/ / Language: Русский / Genre:adventure, / Series: СКАРАМУШ

Возвращение Скарамуша

Рафаэль Сабатини


adventure Рафаэль Сабатини ВОЗВРАЩЕНИЕ СКАРАМУША ru en Елена Полякова FB Tools 2005-02-13 http://aldebaran.com.ru D9F39907-DC48-48AE-BA2E-6BD0EF52BE71 1.0

Рафаэль САБАТИНИ.

ВОЗВРАЩЕНИЕ СКАРАМУША

Глава I. ПУТЕШЕСТВЕННИКИ

Многие подозревали Скарамуша в бессердечии. То же подозрение вызывает и чтение его «Исповеди», столь щедро снабдившей меня фактами этой необычайной биографии. Первая часть нашей истории началась в тот день, когда, движимый любовью, он отверг славу и достаток, которые сулила ему служба привилегированному сословию. В конце повествования он, движимый все той же любовью, покинул людей, дело которых защищал, тем самым отказавшись от завоеванного высокого положения.

Итак, лишь за первые двадцать восемь лет своей жизни этот молодой человек успел дважды сознательно поступиться ради других блестящими возможностями, открывавшими ему путь к богатству и почету. Казалось бы, того, кто способен на подобные поступки, глупо обвинять в бессердечии. Но Андре-Луи Моро из какой-то прихоти поддерживал заблуждение, разносимое молвой. С юных лет попал он под влияние учения Эпиктета и потому намеренно демонстрировал характер стоика, то есть человека, который никогда не допустит, чтобы его чувства возобладали над здравым смыслом или чтобы сердце управляло головой.

По призванию и темпераменту он, конечно, был актером. Точнее, Скарамушем – автором и исполнителем ролей в организованной им труппе Бине, где и нашел он некогда свое призвание. Не откажись Моро от поприща сцены, его гений мог бы расцвести и превзойти славой гений Бомарше и Тальма вместе взятых. Однако, бросив актерское ремесло, Моро не избавился от актерского темперамента и с тех пор, куда бы ни шагал по пути жизни, воспринимал ее как сценическое действо.

Подобный темперамент – явление довольно-таки распространенное, хотя, как правило, и утомительное для окружающих. Андре-Луи Моро в этом смысле был исключением из правила и заслуживает внимания благодаря непредсказуемости того, что сам он назвал «конкретными проявлениями». Этой непредсказуемостью он был обязан своему врожденному чувству юмора. Умение подмечать во всем смешное никогда ему не изменяло, только Андре-Луи не всегда его обнаруживал. Оно осталось с ним до конца. Правда, в этой, второй части нашей истории, юмор его изрядно приправлен горечью, неразделимой с крепнущим убеждением в безумии мира. Ведь в мире оказалось куда больше зла, чем полагали древние и не слишком древние мудрецы, от учения которых наш герой пытался почерпнуть здравомыслия.

Он бежал из Парижа в то самое время, когда перед ним открылась блестящая карьера государственного деятеля. Он принес ее в жертву безопасности близких ему людей – Алины де Керкадью, на которой собирался жениться, господина де Керкадью, своего крестного, и госпоже де Плугастель, как выяснилось, его матери. Бегство обошлось без приключений – документ, выданный представителю Андре-Луи Моро и предписывавший должностным лицам оказывать предъявителю оного любую потребную помощь, устранил все препятствия.

Они ехали в дорожной карете по Реймскому тракту на восток. Чем дальше они продвигались, тем чаще попадали в скопления войск и тем сильнее задерживали их продвижение нескончаемые интендантские обозы, лафеты и прочее хозяйство армии на марше. В конце концов дальше ехать стало попросту невозможно, и пришлось свернуть на север, к Шарлевилю, а уже там вновь на восток, минуя позиции Национальной армии, которой по-прежнему командовали Люкнера и Лафайета. Армия выжидала. Противник готовился к наступлению и за последний месяц сосредоточил на берегах Рейна крупные силы.

Франция бурлила, неотвратимость вторжения привела народ в ярость. На беспрецедентно наглый, полный угроз манифест герцога Брауншвейгского французы ответили штурмом Тюильри и ужасами десятого августа. Правда, герцог только подписал манифест, а настоящими авторами этого опрометчивого манифеста были граф Ферзен и королева. Манифест выпустили ради спасения короля, но достигли противоположного результата: по-видимому, угрозы самым прискорбным образом ускорили гибель низложенного монарха.

Впрочем, господин де Керкадью, сеньор де Гаврийяк, путешествовавший под защитой крестника-революционера, к безопасной гавани за Рейнскими рубежами, эту точку зрения не разделял. Кантен де Керкадью усматривал в бескомпромиссном заявлении герцога уверенность хозяина положения, обладающего достаточной властью и располагающего средствами исполнить свое обещание. Ну какое там еще сопротивление? Путешественники обгоняли растянувшиеся колонны голодных, необученных, скверно одетых и чем попало вооруженных новобранцев. Какой отпор мог дать этот сброд великолепно вымуштрованным и снаряженным семидесятитысячной прусской и пятидесятитысячной австрийской армиям, усиленным двадцатью пятью тысячами эмигрантов – цветом французского рыцарства?

Вдосталь налюбовавшись из окна экипажа оборванными, убогими защитниками республики, бретонский дворянин с видимым облегчением откинулся подушки. Тревога его улеглась, в душе воцарилось спокойствие. Еще до исхода месяца союзники войдут в Париж. Кончен революционный разгул. Пора господам санкюлотам вспомнить о посте и покаянии.

Не сдерживаясь в выражениях, мосье де Керкадью изложил свое мнение вслух. Взор его был устремлен при этом на гражданина представителя и словно бросал тому вызов.

– С вами можно было бы согласиться, если бы артиллерия решала все, – ответил Андре-Луи. – Но для победы в битве одних только пушек мало, нужны еще и мозги. А с мозгами у того, кто издал герцогский манифест, дела как раз обстоят неважно. Не внушают они уважения.

– Вот как! А Ла Фойет? Или ты считаешь его гением? – Сеньор де Гаврийяк фыркнул.

– О нем судить рано. Он еще не командовал армией в условиях военных действий. Возможно, ничем не лучше герцога Брауншвейгского.

По прибытии в Дикирхе, обнаружилось, что городок занят гессенцами из авангарда дивизии князя Хенлосского, которая наступала на Тьевиль и Мец. Солдаты – опытные, хорошо вооруженные и дисциплинированные – были полной противоположностью оборванцам, которым предстояло сдерживать их наступление.

Андре-Луи снял трехцветный кушак, опоясывавший его оливково-зеленый дорожный костюм, и отцепил трехцветную кокарду с конической тульи широкополой шляпы. Документы запихнул подальше во внутренний карман застегнутого на все пуговицы жилета. По бумагам, служившим во Франции пропуском, здесь тоже могли пропустить – прямиком на виселицу. Отныне инициативу взял на себя господин де Керкадью. С тем чтобы получить разрешение ехать дальше, он отрекомендовался офицерам союзников. Его проверили, но чисто для видимости, и разрешение тут же было выдано. Эмигранты продолжали покидать страну, хотя и не в таком количестве, как недавно. Да и с какой стати было союзникам опасаться тех, кто стремился оказаться позади их войск?

Погода испортилась, дороги развезло, лошади глубоко вязли копытами в грязи. Ехать становилось все тяжелее. Наконец путешественники прибыли в Веттлейб, где и заночевали в неплохой гостинице. Наутро небо очистилось, и, невзирая на месиво под ногами, пустились в дальнейший путь по плодородной Мозельской долине. Кругом, куда ни кинь взгляд, простирались мокрые виноградники, не сулившие в этом году большого урожая.

И вот, после долгого пути, спустя целую неделю со дня отправления дорожная карета миновала Эренбрейтстен с его мрачной крепостью, прогрохотала по мосту и въехала в город Кобленц.

Теперь имя госпожи де Плугастель стало пропуском, ибо имя ее было хорошо известно в Кобленце. Ее муж, господин де Плугастель был заметной фигурой чрезмерно пышного двора; с его помощью принцы основали в изгнании ультрароялистской государство. Существование этого государства стало возможным благодаря займу, предоставленному амстердамскими банкирами и щедрости курфюрста Тревесского.

Сеньор де Гаврийяк, следуя почти неосознанной привычке, высадился со своими спутниками у лучшей гостиницы города «Три короны». Правда, Национальный Конвент, которому предстоит конфисковать поместья дворян-эмигрантов, еще не создан, но в данном случае это неважно: поместья вместе с доходами от них сейчас недосягаемы, и сеньор де Гаврийяк располагает не более, чем двадцатью луи, которые случайно оказались при нем перед отъездом. К этой сумме он мог бы добавить только стоимость своего платья и нескольких безделушек Алины. Карета же принадлежала госпоже де Плугастель, равно как и дорожные сундуки в багаже. Предусмотрительная госпожа де Плугастель захватила и ларец со всеми своими драгоценностями, за которые при необходимости могла выручить внушительную сумму денег. Андре-Луи отправился в путь с тридцатью луи, но в дороге его кошелек похудел на треть.

Однако мысль о деньгах никогда не отравляла безмятежного существования сеньора де Гаврийяка. За всю предыдущую жизнь ему ни разу не пришлось утруждать себя чем-то сверх требования желаемого. А потому он и теперь не задумываясь потребовал все лучшее, что мог предоставить хозяин гостиницы – комнаты, еду и вина.

Появись наши путешественники в Кобленце на месяц раньше, им нетрудно было бы вообразить, будто они по-прежнему во Франции. Город в те дни был так переполнен эмигрантами, что на улицах слышалась только французская речь. В предместье Таль на другом берегу реки стоял военный лагерь французов. Теперь же, когда армия наконец выступила и ушла на запад тушить пожар революции, французское население Кобленца и других прирейнских городов сократилось до нескольких тысяч человек. Но многие придворные остались. Двор их высочеств временно обосновался в Шенборнлусте, роскошной резиденции курфюрста, которую Клемент Венсло(Wenceslaus) предоставил в распоряжение венценосных родственников – двух братьев короля, графа Прованского и графа д'Артуа, и дяди, принца де Конде.

Пользуясь любезностью курфюрста, их высочества беззастенчиво злоупотребляли его щедростью и всячески испытывали терпение гостеприимного хозяина. Все три принца приехали в Саксонию в сопровождении любовниц, а граф Прованский прихватил и жену. Придворные, блиставшие изысканными туалетами, пустились, по версальской моде, в разврат и интриги.

Хотя монсеньор со своим братом д'Артуа представляли королевское правительство в изгнании, они не признавали подписанную королем конституцию и выступали поборниками всех прав и привилегий, отмена которых была, по существу, единственной настоящей целью революционеров.

К этим-то людям и съезжались в Кобленц придворные, вводя гостеприимного хозяина Шенборнлуста в непомерные расходы. Поначалу дворяне с женами и домочадцами расселились в городе, сняв квартиры по средствам. Денег было сравнительно много, и эмигранты тратили их с расточительностью людей, не знавших заботы о завтрашнем дне. Они ждали возвращения лучших времен, коротая досуг в привычной праздности и развлечениях. Они превратили боннскую дорогу в прообраз Королевской дороги; они катались верхом, прогуливались, сплетничали, плясали на балах, играли в карты, пускались в амурные приключения и плели интриги. Они даже, вопреки эдиктам курфюрста, затевали дуэли.

Отступления от принятых в Кобленце норм поведения, которые позволяла себе приезжая публика, становились все более вопиющими, и старому добряку-курфюрсту пришлось обратиться к царственным племянникам с жалобой. Непристойное поведение, оскорбительные манеры и развратные привычки французского дворянства оказывают тлетворное влияние на его подданных. Старик осмелился даже напомнить принцам о том, что личный пример куда действеннее наставлений и прежде всего следует наводить порядок в собственном доме.

Столкнувшись со столь ограниченным и провинциальным взглядом на вещи, племянники вскинули брови, переглянулись и заверили старика в том, что самую упорядоченную жизнь современный принц ведет как раз, обзаведясь maitress-en-titre note 1. Мягкосердечный, снисходительный архиепископ не был убежден в этом, но решил не настаивать на своем, чтобы лишний раз не расстраивать бедных изгнанников.

Господин де Керкадью и его спутники въехали в Кобленц в полдень 18 августа. Приведя себя в порядок, насколько это было возможно без смены платья, и пообедав, они вновь заняли места в заляпанной грязью карете и отправились в замок, расположенный в миле от города.

Поскольку прибыли они прямо из Парижа, откуда последние десять дней не поступило ни одной свежей новости, то сразу получили аудиенцию у их высочеств. Посетителей проводили по широкой лестнице, охраняемой офицерами в великолепных, шитых золотом мундирах, потом по просторной галерее, где прохаживались оживленно беседующие придворные, и подвели к залу приемов. Сопровождающий отправился объявить о гостях.

Даже теперь, когда большая часть французов выступила с армией в поход, в зале толпилось множество придворных. Принцы настаивали на сохранении своей чрезмерно пышной свиты. Благоразумная трата средств, взятых взаймы, была не для них. В конце концов, вспышка непокорности – это всего-навсего следствие неосторожного обращения с огнем. Герцог Брауншвейгский, выступивший в поход, погасит ее в самое ближайшее время, и чернь за все заплатит. Пожар и не возник бы, будь король поэнергичнее и не таким мягкотелым. И поделом ему, бездельнику. Эмигранты в глубине души уже предали своего короля. Они хранили верность лишь собственным интересам и собственной власти, которая через неделю-другую будет восстановлена. Герцогский манифест предрек канальям, что их ожидает, как огненные письмена сатрапу Вавилона.

Ожидая приглашения, наши путешественники стояли поодаль от праздной толпы. Они составляли весьма живописную группу: худощавый, стройный Андре-Луи с темными незавитыми волосами, собранными в косицу, в оливково-зеленом верховом костюме со шпагой на боку и высоких сапогах; немолодой и коренастый господин де Керкадью в черном с серебром одеянии, держащийся немного скованно, словно отшельник, чуждый многолюдных сборищ; высокая, невозмутимая госпожа де Плугастель в элегантном платье, подчеркивавшем ее неувядаемую красоту. Прекрасные грустные глаза дамы обращены на сына и, кажется, совсем не замечают окружающих; и, наконец, грациозная Алина, очаровательно-невинная в своем парчовом розовом наряде. Ее золотистые волосы уложены в высокую прическу, синие глаза робко рассматривают обстановку.

Но вновь прибывшие ни привлекли внимания искушенных царедворцев. Вскоре из зала, salon d'honneur note 2, вышел некий благородный господин и быстрым шагом направился к группе де Керкадью. Спешка, однако, не препятствовала этому далеко не молодому, склонному к полноте придворному двигаться с величавостью, отметавшей всякие сомнения в высоком мнении названного господина о собственной персоне, достойной своего блестящего, в прямом и в переносном смысле, одеяния.

Не успел он подойти, как Андре-Луи уже осенила догадка относительно этой блистательной персоны. Господин церемонно склонился над ручкой госпожи де Плугастель и ровным, сдержанным тоном сообщил, что он счастлив лицезреть мадам живой и невредимой.

– Полагаю, вы на меня не в претензии, сударыня, поскольку задержались в Париже по собственной воле. Для нас обоих, вероятно, было бы лучше, если бы вы поторопились с отъездом и приехали раньше. А сейчас, пожалуй, можно было и не утруждать себя дорогой, ибо в самом скором времени я сам вернулся бы к вам в свите его высочества. Тем не менее я рад вас видеть. Надеюсь, вы здоровы и путешествие было не слишком утомительным.

В таких вот напыщенных выражениях приветствовал граф де Плугастель свою графиню. Не дав ей времени ответить, он повернулся к ее спутнику.

– Мой дорогой Гаврийяк! Неизменно заботливый кузен и преданный кавалер!

Андре-Луи почудилась насмешка в прищуренных глазах графа, пожимающего руку Керкадью. Молодой человек окинул неприязненным взглядом надменную фигуру с крупной головой на непропорционально короткой толстой шее, увидел бурбоновский вислый нос и мысленно заключил, что тяжелый подбородок в сочетании с вялой линией губ навряд ли говорит о твердости характера.

– А это кто? Ах, неужели ваша прелестная племянница? – продолжал граф, внезапно перейдя на приторно-вкрадчивый тон, и как-то даже подмурлыкнул. – О, милая Алина, как вы повзрослели, как похорошели с тех пор, как я вас видел в прошлый раз! – Тут граф перевел взгляд на Андре-Луи, сдвинул брови и, не припомнив, изобразил ими немой вопрос.

– Мой крестник, – коротко отрекомендовал Андре-Луи сеньор де Гаврийяк, не назвав его имени, ставшего в последнее время чересчур известным.

– Хм, крестник… – Граф Плугастель пошевелил бровями на узком лбу. – Хм!

В это время люди, узнав его супругу, обступили группу, и наконец посыпались вопросы, едва понятные в шуршанье шелка и шарканье подошв. Но граф, вспомнив о высокой аудиенции, избавил путешественников от легкомысленной толпы и препроводил в приемный зал.

Глава II. ШЕНБОРНЛУСТ

Вообще-то Андре-Луи сомневался в необходимости и желательности своего участия в этой аудиенции, но уступил вежливой настойчивости господина де Керкадью. Он вошел следом за остальными в просторный светлый зал с колоннами и очень высокими окнами. Бледный солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые облака, коснулся яркого узора на толстом абиссинском ковре, блеснул на богатой позолоте мебели и рассыпался на тысячу искорок в огромной хрустальной люстре, подвешенной к живописному потолку.

В позолоченном кресле, по сторонам которого стояли полукругом придворные мужья и дамы, сидел краснолицый человек лет тридцати с лишним, одетый в мышиного цвета бархат с золотым шитьем, с орденской лентой на груди.

Граф де Прованс пока не превзошел тучностью своего брата, Людовика XVI, но и сейчас его дородность уже внушала уважение. Без сомнения, он унаследовал ее вместе с другими фамильными чертами – узким лбом, грушевидным лицом с большим бурбоновским носом и безвольным двойным подбородком и пухлыми губами сластолюбца. Голубые глаза навыкате влажно блестели под ровными дугами густых бровей. Весь его облик говорил об осторожности не от большого ума и важности не от сознания собственного достоинства. Разглядывая принца, Андре-Луи безошибочно угадал в нем тщеславного глупца и глупого упрямца.

По правую руку от его высочества стояла графиня де Прованс – тощая особа в синих и белых шелках, с какой-то матерчатой тыквой на голове. Надменно-брезгливое выражение делало ее лицо, и так обделенное привлекательностью, просто отталкивающим. Слева от кресла стояла женщина помоложе. Хотя назвать графиню де Бальби красавицей было тоже нелегко, ее ладная фигурка и живое лицо могли объяснить, почему эта дама добилась признания официальной любовницей его высочества.

Господин де Плугастель вывел свою супругу вперед. Монсеньор наклонил напудренную голову и с печалью смертной скуки в глазах пробормотал слова приветствия. Впрочем, когда ему представили мадмуазель де Керкадью, глазки его загорелись, и, оценив ее свежесть и очарование, граф оживился.

– Мы рады приветствовать вас, мадмуазель, – изрек он, раздвинув в улыбке пухлые губы. – Надеемся почаще видеть вас при дворе. Ваша врожденная грация не оставляет сомнений, что тут ваше законное место.

Мадмуазель ответила реверансом, пролепетала «Монсеньор» и собралась было удалиться, но ее задержали. Его высочество в своем неизреченном тщеславии мнил себя в некотором смысле поэтом, и решил, что это подходящий случай продемонстрировать свой дар метафориста.

– Как допустили небеса, – пожелал узнать высокородный куртуазье, – что столь прекрасный бутон из цветника французского дворянства до сих пор не пересажен в сад, покровительствуемый короной?

Алина с похвальной скромностью отвечала, что пять лет назад провела три месяца в Версале под опекой своего дядюшки Этьена де Керкадью.

Его высочество горячо выразил досаду на себя и скупую в милостях судьбу, позволившую ему остаться в неведении об этом факте. Призвав в свидетели небеса, принц недоумевал, как он мог обойти вниманием подобное событие? Потом монсеньор помянул дядюшку Этьена, которого глубоко чтил и кончину которого не перестает оплакивать по сей день. Эта часть его речи была довольно искренней. Слабый характер заставлял принца искать в своем окружении какую-нибудь сильную личность, на которую он мог бы опереться. Такой сильный человек становился его советчиком, другом, фаворитом и был столь же необходим графу Прованскому, сколь и любовница. Одно время эту роль при нем играл Этьен де Керкадью. Будь он жив, он, наверное, и сейчас продолжал бы ее играть, ибо у монсеньора имелись и добродетели, к числу которых следует отнести верность и постоянство в дружбе.

Его высочество что-то слишком уж долго занимал мадмуазель де Керкадью галантным разговором. Приближенные, зная за принцем обыкновение прятать под маской любезности низменные помыслы и цели, сейчас не видели в нем ничего занятного и изнывали в ожидании парижских новостей.

Ее высочество принцесса с кислой улыбкой прошептала что-то на ухо своей чтице, пожилой госпоже де Собрийон. Графиня де Бальби тоже улыбнулась, правда, не кисло, а снисходительно и добродушно: она, конечно, не питала иллюзий, но и в злобной ревности не видела проку.

Сеньор де Гаврийяк стоял чуть позади Алины и, заложив руки за спину, терпеливо ожидал своей очереди. Он согласно кивал большой головой, и на его рябом, отмеченном оспой лице, было написано удовольствие от сознания великой чести, которой удостоила его племянницу высокая особа. Мрачный Андре-Луи, стоявший рядом с ним, мысленно проклинал наглость графа, его самодовольную ухмылку и плотоядные взгляды, в открытую бросаемые на Алину. Только выкормыш королевской семьи, подумал он, способен позволить себе наплевать на скандал, который может вызвать своим поведением.

Сеньор де Гаврийяк дождался представления, и принц наконец-то пожелал услышать последние новости из столицы. Собеседник обратился к его высочеству с просьбой переадресовать свое пожелание к молодому человеку, крестнику господина де Керкадью. Принц милостиво согласился и обратил взор на молодого человека. Возможно, тут сыграло свою роль негодование, кипевшее в душе Андре-Луи, но его холодность и невозмутимость показались присутствующим настолько вызывающими, что едва не привели их в смятение.

Поклон молодого человека в ответ на кивок монсеньора был почти небрежен. Выпрямившись, Андре-Луи бесцветным голосом, не приукрашивая картины, бесстрастно поведал о чудовищных парижских событиях.

– Неделю назад, десятого, население города, приведенное в бешенство манифестом герцога Брауншвейгского, повергнутое в отчаяние известием о вторжении чужеземных войск, обратило свой гнев против соотечественников, приветствовавших интервенцию. Толпа штурмовала дворец Тюильри и в слепой ярости загнанного в угол зверя перебила швейцарских гвардейцев и дворян, оставшихся защищать его величество.

Крик ужаса прервал рассказ Андре-Луи. Монсеньор тяжело поднялся из кресла. Щеки принца в значительной мере потеряли присущий им яркий румянец.

– А… король? – с дрожью в голосе спросил он.

– Его величество с семьей взяла под свою защиту Национальная ассамблея.

Воцарившееся испуганное молчание прервал нетерпеливый окрик монсеньора:

– Дальше! Что еще, сударь?

– В настоящее время городские власти Парижа оказались, по существу, хозяевами государства. Крайне сомнительно, что Национальная ассамблея в силах им противостоять. Они манипулируют населением, направляя ярость народа в желательную для себя сторону.

– И это все, что вам известно, сударь? Все, что вы можете нам сказать?

– Все, монсеньор.

Большие выпученные глаза графа Прованского продолжали сверлить молодого человека, хотя и без враждебности, но и без симпатии.

– Кто вы, сударь? Ваше имя?

– Моро, ваше высочество. Андре-Луи Моро.

Плебейское имя не вызвало отклика в сознании легкомысленного благородного общества, обладавшего, на свою беду, короткой памятью.

– Ваше положение, титул?

Керкадью, Алина и г-жа де Плугастель затаили дыхание. Что стоило Андре-Луи дать уклончивый ответ, не раскрываться до конца! Но он презирал увертки.

– До недавнего времени я представлял в Национальной ассамблее третье сословие Ансени.

Андре понимал, какой переполох вызовут его слова. Он почти физически почувствовал ужас, охвативший присутствующих. Те, кто стоял поближе, отшатнулись и застыли в немой позе монашки на экскурсии в турецких банях.

– Патриот! – первым опомнился его высочество. Он выплюнул это слово с омерзением англичанина, которому сообщили, что он только что отведал паштет из лягушачьих лапок.

Господин де Керкадью, ни жив ни мертв, поспешил на помощь крестнику.

– Да, монсеньор, но патриот, осознавший ошибочность своего пути. Патриот, объявленный своими бывшими сотоварищами вне закона. Он отверг их и пожертвовал всем своим имуществом ради долга передо мной, своим крестным отцом, и избавил нас с графиней де Плугастель и моей племянницей от ужасов кровавой бойни.

Принц посмотрел исподлобья на графиню, потом на Алину. Он заметил, что взгляд мадмуазель де Керкадью исполнен горячей мольбы, и решил сменить гнев на милость.

– Мадмуазель, вы, кажется, хотите что-то добавить? – вкрадчиво осведомился граф Прованский.

Алина, не сразу подобрав слова, ответила:

– Пожалуй… Пожалуй, только то, что я надеюсь на снисходительность вашего высочества к господину Моро, когда вы вспомните о его жертве и о том, что теперь он не может вернуться во Францию.

Монсеньор склонил голову набок, отчего жировые отложения на его короткой шее собрались в солидные складки.

– Что ж, мы вспомним об этом. Мы даже только это и будем помнить, только то, что мы перед ним в долгу. А уж, как мы рассчитаемся, когда вскоре наступят лучшие времена, будет зависеть от самого господина Моро.

Андре-Луи промолчал. Придворным, враждебно глядевшим на него со всех сторон, показалось оскорбительным такое невозмутимое спокойствие. Однако пара глаз разглядывала его с интересом и без негодования. Глаза эти принадлежали сухопарому человеку среднего роста, одетому в простой костюм без мишуры украшений. Судя по внешности, ему было не больше тридцати. Глаза смотрели из-под насупленных бровей, длинный нос нависал над саркастически искривленными губами, выпяченный подбородок имел воинственный вид…

Вскоре придворные разбрелись и собрались отдельными группками, обсуждая страшные вести. Андре-Луи, предоставленный самому себе, встал в оконной нише. Длинноносый подошел к нему. Левая рука подошедшего лежала на эфесе узкой шпаги, в правой он держал треуголку с белой кокардой.

– Господин Моро! Или правильнее «гражданин Моро»?

– Как вам будет угодно, сударь, – настороженно ответил Андре-Луи.

– «Господин» в этом обществе как-то привычнее. – Незнакомец говорил с небольшим акцентом и слегка шепелявил, как испанец, что выдавало его гасконское происхождение. – Если память мне не изменяет, одно вас чаще называли «паладином третьего сословия», не правда ли?

Андре-Луи не смутился.

– Это было в восемьдесят девятом году, во время spadassinicides note 3.

– О! – Гасконец улыбнулся. – Ваше признание подтверждает впечатление, которое у меня сложилось о вас. Я принадлежу к людям, которых восхищает храбрость, кто бы ее ни проявлял. К смелым врагам я питаю слабость ничуть не меньшую, чем презрение к трусливым друзьям.

– А еще вы питаете слабость к парадоксам.

– Ну, если вы так утверждаете… Вы вынуждаете меня пожалеть о том, что я не был членом Национальной ассамблеи. Будь я им, мне представилась бы возможность скрестить с вами клинки, когда вы столь воинственно защищали третье сословие.

– Вы устали от жизни? – полюбопытствовал Андре-Луи, начавший подозревать незнакомца в отнюдь не безобидных намерениях.

– Напротив, приятель. Я люблю ее так неистово, что мне необходимо ощущать всю ее остроту. А это достижимо лишь тогда, когда ставишь ее на карту. А иначе… – Он пожал плечами. – Иначе можно было с тем же успехом родиться и прожить мулом.

Это сравнение, подумал Андре-Луи, превосходно сочетается с акцентом.

– Вы из Гаскони, сударь, – заметил он.

– Cap de Diou! note 4 – собеседник, изобразив гротескно-свирепую гримасу, словно не желая оставлять никаких сомнений в своем происхождении. – Я слышу в вашем замечании скрытый намек.

– Да. Я всегда рад услужить и готов помочь вам в ваших исканиях.

– В моих исканиях? Помилуй Бог, но в каких?

– В поисках жизни, полной тревог и волнений, каковая, по вашему мнению, невозможна, если не подвергать ее риску.

– Так вы решили, что я добиваюсь именно этого? – Гасконец коротко хохотнул и начал обмахиваться шляпой. – Вы едва не вывели меня из себя, сударь. – Он улыбнулся. – Я понял ход вашей мысли: лагерь недругов, всеобщая враждебность, которую не умеряет даже ваш великодушный поступок… Да, благородство при дворе не в чести. Любому остолопу, как только его глаза попривыкнут к блеску, это сразу станет ясно. Вероятно, вы уже пришли к выводу, что я не из придворных. К этому позвольте добавить, что я также никоим образом не задира на побегушках у какой-нибудь партии. Мне захотелось познакомиться с вами, сударь, только и всего. Я монархист до мозга костей, мне отвратительны ваши республиканские взгляды, и все-таки я восхищаюсь вашим заступничеством за третье сословие гораздо больше, чем ненавижу причины этого заступничества. Парадокс, как вы выразились? Пусть так. Но вы держитесь так, как на вашем месте желал бы держаться и я. В чем же тут, к дьяволу, парадокс?

Андре-Луи рассмеялся.

– Вы слишком снисходительно отнеслись к моей глупости, сударь.

Гасконец фыркнул.

– Это не снисходительность. Просто я хотел познакомиться с вами поближе. Мое имя де Бац, полковник Жан де Бац, барон д'Армантью, что близ Гонтца в Гаскони, вы верно угадали. Хотя, черт возьми, один Бог знает, как вы угадали.

К собеседникам не спеша приближался господин де Керкадью. Барон поклонился.

– Сударь!

– К вашим услугам! – с ответным поклоном произнес Андре-Луи.

Глава III. ПОЛКОВНИК ДЕ БАЦ

Андре-Луи злился; нет, не кипел от злости – это вообще было ему не свойственно, – но пребывал в состоянии холодной, горькой ярости. Если принять во внимание, кем были его слушатели, то вряд ли можно назвать тактичными выражения в которых он дал выход своей ярости.

– Чем больше я наблюдаю дворянство, тем сильнее сочувствую плебсу; чем ближе узнаю королевское окружение, тем больше восхищаюсь чернью.

Андре-Луи, Алина и господин де Керкадью сидели в длинной узкой комнате, захваченной сеньором де Гаврийяком на первом этаже гостиницы «Три Короны». На вид комната была типично саксонской: вощеные полы без ковра; стены, обшитые полированной сосной стены, украшенные охотничьими трофеями – полудюжиной оленьих голов с ветвистыми рогами и меланхоличными стеклянными глазами, маской, изображавшей медведя с огромными клыками, охотничьим рогом, устаревшим охотничьим ружьем и еще несколькими предметами того же рода. На дубовом столе, с которого недавно унесли остатки завтрака, стояла хрустальная ваза с большой охапкой роз, перемежающихся несколькими лилиями.

Эти цветы и были одной из причин, повергших Андре-Луи в дурное расположение духа. Час назад их принес из Шенборнлуста очень элегантный, завитый и напомаженный господин, который представился господином Жокуром. Он вручил букет мадемуазель де Керкадью с выражениями почтения от Мосье Принца. В записке его высочества выражалась надежда, что цветы оживят обстановку комнаты, которую украшала своим присутствием мадемуазель, а тем временем ей подыщут другое, более достойное ее положения жилище. Вторая записка, тоже принесенная господином де Жокуром, объясняла, на какое жилище намекал Мосье. Она явилась второй причиной раздражения Андре-Луи. В этой записке ее высочество объявляла, что мадемуазель де Керкадью назначена фрейлиной. Радостное оживление, охватившее Алину при известии о такой высокой и неожиданной чести, послужило третьим источником досады Андре-Луи.

В течение всего визита господина де Жокура молодой человек с вызывающей неучтивостью простоял у окна спиной к обществу. Он смотрел на пелену дождя, на пенящуюся грязь Кобленца, и не потрудился повернуться, когда господин де Жокур, церемонно откланявшись, объявил о своем уходе.

И, только когда посыльный дворянин удалился, Андре-Луи соизволил, наконец, заговорить. Беспокойно меряя шагами унылую, сырую и холодную комнату, он вдруг перебил восторженную болтовню Алины своим нелицеприятным заявлением.

Девушка вздрогнула, пораженная его тоном. Ее дядя тоже был шокирован. В былые дни он пришел бы в ярость от куда более безобидных слов, набросился бы на крестника с упреками и попросту выгнал бы за порог. Но путешествие из Парижа подействовало на сеньора де Гаврийяка угнетающе: временами он как будто впадал в летаргию, его неукротимый дух был подавлен. Страшные события десятидневной давности внезапно состарили господина де Керкадью. Тем не менее он вскинул большую голову и в меру сил дал отпор чудовищному попранию сословной гордости:

– Ты находишься под защитой этого самого дворянства, так будь любезен воздерживаться от своих республиканских дерзостей. – Голос дядюшки звенел от гнева.

Алина, нахмурившись, окинула возлюбленного внимательным взглядом.

– Что с тобой, Андре? Ты чем-то расстроен?

Она сидела за столом, и, посмотрев на ее свежее, невинное лицо, такое прекрасное в обрамлении высокой прически с выбившимся из нее и упавшим на белую щечку густым локоном, Андре-Луи почувствовал, что его негодование остывает, уступая место благоговейному восторгу.

– Я боюсь всякого, кто приближается к вам, не сознавая, по какой священной земле он ступает.

– А, ветер переменился! Теперь нас будут потчевать Песнью песней, – поддел крестника господин де Керкадью. В глазах Алины засветилась нежность, а ее дядя продолжал добродушно подшучивать над Андре-Луи. – Ты полагаешь, что господину де Жокуру, перед тем, как он вошел в эту святыню, следовало снять башмаки?

– Я бы предпочел, чтобы он просто держался подальше. Господин де Жокур – возлюбленный госпожи де Бальби, любовницы монсеньора. Не совсем ясно, в каких отношениях состоят эти два господина, но, думаю, их рога не затерялись бы среди этих великолепных трофеев. – Андре-Луи махнул рукой в сторону оленьих голов со стеклянными глазами.

Сеньор де Гаврийяк переменил положение в кресле.

– Я был бы весьма тебе признателен, если бы ты относился к моей племяннице хотя бы в половину той почтительности, которой требуешь от других. – И сурово добавил: – Ты опустился до скандальных сплетен!

– Опустился? Нет, этот скандал такой громкий, что хоть уши затыкай. А заодно и нос.

Невинная Алина, не понявшая предыдущий намек, внезапно покраснела и отвела взгляд. Андре-Луи, не обратив на это внимания, продолжал развивать тему:

– Госпожа де Бальби, между прочим, фрейлина ее высочества. А теперь, сударь, эту честь оказали вашей племяннице и моей будущей жене.

– Боже! – воскликнул господин де Керкадью. – На что вы намекаете? Чудовищно!

– Согласен с вами, сударь. Это чудовищно. Вам остается только спросить себя, можно ли считать порочное подобие королевского двора подходящим местопребыванием для вашей племянницы.

– Было бы нельзя, если бы я тебе поверил.

– Вы мне не верите? – Андре-Луи удивился. – А собственным глазам и ушам? Вспомните, как эти люди приняли вчера наши новости. Известия, которые должны были вызвать бурю, подняли только легкую рябь на поверхности этого болота.

– Воспитанные люди не выставляют свои чувства напоказ.

– Но они по крайней мере остаются серьезными. Вы заметили, на сколько им хватило серьезности, когда прошло первое потрясение? А вы, Алина? – Не дав обоим времени ответить, он продолжал: – Монсеньор довольно долго занимал вас беседой, достаточно долго, чтобы вызвать неудовольствие госпожи де Бальби…

– Андре! О чем ты говоришь? Это же нелепо!

– Возмутительно! – подхватил дядюшка.

– Я только собирался спросить вас, о чем с вами разговаривал принц? Об ужасах последних недель? О судьбе короля, своего брата?

– Нет.

– Так о чем же?

– Я не очень запомнила. Он говорил о… Ах, да ни о чем. Принц был очень любезен, пожалуй, даже льстив… Он говорил… О чем говорит галантный кавалер, беседуя с дамой? Обо всяких пустяках. Кажется, так и было.

– Вам кажется! – мрачно повторил Андре-Луи. Скулы и нос резко выделялись на его узком лице, глаза горели по-волчьи спокойным, но недобрым, желтоватым огнем. – Вы дама и не раз вступали в беседу с галантными кавалерами. Они вели себя так же?

– Ну… приблизительно. В таком духе. Ох, Андре, что у вас на уме?

– Да, во имя святого: что? – рявкнул господин де Керкадью.

– Ничего. Просто я считаю, что в данных обстоятельствах монсеньору не пристало тратить время на галантные беседы с дамами. Есть дела и поважнее.

– Вы выводите меня из терпения, – не выдержал господин де Керкадью. – Его высочество был потрясен. А когда первое потрясение прошло, он успокоился. Чем еще он может помочь королю? Да и о чем тревожиться? Через месяц союзники войдут в Париж и освободят его величество.

– Если раньше эта провокация не вызовет возмущение народа и народ не убьет Людовика. Вот о чем следовало бы тревожиться его брату. Как бы то ни было, я считаю, что Алина должна отказаться от чести составить компанию мадам де Бальби.

– Но, ради Бога, Андре! – вскричал сеньор де Гаврийяк. – Как мы можем отказаться? Ведь это не предложение, это назначение.

– Ее высочество не королева. Пока.

– Здесь она на положении королевы. Монсеньор – регент de posse note 5, а вскоре может стать и de facto.

– Значит, – тяжело выговорил Андре, – значит, от назначения нельзя отказаться?

Алина грустно смотрела на него, но ничего не говорила. Крестный тоже молчал. Андре резко встал и снова подошел к окну. Стоя там и глядя на бесконечный дождь, он долго барабанил пальцами по раме. Де Керкадью, хмурый и раздосадованный, хотел было что-то сказать, но Алина жестом остановила его.

Она встала, подошла к Андре-Луи, обняла и, притянув его голову, прижалась щекой к его щеке.

– Андре! Ну почему ты иногда такой глупый? Неужели ты ревнуешь меня к монсеньору? Это же нелепо!

Андре-Луи смягчился. Помолвка была всего неделю назад, и каждое прикосновение казалось ему упоительным; новизна и острота ощущений перевешивали упрямство и раздражение.

– Моя дорогая, ты так много для меня значишь, что я постоянно за тебя боюсь. Меня пугает этот двор, где испорченность возведена едва ли не в предмет гордости, и то, какое влияние он может оказать на твою жизнь.

– Но я и раньше жила при дворе, и ничего страшного не случилось, – напомнила Алина.

– То было в Версале, а тут не Версаль. Как бы здесь ни притворялись, будто это все равно.

– А мне ты веришь недостаточно?

– О, как ты можешь сомневаться? Конечно, я тебе верю!

– Тогда в чем же дело?

Андре-Луи, хмурясь, пытался найти довод, но не так и не смог.

– Не знаю, – признался он. – Наверное, любовь превратила меня в пугливого глупца.

– В таком случае оставайся им подольше, – со смехом сказала Алина и поцелуем в щеку положила конец дискуссии.

В тот же день мадмуазель де Керкадью приступила к своим почетным обязанностям, и, когда господин де Керкадью с крестником, прибыв в Шенборнлуст, смешались с толпой придворных в том же бело-золотом салоне, Алина, очаровательное видение в коралловой тафте с серебряной тесьмой, рассказала им о любезном приеме, оказанном ей Мадам, и о снисходительности монсеньора.

– Между прочим, Андре, он подробно расспрашивал о тебе.

– Обо мне? – насторожился Андре-Луи.

– Ты вчера возбудил его любопытство. Он спросил, какие нас связывают отношения. Я упомянула о нашей помолвке. Он, кажется, удивился, и тогда я рассказала твою историю, как ты когда-то представлял своего крестного в Генеральных штатах Бретани и выступил там, как самый блестящий адвокат дворянства; как убийство твоего друга, Филиппа де Вильморена склонило тебя на сторону революционеров; как в конце концов ты пожертвовал своим положением ради нашего спасения и вывез нас из Франции. Он выслушал все это с большой благосклонностью, Андре, и относится с уважением.

– Это он так сказал?

Алина кивнула.

– Он сказал, что ты ведешь себя независимо и он считает тебя смелым и решительным.

– Он хотел сказать, что я дерзок и не знаю своего места.

– Андре! – с упреком произнесла Алина.

– И он прав. Я действительно его не знаю и не хочу знать, пока оно не стоит того, чтобы им гордиться.

К собеседникам спокойной, уверенной походкой подошел высокий худощавый господин в черном, лет сорока на вид. Его прорезанные глубокими морщинами щеки были очень впалыми, как это обычно бывает при отсутствии многих зубов. Впалые щеки вместе с глубокими глазными впадинами придавали довольно красивому, в общем-то, лицу несколько зловещее выражение. Подошедший объявил, что хотел бы познакомиться с господином де Моро. Алина представила его как господина графа д'Антрага. К описываемому времени имя графа стало уже довольно широко известно – граф снискал репутацию убежденного, храброго роялиста, а также участника многих интриг.

Алина и Андре-Луи втроем с графом завели светскую, ни к чему не обязывающую беседу, которую прервало появление графини Прованской. Подойдя к ним, она с глупой, фальшивой улыбкой игриво упрекнула мужчин в том, что они отвлекают молодую фрейлину от новых обязанностей, и увела девушку с собой. Но господин граф и Андре недолго оставались вдвоем. Минуту-другую спустя они увидели, что к ним направляется граф д'Артуа, тридцатипятилетний красавец телосложения столь изящного, что трудно было поверить в его принадлежность семье, из которой вышли его дородные братья, король Людовик и граф де Прованс.

Д'Артуа сопровождала свита из нескольких человек. Двое были в богатых камзолах с золотым шитьем и алыми воротниками – мундирах личной гвардии графа. В числе прочих лиц Андре-Луи заметил презрительно-насмешливую физиономию де Баца. Барон коротко кивнул и дружески улыбнулся. Подошел и напыщенный господин де Плугастель, который приветствовал молодого человека чопорным полупоклоном.

Граф д'Артуа с серьезной учтивостью выразил удовлетворение счастливыми обстоятельствами, приведшими сюда господина Моро. После вежливых фраз графа в беседу снова вступил господин д'Антраг. Андре-Луи заподозрил, что весь разговор был заведен с определенной целью. Д'Антраг принялся подробно расспрашивать о положении дел в Париже и о главных целях различных революционных партий.

Андре-Луи отвечал правдиво и обстоятельно, не испытывая смущения или чувства вины, словно он предает единомышленников. Он полагал, что его сведения способны повлиять на ход событий не сильнее, чем прогнозы предсказателей погоды – управлять стихиями. Искренность Моро произвела на слушателей впечатление, будто он готов служить делу монархистов, и граф д'Артуа не преминул похвалить молодого человека.

– Господин Моро, позвольте мне высказать радость, что человек ваших способностей понял, наконец, свои заблуждения и сделал правильный выбор.

– Как это ни прискорбно, дело вовсе не в моих заблуждениях, – ответил тот. Сухость ответа неприятно поразила брата короля.

– Тогда чем же вызвано ваше решение? – столь же сухо осведомился граф.

– Безответственностью людей, долгом которых было укрепление конституции. Они не имели права выпускать власть из своих рук, нельзя было допускать, чтобы она попала в руки негодяев, которые, заручившись поддержкой всякого сброда, используют власть для достижения собственных, корыстных целей.

– Стало быть, вы обратились лишь наполовину, господин Моро? – задумчиво произнес его высочество и вздохнул. – Жаль. На мой взгляд, разница между двумя партиями черни очень незначительная. Я собирался предложить вам пост в войсках, но, поскольку их целью является умиротворение любого сброда без разбора, включая и ваших друзей – поборников конституции, я не стану огорчать вас таким предложением.

Он резко повернулся на каблуках и удалился. Свита последовала за ним, задержались только Плугастель и Бац. Господин де Плугастель сразу дал понять, что хочет выразить порицание.

– Вы поступили неблагоразумно… – начал он с мрачным самодовольством.

– Приехав в Кобленц, сударь? – быстро уточнил Андре-Луи.

– Нет, взяв этот тон в разговоре с его высочеством. Это… немудро. Вы погубили свое будущее.

– А-а. Ну, мне не привыкать.

Скрытый в его ответе намек был понят, ведь госпожа де Плугастель была одной их тех, ради кого Андре-Луи погубил свою революционную карьеру. Господин де Плугастель смутился и поспешил сбавить тон.

– О, конечно, конечно, сударь. Всем известно ваше великодушие, но сейчас… Сейчас не имело смысла вести себя так вызывающе. Немного такта, чуть больше сдержанности, вы могли бы…

Андре-Луи посмотрел ему в глаза.

– Сейчас я сдерживаюсь, сударь.

Он недоумевал, почему муж его матери вызывает в нем столь сильную неприязнь. Первой, мимолетной встречи с ним оказалось достаточно, чтобы Андре-Луи понял и простил неверность матери этому человеку. Скучный, напыщенный, в жизни не отступивший ни на шаг от стереотипов поведения и готовых рецептов, без единой независимой мысли, де Плугастель не мог претендовать на истинную привязанность женщины. Удивляло не вступление госпожи де Плугастель в любовную связь, а то, что эта связь осталась единственной. По-видимому, подумал Андре-Луи, это свидетельствует о врожденной душевной чистоте его матери.

Между тем господин де Плугастель напустил на себя чрезвычайно нелепый вид оскорбленного достоинства.

– Я подозреваю, сударь, что вы надо мной смеетесь. Вам следовало бы помнить о том, что я слишком многим вам обязан и не вправе обижаться. – И в дополнение к словам он подчеркнул свое негодование поспешностью ухода.

– Неблагодарное это занятие – давать советы, – с усмешкой заметил барон де Бац.

– Слишком неблагодарное, чтобы приниматься за него без приглашения.

Де Бац опешил, пристально посмотрел на собеседника, потом от души рассмеялся.

– А вы за словом в карман не лезете. Временами, как, например, сейчас, ваши реплики даже чересчур стремительны. Но излишняя стремительность порой вредна, об этом нелишне знать. Секрет успеха в жизни, как и в фехтовании, – в умении улучить момент.

– Многозначительное замечание, которое тоже смахивает на совет, – сказал Андре-Луи.

– Ну нет, советов я давать не собирался. Я никогда их не даю, не будучи уверен, что их примут с благодарностью.

– Надеюсь, вы не обманываетесь.

– Право слово, я на это надеюсь тоже. Но вы опасный человек. Вы ухитряетесь так повернуть любой разговор, что он неизбежно приводит к ссоре. Вы доставляете мне удовольствие.

– Навряд ли ваше удовольствие разделяют другие. Так вы хотите ссоры, господин де Бац?

– О! Вовсе нет, уверяю вас. Но вы только что еще раз продемонстрировали свое искусство. – Полковник улыбнулся. – Однако я хотел спросить о другом. Из вашей беседы с господином д'Артуа я сделал вывод, что вы все-таки монархист. Я прав?

– В той мере, в какой меня вообще можно кем-то назвать, в чем я порой сомневаюсь. Конечно, я сотрудничал с людьми, стремившимися учредить во Франции конституцию сродни английской. И это стремление не означает враждебность королю. Более того, его величество всегда открыто одобрял идею конституционной монархии.

– Да, и тем вызвал неудовольствие своих братьев, – подхватил барон. – И потому-то он так непопулярен среди господ, поддерживающих абсолютизм и дворянские привилегии. И вот около тридцати тысяч дворян эмигрировали из страны и основали здесь новый двор. Французский трон сегодня напоминает папский престол тех времен, когда у католиков было две столицы: одна в Риме, а другая в Авиньоне. Вы враг абсолютизма и даже не считаете нужным это скрывать, а Кобленц – его оплот, так что, вроде бы вам тут нечего делать. Об этом и сказал вам граф д'Артуа. Только, согласитесь, в нынешние времена способному и предприимчивому молодому человеку негоже оставаться не у дел. А у монархистов работы с избытком.

Барон выдержал паузу, испытующе поглядывая в глаза Андре-Луи.

– Пожалуйста, продолжайте, сударь.

– Вы очень любезны, сударь.

Де Бац огляделся. Они стояли посреди зала, их обтекал поток фланирующих придворных. Справа, у огромного, облицованного мрамором камина сидел, лениво развалясь в кресле, монсеньор. На принце был темно-синий костюм со сверкающей алмазной звездой на груди. Д'Артуа праздно тыкал металлическим наконечником трости в свой левый башмак и развлекал беседой группу дам. Все были не по обстоятельствам веселы и оживлены. Смех принца то и дело раскатывался по всему залу. Тонкий слух Андре-Луи уловил в смехе принца фальшь, и он подумал, что не следует доверять уму и сердцу человека, который так смеется. В центре кружка, между графиней де Бальби, герцогиней де Келю и графиней де Монлеар, Андре-Луи с досадой заметил Алину. Его невесте явно льстила благосклонность августейшего принца, который то и дело задерживал на ней довольный взгляд.

Де Бац взял Андре-Луи под руку.

– Давайте отойдем в сторонку, где не будем мешать проходу и где нам тоже не помешают.

Андре-Луи позволил отвести себя к окну, выходящему на двор. На дворе стояли разнокалиберные экипажи. Дождь перестал, и, как и вчера в этот же час, солнце силилось пробиться сквозь облака.

– Положение короля, – продолжил разговор барон, – становится крайне опасным. Скоро он поймет, что эмиграция, которую он когда-то осудил, была разумным шагом. Да он, собственно, уже осознал это, когда попытался последовать за своими братьями, но был задержан в Варенне. Следовательно, он был бы рад вырваться из Франции, если бы мы сумели это устроить. И вы, господин Моро, как монархист, должны желать, чтобы монарх оказался вне опасности.

Андре-Луи помедлил с ответом.

– Обеспечить бегство короля… За такой труд, вероятно, будет назначено неплохое вознаграждение.

– Вознаграждение? Значит, вы не считаете, что возможность совершить благое дело – сама по себе награда.

– Опыт подсказывает, что бескорыстные, как правило, кончают дни в нужде и нищете.

Барон выглядел разочарованным.

– Многовато цинизма в ваши-то годы.

– То есть, мой рассудок не замутнен чувствами? Но это не значит, что их нет.

– То есть, вы непоследовательны. Объявляете себя монархистом, но остаетесь равнодушны к судьбе монарха.

– Во-первых, я не объявлял, а сказал, что в какой-то мере меня можно назвать монархистом. Но мой монархизм не привязан к личности Людовика XVI. Какая разница, кто занимает трон? Король Людовик может умереть, погибнуть, но у страны все равно будет король. Даже если он не будет править.

Смуглое лицо де Баца помрачнело.

– Сударь, вы сказали огромное множество слов, вместо простого ответа «Нет». Я разочарован. Я считал вас человеком действия, человеком, способным на смелые поступки, а вы просто… теоретик.

– Любая практика основывается на теории, господин де Бац, и наоборот. Я не вполне понимаю, что и как вы предлагаете осуществить. Впрочем, это предприятие не для меня.

Полковник поморщился.

– Что ж, быть по сему. Нет смысла скрывать, что я сожалею о вашем отказе. Возможно вас не удивит, сударь, хотя мне самому это представляется странным, но я не нашел здесь и дюжины дворян, готовых составить мне компанию в этом рискованном деле. Когда вы назвались монархистом, я воспрял было духом. По мне, вы один стоите двух дюжин этих бездельников. Да прочеши я хоть всю Францию, вряд ли я найду более подходящего человека.

– Господин де Бац, вы мне льстите.

– Нисколько. Вы обладаете качествами, необходимыми для выполнения подобной задачи. Кроме того, в Париже у вас есть друзья, облеченные властью. Они помогли бы вам выпутаться из затруднительного положения, если бы вы в него попали…

Андре-Луи покачал головой.

– Вы переоцениваете и мои качества, и мое влияние на недавних товарищей. Как я уже сказал, сударь, это предприятие не для меня.

– А жаль! – холодно заключил полковник и удалился. А Андре-Луи испытал чувство потери. Потери возможности обзавестись другом здесь, в Шенборнлусте.

Глава IV. РЕВОЛЮЦИОНЕР

В Кобленце потянулись дни томительного ожидания. Их тоскливое однообразие усиливалось дождливой погодой, которая держала Андре-Луи в четырех стенах.

Мадмуазель де Керкадью этого не замечала. Красота, приветливость и дружелюбие новоиспеченной фрейлины снискали ей при дворе всеобщую симпатию. Она пользовалась особым расположением их высочеств, и даже госпожа де Бальби была с ней необыкновенно любезна и предупредительна. Что же касается придворных, то по меньшей мере половина этих господ выказывала горячее желание услужить мадмуазель, соперничая между собой в праве на внимание юной особы.

Все были довольны жизнью, всех устраивало бесцельное времяпрепровождение, только Андре-Луи тяготился праздностью и чувствовал себя лишним в чуждом ему окружении. И тут неожиданно произошло событие, давшее хоть какую-то пищу уму.

Как-то раз, вечером Андре-Луи вышел подышать свежим воздухом. Только самые неугомонные рискнули бы отправиться на прогулку в такую слякоть. Ветер утих, стало душно. Лесистые Пфаффендорфские холмы на противоположном берегу Рейна отдавали металлическим блеском. Андре-Луи шагал вдоль взбухшей желтой реки, мимо моста, за которым маячила громада Эренбрейтштейна – мрачной крепости, похожей на вытянутое серое чудовище. Молодой человек достиг слияния двух рек, давшего название Кобленцу, и повернул налево, по берегу притока Рейна, Мозеля. Уже в сумерках он ступил на узкие дорожки Альтер Крабена и свернул за угол, на улицу, ведущую прямо к Либфраукирхе. За углом Андре-Луи нос к носу столкнулся с каким-то прохожим. Прохожий, по виду путник, застыл, как вкопанный, потом бочком обошел Андре-Луи и ускоренным шагом заторопился прочь.

Андре-Луи его поведение показалось столь странным, что он тоже остановился и, резко повернувшись, посмотрел прохожему вслед. Ему на ум пришли три соображения: во-первых, этот человек, кем бы он ни был, узнал его; во-вторых, он хотел было заговорить с Андре-Луи, но передумал; и в-третьих, он ускорил шаг, чтобы самому все же остаться не узнанным. В гаснущем свете дня лицо Андре-Луи под узкими полями шляпы с конической тульей еще можно было узнать, тогда как лицо неизвестного скрывала тень от широких полей и, кроме того, он кутался в плащ.

Движимый любопытством, Андре-Луи бросился вдогонку и, нагнав прохожего, хлопнул его по плечу.

– Постойте, любезный. Сдается мне, что мы знакомы.

Прохожий прыгнул вперед и, развернувшись, выпростал правую руку из-под складок плаща. В руке у него оказалась шпага, которую он направил в грудь Андре-Луи.

– Убирайся прочь, разбойник, пока я не проткнул твои кишки! – Голос человека, все еще закрывавшего лицо плащом, прозвучал глухо.

Андре-Луи вышел без оружия, но колебался он всего мгновение, а потом исполнил трюк, которому научился в дни занятий фехтованием на улице Случая. Этот простой и эффективный прием, мог привести к роковым последствиям, если, проводя его, исполнитель проявлял нерешительность. Ударом ладони Андре-Луи отбил клинок чуть в сторону, одновременно крутанулся на каблуках и, повернувшись спиной к противнику, схватил шпагу у рукояти и выдернул у него из руки. Продолжая поворот, он снова оказался с ним лицом к лицу, и, не успел противник сообразить, что произошло, как кончик его собственной шпаги был приставлен к его же груди.

– С «разбойником» вы промахнулись. А вот кто вы такой? Для такого теплого вечера, мой друг, на вас многовато одежды. Дайте-ка на вас взглянуть! – Потянувшись левой рукой вперед, Андре-Луи заставил человека отвернуть плащ и тут же, увидев его лицо, издал изумленное восклицание и опустил шпагу.

Перед ним стоял народный представитель Исак Ле Шапелье, ренский адвокат. Некогда один из самых непримиримых врагов Андре-Луи, он потом стал его ближайшим другом. Поддержка и поручительство Ле Шапелье помогли Андре-Луи стать членом Национального собрания. А теперь этот известный революционер, однажды даже занимавший в Собрании кресло председателя, крадется по улицам Кобленца, явно опасаясь быть узнанным. Вот уж кого Андре-Луи не ожидал здесь встретить.

Наконец он оправился от изумления, и его разобрал смех.

– Нет, право слово, Исак, что за странная манера приветствовать старых друзей? Взять и проткнуть кишки! – Его осенила еще одна мысль. – А ты, вообще-то, к кому приехал? Не ко мне ли?

Ле Шапелье презрительно скривился.

– Бог мой, к тебе! Ты слишком много о себе возомнил, если думаешь, что с поручением к тебе направят депутата Собрания.

– А я не думал, что ты с поручением. Я решил, что, может быть, ты приехал под влиянием симпатии ко мне или к кому-нибудь другому. Но, раз это не так, то что же привело тебя в Кобленц? И почему ты боишься открывать лицо? Уж не шпион ли ты?

– Поразительная проницательность, – фыркнул депутат. – Твои мозги, мой милый, с тех пор, как мы виделись последний раз, изрядно заржавели. Скажу одно: я здесь, и любое неосторожное слово может меня погубить. Как ты намерен поступить?

– Ты мне отвратителен, – сказал Андре-Луи. – Вот. Возьми свою железку. Ты считаешь, дружба не накладывает никаких обязательств? Возьми шпагу, тебе говорят. Сюда идут. Мы привлечем внимание.

Ле Шапелье взял шпагу и вложил ее в ножны.

– Чертова политика научила меня не доверять даже друзьям.

– Только не мне. Разве я когда-нибудь давал тебе повод к недоверию?

– Увидев тебя здесь, я был вынужден предположить, что ты вновь переменил убеждения и вернулся в лагерь сторонников привилегий. А значит, у тебя есть и определенные обязательства перед ними. Поэтому я предпочел избежать встречи.

– Политика для меня дело второстепенное. Ладно, давай пройдемся, – предложил Андре-Луи, беря друга под руку.

Ле Шапелье сначала отказывался, но он его уговорил, и они двинулись в ту сторону, куда депутат направлялся до столкновения с Моро. Убедившись, что ему не грозит предательство со стороны человека, с которым его на протяжении нескольких лет связывали близкие отношения, Ле Шапелье позволил себе разоткровенничаться. Он прибыл в Кобленц по поручению Национального собрания на переговоры с курфюрстом Тревесским. Собрание с тревогой наблюдало за концентрацией войск эмигрантов. События, толкнувшие народ выйти 10 августа на улицы, вывели из оцепенения и депутатов, которые уполномочили Ле Шапелье довести до сведения курфюрста, что Франция рассматривает присутствие контрреволюционных заговорщиков в приграничных германских провинциях как свидетельство открытой враждебности к ней. Если ситуация не изменится, поручено было передать, Национальное собрание будет вынуждено предпринять решительные действия, направленные на изменения этого нетерпимого положения.

– Но я опоздал, – сказал Ле Шапелье. – Поскольку армия уже выступила и эмигранты, можно сказать, покинули Кобленц. Правда, я еще могу попробовать добиться, чтобы им отрезали путь к отступлению. Тогда они не смогут вернуться сюда и начать все сначала. Я так откровенен с тобой, Андре, потому что позиция Собрания не секрет и мне все равно, если она будет предана огласке. Единственное, что я прошу тебя сохранить в тайне, это факт моего присутствия здесь. Твои друзья из партии привилегий чертовски мстительны. А я должен задержаться еще на день-другой, поскольку предстоит последняя встреча с курфюрстом. Он пока обдумывает свое положение, а наша знать способна на любую подлость.

– Твоя просьба почти оскорбительна, – ответил Андре-Луи и, переменив тему, поинтересовался, что в Париже говорят о его побеге и как к нему отнеслось Собрание.

Ле Шапелье пожал плечами.

– Там еще не уразумели, что ты бежал. Но когда поймут, отреагируют немедленно, можешь не сомневаться. Вероятно, ты пошел на это ради мадмуазель де Керкадью?

– Ради нескольких человек.

– Кантен де Керкадью объявлен эмигрантом, его поместье конфисковано. То же самое относится к де Плугастелю. И зачем тебе понадобилось брать под крыло его жену? Бог знает. Тебя, по крайней мере, приняли при здешнем дворе?

Андре-Луи усмехнулся.

– Не очень тепло.

– А! И что ты теперь намерен делать? Вступишь в армию?

– Мне дали понять, что мои конституционно-монархические взгляды исключают службу в армии, которая будет сражаться за неограниченную королевскую власть.

– Тогда почему ты здесь остался?

– Мое счастье связано с ее победой.

– Вздор, Андре! Твое счастье связано с нами. Возвращайся со мной, пока не поздно. Собрание слишком уважает тебя за прежние заслуги, чтобы не оказать снисхождение. Депутаты примут любое объяснение твоей отлучки, какое мы состряпаем. Можешь рассчитывать на мою поддержку, она тоже кое-чего стоит.

Это действительно было так. Ле Шапелье в те дни обладал большим влиянием на Национальное собрание. Он был автором закона, вошедшего в историю под его именем и отражавшего чистоту помыслов и взглядов поборников конституции. В ходе борьбы с привилегиями, в тяжелые для революционеров дни Мирабо призвал на помощь рабочих, открыв силу такого оружия борьбы, как забастовка. «Чтобы стать грозной силой, – говорил он им, – вам нужно всего лишь стоять на своем.» Когда же привилегии были сметены, Ле Шапелье первым понял, как опасна для государства недавно обретенная мощь одного из классов. Национальное собрание приняло предложенный депутатом закон, запретивший любое объединение рабочих с целью вымогательства. В самом деле, могла ли нация, покончившая с деспотизмом дворцов, терпеть нарождавшийся деспотизм лачуг?

Да, покровительство и защита этого человека стоили многого, но Андре-Луи покачал головой.

– Исак, у тебя какое-то пристрастие появляться передо мной в кризисную минуту и указывать мне путь. Но на сей раз я пойду своей дорогой. Я связан словом.

Они шли по узкой улочке сзади Либфраукирхе. Сумерки сгустились, наступила ночь. Перед одним из домов Ле Шапелье остановился. Из открытой двери на блестящий от влаги булыжник мостовой падала косая полоса света.

– Что ж, тогда ave atque vale note 6. Мы встретились, но теперь должны снова разойтись. Мне сюда.

В дверном проеме показалась неряшливо одетая толстуха. Женщина вышла на порог и молча оглядела приятелей, стоявших на свету.

– Рад был тебя увидеть, Исак, тем более, что и кишки не пострадали. Теперь я за них спокоен. До следующей, разумеется, встречи.

Друзья обменялись рукопожатием. Ле Шапелье вошел в дом, хозяйка пробурчала что-то, приветствуя постояльца, и Андре-Луи отправился к себе, в «Три короны».

Глава V. СПАСЕНИЕ

Полдень следующего дня застал Андре-Луи в Шенборнлусте, куда его тянуло, словно магнитом, присутствие там Алины. Когда он вошел, господин у двери, дважды провожавшие его на прием к его высочеству, сделал вид, что его не узнал. Он спросил имя посетителя, долго искал в списке приглашенных и наконец объявил, что это имя там не значится. Чем он может служить господину Моро? Кого конкретно господин Моро хочет увидеть? Скрытое оскорбление больно задело Андре-Луи. Впрочем, он давно понял, что у таких людей, равно как и у всех придворных, лакейские душонки.

Подавив досаду, Андре-Луи притворился, будто не замечает, как другие ожидающие подталкивают друг друга локтями, переглядываются и улыбаются. Этих посетителей, как отныне и его, не допускали в святая святых дальше вестибюля, и они откровенно злорадствовали.

После секундного раздумья Андре-Луи заявил, что желает переговорить с госпожой де Плугастель. Господин привратник подозвал пажа, развязного малого в атласном белом костюме, и поручил ему передать просьбу господина Моро – Моро, правильно? – госпоже графине де Плугастель. Паж смерил Андре-Луи таким взглядом, словно тот был торговцем, пришедшим получить деньги по счетам, и исчез за заветной дверью, охраняемой двумя офицерами в шитых золотом алых мундирах.

Андре-Луи остался ждать графиню. Просторный вестибюль был заполнен мелкопоместными дворянами и младшими армейскими офицерами. Последние представляли собой довольно пестрое сборище: многие щеголяли в мундирах, пошив которых сделал их банкротами; наряды прочих находились в разных стадиях изношенности – от еще модных и чистых до протертых и заляпанных, потерявших всякий вид. Но все, кто их носил, держались с высокомерием и заносчивостью самых надменных аристократов.

Андре-Луи равнодушно сносил холодные взгляды и монокли, нацеленные на его ненапудренные волосы, простой костюм и высокие сапоги для верховой езды. Правда, терпеть пришлось недолго. Госпожа де Плугастель не заставила себя ждать. Дружеская улыбка и теплое приветствие знатной дамы заставили менее знатную публику подавить презрение к ее незадачливому гостю.

– Мой дорогой Андре! – Она положила узкую ладонь ему на предплечье. – Наверное, вы принесли мне новости о Кантене?

– Ему сегодня лучше, сударыня. И настроение, по всем признакам, поднялось. Сударыня, я приехал… Откровенно говоря, я приехал в надежде повидать Алину.

– Значит, не меня, Андре? – спросила она с ласковым упреком.

– О, сударыня! – Его негромкий возглас выражал одновременно и протест, и смущение.

Графиня все поняла и вздохнула.

– Ну-ну, мой дорогой. А тебя не пропускают. Ты впал в немилость. Господин д'Артуа недоволен твоими политическими взглядами и относится к тебе не слишком дружелюбно. Но скоро это станет неважно. Ты вернешься в Гаврийяк и, возможно, я когда-нибудь приеду с тобой повидаться… – Она оборвала себя. Ее глаза задержались на его узком умном лице, и в них появилось выражение печали и нежности. – Подожди здесь. Я приведу тебе Алину.

Приход Алины вызвал среди толпящихся в вестибюле новый всплеск интереса. Вокруг зашептались, и чуткое ухо Андре уловило обрывки фраз: «…Керкадью… Госпоже де Бальби придется получше следить… Придется поработать мозгами, которых у нее не так уж… Увядающая красотка…»

Намеки на мадмуазель де Керкадью были неявными, но Андре-Луи при мысли, что ее имя уже на устах дворцовых сплетников, внутренне задрожал от гнева.

В своем платье из коралловой тафты, с богатой вышивкой вокруг декольте Алина была ослепительна. Она немного запыхалась, словно бежала сюда бегом.

– Я только на минутку. Я ускользнула тайком, только, чтобы перемолвиться с тобой словечком. Мадам будет недовольна, если я пропаду надолго. – И она мягко упрекнула Андре-Луи за неблагоразумие, лишившее его расположения их высочеств. Но он может положиться на нее. Она приложит все усилия, чтобы помирить его с принцем.

Андре-Луи отнесся к этому предложению прохладно.

– Алина, я не хочу, чтобы ради меня вы оказались в долгу у кого бы то ни было.

Она рассмеялась.

– Право слово, сударь, вам следует научиться обуздывать свою гордыню. Я уже говорила с монсеньором, хотя пока и не слишком успешно. Я выбрала не очень подходящий момент. Это из-за… – Она вдруг запнулась. – О нет. Я не должна вам об этом говорить.

Губы Моро изогнулись в насмешливую улыбку, которую она так хорошо знала, но взгляд оставался серьезным.

– Ну вот, у вас уже появились от меня секреты.

– Нет-нет. В конце концов, так ли это важно? Их высочества более скрытны, чем обычно, потому что сейчас в Кобленц приехал тайный эмиссар Национального собрания.

На лице Андре-Луи ничего не отразилось.

– Тайный эмиссар? – переспросил он. – По-моему, это секрет Полишинеля.

– Ну, едва ли это так. Во всяком случае, эмиссар полагает, что о его пребывании здесь никому не известно, кроме курфюрста, к которому он приехал.

– И курфюрст его выдал?

Алина, как оказалось, была неплохо осведомлена.

– Курфюрст попал в щекотливое положение. Он конфиденциально сообщил о визите господину д'Антрагу, а господин д'Антраг, разумеется, рассказал обо всем принцу.

– Я не понимаю, какая необходимость в сохранении тайны. Вам известно, кто этот эмиссар?

– Думаю, он какая-нибудь важная особа, не последняя в Собрании.

– Это естественно, раз он приехал в качестве посла, – сказал Андре-Луи и спросил с притворной ленцой: – Полагаю, ему никто не намерен причинить вред? Я имею в виду господ эмигрантов.

– Как бы не так! Неужто вы воображаете, что ему дадут просто так уехать? Один нашелся щепетильный, полковник де Бац – он высказался в пользу того, чтобы отпустить эмиссара, но у полковника какие-то свои на то причины.

– И они знают, где искать этого человека?

– Разумеется. Его выследили.

Андре-Луи продолжал вяло любопытствовать:

– Но что они могут предпринять? В конце концов, этот эмиссар – посол к здешнему государю, следовательно, персона неприкосновенная.

– Да, Андре, с точки зрения обычных законов, но не с точки зрения господ эмигрантов.

– Но они ведь гости курфюрста, правда? Значит, придется считаться с законом.

Милое лицо девушки помрачнело.

– Они разделаются с ним так же, как его приятели разделались нашими.

– Что показывает отсутствие существенных различий между теми и другими. – Андре-Луи засмеялся, чтобы скрыть глубину своей заинтересованности и тревоги. – Ну-ну! Вот пример бессмысленной глупости, за которую они могут горько поплатиться. Им и в голову не приходит, что они злоупотребляют гостеприимством курфюрста, что их выходка может обернуться для него серьезными неприятностями… Алина, вы сказали, что в этом затеваемом покушении замешаны принцы?

Алина встревожились. Хотя Андре-Луи говорил тихо, его голос дрожал от негодования.

– Я была слишком откровенна с вами, Андре. Забудьте о том, что я рассказала.

Он пожал плечами.

– Что изменится, если я буду помнить?

Тема была закрыта.

Алина могла бы сообразить, что изменится, если захотела и смогла проследить за своим возлюбленным после того, как они распрощались. Лишь только она вернулась к своим обязанностям, как Андре-Луи немедленно покинул дворец и галопом поскакал назад, в город. Оставив лошадь в конюшне «Трех корон», он поспешил на маленькую улочку, огибавшую Либфраукирхе, моля Бога, чтобы успеть вовремя.

Примчавшись на нужную улицу, он убедился, что его молитва услышана. Он не опоздал, правда, этим и исчерпывалось небесное благорасположение. Убийцы уже заняли исходную позицию. При появлении Андре-Луи три тени растаяли в арке ворот напротив дома, где остановился Ле Шапелье.

Андре-Луи подошел к двери, громко стукнул по ней несколько раз рукояткой хлыста. Этот хлыст был сейчас его единственным оружием, и он корил себя за опрометчивость. При всей спешке он мог бы потратить лишнюю минуту на то, чтобы вооружиться.

Дверь открыла толстуха, виденная им накануне.

– Господин ле… Человек, который здесь поселился, у себя?

Она пристально оглядела его с головы до пят.

– Не знаю. Но если он и у себя, то никого не принимает.

– Передайте ему, что пришел друг, который провожал его вчера вечером. Вы ведь запомнили меня, не тек ли?

– Подождите.

Она захлопнула дверь у него перед носом. Андре-Луи воспользовался минутой ожидания и как бы нечаянно выронил хлыст. Нагнувшись за ним, посмотрел из-под руки на ворота у себя за спиной. Он разглядел три головы, высунувшихся из проема. Убийцы всматривались в сумерки, наблюдая за нежданным гостем.

Наконец его впустили в дом. Ле Шапелье ждал наверху, элегантный, как petit-maitre. Он приветливо улыбнулся другу.

– Ты пришел сообщить мне, что передумал? Решил вернуться со мной?

– Не угадал, Исаак. Я пришел сказать тебе, что твое возвращение более чем сомнительно.

В усталых глазах вспыхнула тревога, тонко очерченные брови взлетели вверх.

– О чем ты? Ты имеешь в виду эмигрантов?

– Господ эмигрантов. В настоящий момент трое убийц из их числа – по меньшей мере трое – сидят в засаде напротив твоего дома.

Ле Шапелье побледнел.

– Но как они узнали? Ты…

– Нет не я. Если бы я, меня бы сейчас здесь не было. Твой визит поставил курфюрста в затруднительное положение. У Клемента Венсло сильно развито гостеприимство. Твой требования вступили в неустранимое противоречие с его гостеприимством. Оказавшись в затруднительном положении, он послал за господином д'Антрагом и конфиденциально поделился с ним своим несчастьем. Господин д'Антраг, в свою очередь, конфиденциально известил о происходящем принцев. Как выяснилось, принцы конфиденциально сообщили об этом всему двору. И час назад один из придворных опять-таки конфиденциально передал эту информацию мне. Тебе никогда не приходило в голову, Исаак, что, если бы не конфиденциальные сообщения, мы никогда бы не располагали историческими фактами?

– А ты пришел только с тем, чтобы предупредить меня?

– А у тебя возникло другое предположение?

– Ты поступил как настоящий друг, Андре, – сказал Ле Шапелье с не наигранным пафосом. – Но почему ты считаешь, что меня намереваются убить?

– А разве ты сам придерживаешься другого мнения?

Ле Шапелье сел в единственное в комнате кресло, достал носовой платок и отер им холодный пот, бусинками выступивший у него на лбу.

– Ты рискуешь, – сказал он. – Это благородно, но в данных обстоятельствах глупо.

– Большинство благородных поступков глупо.

– Если меня стерегут, как ты говоришь… – Ле Шапелье пожал плечами. – Твое предостережение опоздало. Н тем не менее я благодарен тебе, друг мой.

– Чепуха. Здесь есть черный ход?

На бледном лице депутата появилась слабая улыбка.

– Если бы и был, они бы его перекрыли.

– Что ж, ладно. Тогда я разыщу курфюрста. Он пришлет своих гвардейцев, и они расчистят тебе путь.

– Курфюрст уехал в Оберкирхе. Пока ты его найдешь и вернешься, уже наступит утро. Уж не воображаешь ли ты, что убийцы собираются ждать всю ночь? Когда они поймут, что я не собираюсь выходить из дома, они постучат. Хозяйка откроет, и тогда… – Он пожал плечами и оставил фразу незаконченной. Потом его словно прорвало. – Позор! Я посол, моя личность неприкосновенна! Но этим мстительным мерзавцам нет дела до международных законов! В их глазах я паразит, которого нужно уничтожить, и они уничтожат меня, не раздумывая, хотя и знают, что подложат свинью курфюрсту! – В запальчивости он снова вскочил на ноги. – Боже мой! Ведь его ждет возмездие! Этот глуповатый архиепископ наконец осознает, какую ошибку совершил, приютив таких гостей.

– Возмездие курфюрсту не утолит твоей жажды в аду, – спокойно произнес Андре-Луи. – И потом, ты пока не убит.

– Да. Всего лишь приговорен.

– Брось, дружище. Ты предупрежден, а это уже кое-что значит. Роль ни о чем не подозревающей овцы, покорно бредущей на заклание, тебе не грозит. Даже если мы пойдем напролом, и то шансы будут не так уж плохи. Двое против троих – пробьемся.

Лицо Ле Шапелье осветилось надеждой. Потом на смену надежде пришли сомнения.

– Ты уверен, что их только трое? Откуда такая уверенность?

Андре-Луи вздохнул.

– Н-да, тут я, признаться, сплоховал. Не убедился.

– Сообщники могут прятаться где-нибудь поблизости. Иди-ка ты к себе, друг мой, пока это возможно. Я подожду их здесь, с пистолетом наготове. Им неизвестно, что я предупрежден; может, уложу одного, прежде чем до меня доберутся.

– Слабое утешение. – Андре-Луи погрузился в раздумье. – Да, я мог бы уйти отсюда. Молодчики видели, как я вошел. Вряд ли они станут мне мешать, шум ведь может заставить тебя насторожиться. – Тут его глаза вспыхнули вдохновением. Он резко спросил: – Что бы ты сделал, выбравшись отсюда живым?

– Как что? Поехал бы к границе. У меня в «Красной шляпе» дорожная карета… Только какое это имеет значение? – удрученно добавил Ле Шапелье.

– А документы у тебя в порядке? Стража на мосту с ними пропустит?

– О да. Мой пропуск подписан канцлером курфюрста.

– Что ж, тогда все просто.

– Просто?

– Мы примерно одного роста и телосложения. Ты возьмешь этот сюртук, эти бриджи и сапоги. Наденешь на голову мою шляпу и сунешь под мышку этот хлыст, после чего хозяйка проводит господина Андре-Луи Моро до двери. На крыльце ты задержишься, повернувшись спиной вон к тем воротам на той стороне улицы так, чтобы те, кто там прячутся, ясно видели твою фигуру, а лицо – нет. Ты можешь сказать хозяйке что-нибудь вроде: «Передайте господину наверху, что, если я не вернусь в течение часа, он может меня не ждать». Потом ты резко нырнешь со света во мрак и, сунув руки в карманы с пистолетами, удерешь.

На бледных щеках депутата вновь проступил румянец.

– А ты?

– Я? – Андре-Луи пожал плечами. – Они позволят тебе уйти, поскольку решат, что ты не Исаак Ле Шапелье, а потом позволят уйти мне, поскольку увидят, что я тоже не Исаак Ле Шапелье.

Депутат нервно сцеплял и расцеплял пальцы. Он снова побледнел.

– Ты искушаешь, как дьявол.

Андре-Луи начал расстегивать сюртук.

– Снимай платье.

– Но ты рискуешь гораздо больше, чем тебе кажется.

– Нет, риск невелик, да и в любом случае риск это только риск, возможность неприятностей. А вот твоя смерть, если станешь медлить, станет неизбежностью. Шевелись!

Обмен состоялся, и, по крайней мере со спины, при неярком освещении Ле Шапелье в одежде Андре-Луи невозможно было отличить от человека, который вошел в дом полчаса назад.

– Теперь зови свою хозяйку. В дверях прикрой губы платком. Он поможет тебе скрыть лицо, пока ты не повернешься к улице спиной.

Ле Шапелье обеими руками схватил руку Андре. Его близорукие глаза увлажнились.

– Друг мой, у меня нет слов…

– Хвала всевышнему. Отправляйся, У тебя всего час на то, чтобы убраться из Кобленца.

Несколько минут спустя, когда дверь открылась, что-то зашевелилось в подворотне напротив. Наблюдатели впились глазами в человека в костюме для верховой езды и высокой конической шляпе, который зашел в дом полчаса назад. Они услышали его прощальные слова и увидели, как он зашагал вниз по улице. Никто не сдвинулся с места, чтобы помешать ему уйти.

Андре-Луи, вглядывавшийся в сумрак из окна второго этажа, остался доволен. Он прождал еще целый час, все это время обдумывая свое положение. А что, если эти господа не станут его окликать, не сделают попытки напасть на него, а просто выстрелят ему в спину, когда он выйдет на улицу? Они ведь будут уверены, что он – Ле Шапелье. Такую опасность нельзя было сбрасывать со счетов, и, подумав, Андре-Луи решил, что лучше встретить их здесь, на свету, где они, увидев его в лицо, поймут свою ошибку.

Он выждал еще час, то усаживаясь в кресло, то расхаживая туда-сюда по узкой комнатушке. Тревожное состояние, вызванное неопределенностью, рождало в голове одно предположение за другим. Наконец, около десяти часов дробь приближающихся шагов и голоса под окном дали знать, что враг перешел к активным действиям.

Гадая о возможном развитии событий, Андре-Луи пожалел, что у него нет пистолетов. У Ле Шапелье была всего одна пара. Молодой человек положил руку на стальной эфес легкой шпаги, которую оставил ему депутат, но из ножен вытаскивать не стал. Раздался громкий стук в дверь, потом забарабанили громче.

Андре-Луи услышал шаркающие шаги хозяйки, лязг поднимаемой щеколды, вопрошающий женский голос, грубые голоса в ответ, тревожный вскрик и, наконец, грохот тяжелых сапог по лестнице.

Дверь резко распахнулась, и трое мужчин, ворвавшись в комнату, увидели перед собой внешне спокойного молодого господина, который встал из-за стола и вопросительно поднял брови. В его взгляде читалось некоторое беспокойство, вполне оправданное внезапным вторжением.

– В чем дело? – спросил он. – Кто вы? Что вам здесь нужно?

– Нам нужны вы, сударь, – объявил главный, высокий и властный на вид незваный гость. Под его распахнувшимся плащом Андре-Луи заметил зелено-серебристый мундир офицера гвардии д'Артуа. Двое других были в синих мундирах с желтой отделкой и геральдическими лилиями на пуговицах – форме Овернского полка.

– Будьте любезны отправиться снами, – сказал зеленый мундир.

Так! Значит, они не собирались убить Ле Шапелье на месте. Они планировали сначала вывести его на улицу. Потом, вероятно, утопить. Или размозжить голову и бросить тело в реку. Таким образом, депутат просто исчез бы.

– С вами? – переспросил Андре-Луи, как человек не вполне понимающий, о чем, собственно, идет речь.

– Да, сударь, и немедленно. Вас хотят видеть во дворце курфюрста.

Недоумение на лице Андре-Луи проявилось еще явственнее.

– Во дворце курфюрста? Странно! Но я, конечно, пойду. – Он повернулся, чтобы взять плащ и шляпу. – Вы как раз вовремя, господа, Я уже устал ждать господина Ле Шапелье и собирался уходить. – Он накинул плащ на плечи и добавил: – Наверное, это он вас прислал?

Вопрос подействовал на троицу, как ведро холодной воды. Они дернулись, вытянули шеи и впились глазами в Андре-Луи.

– Кто вы, черт бы вас побрал? – закричал один из овернцев.

– Если уж на то пошло, черт бы побрал вас, то вы-то сами кто?

– Я уже сказал, сударь, – заговорил зеленый, – что мы…

Его перебил рев его спутников:

– Это не тот!

Румянец на лице зеленого приобрел нехороший синюшный оттенок. Он порывисто шагнул вперед.

– Где Ле Шапелье?

Андре-Луи оторопело переводил взгляд с одного на другого.

– Так значит, это не он вас прислал?

– Говорю вам, мы его ищем.

– Но ведь вы же из дворца курфюрста, верно? Очень странно… – Андре-Луи изобразил недоверие. – Ле Шапелье покинул меня два часа назад, сказав, что отправился к курфюрсту. Обещал вернуться через час. Если вы хотите его видеть, вам лучше подождать здесь. А мне пора.

– Два часа назад! – вскричал овернец. – Значит, это тот человек, который…

Зеленый резко встрял, не дав ему договорить и выдать, что за домом следили:

– А вы? Вы давно здесь?

– По меньшей мере три часа.

– Ага! – Зеленый мундир смекнул, что человек в костюме для верховой езды, которого они приняли за посетителя, на самом деле был депутатом. Это открытие неприятно его поразило. – Кто вы такой? – спросил он враждебным тоном. – Какие у вас дела с депутатом?

– Честное слово, не знаю, какое вам до этого дело, но в тут нет никакой тайны. Нас не связывают никакие дела, просто он мой старый друг, с которым мы случайно здесь встретились, вот и все. А что до того, кто я такой, то мое имя Моро. Андре-Луи Моро.

– Что?! Ублюдок Керкадью?

В следующее мгновение на щеке офицера в зеленом мундире отпечаталась пятерня Андре-Луи. Бледное лицо Моро исказила недобрая улыбка, и он проговорил ледяным тоном:

– Завтра. Завтра на свете одним лжецом станет меньше. Или сегодня, если оскорбленная честь не даст вам спокойно провести ночь.

Офицер тоже побледнел, прикусил губу и холодно поклонился. Оба других испуганно молчали. Роли в сцене неожиданно поменялись, да и обстановка стала более зловещей.

– Завтра. К вашим услугам, – ответил офицер. – Меня зовут Клемент де Турзель.

– Передайте вашим друзьям, что они могут найти меня в «Трех коронах», где я остановился со своим крестным – прошу запомнить, господа, – со своим крестным отцом господином де Керкадью.

Взгляд Андре-Луи на секунду с вызовом задержался на обоих овернцах, потом, убедившись, что вызов не принят, молодой человек перебросил полу плаща через левое плечо и, выйдя мимо офицеров из комнаты, спустился по лестнице на улицу.

Офицеры не сделали попытки его задержать. Овернцы вперили мрачные взоры в своего предводителя.

– Вот тебе на! – сказал один.

– Ты глупец, Турзель! – воскликнул второй. – Считай, ты уже покойник.

– Скотство! – выругался Турзель. – Сам не понимаю, как сорвалось с языка.

– И всего печальнее, что это действительно ложь, – изрек первый овернец. – Разве позволил бы Керкадью своему незаконнорожденному отпрыску жениться на своей племяннице?

Турзель пожал плечами и натянуто рассмеялся.

– Ну, до завтра еще далеко. А пока нужно все-таки разделаться с этой крысой-патриотом. Пожалуй, лучше все-таки подождать его на улице.

* * *

Тем временем Андре-Луи быстро шагал к гостинице «Три короны».

– Ты сегодня поздно, – приветствовал его крестный и только тогда увидел на крестнике атласные бриджи и туфли с пряжками. – Да еще при параде! Встречался с кредиторами?

– Да, и сполна уплатил все долги, – ответил Андре-Луи.

Глава VI. ИЗВИНЕНИЯ

Наутро, когда Андре-Луи ожидал прихода секундантов господина де Турзеля, к нему пожаловал конюший его высочества с приказом немедленно явиться к монсеньору в Шенборнлуст. У дверей гостиницы ждал экипаж. Все это весьма смахивало на арест.

Андре-Луи не любил носить чужое платье, да и сопутствующие обстоятельства менее личного характера подстегивали его поскорее избавиться от одежды Ле Шапелье. Поэтому молодой человек спозаранку посетил портного и снова нарядился в любезный его сердцу костюм для верховой езды, на сей раз горчичного цвета. Он объявил, что готов следовать за конюшим, и простился с господином де Керкадью, которого простуда удерживала дома.

В Шенборнлусте молодого человека проводили в приемный зал, почти пустой в этот ранний час. Здесь Андре-Луи принял господин д'Антраг, холодно оглядевший его узкими, близко посаженными глазками. Одежда Андре-Луи, конечно, не соответствовала положенному по этикету платью для появления при дворе, но бедственное положение многих эмигрантов вынуждало придворных проявлять терпимость к подобным нарушениям.

Господин д'Антраг пожелал узнать, какие отношения связывают господина Моро с Ле Шапелье. Андре-Луи не стал делать из этого тайны. Они с Ле Шапелье были друзьями, а несколько периодов на протяжении последних лет и коллегами. Их сотрудничество началось шесть лет тому назад в Рене, в дни работы Штатов Бретани. Позавчера они случайно встретились на улице, а вчера Андре-Луи нанес Ле Шапелье дружеский визит.

– А потом? – властно спросил господин д'Антраг.

– Потом? О, мы просидели с ним около часа, а потом господин Ле Шапелье сообщил мне, что его ждут во дворце курфюрста, и попросил меня подождать до его возвращения. Он уверял, что дело займет не более часа. Я прождал два часа, потом пришли господин де Турзель и два других офицера, и я удалился.

Темные глаза господина д'Антрага наконец оторвались от лица Андре-Луи.

– Все это очень странно.

– Действительно, весьма странно. Заставить меня столько ждать…

– Особенно, если учесть, что он не собирался возвращаться.

– Да что вы говорите!

– Этот человек, Ле Шапелье, покинул дом, где остановился, в девять часов…

– Да, примерно.

– В четверть десятого он появился в гостинице «Красная шляпа» – там на каретном дворе он оставил свой дорожный экипаж. В половине десятого его карета миновала заставу на мосту; он держал путь во Францию. Очевидно, что его намерения определились прежде, чем он вас покинул. Тем не менее, как вы утверждаете, он просил вас дождаться его возвращения.

– Должно быть так, если ваши сведения верны. Очень странно, согласен.

– И вы не знали, что он не вернется? – Д'Антраг вперил в молодого человека сверлящий взгляд.

Андре-Луи встретил его насмешливой улыбкой.

– Я польщен! Вы принимаете меня за недоумка. Значит, я два часа сидел и ждал человека, зная что он не собирается возвращаться? Ну и ну! – И он рассмеялся.

Господин д'Антраг, однако, не разделял его веселья.

– А если вы, например, собирались прикрыть его побег?

– Побег?! – Андре-Луи внезапно посерьезнел. – Побег… Но от кого, в таком случае, он бежал? Ему угрожали? Дьявольщина, господин д'Антраг, уж не хотите ли вы сказать, будто визит господина де Турзеля с друзьями?..

– Ни слова больше! – перебил его собеседник. – Этак вы далеко зайдете в своих предположениях! – На смуглом лице д'Антрага вспыхнул румянец. Он все-таки пришел в замешательство, слишком поздно осознав, что усердие в расследовании происшествия едва не выдало замысел, который теперь, когда исполнение его провалилось, тем более должен остаться тайной.

Но Андре-Луи с безжалостной мстительностью продолжал развивать свою мысль.

– А по-моему, это вы, сударь, строите предположения. Если вы считаете, будто я остался, чтобы прикрыть побег господина Ле Шапелье, то должны были бы знать, по какой причине он бежал. Думаю, это достаточно очевидно.

– Ничего подобного я не знаю, сударь. Я всего лишь предположил, что господин Ле Шапелье заподозрил какую-то опасность, иначе трудно понять, почему его отъезд выглядит, как побег. Естественно, господину Ле Шапелье, агенту революционеров было известно, что здесь его окружают одни враги. Возможно, он начал бояться собственной тени. Довольно, сударь. Я провожу вас к его высочеству.

В маленькой комнате, примыкающей к бело-золотому салону, который служил приемным залом, за столом, заваленным бумагами, сидел с гусиным пером в руке брат короля. Рядом с ним стоял его фаворит, граф д'Аварэ, бледный, худощавый, утонченный тридцатилетний господин, внешностью, платьем и манерой держаться напоминающий англичанина. Граф был протеже госпожи де Бальби. Ей он был обязан положением, которое существенно упрочилось благодаря его собственным талантам. Его преданность принцу вкупе с его умом и средствами сделали возможным своевременный побег его высочества из Парижа. Мягкий, учтивый и приветливый, господин д'Аварэ снискал уважение всего двора. И только честолюбивый д'Антраг, видевший в графе опасного соперника, недолюбливал его за расположение монсеньора, которым пользовался фаворит.

Его высочество полуобернулся в кресле и соблаговолил заметить Андре-Луи. Моро отвесил глубокий поклон. Граф д'Антраг остался стоять у двери, молча наблюдая за сценой.

– А, господин Моро! – Пухлые губы монсеньора растянулись в улыбку, но выпуклые глаза под густыми дугами бровей смотрели недружелюбно. – Принимая во внимание услугу, оказанную вами особам, которых мы ценим, я должен выразить сожаление по поводу результата вашей беседы с господином д'Артуа. Мой брат счел ваши взгляды и принципы настолько неподходящими, что не смог предложить вам какой-либо пост в армии, которая призвана избавить трон и отечество от врага.

Его высочество выдержал паузу, и Андре-Луи почувствовал, что от него ждут ответа.

– Возможно, я недостаточно ясно дал понять его высочеству, что мои принципы строго монархические, монсеньор.

– Этого недостаточно. Вы, как я понял, сторонник конституции. Но это так, к слову… – Он помедлил. – Как зовут того офицера, д'Антраг?

– Турзель, монсеньор. Капитан Клемент де Турзель.

– Ах да. Турзель. Я слышал, господин Моро, что ночью у вас, к сожалению, произошла ссора с капитаном де Турзелем.

– Да, полагаю, господин капитан теперь о ней сожалеет.

Выпуклые глаза его высочества выпучились сильнее прежнего. Господин д'Аварэ выглядел испуганным. Д'Антраг на заднем плане тихонько прищелкнул языком.

– Ну конечно, вы ведь были учителем фехтования, – произнес принц. – Учителем фехтования с громкой репутацией, насколько я понимаю. – Его тон стал холодным и отчужденным. – А как вы считаете, господин Моро, подобает учителю фехтования затевать дуэли? Таково, по-вашему, достойное и безупречное поведение мастера шпаги? А может, оно напоминает игру… крапленой колодой?

– Монсеньор, в тех обстоятельствах у меня не было выбора. Я обязан был пресечь гнусную клевету. Учителя фехтования нельзя безнаказанно оскорблять только за то, что он учитель фехтования.

– Но я понял, сударь, что зачинщиком были вы; вы ударили господина де Турзеля, не так ли, д'Антраг? Ведь был нанесен удар?

Андре-Луи избавил графа от необходимости отвечать.

– Я действительно ударил господина де Турзеля, но ссору затеял не я. Пощечина была ответом на оскорбление, не допускавшее иного ответа.

– Это так, д'Антраг? – Тон его высочества стал сварливым. – Об этом вы умолчали, д'Антраг.

– Но, монсеньор, естественно, удар предполагает провокацию.

– Тогда почему меня не поставили в известность? Почему мне рассказали только часть истории? Господин Моро, что это была за провокация?

Андре-Луи рассказал ему, как было дело, и добавил:

– Эта ложь, монсеньор, порочит моего крестного тем сильнее, что я собираюсь жениться на его племяннице. Пусть я всего лишь учитель фехтования, я не могу позволить сплетне гулять дальше.

Его высочество засопел. Весь его вид свидетельствовал об испытываемой неловкости и досаде.

– Да, это очень серьезно, д'Антраг. Это… это может затронуть честь мадмуазель де Керкадью.

Андре-Луи, тоже досадуя, отметил про себя, что его высочество выбрал не самую благовидную причину смены своего отношения к инциденту.

– Вы согласны, что это серьезно, д'Антраг?

– В высшей степени, монсеньор.

Андре-Луи, сдерживая гнев, гадал, действительно ли этот субъект с лицом обтянутого кожей скелета, отвечая принцу незаметно ухмыльнулся.

– В таком случае передайте капитану де Турзелю, что мы им недовольны. Мы осуждаем его поведение в самых суровых выражениях и считаем такое поведение недостойным благородного человека. Передайте это ему от меня, д'Антраг, и проследите, чтобы он не появлялся у нас по крайней мере месяц.

Его высочество снова обратился к Андре-Луи.

– Капитан принесет вам извинения, господин Моро. Вот именно, д'Антраг, передайте ему также официально, что он должен немедленно, в присутствии господина Моро взять свои слова обратно. Надеюсь, вы согласны, господин Моро, что делу нельзя дать зайти слишком далеко. Во-первых, существует указ курфюрста, который запрещает дуэли, а мы гости курфюрста и обязаны уважать и неукоснительно соблюдать законы этой страны. Во-вторых, сейчас не время благородным господам сводить личные счеты. Король нуждается, настоятельно нуждается в каждой шпаге, которая поможет защитить его дело. Вы меня поняли, сударь?

– Вполне, монсеньор. – Андре-Луи поклонился.

– Тогда, полагаю, с этим покончено. Благодарю за внимание. Вы можете удалиться, господин Моро. – И пухлая белая длань отклонилась в сторону выхода, а толстые губы раздвинулись в холодной полуулыбке.

В приемном зале господина Моро попросили подождать, пока господин д'Антраг разыщет капитана де Турзеля. Андре-Луи бесцельно слонялся по просторному, почти лишенному мебели помещению, когда в дверь салона вошла Алина в сопровождении госпожи де Плугастель. Он бросился к ним.

– Алина!

Но выражение лица невесты остудило его пыл. Щеки девушки были бледны, меж тонких бровей пролегла морщинка, и весь облик ее выражал обиду и суровость.

– О, как вы могли? Как вы могли?

– Что я мог?

– Обойтись со мной так нечестно! Выдать то, что я рассказала вам по секрету!

Андре-Луи понял ее, но не ощутил вины.

– Я сделал это, чтобы спасти человеческую жизнь, жизнь друга. Ведь Ле Шапелье – мой друг.

– Но вы не знали, о ком идет речь, когда вытянули из меня чужой секрет.

– Знал. Я знал, что Ле Шапелье в Кобленце. Я знал, что он прибыл с поручением к курфюрсту, следовательно, речь могла идти только о нем.

– Вы знали?! Знали? – Синие глаза Алины полыхнули гневом. – И ничего мне не сказали! Вы вызвали меня на откровенность, притворились равнодушным и вытянули нужные сведения. Как это низко и коварно, Андре! Низко и коварно. Не ожидала от вас.

Андре-Луи спросил терпеливо:

– Может быть вы скажете мне, какой вред я нанес лично вам? Или вы хотите меня уверить, будто сердитесь за то, что я не допустил предательского убийства? Убийства своего друга?

– Не в этом дело.

– Очень даже в этом.

Огорченная госпожа де Плугастель попыталась примирить невесту с женихом.

– В самом деле, Алина, если этот человек друг Андре-Луи…

Но та ее перебила:

– Речь идет совсем не об этом, мадам. Речь идет о наших отношениях. Почему он не откровенен со мной? Почему так коварно использовал меня, почему подверг риску потерять доверие, с которым ко мне относится монсеньор? Он воспользовался мной, словно… словно шпионкой.

– Алина!

– А разве не так? Кем, по-вашему, меня будут считать при дворе, когда выяснится, что этот человек, этот опасный агент из числа ваших друзей-революционеров бежал, потому что я раскрыла намерения друзей его высочества?

– Об этом никому не станет известно, – ответил Андре-Луи. – Я уже говорил с д'Антрагом и удовлетворил его любопытство.

– Вот видишь, Алина, – увещевала ее госпожа де Плугастель. Все кончилось хорошо.

– Не вижу ничего хорошего. Теперь мы не сможем доверять друг другу. Мне придется следить за собой, как бы не сболтнуть лишнего. Как я могу быть уверена, что, разговаривая с Андре, я разговариваю со своим возлюбленным, а не с агентом революционеров? Что подумал бы обо мне монсеньор, узнай он обо всем?

– Мнение монсеньора, безусловно, имеет решающее значение. – с сарказмом сказал Андре-Луи.

– Вы еще и насмехаетесь? Конечно, оно имеет значение. Монсеньор почтил меня своим доверием, так неужели я вправе была обмануть его? Я должна выглядеть в его глазах либо предательницей, либо дурой, не умеющей держать язык за зубами. Приятный выбор! Тот человек бежал. Он вернется в Париж, будет и дальше вершить свои злодейства, продолжит преступную борьбу против принцев, против короля…

– Вот мы и добрались до сути: вы сожалеете, что его не прикончили.

В этих словах была доля истины, и они окончательно вывели из себя мадмуазель де Керкадью.

– Это неправда! Никто не собирался его убивать! А хоть бы и так, это только следствие, а я говорю о причине. Зачем вы их смешиваете?

– Затем, что они неразделимы. Причина и следствие – две стороны одной медали. Рассудите по справедливости, вспомните, что мы говорим о моем друге.

– Вот и получается, что друзья вам дороже, чем я. Ради него вы мне солгали, ибо умолчание ничем не лучше лжи. Вы одурачили меня, обманули кажущейся праздностью своих вопросов и притворно безразличным видом. Вы чересчур хитроумны для меня, Андре.

Госпожа де Плугастель положила руку ей на плечо.

– Алина, дорогая моя, неужели ему нет оправдания?

– Подскажите хоть одно, мадам.

– Да сколько угодно, раз тот человек его друг. Не представляю, чтобы Андре мог поступить иначе. Подумайте, милая моя, и вы со мной согласитесь.

– Не на вас он испытывал свою хитрость, сударыня, иначе вы думали бы по-другому. Но ведь этот поступок еще не все, как вам известно. Что вы скажете, Андре, о затеянной вами дуэли?

– Ах, о ней! – беззаботно бросил Андре-Луи, радуясь возможности сменить тему. – Все уже улажено.

– Улажено?! Да вы окончательно уронили себя в глазах монсеньора!

– Ну, по крайней мере в этом я могу доказать вашу неправоту. Я был у его высочества, он меня выслушал и отнесся ко мне снисходительно. А вот противник мой лишился высокой благосклонности.

– И вы хотите, чтобы я поверила?

– Модете удостовериться, если угодно. Его высочество все-таки учитывает факты и допускает связь между причиной и следствием, которую вы отказываетесь видеть. Принц дал мне возможность оправдаться, и я рассказал ему, за что ударил господина де Турзеля по лицу. Он обязал господина де Турзеля извиниться передо мной. Я как раз жду капитана.

– Извиниться перед вами за то, что вы ударили его по лицу?

– Нет, моя милая глупышка, за тот повод, что он дал мне так поступить.

– Какой же это повод?

Андре-Луи рассказал им все и по лицам дам понял, как они расстроены.

– Его высочество, – добавил молодой человек, – считает, что пощечины, для того чтобы искупить такое оскорбление, недостаточно. Причем, возможно, причиной тому, что у него сложилось такое мнение, послужили вы. По его словам, это оскорбление в каком-то смысле затрагивает и вашу честь.

Он увидел, что выражение ее глаз наконец-то смягчилось, и внутренне поморщился, сочтя это потепление отражением ее благодарности монсеньору.

– Как это любезно со стороны его высочества! Вот видите, Андре, каким добрым и великодушным он может быть.

В зале появился господин д'Антраг в сопровождении капитана де Турзеля. Андре-Луи оглянулся на них через плечо.

– Меня ждут. Алина, могу я увидеться с вами еще раз, прежде чем уйду?

Она снова напустила на себя холодность.

– Не сегодня, Андре. Я должна обо всем подумать. Я потрясена. Ты меня обидел.

Госпожа де Плугастель наклонилась к его уху.

– Предоставьте мне помирить вас, Андре.

Он поцеловал руку матери, потом Алине, которая уступила очень неохотно. Потом, придержав для дам дверь, он повернулся к графу с капитаном.

Высокомерный молодой офицер был бледен и зол. Несомненно, ему уже передали выговор монсеньора, и сейчас он размышлял, как отразится недовольство его высочества на его продвижении по службе. Капитан, напряженный, как струна, подошел к Андре-Луи и формально поклонился. Андре-Луи столь же официально поклонился в ответ.

– Сударь, мне передан приказ его высочества взять обратно свои слова, которые я употребил вчера ночью, и извиниться за них.

Андре-Луи не понравился его умышленно оскорбительный тон.

– Сударь, мне его высочество приказал мне принять ваши извинения. Я прихожу к выводу, что мы выполнили этот обмен любезностями с взаимным сожалением.

– С моей стороны это определенно так, – заявил офицер.

– Тогда можете умерить его сознанием того, что, как только позволит ваш долг перед его величеством, вы всегда можете призвать меня к ответу.

Только своевременное вмешательство господина д'Антрага спасло лицо капитана де Турзеля.

– Господа, что я слышу? Вы затеваете новую ссору? Ни слова больше! Это дело не должно зайти дальше, чем уже зашло, иначе вам грозит величайшее неудовольствие монсеньора. Вы поняли меня, господа?

Они поклонились и разошлись, и Андре-Луи отправился в свою гостиницу в самом невеселом расположении духа.

Глава VII. ГОСПОЖА ДЕ БАЛЬБИ

Наконец, после долгого ожидания огромные прусские и австрийские легионы, усиленные отрядами французских эмигрантов, двинулись вперед. Кампания «За Трон и Алтарь» началась. Она началась бы и месяцем раньше, если бы не прихоть короля Пруссии, этого Агамемнона освободительного воинства.

Месяц назад, когда все уже было готово и погода стояла прекрасная, прусский колосс обрушился, как снег на голову, на лагерь Карла Вильгельма Брауншвейг-Вольфенбюттельского, подлинного главнокомандующего с отличной военной репутацией. Отложив выступление, его величество начал устраивать смотры, парады и празднества в честь еще не завоеванной победы.

Братья французского короля, наделенные не большим военным талантом, чем прусский государь, с готовностью включились в увеселительные предприятия и даже потратили на них крупные суммы из одолженных денег, которые и без того таяли с поразительной быстротой. Конде – единственный солдат в компании принцев тем временем изнывал в своем лагере под Вормсом и проклинал задержку, которая только играла на руку неподготовленному противнику. Он ворчал, и не без оснований, что невидимая враждебная рука удерживает союзников от решительных действий, только и гарантирующих успех.

Но вот наконец со всеми проволочками было покончено. Правда, дождь превратил рейнские земли в грязное месиво, но так ли это важно? Принцы немедленно присоединились к армии эмигрантов и по крайней мере делали вид, будто командуют ею под общим руководством Конде и маршала де Бройля. Их дамы – жена одного и любовницы обоих готовились покинуть Кобленц.

Мадам (жена старшего) должна была отправиться ко двору своего отца в Турин. Но, поскольку король Сардинии был хорошо осведомлен о расточительстве своих зятьев (как известно, все братья имели неосторожность жениться на принцессах Савойских), он строго ограничил свиту ее высочества. Однако нескольким фрейлинам все же позволили сопровождать принцессу. Помимо госпожи де Бальби и госпожи де Гурбийон, Мадам намеревалась взять с собой мадмуазель де Керкадью, и кто знает, как сложилась бы эта история, если бы не вмешательство госпожи де Бальби, воспротивившейся этому намерению. Но у госпожи де Бальби имелись свои планы, а также ум и решительность, чтобы планы эти воплотить в жизнь. К несчастью, как это часто бывает, когда мы пытаемся воспротивиться судьбе, деятельность означенной дамы в конце концов только ускорила то, что она всеми силами старалась предотвратить.

Но это в будущем, а покуда мы видим госпожу де Бальби в карете курфюрста, остановившейся у «Трех корон», куда привели очаровательную фаворитку ее хлопоты.

Случилось так, что господин де Керкадью, страдавший от холода, сырости и общего недомогания, отправился пораньше в постель, и Андре-Луи сидел в одиночестве над книгой, когда в гостиную пожаловал лакей и объявил о визите графини. Андре-Луи, теряясь в догадках согласился выступить в роли доверенного лица своего крестного и пожелал, чтобы гостью проводили в комнату.

Войдя, графиня небрежно сбросила на руки слуги легкий плащ и мантилью, и ее присутствие, казалось, озарило мрачное помещение сиянием. Она принесла извинения за неурочное вторжение и выразила сожаление по поводу болезни господина де Керкадью. Андре-Луи поймал себя на том, что с удовольствием слушает эти ничего не значащие вежливые фразы, настолько приятен и мелодичен был голос посетительницы.

– Впрочем, дело мое в каком-то смысле больше касается вас, чем вашего крестного, господин Моро.

– Сударыня, ваша память делает вам честь, – ответил молодой человек искренним комплиментом. Его удивила легкость, с какой его имя слетело с губ знатной дамы.

Он поклонился и предложил гостье кресло у камина, недавно оставленное господином де Керкадью. Засмеявшись, госпожа де Бальби заняла кресло. Ее смех ласкал ухо, словно нежная трель певчего дрозда.

– Подозреваю, что вам присущ грех скромности, господин Моро.

– Вы считаете ее грехом, сударыня?

– В вашем случае – безусловно. – Она устроилась поудобнее и разгладила складки пышной юбки.

Когда-то Анна де Комон-Ла-Форс имела несчастье выйти замуж за эксцентричного и безнравственного графа де Бальби. Брак не принес ей ничего хорошего. Супруг обращался с ней дурно и жестоко, пока наконец не сошел с ума и не скончался. Судя по внешности, возраст графини лежал в пределах от двадцати пяти до тридцати пяти лет. В действительности же ей было уже сорок. Маленькая, изящная, элегантная, с красивыми живыми глазами, она, хотя и не производила впечатления красавицы, излучала неотразимое очарование, засвидетельствованное всеми ее современниками. Взгляд этих прекрасных темных глаз, казалось, теперь обволакивал Андре-Луи, бросая ему вызов. Можно было подумать, что графиня кокетничает.

– Я обратила на вас внимание в Шенборнлусте, в день вашего приезда и, честно говоря, меня восхитил ваш великолепный апломб. Не знаю другого качества, которое больше шло бы мужчине.

Андре-Луи собирался было возразить, но блистательная велеречивая дама не ждала ответа.

– На самом деле именно ради вас я приехала. Вы возбудили мое любопытство. Ах, не волнуйтесь, господин Моро, я не хищница и не считаю своим долгом возбудить ответный интерес.

– Как вы могли подумать, мадам, что я жду уверений, лишающих меня столь лестной иллюзии?

– Это измененная цитата, господин Моро? Ну да, этого следовало ожидать, вы ведь были писателем, насколько мне известно.

– Кем только я не был, сударыня.

– Ну, а теперь вы влюбленный, и это самое высокое из всех призваний. О, поверьте моему опыту, ни один мужчина не может достигнуть большего, ибо любовь возносит его к таким высотам, которые недоступны при других условиях.

– Ваши возлюбленные, безусловно, достигли их, мадам.

– Мои возлюбленные! Вот как. Вы так говорите, словно я считаю их десятками.

– Как бы вы их ни считали, мадам, они ваши навсегда.

– О, я рискую потерпеть поражение в этой словесной дуэли и взываю к вашему милосердию! – воскликнула графиня, не слишком стараясь замаскировать отчаянием лукавство в глазах, и задорно вздернула носик. – Так вот, меня привело дело, касающееся больше вас, чем господина де Керкадью. Следовательно нам нет нужды тревожить его. Кроме того, мне будет нелегко сказать то, что я собираюсь сказать, а в таких случаях всегда лучше беседовать наедине. Надеюсь, вы проявите столько же понимания, сколько и сдержанности.

– Не сомневайтесь, мадам, я буду сдержан, как исповедник, – гася нарастающее нетерпение, заверил ее Андре-Луи.

Графиня на мгновение задумалась. Ее изящные руки беспокойно разглаживали складки полосатой юбки.

– Когда я расскажу вам то, что собираюсь рассказать, вы можете заподозрить меня в ревности. Хочу предупредить: мною движет не она. Меня во многом можно обвинить, кроме ревности. Это чувство вульгарно, а я никогда не была вульгарной.

– Мне представляется немыслимым, сударыня, чтобы у вас были основания для ревности.

Лицо графини осветилось озорной улыбкой.

– Как знать, как знать. Вспомните о моих словах перед тем, как осудить. Я пришла говорить о даме, на которой вы, по моим сведениям, собираетесь жениться. Откровенно, ее судьба тревожит меня не столько из-за симпатии к ней, сколько из-за… сколько, скажем, из-за уважения, которого вы, сударь, заслуживаете.

Андре-Луи шевельнулся нетерпеливо.

– Ее судьба, мадам? Значит существует некая опасность?

Графиня пожала плечами и, выпятив губки, улыбнулась, продемонстрировав две очаровательные ямочки на щеках.

– Некоторые сочли бы ее не опасностью, а, напротив, благом. Все зависит от точки зрения. Вы, господин Моро, наверняка не сочтете создавшееся положение безопасным. Приходилось ли вам задумываться, по чьему желанию мадмуазель де Керкадью назначили фрейлиной ее высочества?

– По-видимому, вы намекаете на его высочество? – хмурясь, ответил молодой человек.

Графиня покачала головой.

– По желанию самой Мадам.

Андре-Луи растерялся.

– Но в таком случае… – Он так и не закончил мысль.

– В таком случае, хотите вы сказать, не о чем и волноваться? А не считаете ли вы необходимым выяснить, какую цель преследует Мадам? Вы, наверное, полагаете, будто такая очаровательная особа, как мадмуазель де Керкадью должна вызывать естественную симпатию у каждого, кому довелось с ней познакомиться. Но вы не знаете Мадам. Не спорю, мадмуазель де Керкадью исключительно привлекательна. ее миловидность, свежесть, невинность пробуждают теплые чувства даже в женщинах, а о мужчинах и говорить нечего. Возьмем, к примеру, его высочество. Должна признаться, я редко видела принца в состоянии такого благодушия. – В улыбке графини проскользнуло презрение, словно она находила влюбчивость его высочества до крайности нелепой. – Выбросьте из головы мысль, будто ревность заставляет меня усматривать опасность там, где ее нет. Граф Прованский может обзавестись хоть целым сералем, меня это не заденет.

– Вы озадачили меня, сударыня. Не хотите же вы сказать, что Мадам, видя… интерес супруга к мадмуазель де Керкадью, умышленно назначила ее на должность, которая дает его высочеству возможность почаще видеть девушку? Неужели это вы имели в виду?

– Вот именно, сударь. Именно это. Характер Мадам очень своеобразен. Ей свойственна мстительность, озлобленность и некоторая извращенность. Ради удовольствия наблюдать унижение поверженного врага она готова снести любое оскорбление. Такова уж ее натура. Я имела честь заслужить особую ненависть Мадам, ненависть тем более жгучую из-за того, что она вынуждена терпеть мое присутствие и держаться со мной любезно. Теперь вы понимаете?

Андре-Луи продолжал пребывать в замешательстве.

– Кажется, понимаю. И все же…

– Мадам рассталась бы с собственным глазом, лишь бы другим увидеть, как я буду вытеснена из сердца его высочества. Надеюсь, довод убедительный?

– Вы полагаете, что ради достижения этой цели ее высочество думает воспользоваться мадмуазель де Керкадью? Несмотря на то, что такая перемена не принесет Мадам истинной пользы.

– Вы очень кратко и столь же точно выразили мою мысль.

– Но это же чудовищно!

Графиня пожала плечами.

– Я бы применила другое выражение. Это всего лишь мелочная злоба глупой, никчемной особы, неспособной придумать себе более увлекательное занятие.

– Что ж, мадам, я ценю ваши благие намерения, – сказал Андре-Луи, перейдя на подчеркнуто официальный тон. – Вы предупредили меня. Я глубоко вам признателен.

– Как раз предупреждение, мой друг, пока не прозвучало. Завтра Мадам отправляется в Турин. Я обязана сопровождать ее высочество, этого требует мое положение при дворе. Прошу вас, не смейтесь, господин Моро.

– Мне не смешно, сударыня.

– Я заметила, вы отличаетесь отменной выдержкой. – На ее щеках снова показались ямочки. – Король Сардинии, который воспринимает нас, словно саранчу, сократил свиту Мадам до предела. Помимо меня, ее должны были сопровождать всего две дамы – герцогиня де Кэлю и госпожа де Гурбийон. Но в последний момент ее высочество настояла, чтобы к ним присоединилась мадмуазель де Керкадью. Вы понимаете, на что она рассчитывает? Если она оставит мадмуазель де Керкадью в Кобленце, может статься, она больше никогда ее не увидит. Вы поженитесь, или возникнут другие обстоятельства, которые помешают мадмуазель вернуться ко двору. Если же она останется при Мадам, то через месяц, в худшем случае через два военная кампания закончится, мы вернемся в Версаль, и ваша Алина снова станет приманкой для его высочества, чувства которого подогреет разлука. Думаю, господин Моро, вы меня поняли.

– Вполне, сударыня. – Тон его был суров и при желании в нем можно было услышать упрек. – Но даже если предположить, что расчет верен, вы не принимаете во внимание силу характера мадмуазель де Керкадью и ее добродетель.

Графиня де Бальби поджала полные губки, но потом улыбнулась.

– Да. Вы просто образцовый влюбленный. Только влюбленный может верить, что добродетельность его возлюбленной тверже скалы. А я всего лишь женщина, но именно поэтому я знаю женщин. Я прожила немного подольше вас и почти всю жизнь провела при дворе. Поверьте моему опыту, сударь, с вашей стороны было бы неблагоразумно полагаться только на добродетель мадмуазель де Керкадью. Добродетель, как известно, это лишь идея. А идеи формируются под воздействием окружения, в которой живут люди. В данном случае, мой друг, окружение губительно для идей добродетели. Уж поверьте мне на слово. Или по крайней мере согласитесь, что ничто не губит репутацию женщины вернее, чем внимание принца. Этот титул окружен романтическим ореолом даже если его обладатель глуп и неуклюж. В глазах женщин принцы овеяны романтикой веков, и это справедливо даже по отношению к такой малоромантической личности, как наш бедный король Людовик.

– Вы не рассказали мне ничего нового, мадам.

– Ах, верно! – Ее глаза насмешливо блеснули. – Чуть не забыла, что вы республиканец.

– Не совсем так. Я сторонник конституционной монархии.

– Здесь, в Кобленце, подобные взгляды почитают едва ли не худшим грехом. – Графиня порывисто встала. – Что ж, я сказала все, что хотела. Дело ваше, как поступить или не поступить дальше.

– Мое и мадмуазель де Керкадью.

Мадам де Бальби медленно покачала головой и положила изящную руку ему на плечо. Ее лицо вновь осветилось лукавой улыбкой.

– Ах, какой терпеливый, услужливый и послушный влюбленный! Только, друг мой, когда женщина отдает сердце избраннику, она дает ему и право повелевать. Если вы не сумеете воспрепятствовать поездке мадмуазель де Керкадью в Турин, что ж, тогда, право слово, вы не заслуживаете своей невесты.

Андре-Луи не принял полушутливого тона графини. Он оставался совершенно серьезным.

– Не думаю, что я отличаюсь проницательностью в отношении женщин, сударыня. Боюсь, для этого мне недостает ума. – По-видимому, впервые он признался в том, что его умственные способности не безграничны.

– Вам недостает опыта. Но это поправимо. – Она придвинулась поближе. Великолепные сияющие глаза оказывали на молодого человека тревожное, едва ли не магнетическое воздействие. – Или вы приберегаете дерзость и смелость для мужчин?

Андре-Луи смущенно рассмеялся. Графиня поразила, почти победила его посредством какого-то странного гипноза. Она вздохнула.

– Пожалуй, так оно и есть. Ну-ну. Возможно, время наставит вас лучше меня. Я буду поминать вас в своих молитвах, господин Моро.

Она протянула ему руку. Он принял ее и почтительно поднес к губам.

– Мадам, я сознаю себя вашим должником.

– Отплатите мне своей дружбой, сударь. Будьте снисходительны к Анне де Бальби, хотя бы потому что она думает о вас с теплотой.

Шелестя юбками, гостья прошествовала к выходу, одарила хозяина, придержавшего перед нею дверь, прощальной улыбкой и укатила. А Андре-Луи погрузился в глубокую, тревожную задумчивость.

Он знал, что суждение графини о нем справедливо. Искусный во всем остальном, Андре не был искусен в любовных интригах. Более того, он полагал, что любовь несовместима с какими-либо ухищрениями. Любовь нельзя вызвать искусственно, к ней невозможно принудить насильно. Любовь только тогда чего-то стоит, когда ее дарят по своей воле.

Рационалист до мозга костей, в любви Андре-Луи был законченным идеалистом. Как мог он допустить хозяйский тон, как мог приказывать той, кого боготворил? Он мог бы просить, умолять, но если Алина пожелает ехать в Турин (а Моро хорошо понимал стремление повидать мир), то на каком основании будет он просить ее отказаться от этой поездки? Неужели он так мало доверяет невесте, что боится за ее способность противостоять искушению? Да и о каком искушении, в конце концов, идет речь? Андре-Луи усмехнулся, мысленно представив графа Прованского в роли воздыхателя Алины. В такой роли он в лучшем случае будет ей смешон.

Безоговорочное доверие к Алине принесло было душевный покой, но тут Андре-Луи поразила другая мысль. Какую бы твердость ни проявила Алина, любовные притязания принца определенно поставят ее в унизительное, мучительное положение. Этого Андре-Луи не может допустить. Он должен помешать ее поездке в Турин. А раз у него нет надежды добиться успеха просьбами и мольбами, которые показались бы его возлюбленной необоснованными и эгоистичными, он вынужден прибегнуть к оружию Скарамуша – интриге.

Андре-Луи отправился к крестному и встал у его постели.

– Вы опасно больны, сударь, – сообщил он ему.

Большая голова в ночном колпаке приподнялась над подушками; в глазах де Керкадью промелькнуло беспокойство.

– С чего ты взял, Андре?

– Так мы оба должны сказать Алине. Я только что узнал о намерении мадам принцессы включить ее в свою свиту для поездки в Турин. Я не знаю другого способа помешать вашей племяннице, кроме как вызвать в ней тревогу за вас. Следовательно, вы должны серьезно заболеть.

Седеющие брови крестного сошлись у переносицы.

– В Турин, вот как! А ты не хочешь, чтобы она ехала.

– А вы, сударь?

Господин де Керкадью задумался. Мысль о разлуке с Алиной его огорчала. Присутствие племянницы скрашивало одиночество изгнания, смягчало тоску жизни среди чужих людей в этом временном пристанище. Но господин де Керкадью всегда угождал желаниям других, забывая о себе.

– Если девочка так хочет… Здешняя жизнь так скучна…

– Зато гораздо более полезна, сударь. – И Андре-Луи заговорил об опасной фривольности и легкомысленности двора. Если бы госпожа де Плугастель тоже сопровождала Мадам, все было бы иначе. Но Алина будет совсем одна. Ее полная неискушенность сделает ее уязвимой для неприятностей, которые поджидают привлекательную юную даму в светском обществе. И потом, какие бы радужные ни питала она сейчас надежды, в Савойе все может обернуться по-другому. Алина может почувствовать себя одинокой, несчастной, а никого не будет рядом и никто не придет ей на помощь.

Господин де Керкадью сел в постели и, подумав, признал правоту крестника. Вот так и получилось, что возвращение Алины застало двух заговорщиков во всеоружии.

Андре-Луи встретил ее в гостиной. Они не виделись с той самой не слишком теплой беседы в Шенборнлусте.

– Я так рад вам, Алина. Господин де Керкадью совсем нездоров. Его состояние меня серьезно беспокоит. Как удачно, что вы вот-вот освободитесь от своих обязанностей при Мадам! Вашему дядюшке требуется гораздо больше заботы, чем можно получить от чужих людей и неумехи вроде меня.

На лице девушки отразился испуг. Андре-Луи сообразил, что его причиной был не только страх за дядюшку, она ведь пока не знала насколько серьезно тот заболел. В то же время решимость Алины держаться с женихом с надменным достоинством мигом испарилась.

– От обязанностей… Нет, я должна была сопровождать Мадам в поездке в Турин, – произнесла она тоном глубочайшего разочарования, больно уколовшим Андре.

– Что ж, нет худа без добра, – сказал он спокойно. – Болезнь дяди избавит вас от неудобств скучного путешествия.

– Скучного?! О Андре!

Он изобразил изумление.

– Вы полагаете, оно не будет скучным? Хм, но я уверяю вас: путешествия почти все скучны. И потом, этот туринский двор! Он просто знаменит своей серостью и однообразием. Дорогая, можете считать необходимость остаться чудесным избавлением, если, конечно, с дядюшкой все будет в порядке. У вас появилась очень веская причина просить Мадам об отставке. Сходите, проведайте господина де Керкадью и скажите потом, не следует ли вызвать врача.

Андре-Луи увлек невесту наверх, и обсуждение таким образом было закрыто.

Господин де Керкадью был плохим актером, к тому же он чувствовал себя виноватым, поэтому свою роль сыграл из рук вон плохо. Он боялся чрезмерно встревожить племянницу, и, если бы не Андре-Луи, она ушла бы от него полностью успокоенной.

– Необходимо убедить его, что он совсем на так плох, – сказал Моро, как только они оказались за дверью больного. – Не нужно его волновать. Вы видели, я старался, как мог. Но я уверен, мы должны пригласить доктора. Я очень рад, что вы остаетесь, Алина. И ваш дядюшка, я знаю, тоже обрадуется, когда я ему скажу, хотя, конечно виду не покажет.

Больше о Турине не упоминали. В тревоге за господина де Керкадью Алина даже не стала дожидаться отъезда Мадам и сразу же перебралась в «Три короны». Мадам не скрывала досады, но отказать фрейлине в отставке по такой уважительной причине не могла.

Андре-Луи поздравил себя с легкой победой. Ни он, ни госпожа де Бальби, вдохновительница его замысла, не догадывались, что битва при Вальми и ее последствия опрокинут все их расчеты.

Глава VIII. ВАЛЬМИ

Двадцатипятитысячная армия эмигрантов рвалась в бой. Их подстегивало быстрое сокращение ограниченных средств, большую часть которых принцы выложили за красивые мундиры, прекрасных лошадей и снаряжение, придававшее воинству такой непревзойденный парадный блеск. К большому неудовольствию графа Прованского, предпочитавшего сидячий образ жизни и ненавидевший любые формы физических упражнений, принцам пришлось занять подобающее им место во главе блистательных войск. Что поделаешь, выбрал роль – играй ее до конца, даже если природа отказала в необходимых дарованиях.

В арьергарде великолепных колонн тянулся длинный обоз армейских фургонов, среди которых выделялись два огромных деревянных сооружения на колесах, представлявших собой печатный двор. Принцы везли с собой печатный пресс для производства ассигнаций, которые уже заполонили Европу и вызвали серьезное беспокойство правительств. Когда-то его высочество торжественно поклялся, что король Франции примет на себя обязательство по обеспечению этих бумажных «денег». Он также пообещал, что они не будут пущены в обращение до вступления войск во Францию. Но обещание было нарушено, и под давлением иностранных союзников Мосье пришлось отказаться от столь необременительного способа пополнения тающих миллионов. Теперь же он собирался вновь заняться любимым делом.

Бок о бок с эмигрантами шагали прусская и австрийская армии. Эмигранты простодушно верили, что легионеры преследуют единственную цель – освободить короля, очистить Францию от скверны и вернуть ее законным правителям – словом, как гласил родившийся в Кобленце дворянский клич, «отвоевать Трон и Алтарь». Заблуждение, слишком наивное для людей, считавших себя избранными. Они будто не слышали остроту австрийского императора, отпущенную им в ответ на призыв спасти Марию-Антуанетту: «У меня действительно есть сестра во Франции, но Франция мне не сестра». Австрийская августейшая фамилия произвела на свет слишком много великих княжон, чтобы всерьез тревожиться о судьбе одной из них, пусть даже и сделавшейся французской королевой. Что действительно интересовало Австрию, так это Лоррен, некогда принадлежавший австрийским князьям.

Столь же корыстные цели преследовала и Пруссия, которая намеревалась аннексировать Франш-Конте. Война давала обоим державам прекрасную возможность поправить баланс, некогда нарушенный одержимым манией величия Людовиком XIV.

Но об этом пока не было сказано ни слова, и в душе дворян-французов еще не зародились подозрения относительно целей союзников, не совпадавших с собственными целями эмигрантов. Хотя, заметим, оснований к этому было больше, чем достаточно. Король Пруссии практически отстранил принцев от командования. Их высочества вместе со своими приближенными оказались скорее в положении наблюдателей, нежели помощников. И наблюдение это могло дать немало пищи для размышлений. Чего стоил один тот факт, что австрийцы по мере продвижения вперед расставляли свои черно-желтые пограничные столбы, увенчанные двуглавым орлом!

После взятия Лонгви пруссаки двинулись на Верден. Воплощая в жизнь угрозы из манифеста герцога Брауншвейгского, они методично разоряли и сжигали все деревни на своем пути. Надо полагать, они считали такую меру справедливым наказанием наглецам, осмелившимся оказать сопротивление захватчикам.

До начала кампании принцы уверяли союзников, что, стоит им только вступить на французскую территорию, как народ, отбросив страх перед революционерами, поспешит примкнуть к освободителям. Однако, если такие настроения и имели место, то поведение пруссаков никак их не поощряло.

Тридцатого августа после непродолжительного обстрела пал Верден, и теперь дорога на Париж была открыта.

Эта новость, достигнув столицы, вызвала там двумя неделями позже массовые убийства. Лафайет понял, что конституционной монархии пришел конец и его ждет обвинение в государственной измене. Оставалось только спасаться бегством, и он бежал. Намереваясь через Голландию отплыть в Соединенные Штаты, Лафайет пересек границу, но тут попал в руки врагов. Вопреки всем обычаям того времени, его, словно какого-нибудь жалкого воришку, обрекли на тюремное заключение, правда, многолетнее.

Революционные власти прислали на его место Дюморье. Ему предстояло остановить три великолепно обученные и снаряженные армии, имевшие три тысячи орудий, силами оборванного войска, едва ли насчитывавшего двадцать пять тысяч человек – голодных, необстрелянных, скверно вооруженных простолюдинов при поддержке всего сорока пушек.

И тут произошла пустяковая перестрелка, вошедшая в историю под высокопарным названием битвы при Вальми. Потери в ней составили всего около трехсот человек французов и менее двухсот союзников. Тем не менее стычка ознаменовала начало конца всей кампании. Впоследствии Бонапарт признавал, что эта загадка по-прежнему приводит его в замешательство.

Пруссаки, довольствие которых зависело от местных поставок, остались почти совершенно без еды и фуража. Они по колено увязали в грязи, их косила дизентерия, которую приписывали известковой воде. Дождь лил не переставая. Горизонт чернел тучами.

Герцог Брауншвейгский советовал союзникам отступить. Король Пруссии не согласился, как и эмигранты, несмотря на то, что они попали в отчаянное положение. Всем хотелось попытать счастья, дать сражение и захватить Шалон. Герцог возражал, утверждая, что на кону в этой игре стоит слишком многое. Он доказывал, что поражение будет означать потерю целой армии, от которой зависит судьба прусской монархии. Его величество дал-таки себя уговорить, и 30 сентября началось бесславное отступление огромного войска, преследуемого голодом, дизентерией, дождем и распутицей.

Эмигрантам, как это видно из некоторых мемуаров, внезапное крушение надежд представлялось едва ли не концом света. Казалось бы, победа неминуема, как вдруг, практически без сражений несметное войско спасается бегством. Авторы мемуаров теряются в догадках и почти единодушно объявляют, будто подкупленные союзники предали французское дворянство. Некоторые полагают, что герцог Брауншвейгский был масоном и поход на Париж запретила ему ложа.

Если последнее обвинение представляется сомнительным, то первое, возможно, справедливо. Во всяком случае известно, что по возвращении в Германию обложенный кредиторами герцог выплатил им восемь миллионов. Знай об этом Наполеон, победа при Вальми, вероятно, показалась бы ему не такой загадочной.

Изможденные солдаты с трудом брели по земле, мстившей им за недавнее опустошение. От истощения люди и лошади падали в дорожную грязь и умирали либо голодной смертью, либо от руки крестьян жаждавших отомстить разорителям своих усадеб. Эмигрантам же, которые, ослабев от голода, тащились по вязкой белой глине Шампани, приходилось опасаться не только крестьян. Пруссаки, терпевшие те же лишения, обратились к грабежам. Они беззастенчиво нападали на недавних союзников, отбирали их поклажу и, как водится у грабителей, уничтожали то, что не могли унести. С эмигрантами были жены и дети; целые семьи следовали за армией в каретах, поскольку еще летом никто не сомневался в победе и возвращении домой. Теперь утонченные дамы делили все тяготы, выпавшие на долю побежденных, и сносили несказанные унижения, которые не кончились даже за Рейном. Те, кто достиг границы, оказывались в плену жадности немцев, что, пользуясь, бедственным положением беглецов, обирали их до нитки, если не насильственным, то мошенническим путем.

Страшные вести об этом достигли Кобленца примерно в одно время с новостями из Парижа. Национальный Конвент на одном из первых своих заседаний провозгласил республику. Король был низложен, монархия упразднена.

Людовика XVI перевели в Тампль. Теперь уже никто не скрывал, что король находится на положении узника. Ходили даже слухи, будто он должен предстать перед судом по обвинению в государственной измене. Ему вменялось в вину вторжение в страну иностранных армий.

После этих известий уныние охватило домик на Грюн-платц, снятый госпожой де Плугастель после отбытия принцев. В отсутствие мужа она пригласила к себе пожить кузена Керкадью вместе с племянницей и Андре-Луи. Тревога, поселившаяся в доме, ощущалась тем острее, что последние пять недель здесь царила атмосфера счастья.

Вскоре дошли слухи о прибытии принцев в Намюр. Граф де Плугастель приехал тоже. Госпоже де Плугастель ближайшее будущее не предвещало особых бедствий. Денег у нее было немного, но она захватила из Франции драгоценности, и суммы, вырученной от их продажи должно было хватить надолго. А вот средства сеньора де Гаврийяка подошли к концу, и благородному господину впервые в жизни пришлось отяготить свой ум такой низменной материей, как добыча хлеба насущного.

Моро поспешил ему на выручку. В дни процветания парижской Фехтовальной академии он предусмотрительно вложил свои немалые сбережения в саксонскую ферму. В то время он уплатил за землю пятьдесят тысяч ливров и сейчас предложил снова обратить ее в столь необходимое золото. Андре-Луи одолжил у госпожи де Плугастель двадцать луи (половину этой суммы она ему просто навязала) и отправился в Дрезден на переговоры о продаже фермы.

О его деятельности в последующие четыре месяца мы можем почерпнуть сведения всего из двух источников – писем к близким, оставшимся в Кобленце. Первое из них отправлено из Дрездена в конце декабря.

"Дорогой крестный!

Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки. Мне предлагают за землю в Хеймтале 6.000 крон, то есть около 30.000 ливров. Если вы помните, два года назад я заплатил за нее свыше 2.000 луидоров, и сделка в то время представлялась мне выгодной. Насколько можно судить по нынешнему состоянию дел, я не ошибался. Предложение исходит от моего арендатора-саксонца, настоящего мошенника. Он одержим духом стяжательства, который обыкновенно и совершенно напрасно приписывают одним иудеям. Я утверждаю так с тем большим чувством, что мой здешний управляющий – еврей по имени Эфраим. Только благодаря честности этого человека я располагаю некоторыми средствами, столь необходимыми в теперешнем моем затруднительном положении. Действуя от моего имени, он регулярно взимал ренту и платил налоги, и в результате в моем распоряжении оказалось шестисот крон – сумма по нынешним временам немалая. Поэтому у меня есть возможность послать Вам, дорогой отец, чек на двести крон в банке Штоффеля в Кобленце. Эти деньги обеспечат Вам и моей дорогой Алине самое необходимое. Мой добрый Эфраим объяснил, что арендатор, в духе общего отношения немцев к французским эмигрантам, надеется нажиться на моей нужде и получить ферму за полцены. Если я не хочу, чтобы меня ограбили, нужно избавиться от арендатора и фермерствовать самому. Это занятие определенно дает средства к существованию, хотя бы и скромные. Но я не ощущаю особой склонности к сельскому хозяйству. Принимая во внимание, что положение во Франции неуклонно ухудшается и оставляет мало надежды на скорое возвращение в Гаврийяк, который к тому же наверняка конфискован, нам, чтобы продержаться на плаву, необходимо что-то предпринять. Я все больше склоняюсь к мысли обратить себе на пользу умение владеть шпагой. Уже поговорил об этом с Эфраимом, и он готов одолжить мне необходимые средства под залог гемотальского имения. Они позволят мне оборудовать и открыть здесь, в Дрездене академию фехтования. Не сомневаюсь, что мои способности позволят добиться ее процветания.

Дрезден – симпатичный городок, жители славные. Когда местное общество понимает, что человек независим, он встречает здесь самый сердечный прием. Прошу Вас, дорогой крестный, обдумайте мое предложение и напишите мне. Если решите ко мне присоединиться, я сразу же возьмусь за осуществление своего замысла и начну подыскивать подходящее для всех нас жилье. Я не предлагаю Вам Перу, но по крайней мере скромный достаток и спокойную жизнь обещаю. Прилагаю письмо для Алины."

Моро также осведомляется об их здоровье и просит передать поклон госпоже де Плугастель.

Второе уцелевшее письмо принадлежит перу сеньора Гаврийяка. Оно тоже дает нам возможность составить представление о ходе событий. Письмо отправлено из Гамма в Вестфалии 4 февраля следующего года.

"Дорогой крестник!

Пишу тебе спустя всего несколько часов после нашего прибытия в Гамм, где по приглашению короля Пруссии обосновались Монсеньор Граф де Прованс и Монсеньор Граф д'Артуа. В их весьма ограниченной свите состоит господин де Плугастель, который пожелал, чтобы к нему присоединилась супруга. Его Высочество, необыкновенно растрогавшись, когда узнал, что мы с госпожой де Плугастель держались в Кобленце вместе, предложил и мне гостеприимство своего маленького двора. Несомненно, им двигала любовь к моему покойному брату, поскольку сам я ничем не заслужил подобной милости.

И вот мы все вместе приехали сюда и поселились в недорогой гостинице «Медведь», которую содержат очень милые хозяева. Положение принцев крайне тяжело, а их квартиры в Гамме совершенно неподобают особам такого высокого ранга. Гостеприимство Его Величества Прусского Короля простирается не дальше позволения поселиться в городе. Надежды на улучшение, кажется, с каждым днем тают. И все же мужество и сила духа принцев невероятны. Они не изменили Их Высочествам даже в черную минуту, когда из Парижа пришло известие о чудовищном, немыслимом, святотатственном преступлении черни, предавшей Короля лютой смерти. Принц издал указ, в котором провозгласил Королем Франции дофина и принял на себя регентство. Он с истинным благородством объявил, что его единственное стремление – отомстить за кровь брата, разбить цепи, которыми скована семья несчастного Людовика, короновать дофина и восстановить во Франции освященный веками закон.

Нам с Алиной по-прежнему трудно принять решение относительно будущего. Рабойе, несмотря на грозящую ему опасность, ухитрился прислать мне 50 луи, припрятанные перед конфискацией. Добрая, верная душа! Еще он пишет, что ему удалось зарыть лучшее серебро, пока оно не попало в руки грабителей. Я начинаю подумывать, что твой план, к которому мы в свое время отнеслись слишком легкомысленно, – единственный разумный выход из затруднительного положения. И все же, мой дорогой крестник, не хотелось бы становиться тебе обузой, да я и не вправе.

Алина здорова и шлет тебе самый нежный привет. Говорит о тебе постоянно, из чего следует, что ее мысли постоянно с тобой и ей тебя недостает. Разлука занимает далеко не последнее место среди наших несчастий, но ты поступил мудро, не продав землю себе в убыток в те дни, когда мы не знали, где раздобыть средств на жизнь."

Глава IX. ПРЕДЛОЖЕНИЕ

На третий день после получения этого письма и спустя неделю после его написания Андре-Луи неожиданно, не объявив о своем приезде, появился в Гамме. Городок в ту пору лежал под пеленой снега, рассекаемой чернильным потоком Липпе.

Внезапный приезд был вызван двумя фразами крестного – во-первых: «…не хотелось бы становиться тебе обузой», – и во-вторых, намеком на страдание от разлуки.

Андре-Луи не стал отвечать, а явился сам, желая показать, что по крайней мере этому несчастью можно положить конец. Кроме того, он надеялся победить щепетильность крестного, не желающего принимать помощь крестника – щепетильность, с его точки зрения, нелепую.

На первый взгляд городишко на Липпе, величиной едва превосходящий деревню, показался Андре-Луи убогим. Но гостиница «Медведь», как выяснилось чуть позже, и впрямь была весьма приличным заведением. Лестница полированной сосны вела из общего зала на галерею, на три стороны которой выходили двери номеров для постояльцев. Несмотря на стесненные средства и неопределенные виды на будущее, сеньор де Гаврийяк потребовал для себя с племянницей три лучшие комнаты. Господин и госпожа де Плугастель занимали покои на первом этаже, позади общего зала. Кроме них, в «Медведе» обитали еще двое-трое господ, принадлежавших к подобию двора при французском регенте.

День уже клонился к закату, когда Андре-Луи, натянув поводья, остановил лошадь и спрыгнул в мокрое, подмерзающее снежное месиво. Выскочивший из дверей гостиницы хозяин, увидев, изможденную почтовую клячу приезжего, его неказистый саквояж, притороченный к седлу, счел уместным поздороваться, не вынимая фарфоровой трубки изо рта. Но отрывистый, властный тон путешественника, пожелавшего увидеть сеньора Гаврийяка, строгий взгляд темных глаз, шпага на боку и кобура при седле вывели незадачливого пруссака из апатии.

Алина и господин де Керкадью сидели в верхней комнате, куда и проводил приезжего хозяин. Андре-Луи застал их врасплох. Они хором вскрикнули – сначала изумленно, потом радостно, в одно мгновение оказались рядом и, завладев обеими его руками, стали требовать объяснений.

Андре, не отвечая, приложился к руке крестного и припал к губам Алины, которые никогда раньше не отвечали ему с такой готовностью. Глаза девушки восторженно сияли, хотя где-то в их глубине светилась тревога. Но что там тревога, когда столько любви, столько нежности читалось в ее взгляде, вбиравшем каждую черточку дорогого лица.

Горячая встреча согрела Андре-Луи, словно вино. Он буквально расцвел в этой атмосфере любви. Все было прекрасно, и он был рад, что приехал.

Его привечали, как блудного сына. Роль упитанного тельца за ужином, почти немедленно устроенном в честь этого приезда, исполняли гусь и окорок шварцвальдского кабана. Золотистый руперстбергер, казалось, вобрал в себя весь букет рейнского лета.

«Совсем недурно для людей, стоящих на краю нищеты», – подумал Моро. Он поднял бокал к свечам, безмолвно показывая, что пьет за Алину. в ответ на его молчаливый тост ее влажные глаза засветились нежностью.

После ужина Андре-Луи объяснил, зачем именно приехал. Он должен сломить сопротивление крестного, не желающего принять его помощь, тогда как это единственный доступный ему способ обеспечения близких. Он предложил крестному взглянуть фактам в лицо и дать надлежащую оценку событиям во Франции. Король обезглавлен, монархия упразднена, дворянские поместья конфискованы и земли распределены «среди тех, кто не имел земли». Как будто владение землей в прошлом – это преступление, требующее наказания, а безземельность – добродетель, заслуживающая награды!

– Подобно тому, как третье сословие вырвало власть из рук аристократии, намереваясь распределить ее среди всего народа, теперь чернь отобрала власть у третьего сословия, с тем чтобы монополизировать ее. Привилегии перешли из рук в руки. Если раньше ими пользовались дворяне, то есть люди, призванные править по рождению и воспитанию (пускай даже они и злоупотребляли властью), то теперь привилегии завоевал всякий сброд. Землю отняли у собственников и транжирят, движимое имущество все разграблено. Своими мерами шайка алчных негодяев подкупает население, укрепляя свою власть. Они склоняют невежественный люд на свою сторону лестью и обманом, добиваются неслыханных полномочий и используют их в корыстных целях. Рано или поздно они приведут страну к полному хаосу и разорению. Потом, силой ли оружия или иным способом, на руинах создадут новое государство, и порядок, равенство и безопасность снова восторжествуют, но на это может уйти жизнь целого поколения. Что вы собираетесь делать? Ждать? А как прожить до наступления лучших времен?

– Но по какому праву я должен рассчитывать на тебя, Андре? – воскликнул крестный, не поддаваясь на уговоры.

– Хотя бы по праву родства, раз мы с Алиной собираемся пожениться. Подумайте о нас, отец: неужели мы должны впустую растрачивать нашу молодость в ожидании событий, которые могут и не произойти на нашем веку? – Он повернулся к Алине. – Ты, конечно, согласна со мной, дорогая? Ты ведь не видишь смысла в этой отсрочке?

Она улыбнулась ему искренне и ласково. Воспоминание о нежности, которой она одарила его этим вечером, надолго стало счастливейшим воспоминанием в его жизни.

– Мой дорогой, наши желания полностью совпадают.

Господин де Керкадью вздохнул и поднялся со стула. Возможно, в тот вечер источник блаженства Андре-Луи был для него источником печали. Кротость и уступчивость Алины в отношении Андре, сквозившие в каждом ее слове, каждом жесте, внезапно вызвали в господине де Керкадью чувство одиночества. Долгие годы племянница, которая была ему дорога, словно дочь, составляла всю его семью. И вот он осознал, что теряет ее.

Он в задумчивости постоял на месте. Большая голова, всегда казавшаяся чересчур тяжелой для этого хилого тела, свесилась, подбородок утонул в кружевном жабо.

– Ладно, ладно! – вдруг заспешил он. – Поговорим на эту тему завтра, а сейчас давайте-ка укладываться.

Но утром господин де Керкадью снова отложил обсуждение на потом. Он объяснил, что не может остаться дома, поскольку обязанности, исполняемые им в канцелярии регента, требуют его ежедневного присутствия и задерживают до середины дня.

– Нас осталось так немного при его высочестве, – сказал он грустно. – Нужно помогать кто чем может.

В дверях господин де Керкадью задержался.

– Поговорим обо всем за обедом. А я пока упомяну о нашем разговоре его высочеству. О, я же еще должен известить госпожу де Плугастель, что ты здесь! Зайду к ней.

Стоял ясный морозный день, и снег под ногами хрустел, словно соль. После короткого визита госпожи де Плугастель, вполне одобрившей намерение молодых людей поскорее пожениться и все такое прочее, Алина и Андре-Луи вышли подышать свежим воздухом.

Беззаботные, словно дети, они побрели по главной улице, достигли моста и там свернули на утоптанную тропинку, петлявшую вдоль реки. По воде бегали золотистые блики, тонкий слой прибрежного льда медленно таял на солнце.

Они говорили о будущем. Андре-Луи описал приглянувшийся ему дом в предместье Дрездена. Дом сдавался внаем, и Эфраим вызвался помочь с арендой.

– По правде говоря, Алина, он совсем маленький, но очень симпатичный. Конечно, мне хотелось бы предложить что-нибудь более достойное тебя…

Она сжала его локоть и прижалась на ходу.

– Мой дорогой, но он же будет нашим домом, – ответила она проникновенно, и тем покончила с сомнениями.

Ее уступчивость, нежность, нескрываемая любовь напомнили Андре-Луи то августовское утро, когда, бежав от ужасов Парижа, они впервые открылись друг другу. С тех пор в их отношениях сквозила некоторая сдержанность, и, как мы знаем, желания Алины зачастую расходились с его желаниями. Но сейчас она отбросила всю свою осторожность и так явно стремилась угодить, доставить Андре удовольствие, что повторение прежних недоразумений казалось невозможным.

Вероятно, благодаря затянувшейся разлуке она осознала истинную глубину своего чувства, поняла, насколько необходим он ей для счастья.

Подошли к изгороди, которая тянулась вдоль журчащей воды. За изгородью в Липпе миниатюрным водопадом вливался ручеек, с обоих берегов которого свисали длинные, переливавшиеся всеми цветами радуги сосульки. Алина попросила Андре-Луи подсадить ее на изгородь – ей захотелось немного отдохнуть, прежде чем отправиться дальше. Он помог ей устроиться, а сам остался стоять перед нею. Она положила руки ему на плечи и улыбнулась, глядя ему в глаза своими синими глазами.

– Я так рада, Андре, так рада, что мы вместе, что нам не нужно больше расставаться.

Опьяненный нежностью, с которой были произнесены эти слова, он не заметил слабую нотку страха, прозвучавшую в ее голосе словно из глубины души. А возможно, именно этот страх, неясное дурное предчувствие побудили Алину обратиться к нему с такими словами. Андре-Луи поцеловал ее. Она снова заглянула ему в глаза.

– Это навсегда, Андре?

– Навсегда, любимая. Навсегда, – ответил он с торжественностью, превратившей его слова в клятву.

Глава X. ПРЕПЯТСТВИЕ

Граф де Прованс, ставший после казни Людовика XVI регентом Франции, сидел за письменным столом у окна большой комнаты с низким потолком. Это помещение служило ему одновременно кабинетом, приемным залом и salon d'honneur. Деревянное шале в Гамме, которое по милости короля Пруссии было разрешено занять принцу, не отличалось обилием комнат. Его высочество на собственном горьком опыте познавал истину, что друзья – привилегия богатых.

С ним остались очень немногие, Но и эти люди, mutatis mutandis note 7, находились в таком же бедственном положении. Они служили его высочеству и продолжали видеть в нем августейшую особу, потому что их судьба прямо зависела от его будущего.

Но не смотря ни на что самоуверенность принца оставалась прежней, равно как и его дородность Он сохранил веру в сея и свое предназначение. Опираясь на самые скудные средства, в окружении чуть ли не простолюдинов, его высочество основал подобие государства. Он назначил четырех министров, которые вели его дела и, вместе с двумя секретарями и четырьмя слугами, составляли его двор. Он направил своих послов ко дворам всех монархов Европы и, желая подстегнуть неизбежное, ежедневно проводил долгие часы за написанием писем собратьям-правителям, в том числе русской императрице Екатерине, в отношении которой питал большие надежды. Один или два корреспондента его высочества милостиво одолжили ему немного денег.

Недавно к Мосье присоединился брат, граф д'Артуа, до последнего времени находившийся под арестом за долги в Маастрихте. Что же до дам, то их при этом мини – дворе было только две – госпожа де Плугастель и мадмуазель де Керкадью. Муж первой и дядюшка последней в настоящее время исполняли обязанности секретарей при его высочестве.

Графиня де Прованс и ее сестра, графиня д'Артуа, остались в Турине, при дворе своего отца. Госпожа де Бальби, чья жизнерадостная натура не нашла никакого простора при скучном дворе его Сардинского величества, основалась в Брюсселе в ожидании лучших времен, которые, казалось, и не думали приближаться. Сибаритские вкусы сей достойной дамы не позволили бы ей ни дня вынести спартанский образ жизни в Гамме. Из искренней привязанности к ней его высочество не мог заставить себя послать за ней и обречь возлюбленную на Вестфальские тяготы. Кроме того, не исключено ведь, что она могла и отказаться.

Судя по бедной непритязательной обстановке, комнату, которую занимал Мосье, можно было принять за монашескую келью. Ушли в прошлое бело-золотые стены, высокие зеркала, мягкие ковры, богатая парча, хрустальные люстры и раззолоченная мебель Шенборнлуста. Его высочество восседал на единственном в комнате кресле с простой саржевой подушкой. Остальную мебель составляли прямые дубовые стулья, расставленные вокруг стола из полированной сосны, ореховый шкафчик у стены да письменный стол без всяких финтифлюшек. Ковра на полу не было. Окно, у которого стоял письменный стол его высочества выходило на голый неухоженный сад.

В настоящий момент в комнате принца находились молодой и изящный д'Аварэ, который по существу являлся первым министром его высочества; долговязый и сухопарый барон де Флашландан, министр иностранных дел; неутомимый смуглокожий д'Антраг, активнейший тайный агент и законченный распутник; овеянный романтической славой донжуана граф де Жокур, который до сих пор ухитрялся ежедневно творить маленькое чудо безупречно элегантного облачения; приземистый, неизменно самодовольны граф де Плугастель, и, наконец, господин де Керкадью.

К последнему, в частности и обращался сейчас Мосье, хотя в действительности он говорил для всех присутствующих.

Господин де Керкадью не без колебаний предупредил принца о возможной скорой перемене в своей жизни и попросил его высочество освободить его от немногочисленных обязанностей, которые были столь милостиво на него возложены.

Его племянница собирается выйти замуж за господина Моро, который, дабы содержать семью, намерен открыть в Дрездене академию фехтования. Молодые люди предложили господину де Керкадью поселиться с ними, и, поскольку его средства иссякают, а перспектива возвращения во Францию представляется очень отдаленной, благоразумие и чувство справедливости подсказывают ему, что он не вправе чинить препятствия влюбленным.

Мясистое лицо принца мрачнело с каждой фразой господина де Керкадью. Красивые глаза на выкате смотрели на бретонского дворянина с удивлением и неудовольствием.

– Вы говорите о благоразумии и справедливости? – Улыбка графа выразила то ли печаль, то ли презрение. – Честно говоря, сударь, я не вижу здесь ни того, ни другого. – Его высочество многозначительно помолчал, потом внезапно спросил: – Кто такой этот Моро?

– Мой крестник, монсеньор.

Мосье нетерпеливо прищелкнул языком.

– Да, да. Это нам известно, как и то, что он революционер, один из тех господ, что ответственны за нынешний развал. Но что он из себя представляет?

– Э-э, по профессии он адвокат… Закончил колледж Людовика Великого.

Мосье кивнул.

– Понимаю. Вы хотите уклониться от ответа. А ответ на самом деле заключается в том, что он – ничей сын. И все же вы без колебаний позволяете своей племяннице, особе благородного происхождения, вступить в этот мезальянс.

– Да, верно, – сказал господин де Керкадью сухо. На самом деле, для передачи его состояния лучше всего подошло бы слово «негодование», но он старательно скрывал свои чувства, поскольку выказывать их по отношению к королевской особе считал непозволительным.

– Верно? – Густые черные брови графа поползли вверх. Светлые глаза немного расширились в изумлении. Его высочество обвел взглядом пятерых приближенных. Господин д'Аварэ прислонился рядышком к оконному простенку, остальные собрались у стола посредине комнаты. Его высочество явно приглашал их разделить свое изумление.

Господин де Плугастель тихонько усмехнулся.

– Ваше высочество забывает, в каком долгу я перед господином Моро, – сказал сеньор де Гаврийяк, пытаясь защитить себя и своего крестника. Он стоял перед письменным столом регента, и рябое его лицо покрывал густой румянец, а светлые глаза смотрели с тревогой.

Мосье взял менторский тон.

– Никакой долг не стоит подобной жертвы.

– Но молодые люди любят друг друга, – возразил господин де Керкадью.

Принц раздраженно нахмурился и снова прибегнул к нравоучению:

– Воображение молодой девушки легко пленить. Долг опекунов – оградить ее от последствий мимолетного увлечения.

– Я не вправе оценивать глубину ее чувств, монсеньор.

Граф задумался, потом решил подступиться с точки зрения здравого смысла. Он высоко ценил свое искусство убеждать.

– Понимаю. Но ваши оценки чересчур зависят от несчастливых обстоятельств, которые, если вы не будете бдительны, могут привести вас к потере мерила ценностей. По-моему, мой дорогой Гаврийяк, вам угрожает очевидная опасность. Всеобщие беды действуют, как нивелир, и заставляют вас закрывать глаза на пропасть, неодолимую пропасть, лежащую между благородными господами вроде вас и вашей племянницы и такими, как господин Моро. Обстоятельства побуждают вас признавать в людях более низкого круга почти ровню. Вы вынуждены принимать их помощь и потому склонны забывать об их весьма скромном общественном положении. В данном случае, дорогой Гаврийяк, я не вправе указывать вам, как поступить. Но позвольте мне горячо, чисто по-дружески призвать вас отложить решение до той поры, когда вы благополучно вернетесь домой и этот мир восстановит в ваших глазах свои истинные пропорции.

Красноречие принца обволакивало, затопляло сознание де Керкадью, его гипнотизировали собственные верноподданнические чувства, заставлявшие не одно поколение простых, бесхитростных дворян принимать слова из королевских уст за пророчества. Он испытывал неподдельные муки безысходности. На лбу де Керкадью выступила испарина. Но он все-таки нашел в себе силы отстаивать свою позицию.

– Монсеньор, – возразил он с отчаянием, – именно по той причине, что возвращение в Гаврийяк представляется сейчас таким нескорым, а наши средства подходят к концу, я и хочу защитить и обеспечить племянницу посредством этого брака.

Регент нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

– Вы говорите о своем возвращении в Гаврийяк, то есть о нашем возвращении во Францию как о событии отдаленном. Неужели ваша вера столь слаба?

– Увы, монсеньор! Как же мне верить во что-то иное?

– Как верить? – И снова принц посмотрел на придворных, словно приглашая их разделить его недоумение подобной слепотой. – Очевидно, вы не способны видеть очевидное.

Теперь его высочество пустился в политические рассуждения, которые представляли положение в Европе так, как он его понимал. Он отметил, что, как бы безразлично до недавнего времени ни относились европейские монархи к событиям во Франции, их апатию наконец рассеяло чудовищное преступление, каковым является казнь короля. Ранее эти правители, возможно, думали о собственной выгоде, которую приносил им революционный паралич французских ремесел, земледелия и торговли. Они, вероятно, воображали, что устранение такого сильного государства с международной сцены укрепит их собственные позиции. Но теперь все изменилось. Франция в ее нынешнем состоянии справедливо воспринимается как рассадник анархии, как опасность для цивилизации. Узурпаторы уже дали понять, что их цель – преобразование всего мира в соответствии с революционными идеалами. А идеалы эти неизбежно найдут отклик в среде отбросов любого общества, ибо дают недостойным возможности, которых те по справедливости лишены в любом цивилизованном обществе. Во Франции самые низкие негодяи, подлинные подонки нации оказались «на коне», а их заграничные последователи уже распространяют яд анархической доктрины в Швейцарии, в Бельгии, в Италии, в Англии. Первое шипение ядовитой гадины уже услышано. Как может здравомыслящий человек думать, что великие державы Европы останутся в стороне? Разве не очевидно, что ради собственной безопасности, ради самосохранения они должны без промедления подняться, объединиться и истребить эту нечисть, освободить Францию от нового рабства, исцелить ее язвы, пока зараза не перекинулась на остальные страны?

Агенты его высочества пишут из Англии, из России, из Австрии, отовсюду, сообщая, что дело уже сдвинулось с мертвой точки. Д'Антраг подтвердит, насколько обширно, насколько решительно это движение, которое вскоре поставит революционеров на колени. Как раз сегодня утром д'Антраг получил донесение, что Англия присоединилась к антифранцузской коалиции. Это великая новость, если должным понять ее значение. До недавнего времени Питт считал, что может что-то выгадать на французской революции, подобно тому, как Ришелье выгадал на английской в 1640 году, использовав кризис соперничающей державы для возвеличения своей. И вот теперь из Лондона пришло известие, что Шовелену, республиканскому министру-посланнику отказано в приеме. То есть Сент-Джеймский двор объявил республиканской Франции войну.

– Итак, оживите свою веру, мой дорогой Гаврийяк, – призвал в заключение регент. – Отложите решение, диктуемое преходящей нуждой. Если бы я только знал, насколько вы стеснены в средствах, я ни за что не согласился бы принимать вашу ценную помощь как секретаря без вознаграждения. Д'Аварэ учтет это на будущее. Займитесь этим делом немедленно, д'Аварэ, чтобы финансовые трудности впредь не беспокоили нашего доброго Гаврийяка.

Смущенный, пристыженный господин де Керкадью все-таки не сразу отказался от дальнейшего сопротивления и дрогнувшим голосом запротестовал:

– Но, монсеньор, зная о недостатке средств у вас самого, я не могу принять…

Принц перебил его едва ли не сурово:

– Ни слова больше, сударь. Я только выполнил свой долг, лишив ревностного слугу серьезного предлога идти против моей воли.

Пораженному господину де Керкадью оставалось лишь поклониться и признать себя побежденным. Стук в дверь окончательно поставил точку на дискуссии, которую его высочество и так считал исчерпанной. Господин де Керкадью, отирая лоб, отошел в сторонку.

Плугастель открыл дверь. Вошедший слуга в простой ливрее тихонько что-то сказал графу. Тот повернулся к регенту и объявил неестественно торжественным голосом:

– Монсеньор, прибыл господин де Бац.

– Господин де Бац! – В восклицании принца прозвучало удивление. Мясистое его лицо застыло, и он поджал полные чувственные губы. – Де Бац, – повторил он уже с ноткой презрения в голосе. – Стало быть, вернулся. И чего ради он вернулся?

– Может быть, лучше пусть он сам ответит на этот вопрос, монсеньор? – осмелился предложить д'Антраг.

Прозрачные глаза регента уставились на него из-под сдвинутых бровей. Потом его высочество пожал круглыми плечами и обратился к Плугастелю:

– Ладно. Раз уж он имел дерзость явиться, позвольте ему войти.

Глава XI. БЛИСТАТЕЛЬНЫЙ ПРОВАЛ

На господина де Баца достаточно было бросить единственный взгляд, чтобы убедиться: дерзости ему не занимать. Об этом говорило все – его походка, манера держаться, вся его наружность.

Хотя полковник прибыл в Гамм менее часа назад, ничто в его облике не наводило на мысль о недавнем путешествии. Человек аккуратный и чистоплотный, он в гостинице сразу тщательно привел себя в порядок, надел бархатный камзол, короткие атласные панталоны в обтяжку, черные шелковые чулки и туфли с серебряными пряжками. Треугольную шляпу, украшенную белой кокардой, он нес в руке, обнажив голову, чтобы не смять тщательно сделанную завивку.

Окинув присутствующих мимолетным взглядом проницательных глаз, полковник де Бац быстро прошел вперед и остановился перед регентом. Мгновение он стоял в неподвижности, ожидая, что принц подаст ему руку; когда же этого не произошло, нимало не смутился. С самым серьезным видом поклонился и, как предписывал этикет, начал молча ждать, пока его высочество соблаговолит к нему обратиться.

Регент сидел в кресле, повернувшись к полковнику в полоборота, и разглядывал де Баца безо всякого дружелюбия.

– Итак, вы вернулись, господин де Бац. Мы вас не ждали. – Он выдержал паузу и холодно добавил: – Мы вами недовольны, господин де Бац.

– Честно говоря, я и сам собою недоволен, – сказал барон, которого ничто не могло привести в замешательство.

– Мы удивлены, зачем вы взяли на себя труд вернуться к нашему двору?

– Я обязан представить отчет о своих действиях, монсеньор.

– Не стоило беспокоиться. Недавние события говорят сами за себя. Они представили исчерпывающий отчет о вашем провале.

Гасконец сдвинул брови.

– Покорно прошу меня простить, монсеньор, но я не в силах остановить рок. Я не могу сказать судьбе: «Halte-l`a! Идет де Бац!»

– А! Так вы вините судьбу? Что ж, она известный козел отпущения для каждого недотепы.

– Я не из их числа, монсеньор, иначе меня бы здесь не было. К этому минуте я уже просунул бы голову под раму парижской гильотины.

– Похоже, провал не умерил вашего самомнения.

– Не считаю, что провал в данном случае – подходящее слово, монсеньор. Я пытался сотворить чудо, но оно оказалось не по силам обыкновенному человеку.

– Однако, вынуждая нас поручить вам это задание, вы были уверены, что способны его выполнить.

– Высказывание вашего высочества подразумевает вопрос? Но разве ради двадцати тысяч изгнанников, последовавших за вами, нашелся другой, кто просил вас поручить это задание ему?

– Нашелся бы. Я несомненно искал бы его, если бы не ваша самонадеянная уверенность.

Даже перед лицом такой чудовищной неблагодарности и несправедливости де Бац сохранил самообладание. Но, вопреки всем усилиям, его ответ прозвучал, пожалуй, излишне сухо.

– Намерение вашего высочества поискать такого человека свидетельствует лишь о том, что вы считали задание выполнимым. Но это не означает, что монсеньор нашел бы добровольца. А если бы таковой и нашелся, он непременно потерпел бы неудачу.

– Непременно?! Позвольте спросить почему?

– Потому что ее потерпел я. Уверяю ваше высочество, никто не мог бы преуспеть там, где я терплю неудачу.

Кто-то в группе у стола рассмеялся. Барон де Бац вздрогнул, словно ему дали пощечину, но больше ничем не выдал своего состояния. Мосье разглядывал его с холодным скептицизмом.

– Что бы ни случилось, хвастун-гасконец остается хвастуном-гасконцем!

Это было уже слишком даже для самообладания де Баца. Он не дал себе труда прикрыть почтительностью бесконечную горечь своего тона.

– Вашему высочеству доставляет удовольствие бранить меня.

Неявное обвинение в несправедливости вызвало раздражение принца.

– А разве вы не заслужили упреков? Разве вы не обманули нашего доверия своими настойчивыми заверениями, своими хвастливыми замечаниями? Не вы ли дали мне слово, что вывезете короля из Парижа целым и невредимым, если я снабжу вас необходимыми средствами? Я великодушно дал вам все, что вы требовали. Я выделил золото из казны, хотя нам так отчаянно его не хватало. Это золото мы могли бы сегодня использовать на поддержку французских дворян, умирающих в изгнании от голода. На что вы его потратили?

Все просто услышали, как у барона перехватило дыхание. На отважном лице проступила, несмотря на загар, заметная бледность.

– Могу заверить ваше высочество, что я не потратил ни луи на свои собственные нужды.

– Я не спрашиваю вас, на что вы денег не тратили. Я желаю знать, на что вы их потратили!

– Ваше высочество требует отчета?

– А разве не с этой целью вы вернулись?

Барон сделал полуоборот и теперь, чуть повернувшись, мог видеть всех присутствующих. Его взгляд остановился на мертвенно-бледном лице д'Аварэ. Фаворит по-прежнему стоял, опершись на подоконник, и лицо его походило на маску. Взгляд гасконца двинулся дальше. Флашланден и Плугастель излучали угрюмую суровость. Лицо Керкадью выражало умеренное сочувствие. Д'Антраг ухмылялся, и барон вспомнил, как с самого начала этот господин – ревностный противник любой секретной деятельности, если только сам не был ее вдохновителем и руководителем, противился дерзкому плану, называя его безрассудной авантюрой, и возражал против выделения средств.

После минутного молчания барон заговорил подчеркнуто спокойно.

– Я не предполагал отчитываться в мелких подробностях. Не думал, что это потребуется. Я не торговец и не веду гроссбухов, монсеньор, да и дело это – не торговая сделка. Но я постараюсь, как сумею, подготовить отчет по памяти. А пока могу заверить вас, монсеньор, что потраченная сумма более чем вдвое превосходит ту, что я получил от вашего высочества.

– Что вы такое говорите, сударь? Опять гасконада? Откуда вы могли достать такие деньги?

– Если я утверждаю, что они у меня были, значит, я их достал. Хотя я и гасконец, никто до сих пор не усомнился опрометчиво в моей честности и не допустил, что я могу запятнать себя ложью. Я потратил золото на подкуп нескольких продажных каналий. На них, кстати, сегодня лежит ответственность за управление Францией. Я давал взятку любому чиновнику, который мог мне пригодиться, кто мог помочь воплощению моего замысла.

А что до остального, монсеньор, то мой провал обусловлен двумя факторами, которые я не принял в расчет, когда пускался в это трудное и, смею заверить, опасное предприятие. Во-первых, когда я прибыл в Париж, король находился уже под усиленной охраной на положении узника. Я опоздал всего на несколько дней, но их оказалось достаточно, чтобы задуманный мною план стал неосуществимым. И если вы, ваше высочество, желаете проявить справедливость, перенеситесь мысленно в Кобленц, где я впервые изложил свой план, и вы поймете, что вина за промедление, стоившее успеха, лежит на господине д'Антраге.

Д'Антраг вздрогнул и вскричал возмущенно:

– На мне, сударь? Как это?..

– На вас, сударь, – отрезал де Бац, обрадованный, наконец, возможностью запустить зубы в противника, не защищенного титулом. – Не вы ли отнеслись к моему плану с пренебрежением? Не вы ли оспаривали его перед монсеньором и называли безрассудной тратой денег? Если бы не вы, я выехал бы тремя неделями раньше. Я оказался бы в Париже в то время, когда король пользовался относительной свободой в Люксембурге. В моем распоряжении осталось бы еще целых две недели на подготовку побега, который стал невозможен после заключения его величества в Тампль.

– Об этом нам известно только с ваших слов, – сказал д'Антраг, кривя губы и искоса поглядывая на принца.

– Вот именно, и надеюсь, вам достанет мудрости не подвергать их сомнению, – ответил барон резко – так резко, что регенту пришлось постучать чем-то по столу, чтобы напомнить обоим о своем присутствии и о надлежащем почтении к своему титулу.

– Ну а вторая причина вашего провала, господин де Бац? – осведомился он, возвращая барона в основное русло обсуждаемой темы.

– Предательство, опасность которого я всегда сознавал. Но у меня не было выбора, и пришлось пойти на риск. Обнаружив, что заключение его величества разрушило мой первоначальный замысел, я встал перед необходимостью составить новый план кампании. Правильно или ошибочно, но я решил, что спасение в последнюю минуту дает наилучшие шансы. Я до сих пор убежден, что сделал верный выбор, и, если бы не предательство, добился бы успеха. Осуществление побега требовало сугубой осторожности, безграничного терпения и кропотливой подготовки. Все это я сумел обеспечить. Я собрал небольшой отряд роялистов и поручил каждому из них завербовать нескольких других. Скоро в моем распоряжении оказалось пятьсот человек, и все мы постоянно поддерживали связь друг с другом. Я проинструктировал, снарядил и вооружил их под самым носом у Конвента и его Комитета безопасности. Я не жалел денег. Когда стало ясно, что его величество предстанет перед «судом» и приговор предрешен, мой план действий был уже разработан окончательно. Ни у кого не вызывало сомнений, что только самый отъявленный сброд приветствует казнь короля, тогда как основная масса народа охвачена страхом и отвращением к палачам. Но это большинство не могло оказать сопротивления агрессивному крикливому меньшинству. Только прозвучавший в нужную минуту смелый призыв мог вывести его из оцепенения. Особа миропомазанника окружена неким ореолом Короля воспринимают не столько как личность, сколько как символ, воплощение идеи. Любому, хоть сколько-нибудь наделенному воображением или чувствами человеку насилие над королем отвратительно. На это и возлагал я надежды: я собирался расставить свои пять сотен в удобном месте, мимо которого короля должны были везти на казнь, и, когда карета поравнялась бы с нами, подать сигнал. Мои люди с криком «Жизнь королю!» бросились бы на охрану…

Барон перевел дыхание. Семеро, зачарованные рассказом, казалось, старались не дышать. Все глаза были устремлены на гасконца.

– Может ли ваше высочество сомневаться, может ли сомневаться кто-нибудь вообще, в том, что должно было последовать вслед за тем? Мои пятьсот человек составили бы ядро массового бунта противников казни его величества. Они стали бы режущей кромкой топора, который обрушился бы на палачей. Парижане стряхнули бы с себя оцепенение. – Полковник вздохнул. – H'elas! Если бы любой из вас был там, стоял вместе со мной в назначенном месте на углу улицы Луны у бастиона Бон-Нувель, если бы вы видели благоговейный ужас толпы, собравшейся посмотреть на королевскую карету, направлявшуюся на площадь Революции (как теперь называется площадь Людовика XV), если бы вы слышали гробовое молчание тысяч людей, вы не усомнились бы в моей правоте.

Когда я стоял там и ждал, я не только не сомневался в успехе плана – я был почти что уверен в нем, почти уверен, что вызову пожар, который каленым железом выжжет семя революции. Наш лозунг мог поднять тысячи людей, не доверяющих новому режиму. Ведь сколько французов с ужасом смотрят на распространение анархии и хаоса! Им не хватает только решительного руководства. Мы могли бы поднять такую бурю, которая навсегда смела бы Конвент вместе поддерживающей его чернью и вновь вознесла бы короля на трон.

Де Бац снова остановился и криво улыбнулся, видя всеобщее внимание.

– Но я, как вы, монсеньор, изволили заметить, гасконец. Что пользы продолжать? Я потерпел неудачу. Вот о чем надлежит помнить. Умно составленный план искусство комбинации, энергия и мужество исполнителей – какое значение имеют они, если цель не достигнута? Если тонкую черту, что отделяет иногда успех от провала, так и не удалось перешагнуть.

Сарказм барона уязвил слушателей. Однако его высочество, захваченный рассказом, попросту не заметил насмешки.

– Но как вышло, что вы потерпели неудачу? Как?

По лицу де Баца пробежала тень.

– Я уже сказал. Нас предал один из тех – кто именно, мне неизвестно, – кому я вынужден был довериться.

– Это было неизбежно, раз вы посвятили в план стольких человек, – проскрипел д'Антраг. – Следовало бы предвидеть такую возможность.

– Я ее предвидел. Не такой уж я законченный глупец, как вам, господин д'Антраг, видимо, представляется. Но иногда предвидение не позволяет избежать опасности. Человек в горящем доме несомненно предвидит, что, прыгнув из окна, может сломать шею. И тем не менее он прыгает, поскольку не хочет сгореть заживо. Я понимал опасность и сделал все возможное, чтобы оградить нас от нее. Но я вынужден был рисковать. Иного выхода не было.

– И что произошло потом? – нетерпеливо спросил принц. – Вы не рассказали до конца.

– Вас интересуют подробности, монсеньор? – Де Бац пожал плечами и возобновил рассказ. – Так вот, повторюсь: в целом Париж не желал смерти короля. Парижан напугал приговор, граничивший со святотатством, их мучил неосознанный страх перед ужасными последствиями этого злодеяния. Как я уже сказал, ни один человек, побывавший в то январское утро на улице в толпе, не испытывает на этот счет никаких сомнений. Знал об этом и Конвент, и комитеты. От Тампля до площади Революции выставили двойную цепь солдат, движение карет и повозок было там запрещено. Короля конвоировали не только полк Национальной жандармерии и полк гренадер Национальной гвардии, но и артиллерийский дивизион. Охранники окружали королевскую карету тесным кольцом. Закрытые окна, из страха, что мимолетный взгляд простого люда на лицо его величества может привести к взрыву, замазали мыльной пеной. Власти прекрасно понимали, какое настроение царит в толпе. Топот печатающих шаг конвоиров, грохот и дребезжание лафетов да барабанная дробь – вот единственные звуки, оглашавшие улицы. Гробовое молчание тысяч людей, в последний раз видевших своего короля, было настолько впечатляющим, настолько неестественным, что только свидетели этого зрелища способны понять всю его невыразимую и мрачную торжественность.

Монсеньор, я так подробно останавливаюсь на этом, чтобы показать вам, сколь далек я от ошибки в оценке общественного настроения, от которого мы зависели. Власти сознавали, что само их существование в этот день поставлено на карту. – Барон возвысил голос и произнес с неожиданной горячностью: – Я не колеблясь утверждаю, что, посылая короля на казнь, они рисковали куда сильнее меня, человека, пытавшегося его спасти.

Он швырнул эту фразу, словно перчатку, и мгновение выжидал, не примет ли кто его вызов. Откровенно неприязненный взгляд де Баца был при этом обращен на д'Антрага. Но никто не возразил, и, вернувшись к прежнему, довольно печальному тону, барон возобновил свое повествование.

– Не было еще и семи часов, когда я пришел на условленное место на углу улицы Луны. Я забрался на бастион и начал ждать. Время шло. Толпа позади солдатских рядов росла и уплотнялась. Люди стояли в безмолвном оцепенении, не столько из-за стужи ненастного зимнего утра, сколько скованные ужасом. Я с возрастающей тревогой вглядывался в толпу, но не мог обнаружить никого из своих. Наконец, когда в отдалении раздалась барабанная дробь, ко мне присоединились два участника нашего заговора – маркиз де ла Гиш и Дево. Узнав, что других еще по непонятной причине нет, они тоже пришли в отчаяние.

Впоследствии, когда все было кончено, я выяснил, что произошло. Ночью Комитет общественной безопасности, снабженный – без сомнения, тут постарался наш предатель – списком имен и адресами пятисот заговорщиков, принял меры. Каждого роялиста дома поджидали два жандарма. Они взяли моих помощников под домашний арест, который продлился до полудня, то есть до того часа, когда ничто уже не могло помешать исполнению приговора. Других мер против заговорщиков принимать не стали. Пятьсот человек нельзя обвинить на основании показаний одного предателя, а других улик против них не нашлось. Мы были слишком осторожны. Возможно, и момент для судебного преследования людей, пытавшихся предотвратить преступление, потрясшее всю нацию, был не слишком подходящим.

Вот и весь мой рассказ. Когда королевский экипаж поравнялся с нами, я потерял голову. Такое, хоть я и гасконец, случается со мной нечасто. Я спрыгнул с бастиона. Дево и де ла Гиш последовали за мной. Я пытался прорваться сквозь толпу, махал шляпой, кричал. Вопреки всему, я продолжал надеяться, что мы втроем сумеем расшевелить толпу и выполнить свою задачу. Я кричал что было мочи: «Свободу королю!» Наверное, мой одинокий голос потонул в грохоте барабанов. Меня услышали лишь те, кто стоял рядом. Они в ужасе отпрянули от меня, но все же никто не предпринял попытки схватить смутьяна. Это еще раз доказывает, монсеньор, насколько прав я был в своих расчетах, на которых строил весь замысел. Не пытались мне помешать и когда я уходил с двумя товарищами, которые, как и я провели предыдущую ночь не под своей крышей.

Вот, монсеньор, полный отчет о моем провале, о моей гасконаде. А что до денег, которые я потратил…

– Оставим это, – сварливо перебил его регент. – Не будем о деньгах. – И, погрузившись в свои мысли, надолго замолчал. Его грузное тело обмякло, двойной подбородок уткнулся в грудь, глаза опустели. Рассказ барона устыдил графа. Он испытывал неловкость за огульное осуждение гасконца. Даже критически и враждебно настроенный д'Антраг смущенно молчал, понимая, что перегнул палку.

Но в недалеких, тщеславных людях стыд зачастую сменяется негодованием против тех, кого они стыдятся. Вскоре его высочество оправился от смущения. Он распрямился, уселся в кресле поудобнее и, высокомерно подняв голову, сказал напыщенно-официально:

– Мы благодарны вам, господин де Бац, за объяснения, равно как и за вашу деятельность, которая, к нашему сожалению, не увенчалась успехом, которого она заслуживала. Пожалуй, это все, если только… – Он вопросительно посмотрел на д'Аварэ, потом на д'Антрага.

Господин д'Аварэ в ответ молча покачал головой и сопроводил свое качание слабым протестующим жестом. Рука у него была изящная, едва ли не прозрачная. Д'Антраг чопорно поклонился.

– Мне нечего сказать господину де Бацу, монсеньор.

Барон посмотрел на них с искренним изумлением. Им нечего сказать!

– Я, конечно, сознаю, что не заслуживаю похвалы, – заметил он таким ровным тоном, что они могли лишь подозревать насмешку. – Судить должно лишь по результату. – Движимый мстительным желанием уязвить совесть регента, ответить добром на зло, он продолжал: – Но моя служба делу восстановления французской монархии далека от завершения. Моя маленькая армия верных людей пока на свободе. Мне не следовало покидать Францию, но я счел своим долгом лично предстать перед вашим высочеством. Теперь же я покорнейше прошу разрешения вашего высочества вернуться и ждать приказаний, которые, возможно, последуют от вас.

– Вы намерены вернуться? В Париж?

– Как я уже сказал, монсеньор, я бы не покинул его, если бы не сознание долга перед вами.

– И что вы собираетесь там делать?

– Возможно, если я не полностью потерял доверие вашего высочества, вы дадите мне какое-нибудь новое задание.

Регент растерялся. Он повернулся к д'Антрагу. Но на хитроумного графа внезапно тоже нашло затмение, и он с излишней многословностью признался в отсутствии каких-либо идей.

– Мы подумаем, господин де Бац, – изрек регент. – Подумаем и известим вас. Сейчас же не смеем вас задерживать.

И, словно желая смягчить сухость последних слов, Мосье протянул ему пухлую белую руку. Барон низко склонился и поднес ее к сложившимся в легкую усмешку губам.

Выпрямившись, он круто повернулся на каблуках и, не замечая придворных, чеканным шагом вышел из невысокого, тесного и убого обставленного приемного зала.

Глава XII. УЯЗВИМОЕ МЕСТО

На следующее утро, спускаясь по гостиничной лестнице, барон де Бац лицом к лицу столкнулся с господином Моро. Оба удивленно застыли.

– А! – сказал барон. – Наш друг Паладин!

– А! – в тон ему ответил Андре-Луи. – Наш гасконский любитель опасностей!

Барон рассмеялся и протянул руку.

– Честное слово, не всегда. Недавно я подвергся худшей опасности из всех, что только могут угрожать человеку – опасности потерять самообладание. Вам такая когда-нибудь угрожала?

– Бог миловал. Я не питаю иллюзий по поводу отношения ко мне других людей.

– Вы не верите в справедливость? А в благодарность принцев?

– Вера в справедливость – это все, что мне остается, – последовал мрачный ответ.

Андре-Луи пребывал в унынии. Оказалось, что приехал из Дрездена он напрасно. Сопротивление регента отъезду господина де Керкадью покончило с неопределенностью. Заверенный в скором возвращении на родину, крестный приободрился и стал настаивать на том, чтобы подождать со свадьбой до возвращения в Гаврийяк. Андре-Луи пытался спорить, но тщетно: господин де Керкадью считал себя связанным словом и отказывался слушать крестника. Правда, Алина была на стороне жениха, и ее дядюшка согласился на компромисс.

– Если в течение года дорога домой не будет открыта, я подчинюсь любому вашему решению, – пообещал он и, желая их приободрить, добавил: – Но, вот увидите, вам не придется ждать и полгода.

Однако Андре-Луи его слова не убедили.

– Не обманывайте себя, сударь. Через год мы только станем на год старше и печальнее, потому что надежды останется еще меньше.

Как ни странно, благодаря унынию встреча с бароном принесла Андре-Луи неожиданные плоды.

Когда оба перешли в гостиную и заказали графин знаменитого старого рупертсбергера с сухими колбасками, де Бац повторил (на сей раз не скупясь на подробности) свою парижскую историю.

– Просто чудо, как вам удалось спастись, – выразив восхищение хладнокровием и героизмом рассказчика, заключил Моро.

Полковник пожал плечами.

– Клянусь честью, никакого чуда. Все, что требуется человеку на моем месте, – это здравый смысл, осмотрительность и немного мужества. Вы, живущие здесь, за границей, судите об обстановке в стране по донесениям да отчетам. А поскольку они пестрят сообщениями о насилии и произволе, вы считаете, будто насилие и произвол стали единственным занятием парижан. Так люди, читая исторические хроники, воображают, будто прошлое – сплошная цепь сражений и битв, ведь периоды мира и порядка, куда более длительные, чем войны, не привлекают внимания хронистов. Рассказали вам случай с каким-нибудь аристократом, которого, загнав на улице, повесили на фонарном столбе, услышали вы о нескольких других, отвезенных в телеге на площадь Революции и там гильотинированных, – и, пожалуйста – все думают, что каждого аристократа, высунувшего нос из дома, непременно либо повесят, либо обезглавят. Я сам слышал подобные утверждения. Но это чепуха. Сегодня в Париже, должно быть, сорок или пятьдесят тысяч роялистов разного толка, то есть пятая часть населения. Еще одна пятая, если не больше, не выражает никаких политических пристрастий, хотя готова подчиниться любой власти. Естественно, они, чтобы не привлекать к себе внимания, не совершают безрассудных поступков. Не размахивают шляпами и не кричат на каждом углу: «Жизнь королю!» Они спокойно занимаются своими делами, ибо жизнь идет своим чередом и на обывателях перемены почти не сказались.

Правда, сейчас в Париже действительно неспокойно. Общую тревогу усугубляют взрывы народного негодования, сопровождаемые насилием и кровопролитием. Но тут же, рядом течет нормальная жизнь большого города. Жители ходят за покупками и торгуют, развлекаются, женятся, рожают детей и умирают в собственных постелях. Все, как обычно. Многие церкви закрыты, и служить позволено только священникам-конституционалистам, зато театры процветают, и политические взгляды актеров никого не заботят.

Если бы дело обстояло иначе, если бы положение хотя бы напоминало то, как его представляют себе за границей, революция закончилась бы очень быстро. Она пожрала бы самое себя. Несколько дней полного хаоса, и перестали бы циркулировать жизненные соки города, а парижане начали бы умирать голодной смертью.

Андре-Луи кивнул.

– Ясно. Вы правы. Должно быть, все эти слухи – недоразумение.

– Нет, они намеренно поддерживаются. Контрреволюционные слухи призваны соответственно настроить общественное мнение за границей. А фабрикуются они в деревянном шале, где у Мосье резиденция и канцелярия. Агенты регента под руководством изобретательного господина д'Антрага, главного кляузника и склочника, старательно разносят слухи по всему свету.

Андре-Луи воззрился на собеседника с некоторым удивлением.

– Что я слышу? Уж не сделались ли вы республиканцем?

– Пусть мои слова вас не обманывают. Судите по моим поступкам. Я всего лишь позволил себе роскошь высказать презрение к господину д'Антрагу и его методам. Не нравится он мне, и сам оказывает мне честь, отвечая взаимностью. Подлый и завистливый человек и с непомерными амбициями. Он метит на первое место в государстве, когда монархия будет восстановлена, и потому боится и ненавидит любого, кто способен приобрести влияние на регента. Особую же ненависть и страх вызывает в нем д'Аварэ, и, если сей фаворит как следует не обезопасится, то скоро при помощи д'Антрага уронит себя в глазах принца. Д'Антраг подкрадывается осторожно и следов оставляет мало. Хитер и коварен как змея.

– Но мы уклонились от темы, – заметил Моро, не слишком озабоченный происками господина д'Антрага. – Я все-таки считаю ваше спасение чудом. Как вам удалось после всех приключений вернуться к тому, что вы называете нормальной жизнью?

– Конечно, я был осмотрителен и не часто допускал ошибки.

– Не часто! Но и единственная ошибка могла стоить вам головы.

Де Бац улыбнулся.

– У меня было чудодейственное средство, охраняющее жизнь. Его высочество перед моим отъездом снабдил меня тысячью луи на расходы. Я сумел добавить к ним столько же, и в случае необходимости мог бы добавить больше. Так что, как видите, я был хорошо обеспечен деньгами.

– Как же деньги помогли бы вам в таких чрезвычайных обстоятельствах?

– Я не знаю ни одного чрезвычайного обстоятельства, в котором деньги не могли бы помочь. И как оружие защиты, и как оружие нападения сталь не выдерживает никакого сравнения с золотом. Золотом я затыкал рты тем, кто иначе донес бы на меня. При помощи золота я притуплял чувство долга тех, кто обязан был мне помешать. – Барон рассмеялся, увидев округлившиеся глаза Андре-Луи. – Aura sacra fames! Жадность вообще присуща человеку, но более алчных мздоимцев, чем санкюлоты, я не встречал. Полагаю, алчность и есть источник их революционной лихорадки. Кажется, я вас удивил.

– Признаюсь, да.

– Ага. – Де Бац поднял свой бокал к свету и задумчиво всмотрелся в слабое опаловое мерцание. – Вы когда-нибудь размышляли о стремлении к равенству, о его главной движущей силе и истинном значении?

– Никогда. Ведь это химера. Равенство невозможно, и его не существует. Люди не рождаются равными. Они рождаются благородными или низкими, умными или глупыми, сильными или слабыми в зависимости от того, как сочетаются черты тех, кто произвел их на свет. А сочетаются они случайно.

Барон выпил вино, поставил бокал на стол и вытер губы носовым платком.

– Это метафизика, а я человек практики. Условия равенства можно постулировать. Они и были постулированы апостолами другой любопытной химеры – свободы. Идея равенства – это побочный продукт чувства зависти. А поскольку никому не по силам поднять низшие слои до высших, апостолами равенства неизбежно становятся завистники из низов, которые пытаются низвести вышестоящих до своего уровня. Отсюда следует, что нация, признавшая доктрину равенства, будет низведена до морального, интеллектуального и политического уровня самого убогого ее класса. Вот это в границах осуществимого. Но такие качества, как ум, благородство, благодетель и сила, нельзя отобрать у обладателей, бросить в общий котел и поделить на всех, словно похлебку. Единственное, чего можно лишить людей, – материальных благ. Ваши революционеры – бесчестные мошенники, обманывающие невежественные массы химерами свободы, равенства, братства и обещаниями золотого века, который, как им известно, никогда не наступит, и сами прекрасно это понимают. Они отлично знают, что нет власти на Земле, которая смогла бы поднять со дна всех его обитателей. Единственный достижимый способ уравнять всех заключается в том, чтобы отправить на дно остальную часть нации. Правда, тем, кто там обитал и раньше, легче от этого не станет, зато те, кто обманывает ложными идеями, будут процветать. В этом и состоит их истинная цель – стяжать богатство, которое позволит им достичь независимости и праздности, то есть всего того, чему они завидовали. И своей цели они добиваются всеми доступными средствами.

– Неужели сегодня во Франции такое возможно? Неужели революционеры действительно извлекают из всего этого выгоду?

– Что вас удивляет? Разве Нацоинальное собрание набиралось не из представителей низов, не из полуголодных неудачников-адвокатов вроде Демулена и Дантона, не из нищих журналистов вроде Марата и Эбера, не из монахов-расстриг вроде Шабо? Зачем этим людям, будучи на коне, подавлять вдохновившую их зависть или сдерживать алчность, идущую рука об руку с завистью? Все они бесчестны и продажны, а раз это относится к главарям, то что говорить об их подручных? – Гасконец усмехнулся. – Сомневаюсь, что в Национальном конвенте есть хотя бы один человек, которого нельзя купить.

Андре-Луи глубоко задумался.

– Вы открываете мне глаза. Подобные мысли как-то не приходили мне в голову, – признался он. – Когда борьба за конституцию только начиналась, когда я сам в ней участвовал, она была борьбой идеалистов против злоупотреблений, борьбой за равенство возможностей и равенство перед законом.

– Почти всех ваших идеалистов смел поток со дна, когда они открыли шлюзы. Осталась жалкая горстка жирондистов. Адвокаты не без способностей, они единственные представители Конвента, которые вправе хвастать своими республиканскими добродетелями. Но и они запятнали себя бесчестьем, проголосовав за убийство короля и пойдя против своих же принципов. Только так они могли остаться у власти. О, поверьте, я не совершил никакого чуда, выбравшись из Парижа невредимым. И не понадобится никакого чуда, чтобы снова благополучно вернуться туда.

– Вы возвращаетесь?

– Разумеется. Неужто я стану ржаветь в изгнании, когда на родине столько дел? Пускай мне не посчастливилось спасти короля. Д'Антраг по своей глупой ревности задержал меня в Кобленце, когда мне надлежало мчаться в Париж. Но с королевой, я надеюсь, мне повезет больше.

– То есть вы попытаетесь ее спасти?

– Не думаю, что эта задача настолько трудна, что с ней не справятся золото и сталь. – И де Бац беззаботно улыбнулся.

Вино кончилось. Андре-Луи встал. Его темные глаза задумчиво смотрели на решительное лицо барона.

– Господин де Бац, если вам угодно, можете преуменьшать свои заслуги, но, кажется, вы самый храбрый из людей, которых я знаю.

– Вы мне льстите, господин Моро. Лучше скажите, имеете ли вы влияние на регента?

– Я?! Конечно же нет.

– Жаль. Вы могли бы убедить его в существовании добродетели, которую во мне усмотрели. Он-то не слишком высокого мнения о моей персоне. Впрочем, я надеюсь поправить дело.

В тот день они больше не говорили, но на следующий встретились снова. Их словно тянуло друг к другу. На этот раз больше говорил Андре-Луи, а барон слушал.

– Господин де Бац, я долго размышлял над тем, о чем вы меня вчера просветили. Если вы точно описали положение, то революционная твердыня, по-моему, имеет несколько уязвимых мест. Признаюсь, мой интерес к данному вопросу коренится в личных делах. Обычно так и бывает, только люди редко в этом признаются. Я искренен с вами, господин барон. Все мои надежды в жизни связаны с восстановлением монархии, а оснований верить, что возвращение власти Бурбонам произойдет в результате европейского вмешательства, я не вижу. Если монархия во Франции и будет восстановлена, то только в результате внутреннего переворота. А благодаря вашему вчерашнему рассказу я, кажется, понял, как придать ему необходимый импульс.

– О! И как же? – встрепенулся барон.

Андре-Луи ответил не сразу. Он сидел в задумчивом молчании, словно хотел еще раз мысленно убедиться в логичности своих выводов, прежде чем высказать их вслух. Наконец он очнулся, огляделся и поднял глаза к галерее над гостиной. Собеседники были совершенно одни. Обитатели Гамма в этот час занимались своими делами и лишь под вечер приходили выпить пива и сыграть в карты, в кости или в трик-трак.

Андре-Луи подался вперед, приблизившись к барону через разделявший их стол. Его темные глаза блестели, на скулах проступил румянец.

– Вы назовете мою идею безумной.

– У меня у самого таких полным-полно. Смелее.

– На эту мысль меня натолкнули два ваших вчерашних утверждения. Во-первых, о корыстолюбии и продажности облеченных властью и, во-вторых, о том, что, если бы во Франции царил такой хаос, как думают за границей, то огонь революция пожрал бы ее самое за несколько дней.

– Вы сомневаетесь в моих утверждениях?

– Нет, господин барон. Я понимаю, что власть в стране перебрасывали, словно мяч, из рук в руки, пока она не оказалась в руках последних ничтожеств. Дальше, ниже перебрасывать некому.

– Вы забыли, что отчасти еще сохранили власть жирондисты, – медленно произнес де Бац. – Едва ли они соответствуют вашему отзыву.

– Согласно вашим же словам, они будут сметены естественным ходом революции.

– Да. Мне это представляется неизбежным.

– Национальный конвент держится у власти благодаря доверию населения. Население доверяет им безоговорочно, оно свято уверено в абсолютной честности депутатов. Прежние правительства пали, когда открылось истинное лицо входивших в них продажных карьеристов и грабителей нации. Народ верил, что его собственное нищенское существование вызвано исключительно этой продажностью и грабительской политикой. Но вот все изменилось. Люди верят, что всех мошенников разоблачили, изгнали, гильотинировали, уничтожили; они верят, что вместо негодяев пришли, неподкупные борцы за справедливость, которые скорее вскроют себе вены, чтобы напоить страждущих, чем незаконно присвоят хоть лиард из национальной казны.

– Прекрасно сказано и свидетельствует о правильном понимании толпы.

Андре-Луи пропустил замечание барона мимо ушей.

– Если бы народу открылось, что те, кто составляет их последнюю надежду, еще более продажны, чем предшественники, если бы народ убедился, что эти революционеры навязали ему себя хитростью лицемерием и ложью только для того, чтобы жиреть на развалинах нации, – что бы тогда случилось?

– Если бы это удалось доказать, произошел бы взрыв. Но как доказать?

– Правда всегда легко доказуема.

– Теоретически – да. Но мерзавцы слишком прочно сидят на своих стульях. С наскоку их не взять.

Андре-Луи не согласился.

– Не может бесчестный человек прочно сидеть, когда окружающие верят в его честность. По вашим словам регент сидит в своем деревянном шале и сочиняет манифесты, призванные расшевелить Европу. А не лучше ли было бы расшевелить население Франции? Разве так уж трудно возбудить подозрение к власть имущим, даже если их считают честными?

Барон просветлел.

– Во имя всего святого! Вы совершенно правы, mon petit! Репутация власть имущих куда уязвимее репутации женщины!

– Вот именно. Спровоцируйте вокруг мошенников скандал, представьте доказательства их продажности и корыстолюбия, и произойдет одно из двух: либо бунт и переворот с возвратом к власти прежнего правящего класса; либо воцарятся хаос и полная анархия, государственная машина рухнет, неизбежно начнутся голод и разруха и революция пожрет себя сама.

– Господи, да будет так! – воскликнул де Бац. Он обхватил голову руками, закрыл глаза и задумался. Моро изнывал от нетерпения, но молчал. Когда полковник поднял голову, его гасконские глаза горели. – Безумная, говорите, идея? И все-таки она осуществима.

– Дарю ее вам.

Барон покачал головой.

– Чтобы разработать детали и наблюдать за их исполнением, нужен ум человека, способного родить такую идею. Это задача по зубам только вам, господин Моро.

– Точнее сказать, Скарамушу. Нужен его особый талант.

– Называйте себя как угодно. Вообразите, чего вы достигнете, если ваши усилия увенчаются успехом. А ведь это, если взяться за дело с умом, весьма вероятно. Вы окажетесь в положении спасителя монархии.

– Скарамуш – спаситель монархии!

Де Бац не обратил внимания на его сарказм.

– И подумайте о великой награде, ждущей такого человека.

– Стало быть, вы все-таки верите в благодарность принцев.

– Я верю в способность такого человека добиться оплаты своих услуг.

Андре-Луи промолчал. Он грезил наяву. Мысль о том, что люди, обращавшиеся с ним с подчеркнутым высокомерием, будут обязаны его гению восстановлением своего могущества, была удивительно приятна. Не менее приятной была мечта о величии, достигнутом собственными стараниями, величии, которое он с радостью разделит с Алиной.

Голос барона вернул его к действительности.

– Ну так как? – спросил де Бац хрипло, нетерпеливо и даже тревожно.

Андре-Луи улыбнулся.

– Пожалуй, рискну.

Глава XIII. ОТЪЕЗД

Господин де Бац снова предстал перед регентом в той же простой комнате того же шале в Гамме. Он стоял перед письменным столом его высочества в ромбе света, падавшего через окно на крашеный пол. Плотно закрытые окна и дверь не не пропускали свежего воздуха, и в комнате стоял тяжелый земляной дух горящего в глиняной печи торфа. Утором началась оттепель, и с карнизов частыми каплями падала талая вода.

Помимо барона на встрече присутствовали еще трое. Изящный граф д'Аварэ, английскую внешность которого подчеркивал простой синий сюртук для верховой езды и высокие сапоги с отворотами, сидел в центре комнаты, слева от барона. Рядом с ним с самым кислым видом восседал мрачный граф д'Антраг. Брат регента, граф д'Артуа, беспокойно мерял шагами комнату. Его пригласили сразу же, как только стало понятно, куда клонит барон со своими предложениями.

Де Бац закончил свою речь, и в комнате повисла тишина. Регент в задумчивости покусывал кончик гусиного пера. Наконец, он пригласил господина д'Антрага высказать мнение по поводу только что прозвучавших предложений. Д'Антраг не потрудился скрыть свое презрение.

– Дикая затея. Совершенно безнадежная. Замысел азартного игрока.

Господин д'Артуа остановился. Он умел напустить на себя умный вид, хотя в действительности умом не отличался. Вот и сейчас он благоразумно хранил многозначительное молчание.

Регент поднял глаза на де Баца.

– Согласен, – невозмутимо сказал барон. – Совершенно справедливо. Но смертельную болезнь нельзя вылечить обычными средствами.

– Неверно называть эту болезнь смертельной, – угрюмо поправил его граф д'Артуа. – До этого еще далеко.

– Я имею в виду положение августейших узников, монсеньор. Оно, я думаю, вы согласитесь, отчаянное, и время работает против них. Нельзя терять ни дня, если мы хотим спасти ее величество от ужасной участи, которая выпала покойному королю. Господин д'Антраг называет мой замысел диким. Допустим. Но что может предложить господин д'Антраг взамен?

Господин д'Антраг брезгливо пожал плечами и закинул ногу за ногу.

– Думаю, вам следовало бы ответить, – сказал граф д'Артуа холодным ровным тоном.

Д'Антрагу пришлось подчиниться.

– Что касается попытки спасения ее величества, я не вижу оснований, почему бы ее не предпринять. Я бы даже сказал, что господин де Бац совершает героический поступок, если он готов рискнуть своей головой. Но что до других, более широких вопросов, которые затронул господин де Бац, то тут я должен сказать честно – его вмешательство серьезно осложнит работу моих агентов в Париже.

– Другими словами, – задумчиво произнес Мосье, – вы советуете нам санкционировать действия барона, направленные на спасение королевы, и не давать ему полномочий на деятельность в более широких масштабах?

– Именно так, монсеньор.

На этом обсуждение, возможно, и закончилось бы, если бы не тихое замечание д'Аварэ. Он редко позволял себе высказывать собственное мнение, но регент никогда не оставлял его слова без внимания.

– Но что, если возможность для смелого удара представится сама? Неужели ею следует пренебречь?

Д'Антраг подавил раздражение, вызванное вмешательством фаворита, которого он ненавидел, хотя и не осмеливался высказывать открыто свою неприязнь. Он заговорил самым сдержанным тоном, на который был способен.

– Если такая возможность представится, мои люди будут начеку. Могу заверить вас, господа, я дал им самые подробные указания.

Но неожиданная поддержка д'Аварэ воодушевила барона.

– А что, если они не увидят возможности, которая представится мне? И в этом случае я все-таки должен пренебречь ею? Мне кажется неразумно упускать благоприятный случай, монсеньор. И потом, я не понимаю, как может повредить агентам господина д'Антрага моя деятельность, пусть даже неудачная.

– Меры, которые они предпринимают, могут быть аналогичны вашим, – вскричал д'Антраг, не дожидаясь приглашения говорить. – Ваши неуклюжие действия вызовут настороженность властей, направят их внимание в самую нежелательную для нас сторону, и в итоге мы можем потерпеть поражение.

Так начался спор, который тянулся битый час. Господин де Бац оставался внешне спокойным, в то время как господин д'Антраг все больше горячился, и несколько раз его опрометчивость в выборе аргументов позволила противнику нанести ему довольно чувствительные удары.

В конце концов их высочества крайне неохотно согласились выслушать в подробностях план низвержения революционного правительства. Весь их вид говорил, что они оказывают господину де Бацу высочайшую милость, снисходя до его объяснений. И тут барон едва не лишил себя счастья рискнуть своей шеей на службе у неблагодарных принцев. Он заявил, что предпочел бы раскрыть свои планы в присутствии человека, который в большой степени является их автором и будет ближайшим помощником барона в их претворении в жизнь.

Мосье властно потребовал, чтобы барон назвал имя этой личности. Когда господин де Бац удовлетворил его любопытство, принцы и два их советника недоуменно переглянулись. Господин д'Артуа выразил мнение, что им следовало бы побольше узнать об этом господине Моро, прежде чем наделять его полномочиями действовать в их интересах.

Господин де Бац по-прежнему не выказал никаких признаков нетерпения, что достаточно красноречиво свидетельствует о его самообладании. Он сходил за Андре-Луи, который ждал приглашения неподалеку.

Их высочества разглядывали опрятную подтянутую фигуру молодого человека без всякого энтузиазма. Господин д'Артуа, который не помнил Андре-Луи по имени, но узнал его в лицо, нахмурился . Первым заговорил регент.

– Господин де Бац рассказал нам, сударь, о вашем желании содействовать ему в выполнении миссии, которая по его расчетам послужит нашим интересам во Франции. Он сообщил нам, что вы приняли участие в составлении плана, на основе которого он предлагает действовать. Но мы пока еще не знаем подробностей. – Он повернулся к господину де Бацу. – Ну-с, господин барон, мы вас слушаем.

Барон был краток.

– Наш план призван не столько очистить Авгиевы конюшни, сколько показать их зловоние народу Франции с тем, чтобы он восстал и сам выполнил необходимую работу. – Он вкратце изложил основные принципы, которыми они руководствовались при составлении плана, и некоторые предлагаемые ими меры. – Если все пойдет, как задумано, – заключил он, – мы добьемся, чтобы продажность нынешних правителей больше невозможно было скрывать.

Господин д'Артуа заинтересовался. Тонкое лицо д'Аварэ вспыхнуло энтузиазмом. Д'Антраг продолжал держаться с холодной враждебностью. Мосье переводил серьезный взгляд с одного на другого, словно искал подсказку в выражении лиц ближайших помощников.

Господи д'Артуа пересек комнату и встал у кресла брата. Мосье вопросительно поднял на него глаза.

– Замысел подкупает своей смелостью, – сказал младший принц. – Иногда смелость приводит к успеху. Что еще тут скажешь?

– Насколько я понимаю, – заговорил регент, – не существует причин, в силу которых такую попытку не следовало бы предпринимать. Что скажете, д'Антраг?

Граф пожал плечами.

– Разве что те, о которых я уже имел честь сообщить вашему высочеству. Но, если бы я послал с господином бароном своего человека, я получил бы какую-то гарантию, что деятельность господина де Баца не вступит в противоречие с работой моих агентов в Париже.

Мосье важно кивнул.

– Что скажет на это господин де Бац?

Барон улыбнулся.

– Я буду рад любому помощнику, при условии, конечно, что он обладает мужеством и умом, необходимыми для такой работы.

– Других я не привлекаю, сударь, – высокомерно заявил д'Антраг.

– Разве я мог допустить такую нелепую мысль, сударь?

Но тут вмешался господин д'Артуа, который до сих пор хранил хмурое молчание.

– Это задание требует еще одного качества. Не знаю, обладает ли им господин Моро.

Регент, на губах которого заиграла было задумчивая улыбка, вскинул глаза, словно во внезапном испуге. Но его брат ничего не заметил – он не отводил холодного неприязненного взгляда от Андре-Луи.

– Господин Моро, я припоминаю один разговор, который мы с вами вели в Шенборнлусте. Тогда вы назвали себя конституционалистом. До сих пор я неукоснительно требовал от наших сторонников большей чистоты идеалов. Мы не ставим перед собой цели восстановить монархию во Франции, если это будет конституционная монархия. Мы выступаем за монархию в той форме, которая освящена веками. Мы убеждены, что если бы наш несчастный брат не отступил от нее, нынешнее плачевное положение вещей никогда не возникло бы. Вы должны понять, господин Моро, что, поскольку таковы наши идеалы, мы в праве сомневаться в потенциальном союзнике, который их не разделяет. Вы улыбаетесь, господин Моро?

«Кто не улыбнулся бы, – подумал про себя Андре-Луи, – услышав такое напыщенное обращение из уст принца Безземельного к человеку, который предлагает сложить голову на службе его августейшим интересам». Но, понимая неуместность своего веселья, молодой человек мгновенно напустил на себя серьезность.

– Монсеньор, – ответил он, – даже если допустить, что это безнадежное предприятие увенчается успехом, мы всего лишь уничтожим существующий режим и откроем путь к реставрации. В какой форме будет реставрирована монархия, едва ли от нас зависит…

– Возможно, возможно, – холодно перебил его принц. – Но мы все же должны проявлять разборчивость, даже привередливость при вербовке агентов. Это наш долг перед самими собой, перед достоинством нашего положения.

– Понимаю, – отозвался Андре-Луи ледяным тоном. – Чистота ваших идеалов требует чистоты оружия, которое вы используете.

– Вы очень удачно выразили мою мысль, господин Моро. Благодарю вас. Вы должны понять, что у нас нет иной гарантии искренности наших агентов.

– Осмелюсь думать, монсеньор, что я в состоянии представить такую гарантию.

Такой ответ, казалось, удивил господина д'Артуа.

– Сделайте милость, – сказал он.

– Лучшая гарантия искренности агента – его личная заинтересованность в деле, которому он служит. Реставрация монархии означает возвращение дворянам конфискованных владений. Среди них – и мой крестный, господин де Керкадью, который получит обратно Гаврийяк. По его настоянию я вынужден ждать, когда это свершится, чтобы выполнить свою самую заветную мечту – жениться на мадемуазель де Керкадью. Теперь вы понимаете, монсеньор, насколько я заинтересован в способствовании делу монархии. Послужив ему, я послужу собственным интересам, которые являются главным предметом моей заботы.

Подобные речи не принято обращать принцам, а ни один принц не придавал своему высокому происхождению большего значения, чем граф д'Артуа.

Когда он отвечал, его голос дрожал от холодной ярости.

– Я прекрасно понял вас, сударь. Ваши слова объяснили все то, что я до сих пор считал неясным в побуждениях человека с вашей биографией и взглядами, которые сами по себе не заслуживают доверия.

Андре-Луи отвесил чопорный поклон.

– Полагаю мне отказано. Могу ли я уйти?

Господин д'Артуа надменно кивнул. Де Бац в ярости прищелкнул языком. Но не успел он дать выход своему негодованию – что несомненно еще усугубило бы положение – как регент, ко всеобщему удивлению, соблаговолил вмешаться. Его обычно багровое лицо слегка побледнело. Мясистая рука, которую он вскинул, призывая присутствующих к вниманию, заметно дрожала.

– Ах, подождите! Подождите, господин Моро! Одну минуту, прошу вас.

Брат воззрился на его высочество в гневном изумлении. Он не мог поверить, что это говорит регент Франции. Мосье, обыкновенно столь корректный, столь официальный, исполненный такого величия, настолько щепетильный в вопросах этикета, что даже здесь, в этой бревенчатой избе, надевал для аудиенций орденскую ленту Св. Духа и шпагу, казалось, совершенно забылся. Иначе, как мог бы он обращаться так просительно к человеку, который позволил себе держаться оскорбительно и вызывающе. Для господина д'Артуа это было концом света. Нет, тут речь идет не о троне. Ради трона брат не стал бы так унижаться.

– Монсеньор! – воскликнул он с ужасом.

Но все величие, казалось, оставило регента. Он заговорил вкрадчивым, примирительным тоном.

– Мы должны быть великодушны. Мы должны иметь в виду, что услуги, которые предлагает нам господин Моро, потребуют от него исключительного мужества. – Похоже, принц только сейчас начал осознавать это обстоятельство. – С нашей стороны было бы невеликодушно отвергать их или слишком пристально вглядываться в… э… соображения, которыми господин Моро… э… руководствуется.

– Вы так полагает? – язвительно поинтересовался господин д'Артуа. Его брови сошлись у основания крупного бурбоновского носа.

– Я так полагаю, – последовал отрывистый ответ, причем категоричный тон ответа явно подразумевал желание говорившего напомнить, кто занимает трон, и чья воля, стало быть, является священной. – Я лично очень благодарен господину Моро за готовность служить нам, невзирая на опасность, которую невозможно недооценить. Если, как все мы надеемся, предприятие окажется успешным, я щедро выражу ему свою признательность. Степень моей щедрости будет зависеть только от политических взглядов, которых господин Моро будет придерживаться к тому времени. Он должен понимать, что это неизбежно. Но до тех пор его прошлые взгляды или деятельность не должны нас беспокоить. Повторяю, с нашей стороны было бы невеликодушно принять другое решение.

Изумление присутствующих достигло апогея. Это беспрецедентное и неожиданное великодушие поразило всех, за исключением, возможно, хитроумного и проницательного господина д'Антрага, который решил, что ему понятна причина беспокойства его высочества.

Лицо господина д'Артуа стало пунцовым. Его самолюбие было болезненно уязвлено этим публичным, хотя и неявным выговором.

– В повторении нет никакой необходимости, – надменно заявил он. – Едва ли я способен забыть такое сильное слово как «невеликодушный». Я не стану сейчас подробно останавливаться на этом. Поскольку наши взгляды по этому вопросу так разительно несхожи, я не могу принять дальнейшего участия в обсуждении. – И он резко развернулся на каблуках и шагнул к двери.

Регент нахмурился.

– Монсеньор! – вскричал он, – Вы не должны забывать, что я занимаю место короля.

– Ваше высочество не оставляет мне никакой возможности забыть об этом, – с горечью ответил младший принц, выказав тем самым непочтительность и к представителю нынешнего короля, и к покойному соверену. С этими словами он вышел, хлопнув за собой дверью.

Регент предпринял неуклюжую попытку сгладить впечатление, которое произвел уход господина д'Артуа.

– Мой брат, господа, занимает в подобных вопросах бескомпромиссную позицию, которую нам надлежит уважать, даже если мы ее не разделяем. – Он вздохнул. – Господин д'Артуа всегда проявлял твердость во всем, что касается его идеалов, очень возвышенных, очень благородных. – Принц сделал паузу, а потом заговорил другим тоном. – Думаю, остается сказать немногое. Я уже выразил, господин де Бац, свою высокую оценку замыслу, который вы и господин Моро попытаетесь осуществить. Если вам что-нибудь понадобится, господин д'Антраг – к вашим услугам. Я рад, что у вас с ним достигнуто полное понимание.

– Остается один вопрос, монсеньор, – сказал де Бац. – Фонды.

Его высочество испуганно всплеснул руками.

– Во имя Неба, господин де Бац! Вы просите у нас денег?

– Нет, монсеньор. Только полномочий раздобыть их. – И барон многозначительно улыбнулся в ответ на озадаченный взгляд регента. – Обычным способом, монсеньор.

Было ясно, что его высочество понял, о чем идет речь. Но он по-прежнему чувствовал себя неуютно. Он посмотрел на д'Антрага, словно надеялся получить у него подсказку.

Д'Антраг важно выпятил губу.

– Вы же знаете, монсеньор, у нас уже были сложности. И, потом, вы взяли определенные обязательства…

– Но они действительны только за границей, – осмелился вставить господин де Бац. – Не во Франции.

Регент поразмыслил, потом кивнул.

– Вы даете мне слово, господин барон, что будете использовать эти ассигнации только во Франции?

– Охотно, монсеньор. У меня осталось довольно золота, чтобы добраться до Рейна.

– Что ж, замечательно. Делайте, как сочтете нужным. Но вы осознаете, насколько это опасно?

– Это самая несущественная опасность из всех, с которыми нам предстоит столкнуться. Кроме того, у моего художника очень легкая рука, монсеньор.

На этом Мосье закончил аудиенцию. Он произнес на прощание несколько напутственных слов и милостиво протянул двум смельчакам руку для поцелуя.

Когда они вышли на солнышко и тяжело зашагали по чавкающей жиже и рыхлому подтаявшему снегу, гасконец, наконец-то дал выход своему раздражению. Он разразился целым потоком богохульств.

– Эх, если бы я не ценил игру превыше всяких ставок, послал бы без церемоний к дьяволу его высочество вместе с этим проклятым сводником д'Антрагом. Боже милосердный! На коленях умолять о чести рискнуть своей шеей ради этих ничтожеств!

Его ярость вызвала у Андре-Луи улыбку.

– Вы не понимаете, какая это честь – погибнуть за их дело. Будьте к ним снисходительны. Они всего-навсего играют свои роли. А Судьба предназначила им слишком великие роли для их немощных мозгов, К счастью для нас, Мосье под конец сменил гнев на милость.

– Да, и это самое удивительное событие за сегодняшнее утро. До сих пор я считал его самым непримиримым и самодовольным в парочке августейших братцев.

Андре-Луи отмахнулся от этой загадки.

– А, ладно! Я доволен, что он не подтвердил отказ господина д'Артуа. У меня свои интересы в этом деле. Ведь я – Скарамуш, помните? Скарамуш, а не странствующий рыцарь.

Но, когда господин де Керкадью и Алина услышали, какое отчаянное предприятие ему поручено, они сочли Андре-Луи именно странствующим рыцарем. Алина могла думать только об опасности, угрожающей ее возлюбленному, и вечером, после ужина, когда они ненадолго остались вдвоем, она дала выход своему страху.

Андре-Луи согрело это новое доказательство ее любви, хотя он и расстроился при виде ее горя. Он принялся успокаивать девушку, объяснять, что осмотрительному человеку в Париже нечего опасаться. При этом он вольно цитировал де Бац, который не раз однозначно высказывался на данную тему. Но имя барона лишь подстегнуло страхи Алины.

– Этот человек! – воскликнула она с нескрываемым осуждением в голосе.

– О, он очень храбрый господин, – вступился за гасконца Андре-Луи.

– Безрассудный сорвиголова, представляющий опасность для всех, кто с ним сотрудничает. Он пугает меня, Андре. Он не принесет тебе удачи. Я чувствую это. Я знаю.

– Интуиция? – шутливо спросил Андре-Луи. глядя в ее запрокинутое к нему лицо.

– О, не насмехайся, Андре. – Алина, которая вообще-то редко плакала, едва сдерживала слезы. – Если ты любишь меня, Андре, пожалуйста, не уезжай.

– Я еду именно потому, что люблю тебя. Я еду, чтобы наконец назвать тебя своей женой. Почести, несомненно, тоже будут, как и более существенные блага. Но они ничего для меня не значат. Я еду завоевывать тебя.

– Какая в этом необходимость? Разве ты уже меня не завоевал? А с прочим мы могли бы подождать.

Как мучительно было Андре-Луи отвечать отказом на мольбу этих милых глаз. Он мог лишь напомнить невесте, что связан словом, данным регенту и барону. Он просил ее быть мужественной и разделить, хотя бы отчасти, его веру в себя.

В конце концов она обещала, что попытается, но тут же добавила;

– А все-таки, Андре, я знаю, если ты уедешь, я никогда больше тебя не увижу. У меня какое-то дурное предчувствие.

– Милое дитя! Это только фантазия, порожденная твоей тревогой.

– Нет. Ты нужен мне. Нужен здесь, рядом. Чтобы защитить меня.

– Защитить тебя? Но от чего?

– Не знаю. Я чувствую какую-то опасность. Она угрожает мне – нам, если мы расстанемся.

– Но, дорогая, когда я уезжал в Дрезден, у тебя не было таких предчувствий.

– Но Дрезден рядом. В случае нужды я могла бы вызвать тебя запиской или сама приехала бы к тебе. Но, если ты уедешь во Францию, ты будешь отрезан от всего мира, словно в клетке. Андре! Андре! Неужели действительно уже слишком поздно?

– Слишком поздно для чего? – поинтересовался господин де Керкадью, который в этот момент вошел в комнату.

Алина ответила ему прямо. Ее ответ потряс и разгневал господин де Керкадью. Неужели ее лояльность, ее чувство долга так невелики, что она способна в эти страшные времена ослаблять героическую решимость Андре всякой сентиментальной чепухой? Впервые господин де Керкадью по-настоящему разгневался. Он обрушился на племянницу с таким негодованием, какого она еще ни разу не видела в нем за все годы, что находилась на его попечении.

Она ушла к себе пристыженная и напуганная: а на следующее утро Андре-Луи выехал верхом из Гамма и взял курс на Францию.

С ним рядом скакали господин де Бац и господин Арман де Ланжеак, молодой дворянин из лангедокского рода, которого прикрепил к ним господин д'Антраг.

Все трое старались поддерживать в себе приподнятое настроение. Но в ушах Андре-Луи звенел тревожный крик Алины: «Я знаю, Андре, если ты уедешь, я больше никогда тебя не увижу».

Глава XIV. МОЛОХ

Молох стоял перед дворцом Тюильри в сияющем солнце июньского утра и, возвысив страшный свой голос, требовал крови. Воплощением чудовищного божества стала заполонившая Карусельную Площадь толпа. Около восьмидесяти тысяч вооруженных людей – национальных гвардейцев от секций Парижа, волонтеров, которые должны были спешить к границам и в Вандею, оборванных патриотов, размахивающих пиками, мушкетами или саблями – рыскали по улицам, одержимые жаждой крови. Точно такую же толпу Андре-Луи видел на этом же месте в памятный и ужасный день десятого августа предыдущего года.

В тот раз она пришла штурмовать дворец, приютивший короля, чтобы навязать его величеству свою мятежную волю, направляемую подстрекателями, которые пользовались этими людьми как орудием. Нынешний бунт тоже был результатом коварной провокации. Сегодня тысячи людей пришли штурмовать тот же самый дворец, но теперь его занимал Национальный Конвент, выбранный самим народом на место свергнутого монарха.

Тогда население Парижа вдохновил и повел Дантон, великий трибун, обладающий могучим интеллектом, телом и голосом исполина. Сегодня в роли вожака выступало жалкое создание хилого телосложения в неопрятном, поношенном платье. Из-под красной косынки его, повязанной на голову на манер буканьерской, свисали пряди жирных волос, обрамляя пепельно-серое семитское лицо. Таков портрет гражданина Жана-Поля Марата, президента могущественного Якобинского Клуба, хирурга, филантропа и реформатора, величаемого также Другом Народа, по названию скандального журнала, которым он отравлял разум общества. А Дантон был сегодня среди тех, на кого Марат вел толпу.

Эта ситуация была не лишена мрачного юмора: и господин де Бац, взобравшийся вместе с Андре-Луи на подставку для посадки на лошадь у стены внутреннего двора, угрюмо улыбался, глядя сверху на волнующееся людское море. Очевидно, он был доволен результатом их совместных усилий и интриг, которые привели к такой кульминации.

Нельзя сказать, что крах партии жирондистов, против которых велась сейчас осада, был целиком делом рук де Баца и Андре-Луи. Но не подлежит сомнению, что они сыграли тут важную роль. Без песчинок, которые они время от времени подсыпали на одну чашу весов, балансировавших на грани между победой и поражением, жирондисты, возможно, сумели бы удержаться в седле. Эти люди обладали достаточным умом и мужеством, чтобы сбросить своих противников и, руководствуясь умеренностью, за которую они выступали, установить порядок, необходимый для спасения государства. Но с того момента, когда они впервые обнаружили свою уязвимость, настояв на аресте кумира черни Марата, де Бац с помощью Андре-Луи и своих агентов усердно раздувал обиду в ярость, перед лицом которой ни один не посмел бы обвинить воинствующего журналиста.

Оправдание Марата стало его триумфом. Толпа надела на него лавровый венок и на руках внесла в Конвент, где он мог излить свою злобу на людей, которые, руководствуясь соображениями порядочности, пытались его сокрушить.

Потом жирондисты предприняли похвальную попытку обуздать наглость Коммуны Парижа, которая навязывала свою волю избранным представителям народа Франции и, тем самым, делала из правительства посмешище. Они учредили Комиссию Двенадцати, чтобы следить за поведением муниципалитетов и контролировать их.

Атмосфера в столице накалилась. Партия Горы во главе с Робеспьером боялась, как бы жирондисты не получили в Конвенте влияние, которое имели в Законодательном Собрании. Эта группа адвокатов и интеллектуалов определенно обладала недюжинными талантами. Взять хотя бы лидера Жиронды, грозного и красноречивого Верньо, сияющее солнце адвокатуры Бордо, которого кое-кто называет Цицероном из Аквитании. Бесцветный Робеспьер в дебатах не мог привлечь на свою сторону достаточного количества голосов, чтобы проводить свои предложения. Для человека с характером Робеспьера уже одно это служило достаточной причиной, чтобы затаить на жирондистов злобу, не говоря уже о враждебности, которую он питал к ним за прошлые обиды. Но на общественное мнение жирондисты не имели слишком большого влияния. Тут их можно было переиграть. И началась борьба за общественное мнение, и никто не проявлял в ней такой активности, как господин де Бац, который пользовался помощью и советами Андре-Луи. Именно Андре-Луи, прибегнув к своему писательскому дару, сочинял памфлеты, которые печатались в типографии «Ami du Peuple» note 8 и широко циркулировали по Парижу. Они обвиняли жирондистов в контрреволюционном заговоре. Умеренность этих депутатов представлялась предательством; учреждение комиссии Двенадцати назвались попыткой стреножить Коммуну, единственная цель которой – уничтожение деспотии. В статьях проскальзывали тонкие намеки на то, что роялистские победы в Вандее, реакционные мятежи в Марселе и Бордо, поражение республиканской армии в Бельгии, окончившееся дезертирством генерала Дюмурье, явились результатом умеренности и слабости жирондистов в то время, когда национальная необходимость требовала самых жестких, самых суровых мер.

Таков был яд, старательно накачиваемый в Парижские вены, который и привел в конце концов к восстанию парижан. Восемьдесят тысяч человек под командованием генерала Анрио, сидевшего на лошади с очевидной неловкостью, вышли поддержать требования Марата о выдаче двадцати двух предателей.

Внезапно толпа пришла в движение, послышались крики: «Идут!»

В дверях дворца показалась группа людей. Они вышли вперед, за ними толпились другие. Общее число их составляло человек двести – значительная часть всего состава представителей. Во главе этих людей шел высокий грациозный Эро де Сешель, нынешний президент Конвента. По своему обычаю он водрузил на голову украшенную пером шляпу, как всегда делал в зале, если ход заседаний нарушался беспорядками.

Анрио на лошади выехал вперед. Сешель остановился и поднял руку, призывая к молчанию. Он нес в руке какую-то бумагу и, возвысив свой зычный голос, приступил к чтению. Это был декрет, только что принятый растерявшимися и ошеломленными законодателями. Он приказывал вооруженным мятежным силам немедленно покинуть площадь перед дворцом. Но как сказал Робеспьер (или Шабо?), «там, где нет страха, нет и добродетели». А правительство не располагало средствами, способными пробудить страх, который вселил бы в парижан добродетель.

– Я приказываю вам подчиниться! – опуская бумагу, решительно потребовал Сешель.

– Здесь приказываю я, Эро, – грубо ответил ему генерал.

– Вы! – Сешель осекся. За его спиной в рядах представителей послышался ропот негодования. – Чего хотят эти люди? У Конвента нет других мыслей и забот, кроме забот о народном благе.

– Чего они хотят, Эро? Вы хорошо знаете, чего они хотят. – Генерал заговорил примирительным тоном. – Нам известно, что вы – хороший патриот, Эро, что вы принадлежите Горе. Вы готовы поручиться головой, что двадцать два предателя из Конвента будут выданы в течение двадцати четырех часов?

Президент остался непоколебимым.

– Не дело народа, – начал он, – диктовать таким образом…

Его голос потонул в реве, внезапном, словно удар грома, и как слабеют и стихают вдали затяжные грозовые раскаты, так медленно стихала сейчас ярость толпы. Над морем голов взметнулись руки с оружием. Эро де Сешель не дрогнул. Из-за его спины испуганно выглядывали возбужденные коллеги-депутаты. Они понимали, что оказались заложниками в том самом дворце, у которого десять месяцев назад выпустили на свободу ярость тех же самых толп.

Анрио, который чувствовал себя в седле все более неуютно, поскольку его боевой конь от шума стал проявлять норов, все-таки ухитрился утихомирить Молоха.

– Суверенный народ здесь не для того, чтобы слушать речи, – заявил он, – но для того, чтобы отдавать приказы.

Сешель разыграл свою последнюю карту. Он выступил вперед, выпрямился и властным жестом выбросил перед собой руку. Его голос прозвучал, словно боевая труба.

– Солдаты! Именем Нации и закона я приказываю вам арестовать этого мятежника.

Молох обуздал свое веселье и затаил дыхание, чтобы услышать ответ.

Анрио выхватил саблю.

– Мы не подчиняемся вашим приказам. Возвращайтесь во дворец и передайте депутатам требование народа. – Клинок над его головой вспыхнул молнией в ярком солнечном свете. – Канониры, по местам!

Солдаты послушно засуетились около направленных на дворец пушек. Задымились запальные фитили. Эро де Сешель и кучка депутатов поспешно и неловко отступили и исчезли в здании дворца.

Де Бац торжествующе рассмеялся, ему вторил хохот близстоящих. Ухмыляющиеся оборванцы с одобрением поглядывали на барона. Тут и там сыпались непристойные шутки.

Барон ждал окончания этой трагикомедии. Вскоре его терпение было вознаграждено. Марат в окружении нескольких негодяев последовал за депутатами в зал Конвента, чтобы назвать двадцати двух представителей, исключения которых он требовал. Сопротивляться такой силе было бы бесполезно. Робеспьер и маленькая группка депутатов из партии Горы приняли декрет об аресте жирондистов. Основная часть собрания сидела в оцепенении, униженная и напуганная диктатом, которому они вынуждены были подчиниться.

На этом Молох снял осаду, и членам Конвента, которые до тех пор фактически были узниками, разрешили разойтись. Они гуськом выходили из дворца под иронические приветствия и насмешки толпы.

Барон де Бац покинул свое зрительское место и взял Андре-Луи под руку.

– Первый акт окончен. Занавес. Пойдем, здесь больше нечего делать.

Их подхватило людским потоком и понесло в прохладную тень сада, где они смогли, наконец, обрести свободу передвижений. Они прошли по террасе Фельянтинцев, улице Сен-Тома-дю-Лувр, и направились к улице Менар.

Здесь, в самом сердце секции Лепельтье, барон арендовал на имя своего слуги, Бире-Тиссо, первый этаж дома номер семь. Учитывая сомнительное положение барона и Андре-Луи, место было выбрано очень удачно. Из всех секций Парижа секция Лепельтье отличалась наименьшей революционностью. Следовательно, ее представители, продавая себя, испытывали мало угрызений совести. Андре-Луи уже имел представление, насколько широко раскинул свои сети де Бац. Он платил всем чиновникам, занимающим хоть сколько-нибудь значительную должность – от Потье де Лилля, секретаря Революционного Комитета секции, до капитана Корти, который командовал ее Национальной Гвардией.

По пути домой друзья, естественно, заговорили об утренних событиях. Андре-Луи довольно долго отмалчивался.

– Вы не испытываете никаких сомнений? – мрачно спросил он наконец. – Никаких угрызений совести?

– Угрызений совести?!

– Ведь речь идет о людях, самых чистых, самых лучших и праведных на этой галере.

– Они уже не на галере. Они за бортом, а без них судно гораздо вернее налетит на скалы. Не это ли наша цель?

– Да, верно. И все же жестоко жертвовать такими достойными людьми…

– Разве они проявили меньшую жестокость, когда пожертвовали королем?

– Они не собирались посылать его на гильотину. Они не желали его смерти. Они надеялись спасти его, отсрочив приговор.

Тем более бесчестно с их стороны было голосовать за его смерть. Трусливое деяние, призванное спасти их убывающую популярность. Фу! Приберегите свою жалость для более достойных объектов. Эта жалкая команда болтунов тем или иным путем все равно бы пришла бы к тому же концу. Мы только укоротили их путешествие.

– Но каков этот конец?

– Мы его видели. Остальное неважно. Довольно странно осознавать, что они, все до единого, были создателями республики, на алтарь которой их теперь принесли в жертву. Ланжюине, основатель Якобинского клуба; Барбару, который поднял Марсель на подмогу революции; Сент-Этьен, автор гражданской конституции; Бриссо, который отравлял народ своими революционными сочинениями; Фоше, апостол революционной церкви. Все они объединились, чтобы опрокинуть трон. И вы, роялист, испытываете к этим людям сострадание? С ними покончено, как и со всякой возможностью установить в государстве законность и порядок. Сам способ их устранения говорит о крахе Конвента. С сегодняшнего дня великие законодатели стали рабами суверенной черни. Ее величество толпа сегодня вкусила власти. Теперь она будет упражняться, в демонстрации силы, что неизбежно приведет к гибели, ибо анархия всегда разрушительна. – После паузы гасконец схватил Андре-Луи за руку и добавил с ликованием в голосе. – Сегодня – величайший для монархии день с тех пор, как четыре года назад пала Бастилия. Оставшихся с легкостью сметут те же силы, которые устранили жирондистов.

Он хлопнул угрюмого Андре-Луи по плечу.

Во имя Господне, возрадуйтесь хотя бы собственной проницательности. Сегодня мы получили доказательства теории, которой вы поразили меня в Гамме.

Глава XV. ПРЕЛЮДИЯ

В тот день Андре-Луи и барон обедали с Бенуа, процветающим банкиром из Анже.

В великолепно обставленном доме Бенуа на улице Дезорти, также как и в его добродушной упитанной физиономии, мало что свидетельствовало о приверженности их хозяина к уравнивающим доктринам демократии, хотя ему доставляла немалое удовольствие репутация ее столпа. Если движения, жесты, произношение и обороты речи выдавали его плебейское происхождение, то держался он с благодушной барственностью. Богатство принесло Бенуа уверенность в себе и уравновешенность, которую дает чувство собственной безопасности. Безопасность и надежность его положения нисколько не пострадала от следующих друг за другом потрясений, которые будоражили страну. А ведь сколько достойных людей благородного происхождения были погребены под обломками! Но господин Бенуа помимо миллионов в сейфах обладал куда более ценным по тем неспокойным и опасным временам сокровищем. Его бухгалтерские книги содержали немало записей о сделках, заключенных от имени некоторых апостолов революции. Ни одна партия в государстве не могла похвастаться тем, что никто из ее членов не прибегал к посредничеству Бенуа в различных деловых операциях; и выгода, которую они извлекали для себя – стань она достоянием гласности – могла бы навлечь смертельную опасность на их головы. Видные деятели революции рекомендовали друг другу банкира, характеризуя его как человека «надежного». А Бенуа, со своей стороны, считал надежным свое положение, поскольку держал этих патриотов заложниками своей безопасности.

Он мог бы поведать миру истинную причину радения Дантона о принятии закона о неприкосновенности частной собственности; он мог бы во всех подробностях объяснить, как великий трибун и апостол равенства стал крупным землевладельцем в округе Арси. Он мог бы рассказать, как неразборчивый в средствах депутат Филип Фабр, называющий себя д'Аглантином, заработал тридцать шесть тысяч ливров на правительственном заказе на армейские сапоги, картонные подметки которых мгновенно изорвались в клочья. Он мог бы раскрыть секрет Лакруа и по меньшей мере дюжины других народных представителей, которые пару лет назад были умирающими от голода стряпчими, а теперь вовсю наслаждались жизнью и держали собственных лошадей.

Но Бенуа не зря считали надежным человеком. Он никогда не упускал шанса укрепить свои гарантии, увеличив число драгоценных заложников. Словно жирный паук он плел на улице Дезорти свою прочную паутину и опутывал ею мотыльков – казнокрадов, которых было немало среди голодных и алчных политиков. Впрочем, опутать их не составляло особого труда. По мнению де Баца, они только и ждали возможности поддаться соблазну.

Из всех своих помощников по проведению подрывной кампании, которую задумал Андре-Луи, барон никого не ценил так высоко, как Бенуа из Анже. И, поскольку де Бац доказал банкиру, что их сотрудничество может оказаться взаимовыгодным, Бенуа, в свою очередь, тоже высоко ценил барона. Возможно также, что, будучи человеком проницательным, банкир не верил в долговечность существующего режима. И, избегая политики, он благоразумно обзавелся друзьями в обоих лагерях.

Сегодняшнее приглашение к обеду не было обычной светской любезностью. Земляк Бенуа Делонэ, представитель Анже в Национальном Конвенте, тоже получил приглашение банкира. Делонэ отчаянно нуждался в деньгах. Он имел несчастье поддаться чарам актрисы мадемуазель Декуан. Но Декуан стоила недешево даже народному представителю. В недавнем прошлом очаровательная дива получила на этот счет хороший урок. В течение нескольких месяцев она была любовницей вульгарного мерзавца Франсуа Шабо, ослепленная по началу его выдающимся положением в партии Горы. Близкое знакомство с этим господином открыло ей, что блеск его политических талантов далеко не искупает неприглядность его привычек и убогости существования, к которому вынуждала Шабо нехватка денег. Поэтому мадемуазель Декуан решила, что их пути должны разойтись, и теперь Делонэ к своему отчаянию обнаружил, что связь с Шабо научила ее требовательности и взыскательности.

И депутат Делонэ, очень внушительного вида представительный сорокалетний мужчина, оказался достаточно прозорливым, чтобы разглядеть возможности, которые открывало перед ним его положение. Если его и мучили опасения, в праве ли народный представитель воспользоваться ими, то страсть к Декуан быстро заглушила его совесть. Но, чтобы делать деньги на операциях, возможность которых он углядел, требовался начальный капитал, а у Делонэ не было ничего. Поэтому он разыскал своего земляка Бенуа и попросил того о необходимой финансовой помощи.

Бенуа такое партнерство не привлекало. Но он сообразил, что Делонэ, возможно, отвечает требованиям барона, о которых тот как-то осторожно намекнул банкиру.

– Я знаком с одним человеком, – сказал он Делонэ, – который располагает значительными средствами. Он всегда проявлял интерес именно к такого рода операциям. Думаю, вы с ним окажете друг другу услугу. Приходите ко мне пообедать на следующей неделе, я вас познакомлю.

Делонэ с готовностью принял приглашение, и, когда де Бац и Андре-Луи вошли в богато обставленную гостиную банкира, они обнаружили, что депутат уже дожидается их.

Одного взгляда на Делонэ было достаточно, чтобы понять – этот человек обладает огромной физической силой и энергией. Ростом немного выше среднего, он был необъятно широк в плечах и вообще отличался массивностью телосложения. При всем том, черты его лица были довольно тонкими, а рот – настолько маленьким, что гладкое круглое лицо со здоровым румянцем казалось почти детским, несмотря на седину в густых напудренных волосах. Но проницательность внимательных голубых глаз и высокий могучий лоб исключали всякую мысль о его инфантильности.

Банкир, невысокий, цветущий, склонный к полноте крепыш, весь – от макушки напудренной головы до пряжек на туфлях – воплощение опрятности, весело повел гостей к столу.

Тут ничто не говорило о скудости запасов продовольствия, которая начала вызывать тревогу в Париже. За тушеной в красном вине форелью последовал сочный гусь по-ланжевински с трюфелями из Перигора в сопровождении выдержанного, пропитанного солнцем бордо. Ему и воздал сейчас должное Делонэ, намекнув на утренние события.

– Можно почти все простить парням из Жиронды ради винограда, который они выращивают. – Он поднял бокал к свету, с нежностью посмотрел на багрово-красную жидкость и вздохнул. – Бедолаги!

Барон удивленно приподнял брови. Он знал, что Делонэ считается стойким приверженцем Горы.

– Вы их жалеете?

– Можно позволить себе роскошь пожалеть тех, кто больше не способен навредить или помешать нам. – Голос представителя звучал мягко, но, как и все остальное, наводил на мысль о недюжинной скрытой силе. – Сострадание в наши времена – удовольствие, особенно когда оно сопровождается чувством облегчения. Теперь, когда жирондисты повержены, я могу пожалеть их, прекрасно отдавая себе отчет, что это гораздо лучше, чем если бы они жалели нас.

Обед подошел к концу, на смену бордо пришел арманьяк, и только тогда банкир перешел к делу. Он взял на себя роль адвоката своего земляка.

– Я уже рассказал гражданину представителю о том, что вы, дорогой де Бац, видный делец и, в частности, заинтересованы в покупке крупных конфискованных поместий с тем, чтобы разбить их на участки и продавать порознь. Мне нет нужды говорить вам, что гражданин Делонэ мог бы оказать вам существенную помощь в этом предприятии, предоставив в ваше распоряжение сведения, которыми он располагает благодаря своему представительству.

– О, нет, нет! Тут я вынужден вас поправить! – воскликнул депутат со всем пылом добродетели. – Такая формулировка может легко завести вас в заблуждение. Я не хочу сказать… В действительности я не думаю, что использование знаний, которые дает мне положение в правительстве, можно назвать злоупотреблением доверия. В конце концов это распространенная практика, не только во Франции, но и повсюду. Но я предлагаю вам знания иного рода. Наш мир пропитан злобой, и поступки человека, особенно человека государственного, так легко неверно понять или истолковать. Сведения, которые я предлагаю касаются исключительно ценности земель. Я вырос в деревне, и земля всю жизнь была особым объектом моего изучения. Эти знания я и готов предложить вам, гражданин де Бац. Вы меня понимаете?

– О, вполне, – заверил барон. – Вполне. Не трудитесь продолжать объяснения. А что касается прелагаемых вами знаний, знаний, несомненно, исключительных, то я в них не нуждаюсь. Видите ли, я и сам неплохо разбираюсь в этом вопросе; в противном случае мне никогда бы не пришло в голову взяться за подобные операции. Мне безусловно жаль, что та область, где наше сотрудничество представляло бы для меня интерес, закрыта для вас по соображениям, которые я не вправе критиковать.

– Вы хотите сказать, что считаете мои опасения безосновательными? – осторожно спросил Делонэ, словно хотел, чтобы его убедили, что это именно так.

Но де Бац не собирался его ни в чем убеждать. Его ответ прозвучал крайне безучастно.

– Не понимаю, кто пострадал бы, если бы я воспользовался сведениями, которые вы в состоянии мне предоставить. А с моей точки зрения там, где нет пострадавшей стороны, не может быть и угрызений совести. Но человеческая совесть – такой деликатный предмет! Я далек от желания спорить с чувствами, которые, безусловно, заслуживают уважения.

Делонэ впал в мрачную задумчивость.

– Знаете, – сказал он, – вы представили мне точку зрения, которая никогда не приходила мне на ум.

– Охотно верю, – ответил барон тоном человека, который считает тему скучной и желает поскорее ее оставить.

И они ее оставили бы, если бы Андре-Луи не счел, что ему пришло время вмешаться.

– Извините за вмешательство, гражданин представитель, но, возможно, я помогу вам принять решение, если сообщу, что эти сделки в действительности выгодны государству. Таким образом оно получит готового покупателя на поместья, которые стремится ликвидировать.

– Ах, да! – теперь Делонэ выказывал столько же рвения, сколько раньше неохоты. – Это верно, очень верно. Такой аспект дела я еще не рассматривал.

Бенуа незаметно подмигнул барону.

– Позвольте мне все обдумать, гражданин де Бац, и, возможно, впоследствии мы обсудим этот вопрос еще раз.

– Как вам будет угодно, – сказал барон совершенно безразличным тоном, который кого угодно мог довести до исступления.

Когда друзья в тот вечер возвращались домой, на улицу Менар, Андре-Луи пребывал в превосходном расположении духа.

– Эта рыбка клюнет, – заверил он барона, – Можете подсечь ее, когда угодно, Жан.

– Я понимаю. Но он в конечном счете – мелкая сошка, Андре. Я метил в кого-нибудь покрупнее.

– Не все сразу, Жан. Нетерпение к добру не приводит. Согласен, Делонэ – мелкая рыбешка. Но он послужит нам наживкой для добычи покрупнее. Не пренебрегайте им. Если воспользоваться другой метафорой, считайте его первой ступенькой лестницы, по которой мы доберемся до вершин Горы. Или, если угодно, первой овцой, которая покажет нам брешь в стене.

– К дьяволу ваши метафоры!

– Тем не менее, держите их на уме.

Они дошли до дома номер семь по улице Менар. Де Бац открыл калитку в воротах для экипажей, и они вошли во внутренний дворик скромного дома. Внутри, на ступеньке сидел плотный неопрятный тип в слишком большой для него треуголке с трехцветной кокардой. При виде барона, он встал и выбил о каблук пепел из глиняной трубки.

– Гражданин Жан де Бац, ci-devant note 9 барон де Бац? – окликнул он грубо гасконца.

– Я – Жан де Бац. А вы кто такой?

– Меня зовут Бурландо. Офицер муниципальной полиции.

Это заявление прозвучало весьма зловеще, но на барона оно не произвело ровно никакого впечатления.

– И какое же у вас ко мне дело, гражданин муниципал?

Грязноватая физиономия офицера помрачнела.

– У меня есть к вам несколько вопросов. Лучше бы нам войти в дом. Но как пожелаете…

– Заходите, если угодно, – безразлично сказал барон. – Надеюсь, вы не станете тратить мое время впустую, гражданин.

– Это мы вскоре увидим.

Они поднялись по лестнице и остановились у двери. Несмотря на тревогу, Андре-Луи не мог не восхищаться безупречным самообладанием барона. де Бац постучал, и дверь мгновенно открылась. Их встретил Бире-Тиссо, слуга барона, невзрачный человечек с худым зеленоватым лицом, проницательными темными глазами и широким ртом клоуна.

Де Бац прошел в небольшой салон, следом за ним шел Бурландо, и Андре-Луи замыкал шествие. Муниципал хотел было помешать Андре войти, но барон осадил чиновника.

– Это мой друг, гражданин Моро. Можете свободно говорить при нем. Хвала Господу, у меня нет секретов. Закрой дверь, Андре. Итак, гражданин муниципал, я к вашим услугам.

Бурландо неспешно прошелся по изысканному маленькому салону, обвел взглядом позолоченную мебель, пушистый ковер, севрский фарфор и остановился перед овальным зеркалом, висящим над камином, спиной к окну.

– А, Моро. Что ж, ладно. Мне сказали, что он ваш помощник.

– Совершенно верно, – подтвердил де Бац. – Итак?

Ввиду такой напористости Бурландо сразу перешел к делу.

– Мне сообщили, что вы, гражданин ci-devant, ведете антигражданский образ жизни. Я узнал, что вы встречаетесь с личностями, не пользующимися доверием нации.

– С какой же целью, по вашим сведениям, я с ними встречаюсь?

– Как раз это я и надеялся выяснить у вас. Когда вы мне ответите, я буду знать следует ли мне передать сведения о вас комитету общественной безопасности. Позвольте взглянуть на вашу карточку, гражданин.

Де Бац немедленно протянул ему карточку-удостоверение личности, выданную секцией, на территории которой он проживал. Недавний указ предписывал каждому гражданину получить такое удостоверение.

– И вашу, гражданин, – с начальственной бесцеремонностью обратился чиновник к Андре-Луи.

Обе карточки были в полном порядке. Их выдал владельцам Потье де Лилль, секретарь секции, которому барон платил. Бурландо вернул их без комментариев. Но подлинность документов не сбила с него спеси.

– Итак, граждане, что вы имеете сказать? Вы ведь не станете прикидываться патриотами здесь, в этой роскошной квартирке?

Андре-Луи рассмеялся ему в лицо.

– Вы находитесь под властью распространенного заблуждения, мой друг, будто грязь – доказательство патриотизма. Если бы это было так, вы стали бы великим патриотом.

Бурландо опешил.

– Вот как! Вы смеете брать со мной подобный тон! Но мы еще разберемся в ваших… делах. Мне донесли, что вы – агенты… иностранной державы.

– Ага! Несомненно, члены Австрийского комитета, – холодно ответил де Бац. Он намекал на мнимую организацию, о существовании которой несколько месяцев назад заявил представитель Шабо и стал всеобщим посмешищем.

– Ей-Богу, если вы хотите посмеяться надо мной, то лучше сначала вспомните: хорошо смеется тот, кто смеется последним. Можете продолжать. И все-таки, должен ли я донести на вас, или вы представите мне причину, по которой не следует этого делать?

– А какая причина вас удовлетворила бы? – поинтересовался де Бац.

– Эти… встречи. Зачем, если не в целях заговора, вы их устраиваете?

– Я что, единственный в Париже принимаю гостей?

– Гостей! Значит, гостей. Но они не простые гости. Они приходят слишком часто и всегда в одно и то же время. Это одни и те же люди. Таковы мои сведения, отрицать их бесполезно, и не трудитесь мне лгать.

Барон резко сменил тон.

– Вы воспользуетесь дверью, или мне вышвырнуть вас в окно?

На чиновника словно вылили ушат ледяной воды. Он отшатнулся, но, едва оправившись, снова воинственно выпятил грудь.

– Черт побери! Проклятый аристократишка…

Барон широко распахнул дверь салона.

– Прочь отсюда, слизняк! Убирайся в свою навозную кучу! Марш!

– Святая гильотина! Посмотрим, что вы запоете, когда предстанете перед комитетом, – произнес побагровевший муниципал, направляясь к выходу. Он шел нарочито медленно, как будто спасая свою честь и гордость. – Мы еще преподадим вам урок, проклятые изменники! Вы еще поплатитесь за свои аристократические замашки. Меня зовут Бурландо! Вы еще вспомните это имя. – И он убрался восвояси.

Хлопнула дверь на улицу. Андре-Луи улыбнулся, но во взгляде его читалось неодобрение.

– Я бы предпочел обойтись с ним по-другому.

– Он заслужил куда большего. Следовало вышвырнуть его без предупреждения. Беспардонный мерзавец! Пусть себе идет в комитет – Сенар сделает свое дело.

– Не поспеши вы, я дал бы Сенару веский повод разделаться с этим невежей. Ну да ладно, думаю, случай еще представится. Он непременно вернется, чтобы отомстить. Но вам, Жан, следовало обуздывать свой горячий нрав.

– Обуздывать свой нрав перед ничтожеством! – Барон фыркнул. – Ладно, довольно о нем. Где там Ланжеак?

Он вызвал Тиссо. Господин де Ланжеак, оказывается, еще не приходил. Барон бросил взгляд на севрские часы и выругался.

– Ничего удивительного, – сказал Андре-Луи. – Этот молодой человек совершенно не пунктуален. И совершенно нам не подходит. Если это типичный агент д'Антрага, то неудивительно, почему регент пользуется столь ничтожным влиянием при дворах Европы. Лично мне такой не нужен даже в качестве лакея.

Наконец в комнату ворвался запыхавшийся Ланжеак. Мало того, что он опоздал, он еще с беспримерной отвагой вырядился в сюртук с черными полосами на желтом фоне и обвязался шарфом, который Андре-Луи язвительно уподобил снежной лавине.

– Кажется, вам нравится привлекать к себе внимание. Что ж, одобрение Национальной вдовы вы заработали. Она питает слабость к чрезмерно кокетливым молодым господам.

Ланжеак разозлился. Он давно проникся к Андре-Луи неприязнью – Моро неизменно награждал его насмешками всякий раз, когда Ланжеак того заслуживал. А случалось это нередко.

– Можно подумать, будто сами вы похожи на санкюлота.

– Упаси Бог. Но и зебре не подражаю. В девственном лесу такое сходство было бы уместно, но в Париже чересчур бросается в глаза. Полагаю, человека вашего рода занятий могли бы обучить держаться в тени. Вы слышали о том, что в стране революция? Неудивительно, что муниципальные чиновники, глядя на посетителей экс-барона де Баца, начали относиться к нему с подозрением.

Ланжеак ответил невразумительным ругательством, за что тут же заработал выговор еще и от барона.

– Моро прав. Своим платьем вы афишируете ваши антиреспубликанские взгляды. А заговорщику следует во всем проявлять осмотрительность.

– Для благородных заговорщиков даже осмотрительность должна оставаться в рамках благородства, – заявил недалекий дворянин.

– Только не для дураков, – бросил Андре-Луи.

– Нет, вы переходите всякие границы! Я возмущен, Моро! Вы нестерпимы! Нестерпимы, понимаете?

– Может быть, вы ждали одобрения своего исключительно дурацкого заявления, которым оправдываете исключительно дурацкий поступок? Жаль, но придется вам все-таки меня терпеть.

– Не пора ли нам перейти к делу? – вмешался де Бац. – Полагаю, вам есть о чем сообщить, Ланжеак. Вы виделись с Кортеем?

Вопрос отвлек обиженного в лучших чувствах благородного заговорщика от выяснения отношений.

– Я только что от него. Дело назначено в ночь на пятницу.

Де Бац и Моро подались вперед, жадно внимая Ланжеаку, который перешел к изложению подробностей.

– Кортей заступит в караул у Тампля в полночь. Он отобрал двадцать человек и клянется, что каждому из них можно доверять. Мишони будет дежурить в тюрьме и ждать нас. Кортей уже с ним виделся. Мишони устранит с дороги других муниципалов. Он за это отвечает. Кортей хотел бы как можно скорее обсудить с вами последние приготовления.

– Естественно, – сказал де Бац. – Я увижусь с ним завтра. У нас будет два дня, а мы при необходимости можем приготовиться за два часа.

– Есть для меня еще какие-нибудь поручения? – спросил Ланжеак несколько обиженно.

– Пока нет. Вы вместе с отрядом Моро прикроете отступление. Сбор на улице Шарло в одиннадцать часов. Смотрите, не опоздайте. Мы будем сопровождать августейших дам и дофина до дома Русселя на улице Гельвеция. Надеюсь, через пару дней удастся вывезти их из Парижа. Но об этом я позабочусь позже. А сейчас вы свободны, Ланжеак, до одиннадцати часов ночи с четверга на пятницу.

Глава XVI. УЛИЦА ШАРЛО

Когда капитан Корти, командир национальной гвардии от секции Лепельтье, снимал форму, он возвращался в свою бакалейную лавочку на улице Закона. Добропорядочный гражданин и монархист в душе, он записался в гвардию секции, когда та была еще целиком монархической. Когда же на смену монархистам пришли республиканцы, он не оставил службу из благоразумия.

Поскольку в рядах гвардии оставалось еще порядочно людей, разделявших его взгляды, Корти сумел набрать маленький отряд для назначенного на пятницу предприятия. Секции Парижа по очереди обеспечивали охрану Тампля, куда были заключены августейшие узники, и в пятницу наступала очередь секции Лепельтье.

В полномочия капитана гвардии входил отбор людей для дежурства, и Корти назначил двадцать человек – участников заговора во спасение королевы. Они должны были взаимодействовать с бароном де Бацем и сержантом Мишони, муниципальным офицером, ответственным за охрану внутри тюрьмы.

План, разработанный в мельчайших подробностях, был крайне прост. Охранники в Тампле не имели привычки обременять себя чрезмерной бдительностью, поскольку замки, засовы и патрули Национальной гвардии за стенами делали ее излишней формальностью. Поэтому лишь один из них, подчиняясь приказу Комитета общественной безопасности, нес караул в комнате, отведенной узникам из королевской семьи. Другие же обычно отправлялись в Зал Совета, откуда часовой в случае необходимости мог вызвать их окликом, и там до утра играли в карты.

В пятницу ночью Мишони сам должен был заступить на дежурство по охране узников. Он взялся обеспечить, чтобы восемь его муниципалитетских сотоварищей не приближались к покоям. Он должен был передать трем царственным дамам мундиры Национальной гвардии, которая в полночь приступала к несению караула. В этот час отряд из двенадцати человек постучится в ворота Тампля. Привратник примет их за патруль, совершающий обход с проверкой внутри тюрьмы, и не станет чинить препятствий. Они поднимутся в башню, где расположена комната королевы, свяжут Мишони и, чтобы все выглядело так, будто он подвергся нападению, заткнут ему рот кляпом. Потом, окружив трех переодетых дам и малолетнего дофина, они спустятся по лестнице и выведут их из тюрьмы. Навряд ли сонный привратник заметит, что патрульных стало больше. А если и заметит, тем хуже для него. На этот случай приказ де Баца был категоричен: если кто-нибудь окликнет заговорщиков до выхода за ворота Тампля, любопытного надлежит как можно тише успокоить холодной сталью.

Миновав ворота, патруль свернет за угол на улицу Шарло. Тут их будет ждать маленький отряд Андре-Луи. Он проводит королевскую семью во внутренний дворик, где Бальтазар Руссель будет держать наготове карету, дабы отвезти беглецов в свой дом на улице Гельвеция на окраине Парижа. Там бывшие узники укроются, пока не утихнет суматоха и не представится возможность вывезти их в сельский дом Русселя в Бри-Конт-Робер.

Задача Корти и его людей – держаться подальше от лже-патруля, который их заменит. Впоследствии их могут наказать за недостаток бдительности, но едва ли обвинение будет более тяжким.

На другой вечер после визита Ланжеака де Бац и Андре-Луи посетили лавку Корти, чтобы окончательно обо всем договориться с капитаном-бакалейщиком. Сержант Мишони уже ждал их в лавке вместе с Корти. Во время разговора Андре-Луи, случайно взглянув в окно, заметил на улице широкий силуэт в огромной треуголке. Обладатель шляпы пристально всматривался в тускло освещенную витрину, словно обследовал выставленные товары.

Андре-Луи отошел от остальных и неспешно прошелся до двери. Он достиг ее как раз вовремя, чтобы увидеть, как обрюзгшая фигура поспешно удирает по улице Сыновей Сен-Тома.

Де Бац закончил разговор и присоединился к другу. Андре-Луи сообщил ему неутешительную новость:

– Мы под наблюдением нашего приятеля Бурландо. Должно быть, он следил за нами от улицы Менар.

Де Бац отнесся к сообщению легкомысленно.

– Ну что ж, значит он видел, как мы делали покупки.

– А потом может связать увиденное с Корти и, не исключено, с Мишони.

– В таком случае придется уделить ему некоторое внимание. А пока его дело может потерпеть, у нас есть более неотложные.

Более неотложные дела были улажены в течение следующих 24 часов, и в пятницу ночью Андре-Луи мерил шагами улицу Шарло неподалеку от Тампля. За компанию с ним прохаживались Ланжеак и маркиз де ла Гиш – тот самый человек, что вместе с Бацем пытался спасти короля. Вся троица время от времени оказывалась напротив пещерообразных ворот дома номер двенадцать, за которыми в запряженной карете ждал своего часа юный Бальтазар Руссель.

В сиреневом июньском небе взошла почти полная луна. Уличных фонарей в тот вечер не зажигали. Андре-Луи и его спутники выбрали теневую сторону улицы. В этот полночный час они были не единственными нарушителями сонного спокойствия. Их путь то и дело пересекал маршрут другой прогуливающейся троицы в составе Дево, Марбо и шевалье де Ларнаша. Один раз, услышав тяжелую поступь приближающегося патруля, все шестеро с едва ли не сверхъестественным проворством исчезли в тени подъездов, чтобы вновь возникнуть, когда шаги солдат заглохли в отдалении.

Полночь миновала; вся шестерка сошлась на углу улицы Тампля и приготовилась к неминуемо надвигавшимся событиям, участниками которых им предстояло стать.

И события не замедлили произойти, только вот не совсем те, которых ожидали наши смельчаки.

В тот день Бурландо был очень занят. Он предстал с донесением перед Революционным комитетом своей секции. По случайности на территории той же секции находился Тампль. Сообщение Бурландо привлекло внимание одного из членов комитета, сапожника по имени Симон. Этот напыщенный и жадный до славы фанатик отправился с полученными сведениями в Комитет общественной безопасности при Тюильри.

Там он заявил, что пришел сообщить комитету о конрреволюционном заговоре, организованном бывшим бароном де Бацем. По имеющимся сведениям де Бац подозрительно часто общается с бакалейщиком по имени Корти, который, между прочим, командует Национальной гвардией секции Лепельтье. Замечено также, что другой частый посетитель Корти – муниципальный офицер Мишони, который несет охрану в Тампле. Как раз вчера вечером Корти, Мишони, де Бац и человек по имени Моро проводили какое-то совещание в лавке бакалейщика.

– Вот все, о чем сообщил нам наш информатор, – заключил гражданин Симон. – Но я не дурак, граждане. У меня, благодарение Господу, есть мозги, и они немедленно подсказали, что за всем этим кроется подозрительная и опасная комбинация.

Полдесятка членов Комитета общественной безопасности, спешно собравшихся, чтобы выслушать срочное, по утверждению сапожника, заявление, не были склонны принимать его всерьез. В отсутствие президента комитета его кресло занимал представитель Лавиконтри, и случилось так, что этот человек был одним из помощников де Баца, а Сенар, секретарь и фактотум комитета, голос которого тоже имел немалый вес, получал от барона деньги. При упоминании барона оба насторожились.

Когда приземистый, неопрятный, вызывающий неприязнь Симон закончил свое выступление, Лавиконтри, желая повлиять на мнение коллег по комитету, рассмеялся.

– Честное слово, гражданин, если это все, что ты имел сообщить, лучше бы ты сначала убедился, что эти люди не покупали в лавке товар.

Симон насупился. Его маленькие крысиные глазки-бусинки вспыхнули злобой.

– Это не тот вопрос, к которому можно отнестись легкомысленно. Я прошу вас всех не забывать, граждане, что названный бакалейщик время от времени патрулирует Тампль, а Мишони несет там охрану регулярно. Неужели вам в связи с этим ничего не приходит на ум?

– Тогда их знакомство естественно, – осторожно заметил Сенар.

– Ага! А с де Бацем? С этим иностранным агентом? Что они делали в закрытой лавке вместе с де Бацем и вторым субъектом – его постоянным компаньоном?

– Откуда ты знаешь, что де Бац – иностранный агент? – спросил кто-то из членов комитета.

– Таковы сведения, которые я получил.

Лавиконтри развил вопрос коллеги.

– А какими доказательствами ты можешь подкрепить столь серьезное обвинение?

– Разве можно предположить, что ci-devant аристократ, ci-devant барон приехал в Париж по другому делу?

– В Париже довольно порядочное число ci-devants, гражданин Симон, – вмешался Сенар. – Ты считаешь, что все они – иностранные агенты? Если нет, то почему же ты выделил именно гражданина Баца?

У Симона чуть пена изо рта не пошла от злости.

– Потому что он стакнулся с сержантом, который отвечает за охрану Тампля, и с капитаном Национальной гвардии, который должен нести там сегодня караул! Пресвятой Боже! Вы до сих пор в этом ничего подозрительного не находите?

Вероятно, Лавиконтри в конце концов отмахнулся бы от назойливого доносчика и отослал бы его прочь. Но один из членов комитета занял другую позицию. Он решил, что следует немедленно послать за Мишони и задать ему несколько вопросов. Другие согласились, и Лавиконтри не осмелился возражать.

В результате в начале двенадцатого ночи раздувшийся от важности гражданин Симон в сопровождении полудюжины сотоварищей из своей секции постучал в ворота Тампля. Он показал ордер, выданный ему Комитетом общественной безопасности, и сразу же поднялся в башню, в комнату королевы, дабы убедиться, что там все в порядке.

Он молча оглядел трех дам в черном, занимавших это безрадостное помещение, и спящего на низкой кроватке мальчика – по прежнему закону нынешнего короля Франции. Потом сапожник перенес внимание на Мишони. Он показал ему приказ, предписывающий сержанту временно передать свои обязанности предъявителю этой бумаги, а самому безотлагательно предстать перед Комитетом общественной безопасности, собравшимся специально, чтобы его выслушать.

Мишони, долговязый нескладный парень, не сумел скрыть испуга. На его открытом добродушном лице отразилась мучительная тревога. Он немедленно пришел к заключению, что заговорщиков предали. Но опасность, нависшая над собственной жизнью, беспокоила его меньше, чем мысль о жестоком разочаровании, постигшем высокородных дам, на долю которых и так выпало столько тяжких испытаний. Крах надежды на их освобождение, казавшееся таким близким, Мишони воспринял как утонченную жестокость судьбы. Тревожила его и участь де Баца, который, возможно, в эту самую минуту направлялся прямо в ловушку. Сержант гадал, как бы ему предупредить барона, но Симон, пристально всматривавшийся в Мишони своими близко посаженными бусинками, положил конец мучительным поискам выхода. Он сообщил Мишони, что отправит его в комитет под стражей.

– Значит, это арест? – вскричал испуганный сержант. – В вашем приказе ничего такого не сказано!

– Пока не арест, – ответил Симон, улыбаясь одними губами. – Простая предосторожность.

Мишони позволил себе выказать гнев.

– И на каком же основании?

– На основании моего здравого смысла. Можешь потребовать, чтобы я отчитался в своих действиях перед комитетом.

И вот Мишони, подавляя ярость и страх, сопровождаемый двумя полицейскими, покинул Тампль, а Симон остался исполнять его обязанности по охране узников.

Прочим охранникам, уже предвкушавшим приятную ночь за карточной игрой, было велено занять свои посты на лестнице и у дверей заключенных, что давно уже никто не делал, поскольку такая предосторожность казалась излишней.

Когда за несколько минут до полуночи прибыл лже-патруль, старательный Симон находился снаружи в тюремном дворе.

Двенадцать солдат во главе с лейтенантом вступила в ворота тюрьмы. За ними по пятам быстрым шагом вошел человек в неприметном штатском платье. Его лицо скрывала тень широкополой шляпы.

Часовой окликнул штатского, и тот предъявил ему какой-то документ. Читать часовой не умел, но официальное происхождение бумаги не вызывало сомнений, да и круглая печать Конвента была ему знакома.

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы вперед не вылез Симон в сопровождении своих подручных из патриотов, которым он на случай предполагаемой измены Корти приказал держаться поближе.

– Ты кто, гражданин? – вопросил упивавшийся своей значительностью сапожник.

Незнакомец с ладной сухощавой фигурой стоял перед ним неподвижно и, судя по всему, отвечать не собирался. Часовой вручил Симону бумагу и поднял фонарь. Документ оказался приказом Комитета национальной безопасности, предписывающий гражданину Дюмо – практикующему врачу посетить в Тампле дофина и немедленно доложить Комитету о состоянии здоровья узника.

Симон внимательно перечитал приказ и убедился, что в нем все в порядке – печать и подпись стояли в надлежащих местах. Но сапожника это никоим образом не удовлетворило. Подобно всем ничтожествам, внезапно дорвавшимся до власти, он склонен был проявлять чрезмерную дотошность там, где простой чиновник ограничился бы соблюдением формальностей.

– Странное время для подобного визита, – прорычал он недоверчиво, возвращая бумагу владельцу.

– Я должен был прийти несколько часов назад, – последовал быстрый ответ человека в штатском, – но у меня и других, не менее важных, чем отродье Капета, хватает пациентов. А доклад должен быть представлен завтра к утру.

– Странно! Чертовски странно, – пробормотал Симон, который никак не мог взять в толк, почему комитетчики ничего не сообщили ему о существовании такого приказа. Он взял из рук часового фонарь и поднес к лицу незнакомца, скрытому тенью полей черной шляпы. Увидев лицо врача, сапожник отпрянул.

– Де Бац! – вскричал он и, грязно выругавшись, приказал: – Арестовать этого человека! – И сам бросился вперед на псевдодоктора.

Удар ноги в живот отбросил патриота назад, и Симон упал спиной на булыжную мостовую. Фонарь разлетелся вдребезги, и, прежде чем Симон, у которого перехватило дыхание, успел подняться барон исчез. Солдаты патруля помогли сапожнику встать, заботливо поддерживали его под руки и расспрашивали обеспокоенно, не ранен ли гражданин. Проклиная их на чем свет стоит, Симон рвался из рук солдат и наконец освободился.

– За ним! – завопил он. – За мной! – И нырнул в ворота, а за ним по пятам свора подручных.

Лже-лейтенант, рослый парень по имени Буассанкур решил, что он дал барону приличную фору на старте, и тот успел добежать до спасительного крова в доме номер двенадцать по улице Шарло. Поскольку тревога, поднятая Симоном, подняла охранников, высыпавших в тюремный двор, Буассанкур почел за лучшее удалиться и спокойно увел за собой патруль, предоставив привратнику объясняться что да как. Он не мог последовать за Симоном, потому что у того могли возникнуть к нему вопросы. Если бы Буассанкуру и его людям пришлось объясняться, неизвестно, к каким это привело бы последствиям и для них, и, возможно, для Корти. «Лейтенант» рассудил, что при любых обстоятельствах лучше всего увести «патруль» в противоположную сторону, а потом разбежаться поодиночке. Ясно, что операция, запланированная на сегодняшнюю ночь, провалилась.

Что касается де Баца, предположение Буассанкура частично оказалось верным. Барон бросился бежать к улице Шарло. Он руководствовался скорее инстинктом, нежели здравым смыслом. Слишком велико было его замешательство, чтобы он мог рассуждать трезво. Барон понимал только, что по случайности или из-за предательства его тщательно подготовленный план не сработал, а у него самого земля горит под ногами. Никогда, даже в роковое утро казни короля барон не чувствовал себя так скверно. Если его схватят (фактически на месте преступления), ему определенно придет конец. Никакие попытки влиятельных знакомых не избавят его от необходимости объяснить, зачем он пытался получить доступ к августейшим узникам. Следовательно, единственное спасение – в скорости.

Де Бац бежал так, как никогда в жизни еще не бегал, и все-таки погоня приближалась.

Для шестерых помощников полковника, собравшихся на перекрестку улицы Тампля, топот бегущих ног был первым указанием на то, что настало время действовать и действия будут совсем иного рода, нежели ожидалось. Их беспокойство быстро переросло в тревогу. Следом за топотом раздался крик, отборная брань и быстро нарастающий шум, свидетельствовавший о погоне. Прежде чем Андре-Луи успел сообразить, что ему следует предпринять, преследуемый, в котором он узнал барона, поравнялся с ними, в нескольких крепких выражениях объявил о провале и приказал спасаться.

Произнеся почти на бегу свою короткую речь, полковник первым нырнул в темную пасть улицы Шарло. Остальные в бездумном порыве последовали было за ним, но Андре-Луи их остановил.

– Назад! Надо задержать погоню! – сдавленно крикнул он. – Прикроем его отступление.

Заговорщики опомнились и сообразили, что таков, действительно, их долг. Чем бы это им ни грозило, жизнь барона необходимо спасти.

Минутой позже показались преследователи – полдесятка нескладных вояк под предводительством колченогого Симона. Андре-Луи с облегчением увидел, что ему с товарищами предстоит иметь дело со штатскими, поскольку в глубине души опасался, что против штыков долго не продержаться.

Симон принял заговорщиков за случайных полуночников и воззвал к ним властно и уверенно:

– Ко мне, граждане! Хватайте мерзавца! Это гнусный изменник!

Со своими приспешниками сапожник снова ринулся вперед – видимо, рассчитывал на безоговорочное повиновение. Но к его удивлению шестеро, преградившие ему путь, не двинулась с места. Отлетев от них как от стены, гражданин Симон разразился яростными воплями:

– Именем закона! Прочь с дороги! Мы агенты Комитета общественной безопасности!

Андре-Луи смерил агентов насмешливым взглядом.

– Вот как! Агенты Комитета общественной безопасности. Так может назвать кто угодно, любая шайка разбойников. – Он выступил вперед и повелительно обратился к Симону. – Твой мандат, гражданин! Да будет тебе известно, я сам агент Комитета.

Уловка, призванная выиграть время, сработала как нельзя лучше. Несколько драгоценных мгновений оцепеневший Симон таращился на Андре-Луи в полном изумлении. Потом спохватился и понял, что если не поспешит, барону удастся скрыться.

– Помогите мне в поимке этого негодяя, а потом можно будет познакомиться поближе. Вперед! – И он снова попытался протиснуться между товарищами Моро, но его опять грубо отпихнули назад.

– Ну-ну! Не так резво! Я бы предпочел познакомиться с тобой сейчас, если не возражаешь. Где твой мандат, гражданин? Предъяви, или мы отведем тебя на пост секции.

Симон грязно выругался. В нем уже просыпалось подозрение.

– Боже! Да вы же, наверно, из той же шайки изменников! Твой-то мандат где?

– Вот он.

Моро сунул руку в карман сюртука. Он покопался в кармане, продолжая тянуть время, а когда наконец это стало опасно, вынул руку со стиснутым в ней за ствол пистолетом. Рукоятка пистолета мгновенно обрушилась на голову гражданина Симона, который сразу словно куль осел на мостовую и затих.

– Держи их! – крикнул Андре-Луи и ринулся на врагов.

В то же мгновение одиннадцать человек сцепились в общий мельтешащий клубок тел. Они боролись, извивались, наносили удары и размахивали ножами. Хриплые голоса слились в единый задыхающийся крик ярости. Раздался выстрел. Улица проснулась. Распахнулись окна, кое-где даже пооткрывались двери.

Андре-Луи, отчаянно отбивавший атаку, которая, казалось, сосредоточилась на нем, внезапно краем глаза уловил свет фонарей и стальной блеск штыков, показавшихся из-за угла на перекрестке с Бретонской улицей. Патруль бегом устремился к месту потасовки. В первую секунду Моро подумал, а вдруг это Корти со своими людьми или даже Буассанкур. Любой из двух вариантов означал спасение. Но, еще быстрее сообразив, что патруль появился не с той стороны и для надежды нет оснований, велел своим помощникам бежать врассыпную.

– Спасайтесь! Вперед! И каждый за себя!

Он повернулся было, чтобы показать пример, но тут один из молодцев Симона исхитрился прыгнуть ему на спину и повалил наземь. Андре-Луи в падении извернулся, выхватил левой рукой второй пистолет и выстрелил. Пуля не задела напавшего, но попала в ногу другому противнику и вывела его из строя. Теперь на ногах осталось только два патриота, и оба они вцепились в Андре-Луи. К ним вяло присоединился едва очухавшийся Симон. Из троих оставшихся один сидел, прислонившись к стене и держась за проломленную голову, другой валялся ничком посреди улицы, а третий, покалеченный пулей, завывал где-то неподалеку.

У роялистов погиб шевалье де Ларнаш, сраженный ударом ножа в сердце, четверо к моменту подхода патруля словно испарились, а Андре-Луи наконец угомонили дубинкой по голове, и теперь он лежал без движения.

Побегу основной группы немало способствовало то обстоятельство, что сержант патруля, не успев разобраться что к чему, приказал своим солдатам окружить нарушителей спокойствия, а гражданин Симон, представший перед ним, еще не вполне оправился от контузии и соображал весьма туго. В первую минуту вся его умственная деятельность сосредоточилась на ответе сержанту, который потребовал удостоверения личности. Сапожник протянул ему свой мандат. Сержант принялся внимательно изучать документ.

– Что ты здесь делал, гражданин Симон?

– Что я здесь делал? Ах да! Что я делал здесь, к чертям собачьим! – Он едва не задохнулся от ярости. – Я сокрушал роялистский заговор, вот что! Заговор с целью спасти вдову Капет и ее щенка! Если б не я, ее… дружки-аристократы уже вытащили бы их из тюрьмы. И ты еще спрашиваешь, что я здесь делаю! А тем временем проклятые мерзавцы скрылись! Все, кроме этой падали и этого негодяя, которого мы оглушили.

Сержант воспринял его слова с недоверием.

– Заговор? Освободить из тюрьмы королеву! Да как бы им это удалось?

– Как? Как?! – Недоверие вконец разъярило гражданина Симона. – Отведите меня в штаб-квартиру секции. Я буду объясняться там, разрази меня гром! И пусть твои люди отнесут туда проклятых аристократов. Не дай Бог ему ускользнуть! Я имею в виду живого. Пусть хоть один из паразитов да попадет на гильотину.

Глава XVII. В ШАРОННЕ

На окраине деревушки Шаронна, в пяти милях от Парижа, почти сразу за парком Баньоле барон де Бац приобрел себе симпатичный домик, который некогда, в дни Регентства служил охотничьим павильоном. В 1793 году здесь поселилась талантливая Бабетта де Гранмезон, в недавнем прошлом певица итальянского театра. Формально дом принадлежал ее брату Бюретту, почтмейстеру из Бове. Бюретт служил барону де Бацу прикрытием. Проницательность барона подсказала ему, что собственность дворян, эмигрировали они или остались во Франции, обречена на конфискацию. Полагаясь на свой дар предвидения, который как правило его не подводил, де Бац устроил фиктивную продажу имения Бюретту, справедливо полагая, что тот не станет досаждать ему своими притязаниями.

В этом сельском уголке и собрались на следующий день после неудачной попытки спасти королеву все уцелевшие в драке на улице Шарло.

В ту ночь барону удалось беспрепятственно добраться до убежища в доме номер двенадцать. Туда же спустя несколько часов, когда тревога улеглась, добрались один за другим и остальные четверо заговорщиков. Они оставались там до утра. Барон счел за лучшее на несколько дней исчезнуть из города и отправился в Шаронну. Покинул он его через ворота Барье, поскольку опасался ехать через ворота Бастилии, откуда вела прямая дорога.

Следуя приказу де Баца, его помощники добирались туда по отдельности. Ланжеак прибыл уже ближе к вечеру, на несколько часов позже остальных. Этот верный долгу молодой человек решил известить о ночных событиях главного агента д'Антрага в Париже де Помелля.

Ланжеак вошел и увидел де Баца, Дево, Буассанкура, Ла Гиша и Русселя сидящими за столом в обществе Бабетты де Гранмезон – красивой смуглокожей молодой дамы, преданной барону душой и телом. Вся компания пребывала в унынии, но тяжелее всех было де Бацу. Его детище – тщательно подготовленный побег провалился, судя по всему, из-за какой-то нелепой случайности. Но едва ли не больше барона мучила мысль о судьбе Андре-Луи, которого он успел полюбить и храбрости которого был обязан своим спасением.

Увидев Ланжеака, все встрепенулись в надежде услышать последние новости. Де Бац устремил на молодого человека нетерпеливый взгляд. Ланжеак в ответ на немой вопрос пожал плечами.

– Я не выяснил ничего определенного. Но оснований для надежды никаких.

Де Бац выказывал признаки сильнейшего нетерпения. Лицо его побледнело, глаза покраснели.

– Он хотя бы жив?

Ответ Ланжеака прозвучал довольно апатично:

– А это так важно? Ради него же самого надеюсь, что нет. А если выжил, то его ждет гильотина. Это неизбежно.

Де Бац отбросил последнюю сдержанность.

– К дьяволу ваши надежды! Они меня не интересуют! Меня интересуют факты. Если вы не в состоянии их собрать, так и скажите, и я пошлю за ними другого или отправлюсь сам.

Ланжеак обиженно поджал губы.

– Я уже сказал, что новостей не привез.

– Мне следовало бы сообразить, что вы их не привезете. Вы чересчур озабочены сохранностью своей драгоценной шкуры, Ланжеак. Может, вы соизволите поведать, какого дьявола делали так долго в городе?

Их взгляды скрестились над столом.

– Во всяком случае, сударь, не заботился о своей шкуре. Ваши слова возмутительны. Вы не имеете права разговаривать со мной в подобном тоне.

– Мне нет дела до вашего возмущения! – Барон ударил по столу костяшками пальцев. – Я спрашиваю: что вы делали в Париже? Единственное, что для меня важно – это знать, жив ли Моро.

Буассанкур, флегматичный гигант, подле стула которого стоял Ланжеак, перегнулся через стол и прикрыл ладонью руку барона.

– Терпение, дружище де Бац, – прогудел он мощным басом. – Вы уже получили ответ. В конце концов Ланжеак не способен творить чудеса.

– Вот уж истинная правда! – с желчным сарказмом воскликнул маркиз де Ла Гиш, порывистый молодой человек с тонкими чертами лица и ястребиным носом.

Дево попытался восстановить мир.

– Не держите на нас зла, Ланжеак. Просто мы все немного не в себе.

Де Бац раздраженно пожал плечами и принялся вышагивать по комнате вдоль стены с тремя высокими окнами, распахнутыми на лужайку. Бабетта следила за ним красивыми темными гразами, в глубине которых светилась тревога и боль. Помолчав, она обратила взор на разобиженного Ланжеака и печально улыбнулась.

– Что же вы стоите, господин де Ланжеак? Садитесь и поешьте чего-нибудь. Должно быть, вы устали и проголодались.

– Устал, еще бы. Бог знает, как я устал. Но у меня слишком тяжело на сердце, чтобы я мог испытывать голод. Благодарю вас, мадмуазель. – Он плюхнулся в кресло и вытянул под столом длинные ноги, обутые в пыльные сапоги. Лицо его выглядело осунувшимся, каштановые волосы в беспорядке рассыпаны по плечам. – Дайте мне немного вина, Дево.

Дево протянул ему бутылку. Де Бац продолжал бегать по комнате, словно зверь в клетке.

– Я должен знать, – прорычал он наконец. – Я больше не могу выносить этой неопределенности.

– К несчастью, Ланжеак прав, – сказал Дево. – Здесь нет никакой неопределенности. О, избавьте меня от ваших свирепых взглядов, де Бац. Видит Бог, душа у меня болит не меньше, чем у вас. Но фактам нужно смотреть в лицо. Не следует обманывать себя, приходится считаться с потерями. Ларнаш убит, а Моро либо погиб, либо скоро погибнет. Он потерян для нас безвозвратно.

Де Бац яростно выругался и заявил:

– Если он жив, я вырву его из лап палачей!

– Если вы предпримете такую попытку, – возразил Дево, – вы просто сунете голову под ту же гильотину. Мы не можем этого допустить. У вас есть долг перед нами, перед нашим делом. Образумьтесь, друг мой. Это не тот случай, когда мы в состоянии вмешаться. Будь ваше влияние даже в двадцать раз больше, все равно вы ничего не сможете сделать. Кроме того, ваша деятельность выдаст вашу причастность к событиям прошлой ночи. Пока свидетелем против вас может выступить лишь один человек, который мог легко ошибиться в темноте. Смиритесь, мой друг. Битв без потерь не бывает.

Де Бац сел и закрыл лицо руками. В комнате повисло мрачное молчание. Дево был членом правительственного департамента и пользовался у своих единомышленников заслуженным авторитетом. Его спокойные трезвые суждения снискали ему известность человека, который никогда не теряет головы. Буассанкур и Руссель поддержали его. На стороне барона остался только импульсивный маркиз де Ла Гиш.

– Знать бы хотя бы, как все произошло! – воскликнул он. – Что это было – вмешательство слепого рока или предательство? – Он обратился к Ланжеаку. – Вам не пришло в голову разузнать, как там Мишони? К нему вы не сходили?

– Можете назвать меня трусом, – ответил молодой человек, – но, честно говоря, я не осмелился. Если нас предали, то дом Мишони теперь ловушка.

Лицо барона стало суровым и непроницаемым.

– Вы еще не рассказали нам, чем же все-таки занимались в городе.

– Я ходил на улицу де Минар и виделся с Тиссо. Обыска там не проводили. Это обнадеживает. В случае предательства власти должны были бы явиться туда в первую очередь.

Барон кивнул.

– Так. А еще?

– Потом я разыскал Помелля.

Ла Гиш метнул в него новую насмешку:

– О конечно, вам ведь надлежало отчитаться о нашем провале перед д'Антрагом!

– Вот именно, господин маркиз. Если вы не забыли, я, в конце концов, у него на службе.

– Вы нравились бы мне куда больше, Ланжеак, если бы я сумел об этом забыть, – заметил де Бац. – И что сказал Помелль?

– Он потребовал, чтобы я немедленно отправился в Гамм с докладом о событиях.

Тут едва сдерживаемая ярость барона вновь прорвалась наружу.

– Вот как! Немедленно! И для чего же такая спешка, позвольте спросить? Он предвкушает, как д'Антраг будет потирать руки, радуясь моей неудаче? Ладно. И когда вы намерены выехать?

– Сегодня вечером, если вы не возражаете.

– Я? Возражаю? Против вашего отъезда? Мой славный Ланжеак, я до сих пор не видел от вас никакой помощи. Надеялся, что получу ее прошлой ночью, но вы показали, насколько смехотворна была моя надежда. Отправляйтесь в Гамм, или к дьяволу, или куда вам будет угодно.

Ланжеак встал.

– Де Бац, вы несносны.

– Присовокупите это к вашему докладу.

Ланжеака уже трясло от негодования.

– Вы вынуждаете меня радоваться, что наше сотрудничество кончилось.

– Стало быть, у нас обоих есть повод для радости. Счастливого пути.

Глава XVIII. ДОКЛАД ЛАНЖЕАКА

Неделю спустя Ланжеак предстал в Гамме перед д'Антрагом. Молодой человек не простил барону де Бацу обиду, нанесенную ему при расставании, и, возможно, по этой причине не сделал никакой попытки смягчить свой доклад или хотя бы проявить беспристрастность.

И д'Антраг, как и предсказывал де Бац, действительно потирал руки.

– Я предвидел провал этого хвастливого гасконца, – прокомментировал он, криво улыбнувшись. – Ничего другого от его родомонад ждать не приходится. Хороши бы мы были, если бы понадеялись на его успех. К счастью, освобождение ее величества обеспечено мерами, предпринятыми мной в Вене. Маршал де Кобург получил от нас указание выдвинуть предложение об обмене узниками. Мы хотим поменять господ из Конвента, которых выдал Австрии Дюмурье, на членов королевской семьи. Я слышал от господина де Траутмансдорфа, что предложение восприняли благосклонно, и теперь у нас почти нет сомнений, что обмен состоится. Так что неудача господина де Баца не вызывает у меня слез. – Он помолчал. – Как, вы сказали, имена господ, которых мы потеряли из-за его безрассудства?

– Шевалье де Ларнаш и Андре-Луи Моро.

– Моро? – д'Антраг покопался в памяти. – А, да! Еще один родомон, которого де Бац завербовал здесь. Что ж… – Он умолк, пораженный внезапной мыслью. Выражение его смуглого худого лица показалось господину де Ланжеаку очень странным. – Так говорите, господин Моро убит? – спросил граф резко.

– Если его не убили на месте, что весьма вероятно, то определенно казнили в самый короткий срок.

Едва ли революционный трибунал пощадит человека, которому предъявлено такое обвинение.

Д'Антраг погрузился в раздумье.

– Ну, вот что, – сказал он наконец. Будет лучше, если вы повторите свой рассказ его высочеству. Думаю, ему будет интересно вас послушать.

Спустя час или два после того, как граф де Прованс выслушал доклад господина де Ланжеака, его высочество отправился в гостиницу «Медведь» с визитом к сеньору де Гаврийяку.

Если учесть, что принц жестко придерживался всех правил и предписаний этикета, этот визит был неслыханной милостью. Но, когда дело касалось господина де Керкадью и его племянницы, его высочество предпочитал забывать о формальностях. У него вошло в привычку заглядывать к ним запросто, без церемоний, и подолгу сиживать в их обществе. В таких случаях принц, если и не сбрасывал вовсе мантию величия, то по крайней мере настолько распахивал ее, что беседовал с дядюшкой и племяннице почти на равных. Он частенько обсуждал с ними новости, делился своими страхами и надеждами.

Алине, воспитанной в почтении к принцам крови, добрые отношения с Мосье очень льстили, Настойчивость, с которой он выспрашивал ее мнение, внимание, с которым он ее выслушивал, уважение, которое он неизменно выказывал по отношению к ней, поднимали в ее глазах их обоих. Терпение принца в стесненных обстоятельствах, его стойкость перед лицом несчастий и невзгод укрепляли в девушке веру в его личное благородство и придавали романтический ореол его неказистой, почти плебейской внешности. Истинно королевские качества, которые разглядела в Мосье мадемуазель де Керкадью, особенно выигрывали в сравнении со своекорыстием врожденного интригана д'Антрага.

Как мы знаем, граф д'Антраг метил высоко. Всеми правдами и неправдами он сумел добиться того, что Мосье считал его незаменимым. д'Антраг стремился укрепиться в этом положении, которое с приходом реставрации должно было сделать его первым человеком в государстве. Единственным препятствием к полному воплощению его честолюбивых замыслов было расположение Мосье к господину д'Аварэ. Последний своим положением был обязан главным образом госпоже де Бальби. Именно она приблизила д'Аварэ к его высочеству, и влияние этой парочки на Мосье стало поистине безграничным. Если бы госпожа де Бальби утратла привилегии maitress-en-titre, положение д'Аварэ тут же пошатнулось бы. Понимая это, д'Антраг прилежно плел интригу против фоваритки. Несколько раз уже случалось, что какая-нибудь дама из окружения его высочества пробуждала в д'Антраге надежду. Но любовные похождения принца объяснялись не столько его нежными чывствами, сколько пустым и тщеславным желанием покрасоваться перед придворными. Если бы не разговоры, которые вызывала очередная интрижка Мосье, он вряд ли обременил бы себяухаживаниями. Несмотря на все свои измены, принц на свой лад хранил верность госпоже де Бальби. Но сейчас, как подсказывало д'Антрагу чутье. дело обстояло иначе. От проницательных глаз графа не укрылась нежность, которая появлялась во взгляде его высочества всякий раз, когда принц смотрел на очаровательную мадемуазель де Керкадью. Более близкое знакомство с самой Алиной укрепило надежду д'Антрага. Насколько он разбирался в людях, в данном случае победа его высочеству легко не достанется, но уж если девушка уступит, то ее власть над принцем будет абсолютной. И д'Антраг решил, что нашел, наконец-то, особу, способную полностью и навсегда затмить госпожу де Бальби. Но как все удачливые и опасные интриганы, граф никогда не торопил события. Пока они развивались в нужном направлении, д'Антраг хранил терпение, сколько бы ему не приходилось ждать. Он понимал, что привязанность мадемуазель де Керкадью к Андре-Луи Моро служит серьезным препятствием для его целей. Вот почему, как ни раздражало д'Антрага вторжение де Баца в область, которую граф считал своей, он смирился с авантюристичесим планом барона и Андре-Луи ради того, чтобы де Бац на время увез Моро подальше от мадемуазель де Керкадью. Радость д'Антрага по этому поводу перешла в ликование, когда он понял, что сам принц приветствует отъезд Моро. Этим и только этим д'Антраг объяснял внезапную volte-face, неожиданную любезность по отношению к двум искателям приключений, высказанную регентом несмотря на явное недовольство господина д'Артуа.

Так что можно легко представить себе, с каким тайным удовлетворением д'Антраг препроводил господина де Ланжеака к его высочеству, с тем чтобы курьер повторил рассказ о внезапном конце Моро. Графу показалось. что взгляд Мосье оживился, хотя вслух принц выразил сожаление по поводу безвременной гибели, постигшей молодого смельчака на службе Дому Бурбонов.

Однако, когда регент пришел в тот день с визитом к господину де Керкадью, в его взгляде не было ни малейшего намека на оживление. Напротив, Мосье выглядел столь мрачно, что, когда дядя и племянница встали, приветствуя его высочество, Алина сразу же воскликнула с искренней тревогой:

– Монсеньор! У вас плохие новости?

Принц печально воззрился на них с порога. Он тяжело вздохнул, поднял правую руку и снова позволил ей безвольно повиснуть вдоль тела.

– Как остро вы все подмечаете, мадемуазель! Просто поразительно.

– Ах, монсеньор, кто же не подметит признаков расстройства в тех, кого любит и почитает?

Мосье тяжелым шагом приблизился к стулу, который поспешил подставить ему господин де Керкадью. Граф д'Антраг остался стоять у закрытой двери.

На столе в вазе зеленого стекла стояло несколько роз, которые Алина срезала сегодня утром. Букет заметно украсил скромную комнату и наполнил ее сладковатым ароматом.

Его высочество взгромоздился на стул и, повинуясь привычке, стал тыкать наконечником трости в одну из своих туфель. Его взгляд уперся в пол.

– И в самом деле, на душе у меня тяжело, – печально произнес он. – Попытка спасти ее величество потерпела неудачу, причем при таких обстоятельствах, что повторная попытка представляется нам невозможной.

В комнате воцарилось молчание. Регент вертел в руках трость. Лицо Алины выдавало искреннее огорчение. Наконец, господин де Керкадью нарушил молчание.

– А господин де Бац? Что с господином де Бацем и теми, кто был с ним?

Мосье избегал напряженного взгляда Алины.

– Господин де Бац жив, – ответил он уклончиво, но слегка охрипший голос выдал его волнение.

От д'Антрага не укрылась дрожь, охватившая мадемуазель, и внезапная бледность, на фоне которой ее глаза стали казаться черными.

– А… остальные? – спросила с запинкой – Остальные? Господин Моро? Что с господином Моро, монсеньор?

Ответом ей было молчание. Мосье упорно продолжал изучать вощеный пол. Он явно не мог заставить себя посмотреть на девушку. Тяжелый вздох, опущенные плечи и безнадежный жест пухлой руки говорили красноречивее всяких слов. Наконец, тягостную тишину нарушил д'Антраг.

– У нас есть основания бояться худшего, мадемуазель, – осторожно произнес он.

– У вас есть основания… Какие основания? Скажите же мне, сударь!

– Ради Бога, сударь! – вскричал Керкадью.

Господин д'Антраг осознал, что ему легче обращаться к сеньору де Гаврийяку.

– У нас нет никакой надежды увидеть господина Моро снова.

– Вы хотите сказать, что он… погиб?

– Увы, сударь.

Керкадью издал нечленораздельное восклицание и вскинул руки, словно защищаясь от удара. Мадемуазель де Керкадью с посеревшим лицом качнулась назад, к стулу и упала на него, как подкошенная. Она безвольно уронила руки на колени и уставилась невидящим взором в пространство.

Комната и люди в ней исчезли. Перед глазами Алины возник ноздреватый снег в пятнах солнечного света и тени, обледеневшие голые ветки над чернильным потоком реки; Андре-Луи, примеряющий шаг к ее шагам, такой проворный, подвижный, такой живой. Та утренняя прогулка с Андре, состоявшаяся полгода назад, была последним и самым ярким воспоминанием девушки о возлюбленном.

Спустя какое-то время ее сознание снова вернулось в комнату. Алина обнаружила, что принц стоит перед ней, положив руку ей на плечо. Вероятно, его прикосновение и вернуло девушку к страшной действительности.

– д'Антраг, вы были слишком резки, – послышался густой, мурлыкающий голос принца. – Неужели вы не могли проявить больше такта, глупец?

В следующее мгновение Алина услышала собственный голос, поразительно ровный и безжизненный.

– Не вините господина д'Антрага, монсеньор. Такие новости лучше всего сообщать быстро и ясно.

– Мое бедное дитя! – Мурлыкающая нотка в голосе Мосье усилилась. Мягкая ладонь легонько сжала ее плечо. Его громоздкая оплывшая фигура склонилась над девушкой. Принц долго хранил молчание, но в конце конов нашел необходимые слова. – Из всех жертв, принесенных во имя Трона, я считаю самой тяжелой эту. – Такое заявление могло показаться чудовищным преувеличением, но Мосье поспешил объяснить свою мысль. – Ибо, поверьте мне, мадемуазель, я снес бы что угодно, только бы боль и горе не коснулись вас.

– Вы очень добры, монсеньор. Вы очень добры, – произнесла Алина механически, и мгновением позже, устремив взгляд на д'Антрага, спросила – Как это случилось?

– Прикажите позвать де Ланжеака, – распорядился принц.

Ланжеак, которого оставили ждать внизу, поднялся в комнату. В третий раз за этот день ему пришлось пересказывать события роковой ночи на улице Шарло, но на сей раз он чувствовал себя особенно неловко перед очевидным горем мадемуазель де Керкадью.

Слезы не шли к Алине. Даже теперь она едва ли понимала, что произошло. Все ее чувства восставали против необходимости поверить. Ей казалось немыслимым, что Андре – ее Андре, ироничный, деятельный, полный жизни – мог погибнуть.

Но мало-помалу рассказ Ланжеака пробил брешь в ее отрешенности, и страшная правда стала постепенно проникать в сознание девушки. На этот раз курьер придерживался вполне определенной версии. Он утверждал, что Моро убили на месте. Вероятность превратилась в определенность из соображений милосердия. Д'Антраг предположил, а регент согласился, что так мадемуазель де Керкадью будет меньше страдать. Зачем ей терзать себя догадками о том, как погиб Моро? Если он и уцелел в схватке, то лишь для того, чтобы погибнуть под ножом гильотины.

– Узнаю его, – тихо произнесла Алина, когда Ланжеак закончил рассказ. – Он пожертвовал собой, чтобы спасти другого. Такова вся его жизнь.

Но слез по-прежнему не было. Они пришли позже, когда Алина и госпожа Плугастель, обнявшись, искали друг в друге силы, чтобы вынести это общее горе.

Графиня узнала новость от мужа. Не ведая о родстве, которое связывало ее с Андре-Луи, граф сообщил чудовищную весть, не позаботившись о том, чтобы как-то смягчить ее.

– Этот хвастливый дурак, де Бац, снова сел в лужу, как мы и предполагали. И его провал стоил нам нескольких человек. Но нет худа без добра. Теперь Алина де Керкадью избавлена от нелепого мезальянса, поскольку Моро убит.

Не получив ответа, господин де Плугастель повернулся к жене и обнаружил, что она потеряла сознание. Его изумление смешалось с беспричинным негодованием. Он долго стоял над супругой в хмурой задумчивости прежде, чем предпринял попытку вызвать помощь.

Когда госпожа де Плугастель пришла, наконец, в себя, граф раздраженно потребовал объяснений. Графиня прибегла к тому единственному, которое могла предложить. Она знала Андре-Луи с детства и сопереживает горю Алины, сердце которой будет разбито этим ужасным известием. На сем она отправилась к мадемуазель де Керкадью, то ли предложить поддержку, то ли искать ее. Сеньор де Гаврийяк, сам сраженный горем, тщетно пытался успокоить обеих рыдающих дам.

Мосье удалился из гостиницы в еще более мрачном настроении, чем пришел. Вероятно, его состояние можно объяснить первыми словами, произнесенными его высочеством, когда они с д'Антрагом вышли на яркое солнце зашагали в направлении шале.

– Похоже, она питала к этому проходимцу очень глубокую привязанность.

Элегантный как всегда д'Антраг едва подавил улыбку.

– Если все как следует взвесить, то, возможно, и неплохо, что господин Моро убрался с дороги.

– А? Что? – Регент испуганно застыл на месте. Что это было? Слова графа или эхо его собственных мыслей?

Отношение господина д'Антрага к событию в Париже полностью совпадало с мнением, высказанным господином де Плугастелем.

– Если бы этот тип выжил, все могло бы окончиться злосчастным мезальянсом.

– А! – Регент перевел дух и двинулся дальше. – Я придерживаюсь того же мнения. Но мне хотелось бы, чтобы ее горе не было столь острым.

– Мадемуазель де Керкадью молода. В таком возрасте горе быстро забывается.

– Мы обязаны приложить все силы, чтобы утешить бедное дитя, д'Антраг.

– Что ж, вы правы, монсенеьор. В каком-то смысле можно сказать, что это наш долг.

– Долг, д'Антраг. Долг. Именно так. В конце концов Моро погиб у меня на службе. Да, да, долг, и никак иначе.

Глава XIX. УПЛАЧЕННЫЙ ДОЛГ

Милосердная версия Ланжеака о быстрой гибели Андре-Луи на улице Шарло, версия, которую предложил сострадательный д'Антраг в надежде, что она окажется истиной, ничего общего с истиной не имела.

Андре-Луи пришел в сознание задолго до того, как его притащили в штаб-квартиру секции. Более того, большую часть пути туда он проделал на собственных ногах. Когда сознание его прояснилось и помимо чисто физиологических ощущений появилась способность рассуждать здраво, молодой человек же пришел к выводу, который впоследствии высказал господин де Ланжеак: лучше бы с ним покончили во время потасовки. В этом случае неприятный процесс расставания с жизнью уже полностью завершился бы; тогда как теперь его ожидают все прелести крестного пути на Площадь Революции. На этот счет у Андре-Луи не было и тени сомнения. Как бы далеко ни распространялось влияние де Баца, барон не мог сотворить чуда и добиться освобождения человека, пойманного с поличным на таком преступлении.

Когда они добрались до штаб-квартиры секции, полночь давно уже миновала. В этот час там не было ни одного представителя власти, уполномоченного проводить допрос. Но Симон, ничуть не смущенный этим обстоятельством, открыл регистрационный журнал, напустил на себя надменный вид и официальным тоном потребовал, чтобы Андре-Луи сообщил ему имя, возраст и род занятий. Андре-Луи удовлетворил любопытство ретивого чиновника, но на остальные вопросы отвечать отказался.

– Может быть, вы и полицейский агент, но определенно не судья. У вас нет права меня допрашивать. Стало быть, я не буду вам отвечать.

Его избавили от пистолетов, денег, часов и документов и швырнули в темную комнатушку в подвале, где фактически не было окон. Трехногий табурет и груда грязной соломы составляли всю обстановку этой убогой конуры. Здесь Андре-Луи и оставили до утра, предоставив ему размышлять о внезапном и малоприятном конце его деятельности на службе монархии.

В восемь часов его вывели из камеры и, оставив без внимания его требование принести пищу, увели под конвоем в составе шести национальных гвардейцев. Гражданин Симон возглавлял шествие.

Они перешли Луврский Мост и направились во дворец Тюильри. Там, в просторном вестибюле, гражданину Симону сообщили, что Комитет Общественной Безопасности не будет заседать до полудня, поскольку его члены заняты в Конвенте. Но, если дело не терпит отлагательства, ему следует обратиться к председателю Комитета, который в настоящий момент находится у себя в кабинете. Симон, которого с каждым часом все больше распирало от сознания собственной значительности, громогласно заявил, что речь идет о деле величайшей национальной важности. Секретарь повел их небольшой отряд вверх по роскошной лестнице. Симон шагал рядом с секретарем, Андре-Луи с двумя охранниками по бокам – следом. Четырех гвардейцев оставили внизу.

По широкой галерее они вышли в просторный зал с высокими потолками, позолоченной мебелью и обшитыми дамастом стенами, которые все еще хранили следы побоища, состоявшегося во дворце почти год назад.

Здесь секретарь покинул их и скрылся за высокой резной дверью. Он отправился доложить председателю о деле гражданина Симона.

Некоторое время посетителям пришлось ждать. Помрачневший полицейский агент начал ворчать. Меряя шагами натертый до блеска пол, Симон, не обращаясь ни к кому конкретно, пожелал, чтобы ему объяснили, не вернулись ли они во времена Капетов, раз патриотов заставляют понапрасну торчать в приемной, которую гражданин Симон охарактеризовал непечатными выражениями.

Двое охранников от души наслаждались этой колоритной обличительной речью. Андре-Луи никак не участвовал в общем веселье. Мысленно он был далеко, в Гамме, в гостинице «Медведь», рядом с Алиной. Как она воспримет весть о его конце? Сильно ли будет страдать? Вероятно, очень. Остается только молиться, чтобы ее страдания длились не слишком долго. Пусть она поскорее смирится с мыслью о смерти нареченного, пусть на смену боли придет тихая грусть. Позже к ней, наверное, снова придет любовь. Она счастливо выйдет замуж, станет матерью… Тут Андре-Луи мысленно запнулся. Он знал, что должен желать Алине счастья, поскольку любит ее. Но мысль о ее счастье с другим обожгла ему душу. Он так привык считать Алину своей, что просто не мог смириться с воображаемым соперником, пусть даже тот появится после его смерти. Но что поделаешь? Надо встречать свою судьбу с большей покорностью.

Андре-Луи лихорадочно искал способ перекинуть мостик между собой и Алиной. Как можно связаться с ней, послать о себе весточку? Если бы он мог написать ей и вложить в это последнее письмо всю свою страсть, все преклонение перед ней, которых так и не сумел выразить при жизни! Но как он перешлет письмо из революционной тюрьмы аристократке в изгнании? Даже в этом маленьком утешении ему отказано. Он должен умереть, и наполовину не высказав ей своего обожания.

От этих мучительных раздумий Андре-Луи отвлекло появление секретаря.

Едва лишь открылась дверь, как брюзжание гражданина Симона немедленно прекратилось. Последние остатки своей гордой независимости этот поборник равенства растерял, когда предстал перед председателем ужасного комитета. С раболепной улыбкой и примерным терпением присмиревший полицейский агент ждал, когда священная особа соблаговолит оторваться от бумаги, по которой увлеченно водила пером.

Тишину кабинета нарушали только скрип пера, да тиканье позолоченных каминных часов на резной полочке. Наконец президент кончил писать и заговорил, но даже и тогда он не поднял головы, а по-прежнему сидел, склонившись над столом, закрытым длинным, до пола, бордовым саржевым полотном, и просматривал написанное.

– Что это еще за история с попыткой устроить побег вдовы Капет из Тампля?

– С вашего позволения, гражданин председатель, – почтительно начал Симон свой рассказ, в котором отвел себе исключительно благородную роль. Ложная скромность не помешала ему воздать должное собственной проницательности, отваге и горячему патриотизму. В тот момент, когда он расписывал, как, благодаря своей бдительности, пришел к выводу о необходимости проверить Мишони, председатель холодно перебил его.

– Да, да. Обо всем этом мне уже доложили. Переходите к происшествию в Тампле.

Гражданин Симон, выведенный из равновесия столь грубым замечанием, остановившим поток его красноречия, запнулся и умолк, не в силах так сразу найти новую отправную точку для своего повествования. Гражданин председатель поднял, наконец, голову, и подозрение, которое возникло у Андре-Луи, когда он услышал этот характерный голос, подтвердилось. Он увидел узкое смуглое лицо и дерзкий нос Ле Шапилье. Но за те несколько месяцев, что прошли с момента их последней встречи с Андре-Луи, с этим лицом произошла странная перемена. Щеки Ле Шапилье запали, глаза ввалились, кожа приобрела землистый оттенок, между бровями пролегли глубокие морщины. Но больше всего поразил Андре-Луи его взгляд – взгляд загнанного животного.

Андре-Луи с сильно забившимся сердцем ожидал взрыва. Но ничего не произошло. Только на мгновение взлетели вверх тонкие брови, но на лицо председателя так быстро вернулось прежнее выражение, что Андре-Луи один и заметил какую-то перемену. Больше Ле Шапилье ничем не выдал своего знакомства с арестованным. Он неспешно поднес к глазу монокль, внимательно оглядел присутствующих и снова заговорил невыразительным сухим голосом.

– Кого это вы привели?

– Но я как раз об этом рассказываю, гражданин председатель. Это один из тех людей, которые помогли бежать проклятому аристократу де Бацу. Он имел наглость объявить себя агентом комитета общественной безопасности. – И Симон приступил к рассказу о стычке на улице Шарло. Но когда он закончил, никакого панегирика его заслугам не последовало.. Более того, он не дождался ни единого слова благодарности.

Вместо этого председатель по-прежнему бесстрастно задал Симону вопрос, от которого пульс Андре-Луи участился еще больше.

– Вы сказали, что этот человек объявил себя агентом Комитета Общественной Безопасности. Какие шаги вы предприняли, чтобы убедиться, что это не так?

У гражданина Симона отвисла челюсть. Открытый рот и выпученные глаза придавали ему необыкновенно дурацкий вид. Президент холодно повторил свой вопрос.

– Какие шаги вы предприняли, чтобы убедиться, что гражданин Моро не является одним из наших агентов?

Изумление ревностного патриота достигло апогея.

– Вам известно его имя, гражданин председатель?

– Отвечайте на вопрос.

– Но… Но… – Гражданин Симон был ошеломлен. Он чувствовал, что здесь кроется какая-то чудовищная ошибка. Он запнулся, помолчал, потом бросился защищаться. – Но по моим сведениям этот человек – неизменный помощник ci-devant барона де Баца, которого, как я уже вам сказал, я захватил врасплох во время попытки проникнуть в Тампль.

– Я спросил вас не об этом. – Голос Шапилье звучал теперь еще более строго. – Вам известно, гражданин, что вы не производите на меня благоприятного впечатления? У меня весьма невысокое мнение о людях, которые не умеют отвечать на вопросы. По моему убеждению им чего-то недостает – либо сообразительности, либо честности.

– Но, гражданин председатель…

– Молчать! Вы немедленно удалитесь и будете ждать в приемной, пока я за вами пошлю. Своих людей заберите с собой. Гражданин Моро, вы останетесь. – И звякнул в колокольчик, призывая секретаря.

Безобразные губы Симона злобно скривились. Но он не посмел воспротивиться столь определенному приказу, исходящему от деспота, который получил полномочия от новоявленной святой троицы – Свободы, Равенства, Братства.

Появился секретарь, и позеленевший от злости и разочарования Симон вышел из комнаты в сопровождении своих гвардейцев. Высокая дверь закрылась, и Андре-Луи остался с Ле Шапилье наедине.

Несколько секунд депутат мрачно разглядывал арестанта. Потом его тонкие губы раздвинулись в улыбку.

– Мне сообщили, что ты в Париже, несколько дней назад. Я все гадал, когда ты сподобишься нанести мне визит вежливости.

Андре-Луи ответил на колкость колкостью.

– Не обвиняй меня в невежливости, Изаак. Я боялся навязывать свое присутствие столь занятому человеку.

– Понимаю. Ну, что ж, вот ты и здесь, в конце концов.

Они продолжали в упор разглядывать друг друга. Андре-Луи находил ситуацию почти забавной, но не очень обнадеживающей.

– Скажи мне, – заговорил после паузы Ле Шапилье. – Что связывает тебя с этим де Бацем?

– Он мой друг.

– Не очень желательный друг в наши дни, особенно для человека с твоей биографией.

– Принимая во внимание мою биографию, возможно, это я не слишком желательный для него друг.

– Возможно. Но меня заботишь ты, особенно теперь, когда ты так некстати позволил себя схватить.

– Я ценю твою заботу, дорогой Изаак. Не знаю, поверишь ли ты, но мне очень жаль, что я стал причиной твоих затруднений.

Близорукие глаза президента мрачно изучали стоящего перед ним собеседника..

– Для меня не составляет никакого труда поверить этому. Кажется, судьба преисполнена решимости сталкивать нас всякий раз, когда мы стремимся двигаться в противоположных направлениях. Скажи мне честно, Андре – сколько правды в рассказе этого олуха о ночной авантюре в Тампле?

– Откуда мне знать? Если ты склонен верить нелепой байке безмозглого пса, который привел меня сюда…

– Трудность в том, что не поверить его истории невозможно. А нам бы этого очень хотелось; не только мне лично, но и моим коллегам по Комитету Общественной Безопасности. Твой арест так некстати подтверждает его рассказ. Ты ужасно несвоевременно попался, Андре.

– Прими мои извинения, Изаак.

– Конечно, я мог бы без шума тебя гильотинировать.

– Если это неизбежно, то я бы предпочел, чтобы шума было как можно меньше. Никогда не любил публичных зрелищ.

– К несчастью, я в долгу перед тобой.

– Мой дорогой Изаак! Какие счеты могут быть между друзьями?

– Ты способен говорить серьезно?

– Если ты сможешь убедить меня, что знаешь человека, чье положение серьезнее моего, я буду безмерно удивлен.

Ле Шапилье нетерпеливо махнул рукой.

– Не притворяйся, будто ты всерьез предполагаешь, что я не хочу тебе помочь.

– Я заметил в твоем поведении кое-какие намеки на желание помочь, за что очень тебе признателен. Но твоя власть должна иметь какие-то границы в государстве, где каждый оборванец может диктовать свои условия министру.

– В один прекрасный день, Скарамуш, ты поплатишься головой за очередную остроумную реплику. Но пока тебе везет больше, чем ты себе представляешь. Возможно, даже больше, чем ты заслуживаешь. Дело не только в том, что случай распорядился, чтобы тебя привели ко мне, а не на заседание Комитета. Вся сложившаяся обстановка требует, чтобы история Симона не получила огласки. Если ты со своими друзьями пытался спасти бывшую королеву, вы напрасно рисковали головами. Открою тебе один секрет. В Вене успешно продвигаются переговоры о ее освобождении в обмен на выдачу Бурнонвилля и других депутатов, которые сейчас находятся в руках австрийцев. Если станет известно, что была предпринята попытка вызволить королеву, население может взбунтоваться и воспротивиться желательным политическим мерам. От байки о попытке проникнуть в Тампль мы могли бы просто отмахнуться. Но твой арест осложняет дело. Если ты предстанешь перед судом, может всплыть много неудобных подробностей.

– Я просто в отчаянье, что подвернулся тебе так некстати.

Ле Шапилье пропустил эту реплику мимо ушей.

– С другой стороны, если я отпущу тебя на свободу, этот субъект, Симон, начнет мутить воду и объявит, что все мы куплены Питтом и Кобургом.

– Мой бедный Изаак! Ты оказался между Сциллой и Харибдой. Твои трудности вызывают у меня сострадание, которое я собирался приберечь для себя.

– Дьявол тебя побери, Андре! – Ле Шапилье треснул по столу ладонью. – Может быть, ты прекратишь паясничать и скажешь, что я должен делать? – Он встал. – Тут все совсем непросто. В конце концов, я – не Комитет, мне придется представить какой-то отчет своим коллегам. На каком основании я могу тебя отпустить?

Он подошел к Андре-Луи и положил ему руку на плечо.

– Я сделаю что угодно, лишь бы спасти тебя. Но мне не хотелось бы подняться вместо тебя на эшафот.

– Мой дорогой Изаак! – На этот раз в тоне Андре-Луи не было насмешки. – Не очень-то ты лесного обо мне мнения, раз тебя это удивляет. Я еще не позабыл о случае в Кобленце.

– Здесь не может быть никаких параллелей.

– В Кобленце меня ни с кем не связывал долг, следовательно, мне ничто не мешало помочь тебе. Ты же, к несчастью, лицо официальное, и долг перед теми, кто облек тебя властью, едва ли…

– Долг! Ха! – перебил его Ле Шапилье. – Мое чувство долга изрядно истончилось, Андре. Наша революция сделала полный круг. Из тех, кто стоял у истоков, почти никого не осталось. Меня запросто могли смести вместе с жирондистами – последними сторонниками порядка.

Андре-Луи решил, что получил объяснение тому напряженному, затравленному взгляду, который так поразил его в первое мгновение встречи с Ле Шапилье. Его старый друг совершенно извелся, будучи во власти страхов и дурных предчувствий, иначе он никогда бы не позволил себе таких выражений.

Ле Шапилье убрал руку с плеча Андре-Луи и прошелся до стола и обратно. Его подбородок зарылся в шейный платок, на бледном лбу собрались тяжелые складки. Вдруг он резко остановился и спросил:

– Ты примешь назначение, если я его тебе предложу?

– Назначение?

– Может, оно и к лучшему, что в разговоре с этим Симоном ты назвал себя агентом Комитета Общественной Безопасности.

– Ты собираешься предложить мне должность агента? – В самом тоне вопроса уже содержался отказ.

– Мое предложение вызывает у тебя негодование? Почему? Разве ты не агент Бурбонов? Разве среди агентов не обычная практика – служить одновременно обеим сторонам? – презрительно поинтересовался Ле Шапилье. – Я мог бы объяснить Комитету, что поручил тебе наблюдение за контрреволюционерами, которые считали тебя своим. Помощь, оказанная мне тобой в Кобленце, безусловно – ценная услуга для революционной партии. Я доложил о ней перед Комитетом сразу же по возвращении, и теперь она послужит доказательством твоей лояльности. Мне с готовностью поверят, что твое присутствие здесь, твоя связь с известными контрреволюционерами – результат соглашения, заключенного между нами в Кобленце. Ты меня понимаешь?

– О, вполне. И благодарю тебя. – Андре-Луи насмешливо поклонился. – Но, по-моему, гильотина как-то чище.

– Вижу, что ты ничего не понял. Я не прошу тебя что-либо делать. Ты только подпишешь бумагу. Иначе я не смогу тебя отпустить.

Андре-Луи нахмурился.

– Но как же ты, Изаак? Что будет с тобой? Если ты поручишься за меня, а я не стану исполнять свои обязанности, если я воспользуюсь данными мне полномочиями, чтобы бежать? Что будет с тобой?

– Пусть это тебя не заботит.

– Нет, так не пойдет. Ты рискуешь собственной шеей.

Ле Шапилье медленно покачал головой и улыбнулся, не разжимая губ.

– Им некого будет призвать к ответу. Меня здесь не будет. – Он непроизвольно понизил голос. – В ближайшее время я отправляюсь в Англию с секретной миссией к Питту. Мы попытаемся отколоть Англию от коалиции. Это последняя достойная услуга, которую в наше время может оказать порядочный человек этой несчастной стране. Когда я выполню свою миссию – все равно, успешно или нет – вряд ли я захочу вернуться. Потому что здесь, – добавил он с горечью, – честному человеку больше делать нечего. Это еще один секрет, Андре. Я открыл его тебе, чтобы ты до конца понимал, что я тебе предлагаю.

Андре-Луи понадобилось всего несколько секунд на размышление.

– При таких обстоятельствах отказываться было бы непростительной глупостью. Я всегда считал, что мне повезло в дружбе, Изаак.

Ле Шапилье пожал плечами, словно не хотел принять благодарности.

– Я привык возвращать долги. – Он вернулся к письменному столу. – Вот твоя карточка. Я подготовлю документ о твоем назначении агентом Комитета и поставлю вторую подпись, как только все соберутся на заседание. Оно состоится не позже, чем через два часа. Подожди в приемной, я пошлю за тобой. Когда ты получишь документ, ты сможешь защитить себя. – Он протянул Андре-Луи руку. – На этот раз, кажется, прощай, Андре.

Глядя друг другу в глаза, они обменялись долгим крепким рукопожатием. Потом Ле Шапилье взял со стола колокольчик и позвонил.

Вошел секретарь. Ле Шапилье спокойно и сухо отдал ему распоряжения.

– Гражданин Моро будет ждать моих указаний в приемной. Проводите его и сразу же пришлите ко мне гражданина Симона.

Колченогий Симон, по-прежнему пребывающий в глубоком оцепенении, вошел в кабинет в надежде получить запоздалую благодарность от председателя Комитета Общественной Безопасности за бдительность, проявленную патриотом на службе Нации. Вместо этого ему пришлось выслушать суровую лекцию об ошибках, к которым может привести человека чрезмерно ревностная деятельность, вызванная доверием к ненадежным источникам информации.. Гражданина Симона заверили, что он совершил серию грубых промахов в ходе раскрытия заговора, который никогда не существовал, и погони за заговорщиками, которые никогда не появлялись. В заключение его предупредили, что, если он и дальше будет паникерствовать по этому поводу, его ждут самые серьезные неприятности.

Слушая эту язвительную нотацию, гражданин Симон несколько разменял окраску, а под конец возмущенно поинтересовался, значит ли это, что он не должен доверять собственным чувствам. Эта слабая попытка съехидничать осталась незамеченной.

– Несомненно, – ответил президент безапелляционно, – раз эти чувства оказались столь ненадежными. Вы оклеветали двух верных служителей Нации в лице Мишони и Корти, хотя не можете ничем подтвердить обвинения против них. Вы набросились на нашего агента, гражданина Моро. Это серьезные проступки, гражданин Симон. Вынужден напомнить вам, что мы покончили с деспотизмом, во времена которого жизнь и свобода людей зависела от милости какого-нибудь чиновника. Советую вам в будущем проявлять больше осмотрительности. Вам еще повезло, что вы остались на свободе, гражданин Симон. Можете идти.

Пламенный борец за свободу, равенство и братство вышел из кабинета пошатываясь, словно его огрели дубиной по голове.

Глава XX. МАМОНА

Перебирая в уме факты, из которых сложилась эта история, нельзя не ощутить привкуса иронии, если задуматься, сколь малый промежуток времени сыграл ключевую роль в изложенных здесь событиях. Всего несколько часов отделяют отъезд господина де Ланжеака из Шаронны в Гамм, куда он понес весть о гибели Моро, от прибытия в Шаронну самого господина Моро. Если бы не этот узенький временной разрыв, герои моего повествования могли бы избежать многих драматических переживаний, которые выпали на их долю впоследствии.

Господин де Ланжеак отправился в путь с поддельным паспортом, которым снабдил его Бальтазар Руссель. Способности последнего к каллиграфии, гравировке и прочим сходным искусствам делали его незаменимым работником маленькой диверсионной армии барона де Баца. Только благодаря мастерству Бальтазара Русселя в подвале загородного дома в Шаронне работал маленький печатный станок, который производил самые совершенные фальшивые ассигнации во Франции. В последнее время, к немалому замешательству правительства, фальшивки буквально наводнили Республику и бумажные деньги, пущенные в обращение, постоянно обесценивались. Впрочем, это небольшое отступление не имеет отношения к нашей истории.

Прошло не больше шести часов с момента отъезда господина де Ланжеака, и июньские сумерки только-только сгустились, когда к тихому уединенному дому в Шаронне подъехал Андре-Луи, которого в это самое время оплакивали товарищи.

Де Бац, Дево, Буассанкур, Руссель, и маркиз де Ла Гиш собрались в библиотеке – длинной низкой комнате, смежной со столовой. Открытые окна библиотеки выходили на лужайку, за которой темнели деревья парка Баньоле. В компании заговорщиков царило уныние. Они сидели в сумерках, не зажигая света, и лишь изредка обменивались короткими фразами. Все были слишком подавлены, чтобы обсуждать планы на будущее.

В комнату вошла Бабетт де Гранмезон. Она задернула шторы и стала зажигать свечи.

Не успела она закончить, как дверь неожиданно распахнулась, и на пороге возник Андре-Луи. Все разом ахнули и в первое мгновение оцепенели от изумления, потом повскакивали с мест, а Бабетт бросилась Андре-Луи на шею и звонко расцеловала его в обе щеки.

– Должна же я убедиться, что он не призрак, – пояснила она обществу.

Барон с подозрительно-блестящими глазами так тряс Андре-Луи руку, словно собирался вырвать ее из запястья. Общее уныние рассеялось как по волшебству. Андре-Луи втащили в комнату, засыпали вопросами, шутливыми замечания, чуть ли не промочили слезами.

Он рассказал о своем чудесном спасении, которое стало возможным благодаря его старому другу и соратнику Ле Шапилье и счастливому стечению обстоятельств. Он объяснил, по какой причине Комитет Общественной Безопасности не желает предавать огласке попытку спасти королеву. Когда его товарищи узнали, что освобождение ее величества произошло бы и без всяких усилий с их стороны, мысль о собственной неудаче перестала их угнетать. Однако, кое о чем обе стороны умолчали. Андре-Луи не сказал ничего о своем назначении агентом Комитета Общественной Безопасности; главным образом потому, что не придал этому никакого значения. Де Бац, который теперь сокрушался, что не задержал Ланжеака, ничего не сказал об уверенности последнего в гибели Андре-Луи. Впрочем, и без того факт поездки Ланжеака в Гамм в достаточной степени встревожил Андре-Луи.

– Он сообщит им, что я арестован!

И молодой человек тут же поклялся, что, если утром они не найдут посыльного который немедленно выедет в Гамм, чтобы, по возможности, опередить Ланжеака, он вернется в Вестфалию сам.

Назавтра Андре-Луи в сопровождении де Баца ранним утром выехал в Париж на поиски требуемого посыльного. В первую очередь они нанесли визит Помеллю в Эгалите – бывшее владение королевы – и там, по счастливому, как им казалось, стечению обстоятельств, застали курьера от д'Антрага, который как раз собирался возвращаться в Гамм. Его отъезд отложили ровно на столько, сколько понадобилось Андре-Луи, чтобы написать письмо Алине и крестному.

После этого Андре-Луи уже ничто не мешало остаться с бароном в Париже, чтобы на следующий день встретиться с представителем Делоне в доме банкира Бенуа. Теперь, когда Андре-Луи успокоил де Баца по поводу судьбы королевы, поведав ему о намерениях правительства, друзья могли с легким сердцем взяться за осуществление своего главного проекта.

Делоне пришел на условленную встречу вместе со своим коллегой по Конвенту, депутатом по имени Жюльен. Этот высокий сухопарый человек с узким желтоватым лицом и хитрыми глазками в прошлом был протестантским священником. Почуяв в первые дни революции, куда дует ветер, он отрекся от духовного сана, а заодно и от веры, чтобы сменить религию на политику.

На этот раз Делоне полностью отбросил все сомнения на счет того, имеет ли он право воспользоваться преимуществами своего положения в правительстве. Жюльен, который представлял в Конвенте Тулузу, присоединился к Делоне в надежде принять участие в операциях, благодаря которым депутат от Анжера рассчитывал обогатиться.

Однако Андре-Луи ко всеобщему удивлению спутал всем карты в самом начале беседы. Он указал двум депутатам на опасность разоблачения.

– Противники, которые ищут вашей погибели, могут обвинить вас в казнокрадстве, – предупредил он их. – А в наши дни, когда самый воздух, которым мы дышим, наполнен подозрительностью, легко посеять сомнения в вашей честности, даже если для этого не будет никаких оснований.

Ошеломленные депутаты поинтересовались, каким образом кто-либо узнает об их участии в этих сделках.

– Вы разбогатеете, – ответил Андре-Луи. – Источник вашего состояния может вызвать любопытство.

– Но у кого, во имя Всевышнего? – вскричал Жюльен, совершенно потерявший голову от страха, что такие легкие деньги вот-вот уплывут из рук.

– У тех, кто имеет право задавать вопросы. У ваших коллег по Конвенту, зависть которых вы возбудите. С этой опасностью нельзя не считаться.

Делоне решительно отмел в сторону этот довод. Влюбленный без памяти, он не хотел ничего слышать ни о каких преградах на пути, который должен был привести к объекту его страсти.

– Без риска никогда ничего не добьешься.

Дородный цветущий банкир прислушивался к спору в немом изумлении. Де Бац, который тоже пока не понимал, куда клонит Андре-Луи, оставался бесстрастным. Следующие слова молодого человека еще больше обескуражили присутствующих.

– Вы конечно правы, гражданин. Но на вашем месте я предпринял бы все мыслимые предосторожности прежде, чем ступать на дорогу, которая может привести на гильотину.

Жюльен вздрогнул и заломил костлявые руки.

– О, нет! Ради Бога! Если существует опасность…

– Подожди, – прорычал Делоне, заставляя его замолчать. – Вы сказали о предосторожностях, гражданин Моро. У вас есть что-то на уме, это ясно. Какие предосторожности вы имеете в виду?

– Будь я на вашем месте, я бы точно знал, как мне следует поступить. Я бы подключил к этим операциям кого-нибудь из наиболее видных деятелей партии Горы, единственной партии, которую сегодня нужно принимать в расчет. Я бы выбрал человека, пользующегося популярностью и авторитетом у толпы, человека, чья добродетель ни у кого не вызывает сомнений. Короче, человека с такой репутацией, что никому и в голову не придет на него ополчиться, поскольку обвинения против него падут на головы обвинителей. Если вы найдете такого союзника, вам нечего будет опасаться, потому что его неуязвимость защитит и его, и тех, кто с ним связан.

Приунывшие было представители снова воспряли духом. Делоне задумчиво кивнул, а Жюльен спросил напрямик, имеет ли гражданин Моро кого-нибудь на примете. Гражданин Моро с некоторым сомнением назвал Робеспьера, фактического лидера Горы, звезда которого быстро восходила к зениту на революционном небосклоне.

Делоне рассмеялся, причем смех его прозвучал несколько пренебрежительно.

– Morbleu! note 10 Если бы нам удалось привлечь Робеспьера, нам действительно нечего было бы бояться. Но Робеспьер! Друг мой, вы не знаете этого человека. Он боится денег. Его не напрасно прозвали Неподкупным. Я иногда сомневаюсь, нормален ли он. Вот уж, поистине, тщеславие в человеческом обличии. Его занимает только власть. К ней он будет стремиться любой ценой, даже ценой собственной жизни. Но во всем прочем он – само целомудрие. Если я расскажу ему, каким образом собираюсь разбогатеть, он почти наверняка обвинит меня в казнокрадстве перед Революционным Трибуналом и отправит на гильотину. Нет, нет, друг мой. Робеспьера мы оставим в покое.

– Тогда позовем Дантона, – предложил Жюльен. – Всем известно, что он не чист на руку в денежных вопросах. Мне говорили, он становится крупным землевладельцем. Я лично нисколько не сомневаюсь, что он и его дружок Фабр запустили руку в национальную казну.

Но Андре-Луи отверг и того, и другого.

– Они уже запятнаны, а следовательно уязвимы. Вам же, граждане, нужен союзник с безупречной репутацией, особенно в денежных вопросах. Потому-то я и назвал Робеспьера…

Делоне в нетерпении попытался перебить его.

– Но Робеспьер…

Андре-Луи поднял руку, призывая к вниманию.

– Вы уже убедили меня, что Робеспьер для нас вне досягаемости. Но посмотрите на него с моей точки зрения. Ни один из вас не входил в Национальное Собрание, где мне довелось представлять Ансени. Я помню депутата третьего сословия от Арраса еще по тем дням: ничем непримечательный маленький педант, который напускал на себя важный вид. Ему нечасто дозволяли обращаться к Собранию, и почти всякий раз он нагонял на депутатов сон. Сам по себе Робеспьер никогда бы ничего не достиг. Самоуверенный, надменный, бестактный и скучный, он не мог бы вызвать у народа ничего, кроме утомления. Надеюсь, вы со мной согласны.

Депутаты совершенно бесстрастно выслушали эту уничижительную характеристику, хотя она относилась к человеку, который после падения жирондистов быстро выдвигался в Конвенте на первое место. Андре-Луи продолжал.

– Он достиг своего нынешнего положения в результате усилий своих друзей. Сен-Жюст видит в нем Бога, или, по меньшей мере, верховного жреца того божества, которому Сен-Жюст желает поклоняться. Именно его красноречие скрадывает косноязычие Робеспьера, который использует Сен-Жюста в качестве рупора собственных идей.. Другой поклонник Неподкупного Кутон. Третий – Базир. И, наконец, Шабо. Вот столпы, на которых держится Робеспьер. Среди них и нужно искать союзника. Если вдруг начнутся неприятности, Робеспьер непременно встанет на защиту своих приверженцев. Ведь даже он, при всем своем тщеславии, не может не понимать, кому обязан своим положением.

Доводы Андре-Луи убедили представителей. Они принялись перебирать названные кандидатуры. Сен-Жюст, конечно, в первую очередь отвечал их требованиям. Но к этому ужасному молодому человеку трудно было подступиться. Принимая во внимание его близость к Робеспьеру, резонно было предположить, что он разделяет страх Неподкупного перед деньгами. Следующим обсудили Кутона, калеку с великолепной головой и бездействующими ногами. Оба депутата сошлись во мнении, что он – едва ли подходящий объект для искушения. Базира обсуждали долго, и, вероятно, на нем бы и остановили выбор, если бы Андре-Луи, который точно знал, чего хочет, не назвал Франсуа Шабо. Отрекшийся от обетов капуцин со скандальным прошлым был до такой степени привержен двум страстям – деньгам и женщинам – что, по мнению Делоне, только природная трусость удерживала его в рамках приличий.

– Стало быть, искушение должно быть достаточно сильным, чтобы перевесить его страхи, – заявил Андре-Луи.

К этому времени маски были сброшены, и они разговаривали с предельной откровенностью. Андре-Луи с мягкой настойчивостью продолжал убеждать депутатов.

– Шабо стоит усилий. Его высоко ценят в партии Горы. Еще выше ценит его народ. Всем известен его ревностный патриотизм, доходящий до фанатизма. Помните, он даже разоблачил Австрийский Комитет, которого, как всем известно, никогда не существовало. Его обличения помогли опрокинуть жиронду. Если не считать Марата, сегодня нет общественного деятеля, которого обожествляла бы чернь. И, поскольку Шабо, как и Робеспьер, пользуется любовью толпы, он станет для нас бесценным союзником. Против него никто не осмелится поднять голос, потому что на его стороне народ. Привлеките Шабо к деловым операциям, связанным ли со спекуляцией эмигрантскими поместьями, или охватывающими более широкое поле деятельности, и вы сможете участвовать в них без страха перед обвинениями. Ведь главный обвинитель будет вашим партнером. Разумеется, можно заодно привлечь и Базира. Но не жалейте никаких усилий на Шабо. Его необходимо уговорить.

В итоге собравшиеся порешили, что Делоне и Жюльен в ближайшем будущем привезут Шабо на обед в Шаронну, чтобы Андре-Луи мог опутать депутата коварной сетью, которую он старательно готовил для всех них.

Глава XXI. ИСКУШЕНИЕ ШАБО

Сгорающий от нетерпения Делоне не мог вынести долгой отсрочки, и поэтому поездка в Шаронну была назначена на следующее декаде, революционное воскресение по новому календарю. Итак, через три дня после встречи в доме Бенуа два депутата и банкир отправились в Шаронну, прихватив с собой стойкого приверженца Горы Франсуа Шабо, который представлял в Национальном Конвенте департамент Луара-и-Шер.

Они обедали вшестером, седьмой была гражданка Гранмезон, исполнявшая почетную роль хозяйки. Ла Гиш, Руссель и другие помощники барона решили временно держаться в тени. Стол накрыли в саду под лаймовыми деревьями, источающими на ярком июньском солнце пряный аромат. Де Бац устроил настоящий пир с богатым выбором вин, которым депутаты от души воздавали должное.

Не отставал от других и Франсуа Шабо, маленький, крепко сложенный, энергичный мужчина с живым добродушным лицом и довольно полными щеками. Его непропорционально большой нос образовывал прямую линию с прискорбно скошенным лбом, верхняя часть которого терялась в гуще темных кудрей. У Шабо были полные чувственные губы и выступающий подбородок с ямочкой. Красивые подвижные глаза могли ввести собеседника в заблуждение, ибо позволяли предположить, что их обладатель наделен большим умом, чем на самом деле. В одежде Шабо придерживался свойственной многим патриотам неопрятности; его буйные кудри были нечесаны, и, судя по всему, мыло и вода не играли сколько-нибудь заметной роли в повседневной жизни представителя от Луара-и-Шер. Грубоватая внешность и вульгарные манеры неизменно выдавали его плебейское происхождение.

Тем не менее, Шабо несомненно был видным государственным деятелем, и судьба, по всем признакам, уготовила ему еще большее величие. Его популярность родилась в тот момент, когда он сбросил монашеское облачение, которое носил пятнадцать лет, и нацепил трехцветную кокарду, чтобы добиться избрания в Законодательное Собрание. Невозможно представить себе жест, который в большей степени символизировал бы разрыв религиозных оков, и новоявленный делегат тут же стал объектом пристального и благожелательного внимания черни. Шабо, знал, как извлечь из этого выгоду. Глаза и уши обратились к новому депутату не напрасно. Его заурядный ум не накладывал никаких ограничений на использование хлесткого словца, которое, фигурально выражаясь, сбивало чернь с ног. А каким пламенным патриотизмом были проникнуты его разоблачения! Он стал настоящей ищейкой, способной разнюхать любой заговор аристократов и контрреволюционеров. Не многие ораторы могли похвастаться, что поднимались на трибуну Конвента чаще Шабо. В клубах он тоже раскрывал заговор за заговором, хотя в большинстве своем они существовали только в его воображении. И, если некоторые члены Конвента насмехались над ним и бесконечной феерией его разоблачений, то его популярность среди толпы росла с каждым днем. Вскоре даже насмешники вынуждены были признать его за соль земли наравне с полдюжиной других деятелей, которых Нация почитала вождями.

Ох, какую грубую ошибку допустил грубоватый прямой Дантон, когда, намекая на монашеское прошлое Шабо, презрительно заклеймил его разоблачения капуцинадами! И чего он добился? Только того, что Шабо окончательно взял сторону Робеспьера в только начавшейся борьбе за власть.

В тот день Шабо переживал новый триумф после своего последнего разоблачения, направленного против депутата Кондорсе, который критиковал новую Конституцию. Кроме того, Шабо объявил о раскрытии нового заговора против государства и обвинил нескольких видных политиков. Если в Конвенте еще оставались люди, достаточно смелые, чтобы потешаться над его обвинениями, то все же влияние его было настолько велико, что по его требованию опечатали личные бумаги троих депутатов, упомянутых в его обличительной речи.

После таких трудов депутат от Луара-и-Шер мог позволить себе немного расслабиться. Поэтому предложение Делоне – провести день за городом, в доме с хорошим столом и прелестной хозяйкой – подоспело как нельзя кстати.

Делоне недооценил Шабо, приписав ему только две страсти. Полная лишений монашеская юность сделала из экс-капуцина сластолюбца в самом широком смысле этого слова. Хорошая еда и доброе вино нравились ему ничуть не меньше прочих плотских удовольствий. Более того, его биография дает нам право назвать его обжорой и пьяницей. Но этим наклонностям ему удавалось потакать только за чужими столами, ибо, несмотря на свою алчность, он оставался бедняком. Для Шабо всегда оставалось тайной, как делаются деньги, настолько несведущим был он в финансовых вопросах. Ему никогда не приходило в голову, что перед человеком в его положении открыты самые разнообразные пути к обогащению.

Эти пробелы в образовании бывшего капуцина и должен был восполнить Андре-Луи во время обеда в саду. Гостя усиленно потчевали вином и искусной лестью, пока на него не нашло полное умственное затмение. Речь Шабо сделалась многословной, манеры развязными. Он все чаще обращался к прекрасной Бабетт с неприличной фамильярностью и беззастенчиво пожирал ее глазами. Когда трапеза подошла к концу, и Бабетт собралась удалиться, Шабо бурно запротестовал и, обхватив ее за талию, попытался силой усадить на место. Во время этой шутливой схватки он настолько разошелся, что даже поцеловал хозяйку. В этот момент Делоне, который знал об отношениях дамы с де Бацем, испугался не на шутку. Сластолюбивый капуцин мог не только разрушить их замысел, но и навлечь на себя беду. И действительно, смуглое лицо гасконца потемнело от гнева, так что Андре-Луи пришлось незаметным прикосновением напомнить ему о необходимости сохранять благоразумие.

Тем временем божественная Бабетта играла свою трудную роль безупречно. Скрывая отвращение, которое вызывали у нее прикосновения неотесанного депутата, она непринужденно рассмеялась и ненавязчиво высвободилась из его рук. Она пообещала вернуться, как только закончит неотложные дела по дому, и быстрой легкой походкой двинулась по направлению к лужайке.

Шабо собрался было броситься за ней, но здоровяк Делоне тяжело поднялся из-за стола, схватил экс-монаха за плечи и чуть ли не швырнул его обратно на стул.

– Не забывайтесь, ради Бога, – прорычал Анжевен.

Встряска пошла Шабо на пользу. Он больше не пытался встать и только следил затуманенным взором за изящной фигуркой, которая двигалась по лужайке к длинному белому дому с зелеными ставнями. Депутат был немного удручен. Прозрачный намек Делоне отнимал у него надежду на более близкое знакомство с очаровательной хозяйкой. А Шабо определенно считал ее очаровательной, хотя, быть может, и излишне скромной.

Чтобы отвлечь депутата от нежелательных мыслей, Де Бац подлил ему вина. Шабо тяжело вздохнул, попробовал вино на вкус и решил, что оно вполне способно заменить другие удовольствия, которых он, похоже, на сегодня лишился. И тут, наконец, разговор перешел на деньги. Он начался с подачи банкира Бенуа, который тоже был в числе приглашенных.

– Morbleu, де Бац, – сказал он, – ваша последняя операция, должно быть, принесла вам не меньше сотни тысяч франков.

Шабо поперхнулся. Сто тысяч франков! Боже Всемогущий! Неужели можно сделать такие деньги? Каким образом? Эти вопросы вырвались у него помимо воли, прежде чем он успел это осознать.

Андре-Луи рассмеялся.

– Вы притворяетесь несведущим, чтобы разыграть нас, гражданин представитель? Вам ли с вашим влиянием и властью задавать такие вопросы? Сто тысяч ливров, которые в поте лица заработал Де Бац, не идут ни в какое сравнение с миллионами, которые без всяких усилий может получить человек в вашем положении.

Взгляд Шабо выдавал потрясение, почти ужас.

– Если это так, то я был бы рад узнать, каким именно образом. Ей-Богу, это интересно! – Он обратил взор на Бенуа. – Вы – банкир, человек, делающий деньги из денег (хотя Бог знает, как вам это удается), что вы на это скажете?

Бенуа объяснил ему суть сделок с конфискованными поместьями, которые сулили такую выгоду. Человек в положении Шабо может в числе первых узнать, что должно покупать, и на какую прибыль можно рассчитывать.

Шабо был шокирован.

– Вы хотите сказать, граждане, что я должен предать доверие людей, которые выдвинули меня на этот пост? – Он посуровел. – Может быть, вы скажете мне, как я смогу потом оправдаться перед судом собственной совести?

– Какие оправдания нужны человеку, который никому не причинил никакого ущерба? – осведомился Андре-Луи.

– Никакого ущерба?

– Должно быть, убеждение, что извлекать для себя выгоду грешно, осталось у вас со времен монашества. Но это предрассудок, изживший себя и давно отвергнутый передовыми людьми.

Шабо совершенно смешался.

– Но… Но, безусловно… Эти деньги, откуда они берутся? Разве они не украдены из священной казны Республики? Разве это не означает совершить святотатство? Ограбить неприкосновенный алтарь Нации?

Андре-Луи снисходительно улыбнулся и покачал головой. Напыщенный слог собеседника напомнил ему о приемах риторики.

– О, сколь возвышена, сколь безмерна такая добродетель! В какие трижды благословенные времена мы живем, если государственные мужи, отказавшись от бесчестных повадок, свойственных их предшественникам от века, отказываются принять даже то, что принадлежит им по праву! Гражданин Шабо, ваши чувства достойны всяческого уважения. Но мне горько видеть, что такие высокие идеалы дают вам такое неверное представление о фактах; что они заставляют вас пренебречь наградой. Разве труды во имя свободы должны оставаться безвозмездными? Но еще больше меня огорчает, что в результате вашего отказа богатство достанется недостойным торгашам или прихвостням деспотизма, тогда как вы, человек благородный, будете по-прежнему бороться с бедностью, а то и с нуждой. А деньги, которые вы могли бы потратить к великой чести и славе священного дела Свободы, попадут в руки подлых реакционеров и, возможно, пойдут на подрыв самих устоев Республики, во имя которой вы трудились с таким самоотвержением. Разве чувство долга не велит вам помешать этому, гражданин представитель?

Гражданин представитель растерянно хлопал глазами. Этот поток велеречивой риторики, на которую он и сам был великий мастер, вконец затуманил ему мозги, уже одурманенные вином. За громкими фразами скрывалось полное отсутствие разумных доводов, но создавалось впечатление, что слова исполнены глубокого скрытого смысла. Сквозь туман в мозгу Шабо все ярче брезжил образ богатства, приобретение которого не оскорбит его чувствительную совесть, а точнее – ибо такова была истинная подоплека его честности – не будет угрожать его положению.

Остальные хранили многозначительное молчание. Жюльен пребывал почти в таком же оцепенении как Шабо. Обманчивая правота доводов, которые использовал Андре-Луи, поразила его. Более проницательный Делоне не питал никаких иллюзий по поводу ценности этих аргументов. Бенуа и де Бац безмолвно восхищались и формой, и содержанием ответа Андре-Луи на крик совести добродетельного депутата.

– Что вы имеете в виду, гражданин? – заговорил, наконец, Шабо. – Вы хотите сказать, что, если я не воспользуюсь благоприятной возможностью, это сделают другие люди, которые могут употребить полученные деньги на другие цели?

– Мало того. Я хочу убедить вас, что в моем предложении нет ничего зазорного. Эти операции обеспечат ликвидацию конфискованных поместий и немедленное пополнение национальной казны. Мы все делаем открыто. Комиссия, которой поручена продажа этих земель, рада нашему сотрудничеству. Без него дело двигалось бы неизмеримо медленнее. Если такая деятельность не возбраняется нам, если, более того, она считается полезной, то разве на нее меньше прав у вас, человека, несомненно заслужившего награду, но не имеющего возможности получить ее обычными путями?

Эти доводы были уже более вразумительными. Они устраняли самую суть возражений Шабо. Но тень сомнения у последнего все-таки осталась.

– Вы находитесь в другом положении, граждане, – ответил он задумчиво. – Вы неуязвимы для тех упреков, которые губительны для меня. Мои враги смогут утверждать, что я воспользовался своей должностью в целях извлечения личной выгоды. Чистота моих намерений окажется под подозрением, и я не смогу больше служить своей стране.

– Это верно. Люди, главная цель которых служить человечеству, особенно чувствительны к таким нападкам. Подозрение может подорвать ваш авторитет, дыхание клеветы может подточить вашу силу и свести на нет все ваши благородные устремления. Но прежде чем подозрение или клевета коснутся вас. должны выйти на свет какие-то факты. А зачем кому-то знать о ваших делах?

Шабо снова заморгал под твердым взглядом своего искусителя. Возбуждение согнало краску с его пухлых щек. Он осушил бокал, который снова наполнил для него де Бац, и вытер рот тыльной стороной грязной ладони.

– Вы хотите сказать, что я должен держать их в тайне?

– Помилуйте! Разве человек должен идти по жизни, открывая тайники своей души всем желающим? Зачем же вам вкладывать оружие в руки врагов? Вот вы говорили о суде совести. Благородный образ. Так если ваша совесть будет спокойна, что еще может вас терзать?

Шабо подпер голову рукой, облокотившись на стол.

– Но если я разбогатею – Он умолк. Золотое видение ослепило его. Он мысленно оглянулся на бесцветные годы, проведенные в нищете, которая отказывала ему во всех радостях жизни. А уж он бы сумел ими насладиться! Он подумал о случайных званых обедах, на которые его приглашали, и сравнил их с обычными своими скудными трапезами. Почему он, государственный муж, один из столпов республики, ее создатель, должен во всем себе отказывать? Безусловно, он достоин награды за свои труды. И все-таки робость удерживала его. Если он разбогатеет, то как сможет наслаждаться своим богатством, как будет есть изысканные блюда, пить дорогие вина, не привлекая внимания завистников? Он не сможет скрыть внезапной перемены к лучшему в своих денежных делах. Часть своих сомнений он высказал вслух, на что ему немедленно привели в пример других депутатов, начиная с Дантона, который явно сколотил себе состояние, но тем не менее никто не осмелился поинтересоваться источниками его богатства.

– А эти источники, – веско сказал Андре-Луи – далеко не так безупречны как те, что мы вам предлагаем.

И тут в Шабо вспыхнуло внезапное подозрение, которое остановило его в тот самый момент, когда он уже собирался поддаться неодолимому искушению.

– А почему вы мне их предлагаете? Что заставляет вас опорожнить рог изобилия Фортуны на мои колени?

На этот раз ему ответил де Бац.

– Честное слово, причина лежит на поверхности. Мы не вполне бескорыстны, гражданин представитель. Мы нуждаемся в вашем бесценном обществе. Мы приведем вас к источнику, но останемся пить вместе с вами. Я понятно выражаюсь?

– А! Я начинаю понимать. Но тогда… – Шабо икнул. – Проклятье! Я все-таки не вполне уяснил…

Делоне взялся его просветить.

– Послушай, Франсуа, разве стал бы я в этом участвовать, если бы имел хотя бы тень сомнения в честности предприятия. Ты человек возвышенный, тебе редко доводилось иметь дело с величайшей из реальностей, с деньгами. У меня же есть опыт в финансовых вопросах. Можешь поверить мне на слово: дело это безупречно.

Шабо уставился на своего коллегу тяжелым пьяным взглядом. Делоне продолжал.

– Посмотри на это вот с какой стороны: единственной пострадавшей стороной в наших сделках будут эмигранты, которые пересекли границу, чтобы развязать войну против собственного народа. Их поместья обратятся в золото, на которое мы сможем накормить голодных детей Франции. Наше вмешательство ни на лиард не уменьшит сумм, которые потекут в национальную казну. Напротив, ускорив ликвидацию, мы сослужим Республике добрую службу.

– Это я понимаю, – согласился Шабо. Но ему все еще не доставало убежденности. Опасения так и не покинули его окончательно.

Он впал в задумчивость, потом пустился в откровения о своем прошлом.

– Я всегда боялся поступиться своей совестью. Ни одному представителю не давали столько поручений, связанных с деньгами, сколько их выпало на мою долю. Я давно мог бы стать богатым человеком, если бы не ценил честность превыше всего остального. В Кастри мне доверили четыре тысячи ливров на секретные расходы, да я еще собрал на двадцать тысяч штрафов. Ни один денье из них не осел у меня в кармане. Мои руки остались чисты. И это еще мелочи в сравнении с другими соблазнами, с которыми мне довелось столкнуться. Испанский министр предлагал мне четыре миллиона, если я спасу Луи Капета от эшафота. Такая взятка подорвала бы принципы многих. Но мой патриотизм и чувство долга настолько сильны, что мысль поддаться соблазну даже не коснулась меня.

Возможно, Шабо говорил правду. Но не исключено, что причина его стоицизма крылась в невозможности выполнить требуемое. С тем же успехом испанский министр мог предложить четыре миллиона за луну с неба.

– Но ваше предложение, – продолжал представитель, – другого порядка. Если я правильно понял, приняв его, я смогу немного заработать честным путем. Признаюсь, однажды в прошлом я уже получил немного денег – очень немного – оказав любезность двум своим хорошим друзьям, братьям Фрей. И они упрекают меня за то, что я пренебрегаю возможностями зарабатывать больше.

И он затянул бесконечный монолог, в котором похвалялся своей честностью и силой духа, позволившей ему противостоять соблазнам. Потом он пространно говорил о Фреях, об их пламенном патриотизме и приверженности республиканским идеям. Они и имя сменили из идейных соображений. Прежде они звались Шенфелдами. Но братья отказались от своего имени после отъезда из Вены. Они покинули столицу Австрии, повинуясь чувству, потому что не могли больше жить под пятой деспотизма. Старший брат, Юний, назвавшийся так в честь освободителя Рима, отказался от поста первого министра при императоре Иосифе, поскольку не желал склонять колени перед тираном. Эти люди отказались от богатства и высокого положения, чтобы приехать во Францию и дышать чистым воздухом свободы. Они стали хорошими друзьями Шабо, и, если бы не его щепетильность, могли бы стать еще лучшими. Они разбирались в финансовых вопросах, поскольку по профессии были банкирами. Он посоветуется с ними, прежде чем принять окончательное решение по вопросу, который они только что обсуждали.

Если это заявление несколько разочаровало комбинаторов, которые так щедро кормили и поили бывшего капуцина, то они ничем не проявили своего разочарования. Дальнейшая настойчивость могла возбудить подозрения и окончательно отпугнуть их боязливую дичь.

Когда же гости собрались уезжать, Шабо неожиданно высказал еще одно сомнение.

– Я настолько несведущ в финансах, что совсем упустил из виду еще одно обстоятельство. Чтобы заработать деньги тем способом, который вы мне указали, необходим начальный капитал. А у меня его нет.

Де Бац быстро отмел его сомнения.

– Гражданин представитель! – воскликнул он протестующе. – Неужели у человека ваших блистательных достоинств есть недостаток в друзьях, готовых одолжить вам необходимую сумму?

Шабо посмотрел на него слегка осоловевшими глазами.

– Вы хотите сказать, что братья Фрей…

– Фрей! Я не думал о Фреях. Я говорил о себе. Если вы согласитесь сотрудничать с нами, будет только справедливо, если я обеспечу необходимый начальный капитал. Можете рассчитывать на меня, друг мой. Всегда готов вам услужить.

Не вполне трезвый представитель продолжал разглядывать барона.

– Что ж, это устраняет препятствие, – согласился он. – Хорошо, хорошо, мы поговорим об этом снова, когда я посоветуюсь с Юнием Фреем.

Глава XXII. ВЗЯТКА

– Вы не расскажете мне, – попросил Андре-Луи де Баца, – кто такие эти Фреи, которых несравненный Шабо так внезапно вытащил на сцену, и почему он так дорожит их мнением.

Они снова сидели под лаймами за столом, все еще заваленном остатками пиршества. Гости уехали, и они с де Бацем были одни.

Де Бац достал свою табакерку и сообщил требуемые сведения. Братья Фреи происходили то ли из австрийских, то ли из польских евреев. Банкиры по роду деятельности, они обосновались в Париже, выдавая себя за пламенных республиканцев, на самом же деле в надежде нагреть руки на всеобщем беспорядке. Смена имен была частью их притворства, остальное – отвергнутый почет и миллионы, доверие императора и тому подобное – просто красивой легендой. Братья часто посещали клубы, особенно Якобинский, и Конвент. Они знали, как заводить друзей в Конвенте, и Лебрен, министр иностранных дел, по слухам, покровительствовал мошенникам.

Кроме того де Бац сообщил, что братья живут вместе с субъектом по имени Проли, по сведениям полковника, австрийским шпионом.

Последнее порадовало Андре-Луи.

– Это даст нам возможность прижать Фреев. Нам необходимо их содействие, поскольку они имеют влияние на Шабо.

Назавтра, несмотря на явное нежелание барона возвращаться так скоро, он вытащил его обратно в Париж, на улицу де Менар. Через два часа после их приезда выяснилось, что нежелание это было более чем оправданным. Их навестил муниципал Бурландо, очевидно, державший дом под наблюдением. Грузный офицер смел со своего пути Бире-Тиссо, который открыл ему дверь, и, воинственно заявив, что не потерпит никакой лжи, нагло ввалился в дом. Он даже не потрудился снять свою треуголку, представ перед бароном.

– Так-так, петушок вернулся в свой курятник. Я пришел сообщить вам, что председатель секции будет рад повидать вас и задать вам пару вопросов.

Де Бац сдержался с видимым усилием.

– А на какую тему, не соблаговолите ли сообщить?

Муниципал хрипло рассмеялся.

– О, хо! Вы решили разыграть святую невинность! У вас, конечно, нет никаких подозрений. И никаких воспоминаний о посещении Тампля одной прекрасной ночью.

Барон покачал головой.

– Никаких.

– И вы никогда не слышали о попытке устроить побег из тюрьмы некой женщине по имени Антуанетта, я полагаю?

Де Бац помедлил с ответом и смерил грубияна презрительным взглядом.

– Теперь я вижу, что вы – лгун. Комитетом Общественной Безопасности установлено, что никакой такой попытки не было, и уж конечно председатель вашей секции никогда не посылал вас ко мне с таким поручением.

– Ах! Вы чересчур уверены в себе, как я погляжу, гражданин аристократ. Если бы вы прогулялись со мной до штаб-квартиры секции, мы бы убедили вас, что нас, санкюлотов, не так-то просто одурачить.

– Если вы не покинете немедленно мой дом, я прогуляюсь в секцию совсем с другой целью, любезный. А теперь уходите. Вон отсюда! У меня нет времени на вас и вам подобных.

– Мне подобных! – Голос муниципала сорвался на визг. – Мне подобных! Кто это, проклятый аристократ, мне подобные? Я скажу вам, клянусь Богом! Это те, кто отправляют вам подобных на Площадь Революции. Мне известно достаточно, чтобы отправить вашу голову в корзину. Можете щеголять своими манерами перед Шарло, когда я разделаюсь с вами.

Дверь за его спиной открылась. Андре-Луи, привлеченный криками, бесшумно вошел в комнату. Муниципал резко обернулся на звук. Лицо Андре-Луи было мрачно.

– Вы упомянули зловещее имя, гражданин. Нехорошо говорить так фамильярно о палаче Парижа. Это к несчастью, мой дорогой Бурландо.

– Так оно и есть. К несчастью – для вас обоих, ей-Богу.

– Пустая клятва. Конвент отменил Бога. НО почему вы считаете своим долгом преследовать нас? Мы не причинили вам никакого вреда, а могли бы принести много добра.

– Добра? Вы принесете мне добро?! Хотел бы я посмотреть, какое добро вы мне можете принести!

Андре-Луи оставался невозмутимым.

– Как вы бы отнеслись к тому, чтобы получить сто луи? Вы не считаете это добром?

Очередное оскорбление замерло на устах санкюлота.

– Сто луи! – Но тут он опомнился, и его захлестнула ярость. – Ах, так! Теперь я понимаю! Вы хотите подкупить меня! Вы думаете, что истинный патриот опустится до взятки. Но даже за двести луи я не изменю своему святому долгу.

– Тогда пусть будет триста.

Бурландо парализовало. Андре-Луи стал вкрадчивым.

– О, это не взятка. Нам известно, насколько тщетна любая попытка подкупить истинного санкюлота, вроде вас, Бурландо. Это просто небольшой подарок, маленькое свидетельство того, как мы ценим вашу дружбу, доказательство истинности наших республиканских взглядов, если угодно.

– Прекрасные слова! – прохрипел Бурландо. – Прекрасные слова! Но за что тогда вы платите мне во имя…

– Мы не платим вам. Позвольте мне объясниться. Мы с гражданином де Бацем – финансисты. Мы занимаемся операциями, суть которых вам будет трудно понять. Аресты, допросы и прочие неприятности, какими бы необоснованными подозрениями они ни были бы вызваны, нам совершенно ни к чему. Нашей свободе и жизни они не угрожают, поскольку мы в действительности хорошие патриоты, но они могут подорвать к нам доверие, а это весьма повредило бы нашему делу. Дабы избежать помех, мы готовы поделиться частью прибыли с патриотами, чья искренность не вызывает сомнений. Вам, гражданин Бурландо, как я уже сказал, мы готовы доверить триста луи. Распорядитесь ими, как сочтете нужным. Несомненно, при помощи этого пожертвования вы сумеете сделать много добра.

Бурландо переводил взгляд с одного на другого. Андре-Луи заискивающе улыбался. Барон хранил непроницаемое выражение лица. Он не одобрял действия друга, но все же позволил ему поступать по-своему. Муниципал ответил не сразу. Его двойной подбородок утонул в грязной косынке, глаза стали задумчивыми. Он понял, что эти аристократишки, иностранные агенты они или нет, могут оказаться настоящими дойными коровами. А когда он высосет мошенников, обескровит до предела, у него еще будет время исполнить свой долг перед нацией и отправить их к палачу. Поэтому он со спокойной совестью и смачным богохульством изъявил свое согласие.

Де Бац неохотно вынул пачку ассигнаций из ящика секретера и отсчитал требуемую сумму.

Глаза Бурландо заблестели. Он спрятал деньги в карман и рассмеялся.

– Вот это, я понимаю, доказательство патриотизма! Считайте Бурландо своим другом, граждане. А дружба бурландо, ей-Богу, надежная защита в наши тревожные дни.

Только когда он ушел, барон выразил свое несогласие с методами Андре-Луи:

– Чего ради такие траты?

– Траты? Вы ведь не дали ему настоящие?

– Конечно нет. Но и фальшивыми ассигнациями нельзя так разбрасываться. Теперь мы никогда не избавимся от этого негодяя.

– Он тоже так думает. – Андре-Луи улыбнулся. – Подождите здесь моего возвращения. Я не задержу вас надолго.

Моро взял шляпу и без дальнейших объяснений удалился. Он быстро прошел через Фейон и сады Тюильри к Цветочному павильону. Там ему сообщили, что Комитет общественной безопасности не заседает, но секретарь у себя в кабинете. Андре-Луи пожелал, чтобы его проводили туда.

Гражданин Сенар, один из наиболее ценных агентов на жалованье у де Баца был уже знаком с Андре-Луи. Худой болезненный человек с острым желтоватым лицом и копной преждевременно поседевших волос, которые на расстоянии казались чрезмерно напудренными, мрачно нахмурился при виде посетителя.

– Ах, morbleu! Какая дьявольская неосмотрительность! – пробормотал он себе под нос.

Андре-Луи улыбнулся.

– Не тревожьтесь, Сенар. – И он выложил на стол секретаря свой мандат агента.

– Что это? – Сенар изумленно уставился на документ. – Опять работа Русселя?

– Ну вот! Неужели вы считаете нас такими недотепами? Зачем же совершать подлог, если его так просто обнаружить? Вам следовало бы узнать эти подписи: Амар, Кайе, Севестр. Кроме того, среди ваших бумаг должно быть подтверждение от этого учреждения.

Сенар рассмотрел карточку внимательнее и вернул ее владельцу. Выражение его лица стало еще более хмурым.

– Но тогда… Я не понимаю.

– Мой дорогой Сенар, неужто вы никогда не встречали человека, работающего на два лагеря? – Андре-Луи со значением посмотрел на секретаря, который и сам получал деньги от обеих сторон.

– Ясно. То есть я хотел сказать, я в полной темноте. В каком качестве вы явились сюда сейчас?

– В качестве агента Комитета, разумеется. Я пришел исполнить свой долг. Сделать одно разоблачение. Муниципальный чиновник по имени Бурландо, прикрепленный к секции Лепельтье берет взятки. Я позволил ему считать меня агентом какой-то иностранной державы, а он принял от меня деньги и согласился держать язык за зубами.

– Тут требуются доказательства, – заметил Сенар.

– Их нетрудно будет получить. Полчаса назад я заплатил негодяю триста луи ассигнациями. Если ваши агенты поторопятся, они найдут деньги у него в кармане. При его доходах он не сумеет объяснить, каким образом он мог честно получить такую сумму.

Сенар задумчиво кивнул.

– Гражданин, представь доклад в письменном виде, и я немедленно отдам соответствующий приказ.

Через час муниципал Бурландо в сопровождении двух национальных гвардейцев предстал перед президентом своей секции, дабы объясниться по поводу найденных у него трехсот луи. Когда бедняга понял, в какую нехитрую западню его заманили, он взревел от ярости как безумный, но не сумел ничего сказать в свое оправдание. Ему пришлось выслушать прочувствованную речь председателя о гражданской добродетели, о необходимости чистоты в рядах служителей закона и о чудовищности мздоимства, заслуживающего самой суровой кары. Потом несчастного отвели в Бисетр ждать суда, который неизбежно должен был приговорить его к гильотине. Пачку ассигнаций передали Сенару, и Комитет общественной безопасности вернул ее своему агенту Андре-Луи Моро, вместе с теплыми словами благодарности за искусное разоблачение негодяя, опорочившего пост, доверенный ему нацией.

– Вы по-прежнему думаете, что Бурландо нас еще побеспокоит? – спросил Андре-Луи де Баца.

– Временами вы меня просто пугаете, Андре.

– К этому я не стремлюсь. Лучше распорядитесь мной так, чтобы я пугал других.

В тот же вечер они взялись за дело. Им предстояло запугать братьев Фрей.

Глава XXIII. БРАТЬЯ ФРЕЙ

Известная красотка госпожа де Сен-Амаран и ее еще более прелестная дочь и на втором году революции по-прежнему украшали собой знаменитый игорный дом под названием «Пятьдесят». Былое великолепие этого заведения для избранных потускнело, но оно все еще оставалось самым популярным в окрестностях Пале-Руаяля, и доступ туда по-прежнему можно было получить только по рекомендации. Туда и отправился вечером барон де Бац в сопровождении Андре-Луи. Они надеялись отыскать Проли, который, по слухам, был там частым гостем. Барона здесь хорошо знали и с радостью приняли и его, и его спутника.

В комнатах, обставленных тяжелой резной мебелью, некогда роскошной, но теперь несколько поистершейся, было довольно много народу. Несколько лет назад публика в заведении состояла только из элегантных, ухоженных, хорошо воспитанных господ. Теперь их осталось совсем немного. Гораздо чаще попадались грубые и вульгарные искатели удовольствий, которым революция с ее доктринами равенства открыла двери всех увеселительных заведений. Де Бац оглядел игроков, сидящих за карточными столами, и прошел в следующую комнату, где играли в рулетку. Там посетителей было еще больше..

Барон не без труда отыскал у одного из столов светловолосого и светлокожего Проли. Друзьям повезло – за стулом Проли стоял Юний Фрей, смуглый крепыш тридцати с небольшим лет, одетый с истинно республиканской простотой. Де Бац показал на них Андре-Луи и собрался было подвести его к ним, но в это мгновение стройная молодая женщина в лилово-розовом платье с серебряной отделкой отвернулась от стола и неожиданно столкнулась лицом к лицу с Андре-Луи. Ее ярко-синие глаза изумленно распахнулись, хмурая складка на лбу разгладилась. Хорошенькое личико мгновенно преобразилось, прелестные губы раскрылись в улыбке, обнажив крепкие белые зубы.

– Скарамуш! – воскликнула она и в следующее мгновение, повинуясь бездумному порыву, повисла у Андре-Луи на шее и расцеловала на глазах изумленной публики.

– Коломбина! – Андре-Луи испытал не меньшее потрясение.

Перед ним стояла бывшая подруга по сцене, Коломбина из труппы Бине. Эту труппу Андре-Луи некогда привел к успеху и процветанию, а потом навлек на нее страшные бедствия. Рядом с ними тут же возникла тяжелая фигура Делоне, который тихо обратился к Андре-Луи.

– Вы, оказывается, уже имели счастье познакомиться с гражданкой Декуань?

После нескольких слов объяснения настороженность депутата растаяла. Он убедился, что ему не угрожает соперничество в борьбе за благосклонность женщины, ради которой Делоне готов был продать свою страну и рискнуть головой.

– Итак, – сказал Андре-Луи, – вы теперь знамениты, счастливица Декуань!

– Злополучная Декуань, – ответила она с горькой улыбкой. – Я только что потеряла сто луи.

– Вы чересчур увлекаетесь игрой, – пожурил ее Делоне.

– Возможно. Но мне нужны деньги, а не упреки, мой друг. Одолжите мне сто луи, Делоне.

Круглое лицо депутата вытянулось. Глаза под черными бровями стали тревожными.

– Помилуйте! У меня нет таких денег, моя малышка.

– Тогда пятьдесят. Я должна вернуть то, проиграла. Вы не можете отказать мне в такой малости!

– Вы разрываете мне сердце, дорогая, – жалобно проговорил Делоне. Свирепый взгляд любимой женщины ужаснул его. – Моя девочка…

Андре-Луи понял, что наступил критический момент.

– Могу я чем-нибудь помочь? – тихо предложил он.

– Если вы можете одолжить мне пятьдесят луи, Скарамуш… – начала актриса, но Делоне проворно оттащил Андре-Луи в сторону, бросив ей на ходу:

– Минутку, моя маленькая! Одну минутку! Когда они отошли подальше, он схватил Андре-Луи за руку и взмолился:

– Мы с вами будем сотрудничать. Это решено. Одолжите мне сто луи в счет той прибыли, которая рано или поздно будет моей, и вы станете мне другом по гроб жизни.

– Дорогой Делоне! – Мягкий упрек в голосе Андре-Луи выдавал обиду по поводу сомнений депутата в его готовности помочь. Он вытащил из кармана пачку ассигнаций и вложил их в большую ладонь Делоне. – Здесь три сотни. Отдадите, когда вам будет угодно.

Ошеломленный этой несказанной щедростью, Делоне поблагодарил благодетеля и пошел ублажать капризную возлюбленную. Андре-Луи усмехнулся. Эта пачка ассигнаций уже послужила сегодня одному пропуском на гильотину, а теперь, вероятно, поспособствует такому же концу для другого. С этой мрачной мыслью он побрел за бароном, который уже беседовал с Проли.

Де Бац оттащил игрока подальше от стола и от смуглолицего спутника. Они уединились в сторонке. Когда Андре-Луи подошел, де Бац представил его собеседнику. Проли знал, что барон – роялистский агент, так же как и де Бац знал о шпионской деятельности Проли в пользу Австрии. Между ними давно установилось взаимопонимание, и Проли с полной откровенностью выложил все, что ему было известно о братьях Фрей. Но его сведения мало что добавляли к тому, о чем барон уже знал.

Республиканские взгляды братьев были притворством чистой воды. Они приехали во Францию с единственной целью – утолить свою жажду денег. Впрочем, свою роль они играли отлично. Обоих Фреев хорошо знали в правительстве. С особым усердием братья обихаживали представителей Горы, приближенных к Робеспьеру, который, по мнению Проли, явно метил в диктаторы. Не только Шабо, но и Симон из Страсбурга, и Бентаболли целиком находились под влиянием Фреев, а министр Лебрен, бывший перед ними в долгу, оказывал им покровительство. Де Бац был разочарован. Сведения оказались не слишком обнадеживающими. Но Андре-Луи не разделял его пессимизма. – Этого вполне достаточно, чтобы с ними справиться. Мы знаем, что они лицемеры, а совесть лицемера уязвима не меньше проржавленных доспехов.

Проли представил двух заговорщиков ничего не подозревающему Юнию. Имя де Баца ничего тому не говорило, а вот Андре-Луи, прославившийся в дни Законодательного собрания, встретил у него самый сердечный прием. С преувеличенным восторгом Фрей на своем гортанном французском выразил удовольствие по поводу знакомства с человеком, который имеет столь выдающиеся заслуги перед своей страной. Потом он выспренно заговорил о триумфе революции и свержении деспотизма, который так долго топтал человеческое достоинство.

Словом, Юний Фрей проявил столько дружелюбия, что Андре-Луи без колебаний нанес ему визит два дня спустя. Братья жили в красивом доме на улице д'Анжу. Юний – елейный господин в грубой одежде, которую он носил из любви к санкюлотам – выражаясь метафорически, широко раскрыл объятия одному из представителей армии интеллектуалов, пионеров великого движения за свободу Франции от цепей тирании. В таких вот пространных выражениях (в лучших традициях ораторов-якобинцев) экс-банкир приветствовал экс-революционера. Юний Фрей представил гостя своему младшему брату Эмманюэлю, мертвенно-бледному человеку с робкими манерами и высоким голосом. Эмманюэль очень напоминал мальчишку-переростка.

Они с братом составляли странный контраст. Старший казался таким зрелым, таким возмужалым, младший – едва ли не кастратом. С ними жила еще и сестра, Леопольдина. Девушка была совсем еще ребенком, лет шестнадцати, не больше, но ее женственность уже расцвела и бросалась в глаза. Леопольдина так мало походила на братьев, что невозможно было поверить, что в их жилах течет одна кровь. Невысокая и стройная, с тонкими чертами, кроткими карими глазами и темной косой, уложенной вокруг головы на манер тюрбана.

Ей представили Андре-Луи Моро и должным образом известили о его высоких гражданских заслугах, после чего позволили ей подать гостю вина и печенья для подкрепления сил и удалиться. Юний пожелал узнать, не может ли он каким-либо образом услужить гражданину Моро. Эмманюэль вторил брату, словно жидкоголосое эхо.

– Что ж, раз уж вы предлагаете, друзья, я воспользуюсь вашей любезностью.

Андре-Луи оглядел солидную мебель комнаты, где они сидели, и отметил, что здесь нет ничего от спартанского стиля, отличающего платье хозяев. Не наводила обстановка и на мысли о патриотизме, которым была проникнута речь старшего братца.

– Машина, к создателям которой вы любезно меня причислили, в последнее время стала работать с перебоями, – начал он.

– Увы! – Горестно вздохнул Юний. – Человеческий фактор! Можем ли мы ждать совершенства там, где он присутствует?

– Если наши намерения серьезны и искренни, мы должны стремиться к уничтожению всякого несовершенства, где это только возможно.

– Это наш священный долг, – согласился Юний.

– Благороднейшая задача, – поддакнул Эмманюэль, потирая огромные костлявые ладони.

– Нам, тем кто не входит в правительство, – продолжал Андре-Луи, – должно использовать все свои таланты, чтобы направить государственных деятелей в нужную сторону.

– Истинно так. Совершенно верно! – воскликнули оба в один голос.

– Франсуа Шабо – ваш друг. Я знаю, он находится под сильным впечатлением от широты – почти космополитической – ваших взглядов. Вы используете свое влияние, чтобы править его, словно нож, для хирургической работы, которая все еще предстоит всем правоверным патриотам.

– Как прекрасно вы выразили эту мысль, – промурлыкал Юний.

– Как совершенно! – воскликнул Эмманюэль.

– В то же время, – мерно продолжал Андре-Луи. – Вы используете его ради собственной выгоды.

C Юния в мгновение ока слетело все его елейное благодушие.

– Как так?

– О, но кто станет винить вас? Деньги в таких благородных руках – благо для человечества. Вы никогда не используете их в недостойных целях. Люди, подобные вам, взяли на себя труд снять повязку с глаз Фортуны. Вашими стараниями ее пресловутая слепота излечивается, и благосклонность ее изливается лишь на достойных. Вот уж, действительно, священная обязанность! И опасность, которую вы навлекаете на себя, исполняя ее, свидетельствует о вашем исключительном благородстве. Ведь вас могут неверно понять, ложно истолковать ваши намерения. Но что такое опасность для людей с вашим патриотизмом, с вашим героизмом?

Братья напряженно сверлили гостя взглядом. В глазах Юния затеплился огонек гнева. Взгляд Эмманюэля выдавал только страх. Хотя Андре-Луи сделал паузу, оба Фрея промолчали. Они ждали, когда он заговорит откровеннее, покажет им, какую цель преследует. Тогда можно будет сделать ответный ход.

И, поскольку они ничего не сказали, Андре-Луи с дружелюбной улыбкой продолжил свою речь.

– Так вот, друзья мои, мною сейчас движут очень сходные намерения. Подобно вам, я заметил, что не все идет так хорошо, как следовало бы, как хотелось бы нам, тем, кто помогал делать эту революцию. Но мы, стоявшие у ее истоков, можем исправить положение, можем вывести страну из кризиса. Мы с гражданином де Бацем, моим компаньоном, сделали представителю Шабо определенное предложение. Как человек серьезный, он попросил время на размышление. Если он примет предложение, священное дело свободы непременно от этого выиграет. Гражданин Шабо питает к вам, друзья мои, самое глубокое уважение, коего вы без сомнения заслуживаете. Он вверяет себя вашему руководству, чему можно только от всего сердца порадоваться. Он отложил решение вопроса, который мы ему предложили, для того, чтобы посоветоваться с вами. Может быть, он уже обращался к вам по этому делу?

Юний, достаточно проницательный, чтобы понять уже, куда клонит посетитель, испытал большое облегчение. Судя по зловещим намекам, можно было ожидать куда более худшего.

– Пока нет.

– Тогда я пришел вовремя. Вам известно о моих республиканских добродетелях, и, поскольку вы их разделяете, то несомненно дадите ему единственно верный совет – согласиться на сотрудничество с нами в том небольшом предприятии, которое мы с де Бацем имеем в виду.

Андре-Луи закончил. Он откинулся в кресле и стал ждать ответа. Эмманюэль беспокойно заерзал в своем кресле и перевел взгляд с визитера на Юния, внешне сохранявшего на протяжении всей речи полное спокойствие. Теперь он наконец позволил себе заговорить.

– Это будет зависеть от характера вашего предприятия, дорогой гражданин Моро. Наш долг перед…

Андре-Луи, протестующе подняв руку, перебил его:

– Мой дорогой Фрей! Неужели я могу предложить нечто такое, что вам пришлось бы отвергнуть? Разве можно вменять такое в вину мне, чей патриотизм, осмелюсь заметить, не уступает вашему? – Он не дал финансисту времени на ответ и тут же продолжил: – Мы с вами в одинаковом положении, нами движут одни и те же чувства, у нас общие идеалы, самые чистые и возвышенные. Вы должны, подобно мне, понимать, что, объединившись, мы можем оказать друг другу неоценимую помощь. – Андре-Луи на мгновение умолк и вкрадчиво добавил: – Это ведь про нас сказано: «вместе стоим – падаем порознь».

Ловко завуалированная угроза не осталась незамеченной. Юний принужденно рассмеялся.

– Истинно так, гражданин Моро, истинно так! Вы хотите дать мне понять, что сотрудничество с вами полезно, а противостояние опасно?

Андре-Луи улыбнулся.

– Случается, что я натягиваю струны в обоих направлениях.

– Короче, вы мне угрожаете.

– Угрожаю? Помилуйте, гражданин Фрей! Что за слова вы говорите!

– Не лучше ли говорить откровенно? – сурово спросил Юний.

Эмманюэль стушевался и окончательно превратился в робкого наблюдателя.

– Именно это я и пытался. Есть люди, владеющие искусством быть откровенными, не применяя без необходимости резких выражений.

– Вы оказались настоящим мастером в этом виде искусства, гражданин Моро.

– И не только в этом, – серьезно заметил Андре-Луи. Он допил вино, стряхнул с косынки несколько крошек от печенья и встал. – Безмерно рад был встретить столь полное взаимопонимание.

Гражданин Юний тоже встал, и брат последовал его примеру.

– Вы не дали себе труда выслушать мой ответ, – сказал старший Фрей.

– Ваш ответ? К чему это? Я не задавал вопросов, гражданин. Я всего лишь обрисовал положение вещей.

– И вы даже не полюбопытствуете, как я стану действовать, учитывая это положение?

– Целиком полагаюсь на ваши ум и благоразумие, – любезно ответил Андре-Луи и, пространно вырази удовольствие по поводу знакомства с двумя столь примерными патриотами, откланялся.

– Что за наглый субъект, – сказал Юний Эмманюэлю, когда Моро ушел.

– В наше время наглыми осмеливаются быть только те, кому не грозит опасность, – отозвался младший брат. – А те, кто в безопасности, сами всегда опасны. Полагаю, нам следует держаться с гражданином Моро поосторожнее. Что ты будешь делать, Юний?

– В самом деле – что? – задумался старший Фрей.

Глава XXIV. ГЕНИЙ Д'АНТРАГА

Андре-Луи с легким сердцем продолжал готовить крушение видных республиканцев, которое должно было повлечь за собой крушение самой республики и реставрацию дома Бурбонов. Но от безоблачного настроения не осталось бы и следа, если бы он мог догадаться о том, какие события происходили в Гамме. А они приближали крушение его собственных надежд.

Как мы помним, граф Прованский пришел к убеждению, что его долг – нести утешение мадмуазель де Керкадью и сделать все возможное, чтобы она пережила утрату жениха, погибшего на службе его высочеству. Помним мы и о дальновидном бдительном д'Антраге, помогшем Мосье утвердиться в этом решении.

Итак, Мосье посвятил себя исполнению благородного долга, причем усердие его возрастало обратно пропорционально необходимости.

Первое потрясение Алины прошло, и сквозь оцепенение начало пробиваться осознание утраты. Мадмуазель де Керкадью взяла себя в руки и со всем мужеством, на которое была способна, вернулась к повседневным заботам. О незаживающей душевной ране говорила только печаль, лишь прибавлявшая очарования девице и все сильнее воспламенявшая тайные чувства регента. Его визиты в дом де Керкадью вскоре превратились в каждодневный обычай. Ежедневно его высочество бежал от трудов переписки ради удовольствия встречи с мадмуазель. Он все чаще перекладывал свои дела на д'Аварэ и д'Антрага и в конце концов оставил за собой единственную обязанность – арбитраж в постоянных разногласиях ближайших советников. В погожие дни жители Гамма частенько встречали дородного, величаво ступавшего регента Франции и хрупкую, золотоволосую мадмуазель де Керкадью, которые прогуливались вдвоем, словно какая-нибудь парочка бюргеров.

По мере того как уверенность д'Антрага в благоприятном исходе возрастала, д'Аварэ все чаще одолевали дурные предчувствия. Тревожась за положение своей приятельницы, он забрасывал госпожу де Бальби отчаянными письмами. Но графиня, дитя удовольствий, под благовидным предлогом покинув скучный, унылый туринский двор, не собиралась менять веселую жизнь в Брюсселе на монашески суровое и скудное существование в Гамме. Кроме того, ее уверенность в себе не позволяла ей разделить тревогу д'Аварэ. Пусть Иосье отвлечется от тоскливой действительности, пусть насладится пресными прелестями племянницы сеньора де Гаврийяка. Госпожа де Бальби знает, как вернуть себе свою империю, когда жизнь подле регента потребует с ее стороны меньших жертв. В письмах она, понятно, выражалась не столь определенно, но д'Аварэ давно научился читать между строк, и скрытый смысл ее посланий был ему совершенно ясен.

Молодой человек расстроился. Он не разделял мнения госпожи де Бальби о мадмуазель де Керкадью. Она определенно не казалась ему пресной, и он ни мало не сомневался, что Мосье такое определение и в голову бы не пришло. Раз уж Мосье обсуждает с маленькой племянницей сеньора де Гаврийяка государственные дела, значит, он настроен самым серьезным образом. Для д'Аварэ ничто не могло служить более точным показателем серьезности чувств.

Возможно, тут граф немного ошибался. В данном случае обсуждение государственных дел было всего-навсего тонкой лестью, которую регент использовал в силу необычности задачи. Стандартная церемония ухаживания тут не годилась – она могла напугать такую невинную особу, как мадмуазель де Керкадью.

События развивались в точном соответствии с пожеланиями д'Антрага, пока в Гамм не прибыл курьер Помелля, покинувший Париж всего несколько часов спустя после отъезда Ланжеака. Но прибыл он с опозданием на две недели – его задержало падение с лошади, вследствие которого гонец два дня провалялся без сознания. К счастью, это произошло уже после того, как бедняга пересек границу, и потому он попал в лапы врагов, а почта осталась в неприкосновенности.

Курьерская почта доставила хитроумному господину д'Антрагу несколько поистине черных минут. В письме от Помелля сообщалось о чудесном спасении Моро, которого они так уверенно объявили погибшим. Хуже того, в пакете имелось письмо к мадемуазель де Керкадью, написанное самим Моро.

Д'Антраг позвонил слуге и вверил его заботам взмыленного, пыльного с дороги курьера.

– Вы, должно быть, устали, сударь, – сказал он гонцу. – Отдыхайте. Вас проведут в вашу комнату наверху. Еду и все, что вам потребуется, пришлют. я вынужден просить вас, по соображениям государственных интересов, не покидать свою комнату и ни с кем не вступать в какие бы то ни было разговоры, пока я за вами не пришлю.

Мосье в это время совершал одну из своих ежедневных прогулок с мадемуазель де Керкадью. Господин де Керкадью работал в шале, в соседней комнате. Д'Антраг сидел и хмуро рассматривал письмо от Моро, обнаруженное в пакете от парижского агента. Чертовски несвоевременное воскрешение. Д'Антраг повертел письмо в руках и изучил печать. Его так и подмывало сломать ее и посмотреть, о чем Моро пишет своей невесте, но он поборол искушение. Как бы он ни поступил – а проницательный граф уже начал подозревать, как будут развиваться события, – он должен сначала получить разрешение Мосье.

А тем временем Мосье, не подозревавший, какой неприятный сюрприз ожидает его дома, дружески болтал с любезной его сердцу дамой. Мадмуазель де Керкадью из сострадания к несчастьям и одиночеству принца с готовностью давала ему возможность проводить время в своем обществе.

– Вы не представляете себе, дитя мое – говорил он грустным, нежным голосом, – какую силу и утешение черпаю я в наших беседах, как они помогают мне в трудную минуту.

Последние три недели (после появления Ланжеака со страшным известием) Мосье высказывал эту мысль довольно часто и на разные лады.

Они прогуливались берегом Липпе. Впервые был выбран тот самый путь, которым в феврале Алина шла с Андре-Луи. Тогда земля лежала, скованная морозом, все вокруг было бело. Сейчас глаз радовала сочная зелень, луга были усыпаны цветами. Обмелевшая узкая река, прохладная и прозрачная, текла в тени ив, потяжелевших от буйной листвы.

Мадмуазель де Керкадью в темно-зеленом костюме с широкими лацканами и в черной шляпке, подчеркивавшей ее пугающую бледность, грациозно ступала рядом с медлительным грузным принцем. Он уступал ей в росте около дюйма.

– Мне эти беседы тоже помогают, – сказала она задумчиво.

Его высочество остановился и повернулся к спутнице, опершись на трость с золотым набалдашником. Они стояли на лугу у реки и были совершенно одни. Отсюда был виден тот самый перелаз, возле которого Алина и Андре-Луи отдыхали во время одной из последних своих прогулок. Высоко над головой заливался невидимый жаворонок.

– Ах, в это трудно поверить, мое дорогое дитя!

Она грустно улыбнулась, поглядев на его внезапно ставшее серьезным багрово-красное лицо.

– Трудно поверить? Но почему? Слушая о ваших заботах, монсеньор, я отвлекаюсь от своих собственных.

– Вы не представляете себе, какую радость доставляют мне ваши слова. Они дарят мне ощущение, что я не совсем бесполезен в этом мире, где сегодня, кажется, нет места таким, как я, и где я почти никому не нужен.

– Вы преувеличиваете, монсеньор… из всегдашней ко мне любезности.

– Из любезности? Как неверно это слово передает мои чувства к вам, Алина. Я постоянно пытаюсь придумать, чем бы услужить вам. Вот почему ваши слова принесли мне невыразимое удовольствие. Если бы только мне было дано развеять вашу печать, я стал бы самым счастливым человеком на свете.

– Вы заслуживаете этого, монсеньор, ибо вы самый благородный человек, которого я знаю. – Ее нежные глаза смотрели на принца почти с удивлением. Он несколько смутился под этим ясным пристальным взглядом. Румянец на его щеках сделался гуще. – А я не заслуживаю вашей милости.

– Вы заслуживаете гораздо большего, Алина. – Пухлыми белыми пальцами он крепко сжал ее локоть. – Разве есть что-то, чего вы не могли бы потребовать от меня? От моей любви к вам.

Внимательно наблюдая за нею большими глазами, которые только и привлекали внимание на неказистом лице регента, он прочел в ее встревоженном взгляде, что несколько поспешил с признанием. Изысканный плод еще не дозрел, невзирая на весь скрытый пыл его настойчивого ухаживания. Девушка робка, словно газель, а он неуклюжим движением отпугнул ее. Принц понял, что необходимо немедленно вернуть ее доверие. Мягко, но решительно она высвободила локоть, что отнюдь не облегчало графу Прованскому отступления. Но отступить он должен, причем достойно, по возможности сохранив боевые порядки. Он проникновенно посмотрел ей в глаза и очень ласково улыбнулся.

– Вы, может быть, заподозрили, будто мои слова – пустое упражнение в галантности. Дорогая моя! Я по-настоящему привязан к вам самыми крепкими, самыми прочными узами. Такую же искреннюю привязанность я питал к вашему дяде Этьену, память о котором останется со мной навсегда.

Заявление это, разумеется, придавало совсем иной смысл последнему признанию, и Алина даже чуточку устыдилась возникшего у нее подозрения. Поэтому в ответ на любезность Мосье она вдруг мучительно покраснела и не сразу нашлась с ответом.

– Монсеньор, вы оказываете мне великую честь, слишком великую.

– Это невозможно. Я всего лишь принц по рождению, вы же – королева от природы. Благородство вашей души выше благородства, даваемого человеку любым титулом.

– Монсеньор, вы меня смущаете.

– Не я – ваша скромность. Вы не способны оценить себя по достоинству. Это случается с такими редкими натурами, как вы. И это единственный недостаток, который лишь подчеркивает их многочисленные достоинства.

Алина продолжала оказывать слабое сопротивление неудержному потоку лести.

– О нет, монсеньор, это ваше собственное благородство заставляет вас приписывать его другим. А во мне нет ничего особенного.

– Вы не должны принижать себя. Со мной это бесполезно. У меня слишком много доказательств вашей доброты. Только святая могла бы так сострадать моему одиночеству, так щедро дарить свое время и душевное тепло, чтобы скрасить его.

– О, не надо так говорить, монсеноьор!

– Разве это неправда? Разве я не одинок? Одинок и несчастен, прозябаю в нищете, в убожестве, без семьи, почти без друзей. – Эти слова тут же пробудили сочувствие Алины, нежное сердце которой всегда откликалось на чужую беду. – В такие времена мы и познаем истинную цену дружбе. Я могу перечесть своих друзей по пальцам одной руки. Я живу здесь на скудное подаяние, принц и нищий в одном лице, оставленный всеми, за исключением горстки верных. Чем, кроме любви, могу я отплатить за бескорыстную преданность, при одной мысли о которой на глаза у меня наворачиваются слезы?

Они снова двинулись в путь и медленно побрели по берегу реки. Алину глубоко растрогали горестные жалобы его высочества. Кроме того, ей льстило, что он выбрал ее объектом своего высокого доверия и с такой искренностью поведал ей свои тайные и невеселые мысли. Девушка сознавала, что эти откровения все крепче привязывают их друг к другу. Мосье, который именно к этому и стремился, стал развивать благодатную тему, чтобы еще больше углубить эту близость.

– Положение принца никогда не бывает завидным, даже в самые счастливые времена. Ему угождают, но не ради его самого, а ради милостей, которыми он может осыпать. Ему всегда угрожает опасность ошибочно принять низкопоклонство за любовь. И, если приходит время, когда принцу остается рассчитывать только на себя, на личные достоинства, не приукрашенные больше блеском титула, горечь – обычный его удел. Сколько людей из тех, кому я доверял, чью привязанность считал самой искренней, осталось со мной теперь? Где та, которой я верил больше, нежели самому себе, та, что по моему глубокому убеждению, должна была остаться со мной даже тогда, когда все остальные покинут меня? Где она теперь? На поверку ее любовь оказалась недостаточно сильна, чтобы встретить лицом к лицу нищету.

Алина догадалась, что Мосье намекает на госпожу де Бальби, и горечь его слов разжалобила ее еще сильней.

– Но не может ли быть, монсеньор, что друзья, зная о ваших стесненных обстоятельствах, бояться злоупотребить вашей щедростью?

– Как вы милосердны! Все ваши слова выдают несравненную красоту вашей души. Именно такими мыслями я пытался себя утешить, польстить своему тщеславию. Но все свидетельствует о том, что я заблуждался. – Принц тяжко вздохнул и печально улыбнулся. – И все-таки у меня остались еще утешения. Ваша дружба, моя дорогая Алина, величайшее из них. Надеюсь, мне не суждено потерять ее вместе со всем остальным.

Ее глаза затуманились.

– Если вы цените мою бедную дружбу, монсеньор, можете не сомневаться – она навсегда останется с вами.

– Моя дорогая! – Мосье остановился, взял ее руку и бережно поднес к губам.

Таким образом его высочество достойно отступил с позиций, которые он преждевременно попытался захватить. Теперь он снова стоял на прочной почве дружбы, и опыт подсказывал ему, что благоприятная возможность для новой атаки должна подвернуться не в таком уж отдаленном будущем. А тем временем можно воспользоваться сочувствием девушки, чтобы подорвать ее оборону.

Но в шале Мосье поджидал д'Антраг, сообщивший ему о другом препятствии, препятствии, которое принц считал окончательно устраненным.

– Он жив! – Вскричал Мосье в отчаянье, и этим восклицанием полностью выдал себя проницательному министру.

– И не только жив, но и благополучно продолжает действовать.

– Боже мой! – Регент рухнул на стул и обхватил голову руками. В комнате повисло тяжелое молчание.

– У меня тут его письмо к мадемуазель де Керкадью, – вкрадчиво сообщил ему д'Антраг. Мосье ничего не ответил. Он по-прежнему сидел в прострации, как человек, которого огрели по голове. Д'Антраг молча наблюдал за хозяином и ждал. В уголках его плотно сжатых губ притаилась улыбка. – Ваше высочество желает, чтобы его вручили? – Спросил он после паузы.

Что-то в его тоне заставило регента поднять голову и пристально посмотреть на своего помощника. Круглое лицо принца выглядело изумленным, почти испуганным.

– Чтобы его вручили? – переспросил он хрипло. – Но как же иначе, д'Антраг? Как иначе?

Д'Антраг выдохнул, шумно и протяжно.

– Я тут поразмыслил, монсеньор…

– И что же?

Д'Антраг зажал письмо между указательными пальцами и несколько раз крутанул его в воздухе.

– Вручение этого письма адресату представляется мне утонченной жестокостью, монсеньор. – Тут он сделал паузу, а затем, отвечая на безмолвный вопрос, застывший в выпученных глазах Мосье, продолжал: – Этот безрассудный молодой человек вместе с фанфороном де Бацем продолжают подрывную работу в Париже, самым вероятным итогом которой будет гильотина для них обоих.

– И что дальше? Что у вас на уме?

Д'Антраг приподнял бровь, словно выражая недоумение по поводу медлительности, с которой работали мозги его господина.

– Эта благородная молодая дама уже пережила свою утрату. Она вынесла настоящую муку и сейчас постепенно приходит в себя. Время начало залечивать ее раны. Неужели стоит обрекать ее на новую пытку? Ведь ошибочные сведения этого идиота Ланжеака в любой момент могут обернуться сущей правдой.

Мосье задумался. Казалось, его дыхание стало слегка затрудненным.

– Понимаю, – сказал он. – Да. Но что, если Моро в конце концов все-таки выживет, несмотря на все опасности, с которыми столкнется?

– Это настолько маловероятно, что не стоит задумываться над такой возможностью всерьез. В тот раз его спасло чудо. Такие чудеса не повторяются. А даже если это и произойдет… – он, якобы в задумчивости, оборвал фразу.

– Да, да, – затеребил его регент. – Что тогда? Что тогда? Именно это меня волнует больше всего.

– Даже тогда ничего плохого не произойдет. А некоторая польза, возможно, будет. Всем ясно, что этот мезальянс ничего хорошего мадемуазель де Керкадью не принесет. Она заслуживает лучшей участи, нежели брак с простолюдином, с неизвестно чьим бастардом. Если она, убежденная в смерти парня, выкинет его из головы, и до его возвращения – крайне маловероятного – обратит свою любовь на кого-нибудь более достойного, разве это не благо?

Регент по-прежнему ошеломленно взирал на собственного министра.

– А письмо?

Д'Антраг пожал плечами.

– Нужно ли кому-нибудь знать, что оно прибыло? Оно попало сюда чудом. Курьер, который его вез три недели провалялся без сознания. Он мог с тем же успехом разбиться насмерть.

– Но, Бог мой! Я же знаю о его существовании!

– Станет ли ваше высочество винить себя за молчание, которое может принести столько добра, тогда как слова, вероятно, послужат причиной сильнейших страданий дамы, ничем их не заслужившей?

Принц, терзаемый противоречивыми чувствами, снова зарылся лицом в ладони. После очень долгого молчания он заговорил, не поднимая головы.

– Я не отдаю вам никаких приказов, д'Антраг. Я больше ничего не желаю об этом знать. Вы будете действовать целиком по своему усмотрению. Вы меня поняли?

На губах господина д'Антрага появился призрак улыбки. Он отвесил поклон сгорбившемуся, избегающему его взгляда принцу.

– Вполне, монсеньор, – ответствовал он.

Глава XXV. ЗАПРЕТ

Жизнь в Париже становилась неуютной. Результаты утопических идей правительства начали сказываться на положении населения. По словам Сен-Жюста, «нищета породила революцию, нищета же может ее и погубить». Непосредственная причина бедствия, если цитировать того же глашатая Робеспьера, заключалась в том, что «массы, которые до недавнего времени жили на излишки роскоши и за счет пороков другого класса» остались без средств к существованию.

Если говорить на менее революционном языке, это означает, что огромное множество людей, которые раньше работали на обеспеченное дворянство, теперь, по милостивым законам равенства, остались без работы и столкнулись с настоящей нуждой. И беда состояла не только в том, что несчастным не на что было купить себе еду. Гораздо хуже было другое – сама покупка еды становилась все более трудным делом. Крестьяне все с большей неохотой везли на рынок свою продукцию, чтобы обменять ее на бумажные деньги, которые неудержимо падали в цене.

Обесценивание денег отчасти явилось результатом выпуска чрезмерно большого количества ассигнаций, наводнивших страну. Конвент обвинил в избытке денег фальшивомонетчиков, работающих на агентов иностранных держав, которые пытались всеми средствами столкнуть Нацию в пропасть банкротства. Конечно, это было сильным преувеличением, но доля правды в таких утверждениях имелась. Мы знаем о работе печатного пресса в Шаронне и о безрассудной расточительности, с которой де Бац пускал в обращение превосходные бумажные купюры, изготовленные благодаря несравненному мастерству Бальтазара Русселя. Де Бац преследовал сразу две цели. Во-первых, он черпал из этого неистощимого источника средства на подкуп тех членов Конвента, которых считал созревшими для подобных сделок. Во-вторых, он увеличивал поток фальшивок, что серьезно беспокоило Конвент и подтачивало умирающую экономику республики.

Пытаясь найти выход из тупика, Сен-Жюст выступил с безумным предложением – сделать средством денежного обращения зерно. Таким образом он собирался втянуть в обмен крестьян. Но крестьянские хозяйства по самому характеру своего производства были самодостаточны, поэтому план, не имеющий других практических достоинств, сулил мало надежды на успех и был отвергнут. Мастерские и мануфактуры чахли. Воинская повинность поглотила более семисот пятидесяти тысяч человек, составивших четырнадцать армий. Но несмотря на такой отток людей из сферы производства, найти работу было невозможно. Кожевенные мастерские бездействовали, железа и шерсти не хватало почти так же, как и хлеба. Того немногого, что производилось, едва хватало для внутреннего потребления, на экспорт ничего не оставалось, и положение Франции на международном рынке неуклонно ухудшалось.

В первые дни июля 1793 года по старому стилю или месидора 2 года по революционному календарю экономическая депрессия усугубилась моральной: несмотря на беспрецедентную численность, Французская армия терпела поражение за поражением.

А когда в годовщину падения Бастилии молодая женщина, желавшая отомстить за несчастных жирондистов, убила Марата, Париж обезумел от ярости.

Шарлоту Корде гильотинировали в красной рубахе убийцы, Конвент постановил с почестями похоронить зарезанного патриота в Пантеоне, и никогда еще столица не видела таких пышных похорон, как та факельная процессия, провожавшая останки кумира толпы к могиле.

Франсуа Шабо, усмотревший схожесть между собственным положением и положением Марата, гремел в Конвенте обличительными речами, которые выдавали его страх перед неведомым убийцей.

Но у Конвента было много других причин для беспокойства. Австрийцы заняли Конде, потом наступил термидор, и та же участь постигла некоторые другие области. Клебер капитулировал под Майнцем, Вандея охвачена мятежом, отголоски роялисткой бури гремели на юге.

Утописты, осчастливившие Францию и порывающиеся осчастливить весь мир славными законами Всеобщего Братства, установили причину захлестнувших страну бедствий. Все несчастья приписали проискам аристократов внутри страны и стараниям Питта и Кобурга за рубежом. Если на Питта и Кобурга Конвент мог нападать только словесно, то против внутренних заговорщиков можно было принять более действенные меры. С этой целью был издан закон о подозрительных, который перегрузил работой новый Революционный Трибунал. Гильотина работала ежедневно, и все равно не справлялась со все возрастающим потоком осужденных.Так началось царство террора.

Недавно женившийся Дантон, который способствовал его установлению, удалился в свое поместье в Арси-сюр-О, чтобы посвятить себя сельскому хозяйству и радостям семей