/ Language: Русский / Genre:prose,

Сын Америки

Ричард Райт


Райт Ричард

Сын Америки

Ричард Райт

Сын Америки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТРАХ

Дрррррррррррррр!

В темной комнате затрещал будильник. Скрипнула пружина матраса. Женский голос нетерпеливо окликнул:

- Биггер, да заткни ты его!

Недовольное ворчание послышалось сквозь металлический трезвон. Зашлепали босые ноги по деревянным половицам, и звук сразу оборвался.

- Зажги свет, Биггер.

- Сейчас, - пробормотал сонный голос.

Электрическая лампочка осветила комнату и посреди комнаты молодого негра, который стоял между двумя железными кроватями и тер кулаками глаза. Женщина на кровати справа заговорила опять:

- Бэдди, ты тоже вставай! У меня сегодня большая стирка, я хочу, чтоб вы все поскорей убрались из дому.

Другой негр, помоложе, вылез из-под одеяла и спустил ноги на пол. Женщина в длинной ночной рубашке тоже встала с кровати.

- Отвернитесь, я буду одеваться, - сказала она.

Оба повернули головы и стали смотреть в противоположный угол. Женщина сбросила рубашку и быстро надела трико. Потом она оглянулась на свою кровать и позвала:

- Вера! Вставай.

- А который час, мама? - спросил приглушенный девичий голос из-под ватного одеяла.

- Вставай, говорят тебе.

- Встаю, встаю.

Темнокожая девушка слезла с кровати, потянулась всем телом и зевнула. Все еще сонная, она села на стул и взялась за свои чулки. Братья по-прежнему стояли спиной и повернулись только тогда, когда мать и сестра были уже достаточно одеты, чтобы не стыдиться их взгляда; потом те в свою очередь отвернулись, чтобы дать одеться мужчинам. Но вдруг все четверо замерли - их внимание привлек негромкий шорох где-то в жидко оштукатуренной стене. Они забыли о ритуале деликатности и, повернувшись, испуганно шарили взглядами по полу.

- Вот она, Биггер! - взвизгнула женщина, и тотчас же вся маленькая однокомнатная квартира пришла в движение. С грохотом опрокинулся стул, женщина, полуодетая, в одних чулках, задыхаясь, вскочила на кровать. Оба брата, босые, словно окаменели на месте, только глаза их тревожно бегали, заглядывая под стулья и кровати. Девушка забилась в угол, съежилась и, подхватив обеими руками подол рубашки, стянула ее вокруг колен.

- О-о! О-о! - жалобно вскрикивала она.

- Вон она, вон!

Женщина протянула дрожащий палец. Глаза у нее были совсем круглые от страха.

- Где?

- Я не вижу.

- Биггер, она за сундуком, - заплакала девушка.

- Вера! - закричала женщина. - Иди сюда, на кровать! Она тебя укусит!

Не помня себя, Вера бросилась к кровати, и женщина помогла ей влезть. Крепко ухватившись друг за друга, черная мать и коричневая дочка с ужасом глядели на сундук, стоявший в углу.

Биггер диким взглядом обвел комнату, потом метнулся к занавеске, скрывавшей газовую плиту, отдернул ее и сорвал со стены две тяжелые чугунные сковороды. Потом он быстро повернулся и, не сводя глаз с сундука, вполголоса позвал брата.

- Бэдди!

- Да?

- На, держи сковороду.

- Есть!

- Теперь иди к двери.

- Есть!

Бэдди присел на корточки у двери, согнув руку и держа на весу тяжелую сковороду. В комнате было тихо, слышалось только частое тяжелое дыхание всех четверых. Биггер на цыпочках стал подбираться к сундуку, крепко стиснув край второй сковороды, быстрым, пляшущим взглядом впиваясь в каждый дюйм пола. Вдруг он застыл на месте и, не оглядываясь, не шевеля ни одним мускулом, позвал:

- Бэдди!

- Угу?

- Поставь ящик на то место, где дыра, чтоб ей никуда ходу не было.

- Сейчас.

Бэдди подскочил к деревянному ящику и быстро переставил его, закрыв большую дыру, зиявшую у самого плинтуса, потом вернулся и снова замер у двери со сковородой наготове. Биггер потихоньку ступил еще шаг и осторожно заглянул за сундук. Там ничего не было. Стараясь не шуметь, он выставил вперед босую ногу и чуть-чуть подвинул сундук.

- Вон она! - снова вскрикнула мать.

Огромная черная крыса, пискнув, подпрыгнула, вцепилась зубами в штанину Биггера и повисла на ней.

- А, дьявол! - шепотом выругался Биггер и завертелся на месте, яростно дрыгая ногой. Он дрыгал с такой силой, что крыса не удержалась и, отлетев в сторону, ударилась о стену и упала. Но тотчас же она перевернулась и прыгнула снова. Биггер отскочил, и крыса угодила в ножку стола. Стиснув зубы, Биггер занес сковороду, но не решался швырнуть ее, боясь промахнуться. Крыса пискнула, повернулась и забегала мелкими кругами, высматривая, куда бы укрыться: она еще раз прыгнула на Биггера, но пролетела мимо и, шмыгнув к ящику, стала царапаться разъезжающимися лапками сначала об одну стенку, потом о другую в поисках знакомой дыры. Потом она повернулась и вдруг встала на задние лапки.

- Давай, Биггер! - закричал Бэдди.

- Убей ее! - взвизгнула женщина.

Брюшко у крысы пульсировало от страха. Биггер сделал шаг вперед, и крыса издала протяжный, тонкий писк отчаяния, ее черные, похожие на бисеринки глаза блеснули, короткие передние лапки беспомощно задергались в воздухе. Биггер швырнул сковороду и не попал: сковорода, громыхая, покатилась по полу и ткнулась в стену.

- А, дьявол!

Крыса опять прыгнула. Биггер увернулся. Крыса забилась под стул и злобно запищала. Биггер стал медленно пятиться назад, к двери.

- Давай мне твою сковороду, Бэдди, - сказал он тихо, не спуская глаз с крысы.

Бэдди протянул руку. Биггер схватил сковороду и высоко поднял ее над головой. Крыса рысцой перебежала комнату и снова стала тыкаться мордой в ящик, лихорадочно ища дыру; потом опять поднялась на задние лапки, выпятив вздрагивающее брюшко, и с пронзительным писком оскалила длинные желтые клыки.

Биггер прицелился, ругнулся себе под нос и метнул сковороду. Раздался треск проломанного ящика. Женщина вскрикнула и закрыла лицо руками. Биггер на цыпочках сделал несколько шагов и заглянул, вытянув шею.

- Попал! - пробормотал он, и улыбка обнажила его стиснутые зубы: Ей-богу, попал.

Он оттолкнул ногой обломки ящика, и все увидели длинное черное тело крысы, распластанное на полу, и два торчащих желтых клыка. Биггер взял свой башмак и сильным ударом размозжил крысе голову, приговаривая срывающимся голосом:

- Ах ты, сволочь!..

Женщина упала на колени и, зарыв голову в подушки, рыдала:

- Господи, господи, помилуй нас...

- Мама, мама, - жалобно тянула Вера, нагнувшись над ней. - Не плачь. Она уже издохла.

Братья стояли над мертвой крысой и переговаривались с почтительным восхищением:

- Ну и здоровенная гадина!

- Такая и горло перегрызть могла, очень даже просто!

- С фут будет, я думаю.

- И как это они вырастают такие большие?

- А чего ей, сволочи. Жрет всякие отбросы, что ни попадется.

- Смотри, Биггер, как она тебе здорово штаны разорвала.

- Еще хорошо, что только штаны, а не ногу.

- Биггер, пожалуйста, выбрось ее, - попросила Вера.

- Эх ты, трусиха несчастная, - сказал Бэдди.

Женщина на кровати продолжала всхлипывать. Биггер оторвал кусок газеты, осторожно ухватил крысу за хвост и поднял на вытянутой руке.

- Выбрось ее, Биггер, - повторила Вера.

Биггер засмеялся и пошел к кровати, раскачивая крысу, словно маятник, взад и вперед. Его забавлял страх сестры.

- Биггер! - судорожно выкрикнула Вера и осеклась: глаза ее закрылись, она пошатнулась, упала на мать и мешком свалилась с кровати на пол.

- Биггер, ради бога! - простонала мать, поднимаясь и наклоняясь над Верой. - Сейчас же перестань. Выбрось вон эту крысу.

Он положил крысу на пол и принялся одеваться.

- Биггер, помоги мне положить Веру на постель, - сказала мать.

Он повернулся не сразу.

- А что случилось? - спросил он с притворным недоумением.

- Делай, что я тебе сказала.

Он подошел к кровати и помог матери поднять Веру. Глаза Веры были закрыты. Он отошел и продолжал одеваться. Потом он завернул крысу в газету, вышел, спустился по лестнице и бросил крысу в мусорный ящик в углу двора. Когда он возвратился, мать все еще хлопотала над Верой, прикладывая ей мокрое полотенце к голове. Увидя, его, она выпрямилась, глаза и щеки у нее были мокрые от слез, губы гневно сжаты.

- Знаешь, я иногда просто не пойму, откуда это у тебя.

- Что "это"? - спросил он вызывающе.

- Выходки какие-то дурацкие.

- А в чем дело?

- Вот напугал сестру чуть не до смерти этой крысой. Что ты - дурачок или маленький?

- А я почем знал, что она такая трусиха?

- Бэдди! - позвала мать. - Возьми постели там газету.

- Сейчас, мама.

Бэдди развернул газету и накрыл кровавое пятно на полу, где свалилась убитая крыса. Биггер подошел к окну и рассеянно выглянул на улицу. Мать, нахмурясь, смотрела ему в спину.

- Я иной раз думаю, зачем я только тебя на свет родила, - сказала она с обидой.

Биггер посмотрел на нее и опять отвернулся:

- А ведь верно. Оставила б меня там, где я был.

- Бесстыдник! Замолчи сейчас же!

- Да не кричи ты, ради бога, - сказал Биггер, закуривая сигарету.

- Бэдди, возьми обе сковороды и брось их в раковину, - сказала мать.

- Сейчас, мама.

Биггер прошелся по комнате и сел на кровать. Мать следила за ним глазами.

- Был бы ты мужчиной, так нам не пришлось бы жить в этой помойной яме, - сказала она.

- Ну, начинается.

- Как ты, Вера? - спросила мать.

Вера подняла голову и испуганно огляделась, как будто ожидала увидеть еще одну крысу.

- Ох, мамочка!

- Бедная ты моя.

- Я не виновата. Меня Биггер напугал.

- Ты не ушиблась?

- Головой стукнулась, когда упала.

- Ну ничего, успокойся. Пройдет.

- Как это он только может, Биггер. - Вера опять заплакала.

- Он просто дурень, - сказала мать. - Дурень безмозглый, вот и все.

- Я теперь опоздаю на курсы кройки и шитья.

- Ты ляг как следует и полежи еще немного. Тебе легче станет, - сказала мать.

Она отошла от Веры и сердито посмотрела на Биггера.

- А если бы ты встал как-нибудь утром и нашел сестру мертвой в постели? Что бы ты тогда сказал? - спросила она. - А если б эти крысы всем нам ночью горло перегрызли? Да что! Тебя ведь это не трогает! Ты только о себе и думаешь. Даже когда Бюро помощи предлагает тебе работу, ты ломаешься, покуда не пригрозят снять семью с пособия и лишить последнего куска хлеба. Честное слово, Биггер, такого никудышного парня я в жизни не встречала.

- Это я уже тысячу раз слышал, - сказал он, не поворачивая головы.

- Ну так выслушай еще раз! И помни, Биггер, когда-нибудь придется тебе поплакать. Когда-нибудь ты еще пожалеешь, что не научился ничему, кроме как шляться по улицам. Только будет поздно.

- Довольно тебе каркать, - сказал он.

- Я не каркаю, а говорю то, что есть! А если тебе не нравится, можешь убираться. Мы и одни проживем. Что с тобой в этой дыре мучиться, что без тебя.

- Да оставь ты меня, ради бога, - сказал он с раздражением.

- Вот попомни мои слова, - продолжала она. - Если ты не возьмешься за ум и не отстанешь от своей шайки, кончишь там, где тебе и не снится. Думаешь, я не знаю, чем вы занимаетесь? Знаю. Та дорожка, по которой ты идешь, сынок, ведет прямо на виселицу, заруби себе это на носу. - Она оглянулась и увидела Бэдди. - Бэдди, выкинь этот ящик.

- Да, мама.

Наступило молчание. Бэдди понес ящик из комнаты. Мать ушла к плите за занавеску, Вера села на кровати и спустила ноги на пол.

- Полежи еще, Вера, - крикнула мать.

- Уже все прошло, мама. Мне надо идти на курсы.

- Ну, если прошло, так накрывай на стол, - сказала мать, снова уходя за занавеску. - Господи, как я устала от всего этого, - жалобно зажурчал оттуда ее голос. - Мечешься, мечешься, все только стараешься для детей, а им и дела нет.

- Неправда, мама, - запротестовала Вера. - Зачем ты так?

- Иной раз кажется, вот легла бы - и не встала.

- Мама, мама, не надо так говорить.

- Все равно при такой жизни меня надолго не хватит.

- Скоро я буду уже взрослая, мама, начну работать.

- Только я до этого не доживу. Господь призовет меня раньше.

Вера прошла за занавеску, и Биггер услышал, как она утешает и уговаривает мать. Он старался не вслушиваться в их голоса. Он ненавидел своих родных, потому что знал, как им тяжело и что он бессилен помочь им. Он знал, что, если только он впустит в свое сознание картину их жизни, такой жалкой и неприглядной, страх и отчаяние тотчас же захлестнут его. Вот почему он старался замкнуться в каменном равнодушии. Он жил вместе с ними, но за непроницаемой стеной. К себе он был еще более суров. Он знал, что стоит ему осознать во всей полноте, что представляет собой его жизнь, и он убьет себя или кого-нибудь другого. Поэтому он прятался от самого себя и искал выхода в бессмысленном озорстве.

Он встал и раздавил окурок о подоконник. Вошла Вера и принялась раскладывать на столе ножи и вилки.

- Идите завтракать, дети, - позвала мать.

Он сел за стол. Запах жареного бекона и кипящего кофе проникал сквозь занавеску. Донесся голос матери, напевавшей:

Жизнь мчится, словно горный поезд,

И машинист пусть смотрит в оба,

Чтоб с рельсов не сойти ни разу

От колыбели и до гроба.

Песня его раздражала, и он был рад, когда мать перестала петь и вошла в комнату с кофейником и сморщенными ломтиками бекона на тарелке. Вера поставила на стол хлеб, и все сели. Мать закрыла глаза, опустила голову и забормотала:

- Благодарим тебя, господи, за пищу, которую ты ниспослал нам для поддержания тела нашего. Аминь. - Она подняла глаза и тем же тоном сказала: - Если хочешь удержаться на работе, Биггер, придется тебе научиться вставать пораньше.

Он не ответил, даже не посмотрел на нее.

- Кофе будешь пить? - спросила Вера.

- Буду.

- Так ты, значит, возьмешь это место, Биггер? - спросила мать.

Он отложил вилку и повернулся к ней.

- Я же тебе вечером сказал, что возьму. Сколько раз можно спрашивать одно и то же?

- Что ты набрасываешься, как дикий зверь? - сказала Вера. - Спросить нельзя?

- Передай мне хлеб и заткнись.

- Помни же, в половине шестого ты должен быть у мистера Долтона, сказала мать.

- Ты уже это десять раз говорила.

- Я боюсь, как бы ты не забыл, сынок.

- И наверняка забудет, - сказала Вера.

- Оставьте вы Биггера в покое, - вмешался Бэдди. - Он ведь сказал, что возьмет это место.

- Брось ты с ними говорить, - сказал Биггер.

- Сейчас же замолчи, Бэдди, или уходи из-за стола, - сказала мать. - Не хватало еще, чтоб и ты стал язык распускать. Довольно и одного полоумного в семействе.

- Оставь, мама, - сказал Бэдди.

- Посмотреть на Биггера, так он будто и не рад, что получает работу, сказала мать.

- А что я должен делать? Танцевать? - спросил Биггер.

- Биггер! - крикнула сестра.

- А ты не суйся, не твоего ума дело, - сказал он ей.

- Если Биггер возьмет это место, - сказала мать тихим, ласковым голосом, аккуратно отрезая ломтик хлеба, - я для вас устрою хорошее уютное жилье, ребятки. Не будете больше тесниться, как свиньи в хлеву.

- Не из таких Биггер, чтобы думать об этом, - сказала Вера.

- Слушайте, дайте мне поесть спокойно, - сказал Биггер.

Мать продолжала говорить, не обращая внимания на его слова, но он уже не слушал.

- Мама говорит с тобой, Биггер, - сказала Вера.

- _Ну и что_?

- Как тебе не стыдно, Биггер!

Он отложил вилку, и его крепкие черные пальцы вцепились в край стола; стало тихо, только вилка Бэдди позвякивала о тарелку. Биггер смотрел на сестру в упор, пока та не опустила глаза.

- Дайте мне поесть спокойно, - повторил он.

Доедая, он чувствовал, что они думают о работе, которую он должен получить сегодня, и это бесило его: он чувствовал, что его обошли, заставили дешево сдаться.

- Мне нужно денег на трамвай, - сказал он.

- Вот, больше у меня нет, - сказала мать, подвинув к его тарелке монету в двадцать пять центов.

Он положил монету в карман и одним духом проглотил свою чашку кофе. Он снял с вешалки пальто и кепку и пошел к двери.

- Помни, Биггер, - сказала мать. - Если ты не возьмешь это место, нас снимут с пособия. Бюро вычеркнет нас из списков.

- Я же сказал, что возьму! - крикнул он и с силой захлопнул дверь.

Он спустился по лестнице, в подъезде остановился и через стеклянную дверь посмотрел на улицу. Мимо то и дело проносились трамваи, дребезжа на повороте. Все опротивело ему дома. Ссоры, крики, изо дня в день одно и то же. Но что делать? Каждый раз, когда он задавал себе этот вопрос, мысль его упиралась в глухую стену, и он переставал думать. Через улицу, как раз напротив, остановился грузовик, и он увидел, как двое белых рабочих в комбинезонах, с ведерками и кистями, спрыгнула на тротуар. Да, можно взять это место у Долтона, надеть на себя ярмо, а можно отказаться и подохнуть с голоду. Злоба душила его при мысли о том, что у него нет другого выбора. Да, но нельзя стоять тут так до вечера. Чем же ему заняться? Он не мог решить, купить ли за десять центов иллюстрированный журнал, или сходить в кино, или пойти в биллиардную потолковать с ребятами, или просто пошататься по улицам. Он стоял, засунув руки глубоко в карманы, сдвинув сигарету в угол рта, и в раздумье наблюдал за рабочими, возившимися у дома напротив. Они наклеивали на рекламный щит большой красочный плакат. На плакате изображено было лицо белого мужчины.

- Бэкли, - пробормотал он вполголоса. - Опять хочет пройти в генеральные прокуроры штата. - Рабочие пришлепывали плакат мокрыми кистями. Он посмотрел на круглое, сытое лицо и покачал головой. - Будь я проклят, если этот жулик загребает меньше миллиона в год. Эх, один бы день посидеть на его месте, никогда больше не знал бы горя.

Рабочие, покончив с плакатом, собрали свои ведерки и кисти, сели в кабину, и грузовик укатил. Биггер смотрел на плакат: белое лицо было пухлое, но строгое; одна рука была поднята, и палец указывал прямо на прохожих. Есть такие плакаты: когда стоишь перед ними, кажется, что нарисованное лицо смотрит прямо на тебя, и, даже если пройдешь мимо и оглянешься, оно все смотрит тебе вслед немигающими глазами, пока не отойдешь совсем далеко, и тогда оно расплывается, вот как в кино бывает. Вверху плаката стояло большими красными буквами: КТО НАРУШАЕТ ЗАКОН, ТОТ НИКОГДА НЕ ВЫИГРАЕТ!

Биггер выпустил дым и беззвучно засмеялся.

- Ах ты, мошенник, - пробормотал он, качая головой. - Уж у тебя-то всегда выиграет тот, кто _тебе_ заплатит!

Он открыл дверь, и его обдало утренней свежестью. Он пошел по тротуару опустив голову, поигрывая монетой в кармане. Он остановился и обшарил карманы: в жилетном кармане лежал один медный цент. Выходило всего двадцать шесть центов, из них четырнадцать нужно было отложить на проезд к мистеру Долтону - если, конечно, он решит взять это место. Чтобы купить журнал и сходить в кино, не хватает еще но крайней мере двадцати центов.

- Вот жизнь собачья, вечно ходишь без гроша! - выругался он.

Он постоял на углу, на солнышке, оглядывая прохожих и бегущие мимо трамваи. Денег мало; если он не достанет еще, ему некуда девать себя до вечера. Ему хотелось посмотреть новый фильм; он изголодался по кино. В кино так легко мечтать: нужно только откинуться на спинку кресла и пошире раскрыть глаза.

Он подумал о Гэсе и Джеке и Джо. Пойти в биллиардную потолковать с ними? Но какой смысл? Разве только они решатся на то, что давно уже задумали все вчетвером. Тогда это верные деньги, и скоро. С трех до четырех часов дня в квартале, где находится "Торговля деликатесами" Блюма, не бывает дежурного полисмена, и бояться нечего. Можно так: один из них возьмет Блюма на мушку револьвера, чтобы тот не кричал; другой будет сторожить парадную дверь; третий станет у черного хода; а четвертый вытащит деньги из ящика под прилавком. Потом они запрут Блюма в лавке, убегут с черного хода переулками, а через час встретятся в биллиардной Дока или в Клубе молодежи Южной стороны и разделят добычу.

Все займет самое большее две минуты. И это будет последнее их дело. Правда, и самое рискованное. До сих пор они совершали налеты только на газетные киоски, палатки фруктовщиков или жилые квартиры. И никогда не трогали белых. Они грабили только негров. Они знали, что грабить своих гораздо легче и безопаснее, потому что белые полисмены смотрят сквозь пальцы на преступления негров против негров. Уже несколько месяцев они строили планы налета на лавку Блюма, но привести их в исполнение все не хватало духу. Они инстинктивно чувствовали, что грабеж у Блюма явится нарушением векового запрета: переходом границы, за которой обрушится на них вся ярость чужого, белого мира; что это будет вызов владычеству белой расы, вызов, который они томительно желали, но боялись бросить. Да, если б им удалось ограбить Блюма, это была бы настоящая победа. Все их прежние дела рядом с этим просто детская игра.

- До свидания, Биггер.

Он оглянулся и увидел Веру с рукодельным мешочком, болтавшимся на локте. Она дошла до угла, остановилась и вернулась к нему.

- Ну, чего тебе надо?

- Биггер, послушай... Вот у тебя теперь будет хорошее место. Не водись больше с Джеком и Гэсом и Джо. Опять ведь попадешь в беду.

- А ты не суй свой длинный нос в мои дела.

- Но Биггер...

- Проваливай на свои курсы, понятно?

Она круто повернулась и пошла по тротуару. Он понял, что мать говорила о нем с Верой и Бэдди, сказала, что, если он опять попадется, его уже не пошлют в исправительную школу, как прошлый раз, а прямо засадят в тюрьму. Что мать говорит о нем с Бэдди - это наплевать. Бэдди хороший парень. У самого голова на плечах есть. Но Вера - девчонка, дура, что ни скажи, всему верит.

Он зашагал к биллиардной. Подходя, он увидел Гэса, шедшего ему навстречу. Он остановился и стал ждать. Это Гэсу первому пришла в голову мысль о налете на Блюма.

- Здорово, Биггер!

- Что слышно, Гэс?

- Ничего. Джо и Джека не видел?

- Нет. А ты?

- Нет. Сигареты есть?

- Есть.

Биггер вытащил из кармана пачку и протянул Гэсу; закурил сам и дал ему прикурить. Они прислонились к красной кирпичной стене и курили; сигареты белели на черном фоне подбородков. Биггер смотрел на восток, где солнце разгоралось ослепительной желтизной. В стороне по небу плыли разорванные белые облака. Приятно было попыхивать сигаретой, ни о чем определенном не думая. Внимание скользило, задерживаясь на незначительных уличных сценах. Он машинально провожал взглядом каждую машину, проносившуюся с шуршанием по гладкому черному асфальту. Прошла мимо женщина, и он смотрел на ее покачивающиеся на ходу бодра, пока она не скрылась в подъезде. Он вздохнул, почесал подбородок и сказал негромко:

- День сегодня теплый.

- Да, - сказал Гэс.

- Солнце лучше греет, чем паршивые батареи дома.

- Да, хозяева не очень-то стараются топить.

- Квартирную плату требовать - это они знают.

- Хорошо бы скорей настало лето.

- Угу, - сказал Биггер.

Он потянулся всем телом и зевнул. На глазах у него выступили слезы. Четкие контуры стального и бетонного мира расплылись зыбкими волнами. Он моргнул, и мир снова сделался твердым, машинным и ясным. Какое-то движение в небе заставило его поднять голову; он увидел узкую белую ленту, извивающуюся в глубокой синеве.

- Смотри! - сказал Биггер.

- Чего?

- Самолет слова пишет, - сказал Биггер, указывая пальцем.

- Ну!

Они следили за тоненькой полоской белого дыма, заплетавшейся в буквы: ПОКУПАЙТЕ... Самолет летел так высоко, что временами терялся в слепящем свете.

- Его и не видно, - сказал Гэс.

- Как будто маленькая птичка, - пробормотал Биггер, по-детски удивленно вздохнув.

- Здорово летают белые, - сказал Гэс.

- Да, - сказал Биггер, жадно всматриваясь. - Им все можно.

Крошечный самолет бесшумно кружил и петлял, исчезал и появлялся вновь, волоча за собой длинный белый пушистый хвост, ложившийся завитками, точно выдавленная из тюбика зубная паста; завитки разбухали, редели по краям и медленно таяли в воздухе. Самолет выписывал второе слово: ГАЗОЛИН...

- А на какой он высоте? - спросил Биггер.

- Не знаю. Сто миль, а может быть, тысяча.

- Я бы тоже научился так летать, если б можно было, - сказал Биггер задумчиво, как будто обращаясь к самому себе.

Гэс сложил губы бантиком, отодвинулся от стены, втянул голову в плечи, снял кепку, низко поклонился и произнес с притворной почтительностью:

- Да, сэр...

- Поди ты к черту, - сказал Биггер, улыбаясь.

- Да, сэр, - снова сказал Гэс.

- Я бы _выучился_, если б можно было, - повторил Биггер.

- Да, если б ты не был негром, и если б у тебя были деньги, и если б тебя приняли в летную школу, ты бы _выучился_, - сказал Гэс.

Биггер с минуту словно подсчитывал все "если", которые нагромоздил Гэс. Потом оба громко захохотали, поглядывая друг на друга прищуренными глазами. Нахохотавшись, Биггер сказал не то вопросительно, не то утвердительно:

- ЧуднО все-таки белые с нами обходятся.

- Если б только чуднО, - сказал Гэс.

- Может, они и правы, что не дают нам учиться летать, - сказал Биггер. - Потому что если б я, например, полетел на самолете, то уж непременно захватил бы с собой парочку бомб и спустил им на голову...

Они опять засмеялись, продолжая смотреть вверх. Самолет парил и нырял, и за ним на синем небе уже белело слово: СПИД...

- Покупайте газолин Спид, - произнес Биггер, медленно выговаривая слова... - Господи, до чего же мне хотелось бы полетать там, в облаках.

- Вот попадешь в рай, господь тебе крылышки даст, и будешь летать, сказал Гэс.

Они снова захохотали, а потом опять прислонились к стене, покуривая и щурясь на солнце. Мимо катились по асфальту автомобили. Лицо Биггера в ярком солнечном свете поблескивало, как черный металл. Во взгляде у него застыло задумчивое напряженное недоумение, как у человека, давно уже бьющегося над неразрешимой загадкой, ответ на которую постоянно ускользает от него, но упорно притягивает все его мысли. Молчание раздражало Биггера; ему хотелось сделать что-нибудь, чтобы отвлечься от этой назойливой загадки.

- Давай играть "в белых", - сказал Биггер. Это была их старая игра, заключавшаяся в том, что они старались подражать речи и манерам белых людей.

- Неохота, - сказал Гэс.

- Генерал! - торжественно возгласил Биггер и выжидающе поглядел на Гэса.

- К чертям! Я не хочу играть, - заворчал Гэс.

- Вы будете преданы полевому суду, - сказал Биггер, по-военному отчеканивая слова.

- Пошел ты, черномазый... - засмеялся Гэс.

- Генерал! - настаивал Биггер решительным тоном.

Гэс устало посмотрел на Биггера, потом подтянулся, отдал честь и отвечал:

- Да, сэр.

- Завтра на рассвете пошлите ваши части в наступление и атакуйте неприятеля с левого фланга, - приказал Биггер.

- Да, сэр.

- Пошлите Пятый, Шестой и Седьмой полки, - продолжал Биггер, хмуря брови. - Действуйте танками, газами, авиацией и пехотой.

- Да, сэр, - повторил Гэс и снова отдал честь, щелкнув каблуками.

С минуту они помолчали, глядя друг на друга, выпятив грудь и сжимая губы, чтоб удержать смех. Потом дружно прыснули, потешаясь не то над собой, не то над огромным белым миром, который ширился и высился вокруг них в солнечных лучах.

- Скажи, а что это такое "левый фланг"? - спросил Гэс.

- Не знаю, - сказал Биггер. - Я так слышал в кино.

Они снова захохотали. Потом успокоились и прислонились к стене, дымя сигаретами. Вдруг Биггер увидел, что Гэс сложил левую руку чашечкой и приложил ее к уху, точно телефонную трубку, а правую тоже сложил чашечкой и поднес ко рту.

- Алло, - сказал Гэс.

- Алло, - ответил Биггер. - Кто у телефона?

- Говорит Морган, - сказал Гэс.

- Слушаю вас, мистер Морган, - ответил Биггер, состроив льстивую и подобострастную мину.

- Я желаю, чтоб вы сегодня утром продали на бирже двадцать тысяч акций Американской стали, - сказал Гэс.

- По какой цене, сэр? - спросил Биггер.

- Ах, по какой хотите, - сказал Гэс с напускным раздражением. - У нас их слишком много.

- Да, сэр, - ответил Биггер.

- А в два часа позвоните мне в клуб и скажите, звонил ли президент, сказал Гэс.

- Да, мистер Морган, - ответил Биггер.

Оба сделали вид, что вешают телефонные трубки, потом покатились со смеху, держась за бока.

- Пари держу, так именно они и говорят, - сказал Гэс.

- Да, наверно, в этом роде, - согласился Биггер.

Они еще помолчали. Затем Биггер поднес ко рту сложенную чашечкой руку и заговорил в воображаемую трубку:

- Алло!

- Алло, - ответил Гэс. - Кто у телефона?

- Говорит президент Соединенных Штатов, - сказал Биггер.

- Я вас слушаю, мистер президент, - ответил Гэс.

- Сегодня в четыре часа дня я созываю заседание кабинета, и вы, как государственный секретарь, обязательно должны явиться.

- Ах, мистер президент, - сказал Гэс, - знаете ли, я очень занят. В Германии чего-то бузят, и я должен послать им ноту...

- Но это очень важно, - возразил Биггер.

- А какой вопрос вы будете разбирать на заседании кабинета? - спросил Гэс.

- Видите ли, негры в Америке очень бузят, - сказал Биггер, давясь от смеха, - надо что-нибудь сделать с этими черномазыми.

- А, ну если это насчет негров, так я приду, мистер президент, - сказал Гэс.

Они повесили воображаемые трубки, привалились к стене и долго хохотали. Мимо продребезжал трамвай. Биггер вздохнул и выругался:

- Сволочье проклятое!

- Чего ты?

- _Ничего_ нам делать не дают.

- Кто?

- _Белые_.

- Можно подумать, что ты это только сейчас узнал, - сказал Гэс.

- Нет. Но я никак не могу привыкнуть к этому, - сказал Биггер. - Вот что хочешь, не могу. Я знаю, что лучше не думать об этом, а все-таки думаю. И всякий раз, как я об этом подумаю, мне будто кто-то раскаленным железом тычет в глотку. Ты пойми, Гэс. Вот мы живом здесь, а они живут там. Мы черные, а они белые. У них есть все, а у нас ничего. Им можно всюду, а нам никуда. Живем как в тюрьме. У меня всегда такое чувство, будто я стою где-то под забором и только в щелочку поглядываю на мир.

- Брось ты эти мысли. От них не легче, - сказал Гэс.

- Знаешь что? - сказал Биггер.

- Ну?

- Мне иногда кажется, что со мной случится что-то страшное. - Биггер произнес это с оттенком мрачной гордости.

- Что? - спросил Гэс, быстро глянув на него. В глазах у Гэса отразился страх.

- Не знаю. Так мне кажется. Всякий раз, когда я думаю про то, что я черный, а они белые, что я здесь, а они там, мне кажется, со мной случится что-то страшное...

- А ну тебя! Ведь все равно тут ничего не поделаешь. Зачем же себя грызть? Ты - негр, а законы пишут они...

- Почему мы должны жить здесь, а не в другом месте? Почему нам нельзя летать на самолетах и водить пароходы?

Гэс толкнул Биггера в бок и проговорил добродушно:

- Эй ты, черномазый, выкинь все это из головы. А то смотри, спятишь.

Самолет улетел, и пушистые клубы белого дыма реяли, расплываясь в небе. Биггер зевнул и высоко вскинул руки над головой - хотелось двигаться и некуда было девать время.

- Никогда у нас ничего не случается, - пожаловался он.

- А что тебе нужно, чтобы случилось?

- Что-нибудь, - сказал Биггер и обвел широкий круг своей темной ладонью, как бы включая в этот круг все мыслимые событии мира.

Тут вдруг их глаза приковала к себе одна точка: аспидно-сизый голубь слетел на мостовую и принялся расхаживать между трамвайными рельсами, распушив перья и с царственным достоинством надувая взъерошенный зоб. Загремел трамвай, и голубь поспешно вспорхнул и понесся на плотных упругих крыльях, сквозь кончики которых просвечивало солнце. Биггер закинул голову и следил, как аспидно-сизая птица, кружа и хлопая крыльями, скрылась за гребнем высокой крыши.

- Вот бы мне так, - сказал Биггер.

Гэс засмеялся:

- Рехнулся, черномазый.

- Наверно, во всем этом городе только мы одни не можем жить там, где хочется, и делать то, что хочется.

- Брось ты думать об этом, - сказал Гэс.

- Не могу.

- Потому-то тебе и кажется, что с тобой что-то страшное случится, сказал Гэс. - Слишком много думаешь.

- А какого дьявола мне еще делать? - спросил Биггер, поворачиваясь к Гэсу.

- Напейся и проспись - все пройдет.

- Не могу. Денег нет.

Биггер смял сигарету и бросил, потом достал другую и протянул всю пачку Гэсу. Они опять закурили. Мимо проехал большой грузовик, взметая за собой тучу бумажек; бумажки покружились, белея на солнце, и медленно улеглись опять на землю.

- Гэс!

- Угу?

- Ты знаешь, где живут белые, Гэс?

- Ну, знаю, - сказал Гэс и указал на восток. - Вот там, за "чертой", на Коттедж Гроув-авеню.

- Нет, не там, - сказал Биггер.

- Как не там? - удивился Гэс. - А где же?

Биггер сжал кулак и ударил себя в солнечное сплетение.

- Вот здесь, у меня под ложечкой, - сказал он.

Гэс пытливо поглядел на Биггера и потом отвел глаза, словно ему стало стыдно.

- Да, я понимаю, что ты хочешь сказать, - пробормотал он.

- Всегда, когда я думаю о них, я их тут _чувствую_, - сказал Биггер.

- Да, и в груди тоже, и в горле, - сказал Гэс.

- Жжет, как огнем...

- Бывает, что даже вздохнуть нельзя...

Глаза Биггера, широко раскрытые, неподвижно смотрели в пространство.

- Вот тогда мне и кажется, что со мной случится что-то страшное... Биггер помолчал, зрачки его сузились. - Нет, даже не случится... А я сам сделаю что-то такое, и не захочу, а сделаю...

- Да! - сказал Гэс с лихорадочной поспешностью. В его глазах, обращенных на Биггера, было смешанное выражение страха и восхищения. - Да, да, я знаю, как это бывает. Как будто падаешь куда-то и не знаешь, где очутишься...

Голос Гэса замер. Солнце зашло за большое облако, и прохладная тень легла на улицу; но оно сейчас же вынырнуло, и на улице снова сделалось совсем светло и жарко. Длинный изящный черный автомобиль, сверкая на солнце, как стеклянный, промчался мимо на третьей скорости и свернул за угол несколькими кварталами дальше. Биггер вытянул губы и пропел:

- Зуууууум!

- Все у них есть, - сказал Гэс.

- Весь мир - их, - сказал Биггер.

- Ну ладно, хватит, - сказал Гэс. - Пошли в биллиардную.

- Пошли.

Они направились к двери биллиардной.

- Да, ты что ж, пойдешь на эту работу, про которую говорил? - спросил Гэс.

- Не знаю.

- Можно подумать, что тебе не нужна работа.

- Да, как бы не так!

Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Потом они толкнули дверь и вошли. В биллиардной было пусто, только у входа, облокотись на стойку, стоял толстый негр с недокуренной погасшей сигарой во рту. В глубине комнаты горела одна электрическая лампочка под зеленым колпаком.

- Здорово, Док, - сказал Биггер.

- Что-то вы сегодня рано, ребятки, - сказал Док.

- Джек и Джо не заходили? - спросил Биггер.

- Не было, - сказал Док.

- Сыграем партию, - предложил Гэс.

- Денег нет, - сказал Биггер.

- У меня есть немножко.

- Зажгите свет. Шары на полке, - сказал Док.

Биггер повернул выключатель. Они померились, кому начинать. Вышло Биггеру. Они начали игру. Биггер играл плохо: он думал о лавке Блюма, мысль о грабеже соблазняла и слегка пугала его.

- Помнишь то дело, о котором мы все толковали? - спросил Биггер небрежным, равнодушным тоном.

- Какое?

- Старый Блюм.

- А, - сказал Гэс. - Мы уже с месяц как перестали о нем толковать. Чего это ты вдруг надумал?

- Давай почистим его.

- Н-не знаю.

- Ты первый предложил это, - сказал Биггер.

Гэс выпрямился и пристально поглядел на Биггера, затем на Дока, который смотрел в окно.

- Тебе нужно, чтобы Док услыхал? Когда ты научишься говорить тихо?

- Да я только спросил, хочешь ли ты попробовать.

- Нет.

- А почему? Трусишь оттого, что он белый?

- Нет. У Блюма есть револьвер. Вдруг дойдет до перестрелки?

- А, ты просто боишься, вот и все. Он белый, и ты трусишь.

- Врешь, не трушу, - обиженно защищался Гэс.

Биггер подошел к Гэсу и обнял его за плечи:

- Слушай, тебе даже не придется входить. Ты будешь только сторожить у двери. Мы с Джеком и Джо войдем. Если ты кого-нибудь увидишь, ты свистнешь, и мы удерем через черный ход. Больше ничего.

Дверь отворилась; они замолчали и повернулись к двери.

- Вот Джек и Джо, - сказал Биггер.

Джек и Джо прошли в глубину биллиардной.

- Что вы тут делаете? - спросил Джек.

- Играем. Хочешь с нами? - спросил Биггер.

- Это что же, на твой счет, на мои деньги? - сказал Гэс.

Все засмеялись, и Биггер тоже, но он тотчас же оборвал свой смех. Он почувствовал, что смеются над ним, уселся у стены, положил ноги на перекладину соседнего стула и сделал вид, что не расслышал шутки. Гэс и Джо продолжали смеяться.

- Ну чего ржете как жеребцы, - сказал Биггер. - Мастера языком трепать, а на дело у вас пороху не хватает.

- Это как понимать? - спросил Джо.

- Есть один план. Я уже все обдумал, - сказал Биггер.

- Какой такой план?

- Лавка Блюма.

Наступило молчание. Джек закурил сигарету. Гэс смотрел в сторону, уклоняясь от разговора.

- Если б старый Блюм был негром, вы бы так и поскакали сейчас. А раз он белый, все трусят.

- Я не трушу, - сказал Джек. - Хочешь, пойдем?

- Говоришь, ты уже все обдумал? - спросил Джо.

Биггер шумно вздохнул и обвел всех троих взглядом. Ему казалось, что объяснения тут ни к чему.

- Это очень просто. Бояться совершенно нечего. От трех до четырех старик всегда один в лавке. Полисмен в это время уходит на другой конец квартала. Один из нас останется на улице и будет сторожить. Трое войдут в лавку, понятно? Один возьмет Блюма на мушку, второй полезет в кассу за деньгами, а третий сразу выйдет на черный ход и откроет дверь, чтобы мы могли быстро смыться переулком... Вот и все. На три минуты дела, не больше.

- У нас ведь был уговор, оружие в ход никогда не пускать, - сказал Джо. - И до сих пор мы белых не трогали.

- Неужели ты не понимаешь? Ведь это же _настоящее дело_, - сказал Биггер.

Он подождал новых возражений. Но так как все молчали, заговорил опять:

- Ничего тут нет трудного, если не трусить.

В комнате было тихо, только Док насвистывал у окна. Биггер внимательно следил за Джеком: он знал, что при таких обстоятельствах слово Джека будет решающим. Биггер боялся Гэса, потому что он знал, что, если Джек скажет "да", Гэс не выдержит. Гэс стоял у биллиарда, вертя в руках кий, рассеянно скользя взглядом по шарам, остановившимся в положении незаконченной партии. Биггер встал и резким взмахом руки разогнал шары, потом повернулся к Гэсу, не глядя, как шары, поблескивая, чертят зигзаги по зеленому сукну, сталкиваются, расходятся, отскакивают от упругих бортов. Биггер сам звал Гэса на этот грабеж, и все же от страха, что Гэс и в самом деле пойдет, что-то сжалось у него внутри; ему даже сделалось жарко. У него было такое ощущение, словно он хочет чихнуть и не может, только это было мучительнее, чем когда хочешь чихнуть. Ему стало еще жарче, внутри сжалось еще сильнее; зубы у него были стиснуты, нервы напряжены до предела. Он почувствовал, что в нем вот-вот что-то лопнет.

- А, черт! Говорите же наконец кто-нибудь.

- Я иду, - снова сказал Джек.

- Если все идут, значит, и я тоже, - сказал Джо.

Гэс все еще молчал, и у Биггера возникло странное ощущение, полусознательное, полуинстинктивное. Он как будто раздвоился и мешал самому себе. Все шло до сих пор так, как ему хотелось: все, кроме Гэса, дали согласие. Теперь их было трое против Гэса одного; именно этого он добивался. Биггеру страшно было грабить белого человека, и он знал, что Гэсу тоже страшно. Лавка Блюма была невелика, и Блюм был один, но Биггер никогда не решился бы на грабеж иначе как при участии своих трех друзей. И даже с ними ему все-таки было страшно. Он убедил всех, кроме одного, и этот один внушал ему страх и горячую ненависть; он перенес на Гэса часть своего страха перед белыми. Он ненавидел Гэса, потому что он знал, что Гэсу так же страшно, как и ему самому; и он боялся Гэса, потому что знал, что Гэс согласится и тогда он вынужден будет идти на этот грабеж. Точно человек, который решил покончить с собой, и боится, и знает, что он должен это сделать, и все эти чувства давят на него сразу, он смотрел на Гэса и ждал, чтоб тот сказал "да". Но Гэс молчал. Биггер стиснул зубы так сильно, что челюсти заболели. Он тянулся к Гэсу, не глядя на него, но ощущая его присутствие всем своим телом, повсюду: снаружи и внутри, и ненавидя и Гэса и самого себя за это. Потом вдруг он почувствовал, что больше не может. Нужно было заговорить, разрядить томительное напряжение нервов. Он взглянул на Гэса в упор глазами, покрасневшими от страха и злобы, прижав к бокам стиснутые кулаки.

- Сволочь черномазая, - сказал он ровным невыразительным голосом. - Ты трусишь, потому что он белый.

- Не ругайся, Биггер, - сказал Гэс спокойно.

- Буду ругаться!

- Зря ты меня ругаешь, - сказал Гэс.

- А ты что, не можешь пошевелить своим поганым языком? - спросил Биггер. - Не можешь сказать, пойдешь ты или нет?

- Я тогда пошевелю языком, когда мне _захочется_.

- Сукин ты сын! Трус и сукин сын!

- Ты мне не хозяин, - сказал Гэс.

- Ты предатель! - сказал Биггер. - Ты боишься грабить белого.

- Брось, Биггер. Сказал раз, и будет, - вступился Джо. - Чего ты к нему пристал?

- Он предатель, - ответил Биггер. - Он не идет с нами.

- Я не говорил, что не иду, - сказал Гэс.

- Так что же, собачья твоя душа, пойдешь или нет? - спросил Биггер.

Гэс оперся на свой кий и внимательно посмотрел на Биггера, и опять у Биггера что-то сжалось внутри, как будто он ожидал удара и готовился принять его. Он стиснул кулаки еще сильнее. На одну секунду ему представилось, какое ощущение будет у него в руке и во всем теле, если он сейчас наотмашь хватит Гэса по лицу так, чтоб кровь пошла; Гэс тогда упадет, а он молча выйдет вон, и тем дело кончится - и грабежа не будет. И оттого, что он придумал и представил себе все это, теснящее чувство, изнутри подступавшее к горлу, слегка отпустило его.

- Вот видишь, Биггер, - начал Гэс тоном, в котором была смесь снисходительности и достоинства. - Видишь, Биггер, все неприятности у нас всегда выходят из-за тебя. Очень ты горяч. Ну скажи, чего ты вдруг на меня взбеленился? Разве я не имею права подумать? Но у тебя терпенья не хватает. И сейчас же ругаться. Ты вот говоришь, что я трушу. А я тебе скажу, что это ты трусишь. Ты боишься, что я скажу "да", и тогда тебе придется в самом деле пойти на это...

- А ну, повтори, что ты сказал! Вот повтори, так я возьму этот шар и заколочу его в твою поганую глотку, - сказал Биггер, задетый за живое.

- Да ну вас в самом деле, - сказал Джек.

- Ты же _слышал_, это все он, - сказал Гэс.

- Почему ты не говоришь прямо, пойдешь или не пойдешь? - спросил Биггер.

- Я пойду вместе со всеми, - сказал Гэс, стараясь говорить твердо, не выдавая своего волнения и стараясь поскорей заговорить о другом. - Я пойду, но Биггер не нрав. Зачем он ругался?

- А почему ты сразу не сказал? - спросил Биггер. Его злоба переходила уже в настоящее бешенство. - Доводишь человека до того, что он тебя пришибить готов!

- ...Я помогу в этом деле, - продолжал Гэс, как будто не слыша слов Биггера. - Я помогу, как я всегда помогал. Но только имей в виду, Биггер, _тебе_ я подчиняться не собираюсь. Ты трус, и больше ничего. Ты кричишь, что я трушу, чтобы никто не заметил, как ты трусишь сам.

Биггер рванулся к нему, но Джек бросился между ними, а Джо схватил Гэса за локоть и отвел его в сторону.

- Кто тебя просит подчиняться? - сказал Биггер. - Очень мне нужно, чтобы мне подчинялся такой сопляк, как ты?

- Эй, ребята, хватит вам лаяться! - крикнул Док.

Они молча стояли вокруг биллиарда. Биггер, не отводя глаз, следил, как Гэс вставил свой кий на место, отряхнул мел с брюк и не торопясь отошел на несколько шагов. Что-то жгло Биггера внутри, зыбкое черное облако на мгновение застлало ему глаза, потом пропало. Бессвязные картины, точно песчаный вихрь, сухой и быстрый, проносились в его голове. Можно нырнуть Гэса ножом; можно избить его; можно вывернуть ему руки в плечах; можно дать ему подножку, чтоб он ткнулся носом в землю. Можно по-разному причинить Гэсу боль за все, что пришлось из-за него испытать.

- Идем, Джо, - сказал Гэс.

- Куда?

- Так, пошатаемся.

- Пошли.

- Так как же? - спросил Джек. - Встретимся в три, здесь?

- Ну да, - сказал Биггер. - Ведь мы же решили.

- В три я буду, - сказал Гэс не оборачиваясь.

Когда Гэс и Джо ушли, Биггер сел и почувствовал, как холодный пот выступает у него на коже. План выработан, и теперь нужно приводить его в действие. Он заскрежетал зубами: перед глазами у пего все еще стоял Гэс, притворяющий за собой дверь. Можно было выхватить из стойки кий, размахнуться и стукнуть Гэса по голове, так чтоб во всем теле отдался треск его черных костей под тяжестью сухого дерева. Внутри у него по-прежнему сжималось что-то, и он знал, что так будет, пока не дойдет до дела, пока они не очутятся в лавке, у ящика с выручкой.

- Что-то вы с Гэсом никак не поладите, - сказал Джек, покачивая головой.

Биггер обернулся и посмотрел на Джека: он забыл, что Джек еще здесь.

- Сволочь он, предатель черномазый, - сказал Биггер.

- Он не предатель, - сказал Джек.

- Он трус, - сказал Биггер. - Чтоб его подготовить к делу, нужно заставить его перетрусить вдвойне. Нужно, чтобы он больше боялся того, что с ним будет, если он не пойдет, чем того, что с ним будет, если он пойдет.

- Если мы решили сегодня идти к Блюму, надо бросить эту грызню, сказал Джек. - У нас ведь дело впереди, серьезное дело.

- Да, да. Верно. Я знаю, - сказал Биггер.

Биггер чувствовал острую потребность скрыть нервное напряжение, все сильнее овладевавшее им; если он не сумеет освободиться, оно одолеет его. Нужна была встряска, достаточно крепкая, чтобы отвлечь внимание и дать выход накопившейся энергии. Хорошо бы побегать. Или послушать танцевальную музыку. Или посмеяться, пошутить. Или почитать детективный журнал. Или сходить в кино. Или побыть с Бесси. Все утро он прятался за своей завесой равнодушия и злобно огрызался на все, что могло побудить его расстаться с ней. Но теперь он попался; мысль о налете на Блюма и стычка с Гэсом выманили его из прикрытия, и его самообладание исчезло. Вернуть уверенность можно было только действием, яростным и упорным, которое помогло бы забыть. Таков был ритм его жизни: от равнодушия к ярости; от рассеянной задумчивости к порывам напряженного желания; от покоя к гневным вспышкам - точно смена приливов и отливов, вызванная далекой невидимой силой. Эти внезапные переходы были ому так же необходимы, как пища. Он был похож на те странные растения, что распускаются днем и никнут ночью; но никто не видел ни солнца, под которым он расцветал, ни холодной ночной мглы, от которой он замирал и съеживался. Это было его собственное солнце и его собственная мгла, заключенные в нем самом. Он говорил об этой своей черте с оттенком мрачной хвастливости и гордился, когда ему самому приходилось страдать от нее. Такой уж он есть, говорил он; и ничего с этим не поделаешь, добавлял он, покачивая головой. Эта угрюмая неподвижность и следовавшая за ней бурная жажда действия были причиной тому, что Джек, Гэс и Джо ненавидели и боялись его не меньше, чем он сам себя ненавидел и боялся.

- Куда пойдем? - спросил Джек. - Надоело торчать на одном месте.

- Пошатаемся по улицам, - сказал Биггер.

Они пошли к выходу. На пороге Биггер остановился и обвел биллиардную хмурым, враждебным взглядом, губы его решительно сжались.

- Уходите? - спросил Док, не поворачивая головы.

- Уходим, - сказал Биггер.

- Мы еще вернемся, - сказал Джек.

Они шли по улице, освещенной утренним солнцем. На перекрестках они останавливались, пропуская встречные машины: не из страха попасть под колеса, а просто потому, что некуда было спешить. Они дошли до Южного Парквэя, держа в зубах только что закуренные сигареты.

- Мне в кино хочется, - сказал Биггер.

- В "Рогале" опять идет "Торговец Хорн". Сейчас много старых картин показывают.

- Сколько там стоит билет?

- Двадцать центов.

- Ладно. Пойдем посмотрим.

Они прошли еще шесть кварталов, молча шагая рядом. Когда они очутились на углу Южного Парквэя и Сорок седьмой улицы, было ровно двенадцать. "Регаль" только что открылся. Биггер помешкал в вестибюле, разглядывая пестрые плакаты, а Джек отправился в кассу. Объявлены были две картины в один сеанс; плакаты к первой, "Ветренице", изображали белых мужчину и женщину, которые купались, нежились на пляже или танцевали в ночных клубах; на плакатах ко второй, "Торговец Хорн", чернокожие дикари плясали на фоне первобытных джунглей. Биггер обернулся и увидел за собой Джека.

- Идем. Сейчас начало, - сказал Джек.

- Идем.

Он пошел за Джеком в зал, где уже был погашен свет. После яркого солнца глаза приятно отдыхали в полутьме. Сеанс еще не начался; он поглубже вжался в кресло и стал слушать фонолу, исходившую ноющей, тоскливой мелодией, которая навязчиво отдавалась у него внутри. Но ему не сиделось, он все время ворочался, оглядывался, как будто подозревая, что кто-то исподтишка следит за ним. Фонола заиграла громче, потом почти совсем стихла.

- Как ты думаешь, сойдет благополучно у Блюма? - спросил он хрипловатым голосом, в котором слышалась тревога.

- Понятно, - сказал Джек, но его голос тоже звучал неуверенно.

- Все равно, по мне, лучше сесть в тюрьму, чем браться за эту работу от Бюро, - сказал Биггер.

- Почему в тюрьму? Увидишь, все сойдет отлично.

- Думаешь?

- Уверен.

- А впрочем, наплевать.

- Давай лучше думать про то, как мы это сделаем, а не про то, что нас поймают.

- Ты боишься?

- Нет. А ты?

- Ничуть!

Они помолчали, слушая фонолу. Мелодия замерла на долгой, вибрирующей ноте. Потом потянулась опять тихими, чуть слышными стонами.

- Пожалуй, в этот раз надо взять с собой револьверы, - сказал Биггер.

- Возьмем. Но только будем осторожны. Чтобы обошлось без убийства.

- Ну, понятно. Просто в этот раз с револьвером как-то спокойнее.

- Черт, я бы хотел, чтоб уже было три часа. Чтоб уже это кончилось.

- Я тоже.

Фонола смолкла, вздыхая, и экран вспыхнул ритмическим бегом теней. Сначала шла короткая хроника, которую Биггер смотрел без особого интереса. Потом началась "Ветреница". Замелькали бары, дансинги, пляжи, площадки для гольфа и игорные залы, в которых богатая белая молодая женщина назначала свидания любовнику, в то время как ее муж-миллионер занимался делами на своей гигантской бумажной фабрике. Биггер толкал Джека локтем в бок каждый раз, когда легкомысленной миллионерше особенно ловко удавалось провести мужа и скрыть от него, где она была и что делала.

- Здорово она его обставляет, а? - сказал Биггер.

- Еще бы. Он думает только о деньгах, вот и не видит, что у него под носом делается, - сказал Джек. - Уж эти богатые дамочки!

- Известно. А она ничего штучка, ей-богу, - сказал Биггер. - Слушай, а может, я, если пойду на это место, попаду вот к таким, а? Может, придется их возить на машине...

- Наверняка даже, - сказал Джек. - Дурак ты: понятно, иди. Мало ли что может быть. У меня мать ходила поденно к одним богатым белым, так ты б послушал, что только она про них рассказывала...

- А что? - живо спросил Биггер.

- Говорит, эти белые барыни с кем хочешь готовы лечь в постель, хоть со стриженым пуделем. Бывает, что даже с шоферами путаются. Смотри, может, у тебя там столько дела будет, что не справишься, так ты тогда меня зови на подмогу...

Они засмеялись. Картина между тем продолжалась. На экране появился зал ночного клуба, переполненный кружащимися парами, и послышались звуки джаза. Молодая миллионерша танцевала со своим любовником и улыбалась ему.

- Хотел бы я разок попасть в такое место, - вслух подумал Биггер. Просто попробовать.

- Дурак, да там бы все разбежались от одного твоего вида, - сказал Джек. - Подумали бы, что это горилла удрала из зоологического сада и нарядилась в смокинг.

Они нагнули головы и долго хохотали, не пытаясь сдерживаться. Когда Биггер наконец выпрямился и посмотрел на экран, рослый лакей подавал молодой миллионерше и ее любовнику какой-то напиток в высоких хрустальных бокалах.

- У таких, верно, и матрасы набиты долларовыми бумажками, - сказал Биггер.

- Знаешь, им даже не приходится ворочаться во сне, - сказал Джек. Ночью у постели стоит лакей и, как услышит, что барин вздохнул, так сейчас же легонько его на другой бок и перекатывает...

Они опять засмеялись, но сразу смолкли. Танцевальная музыка вдруг сменилась низким рокочущим тремоло, и миллионерша повернулась и стала смотреть на дверь зала, откуда слышались крик и шум.

- Держу пари, что это муж идет, - сказал Джек.

- Факт, - сказал Биггер.

Какой-то молодой человек, растрепанный, с блуждающими глазами, стал проталкиваться сквозь толпу лакеев и танцующих.

- Сумасшедший какой-то, что ли, - сказал Джек.

- Чего ему здесь надо? - спросил Биггер, как будто его лично оскорбило вторжение беспокойного незнакомца.

- А черт его знает, - пробормотал Джек, озабоченно глядя на экран.

Биггер увидел, как растрепанный человек увернулся от лакеев и побежал прямо к столику молодой миллионерши. Музыка оборвалась, кавалеры и дамы в панике разбежались по углам. Послышались крики: "Держите его! Хватайте его!" Растрепанный молодой человек остановился в нескольких шагах от столика, засунул руку за борт пиджака и вытащил какой-то черный предмет. Раздались пронзительные возгласы: "У него бомба! Держите его!" Биггер увидел, как любовник миллионерши одним прыжком очутился на середине зала, высоко вскинул руки и поймал бомбу на лету, после того как растрепанный человек ее бросил. Миллионерша упала в обморок, а любовник вышвырнул бомбу в окно, разбив при этом два стекла. Биггер увидел белую вспышку за окном и услышал оглушительный взрыв. Потом на экране опять появился растрепанный человек, он лежал на полу, и десятка полтора рук его держали. Он услышал, как одна из женщин воскликнула: "Он коммунист!"

- Слушай, Джек!

- Угу?

- Что такое коммунист?

- Коммунист - это красный, что ты, не знаешь?

- Хорошо, ну а что такое "красный"?

- А черт его знает. По-моему, это такие люди, которые живут в России.

- Безумные они все, что ли?

- Да вроде. Ты слушай. Он хотел убить кого-то.

На экране растрепанный человек рыдал, стоя на коленях, и вперемежку с проклятиями стонал: "Я хотел убить его!" Выяснилось, что растрепанный бомбометатель - из левых, он принял любовника миллионерши за ее мужа и хотел его убить.

- Они, видно, не любят богатых, - сказал Джек.

- Еще бы, - сказал Биггер. - Про них только и слышно - то хотели убить кого-то, то взрыв устроить.

Кадры быстро сменялись, и теперь молодая миллионерша в приливе раскаяния говорила своему любовнику, что она благодарна ему за спасение ей жизни, но то, что произошло, заставило ее понять, что она нужна мужу. Что, если б это был он? - жалобно восклицала она.

- Она вернется к своему старику, - сказал Биггер.

- Ну да, - сказал Джек. - Надо же им поцеловаться в конце.

Биггер увидел машину, в которой молодая миллионерша спешила домой к мужу. После долгих объятий и поцелуев они поклялись простить друг друга и никогда больше не расставаться.

- Как ты думаешь, на самом деле так бывает? - спросил Биггер, полный мыслей о жизни, которую он никогда не видал.

- Понятно. У богатых вот так и бывает, - сказал Джек.

- Интересно, этот тип, у которого я буду работать, тоже такой богатый? - спросил Биггер.

- Может быть, - сказал Джек.

- Черт! Что-то мне захотелось пойти на эту работу, - сказал Биггер.

- А ты иди. Мало ли что может случиться.

Они засмеялись. Биггер повернулся к экрану, но не видел, что там происходит. Он по-новому, с особым возбуждением думал о своей будущей работе. Правда ли все то, что он слышал о богатых белых? Похожи ли его будущие хозяева на тех людей, которых он видел в фильме? Если да, то он все это увидит вблизи, изнутри, так сказать, узнает всю подноготную. На экране замелькали первые кадры "Торговца Хорна", и он увидел голых черных мужчин и женщин, извивающихся в бешеной пляске, и услышал глухой стук тамтама, но африканское празднество расплывалось перед его глазами, уступая место образам белых мужчин и женщин в черных и белых костюмах, которые смеялись, разговаривали, пели и танцевали. Это были умные люди: они умели загребать деньги, целые кучи денег. Может быть, если он у них станет работать, случится что-нибудь неожиданное и часть этих денег достанется ему? Он присмотрится, как они делают это. Ведь это просто такая игра, и белые умеют играть в нее. А потом богатые белые не так плохо относятся к неграм; это бедные белые их ненавидят. Они потому ненавидят негров, что не сумели тоже нахапать денег. Мать всегда говорила ему, что богатые белые предпочитают негров бедным белым. Он подумал, что, если б он был бедным белым и не сумел нахапать денег, его стоило бы повесить. Бедные белые - дураки. Только богатые белые умны, и они знают, как обходиться с людьми. Он вспомнил историю, которую ему кто-то рассказывал, про шофера-негра, который женился на богатой белой девушке, и родители девушки дали им много денег и спровадили их за границу.

Да, этим местом у Долтонов швыряться не стоит. Может быть, мистер Долтон - миллионер. Может быть, у него есть дочка, у которой горячая кровь, может быть, она любит сорить деньгами, и когда-нибудь ей захочется прокатиться на Южную сторону, посмотреть, что там есть интересного. А может быть, у нее есть тайная любовь, и он один будет знать об этом, так как ему придется возить ее на свидания; и она даст ему много денег, чтобы он молчал.

Какой же он дурак - затеять грабеж у Блюма как раз тогда, когда представился случай получить хорошую работу. Как он раньше не подумал об этом! Зачем рисковать попусту, когда есть столько других шансов, верных шансов. Сорвется что-нибудь - и он потеряет работу, а может быть, еще и в тюрьму угодит. В конце концов, очень ему нужно грабить эту лавку. Он нахмурился в темноте зала, прислушиваясь к грохоту тамтама и выкрикам черных людей, бешено пляшущих на воле. Черных людей, которые живут на родной земле, в знакомом и понятном мире, не зная напряжения и страха.

- Идем, Биггер, - сказал Джек. - Пора.

- Мм...

- Без двадцати три.

Он встал и двинулся в темноте между рядами, ступая по невидимому мягкому ковру. Он почти не видел картины, но ему было все равно. Когда он вышел в фойе, он вспомнил о Гэсе и о Блюме, и сейчас же у него снова сжалось внутри.

- Шикарная картина, верно?

- Да, уж это настоящий боевик, - сказал Биггер.

Он быстро шагал рядом с Джеком, пока они не дошли до Тридцать девятой улицы.

- Надо все-таки захватить револьверы, - сказал Биггер.

- Захватим.

- У нас еще есть пятнадцать минут.

- Вот и порядок.

- Пока.

Он шел домой, чувствуя, как растет в нем страх. Дойдя до своего подъезда, он остановился в нерешительности. Он не хотел грабить Блюма: он боялся. Но теперь выхода уже не было. Он бесшумно поднялся по лестнице и вставил ключ в замок; дверь тихо открылась, и он услышал пение матери за занавеской.

Боже, я хочу быть доброй христианкой

Всей душой, всей душой.

Боже, я хочу быть доброй христианкой

Всей душой, всей душой.

Он на цыпочках вошел в комнату, приподнял свой матрас у изголовья, вытащил револьвер и сунул его за пазуху. Только он взялся за ручку двери, мать перестала петь.

- Это ты, Биггер?

Он выскочил на площадку, хлопнул дверью и бегом спустился по лестнице. Не останавливаясь, пробежал через коридор и, распахнув дверь парадного, очутился на улице. Жгучий ком, от которого было тесно под ложечкой и в груди, все разрастался и тяжелел. Он стал дышать ртом. Он дошел до биллиардной Дока, остановился у двери и заглянул. Джек и Джо играли на биллиарде, который стоял последним, в глубине комнаты. Гэса не было. Напряжение, сковывавшее его, слегка ослабло, и он проглотил слюну. Он оглянулся на улицу, посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую: прохожих было мало, и полисмена нигде не было видно. Часы в витрине напротив показывали без двенадцати три. Значит, так, надо входить. Он поднял левую руку и медленным, долгим движением вытер пот со лба. Он постоял еще минуту, потом вошел и твердым шагом направился к последнему биллиарду. Он не заговаривал с Джеком и с Джо, и они тоже молчали. Дрожащими пальцами он вынул сигарету, закурил и стал смотреть, как отполированные шары катались и стукались на зеленом суконном поле, отталкивались от упругих бортов и падали в лузы. Он почувствовал, что должен сказать что-нибудь и тем остановить растущее стеснение в груди. Резким движением он швырнул сигарету в плевательницу и, выпустив из своих черных ноздрей две параллельные струйки синего дыма, крикнул хрипло:

- Джек, пари на двадцать пенсов, что ты промажешь!

Джек не ответил. Шар прокатился по прямой через весь биллиард и лег в угловую лузу.

- Вот и проиграл, - сказал Джек.

- Нет, теперь поздно, - сказал Биггер. - Ты не принял пари, значит, ты проиграл.

Он говорил не глядя. Все его тело томилось по острому ощущению, достаточно сильному и властному, чтобы нарушить сковавший его столбняк. До трех часов оставалось только десять минут, а Гэса все не было. Если Гэс еще задержится, будет поздно. И Гэс это знал. Если идти на такое дело, ясно, что надо покончить с ним раньше, чем хозяйки начнут выходить за покупками к ужину, и воспользоваться тем временем, когда полисмен находится на другом конце квартала.

- Вот сволочь! - сказал Биггер. - Я так и знал!

- Придет сейчас, - сказал Джек.

- Ох, так бы, кажется, и вырезал его подлое сердце из груди, - сказал Биггер, играя ножом в кармане.

- Может быть, он за какой-нибудь девчонкой увязался, - сказал Джо.

- Он просто трусит, - сказал Биггер. - Боится грабить белого лавочника.

Шары на биллиарде стучали. Джек стал натирать свой кий мелом, и скребущий звук заставил Биггера до боли стиснуть зубы. Он не выносил этого звука: у пего являлось такое ощущение, как будто он что-то режет ножом.

- Если из-за него у нас сорвется, я его так отделаю, что он долго помнить будет, - сказал Биггер. - Какого дьявола он опаздывает? Нельзя опаздывать, это плохая примета. Посмотрите на настоящих ребят. Слыхали, чтоб они когда-нибудь опаздывали? Они работают как часы!

- Гэс не хуже других, - сказал Джо. - Он никогда от нас не отстает.

- Да ну, заткни свою плевательницу, - сказал Биггер.

- Опять ты начинаешь, Биггер, - сказал Джо. - Гэс только сегодня утром про это говорил. Слишком уж ты беснуешься, когда нужно дело делать...

- Кто, я беснуюсь? - сказал Биггер.

- Не выйдет сегодня, сделаем завтра, - сказал Джек.

- Завтра воскресенье, болван!

- Биггер, ну тебя к чертям в самом деле. Чего ты орешь? - сказал Джек вполголоса.

Биггер посмотрел на Джека долгим, испытующим взглядом, потом скривил рот и отвернулся.

- Правда, ты бы еще на улицу вышел кричать про наши дела, - добавил Джек более миролюбивым тоном.

Биггер подошел к большому зеркальному окну и стал смотреть на улицу. Вдруг его замутило. В конце квартала показался Гэс. Все мышцы у него напряглись. Он понял, что сейчас что-нибудь сделает Гэсу, он только еще не знал что. Гэс подходил ближе, слышно было, как он насвистывает: "Ах, ах, сломалась карусель..." Дверь распахнулась.

- Здорово, Биггер, - сказал Гэс.

Биггер не ответил. Гэс прошел мимо него, направляясь к последнему биллиарду. Биггер изогнулся и с силой пнул его сзади ногой. Гэс рухнул сразу, лицом вперед. Тогда, со странным выражением в глазах - видно было, что он смотрит и на Гэса, лежащего на полу, и на Джека и Джо у последнего биллиарда, и на Дока, который медленно обводил их всех почти веселым беглым взглядом, - Биггер засмеялся, сначала тихонько, потом громче, сильнее, истерически, точно в горле у него, булькая, кипела вода и стремилась выплеснуться наружу. Гэс поднялся на ноги и стоял неподвижно, рот его был полуоткрыт, глаза стали совсем черные от ненависти.

- Потише там, ребята, - сказал Док, выглянув из-за своей стойки и сейчас же прячась снова.

- Ты зачем меня ударил? - спросил Гэс.

- Захотел и ударил, - ответил Биггер.

Гэс посмотрел на Биггера исподлобья. Джо и Джек оперлись на свои кии и молча наблюдали.

- Ох и отделаю я тебя как-нибудь на днях, - пригрозил Гэс.

- А ну повтори, что ты сказал, - крикнул Биггер.

Док, смеясь, выпрямился и кивнул Биггеру:

- Отстань от парнишки, Биггер.

Гэс повернулся и пошел к крайнему биллиарду. Биггер одним прыжком нагнал его и ухватил за ворот:

- Я тебе сказал, повтори!

- Хватит, Биггер! - сдавленно прохрипел Гэс, падая на колени.

- Ты мне не указывай, хватит или не хватит!

Какой-то мускул в нем спружинил, и он увидел свой кулак, опустившийся на голову Гэса; он ударил, прежде чем осознал это.

- Не бей его, - сказал Джек.

- Я убью его, - сказал Биггер сквозь зубы и, потянув за воротник, еще сильнее сдавил Гэсу горло.

- Ну... ну... пусти, - хрипел Гэс, силясь высвободиться.

- А ты вырвись, - сказал Биггер, крепче сжимая пальцы.

Гэс стоял на коленях и не шевелился. Вдруг, точно лопнула тетива на туго натянутом луке, он вскочил, вывернулся из рук Биггера и бросился бежать. Биггера качнуло к стене, на миг у него прервалось дыхание. Но тотчас же его рука сделала быстрое, никем не замеченное движение; блеснуло лезвие ножа. Он подался вперед, гибко, как кидающийся на добычу зверь, выбросил левую ногу, и Гэс, споткнувшись, полетел на пол. Гэс попытался встать, по Биггер уже сидел на нем верхом, держа в руке раскрытый нож.

- Вставай! Вставай, я тебе сейчас глотку перережу!

Гэс лежал и не шевелился.

- Ну ладно, Биггер, - сказал Гэс, сдаваясь. - Пусти.

- Ты что, смеяться надо мной вздумал?

- Нет, - сказал Гэс, едва разжимая губы.

- Счастье твое, если нет, - сказал Биггер.

Выражение его лица смягчилось немного, и свирепый блеск в налитых кровью глазах погас. Но он все еще не двигался и не закрывал ножа. Наконец он поднялся на ноги.

- Вставай! - сказал он.

- Биггер!

- Хочешь, чтоб я тебе перерезал глотку?

Он опять наклонился и приставил нож к шее Гэса. Гэс не шевелился, и его большие черные глаза глядели умоляюще. Биггер не был удовлетворен; напряжение уже снова стягивало его мышцы.

- Вставай! Больше просить не буду!

Гэс медленно поднялся. Биггер поднес обнаженное лезвие к самым губам Гэса.

- На, оближи, - сказал Биггер. Во всем теле у него кололо от возбуждения.

У Гэса глаза наполнились слезами.

- Оближи, говорю! Ты думаешь, я с тобой в игрушки играю?

Гэс огляделся по сторонам, не поворачивая головы, только водя глазами в немой мольбе о помощи. Но никто не двигался с места. Биггер медленно заносил левую руку, сжатую в кулак. Губы Гэса протянулись к ножу, он высунул язык и дотронулся до лезвия. Губы Гэса дрожали, и по щекам текли слезы.

- Хо-хо-хо-хо-хо! - засмеялся Док.

- Да оставь его, Биггер, - крикнул Джек.

Биггер смотрел на Гэса, и губы у него кривились нехорошей усмешкой.

- Слушай, Биггер, ты уже его достаточно напугал, - сказал Док.

Биггер не отвечал. Свирепый блеск вновь появился в его глазах: у него рождалась новая мысль.

- Руки вверх, ну, живо! - скомандовал он.

Гэс проглотил слюну и высоко вытянул руки вверх по стене.

- Оставь его, Биггер, - нерешительно окликнул Джо.

- Не вмешивайся, - сказал Биггер.

Он засунул острие ножа Гэсу за пазуху и всей рукой описал дугу, словно вырезал круг.

- Хочешь, я тебе сейчас пуп вырежу?

Гэс не отвечал. Пот катился у него но вискам. Нижняя губа отвисла.

- Подбери губы, слюнтяй!

Гэс не шевельнул ни одним мускулом. Биггер сильнее нажал ножом на живот.

- Биггер! - хрипло выдохнул Гэс.

- Закрой рот!

Гэс закрыл рот. Док захохотал. Джек и Джо тоже захохотали. Тогда Биггер отступил на шаг и взглянул на Гэса с усмешкой.

- Ах ты, шут гороховый, - сказал он. - Опусти руки и садись на этот стул. - Он подождал, пока Гэс сел. - Другой раз будешь знать, как опаздывать.

- Еще не поздно, Биггер. Мы успеем...

- Заткнись! Уже поздно! - повелительно перебил Биггер.

Биггер повернулся, чтобы уйти, но, услышав резкий шорох за спиной, остановился. Гэс вскочил на ноги, схватил с биллиарда шар и, не то всхлипнув, не то выругавшись, швырнул в него. Биггер успел заслонить лицо, и удар пришелся ему в кисть руки. Он зажмурил глаза, когда шар мелькнул перед ним в воздухе, а когда он открыл их, то увидел, что Гэс бежит к внутренней двери, и в ту же секунду услышал, как шар упал и покатился по полу. Острая боль пронизала руку. Он бросился вперед, рыча:

- А, сукин сын!

Он споткнулся о кий, валявшийся на полу, и упал.

- Ну, Биггер, может, хватит? - сказал Док смеясь.

Джек и Джо тоже смеялись. Биггер встал и обернулся к ним, придерживая ушибленную руку. Глаза его покраснели, взгляд был полон безмолвной ненависти.

- Перестаньте гоготать, - сказал он.

- Не сходи с ума, парень, - сказал Док.

- Перестаньте гоготать, - повторил Биггер, доставая из кармана нож.

- Смотри ты у меня, - предостерег его Док.

- Биггер, Биггер, - сказал Джек, пятясь к внутренней двери.

- Теперь уж ты все испортил, - сказал Джо. - Да тебе, верно, того и надо было.

- К дьяволу! - закричал Биггер, заглушая голос Джо.

Док полез под стойку, и, когда поднялся, в руке у него было зажато что-то, чего он не показывал. Он стоял и смеялся. У Биггера в углах рта показалась пена. Он шагнул к биллиарду, не сводя глаз с Дока. Широкими размашистыми движениями он принялся резать зеленое сукно. При этом он все время смотрел Доку в лицо.

- Ах ты, зараза! - крикнул Док. - Пристрелить бы тебя на месте, честное слово! Убирайся вон, пока я полисмена не позвал.

Биггер не торопясь, медленно пошел к выходу, глядя на Дока и сжимая в руке открытый нож. На пороге он оглянулся. Джека и Джо уже не было в комнате.

- Сейчас же убирайся! - сказал Док и показал ему револьвер.

- А что, не нравится? - спросил Биггер.

- Убирайся, пока я тебя не пристрелил, слышишь! - сказал Док. - И чтоб духу твоего здесь больше не было!

Док сердился, и Биггер струсил. Он закрыл свой нож, положил его в карман и вышел на улицу. Яркое солнце заставило его зажмуриться, все в нем было напряжено до того, что он с трудом дышал. Пройдя полквартала, он поравнялся с лавкой Блюма; он скосил глаза на витрину и увидал, что покупателей в лавке нет и Блюм сидит один. Да, они успели бы ограбить лавку, даже сейчас еще успели бы. Он обманул Гэса и Джо и Джека. Он пошел дальше. Полисмена нигде не было видно. Да, они легко могли ограбить лавку и убежать. Он надеялся, что его драка с Гэсом заслонила то, что он хотел скрыть. По крайней мере после этой драки он чувствовал себя равным им всем. И Доку тоже. Разве он не изрезал его биллиард и не заставил его взяться за револьвер?

Его томило желание остаться одному, он прошел еще квартал и свернул в переулок. Вдруг он начал смеяться, тихо, судорожно; он остановился и почувствовал что-то влажное, теплое у себя на щеке; и он смахнул это. "Господи, - прошептал он, - я досмеялся до слез". Он тщательно вытер лицо рукавом и минуты две стоял неподвижно, разглядывая тень телефонного столба на мостовой. Потом он сразу выпрямился, перевел дух и пошел дальше. Ладно, хватит! Он споткнулся, попав ногой в выбоину на тротуаре. А, черт! Дойдя до конца переулка, он снова повернул и медленно шагал по залитой солнцем улице, глубоко засунув руки в карманы и угрюмо повесив голову.

Он пришел домой, уселся в кресло у окошка и задумчиво стал смотреть на облака.

- Это ты, Биггер? - окликнула мать из-за занавески.

- Я, - сказал он.

- Зачем это ты приходил недавно и сейчас же опять убежал?

- Ни за чем.

- Смотри, сынок, хоть теперь будь поосторожнее.

- Господи, мама! Оставь ты меня в покое.

Несколько минут он прислушивался к шлепанью белья о стиральную доску, потом рассеянно уставился в окно, вспоминая, какое у него было чувство, когда он дрался с Гэсом в биллиардной. Он был доволен, что через час надо идти договариваться насчет этого места у Долтонов. Товарищи опротивели ему, он знал - то, что случилось сегодня, положило конец его участию в их делах. Точно человек, который с сожалением и без всякой надежды созерцает обрубок ампутированной руки или ноги, он знал, что страх перед белым хозяином лавки побудил его затеять эту драку с Гэсом; он знал лишь каким-то смутным чутьем, не воспринимая этого в форме четкой и ясной мысли. Инстинкт подсказал ему в его смятении, что лучше избить Гэса и сорвать весь план грабежа, чем пойти против белого человека с револьвером в руке. Но он загнал глубоко внутрь это ощущение страха; его воля к жизни зависела от того, удается ли ему скрыть свой страх от своего сознания. Он избил Гэса потому, что Гэс запоздал: такова была версия, которая согласовалась с его чувствами, и он не пытался оправдать себя в собственных глазах или в глазах товарищей. Для этого он их недостаточно высоко ставил; он не считал себя ответственным перед ними за свои поступки, хотя они должны были принимать в задуманном грабеже такое же участие, как он. Это было для него обычно. Сколько он себя помнил, он никогда ни перед кем не чувствовал ответственности. Как только обстоятельства складывались так, что к нему предъявляли какие-то требования, он восставал. Так он жил, он проводил свои дни, стараясь преодолевать или удовлетворять властные стремления, царившие в мире, который внушал ему страх.

В окно было видно, как солнечные лучи догорали над гребнями крыш и на землю легли первые тени сумерек. Время от времени по улице пробегал трамвай. В дальнем углу комнаты шипела заржавелая батарея. Весь день было ясно по-весеннему; но сейчас серые облака медленно затягивали солнце. Зажглись, все разом, уличные фонари, и небо потемнело и придвинулось к крышам.

Он чувствовал под рубашкой металлический холод револьвера, прижатого к голому телу; надо было встать и положить его на место, под матрас. Нет! Пусть останется при нем. Он возьмет его с собой туда, к Долтонам. Ему будет как-то спокойнее, если он его возьмет; он не собирался пускать его в ход, да, в сущности, ему нечего было и бояться, но он испытывал какую-то тревогу и недоверие, ему казалось, что лучше будет взять его с собой. Он идет к белым людям, так пусть и нож и револьвер будут при нем, это поможет ему чувствовать себя равным им, придаст ему сознание своей полноценности. Потом он нашел разумное оправдание этому: чтобы попасть в дом Долтонов, он должен пройти через район, населенный белыми. Правда, за последнее время не было слышно о каких-либо избиениях негров, но это всегда возможно.

Где-то на часах пробило пять. Он вздохнул, встал на ноги, широко зевнул и потянулся изо всех сил, расправляя онемевшее тело. Он снял с вешалки пальто, так как на улице стало холоднее; взял кепку. Он пошел к двери на цыпочках, стараясь выскользнуть незаметно для матери. Но как только он повернул ключ, она окликнула его:

- Биггер!

Он опустил руку и нахмурился:

- Да, мама?

- Ты идешь насчет этой работы?

- Да.

- Что ж ты ничего не поел?

- У меня уже времени нет.

Она подошла к двери, вытирая передником мыльные руки:

- На вот двадцать пять центов, купи себе что-нибудь.

- Ладно.

- И смотри берегись, сынок.

Он вышел и зашагал на юг, к Сорок шестой улице, а потом свернул на восток. Так значит, через несколько минут он увидит, похожи ли эти Долтоны, его будущие хозяева, на тех людей, которых он сегодня видел в кино. Но когда он шел по широким и тихим улицам района белых, эта перспектива показалась ему гораздо менее заманчивой и интригующей, чем утром. Дома, мимо которых он проходил, были высокие, в окнах горел мягкий свет. Улицы были почти пусты, только иногда проносился, мягко шурша шинами, быстроходный автомобиль. Это был чуждый и холодный мир, мир ревниво оберегаемых тайн белых. Покоем, чванством и уверенностью веяло от этих домов. Он дошел до бульвара Дрексель и стал искать номер 4605. Наконец он увидел его и остановился перед высокой черной чугунной оградой, ощущая знакомое стеснение в груди. Все то, что он чувствовал в кино, исчезло, остались только страх и пустота.

Откуда ему войти, с парадного хода или с черного? Странно, что до сих пор он не думал об этом. А, черт! Он прошел всю длину чугунной ограды, рассчитывая увидеть дорожку, ведущую к заднему крыльцу. Но такой дорожки не было. Кроме главного входа, был еще только подъезд для машин, но ворота были на замке. Что, если полисмен увидит, как он слоняется взад и вперед по улице, где живут белые? Подумают, что он замышляет грабеж или изнасилование. Он разозлился: на кой черт ему вообще понадобилось приходить сюда? Оставался бы дома, среди своих, и не знал бы этого страха и ненависти. Это чужой мир, и глупо было думать, что ему может понравиться тут. Он стоял посреди тротуара, крепко стиснув зубы, ему хотелось ударить кого-нибудь кулаком. А, чер-рт... Придется идти с парадного хода, больше делать нечего. Не убьют же его, даже если это и не полагается; в крайнем случае не возьмут, вот и все.

Он робко откинул засов на калитке и пошел к лому. У крыльца он помедлил, ожидая, что вот-вот кто-нибудь закричит на него. Но все было тихо. Может быть, никого дома нет? Он поднялся по ступеням и увидел сбоку у двери небольшую нишу и в ней кнопку звонка, освещенного маленькой лампочкой. Он нажал на кнопку и вздрогнул, услышав за дверью негромкий, но звучный удар гонга. Может быть, он слишком сильно нажал? Ладно, что в самом деле! Нельзя быть таким дураком; он выпрямился, стараясь побороть болезненное напряжение в теле, и ждал. Ручка двери повернулась. Дверь отворилась. Он увидел белое лицо. На пороге стояла женщина.

- Здравствуйте!

- Да, мэм, - сказал он.

- Вам кто нужен?

- Мне... мне... мне нужен мистер Долтон.

- Ваша фамилия Томас?

- Да, мэм.

- Войдите.

Он медленно, боком стал подвигаться к двери, но вдруг остановился. Женщина была так близко, что он видел даже крошечную родинку над ее верхней губой. Он затаил дыхание. В дверях оставалось слишком мало места, чтоб он мог пройти, не задев ее.

- Что же вы, входите, - сказала женщина.

- Да, мэм, - прошептал он.

Он протиснулся мимо нее и нерешительно остановился в просторном светлом холле.

- Идите за мной, - сказала она.

С кепкой в руке, вытянув шею, он пошел за ней по коридору, устланному ковром, таким пушистым и мягким, что ему при каждом шаге казалось, будто у пего увязает нога. Они вошли в неярко освещенную комнату.

- Посидите здесь, - сказала она. - Я скажу мистеру Долтону, что вы пришли, он сейчас к вам выйдет.

- Да, мэм.

Он сел и взглянул на женщину, она пристально смотрела на него, и он в замешательстве отвел глаза. Он был доволен, когда она вышла. Дура старая! И чего уставилась, как будто какое-то чудо увидела. Кажется, такой же человек, как и она... Он вдруг почувствовал, что ему очень неудобно сидеть, и обнаружил, что сидит на самом кончике кресла. Он приподнялся и хотел сесть поглубже, но сразу провалился куда-то, и ему показалось, что кресло сломалось под ним. Он в страхе привскочил, потом, сообразив, в чем дело, осторожно уселся снова. Он огляделся по сторонам: комнату наполнял мягкий свет, непонятно откуда идущий. Он поискал глазами лампу, но не увидел ни одной. Ничего подобного он не ожидал, он не думал, что этот мир окажется настолько непохожим на тот, в котором он жил, так смутит его. На стенах висело несколько картин, он попытался разобрать, что на них изображено, но не мог. Ему хотелось разглядеть их получше, но он не решался. Потом он прислушался: откуда-то доносились слабые звуки рояля. Он сидел в доме белого человека, вокруг него горели невидимые лампы, непонятные предметы дразнили его, ему было не по себе, и он злился.

- Отлично. Идите сюда.

Он вздрогнул, услышав мужской голос.

- Сэр?

- Идите сюда.

Он хотел встать, по не рассчитал глубины кресла и боком шлепнулся обратно. Тогда он ухватился за ручки кресла, с усилием поднялся на ноги и увидел перед собой высокого, седого, худощавого человека, державшего в руках листок бумаги. Человек смотрел на него с веселой улыбкой, от которой каждый кусочек его черного тела вдруг стал чувствительным.

- Томас? - спросил человек. - Биггер Томас?

- Да, сэр, - ответил он шепотом, он не выговорил этих слов, а только услышал, как они сами собой сорвались с его губ.

- Идите сюда.

Следуя за высоким человеком, он вышел из комнаты и пошел по коридору. Вдруг тот круто остановился. Биггер, растерявшись, остановился тоже и увидел, что навстречу им приближается высокая тонкая белая женщина, она шла медленно, расставив руки и слегка прикасаясь пальцами к стенам коридора. Биггер отступил, чтобы дать ей пройти. Ее лицо и волосы были совершенно белые; она покачалась ему похожей на привидение. Высокий человек бережно взял ее за локоть и придержал. Биггер увидел, что она немолода и глаза у нес серые и будто каменные.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил высокий человек.

- Хорошо, - ответила она.

- А где Пегги?

- Готовит обед. Я себя хорошо чувствую, Генри.

- Ты напрасно ходишь так, одна. Когда возвращается миссис Паттерсон? спросил высокий человек.

- В понедельник. Но Мэри дома. Ты не беспокойся, я совсем хорошо себя чувствую. Здесь кто-то есть?

- Да. Это шофер, о котором писали из Бюро.

- В Бюро очень хотят, чтобы вы поступили к нам на службу, - сказала женщина. Она говорила, не поворачивая ни головы, ни плеч, но по тону ее Биггер понял, что она обращается к нему. - Надеюсь, вам у нас понравится.

- Да, мэм, - едва слышно прошептал Биггер и сейчас же подумал: надо ли было вообще отвечать?

- Сколько классов вы кончили?

- Четыре, мэм.

- Мне кажется, целесообразно было бы сейчас же ввести его в новую среду, чтобы он акклиматизировался, - сказала женщина, и по ее тону было ясно, что теперь она обращается к высокому человеку.

- Это и завтра не поздно, - нерешительно ответил тот.

- Здесь очень важно, чтобы доверие к окружающей среде возникло из непосредственных впечатлений, - сказала женщина. - Судя по характеристике, которую нам прислало Бюро, мы должны стремиться сразу создать атмосферу доверия...

- Но это что-то уж очень внезапно, - сказал высокий человек.

Биггер слушал, растерянно моргая глазами. Смысл длинных необычных слов, которые они произносили, ускользал от пего, это был чужой язык. По их тону он догадывался, что они спорят о чем-то, относящемся к нему, но не мог понять, о чем именно. От этого ему было тревожно и неловко, как будто его окружало что-то, что он чувствовал, но не мог видеть. Он вдруг точно ослеп.

- А все-таки можно попробовать, - сказала женщина.

- Да, конечно. Посмотрим. Посмотрим, - ответил высокий человек.

Он отпустил руку женщины, и она пошла дальше медленным шагом, едва касаясь своими длинными белыми пальцами стен. За женщиной, бесшумно ступая мягкими лапами, следовала по пятам большая белая кошка. "Да она слепая!" изумленно подумал Биггер.

- Пойдемте. Вот сюда, - сказал высокий человек.

- Да, сэр.

Его беспокоило, видел ли высокий человек, как он смотрел на женщину. Тут надо быть осторожным... Столько непонятного кругом. Он вошел в дверь, которую ему указали.

- Садитесь.

- Да, сэр, - сказал он, садясь.

- Эта дама - миссис Долтон, - сказал высокий человек. - Она слепая.

- Да, сэр.

- Она принимает большое участие в неграх.

- Да, сэр, - прошептал Биггер. Ему приходилось делать сознательные усилия, чтобы дышать; он облизывал губы и нервно теребил свою кепку.

- Ну вот, а я - мистер Долтон.

- Да, сэр.

- Скажите, нравится вам работа шофера?

- О да, сэр.

- А бумагу вы принесли?

- Сэр?

- Разве в Бюро вам не дали записки ко мне?

- Да, да, сэр!

Он совсем забыл про эту бумагу. Он встал, чтобы достать ее из кармана, и уронил при этом на пол кепку. На мгновение он застыл, не зная, что ему делать: поднять ли кепку и потом уже искать бумагу или раньше найти бумагу, а потом поднять кепку. В конце концов он решил поднять кепку.

- Положите кепку сюда, - сказал мистер Долтон, указывая на угол письменного стола.

- Да, сэр.

Вдруг он замер, белая кошка, задев его, прыгнула прямо на стол, уселась там, глядя на него большими прозрачными глазами, и жалобно замяукала.

- Ты что, Кэт? - спросил мистер Долтон и с улыбкой погладил ее пушистую спину. Потом он обернулся к Биггеру. - Ну что, не нашли?

- Нет, сэр. Но она где-нибудь есть.

Он ненавидел себя в эту минуту. Зачем он так чувствует и так делает? Ему хотелось протянуть руку и уничтожить этого белого человека, который заставляет его чувствовать так. Или уничтожить самого себя. С тех пор как он вошел в этот дом, он ни разу не поднял глаз до уровня лица мистера Долтона. Он стоял, чуть подогнув колени, чуть приоткрыв рот, ссутулив плечи; когда он смотрел на что-нибудь, его взгляд скользил только по поверхности вещей. В нем жило какое-то органическое убеждение, что именно таким его желают видеть белые люди; никто никогда не говорил ему об этом, но их тон, вся их манера заставила его почувствовать, что это так. Он положил кепку на указанное место и заметил, что мистер Долтон следит за ним. Может быть, он делает не то, что надо? А, черт! Он неловко шарил в карманах, отыскивая бумагу. Она все не находилась, и он почувствовал, что надо сказать что-нибудь в оправдание задержки.

- Я ее положил вот сюда, в жилетный карман, - пробормотал он.

- Ничего, не торопитесь.

- Вот она!

Он вытащил бумагу. Она была измята и запачкана. Судорожным движением он разгладил ее и протянул мистеру Долтону, держа за самый кончик.

- Ну вот и отлично, - сказал мистер Долтон. - Покажите-ка, что они написали. Вы живете на Индиана-авеню, 3721?

- Да, сэр.

Мистер Долтон помолчал, нахмурился и поднял глаза к потолку:

- Какой это дом?

- Где я живу, сэр?

- Да.

- Совсем старый дом, сэр.

- Квартирную плату вы куда вносите?

- В контору, на Тридцать первой улице.

- Жилищная компания Южной стороны?

Биггер недоумевал, что означают все эти вопросы. Он слышал, будто мистер Долтон - глава Жилищной компании Южной стороны, но не был в этом уверен.

- Сколько вы платите?

- Восемь долларов в неделю.

- Это за сколько комнат?

- У нас только одна комната, сэр.

- Ага... Ну хорошо, Биггер, теперь скажите мне, сколько вам лет?

- Двадцать, сэр.

- Женаты?

- Нет, сэр.

- Садитесь. Почему вы стоите? Я вас долго не задержу.

- Да, сэр.

Он сел. Белая кошка по-прежнему разглядывала его большими влажными глазами.

- Так. Значит, у вас мать, брат и сестра?

- Да, сэр.

- Всего вас четверо?

- Да, сэр, нас четверо, - через силу выговорил он, стараясь показать, что не так глуп, как можно подумать. Он чувствовал, что слишком мало говорит. Что мистеру Долтону это может не понравиться. И вдруг он вспомнил, сколько раз мать говорила ему, чтоб он не смотрел вниз, когда разговаривает с белыми или просит работы. Он поднял глаза и увидел, что мистер Долтон наблюдает за ним. Он снова опустил глаза.

- Вас зовут Биггер?

- Да, сэр.

- Так вот, Биггер, я еще хотел бы вам сказать несколько слов.

А, будь ты проклят! Он знал, в чем дело. Сейчас начнутся расспросы о том, как он попался на краже автомобильных покрышек и был присужден к исправительной школе. Он почувствовал себя виноватым, обреченным. Но надо было ему приходить сюда.

- Мне о вас говорили в Бюро кое-что не совсем обычное. По этому поводу я и хотел бы поговорить с вами. Не беспокойтесь, - сказал мистер Долтон улыбаясь, - я сам был когда-то мальчишкой, знаю, как это бывает. Так что вы не смущайтесь. - Мистер Долтон вынул пачку сигарет. - Прошу вас.

- Нет, сэр, спасибо, сэр.

- Вы не курите?

- Курю, сэр. Только мне сейчас не хочется.

- Так вот, Биггер, в Бюро мне говорили, что вы превосходный работник, когда работа вас интересует. Это верно?

- Я работаю, как умею.

- Но, говорят, у вас было много неприятностей. Как вы это объясняете?

- Не знаю, сэр.

- За что вы попали в исправительную школу?

Его глаза, по-прежнему опущенные, сверкнули.

- Они сказали, что я украл, - пробормотал он, защищаясь. - А я не крал.

- Значит, вас несправедливо обвинили?

- Да, сэр.

- Как же так получилось?

- Я был с ребятами, а полиция всех забрала.

Мистер Долтон промолчал, Биггер услышал тиканье часов где-то позади, и у него вдруг явилось нелепое желание оглянуться и посмотреть, который час. Но он удержался.

- Ну, Биггер, а сейчас как вы на это смотрите?

- Я? На что, сэр?

- Если у вас будет работа, станете вы красть?

- О нет, сэр. Я никогда не крал.

- Хорошо, - сказал мистер Долтон. - Мне сказали, что вы умеете править автомобилем, и я хочу взять вас на службу.

Он ничего не ответил.

- Как вы думаете, справитесь?

- О да, сэр.

- Обычное жалованье - двадцать долларов в неделю, но я положу вам двадцать пять. Эти лишние пять долларов для вас лично, можете тратить их по своему усмотрению. Столоваться будете здесь, рабочую одежду тоже получите. Над кухней есть комнатка, там вы будете жить. Двадцать долларов отдавайте матери, чтобы ваша сестра и брат могли посещать школу. Как это вам, подходит?

- Вполне подходит. Да, сэр.

- Я думаю, что мы с вами поладим.

- Да, сэр.

- И что у нас не будет никаких неприятностей.

- Да, сэр.

- Отлично, Биггер, - сказал мистер Долтон. - Значит, условились, а сейчас я расскажу вам, как у вас будет складываться день. Я уезжаю в свою контору ровно в девять утра. Поездка занимает двадцать минут. К десяти вы должны вернуться, чтоб отвезти мисс Долтон в университет. В двенадцать вы за ней заезжаете. После этого вы почти весь день свободны. Если я или мисс Долтон выезжаем вечером, вы, конечно, ведете машину. Работаете вы всю неделю, но по воскресеньям мы встаем не раньше двенадцати. Так что воскресные утра в вашем распоряжении, если, конечно, нет ничего экстренного. Выходной день - раз в две недели.

- Да, сэр.

- Думаете, справитесь?

- О да, сэр.

- В случае какого-нибудь недоразумения приходите прямо ко мне. Вместе разберемся.

- Да, сэр.

- Папа! - пропел девичий голос.

- Да, Мэри? - ответил мистер Долтон. Биггер оглянулся и увидел на пороге белую девушку. Она была небольшого роста и очень тоненькая.

- Ах, прости, я не знала, что ты занят.

- Ничего, Мэри. Говори, что тебе?

Биггер увидел, что девушка смотрит на него.

- Это новый шофер, папа?

- Что ты хотела сказать, Мэри?

- Ты возьмешь билеты на концерт в Оркестра-холл?

- На четверг?

- Да.

- Хорошо. Возьму.

- Это новый шофер?

- Да, - сказал мистер Долтон. - Это Биггер Томас.

- Хэлло, Биггер, - сказала девушка.

Биггер проглотил слюну. Он посмотрел на мистера Долтона и сразу подумал, что не надо было смотреть.

- Добрый вечер, мэм.

Девушка подошла ближе и остановилась прямо перед ним.

- Биггер, вы состоите в профсоюзе? - спросила она.

- Ну, Мэри! - сказал мистер Долтон, хмуря брови.

- Подожди, папа, это очень важно, - сказала девушка, повернувшись к нему; потом снова обратилась к Биггеру: - Состоите?

- Мэри... - сказал мистер Долтон.

- Папа, я же только спрашиваю!

Биггер колебался. В эту минуту он ненавидел девушку. Кой черт она лезет с этим, когда он старается получить работу?

- Нет, мэм, - пробормотал он, не поднимая головы и сердито поблескивая глазами.

- А почему? - спросила девушка.

Биггер услышал, как мистер Долтон что-то бормочет себе под нос. Ему захотелось, чтоб мистер Долтон сказал что-нибудь и положил конец всему этому. Он взглянул и увидел, что мистер Долтон строго смотрит на дочь. Из-за нее место потеряю! - подумал он. А, чтоб тебя! Он ничего не знал о профсоюзах, кроме того, что хозяева их не любят. С ума она, что ли, сошла - задавать ему такие вопросы при мистере Долтоне, ведь он тоже хозяин.

- О профсоюзах мы потом поговорим, Мэри, - сказал мистер Долтон.

- Но разве вы не хотели бы вступить в профсоюз, скажите? - допытывалась девушка.

- Не знаю, мэм, - сказал Биггер.

- Мэри, ты же видишь, что он этих дел еще не знает, - сказал мистер Долтон. - Оставь ты его в покое.

Девушка повернулась и высунула ему язык.

- Слушаюсь, мистер Капиталист! - Она опять повернулась к Биггеру. Биггер, правда ведь, он капиталист?

Биггер смотрел в пол и не отвечал. Он не знал, что такое капиталист.

Девушка собралась было уходить, но остановилась.

- Папа, если ему нечего делать, пусть он отвезет меня в университет на вечернюю лекцию.

- Я еще не кончил с ним разговор, Мэри. Подожди немного, он скоро освободится.

Девушка подхватила кошку и ушла. С минуту длилось молчание. Биггер думал, как хорошо было бы, если б девушка не заговорила о профсоюзах. Вот теперь его не возьмут. А возьмут, так очень скоро выгонят, если она будет продолжать эти штуки. Он в первый раз видел такую девушку. Она была совсем не такая, какой он ее себе воображал.

- Мэри! - крикнул мистер Долтон.

- Да, папа? - услышал Биггер ее голос из коридора.

Мистер Долтон встал и вышел. Биггер сидел молча, прислушиваясь. Раз или два ему показалось, что он слышит смех девушки, но не был в этом уверен. Самое лучшее - держаться от этой сумасшедшей подальше. Он слыхал о профсоюзах, в его представлении профсоюзы и коммунисты были неразрывно связаны. Он перевел дух, потом снова замер, услышав, что мистер Долтон вошел в комнату. Не-говоря ни слова, белый человек уселся за стол, взял записку Бюро и долго смотрел на нее молча. Биггер исподлобья наблюдал за ним: он видел, что мистер Долтон думает не о записке, а о чем-то другом. Может быть, он решил не брать его? Может быть, он решил не давать ему эти лишние пять долларов в неделю? _Черт бы взял эту девку_! Она все испортила! Может быть, мистер Долтон теперь сомневается, можно ли ему доверять?

- Биггер! - сказал мистер Долтон.

- Да, сэр.

- Я хочу, чтоб вы знали, почему я вас беру на службу.

- Да, сэр.

- Видите ли, Биггер, я активный член Национальной ассоциации культурного развития негритянского народа. Слыхали вы когда-нибудь об этой организации?

- Нет, сэр.

- Впрочем, это неважно, - сказал мистер Долтон. - Вы уже обедали?

- Нет, сэр.

- Что ж, с этого и начнем.

Мистер Долтон нажал кнопку звонка. Наступила тишина. Потом в дверях появилась та самая женщина, которая впустила Биггера в дом.

- Вы звонили, мистер Долтон?

- Пегги, вот это - Биггер. Он будет у нас шофером. Дайте ему поесть и покажите ему его комнату и гараж.

- Слушаю, мистер Долтон.

- А в половине девятого, Биггер, вы повезете мисс Долтон в университет и там ее подождете, - сказал мистер Долтон.

- Да, сэр.

- Ну, вот и все.

- Да, сэр.

- Идите за мной, - сказала Пегги.

Биггер встал, взял свою кепку и пошел за Пегги через длинный коридор в кухню. Там пахло едой, на плите что-то кипело в кастрюлях.

- Садитесь вот тут, - сказала Пегги, очищая для него место за выкрашенным белой краской столом. Он сел и положил кепку на колени. Здесь он чувствовал себя немного лучше, чем в парадной половине дома, но все-таки еще не совсем хорошо.

- Обед еще не готов, - сказала Пегги. - Вы яичницу с ветчиной любите?

- Да, мэм.

- А кофе?

- Да, мэм.

Он сидел, оглядывая белые стены кухни, а женщина за его спиной звенела посудой.

- Вам мистер Долтон говорил про отопление?

- Нет, мэм.

- Ах, он, верно, позабыл. Это тоже будет ваше дело. Я вам покажу, где котельная.

- Я, значит, должен топить котел, мэм?

- Да. Но это нетрудно. Вам когда-нибудь приходилось?

- Нет, мэм.

- Ну ничего, выучитесь. Да тут и учиться нечему.

- Да, мэм.

Пегги казалась добродушной, но, может быть, это она просто прикидывалась, чтоб свалить на него часть своей работы. Ладно, там видно будет. Если она станет нахальничать, он поговорит об этом с мистером Долтоном. Запахло жареной ветчиной, и он вдруг почувствовал, что очень голоден. Он забыл купить себе сандвичей на деньги, которые мать дала ему, и с самого утра ничего не ел. Пегги поставила перед ним тарелку, сахар, сливки, хлеб, положила нож и вилку, потом принесла яичницу с ветчиной.

- Захотите, можно еще поджарить.

Яичница была вкусная. Нет, тут, верно, будет неплохо. Пока что ему все нравилось - кроме только этой сумасшедшей. Он жевал яичницу с ветчиной и каким-то отдаленным уголком сознания удивлялся тому, как эта дочка богача непохожа на дочек и жен богачей из кинофильмов. В женщине, которую он сегодня видел на экране, ничего не было пугающего, она отлично укладывалась в его мысли и представления, тогда как эта все переворачивала вверх дном, вмешивалась, куда не следовало, и, что самое странное, говорила и держалась так просто и непосредственно, что окончательно сбила его с толку. Он совсем позабыл про Пегги и, когда от яичницы ничего не осталось, взял ломоть мягкого хлеба и принялся вытирать им тарелку, откусывая большие куски.

- Хотите еще?

Он перестал жевать и отложил хлеб. Ему неприятно было, что она это видела, обычно он делал так только дома.

- Нет, мэм, - сказал он. - Я сыт.

- Ну как вам тут, нравится? - спросила Пегги.

- Да, мэм, нравится.

- Здесь место хорошее, - сказала Пегги. - Лучше и искать не надо. Раньше у нас тоже был шофер-негр, так тот десять лет прослужил.

Биггер удивился, почему она сказала "у нас". Верно, она уж тут своя в доме, подумал он.

- Десять лет? - переспросил он.

- Да, ровно десять. Его фамилия Грин. Очень хороший шофер.

- А почему он ушел?

- О, он молодец, этот Грин. Поступил на службу в учреждение. Он тут посещал вечерние курсы, миссис Долтон его устроила. Миссис Долтон всегда обо всех печется.

Это Биггер уже знал. По ему никаких вечерних курсов не надо. Он посмотрел на Пегги; она мыла посуду, наклонясь над раковиной. Ее слова задели его, и он чувствовал необходимость сказать что-нибудь.

- Да, видно, он молодец, мэм, - сказал он. - Но десять лет - долгий срок.

- Ну, не такой уж долгий, - сказала Пегги. - Я вот тут уже двадцать лет. Я никогда не любила менять места. И всегда говорю: попал на хорошее место, так и держись за него.

Биггер ничего не ответил.

- У нас тут попросту, - сказала Пегги. - Хозяева хоть и миллионеры, а живут без затей. Не ломаются и не важничают. Миссис Долтон считает, что люди должны быть прежде всего людьми.

- Да, мэм.

- Они добрые христиане и считают, что все должны работать и жить честно. Многие удивляются, что у нас так мало прислуги, а нам больше не надо. Мы живем одной семьей.

- Да, мэм.

- Мистер Долтон - добрый человек, - сказала Пегги.

- О да, мэм. Очень.

- И он очень много добра делает вашим.

- Моим? - удивился Биггер.

- Ну да, неграм. Он целых пять миллионов пожертвовал на негритянские школы.

- Пять миллионов!

- А уж миссис Долтон - сама доброта. Если б не она, он, может, и не был бы таким. Это ведь через нее он разбогател. Когда он женился на ней, она принесла ему миллион в приданое. Ну понятно, потом он и сам немало нажил на недвижимости. Но большая часть денег - ее. Она ведь слепая, бедняжка. Уже десять лет, как ослепла. Вы ее видели?

- Да, мэм.

- Она была одна?

- Да, мэм.

- Бедненькая! Миссис Паттерсон, ее компаньонка, уехала до понедельника, вот она и ходит одна. Вот ведь несчастье, верно?

- О да, мэм, - сказал он, стараясь выразить своим голосом сострадание к миссис Долтон, которого, видимо, ждала от него Пегги.

- Здесь, знаете, не просто хорошее место, - сказала Пегги. - Здесь прямо дом родной. Я миссис Долтон так и говорю всегда: здесь мой дом и другого у меня нет. Когда я поступила к ним, я тогда только два года как приехала в Америку.

- А! - сказал Биггер и посмотрел на нее.

- Я ведь сама ирландка, - продолжала она. - Для моих земляков Англия все равно что для вас, негров, Америка. Так что я вас хорошо понимаю. Нет, хорошие, хорошие люди, и дочка такая же. Вы уже ее видели?

- Да, мэм.

- Сегодня?

- Да, мэм.

Пегги повернулась и внимательно посмотрела на него.

- Это золото, а не девушка, - сказала она. - Она у меня на руках выросла. Для меня она и сейчас ребенок и всегда будет ребенком. Но только она с причудами, это есть. Своенравная. Родители из-за нее вечно как на иголках. Выдумала путаться с этими красными...

- С красными! - воскликнул Биггер.

- Да. Но это она только так, - сказала Пегги. - Она тоже, как и родители, всегда всех жалеет, вот ей и кажется, что красные могут сделать людям добро. Бог знает где она набралась этих глупостей, но они у нее крепко засели в голове. Будете жить тут, так узнаете ее поближе. А на ее приятелей-красных лучше не обращайте внимания. С ними хлопот не оберешься.

Биггеру хотелось порасспросить ее еще о девушке, но он подумал, что сейчас не время.

- Ну, если вы поели, так пойдемте, я вам покажу котельную, гараж и вашу комнату, - сказала она и убавила огонь под кастрюлями.

- Да, мэм.

Он встал, следом за ней вышел из кухни и спустился по узкой лестнице в подвал. Там было темно, он услышал щелчок выключателя, и на потолке вспыхнула лампочка.

- Вот сюда... Как, вы сказали, вас зовут?

- Биггер, мэм.

- Как, как?

- Биггер.

Запахло золой и гарью, и послышался шум пламени. Он увидел красную груду угля, дотлевавшую в открытой топке.

- Вот это котельная, - сказала она. - Каждое утро вы будете находить здесь ящик с мусором: мусор сожжете в топке, а ящик поставите вот сюда, это грузовой лифт.

- Да, мэм.

- Уголь вам не придется подкладывать лопатой. Он подается автоматически. Вот, смотрите.

Пегги повернула рычаг, и тотчас же послышалось тарахтенье угля, скатывающегося по металлическому желобу. Биггер нагнулся и увидел, как ровные бруски угля раскидываются веером по красному ложу огня.

- Здорово, - пробормотал он с восхищением.

- О воде вам тоже не надо беспокоиться. Котел наполняется сам.

Биггеру это понравилось; тут не было ничего трудного, даже приятно.

- Единственная ваша забота - выгребать золу и подметать пол в котельной. Ну и, понятно, следить, чтобы всегда был уголь в запасе; когда увидите, что остается немного, скажите мне или мистеру Долтону, и мы закажем еще.

- Да, мэм. Я понял.

- Ну вот, теперь по этой лестнице вы попадаете прямо в свою комнату. Идемте.

Он вместе с ней поднялся по ступенькам. Она толкнула какую-то дверь, повернула выключатель, и Биггер увидел просторную комнату, стены которой были увешаны фотографиями женщин и боксеров.

- Здесь раньше жил Грин. Очень он любил картинки. Но у него всегда был порядок и чистота. Комната очень теплая. Ах да, чтоб не забыть. Вот вам ключи от комнаты, от гаража и от машины. Теперь пойдемте, я вам покажу, где гараж. Это надо пройти через двор.

Он спустился за ней с лестницы и вышел на крыльцо. Стало гораздо теплее.

- Верно, снег пойдет, - сказала Пегги.

- Да, мэм.

- Вот это гараж, - сказала она, отпирая замок и толкая широкие двери. Как только двери распахнулись, в гараже автоматически зажегся свет. - Вы выводите машину отсюда и подаете к боковому крыльцу. Постойте. Вам сегодня надо ехать с мисс Долтон?

- Да, мэм.

- Она выезжает в половине девятого. Так что пока вы свободны. Можете пойти посидеть в своей комнате.

- Да, мэм. Я так и сделаю.

Биггер вошел за Пегги в дом и спустился по лестнице в подвал. Она вернулась на кухню, а он пошел к себе. Он остановился посреди комнаты, рассматривая фотографии на стенах. Тут были Джекки Джонсон, Джо Луис, Джек Демпси, Генри Армстронг и прочие боксерские знаменитости, а на других фотографиях - киноактрисы Джинджер Роджерс, Джин Харлоу и Джэнет Гэйнор. Комната была большая, и в ней были две батареи. Он присел на кровать: постель была мягкая. Фу ты, черт! Как-нибудь вечерком он приведет сюда Бесси. Не сразу, понятно, раньше надо будет хорошенько узнать все порядки. Отдельная комната! Можно выпить здесь целую пинту виски, и никто мешать не будет. Не надо больше тайком прокрадываться вечером домой. Не надо спать в одной кровати с Бэдди, который всю ночь брыкается и не дает ему покоя. Он закурил сигарету и вытянулся во весь рост на кровати. Ухх... Ловко это все получается, честное слово. Он посмотрел на свои дешевенькие часы, стоившие всего один доллар: было ровно семь. Еще немножко он полежит, а потом пойдет займется машиной. Часы тоже надо будет купить новые. Шоферу в таком доме неудобно обходиться долларовыми часами; он купит себе золотые. И вообще, чего только он теперь себе не купит! Ух и здорово! Вот это жизнь! Все тут хорошо, если б только не эта девушка. Мысль о девушке беспокоила его. Из-за нее он может потерять место, если она будет приставать со своими разговорами о профсоюзах. Чудачка какая-то, честное слово. Он первый раз в жизни видел такую девушку. Она ставила его в тупик. Она была дочка богача, но вела себя совсем не как дочка богача. Она вела себя как... Он не мог придумать сравнения. Все белые женщины, которых ему приходилось встречать - в Бюро помощи или в тех местах, где он работал раньше, - держались высокомерно и холодно; они всегда давали ему почувствовать его место и разговаривали как будто издалека. А эта сразу пошла напролом и совсем сбила его с толку своими словами и выходками. А, ну ладно! Кой черт ломать себе из-за нее голову? Может быть, ничего в ней особенного и нет. Может быть, к ней просто надо привыкнуть, вот и все. Зато уж, верно, деньги она не считает, подумал он. А старик подарил пять миллионов неграм. Кто так легко может отдать пять миллионов, для того, верно, миллион все равно что десять центов. Он приподнялся и сел на кровати.

Какой марки у них машина? Он не догадался посмотреть, когда Пегги открывала дверь гаража. Хорошо, если бы "линкольн", или "паккард", или "роллс-ройс". Ух ты! Дайте ему только сесть за руль. Уж он себя покажет! Понятно, когда сзади будут сидеть мисс или мистер Долтон, придется править осторожно. Но когда он останется один - земля будет гореть у него под колесами, от шин дым пойдет!

Он облизнул губы: ему захотелось пить. Он посмотрел на часы: было десять минут девятого; он пойдет на кухню, напьется воды, а потом выведет машину из гаража. Он спустился вниз, прошел через весь подвал и поднялся по другой лестнице, ведущей на кухню. Сам того не замечая, он шел на цыпочках. Он слегка толкнул дверь и заглянул. От того, что он увидел, у него перехватило дух: миссис Долтон, в свободно ниспадающем белом платье, стояла неподвижно, как изваяние, посреди кухни. Было тихо, только на белой стене тикали большие часы. С минуту он колебался, войти или убежать назад в подвал, он забыл про свою жажду. По лицу миссис Долтон видно было, что она напряженно вслушивается; руки ее безжизненно висели вдоль тела. Биггеру казалось, что она слышит не только ушами, но и всеми порами лица и всегда прислушивается к какому-то тихому голосу. У ее ног на полу сидела белая кошка, уставив на него свои большие темные глаза. От одного вида миссис Долтон и этой белой кошки ему сделалось не по себе, он уже хотел притворить дверь и на цыпочках спуститься вниз, но тут она заговорила:

- Кто это? Новый шофер?

- Да, мэм.

- Вам что-нибудь нужно?

- Простите, мэм. Мне... я... я хотел напиться.

- Так вы войдите. Здесь, вероятно, найдется стакан.

Он подошел к раковине, не спуская с миссис Долтон глаз, чувствуя, что она, хоть и слепая, видит его. Кожа у него горела. Он достал стакан с полки, отвернул кран и налил воды. Когда он пил, он снова взглянул на нее поверх стакана. У нее было все то же спокойное, внимательное, выжидающее выражение глаз. Оно напомнило ему лицо мертвеца, которого он видел однажды. Потом он вдруг заметил, что миссис Долтон переменила положение, и понял, что она повернулась на звук его шагов. Она в точности знает, где я стою, подумал он.

- Понравилась вам ваша комната? - спросила она. И когда она заговорила, он понял, что все это время она ждала, когда звякнет поставленный на место стакан.

- Да, мэм.

- Я думаю, вы достаточно осторожны, когда правите машиной?

- Да, мэм. Я буду править очень осторожно.

- Вы когда-нибудь уже работали шофером?

- Да, мэм. Но только на грузовике.

Когда он говорил с ней, у него было такое чувство, будто и он ее почти не видит.

- Как вы сказали, Биггер, сколько классов вы прошли в школе?

- Четыре, мэм.

- А вы не думаете продолжать учение?

- Как же, мэм? Ведь надо работать.

- Ну а если б вам дали такую возможность?

- Не знаю, мэм.

- Шофер, который у нас раньше работал, посещал вечерние курсы.

- Да, мэм.

- Кем бы вы хотели стать, если б у вас было образование?

- Не знаю, мэм.

- Вы никогда об этом не думали?

- Нет, мэм.

- Вы предпочитаете работать?

- Пожалуй, да, мэм.

- Ну хорошо, мы об этом в другой раз поговорим. Вам, пожалуй, пора уже подавать машину для мисс Долтон.

- Да, мэм.

Он вышел, а она все стояла посреди кухни, на том же месте, где он ее застал. Он не знал, как ему думать о ней: ему казалось, что каждый его поступок она будет судить дружелюбно, но без снисхождения. Она внушала ему чувство, сходное с тем, которое он испытывал к своей матери. Разница была в том, что мать всегда заставляла его делать то, что она хотела, а миссис Долтон собиралась заставить его делать то, что, по ее мнению, должен был бы хотеть он сам. Но он не хотел посещать вечерние курсы. Вечерние курсы это все очень хорошо, но у него другие планы. Собственно, он еще и сам не знал, какие именно, но уже начал обдумывать их.

На улице стало совсем тепло. Поднялся ветер. Он закурил сигарету и отпер гараж; двери широко распахнулись, и опять он вздрогнул от неожиданности и удовольствия, когда в гараже автоматически зажегся свет. Все у них есть, у этих людей, подумал он. Он осмотрел машину: это был темно-синий "бьюик", последняя модель, со стальными спицами. Он отошел на несколько шагов и полюбовался им издали, потом открыл дверцу и провел рукой по щитку. - Он был немножко разочарован, что машина оказалась не такая дорогая, как он воображал, но цвет и модная форма вполне возмещали этот недостаток. "Хороша", - сказал он себе вполголоса. Он сел за руль, выехал из гаража, развернулся и затормозил у бокового крыльца.

- Это вы, Биггер?

Девушка стояла на ступеньках.

- Да, мэм.

Он вышел и распахнул перед ней дверцу.

- Спасибо.

Он дотронулся до кепки и сейчас же подумал, надо ли было.

- Университет - это на Мидвэе, мэм?

В переднее зеркальце ему видно было, что она замялась, прежде чем ответить.

- Да, да. На Мидвэе.

Он выехал за ворота и повернул к югу. Он вел машину уверенно, набирая скорость после перекрестка и слегка замедляя при приближении к следующему.

- Вы хорошо правите, - сказала она.

- Да, мэм, - ответил он с гордостью.

Поворачивая руль, он наблюдал за ней в переднее зеркальце: она была хорошенькая, но очень маленькая. Такими бывают куклы в магазинных витринах: белое лицо, черные глаза, красные губы. И она теперь держалась совсем не так, как в первый раз, когда он ее увидел. Взгляд у нее был какой-то рассеянный. У Сорок седьмой улицы он остановился перед светофором; потом ему удалось без задержек проехать до Пятьдесят первой, где скопилась длинная вереница автомобилей. Он слегка придерживал рукой баранку, дожидаясь, когда двинутся передние машины. Когда он вел машину, у него всегда возникало волнующее ощущение власти: за рулем он как бы вырастал. Он любил нажать ногой на педаль и пронестись мимо других, неподвижных машин, глядя, как разворачивается перед ним асфальтовая лепта дороги. Красный свет сменился зеленым, и он плавно тронул с места.

- Биггер!

- Да, мэм.

- Сейчас сверните налево и остановитесь в переулке.

- Здесь, мэм?

- Да, здесь.

Это еще что такое? Он свернул с Коттедж Гроув-авеню и затормозил, подъехав к тротуару. Он обернулся к ней и вздрогнул: она соскользнула на самый край сиденья, и ее лицо было теперь совсем близко от него.

- Я вас испугала? - спросила она негромко и с улыбкой.

- Нет, мэм, что вы, - растерянно пробормотал он.

Он взглянул на нее в зеркало. Ее маленькие белые руки опирались на спинку переднего сиденья, глаза смотрели в пространство.

- Мне нужно сказать вам кое-что, а я не знаю как, - сказала она.

Он ничего не ответил. Наступило долгое молчание. Какого черта ей от него надо? Прогрохотал трамвай. Он увидел в зеркальце, как зеленый огонь светофора позади сменился красным, потом опять зеленым. Ну, что бы там она ни хотела ему сказать, а только говорила бы уж скорей, и дело с концом. Чудная какая-то девушка. Никогда не знаешь, чего от нее ждать. Он молчал, ожидая, когда она заговорит. Она сняла руки с переднего сиденья и принялась рыться в своей сумочке.

- У вас спички есть?

- Да, мэм.

Он вытащил из жилетного кармана коробку спичек.

- Зажгите, - сказала она.

Он чиркнул спичкой и поднес ей огонь. Она с минуту курила молча.

- Вы умеете держать язык за зубами? - спросила она улыбаясь.

Он открыл рот, чтобы ответить, но так ничего и не сказал. По смыслу ее вопроса и по самому тону, которым он был задан, он чувствовал, что ответить нужно; но что?

- Я в университет не поеду, - сказала она наконец. - Только вы об этом забудьте. Я хочу, чтоб вы повезли меня на Петлю [центральные кварталы Чикаго, отделенные от остальной части города рекой и железной дорогой]. Но если кто-нибудь вас спросит, то я была в университете, понятно, Биггер?

- Да, мэм, это не мое дело, мэм, - пробормотал он.

- Мне кажется, что вам можно доверять.

- Да, мэм.

- В конце концов, ведь я на вашей стороне.

Вот еще новость. Она на его стороне. А что это за его сторона? Может быть, она хочет сказать, что любит негров? Так ведь у них вся семья такая, если верить людям. Может, она в самом деле сумасшедшая? Знают ли родные про все ее проделки? Но если она в самом деде сумасшедшая, как же мистер Долтон отпустил ее с ним?

- Я должна встретиться с одним моим другом. Он и ваш друг тоже, прибавила она.

- _Мой_ друг?! - Он не мог удержаться от восклицания.

- Да, но вы его пока не знаете, - сказала она смеясь.

- О!

- Поезжайте на Лейк-стрит, номер шестнадцать.

- Да, мэм.

Уж не о красных ли она говорит? Ну понятно! _Так оно и есть_. Но у него нет друзей среди красных. Что ж теперь делать? Если мистер Долтон спросит, возил ли он ее в университет, ему придется сказать "да", и еще хорошо, если она его не выдаст. А вдруг мистер Долтон поручил кому-нибудь следить за ним и этот кто-нибудь расскажет, куда он ее возил на самом деле? Он слыхал, что многие богатые люди держат частных сыщиков. Хоть бы знать, что все это значит, все-таки было бы легче. Она сказала, что должна встретиться с кем-то, кто и ему, Биггеру, друг. А он вовсе не желает встречаться с коммунистами. У них денег нет. Попасть в тюрьму за грабеж казалось ему в порядке вещей, но угодить туда за связи с красными - это уже глупо. Ладно, повезти ее он повезет, на то его и нанимали. Но сам он будет держать ухо востро. А то как бы не пришлось из-за нее потерять место. Он свернул на Адамс-стрит, проехал несколько кварталов к северу по бульвару Мичиган и, выехав на Лейк-стрит, стал всматриваться в номера домов, отыскивая шестнадцатый.

- Вон тот дом, Биггер.

- Да, мэм.

Он остановился у высокого темного здания.

- Подождите здесь, - сказала она, выходя из машины.

Он увидел, что она широко, во весь рот улыбается ему. Он почувствовал, что она насквозь видит его, знает, о чем он сейчас думает, и в замешательстве отвернулся. Черт бы ее побрал, эту девицу!

- Я недолго, - сказала она.

Она пошла к парадному, потом остановилась.

- Ничего, Биггер, не расстраивайтесь. Пройдет немного дней, и вы поймете.

- Да, мэм, - сказал он и попытался улыбнуться; но улыбка не вышла.

- Кажется, есть такая песня - у вас ее часто поют.

- Какая песня, мэм?

- "Пройдет немного дней, мой друг, и ты меня поймешь..."

- Да, мэм, есть.

Ну и чудачка все-таки. Что-то он в ней чувствовал такое, что пересиливало даже страх, который она внушала ему. Она держалась с ним так, как будто он тоже человек, как будто он живет в том же мире, что и она. Этого он до сих пор никогда не замечал у белых. Так откуда же это? Может, она нарочно так? Робкое чувство свободы, возникавшее в нем, когда он ее слушал, парализовалось сознанием непреложной истины, что она - белая и богатая и принадлежит к той породе людей, которая решает, что ему можно и чего нельзя.

Он посмотрел на дом, в который она вошла; дом был старый, неоштукатуренный, ни в окнах, ни в подъезде не горел свет. Может быть, у нее тут любовное свидание? Тогда все объяснилось бы очень просто. А если нет? Если в этом доме она встречается с коммунистами? Какие они, коммунисты? А она _тоже_ коммунистка? С чего это люди вдруг делаются коммунистами? На рисунках в правых газетах они всегда бородатые, размахивают горящими факелами и пытаются совершить поджог или убийство. Так ведут себя только сумасшедшие. По всему, что он о них слышал, слово "коммунист" вызывало у него представление о старых, заброшенных домах, потемках, разговорах шепотом и забастовках. Вот и здесь, верно, что-то вроде этого.

Он замер, парадная дверь отворилась. На крыльцо вышла она, и с нею высокий молодой человек, белый. Они подошли к машине, но, вместо того чтобы сесть, остановились у передней дверцы.

- Ну, Биггер, это Джан. Джан, это Биггер Томас.

Джан широко улыбнулся и протянул ему руку, ладонью вверх. У Биггера все напряглось внутри от неожиданности и испуга.

- Очень рад. Как вам на новом месте, Биггер?

Правая рука Биггера вцепилась в баранку руля, он никак не мог решиться пожать руку этому белому человеку.

- Хорошо, - пробормотал он.

Джан все еще не опускал руки. Правая рука Биггера поднялась дюйма на три и повисла в воздухе.

- Что же вы? Давайте поздороваемся, - сказал Джан.

Биггер протянул мягкую, безжизненную кисть, забыв закрыть рот от изумления. Он почувствовал крепкое пожатие пальцев Джана. Потом он осторожно потянул руку назад, но Джан придержал ее, посмеиваясь.

- Нам нужно получше познакомиться, - сказал Джан. - Я - друг Мэри.

- Да, сэр, - пробормотал он.

- Прежде всего, - продолжал Джан, поставив ногу на подножку, - не говорите мне "сэр". Я зову вас Биггер, а вы зовите меня Джан. Так оно у нас и пойдет. Уговорились?

Биггер ничего не ответил. Мэри улыбалась. Джан все еще не отпускал его руки, и он слегка наклонился вперед, так, чтобы можно было, не поворачивая головы, переводить взгляд на тротуар и дома, когда ему не хотелось встречаться с взглядом Джана. Он услышал, как Мэри тихонько засмеялась.

- Ничего, не смущайтесь, Биггер, - сказала она. - Джан говорит _всерьез_.

Он вспыхнул от гнева. Да провались она ко всем чертям! Что она, смеется над ним? Разыгрывать его вздумали? Что им нужно от него? Чего они привязались? Он их не трогал. С такими всего можно ожидать. Его мысли и ощущения сошлись в одной болезненной точке. Он мучительно старался их понять. Он чувствовал, как это нелепо - сидеть за рулем автомобиля перед белым человеком, который держит его руку. Что должны подумать прохожие? Он никогда не забывал о своей черной коже, и в нем жило инстинктивное убеждение, что это Джан и ему подобные сделали так, чтобы он о ней никогда не забывал. Разве все белые не презирают чернокожих? Так зачем Джан держит его руку? Зачем Мэри стоит рядом, такая возбужденная, с блестящими глазами? На что им все это? А может быть, они вовсе не презирали его? Но они напоминают ему о его черной коже уже одним тем, что стоят и смотрят на него, держат его руку, улыбаются. У него было такое ощущение, что в этот момент он перестал существовать как человек; осталось только то, что он ненавидел, - знак позора, неотделимый от черной кожи. Земля, на которой он находился, была Ничьей Землей, полосой отчуждения, гранью, отделявшей белый мир от мира черного. Он был голым, прозрачным; и этот белый человек, который помогал унижать его и искажать его облик, выставил его теперь всем напоказ и на потеху. В эту минуту он чувствовал к Джану и Мэри глухую, холодную и бессловесную ненависть.

- Давайте, я буду править, - сказал Джан, выпустив его руку и затворяя дверцу.

Биггер посмотрел на Мэри. Она подошла ближе и дотронулась до его локтя.

- Конечно, Биггер, пустите его, - сказала она.

Он приподнялся и хотел выйти, но Джан его остановил.

- Не нужно, вы только подвиньтесь.

Он отодвинулся в угол, и Джан занял его место за рулем. Непонятным образом он все еще чувствовал пожатие Джана, как будто оно оставило на его руке невидимый след. Мэри зашла с другой стороны и тоже собиралась сесть на переднее сиденье.

- Дайте-ка и мне местечко, Биггер, - сказала она.

Он подвинулся ближе к Джану, и Мэри втиснулась между ним и дверцей. Теперь с обеих сторон рядом с ним были белые люди; он сидел, словно зажатый между двумя огромными белыми стенами. Впервые в жизни он сидел так близко к белой женщине. Он вдыхал запах ее волос и чувствовал прикосновение ее бедра. Джан вел машину, то вливаясь в общий поток движения, то вырываясь из него. Потом они помчались по набережной, рядом потянулась огромная ровная пелена тускло мерцающей воды. Снежные тучи заволокли небо, и ветер дул все сильнее.

- Какой замечательный вечер, - сказала она.

- Чудесный, - ответил Джан.

Биггер прислушивался к этим двум голосам, к их непривычному звучанию, к восторженным возгласам, которые так свободно срывались с губ.

- Небо какое!

- А вода!

- Так красиво, что даже больно смотреть, - сказала Мэри.

- В прекрасном мире мы живем, Биггер, - сказал Джан, повернувшись к нему. - Посмотрите на горизонт.

Биггер смотрел, не поворачивая головы; он только заводил глаза. Слева высился нескончаемый ряд больших стройных фасадов, испещренных квадратиками желтого света.

- Когда-нибудь все это будет наше, Биггер, - сказал Джан, сделав широкое движение рукой. - Революция отдаст это нам. Но надо бороться. Мир стоит того, Биггер! А когда это наконец произойдет, все изменится. Не будет ни черных, ни белых; ни бедных, ни богатых.

Биггер молчал. Машина неслась, ровно жужжа.

- Вы, наверно, думаете, что мы очень странные люди, правда, Биггер? спросила Мэри.

- Нет, мэм, что вы, - слабо прошептал он, зная, что она ему не поверит, но считая невозможным дать другой ответ.

Оттого, что сидеть было тесно, у него затекли руки и ноги, но он не смел шевельнуться. Он знал, что никто не протестовал бы, если б он попытался устроиться поудобнее, но излишние движения привлекли бы внимание к нему, к его черному телу. А этого ему не хотелось. Эти люди заставляли его чувствовать то, что он не хотел чувствовать. Будь он белый, будь он такой же, как они, - другое дело. Но он был негр. И потому он сидел неподвижно, и руки и ноги у него все больше затекали.

- Скажите, Биггер, - спросил Джан, - можно у вас на Южной стороне где-нибудь прилично поесть?

- На Южной стороне? - переспросил Биггер, раздумывая.

- Только чтоб было хорошее место, - сказала Мэри, весело улыбаясь ему.

- Вы хотите в ночной клуб? - спросил Биггер тоном, в котором ясно чувствовалось, что он только называет, а не советует.

- Нет, мы хотим просто поесть.

- Понимаете, Биггер, мы хотим такое место, куда заходят закусить негры, а не в какой-нибудь экзотический ресторанчик.

Что им нужно, этим людям? Он ответил равнодушно, без всякого выражения:

- Вот есть "Хижина" Эрни.

- Ну что ж. Название располагающее.

- Туда и поедем, Джан, - сказала Мэри.

- Есть, - сказал Джан. - Это где?

- Угол Сорок седьмой и Индиана-авеню, - сказал Биггер.

Джан доехал до Тридцать первой улицы, свернул и взял направление на Индиана-авеню. Биггеру хотелось, чтобы Джан ехал как можно быстрее, чтобы как можно скорее добраться до "Хижины" Эрни. Пока они будут сидеть там, он сможет отдохнуть, вытянуть на свободе онемевшие ноги. Джан выехал на Индиана-авеню и свернул к югу. Биггер думал, что сказали бы Джек и Гэс и Джо, увидя его в такой шикарной машине, между двумя белыми. Дразнили бы его этим, пока самим не надоело бы. Он почувствовал, что Мэри подвинулась на сиденье. Она положила руку ему на плечо.

- Знаете, Биггер, мне так давно хотелось побывать в этих домах, сказала она, указывая на высокие темные корпуса, тянувшиеся по обеим сторонам улицы, - хотелось _увидеть_, как живут ваши. Вы меня понимаете? Я была в Англии, во Франции, в Мексике, а как живут люди в десяти кварталах от меня, я не знаю. Мы вообще так _мало_ знаем друг о друге. Мне хочется увидеть. Мне хочется _познакомиться_ с этими людьми. Я ни разу не была в доме у негров. Ведь они _должны_ жить так же, как и мы живем. Ведь они _люди_... Их двенадцать миллионов... Они живут здесь же, в нашей стране... В одном городе с нами... - Голос ее замер.

Наступило молчание. Машина мчалась по Черному поясу, мимо высоких корпусов, вмещавших черную жизнь. Биггер знал, что Джан и Мэри думают о том, как он живет, как живет его народ. Вдруг ему захотелось схватить какой-нибудь тяжелый предмет, встать, очутиться в воздухе, над несущейся машиной, и, размахнувшись изо всех сил, одним ударом сокрушить все машину, и их, и себя самого. Сердце у него колотилось, и он с трудом переводил дыхание. Он знал, что так нельзя, он слишком поддался своим чувствам. Но он ничего не мог поделать. Зачем они привязались к нему? Что он им сделал? Какая им польза от того, что они его мучают?

- Вы мне скажете, где, Биггер? - сказал Джан.

- Да, сэр.

Биггер посмотрел и увидел, что они подъезжают к Сорок шестой улице.

- Это в конце следующего квартала, сэр.

- А там можно остановить машину?

- Да, сэр, конечно, сэр.

- Биггер, я ведь _просил_ вас! Не называйте вы меня "сэр"... Мне это неприятно! Вы такой же человек, как и я, ничем не хуже. Есть, может быть, белые, которым это приятно. Но мне - нет. Так что, пожалуйста, Биггер...

- Да... - Биггер осекся, проглотил слюну и посмотрел вниз на свои черные ноги. - Хорошо, - пробормотал он, стараясь, чтобы они не заметили его сдавленного голоса.

- Поймите, Биггер... - начал Джан.

Мэри протянула руку за спиной Биггера и тронула Джана за плечо.

- Мы приехали, - сказала она торопливо.

Джан затормозил у тротуара, толкнул дверцу и вышел. Биггер отодвинулся к рулю, довольный, что может наконец вытянуть руки и ноги. Мэри вышла с другой стороны. Ну вот, теперь хоть он отдохнет. Он так был занят своими собственными ощущениями, что не сразу почувствовал неестественность затянувшегося молчания. Когда наконец он поднял глаза, то успел заметить, как Мэри поспешно отвела от него взгляд. Теперь она смотрела на Джана, а Джан на нее. Выражение их глаз нетрудно было понять. Биггер увидел в них растерянный и недоуменный вопрос: что такое с ним? Он крепко стиснул зубы и уставился в пространство перед собой.

- А вы разве не зайдете с нами, Биггер? - спросила Мэри так ласково, что ему захотелось ударить ее.

В "Хижине" Эрни его все знали, и ему не хотелось показываться там в обществе белых. Он понимал, что, если он войдет, кругом сейчас же начнут перешептываться: "Смотрите, Биггер завел себе белых приятелей!"

- Я... мне... Мне не хочется, - ответил он почти шепотом.

- Вы разве не голодны? - спросил Джан.

- Нет, я не голоден.

Джан и Мэри подошли ближе к машине.

- Ну так посидите с нами, за компанию, - сказал Джан.

- Я... я... - мялся Биггер.

- Конечно, идемте, - сказала Мэри.

- Я лучше здесь подожду. Машину тоже нельзя так оставить.

- Да ну, черт с ней, с машиной! - сказала Мэри. - Идемте.

- Я есть не хочу, - упрямо повторил Биггер.

- Ну что ж, - вздохнул Джан. - Раз вам это так неприятно, мы тоже не пойдем.

Биггер почувствовал, что попался. А, черт! Он вдруг сразу понял, насколько все это было бы просто и легко, если б он с самого начала держал себя так, словно в их поведении не было ничего особенного. Но он не понимал их, относился к ним с недоверием, почти с ненавистью. Он не мог уяснить себе, что заставляло их обращаться с ним так. Но в конце концов, он на службе, да и сидеть здесь, под их перекрестными взглядами, ничуть не лучше, чем войти.

- Ладно, пойдемте, - буркнул он сердито.

Он вылез и с шумом захлопнул дверцу. Мэри подошла к нему вплотную и дотронулась до его руки. Он посмотрел на нее долгим пристальным взглядом. До сих пор он еще ни разу не смотрел ей прямо в лицо, и сейчас это ему удалось только потому, что он сердился.

- Биггер, - сказала она. - Если вам не хочется идти, не надо. Вы, пожалуйста, не подумайте... Ах, Биггер... Мы совсем не хотели обидеть вас...

Голос ее прервался. При бледном свете уличного фонаря Биггер увидел, что глаза у нее стали влажные, а губы дрожат. Она пошатнулась и прислонилась к автомобилю. Он попятился от нее, как будто она несла в себе невидимую заразу. Джан обхватил ее за талию и поддержал. Биггер услышал тихое всхлипывание. Господи боже! Ему вдруг неудержимо захотелось повернуться и убежать. Он точно запутался в паутине глубоких теней, теней таких же черных, как ночное небо над его головой. Она плакала из-за него, а между тем ведь это она сама заставила его вести себя так, как он вел. Он чувствовал себя с ней так, как на доске-качелях. Когда один летел вверх, другой опускался вниз, равновесие было невозможно. Мэри вытерла глаза, и Джан сказал ей что-то на ухо. Биггер думал: если сейчас уйти от них, что он скажет матери, или в Бюро, или мистеру Долтону? Все они спросят, почему он вдруг ушел с работы, а ему нечего будет ответить.

- Ничего, Джан, все уже прошло, - услышал он голос Мэри. - Прости меня. Я просто дура, и больше ничего... Разнюнилась, как маленькая. - Она подняла глаза на Биггера. - Не обижайтесь на меня, Биггер. Это очень глупо, я знаю...

Он молчал.

- Идемте, Биггер, - сказал Джан, стараясь сделать вид, что ничего не произошло. - Есть хочется.

Джан взял его под руку и потянул вперед, но Биггер упирался. Тогда Джан и Мэри первыми вошли в кафе, и Биггер побрел за ними, смущенный и раздосадованный. Джан направился к небольшому столику у стены.

- Садитесь, Биггер.

Биггер сел. Джан и Мэри сели напротив него.

- Вы любите жареных цыплят? - спросил Джан.

- Да, сэр, - прошептал он.

Он почесал затылок. Ну как ему за один вечер отстать от привычки говорить белым людям "да, сэр" и "да, мэм", когда он говорил так всю свою жизнь? Он смотрел прямо перед собой, избегая встречаться с ними взглядом. Подошла официантка, и Джан заказал три стакана пива и три порции жареных цыплят.

- Привет, Биггер!

Он обернулся и увидел Джека, который махал ему рукой, но смотрел на Джана и Мэри. Он неловко помахал ему в ответ. Чтоб тебе провалиться! Джек торопливо зашагал к выходу. Биггер осторожно огляделся: официантка и многие из посетителей смотрели в его сторону. Все они знали его, и он понимал, что они удивляются, так же как он сам удивлялся бы на их месте. Мэри дотронулась до его руки.

- Вы здесь раньше бывали, Биггер?

Он искал безразличных слов, слов, которые ответили бы на вопрос, но не выдали бы и тени его чувств.

- Был несколько раз.

- Здесь очень симпатично, - сказала Мэри.

Кто-то опустил монету в граммофон-автомат, и они замолчали, слушая музыку. Вдруг чья-то рука легла Биггеру на плечо.

- Привет, Биггер! Ты где пропадаешь?

Он поднял голову и увидел прямо перед собой смеющееся лицо Бесси.

- Привет, - отрывисто сказал он.

- Ах, извини. Я не видела, что ты с компанией, - сказала она и отошла, искоса глянув на Джана и Мэри.

- Пригласите ее к нам, Биггер, - сказала Мэри.

Бесси вернулась к дальнему столику, где ее ждала подруга.

- Она уже ушла, - сказал Биггер.

Официантка принесла цыплят и пиво.

- Ну просто замечательно! - воскликнула Мэри.

- Это вам не что-нибудь, - сказал Джан, глядя на Биггера. - Правильно я сказал, Биггер?

Биггер помялся.

- Да, здесь так иногда говорят, - ответил он неопределенно.

Джан и Мэри ели. Биггер отрезал кусочек цыпленка и положил в рот. Но жевать он не смог - во рту было совершенно сухо. Казалось, все его органы чувств парализованы, они вышли из повиновения, и когда он понял почему, то не смог есть. После двух или трех попыток он отложил вилку и небольшими глотками стал тянуть пиво.

- Ешьте цыпленка, - сказала Мэри. - Очень вкусно.

- Я не голоден, - пробормотал он.

- Хотите еще пива? - спросил Джан после долгого молчания.

Может быть, если он опьянеет немного, ему будет легче.

- Можно, - сказал он.

Джан заказал еще по стакану.

- А что, покрепче у них тут ничего нет? - спросил он.

- У них есть все, что хотите, - сказал Биггер.

Джан заказал бутылку рома и налил всем. Биггер почувствовал, как по его телу разливается тепло. После второго стакана Джан начал разговор.

- Где вы родились, Биггер?

- На Юге.

- А где именно?

- В Миссисипи.

- В школе учились?

- Четыре класса прошел.

- А почему бросили?

- Денег не было.

- Вы где учились, на Юге или здесь?

- Больше на Юге, два года и здесь ходил.

- Вы давно живете в Чикаго?

- Уже пять лет.

- Вам здесь нравится?

- Ничего.

- Вы живете с семьей?

- У меня мать, брат и сестра.

- А отец ваш где?

- Умер.

- Давно?

- Его убили во время одного бунта там, на Юге, - я был еще маленький.

Наступило молчание. Биггеру после рома стало легче.

- И чем же дело кончилось? - спросил Джан.

- Да ничем.

- А как вы к этому относитесь?

- Не знаю.

- Слушайте, Биггер, вот против этого мы и боремся. Мы, коммунисты, хотим, чтоб этого больше не было. Чтоб люди не смели больше так обращаться с другими людьми. Я - член партии. Мэри - сочувствующая. Вы не думаете, что если все мы сплотимся вместе, то сумеем покончить с этим?

- Не знаю, - сказал Биггер. Ром уже ударил ему в голову. - Белых людей много на свете.

- Вы читали об узниках Скоттсборо?

- Слыхал про это.

- Как по-вашему, разве не большое дело мы сделали, что помешали убить этих мальчиков?

- Это очень хорошо.

- Знаете, Биггер, - сказала Мэри, - мы хотим подружиться с вами.

Он ничего не ответил. Он допил свой ром, и Джан снова наполнил стакан. Теперь он уже был настолько пьян, что мог смотреть им прямо в глаза. Мэри улыбалась ему.

- Ничего, вы к нам привыкнете, - сказала она.

Джан заткнул пробкой бутылку с ромом.

- Пожалуй, нам пора, - сказал он.

- Пошли, - сказала Мэри. - Ах да, Биггер, я завтра в девять утра уезжаю в Детройт, и мне нужно, чтоб вы заранее отвезли на вокзал мой сундук. Скажите папе, он даст вам отгулять эти часы. Только это надо не позже половины девятого.

- Ладно, я отвезу.

Джан расплатился, и они вышли на улицу. Биггер уселся за руль. Ему уже стало совсем легко. Джан и Мэри сели на заднее сиденье. Поворачивая руль, Биггер увидел, что Джан обнял Мэри и она тесно прижалась к нему.

- Покатаемся немного по парку, Биггер.

- Хорошо.

Он въехал в Вашингтон-парк и медленно стал кружить по извилистым аллеям. Время от времени он видел в переднее зеркальце, как Джан целует Мэри.

- У вас есть девушка, Биггер? - спросила Мэри.

- Есть, - ответил он.

- Я хочу с ней познакомиться.

Он промолчал. Мэри задумчиво смотрела в пространство, словно строила какие-то планы на будущее. Потом она повернулась к Джану и нежно положила ему руку на плечо.

- Как прошла демонстрация?

- Неплохо. Но полиция задержала трех товарищей.

- Кого?

- Одного нашего парня и двух женщин-негритянок. Да, кстати, Мэри! Их надо взять на поруки, нужны деньги.

- Сколько?

- Три тысячи.

- Я завтра пришлю тебе чек.

- Отлично.

- Ты сегодня много работал?

- Порядочно. До трех был на собрании. Мы с Максом сегодня весь день хлопотали из-за этих денег.

- Он чудный, Макс, правда?

- Это один из лучших наших адвокатов.

Биггер прислушивался, он знал, что они говорят о коммунистических делах, и старался понять. Но он не понимал.

- Джан!

- Да, детка?

- Весной я кончаю университет и тогда вступлю в партию.

- Ты у меня умница.

- Только мне придется быть очень осторожной.

- Будешь работать со мной в комитете.

- Нет. Я хочу работать среди негров. Там больше всего нужны люди. Их так всюду теснят и оттирают.

- Это верно.

- Когда я вижу, до чего довели этих людей, я просто с ума схожу...

- Да, это большое преступление.

- И я себя чувствую такой беспомощной и никчемной. Мне так хочется _делать_ что-нибудь.

- Я всегда знал, что ты придешь к нам.

- Джан, у тебя много знакомых негров? Я тоже хочу познакомиться с ними.

- Я знаю очень немногих. Но ты познакомишься с ними, когда вступишь в партию.

- Они такие непосредственные! Это замечательный народ! Если б только удалось поднять их на борьбу...

- Без них революция невозможна, - сказал Джан. - Их необходимо организовать. Они сильны духом. Они много могут дать партии.

- А их песни - все эти гимны! Какая прелесть! - Биггер увидел, что она наклонилась к нему. - Биггер, вы умеете петь?

- Нет, не умею, - сказал он.

- Ну, Биггер. - Она надула губы. Потом склонила голову набок, закрыла глаза и запела:

Качайся, моя повозка,

Вези скорей, вези меня домой...

Джан стал подпевать, а Биггер насмешливо улыбнулся. Совсем не тот мотив, подумал он.

- Что ж, Биггер, подтягивайте и вы, - сказал Джан.

- Я не умею петь, - повторил он.

Они замолчали. Машина, урча, катилась вперед. Потом Биггер услышал шепот.

- Где бутылка?

- Вот она.

- Дай мне глоток.

- Ладно, только раньше я.

- Смотри, будешь пьяный.

- Не больше, чем ты, детка.

Они засмеялись. Биггер правил молча. Он услышал тихое мелодическое бульканье.

- Джан!

- Что?

- Хорош глоток!

- Ну, ну, тебе тоже хватит.

Он увидел в зеркальце, как он пьет из бутылки, запрокинув голову.

- Может быть, Биггер тоже хочет, Джан? Спроси его.

- Биггер! Возьмите-ка, промочите горло.

Биггер замедлил ход и протянул руку за бутылкой; он два раза приложился к ней, делая большие глотки.

- Ого! - засмеялась Мэри.

- Промочил на совесть, - сказал Джан.

Биггер рукой вытер рот и повел машину дальше по темному парку. То и дело он слышал бульканье рома в полупустой бутылке. Надрызгаются оба, подумал он, чувствуя, как под действием рома у него начинает покалывать пальцы и губы. Вдруг он услышал хихиканье Мэри. Так, уже надрызгалась! Машина медленно описывала круги по извилистым аллеям. Приятный жар разливался широкими волнами по всему его телу. Он не правил; он просто сидел и плавно несся вперед сквозь тьму. Его руки свободно лежали на баранке руля, тело лениво развалилось на кожаных подушках. Он заглянул в зеркальце: они опять пили. Факт, надрызгались, подумал он. Он не спеша кружил по парку, поглядывая то на дорогу, то в зеркало. Он слышал шепот Джана; потом он услышал, как они оба вздохнули. Губа у него отвисла. Я и сам-то пьян, подумал он. Город и парк исчезли из его сознания; его несло вперед вместе с машиной, в которой Джан и Мэри сидели и целовались. Так прошло много времени.

- Уже час, милый, - сказала Мэри. - Надо домой.

- Хорошо. Еще только немножечко покатаемся. Здесь так хорошо.

- Отец и так говорит, что я себя неприлично веду.

- Ну прости, моя маленькая.

- Я тебе позвоню утром, перед тем как ехать.

- Непременно. В котором часу?

- Около половины девятого.

- Чудесно. Но как мне не хочется, чтоб ты уезжала в Детройт.

- Мне самой не хочется. Да нужно. Понимаешь, дорогой, я должна загладить свою неприличную поездку с тобой во Флориду. Придется какое-то время слушаться маму и папу.

- А все-таки мне не хочется.

- Я вернусь через несколько дней.

- Несколько дней - это очень долго.

- Ты глупый, но милый, - сказала она, смеясь и целуя его.

- Поехали домой, Биггер, - сказал Джан громко.

Биггер выехал из Коттедж Гроув-авеню и свернул к северу. Улицы были темные, тихие и пустые, шины скользили по гладкому асфальту. У Сорок шестой улицы, когда до дома Долтонов оставался один квартал, где-то вдалеке послышалось дребезжание трамвая.

- А вот и трамвай, - сказал Джан, глянув в заднее стекло.

- Бедненький ты мой! - сказала Мэри. - Тебе еще так далеко ехать. С каким бы удовольствием я тебя подвезла. Но уже слишком поздно, мама и так, наверно, заподозрила что-нибудь.

- Не беспокойся. Я отлично доберусь.

- Постой, Джан, знаешь что? Биггер тебя довезет.

- Глупости! С какой стати он будет тащиться в такую даль чуть не на рассвете.

- Тогда тебе надо успеть на этот трамвай, милый.

- Нет. Я сначала провожу тебя.

- Но ведь ты знаешь, как редко ночью трамваи ходят, - сказала Мэри. Ты простудишься, будешь ждать на таком ветру. Нет, нет, милый, пожалуйста, садись на этот трамвай. Я отлично доеду без тебя. Тут пустяки осталось...

- А ты правда не боишься?

- Конечно, нет. Вон уже виден наш дом. Вон, смотри...

Биггер в зеркальце увидел, как она показывает на дом Долтонов.

- Ну хорошо, - сказал Джан. - Биггер, остановите, пожалуйста, я здесь сойду.

Биггер затормозил. Он услышал их шепот.

- До свидания, Джан.

- До свидания, детка.

- Я тебе завтра позвоню.

- Непременно.

Джан подошел к передней дверце и протянул руку. Биггер застенчиво пожал ее.

- Очень хорошо, что мы с вами познакомились, Биггер, - сказал Джан.

- Угу, - промычал Биггер.

- Правда, я очень рад. Нате глотните разок на прощанье.

Биггер отпил из бутылки.

- Джан, я тоже хочу. Крепче спать буду, - сказала Мэри.

- Ты и так уже много выпила.

- Ну дай, милый.

Она вышла из машины. Джан дал ей бутылку, и она приложила ее к губам, закинув голову.

- Но, но! - сказал Джан.

- Что случилось?

- Я не хочу, чтоб ты свалилась где-нибудь по дороге.

- Я пока еще крепко держусь на ногах.

Джан взял у нее бутылку и допил до дна, потом бросил бутылку в водосток. Он стал неловко шарить у себя в карманах. Он пошатывался: он был пьян.

- Что-нибудь потерял, милый? - пролепетала Мэри; она тоже была пьяна.

- Нет, я тут кое-что хотел дать Биггеру прочитать. Слушайте, Биггер, вот вам несколько брошюр. Я хочу, чтоб вы их прочитали. Хорошо?

Биггер протянул руку и получил пачку тоненьких книжек.

- Ладно.

- Только чтоб вы непременно прочитали. А потом мы с вами побеседуем... через несколько дней... - У него заплетался язык.

- Прочту, - сказал Биггер, подавив зевок, и запихнул брошюры в карман.

- Я прослежу, чтобы он прочел, - сказала Мэри.

Джан еще раз поцеловал ее. Биггер услышал грохот подходившего трамвая.

- Ну, до свидания, - сказал Джан.

- До свидания, милый, - сказала Мэри. - Я сяду тут, с Биггером.

Она отворила переднюю дверцу. Трамвай, дребезжа, остановился на углу. Джан вскочил на площадку, и трамвай пошел дальше. Биггер повернул к бульвару Дрексель. Мэри завалилась в угол и вздохнула. Ноги раскинула в стороны. Машина плавно шла по мостовой. У Биггера кружилась голова.

- Биггер, вы славный, - сказала она.

Он посмотрел на нее. Ее лицо было мучнисто-белым. Глаза остекленели, она была совсем пьяна.

- Не знаю, - сказал он.

- Господи, ну до чего же вы смешной. - Она хихикнула.

- Может быть, - сказал он.

Она положила голову ему на плечо:

- Можно?

- Пожалуйста.

- А знаете, вы целых три часа слова не произнесли.

Она покатилась со смеху. У него все тело напряглось от ненависти. Опять она лезет к нему в душу, когда он не хочет этого. Она выпрямилась и принялась тереть глаза платочком. Не глядя на нее, он завернул к подъезду и круто затормозил. Машина остановилась. Он вышел и отворил дверцу. Она не двигалась. Глаза ее были закрыты.

- Приехали, - сказал он.

Она попыталась подняться, но сейчас же снова упала на сиденье.

- Ах, ты...

Она пьяная, _совсем_ пьяная, подумал Биггер. Она протянула руку.

- Слушайте... Помогите мне встать. Меня качает.

Она съехала на самый край сиденья, платье у нее задралось, и он увидел полоску кожи там, где кончался чулок. С минуту он стоял не двигаясь и смотрел на нее; потом она подняла глаза и посмотрела на него. Она смеялась:

- Дайте руку, Биггер. Я не могу встать.

Он подал ей руку, и, когда она оперлась на нее, чтобы вылезти из машины, он почувствовал тяжесть ее мягкого тела. Ее темные, лихорадочно блестевшие глаза смотрели на него из запавших орбит. Он чувствовал аромат ее волос, касавшихся его лица. Он скрипнул зубами, ощущая легкое головокружение.

- Где моя шляпа? Потерялась по дороге...

Она пошатнулась, и он обхватил ее крепче, чтоб она не упала. Он оглянулся: шляпа ее лежала на подножке.

- Вот она, - сказал он.

Нагибаясь за шляпой, он подумал - что, если бы сейчас их увидел кто-нибудь из белых? Если бы старик Долтон вдруг увидел их? Он испуганно покосился на дом. Везде было тихо и темно.

- Ох! - вздохнула Мэри. - Мне надо скорей лечь...

Он выпустил ее, но сейчас же подхватил опять, иначе она грохнулась бы на тротуар. Он повел ее к крыльцу.

- Сумеете подняться?

Она посмотрела на него обиженно.

- Конечно. Пустите...

Он отнял руки, она твердо и уверенно взошла по ступеням и с шумом споткнулась о деревянный порог. Биггер шагнул к ней, но тотчас же остановился, парализованный страхом. Господи боже, она же всех перебудит. Она привалилась к двери, упираясь рукой и коленом, и смотрела на него с веселым удивлением. Вот полоумная! Наконец она с трудом встала на ноги и медленно сошла вниз, держась за перила. Она остановилась перед ним, пошатываясь и улыбаясь.

- Я, кажется, пьяная...

Он смотрел на нее со смешанным чувством тревоги, восторга и ненависти. Если их сейчас застанет ее отец - кончено, прощай, работа. Но она была такая красивая, такая стройная, и что-то говорило ему, что она не ненавидит его, как все белые. Но вместе с тем она была белая, и он ненавидел ее. Она медленно закрыла глаза, потом опять открыла; она делала отчаянные попытки прийти в себя. Нет, она не доберется сама до своей комнаты; что же ему делать, позвать мистера Долтона или Пегги? Нет... Это значит выдать ее. И потом, несмотря на всю ненависть к ней, ему хотелось подольше стоять так и смотреть на нее. Она опять закрыла глаза и качнулась к нему. Он подхватил ее.

- Идемте, я доведу вас, - сказал он.

- Только по черной лестнице, Биггер... А то если по парадной... я непременно подниму шум... весь дом перебужу...

Ноги у нее заплетались на цементном полу, когда он вел ее через подвал. Придерживая ее одной рукой, он повернул выключатель.

- Как же это я так... напилась... - бормотала она.

Он медленно вел ее наверх по узкой, ведущей в кухню лестнице, обхватив рукой за талию и чувствуя под пальцами ее мягко колышущуюся грудь. Она все тяжелее и тяжелее опиралась на него.

- Да не падайте вы, - прошипел он, когда они дошли до дверей кухни.

Ему вдруг представилось, что миссис Долтон в развевающемся белом платье стоит посреди кухни и смотрит своими каменными глазами, как вечером, когда он приходил напиться. Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул. В кухне было пусто и темно, только из окна ложился слабый синеватый отсвет зимнего неба.

- Идем.

Она совсем повисла на нем, обхватив рукой его шею. Он толкнул дверь, шагнул и остановился, выжидая, прислушиваясь. Волосы ее щекотали его губы. Кожа у него горела, колени подгибались; он смотрел на ее слабо освещенное лицо, и от запаха ее волос и кожи у него мутилось в голове. Он стоял так с минуту, потом прошептал, дрожа от возбуждения и страха:

- Идем, надо вам добраться до вашей комнаты.

Он вывел ее из кухни и повел по коридору; идти приходилось очень медленно, останавливаясь на каждом шагу. В коридоре было пусто и темно; с трудом он наполовину довел, наполовину дотащил ее до лестницы. Снова им овладела ненависть, он начал трясти ее:

- Проснитесь! Вы еще не у себя.

Она не шевелилась и не открывала глаз; наконец она невнятно пробормотала что-то, качнулась и опять затихла. Его руки ощущали мягкие изгибы ее тела, он стоял неподвижно, глядя на нее, охваченный каким-то чувственным ликованием. Ах ты, сучка! - думал он. Ее лицо касалось его лица. Он повернул ее спиной и начал взбираться по лестнице, ступенька за ступенькой, подталкивая ее вперед. Где-то что-то скрипнуло, и он остановился. Он напряженно вглядывался в темноту. Но никого не было видно. Когда он добрался наверх, она окончательно обмякла и только бормотала что-то бессвязное. Черт! Теперь ее не сдвинешь с места, придется нести. Он поднял ее на рука и понес по коридору, потом, остановился. Которая ее дверь? Фу, черт!

- Где ваша комната? - спросил он шепотом.

Она не ответила. Верно, совсем уже осовела. Оставить ее здесь невозможно; если он выпустит ее, она упадет на пол и будет лежать так всю ночь. Он стал трясти ее, повторяя так громко, как только смел:

- Где ваша комната?

На одно мгновение она как будто пришла в себя и посмотрела на него пустыми глазами.

- Где ваша комната? - спросил он опять.

Она повела глазами в сторону одной из дверей. Он шагнул туда и остановился. А вдруг это вовсе не ее комната? Вдруг она настолько пьяна, что не разбирает? Вдруг он попадет в спальню к мистеру и миссис Долтон? А что, в конце концов, ну, уволят его. Он же не виноват, что она так напилась. Им овладел какой-то странный подъем, будто он находился на сцене перед толпой зрителей. Он осторожно высвободил одну руку и повернул ручку двери. Он подождал, ничего не случилось. Он толкнул дверь; в комнате было темно и тихо. Он пошарил по стене у двери, но не нашел выключателя. Он постоял, придерживая ее одной рукой, не зная, что делать. Потом его глаза привыкли к темноте. Смутный отсвет зимнего неба, проникавший в окно, помог ему различить в углу очертания белой кровати. Он снова поднял ее, внес в комнату и бесшумно закрыл дверь.

- Слушайте, да проснитесь же вы.

Он попробовал поставить ее на ноги, но она валилась, как тряпичная кукла. Он опять обхватил ее руками, вслушиваясь в темноту. От запаха ее волос и кожи у него шли круги перед глазами. Она была меньше, чем его Бесси, и гораздо мягче. Она уткнулась лицом в его плечо, он сжал ее крепче. Ее голова медленно повернулась, и он замер не шевелясь, ожидая, когда ее лицо окажется рядом с его лицом. Но голова откинулась назад, медленно, нежно; она как будто уступала. Ее губы, чуть влажные, полуоткрылись, и в смутном синеватом свете он видел, как поблескивают ее белые зубы. Глаза у нее были закрыты. Он всматривался в ее лицо, обрамленное вьющимися черными волосами. Широко расставив пальцы, он подвинул выше руку на которой лежала ее спина, и лицо ее поднялось, и губы коснулись его губ, как во сне, виденном когда-то. Он поставил ее на ноги, и она качнулась и приникла к нему.

Он поднял ее и положил на кровать. Что-то говорило ему, что нужно уходить, но он медлил, наклонившись над ней, вглядываясь в ее лицо в полутьме, не в силах отнять руки от ее груди. Она повернулась и пробормотала что-то во сне. Он крепче прижал пальцами ее грудь, еще раз поцеловал ее, почувствовал, что она тянется к нему. Все перестало существовать для него, кроме ее тела; губы его дрожали. Вдруг он замер на месте. Позади скрипнула дверь.

Он оглянулся, и все в нем оборвалось от ужаса, как бывает, когда во сне падаешь с большой высоты. В дверях, безмолвное, призрачное, стояло белое пятно. Оно заполнило его глаза, проникло в его тело. Это была миссис Долтон. Ему захотелось оттолкнуть ее и опрометью броситься вон из комнаты.

- Мэри? - тихо, вопросительно окликнула она.

Биггер затаил дыхание. Мэри опять забормотала; он нагнулся над ней, в страхе сжимая кулаки. Он знал, что миссис Долтон не может его увидеть; но он знал, что, если Мэри отзовется, она подойдет к кровати и ощупью найдет его. Он напряженно ждал, боясь пошевелиться, чтобы не уронить что-нибудь в темноте и не выдать своего присутствия.

- Мэри!

Он почувствовал, что Мэри пытается встать, и силой уложил ее назад, на подушку.

- Спит, видно, - сказала вполголоса миссис Долтон.

Он хотел отойти от кровати, но не решился, боясь, что миссис Долтон услышит его, узнает, что в комнате, кроме Мэри, есть еще кто-то. Панический ужас овладел им. Он зажал себе рот рукой и выгнул шею так, чтобы, не поворачивая головы, видеть и Мэри, и миссис Долтон. Мэри забормотала и снова попыталась подняться. Вне себя он схватил угол подушки и втиснул ей в рот. Он должен заставить ее замолчать, иначе он пропал. Миссис Долтон медленно подвигалась к нему, и в нем все напряглось и натянулось до отказа, вот-вот лопнет. Ногти Мэри впивались ему в ладонь; он схватил подушку и накрыл он все лицо. Ее тело выгнулось дугой; тогда он навалился на подушку всей своей тяжестью, помня только одно: что она не должна издать ни единого звука, который бы выдал его. Глаза его заполняло белое пятно, наплывавшее на него из темноты. Снова тело Мэри задергалось на кровати, и он прижал подушку крепче, сколько хватило сил. Долго еще он чувствовал острую боль от ее ногтей, вонзившихся ему в мякоть руки. Белое пятно стояло неподвижно.

- Мэри? Ты здесь?

Он стиснул зубы и затаил дыхание, цепенея от страха перед этим белым пятном, медленно приближавшимся к нему. Его мышцы отвердели как сталь, и он все давил и давил, чувствуя, как она поддается, медленно, понемногу и беззвучно. Потом он вдруг перестал чувствовать боль в ладонях. Ее пальцы разжались. Тело ее больше не дергалось и не выгибалось. Она лежала спокойно.

Теперь он совсем хорошо видел миссис Долтон. Он отнял руки от подушки, и тогда в темной комнате пронесся над постелью долгий протяжный вздох, вздох, который потом, когда он вспоминал его, казался ему последним и невозвратимым.

- Мэри! Ты больна?

Он выпрямился. С каждым, движением, которое она делала к постели, он стал делать движение в сторону от нее, не отрывая ног от пола, но скользя бесшумно по густому, пышному ковру, до боли напрягая все тело. Миссис Долтон уже стояла у кровати. Она протянула руки и дотронулась до Мэри.

- Мэри! Ты спишь? Я слышала, как ты ворочалась...

Миссис Долтон вдруг отшатнулась и быстро попятилась назад:

- Ты пьяна! От тебя _пахнет_ вином!

Она неподвижно стояла в полосе синеватого света, потом опустилась на колени у кровати. Биггер услышал шепот. Она молится, удивленно подумал он, и эти слова отдались у него в ушах, как будто кто-то другой произнес их вслух. Наконец миссис Долтон встала, он увидел ее лицо, как всегда приподнятое кверху и чуть отклоненное набок. Он ждал, стиснув зубы, сжав кулаки. Она медленно пошла к двери, он едва различал ее теперь впотьмах. Дверь скрипнула, потом наступила тишина.

Он бросился на пол, шумно переводя дух. Он чувствовал слабость и был весь в поту. Он долго сидел скорчившись на ковре и слушал свое дыхание, наполнявшее темноту. Постепенно острота его ощущений притупилась, и сознание действительности вернулось к нему. У него было такое чувство, словно им владело какое-то наваждение, которое теперь прошло. Он глубоко зарыл пальцы в пушистую ткань ковра; все его тело сотрясалось от неистовых ударов сердца. Нужно было уходить, и как можно скорее. Что, если б это была не миссис, а мистер Долтон? Да и так он просто каким-то чудом спасся.

Он встал и прислушался. Может быть, миссис Долтон еще там, в коридоре? Как ему выбраться из комнаты? Он почти физически ощущал свою ненависть к этому дому за все, что ему пришлось пережить с той минуты, как он сюда пришел. Он протянул руку и нащупал стену позади: хорошо было почувствовать за спиной что-то крепкое и прочное. Он посмотрел на кровать, белевшую в темном углу, и вспомнил о Мэри, как вспоминаешь о человеке, которого очень давно не видал. Она лежит там. Может быть, он сделал ей больно? Он подошел к кровати и остановился, она лежала щекой на подушке. Его рука потянулась было к ней, но повисла в воздухе. Он прищурил глаза и всмотрелся в ее лицо, оно было темнее, чем когда он уложил ее на эту кровать. Рот был открыт, глаза выкатились и остекленели. Грудь, грудь, ее грудь - она не поднималась! Он не слышал больше мерного дыхания, нарушавшего прежде тишину комнаты. Он нагнулся и повернул рукой ее голову; она скатилась обратно. Он отдернул руку. Все его мысли и чувства вдруг отказали; он пытался сказать себе что-то, но не мог. Потом он судорожно глотнул воздух, и тяжелые, неповоротливые слова сложились и прозвучали у него в ушах: _она умерла_...

Комната, в которой он находился, вдруг отступила куда-то. Ее место занял огромный город белых людей, раскинувшийся за окном. Она умерла, и это он убил ее. Он - убийца, черный убийца, негр-убийца. Он убил белую женщину. Он должен скорей уйти отсюда. Миссис Долтон заходила в комнату, когда он был здесь, но она не знает этого. А если? Нет! Да! Может быть, она пошла звать на помощь? Нет, нет, она бы закричала. Она не знает. Он должен выбраться отсюда. Он пойдет домой и ляжет спать, а утром он скажет им, что привез Мэри сюда и расстался с ней у подъезда.

Страх вызвал в нем образ, который он обозначил мысленно словом "они". Надо было подготовить версию для "них". Но... А Джан? Джан выдаст его. Когда откроется, что она умерла, Джан скажет, что оставил их вдвоем на углу Сорок шестой улицы и Коттодж Гроув-авеню. Но он скажет им, что это неправда. В конце-то концов, ведь Джан - _красный_. Неужели красному поверят больше, чем ему? А он скажет, что Джан приехал вместе с ними. Никто не должен знать, что он последним видел ее в живых.

Отпечатки пальцев! Ему приходилось читать об этом. Ясно, отпечатки пальцев выдадут его! Можно будет доказать, что он был у нее в комнате. Но если сказать, что он приходил за сундуком? Ну да! За сундуком! Вполне понятно, что здесь есть отпечатки его пальцев. Он огляделся и увидел сундук, он стоял у стены за кроватью, открытый, с откинутой крышкой. Можно снести сундук вниз, в котельную, поставить машину в гараж и тогда уйти домой. _Нет_! Еще лучше. Не надо ставить машину в гараж! Он скажет, что Джан приехал вместе с ними и оставался в машине, когда он ушел. Или нет, еще лучше! Пусть они думают, что это сделал Джан. Красные на все способны. Во всех газетах пишут об этом. Он скажет им, что он привез Джана и Мэри домой и Мэри попросила его подняться в ее комнату за сундуком - и Джан _тоже_ пошел с ними! Он взял сундук и снес его вниз, а потом ушел домой, а Мэри и Джан - они тоже спустились вместе с ним - сидели в машине и целовались... Вот, вот, это _лучше всего_!

Он услышал тиканье часов и оглянулся: часы висели на спинке кровати, их белый циферблат светился в синеватой мгле. Было пять минут четвертого. Джан вышел из машины на углу Сорок шестой и Коттедж Гроув-авеню. _Джан не вышел на Сорок шестой, он поехал вместе с нами_...

Он подошел к сундуку, опустил крышку и поволок его по ковру на середину комнаты. Он поднял крышку и пошарил рукой внутри: сундук был наполовину пуст.

Тогда он остановился, едва дыша, осененный новой идеей. Ведь мистер Долтон говорил, что по воскресеньям они встают поздно. А Мэри сказала, что едет утром в Детройт. Если они встанут и не найдут Мэри в ее комнате, они решат, что она уже уехала в Детройт. Он... Ну да! Он может положить ее в сундук, она поместится! Она такая маленькая. Вот, вот, положить ее в сундук. Она сказала, что едет на три дня. Значит, раньше чем через три дня никто ничего не узнает. У него есть три дня сроку. И потом, она была такая сумасшедшая. Всем известно, что она путалась с красными. Мало ли что с ней могло случиться? Когда хватятся, решат, что это опять какая-нибудь ее сумасшедшая выдумка! Ведь красные на все способны. Во всех газетах об этом пишут.

Он подошел к кровати; нужно было поднять ее и положить в сундук. Ему не хотелось прикасаться к ней, но он знал, что это нужно. Он нагнулся. Его протянутые руки подергивались в воздухе. Нужно прикоснуться к ней, нужно поднять ее и положить в сундук. Но руки застыли, и он не мог заставить себя шевельнуть ими. Он словно боялся, что она вскрикнет, когда он дотронется до нее. А, черт! Какая-то чепуха! Ему захотелось смеяться. Это все было как не на самом деле. Как будто дурной сон. Он должен поднять мертвую женщину, и он боится. У него было такое чувство, будто он давно уже видел во сне что-то похожее, и теперь вдруг оказалось, что это правда. Он услышал тиканье часов. Время шло. Скоро настанет утро. Нужно было действовать. Если он простоит тут так целую ночь, он попадет на электрический стул. Он вздрогнул, и что-то холодное поползло у него по телу. А, черт!

Он осторожно подсунул под нее руки и поднял ее. Он остановился, держа ее на руках; голова ее свесилась. Он поднес ее к сундуку и невольно оглянулся и увидел в дверях белое пятно, и в ту же секунду жгучая пелена ужаса стянула все его тело и голову охватила острая боль, но белое пятно исчезло. _Я думал, это она_... Сердце у него стучало.

Держа на руках тело, он стоял посреди темной комнаты, и неумолимые факты бились в его сознании, точно волны, набегающие с моря: она умерла; она белая; она женщина; он убил ее; он негр; его могут поймать; он не хочет, чтоб его поймали; если его поймают, его убьют.

Он наклонился, чтобы уложить ее в сундук. Поместится ли она? Он снова оглянулся на дверь, но белого пятна не было. Он повернул ее набок, он тяжело дышал, и его трясло. Он опустил ее на сложенные платья, прислушиваясь к мягкому шуршанию тканей. Он уткнул ее голову в угол, но ноги были слишком длинные и не влезали.

Ему почудился шум, и он выпрямился; собственное дыхание казалось ему громким, как рев бури. Он прислушался, но ничего больше не было слышно. Нужно было как-нибудь всунуть ее ноги. Согнуть в коленях, подумал он. Ну пот, уже лучше. Еще немножко... Он еще немножко согнул. Пот капал ему с подбородка на руки. Он подтянул ей колени к груди, и тело вошло в сундук. С этим было покончено. Он опустил крышку, нашарил в темноте замок и услышал, как он щелкнул.

Он встал, ухватился за одну ручку и потянул. Сундук не двигался с места. Он ослабел, и руки у него были скользкие от пота. Он скрипнул зубами, обеими руками обхватил сундук и потащил к двери. Он открыл дверь и выглянул в коридор; кругом было пусто и тихо. Он поставил сундук на ребро, присел, изогнулся, просунул руку под ремень и взвалил сундук на плечи. Теперь нужно было встать. Он попытался; мышцы плеч и ног задрожали от усилия. Он встал, пошатываясь, кусая губы.

Осторожно переставляя ноги, он прошел коридор, лестницу вниз, еще один коридор и у дверей кухни остановился. Спина болела, ремень врезался в ладонь и жег ее. Казалось, сундук весил целую тонну. Он ждал, что вот-вот появится перед ним белое пятно, протянет руку и дотронется до сундука и спросит, что в нем. Ему хотелось поставить сундук и передохнуть, но он боялся, что не сможет снова поднять его. Он прошел через кухню и, не затворив за собою дверь, стал спускаться. Посреди котельной он остановился с сундуком на спине, в топке гудело пламя, сквозь щели дверцы видна была груда красных углей. Он стал медленно приседать, ожидая, когда ребро сундука упрется в цементный пол. Он пригнулся еще, встал на одно колено. А, черт! Пораненная рука выскользнула из ремня, и сундук грохнулся оземь с громким стуком. Он наклонился вперед и левой рукой стиснул правую, чтоб унять жгучую боль.

Он взглянул на котел. Новая мысль заставила его вздрогнуть. Что, если... если засунуть ее туда, в топку? Сжечь ее! Это будет самое безопасное. Он подошел к котлу и распахнул дверцу. Огромная груда раскаленного угля полыхала жаром и огнем.

Он раскрыл сундук. Она лежала так, как он положил ее: голова уткнута в угол, колени подогнуты и прижаты к груди. Придется опять поднимать ее. Он нагнулся, ухватил ее за плечи и поднял. Он подошел к раскрытой топке и остановился. Огонь бушевал. Как ее класть - головой вперед или ногами? Оттого, что он был очень измучен усталостью и страхом, и оттого, что ее ноги пришлись ближе к топке, он втолкнул ее туда ногами вперед. Пламя лизнуло ему руки.

Она вошла по самые плечи. Он заглянул в топку: ее платье уже запылало, и густой дым стлался кругом, мешая видеть. От рева пламени у него гудело в ушах. Он уперся ей в плечи и толкнул изо всех сил, но тело дальше не шло. Он попытался еще раз, но голова по-прежнему торчала наружу. Вот... А, черт! Ему захотелось стукнуть по чему-нибудь кулаком. Что было делать? Он отступил назад и опять взглянул.

Шорох за спиной заставил его обернуться: два зеленых светящихся озерца - светящихся обличением и гневом - смотрели на него из белого пятна, примостившегося на сундуке. Губы его раскрылись в беззвучном крике, тело свела горячая судорога. Это была белая кошка, и ее круглые зеленые глаза смотрели мимо него на темноволосую голову, свисавшую из раскаленного жерла топки. Господи! Он закрыл рот и проглотил слюну. Поймать кошку, убить и тоже сунуть в огонь? Он сделал движение. Кошка встала, ее белая шерсть вздыбилась, спина изогнулась дугой. Он хотел схватить ее, но она метнулась мимо, протяжно, испуганно замяукав, бросилась по лестнице вверх и скрылась из виду. Ну да! Ведь он оставил открытой кухонную дверь. Вот и все. Он поднялся, притворил дверь и вернулся к котлу, раздумывая. Кошки говорить не умеют...

Он достал из кармана нож, открыл его и еще постоял у котла, глядя на белую шею Мэри. Может ли он? Надо смочь. Будет ли кровь? О господи! Он осмотрелся вокруг растерянным, жалобным взглядом. Он увидел в углу груду старых газет. Он взял толстую охапку и бросил на пол, под ее головой. Он приложил к горлу обнаженное лезвие, только приложил, как будто думал, что нож сам врежется в белую плоть, без всякого усилия с его стороны. Он жадно смотрел на лезвие, лежавшее на белой коже; в блестящей поверхности металла отражалась яростная пляска огня. Да, надо. Он начал резать, осторожно водя ножом взад и вперед, потом уперся в кость. Скрипнув зубами, он навалился сильнее. Крови пока не было, только на самом ноже. Но с костью сладить было трудней. Пот катился у него по спине. Кровь закапала на газеты, быстро расплываясь красноватыми кругами. Он пилил кость ножом. Голова свесилась на газеты, вьющиеся черные пряди намокали в крови. Он пилил изо всей силы, но голова все не отваливалась.

Он подождал, задыхаясь. Ему хотелось убежать из подвала, далеко, как можно дальше от этой окровавленной шеи. Но он не мог. Он не смел. Он _должен_ был сжечь тело. Каждый нерв в нем дрожал от напряжения. Стеклянными глазами он озирался по сторонам и вдруг увидел топор. Вот! Это будет самое лучшее. Он поднял топор, левой рукой отвел голову немного в сторону и, помедлив минуту в молитвенной позе, всей силой своего тела бросил лезвие топора на шейный позвонок. Голова упала.

Он не плакал, только губы у него дрожали и грудь тяжело вздымалась. Ему хотелось лечь на пол и заснуть, а потом проснуться - и чтобы ничего этого не было. Но нужно было уходить. Он быстро завернул голову в газеты, и ею затолкал поглубже окровавленное туловище. Потом он всунул и голову. Потом топор.

Хватит ли угля, чтоб сжечь тело? Никто не придет сюда по крайней мере до десяти часов утра. Он взглянул на часы. Было четыре. Он подобрал кусок газеты и вытер нож. Он бросил газету в топку, а нож положил в карман. Он повернул рычаг, и уголь затарахтел по металлическому желобу, вся топка осветилась огнем, и в трубе загудело еще сильнее. Когда уголь завалил тело, он повернул рычаг назад. Все.

Потом он вдруг отступил от котла и уставился на него, раскрыв рот. Господи! А _запах_! Кто-нибудь почувствует запах и заглянет в топку. Его глаза дико блуждали по котельной. Вот! Это поможет! Высоко в стене, за котлом он увидел ржавые лопасти электрического вентилятора. Он нажал выключатель и повернул его. Послышался треск, который перешел в мерное жужжание. Теперь все будет хорошо: вентилятор вытянет воздух из подвала, и никакого запаха не останется.

Он запер сундук и оттащил его в угол. Утром он отвезет его на вокзал. Он огляделся еще раз: не осталось ли чего-нибудь, что могло бы выдать его; ничего не было.

Он вышел на двор, в воздухе кружились редкие хлопья снега. Стало холодно. Машина по-прежнему стояла у крыльца. Да, тут он ее и оставит.

_Джон и Мэри сидели в машине и целовались. Они сказали ему: "Покойной ночи, Биггер..." Он им тоже сказал: "Покойной ночи..." И приподнял кепку_...

Проходя мимо машины, он увидел, что дверца открыта. Сумочка Мэри лежала на полу. Он поднял ее и затворил дверцу. Нет! Пусть будет открыта. Он открыл ее и пошел к воротам.

Улицы были пусты и безмолвны. Его потное тело стыло на ветру. Он шел, держа сумочку под мышкой. Что теперь будет? Может быть, ему убежать? Он остановился на углу и заглянул в сумочку. Там лежала толстая пачка кредиток: по десять и по двадцать... Господи! До утра у него есть время, а там он решит. Он устал, и ему хотелось спать.

Он быстро дошел до дому, взбежал по лестнице и на цыпочках вошел в комнату. Мать, брат и сестра ровно дышали во сне. Он раздевался и думал: _я скажу им, что снес сундук в подвал и потом ушел, а она осталась с Джоном в машине. Утром я отвезу сундук на вокзал, как она мне велела_...

Он почувствовал какую-то, тяжесть, оттягивавшую ему рубашку, - это был револьвер. Он вынул его; револьвер был теплый и влажный. Он засунул его под подушку. _Они не могут сказать, что это я. Они не могут доказать это_.

Он откинул одеяло, залез в постель и вытянулся рядом с Бэдди. Через пять минут он спал крепким сном.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БЕГСТВО

Биггеру показалось, что он не успел закрыть глаза, как тут же проснулся, внезапно и сразу, как будто кто-то схватил его за плечи и сильно потряс. Он лежал на спине, под одеялом, ничего не видя и не слыша. Потом вдруг, словно по щелчку выключателя, он увидел, что комнату наполняет белесый сумрак. Где-то в глубине сложилась мысль: это утро. Воскресенье, утро. Он приподнялся на локте и слегка повернул голову набок, прислушиваясь. Он услышал ровное сонное дыхание матери, брата и сестры. Он увидел комнату и снег, падавший за окном, но никакого образа у него не возникло. Все это просто существовало, без всякой связи между собой; снег и утренний сумрак и ровное дыхание спящих наводили на него какую-то странную одурь, и нужна была волшебная палочка страха, чтобы придать им вещественность и смысл. Он лежал в постели, лишь несколькими секундами отделенный от сонного забытья, и не мог вырваться из мертвой хватки смутных ощущений, не выпускавших его в реальный мир.

Потом, повинуясь тревожному сигналу из какого-то темного уголка сознания, он сорвался с кровати и босиком выбежал на середину комнаты. Сердце у него стучало; рот раскрылся; колени дрожали. Он силился стряхнуть с себя остатки сна. Напряжение, сковывавшее все его тело, ослабло; он почувствовал страх и вспомнил, что он убил Мэри - задушил ее, отрезал ей голову и сжег ее тело в топке котла.

Было уже утро, воскресенье, и он должен был отвезти на вокзал ее сундук. Он оглянулся и увидел блестящую черную сумочку Мэри, лежавшую на стуле поверх его брюк. Господи боже! В комнате было холодно, но на лбу у него бисером проступил пот и дыхание сперло. Он быстро повернулся - мать и сестра спали. Бэдди тоже спал на кровати, с которой только что соскочил он сам. Выбросить эту сумочку? Может быть, он еще что-нибудь забыл? Он лихорадочно стал рыться в карманах брюк и вытащил нож. Он открыл лезвие и на цыпочках подошел к окну. Черные зигзаги засохшей крови исчертили лезвие! Надо убрать это куда-нибудь! Он вложил нож в сумочку и торопливо стал одеваться, стараясь не шуметь. Выбросить и сумочку и нож в мусорный ящик. Правильно! Он надел пальто и, сунув руку в карман, нащупал пачку брошюр, которые дал ему Джан. И это тоже выбросить сейчас же! Нет... Постой! Он остановился и крепко стиснул брошюры в своих черных пальцах; хитрый замысел вдруг возник у него в голове. Джан дал ему эти брошюры; хорошо, он оставит их у себя и, если его станут допрашивать, покажет их полиции. Правильно! Он отнесет их в свою комнату у Долтонов и спрячет в комод. Он скажет, что даже и не заглядывал в них, охоты не было. Он скажет, что взял их только потому, что Джан уж очень настаивал. Он полистал их осторожно, чтобы не зашуршала бумага, мельком читая заголовки. "Классовый суд и расовый предрассудок. Негритянский вопрос в Соединенных Штатах. Черные и белые, объединяйтесь для борьбы!" Но тут как будто ничего нет опасного. Он посмотрел на обложку одной из брошюр и увидел внизу рисунок, изображавший молоток и кривой нож. Под ним стояло мелкими буквами:

Издание Коммунистической партии США.

О, вот это уже опасно. Он перевернул еще страницу и увидел еще рисунок: белая рука охватывает черную в дружеском пожатии, и тут он вспомнил, как Джан ступил на подножку автомобиля и протянул ему руку. Он вспомнил свой стыд и свою ненависть в эту минуту. Да, так он и скажет им: что он боялся красных, что он не хотел сидеть в машине с Мэри и Джаном, не хотел есть вместе с ними. Он скажет, что согласился только потому, что он на службе! Он объяснит, что раньше никогда не садился за один стол с белыми людьми.

Он снова засунул брошюры в карман пальто и посмотрел на часы. Было без десяти семь. Нужно поскорее уложить свои вещи. В половине девятого он уже должен везти сундук Мэри на вокзал.

Вдруг от страха ноги у него сделались ватными. А что, если Мэри не сгорела? Если она лежит там, в топке, у всех на виду? Ему захотелось все бросить и бежать туда, посмотреть. А вдруг случилось что-нибудь еще хуже: вдруг узнали, что она умерла, и полиция уже ищет его? Может быть, ему сразу уехать из города? Охваченный тем же волнением, которое владело им, когда он нес Мэри по лестнице, он стоял посреди комнаты. _Нет_, никуда он не уедет. Обстоятельства - за него; никто не подозревает, что она умерла. Он не подаст виду и сделает так, что обвинят Джана. Он достал из-под подушки револьвер и сунул его за пазуху.

Он на цыпочках вышел из комнаты, оглядываясь назад: мать, сестра и брат спокойно спали. Он спустился вниз и вышел на улицу. Утро было белое и холодное. Падал снег, и дул ледяной ветер. Улицы были пусты. Держа сумочку под мышкой, он свернул в переулок и подошел к мусорному ящику, наполовину засыпанному снегом. Не опасно ли бросить сумочку сюда? Грузовик скоро приедет за мусором, и едва ли кто-нибудь станет рыться тут сегодня, в воскресный день, да еще по такой погоде. Он приподнял крышку и засунул сумочку поглубже, в кучу мерзлых апельсиновых корок и заплесневевших огрызков хлеба. Он опустил крышку на место и осмотрелся: никого не было видно.

Он вернулся домой и вытащил из-под кровати свой чемодан. В комнате по-прежнему все спали. Его вещи были в комоде, стоявшем у другой стены. Но как туда добраться, когда кровать, на которой спят его мать и сестра, стоит как раз на дороге? К черту! Ему захотелось протянуть руку и отмахнуться от них. Слишком они всегда близко, так близко, что он ничего не может сделать по-своему. Он подкрался к кровати и перелез через нее. Мать пошевелилась во сне, потом опять затихла. Он выдвинул ящик и принялся доставать свои вещи и укладывать их в чемодан. Все время, пока он занимался укладкой, перед глазами у него была голова Мэри на ворохе промокших газет со слипшимися от крови завитками черных волос.

- Биггер!

Он глотнул воздуху и быстро обернулся. Мать, приподнявшись на локте, смотрела на него. Он сразу понял, что не надо было показывать свой испуг.

- Что с тобой, сынок? - спросила она шепотом.

- Ничего, - тоже шепотом ответил он.

- Ты так подскочил, будто тебя укусило что-то.

- Ах, оставь ты меня в покое. Мне надо укладываться.

Он знал, что мать ждет от него подробного отчета, и ненавидел ее за это. Не может она подождать, пока ему самому захочется рассказать ей? И вместе с тем он знал, что этого она никогда не дождется.

- Ну как, сговорился?

- Да.

- Сколько будут платить?

- Двадцать.

- Ты уже начал работать?

- Да.

- Когда?

- Вчера вечером.

- А я понять не могла, где ты так поздно.

- Занят был, - буркнул он с досадой.

- Ты пришел в пятом часу.

Он повернулся и посмотрел на нее.

- Я пришел _в два_.

- Нет, Биггер, _в пятом_, - сказала она, вытянув шею и прищурив глаза, чтобы разглядеть циферблат будильника над изголовьем кровати. - Я хотела дождаться тебя, но не смогла. Когда я услышала, что ты пришел, я посмотрела на часы, и был уже пятый час.

- Я-то знаю, когда я пришел, мама.

- Ну, Биггер, правда же - это было _в пятом часу_.

- Это было в самом _начале третьего_.

- Ах, господи, ну пусть будет в начале третьего, если тебе так хочется. Можно подумать, что ты боишься чего-то.

- А что ты вообще ко мне пристала?

- _Пристала_. Биггер!

- Шпионишь за мной, не успею я глаз раскрыть.

- Биггер, сыночек, где ж я шпионю? Я просто рада, что ты получил работу.

- По тебе не видно.

Он чувствовал, что ведет себя не так, как нужно. Если слишком много спорить по поводу того, в котором часу он вернулся домой, это поневоле останется у нее в памяти, и впоследствии она может сказать что-нибудь ему во вред. Он отвернулся и продолжал укладывать вещи. Нужно быть осторожнее; нужно следить за собой.

- Ты есть хочешь?

- Хочу.

- Сейчас я тебе приготовлю что-нибудь.

- Ладно.

- Ты там и жить будешь?

- Да.

Он услышал, что она встает с постели; теперь уже нельзя было оглядываться. Надо было сидеть отвернувшись, пока она не оденется.

- А люди хорошие, Биггер?

- Ничего.

- Что-то ты как будто и не рад.

- Ох, мама! Ради господа бога! Чего ты от меня хочешь?

- Знаешь, Биггер, смотрю я на тебя часто и не пойму, откуда ты такой?

Опять он сорвался с тона; надо быть внимательнее. Он подавил нараставшее раздражение. И так довольно, не хватает еще ссоры с матерью.

- Ты теперь на хорошем месте, - сказала мать. - Ты должен работать изо всех сил и постараться стать человеком. Придет время, захочешь жениться, зажить своим домом. Вот тебе случай выйти в люди. Ты всегда жаловался, что у тебя случая нет. Смотри не упусти его теперь.

Он по звуку различал ее движения и знал, что теперь она уже настолько одета, что ему можно повернуться. Он перетянул чемодан ремнями и поставил его у двери; потом встал у окна, напряженно вглядываясь в пушистые хлопья снега.

- Биггер, что такое с тобой?

Он быстро повернулся.

- Ничего, - сказал он, стараясь угадать, что она в нем заметила непривычного. - Ничего. Просто мне надоели твои расспросы, - добавил он, чувствуя потребность как-то отбиться от нее, хотя бы даже ценой грубости. Он подумал о том, как должны звучать его слова. Неужели голос у него сегодня не такой, как всегда? Неужели что-то изменилось в его голосе после того, как он убил Мэри? Или по его поведению можно было догадаться, что с ним что-то неладно? Он увидел, как мать, покачав головой, ушла за занавеску готовить завтрак. Он услышал зевок; оглянулся - и увидел Веру, которая улыбалась ему, приподнявшись на локте.

- Ну, сговорился?

- Да.

- Сколько будешь зарабатывать?

- Ох, Вера! Спроси мать. Я ей уже все рассказал.

- Ура-ура-ура! Биггер поступил на работу! - нараспев проговорила Вера.

- Да ну тебя, заткнись.

- Оставь его в покое, Вера, - сказала мать.

- А что с ним?

- А что с ним было вчера, позавчера? - спросила мать.

- Ну, Биггер! - протянула Вера жалобно.

- Дурной какой-то мальчишка, вот и все, - сказала мать. - Никогда от пего доброго слова не услышишь.

- Отвернись, я буду одеваться, - сказала Вера.

Биггер стал смотреть в окно. Он услышал протяжное "а-а!" и понял, что это проснулся Бэдди.

- Бэдди, отвернись, - сказала Вера.

- Ладно.

Биггер услышал шуршание платья.

- Уже можно, - сказала Вера.

Биггер оглянулся и увидел, что Бэдди сидит на постели и трет глаза. Вера примостилась на краешке стула и, поставив ногу на другой стул, застегивала туфлю. Биггер посмотрел куда-то мимо нее. Ему хотелось прошибить головой крышу и унестись из этой комнаты совсем, навсегда.

- Пожалуйста, не смотри на меня, - сказала Вера.

- А? - переспросил Биггер, с удивлением глядя на ее надутые губы. Потом он вдруг понял, о чем она говорит, и выпятил губы, передразнивая ее. Она быстро вскочила и пустила в него туфлей. Туфля пролетела у самой его головы и ударилась о подоконник так, что стекла зазвенели.

- Я тебе сказала, чтобы ты на меня не смотрел! - завизжала Вера.

Биггер встал, глаза у него стали красные от злости.

- Жалко, что ты в меня не попала, - сказал он.

- Вера, Вера! - позвала мать.

- Мама, скажи ему, чтобы он на меня не смотрел, - захныкала Вера.

- Никто и не думал на нее смотреть, - сказал Биггер.

- Ты смотрел мне под юбку, когда я застегивала туфлю!

- Жалко, что ты в меня не попала, - повторил Биггер.

- Что я тебе, собака, что ли? - возмутилась Вера.

- Иди сюда, на кухню, Вора, здесь оденешься, - сказала мать.

- Я для него хуже собаки. - Вера пошла за занавеску, всхлипывая, закрыв лицо руками.

- Знаешь, Биггер, - сказал Бэдди, - я вчера все хотел тебя дождаться, да не смог. До трех сидел, а там пришлось лечь. Так спать хотел, прямо глаза слипались.

- Я раньше пришел, - сказал Биггер.

- Но-о, врешь. Я лег в...

- Я лучше знаю, когда я пришел!

Они молча посмотрели друг на друга.

- Ну ладно, - сказал Бэдди.

Биггеру было не по себе. Он чувствовал, что держится не так, как нужно.

- Сговорился? - спросил Бэдди.

- Да.

- Шофером?

- Да.

- А машина какая?

- "Бьюик".

- Может, когда-нибудь и меня покатаешь?

- Понятно; вот только устроюсь.

От вопросов Бэдди он почувствовал себя как-то немного увереннее; ему всегда льстило поклонение младшего брата.

- Ух ты! Мне бы такую работу, - сказал Бэдди.

- Что же, это нетрудно.

- А ты мне подыщешь?

- Понятно. Дай только срок.

- Сигареты есть?

- Есть.

Они молча курили. Биггер думал о котле. Сгорела уже Мэри или нет? Он посмотрел на часы: было ровно семь. Может быть, пойти сейчас, не дожидаясь завтрака? Вдруг он оставил там что-нибудь, какой-нибудь знак того, что Мэри умерла? Но ведь мистер Долтон сказал, что по воскресеньям они встают поздно, а значит, им там нечего делать, в котельной.

- Бесси заходила вчера, - сказал Бэдди.

- Ну?

- Сказала, что видела тебя в "Хижине" Эрни с двумя белыми.

- Верно. Я их возил туда вечером.

- Она тут все толковала, что вы с пей скоро поженитесь.

- Пфф!

- Почему это все девчонки такие, Биггер? Только парень устроится на работу, так им сейчас надо за него замуж.

- А черт их знает!

- Ты теперь на хорошем месте. Найдешь себе получше, чем Бесси, - сказал Бэдди.

Он и сам так думал, но ничего не сказал.

- А вот я скажу Бесси! - крикнула Вера.

- Попробуй, я тебе шею сверну, - сказал Биггер.

- Сейчас же перестаньте, слышите! - сказала мать.

- Да, вот еще что, - сказал Бэдди. - Я вчера видел Джека. Он рассказал, что ты чуть не укокошил Гэса.

- Я с этой шайкой больше не знаюсь, - сухо сказал Биггер.

- Джек хороший парень, - возразил Бэдди.

- Ну Джек, а остальные?

Гэс, Джо, Джек - все они казались Биггеру существами из другой жизни, и все потому, что он несколько часов пробыл в доме Долтонов и убил белую девушку. Он оглядел комнату, словно видел ее в первый раз. На полу не было ковра, штукатурка на стенах и потолке потрескалась. В комнате стояли две старые железные кровати, четыре стула, облезлый комод и раздвижной стол, на котором они ели. Все здесь было совсем не так, как у Долтонов. Здесь все спали вместе; там у него будет отдельная комната. Он потянул носом кухонный запах и вспомнил, что у Долтонов запаха кухни нигде не услышишь; и кастрюли тоже не гремят на весь дом. Там каждый живет в отдельной комнате, и у каждого свой маленький мир. Он ненавидел эту комнату и всех ее обитателей, себя в том числе. Почему он и его близкие должны жить так? Что они сделали? Может быть, они ничего не сделали? Может быть, именно потому они и живут так, что никто из них за всю жизнь не сделал ничего, что имело бы значение: ни хорошего, ни дурного.

- Накрывай на стол, Вера! Завтрак готов, - крикнула мать.

- Сейчас, мама.

Биггер сел за стол, дожидаясь еды. Может быть, сегодня он в последний раз завтракает здесь. Он ясно чувствовал это, и это придавало ему терпения. Может быть, когда-нибудь ему придется завтракать в тюрьме. Вот он сидит с ними за одним столом, и никто из них не знает, что он убил белую девушку, и отрезал ей голову, и сжег ее в топке котла. Мысль о том, что он сделал, весь ужас и мерзость его поступка, смелость, без которой его нельзя было совершить, - все это впервые в его пришибленной страхом жизни воздвигло защитный барьер между ним и миром, которого он боялся. Он убил и тем создал для себя новую жизнь. Это было нечто, принадлежавшее ему одному, впервые в жизни у него появилось нечто, чего другие не могут у него отнять. Да, он может спокойно сидеть тут и есть и не заботиться о том, что думают или делают его родные. У него есть теперь естественное прикрытие, из-за которого он может поглядывать на них. Его преступление было якорем, надежно удерживавшим его во времени; в нем он черпал уверенность, которой не могли дать ему ни револьвер, ни нож. Теперь он был вне своей семьи, выше и дальше; им даже мысль не может прийти о том, что он сделал. А он сделал то, что даже ему самому не казалось возможным.

Хотя он убил случайно, потребность сказать себе, что это было случайно, у него не явилась ни разу. Он был негр, и он был один в комнате, где была убита белая девушка, - значит, он убил ее. Так, во всяком случае, будут говорить, что бы ни говорил он сам. И он знал, что в известном смысле смерть девушки не была случайной. Он уже много раз убивал и до того, только в те разы у него не оказывалось подходящей жертвы или подходящих обстоятельств для того, чтобы его воля к убийству стала видимой и ощутимой. Его преступление казалось естественным; он чувствовал, что вся его жизнь вела к тому. Кончилась пора безмолвных догадок о том, что ожидает его, его черное тело; теперь он _знал_. Скрытый смысл его жизни смысл, которого не видели другие и который он всегда стремился затаить, теперь прорвался наружу. Нет, это не случайность, и он никогда не назовет это случайностью. Была в нем какая-то смешанная с ужасом гордость от мысли о том, что когда-нибудь он сможет во всеуслышание заявить: да, он сделал это. Как будто он дал самому себе какое-то неясное, но важное обязательство, которое должен выполнить, признав свой поступок.

Теперь, когда лед сломан, может быть, для него и другое возможно? Что ему помешает? Сидя за столом в ожидании завтрака, он чувствовал, что достиг чего-то такого, что долго не давалось ему. Все переменилось; теперь он знает, что ему делать. Суть в том, чтобы делать то же, что делают другие, жить точно так, как живут они, а когда никто не смотрит поступать по-своему. И они никогда не узнают. В тихом существовании матери, брата и сестры он чувствовал какую-то упорную силу, бесформенное и неосознанное стремление к жизни без мыслей, ко всему мирному и привычному, к надежде, слепящей глаза. Он чувствовал, что они не хотят по-другому видеть жизнь; им нужна определенная картина мира; определенный образ жизни нравится им больше других, и ко всему тому, что не укладывается в его рамки, они слепы. Чужие поступки они замечают, только если эти поступки идут навстречу их желаниям. И все, что нужно, - это быть смелым, делать то, до чего не додуматься никому. Все вдруг представилось ему в виде одной властной и простой мысли: в каждом человеке живет огромная жажда веры, которая его ослепляет, и кто сумеет остаться зрячим там, где другие слепы, может получить все, чего захочет, и никогда не попадется. В самом деле: ну кому придет в голову, что он, загнанный, робкий чернокожий паренек, мог убить и сжечь богатую белую девушку, а потом спокойно сидеть за столом, дожидаясь завтрака? Ему стало почти весело.

Он сидел у стола, смотрел, как падает снег за окном, и многое становилось для него простым. Нет, теперь ему не надо прятаться за стеной или завесой; у него есть более верный способ чувствовать себя в безопасности, и более легкий. Прошлая ночь доказала это. Джан - слепой. Мэри была слепая. Мистер Долтон - слепой. И миссис Долтон тоже слепая; не только потому, что у нее глаза не видят. Биггер слегка улыбнулся. Миссис Долтон не знала, что Мэри умерла, когда стояла над ее кроватью в темной спальне. Она думала, что Мэри пьяна, потому что она привыкла, что Мэри возвращается домой пьяная. И миссис Долтон не знала, что он тут же, в комнате; это было последнее, что ей могло прийти в голову. Он негр, и при таких обстоятельствах она меньше всего могла помнить о нем. Биггер думал о том, как много есть людей, похожих на миссис Долтон, таких же слепых...

- На, ешь, Биггер, - сказала мать, ставя перед ним тарелку овсяной каши.

Он взялся за ложку; теперь, когда он продумал все, что случилось ночью, ему стало легче. Он чувствовал, что теперь сумеет владеть собой.

- А вы что же не едите? - спросил он оглядываясь.

- Ешь, ешь. Ты торопишься. Мы еще успеем, - сказала мать.

Ему не нужны были деньги: у него были те, которые он взял из сумочки Мэри; но он хотел получше замести следы.

- Мама, у тебя есть деньги?

- Совсем немножко, Биггер.

- Дай мне.

- Вот тебе полдоллара. У меня еще только доллар остается до среды.

Он положил бумажку в карман. Бэдди покончил с одеванием и сидел на краю постели. Он вдруг увидел Бэдди, увидел его как бы через Джана. Бэдди был какой-то бесхребетный, расплывчатый; глаза у него были незащищенные, и взгляд скользил только по поверхности вещей. Странно, что он раньше никогда этого не замечал. Бэдди тоже слепой. Вот он сидит тут и мечтает устроиться на такое же хорошее место, как у него, Биггера. Бэдди тоже кружит и кружит в привычной колее и ничего не видит. Костюм на нем сидит мешком, не так, как на Джане. Весь он какой-то растерянный, неприкаянный, в нем нет ни углов, ни острых граней; точно пузатый щенок. Он смотрел на Бэдди и вспоминал Джана и мистера Долтона, и ему чудилась в Бэдди какая-то неподвижность, ненужность, оторванность.

- Что это ты на меня как смотришь, Биггер?

- А?

- Смотришь, говорю, на меня как-то по-чудному.

- Не знаю. Задумался просто.

- О чем?

- Ни о чем.

Мать вошла в комнату, неся тарелки с кашей, и он увидел, какая и она тоже бесхребетная и бесформенная. Глаза у нее были тусклые, ввалившиеся, в темных кругах от давней усталости. Она двигалась медленно и всегда дотрагивалась до вещей, мимо которых проходила, точно ища опоры. Она волочила ноги по дощатому полу, на лице ее всегда было выражение напряженного усилия. Если ей нужно было посмотреть на что-нибудь, даже совсем близко, она всегда поворачивалась всем телом, вместо того чтобы просто перевести глаза. Казалось, будто она несет в себе тяжелый и неустойчивый груз и боится нарушить с трудом достигнутое равновесие.

- Ешь кашу, Биггер.

- Я ем.

Вера принесла себе тарелку и уселась напротив него. Хотя лицо ее было тоньше и нежнее, чем у матери, Биггер уже различал в нем первые признаки той же самой усталости. Какая разница между Верой и Мэри! Это чувствовалось даже в движении, которым Вера подносила ложку ко рту; каждым своим жестом она как будто оборонялась от жизни. Даже то, как она сидела, выдавало страх, вкоренившийся так глубоко, что он уже стал органической частью ее существа; еду она брала с тарелки крошечными кусочками, как будто боялась подавиться или слишком быстро все съесть.

- Биггер! - плаксиво протянула Вера.

- А?

- Перестань сейчас же! - сказала Вера, положив ложку и отмахиваясь от него рукой.

- Что?

- Перестань на меня смотреть!

- Да ну тебя, ешь свою кашу и молчи!

- Мама, скажи ему, чтоб он на меня не смотрел!

- Никто на нее не смотрит.

- Ты смотришь, - сказала Вера.

- Тише, Вера, ешь лучше, - сказала мать.

- Он все время за мной подсматривает, мама!

- Ты просто дура! - сказал Биггер.

- Не глупее тебя!

- Да замолчите вы оба, - сказала мать.

- Если он будет подсматривать, я есть не стану, - сказала Вера и пересела на кровать.

- Иди жри свою кашу! - сказал Биггер, выскочив из-за стола и снимая с вешалки кепку. - Я ухожу.

- Чего ты, Вера? - спросил Бэдди.

- Не твое дело! - сказала Вера; у нее уже текли по лицу слезы.

- Дети, тише! Да замолчите же наконец! - простонала мать.

- А зачем он со мной так? - сказала Вера.

Биггер поднял свой чемодан. Вера вытерла глаза и вернулась к столу.

- Когда я тебя теперь увижу, Биггер? - спросила мать.

- Не знаю, - сказал он и с силой хлопнул дверью.

Он уже спустился до середины лестницы, когда услышал, что его окликают.

- Биггер! Погоди, Биггер!

Он остановился и посмотрел вверх. С лестницы бежал Бэдди. Он подождал, недоумевая, что могло случиться.

- Ты чего?

Бэдди остановился, виновато улыбаясь:

- Я... я...

- Ну в чем дело?

- Понимаешь, мне показалось...

Биггер обомлел:

- Говори, чего размазываешь?

- Ничего такого нет. Просто мне показалось, что у тебя что-то неладно.

Биггер поднялся на несколько ступенек и встал совсем рядом с Бэдди.

- Неладно? Как это неладно? - спросил он испуганным шепотом.

- Я... мне показалось, что ты вроде не в себе. Думал, может, тебе помочь надо, вот и все. Мне... мне показалось...

- А с чего ты это все взял?

Бэдди протянул ему пачку кредиток.

- Вот, ты уронил на пол, - сказал он.

Биггер шарахнулся назад, оглушенный. Он сунул руку в карман: денег не было. Он выхватил у Бэдди пачку и торопливо запихнул ее в карман.

- Мать видела?

- Нет.

Он посмотрел на Бэдди долгим испытующим взглядом. Он знал, что Бэдди весь тянется к нему, готов чем угодно заслужить его доверие; но сейчас это было невозможно. Он крепко схватил Бэдди за локоть.

- Никому ни слова про это, понял? Вот, - сказал он, вытащив пачку из кармана и отделив одну бумажку, - возьми, купи себе что-нибудь. Но помни _никому_!

- Спасибо, Биггер. Я никому не скажу. Но, может быть, тебе нужна моя помощь?

- Нет, нет...

Бэдди стал подниматься наверх.

- Постой, - сказал Биггер.

Бэдди опять спустился и остановился перед ним, глядя ему прямо в лицо пытливыми блестящими глазами. Биггер посмотрел на него, весь подобравшись, точно зверь, готовый к прыжку. Нет, брат его не выдаст. На Бэдди можно положиться. Он опять ухватил Бэдди за руку выше локтя и сжал так сильно, что Бэдди съежился от боли.

- Так смотри же - _никому_.

- Да, да... Я не скажу.

- Ну, теперь иди.

Бэдди побежал вверх и скрылся из виду. Биггер постоял еще на темной лестнице, раздумывая. Он отмахнулся от закравшегося было сомнения, но не со стыдом, а скорее с досадой. На миг он почувствовал к Бэдди то же, что чувствовал к Мэри, когда она лежала на кровати, а в синеватом полумраке комнаты к нему приближалось белое пятно. Нет, Бэдди не скажет, подумал он тут же.

Он вышел на улицу. Было холодно, и снег перестал. Небо понемногу прояснялось. Когда он дошел до угловой аптеки, где торговали круглые сутки, ему вдруг захотелось взглянуть, нет ли там кого-нибудь из ребят. Может быть, Джек или Джо не ночевали дома и болтаются здесь, как это иногда бывало. Хотя он знал, что навсегда с ними покончил, его почему-то все время тянуло повидать их. Ему хотелось испытать, что он почувствует при встрече с ними. Точно человеку, родившемуся вновь, ему хотелось потрогать и попробовать каждую вещь, чтоб посмотреть, какова она теперь на вкус и на ощупь. Точно у человека, вставшего после долгой болезни, у него являлись неожиданные и безотчетные причуды.

Он посмотрел сквозь замерзшее стекло; так и есть: Джо здесь. Он толкнул дверь и вошел. Джо сидел у стойки с водами, болтая с продавцом. Биггер уселся рядом. Они не поздоровались. Биггер купил две пачки сигарет и подвинул одну к Джо. Тот посмотрел на него удивленно.

- Это мне? - спросил Джо.

Биггер повел рукой и опустил углы губ.

- Это кому?

Джо вскрыл пачку.

- Вот это кстати, ей-богу. Ты что, работаешь уже?

- Работаю.

- Ну и как?

- Первый сорт, - сказал Биггер, облокотясь на стойку. На лбу у него выступил пот. Он был возбужден, и что-то заставляло его искать опте большего возбуждения. Это была словно жажда, возникавшая в самой крови. Дверь отворилась, и вошел Джек.

- А, Биггер, ну как тебе там?

Биггер кивнул головой.

- Лучше не надо, - ответил он. - Дайте-ка мне еще пачку сигарет, сказал он продавцу. - Бери, Джек, это тебе.

- Ого, ты, я вижу, живешь, - сказал Джек, заметив толстую пачку денег.

- А Гэс? - спросил Биггер.

- Сейчас подойдет. Мы прошатались всю ночь.

Дверь опять скрипнула, Биггер оглянулся и увидел Гэса. Гэс остановился на пороге.

- Только, чур, не драться, - сказал Джек.

Биггер купил еще пачку сигарет и бросил ее Гэсу. Гэс поймал пачку на лету и растерянно уставился на Биггера.

- Ну ладно, Гэс, чего там! Дело прошлое, - сказал Биггер.

Гэс медленно подошел к ним, вынул сигарету и закурил.

- Чудак ты все-таки, Биггер, - сказал Гэс, робко улыбаясь.

Биггер видел, что Гэс радуется примирению. Теперь Биггер их не боялся, он сидел, поставив ноги на чемодан, и со спокойной улыбкой переводил глаза с одного на другого.

- Одолжил бы ты мне доллар, - сказал Джек.

Биггер достал из пачки три долларовые бумажки и оделил их всех.

- Вот, чтоб вы не говорили, что я ничего вам не даю.

- Чудак ты все-таки, Биггер, ну и чудак! - сказал опять Гэс, смеясь от удовольствия.

Но ему пора было уходить, он не мог больше оставаться здесь с ними. Он заказал три бутылки пива и взял чемодан.

- А ты что ж, не выпьешь с нами? - спросил Джо.

- Нет, мне некогда.

- Ну, увидимся.

- Пока!

Он помахал им рукой и вышел на улицу. Он шагал по снегу, и ему было весело, и немного кружилась голова. Рот у него был открыт, глаза блестели. Первый раз он находился в их компании и не чувствовал страха. Он шел незнакомой тропинкой в незнакомую страну, и ему не терпелось узнать, куда она его приведет. Он дотащил свой чемодан до перекрестка и стал ждать трамвая. Он засунул пальцы в жилетный карман и нащупал там хрустящие бумажки. Вместо того чтоб ехать к Долтонам, можно сесть на трамвай, идущий к вокзалу, и сегодня же уехать из города. Но что тогда будет? Если он вдруг сбежит, все поймут, что ему известно что-то про Мэри. Нет, гораздо лучше сидеть на месте и выжидать. Пройдет немало времени, пока они догадаются, что Мэри убита, и еще больше, пока кому-нибудь придет в голову, что это сделал он. Когда обнаружится, что она пропала, подумают скорей всего на красных.

Подошел дребезжа трамвай, и он сел и доехал до Сорок седьмой улицы, а там пересел на другой, идущий в восточный район. Он тревожно вглядывался в смутное отражение своего черного лица в запотевшем стекле двери. Вокруг него все белые - кто из них догадается, что он убил богатую белую девушку? Никто. Украсть десять центов, изнасиловать женщину, пырнуть кого-нибудь ножом по пьяному делу - этому всякий поверит; но убить дочь миллионера и сжечь ее труп? Он слегка улыбнулся, чувствуя, как у него по телу разливается жар. Все казалось ему теперь очень простым и ясным: будь таким, каким тебя считают люди, а сам поступай по-своему. В какой-то мере он так и делал всю свою жизнь, но это выходило у него слишком шумно и неловко, и только вчера, когда он задушил Мэри на ее постели, а ее слепая мать с протянутыми руками стояла в двух шагах, он понял, как это нужно делать. Он все еще дрожал немного, но настоящего страха не было. Было только сильное лихорадочное возбуждение. С этими я справлюсь, подумал он про мистера и миссис Долтон.

Одно беспокоило его: по-прежнему у него все время стояла перед глазами окровавленная голова Мэри на ворохе промокших газет. Вот только бы от этого избавиться, и все будет хорошо. Все-таки чудная она была, подумал он, вспомнив все поведение Мэри. Надо же так! Черт, да она сама заставила меня это сделать. Не валяла бы дурака! Не приставала бы ко мне, ничего бы и не было! Он не жалел Мэри; она не была для него реальностью, живым существом; он ее слишком мало и слишком недолго знал. Он чувствовал, что это убийство с лихвой оправдано тем страхом и стыдом, который она заставила его испытать. Ему казалось, что это ее поступки внушали ему страх и стыд. Но когда он подумал, он пришел к убеждению, что едва ли это было так. Он сам не знал, откуда взялось это чувство страха и стыда, просто оно было, вот и все. Каждый раз, когда он соприкасался с ней, оно вспыхивало, жарко и остро.

Этот стыд и этот страх относились не к Мэри. Мэри только послужила поводом для проявления того, что было вызвано многими Мэри. И теперь, когда он убил Мэри, напряжение, сковывавшее его мышцы, ослабло; свалился невидимый груз, который он долго нес на себе.

Трамвай шел по заснеженным рельсам; подняв глаза, он видел за окном, на покрытых снегом тротуарах, прохожих-негров. Этим людям тоже знакомо было чувство стыда и страха. Много раз он стоял вместе с ними на перекрестках и разговаривал о белых, глядя на элегантные длинные автомобили, проносившиеся мимо. Для Биггера и таких, как он, белые не были просто людьми; они были могущественной силой природы, как грозовые тучи, застилающие небо, или глубокая бурливая река, вдруг преградившая путь в темноте. Если не переходить известных границ, ему и его черным родичам нечего было бояться этой белой силы. Но - грозная ли, нет ли - она всегда была с ними, каждый день их жизни; даже не называя ее вслух, они постоянно чувствовали ее присутствие. Покуда они жили здесь, в черте отведенных им кварталов, они платили ей безмолвную дань.

Бывали изредка минуты, когда его охватывала безудержная потребность в единении с другими черными людьми. Он мечтал дать отпор этой белой силе, но его мечты рушились, как только он оглядывался на окружавших его негров. Хотя он был такой же черный, как и они, он чувствовал себя совсем не похожим на них, настолько не похожим, что это делало невозможным общие стремления и общую жизнь. Только под угрозой смерти могло так случиться, только если страх и стыд загонят их всех в угол.

Глядя из окна трамвая на идущих мимо негров, он думал, что единственный способ навсегда покончить со стыдом и страхом - это объединить всех этих черных людей, подчинить их себе, сказать им, что нужно делать, и заставить их делать это. Он смутно чувствовал, что должна быть такая сторона, куда ему и другим черным людям оказалось бы по дорого; такая точка, где сошлись бы сосущий голод и беспокойные стремления ума; такой образ действий, в котором и тело и душа обрели бы твердость и веру. Но он знал, что никогда этого не будет, и он ненавидел своих черных сородичей, и, когда он смотрел на них, ему хотелось протянуть руку и убрать их с глаз долой. И все-таки он надеялся, безотчетно, но упорно. В последнее время он особенно охотно прислушивался к рассказам о людях, которые умели подчинять себе других людей, потому что в этом умении ему чудился выход из трясины, засасывавшей саму его жизнь. Ему казалось, что когда-нибудь явится негр, который силой сгонит всех негров в сплоченную толпу, и они двинутся и сообща одолеют стыд и страх. Он никогда не думал об этом в конкретных образах: он это чувствовал; чувствовал некоторое время и потом забывал. Но где-то глубоко внутри в нем всегда была жива эта надежда.

Страх принудил его затеять драку с Гэсом в биллиардной. Если б он был уверен в себе и в Гэсе, он не стал бы драться. Но он знал Гэса и знал себя - и был убежден, что в решительный момент любого из них страх может вывести из строя. Так разве можно было и думать о налете на лавку Блюма? Он боялся и не доверял Гэсу и знал, что Гэс боится и не доверяет ему; и, попытавшись объединиться с Гэсом для общего дела, он с той же минуты возненавидел бы и Гэса, и себя. В конечном счете, однако, его ненависть и надежда обращены были не к себе самому и не к Гэсу - надеялся он на нечто доброжелательное и неясное, что поможет ему и выведет из тупика; а ненавидел белых, потому что он чувствовал их власть над собой даже тогда, когда они были далеко и не думали о нем, чувствовал эту власть даже в том, как он сам относился к своему народу.

Трамвай полз по снегу; до бульвара Дрексель остался один квартал. Он поднял чемодан и пошел к выходу. Через несколько минут он узнает, сгорела ли Мэри. Трамвай остановился, он вышел и, увязая в глубоком снегу, зашагал к дому Долтонов.

Дойдя до подъезда, он увидел, что машина стоит там, где он ее вчера оставил, только мягкий снежный покров укутал ее всю. Рядом белел дом, большой и безмолвный. Он отпер ворота и прошел мимо машины, все время видя перед собой Мэри, ее окровавленную шею у самой дверцы топки и голову с вьющимися черными прядками на куче промокших газет. Он помедлил. Еще можно повернуться и уйти. Можно сесть в машину и к тому времени, когда кто-либо хватится, быть ужи за много миль отсюда. Но зачем бежать без крайней надобности? Деньги у пего есть, и он успеет сделать это, когда придет срок. И револьвер у него тоже есть. Руки его дрожали, и ему трудно было отпереть дверь; но они дрожали, не от страха. Он испытывал какой-то подъем, уверенность, полноту, свободу; вся его жизнь сошлась в одном, полном высшего значения акте. Он толкнул дверь и застыл на месте, с трудом вбирая ноздрями воздух. В красных отблесках пламени темнела человеческая фигура. Миссис Долтон! Нет, она казалась выше и полнее, чем миссис Долтон. О, это Пегги! Она стояла к нему спиной, чуть-чуть согнувшись. Она как будто всматривалась в закрытую дверцу топки. Она не слышала, как я вошел, подумал он. _Может быть, уйти_? Но не успел он пошевелиться, как Пегги обернулась:

- А, Биггер, доброе утро!

Он не ответил.

- Вот хорошо, что вы пришли. Я только собралась подбавить угля.

- Я сейчас сделаю, мэм.

Он подошел к котлу, напряженно стараясь разглядеть сквозь щели дверцы, не осталось ли в топке каких-либо следов Мэри. Став рядом с Пегги, он увидел, что и она смотрит сквозь щели на красную груду тлеющих углей.

- Вчера вечером котел очень хорошо топился, - сказала Пегги. - А к утру вот остыл.

- Я сделаю, - сказал Биггер, не решаясь открыть дверцу, пока она стоит рядом в красной полутьме.

Он прислушивался к глухому реву в трубах и думал, догадывается она о чем-нибудь или нет. Он понимал, что нужно зажечь свет; но что, если при свете обнаружится в топке что-нибудь оставшееся от Мэри?

- Я сейчас все сделаю, мэм, - сказал он опять.

Он торопливо думал, придется ли убить ее, если она зажжет свет и увидит что-нибудь такое, что наведет ее на мысль о смерти Мэри. Не поворачивая головы, он заметил в углу железную лопату. У него сжались кулаки. Пегги пошла в дальний конец котельной; там, у самой лестницы, свешивалась с потолка электрическая лампочка.

- Сейчас я вам зажгу свет, - сказала она.

Он быстро и бесшумно шагнул к углу, где стояла лопата, и притаился, выжидая. Лампочка вспыхнула, ослепительно яркая; он зажмурил глаза. Пегги стояла у подножия лестницы, крепко прижимая правую руку к груди. Она была в халате и старалась запахнуть его поглубже. Биггер понял. Она даже и не думала о котле: просто ей было неловко, что он застал ее в халате.

- Мисс Долтон еще не выходила? - спросила она через плечо, поднимаясь по лестнице.

- Нет, мэм. Я ее не видел.

- Вы только что пришли?

- Да, мэм.

Она остановилась и посмотрела на него.

- А ведь машина стоит у подъезда?

- Да, мэм, - сказал он коротко, не пытаясь ничего объяснить.

- Что же, она всю ночь там простояла?

- Не знаю, мэм.

- Разве вы вчера не поставили ее в гараж?

- Нет, мэм. Мисс Долтон сказала, чтоб я ее там оставил.

- Вон что! Значит, она так и стояла всю ночь. То-то она вся в снегу.

- Должно быть, так, мэм.

Пегги покачала головой и вздохнула:

- Ну что ж, она, наверно, сейчас выйдет, ей ведь пора ехать.

- Да, мэм.

- Я вижу, сундук вы уже снесли.

- Да, мэм. Она мне вчера вечером велела снести его.

- Смотрите не забудьте его здесь, - сказала она, входя в кухню.

После того как она ушла, он еще долго не двигался с места. Наконец, вытягивая шею, точно насторожившийся зверь, он принялся осматривать подвал, проверяя, все ли в порядке. Все было так, как он оставил вчера. Он стал ходить из угла в угол, внимательно приглядываясь. Вдруг он остановился, глаза его расширились. Прямо перед ним на полу, среди багровых бликов, ложившихся от щелей в дверце топки, валялся окровавленный клочок газеты. Пегги видела? Он подбежал к выключателю, погасил свет и вернулся назад. Клочка почти не было заметно. Значит, Пегги его не видала. Теперь что с Мэри? Сгорела она или нет? Он снова зажег свет и поднял окровавленный клочок. Он оглянулся направо, налево, не смотрит ли кто, потом отворил дверцу и заглянул - с видением Мэри, ее окровавленной шеи у него перед глазами. Нутро топки дышало и вздрагивало под натиском угля. Но никаких следов тела не было видно, хотя образ его неотступно стоял перед глазами между ним и грудой пышущих жаром углей. Как продолговатый холмик земли над свежей могилой, уголь словно повторял очертания тела Мэри. Казалось, если он только копнет этот красный продолговатый холмик, уголь осыплется, и тело Мэри, нетронутое, откроется взгляду. Уголь лежал так, словно на месте сгоревшего тела осталась пустота, вокруг которой горячая зола образовала плотную корку, сохранив в объятиях угля все изгибы тела Мэри. Он зажмурил глаза и вдруг заметил, что все еще держит в руке окровавленную бумажку. Он поднес ее к раскрытой дверце, и тягой ее вырвало у него из рук; он следил, как она закружилась в раскаленном дрожащем воздухе, задымилась, почернела, вспыхнула и исчезла. Он выключил вентилятор: теперь уже нечего было опасаться запаха.

Он закрыл дверцу и повернул рычаг, регулирующий подачу угля. Тарахтенье мелких кусков о жестяные стенки желоба громко отдалось у него в ушах, и в ту же минуту тлеющий продолговатый холмик стал чернеть, потом вспыхнул и развалился под напором угля, который вихрем врывался в топку. Он повернул рычаг и выпрямился; пока все шло хорошо. Если только никому не вздумается мешать золу в топке, все будет хорошо. Сам он не хотел трогать ее, боясь, что там еще осталось что-нибудь от Мэри. Если и дальше все так пойдет, к вечеру Мэри сгорит без следа, и ему нечего будет больше опасаться. Он повернулся и взглянул на сундук. Ах, да! Не забыть бы! Сейчас же надо спрятать у себя в комнате эти коммунистические брошюры. Он бегом поднялся по лестнице и аккуратно, бережно уложил брошюры в угол комода. Да, да, нужно уложить их пачкой, как они были. Никто не должен подумать, что он читал их.

Он вернулся в подвал и нерешительно постоял у котла. У него было такое чувство, что он упустил что-то и это что-то непременно его выдаст. Может быть, нужно вытряхнуть золу? Да. Если забьет решетку, огонь не будет гореть как следует. Он наклонился к торчащей внизу ручке зольника, но в эту самую минуту лицо Мэри, живое, каким он видел его на подушке в синеватом сумраке комнаты, глянуло на него из тлеющих углей, и он поспешно выпрямился; голова у него закружилась от страха и сознания вины. Пальцы свело; он уже не мог вытряхнуть золу. Его потянуло на воздух, прочь из этого подвала, где стены, казалось, с каждой минутой обступали его все теснее, мешая дышать.

Он вернулся к сундуку, ухватил его за одну ручку и поволок к двери, потом взвалил на спину, снес в машину и укрепил в багажнике. Он посмотрел на часы: было двадцать минут девятого. Теперь надо сесть и дожидаться Мэри. Он забрался на сиденье и подождал пять минут. Надо бы позвонить. Он посмотрел на ступени бокового крыльца и вспомнил, как Мэри споткнулась тут вчера и как он поддержал ее. Вдруг он невольно вздрогнул - яркий сноп лучей ударил с неба, и снег вокруг заиграл, заплясал, заискрился - целый мир волшебной немой белизны. Уже поздно! Нужно войти и спросить мисс Долтон. Если он будет дожидаться слишком долго, покажется, будто он знает, что она не придет. Он вылез из машины и поднялся на крыльцо. Он посмотрел в стекло двери: никого не было видно. Он дернул дверь, но она оказалась запертой. Он нажал кнопку и услышал глухой удар гонга в доме. Он подождал еще с минуту, потом увидел Пегги, спешившую по коридору. Дверь отворилась.

- Что, она не выходила еще?

- Нет, мэм. А уже пора ехать.

- Подождите. Я сейчас ее позову.

Пегги, все еще в халате, стала подниматься по лестнице, той самой лестнице, по которой вчера он тащил наверх Мэри и по которой спускался вниз, спотыкаясь под тяжестью сундука. Но вот Пегги показалась снова, только теперь она двигалась гораздо медленнее. Она подошла к двери.

- Ее нигде нет. Может быть, она уже уехала? Она вам как говорила?

- Она сказала, что я утром отвезу ее на вокзал, и велела снести сундук вниз, мэм.

- Странно! Ее нет ни в ее комнате, ни в спальне миссис Долтон. А мистер Долтон еще спит. Вы точно знаете, что она уезжает сегодня утром?

- Да, мэм. Так она мне сказала вчера.

- И велела вам снести вниз сундук?

- Да, мэм.

Пегги задумалась, глядя мимо него на засыпанную снегом машину.

- Что ж, берите сундук и поезжайте на вокзал. Может быть, она не ночевала дома.

- Да, мэм.

Он повернулся и стал спускаться с крыльца.

- Биггер!

- Вы говорите, она вам велела оставить машину здесь на всю ночь?

- Да, мэм.

- Она что, собиралась еще куда-нибудь ехать?

- Нет, мэм. Видите ли, мэм, - сказал Биггер, нащупывая почву, - в машине _он_ сидел...

- Кто?

- Молодой джентльмен.

- Ага, понятно. Ну поезжайте на вокзал. Мэри, видно, опять что-то накуролесила.

Он сел в машину, дал задний ход и, выехав на заснеженную улицу, повернул к северу. Ему хотелось обернуться, взглянуть, смотрит ли Пегги ему вслед, но он не посмел. Ей может показаться, что он заподозрил неладное, а это сейчас не входило в его расчеты. Ну хорошо, хоть одна уже думает так, как ему нужно.

Он доехал до Ла-Салльского вокзала, поставил машину в узкий проход между другими машинами, отнес сундук в камеру хранения и подождал, пока ему выписали квитанцию. Он подумал, что будет, когда они увидят, что никто не приходит за сундуком. Может быть, они дадут знать мистеру Долтону? Ладно, там видно будет. Он свое сделал. Мисс Долтон просила его отвезти сундук на вокзал, он и отвез его на вокзал.

Он ехал обратно так быстро, как только можно было по засыпанной снегом мостовой. Ему хотелось быть на месте, чтоб видеть все, что произойдет, чтоб самому считать пульс времени. Он въехал во двор, поставил машину в гараж, запер ворота и остановился, раздумывая, куда пойти - в свою комнату или в кухню. Лучше прямо отправиться в кухню, как будто ничего не случилось. Он еще не завтракал - для Пегги, - и его приход в кухню будет вполне естественным. Он прошел через подвал, помедлив, чтоб взглянуть на раскаленный котел, поднялся по лестнице и бесшумно переступил кухонный порог. Пегги стояла у газовой плиты, спиной к нему. Когда он вошел, она оглянулась:

- Ну что, все сделали?

- Да, мэм.

- А ее видели там?

- Нет, мэм.

- Проголодались, наверно?

- Немножко, мэм.

- Немножко? - Пегги засмеялась. - Придется вам привыкать к здешним порядкам. В воскресенье у нас все встают поздно, но уж когда встают, так точно из голодного края приехали.

- Нет, мэм, я ничего.

- Грин только на это и жаловался, когда служил здесь, - сказала Пегги. - Он всегда ворчал, что по воскресеньям мы его голодом морим.

Биггер выдавил из себя улыбку и стал смотреть на черные и белые клетки линолеума на полу. Что подумала бы она, если б знала? В эту минуту он был очень дружелюбно настроен к Пегги; он чувствовал, что у него есть нечто такое, чего ей не отнять, сколько бы она ни презирала его. В коридоре зазвонил телефон. Пегги выпрямилась и удивленно взглянула на Биггера, вытирая передником руки.

- Кому там не терпится в такую рань? - пробормотала она.

Она вышла, а он остался сидеть, выжидая. Может, быть, это Джан спрашивает Мэри? Он вспомнил, что Мэри обещала позвонить ему. Он подумал, сколько езды до Детройта? Пять часов или шесть? Это ведь недалеко. Поезд Мэри уже ушел. Около четырех она должна быть в Детройте. Может быть, ее там встречает кто-нибудь. Увидят, что ее нет, и позвонят сюда или дадут телеграмму. Пегги вернулась, прошла к плите и снова взялась за стряпню.

- Сейчас будет готово, - сказала она.

- Да, мэм.

Она вдруг повернулась к нему:

- Вы говорите, с мисс Долтон был вчера молодой джентльмен? Кто он такой?

- Не знаю, мэм. Кажется, его зовут Джан или что-то в этом роде.

- Джан. Это он только что звонил, - сказала Пегги, Она вскинула голову и поджала губы. - Не стОящий человек, совсем не стОящий. Он из этих, из анархистов, вот что против правительства идут.

Биггер слушал и ничего не говорил.

- И чего ради такая приличная девица, как наша Мэри, путается с этими смутьянами, одному богу известно! Добра от этого не будет, попомните мое слово. Если б не эта Мэри с ее причудами, здесь в доме все шло бы как по маслу. Разве не обидно? Мать ведь у нее - сама доброта. Да и мистер Долтон тоже, таких людей вы не много найдете... Ну ничего, со временем Мэри угомонится. Все они так. Пока молоды да глупы, так непременно нужно на голове ходить...

Она поставила перед ним чашку горячей овсянки с молоком, и он принялся есть. Еда не шла ему в горло, потому что он не был голоден. Но он заставлял себя проглатывать ложку за ложкой. Пегги продолжала болтать, а он думал, что бы такое ответить ей, но ничего не мог придумать. Может быть, ей и не нужно, чтоб он ей отвечал. Может быть, она разговаривает с ним просто потому, что больше ей не с кем поговорить, как бывает и с его матерью. Да, надо будет спуститься в котельную и еще поддать жару. Он завалит всю топку углем и тогда будет спокоен, что Мэри сгорела дотла. От горячей каши его стало клонить ко сну, и он подавил зевок.

- Что мне сегодня еще делать, мэм?

- Ждите, когда позовут. В воскресенье у нас тихо. Но, может быть, мистер или миссис Долтон поедут куда-нибудь.

- Да, мэм.

Он доел овсянку.

- Я вам сейчас не нужен, мэм?

- Нет. Но погодите, вы ж еще не кончили. Яичницу с ветчиной хотите?

- Нет, мэм. Я уже сыт.

- Ну смотрите, а то вот она, готова уже. Вы не стесняйтесь.

- Я, пожалуй, схожу взгляну, как там огонь.

- Хорошо, Биггер. Около двух часов ждите звонка. Раньше, я думаю, ничего не понадобится.

Он спустился в котельную. Огонь ярко пылал. Багровели раскаленные уголья, а наверху в трубе мерно гудело. Угля было достаточно. Он снова обошел подвал, заглянул в каждый угол, в каждый закоулок, чтобы удостовериться, не осталось ли где-нибудь следов вчерашнего. Нигде ничего не было.

Он пошел к себе в комнату и растянулся на кровати. Ну вот. Что теперь будет? В комнате было совсем тихо. Нет! Вот что-то слышно! Он откинул голову набок, прислушиваясь. Снизу, из кухни, глухо доносился стук горшков и дребезжание кастрюль. Он встал и прошелся по комнате; ближе к углу звуки стали громче. Он ясно различил мягкие, но уверенные шаги Пегги, ходившей по кухне. "Это как раз подо мной", - подумал он. Он остановился и прислушался. Он различил голос миссис Долтон, потом голос Пегги. Он лег и приложил ухо к полу. О чем они говорят - о Мэри? Слов нельзя было разобрать. Он встал и огляделся. В двух шагах от него был стенной шкаф для одежды. Он распахнул дверцы; голоса стали яснее. Он вошел в шкаф, и доски под ним затрещали; он притаился. Вдруг они слышали? Скажут, что он подслушивает. О! Ему пришла в голову мысль. Он достал свой чемодан, раскрыл его и вытащил охапку вещей. Если кто-нибудь войдет, подумают, что он развешивает свои вещи в шкафу. Он снова вошел в шкаф и прислушался.

- ...и машина всю ночь простояла у подъезда?

- Да, он говорит, что она ему так велела.

- В котором часу это было?

- Не знаю, миссис Долтон. Я его не спрашивала.

- Ничего не понимаю.

- Да вы не беспокойтесь, миссис Долтон. Ничего с ней не случится.

- Но она даже записки не оставила, Пегги. Это на Мэри не похоже. Даже в тот раз, когда она вдруг уехала в Нью-Йорк, она все-таки оставила записку.

- Может быть, она и не уезжала. Может быть, ее куда-нибудь вызвали и она не вернулась домой.

- А зачем же она велела оставить машину во дворе?

- Я не знаю.

- И он говорит, что с ней был мужчина?

- Видно, это тот самый, Джан, миссис Долтон.

- Джан?

- Ну да, с которым она ездила во Флориду.

- Никак она не отстанет от этих ужасных людей!

- Он уж сегодня звонил, спрашивал ее.

- Он звонил?

- Да.

- А что он говорил?

- Он вроде удивился, когда я сказала, что она уехала.

- Что она еще задумала, господи? Она мне говорила, что уже не встречается с ним.

- Может быть, она нарочно велела ему позвонить, миссис Долтон?

- Как это нарочно?

- Я думаю, мэм, может, она опять с ним, как вот тогда, во Флориде. И может быть, она сама ему велела позвонить, чтоб узнать, хватились ли мы, что ее нет дома...

- О, Пегги!

- Извините меня, мэм... Ну может быть, она осталась ночевать у какой-нибудь подруги?

- Но она в два часа ночи была в своей комнате, Пегги. К кому же она могла пойти так поздно?

- Миссис Долтон, когда я сегодня утром входила в ее комнату, я кое-что заметила.

- Что же?

- Знаете, мэм, на кровати как будто и не спал никто. Даже покрывало не откинуто. Только примято сверху, словно кто-то полежал немножко и ушел...

- Что вы говорите?

Биггер напряженно вслушивался, но внизу наступило молчание. Так, значит, они уже знают, что что-то неладно. Снова послышался встревоженный, прерывающийся голос миссис Долтон:

- Значит, она не ночевала дома?

- Выходит, что так.

- А шофер говорит, что Джан был в машине?

- Да. Мне показалось чудно, зачем это машина всю ночь стояла под снегом, я его и спросила. Он сказал, что она ему велела оставить машину на дворе и что там сидел Джан.

- Послушайте, Пегги.

- Да, миссис Долтон?

- Мэри была совсем пьяная вчера. Хоть бы только с ней ничего не случилось!..

- Ах ты, боже мой!

- Я входила к ней в комнату сейчас же после того, как она вернулась. Она была так пьяна, что не могла говорить. Она была _совсем_ пьяная, понимаете. Никогда я не думала, что она может прийти домой в таком виде.

- Ничего с ней не случится, миссис Долтон. Я знаю, что с ней ничего не случится.

Опять надолго наступило молчание. Биггеру пришло на ум, что, может быть, миссис Долтон идет в его комнату. Он вылез из шкафа и снова лег на кровать, прислушиваясь. Все было тихо. Он долго лежал так, не слыша ничего, потом опять раздались шаги в кухне. Он поспешно забрался опять в шкаф.

- Пегги!

- Да, миссис Долтон.

- Пегги, я сейчас была у Мэри в комнате. Что-то неладно. Она даже не уложилась как следует. Не взяла и половины вещей. Она собиралась в Детройте побывать на нескольких вечерах, а новые платья все висят в шкафу.

- Может быть, она не поехала в Детройт?

- Так где же она?

Биггер перестал слушать; в первый раз за все время он почувствовал страх. Он не подумал о том, что сундук был только наполовину уложен. Как теперь объяснить, что она велела ему везти на вокзал наполовину уложенный сундук? Фу, черт! Она ведь была пьяна. Вот, вот. Мэри была так пьяна, что сама не знала, что делает. Она велела ему взять сундук, он и взял; какое ему дело? А если кто-нибудь скажет, что нелепо было везти на вокзал наполовину уложенный сундук, он ответит: мало ли нелепостей она заставляла его делать вчера. Ужинал же он вместе с ней и с Джаном в "Хижине" Эрни на глазах у всех. Он скажет, что оба они были пьяные, а он делал то, что они ему говорили, потому что такая его служба. Он снова прислушался к голосам.

- ...немного погодя пришлите этого мальчика ко мне. Я хочу поговорить с ним.

- Слушаю, миссис Долтон.

Он снова лег на постель. Нужно еще раз повторить себе всю историю с самого начала, проверить ее так, чтоб не к чему было придраться. Может быть, он напрасно взял сундук? Может быть, лучше было снести Мэри вниз на руках? Но ведь он потому и уложил ее в сундук, что боялся, как бы кто-нибудь не увидел ее у него на руках. Как же еще ему было вынести ее из комнаты? Ладно, к черту! Что случилось, то случилось, и теперь он будет стоять на своем. Он снова повторил себе всю историю, закрепляя в памяти каждую подробность. Он скажет, что она была пьяна, мертвецки пьяна. Он лежал в темной комнате, на мягкой постели, слушая мерное шипение в батарее, и лениво и сонно думал о том, как она была пьяна, и как он тащил ее вверх по лестнице, и как он надвинул подушку ей на голову, и как он уложил ее в сундук, и как ему трудно было нести сундук вниз по темной лестнице, и как у него горела ладонь, когда он упал и покатился с лестницы, а тяжелый сундук грохотал бух-бух-бух, так громко, что, наверно, все на свете слышали...

Он встрепенулся, услышав стук в дверь. Сердце у него колотилось. Он сел на кровати и осовелым взглядом обвел комнату. Кто-то стучался. Он взглянул на часы: было около трех. Ух ты! Это он, значит, и звонок проспал. В дверь снова постучали.

- Кто там? - пробормотал он.

- Это я, миссис Долтон.

- Да, мэм. Сию минуту.

В два длинных шага он очутился у двери, но еще помедлил немного, стараясь прийти в себя. Он поморгал глазами и облизнул губы. Потом он отворил дверь и увидел перед собой миссис Долтон, одетую в белое, ее улыбку и бледное лицо, чуть приподнятое, как тогда, когда она стояла в темноте над кроватью, где он душил Мэри.

- Д-да, мэм, - с трудом выговорил он. - Я... я заснул...

- Вы не выспались ночью, правда?

- Да, мэм, - ответил он, боясь подумать, что, собственно, она хотела сказать.

- Пегги вам три раза звонила, а вы все не отзывались.

- Простите, мэм...

- Ну ничего. Я только хотела вас спросить про вчерашнее... Кстати, вы отвезли сундук на вокзал? - перебила она себя.

- Да, мэм. Еще утром, - сказал он, подметив в ее голосе смущение и нерешительность.

- Вот и хорошо, - сказала миссис Долтон. Она стояла в полутемном проходе, слегка вытянув шею. Он сжимал пальцами дверную ручку и ждал, весь напряженный. Теперь нужно следить за своими словами. Но он знал, что у него есть надежная защита; он знал, что чувство стыда не позволит миссис Долтон спрашивать слишком много и показать ему, что она встревожена. Он был мальчишка, а она - пожилая женщина. Он был работник, а она - хозяйка, и расстояние между ними всегда должно было соблюдаться.

- Вы, кажется, оставили на ночь машину у подъезда?

- Да, мэм. Я хотел убрать ее в гараж. - Он старался показать, что беспокоится только о том, как бы его не обвинили в небрежности и не отказали от места. - Но она мне велела ее оставить.

- А с ней кто-нибудь был?

- Да, мэм. Молодой джентльмен.

- Вероятно, было уже очень поздно?

- Да, мэм. Около двух, мэм.

- Значит, вы около двух снесли вниз сундук?

- Да, мэм. Она мне так велела.

- Вы заходили в ее спальню?

Он не хотел, чтобы она думала, что он был в спальне один с Мэри. Он на ходу изменил свою версию.

- Да, мэм. Они поднялись наверх...

- Ах, он тоже там был?

- Да, мэм.

- Вот как?..

- Что-нибудь случилось, мэм?

- Нет, нет! Я... я... Нет, ничего не случилось.

Они стояли в проходе, и он смотрел прямо в ее светло-серые слепые глаза, почти такие же светлые, как ее лицо, волосы и платье. Он знал, что она очень встревожена и ей очень хочется еще расспросить его. Но он знал, что она не захочет услышать от него о том, что ее дочь напилась пьяной. В конце концов, он был черный, а она белая. Он был бедный, а она богатая. Ей стыдно будет дать ему повод думать, что, у нее в семье стряслось что-то такое, о чем она должна спрашивать у него, у черного слуги. Он почувствовал себя увереннее.

- Я вам сейчас нужен, мэм?

- Нет, собственно, если хотите, можете взять себе сегодня выходной. Мистер Долтон не совсем здоров, и мы никуда не поедем.

- Спасибо, мэм.

Она повернулась, и он закрыл дверь; он стоял и прислушивался к легкому шороху ее шагов в коридоре и потом на лестнице. Он представлял себе, как она бредет ощупью, касаясь руками стен. Она, вероятно, знает весь дом, как прочитанную книгу, подумал он. Он весь дрожал от волнения. Она была белая, а он черный, она была богатая, а он бедный; она была старая, а он молодой; она была хозяйка, а он слуга. Ему нечего было опасаться. Когда внизу хлопнула кухонная дверь, он подошел к шкафу и снова прислушался. Но ничего не было слышно.

Что ж, выходной, так выходной. Это даже лучше: поможет ему освободиться от напряжения, сковавшего его во время разговора с миссис Долтон. И он пойдет к Весен. Вот, вот! Он взял пальто и кепку и спустился в котельную. В трубе завывало, уголь в топке накалился добела; подбавлять не надо, хватит до его возвращения.

Он дошел до трамвайной остановки на углу Сорок седьмой улицы. Да, Бесси - вот кто ему сейчас нужен. Странно, вчера весь день он почти не вспоминал о ней. Слишком было много разных событии. У него не возникло потребности о ней думать. Но теперь ему нужно было отдохнуть, отвлечься, и ему захотелось к ней. По воскресеньям она всегда бывала дома после обеда. Его очень сильно тянуло к ней; он чувствовал, что, если повидает ее, это придаст ему сил на завтрашний день.

Подошел трамвай, и он сел, раздумывая о том, как все сложилось сегодня. Нет, едва ли они его заподозрят, ведь он негр. Он еще раз ощупал пачку хрустких бумажек в кармане; если дело примет дурной оборот, он всегда успеет убежать. Он подумал, сколько всего денег в пачке; он даже не пересчитал их. Надо будет посмотреть там, у Бесси. Нет, бояться нечего. Он чувствовал твердый угол револьвера, прижатого к телу. Эта штука всякого удержит на приличном расстоянии и заставит дважды подумать, прежде чем тронуть его.

Но одно обстоятельство во всем этом деле не давало ему покоя - нужно было выжать тут денег побольше; нужно было заранее подготовиться. Все это случилось неожиданно и слишком быстро. Больше так не будет; в другой раз он заранее все обдумает и подготовит и тогда сумеет получить столько денег, чтоб хватило надолго. Он посмотрел в окно вагона, потом обвел взглядом белые лица вокруг. Ему вдруг захотелось встать и во весь голос прокричать им, что вот он убил белую девушку, дочь богатого человека, которого все они знают. Да, если б он сделал это, какой испуг отразился бы на их лицах. Но нет. Он этого не сделает, хотя это было очень заманчиво. Их слишком много; его сейчас же схватят, осудят и казнят. Он мечтал о наслаждении, которое испытывал бы, заставив их бояться, но знал, что за пего пришлось бы слишком дорого заплатить. Если б можно было, не боясь ареста, рассказать им о том, что он сделал; если б он мог существовать для них только в воображении; если б его черное лицо и вся картина - как он душит Мэри, и отрезает ей голову, и сжигает ее в топке котла - вечно могли стоять у них перед глазами как страшный образ действительности, которую можно видеть, ощущать, но нельзя уничтожить! Создавшееся положение не удовлетворяло его: у него было чувство человека, который увидел перед собою цель и достиг ее, но, достигнув, заметил вблизи другую цель, больше и лучше первой. Он выучился кричать и крикнул, но никто его не услышал; он научился ходить и шел, но не чувствовал почвы под ногами; он долго мечтал о том, чтобы получить оружие в руки, по вдруг оказалось, что у него в руках оружие, не видимое никому.

Трамвай остановился на углу улицы, где жила Бесси, и он вышел. Дойдя до ее дома, он поднял голову и увидел освещенное окно на втором этаже. Зажглись уличные фонари, желтоватый отсвет лег на покрытые снегом тротуары. Вечер наступил рано. Фонари были точно круглые дымчатые шары света, обледеневшие на ветру, и черные чугунные столбы, как якоря, удерживали их, не давая улететь. Он вошел в парадное, позвонил, услышал ответный сигнал внутреннего телефона, поднялся по лестнице и увидел Бесси, улыбающуюся ему с порога.

- Вот уж не думала!

- Привет, Бесси.

Он остановился, глядя ей прямо в лицо, потом потянулся к ней. Она увернулась.

- В чем дело?

- Ты сам знаешь в чем.

- Ничего я не знаю.

- Чего тебе от меня надо?

- Как чего? Хочу поцеловать тебя.

- Нечего тебе меня целовать.

- Почему?

- Это я _у тебя_ должна спросить.

- Да в чем дело?

- Я тебя видала вчера с твоими белыми приятелями.

- Вот еще, никакие это не приятели.

- А кто же это?

- Я работаю у них.

- И ужинаешь с ними?

- Ну, Бесси...

- Ты со мной даже не поздоровался.

- Неправда.

- Ну да, буркнул что-то и рукой помахал.

- Слушай, Бесси! Я же был на работе. Как ты не понимаешь?

- Рассказывай! Тебе просто стыдно было перед этой разодетой в шелка белой девицей.

- Да ну, Бесси, хватит. Перестань дурака валять.

- Тебе правда хочется поцеловать меня?

- Понятно, хочется. Зачем же я пришел, по-твоему?

- А почему раньше не приходил?

- Я же тебе говорю: я работаю, дурочка. Ты ведь сама вчера видела. Ну хватит. Перестань.

- Не знаю. Не знаю, - сказала она, покачав головой.

Он понимал, что она хочет узнать, скучал ли он по ней, велика ли еще ее власть над ним. Он схватил ее за плечи, притянул к себе и поцеловал долгим, крепким поцелуем. Она не ответила. Отодвинувшись, он посмотрел на нее с упреком и вдруг стиснул зубы, ощутив жар в губах от проснувшейся страсти.

- Что же мы тут стоим? - сказал он.

- А ты хочешь войти?

- Понятно, хочу.

- Ты так долго не приходил.

- Ну вот, опять сначала.

Они вошли в комнату.

- Что ты сегодня такая? - спросил он.

- Можно было хоть открытку написать.

- Я просто не подумал.

- Или позвонить по телефону.

- Некогда было, Бесс.

- Ты меня больше не любишь.

- С чего это ты взяла?

- Мог забежать хоть на минуту.

- Говорят тебе, некогда было.

На этот раз, когда он ее поцеловал, она ответила, слегка. Чтобы доказать ей свою любовь, он обхватил ее рукой и крепко сжал.

- Устала я сегодня, - вздохнула она.

- С кем гуляла?

- Ни с кем.

- Отчего же ты устала?

- Если ты будешь такие разговоры вести, можешь убираться сейчас же. Я же тебя не спрашиваю, с кем ты, гулял, что так долго не приходил.

- Ты что-то сегодня совсем не в себе.

- Мог хотя бы сказать "здравствуй!".

- Вот дурочка, ей-богу. Мне же некогда было.

- Расселся за столом с этими белыми, точно он адвокат какой или доктор. Ты даже не взглянул на меня, когда я подошла.

- Ладно, будет тебе. Поговорим о чем-нибудь другом.

Он хотел поцеловать ее снова, но она увернулась.

- Ну перестань, Бесс.

- С кем гулял, говори?

- Ни с кем. Честное слово. Я работал. И я все время думал о тебе. Мне без тебя скучно. Ты послушай: там, где я работаю, у меня есть своя комната, совсем отдельная. И ты сможешь иногда приходить ко мне ночевать. Ей-богу, Бесси, я по тебе очень скучал. Видишь, как только освободился, сейчас же приехал.

Он смотрел на ее полуосвещенное лицо. Она дразнила его, и ему это нравилось. По крайней мере это отвлекало его от страшного видения головы Мэри, лежащей на окровавленных газетах. Он опять попытался поцеловать ее, но где-то в глубине он был даже доволен, что она не дается; от этого его жадность к ней становилась еще острее. Она смотрела на него вызывающе, прислонясь к стене, положив руки на бедра. Тут вдруг он догадался, чем ее взять, как отбить у нее всякую охоту дразнить его. Он сунул руку в карман и вытащил свою пачку денег. Улыбаясь, он расправил ее на ладони и сказал как будто про себя:

- Что ж, если тебе это не нужно, может, кому-нибудь другому пригодится.

Она шагнула вперед.

- Биггер! Ух! Откуда у тебя столько денег?

- Не все ли тебе равно?

- Сколько тут?

- А тебе что?

Она подошла к нему вплотную.

- Нет, правда, сколько тут?

- А зачем тебе знать?

- Дай посмотреть. Я тебе отдам.

- Посмотреть можешь, только из моих рук.

Он увидел, как на ее лице любопытство сменилось изумлением, когда она считала бумажки.

- Господи, Биггер! Да откуда же у тебя столько денег?

- Не все ли тебе равно? - сказал он, обнимая ее за талию.

- Это твои?

- А то чьи же, по-твоему?

- Биггер, миленький, скажи, откуда они у тебя?

- А ты перестанешь дуться?

Он чувствовал, как ее тело постепенно становилось податливее; но глаза ее пытливо всматривались в его лицо.

- Ты не натворил чего-нибудь, а?

- Скажи, перестанешь дуться?

- Ну, Биггер.

- Поцелуй меня.

Он почувствовал, что она совсем обмякла; он поцеловал ее, и она потянула его к кровати. Они сели. Она осторожно вынула деньги у него из рук.

- Сколько там? - спросил он.

- Ты не знаешь?

- Нет.

- Ты не считал?

- Нет.

- Биггер, откуда у тебя эти деньги?

- Когда-нибудь я тебе, может, расскажу, - сказал он, откинувшись и положив голову на подушку.

- Что ты натворил, Биггер?

- Сколько там?

- Сто двадцать пять долларов.

- Ну как, перестанешь дуться?

- Биггер, откуда деньги?

- Это неважно.

- А ты мне купишь что-нибудь?

- Куплю.

- Что?

- Все, что захочешь.

С минуту они помолчали. Наконец, обняв ее снова одной рукой, он почувствовал в ее теле расслабленность, знакомую и желанную. Она легла головой на подушку; он спрятал деньги в карман и склонился над ней.

- Дурочка ты. Я так по тебе соскучился.

- Правда?

- Вот как перед богом.

Он склонился над ней, охваченный желанием, придвинулся совсем близко и поцеловал ее. Когда он отнял губы, чтобы перевести дух, он услышал, как она сказала:

- Никогда больше не пропадай так долго, миленький, слышишь?

- Не буду.

- Ты меня любишь?

- Понятно, люблю.

Он поцеловал ее еще раз и почувствовал, как ее рука шарит за его головой; щелкнул выключатель, и свет погас. Он опять поцеловал ее, еще крепче.

- Бесси!

- Ну?

- Иди ко мне.

Еще с минуту они лежали тихо; потом она встала. Он ждал. Он услышал шелест платья в темноте: она раздевалась. Он встал и тоже начал раздеваться. Постепенно глаза их привыкли к темноте; он увидел ее с другой стороны кровати, похожую на тень в окружавшей ее густой тьме. Он слышал, как заскрипела кровать, когда она легла. Он прижался к ней и обхватил ее руками, бормоча:

- Ах ты!..

Две мягкие ладони нежно легли на его лицо, я образ слепого мира отодвинулся куда-то далеко...

Он вытянулся, отдыхая. Ему не хотелось возвращаться и снова начинать жить; еще нет. Он лежал на дне глубокого темного колодца на подстилке из теплой влажной соломы и далеко вверху видел холодную синеву неба. Чья-то рука протянулась и легким прикосновением смирила его беспокойно мятущийся дух. Потом постепенно, точно долгий рокот откатывающейся волны, ощущение ночи и моря и тепла оставило его, и он лежал в темноте, глядя пустыми глазами на затененный потолок, слушая свое и ее дыхание.

- Биггер!

- Ну?

- Ты доволен своей работой?

- Угу. Чего это ты вдруг?

- Просто так.

- Ты славная девчонка, Бесс.

- Ты правда так думаешь?

- Правда, правда.

- А где они живут?

- На бульваре Дрексель.

- Какой номер?

- 4605.

- О!

- Что такое?

- Ничего.

- Скажи.

- Просто я вспомнила одну вещь.

- Какую такую вещь?

- Да ничего, Биггер, миленький, не спрашивай.

С чего ей вдруг вздумалось задавать ему все эти вопросы? Он подумал может быть, она заметила что-нибудь. Потом он подумал - не значит ли это, что он опять поддается страху, раз из мыслей у него не выходит Мэри и то, как он ее задушил и сжег? Но ему хотелось знать, почему она спросила, где живут его хозяева.

- Ну же, Бесси. Говори, что ты подумала.

- Ей-богу, ничего, Биггер. Просто я там работала, в этом районе, недалеко от дома, где жили Лебы.

- Лебы?

- Ну да. Родители одного из тех парней, что убили мальчика Фрэнкса. Помнишь?

- Ничего не помню.

- Ну как же, сколько еще разговоров тогда было о Лебе и Леопольде.

- А-а!

- Они убили мальчика, а потом хотели выманить у его родителей деньги...

"...посылали им письма". Биггер не слушал. Мир живых звуков вдруг провалился куда-то, а перед глазами у него развернулась обширная картина, заключавшая в себе так много, что он даже не мог охватить ее всю сразу. Он лежал и смотрел перед собой не мигая, сердце у него стучало, рот приоткрылся, дыхание стало таким тихим, что казалось, он вовсе не дышал. "Ну, вспоминаешь, ой, ты совсем не слушаешь". Он ничего не говорил. "Как же это так ты не слушаешь, когда я с тобой говорю?" Почему бы ему, почему бы ему тоже не послать Долтонам письмо с требованием денег? "Биггер!" Он сел на постели, смотря перед собой в темноту. "Что с тобой, миленький?" Можно потребовать десять тысяч или даже двадцать. "Биггер, я спрашиваю, что с тобой такое?" Он не отвечал; напрягая все свои силы, он мучительно старался вспомнить. Ага, вот! Леб и Леопольд писали, чтоб отец убитого мальчика сел в поезд и в условленном месте на ходу выбросил деньги из окна вагона. Он соскочил на пол и остановился у кровати. "Биггер!" Пусть они, ну да, пусть они положат деньги в коробку из-под ботинок и бросят ее из автомобиля где-нибудь на Южной стороне. Он оглянулся в темноте, почувствовал руку Бесси на своем локте. Он пришел в себя и глубоко вздохнул.

- Что с тобой, миленький? - спросила она.

- А?

- О чем ты думаешь?

- Ни о чем.

- Нет, скажи. Ты чем-то расстроен.

- Ничего подобного.

- Вот видишь, я тебе рассказала, о чем я думала, а ты мне не хочешь рассказать. Это нечестно.

- Просто я никак не мог вспомнить одну вещь. Вот и все.

- Неправду ты говоришь, - сказала она.

Он снова сел на кровать; в висках у него стучало от волнения. Выйдет или не выйдет? Именно этого ему не хватало, это явилось бы завершением того, что он сделал. Но это было совсем не просто, и нужно было не торопясь, хорошенько обдумать все заранее.

- Миленький, скажи мне, где ты взял эти деньги?

- Какие деньги? - спросил он с притворным удивлением.

- Ох, Биггер, брось дурака валять. Ты чем-то расстроен. Что-то у тебя есть на душе. Я ведь вижу.

- Что же мне, выдумать, что ли, для твоего удовольствия?

- Ладно, ладно, не хочешь - не надо.

- Ох, Бесси...

- Мог не приходить сегодня.

- Я и то жалею.

- Можешь больше вообще не приходить.

- Значит, ты меня не любишь?

- Я тебя люблю так же, как ты меня.

- А это много или мало?

- Ты сам знаешь.

- Ну ладно, не будем ссориться, - сказал он.

Он почувствовал, что кровать слегка прогнулась, и услышал шуршание натягиваемого одеяла. Он повернул голову и взглянул ей в глаза, смутно белевшие в темноте. А что, если... да, что, если использовать ее? Он лег и вытянулся на кровати рядом с ней; она не шевелилась. Он положил руку на ее плечо и слегка прижал его, так, чтоб она поняла, что он думает о ней. Держа руку у нее на плече, он старался как можно полнее охватить мыслью всю ее жизнь, взвесить и понять эту жизнь, сопоставляя ее со своей. Можно ли довериться ей? Что можно ей рассказать и чего нельзя? Захочет ли она действовать с ним заодно, вслепую, веря ему на слово?

- Вставай. Оденемся и пойдем чего-нибудь выпить, - сказала она.

- Давай.

- Ты сегодня какой-то не такой, как всегда.

- Я думаю кой о чем.

- А сказать не можешь?

- Не знаю.

- Ты мне не доверяешь?

- Нет, почему?

- Отчего ж не хочешь сказать?

Он не ответил. Последнюю фразу она сказала хороши знакомым ему шепотком, так она говорила всегда, когда ей чего-нибудь очень хотелось. И от этого ему вдруг сразу открылась вся ее жизнь, все то, о чем он думал, когда положил ей руку на плечо. Та ясность видения, которую он испытал утром во время завтрака дома, глядя на Веру, Бэдди и мать, вновь вернулась к нему; только на этот раз он смотрел на Бесси и думал о том, как она слепа. Он видел узкую орбиту ее жизни: от этой комнаты и до кухни очередной белой хозяйки - за эти пределы она не выходила. Она работала с утра до ночи, делая тяжелую, нудную работу семь дней в неделю, только в воскресенье получая свободный вечер; и, когда приходил этот вечер, ей хотелось развлечений, шумных и крепких, чтобы поскорей отыграться за всю свою жалкую жизнь. Этой жадностью к ощущениям она больше всего и нравилась ему. Чаще всего она так уставала, что не могла даже гулять; ей хотелось только одного - напиться. Ей нужен был алкоголь, а ему нужна была она. И он давал ей алкоголь, а она отдавала ему себя. Не раз жаловалась, что белые хозяева изводят ее работой; снова и снова повторяла она, что в их доме она живет только их жизнью, а не своей. Вот потому-то она и пьет, объясняла она. Он знал, за что она его любит: он давал ей деньги на выпивку. Он знал, что, если он не будет давать, будет давать другой; она уж позаботится об этом. Она тоже была слепая, Бесси. Что же ей сказать? Она могла бы пригодиться ему. Одно ему вдруг стало ясно: что бы он ей ни сказал, нужно сказать так, чтобы она чувствовала себя тоже замешанной в это дело, чтобы ей казалось, будто она с самого начала знала все. А, черт! Никак он не приучится поступать так, как это нужно. Нельзя было давать ей понять, что у него случилось что-то, чего она не должна знать.

- Подожди, Бесс, я тебе расскажу, только не сейчас, - сказал он, пытаясь исправить ошибку.

- Можешь не рассказывать, никто тебя за язык не тянет.

- Ну вот, опять.

- Ты мне очки не втирай, Биггер.

- Я и не собираюсь.

- Не маленькая, не проведешь.

- Да будет тебе. Я знаю, что делаю.

- Еще бы ты не знал.

- Бесси! Ради господа бога!

- Ладно, пошли. Мне хочется выпить.

- Ну вот что, слушай...

- Ничего не хочу слушать. Очень нужно. Только помни, когда тебе понадобится друг, не вздумай приходить ко мне.

- Вот мы сейчас выпьем по стакану-другому, тогда я тебе и расскажу все.

- Как хочешь.

Она уже стояла на пороге, ожидая его; он надел пальто и кепку, и они молча спустились по лестнице. На улице потеплело, как будто опять собирался снег. Небо было темное и нависшее. Дул ветер. Шагая рядом с Бесси, он чувствовал, как его ноги вязнут в мягком снегу. Улица, пустая и тихая, тянулась перед ним, белея в неверном свете длинной цепочки фонарей. Уголком глаза он все время видел Бесси, идущую рядом, и казалось, ему передается мерное покачивание на ходу ее тела. Ему вдруг захотелось снова очутиться с ней на кровати, почувствовать теплоту и податливость ее тела. Но ее глаза смотрели строго и отчужденно; и от этого тело ее становилось недоступно далеким. Он не думал выходить с ней куда-нибудь сегодня, но ее подозрения и расспросы заставили его согласиться. Шагая рядом с ней, он видел перед собой двух Бесси: одна была телом, которым он только что обладал и хотел обладать снова; другая смотрела из глаз Бесси - эта задавала вопросы, барышничала и выгодно торговала первою Бесси. Он жалел, что не может сжать кулак, размахнуться и ударить, сшибить, уничтожить Бесси, смотревшую из Бессиных глаз, так, чтоб осталась только та, беспомощная и покорная. Он тогда бы взял ее и спрятал у себя на груди, в сердце, глубоко внутри себя, чтоб она всегда была с ним, ест ли он, спит ли, разговаривает ли с людьми; чтоб он чувствовал и знал наверняка, что она его и он может брать ее и держать, когда вздумается.

- Куда мы?

- Куда хочешь.

- Пойдем в "Париж".

- Ладно.

Они свернули за угол, миновали несколько домов и вошли в ресторан. Играл граммофон-автомат. Они выбрали столик в глубине. Биггер заказал два стакана джина. Они сидели молча, смотрели друг на друга и ждали. Он видел, как плечи у Бесси подрагивают в такт музыке. Захочет она ему помочь или нет? Ладно, он с ней поговорит; он так обернет дело, что незачем будет рассказывать ей все. Он знал, что надо бы пригласить ее потанцевать, но волнение, владевшее им, было так велико, что ему было не до танцев. Он сегодня был не таким, как всегда; ему не нужно было танцевать, петь, дурачиться, чтобы заглушить память еще об одном дне, ушедшем впустую. Он слишком был возбужден. Официантка принесла заказ, и Бесси подняла свой стакан.

- За твое здоровье, хоть ты и не хочешь говорить и вообще ты какой-то чудной сегодня.

- Не чудной, а просто я думаю.

- А ты брось думать и пей, - сказала она.

- Ладно.

Они выпили.

- Биггер!

- А?

- Я тебе не могу помочь в твоих делах?

- Может быть!

- Скажи чем, я помогу.

- Ты мне веришь?

- До сих пор верила.

- Нет, а теперь?

- И теперь тоже; только ты скажи, чему я должна верить?

- А если я не могу сказать?

- Значит, ты _мне_ не веришь.

- Так нужно, Бесси.

- А если б я тебе верила, сказал бы?

- Может быть.

- Оставь ты свое "может быть".

- Слушай, Бесси, - сказал он. Ему самому не нравилось, как он с ней говорит, но он не решался идти напрямик. - Я сегодня такой потому, что тут дело серьезное.

- А какое дело?

- Если выгорит, это большие деньги.

- Вот что, Биггер: ты или говори прямо, или совсем не говори.

Они помолчали. Бесси допила свой стакан.

- Можно идти, - сказала она.

- Уже?

- Да, мне спать хочется.

- Ты что, злишься?

- Может быть.

Это не годилось. Как уговорить ее остаться? Что можно рассказать ей и что нельзя? Удастся ли добиться ее доверия, если рассказать ей не все? Вдруг он решил, что ее холодность сразу пропадет, если дать ей почувствовать, что ему угрожает опасность. Вот, вот! Нужно внушить ей тревогу за него.

- Мне, может быть, придется скоро уехать отсюда, - сказал он.

- Полиция?

- Может быть.

- Что же ты будешь делать?

- Вот об этом я и думаю.

- Что это за деньги, Биггер, откуда?

- Бесси, если мне надо будет уехать, ты мне поможешь? А я зато поделюсь с тобой.

- Возьми меня с собой, тогда и делиться не надо.

Он промолчал. Мысль о том, чтобы взять Бесси, ни разу не приходила ему в голову. Женщина в побеге - тяжелая обуза. Он не раз читал про беглецов, которые попадались из-за женщин, и не хотел, чтоб и с ним случилось то же. Но что, если - да, если сказать ей столько, да, ровно столько, чтобы заручиться ее участием?

- Ладно, - сказал он. - Я тебе так скажу: если ты мне поможешь, я тебя возьму.

- Ты правду говоришь?

- Ну да.

- Значит, ты мне расскажешь?

Да, состряпать историю не трудно. И совсем незачем упоминать Джана. Надо рассказать все так, чтобы в случае, если когда-нибудь ее станут спрашивать, она отвечала бы то, что нужно, сыграла бы ему на руку своими ответами. Он взял свой стакан, допил, поставил его и наклонился к ней через стол, вертя в пальцах сигарету. Он заговорил, прерывисто дыша.

- Ну слушай, вот в чем вся штука. Этот старик, у которого я работаю, он очень богатый, миллионер, а у него есть дочка, и вот она сбежала с одним красным.

- Как, ушла из дому?

- Что? А... ну да, ушла из дому.

- С красным?

- Да, знаешь - из этих, из коммунистов.

- О! Как же это она так?

- Да она вообще дурная какая-то. Никто еще не знает, что она уехала, и вот прошлой ночью я взял у нее в комнате деньги, поняла?

- О-о!

- А они не знают, где она.

- Что же ты теперь хочешь делать?

- Они не знают, где она, - повторил он.

- Ну и что же?

Он взял сигарету в зубы; она смотрела на него своими черными глазами, широко раскрытыми от жадного любопытства. Ему нравилось, когда она так смотрела. Ему даже жалко было говорить ей, потому что тогда ей уже не нужно будет догадываться. Ему хотелось подольше оттянуть свой рассказ, чтобы удержать на ее лице выражение полной поглощенности. Видя это выражение, он острее чувствовал, что живет, и вырастал в собственных глазах.

- У меня есть план.

- Ах, Биггер, ну расскажи, какой?

- Не говори так громко.

- Ну рассказывай же!

- Они не знают, где девушка. Они могут подумать, что ее похитили, понятно? - Вое тело у него напряглось, и губы дрожали.

- Ах, вот почему ты так заволновался, когда я тебе сказала про Леба и Леопольда...

- Что ты на это скажешь?

- А вдруг они не подумают, что ее похитили?

- Нужно _сделать_ так, чтоб подумали.

Она посмотрела в свой пустой стакан. Биггер подозвал официантку и заказал еще джину. Он сразу отпил почти полстакана и сказал:

- Девушки нет, понятно? Они не знают, где она. Никто не знает. Но они могут подумать, что кто-то знает, если им сказать об этом. Понятно?

- Значит... Значит, мы можем сказать, что мы знаем. Да? Ты хочешь, чтоб мы написали им...

- ...и потребовали денег, вот именно, - сказал он. - И мы их получим. Понимаешь, ведь никто другой не станет брать с них деньги, вот мы и возьмем.

- А если она объявится?

- Не объявится.

- Откуда ты знаешь?

- Знаю, и все.

- Биггер, ты что-те знаешь про эту девушку. Ты знаешь, где они.

- Не все ли тебе равно, где она. Важно, что она не объявится, а значит, и беспокоиться нечего.

- Биггер, это с ума надо сойти!

- А! Ну тогда к черту! Больше не будем говорить об этом.

- Да я не про то совсем.

- А про что же?

- Про то, что надо все делать очень осторожно.

- Можно стребовать с них девять тысяч.

- Но как мы их получим?

- Скажем, чтоб они положили где-нибудь. Они будут думать, что им отдадут девушку...

- Биггер, ты знаешь, где она, - сказала она тоном не то вопроса, не то утверждения.

- Нет.

- Про это напишут в газетах. Она объявится.

- Не объявится.

- Откуда ты знаешь?

- Знаю.

Он увидел, как она пошевелила губами, потом заговорила совсем тихо, наклонясь к нему.

- Биггер, ты ей ничего не сделал, этой девушке?

Он оцепенел от страха. Ему вдруг захотелось, чтобы у него в руках было что-нибудь крепкое и тяжелое: револьвер, нож, кирпич.

- Скажи только это еще раз, я тебе так дам, что ты из-за стола вылетишь!

- О-о!

- Ладно. Хватит дурака валять.

- Биггер, зачем ты это сделал?

- Будешь помогать? Говори: да или нет?

- Ой, Биггер...

- А, боишься! А когда ты мне помогла стащить серебро у мисс Херд из буфета, тогда ты не боялась? Когда ты впустила меня к миссис Мэси и я украл радиоприемник, тогда ты не боялась?

- Я не знаю...

- Ты хотела, чтоб я сказал тебе. Ну вот, я сказал. Женщины всегда так. Сначала пристанут, а чуть что, так в кусты.

- Но ведь нас поймают.

- Будем делать все с умом, так не поймают.

- Но как же мы это все сделаем, Биггер?

- А уж это я придумаю как.

- Но я тоже хочу знать.

- Ничего трудного тут нет.

- Но как?

- Я устрою так, что ты сможешь взять деньги и никто тебя не тронет.

- За такие дела, знаешь, что бывает?!

- Вот и тебе будет, если станешь трусить.

- А как же я возьму деньги?

- Мы им скажем, где их оставить.

- А они дадут знать в полицию.

- Не дадут, побоятся, что не получат дочку обратно. Они у нас в руках, понимаешь? А потом, я же буду знать. Я-то ведь все время у них в доме. Если я увижу, что нам готовят ловушку, я тебя предупрежу.

- И ты думаешь, у нас это выйдет?

- Можно написать, чтоб они бросили деньги из окна автомобиля. Ты спрячешься на условленном месте и будешь смотреть, не следит ли кто-нибудь. Если кого-нибудь увидишь, не возьмешь деньги, вот и все. Но они хотят вернуть девушку, они не будут следить.

Наступили долгое молчание.

- Ох, Биггер, не знаю, - сказала она.

- С деньгами можно поехать в Нью-Йорк, в Гарлем. Нью-Йорк - вот это город. Выждем немножко, а потом поедем.

- А вдруг они переметят деньги?

- Не переметят. А если переметят, я дам тебе знать. Ведь я же там, на месте.

- А если мы вдруг убежим, они догадаются, что это мы. Нас будут искать всю жизнь, Биггер...

- А мы не убежим сейчас же. Мы выждем.

- Не знаю, Биггер.

Он был доволен; он видел по ней, что стоит только подтолкнуть ее, и она сдастся. Она боялась, и, пользуясь ее страхом, он мог сделать с ней что угодно. Он посмотрел на часы: было уже поздно. Надо было вернуться, посмотреть, как там котел.

- Ну вот что, мне пора.

Он расплатился, и они вышли на улицу. Был еще один способ покрепче привязать ее. Он вытащил деньги, отделил одну бумажку себе, а всю пачку протянул ей.

- Возьми, - сказал он. - Купи себе, что хочешь, а остальные побереги для меня.

- О!

Она смотрела на деньги и не решалась.

- Не хочешь?

- Хочу, - сказала она и взяла пачку.

- А будешь помогать мне, так и побольше получишь.

Они остановились у ее дома; он внимательно посмотрел на нее.

- Ну, - сказал он, - так как же?

- Биггер, миленький. Я... я не знаю, - сказала она жалобно.

- Ты сама хотела, чтоб я тебе рассказал.

- Я боюсь.

- Значит, ты мне не веришь?

- Мы еще никогда такого не делали. Они весь город обыщут, чтобы нас найти. Это совсем не то, что забраться вечером к моим хозяевам, когда никого дома нет, и стащить что-нибудь. Это не...

- Как хочешь.

- Я боюсь, Биггер.

- А кто может на нас подумать?

- Не знаю. Ты правда думаешь, что они не знают, где девушка?

- Они не могут знать.

- А ты знаешь?

- Нет.

- Она объявится.

- Не объявится. А потом она вообще с заскоком. Они даже могут подумать, что это она сама и написала, чтоб вытянуть у них деньги. Или они подумают на красных. На нас никогда не подумают. Они считают, что у нас пороху не хватит на такое дело. Они всех негров считают трусами...

- Ох, пс знаю...

- Я тебя когда-нибудь подводил?

- Нет, но мы ничего такого ни разу не делали.

- Все равно, и теперь не подведу.

- Когда ты хочешь это сделать?

- А вот как они поднимут тревогу насчет девушки.

- И ты думаешь, это у нас выйдет?

- Я тебе уже сказал, что я думаю.

- Нет, Биггер! Не пойду я на это. И ты...

Он круто повернулся и пошел прочь.

- Биггер!

Она побежала за ним по снегу и вцепилась в рукав. Он остановился, но не обернулся к ней. Она потянула его за пальто. Под тусклым светом уличного фонаря они молча сошлись лицом к лицу. Вокруг них была ночь и снег; они были отрезаны от мира и знали только друг друга. Он смотрел на нее без всякого выражения и ждал. Ее взгляд, испуганный и недоверчивый, был прикован к его лицу. Он стоял неподвижно, но вся его поза говорила о том, что он наготове и только ждет, оттолкнет она его или притянет. Ее губы раздвинулись в слабой улыбке, она подняла руку и тихонько провела пальцами по его щеке. Он знал, что в ней сейчас с мукой решается вопрос о том, насколько он дорог ей. Она схватила его руку и сжала.

- Биггер, миленький... Не надо. Правда же, нам и без этого хорошо.

Он выдернул руку.

- Я пошел, - сказал он.

- Когда мы теперь увидимся, миленький?

- Не знаю.

Он сделал несколько шагов, но она опять нагнала его и обхватила за шею.

- Биггер, миленький...

- Так как же, Бесси? Говори.

Она жалобно смотрела на него своими круглыми черными глазами. Он все еще выжидал, протянет она ему руку или даст скатиться в пропасть одному. Он наслаждался ее горем, через эту чужую растерянность и отчаяние узнавая цену себе. Вдруг у нее дрогнули губы, и она заплакала.

- Так как же? - повторил он.

- Если я пойду на это, так только ради тебя, - всхлипывая, сказала она.

Он обнял ее за плечи.

- Ну, ну, Бесси, - сказал он. - Не плачь.

Она перестала всхлипывать и вытерла глаза; он пристально посмотрел на нее. Справится, подумал он.

- Мне надо идти, - сказал он.

- Я сейчас домой не пойду.

- А куда же ты пойдешь?

Теперь, когда она стала его сообщницей, он вдруг стал бояться за нее. Для его душевного спокойствия необходимо было знать, что она делает и почему.

- Мне еще выпить хочется.

Нет, все в порядке; она такая же, как всегда.

- Ну, я загляну к тебе завтра вечером, идет?

- Ладно, миленький. Только смотри, будь осторожен.

- Слушай, Бесси, ты брось трусить. Положись на меня. Что бы ни случилось, им нас не поймать. Уж про тебя-то наверняка никто ничего не узнает.

- А если нас начнут искать, Биггер, где мы спрячемся? Ведь мы негры. Мы не можем пойти, куда захочется.

Он оглядел заснеженную, освещенную фонарями улицу.

- Да мало ли мест, - сказал он. - Я всю Южную сторону знаю как свои пять пальцев. Можно спрятаться в одном из тех старых домов, знаешь? Вот как прошлый раз. Туда никто не сунется.

Он показал в конец улицы, где темнел большой нежилой черный дом.

- Ох! - вздохнула она.

- Ну я пошел, - сказал он.

- До завтра, миленький.

Он зашагал к трамваю; оглянувшись, он увидел, что она все еще стоит на том же месте, в снегу. Ничего, подумал он. Справится.

Опять пошел снег; улицы были точно длинные тропинки, проложенные в чаще и освещенные там и сям факелами, высоко поднятыми невидимой рукой. Он прождал минут десять, трамвая все не было. Он свернул за угол и, опустив голову, зарыв руки в карманы, пешком пошел к Долтонам.

Он шел уверенно. За этот день и вечер возникли новые страхи, но новые чувства помогли эти страхи преодолеть. В ту минуту, когда, наклонившись над Мэри, он увидел, что она умерла, страшный образ электрического стула вошел в его плоть и кровь. Но сегодня, за завтраком дома, когда он смотрел на мать, сестру, брата и видел, как они слепы, и позднее, когда он подслушивал разговор Пегги с миссис Долтон на кухне, в нем родилось новое чувство, чувство, которое почти совсем освободило его от страха смерти. Если быть осторожным и знать, чего хочешь, все можно сделать, думал он. А если можно взять жизнь в свои руки и распоряжаться ею по-своему, если от себя самого зависит решение, когда и куда бежать, то и бояться нечего.

Он чувствовал себя теперь хозяином своей судьбы. Он жил интенсивнее, чем когда-нибудь; все его внимание, все его мысли были сосредоточены, направлены к одной цели. Первый раз в жизни он двигался между двумя четко обозначенными полюсами: он уходил от смертельной угрозы, от жизни, похожей на смерть, давшей ему это чувство стеснения и горячего удушья в груди, и шел к ощущению той полноты, которая так часто, хоть и неопределенно, манила его с экрана и с журнальных страниц.

Стыд и страх и ненависть, обострившиеся в нем от встречи с Мэри и Джаном и мистером Долтоном, от роскоши этого большого дома, перестали душить его и жечь. Разве он не совершил то, на что они никогда не считали его способным? Его черная кожа, его место на самом дне мира - все это он теперь смел превозмочь благодаря вновь рожденной в нем силе. Сознание, что он убил Мэри, стало для него тем, чем раньше служили револьвер и нож. Пусть потешаются над ним за то, что он черный и смешной: он может смотреть им прямо в глаза и даже не чувствовать злобы. Исчезло постоянное ощущение невидимой стены, давящей со всех сторон.

Выйдя на бульвар Дрексель и направляясь к дому Долтонов, он думал о том беспокойстве, о том неутолимом голоде, которые вечно снедали его. В какой-то мере он уже сегодня вечером справился с этим; дальше все станет еще легче. Ощущение свободы и покоя явилось в его теле после близости с Бесси. Добившись ее согласия помогать ему в деле с письмом, он закрепил свою власть над ней. Теперь она связана с ним узами более тесными, чем узы брака. Теперь она - его; страх ареста и казни привяжет ее к нему на всю ее жизнь; точно так же, как то, что он сделал вчера, силой всей его жизни привязало его к его новому пути.

Он вошел в ворота, прошел весь двор, спустился в котельную и через ярко освещенные щели заглянул в топку. Он увидел красную груду тлеющих углей и услышал ровное гудение в трубе. Он повернул рычаг, прислушиваясь к тарахтенью в желобе и глядя, как угли из красных становятся черными. Он повернул рычаг обратно, нагнулся и отворил дверцу зольника. Там было полно золы. Завтра утром нужно будет выгрести ее всю лопатой и посмотреть, не осталось ли где несгоревших костей. Он закрыл дверцу и, обойдя котел, направился уже в свою комнату, как вдруг услышал голос Пегги:

- Биггер!

Он остановился, и, прежде чем успел ответить, щекотная горячая волна прошла по всему его телу. Пегги стояла на площадке лестницы, у двери, ведущей в кухню.

- Да, мэм.

Он подошел к лестнице и поднял голову.

- Миссис Долтон хочет, чтоб вы поехали на вокзал за сундуком.

- За сундуком?

Он ждал, что Пегги ответит на его удивленный вопрос. Может быть, не надо было спрашивать?

- Да, с вокзала звонили и сказали, что никто за ним не пришел. А из Детройта мистеру Долтону была телеграмма. Мэри там нет.

- Да, мэм.

Она сошла вниз и оглядела котельную, словно чего-то искала. Он застыл на месте; если она увидит что-нибудь и станет спрашивать его о Мэри, он возьмет железную лопату и проломит ей голову, а потом сядет в машину и помчит что есть силы.

- Мистер Долтон беспокоится, - сказала Пегги. - Понимаете, Мэри оставила в шкафу все новые платья, которые она купила нарочно для этой поездки. А бедная миссис Долтон целый день бродит из угла в угол и все звонит по ее знакомым.

- Что же, никто так и не знает, где она? - спросил Биггер.

- Никто. Она сама вам велела взять сундук, как он есть?

- Да, мэм, - сказал он, чувствуя, что перед ним первое серьезное препятствие и нужно его брать. - Он был заперт и стоял в углу. Я его снес вниз и поставил вот здесь.

- Пегги! - раздался голос миссис Долтон.

- Я здесь, мэм, - ответила Пегги.

Биггер посмотрел вверх и увидел миссис Долтон; одетая, как всегда, в белое, она стояла на площадке, доверчиво приподняв лицо.

- Что, шофер вернулся уже?

- Он здесь, миссис Долтон.

- Пожалуйста, Биггер, поднимитесь на минуту в кухню, - сказала она.

- Слушаю, мэм.

Вслед за Пегги он вошел в кухню. Миссис Долтон уронила крепко сплетенные руки, лицо ее было приподнято немного больше обычного, белые губы приоткрыты.

- Пегги вам сказала насчет сундука?

- Да, мэм. Я сейчас поеду.

- В котором часу вы вчера ушли отсюда?

- Около двух, мэм.

- И она вам сказала, чтобы вы снесла сундук вниз?

- Да, мэм.

- И чтобы вы не ставили машину в гараж?

- Да, мэм.

- А утром, когда вы пришли, она, стояла там же, где вы ее оставили?

- Да, мэм.

Миссис Долтон повернула голову на звук отворявшейся двери; на пороге стоял мистер Долтон.

- Хэлло, Биггер.

- Добрый вечер, сэр.

- Ну как дела?

- Благодарю вас, сэр.

- Тут недавно звонили с вокзала относительно сундука. Придется вам за ним съездить.

- Да, сэр. Я сейчас поеду, сэр.

- Слушайте, Биггер. Что здесь было вчера вечером?

- Ничего не было, сэр. Мисс Долтон велела мне снести вниз ее сундук, чтоб утром отвезти его на вокзал; я и снес.

- А Джан тоже был с вами?

- Да, сэр. Я привез их на машине, а потом мы все трое поднялись в комнату мисс Долтон. Мы туда пошли за сундуком. Я его снес вниз и поставил в котельной.

- Он что, был пьяный, Джан?

- Не знаю, сэр. Они оба пили...

- А потом что было?

- Ничего, сэр. Я поставил сундук в котельной и ушел. Мисс Долтон не велела мне запирать машину в гараж. Она сказала, мистер Джан сам все сделает.

- О чем они разговаривали?

Биггер опустил голову.

- Не знаю, сэр.

Он увидел, что миссис Долтон протянула вперед правую руку, и понял, что она не хочет, чтоб мистер Долтон задавал ему такие прямые вопросы. Ей было стыдно, и он это чувствовал.

- Это все, Биггер, спасибо! - сказала миссис Долтон. Потом она повернулась к мистеру Долтону: - Как ты думаешь, где сейчас может быть этот Джан?

- Возможно, что он в Комитете защиты труда.

- Нельзя ему позвонить туда?

- Позвонить? - повторил мистер Долтон, стоя рядом с Биггером и упорно глядя в пол. - Позвонить можно. Но мне кажется, лучше подождать. Я все-таки уверен, что это очередная фантазия Мэри. Биггер, так вы поезжайте за сундуком.

- Да, сэр.

Он сел в машину и по заснеженным улицам поехал к Петле. Он чувствовал, что своими ответами ему удалось направить их мысли на Джана. Если все так быстро пойдет, прядется завтра посылать письмо. Он вечером сходит к Бесси и условится обо всем. Да, он потребует десять тысяч. Бесси будет стоять у окна в заброшенном доме, близ какого-нибудь хорошо освещенного перекрестка, и в руках у нее будет карманный фонарь. В письме будет сказано, что мистер Долтон должен положить деньги в коробку из-под ботинок и в таком-то месте бросить их в снег у тротуара; машина должна нестись полным ходом, с мигающими фарами, а деньги нужно бросить только после того, как в окне старого дома три раза подряд мигнет карманный фонарь... Да, так все и будет. По мигающим фарам Бесси узнает машину мистера Долтона, а потом, когда машина проедет, она выйдет и возьмет коробку с деньгами. Все очень просто.

Он остановился у вокзала, предъявил квитанцию, получил сундук, укрепил его в багажнике и тронулся в обратный путь к дому Долтонов. Когда он въехал во двор, снег валил так густо, что в десяти шагах ничего нельзя было разглядеть. Он поставил машину в гараж, вынес сундук, запер ворота гаража, взвалил сундук на спину и понес его к входу в подвал. Да, сундук весил немного, он был наполовину пустой. Они, наверно, будут опять расспрашивать его об этом. Следующий раз придется отвечать подробнее, и нужно отчетливо запомнить каждое сказанное слово, чтобы в случае надобности повторить его хоть тысячу раз. Можно, конечно, бросить сундук тут, в снегу, сесть на трамвай, забрать у Бесси деньги и уехать из города. Но зачем? Он справится с этим делом. Все идет так, как нужно. Пока никто о нем не думает, а если возникнут подозрения, он это сейчас же будет знать. И очень хорошо, кстати, что он отдал деньги Бесси. Вдруг у него тут сделают обыск? Достаточно было бы им найти эти деньги, чтобы подозрение сразу пало на него. Он отпер дверь и внес сундук в дом; он шел, сгибаясь под своей ношей, но глаза его были обращены на колеблющиеся багровые блики на полу. Он слышал, как в топке ревет огонь. Он отнес сундук в тот самый угол, где он простоял всю прошлую ночь. Он поставил его на пол и остановился, рассматривая его. Ему вдруг захотелось открыть его и заглянуть внутрь. Он наклонился и стал ковырять замок, но вдруг сильно вздрогнул и рывком выпрямился.

- Биггер!

Без единого звука, почти без мысли, он повернулся кругом, широко раскрыв от страха глаза, выбросив вперед руку, как будто для того, чтоб отвести удар. И тут он очутился лицом к лицу с чем-то, что его расстроенному воображению показалось целой армией белых. Дыхание у него пресеклось, он стоял и моргал глазами в красной полутьме, думая о том, что не надо было проявлять такое беспокойство. Потом он увидел мистера Долтона и еще какого-то белого человека, стоявших в дальнем конце котельной; в багровых отсветах их лица были точно два круглых белых сигнала опасности, неподвижно повисшие в воздухе.

- О-о! - сказал он тихо.

Белый человек, стоявший рядом с мистером Долтоном, искоса разглядывал его; он почувствовал, как к нему вновь возвращается знакомое ему теснящее, жгучее, удушливое чувство страха. Белый человек включил свет. Все его движения отмечены были бесстрастной сдержанностью, которая сразу подсказала Биггеру, что нужно быть настороже. Во взгляде этого человека Биггер читал свою характеристику, данную в сжатых, коротких словах.

- Что это ты? - спросил белый человек.

Биггер ничего не отвечал; он глотнул воздух, сделал над собой усилие и медленно вышел вперед. Белый человек смотрел на него в упор. Ужас охватил Биггера: он увидел, что белый человек пригнул голову, еще сузил глаза и глубоко зарыл руки в карманы; при этом полы его пиджака раздвинулись, и на груди показался небольшой металлический значок. В мозгу у Биггера зазвенело слово: "Полиция!" Он не мог отвести глаз от блестящего кусочка металла. Вдруг белый человек сразу изменил позу и выражение лица, вынул руки из карманов и улыбнулся улыбкой, которой Биггер не поверил.

- Я не из полиции, малый. Можешь не пугаться.

Биггер стиснул зубы; нужно овладеть собой. Напрасно он дал этому человеку заметить, как он смотрел на его значок.

- Да, сэр, - сказал он.

- Биггер, это мистер Бриттен, - сказал мистер Долтон. - Он занимается частными розысками и принадлежит к персоналу моей конторы...

- Да, сэр, - сказал Биггер. Сковывавшее его напряжение постепенно ослабевало.

- Он вам задаст несколько вопросов. Не волнуйтесь и расскажите ему все, что он хочет знать.

- Да, сэр.

- Прежде всего я должен взглянуть на этот сундук, - сказал Бриттен.

Биггер отступил, давая им дорогу. Он мельком взглянул на котел. Огонь в топке ярко пылал, слышалось мерное гудение. Тогда он тоже подошел к сундуку, скромно встал в сторонке, поодаль от белых людей, наблюдая за ними скользящим, поверхностным взглядом. Он глубоко засунул руки в карманы и так стоял, готовый немедленно реагировать на все, что бы они ни стали делать или говорить, и в то же время оставаясь далеким и чуждым им. Он увидел, что Бриттен перевернул сундук набок, нагнулся над ним и начал возиться с замком. Вот теперь надо быть начеку, подумал Биггер. Один пустяковый промах, и я испорчу все дело. Пот выступил у него на шее и на лице. Бриттену не удалось отпереть замок, и он поднял глаза на Биггера.

- Заперто. Ключ у тебя?

- Нет, сэр.

Биггер подумал - не ловушка ли это; он решил для верности говорить только тогда, когда к нему обращались.

- Вы не будете возражать, если я его взломаю?

- Нет, нет, пожалуйста, - сказал мистер Долтон. - Биггер, подайте мистеру Бриттену топор.

- Да, сэр, - машинально ответил Биггер.

Он замер, только мысль торопливо работала. Сказать, что топора здесь нет, вызваться принести его и, воспользовавшись случаем, убежать? Подозревают они его или нет? Может быть, все это хитрость, чтобы сбить его с толку и уличить? Он метнул на них быстрый испытующий взгляд; но они, видимо, просто ждали топора и ни о чем больше не думали. Ладно, он рискнет остаться, наплетет им что-нибудь и вывернется. Он пошел в тот угол, где топор лежал всегда, тот угол, откуда он его взял, чтобы отрубить Мэри голову. Он нагнулся и сделал вид, что шарит по полу. Потом он выпрямился.

- Нет... А вчера он тут был, я... я его видел, - пробормотал он.

- Ну ничего, - сказал Бриттен. - Я и так управлюсь.

Биггер осторожно шагнул назад, выжидая, присматриваясь. Бриттен поднял ногу и метко стукнул по замку каблуком; замок отскочил. Бриттен поднял крышку и заглянул внутрь. Сундук был наполовину пуст, платья измялись и сбились в кучу.

- Вот видите, - сказал мистер Долтон. - Она не все вещи взяла.

- Да. Собственно, для того, что тут лежит, ей даже не нужен был сундук, - сказал Бриттен.

- Биггер, когда она велела вам взять сундук, он был заперт? - спросил мистер Долтон.

- Да, сэр, - сказал Биггер и тут же подумал, так ли надо было отвечать.

- А она была сильно пьяна, Биггер? Настолько, что не соображала, что делала?

- Я не знаю, - сказал Биггер. - Они вошли в комнату вместе. Я тоже вошел с ними. Потом она велела мне взять сундук. Вот и все, что было.

- Для этих вещей хватило бы и чемодана, - сказал Бриттен.

В ушах у Биггера отдавался рев огня, красные тени плясали перед ним на стенах. Пускай догадаются, кто это сделал! Он стиснул зубы еще крепче, до боли.

- Сядь, Биггер, - сказал Бриттен.

Биггер посмотрел на него с притворным удивлением.

- Сядь на сундук.

- Мне сесть?

- Да, сядь.

Он сел.

- Я хочу задать тебе несколько вопросов. Только ты не торопись и думай хорошенько.

- Да, сэр.

- В котором часу вы с мисс Долтон выехали отсюда вчера вечером?

- Около половины девятого, сэр.

Биггер понимал: вот оно, началось. Этот человек пришел сюда, чтобы дознаться до всего. Это был допрос. Теперь нужно точно рассчитывать каждый ответ, чтобы как можно дальше отводить от себя подозрения. Нужно припоминать все обстоятельства с трудом, как бы не понимая их значения. Нужно говорить только о том, что спрашивают.

- Вы поехали прямо в университет?

Он опустил голову и не отвечал.

- Ну, что же ты молчишь?

- Простите, мистер, я... я ведь здесь на службе...

- Что же из этого?

Мистер Долтон подошел ближе и строго посмотрел ему в лицо:

- Отвечайте на вопросы, Биггер.

- Да, сэр.

- Вы поехали прямо в университет? - повторил Бриттен.

Он по-прежнему молчал.

- Я тебя спрашиваю: да или нет?

- Нет, сэр. Мы не в университет поехали.

- А куда же?

- Простите, сэр. Когда мы доехали до парка, она велела мне повернуть и ехать на Петлю.

- Значит, она не была в университете? - спросил мистер Долтон; от изумления он не закрыл рта.

- Нет, сэр.

- Почему вы мне этого раньше не сказали, Биггер?

- Она не велела мне говорить.

Наступило молчание. В топке гудело. Гигантские красные тени плыли по стенам.

- Куда же вы поехали? - снова спросил Бриттен.

- На Петлю, сэр.

- А куда именно?

- На Лейк-стрит, сэр.

- Номер дома не помнишь?

- Кажется, шестнадцать, сэр.

- Лейк-стрит, шестнадцать?

- Да, сэр.

- Комитет защиты труда, - сказал мистер Долтон Бриттену. - Этот Джан красный.

- Сколько времени она там пробыла? - спросил Бриттен.

- Так, с полчаса, сэр.

- А потом что было?

- Я ждал в машине...

- И что же, она вышла, и вы сразу поехали домой?

- Нет, сэр.

- Она вышла...

- _Они_ вышли...

- Этот Джан, значит, тоже был с ней?

- Да, сэр. Он был с ней. Должно быть, это она за ним туда и заходила. Она мне ничего не сказала; просто зашла туда и побыла с полчаса, а потом вышла, и он с ней.

- Потом ты повернул...

- _Он_ повернул, - сказал Биггер.

- Как, разве не ты правил?

- Простите, сэр. Он захотел править, и она сказала, чтоб я его пустил.

Опять наступило молчание. Они хотели, чтоб он нарисовал им всю картину; ладно, вот он и нарисует ее так, как ему нужно. Он весь дрожал от возбуждения. Прежде ведь все картины рисовали они ему, так? Ну а теперь он может говорить все, что захочет, а им остается только слушать. Они должны будут поверить или ему, или Джану, а Джан - красный.

- А ты где был это время, дожидался где-нибудь? - спросил Бриттен, уже не так отрывисто и строго, как раньше.

- Нет, сэр. Я сидел в машине...

- Куда же они поехали?

Он хотел было рассказать им, как они посадили его между собой, но потом раздумал; об этом он скажет потом, когда будет говорить, как он себя чувствовал с Мэри и Джаном.

- Ну, мистер Джан спросил меня, где можно хорошо покушать. Я сказал им про "Хижину" Эрни, на Южной стороне. Белые люди... - "Белые люди" он выговорил медленно и раздельно, желая подчеркнуть, что хорошо понимает, что это значит. - ...только там и бывают.

- И ты их отвез туда?

- Мистер Джан сам правил, сэр.

- Сколько они там пробыли?

- Да пожалуй, мы там пробыли...

- Разве ты не остался в машине?..

- Простите, мистер, мне что говорили, то я и делал. Я ведь здесь на службе...

- Так, - сказал Бриттен. - Что же, он, верно, пригласил тебя поесть вместе с ними?

- Я не хотел, мистер. Честное слово, я не хотел. Он так приставал ко мне, что я ничего не мог поделать.

Бриттен отошел от сундука, нервно ероша пальцами волосы. Потом он опять повернулся к Биггеру:

- Они там напились, а?

- Да, сэр. Они пили вино.

- А что он тебе говорил, этот Джан?

- Он все про коммунистов рассказывал...

- И много они выпили?

- Как по мне, то немало, сэр.

- А потом ты повез их домой?

- Нет, сэр. Я еще катал их по парку.

- А после парка - домой?

- Да, сэр. Это уже было около двух.

- Мисс Долтон была очень пьяна?

- Ну... она едва держалась на ногах, сэр. Ему пришлось нести ее по лестнице, - сказал Биггер, опустив глаза.

- Ничего, ничего, Биггер. Можешь говорить все, как было, - сказал Бриттен. - Значит, она была очень пьяна.

- Она была без памяти, - сказал Биггер.

Бриттен взглянул на Долтона.

- Она не могла сама уйти из дому, - сказал Бриттен. - Если миссис Долтон не ошибается, значит, она не могла сама уйти. - Бриттен посмотрел на Биггера, и Биггер почувствовал в его взгляде еще один невысказанный вопрос.

- Дальше что было?

Сейчас он их угостит; пусть попробуют немножко.

- Ну вот, я вам говорил, что мисс Долтон сказала мне снести сундук вниз. Только я это потому говорил, что она мне не велела рассказывать про то, куда мы ездили. А это мне мистер Джан сказал - снести сундук вниз и оставить машину у подъезда.

- Он сказал тебе - снести сундук и оставить машину?

- Да, сэр. Так он мне сказал.

- Почему вы нам этого раньше не говорили, Биггер? - спросил мистер Долтон.

- Она мне не велела, сэр.

- А этот Джан что делал? - спросил Бриттен.

- Он был пьяный, - сказал Биггер, чувствуя, что настал момент окончательно запутать Джана. - Это мистер Джан велел мне снести сундук и оставить машину в снегу. Я вам сказал, что мне мисс Долтон велела, но это он мне велел. А если бы я сказал вам про мистера Джана, так все бы вышло наружу.

Бриттен прошелся до котла и обратно; в топке по-прежнему гудело. Только бы никто туда не заглянул сейчас, подумал Биггер; в глотке у него пересохло. Вдруг он вздрогнул; Бриттен, круто повернувшись, ткнул ему пальцем чуть не в самое лицо:

- Что он тебе говорил про _товарищей_?

- Сэр?

- Ладно, хватит ломаться! Что он тебе говорил про _товарищей_?

- Чьих товарищей, мистер? Он больше никого не звал, только меня...

- Не прикидывайся! Сам знаешь, о чем я говорю.

- Мистер, я знаю, что я им не товарищ! Но он меня усадил за стол, заказал цыпленка и велел есть. Я не хотел, но он меня заставил, а ведь я на службе, сэр.

Бриттен подошел к Биггеру вплотную и прищурил глаза:

- При каком комитете ты числишься?

- Сэр?

- Ладно, ладно, при каком комитете числишься?

Биггер смотрел на него испуганно, молча.

- Кто у вас организатором?

- Я не понимаю, что вы спрашиваете? - сказал Биггер дрожащим голосом.

- "Дейли" читаешь?

- Какое "Дейли"?

- Ты знал Джана раньше, до того как поступил сюда?

- Нет, сэр. Нет, нет, сэр.

- В Россию тебя не посылали?

Биггер вытаращил глаза и не ответил. Он теперь понял, что Бриттен старается дознаться, не коммунист ли он. Этого он никак не ожидал. Его начало трясти. Он не рассчитывал, что палка может оказаться о двух концах. Он медленно покачал головой и попятился.

- Нет, сэр. Напрасно вы на меня говорите. Я с такими людьми никогда не водился. Я даже и не знаю никого, кроме мисс Долтон и мистера Джана, вот как перед богом.

Бриттен стал наступать на Биггера, а Биггер все пятился, пока не наткнулся на стену. Все время Биггер смотрел ему прямо в глаза. Вдруг Бриттен, движением таким быстрым, что оно ускользнуло от внимания Биггера, схватил его за ворот и тряхнул так, что он ударился затылком о стену. Перед глазами у него пошли красные круги.

- Врешь, черная скотина, я знаю, что ты коммунист! Говори все, что знаешь про мисс Долтон и эту сволочь Джана!

- Нет, сэр, нет! Я не коммунист! Нет, сэр.

- А это что такое? - Бриттен выдернул из кармана пачку брошюр, которую Биггер спрятал в ящике комода, и сунул ему под нос. - Что, попался? Ну отвечай!

- Нет, сэр! Напрасно вы на меня говорите! Это мистер Джан дал мне эти книжечки! Он и мисс Долтон велели мне прочитать их.

- А мисс Долтон ты знал раньше?

- Нет, сэр!

- Погодите, Бриттен! - Мистер Долтон положил руку Бриттену на плечо. Погодите. Мне кажется, он говорит правду. Вчера, когда она его увидела, она сразу стала спрашивать, состоит ли он в профсоюзе. Если это Джан дал ему брошюры, значит, он тут ни при чем.

- Вы уверены?

- Да. Сначала, когда вы показали мне эти брошюры, я подумал, что он знает что-то. Но теперь я вижу, что ошибся. Не стоит обвинять его в том, чего нет.

Бриттен отпустил ворот Биггера и пожал плечами. Биггер перевел дух, но не двинулся с места, ушибленный затылок болел. Он не ожидал, что кто-нибудь допустит мысль, будто он, черный негр, может быть сообщником Джана. Бриттен был враг ему. По жесткому блеску в глазах Бриттена он знал, что для него он виновен, потому что он - черный. Он стоял у стены, раскрыв рот, глядя перед собой осовелыми глазами, и в нем поднималась такая жаркая и неудержимая ненависть к Бриттену, что хотелось схватить из угла железную лопату и раскроить ему череп. На какое-то мгновение звонкий шум в ушах заглушил для него все остальные звуки. Он сделал усилие и овладел собой; тогда он услыхал голос Бриттена:

- ...надо взяться за этого Джана.

- Да, с этого теперь придется начинать, - сказал мистер Долтон, вздыхая.

Биггер чувствовал, что, если он сейчас обратится прямо к мистеру Долтону, ему удастся снова дать делу благоприятный оборот; но он не знал, что сказать ему.

- Вы думаете, что она убежала? - услышал он вопрос Бриттена.

- Я сам не знаю, - сказал мистер Долтон.

Бриттен повернулся и посмотрел на Биггера; Биггер не поднимал глаз.

- Слушай, парень, ты мне скажи одно: правду ты говоришь или нет?

- Я правду говорю, сэр. Я только со вчерашнего дня здесь работаю. Я ничего не сделал. Я только исполнял, что мне говорили.

- Значит, по-вашему, он ни при чем? - спросил Бриттен мистера Долтона.

- Да, я в этом уверен.

- Мистер Долтон, вы, может быть, не хотите, чтоб я у вас работал, сказал Биггер, - так я пойду домой. Я ведь не сам сюда пришел, - добавил он с таким расчетом, чтобы напомнить мистеру Долтону историю его появления здесь. - Меня прислали.

- Это верно, - сказал мистер Долтон Бриттену. - Его ко мне направили из Бюро. Он побывал в исправительной школе, и я хочу дать ему возможность выйти в люди... - Мистер Долтон повернулся к Биггеру: - Забудьте все это, Биггер. Просто нам необходимо было проверить некоторые обстоятельства. Оставайтесь и делайте свое дело. Не падайте духом из-за этого.

- Да, сэр.

- Что ж, - сказал Бриттен, - если вы думаете, что он не виноват, значит, так.

- Ступайте к себе, Биггер, - сказал мистер Долтон.

- Да, сэр.

Понурив голову, он обошел вокруг котла и поднялся в свою комнату. Заперев дверь на задвижку, он бросился к стенному шкафу. Голоса были отчетливо слышны. Бриттен и мистер Долтон перешли на кухню.

- Господи, до чего жарко там, внизу, - сказал мистер Долтон.

- Да.

- ...жаль мне, что вы его встревожили. Я взял его сюда для того, чтобы он приучился по-новому смотреть на вещи.

- У вас свой взгляд на них, у меня свой. Для меня негр всегда негр.

- Но понимаете, тут довольно сложный случай. Мальчик по натуре совсем не плохой.

- Миндальничать с ними не к чему, Долтон. Видели, как я сразу вытянул из него правду? А вам бы он так ничего и не сказал.

- Но для меня положение и так ясно. Он не виноват. Он делал то, что ему велела моя взбалмошная дочка. Я не хочу допускать ошибки, в которой потом придется раскаиваться. Ведь у этих молодых негров, в сущности, так мало возможностей.

- А им никаких возможностей не надо, если хотите знать. С ними и так хлопот не оберешься.

- Но поскольку они делают свое дело, они нам не мешают.

- Пожалуй, вы правы. Вы желаете, чтобы я продолжал розыски?

- Разумеется. Нужно теперь повидать этого Джана. Мне все-таки непонятно, как Мэри могла уехать, не оставив даже записки.

- Я могу устроить, чтобы его арестовали.

- Нет, нет! Только не таким путем. Красные узнают об этом и подымут вой в газетах.

- Как же мне действовать?

- Я постараюсь залучить его сюда. Позвоню ему в Комитет, а если его там нет, буду звонить к нему домой.

Биггер услышал их удаляющиеся шаги. Хлопнула где-то дверь, и потом все стихло. Он выбрался из шкафа и выдвинул ящик комода, тот, где были спрятаны брошюры. Да, Бриттен делал здесь обыск; все было скомкано и перерыто. Ладно, в другой раз он будет знать, как вести себя с Бриттеном. Бриттен для него не новость; он сотни таких Бриттенов встречал на своем веку. Он остановился посреди комнаты, соображая. Когда Бриттен станет допрашивать Джана, не скажет ли Джан, желая помочь Мэри, что вовсе не был с ней в тот вечер? Это было бы ему очень на руку. Бриттену ничего не стоит проверить и убедиться, что в университете Мэри не была. Если Джан будет отрицать, что они ездили в кафе и выпивали, это тоже легко доказать, ведь их там видели. А раз уж Джан солжет в одном, всякий решит, что он и в другом мог солгать. Кто ему поверит, что он не входил в дом ночью, если будет известно, что он солгал насчет кафе и насчет того, что Мэри не была на лекции? Если Джан попытается помочь Мэри - а Биггер уверен был, что он это сделает, - он только нагородит улик против самого себя.

Биггер подошел к окну и взглянул на белую завесу падающего снега. Он вспомнил о письме. Попробовать сейчас вытянуть у них деньги? Да, черт возьми! Он покажет этой сволочи Бриттену! Он времени терять не будет. Нужно только подождать, пока Джан даст показания. Сегодня же съезжу к Бесси. Нужно обдумать, какой карандаш взять и какую бумагу. И не забыть, что писать письмо надо в перчатках, чтоб на бумаге не осталось следов от пальцев. Ничего, ничего, он задаст этому Бриттену задачу. Дайте только срок.

Оттого, что в его власти еще было бросить все и убежать, он чувствовал себя как-то по-особенному сильным, сильным этой тайной возможностью _жить_. Мысленно он оглядывал этот удобный, теплый, чистый, богатый дом, эту комнату с мягкой постелью, всю эту роскошь, в которой проводили свои дни окружавшие его белые люди, наслаждаясь уютом, покоем, уверенностью, каких он никогда не знал. Сознание, что он убил белую девушку, которую все они любили, которая была для них символом красоты, делало его, человека обездоленного, но сумевшего в конце концов взять свое, равным им.

Чем чаще он возвращался мысленно к Бриттену, тем больше росла в нем потребность еще раз встать с ним лицом к лицу - и пусть попробует опять выпытать у него что-нибудь. Теперь уж он будет умнее; не попадется на удочку, как в разговоре о коммунистах. Надо было ему и тогда быть настороже; но это ничего, зато Бриттен использовал уже все свои трюки, показал все козыри, выпустил весь свой заряд. Теперь игра пойдет в открытую, и тут он будет знать, чего держаться. К тому же Бриттен теперь будет дорожить им, как свидетелем против Джана. Он улыбнулся в темноте. Если все сложится так, как он себе представляет, письмо подействует наверняка. Пусть только они окончательно уверятся, что нашли виновного и что это - Джан; тут он и пошлет письмо. Тогда сразу поднимется переполох, и они захотят поскорее ответить, отдать деньги и спасти девушку.

В комнате было тепло, а он устал, и его все сильнее клонило ко сну. Он лег на постель, вздохнул, вытянулся, проглотил слюну и закрыл глаза. Из окружающей тишины и мрака возник мерный звон далекого колокола, тоненький, слабый, но внятный. Он бился в уши, тихий, потом погромче, наконец так громко, что непонятно было, откуда он идет. Вдруг он загудел прямо у него над головой, но, когда он взглянул наверх, ничего не было видно, а звон все шел, и с каждой уходящей минутой ему все сильнее хотелось вскочить и убежать и спрятаться, как будто колокол возвещал опасность, и он стоял на перекрестке, и свет кругом был красный, как тот, что падал из щелей топки, и в руках у пего был большой сверток, такой мокрый и скользкий и тяжелый, что он с трудом удерживал его в руках, и ему захотелось узнать, что в этом свертке, и он остановился на углу переулка и развернул его, и бумага упала, и он увидел - это была его голова, его голова, черное лицо и полузакрытые глаза и белая полоска зубов между губами и волосы, намокшие от крови; и красный свет разгорелся ярче, точно сияние красного месяца и красных звезд в жаркую летнюю ночь; и он весь вспотел и задыхался от быстрого бега, и колокол звонил так громко, что слышно было, как железный язык ударяется в медные стенки, качаясь из стороны в сторону; и он бежал по улице, вымощенной черным углем, и куски угля разлетались у него из-под ног и с тарахтеньем катились по жестянкам; и он знал, что нужно поскорее найти место, где спрятаться, но такого места не было, а навстречу уже шли белые люди спросить про голову, с которой свалились газеты, и он держал ее теперь голыми руками, скользкую от крови, и он сдался и стоял посреди улицы в красной тьме и проклинал белых и гулкий колокол, и ему было все равно, что будет, и, когда круг сомкнулся, он швырнул им окровавленную голову прямо в лицо, дон-дон-дон-дон...

Он раскрыл глаза и осмотрелся: в комнате было темно, и где-то звонил колокол. Он сел. Колокол зазвонил опять. Давно ли он звонит? Он встал с кровати, расправляя онемевшие члены, стараясь стряхнуть с себя дремоту и этот ужасный сон.

- Да, мэм, - пробормотал он.

Снова настойчиво зазвонил колокол. Он нашарил в темноте цепочку выключателя и дернул. Волнение пронизало его. Что там такое? Полиция?

- Биггер! - глухо донесся чей-то голос.

- Да, сэр.

Он собрался с духом - будь что будет - и шагнул к двери. Когда он откинул задвижку, он почувствовал, что дверь стремительно отворяется, как будто кто-то спешит войти. Биггер отступил назад, растерянно мигая.

- Мы хотим поговорить с тобой, - сказал Бриттен.

- Да, сэр.

Что Бриттен еще говорил, он не слышал, потому что позади Бриттена показалась фигура, при виде которой у него захватило дух. То, что он испытал, был не страх, но предельное напряжение, мобилизация всех сил для критической минуты.

- Входите, мистер Эрлон, - сказал мистер Долтон.

Биггер встретил устремленный на него в упор взгляд Джана. Джан переступил порог, следом за ним шел мистер Долтон. Биггер стоял, не двигаясь, рот у него был приоткрыт, руки безжизненно висели, взгляд был настороженный, но затуманенный.

- Садитесь, Эрлон, - сказал Бриттен.

- Ничего, - сказал Джан. - Я постою.

Биггер увидел, как Бриттен вытащил из кармана пачку брошюр и поднес их к самому лицу Джана. Губы Джана искривила легкая усмешка.

- Ну дальше! - сказал Джан.

- Вы из красной шатии, так ведь? - спросил Бриттен.

- Вот что, не будем тянуть с этим делом, - сказал Джан. - Что вам от меня нужно?

- Потише, потише, - сказал Бриттен. - Торопиться некуда. Я вашего брата знаю. Вы все любите нахрапом и чтоб вышло по-вашему.

Биггер видел, что мистер Долтон стоит в стороне, тревожно переводя глаза с одного на другого. Несколько раз он как будто порывался сказать что-то, но останавливался в нерешительности.

- Биггер, - спросил Бриттен, - с _этим_ человеком мисс Долтон вчера вернулась домой?

Джан недоуменно посмотрел на Бриттена, потом на Биггера.

- Да, сэр, - пролепетал Биггер, силясь овладеть собой. В эту минуту он бешено ненавидел Джана, потому что знал, что причиняет ему зло, хотел ударить его чем-нибудь, потому что под взглядом этих широко раскрытых, удивленных глаз в самые глубины его существа проникало жгучее сознание вины.

- Я ведь не был здесь, Биггер! - сказал Джан. - Зачем вы так говорите?

Биггер промолчал; он решил отвечать только Бриттену и мистеру Долтону. В комнате стало тихо. Джан смотрел на Биггера, Бриттен и мистер Долтон следили за Джаном. Джан сделал движение к Биггеру, но рука Бриттена преградила ему дорогу.

- Послушайте, что _это_ значит? - спросил Джан. - Зачем вы заставляете этого мальчика лгать?

- Вы, может, еще скажете, что и пьяны вчера вечером не были? - спросил Бриттен.

- А вам какое дело до этого? - осадил его Джан.

- Где мисс Долтон? - спросил Бриттен.

Джан недоумевающе огляделся.

- Она в Детройте, - сказал он.

- Видно, вы свой урок хорошо вызубрили, - сказал Бриттен.

- Чем они вас запугали, Биггер? Не бойтесь. Говорите _правду_, - сказал Джан.

Биггер не отвечал, он упорно смотрел в пол.

- Так куда, по-вашему, уехала мисс Долтон? - спросил Бриттен.

- Она говорила мне, что собирается в Детройт.

- Вы вчера ее видели?

Джан замялся.

- Нет.

- Значит, не вы дали вчера шоферу эти брошюры?

Джан пожал плечами, усмехнулся и сказал:

- Ну хорошо. Я ее видел. Что же из этого? Вы сами знаете, почему я сразу не сказал...

- Нет. Мы _не_ знаем, - сказал Бриттен.

- Мистер Долтон не любит "красных", как вы их называете, и я не хотел подводить мисс Долтон.

- Значит, вы _видели_ ее вчера вечером?

- Да.

- Где же она?

- Если она не в Детройте, тогда я не знаю, где она.

- Вы дали эти брошюры шоферу?

- Да, я.

- Вы и мисс Долтон были пьяны вчера вечером...

- Что за глупости! Мы выпили немножко, но никто не был пьян.

- Вы привезли ее домой около двух часов?

Биггер замер и ждал.

- Да.

- Вы велели шоферу снести вниз ее сундук?

Джан открыл рот, но ничего не сказал. Он посмотрел на Биггера, потом опять на Бриттена:

- Послушайте, что все это значит?

- Где моя дочь, мистер Эрлон? - спросил мистер Долтон.

- Я уже сказал вам, что я не знаю.

- Мистер Эрлон, будем говорить откровенно, - сказал мистер Долтон. - Мы знаем, что вчера, когда вы привезли мою дочь домой, она была совершенно пьяна. Она была настолько пьяна, что не могла сама уйти из дому. Скажите же нам, где она.

- Я... я здесь не был вчера вечером, - запинаясь, проговорил Джан.

Биггер понимал: когда Джан сказал, что привез Мэри домой, он это сделал для того, чтоб мистер Долтон не подумал, будто он оставил его дочь одну в машине с незнакомым шофером. Ясно, подтвердив, что они пили вино, он должен был сказать, что проводил девушку домой. Стараясь выгородить Мэри, Джан невольно сыграл на руку Биггеру. Теперь, сколько б он ни говорил, что не был здесь вчера вечером, никто ему не поверит; он этим только наведет Бриттена и мистера Долтона на мысль, что тут кроется что-то более серьезное.

- Значит, вы не приезжали с ней вечером сюда? - спросил мистер Долтон.

- Нет!

- И вы не говорили шоферу, чтобы он снес вниз сундук?

- И не думал! Откуда вы это взяли? Я вышел из машины, не доезжая бульвара Дрексель, и уехал домой на трамвае. - Джан обернулся к Биггеру и посмотрел ему прямо в лицо. - Биггер, что вы такое наговорили этим людям?

Биггер не отвечал.

- Он нам рассказал о том, что вы вчера делали, - сказал Бриттен.

- Где Мэри... где мисс Долтон? - спросил Джан.

- Ждем, чтобы _вы_ нам об этом сказали.

- Ра... разве она не уехала в Детройт? - заикаясь, спросил Джан.

- Нет, - сказал мистер Долтон.

- Я звонил утром по телефону, и Пегги сказала мне, что она уехала.

- Звонили, чтобы проверить, хватились тут уже или нет, правда? - сказал Бриттен.

Джан шагнул к Биггеру.

- Оставьте его в покое! - сказал Бриттен.

- Биггер, - сказал Джан. - Зачем вы сказали им, что я был здесь?

- Вы говорите, что вы совсем сюда не заезжали? - снова спросил мистер Долтон.

- Ни на минуту. Биггер, _скажите_ им, где я вышел из машины.

Биггер молчал.

- Бросьте, Эрлон. Я не знаю, что у вас на уме, но вы не сказали и слова правды с тех пор, как вошли в эту комнату. То вы приезжали сюда вчера, то не приезжали. То вы были пьяны, то не были. То вы видели мисс Долтон, то не видели. Бросьте вы это. Скажите нам, где мисс Долтон. Ответьте ее родителям.

Биггер перехватил взгляд Джана, сердитый и недоумевающий.

- Послушайте, я сказал вам все, что я знаю, - сказал Джан, надевая шляпу. - Если вы мне сейчас же не объясните, что это за комедия, я ухожу домой...

- Одну минуту, - сказал мистер Долтон.

Он выступил вперед и остановился против Джана.

- Мы с вами не сходимся во взглядах. Прошу вас, забудьте об этом. Я хочу знать, где моя дочь...

- Вы что, смеетесь надо мной? - спросил Джан.

- Нет, нет... - сказал мистер Долтон. - Я хочу знать. Я беспокоюсь...

- Я вам уже сказал: я не знаю.

- Послушайте, мистер Эрлон. Мэри - наша единственная дочь. Я не могу допустить, чтобы она совершила какой-нибудь опрометчивый поступок. Скажите ей, чтоб она вернулась. Привезите ее сами.

- Мистер Долтон, я говорю вам всю правду...

- Послушайте, - сказал мистер Долтон. - Мы можем договориться...

Джан покраснел.

- Что вы хотите сказать? - спросил он.

- Я соглашусь на любую цену...

- Вы су... - Джан не договорил. Он повернулся и пошел к двери.

- Пусть уходит, - сказал Бриттен. - Далеко не уйдет. Я позвоню, и его задержат. Он знает больше, чем говорит...

Джан остановился на пороге и обвел всех троих взглядом. Потом он вышел. Биггер присел на край постели и слушал торопливые шаги Джана по лестнице. Хлопнула дверь; потом все стихло. Биггер заметил, что мистер Долтон как-то странно на него смотрит. Ему не понравился этот взгляд. Бриттен записывал что-то в блокноте, лицо его было бледно и сурово в желтом свете электрической лампочки.

- Все то, что вы нам рассказывали, правда, Биггер? - спросил мистер Долтон.

- Да, сэр.

- Нет, он не врет, - сказал Бриттен. - Идемте. Где у вас телефон? Я сейчас скажу, чтобы этого молодчика задержали для официального допроса. Без этого не обойтись. И потом, нужно вызвать людей и сделать обыск у мисс Долтон в комнате. Мы раскроем это дело. Даю голову на отсечение, что этот красный мог бы нам кое-что порассказать.

Бриттен вышел, и мистер Долтон последовал за ним; Биггер все так же сидел на краю постели. Когда внизу хлопнула дверь, он встал, взял свою кепку и потихоньку спустился в котельную. С минуту он постоял у котла, глядя сквозь щели дверцы на гудящее пламя, ослепительно яркое сейчас. Но долго ли оно будет гореть так ярко, если он не выгребет золу? Он вспомнил свою первую попытку взяться за это и истерический страх, охвативший его тогда. Нужно взять себя в руки. Он присел на корточки и ухватил правой рукой дверцу зольника, глядя при этом в сторону. Он боялся увидеть, как в зольник ссыплются обугленные кости, зная, что этого он не выдержит. Вдруг он вскочил на ноги и стремительно бросился к двери, подгоняемый чувством страха и вины. Нет, ни за что на свете он не прикоснется к этому зольнику. Но, может быть, можно обойтись и без этого? Ну понятно. Он попытался утешить себя мыслью, что ему ничего не грозит. Кому придет в голову заглядывать в зольник? Никому. Никто его не подозревает, все идет как по маслу: он успеет послать письмо и получить деньги, прежде чем раскроется, что Мэри убита и сожжена в топке, а о золе беспокоиться нечего. Он прошел через двор и вышел на улицу; снег все еще падал. Он сейчас же поедет к Бесси; письмо должно быть немедленно послано; нельзя терять времени. Если мистер Долтон, Бриттен или Пегги хватятся его и спросят, где он был, он скажет, что ходил за сигаретами. Но в этой суматохе едва ли кто-нибудь о нем вспомнит. И потом, они сейчас заняты Джаном; ему бояться нечего.

- Биггер!

Он круто повернулся, сунув руку под рубашку, за револьвером. В дверях большого магазина стоял Джан. Когда он хотел подойти к нему, Биггер отступил назад. Джан остановился.

- Ради бога! Не бойтесь меня. Я вас не трону.

Они стояли друг против друга под бледно-желтыми лучами уличного фонаря; большие мокрые хлопья снега медленно спускались, разделяя их тонкой, непрочной завесой. Рука Биггера по-прежнему лежала на револьвере. Джан пристально смотрел на него, полуоткрыв рот:

- Что все это значит, Биггер? Ведь я же ничего вам не сделал. Где Мэри?

Биггер вдруг почувствовал себя виновным; Джан одним своим присутствием изобличал его. Но он не знал, как ему искупить свою вину, ему казалось, что нужно поступать именно так, как он поступает.

- Я с вами не хочу разговаривать, - пробормотал он.

- Но почему, что я вам сделал? - с отчаянием настаивал Джан.

Джан ему ничего не сделал; но именно оттого, что Джан был невиновен, в Биггере нарастала злоба. Он крепче сжал револьвер в руке.

- Я не хочу с вами разговаривать, - повторил он.

Он чувствовал, что, если Джан не уйдет и это невыносимое чувство вины будет расти, он не выдержит и выстрелит в Джана. Его бросило в дрожь, рот у него раскрылся, глаза округлились.

- Уходите, - сказал Биггер.

- Послушайте, Биггер, если эти люди запугивают вас, вы только скажите мне. Не бойтесь. Я знаю эти дела. Вот что: давайте зайдем куда-нибудь, выпьем кофе и поговорим обо всем.

Джан снова хотел подойти, но Биггер выхватил револьвер. Джан остановился; лицо у него побелело.

- Ради бога! Что вы делаете? Не стреляйте... Я ведь вас не трогал... Не надо.

- Оставьте меня в покое, - сказал Биггер напряженным, неестественным голосом. - Оставьте меня в покое! Оставьте меня в покое!

Джан отступил на шаг.

- Оставьте меня в покое! - почти взвизгнул Биггер.

Джан отступил еще на шаг, потом повернулся и быстро пошел прочь, оглядываясь на ходу. Дойдя до угла, он пустился бежать и скоро скрылся из виду в густой завесе снега. Биггер стоял неподвижно, зажав револьвер в руке. Он забыл, где он и что с ним, глаза его все еще были прикованы к топ точке пространства, где в последний раз мелькнула фигура Джана. Потом напряжение стало ослабевать, рука медленно опустилась, и револьвер почти повис в разжавшихся пальцах. Он постепенно приходил в себя; каралось, эти несколько минут он был под властью непонятного наваждения, силы, которую он ненавидел и вместе с тем не смел ослушаться. Он вздрогнул, услышав шаги; кто-то шел к нему, мягко ступая по снегу. Он оглянулся и увидел белую женщину. Женщина увидела его и остановилась, потом круто повернула назад и бросилась бежать через улицу. Биггер сунул револьвер в карман и побежал к углу. По дороге он оглянулся: женщина была уже далеко, сквозь падающий снег мелькала ее спина.

Его гнала вперед холодная, настойчивая воля. Нужно кончать с этим, нужно действовать быстрее. Он почувствовал в Джане решимость гораздо более твердую, чем он ожидал. Письмо должно быть послано раньше, чем Джан сумеет доказать свою полную невиновность. В эту минуту ему было все равно, пусть даже его поймают. Только бы внушить Джану и Бриттену страх, заставить их бояться его, его черной кожи, его униженной покорности!

Он увидел аптеку на углу и вошел. Белый продавец спросил, что ему нужно.

- Дайте мне конверт, лист бумаги и карандаш, - сказал он.

Он уплатил, спрятал пакетик в карман и направился к трамвайной остановке. Подошел трамвай, он сел и поехал в сторону Черного пояса, обдумывая дорогой, что написать в письме. Он нажал на кнопку звонка, требуя остановки, сошел и зашагал по тихим улицам негритянского квартала. Он проходил мимо пустующих домов, белых и безмолвных в тишине вечера. В одном из этих домов спрячется Бесси и будет ожидать машину мистера Долтона. Но все дома, которые ему попадались, были ветхие; в такой дом страшно даже войти, как бы он тут же не обрушился. Он шел дальше. Нужно было все-таки выбрать дом, из окна которого Бесси будет видно, как коробка с деньгами полетит на мостовую. Он прошел до Ленгли-авеню и свернул к скверу, на Уобеш-авеню. Здесь тоже было много нежилых домов с черными окнами, похожими на глаза слепца, домов, точно скелеты подставляющих зимним ветрам свои обсыпанные снегом ребра. Но среди них не было ни одного углового. Наконец на углу Мичиган-авеню и Восточной тридцать шестой улицы он увидел то, что ему нужно. Это был высокий белый пустой дом, стоявший на ярко освещенном перекрестке. Отсюда, встав у любого из фасадных окон, можно смотреть во все четыре стороны. О! А фонарь? Он зашел в аптеку и купил за доллар электрический карманный фонарик. Он сунул руку во внутренний карман пальто: проверить, там ли перчатки. Вот теперь все готово. Он перешел улицу и стал ждать трамвая. У него озябли ноги, и он топтался на снегу, в толпе других ожидающих. Он ни на кого не смотрел; это все были слепые люди, такие же слепые, как его мать, брат, сестра, Пегги, Бриттен, Джан, мистер Долтон, и незрячая миссис Долтон, и тихие пустые дома с зияющими черными окнами.

Он огляделся и на одном доме увидел вывеску: СОБСТВЕННОСТЬ ЖИЛИЩНОЙ КОМПАНИИ ЮЖНОЙ СТОРОНЫ. Он слыхал, что Жилищная компания Южной стороны принадлежит мистеру Долтону, а дом, в котором он жил, принадлежал Жилищной компании Южной стороны. Он платил восемь долларов в неделю за комнату, кишевшую крысами. Он никогда не видел мистера Долтона до того, как поступил к нему шофером; квартирную плату мать вносила в контору компании. Мистер Долтон пребывал где-то далеко и высоко, недосягаемый, словно бог. У него были дома на всех улицах Черного пояса, и в кварталах, где живут белые люди, у него тоже были дома. Но Биггер не мог бы поселиться где-нибудь "за чертой". Хотя мистер Долтон жертвовал миллионы долларов на негритянское просвещение, квартиры неграм он сдавал только в этой отведенной им части города, в этих полусгнивших, готовых обрушиться домах. Биггер угрюмо сознавал это. Ладно, он пошлет письмо. Он им задаст жару.

Подошел трамвай; он сел, доехал до Пятьдесят первой улицы и пошел к Бесси. Ему пришлось пять раз позвонить, пока он добился ответа. Ах ты черт, верно, напилась, подумал он. Он поднялся по лестнице и увидел, что она высунула голову из-за двери и разглядывает его покрасневшими от сна и виски глазами. Он сомневался в ней, и это его пугало и злило.

- Биггер? - окликнула она.

- Иди в комнату, - сказал он.

- А что случилось? - спросила она, отступив на шаг.

- Дай мне войти! Открой дверь!

Она широко распахнула дверь и при этом споткнулась и чуть не упала.

- Зажги свет.

- Что случилось, Биггер?

- Зажги свет, говорят тебе, сколько раз повторять нужно?

Она зажгла.

- Опусти шторы.

Она опустила шторы на окнах. Он молча следил за ней. Только не хватало из-за нее попасться. Он подошел к комоду, сдвинул в сторону ее флакончики, гребенки и щетки, вынул из кармана свой пакет и положил его на расчищенное место.

- Биггер?

Он обернулся и посмотрел на нее.

- Ну?

- Неужели ты хочешь это сделать?

- А ты что думала, я шутки шучу?

- Биггер, не надо!

Он схватил ее руку выше локтя и стиснул с ненавистью и страхом.

- Ах так, чертова девка, теперь на попятный? Ну нет, не выйдет!

Она промолчала. Он снял пальто и кепку и бросил их на кровать.

- Биггер, ты же весь в снегу!

- Ну и что ж что в снегу?

- Я не пойду на это дело, - сказала она.

- Посмей только отказаться.

- Ты не можешь меня заставить!

- Мне стоит рассказать про все кражи у твоих хозяев, в которых ты мне помогала, так тебя и без этого упрячут в тюрьму.

Она не ответила; он отвернулся от нее, взял стул и придвинул его к комоду. Он развернул свой пакетик, скомкал обертку и швырнул в угол. Бесси машинально нагнулась поднять ее. Биггер захохотал, и она поспешно выпрямилась. Да, Бесси тоже слепая. Он собирается писать письмо с требованием тысячного выкупа, а она беспокоится о чистоте своей комнаты.

- Что случилось? - спросила она.

- Ничего.

Он мрачно усмехнулся. Он разложил все на комоде; карандаш не был очинен.

- Дай нож.

- Разве у тебя нет?

- Значит, нет. Дай нож.

- А куда ты дел свой?

Он посмотрел на нее в упор: да, ведь она знала, что у него был нож. Окровавленное лезвие, поблескивающее в отсветах огня, встало у него перед глазами, и ему вдруг сделалось жарко от страха.

- Хочешь, чтоб я тебе дал как следует?

Она ушла за занавеску. Он сидел и смотрел на бумагу и карандаш. Она вернулась и подала ему кухонный нож.

- Биггер, миленький... Не надо, я не хочу.

- У тебя виски есть?

- Есть...

- Промочи горло, а потом садись на кровать и сиди смирно.

Она с минуту колебалась, затем достала из-под подушки бутылку и приложила к губам. Потом она легла на кровать и повернулась лицом к нему. В зеркале, стоявшем на комоде, ему видны были все ее движения. Он очинил карандаш и разгладил лежавший перед ним листок бумаги. Он уже хотел приняться за письмо, как вдруг вспомнил, что не надел перчаток. Ах ты черт!

- Дай мне мои перчатки.

- Что?

- Мои перчатки, они в пальто, во внутреннем кармане.

Она с трудом встала на ноги, принесла перчатки и остановилась за его стулом, перчатки свисали у нее с ладони.

- Дай сюда...

- Биггер...

- Дай сюда перчатки и ложись, понятно?

Он вырвал у нее перчатки, толкнул ее и опять повернулся к комоду.

- Биггер...

- Ты замолчишь или нет? - спросил он, отодвигая нож, чтобы он ему не мешал.

Он надел перчатки, взял карандаш дрожащей рукой и остановился в нерешительности. Нужно изменить почерк. Он переложил карандаш в левую руку. И писать печатными буквами. В горле у него пересохло, он проглотил слюну. Так, теперь с чего начать? Как только я получу от вас десять тысяч долларов... Нет, это не годится. Не нужно говорить "я". Лучше - "мы". "Ваша дочь у нас", медленно вывел он большими круглыми буквами. Да, так лучше. Теперь нужно дать мистеру Долтону понять, что Мэри жива. Он написал: "Она цела и невредима". Теперь предупредить его, чтоб он не обращался в полицию. Нет. Сначала еще что-нибудь насчет Мэри. Он наклонился и написал: "Она хочет вернуться домой..." Вот, а теперь про полицию. "Если вы хотите получить вашу дочь целой и невредимой, не пытайтесь обращаться в полицию". Нет, что-то не то. От возбуждения у него горела вся кожа на голове, ему казалось, что он чувствует каждый волос в отдельности. Он перечитал последнюю строчку, вычеркнул слово "целой" и надписал "живой". На секунду он замер, застыл в неподвижности. Потом внутри у него началось какое-то медленное, леденящее, нарастающее движение, как будто в этом тесном пространстве заключен был весь круговорот планет. У него кружилась голова. Усилием воли он овладел собой и снова сосредоточил свое внимание на письме. Теперь нужно сказать о деньгах. Сколько? Десять тысяч, да, не меньше. "Положите в коробку от ботинок десять тысяч бумажками по 5 и 10 долларов..." Правильно. Где-то он так именно и читал... "и завтра вечером несколько раз проезжайте на машине по Мичиган-авеню от Тридцать пятой до Сороковой и обратно". Так им будет трудно узнать, где именно прячется Бесси. Он продолжал писать: "Вы должны ехать с мигающими фарами. Когда в окне одного дома три раза подряд зажжется свет, кидайте коробку прямо в снег и уезжайте. Сделайте все так, как сказано в этом письме". Теперь подпись. Но какая? Нужно придумать что-нибудь такое, чтоб навести их на ложный след. Ага, вот! Подпись будет "Красный". Он старательно вывел печатными буквами "Красный". Но почему-то ему показалось, что этого недостаточно. Ах, вот что. Он нарисует такой значок, как на тех коммунистических книжечках. Что там было, на этом значке? Молоток и еще такой круглый кривой нож. Он нарисовал молоток, нарисовал изогнутый нож. Но вышло что-то не так. Он пригляделся к рисунку и заметил, что у ножа не хватает ручки. Он пририсовал ручку. Ну вот, теперь все. Он внимательно перечитал письмо. Ах ты, черт! Одну вещь он забыл. Он не указал, в котором часу им привезти деньги. Он наклонился и приписал внизу такими же печатными буквами: "Деньги привезите в полночь". Он вздохнул, поднял глаза и увидел в зеркале, что Бесси стоит за его стулом. Он повернулся и посмотрел на нее.

- Биггер, так ты вправду это сделаешь? - с ужасом прошептала она.

- Сделаю.

- _Где_ девушка, Биггер?

- Не знаю.

- Ты _знаешь_. Ты бы этого не сделал, если б ты не знал.

- А тебе-то что?

Она заглянула ему прямо в глаза и спросила шепотом:

- Биггер, ты убил ее?

Челюсти у него сомкнулись со стуком; он встал. Она отскочила от него и, рыдая, бросилась на кровать. Ему вдруг стало холодно, он почувствовал, что весь покрылся потом. Он услышал какой-то шелест и посмотрел вниз: письмо тряслось в его дрожащей руке. А все-таки я не боюсь, подумал он. Он сложил письмо, вложил в конверт, заклеил, лизнув край языком, и сунул в карман. Он лег на кровать рядом с Бесси и обнял ее. Он хотел заговорить с ней, но горло у него было так сдавлено, что слова не вышли.

- Ну чего плачешь, дурочка? - сказал он наконец.

- Биггер, что ты задумал?

- Ничего. Ты увидишь, это совсем легко.

- _Я не хочу_.

- Не бойся.

- Ты мне обещал, что никогда не будешь убивать.

- Я и не убивал.

- Неправда! Я вижу по твоим глазам. Я вижу по тебе.

- Ты, значит, мне не веришь?

- Где эта девушка, Биггер?

- Не знаю.

- Почему ж ты так уверен, что она не объявится?

- Уверен, и все.

- Ты _убил_ ее.

- Да что она тебе далась, эта девушка?

Она встала с кровати.

- Если ты убил _ее_, ты и _меня_ убьешь, - сказала она. - Не пойду я на это дело.

- Не говори глупостей. Я же тебя люблю.

- Ты обещал, что _не будешь_ убивать.

- Ну и что ж! Это ведь белые. Мало они наших убили?

- Все равно.

Он вдруг почувствовал недоверие к ней: никогда раньше она не говорила с ним таким тоном. Он посмотрел в ее мокрые от слез глаза, в которых застыл страх, и подумал о том, что никто не видал, как он вышел из дому. Да, Бесси теперь знает, но это легко исправить. Можно взять с комода кухонным нож и перерезать ей горло. Так или иначе, но для того, чтобы вернуться к Долтонам, он должен знать наверняка, что она его не выдаст. Сжав кулаки, он подступил к ней вплотную. У него было такое же чувство в эту минуту, как тогда, когда он стоял над кроватью Мэри и смотрел на приближавшееся белое пятно; еще одна капля страха - и он очертя голову пошел бы на новое убийство.

- Слушай, Бесси, мне сейчас не до шуток.

- Я боюсь, Биггер, - жалобно всхлипнула она.

Она попыталась увернуться; он понял, что она увидела сумасшедшую искру у него в глазах. Страх жег его. Он заговорил сбивчивым, невнятным шепотом:

- Я не шучу. За мной вот-вот будет погоня. Я им не дамся в руки, понятно? Не дамся, нет. Куда они придут раньше всего искать меня? Они придут к тебе. Они будут выпытывать у тебя про меня, и ты, пьяная дура, ты им скажешь. Если ты не будешь замешана в этом сама, ты им скажешь. Если ты не будешь рисковать тут головой, ты скажешь!

- Нет, Биггер! Нет! - повторяла она жалобно. Она была так перепугана, что не могла даже плакать.

- Будешь делать, что я тебе скажу?

Она наконец высвободилась, перекатилась через кровать и забилась в угол. Он обежал вокруг кровати и настиг ее. Задыхаясь, он прошипел:

- Оставить тебя тут, чтоб ты все выболтала, да?

- Я не буду болтать! _Честное слово_, не буду!

Он наклонился к самому ее лицу. Нужно было чем-то связать ее.

- Да, я убил девушку, - сказал он, - вот, теперь ты знаешь. Ты должна мне помочь. Ты так же виновата, как и я. Ты тратила деньги...

Она снова упала на кровать, всхлипывая, захлебываясь слезами. Он стоял и смотрел на нее, терпеливо выжидая. Когда она немного успокоилась, он взял ее за плечи и заставил встать. Пошарив под подушкой, он вытащил бутылку и откупорил, потом обхватил Бесси одной рукой и запрокинул ей голову.

- На, пей.

- Нет.

- _Пей_...

Он поднес бутылку к ее губам, она глотнула. Когда он хотел отнять бутылку, она удержала его руку.

- Нет, нет, хватит. Мне не нужно, чтобы ты была совсем пьяная.

Он отпустил ее, и она снова повалилась на кровать, тихо всхлипывая. Он нагнулся к ней:

- Слушай, Бесси.

- Биггер, миленький! Не заставляй меня! Миленький, не надо. Ведь я только и знаю, что работать как каторжная, с утра до ночи. Нет у меня в жизни ничего хорошего, и никогда не было. Ничего у меня нет, а ты еще хочешь навязать мне _это_. Ты от меня никогда зла не видел. Зачем же ты хочешь испортить всю мою жизнь? Я для тебя делала все, что могла, а ты теперь мне навязываешь _это_. Не надо, Биггер... - Она отвернулась и стала смотреть в пол. - Господи, не допусти до этого. Что я сделала, за что это мне? Я ведь только работаю! У меня ведь ничего нет, никакой радости нет в жизни. Я только знаю свою работу. Я черная, и я работаю и никого не трогаю...

- Вот, вот, - сказал Биггер, кивая головой; он и без ее слов знал, что все это правда. - Вот, вот, тебе, видно, и не нужно ничего другого.

- Но я не хочу это делать. Нас поймают. Вот увидишь, поймают.

- Я не могу тебя тут оставить, ты все выболтаешь.

- Я никому ни слова не скажу. Вот как перед богом обещаю, никому. А ты уезжай отсюда.

- У меня нет денег.

- У тебя есть деньги. Я только заплатила за квартиру и купила бутылку виски. Остальное все цело.

- Это гроши. Мне нужно много денег.

Она опять заплакала. Он достал из кармана нож и подошел к ней.

- Я могу сейчас кончить все это дело, - сказал он.

Она вздрогнула и широко раскрыла рот для крика.

- Если ты крикнешь, я должен буду тебя убить.

- Нет, нет! Биггер, не надо! _Не надо_!

Его рука с ножом медленно разогнулась и повисла, Бесси беззвучно рыдала. Он боялся, что ему придется убить ее до того, как все будет кончено. Взять ее с собой невозможно, а оставить тоже нельзя.

- Ладно, - сказал он. - Но я тебе советую не упрямиться.

Он положил нож на комод, вынул из кармана пальто фонарик и снова вернулся к ней: с письмом в одной руке и фонариком в другой.

- Идем, - сказал он. - Одевайся.

- Только не сегодня, Биггер! Только не сегодня...

- Сегодня ничего и не будет. Я только хочу показать тебе, что нужно делать.

- Но на улице очень холодно. Снег идет...

- Тем лучше. Никто нас не увидит. _Одевайся_!

Она сползла с постели; он смотрел, как она с трудом натягивала пальто. То и дело она останавливалась и оглядывалась на него, моргая, чтоб смахнуть слезы. Когда она была готова, он тоже надел пальто и кепку, и они вышли на улицу. Снег валил густыми хлопьями. Дул сильный ветер. Поднималась метель. Фонари казались грязно-желтыми пятнами. Они подошли к трамвайной остановке на углу.

- Все, что угодно, только бы не это, - сказала она.

- Ну, хватит. Теперь уже поздно.

- Биггер, миленький, давай убежим вместе. Я буду работать на тебя, золотко. Не нужно нам этого. Ты ведь веришь, что я тебя люблю?

- Не старайся, все равно ничего не выйдет.

Подошел трамвай, он помог ей войти, уселся с ней рядом и стал смотреть мимо нее на белые хлопья, суматошливо кружившиеся за окном. Потом он взглянул на нее; она смотрела прямо перед собой пустыми глазами, точно слепая, которая ждет, чтоб ей сказали, где она находится. Один раз она всхлипнула, и он так сдавил ей руку выше локтя, что ощущение боли отвлекло ее на минуту от мыслей о том, что ее ждет. Они вышли на Тридцать шестой и пешком дошли до Мичиган-авеню. На углу Биггер остановился и заставил остановиться ее, снова сжав ей руку. Они стояли перед высоким белым нежилым домом с черными окнами.

- Куда мы идем?

- Вот сюда.

- Биггер! - жалобно простонала она.

- Ты опять начинаешь?

- Но я не могу!

- Ты _должна_.

Он взглянул направо, потом налево: длинный призрачный ряд фонарей ронял мерцающие конусы желтого света в снежную мглу. Он подвел Бесси к парадной двери, за которой был омут безмолвной черноты. Он вынул фонарик и направил луч на шаткую лестницу, уходившую в непроглядный мрак наверху. Ступени заскрипели, когда они начали подниматься. Время от времени он чувствовал под ногами что-то мягкое, рыхлое. Паутина щекотала ему лицо. Кругом стоял сырой запах гнили. Вдруг он круто остановился: что-то, дробно шурша сухими лапками, метнулось ему под ноги и пронеслось мимо, издав жалкий, тоненький, испуганный писк.

- Ай!

Биггер стремительно повернулся и навел кружок света на лицо Бесси. Рот у нее был открыт, зубы обнажены, руки поднялись вверх, заслоняя совсем круглые от страха глаза.

- Ты что же это? - спросил он. - Хочешь, чтобы весь Чикаго сюда сбежался?

- Ой, Биггер!

- Идем!

Еще через несколько шагов он остановился и стал водить фонарем вокруг. Он увидел покрытые плесенью стены, почти такие же высокие, как в доме у Долтонов. Двери были гораздо шире, чем в тех квартирах, где ему приходилось жить. Когда-то здесь жили богатые белые, подумал он. Богатые белые. Почти все дома на Южной стороне были такие - затейливой постройки, старые и запущенные; когда-то они принадлежали богатым белым, но теперь были населены неграми или стояли пустые и мрачные, с черными дырами на месте окон. Он вспомнил о том, как белые бросали бомбы в эти дома, когда негры впервые стали переселяться на Южную сторону. Он перевел круг желтого света вниз и, осторожно ступая, прошел коридором в большую комнату, расположенную по фасаду. Свет уличных фонарей проникал в нее. Биггер погасил фонарь и огляделся. В комнате было шесть широких окон. Из них видны были улицы, расходящиеся по всем четырем направлениям.

- Смотри, Бесси...

Он оглянулся и увидел, что ее нет в комнате. Он позвал сдавленным голосом:

- Бесси!

Ответа не было; он бросился к двери и нажал кнопку фонаря. Она стояла, прислонясь головой к стене, и тряслась от рыданий. Он подскочил к ней, схватил ее за руку и втащил в комнату.

- Перестанешь ты или нет?

- Лучше убей меня сразу, - простонала она.

- Чтоб больше я этого не слышал, понятно?

Она молчала. Его раскрытая черная ладонь описала в воздухе стремительную дугу и звучно опустилась на ее лицо.

- Заснула, что ли? Так я могу тебя разбудить.

Она низко нагнула голову, он снова схватил ее за руку, потащил к окну. Он заговорил, прерывисто, как будто запыхавшись от долгого бега: