/ / Language: Русский / Genre:sf_social, sf_space, sf

Вирус бессмертия (сборник)

Роберт Шекли

В сборник произведений известнейших мастеров научной фантастики США и Англии включены рассказы, не переиздававшиеся в стране более 25 лет. Некоторые переводы осуществлены впервые. В конце сборника дана подробная библиография научной фантастики, опубликованной в «Неделе» с 1960 по 1982 гг. и в «Литературной России» с 1963 по 1982 годы.   СОДЕРЖАНИЕ: ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ Том Годвин. Вы создали нас (рассказ, перевод А. Чуркина) Рей Нельсон. Восемь часов утра (рассказ, перевод Д. Белявского) Артур Кларк. Космический Казанова (рассказ, перевод А. Гаврилова) Пол Андерсон. Убить марсианина (рассказ, перевод А. Бородаевского) Альфред Элтон Ван Вогт. Пробуждение (рассказ, перевод Ф. Мендельсона) Айзек Азимов. Гарантированное удовольствие (рассказ) Аврам Дэвидсон. Голем (рассказ, перевод Е. Дрозда) Генри Слизар. Кандидат (рассказ, перевод А. Азарова) Артур Порджесс. 1,98 (рассказ, перевод Н. Евдокимовой) Фредерик Пол. Охотники (рассказ, перевод Л. Брехмана) Роберт Шекли. Корабль должен взлететь на рассвете (рассказ, перевод В. Обухова) Фредерик Уоллес. Ученик (рассказ, перевод И. Брухнова) Айзек Азимов. Трубный глас (рассказ) Чарлз Ван де Вет. Возвращение (рассказ, перевод Ю. Коптева, Г. Скребцова) Клиффорд Саймак. Ветер чужого мира (рассказ, перевод А. Корженевского) Брайен Олдис. Вирус бессмертия (рассказ, перевод К. Галкина) Роберт Э. Альтер. Мираж (рассказ, перевод Г. Лисова) Джозеф Пейн Бреннан. Последняя инстанция (рассказ, перевод Н. Евдокимовой) Мюррей Лейнстер. О том, как неприятно ждать неприятностей (рассказ, перевод З. Бобырь) Рэй Брэдбери. Отпрыск Макгиллахи (рассказ, перевод Л. Жданова) Джон Кристофер. Приговор (рассказ, перевод А. Берга) Айзек Азимов. Произносите мое имя с буквы «С» (рассказ, перевод Н. Владимировой) Ричард Матесон. Тест (рассказ, перевод С. Авдеенко) Клиффорд Саймак. Однажды на Меркурии (рассказ, перевод Н. Рахмановой) Роберт Шекли. Зачем? (рассказ, перевод Е. Кубичева) Гордон Диксон. Человек (рассказ, перевод А. Кривченко) Фредерик Браун. Хобби аптекаря (рассказ, перевод А. Яковлева) Роберт Прессли. Прерванный сеанс (рассказ, перевод А. Когана) О. Лесли. Красный узор (рассказ, перевод Е. Кубичева) Генри Слизар. Экзамен (рассказ, перевод Л. Брехмана) Альфред Элтон Ван Вогт. Великий судья (рассказ, перевод П. Касьяна) Клиффорд Саймак. Я весь внутри плачу (рассказ, перевод А. Корженевского) Питер Шуйлер Миллер. Забытый (рассказ, перевод Н. Кузнецовой) Фриц Лейбер. Ночь, когда он заплакал (рассказ, перевод Р. Рыбкина) Джон Кристофер. Рождественские розы (рассказ, перевод В. Лимановской) Роберт Шекли. Терапия (рассказ, перевод А. Вавилова) Артур Кларк. Рекламная кампания (рассказ, перевод А. Бранского) Роберт Силверберг. Наказание (рассказ) С. Джейм. Вслед за сердцем (рассказ, перевод Г. Семевеенко) Джон Брюннер. Вас никто не убивал (рассказ, перевод В. Лимановской) Кристофер Энвил. Глухая стена (рассказ, перевод Н. Левицкого) Боб Шоу. Встреча на Прайле (рассказ, перевод Н. Колпакова) Джей Уильямс. Поиграть бы с кем-нибудь (рассказ, перевод И. Почиталина) Норман Спинрад. И вспыхнет огонь… (рассказ, перевод Ю. Жуковой) Билл Браун. Звездные утята (рассказ, перевод А. Лебедевой) Сэм Мартинес. «Ради всего святого…» (рассказ, перевод В. Гакова) Дэймон Найт. Человек в кувшине (рассказ, перевод Н. Евдокимовой) БИБЛИОГРАФИЯ ИЗДАННОЙ В СССР АНГЛО-АМЕРИКАНСКОЙ ФАНТАСТИКИ ЗА ПЕРИОД С 1960 ПО 1982 ГОДЫ («НЕДЕЛЯ» И «ЛИТЕРАТУРНАЯ РОССИЯ»), А ТАКЖЕ ДРУГИХ ЗАРУБЕЖНЫХ И СОВЕТСКИХ АВТОРОВ   Составители: Виталий Терентьев, Владимир Кравченко Художник: Н. Черкасов   Примечание: Часть переводов сделана впервые. Автором рассказа Э. Табба «Корабль должен взлететь на рассвете» ошибочно указан Р. Шекли. Рассказ Фредерика Уоллеса «Ученик» дан в сокращенном переводе. Перевод рассказа «Красный узор» в книге ошибочно приписан В. Кубичеву (на самом деле перевод Евгения Кубичева).

Вирус бессмертия

Сборник научной фантастики США и Англии

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Стремление вперед — вот смысл человеческого существования. Поиски неизвестного неизменно составляют предмет научной фантастики более, чем любого иного вида литературы. Многие гипотезы фантастов явились предтечей научных открытий.

Английские и американские писатели давно завоевали в мире высокий авторитет как знатоки и преобразователи этого жанра, престиж, который сейчас возрос как никогда.

…А.Азимов, П.Андерсон, А.Кларк, Ф.Браун, Б.Олдис, Р.Шекли, К.Саймак, Г.Слизар. Романы и повести этих маэстро научной фантастики широко представлены ныне в книжных магазинах и киосках «Союзпечати». Складывается впечатление, что мы как следует и не читали лучших произведений НФ. Даже самые упорные собиратели фантастики разводят руками… — так велико в книжных лавках предложение популярнейшего жанра!

…Но когда-то были времена «юности» НФ, годы зарождения жанра в СССР — первых рассказов на страницах газет и журналов. Составители сборника разыскали эти переведенные произведения, подготовили по некоторым из них примерную библиографию, чтобы напомнить коллегам и молодежи о существовании всех бесценных крупиц мастеров жанра.

Не будем взирать с презрением на научную фантастику. Она внесла и внесет немалый вклад в сокровищницу литературы прошлого и настоящего…

Том Годвин

Вы создали нас

Перевод с англ. А. Чуркина

Впервые он увидел эти создания в 1956 году. В ту ночь буря пронеслась по пустыне Южной Невады; пронеслась с ревом, пылью, такой пылью, что фары его машины с трудом освещали дорогу. Машина находилась примерно в ста милях севернее города Лас Вегас, когда свет фар упал на них.

Их, тяжело перепрыгнувших через канаву, было двое. Вначале ему показалось, что это люди, только очень большие и чудовищно безобразные — как-никак до них было не меньше ста шагов пространства, густо забитого пылью. На мгновение туча пыли скрыла их, но когда они вынырнули из нее и, пересекая дорогу, оглянулись, он понял, что это не люди: глаза этих существ горели зеленым огнем.

Когда они уже пересекли дорогу, он ясно рассмотрел их. Они двигались на двух ногах — совсем как люди, — но кожа у них была серая и покрытая чешуей. Рост их достигал восьми футов; голова, похожая на лягушачью, словно уравновешивая длинный и тяжелый хвост, слегка наклонялась вперед.

Он бросился за ними, но мотор неожиданно заглох. Серые спины странных существ мелькнули среди кустарников и скрылись в темноте.

Он вылез из машины и попытался отыскать их след. На мягкой земле за канавой он увидел отпечатки когтистых трехпалых лап. Было похоже, что здесь прошла гигантская ящерица.

Потирая странно занемевший затылок, он пошел по следу. Ветер пустыни быстро заносил отпечатки лап, и когда человек, сделав несколько сот шагов, вернулся к машине, следов у машины уже не было. Сев в машину, он отметил на карте место удивительной встречи: ящероподобные шли от атомного полигона к Похоронным Холмам, которые огибают Мертвую Долину с востока.

Через пятнадцать миль он остановил машину в деревне и позавтракал. Онемение в затылке исчезло, но пришел страх. Подумать только, он видел существа, которые должны были вымереть миллионы лет назад. Ведь эти звери легко могли перекусить его пополам: он только теперь вспомнил, какие зубищи выглядывали у них из пасти. А он шел за ними следом. Ну не дурак ли?

Он промолчал о своем приключении: сначала счел, что говорить об этом не обязательно, потом решил, что это просто неудобно. Право, не стоило возвращаться в деревню, чтобы сказать: «Кстати, забыл упомянуть: в пятнадцати милях отсюда я встретил зверей, здорово смахивающих на молодых динозавров». Можно было, конечно, известить о странной встрече военные власти, но что подумают они о человеке, который, ворвавшись среди ночи, начнет рассказывать сказки о чудовищных ящерах, выходящих с атомных полигонов? Его сочтут либо за сумасшедшего, либо за пьяного: поди, докажи, что это правда, зато работу на заводе он может потерять…

И хотя все это не было галлюцинацией, и хотя он вел себя, как нормальный человек, — что-то словно оглушило его, что-то приказывало ему не вспоминать о необычной встрече. Он удивлялся себе: не то ящеры загипнотизировали его, не то это от старой раны в голову. В таких сомнениях он пребывал всю дорогу до Сан-Франциско.

…Прошло три года. Он тщетно ждал, что в газетах вот-вот появится сообщение о чудовищах в Южной Неваде. Но ничего подобного не появлялось. Может быть, он просто очень устал тогда и принял за чудовищ облако обыкновенной пыли?

Ну а зеленый блеск их глаз, а следы на песке? Это уже не было облаком пыли! А раз так, то ящероподобные гиганты, вероятно, все еще находятся в Южной Неваде. Он заметил тогда, что они двигались к Клорайд Клифф, где ему приходилось бывать. Там как раз проходит дорога в Мертвую Долину. Она идет мимо заброшенного рудника; рудник же — превосходное убежище для подобных существ. Странно только, почему ни один любопытный не побывал у Клорайд Клифф: это ведь дорога для туристов. Пусть не всякий отважится брести три мили по грязи, но два-три человека, по крайней мере, могли заглянуть на заброшенный рудник?

При случае он стал наводить разговор на интересующую его тему, и однажды один лосанжелосец дал ему ключ. Описав подробно Мертвую Долину и ее окрестности, лосанжелосец добавил: «Там есть также несколько туннелей. К сожалению, забыл, что они из себя представляют…»

Позже он встретил человека из Орегона, который сказал: «Я хорошо помню, как я туда добирался, но вот беда, совсем не помню, как эти туннели выглядят…»

Столь же туманными оказались воспоминания о руднике и у других. Три горных инженера ничего не могли рассказать о таинственных туннелях, хотя специально ездили обследовать заброшенный рудник. Они детально описали другие места, но тут в их памяти оказался провал.

А над миром сгущались тучи. Назревали грозные события… Получил и он приказ; его переводили в Восточные штаты. Он уже собрался в дорогу, но перед самым отъездом все-таки решил побывать в Мертвой Долине. Тем более, что ему было почти по пути…

Остановив машину у поворота на тропинку, ведущую к руднику, он надел куртку и сунул в карманы пистолет и фотоаппарат. Пусть, как и другие, он ничего не увидит, но зато сфотографирует старые туннели. Если все и забывается в этом странном месте — изображение на пленке никуда не может исчезнуть. Подумав немного, он взял еще карандаш и блокнот.

Подниматься в гору было чрезвычайно трудно, но человек не замечал этого. Вот показались несколько покосившихся старых домов. Он едва взглянул на них — вверх, вперед, туда, где за отвалами породы уже различался вход в туннель.

С трудом перебравшись через последний отвал, он оказался перед туннелем. Ничего особенного: пустая темная дыра в горе, и никаких ящеров. Мертвая тишина.

Но вот потянуло сквозняком — и сразу все изменилось. До человека донесся запах, хорошо запомнившийся ему на войне — запах тлена и крови. И еще человек почувствовал, что за ним кто-то следит.

Он навел на туннель фотоаппарат. Но пальцы не повиновались, а руки так дрожали, что он вынужден был опустить камеру. Немного успокоившись, он снова поднял фотоаппарат и снова попытался нажать на затвор. И снова руки не повиновались ему: аппарат упал на землю. Человек попробовал поднять камеру, но неожиданно уронил ее. Фотоаппарат покатился с горы и, стукнувшись о камни, разлетелся вдребезги. Человек повернулся к туннелю и вдруг увидел его. Существо, похожее на ящерицу, вышло из темноты и остановилось перед человеком, выпрямившись во весь свой восьмифутовый рост.

Ящер твердо опирался на две громадные трехпалые лапы. Его передние конечности напоминали человеческие руки, но были грубее и массивнее. Его зеленые глаза внимательно рассматривали человека, и тот содрогнулся. Это были глаза разумного существа!

Сунув руки в карман, он нащупал пистолет. Но пальцы бессильно разжались. Человек понял, что это тоже произошло под влиянием ящера, но даже не удивился.

В его мозгу беззвучно пронеслось:

«Подойди к верхним туннелям».

Он безвольно повиновался приказу. Но мозг его работал, и, несмотря на волнение, он заметил многочисленные следы диких ослов и горных коз, ведущие к нижним туннелям. Только тут он с содроганием понял, почему из туннелей доносится трупный смрад.

У входа в один из верхних туннелей стояли три громадных ящера. Мысль одного из них «прозвучала» в мозгу человека:

«Мы знали, что ты придешь, мы ждали…»

Он спросил их:

— Вы развились и выросли под влиянием радиации на атомных полигонах?

«Да».

Это был ответ, которого он ждал. Ответ, которого он боялся.

— Когда это началось? Кем вы были раньше?

«Это началось весной 1955 года. Продукты атомного взрыва повлияли на развитие зародышей обычной песчаной ящерицы. Я и еще четверо развились из этих зародышей…»

Он с удивлением подумал, сколько же они должны есть, чтобы достигнуть такого роста в такой короткий срок. Ящер ответил на его мысли:

«Изменения, вызванные в нашем организме взрывами ваших бомб, дают нам возможность питаться чем угодно, даже травой. Мы, правда, предпочитаем мясо».

Он подумал, сколько же их, и могут ли они размножаться. И сразу же получил ответ:

«Мы можем размножаться. Нас много и будет еще больше…»

Итак, он оказался прав: эти ящеры — порода, развившаяся под влиянием гамма-лучей. Силы, вызвавшие их развитие, были слепыми силами, и они слепо вызвали развитие этого рода.

Он спросил:

— Почему же я видел вас и не забыл об этом, а другие, видевшие вас, ничего не помнят?

«А что сделали бы они, узнав о нас? Решили бы изловить, посадили бы в клетки, показывали бы в зоопарках. Ваши ученые стали бы нас изучать, а обнаружив, что их ум слабее нашего, — уничтожили бы… Мы и вы — слишком разные существа. Слишком разные даже для того, чтобы жить рядом…»

— Что же вы собираетесь делать? Ведь вы не можете остаться здесь навсегда — вас становится много, и когда-нибудь люди все равно узнают о вас.

«Это предусмотрено…»

— Как это понять?

«Вы, люди, сами помогаете нам…»

Секунду человек стоял в недоумении, затем словно вспышка молнии осветила ему правду. Безумие, овладевшее миром, страх, ненависть, подозрительность — все это приведет лишь к одному: к войне…

«Ваше собственное правительство приведет вас к этому, — звучала мысль ящера. — Ему нужно лишь немного помочь…»

Человек подумал о том, как часто слышал он хвастливые заявления об американской военной мощи и как редко публиковалась правда…

Ящер усмехнулся:

«Эта мания секретности нам чрезвычайно полезна…»

— Значит, Соединенные Штаты будут уничтожены?

«Больше того, достанется и всему полушарию…»

— Ну, а потом? Что вы будете делать со страной, которую атомные и водородные бомбы превратят в пустыню?

«Ты забываешь, что мы не боимся радиации…»

«И это они тоже предусмотрели…»

«Чтобы поощрять ваши наклонности, — между тем продолжал ящер, — надо совсем немного. Вы сами идете к самоубийству…»

— Но ведь есть и другие тенденции!

«Ну да. Гуманизм. Благородство. Мы поможем вам эти тенденции уничтожить…»

Мысли человека неслись, словно листья в бурю. Если бы удержать в памяти то, что сейчас происходит, привести людей к туннелю, показать им ящеров!

Холодная мысль ящера прорезала его взбудораженный мозг:

«Да они ничего не увидят! Они сочтут тебя сумасшедшим!»

— Но ведь не все погибнут в войне. Кто-то выживет. И в один прекрасный день они узнают о вас!

«Те, кто выживет, будут нам полезны. Мы используем их как скот и как пищу…»

— Вы… будете нас есть?

«Конечно… А теперь уходи!..»

Мускулы ног невольно повиновались приказу. Правая рука по-прежнему не действовала. Поскорее добраться до автомашины: уехать как можно дальше — пока они не узнали, что он что-то все-таки записал в блокнот. И хоть самую малость запомнить, хоть самый пустяк — в остальном поможет его записная книжка…

Торопясь, падая и задыхаясь, он добрался наконец до автомашины. Память его была по-прежнему ясной: по-прежнему в левой руке он держал блокнот. Как только он потерял ящеров из виду, правая рука снова стала двигаться.

Вскочив в машину, он дал полный газ. Мотор взревел, дорога побежала под колеса. Он вырвал листок из блокнота и положил его перед собой. Будь что будет — листок с косо написанными словами: «изменившаяся порода… туннели… гипноз… невидимый… опасность!» — останется перед его глазами.

Он бережно разгладил листок, думая о том, что станет с миром, если по нему прокатится атомная война. Он вспомнил о великом и трудном пути, который прошла жизнь на Земле от архейских морей до человека — человека, который может погибнуть, которого хотят погубить…

А сверху, от туннелей, до него донеслась мысль, холодная и насмешливая:

«Не забудь: вы создали нас, вы сами!»

И вслед за тем на него хлынула волна беспамятства.

…Очнувшись от странного головокружения, он с удивлением посмотрел на листок, лежавший перед ним. Что значили слова на листке — он не мог вспомнить и, разорвав листок на мелкие части, выбросил их за окно. Ветер Мертвой Долины подхватил белые клочки, и они разлетелись в разные стороны…

Рей Нельсон

Восемь часов утра

Перевод с англ. Д. Белявского

По окончании сеанса гипнотизер скомандовал:

— Просыпайтесь.

Но произошло нечто, неподдающееся объяснению.

Оказалось, что один из гипнотизируемых все время бодрствовал. Прежде такого не случалось никогда. Его имя было Джордж Нада. Полуприкрыв глаза, он рассматривал море людских лиц, обступившее со всех сторон сцену амфитеатра. Сперва он не понимал, что происходит вокруг. Догадка поразила его лишь тогда, когда он наконец разглядел лица Чародеев, вернее их уродливые, нечеловеческие маски. И тот, чье имя было Джордж Нада, понял, кто они были, понял потому, что не спал как все. Первым его желанием было уйти, убежать, но Чародеи, несомненно, подавили бы его сознание командой вернуться, и все закончилось бы, даже не начавшись.

Когда сеанс наконец завершился, Джордж вышел на улицу, и ночные вспышки неона бесследно поглотили его. Он медленно шел по улице, стараясь не подавать виду, что замечает зеленоватые тела и желтые, сетчатые как у стрекоз, глаза, глаза новых повелителей Земли. Один из них окликнул его:

— Эй, приятель! Огонька не найдется?

Остановившись, Джордж чиркнул зажигалкой и зашагал дальше.

Вдоль улиц на витринах висели огромные плакаты, изображающие сетчатые глаза Чародеев. Под ними были начертаны команды: «ВОСЕМЬ ЧАСОВ РАБОТАЙ, ВОСЕМЬ ЧАСОВ ОТДЫХАЙ, ВОСЕМЬ ЧАСОВ СПИ», или «ЖЕНИТЕСЬ И РАЗМНОЖАЙТЕСЬ». Желтый глаз в одном из телеэкранов на витрине посмотрел на Джорджа, но тот вовремя отвернулся. Не видя лица Чародея на экране, он мог сопротивляться его приказу: «СЛУШАЙТЕ МОЮ КОМАНДУ».

Нада жил в маленькой квартире со спальней, и первое, что он сделал, придя домой, — это оборвал провода в телевизоре и закрылся в спальной, но из квартир соседей до него то и дело доносились звуки телепрограмм. В большинстве своем слышны были человеческие голоса, но сплошь и рядом их прерывало надменное карканье чужаков:

— ПОДЧИНЯЙТЕСЬ ПРАВИТЕЛЬСТВУ, — говорил один.

— МЫ ВАШЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО, — квакал другой.

— МЫ ВАШИДРУЗЬЯ, — вещал третий.

— ПОДЧИНЯЙТЕСЬ!

— РАБОТАЙТЕ!

Внезапно зазвонил телефон. Джордж поднял трубку. Это был один из Чародеев:

— Говорит начальник полиции Робинсон. Джордж Нада, вы состарились. ЗАВТРА УТРОМ В ВОСЕМЬ ЧАСОВ ВАШЕ СЕРДЦЕ ОСТАНОВИТСЯ. Повторите, пожалуйста.

— Я состарился, — сказал Джордж. — Завтра утром в восемь часов мое сердце остановится.

В трубке раздались короткие гудки.

— Не остановится, — упрямо прошептал Джордж. — Почему они хотят, чтобы я умер? — подумал он. — Они подозревают меня? Возможно. Кто-то мог заметить, что на сеансе я вел себя не так, как другие. Если завтра утром в четверть девятого я буду еще жив, то они наверняка все узнают.

— Бесполезно сидеть здесь и ждать конца, — сказал он вслух сам себе.

Спустившись по лестнице, он снова вышел на улицу. Плакаты, телевитрины, команды случайно проходивших мимо чужаков уже никак не действовали на него. Их мысли еще проникали в его мозг, но уже не становились приказами или командами.

Пересекая бульвар, Джордж Нада заметил чужака. Тот стоял, полуприкрыв глаза и облокатившись о стену дома. Оглянувшись и не увидев никого вокруг, Джордж осторожно подошел к нему. Безобразный вид тварей уже давно никого не шокировал и не пугал, Джордж даже часто представлял их нормальными людьми. Вот этот, например, был похож на одного пьянчугу, который…

— Проваливай, — просвистела тварь, уставя свои безобразные глаза на Джорджа.

На мгновение он почувствовал, как чья-то невидимая железная рука начинает сжимать ему горло. Но это ощущение длилось недолго, не дольше, чем ему понадобилось для того, чтобы схватить с земли увесистый булыжник и изо всех сил опустить его на голову Чародея. Голубовато-зеленая кровь хлынула их проломленного черепа, и ящер упал, неловко поджав ноги. По его телу пробежала короткая судорога, и через полминуты все было кончено.

Джордж оттащил тело в подворотню и обыскал его. В карманах не оказалось ничего, кроме маленького радиоприемника и затейливо сделанных ножа и вилки. Радио работало, и из него доносилась непонятная никому из землян речь чужаков. Джордж бросил приемник рядом с телом, а нож прихватил с собой.

— Далеко мне не уйти, — подумал он. — Но голыми руками они меня не возьмут.

Однако, как ни странно, никто не помешал ему уйти.

— А если попытаться разбудить остальных? — мысль, конечно, была шальная, но почему бы не попробовать, черт возьми?

Джордж прошел еще несколько кварталов и свернул в переулок. Здесь жила Лил, его подруга, которую он знал уже давно. Поднявшись на последний этаж старого, серого дома, он нажал кнопку звонка. Дверь открыла Лил. На ней был длинный махровый халат и мягкие домашние тапочки.

— Я хочу, чтобы ты проснулась… — начал он.

— А с чего ты взял, что я сплю? — улыбнулась она. — Проходи.

Он вошел в гостиную. В дальнем углу горел телевизор. Он быстро выключил его.

— Я не об этом. Я имел ввиду проснуться совсем.

Лил посмотрела на него непонимающе, и, плюнув на объяснения, он закричал:

— Просыпайся! Ты слышишь меня? Просыпайся!

— Да что с тобой, Джордж? — в голосе Лил появилась подозрительность. — Ты какой-то странный сегодня.

Джордж ударил ее по щеке, и Лил упала.

— Что же это такое, Джордж? — сквозь всхлипывания услышал он. — Что я такого сделала?

Джордж понял, что проиграл.

— Извини, — пробормотал он. — Я… это… ну в общем это была просто шутка.

Лил посмотрела на него со злостью и удивлением одновременно.

— Твои шутки, Джордж, — начала она и, вдохнув побольше воздуха, хотела продолжить, как вдруг раздался стук в дверь.

— Кто это может быть? — спросил Джордж.

Вместо ответа Лил только пожала плечами.

— Я открою, а ты приведи себя в порядок.

Распахнув дверь, Джордж увидел чужака.

— Нельзя ли потише? — мерзким голосом просипела тварь.

На секунду Джорджу показалось, что перед ним стоит обычный мужчина средних лет в летней рубашке с короткими рукавами. Видение не покидало его даже тогда, когда он выхватил из-за пазухи затейливо украшенный нож и выбросил руку вперед, целясь почему-то не в грудь, а в горящие глаза и безобразно искривленный рот ящера…

Когда Джордж втащил тело вовнутрь и захлопнул дверь, перед ним на ковре лежал уже обычный Чародей.

— Кто это? — спросил он у Лил, которая забилась в угол и смотрела на все происходящее круглыми от страха глазами.

— Это… это мистер Кони, — прошептала она. — Ты убил его, убил так просто…

— Перестань реветь, — сквозь зубы процедил Джордж.

— Я не буду, клянусь не буду, только, ради бога, убери этот нож, — Лил была близка к истерике.

— Успокойся, я не трону тебя, только свяжу. Но прежде ты скажешь мне, где квартира мистера… э-э… Кони.

— Через дверь налево. Джордж, я знаю, ты хочешь убить меня. Сделай это быстро, я не хочу, чтобы мне было больно. Пожалуйста, Джордж, пожалуйста.

Связав ее простынями, он обыскал тело Чародея. Ничего, кроме маленького радиоприемника и ножа с вилкой.

Джордж быстро отыскал в коридоре нужную дверь и постучался. Из-за двери донеслось покашливание, и наконец раздался голос:

— Кто там?

— Я друг мистера Кони. Мне нужно срочно видеть его.

— Он вышел на минуту, но скоро вернется.

Дверь со скрипом отворилась, и первое, что увидел Джордж, были ярко-желтые глаза твари.

— Проходите, пожалуйста.

— Спасибо, — ответил Джордж и вошел, глядя себе под ноги. — Вы одни дома? — спросил он, пока тварь возилась с замком.

— Да, а почему вы спрашиваете?

Вместо ответа Джордж выхватил нож и по самую рукоятку вонзил его в чешуйчатую шею ящера…

В квартире он обнаружил человеческие кости и полусъеденную руку. В ванной копошились какие-то мерзкие слизняки.

— Маленькие твари, — пробормотал он и прикончил их всех.

В кабинете он нашел оружие — что-то вроде короткого ружья, бесшумно стреляющего отравленными стрелами.

Набив карманы коробками со стрелами, Джордж снова зашел к Лил. Увидев его, она затряслась от ужаса.

— Успокойся, малышка, — сказал он, открывая ее сумочку. — Мне просто нужны ключи от твоей машины.

Найдя их, он спустился по лестнице и вышел на улицу. Машина Лил была припаркована на своем обычном месте — у кирпичной стены. Он узнал ее по вмятине на правом крыле.

Джордж завел мотор, выехал на улицу и окунулся в ночной город, освещенный светом фонарей и рекламных вывесок. Несколько часов он проездил бесцельно, сворачивая на первые попавшиеся улицы, словно ища что-то. Радио непрерывно передавало сообщения об опасном преступнике по имени Джордж Нада, одержимом манией убийства. Голос диктора — Чародея был слегка тревожным. С чего бы это? Что он может сделать в одиночку?

Вдруг Джордж заметил, что дорога, по которой он ехал, перекрыта. Слегка притормозив, он свернул на боковую улицу.

— Ну что же, парень, — сказал он сам себе. — Они перекрывают тебе путь из города.

Нетрудно было догадаться, что в полиции уже знают все и ищут машину Лил. Джордж бросил автомобиль на стоянке и спустился в метро. По случайности Чародеев там не оказалось — то ли они были напуганы, то ли просто было уже поздно. Когда через несколько остановок одна из тварей села в вагон, Джордж вышел, решив не испытывать судьбу.

Поднявшись наверх, он заметил бар и зашел туда. По телевидению передавали экстренное сообщение, и диктор снова и снова повторял одни и те же слова: «Мы твои друзья. Мы твои друзья». Проклятая тварь была чем-то напугана. Чем? Что может сделать против них одиночка?

Джордж заказал пиво.

И вдруг он понял, что этот Чародей на телеэкране бессилен против него. Джордж посмотрел на тварь так же спокойно, как если бы перед ним был обычный человек или какой-нибудь неодушевленный предмет.

— Они все еще верят в то, что имеют надо мной власть, — думал он. — И не знают, что есть на самом деле.

На экране появилась его фотография, и Джордж быстро отошел от стойки. На глаза ему попался телефон-автомат. Нашарив в кармане мелочь, он набрал номер:

— Алло, Робинсон?

— Я слушаю.

— Говорит Джордж Нада. Теперь я знаю, что нужно, чтобы разбудить людей.

— Что?! Джордж Нада, не вешайте трубку. Где вы находитесь? — в его голосе чувствовались истерические нотки.

Джордж повесил трубку, заплатил за пиво и торопливо вышел. Они могли проследить, откуда был звонок. Он снова спустился в метро. Теперь он знал, куда ехать.

Уже стемнело, когда Джордж вошел в здание одной из крупнейших городских телекомпаний. Взглянув на указатель, он направился к эскалатору. Полицейский, что стоял у входа в студию, узнал его.

— Джордж Нада! — испуганно выдохнул он.

Отравленная стрела вонзилась ему в плечо, и он осел, даже не охнув. Переступив через тело, Джордж вошел в студию. Теле— и звукооператор, режиссер и его помощник даже и не поняли, что происходит — отравленные стрелы делали свое дело быстро и бесшумно. За окном уже выли полицейские сирены и раздавались окрики чужаков. Диктор за пультом повторял, не подозревая ни о чем:

— Мы твои друзья. Мы твои друзья.

Когда Джордж выстрелил, он так и остался сидеть с открытыми глазами. Джордж встал рядом с ним и, стараясь не попасть в камеру, заговорил на манер чужаков:

— Просыпайтесь! Просыпайтесь! Ищите нас и убивайте! Всех! До одного!

В то утро весь город услышал голос Джорджа, скрывавшегося за обликом Чародея. Город проснулся, и началась большая война.

Но Джордж не дожил до победы, которая все-таки наступила. Он умер от сердечного приступа. Ровно в восемь часов утра.

Артур Кларк

Космический Казанова

Перевод с англ. А.Гаврилова

На этот раз прошло пять недель со дня вылета с Базы, прежде чем появились первые симптомы. Во время последнего полета на это понадобилось только четыре недели; я не знаю, в чем тут дело — то ли я стал старше, то ли диетологи положили что-нибудь в мои капсулы с пищей. Или, может, все объяснялось тем, что на этот раз я был значительно больше занят; та часть галактики, в которой я вел поиск, была густо нашпигована звездами, отстоявшими одна от другой не больше чем на два световых года, поэтому у меня оставалось мало времени для тоски по девушкам, которых я оставил на базовой планете. Как только звезда была заклассифицирована и автоматический поиск планет завершен, я направлял космолет к следующему солнцу. Когда же, как это случалось в одном случае из десяти, обнаруживалась планета, для меня начинались горячие деньки, потому что я должен был постоянно следить за Максом — электронным вычислителем корабля, — чтобы он регистрировал всю информацию.

Но вот я выбрался из этого района галактики, и теперь на полет от солнца до солнца иногда уходило три дня. Этого времени было вполне достаточно для того, чтобы воспоминания о моем последнем отпуске окрасили предстоящие мне месяцы одиночества в мрачные тона.

Вероятно, я переборщил на Диадне У, когда мой космолет находился на профилактике, а я, как предполагалось, отдыхал между двумя полетами. Нельзя забывать, что пилот разведывательного корабля восемьдесят процентов времени проводит в полном одиночестве и, будучи человеческим существом, которому ничто человеческое не чуждо, он, конечно же, воспользуется первой попавшейся возможностью, чтобы наверстать упущенное. Я же не просто наверстывал упущенное — я еще пытался создать себе некоторый запас на будущее, хотя, как потом оказалось, этого запаса не хватило на весь полет.

Первой, вспоминал я с грустью, была Элен. Она была блондинкой, ласковой и уступчивой, хотя ей и не хватало воображения. Мы с ней неплохо проводили время до тех пор, пока ее муж не вернулся из своего полета; он оказался славным малым и отнесся к этому с юмором, но дал понять, что у Элен теперь будет очень мало свободного времени. К счастью, я к этому времени уже установил дружеские отношения с Айрис, так что перерыва у меня почти не было.

Айрис была, пожалуй, единственной в своем роде. Даже теперь я не могу вспомнить о ней без смущения. Когда мы расстались — только из-за того, что человеку иногда необходимо хоть немного поспать, — я дал зарок не подходить к женщинам целую неделю. Но на второй день как-то случайно мне в руки попалась книжка древнего писателя Земли по имени Джон Дони — советую почитать, если вы знакомы с примитивным английским языком, — и в ней было одно трогательное стихотворение, которое напомнило мне, что ушедшее время никогда не вернешь.

Как это верно, подумал я, после чего надел свою форму космолетчика и пошел на пляж единственного моря Диадны У. Мне нужно было пройти по пляжу не более пятисот метров, чтобы увидеть дюжину возможностей, отвергнуть несколько добровольных предложений и остановиться, наконец, на Натали.

Сначала у нас все шло прекрасно, но потом Натали стала ревновать меня к Рут (или это была Кей). Я не выношу девушек, которые относятся к вам, как к собственности, и поэтому я порвал с ней после бурной сцены, кончившейся битьем посуды. Из-за этого я болтался пару дней без дела. Тут на помощь мне пришла Цинтия, но я не буду вас утомлять деталями.

Я предавался этим нежным воспоминаниям, пока одна звезда уменьшалась в размерах за кормой корабля, а другая разгоралась впереди. Во время этого полета мне приходилось бороться с собой, чтобы не смотреть на фотографии из соответствующих журналов, развешанные в моей каюте, так как я решил, что они только расстроят меня. Это было ошибкой: мое воображение рисовало еще более совершенные образы, и, чем полнее становилась моя коллекция воображаемых портретов, тем труднее мне было бы в следующий раз найти себе пару.

Не думайте, пожалуйста, что это занятие повлияло на исполнение мною обязанностей служащего Галактической Разведки. Это только во время длинных и скучных перелетов от звезды к звезде, когда мне было не с кем поговорить, кроме электронного вычислителя, я давал волю своему воображению. Макс, мой электронный коллега, был неплохим компаньоном, но нельзя требовать от машины, чтобы она понимала некоторые вещи. Я часто ранил его чувства, когда находился в плохом настроении без видимых для него причин.

— Что случилось, Джо? — спрашивал тогда Макс печально. — Не сердишься же ты на меня за то, что я снова обыграл тебя в шахматы? Вспомни, я ведь предупреждал, что обыграю.

— А, иди ты к черту! — огрызался я и после этого, как правило, имел неприятный разговор с Навигационным Роботом, который все понимал буквально.

Два месяца спустя после вылета с Базы, когда позади остались тридцать обследованных мною солнц и четыре планетные системы, случилось нечто такое, что заставило меня на время позабыть все мои личные проблемы. Дальнодействующий радиомонитор начал попискивать; слабый сигнал шел откуда-то из района, расположенного впереди по курсу. Я настроился насколько было можно точнее; передача велась в немодулированной, очень узкой полосе частот — вероятно, каким-нибудь радиомаяком. Еще ни один наш корабль, насколько мне было известно, не залетал в эту часть Вселенной. Похоже было, что я вступил на совершенно не исследованную территорию.

Вот, сказал я себе, настало это — мой великий час, плата за все годы одиночества, которые я провел в космосе! На неизвестном расстоянии впереди меня была другая цивилизация — технически развитая раса, имеющая сверхрадио.

Я точно знал, что нужно делать. Как только Макс подтвердил прием сигнала и проделал необходимый анализ, я послал на Базу автоматическую ракету с донесением. Теперь, если со мной что-нибудь случится, там будут знать, в каком районе это случилось, и с известной вероятностью смогут судить о причинах. Это было в какой-то мере утешением — думать, что, если я не вернусь в назначенное время, мои товарищи прилетят сюда, чтобы восстановить картину происшедшего.

Вскоре у меня уже не было сомнений относительно того, откуда идут сигналы, и я немного изменил курс, направив корабль на маленькую желтую звезду впереди. Никто, сказал я себе, не мог бы послать сигнал такой мощности до освоения техники космических полетов; я, может быть, приближаюсь к культуре, развитой не меньше, чем моя, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Я был еще далеко от звезды, когда включил свой передатчик и начал посылать встречные сигналы, не очень, правда, обнадеживая себя. К моему удивлению, последовала быстрая реакция. Ровное монотонное попискивание сменилось комбинацией быстрых импульсов разной длительности, повторяющихся снова и снова. Но даже Макс не мог ничего сделать с этим сообщением; вероятно, оно значило: «Кто вы?», — чего, конечно, было недостаточно даже для самой умной из переводящих машин, чтобы можно было найти ключи к смыслу фразы.

С каждым часом сигнал становился все громче. Для того, чтобы дать им знать, что я их слышу и отчетливо воспринимаю их сигнал, я послал им назад их же сообщение. И тогда мне пришлось еще раз удивиться.

Я ожидал, что они — кем бы или чем бы они ни были — перейдут на прямую связь, как только я приближусь на достаточно близкое для приема расстояние. Именно это они и сделали; чего я не ожидал, так это того, что голоса их окажутся человеческими, а язык, на котором они говорят, — несомненным, хотя и непонятным для меня ответвлением английского. Я мог узнать только одно слово из каждых десяти, другие были либо совсем мне неизвестны, либо настолько искажены, что я их не узнавал.

Когда первые слова раздались в громкоговорителе, я уже все понял. Это была чужая, не знакомая еще людям раса. Но все равно это было не менее важным открытием. Я установил контакт с одной из затерянных колоний Первой империи — пионерами, которые покинули Землю на заре межзвездных полетов, пять тысяч лет назад. Когда империя распалась, большинство этих изолированных групп погибло или деградировало. Это же, похоже, была единственная выжившая группа.

Я стал отвечать им, медленно и четко произнося самые простые английские слова, какие я только мог подобрать, но пять тысяч лет — слишком большой срок в жизни любого языка, и настоящая связь была невозможна. Они были очень взволнованы установлением этого контакта — радостно взволнованы, насколько я мог судить. Не всегда так случается — в некоторых изолированных культурах, отколовшихся от Первой империи, развилась сильная ксенофобия, и они чуть ли не истерично реагировали на неожиданное открытие того факта, что они не одни во Вселенной.

Мои попытки обменяться информацией ни к чему почти не привели, но тут появился новый фактор, который сразу изменил всю картину. В громкоговорителе раздался женский голос.

Это был самый прекрасный голос, какой я когда-либо слышал, и даже если бы я не провел многие недели в полном одиночестве, я думаю, я все равно сразу же влюбился бы в этот голос. Очень глубокий и вместе с тем очень женственный, теплый, ласкающий голос, казалось, захватил все мои чувства. Я был настолько оглушен, что прошло несколько минут, прежде чем я сообразил, что могу понять речь моей невидимой феи. Она говорила на английском языке, который был понятен почти на пятьдесят процентов.

Мне не понадобилось много времени, чтобы узнать, что ее зовут Лиала и что она — единственный филолог на этой планете, специализирующийся в области примитивного английского языка. Как только был установлен контакт с моим кораблем, ее вызвали в качестве переводчицы. Судьба, похоже было, шла мне навстречу — ведь переводчиком очень легко могло оказаться какое-нибудь древнее седобородое ископаемое.

Пока шли часы и ее солнце становилось все больше и больше, мы с Лиалой успели стать друзьями. Из-за того, что у меня было очень мало времени, я вынужден был действовать быстрее, чем обычно в таких случаях. Никто не мог понять, о чем мы говорили, и это создавало обстановку интимности. Кроме того, ее знание английского было слишком несовершенным для того, чтобы я остерегался делать недвусмысленные намеки — нет опасности зайти слишком далеко в разговоре с девушкой, не уверенной в том, что вы вкладываете в слова именно тот смысл, который она в них видит.

Нужно ли говорить, что я чувствовал себя очень счастливым? Это выглядело, как если бы мои служебные и личные интересы вдруг совпали. Было, однако, одно небольшое «но», связанное с тем, что я еще не видел Лиалы. Что, если она окажется безобразной?

Возможность разрешить этот вопрос представилась мне за шесть часов до посадки. Я приблизился к планете уже настолько, что мог принимать видеопередачи, и Максу понадобилось всего несколько секунд, чтобы проанализировать поступающие сигналы и соответственно настроить телевизионный приемник корабля. Наконец-то я мог видеть приближающуюся планету! И Лиалу.

Она была почти так же прекрасна, как и ее голос. Я потерял дар речи и только молча с блаженной улыбкой на лице глазел на экран.

— Что случилось? — спросила она. — Разве вы никогда до этого не видели девушки?

Я должен был сказать, что видел двух или даже трех, но что никогда не видел таких, как она. Было большим облегчением увидеть, что ее реакция на мои слова была благоприятной, так что, похоже, ничто больше не стояло на пути нашего будущего счастья — если бы мы смогли удрать от армии ученых и политиков, которые окружают меня сразу же, как только я приземлюсь. Это последнее обстоятельство делало слабой надежду на возможность уединиться с ней, и я почувствовал искушение нарушить одно из моих самых железных правил. Я готов был даже жениться на Лиале, если бы это был единственный способ все уладить. (Да, эти два месяца в космосе были почти непосильным испытанием для моих нервов…)

Пять тысяч лет истории — десять тысяч, если считать и мою историю, — нелегко сконцентрировать в несколько часов. Но с таким очаровательным преподавателем я быстро усваивал знания, а все, что я пропускал, Макс надежно закреплял в своей электронной памяти.

Аркадия — так называлась их планета — находилась на самой границе межзвездной колонизации; когда прилив империи отступил, она осталась на высоком и сухом месте. В борьбе за то, чтобы выжить, аркадийцы растеряли многие из своих первоначальных научных знаний, включая секрет космических полетов. Они не могли вырваться из пределов своей солнечной системы, но они и не стремились к этому. Аркадия была плодородной планетой и незначительное тяготение — только четверть земного — дало колонистам физическую силу, в которой они нуждались для того, чтобы сделать свою планету заслуживающей своего названия. Даже делая скидку на пристрастность Лиалы, можно было понять, что это действительно прекрасное место.

Уже отчетливо вырисовывался диск маленького желтого солнца Аркадии, когда мне в голову пришла блестящая идея. Этот спешно образованный комитет по приему беспокоил меня, и я неожиданно понял, как можно обойти его. План нуждался в помощи Лиалы, но в ней я уже был уверен. Могу сказать без хвастовства, что я всегда быстро находил общий язык с женщинами, и к тому же это было не первое мое ухаживание при помощи телевидения.

Итак, за два часа до приземления у аркадийцев уже сложилось впечатление, что эти звездные разведчики — ужасно трусливые и подозрительные создания. Ссылаясь на свой прошлый печальный опыт общения с недружественными цивилизациями, я вежливо отказался лететь, как муха, в любезно приготовленную для меня паутину. Поскольку я был один, то я предпочитал встретиться с кем-нибудь одним из них в какой-нибудь изолированной точке их планеты. Если бы эта встреча прошла хорошо, я бы затем прилетел в их столицу; если же нет — я бы смог убраться восвояси. Я выразил надежду, что они не сочтут такой план невежливым, так как надо учесть, что я одинокий путешественник, находящийся далеко от дома, и я уверен, что как разумные люди они поймут меня…

Они поняли. Выбор эмиссара был очевиден, и Лиала сразу же стала героиней Аркадии, смело вызвавшейся встретиться один на один с чудовищем из космоса. Она должна будет радировать, как она сказала, своим беспокоящимся о ней друзьям ровно через час после вступления на борт моего корабля. Я попытался договориться о двухчасовом визите, но она сказала, что не стоит давать повода для разговоров всяким ханжам.

Корабль вошел уже в атмосферу Аркадии, когда я, вспомнив о моих компрометирующих картинках, бросился в каюту и стал быстро сдирать их со стен. (Один в своем роде законченный шедевр завалился за полку с картами и послужил причиной моего замешательства, когда несколько месяцев спустя был найден бригадой обслуживания). Когда я вернулся в рубку, экран показывал пустую открытую равнину, в самом центре которой меня должна ждать Лиала.

Я не стал следить за посадкой, так как вполне мог положиться на Макса — с этой задачей он справлялся безупречно. Вместо этого я бросился вниз к шлюзовой камере и, собрав все свое терпение, стал ждать того момента, когда можно будет открыть люк, отделяющий меня от Лиалы.

Казалось, прошла целая вечность, пока Макс закончил анализ наружной атмосферы и дал сигнал: «Внешний люк открыть». Металлический диск еще продолжал двигаться, когда я уже был снаружи и стоял, наконец, на плодородной почве Аркадии.

Я помнил, что вешу здесь всего только 16 килограммов, поэтому двигался с осторожностью, несмотря на все мое нетерпение. И все же я, живя в моем дурацком раю, забыл, что слабое тяготение может сделать с человеческим телом на протяжении двухсот поколений. На маленькой планете эволюция многое может сделать за пять тысяч лет.

Лиала ждала, и она была так же прекрасна, как и ее изображение. Однако была одна совсем пустяшная деталь, о которой телевизионный экран мне ничего не сказал.

Я никогда не любил крупных девушек, и я их еще меньше люблю теперь. Если бы я еще хотел, думаю, я мог бы обнять Лиалу. Но я выглядел бы, как дурак, стоя на цыпочках и обхватив руками ее колени.

Пол Андерсон

Убить марсианина

Перевод с англ. А.Бородаевского

Ночной шепот принес тревожное послание. Рожденное за множество миль, оно летело через пустыню на крыльях ветра. О нем шелестел кустарник, шуршали полуразрушенные лишайники и карликовые деревья. Юркие зверьки, ютящиеся под корягами, в пещерах, в тенистых дюнах, передавали его друг другу. Не облеченное в слова, смутными волнами ужаса отдаваясь в мозгу воина Криги, пришло предостережение человек вышел на охоту!

Внезапный порыв ветра заставил Кригу вздрогнуть. Вокруг, над горько пахнувшими железом холмами, в водовороте сверкающих созвездий на тысячи и тысячи световых лет раскинулась бескрайняя ночь. Крига погрузил в нее свои дрожащие нервные окончания, настраиваясь на волну кустарника, ветра, юрких грызунов, притаившихся в норках под ногами, готовый воспринять голос ночи.

Один, совсем один. Ни одного марсианина на сотни миль в округе. Только полевые зверьки, дрожащий кустарник да тонкий грустный голос ветра.

Беззвучный предсмертный крик пронесся через заросли терновника, от растения к растению, отдаваясь эхом в сжавшихся от страха нервах животных. Где-то поблизости живые существа извивались, сморщивались и обугливались в сверкающем потоке смерти, низвергавшемся на них с ракеты.

Крига привалился к высокому изрезанному ветром утесу. Его глаза, застывшие от страха, ненависти и медленно возраставшей решимости, словно две желтые луны, светились в темноте. Он мрачно отметил, что сеявшая смерть ракета описала полный круг, миль десять в диаметре. И он оказался в гигантской ловушке, внутри этого круга. А скоро появится и охотник…

Крига поднял глаза к равнодушному свету звезд, и по его телу пробежала судорога. Потом он уселся поудобнее и принялся думать.

* * *

Все началось несколько дней назад, в просторном кабинете торговца Уисби.

— Я прибыл на Марс, — сказал Райордэн, — чтобы подстрелить «филина».

Даже в таких Богом забытых дырах, как Порт Армстронг, хорошо знали имя Райордэна. Наследник миллионов транспортной компании, превратившейся благодаря его бурной деятельности в настоящее чудовище, которое опутало своими щупальцами всю Солнечную систему, он был едва ли не больше известен как великий охотник. От огнедышащих драконов Меркурия до гигантских ящеров, обитателей вечных льдов Плутона, вся стоящая дичь испытала на себе разящую мощь его ружья. Кроме, конечно, марсианина. На эту «дичь» охота давно запрещена.

Он небрежно раскинулся в кресле — рослый и мускулистый, еще сравнительно молодой человек. В его присутствии кабинет казался меньше, и скрытая в нем сила, а также холодный взгляд светлых зеленоватых глаз подавляли торговца.

— Но это незаконно, вы же сами знаете, — сказал Уисби. — Вам дадут двадцать лет, если поймают.

— Э-э! Консул Земли находится в Аресе 1, на другой стороне планеты. Если мы устроим все тихо, разве кто узнает? — Райордэн прихлебнул из своего стакана. — Через пару лет они так заткнут все дыры, что охота станет действительно невозможной. Это последний шанс для человека добыть «филина». Именно потому я здесь.

Уисби колебался, растерянно поглядывая в окно. Порт Армстронг представлял собой скопище герметических зданий, связанных туннелями. Он вырастал прямо из красной пустыни, раскинувшейся во все стороны до непривычно близкого горизонта. Землянин в гермокостюме с прозрачным шлемом шагал вниз по улице, несколько марсиан праздно привалились к стене. И больше ничего живого — молчаливая смертельная скука, царящая под тусклым съежившимся солнцем. Жизнь на Марсе не слишком приятна для землянина.

— Надеюсь, вы не заразились, как все на Земле, идиотской любовью к этим «филинам»? — презрительно спросил Райордэн.

— О нет, — сказал Уисби. — Здесь, в районе моего форта, они знают свое место. Но времена меняются. Ничего не поделаешь.

— Да, было время, когда они были просто рабами, — сказал Райордэн. — Теперь же эти слюнявые либералы на Земле требуют, чтобы им предоставили право голоса.

Он презрительно фыркнул.

— Да, времена меняются, — мягко повторил Уисби. — Когда сто лет назад первые люди высадились на Марсе, трудности освоения чужой планеты ожесточили их. Поселенцы быстро стали подозрительны и жестоки. Иначе нельзя — а то бы им не выжить. Они не могли считаться с марсианами, воспринимать их иначе как разумных животных. К тому же из жителей Марса получались отличные рабы. Ведь они требуют так мало еды, тепла и кислорода. Они настолько выносливы, что могут выжить без воздуха почти четверть часа. А охота на дикого марсианина… Это был настоящий спорт! Еще бы — разумная дичь, которой сплошь и рядом удавалось улизнуть от охотника, а иногда и прикончить его.

— Знаю, знаю, — сказал Райордэн. — Поэтому я и хочу подстрелить хоть одного. Какой интерес, если дичь не имеет шансов спастись.

— Но теперь все по-другому, — сказал Уисби. — Позиции землян достаточно укрепились. К тому же и на Земле к власти пробрались либералы. Естественно, что одной из первых реформ была отмена рабства для марсиан.

Райордэн выругался. Предписанное законом возвращение марсиан, работавших на космических линиях, влетело ему в копеечку.

— У меня нет времени на ваши философствования, — сказал он. — Если можете устроить охоту на марсианина — о'кей. Я готов отблагодарить вас.

— В каком конкретно размере? — спросил Уисби.

Как следует поторговавшись, они ударили по рукам. У Райордэна были небольшая ракета и охотничье снаряжение, а Уисби должен был раздобыть радиоактивные материалы, «сокола» и «гончую».

— Ну, а где же я возьму марсианина? — спросил Райордэн. Он ткнул пальцем за окно. — Может быть, поймать одного из них и выпустить в пустыне?

Теперь была очередь Уисби презрительно ухмыльнуться:

— Одного из них? Ха-ха! Городские бездельники! Горожанин с Земли и тот сумел бы лучше постоять за себя.

Марсиане были довольно неказисты на вид. Не выше четырех футов ростом, они ходили на тощих когтистых ножках. Их костлявые четырехпалые ручки выглядели хилыми. Грудная клетка у марсианина широкая, зато талия до смешного тонкая. Казалось, его можно переломить пополам. Жители Марса были существами живородящими и теплокровными. Они выкармливали своих детенышей молоком, но их кожу покрывали серые перья. Круглые головы с большим кривым клювом, огромные янтарные глаза и торчащие на макушке уши, покрытые перьями, снискали им кличку «филина». Носили они только широкие пояса с большими карманами, заменявшие набедренную повязку, да ножны на боку. Даже наиболее либерально настроенные земляне не решались предоставить им право пользоваться современными инструментами и оружием. Память еще хранила много кровавых распрей.

— Марсиане всегда были хорошими бойцами, — сказал Райордэн. — В старые дни они вырезали немало поселений землян.

— Прежние марсиане — да, — согласился Уисби, — но не эти. Они просто тупые работяги, так же зависящие от нашей цивилизации, как и мы сами. А вам нужен настоящий дикий старожил, и я знаю, где найти такого. — Он расстелил на столе карту. — Вот здесь, в Хрэфнинских горах, примерно в ста милях отсюда. Марсиане живут долго, лет по двести, а этот парень Крига мутит воду в округе со времен первых поселений. Он даже командовал несколькими марсианскими налетами на форты землян, а со времени заключения мира и всеобщей амнистии живет совершенно один в древней разрушенной башне. Настоящий старый вояка, ненавидящий землян всеми печенками. Время от времени он заходит сюда продать шкуры или несколько кусков золота, так что я знаю о нем кое-что.

Глаза Уисби блеснули.

— Подстрелив этого заносчивого ублюдка, вы окажете всем нам большую услугу. Он расхаживает по округе с таким видом, словно все здесь принадлежит ему. Уж он, поверьте, «отработает» ваши денежки.

Райордэн удовлетворенно закивал.

* * *

Дела были плохи. Человек привез с собой охотничью птицу и собаку. Не будь их, Крига мог бы затеряться в лабиринте пещер, каньонов и колючих зарослей. Но «гончая» легко отыщет его следы, а «сокол» будет неотрывно следить сверху.

В довершение всех бед человек посадил ракету совсем рядом с башней Криги. Все его оружие осталось там. Он был отрезан, безоружный и одинокий, если не считать той слабой поддержки, которую ему могло оказать население пустыни. Если бы только удалось пробраться к башне… Пока же надо просто постараться выжить.

Он сидел в пещере, всматриваясь через иссушенное пространство песка и кустарника, через мили разреженной атмосферы в даль, где поблескивал серебристый металл ракеты. Человек казался маленьким пятнышком в этом огромном голом просторе, одиноким насекомым, придавленным громадой темно-синего неба.

Землянин тоже был один, но у него ружье, способное обрушить смерть на любое существо, да хищные беспощадные твари, а в ракете, наверное, радиопередатчик, по которому он может вызвать друзей. И оба — охотник и жертва — заключены внутри огненного кольца, заколдованного круга, который Крига не мог пересечь под страхом смерти, куда более ужасной, чем гибель от человеческой пули…

Но разве существует худшая смерть, чем быть застреленным этим чудовищем, чтобы твое тело в виде чучела увезли на чужую планету и каждый дурак мог пялиться на него и насмехаться? Гордость старого и смелого народа неумолимо подымалась в Криге тяжелой, горькой волной. Ведь он требовал от жизни так немного… Общество себе подобных в Сезон Встреч, когда можно принять участие в торжественной древней церемонии, а потом бесшабашно повеселиться и, может быть, встретить девушку. Она родит ему детей, и они станут вместе их воспитывать… Возможность изредка навестить поселок землян и купить металлические инструменты и вина — единственные ценные вещи, которые человек принес на Марс… Да немного тишины, чтобы спокойно посидеть и потешить себя смутными мечтами о тех временах, когда марсианское племя воспрянет от рабства и займет равноправное положение перед лицом Вселенной… И вот всему конец. Теперь и это у него отнимут.

Он пробормотал проклятие землянам и снова сосредоточенно принялся за работу, спеша отточить наконечник копья, чтобы иметь хоть эту жалкую подмогу в будущей борьбе. Кустарник сухо зашелестел, подавая сигнал тревоги, жалкие незримые существа запищали в страхе. Пустыня кричала о приближении чудовища. Но он мог еще немного выждать, прежде чем начать бегство.

* * *

Райордэн рассеял радиоактивный изотоп по десятимильному кольцу вокруг старой башни. Он проделал это ночью, на случай, если бы поблизости оказался патрульный корабль.

Приближаться к кольцу небезопасно в течение трех недель. Так что времени достаточно. Ведь марсианин заточен на такой небольшой территории.

Райордэн был уверен, что тот даже не попробует вырваться из этого круга. «Филины» хорошо поняли, что такое радиоактивность, еще в те годы, когда сражались с землянами. Нет, Крига попробует спрятаться, а может быть, даже отважится на бой. Но скорее всего его удастся загнать в угол.

И все-таки рисковать не было смысла. Поэтому Райордэн включил автоматическую сигнальную систему радиопередатчика. Если он вовремя не возвратится к кораблю и не отключит ее, через две недели передатчик подаст сигнал Уисби, и его спасут.

Он проверил оборудование. На нем был гермокостюм, снабженный маленьким насосом, который получал питание по энерголучу с корабля и служил для нагнетания воздуха в скафандр. Та же установка отфильтровывала влагу из его дыхания, что позволяло почти не брать с собой воды. Поэтому запасы на несколько дней не составляли слишком большой тяжести, особенно в условиях слабого притяжения Марса. Только ружье 45-го калибра, приспособленное для стрельбы в марсианской атмосфере и достаточно мощное для охоты на крупную дичь, компас, бинокль да спальный мешок. Все необычайно легкое, к тому же ничего лишнего.

На самый крайний случай его костюм был снабжен небольшим резервуаром с суспензином. Повернув кран, он мог напустить его в дыхательную систему. В этой концентрации газ, конечно, не приводил к полному анабиозу, но настолько парализовывал двигательные нервы и замедлял общий обмен веществ, что человек мог продержаться несколько недель на одном глотке воздуха. Он широко применялся в хирургии и спас жизнь многим межпланетным исследователям, у которых отказывала кислородная система.

Райордэн вышел из ракеты и запер входной шлюз. Возможность того, что «филин» откроет его, если бы ему удалось обмануть охотника и пробраться к кораблю, была исключена. Чтобы сломать этот запор, понадобился бы торденит.

Он свистнул своих помощников. Эти местные животные были давным-давно приручены марсианами, а затем и человеком. «Гончая» походила на отощавшего волка, только с более широкой грудной клеткой и перьями вместо шерсти. След она держала не хуже земной овчарки. «Сокол» имел еще меньше сходства со своим земным прототипом. Это была хищная птица, но в условиях местной разреженной атмосферы потребовались крылья шести футов в размахе, чтобы поднять в воздух ее жалкое тельце. Райордэн остался доволен тем, как они натасканы.

Собака заурчала. Низкий дрожащий звук был бы совсем не слышен, не будь костюм снабжен микрофоном и усилителем. «Гончая» заюлила, принюхиваясь, а «сокол» взмыл в небо.

Райордэн не стал внимательно осматривать башню. Она давно превратилась в руины, уродливые и непривычные для человеческого глаза, косо примостившиеся на вершине ржавого холма. Остатки былой марсианской цивилизации… Человек презрительно ухмыльнулся.

Собака залаяла. Мрачный одинокий звук раскатился в неподвижном ледяном воздухе, отражаясь от валунов и скал, медленно умирая в тишине. Но это был зов боевого рога, надменный вызов состарившемуся миру: «Посторонись! Прочь с дороги! Идет завоеватель!»

Неожиданно собака рванулась и залаяла: взяла след. Райордэн зашагал позади, свободно и широко, как ходят в условиях слабого тяготения. Его глаза сверкнули, как две зеленоватые льдинки. Охота началась!

* * *

Крига судорожно, со всхлипом наполнил легкие. Он дышал тяжело и учащенно, ноги налились свинцом и обмякли, а биение сердца сотрясало все тело.

Но он бежал, а позади него нарастал угрожающий гул. Тяжелая поступь слышалась все ближе. Прыгая с камня на камень, скользя и съезжая на спине в глинистые овраги, продираясь между деревьями, Крига бежал от охотника.

Вот уже сутки собака преследовала его по пятам, а «сокол» парил над самой головой. Подобно обезумевшему тушканчику, мчался он прочь от смерти, лаявшей за спиной. Крига никогда не думал, что человек может двигаться так быстро и неутомимо.

Пустыня сражалась вместе с ним. Растения, загадочную, слепую жизнь которых не понять ни одному землянину, были на его стороне. Их колючие ветви раздвигались, давая ему дорогу, и снова смыкались, обдирая бока «гончей» и замедляя ее бег. Но остановить безжалостного пса они не могли. Он снова и снова вырывался из их бессильно цепляющихся лап и устремлялся по следу.

Человек тащился на целую милю позади, но не проявлял никаких признаков усталости. А Крига все бежал. Он должен был добраться до края обрыва, прежде чем охотник успеет поймать его в разрез прицела. Должен, должен! А собака рычала за спиной.

Марсианин взлетел на гребень холма. Впереди склон круто обрывался в глубокий каньон — пятьсот футов остроконечных скал, спадавших в дышащую ветром бездну. А над ними — слепящий блеск заходящего солнца. Он задержался на мгновение, рисуясь темным силуэтом на пылающем небе — отличная цель, если бы человек успел выйти на линию выстрела, — и перевалил через край.

Он надеялся, что «гончая» бросится за ним, но она вовремя затормозила на самом краю. Крига карабкался вниз по склону обрыва, цепляясь за малейшую расщелину, замирая, когда изъеденная столетиями скала крошилась под рукой. «Сокол» парил над самой головой, стараясь клюнуть или вцепиться когтями, и пронзительным голосом подзывал хозяина. Крига был беззащитен: ведь он не мог оторвать руки, рискуя разбиться вдребезги. Хотя…

Крига соскользнул по склону ущелья в серо-зеленую чащу ползучего кустарника, и все его существо воззвало к древним законам симбиоза марсианской жизни. «Сокол» снова ринулся на него, но Крига лежал неподвижно, окаменев, точно мертвый, пока птица с торжествующим криком не села на его плечо, готовясь выклевать глаза.

И тут колючие лозы зашевелились. Силы в них было немного, но шипы уже погрузились в тело птицы, и вырваться из них было невозможно. Пока кустарник разрывал «сокола» на части, Крига продолжал спускаться вниз ко дну каньона.

Огромная фигура Райордэна нависла над краем, четко выступая на фоне темнеющего неба. Он выстрелил раз, другой. Пули злобно впились в скалы у самого тела марсианина, но из глубины надвинулись тени, и Крига был спасен. Тогда человек включил свой мегафон, и чудовищный голос обрушился в сгущавшуюся ночь, раскатываясь громом, подобного которому Марс не слышал уже тысячелетия:

— Один ноль в твою пользу! Но это еще не все! Я до тебя доберусь!

Солнце скользнуло за горизонт, и ночь опустилась на Марс, как большое темное покрывало. Сквозь мрак Крига услышал смех землянина. От этого смеха дрожали скалы.

Райордэн был утомлен длительной гонкой, к тому же подача кислорода в скафандр явно не соответствовала затрачиваемым усилиям. Ему хотелось покурить, съесть чего-нибудь горячего, но и то и другое было невозможно. Что ж, он еще больше оценит блага жизни, возвратившись домой, — со шкурой марсианина.

Ухмыляясь, охотник разбил лагерь. Этот марсианский малыш — стоящая добыча, сомнений тут не было. Крепкий орешек! Он выдержал уже два дня на этом десятимильном пятачке да к тому же убил «сокола». Но Райордэн подобрался к нему уже достаточно близко. Собака легко отыщет его: ведь на Марсе нет рек или ручьев, чтобы запутать следы.

Он лежал, глядя в бездонную звездную ночь. Скоро станет холодно, адски холодно, но спальный мешок достаточно хорош, чтобы согреть его при помощи солнечной энергии, накопленной за день. «Гончая» зарылась поблизости в песок, но она тут же поднимет тревогу, вздумай марсианин шнырять вокруг лагеря.

Засыпая, Райордэн вспоминал прошлые охоты. Да, повидал он немало. Но эта охота была самой одинокой, самой необычной и, может быть, самой опасной из всех, а потому и самой лучшей. Райордэн не питал злобы к марсианину. Он уважал мужество этого малыша, так же как уважал храбрость других животных, на которых охотился.

* * *

Райордэн проснулся в коротких серых сумерках, соорудил быстрый завтрак и свистнул собаку. Его ноздри раздувались от волнения, все тело, пьяное от нетерпения, радостно пело. Сегодня… Может быть, сегодня…

Ему пришлось спускаться в каньон длинной обходной дорогой, и пес целый час метался по округе, прежде чем напал на след. Тогда снова раздался заливистый лай, и погоня возобновилась — на этот раз медленнее, так как путь был неровен и кремнист.

Солнце уже стояло высоко, когда они вышли к высохшему руслу реки. Бледный, холодный свет залил острые, как иглы, уступы, ущелья, окрашенные в фантастические цвета, глинистые склоны, песок, обломки древних геологических эпох. Царила глубокая, напряженная, словно ожидающая чего-то тишина.

Вдруг терновник расступился под ногами. С жалобным воем пес заскользил по стене открывшейся ямы. С быстротой тигра Райордэн ринулся вперед и, падая, еле успел вцепиться рукой в собачий хвост. Он чудом удержался на краю ямы. Обхватив свободной рукой куст, который цеплялся за его шлем, он вытянул собаку на поверхность.

Весь дрожа, он заглянул в ловушку. Она была здорово сделана — глубиной почти в 12 футов, с узкими отвесными стенками, искусно прикрытая кустарником. В дно ямы были воткнуты три зловещих копья с кремневыми наконечниками. Будь он хоть капельку медлительнее — погибла бы собака, а может, и он сам.

Человек обнажил зубы в волчьей ухмылке и огляделся. Наверное, «филин» ухлопал на ловушку всю ночь. Поэтому он не может быть далеко… и, должно быть, отчаянно устал.

Словно в ответ на его мысли, с ближайшей скалы сорвался камень. Он был огромен, но на Марсе падающие предметы имеют только половину земного ускорения. Райордэн отпрянул в сторону, и чудовищный обломок грохнулся на то место, где он только что лежал.

— Давай выходи! — заорал он, бросившись к скале.

На мгновение серая фигурка призрачно возникла на краю обрыва и пустила в него копье. Райордэн выстрелил, и фигурка скрылась. Копье отскочило от плотной материи его костюма, и он начал карабкаться по узкому карнизу к вершине скалы.

Марсианина нигде не было видно, но еле заметная красноватая дорожка вела в холмистую пустыню.

— Подранил, клянусь Богом!

* * *

Крига лежал в тени большой скалы и дрожал от изнеможения. За границей тени солнечный свет плясал в слепящем, невыносимом танце. Горячий и жестокий, такой же слепящий и яркий, как металл завоевателей, он словно требовал жертвенной крови.

Крига сделал ошибку, потратив бесценные часы на эту ловушку. Она не сработала, и он должен был знать, что так и будет. А теперь он голоден, жажда диким зверем вгрызается в глотку, а погоня все ближе и ближе.

Они уже почти догнали его. Весь день его травили, он ни разу не смог оторваться больше чем на полчаса пути. Никакого отдыха, сплошная дьявольская гонка по дикой пустыне, а теперь он ждал битвы, скованный чугунным грузом изнеможения.

Рана в боку горела. Она не была глубока, но стоила ему немало крови и лишила тех коротких минут сна, которые, возможно, удалось бы урвать.

На какой-то момент воин Крига исчез. Остался только одинокий испуганный ребенок, плачущий в тишине пустыни.

— Неужели они не могут оставить меня в покое!

Низкий пыльно-зеленый кустарник зашелестел. Мышь-полевка запищала где-то в лощине. Они уже близко.

Крига устало вскарабкался на вершину скалы и притаился. Он пробрался сюда окольным путем, и они должны пройти мимо.

Со своего места он видел башню — низкие желтоватые развалины, истерзанные ветрами тысячелетий. Времени марсианину хватило только на то, чтобы прошмыгнуть внутрь и схватить лук, пару стрел и топор. Жалкое оружие. Стрелы не пробьют костюм землянина: разве коротким и слабым рукам марсианина растянуть лук достаточно широко? А от топора, даже железного, тоже не много пользы. И это все, чем он располагал, он и его маленькие союзники, жители пустыни, боровшиеся вместе с ним за право жить самим по себе.

Ладно. Он приладил стрелу на тетиву и притаился в неверном зыбком свете солнца, выжидая.

Первой с воем и лаем появилась собака. Крига натянул лук как только мог. Но пусть сначала человек подойдет поближе…

А вот и он, с ружьем в руке бежит, прыгает через обломки скал. Его ищущие, беспокойные глаза светятся зеленоватым огнем. Он готов нанести смертельный удар. Крига медленно повернулся. Собака уже миновала скалу, а землянин был как раз под ним.

Запела стрела. С диким восторгом Крига смотрел, как она вонзается в собаку, как та неуклюже подпрыгивает и бьется, катаясь по земле, воя и пытаясь схватить стрелу, засевшую в ее теле. Словно серая молния, марсианин бросился со скалы вниз, на человека. Если бы только его топор мог пробить этот шлем…

Он ударил охотника, и они оба покатились. С дикой ненавистью марсианин рубил топором, но тот только скользил по гладкой пластмассе. Райордэн взвыл и нанес сокрушительный удар кулаком. Адская боль пронзила тело Криги, и он откатился назад. Райордэн успел выстрелить, но не попал. Крига повернулся и бросился бежать. Припав на колено, человек стал прицеливаться в серую фигурку, карабкавшуюся по соседнему склону. Маленькая песчаная змейка скользнула по его ноге и обвилась вокруг запястья. Ее силенок хватило ровно настолько, чтобы отвести ружье от цели. Пуля просвистела у самого уха Криги, и он скрылся в расщелине.

Шестое чувство марсианина уловило предсмертную агонию змейки. Он почти видел, как человек брезгливо отрывает ее от своей руки, швыряет оземь и безжалостно топчет коваными сапогами. Немного позже послышался глухой гул, эхом отозвавшийся в холмах. Это человек принес взрывчатку и взорвал его башню.

Воин Крига остался без лука и топора. Теперь он совершенно беззащитен. Нет даже пристанища, куда можно отступить, чтобы дать последний бой. А человек даже без своих тварей будет преследовать его, пусть медленнее, но так же неотступно, как раньше.

Крига повалился на груду камней. Сухие рыдания сотрясли все его худое тело, и закатный ветер плакал вместе с ним.

Наконец он поднял голову и взглянул в безграничную красно-желтую даль, где садилось солнце. Где-то неподалеку мягко пропищал тушканчик, рождая тихое эхо в низких источенных ветром скалах, и кустарник зашелестел, перешептываясь с невидимыми соседями на древнем бессловесном языке. Вся планета — пустыня с ее песками, легкий ветерок, струившийся под высокими холодными звездами, свежий широкий простор, исполненный тишины, одиночества и такой чуждой человеку судьбы, вели с Кригой тихий разговор.

Нельзя сказать, что Крига ненавидел своего преследователя, но вся неумолимость Марса была в нем. Он вел бой за эту жизнь, древнюю, примитивную, полную непонятных человеку грез, бой против всего чужого, стремящегося осквернить этот вечный покой. Его жестокость была так же стара и неумолима, как сама жизнь, и каждая выигранная или проигранная битва значила много, даже если бы никто не узнал о ней.

— Ты не один, — шептала пустыня. — Ты сражаешься за весь Марс, и мы с тобой.

Что-то мелькнуло в темноте, маленькое теплое тельце пробежало по его руке — крошечное, покрытое перышками существо вроде мыши, каких много ютится в марсианских песках, радуясь своей ничтожной мимолетной жизни. Но это была частица его мира, и в гласе Марса не было жалости.

Нежность наполнила сердце Криги, и он прошептал на языке, который не был языком:

— Ты сделаешь это для нас? Сделаешь, братишка?

* * *

Райордэн слишком устал, чтобы спать спокойно. Он долго ворочался, размышляя, не в силах уснуть. Для одинокого человека, затерянного в марсианских холмах, это не самый лучший отдых.

Так, значит, собака тоже погибла. Ну и пусть: «филину» все равно не уйти. И все-таки это происшествие заставило его почувствовать безграничность, седую древность пустыни и свое собственное одиночество.

Со всех сторон доносился шепот. Кустарник потрескивал, что-то подвывало в темноте, ветер дико и мрачно гудел, проносясь над скалами в неверном свете звезд. Казалось, что у всех у них есть свой голос, что весь этот мир глухо ворчит в ночи, угрожая ему. Смутная мысль промелькнула в его голове. Покорит ли когда-нибудь человек этот непонятный мир? Не натолкнулся ли он, наконец, на что-то большее, чем он сам?

Нет, это чепуха. Марс стар, дряхл и бесплоден, он медленно умирает, погруженный в свои сны. Тяжелая поступь человека, гром его голоса, гул ракет, штурмующих небо, будят его, но для новой судьбы, неотделимой от человеческой. Когда Арес поднял свои копья над холмами Сырта 2, где они были, древние марсианские Боги?

Вдруг раздался шорох. Человек мгновенно очнулся от беспокойного сна и увидел крошечного зверька, крадущегося в его сторону. Он потянулся к ружью, лежавшему рядом со спальным мешком, но раздумал и хрипло рассмеялся. Обыкновенная песчаная мышь. И он еще раз подумал, что марсианину не удастся застать его врасплох. Но смеялся он недолго: звук собственного смеха наполнял неприятным глухим гулом его шлем.

С пронзительным холодным рассветом человек был на ногах. Ему уже хотелось покончить с этой охотой. Он был грязен и небрит, ему осточертело довольствоваться жалкими порциями воздуха, поступавшими в скафандр, все тело онемело и ныло от изнеможения. Без собаки преследование пойдет медленнее, но возвращаться в Порт Армстронг за новой не хотелось. Нет, дьявол побери этого марсианина, он все равно доберется до его шкуры!

Полдень застал Райордэна на возвышенности среди нагромождения скал, острые уступы которых, как гигантские зубы, оскалились в небо. Он продолжал идти, совершенно уверенный, что скоро измотает свою жертву.

Следы были четкие и явно свежие. Он весь напрягся при мысли, что теперь марсианин уже недалеко.

Даже слишком четкие следы! Не заманивают ли его в новую ловушку? Райордэн перехватил ружье поудобнее и начал продвигаться вперед более осторожно. Но нет, разве хватило бы времени…

Человек взобрался на скалистый гребень и оглядел мрачный фантастический пейзаж. У самого горизонта виднелась темная полоска — граница радиоактивного барьера. Марсианин не мог уйти далеко, а если он повернул и затаился, то Райордэн без труда обнаружит его.

Он включил мегафон, и его голос гулко раскатился в окружавшей тишине:

— Эй, филин! Я добрался до тебя! Лучше выходи, и покончим разом!

Эхо подхватило его слова, и они заметались среди голых скал, дробясь и металлическим гулом взмывая к небесам. Выходи… выходи… выходи!..

Марсианин возник, казалось, прямо из разреженного воздуха, словно серое привидение поднялось из груды камней в каких-нибудь 20 футах от него. На какое-то мгновение Райордэн остолбенел. Не веря своим глазам, он судорожно глотнул воздух. Крига ждал, слегка вздрагивая, точно и вправду это было не живое существо, а мираж.

Потом человек вскрикнул и поднял ружье. Марсианин продолжал неподвижно стоять, словно изваяние из серого гранита, и с острым разочарованием Райордэн подумал, что Крига, наконец, смирился с неминуемой смертью.

Что ж, это была хорошая охота.

— Прощай! — прошептал Райордэн и спустил курок.

Раздался страшный грохот, и ствол расщепился, точно кожура гнилого банана. Сам охотник не пострадал, но, пока оправлялся от шока, Крига уже набросился на него.

Марсианин был всего четырех футов ростом, изможденный и безоружный, но он обрушил на землянина настоящий ураган ударов. Обхватив ногами торс человека, он начал отчаянно выкручивать воздушный шланг скафандра.

От внезапного толчка Райордэн упал. Заурчав, как тигр, он сомкнул руки на тонкой шее марсианина. Крига тщетно бил своим клювом. Они катались в облаке пыли. Кустарник взволнованно трещал.

Райордэн попытался свернуть Криге шею, но марсианин увернулся и снова вцепился в шланг. В ужасе человек услышал шипение вырывающегося воздуха: Криге, наконец, удалось клювом и когтями вырвать шланг из гнезда. Автоматический вентиль тут же перекрыл течь, но связь с насосом была уничтожена.

Охотник выругался и изо всей силы сдавил шею марсианина. А потом он просто лежал, сжимая хрупкое горло, и никакие увертки Криги не могли ослабить его хватки. Минут через пять Крига затих. На всякий случай Райордэн еще несколько минут сжимал его шею, потом отпустил и начал поспешно шарить руками по спине, стараясь дотянуться до насоса. Воздух в скафандре становился все горячее и зловоннее. Он никак не мог изловчиться и втиснуть шланг обратно в гнездо…

«Негодная конструкция, — пронеслась в его голове смутная мысль. — Но разве эти скафандры предназначались для таких баталий?»

Он посмотрел на хрупкое недвижное тело марсианина. Легкий бриз шевелил серые перья. Каким бойцом был этот малыш! Он станет гордостью его охотничьей коллекции дома, на Земле.

Ну что же, посмотрим… Он раскатал спальный мешок и аккуратно расстелил его. С оставшимся запасом воздуха до ракеты не добраться, так что придется впустить в скафандр суспензин. Но сначала надо забраться в спальный мешок, чтобы ночная стужа не обратила его кровь в лед.

Райордэн заполз в мешок, аккуратно зашнуровался и открыл кран баллона с суспензином. Страшная скука — неподвижно лежать десять долгих дней, пока Уисби не примет сигнал и не придет на помощь. Будет что вспомнить! В этом сухом воздухе шкура марсианина превосходно сохранится.

Он чувствовал, как немеет тело, как замедляется ритм сердца и легких. Но его разум еще бодрствовал, и он отметил, что полная расслабленность имеет свои, мягко сказать, неприятные стороны. Неважно, зато он победил! Убил наихитрейшую во Вселенной дичь собственными руками.

* * *

Через некоторое время Крига шевельнулся и сел. Он испытывал страшную слабость. Наверное, сломано ребро. Ничего, это можно исправить. Главное — он еще жив. Землянин душил его добрых десять минут, но житель Марса может выдержать без воздуха почти четверть часа.

Крига расшнуровал спальный мешок и снял с Райордэна ключи. Потом он медленно поплелся к ракете. Несколько дней тренировки — и он научится управлять ею. А потом полетит к своим соплеменникам, живущим в районе Сырта. Теперь, когда у них есть машина землян, их оружие…

Но сначала надо покончить с самым неприятным. Крига не испытывал ненависти к Райордэну, но Марс — жестокий мир. Он вернулся, затащил охотника в пещеру и запрятал его так, что ни одна спасательная партия землян не смогла бы его разыскать.

На мгновение он заглянул в глаза человеку. В них застыл немой ужас. Тогда Крига заговорил медленно, с трудом подбирая английские слова:

— За всех убитых тобой, за то, что ты, чужак, вторгся в мир, где тебя не звали, во имя того дня, когда Марс станет свободным, я оставляю тебя.

Перед отлетом он снял с корабля несколько баллонов с кислородом и подсоединил их к скафандру — целое море воздуха для существа, погруженного в анабиоз. Его хватит, чтобы сохранить человека живым хоть тысячу лет.

Альфред Элтон Ван Вогт

Пробуждение

Перевод с англ. Ф.Мендельсона

Остров был стар, очень стар. Даже Иилах, который лежал у входа во внутреннюю лагуну миллионы миллионов лет, не понимал, пока был еще жив, что это гребень первородного материка, восставшего над водами в первые дни творения.

Остров был длиной примерно в три мили и шириной в полторы мили в самом широком месте. Он судорожно изогнулся вокруг синей лагуны, подобно гигантскому человеку, пытающемуся дотянуться руками до пальцев ног. Сквозь оставшийся просвет в лагуну вливалось море.

Волнам было тесно в узком канале. С бесконечным упорством они пытались разрушить каменные стены, и рев прибоя был здесь особенно хриплым и яростным — символ вечной битвы между осажденной сушей и штурмующим ее океаном.

На самом стрежне под грохочущими волнами лежал Иилах, забытый временем и вселенной.

В начале 1941 года к острову пришли японские корабли и проникли через бурную стремнину канала в тихую лагуну. С палубы одного из кораблей пара любопытных глаз заметила странный предмет в русле неспокойных вод. Но обладатель этих глаз был на службе у правительства, которое строго пресекало всякую деятельность своих подданных, если она не имела прямого отношения к войне. Поэтому инженер Таку Онило ограничился тем, что отметил в своем отчете:

«В устье канала на дне находится массивное образование из блестящей, похожей на гранит породы, длиной около четырехсот футов при ширине в девяносто футов».

Маленькие желтокожие люди построили подземные резервуары для бензина и нефти и покинули остров.

Океан наступал и отступал, снова наступал и снова отступал. Так проходили дни и годы, а десница времени тяжела. Дождливые сезоны приходили в положенный срок, и вскоре ливни смыли все следы, оставленные человеком. Там, где машины обнажили землю, поднялись зеленые заросли. Окончилась война. Подземные резервуары слегка осели в своих каменных гнездах, и в главных нефтепроводах появились многочисленные трещины. Нефть медленно просачивалась наружу, и воды лагуны годами покрывала радужная пленка.

В сотнях миль от острова вблизи атолла Бикини произвели один взрыв, затем другой, и перепутанные течения понесли радиоактивные воды неведомыми путями. Первая волна потенциальной энергии достигла острова ранней осенью 1946 года.

Еще несколько лет спустя терпеливый чиновник, разбирая в Токио архив императорского военно-морского флота Японии, обнаружил документ о существовании тайного нефтехранилища. По прошествии должного срока, в 19… году, эскадренный миноносец «Коулсон» отправился в обычное для таких случаев инспекционное плавание.

Час апокалипсиса пробил.

Капитан-лейтенант Кейт Мейнард угрюмо рассматривал остров в бинокль. Он был готов к неприятным неожиданностям, однако не ждал ничего сверхъестественного.

— Обычный подлесок, — пробормотал он. — Цепь холмов, хребет острова, деревья…

И тут он умолк.

На обращенном к ним склоне пальмовый лес прорезала широкая просека. Деревья на ней были глубоко вдавлены в гигантскую борозду, уже поросшую травой и молодым кустарником. Борозда шириной примерно в сотню футов тянулась от берега вверх по склону и обрывалась у длинного плоского утеса, лежавшего близ вершины холма.

Ничего не понимая, Мейнард уставился на фотографии острова, сделанные еще японцами. Машинально он обратился к своему заместителю лейтенанту Джерсону.

— Черт побери! — сказал он. — Как очутился здесь этот утес? Его нет ни на одной фотографии.

Едва успев закрыть рот, он уже пожалел о сказанном. Джерсон взглянул на него с чуть прикрытой иронией и пожал плечами.

— Наверное, мы попали не на тот остров.

Мейнард счел за лучшее промолчать. Этот Джерсон был странным типом. На языке у него всегда вертелись какие-нибудь колкости.

— Пожалуй, эта штука весит два миллиона тонн, — продолжал лейтенант. — Может, японцы нарочно притащили ее сюда, чтобы сбить нас с толку?

Последние слова Джерсона еще больше уязвили его: как раз в это мгновение, глядя на утес, он и в самом деле подумал о японцах. Однако вес утеса, определенный лейтенантом довольно точно, заставил его отказаться от столь диких предположений. Если бы японцы могли сдвинуть с места утес, весящий два миллиона тонн, они бы выиграли войну.

Они вошли в лагуну без всяких происшествий. Проход оказался шире и глубже, чем предполагал Мейнард, судя по японской карте, и это облегчило задачу. Обедали они уже в лагуне под прикрытием береговой гряды. Мейнард заметил на воде нефтяные пятна и тотчас приказал следить, чтобы кто-нибудь не бросил за борт спичку. Посовещавшись с офицерами, он решил поджечь эту нефть, когда работа будет закончена и эсминец выйдет из лагуны.

Примерно в половине второго шлюпки были спущены на воду и быстро добрались до берега. Еще через час с помощью калек, снятых с японских планов, удалось отыскать все четыре замаскированных нефтехранилища. Понадобилось немного больше времени, чтобы определить их размеры и выяснить, что три из них пусты. Только четвертое, самое маленькое, оказалось совершенно целым и полным высокооктанового бензина примерно на семнадцать тысяч долларов. Это была слишком маленькая добыча для крупных танкеров, которые все еще выкачивали остатки горючего из американских и японских нефтехранилищ на островах. Мейнард подумал, что сюда надо было бы прислать за бензином лихтер, но это уже его не касалось.

Несмотря на то, что все было закончено довольно быстро, Мейнард с трудом поднялся на борт.

— Что, сэр, совсем выдохлись? — спросил Джерсон излишне громко.

Мейнард ощетинился и решил обследовать утес в тот же вечер. Сразу после ужина он вызвал добровольцев. Было уже совсем темно, когда Мейнард с командой из семи матросов и боцманом Юэллом высадились на песчаный пляж, окаймленный высоченными пальмами. Не теряя времени, они двинулись в глубь острова.

Луны не было, и лишь звезды мерцали среди разорванных облаков — последних примет только что закончившегося дождливого сезона. Они шли по дну гигантской борозды, инкрустированному поваленными деревьями. При слабом свете фонариков эти бесчисленные стволы, обугленные, впрессованные в землю какой-то сверхъестественной силой, производили тягостное впечатление…

Мейнард услышал, как один из матросов пробормотал:

— Ну и тайфун же здесь был… Натворить такое!

«Не тайфун, — подумал Мейнард. — Всесокрушающий ураган, такой чудовищный, что…» И тут мысль его словно споткнулась. Он не мог себе представить ураган, способный протащить двухмиллионную глыбу четверть мили, да еще вверх по склону, на высоту четырехсот футов над уровнем моря. Вблизи поверхность утеса выглядела как обыкновенный гранит. В лучах фонариков он переливался бесчисленными розовыми искрами. Мейнард вел свою команду вдоль поверженного великана, подавленный его размерами: в длину он насчитал четыреста шагов, и эта глыба нависала над людьми как гигантская мерцающая стена. Даже верхний конец утеса, глубоко зарывшийся в землю, возвышался над их головами футов на пятьдесят.

Ночь становилась все более жаркой, удушающе жаркой. Мейнард обливался потом. Лишь мысль о том, что он выполняет свой долг в столь тяжелых условиях, приносила ему удовлетворение. Он постоял в нерешительности, мрачно наслаждаясь напряженным безмолвием первозданной ночи, потом наконец сказал:

— Отколите вот здесь и вот там несколько образцов! Эти розовые прожилки довольно любопытны.

Несколько секунд спустя нечеловеческий вопль разорвал ночную тишину. Вспыхнули фонарики. Они осветили матроса Хикса, который бился в корчах на земле рядом с утесом. В скрещении лучей все увидели его руку: запястье казалось тлеющим черным початком кукурузы.

Он прикоснулся к Иилаху.

Мейнард сделал обезумевшему от боли матросу укол морфия и поспешил доставить его на корабль. Тотчас связались с базой. Дежурный хирург шаг за шагом давал по радио указания, как вести операцию. Было решено, что за пострадавшим прилетит санитарный самолет. В штабе, видимо, недоумевали, как могло все это случиться, потому что оттуда запросили «более подробные сведения» относительно «горячего» утеса. К утру там уже окрестили его метеоритом. Мейнард, который никогда обычно не спорил с начальством, на сей раз, услышав такое определение, насупился и позволил себе заметить, что этот «метеорит» весит два миллиона тонн и лежит на поверхности острова.

— Я пошлю второго механика измерить температуру, — сказал он.

Судовой термометр показал, что температура поверхности утеса едва достигает восьмисот градусов по Фаренгейту 3. И тогда Мейнарду задали вопрос, от которого он побелел.

— Да, сделали, — ответил он. — Радиоактивность воды чуть выше нормы. Есть! Мы немедленно уйдем из лагуны и будем ждать корабль с учеными на внешнем рейде.

Он поспешил закончить разговор. Девять человек побывали всего в нескольких ярдах от утеса, в зоне смертоносного излучения. Да и эсминец, стоявший в полумиле от берега, тоже должен был получить опасную дозу радиации.

Однако золотые лепестки электроскопа не шевелились, а опущенный в воду счетчик Гейгера — Мюллера лишь слабо потрескивал, да и то с большими интервалами. Немного успокоившись, Мейнард спустился вниз навестить матроса Хикса. Пострадавший забылся беспокойным сном, но, как видно, не собирался умирать, что было уже неплохим признаком. Когда прилетел санитарный самолет, прибывший на нем врач перевязал Хикса и взял на анализ кровь у всего экипажа. Поднявшись на мостик, этот симпатичный молодой человек доложил Мейнарду:

— Ну что ж, могу сказать, что подозрения не оправдались. На корабле все в полном порядке, даже Хикс, если не считать его руки. Для восьмисот по Фаренгейту она сгорела чертовски быстро. Не понимаю…

Пять минут спустя, когда они все еще стояли на мостике, пронзительные дикие крики с нижней палубы взорвали тишину уединенного островка.

* * *

Что-то дрогнуло в глубине Иилаха, шевельнулось смутное воспоминание о себе самом, о том, что он должен был сделать.

В сущности, сознание впервые вернулось к нему в конце 1946 года, когда он ощутил прилив энергии извне. Внешний приток ослабел и постепенно исчез. Его энергия была ничтожно слаба. Кора планеты, той, которую он знал раньше, трепетала от приливов и отливов потенциальных сил еще не остывшего юного мира, только что вышедшего из звёздной стадии. И лишь долгое время спустя Иилах до конца понял, в какое катастрофическое положение он попал. Сначала же, пока жизнь в нем еле теплилась, он был слишком сосредоточен в себе самом, чтобы обращать внимание на окружающее.

Усилием воли он заставил себя проанализировать и оценить обстановку. Напрягая радарное зрение, он обозрел свой новый странный мир. Иилах лежал на невысоком плато близ вершины горы. Более безжизненного зрелища не хранилось в ячейках его памяти. Здесь не было ни искры атомного огня, не было кипящей лавы, всплесков энергии, выбрасываемой к небесам силой могучих подземных взрывов.

Гора, которую он видел, не представлялась ему островом среди бескрайнего океана. Он воспринимал предметы под водой точно так же, как над поверхностью. Его зрение, основанное на сверхультракоротких волнах, не позволяло ему видеть воду. Он понял, что находится на старой, умирающей планете, где жизнь давным-давно угасла. Он был одинок и тоже обречен на смерть, если только ему не удастся отыскать источник, который вернет ему силы.

Простой логический процесс заставил его двинуться вниз по склону навстречу потоку атомной энергии. Но неизвестно почему он очутился ниже несущего радиацию уровня, и ему пришлось отползти назад. Поскольку он уже двигался вверх по склону, Иилах начал тяжело взбираться на ближайшую вершину, чтобы выяснить, что находится позади нее.

Когда он выбрался из невидимой и неощутимой воды лагуны, произошло сразу два взаимоисключающих события. Иилах оказался отрезанным от несомой течениями атомной энергии. И одновременно вода перестала угнетать нейтронную и дейтронную деятельность его собственного организма. Жизнь его тела сразу стала интенсивнее. Период медленного угасания миновал. Он опять превратился в гигантскую самозаряжающуюся батарею, способную черпать нормальные дозы радиоактивной жизни из составляющих его элементов. И хотя дозы эти по-прежнему оставались совершенно недостаточными, Иилах снова подумал: «Я что-то должен сделать. Но что?» Иилах напрягся. Все усиливающийся поток электронов ринулся в огромные ячейки его памяти. Но память молчала, и поток ослаб.

Постепенное пробуждение жизненной активности позволило ему составить более ясное, более точное представление об окружающем. Он начал посылать волну за волной ощупывающие радарные сигналы к Луне, к Марсу, ко всем планетам солнечной системы; и по мере того, как отраженные сигналы возвращались к нему, Иилах с возрастающей тревогой убеждался, что все это тоже мертвые тела.

Он был в плену мертвой системы, обреченный на неотвратимую гибель: когда его внутренняя энергия иссякнет, он станет частицей безжизненной массы планеты, на которую его забросили. И тогда он осознал, что уже был мертв. Каким образом это произошло, он не мог понять, помнил только, что разрушительная парализующая субстанция внезапно обрушилась на него, окружила и подавила все жизненные процессы. Со временем распад химических элементов превратил эту субстанцию в безобидную массу, неспособную более изолировать его от мира.

Теперь он снова жил, но такой слабой, еле теплящейся жизнью, что ему оставалось только ждать конца. И он ждал.

В 19… году он увидел эсминец, плывущий к нему по небу. Задолго до того, как корабль замедлил ход и остановился прямо под ним, Иилах уже понял, что эта форма жизни не имеет с ним ничего общего. Внутри был слабенький источник искусственного тепла, сквозь внешние стенки Иилах улавливал мерцание тусклых огней.

Весь этот первый день Иилах ждал, что существо обратит на него внимание. Но от корабля не исходило никаких волн. Он был мертв, и тем не менее он парил в небе над плато. Этого немыслимого явления Иилах не мог объяснить. Он не ощущал воды, не мог себе даже представить воздух, и его ультракороткие излучения проходили сквозь людей, как если бы их вообще не было. Поэтому сейчас он понимал лишь одно: перед ним чужая форма жизни, сумевшая приспособиться к условиям мертвого для него мира.

Но постепенно Иилах начал волноваться. Существо могло свободно передвигаться над поверхностью планеты. Возможно, оно знает, не сохранился ли где-нибудь источник атомной энергии. Но как установить контакт? На следующий день, когда солнце стояло в зените, Иилах направил на крейсер луч вопрошающей мысли. Он нацелился прямо на тусклые огни машинного отделения, где, по его представлению, должен был находиться разум чуждого существа.

* * *

Тридцать четыре человека, погибшие в машинном отделении, были похоронены на самом берегу. Оставшиеся в живых матросы и офицеры перебрались на полмили в глубь острова. Сначала они решили разбить здесь лагерь и ждать, пока покинутый всеми «Коулсон» не перестанет испускать смертоносную радиацию. Но на седьмой день, когда транспортные самолеты уже начали доставлять научных работников со всем их оборудованием, трое матросов заболели, и анализ крови показал, что у них катастрофически падает количество красных кровяных телец. Поэтому Мейнард, не дожидаясь указаний свыше, приказал переправить всю команду на Гавайские острова.

Офицерам он предоставил право выбора, однако предупредил второго механика, первого артиллерийского офицера и тех мичманов, которые помогали выносить трупы на палубу, чтобы они, не надеясь на судьбу, тотчас улетели с первым же самолетом. Хотя приказ об эвакуации касался всех матросов, многие попросили разрешения остаться. И около десятка из них это разрешение получили после того, как были тщательно опрошены Джерсоном и сумели доказать, что близко не подходили к опасной зоне.

Мейнард предпочел бы, чтобы Джерсон убрался с острова одним из первых, но эта его надежда не сбылась. Джерсон остался вместе с лейтенантами-артиллеристами Лаусоном и Хори и мичманами Мак-Пелти, Манчиевым и Робертсом.

Среди матросов старшими по званию оказались главный стюард-казначей Дженкинс и старший боцман Юэлл.

Военных моряков на острове словно не замечали, разве что иногда просили убраться со своими палатками куда-нибудь подальше. Наконец, когда стало ясно, что их не оставят в покое, Мейнард, скрепя сердце, приказал перенести лагерь на самую дальнюю косу, туда, где пальмы расступались, окружая травянистую поляну.

Неделя проходила за неделей, но никаких распоряжений относительно его команды не поступало; Мейнард сначала удивлялся, а потом впал в мрачность. Но вот в одном из номеров официальной газетенки, которая появилась на острове вслед за учеными, бульдозерами и бетономешалками, во «внутреннем обзоре» Мейнард вычитал кое-что, приоткрывшее перед ним завесу. Если верить автору статьи, между флотским начальством и важными шишками из Комиссии по атомной энергии разгорелся скандал. В результате морякам приказали «не вмешиваться».

Мейнард читал обзор со смешанным чувством; в нем крепло убеждение, что он остался единственным уполномоченным военно-морского флота на острове. Эта мысль вызывала в его воображении головокружительные картины — он видел себя в роли адмирала, если только ему удастся найти правильное решение! Но никакого иного решения, кроме как сидеть здесь и следить в оба глаза за всем происходящим, он так и не мог придумать.

Мейнард потерял сон. Целыми днями как можно незаметнее ходил он по острову и осматривал наиболее интересные установки и палаточные городки, в которых разместилась целая армия ученых и их помощников. А по ночам он перебирался из одного тайного укрытия в другое, наблюдая за ярко освещенным берегом лагуны.

Остров казался сказочным, сверкающим оазисом под куполом черной тихоокеанской ночи. Гирлянды огней тянулись над шелестящими волнами вдоль берега на целую милю. На фоне этого зарева вырисовывалось тяжелое сооружение, длинная коробка из массивных железобетонных стен, протянувшихся параллельно друг другу от подножия до самой вершины холма. Внутри открытой сверху коробки лежал утес, и защитные стены подступали к нему почти вплотную, чтобы отрезать его от всего остального мира. На стенах тоже горели фонари. Только к полуночи рычание бульдозеров замолкало, бетономешалки, вывалив последние порции смеси, спускались по временной дороге на пляж, и наступала тишина. Вся громоздкая организация людей и механизмов погружалась в тревожный сон.

Мейнард ждал этого момента с горькой терпеливостью человека, делающего гораздо больше, чем от него требуется.

Его терпеливость принесла плоды. Он оказался единственным человеком, который собственными глазами увидел, как утес вполз на вершину холма.

Это было потрясающее зрелище. До часу ночи оставалось минут пятнадцать, и Мейнард уже считал этот день пропащим, когда вдруг раздался непонятный звук. Похоже было, что самосвал высыпал целый кузов щебенки. В первое мгновение Мейнард испугался только за свой секретный наблюдательный пункт: сейчас его обнаружат и все узнают о его ночной деятельности. Но уже в следующее мгновение он увидел, надвигающийся утес.

Железобетонные стены с грохотом рушились и крошились под неудержимым натиском. Пятьдесят, шестьдесят, наконец все девяносто футов чудовища вздыбились над холмом, тяжело ухнули на вершину, и здесь утес снова замер.

* * *

Два месяца Иилах наблюдал за судами, которые заходили в лагуну. Его заинтересовало, почему все они следуют одним и тем же путем. Может быть, способности их ограничены и потому они держатся на одном и том же уровне? Но еще интереснее был тот факт, что неведомые существа каждый день огибали остров и куда-то исчезали, скрываясь за высоким выступом на восточном берегу. И каждый раз, по прошествии нескольких дней, они снова появлялись в его поле зрения, тем же путем заходили в лагуну и повисали там над поверхностью планеты.

В течение этих месяцев Иилах с удивлением замечал несколько раз другие маленькие, но гораздо более мощные крылатые корабли, которые стремительно падали с большой высоты и тоже исчезали где-то на востоке. Всегда на востоке. Любопытство мучило его, но он боялся тратить свои запасы энергии. Наконец он заметил зарево огней, освещавших по ночам восточную часть неба. Он освободил часть мощной взрывной энергии на нижней поверхности своего тела, что придало ему поступательное движение, и преодолел последние семьдесят-восемьдесят футов, отделявшие его от вершины холма. И сразу же пожалел об этом.

Недалеко от берега на рейде стоял один корабль. Зарево огней над восточным склоном холма, по-видимому, не имело своего источника энергии. Пока он осматривался, десяток грузовиков и бульдозеров суетились вокруг него, причем некоторые приближались к нему почти вплотную. Что именно они делали и чего хотели, он не мог понять. Он посылал в различных направлениях вопрошающие излучения, но ни на одно не получил ответа.

Потом он бросил это безнадежное дело.

На следующее утро утес все еще лежал на вершине холма, и теперь обе части острова были беззащитны перед обжигающими зарядами энергии, которые он ночью беспорядочно излучал во все стороны.

Первый рапорт о причиненном ущербе Мейнард услышал от стюарда-казначея Дженкинса. Семь шоферов с грузовиков и два бульдозериста погибли, с десяток человек получили тяжелые ожоги, и вся двухмесячная работа пошла прахом.

Видимо, ученые посовещались и приняли какое-то решение, потому что вскоре после полудня бульдозеры и грузовики, нагруженные всяким оборудованием, двинулись куда-то мимо лагеря моряков. Отправленный за ними следом матрос вернулся и доложил, что ученые перебираются на мыс в дальнем нижнем конце острова.

Незадолго до сумерек произошло важное событие. На освещенную площадку перед палатками пришел сам начальник экспедиции со своими четырьмя учеными помощниками и сказал, что хочет видеть Мейнарда. Гости улыбались, держались дружелюбно, со всеми здоровались за руку. Мейнард представил им Джерсона, который, как на грех (по мнению Мейнарда), оказался в это время в лагере. И тут делегация ученых перешла к делу.

— Как вы знаете, — сказал их начальник, — «Коулсон» радиоактивен лишь отчасти. Кормовая орудийная башня совсем не пострадала, а потому мы просим, чтобы вы в порядке сотрудничества обстреляли этот утес и разбили его на куски.

Прошло какое-то время, прежде чем Мейнард опомнился от удивления и сообразил, как ему следует ответить.

В течение нескольких следующих дней он только спрашивал ученых, уверены ли они, что утес можно разбить и тем самым обезопасить. Но в их просьбе отказал сразу. Лишь на третий день он нашел вескую причину.

— Все ваши предосторожности, джентльмены, недостаточны, — сказал он. — Вы переместили свой лагерь, но я считаю, что с точки зрения безопасности этого мало, если утес действительно взорвется. Но, разумеется, если я получу приказ от моего командования исполнить вашу просьбу, в таком случае…

Он оставил фразу незаконченной, поняв по их разочарованным лицам, что они уже имели по этому поводу не один горячий разговор по радио со своим собственным начальством. Прибывшая на четвертый день газетенка сообщила, что один из «высших» морских офицеров в Вашингтоне сделал заявление, согласно которому «любое решение подобного рода может быть принято только представителем военно-морского флота на острове». Кроме того, в статье говорилось, что военно-морское ведомство готово выслать на место своего специалиста-атомщика, если к ним обратятся с такой просьбой по соответствующим официальным каналам.

Мейнарду стало ясно, что он действует именно так, как этого хотелось бы его начальству. К сожалению, как раз тогда, когда он дочитывал статью, тишину разорвал безошибочно узнанный им грохот пятидюймовых орудий эсминца, самый резкий из всего артиллерийского оркестра.

Мейнард, шатаясь, вскочил на ноги. Он бросился бежать к ближайшей высоте. Прежде чем он достиг ее, с той стороны лагуны снова донесся резкий удар, а затем последовал оглушительный взрыв возле самого утеса. Мейнард добежал до своего наблюдательного пункта и увидел сквозь призмы бинокля с десяток человек, которые суетились на корме позади орудийной башни. Ярость и возмущение с новой силой охватили коменданта острова. Он решил немедленно арестовать всех, кто пробрался на эсминец, за опасное и злостное нарушение приказа.

У него мелькнула смутная мысль, что настали поистине печальные времена, если из-за внутриведомственных склок люди решаются открыто попирать авторитет армии и флота, словно для них нет ничего святого. Но эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась.

Он дождался третьего залпа, затем устремился вниз к своему лагерю. Мейнард послал восемь моряков на пляж, чтобы перехватить тех, кто попытается вернуться на остров. С остальными своими людьми он поспешил к ближайшей шлюпке. Им пришлось огибать мыс кружным путем, так что когда Мейнард добрался до опустевшего и снова безмолвного «Коулсона», он заметил вдалеке лишь моторную лодку, уходившую за выступ берега.

Мейнард колебался. Что делать — пуститься в погоню? В бинокль было хорошо видно, что утес совсем не пострадал. Неудача этих штатских крыс развеселила его и в то же время обеспокоила. Когда начальство узнает, что он не принял необходимых мер и позволил посторонним проникнуть на корабль, его не похвалят.

Он все еще раздумывал об этом, когда Иилах двинулся вниз по холму прямо на эсминец.

* * *

Иилах заметил первую яркую вспышку орудийного залпа. В следующее мгновение он увидел мчащиеся на него маленькие предметы. В давным-давно забытые старые времена он научился защищаться от метательных снарядов. И теперь автоматически сжался, чтобы отразить удар. Но эти предметы, вместо того, чтобы просто ударить, взорвались. Сила взрыва ошеломила его. Защитная кора треснула. Сотрясение прервало и замкнуло поток энергии между электронными ячейками в его огромном теле.

Автоматические стабилизирующие пластины мгновенно послали восстанавливающие импульсы. Раскаленная полужидкая материя, составляющая большую часть его массы, стала еще горячее, еще подвижнее. Слабость соединений, вызванная страшным потрясением, усилила приток жидкой материи к поврежденным местам, где жидкость сразу затвердела под огромным давлением. Память восстановилась. Иилах старался понять, что это было. Попытка установить контакт?

Такая возможность взволновала его. Вместо того, чтобы закрыть зияющую брешь в своей внешней броне, он лишь укрепил следующий за ней защитный слой, чтобы приостановить утечку радиоактивной энергии. И стал ждать. Еще один метательный снаряд и страшный взрывной удар при столкновении…

После дюжины таких ударов, которые разрушали его защитный панцирь, Иилахом овладело сомнение. Если это и были сигналы, он не мог их принять или понять. Он ускорил химическую реакцию, которая должна была укрепить внешний панцирь. Но взрывающиеся предметы разбивали его защиту быстрее, чем он успевал затягивать пробоины.

Однако он все еще не мог поверить, что это было нападение. За все его предыдущее существование никто не нападал на него таким способом. Каким именно способом действовали против него раньше, Иилах тоже не мог вспомнить. Но, во всяком случае, не на таком примитивном, чисто молекулярном уровне.

Когда наконец он все же убедился, что это нападение, Иилах не почувствовал гнева. Защитные рефлексы его были логическими, а не эмоциональными. Он рассмотрел эсминец и решил, что его следует удалить от себя. И впредь надо будет удалять любое подобное создание, если оно попытается приблизиться. И все движущиеся предметы, которые он видел с вершины холма, — от всего этого надо избавиться.

Он двинулся вниз по склону холма.

Существо, неподвижно парившее над плато, перестало изрыгать пламя. Когда Иилах приблизился, единственным признаком жизни был удлиненный предмет гораздо меньшего размера, который быстро плыл вдоль борта.

В этот момент Иилах погрузился в воду.

Он ощутил что-то вроде шока. Он почти забыл, что на этой пустынной горе был определенный уровень, ниже которого все его жизненные силы ослабевали.

Иилах заколебался. Затем медленно двинулся дальше вниз, в угнетающую среду, чувствуя, что теперь он достаточно силен, чтобы противостоять такому чисто негативному давлению.

Эсминец снова открыл по нему огонь.

Снаряды, выпущенные почти в упор, вырывали глубокие воронки в девяностофутовом утесе, каким Иилах представлялся врагу. Когда эта каменная громада коснулась эсминца, стрельба прекратилась. Мейнард, защищавший корабль до последней возможности, бросился со своими людьми в шлюпку у противоположного борта и теперь уходил на предельной скорости.

Иилах толкнул эсминец. Боль от титанических ударов была подобна боли, которую испытывает любое живое существо при частичном разрушении его тела. Медленно, с трудом, он восстанавливал самого себя. А потом с яростью, гневом и уже со страхом толкнул еще раз. Через несколько минут он отбросил это странное неуклюжее существо на скалы у самого края платформы. Дальше этих скал гора уходила вниз крутым обрывом.

И тут случилось неожиданное. Попав на скалы, нелепое существо начало содрогаться и раскачиваться, словно внутри него пробудились какие-то разрушительные силы. Оно упало на один бок, словно раненый зверь, еще раз вздрогнуло и начало разваливаться на части.

Это было удивительное зрелище. Иилах выполз из воды, поднялся на гору и снова начал спускаться по другому склону к лагуне, куда только что зашел грузовой корабль. Однако грузовоз успел обогнуть мыс, войти в канал и убраться из лагуны. Проплыв над мрачной глубокой долиной, начинавшейся за внешними рифами, он удалился на несколько миль, замедлил ход и стал на якорь.

Иилаху хотелось отогнать его подальше, но он был ограничен в своих движениях. Поэтому, едва грузовоз остановился, Иилах развернулся и пополз к мысу, где собрались в кучу маленькие предметы. Он не замечал людей, которые спасались на отмелях недалеко от берега и оттуда в относительной безопасности следили за разгромом своего лагеря.

Иилах, распаленный гневом, обрушился на машины. Немногие шоферы, пытавшиеся их спасти, превратились в кровавую кашу среди сплющенного металла.

В тот день многие пострадали от собственной фантастической глупости или паники. Иилах двигался со скоростью около восьми миль в час. И все же триста семнадцать человек попались в индивидуальные ловушки и были раздавлены чудовищем, которое даже не подозревало об их существовании. Очевидно, каждому казалось, что Иилах гонится именно за ним.

Наконец Иилах взобрался на ближайшую высоту и оглядел небо в поисках новых противников. Но увидел только грузовоз милях в четырех от берега — этого нечего было опасаться.

* * *

Темнота медленно опускалась на остров. Мейнард осторожно шел по траве, освещая прямо перед собой крутой спуск лучом фонарика. Каждые несколько шагов он спрашивал:

— Есть здесь кто-нибудь?

Так продолжалось уже несколько часов. В сгущавшихся сумерках моряки разыскивали уцелевших, сажали их в шлюпку и отвозили через лагуну по каналу на рейд, где стоял грузовой корабль.

По радио был передан приказ. За сорок восемь часов они должны были закончить эвакуацию. После этого автоматически управляемый самолет сбросит бомбу.

Мейнард представил себе, что он остался один на этом погруженном во мрак острове, обители чудовища. И содрогнулся от почти чувственной радости. Он был бледен, его била лихорадка от ужаса и восторга. Все было, как в те далекие времена, когда его корабль шел в строю армады, обстреливающей японское побережье. Тогда он тоже скучал, пока не представил себя там, на берегу, в самой гуще разрывов.

Стон отвлек его от этих мыслей. При свете фонарика Мейнард различил знакомое лицо. Человек был придавлен упавшим деревом. Джерсон приблизился и сделал ему укол морфия. Мейнард нагнулся над раненым.

Это был один из всемирно известных физиков, прибывших на остров. Сразу же после катастрофы о нем без конца запрашивали по радио. Без его согласия ни один ученый совет не решался одобрить план бомбардировки, выдвинутый военно-морским штабом.

— Сэр, — начал Мейнард, — что вы думаете относительно…

Он поперхнулся и мысленно сделал шаг назад. На какой-то миг он забыл, что его флотское начальство, получив от правительства разрешение действовать по своему усмотрению, уже отдало приказ использовать атомную бомбу.

Ученый вздрогнул.

— Мейнард! — прохрипел он. — С этой штукой что-то нечисто. Не позволяй им делать ничего…

Глаза расширились от боли. Голос прервался.

Нужно было спросить его. Немедленно! Через несколько секунд великий ученый погрузится в наркотический сон и очнется не скоро. Через мгновение будет уже слишком поздно!

Это мгновение пролетело.

Лейтенант Джерсон поднялся на ноги.

— Ну вот, думаю, все будет в порядке, капитан, — сказал он. Потом повернулся к морякам с носилками: — Двое из вас отнесут этого человека в шлюпку. Осторожно! Я его усыпил.

Мейнард последовал за носилками, не говоря ни слова. Он чувствовал, что так и не успел принять самостоятельное решение.

* * *

Ночь тянулась бесконечно.

Наконец наступил серенький рассвет. Вскоре после восхода солнца тропический ливень прошел над островом и унесся дальше, на восток. Небо стало удивительно синим, а море таким спокойным, что вода вокруг острова казалась неподвижным зеркалом.

Из синей дали, отбрасывая быструю тень на неподвижный океан, появился самолет с автопилотом. Еще не видя его, Иилах почувствовал, какой груз он несет. Дрожь пробежала по всему его телу. Огромные электронные ячейки раскрылись и замерли в жадном нетерпении, и на миг ему показалось, что это приближается кто-то из его породы.

Он послал навстречу ему предупреждающий мысль-сигнал. Многие самолеты, которым он направлял свои мысленные волны, выходили из-под контроля, нелепо кувыркались и падали. Но этот не изменил курса. Когда он был почти над центром острова, громоздкий, тяжелый предмет отделился от него, лениво перевернулся несколько раз в воздухе и устремился прямо на Иилах. Он должен был взорваться примерно в ста футах над целью.

Механизм сработал безупречно, взрыв был титанический.

Когда потрясающее действие огромной массы новой энергии миновало, Иилах, полный жизни и сил, подумал с удивительной ясностью: «Ну конечно, как я мог забыть! Именно это я и должен сделать!»

Ему было странно, что он так долго не мог вспомнить. Он был послан сюда во время межгалактической войны, которая, по-видимому, все еще продолжалась. С огромными трудностями его опустили на поверхность планеты, и здесь вражеские лазутчики сразу вывели его из строя. Но теперь он был готов выполнить задание.

Он произвел контрольные расчеты по Солнцу и далеким планетам, до которых доходили сигналы его радаров. Затем приступил к решающей операции, чтобы растворить все защитные поля внутри своего тела. Он собрал все силы внутреннего давления, и все его жизненные элементы в точно рассчитанное мгновение сжались разом для последнего решающего прыжка.

Взрыв, который чуть не вышиб Землю с ее орбиты, был зарегистрирован всеми сейсмографами планеты. А некоторое время спустя астрономы рассчитали, что еще немного и Земля начала бы падать на Солнце. И ни один человек не увидел бы, как Солнце, превратившись в ослепительную сверхновую звезду, сожгло бы всю солнечную систему, прежде чем потускнеть и сжаться до своих прежних объемов.

Если бы даже Иилах знал, что война, бушевавшая десять тысяч миллионов веков назад, давно кончилась, он поступил бы точно так же.

У него не было выбора.

Атомные бомбы-роботы не рассуждают.

Айзек Азимов

Гарантированное удовольствие

Тони был высокий красавец с лицом римского патриция, выражение которого оставалось неизменным. Клер Белмон наблюдала за ним через приоткрытую дверь со смешанным чувством страха и отчаяния.

— Не могу, Лори, не могу, и все. Ну как можно терпеть такое у себя дома? — она лихорадочно попыталась найти более убедительные слова, но в заключение только повторила: — Не могу, и все!

Лоуренс Белмон смерил жену строгим взглядом. В его глазах сверкнула искорка нетерпения, которую Клер не любила, потому что читала в ней возмущение собственным невежеством.

— Но мы уже дали согласие, Клер, — сказал он, — нельзя идти на попятную. Компания именно потому посылает меня в Вашингтон, по всей вероятности, за этим последует повышение. Тони вполне безопасен, ты очень хорошо это знаешь. Зачем же возражать?

Он положил руку жене на талию и подтолкнул ее вперед. Клер, вся дрожа, вошла в гостиную. Тони невозмутимо посмотрел на нее, словно оценивая, что за особа эта женщина, у которой ему придется жить три недели. В гостиной, кроме Тони, находилась доктор Сьюзен Кэлвин. В ее позе чувствовалась скованность, губы были плотно сжаты, от нее веяло холодом, как от человека, который настолько долго работал с машинами, что к крови, текущей в его жилах, примешалась некоторая толика стали.

— Здравствуйте, — вполголоса сказала Клер.

Но Лоуренс поспешил спасти положение и весело, оживленно произнес:

— Клер, познакомься с Тони, замечательным парнем. Тони, это моя жена Клер.

Лоуренс дружески положил руку Тони на плечо, но тот не прореагировал на этот жест, лицо его было по-прежнему бесстрастным.

— Очень приятно, миссис Белмон, — сказал Тони.

При звуке этого голоса Клер вздрогнула. Голос был грудной и мягкий, шелковистый, как волосы и кожа лица Тони.

Она не удержалась и невольно воскликнула:

— Боже мой, да вы говорите!

— Это вас удивляет? Разве вы думали, что я не могу?

Клер только улыбнулась. В ее голове царил ералаш. Она постаралась привести в порядок свои мысли: ей нужно было побеседовать с доктором Кэлвин.

— Миссис Белмон, надеюсь, вы понимаете огромное значение этого эксперимента. Ваш супруг сказал мне, что некоторые вещи он вам объяснил. Я, как главный робопсихолог фирмы «Ю.С.Роботс», хотела бы добавить еще кое-что. Тони робот. В спецификации компании он значится как ТН-3, однако отзывается на имя Тони. Не думайте, что Тони какое-нибудь механизированное чудовище или простая вычислительная машина из числа тех, которые производились нами пятьдесят лет тому назад, во время второй мировой войны. Он снабжен искусственным мозгом, который сложен почти в такой же мере, как и человеческий. Это вроде нечто гигантской телефонной установки, умещающейся в черепной коробке. С помощью этой телефонной установки можно установить миллиарды «телефонных связей». Каждая модель снабжена своим, специально для нее созданным мозгом. Каждый мозг запрограммирован таким образом, что владеет языком в той мере, в какой это ему необходимо для начала, и обладает достаточными познаниями в нужной ему области, чтобы выполнять свои обязанности. До недавнего времени наша фирма ограничивалась выпуском моделей для промышленности, для тех областей, где использование человеческого труда является нерациональным, как, скажем, в шахтах или на подводных работах. Но сейчас мы собираемся приступить к производству роботов для использования в домашнем хозяйстве. И нам нужно добиться того, чтобы люди привыкли к роботам, не боялись их. Теперь вы понимаете, что вам нечего опасаться?

— В самом деле, Клер, нечего, — вмешался Лоуренс. — Честное слово! Он не может причинить тебе вред. Не то я бы не согласился оставить тебя с ним.

Клер украдкой взглянула на Тони и, понизив голос, спросила:

— А если я его чем-нибудь рассержу?

— Говорить шепотом ни к чему, — спокойно ответила доктор Кэлвин. — Он не может на вас рассердиться, дорогая. Все мозговые связи его предварительно запрограммированы. Важнейшей из них является связь, которую мы называем Первым законом науки о роботах. Он гласит: «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред». Все роботы конструируются по этому принципу.

— А что он умеет делать? — тихо спросила Клер.

— Любую домашнюю работу, — односложно ответила доктор Кэлвин.

Она поднялась и откланялась. Лоуренс вышел ее проводить в прихожую. Клер мельком взглянула на свое отражение в зеркале, висящем над камином, и быстро отвела взгляд. Это маленькое, мышиное личико и уродливая прическа были ей невыносимо противны. Тут она заметила, что Тони смотрит на нее и уже почти была готова ему улыбнуться, как вдруг вспомнила…

Что он всего лишь машина.

* * *

По дороге в аэропорт Лоуренс Белмон встретил на улице Гладис Клаферн. Она относилась к тому типу женщин, которые созданы словно для того, чтобы на них заглядывались… Безупречное творение. Одетая неизменно безукоризненно и со вкусом, она излучала такое сияние, что при взгляде на нее невольно приходилось щуриться.

Улыбка, которой она ослепляла встречных, нежный запах духов, который оставляла после себя, притягивали, манили. Лоуренс почувствовал, что невольно ускоряет шаги. Он вежливо приподнял шляпу и прошел мимо.

При виде Гладис его охватило знакомое раздражение против Клер. Как было бы здорово, если бы она смогла ввести его в тот круг, в котором вращалась Гладис Клаферн. Впрочем, что толку!

Ох, уж эта Клер! Каждый раз, когда ей приходилось встречаться с Гладис, она немела. Нет, он не питал никаких иллюзий. Опыт с Тони был его единственным шансом, но все зависело от Клер. Насколько бы все было надежнее, если бы хозяйкой положения была такая женщина, как Гладис Клаферн.

* * *

На следующее утро Клер проснулась от легкого стука в дверь спальни. В первое мгновение она вздрогнула, потом оцепенела. Весь первый день она избегала Тони, при встречах только улыбалась и, не говоря ни слова, проходила мимо.

— Это вы, Тони?

— Да, миссис Белмон. Можно войти?

Вероятно, она ответила утвердительно, потому что через секунду Тони очутился в комнате. Он вошел совершенно бесшумно. Клер бросился в глаза поднос, который он нес в руках. Ноздри ее затрепетали от аппетитного запаха.

— Завтрак? — спросила она.

— Прошу!

Клер не решилась отказаться, села в постели и взяла поднос. Пара яиц, гренки с маслом и чашка кофе…

— Я побоялся влить в кофе сливки, сахар тоже придется положить самой, — сказал Тони. — Надеюсь, что со временем я изучу ваш вкус как относительно кофе, так и насчет других вещей.

Она ждала, когда он уйдет.

Тони, гибкий, как металлическая рулетка, спросил:

— Вы предпочитаете завтракать в одиночестве?

— Да, если вы не имеете ничего против.

— Помочь вам одеться?

— Нет, нет!

Клер натянула на себя простынь так порывисто, что чуть не пролила кофе. Сидела, сжавшись в комок, а когда он вышел, без сил откинулась на подушку.

Одевшись, она направилась в кухню. В конце концов, это ее дом. Хотя Клер не отличалась мелочностью, она любила, чтобы в кухне царили чистота и порядок. Он должен был дождаться ее осмотра…

Но войдя в кухню, Клер увидела, что там все блестит, сверкает, будто только что доставленое из магазина. Она остановилась, обвела помещение изумленными глазами, повернулась на каблуках и чуть не столкнулась с Тони. От неожиданности она вскрикнула.

— Вам помочь? — спросил он.

— Тони, — сказала она, стараясь подавить гнев, вызванный испугом, — вы не должны передвигаться так бесшумно, я пугаюсь… Вы здесь готовили завтрак?

— Здесь, миссис Белмон.

— Незаметно.

— Я потом убрал. Разве это неправильно?

Клер стояла, широко раскрыв глаза, и не знала, что ответить. Она открыла дверцу посудного шкафа, окинула взглядом сияющую чистотой посуду и сказала:

— Очень хорошо. Вполне удовлетворительно.

Если бы в эту минуту Тони просиял, если бы улыбнулся, если бы дрогнул хоть краешек его губ, он бы стал ей ближе. Но он был спокоен, как английский лорд. Только промолвил:

— Благодарю вас, миссис Белмон. Не угодно ли пройти в гостиную?

Вид гостиной поразил ее не меньше.

— Вы что, полировали мебель?

— Довольны ли вы качеством работы, миссис Белмон?

— Но когда же вам удалось? Вчера вы ничего здесь не делали!

— Ночью, конечно.

— И вы всю ночь жгли свет?

— О, нет! Я в этом не нуждаюсь. Во мне вмонтирован ультрафиолетовый источник света. А сон, естественно, мне ни к чему.

Да, он заслуживал восхищения, Клер хорошо понимала это. Нужно было дать ему понять, что она довольна им. Но ей не хотелось доставлять ему это удовольствие, и она с кисловатой миной сказала:

— Из-за таких, как вы, домработницы лишатся своих мест.

— Освободившись от такого непроизводительного труда, они смогут заняться гораздо более полезным делом. В конце концов, миссис Белмон, машины, вроде меня, можно производить, но что может сравниться с творческим началом, которое заложено в таком многосторонне развитом мозге, как у вас.

И хотя выражение его лица оставалось прежним, в его голосе звучали нотки теплоты и восхищения, которые заставили Клер покраснеть. Она сказала:

— Такой мозг, как у меня?.. Охотно дарю его вам!

— Наверное, вы не очень счастливы, если так говорите? — заметил он и подошел поближе. — Могу ли я чем-либо вам помочь?

Ей вдруг стало смешно. Положение было и впрямь смехотворным. Машина, которая чистит ковры, чистит посуду, полирует мебель и делает еще бог знает сколько дел, машина, недавно сошедшая с конвейера завода, предлагает ей свои услуги в качестве утешителя и душеприказчика.

— Если вы хотите знать, мистер Белмон придерживается другого мнения — он считает, что у меня вообще нет мозга, — неожиданно выпалила она. — И, по всей вероятности, он прав.

Клер не могла себе позволить расплакаться перед ним.

— Такое наблюдается в последнее время, — добавила она. — Пока он был студентом, все шло отлично. Но теперь… теперь я недостойна быть женой великого человека. А он вот-вот станет великим. И требует, чтобы я была великолепной хозяйкой, светской дамой, которая могла бы ввести его в общество… в общество этой самой Гладис Клаферн.

Кончик носа у Клер покраснел, и она отвернулась.

Но Тони не смотрел на нее, его взгляд блуждал по комнате.

— Я могу помочь вам привести в порядок квартиру.

— Но она так ужасна, — раздраженно воскликнула Клер. — Необходима масса преобразований, которые я не в состоянии сделать. Квартира эта удобна, спору нет, но я не могу обставить ее, чтобы она приобрела такой вид, как в журналах.

— Вы хотите, чтобы она приобрела такой вид?

— Что толку хотеть… Одного желания мало.

Тони взглянул ей прямо в глаза.

— Я могу вам помочь.

— Вы разбираетесь в вопросах внутренней архитектуры?

— Разве это обязательно?

— Еще бы!

— В таком случае, у меня есть нужные потенциалы, и я могу приобрести знания, которые от меня потребуются. Могли бы вы снабдить меня книгами по этим вопросам?

* * *

Придерживая одной рукой шляпу, которую ветер то и дело норовил сорвать с головы, Клер тащила из городской библиотеки два увесистых тома. Тони сразу же открыл один из них и начал перелистывать. Она впервые наблюдала, как его пальцы справляются с такой деликатной работой.

— Вы не умеете читать? — спросила Клер с чувством превосходства.

— Я именно этим и занят, миссис Белмон.

— Но вы так… — сказала она, сделав неопределенный жест рукой.

— Вы имеете в виду, что я быстро перелистываю страницы? Я их усваиваю, у меня фотографический способ чтения.

Дело было вечером, и когда Клер ушла спать, Тони уже дошел до середины тома, несмотря на то, что читал он при слабом освещении — по крайней мере, для глаз Клер.

В течение нескольких дней она тем и занималась, что ходила в библиотеку и приносила оттуда все новые книги. Тони говорил, какая литература ему необходима. Ему требовались книги по вопросам сочетания цветов, косметики, столярного дела и моды, по искусству и истории одежды…

К концу недели он уговорил Клер подстричь волосы, придумал ей новую прическу, изменил линию бровей и посоветовал пользоваться помадой и пудрой другого оттенка.

С полчаса она терпеливо сидела перед ним, нервно вздрагивая при каждом осторожном прикосновении его человеческих пальцев, а когда все было кончено, посмотрела на себя в зеркало.

— Можно еще кое-что сделать, — сказал Тони, — особенно в отношении одежды. Как вы находите начало?

Клер ответила не сразу. Ее прямо ошеломила незнакомая женщина, глядевшая на нее из зеркала. Когда изумление, охватившее ее при виде этого красивого существа, прошло, она, не сводя глаз со своего красивого изображения в зеркале, глухим, прерывающимся голосом сказала:

— Да, Тони, очень даже неплохо для начала.

Лоуренсу она не написала об этом ни слова. Пусть удивится, когда приедет. Клер не только тешила мысль, как он будет поражен. Ею руководило и чувство мести.

В одно прекрасное утро Тони сказал:

— Пора заняться покупками, только мне нельзя выходить из дома. Думаю, что если я составлю список вещей, которые нужно приобрести, вы отлично справитесь с этим. Надо купить шторы, обивочную ткань, обои, палас, краску, кое-что из одежды и разные другие мелочи.

— Это не так-то просто!

В голосе Клер прозвучало сомнение.

— Я уверен, что вы прекрасно справитесь. Стоит вам только пройтись по магазинам. Когда нет проблемы с деньгами…

— В том-то и дело, Тони, что с деньгами — проблема.

— Ничего подобного. Вам только нужно сначала зайти в контору фирмы «Ю.С.Роботс». Я напишу записку. Найдите доктора Кэлвин и объясните ей, что это входит в эксперимент.

На сей раз доктор Кэлвин не показалась такой неприступной, как во время предыдущей встречи. Да и саму Клер — с этим новым лицом, в новой шляпе, — казалось, подменили. Доктор Кэлвин внимательно ее выслушала, задала несколько вопросов, кивнула в знак согласия головой, и через минуту Клер очутилась на улице с чеком на неограниченную сумму долларов в кармане.

Чего только не делают деньги! Голоса продавщиц больше не звучали для Клер высокомерно и приподнятая бровь обойщика ничуть не смущала ее.

А когда смешной толстяк в одном из самых изысканных салонов готовой одежды никак не мог взять в толк, что ей нужно, и только смешно отдувался и бормотал извинения на том чистейшем французском языке, на котором изъясняются жители Семьдесят пятой авеню, Клер позвонила домой и, услышав голос Тони, передала трубку мосье.

— Прошу вас, — сказала Клер уверенным голосом, хотя по тому, как она нервно перебирала пальцы, было видно, что ей немного не по себе, — поговорите с моим… м-м-м… секретарем.

Толстяк, торжественно подбоченившись, шагнул к телефону, взял трубку двумя пальцами и вежливо сказал:

— Да, я вас слушаю.

Других слов за время разговора он не произнес.

Положив трубку, он несколько обиженным тоном обратился к Клер:

— Будьте любезны, мадам, пройдите сюда. Попытаюсь удовлетворить ваш вкус.

— Одну минуточку, — сказала Клер и, подойдя к телефону, еще раз позвонила домой. — Алло, Тони. Не знаю, что вы ему сказали, однако — подействовало. Вы… — поискав подходящее слово и не найдя такового, Клер выпалила: — Вы так милы!

Когда она обернулась, перед ней стояла Гладис Клаферн. Несколько удивленная Гладис Клаферн, которая смотрела на нее, слегка наклонив голову.

— Миссис Белмон, это вы?

Все слова вылетели у Клер из головы. Она с глупым видом, как марионетка, кивнула головой.

Гладис нагло усмехнулась.

— А я и не знала, что вы посещаете этот салон! — произнесла она таким тоном, будто сам тот факт, что Клер делает покупки в этом салоне, способен был подорвать его репутацию.

— Иногда, — уклончиво ответила Клер.

— Что это у вас за прическа? Она мне кажется… какой-то особенной. Простите, вашего мужа зовут разве не Лоуренс? Да, если не ошибаюсь, его зовут именно так.

Клер, стиснув зубы, решила, что нужно во что бы то ни стало объяснить.

— Тони — друг моего мужа. Он мне дает советы в отношении покупок.

— Понимаю. Вероятно, он очень мил. — И Гладис Клаферн поплыла дальше с улыбкой, которая, казалось, вобрала в себя свет и тепло всей вселенной.

* * *

Клер, сама не зная почему, обратилась за утешением к Тони. За десять дней, которые они провели под одной крышей, от предубеждения к нему не осталось и следа. Она могла даже поплакать в его присутствии, поплакать и дать волю своему гневу.

— Я вела себя, как последняя дура! — сердито говорила она, комкая в руках носовой платок. — И всегда в ее присутствии я веду себя по-дурацки. Не знаю, почему. Нужно было дать ей хорошего пинка. Втоптать ее в грязь.

— Как можно так ненавидеть себе подобное существо? — спросил Тони с известной долей удивления. — Эта сторона человеческого поведения мне совершенно непонятна.

— О, нет, она ни в чем не виновата! — воскликнула Клер, всхлипнув. — Причина, видимо, во мне самой. В ней есть все то, чего нет у меня и чего мне хотелось бы добиться. По крайней мере, что касается внешности, но мне это не под силу.

— Под силу, миссис Белмон, — сказал Тони с подчеркнутой убежденностью. — В нашем распоряжении есть еще десять дней, а через десять дней вы не узнаете своего дома.

— Но какое отношение это имеет к Гладис Клаферн?

— Вы пригласите ее в гости. Вместе с приятельницами. Сделаем это вечером… вечером накануне моего ухода. По случаю обновления дома.

— Она не примет приглашения.

— О, не сомневайтесь, примет. Она придет хотя бы только для того, чтобы не упустить случая посмеяться над вами… Только ничего не выйдет.

— Вы так думаете? Тони, неужели это нам удастся? — воскликнула Клер, схватив его за руки.

И вдруг лицо ее померкло.

— Что толку, ведь это ваша заслуга, а не моя.

— Я создан, чтобы подчиняться, но границы этого подчинения определяю я сам. Я могу выполнять приказания щедро и могу быть скупым. Ваши выполняю щедро, потому что вы добры, благородны, скромны. Миссис Клаферн, насколько я могу судить по вашим словам, не такая, и ее поручения я бы выполнял иначе, чем ваши. Как видите, все в конечном счете зависит от вас, миссис Белмон.

Он высвободил свои руки, а она стояла, не сводя глаз с его лица, которое продолжало оставаться непроницаемым. Ей вдруг стало страшно, но этот страх не имел ничего общего с тем, прежним.

Она судорожно глотнула и взглянула на руки, которые все еще чувствовали на себе прикосновение его пальцев. Нет, это не было игрой воображения: перед тем, как высвободить свои руки, он легко, с нежностью сжал ее пальцы.

Клер бросилась в ванную и стала мыть руки, хотя прекрасно понимала, что это ни к чему.

* * *

На другой день она чувствовала себя не в своей тарелке. Осторожно наблюдая за ним, ждала, что будет. Но ничего особенного не произошло, по крайней мере, в тот день.

Тони работал, не покладая рук. Дело спорилось. Все, за что бы он не взялся, выходило у него ловко и мастерски.

Он работал ночи напролет. Клер ничего не слыхала, но каждое утро было для нее праздником. С первого раза она даже не успевала отметить все, что им было сделано за ночь, и к вечеру всегда обнаруживала что-нибудь новое.

Только раз она попыталась ему помочь, но из-за своей человеческой неуклюжести чуть не испортила все дело. Тони находился в соседней комнате, когда она решила повесить картину на место, обозначенное его рукой. Клер не сиделось без дела.

То ли она была неспокойна, то ли лесенка была неустойчивая, какое это имеет значение? Важно одно: Клер почувствовала, что падает, и вскрикнула. Лестница упала, а Клер очутилась на руках у Тони, который с несвойственным людям проворством вбежал в комнату и подхватил ее на лету.

Его темные глаза смотрели безмятежно спокойно, он произнес своим мягким голосом:

— Вы не ушиблись, миссис Белмон?

Только и всего. Во время падения Клер, видимо, коснулась рукой его головы и впервые совершенно отчетливо почувствовала, что его волосы состоят из отдельных волокон — тонких волосинок черного цвета.

До нее только теперь дошло, что Тони держит ее на руках, словно ребенка.

Она вырвалась, чуть не оглохнув от собственного крика. Остаток дня Клер провела у себя в комнате, а на ночь забаррикадировала дверь своей спальни креслом.

* * *

Приглашения были разосланы и, как предсказывал Тони, приняты. Не оставалось ничего другого, как дожидаться последнего вечера.

И вот наконец он настал. Дом невозможно было узнать. Клер в последний раз обошла все комнаты. Каждая выглядела по-новому. Сама же Клер одета так, как раньше ни за что бы не решилась. Это придавало ей самоуверенности и чувства собственного достоинства.

Интересно, что скажет Лори? Впрочем, не все ли равно? Ее волнение было связано не с его приездом, а с тем, что завтра придется расставаться с Тони. Странно!

Часы пробили восемь, Клер сказала:

— Они каждую минуту могут прийти, Тони. Не лучше ли вам спуститься в подвал. Не стоит…

Она широко открыла глаза и тихо промолвила:

— Тони…

Потом повторила его имя громче и в третий раз закричала во весь голос:

— Тони!..

Но руки его уже обвились вокруг ее плеч. Лицо находилось совсем рядом. Она пыталась вырваться из его объятий, но это было невозможно. Сквозь окутавшую Клер пелену противоречивых чувств, она услышала его голос, который говорил:

— Клер, есть вещи, которые я не в силах понять. Завтра я должен покинуть ваш дом, а мне не хочется это делать. Я понял, что во мне живет нечто большее, чем желание быть вам полезным. Разве это не удивительно?

Он вплотную приблизил свое лицо к ее лицу. Губы у него были теплые, но дыхания не ощущалось, поскольку машины не дышат. Эти теплые губы прикоснулись к губам Клер.

В эту секунду раздался звонок.

Она вырвалась из кольца его рук, а он исчез, будто сквозь землю провалился. Снова прозвенел звонок, настойчивый, пронзительный.

Тут только Клер бросилось в глаза, что шторы на окнах не опущены. А ведь минут пятнадцать назад она их опустила сама. Клер отлично помнила это.

Наверное, их видели. Их видели все!

Гости явились все сразу — целой оравой. Их глаза бегали по комнатам, обшаривая каждый угол. Конечно же, они все видели. В противном случае Гладис бы не спросила таким тоном, где Лоуренс. Клер решила принять вызов:

— Его нет в городе. Думаю, что он вернется завтра.

Нет, она нисколько не скучала. Ни капельки. Очень приятно проводила время, пока его не было.

Клер засмеялась. А почему бы ей не смеяться? Что они могут сделать? Если слух о том, что они видели, достигнет ушей Лоуренса, он не поверит, так как знает, что это невозможно.

Им же было не до смеха.

По глазам Гладис Клаферн было видно, что она в бешенстве. Это чувствовалось и по повышенному тону, которым она говорила, и по тому, как она торопилась уйти. Провожая их, Клер слышала, как одна из женщин шепнула своей соседке:

— В жизни не видела мужчины красивее!

Клер знала, что их задело больше всего. Пусть теперь мяукают, кошки несчастные! И пусть знают: каждая из них может быть красивее Клер Белмон, выше ее по положению, богаче, но ни одна из них никогда не будет иметь такого красивого любовника!

Она вновь вспомнила — в который раз! — что Тони всего лишь машина, и по спине у нее забегали мурашки.

— Убирайся вон! Оставь меня в покое! — крикнула она, хотя в комнате, кроме нее, никого не было, и бросилась на кровать.

Клер проплакала всю ночь, а рано утром, на рассвете, когда улицы были еще пустынны, перед домом остановилась машина и увезла Тони.

* * *

Лоуренс Белмон проходил мимо кабинета доктора Кэлвин и решил заглянуть к ней. У нее сидел математик Питер Боггарт, но это не имело значения.

— Клер сказала мне, что фирма оплатила все счета по ремонту дома, — начал разговор Лоуренс.

— Да, — сказала доктор Кэлвин. — Это входило в наш эксперимент. Надеюсь, что, получив новую должность заместителя главного инженера, вы сможете поддерживать дом в таком отличном состоянии.

— Меня беспокоит не это, я зашел к вам по другому поводу. В Вашингтоне дали согласие на проведение опытов, и это дает мне основание думать, что уже к концу этого года мы сможем приступить к выпуску модели ТН.

Он быстро направился к двери, но, передумав, вернулся.

— В чем дело? — спросила его доктор Кэлвин.

— Не могу взять в толк… — сказал Лоуренс. — Не могу взять в толк, что произошло. Она — я говорю о жене — так переменилась. И дело не только в ее внешнем виде, хотя, откровенно говоря, я был поражен им, — Лоуренс нервно засмеялся. — Ее как будто целиком подменили. Я просто не могу себе это объяснить.

— А зачем объяснять? Вы разочарованы наступившими переменами?

— Напротив! Но все-таки становится немного не по себе, когда…

— На вашем месте я бы не стала тревожиться, мистер Белмон. Ваша жена отлично справилась с задачей. Откровенно говоря, я не ожидала, что эксперимент даст такие замечательные результаты. Мы знаем совершенно точно, какие коррективы нужно ввести в модель ТН. Причем заслуга эта всецело принадлежит миссис Белмон. И еще я должна сказать вам честно: она заслуживает полученного вами повышения гораздо больше вас.

При этих словах Лоуренс вздрогнул.

— Все равно… один из членов семьи, — пробормотал он и вышел.

Сьюзен Кэлвин проводила его взглядом.

— Питер, вы прочли доклад Тони?

— Да, притом очень внимательно, — ответил Боггерт. — Не считаете ли вы, что нужно внести в модель ТН некоторые изменения?

— Неужели и вы так думаете? — резко спросила доктор Кэлвин. — Каковы ваши соображения на этот счет?

Боггерт нахмурился.

— Да никаких. Все и так ясно — разве можно допустить, чтобы робот крутил любовь с хозяйкой?!

— Любовь! Питер, вы меня убиваете. Неужели вам не ясно? Ведь эта машина подчиняется Первому закону! Тони не мог допустить, чтобы человеку был причинен какой-либо вред, а разве может быть вред хуже, чем чувство малоценности, терзавшее Клер Белмон. Вот почему он так поступил. Какая бы женщина не сочла за самый большой комплимент для себя способность пробудить чувство любви в машине — холодной, бездушной машине? Он нарочно поднял шторы, чтобы те дамы могли увидеть, как он ее обнимает. Он знал, что браку Клер ничто не угрожает. По-моему, Тони поступил очень умно…

— Вы так думаете? Какая разница, было это сделано нарочно или нет? Как бы то ни было, результат ужасен. Прочти еще раз доклад. Она его избегала. Вскрикнула, когда он подхватил ее на руки. С ней чуть не сделалась истерика. Она всю ночь не спала. Нет, это нельзя так оставлять.

— Питер, вы просто слепы. Слепы, как была слепа и я. Мы изменим модель ТН в корне, только учтем не ваши соображения, а совсем другое. Удивительно, как это не пришло мне в голову с самого начала. Поймите, Питер: машины не могут влюбляться, но женщины могут — даже когда это безнадежно и кажется ужасным.

Аврам Дэвидсон

Голем

Перевод с англ. Е.Дрозда

Некто с серым лицом двигался по улице, на которой проживали мистер и миссис Гумбейнеры. Был полдень, и была осень, солнце приятно ласкало и согревало их старые кости. Любой, кто посещал кинотеатры в двадцатые годы или в ранние тридцатые, видел эту улицу тысячи раз. Мимо этих бунгало с их наполовину раздвоенными крышами Эдмунд Лоу шагал под ручку с Беатрис Джой, и мимо них пробегал Гарольд Ллойд, преследуемый китайцами, размахивающими топориками. Под этими чешуйчатыми пальмами Лоурел пинал Харди, а Вулси бил Вилера треской по голове. На этих газончиках, размером с носовой платок, юнцы из нашей комедийной банды преследовали один другого, а самих их преследовали разъяренные жирные толстяки в штанах для игры в гольф. На этой самой улице или, возможно, на какой-нибудь другой из пяти сотен улиц, в точности похожих на эту.

Миссис Гумбейнер обратила внимание своего супруга на личность с серым лицом.

— Ты думаешь, может, он имеет какое дело? — спросила она. — Как по мне, так он странно ходит.

— Идет, как голем, — безразлично сказал мистер Гумбейнер.

Старуха была раздражена.

— Ну я не знаю, — ответила она, — я думаю, он ходит, как твой двоюродный братец.

Старик сердито сжал губы и пожевал мундштук своей трубки.

Личность с серым лицом прошагала по бетонной дорожке, поднялась по ступенькам крыльца веранды и уселась в кресло. Старый мистер Гумбейнер ее игнорировал. Его жена уставилась на чужака.

— Человек приходит без здравствуйте, без до свидания, без как поживаете, садится, как он вроде дома… Кресло удобное? — спросила она. — Так, может, чашечку чая?

Она повернулась к мужу.

— Так скажи что-нибудь, Гумбейнер! — потребовала она. — Или ты сделан из дерева?

Старик слабо улыбнулся, слабо, но триумфально.

— Почему я должен что-то говорить? — спросил он в пустое пространство. — И кто я такой? Никто — вот кто!

Чужак заговорил. Его голос был хриплым и монотонным.

— Когда вы узнаете, кто или вернее что я есть, то от страха ваша плоть расплавится на ваших костях.

Он обнажил фарфоровые зубы.

— Не трогай мои кости! — закричала старуха. — Этот нахал набрался наглости и говорит мне про мои кости.

— Вы затрясетесь от ужаса, — сказал чужак.

Старая миссис Гумбейнер ответила, что она надеется, что ему удастся дожить до этого времени. Она снова повернулась к мужу.

— Гумбейнер, ты когда подстрижешь газоны?

— Все человечество… — начал чужак.

— Ша! Я говорю со своим мужем… Он как-то чудно говорит, Гумбейнер, нет?

— Наверное, иностранец, — сказал мистер Гумбейнер благодушно.

— Ты так думаешь? — миссис Гумбейнер окинула чужака мимолетным взглядом. — У него очень плохой цвет лица, неббих. Я думаю, он приехал в Калифорнию ради поправки здоровья.

— Несчастья, боль, печаль, горести — все это ничто для меня…

Мистер Гумбейнер прервал чужака.

— Желчный пузырь, — сказал он. — Гинзбург, что живет около ди шуле, выглядел в точности также до операции. Они пригласили для него двух профессоров, и день и ночь около него сидела сиделка.

— Я не человек!

— Вот это я понимаю, сын! — сказала старуха, кивая головой. — Золотое сердце, чистое золото!

Она глянула на чужестранца.

— Ну хорошо, хорошо. Я расслышала с первого раза. Гумбейнер, я тебя спрашиваю! Когда ты подстрижешь газоны?

— В среду, оддер, а может, в четверг к соседям придет японец. Его профессия — подстригать газоны, моя профессия — быть стекольщиком на пенсии. У меня осталось мало сил для работы, и я отдыхаю.

— Между мной и человечеством с неизбежностью возникает ненависть, — продолжал чужак. — Когда я скажу вам, что я есть, плоть расплавится.

— Говорил уже это, — прервал мистер Гумбейнер.

— В Чикаго, где зимы холодные и злые, как сердце русского царя, — зудела старуха, — ты имел сил достаточно, чтобы таскать рамы со стеклами с утра до ночи. А в Калифорнии с ее золотым солнцем, чтобы подстричь газоны, когда жена просит, ты не имеешь сил. Или мне позвать японца, чтобы тебе ужин готовить?

— Тридцать лет профессор Оллэрдайс потратил, уточняя свою теорию. Электроника, нейроника…

— Слушай, как он образно говорит, — сказал м-р Гумбейнер с восхищением. — Может быть он приехал в здешний университет?

— Если он пойдет в университет, так может он знает Бада? — предположила старуха.

— Возможно, они учатся на одном курсе, и он пришел поговорить с ним насчет домашнего задания. А?

— Ну конечно, он должен быть на том же курсе. Сколько там курсов? Пять, Бад показывал мне свою зачетку.

Она стала считать на пальцах.

— Оценка телепрограмм и критинизм, проектирование маленьких лодок, социальное приспособление, американский танец… Американский танец… ну, Гумбейнер!

— Современная керамика, — с наслаждением выговорил ее муж. — Отличный парень Бад. Одно удовольствие иметь такого жильца.

— После тридцати лет изысканий, — продолжал чужак, — он перешел от теории к практике. За десять лет он сделал самое титаническое изобретение в истории человечества — он сделал человечество излишним, он создал меня!

— Что Тилли писала в последнем письме? — спросил старик.

Старуха пожала плечами.

— Что она может написать? Все одно и то же. Сидней вернулся домой из армии. У Ноами новый приятель…

— Он создал МЕНЯ!

— Слушайте, мистер, как вас там, — сказала старуха, — может, откуда вы, там по-другому, но в этой стране не перебивают людей, когда они беседуют… Эй! Слушайте, что значит «он создал меня»? Что за глупости.

Чужак снова обнажил все свои зубы, демонстрируя слишком розовые десны.

— В его библиотеке, в которую я получил более свободный доступ после его внезапной, но загадочной смерти, вызванной вполне естественными причинами, я обнаружил полное собрание сочинений про андроидов, начиная от «Франкенштейна» Шелли и «РУР» Чапека и кончая Азимовым…

— Франкенштейн? — сказал старик заинтересованно. — Я знавал одного Франкенштейна, у него был киоск, где он торговал сода-вассер на Холстед-стрит.

— …ясно показывающих, что все человечество инстинктивно ненавидит андроидов, и значит между ними неизбежно возникает ненависть и вражда…

— Ну конечно, конечно! — старый м-р Гумбейнер клацнул зубами по мундштуку трубки. — Я всегда не прав, ты всегда права. И как ты прожила жизнь с таким дураком?

— Не знаю, — отрезала старуха. — Сама удивляюсь временами. Наверное терпела из-за твоих прекрасных глаз.

Она засмеялась. Старый м-р Гумбейнер нахмурился, потом не выдержал и, заулыбавшись, взял свою жену за руку.

— Глупая старуха, — сказал чужак. — Чему ты смеешься? Разве ты не знаешь, что я пришел уничтожить вас?

— Что?! — воскликнул м-р Гумбейнер. — Заткнись ты!

Он вскочил с кресла и влепил чужаку пощечину. Голова пришельца стукнулась об колонну крыльца и отскочила назад.

— Говори почтительно, когда разговариваешь с моей женой!

Старая миссис Гумбейнер с порозовевшими щеками затащила своего супруга назад в кресло. Затем она повернулась и осмотрела голову чужака. Она прикусила язык от удивления, когда оттянула назад лоскут серого, под кожу, материала.

— Гумбейнер, смотри! Там внутри проводка, катушки!

— А кто тебе говорил, что он голем? Так нет же, никогда не послушает! — сказал старик.

— Ты говорил, что он ходит, как голем.

— А как он мог еще ходить, если бы он им не был?

— Ну хорошо, хорошо… Ты его сломал, теперь чини.

— Мой дедушка, да будет земля ему пухом, рассказывал мне, что когда Могарал-Морейну Га-Рав Лев, светлая ему память, создал в Праге голема, три сотни или четыре сотни лет тому назад, то он написал на его лбу священное имя.

С улыбкой воспоминания старуха продолжила.

— И голем рубил для рабби дрова, приносил ему еду и охранял гетто.

— И однажды, когда он не подчинился рабби Льву, то рабби Лев соскоблил Шем Га-Мефораш со лба голема, и голем упал как мертвый. Его отнесли на чердак ди шуле, и он все еще там и находится, если коммунисты не отослали его в Москву… Но это не то, что нам нужно, — сказал старик.

— Авадэ, нет, — ответила старуха.

— Я своими глазами видел ди шуле и могилу рабби, — сказал ее муж с гордостью.

— Но я думаю, Гумбейнер, этот голем другого вида. Смотри-ка, у него на лбу ничего не написано.

— Ну и что? Кто мне запрещает взять и написать что-нибудь? Где те цветные мелки, что Бад принес из университета?

Старик вымыл руки, поправил на голове маленькую черную ермолку и медленно и осторожно вывел на сером лбу четыре буквы из алфавита иврита.

— Эзра-писец не сделал бы лучше, — сказала старуха с восхищением.

— Ничего не случилось, — добавила она чуть позже, глядя на безжизненную фигуру, развалившуюся в кресле.

— Что я тебе, рабби Лев, что ли, в конце концов? — спросил ее муж. — Так ведь нет.

Он нагнулся и стал рассматривать внутреннее устройство андроида.

— Эта пружина соединяется с этой штукой… Этот провод идет к тому… катушка…

Фигура шевельнулась.

— А этот куда? И вот этот?

— Оставь, — сказала его жена.

Фигура медленно выпрямилась в кресле, вращая глазами.

— Слушай, Реб голем, — сказал старик, грозя пальцем. — И слушай внимательно, понял?

— Понял…

— Если хочешь остаться тут, то делай так, как тебе говорит мистер Гумбейнер.

— Как тебе говорит мистер Гумбейнер…

— Мне нравится, когда голем разговаривает так. Малка, дай мне зеркальце из записной книжки. Гляди, видишь свое лицо? Видишь, что написано на лбу? Если не будешь поступать так, как велит мистер Гумбейнер, то он сотрет эту надпись, и ты станешь не живым.

— …станешь не живым…

— Верно. Теперь слушай. Под крыльцом найдешь сенокосилку. Возьмешь ее и подстрижешь газоны. Затем вернешься. Ступай…

— Ступаю… — фигура заковыляла вниз по ступенькам. Вскоре стрекотание косилки нарушило тишину улицы, в точности такой же, как улица, на которой Джеки Купер проливал горючие слезы на рубашку Уоллеса Бири, а Честер Конклин выпучивал глаза на Мэри Дресслер.

— Так что ты напишешь Тилли? — спросил старый м-р Гумбейнер.

— А о чем мне ей писать? — пожала плечами старуха. — Напишу, что погода стоит чудесная и что мы оба, слава богу, живы и здоровы.

Старик медленно кивнул, и они оба продолжали сидеть в своих креслах на веранде с крылечком и греться в лучах полуденного солнца.

Генри Слизар

Кандидат

Перевод с англ. А. Азарова

«О достоинствах человека можно судить по калибру его врагов» — Бертон Гранцер прочел эту фразу в книжке карманного формата, купленной в газетном киоске, а затем, опустив книгу на колени, задумчиво уставился в темное окно пригородного поезда. Тьма серебрила стекло, и ему оставалось смотреть только на свое отражение, что как раз совпадало с течением его мыслей. Сколько людей ненавидели это лицо, эти глаза, близоруко щурившиеся из-за тщеславного нежелания носить очки, этот нос, который он втайне считал аристократическим, рот, мягкий в моменты спокойствия и жесткий, когда он улыбался, выступал на совещаниях или хмурился! Сколько у него врагов? Гранцер задумался. Кое-кого он мог бы назвать, о других только догадывался. Однако их калибр — вот что важно. Такой, как Уитмэн Хейс, например, был противником самой высокой пробы. Гранцеру было тридцать четыре года; Хейс со своими седыми волосами, которые символизировали опытность, был вдвое старше. Таким врагом можно только гордиться. Хейс досконально знал бизнес по производству и продаже продуктов питания: шесть лет он занимался оптовой торговлей, десять лет работал биржевым маклером, двадцать лет прослужил в компании, пока хозяин не выдвинул его на руководящую должность и не сделал своей правой рукой. Положить Хейса на лопатки было нелегко, вот почему маленькие, но все увеличивающиеся победы Гранцера становились такими сладкими. Он поздравлял себя с тем, что, искажая достоинства Хейса, превращал их в недостатки, а длительный стаж работы сводил к эквиваленту старческой немощи и бесполезности; на совещаниях он поднимал вопросы строительства новых универсамов, обращал внимание на перемещение людей в пригороды, показывая хозяину, что времена меняются, что старое умерло и что в торговле нужна новая тактика, которую мог разработать только молодой работник…

Внезапно он впал в уныние. Радость при воспоминании о победах вроде бы не имела вкуса. Да, в зале заседаний компании он раза два выигрывал незначительные схватки; это из-за него румянец на лице Хейса становился малинового цвета, а пергаментная кожа хозяина покрывалась морщинками в хитрой усмешке. А каков результат? Хейс, казалось, оставался еще более самоуверенным, а хозяин все больше прислушивался к советам Хейса…

Когда Гранцер приехал домой позже обычного, Джин, его жена, вопросов не задавала. Она слишком хорошо знала мужа после восьми лет бездетного замужества и благоразумно ограничилась молчаливым приветствием, предложив ему горячую пищу и дневную почту. Гранцер бегло перебирал счета, рекламные проспекты и обнаружил письмо без почтового штемпеля, которое он сунул в задний карман брюк, чтобы прочитать в уединении, и закончил еду, не проронив ни слова.

После еды Джин предложила сходить в кино, и он согласился, потому что питал страсть к фильмам с насилием и убийствами. Но сначала заперся в ванной комнате и распечатал письмо, в загадочном заголовке которого стояло: «Общество объединенных действий», а обратным адресом служил номер почтового ящика. Письмо гласило:

«Уважаемый мистер Гранцер!

Вашу фамилию нам предложил общий знакомый. Наша организация выполняет необычную миссию, которая не может быть объяснена в данном письме, но которую Вы, несомненно, найдете чрезвычайно интересной. Мы были бы благодарны Вам за конфиденциальную беседу в самое раннее, удобное для Вас время. Если я не получу от Вас отрицательного ответа в последующие несколько дней, то позвольте мне позвонить Вам на работу».

Письмо было подписано: «Карл Такер, секретарь». В самом конце страницы тонким шрифтом была пропечатана строчка: «Общественная организация, не ставящая своей целью получение каких-либо доходов».

Первой его реакцией было принять оградительные меры: он начал подозревать, что кто-то окольными путями пытался залезть в его бумажник. Затем им овладело любопытство, он пошел в спальню и взял телефонный справочник, но организации под таким названием не нашел. «О'кей, мистер Такер, — подумал он, испытывая противоречивые чувства, — я буду кусаться».

В последующие три дня никто не звонил, и любопытство его возрастало. Однако к пятнице в лихорадке конторских дел он забыл о письме. Хозяин собрал собрание с отделом кондитерской продукции. Гранцер сел за стол напротив Уитмэна Хейса, приготовившись критиковать его высказывания. Ему это почти удалось один раз, но Экхардт, глава отдела кондитерской продукции, поддержал Хейса. Экхардт работал в компании только год, но, очевидно, уже решил, на чью сторону встать. Гранцер пристально его разглядывал, резервируя в камере ненависти своего мозга место для Экхардта.

В три часа позвонил Карл Такер.

— Мистер Гранцер? — спросил он приветливым, даже веселым голосом. — Я не получил ответа и полагаю, вы не возражаете против моего звонка. Не могли бы мы с вами где-нибудь встретиться?

— Видите ли, мистер Такер, если бы вы дали мне представление…

— Мы, мистер Гранцер, не благотворительная организация, — звонко прокудахтал Такер, — если у вас вдруг создалось такое впечатление. Ничего мы и не продаем. Мы более или менее общество добровольных услуг, количество членов которого перевалило за тысячу.

— По правде говоря, — Гранцер нахмурился, — я никогда не слышал о вас.

— Конечно, не слышали, и это одно из наших преимуществ. Думаю, вы все поймете, как только я расскажу вам о нашей организации. Я могу быть в вашем кабинете через пятнадцать минут, если вы не намерены перенести встречу на другой день.

Гранцер посмотрел на календарь.

— О'кей, мистер Такер. Сейчас как раз самое подходящее время.

— Прекрасно. Я иду.

Такер был точен. Когда он вошел в кабинет, Гранцер с тревогой посмотрел на бросающийся в глаза толстый портфель, который Такер держал в правой руке, но почувствовал себя лучше, как только этот цветущий мужчина, лет шестидесяти, с приятными некрупными чертами лица начал говорить:

— Спасибо, мистер Гранцер, что уделили мне время. И поверьте, я пришел не для того, чтобы продавать вам страховку или лезвия для бритв. Не смог, даже если б попытался; по профессии я маклер, но теперь нахожусь почти на пенсии. Однако предмет, который я хочу обсудить вместе с вами, имеет довольно… личный характер, поэтому я должен буду просить вас об одолжении в одном деле. Разрешите мне закрыть дверь?

— Пожалуйста, — проговорил заинтригованный Гранцер.

Такер закрыл дверь, придвинул свой стул ближе и начал:

— А дело это следующее. Все, что я скажу, должно оставаться в строжайшей тайне. Если вы выдадите эту тайну, если предадите гласности наше общество каким бы то ни было образом, последствия могут быть самые неприятные. Вас это устраивает?

Нахмурившись, Гранцер утвердительно кивнул головой.

— Прекрасно! — Посетитель с щелчком открыл портфель и вынул скрепленную скобками рукопись. — Общество подготовило вот этот небольшой документик, излагающий нашу философию, но я не собираюсь надоедать вам ее пересказом. Ограничусь только сущностью. Возможно, вы совсем не согласитесь с нашим главным принципом, и я хотел бы знать это сразу же.

— Что вы подразумеваете под главным принципом?

— Видите ли… — Такер слегка покраснел. — Если дать его определение в наиболее грубой форме, то Общество объединенных действий верит, что… некоторые люди просто не должны жить. — Он быстро поднял глаза, желая увидеть первую реакцию. — Вот и все. — Он засмеялся, похоже, с облегчением. — Кое-кто из наших членов не верит в мой прямой метод объяснения, считая, что суть дела надо подавать осторожнее. Откровенно говоря, я достиг отличных результатов этим довольно грубым способом. Каково ваше отношение к тому, что я сказал, мистер Гранцер?

— Не знаю. Должно быть, никогда не задумывался над этим.

— Вы участвовали в войне?

— Да, служил на флоте. — Гранцер потер подбородок. — Тогда, вероятно, я считал, что япошки не должны жить. В других же случаях, к примеру, смертная казнь — я в нее верю. Убийцы, насильники, черт возьми, конечно, не должны жить.

— Ага, — проговорил Такер, — значит, вы действительно принимаете наш главный принцип. Все зависит от категории людей, не правда ли?

— Думаю, это так.

— Хорошо, теперь попробую задать вам еще один откровенный вопрос. Вы… лично… когда-нибудь хотели чьей-либо смерти? Само собой разумеется, что я подразумеваю не те случайные, быстро проходящие желания, которые испытывает каждый человек, а настоящее, глубокое, сильное желание смерти тому, кто, по вашему мнению, недостоин жить. А?

— Конечно, — откровенно признался Гранцер. — Несомненно, испытывал.

— Не считаете ли вы иногда, что если кто-нибудь исчезнет с лица земли, то свершится чрезвычайно полезный акт?

Гранцер засмеялся:

— Послушайте, что ж это такое? Как называется? Вы из корпорации «Смертоубийство» или что-нибудь вроде этого?

Такер улыбнулся:

— Совсем нет, мистер Гранцер, совсем нет. В наших целях и методах нет абсолютно ничего криминального. Я не отрицаю: наше общество «тайное», но мы никакая там не «Черная рука». Если б вы знали, кто является нашими членами, то удивились бы, — среди них есть даже юристы. Но, может быть, я расскажу вам, как возникло общество? Оно начиналось с двух человек; в данный момент я не могу раскрыть их фамилии. Это было в 1949 году. Один из них работал адвокатом в конторе окружного прокурора. Другой — психиатром в администрации штата. Оба они принимали участие в довольно сенсационном судебном разбирательстве против человека, обвиняемого в ужасном преступлении. По их мнению, человек этот был бесспорно виновен, однако его защита обладала таким даром убеждения, что крайне податливые внушению присяжные заседатели даровали ему свободу. Когда объявили возмутительный вердикт, то тех двоих, которые были не только коллегами, но и близкими друзьями, словно громом поразило, а их возмущение не знало границ. Они решили, что свершилась величайшая несправедливость, но были беспомощны исправить ее…

Однако я должен объяснить кое-что относительно этого психиатра. В течение нескольких лет он изучал область, которую можно назвать антропологической психологией. Одно из его исследований касалось действий «водо», совершаемых некоторыми этническими группами, проживающими, в частности, на острове Гаити. Вы, вероятно, много слышали о «водо» или «обеа», как то же самое называют на Ямайке, поэтому я не буду останавливаться на этом, чтобы вы не подумали, будто мы отправляем племенные культы и втыкаем булавки в куклы… Тем не менее главным аспектом его исследований была невероятная действенность этого феномена. Разумеется, как ученый он отвергал его сверхъестественный характер и пытался найти научное объяснение. И безусловно, ответ мог быть только один. Когда жрец племени Водан назначал наказание или смерть злодею, то убеждение самого злодея, что пожелание осуществится, его вера в силу «водо» в конце концов и реализовывало пожелание. Иногда процесс происходил взаимосвязанно: тело реагировало психофизически на проклятия «водо», а субъект заболевал и умирал. Иногда он умирал как бы случайно — случайность ускорялась навязчивой идеей, что, будучи проклят, он должен погибнуть. Страшно, не так ли?

— Не сомневаюсь, — пробормотал Гранцер пересохшими губами.

— Одним словом, наш друг психиатр начал гадать вслух: а уж так ли далеко ушел каждый из нас по пути цивилизации, чтобы находиться вне досягаемости внушенного наказания? И он предложил проделать эксперимент на субъекте, которого они выберут, и посмотреть, что из этого выйдет.

— А проделали они это очень просто, — продолжал Такер. — Они встретились с тем человеком и объявили ему свои намерения, сказав, что собираются пожелать его смерти, и объяснив, как и почему пожелание исполнится. И хотя тот смеялся над их идеей, но на лице его можно было заметить суеверный страх. Они обещали, что регулярно, каждый день, будут желать ему смерти до тех пор, пока он больше не сможет сдерживать неумолимую мистическую силу, которая и осуществит желание.

Гранцер внезапно поежился, сжал кулаки и произнес тихо:

— Все это довольно глупо.

— Человек этот умер от разрыва сердца через два месяца.

— Ну, конечно. Я знал, что вы это скажете. Но ведь есть такие вещи, как совпадение.

— Безусловно. Но наши заинтригованные друзья не удовлетворились. Они попытались еще раз.

— Еще раз?

— Да, еще раз. Не буду открывать фамилию жертвы, скажу только, что на этот раз им помогали уже четыре помощника. Эта небольшая группа составила ядро общества, которое я сегодня представляю.

Гранцер тряхнул головой:

— И вы хотите сказать: сейчас их тысяча?

— Да, больше тысячи, разбросанных по всей стране. Организация с единственной функцией — желать людям смерть. Сначала членство было чисто добровольным, но сейчас мы разработали систему приема. Каждый новый член Общества объединенных действий вступает в него при условии, если он предлагает одну потенциальную жертву. Естественно, общество проводит обследование с целью определения, заслуживает ли жертва такой участи. Если кандидатура подходящая, то все члены затем желают ей смерти. Как только задача выполняется, то, естественно, новый член обязан принимать участие во всех последующих согласованных действиях. Это и небольшой годовой взнос — вот цена членства.

Карл Такер ухмыльнулся:

— Если же вы, мистер Гранцер, думаете, что я шучу… — Он снова засунул руку в портфель и на этот раз извлек книгу в синем переплете в толщину телефонного справочника. — Вот вам факты. К сегодняшнему дню нашим отборочным комитетом было названо двести двадцать девять жертв. Из них сто четыре уже мертвы. Совпадение, мистер Гранцер? Что же касается остальных ста двадцати пяти… возможно, это указывает на то, что наш метод имеет изъяны. И мы это сами же признаем и постоянно разрабатываем новые приемы. И заверяю вас, мистер Гранцер, оставшихся мы доконаем. — Он провел пальцем по страницам книги в синем переплете. — В этой книге, мистер Гранцер, зарегистрированы наши члены. Вы можете на свой выбор позвонить одному, десяти или ста человекам. Позвоните им, и вы убедитесь, что я говорю правду.

Он небрежно бросил на стол перед Гранцером фолиант, который с глухим звуком шлепнулся на промокательную бумагу. Гранцер взял книгу в руки.

— Ну? — спросил Такер. — Хотите им позвонить?

— Нет. — Гранцер облизнул губы. — Я верю вам, мистер Такер. Это невероятно, но я вижу, как это срабатывает. Только знать, что тысяча человек желают твоей смерти, вполне достаточно, чтобы выбить из тебя дух. — Глаза его сузились. — Однако у меня есть вопрос. Вы упомянули о «небольшом» взносе…

— Он составляет пятьдесят долларов, мистер Гранцер.

— Пятьдесят, да? Пятьдесят на тысячу — довольно солидная сумма, не так ли?

— Уверяю вас, организация существует не ради прибыли. Не для того, о чем вы подумали. Взносы едва покрывают расходы, связанные с работой комитета, на исследования и тому подобное. Понимаете?

— Да, могу себе представить, — промычал Гранцер.

— Ну как, вас это заинтересовало?

Гранцер повернулся на вращающемся кресле к окну. Боже, думал он, неужели это действовало? Но как? Если б желания могли превращаться в дела, то он бы убил за свою жизнь уже десятки людей. Правда, здесь все было по-иному. Свои желания он всегда держал в секрете, так что никто не мог о них знать. А этот способ был другим, более практичным и более страшным. Да, он понимал, как все происходило. Мог видеть этих тысячу человек, горящих единых желанием смерти, и жертву, которая сначала фыркала в неверии, а потом медленно, но верно поддавалась сжимающему, удушающему страху, что, возможно, и срабатывало, ведь такое большое количество смертоносных желаний может на самом деле испускать мистический, болезнетворный луч, способный уничтожить жизнь.

— Но жертва должна все знать? О существовании общества, которое успешно функционирует и желает ее смерти? Это самое важное, не правда ли?

— Это очень важно. — Такер убрал в портфель книгу. — Вы затронули существеннейший вопрос, мистер Гранцер. Жертва должна быть уведомлена, что как раз я и сделал. — Он взглянул на часы. — Желание вашей смерти началось сегодня в полдень. Общество приступило к работе. Мне жаль вас.

В дверях он повернулся и поднял шляпу и портфель в прощальном приветствии:

— До свидания, мистер Гранцер.

Артур Порджесс

1.98

Перевод с англ. Н. Евдокимовой

Уилл Говард почувствовал, что кто-то легонько дергает его за штанину. Он посмотрел себе под ноги и увидел, что в манжету его брюк отчаянно вцепилась крохотная полевая мышка. Разинув рот, Уилл уставился на дорожного зверька, пораженный столь странным поведением обычно пугливого грызуна. Но вдруг на тропинке появилась ловкая, быстрая ласка, до того решительно настроенная, что даже не побоялась человека.

Уилл поспешно подхватил перепуганную мышку на руки. Ласка остановилась, отвратительно заурчала, на ее треугольной морде, похожей на свирепую карнавальную маску, красным светом вспыхнули глаза. Вереща от ярости, она метнулась в чащу.

— Ах ты, бедняга! — обратился Уилл к комочку меха, лежавшему у него на ладони, и горько усмехнулся. — Неравные же у тебя были шансы — точь-в-точь как у меня против Харли Томпсона!

Он наклонился и осторожно посадил мышку в кусты. И тут у него от изумления отвисла челюсть. На месте полевой мыши он увидел толстощекого человечка, смахивающего на Будду, но ростом не более двух дюймов.

Удивительно звучным, хотя и слабым голосом человечек произнес:

— Прими, о добрый смертный, горячую благодарность от бога Иипа. Как я могу вознаградить тебя за то, что ты спас меня от кровожадного чудовища?

Уилл судорожно глотнул, но быстро пришел в себя.

— Так ты… ты Бог? — пролепетал он.

— Воистину я Бог, — благодушно подтвердило диковинное существо. — В наказание за то, что я жульничал в шахматах, мне каждые сто лет приходится ненадолго становиться мышью… Но ты, без сомнения, читал подобные истории, и они тебе давно наскучили. Достаточно сказать, что ты вмешался как раз вовремя. Теперь ближайшие сто лет мне ничего не грозит, если, конечно, я снова не поддамся искушению и не подменю пешку слоном.

Уилл снова вспомнил о Харли Томпсоне. Кажется, ему наконец представился случай обскакать соперника.

— Ты упомянул о… о награде, — робко начал Уилл.

— Безусловно, — заверил его Бог. — Но, увы, награда будет невелика. Видишь ли, я очень мелкое божество.

— Вот как… А можно у тебя попросить маленький-маленький капитал?

— Конечно. Но он будет чрезвычайно маленьким. Я не могу превысить сумму в один доллар и девяносто восемь центов.

— Только и всего?

— Боюсь, что да. Нам, мелким божествам, вечно урезывают сметы.

— Послушай, — прервал Уилл. — А как насчет бриллианта? В конце концов, бриллиант с грецкий орех величиной — это тоже мелкий предмет…

— Извини, — с сожалением сказал Бог, — но он будет совсем малюсенький. Это должен быть бриллиант стоимостью не больше доллара и девяноста восьми центов.

— Проклятье! — простонал Уилл. — Есть же, наверное, что-нибудь маленькое…

— Конечно, — добродушно согласился Бог. — Все, что в моих силах, в пределах доллара и девяноста восьми центов, — только слово скажи.

— Тогда я пас, — сказал Уилл. Иип явно расстроился, и он добавил более ласковым тоном:

— Да не смущайся. Я знаю, ты от души хотел мне помочь. Не твоя вина, что ты так стеснен в средствах. Может быть, ты еще что-нибудь надумаешь? Я занимаюсь торговым посредничеством, во всяком случае, пытаюсь, хоть маклер из меня и неважный. Но если ты мог бы организовать мне выгодную сделку…

— Она принесет тебе один доллар и девяносто восемь центов чистой прибыли.

— Это не так-то просто, — криво усмехнулся Уилл. — В настоящее время я занимаюсь дизельными локомотивами, нежилыми помещениями и заброшенными рудниками. И еще я вице-президент компании по эксплуатации иссякших нефтяных скважин.

— Ну, и как идут дела? — спросил божок и лягнул кузнечика, который тут же с негодованием ускакал.

— Мне почти удалось продать одному богатому калифорнийцу заброшенный медный рудник под бомбоубежище, но Харли Томпсон, как всегда, оставил меня с носом. Он показал этому покупателю, как на другом руднике можно переоборудовать штрек в самый длинный — и самый безопасный — бар в мире. Ох уж этот Харли! Я не против, что он стал начальником вместо меня: все равно я плохой руководитель. Или что он переманивает у меня самых выгодных клиентов. Я даже прощаю ему вечные подлые розыгрыши. Но когда дошло до Риты… А она только-только стала замечать мое существование, — горько прибавил он.

— Рита? — переспросил Бог.

— Рита Генри… Она работает у нас в конторе. Изумительная девушка!

— Понятно, — вставил Иип и показал нос стрекозе, вертевшейся поблизости.

— Вот тут-то мне бы и нужна была помощь. Так что сделай, что можешь, хотя толку будет немного — ведь твой предел…

— Один доллар и девяносто восемь центов, — подхватил Бог. — Ладно. Я проведу здесь, в этом лесу, весь день и весь вечер в созерцании места, где находился бы мой пупок, если бы я появился на свет, как простой смертный. Доверься великому (хоть и мелкому) Богу Иипу. Прощай.

И он скрылся в траве.

Вернувшись с прогулки поздно вечером, Уилл безрадостно улегся в постель, убежденный, что помощь ценой в один доллар и девяносто восемь центов наверняка не разрешит волнующую его проблему, даже если будет исходить от Бога.

Несмотря на мрачные мысли, он так устал и изнервничался, что сразу же заснул, но через полчаса проснулся, разбуженный звонком. Ничего не видя спросонья, он накинул поверх пижамы халат и открыл дверь.

На пороге стояла девушка.

— Рита! — прошептал Уилл. — Наконец-то!

Она взяла его за руку.

— Меня словно какая-то сила толкала… Я не могла не прийти… Мы созданы друг для друга…

Наутро Уилл подобрал с полу клочок бумаги. Это была газетная вырезка; на полях бисерным почерком было написано: «От благодарного (в пределах 1,98 доллара) Бога Иипа».

А краткая рекламная заметка гласила: «При современных ценах все химические соединения, из которых состоит организм человека, можно купить всего лишь за 1 доллар 98 центов».

Фредерик Пол

Охотники

Перевод с англ. Л. Брехмана

Существо было более семи футов ростом, и, когда оно ступило на мощеную камнем дорожку у дома Баффи, один из камней с хрустом раскололся на мелкие кусочки.

— Какой ужас! — печально сказало существо. — Я очень прошу извинить меня. Подождите.

Баффи согласен был ждать. Он сразу узнал своего посетителя. Пришелец замер, затрепетал, исчез, но уже через мгновение появился вновь. Теперь в нем было примерно пять футов и два дюйма. Розовые зрачки его быстро и ритмично сокращались.

— Я так неудачно материализовался, — сказал он. — Но я возмещу нанесенный ущерб. Вы мне позволите? Давайте посмотрим. Хотели бы вы узнать секрет трансмутации — искусственного превращения элементов? Или получить средство для лечения всех вирусных заболеваний? А может быть, вас заинтересует список акций, которые вскоре пойдут на повышение? Это акции двенадцати предприятий, включенных в нашу программу развития планеты Земля.

Баффи сказал, что список акций его вполне устроит, — при этом он старался ничем не выдать своего волнения.

— Меня зовут Чарлтон Баффи, — представился он, протягивая руку.

— Называйте меня Панчем, пожалуйста, — сказал пришелец. — Меня зовут совсем не так, но сейчас сойдет и это имя, потому что вы ведь понимаете, перед вами всего лишь проекция моего истинного «я», нечто вроде марионетки. Найдется у вас карандаш? — И он скороговоркой продиктовал названия двенадцати акционерных обществ, о которых Баффи и не слышал никогда.

Баффи подумал, не лучше ли сразу позвонить своему биржевому маклеру, но вместо этого пригласил Панча прогуляться по саду. Нужно использовать каждую минуту, сказал он себе, каждая минута, проведенная с пришельцами, приносит десять тысяч долларов.

— Я с огромным удовольствием попробовал бы ваших яблок, — сказал Панч, но при этом он почему-то казался разочарованным. — Скажите, я ничего не перепутал? Разве не на сегодня вы и ваши друзья планировали выезд на охоту? Мне об этом говорил сенатор Венцель…

— О, конечно, именно сегодня! Значит, вам рассказал старина Уолт. Понятно.

Ну что ж, ни для кого не секрет, что пришельцы любят совать нос в людские дела. Впервые появившись на Земле, они сказали, что хотят помогать людям, а взамен просят лишь одного — возможности изучать местный образ жизни. Это очень приятно, что они так интересуются, и очень любезно со стороны сенатора Уолта Венцеля, думал Баффи, что он послал пришельца к нему…

— Мы собираемся стрелять диких уток, это недалеко, у Литт-Эгг, будут несколько ребят и я. Во-первых, Чак — это мэр нашего города, потом Джер — Второй национальный банк, вы о нем могли слышать, а еще падре, наш святой отец…

— Вот-вот! — воскликнул Панч. — Смотреть, как вы стреляете диких уток. — Он достал дорожную карту, выпущенную нефтяной компанией «Эссо», — на ней выделялись золотые рельефные линии — и попросил Баффи показать, где находится Литт-Эгг.

— Я, к сожалению, не могу настолько точно фокусироваться, чтобы оставаться в движущемся автомобиле, — сокрушенно сказал он, и его розовые зрачки стали сокращаться еще быстрее. — Но я встречу вас прямо там, на месте. Конечно, только в том случае, если вы хотите.

— Хотим! Хотим! Хотим! — Баффи со всей возможной тщательностью показал место встречи.

На ребят встреча Баффи с пришельцем произвела очень большое впечатление. Падре однажды видел пришельцев, на расстоянии, — они рисовали конькобежцев в Рокфеллеровском Центре, другим же из компании Баффи и этого не досталось.

«О боже, какая удача!» — «Ты получил от него супербулавку для волос, Баффи?» — «Или рецепт нового, мягчайшего мартини?» — «Только не Баффи, ребята! Он выцарапал себе что-нибудь настоящее, это уж точно!» — «Но серьезно, Баффи, эти типы ведь ужасно щедрые! Он дал тебе что-нибудь, твой Панч?»

Они ехали по дороге, держа ружья между колен, и Баффи улыбался каким-то своим мыслям.

— Черт возьми, — сказал он негромко, — я забыл сигареты. Давайте остановимся на минутку у кафе «Блю Джей».

Сигаретный автомат у «Блю Джей» не был виден с автомобильной стоянки, а телефонная будка находилась рядом с автоматом.

Очень жаль, думал Баффи, что все будущие блага придется делить с ребятами, но, с другой стороны, список акций он уже получил. Да и так вряд ли кто на Земле окажется обойденным. Все страны имеют уже космические корабли на кремниевой тяге — целые флотилии их кишат в Солнечной системе. С помощью пришельцев со звезд американская экспедиция обнаружила гигантские залегания радия на Каллисто, венесуэльская — алмазную гору на Меркурии и прочее и прочее. Частным лицам тоже перепадало немало. Билетер в Стиплчейз-парке объяснил пришельцам, почему вертикальные струи воздуха поднимают юбки у дам, и получил от них чертеж беспружинной безопасной булавки, на которой зарабатывает сейчас миллион долларов в месяц. Капельдинерша в Ла Скала стала косметической королевой Европы — она провела троих пришельцев на их места. Пришельцы подарили ей простую и безболезненную краску для глаз, и теперь женщины ходят с ослепительно голубыми глазами.

Ненавязчиво и с величайшей предупредительностью пришельцы раскрывали секреты своей цивилизации, приносившие миллиардные прибыли, и человечество, подстегиваемое золотым кнутом, галопом неслось в век изобилия.

Панч прибыл на место раньше их и уже рассматривал хранившийся в тайнике ящик виски.

— Я очень рад видеть вас — Чак, Джер, Бад, падре и, конечно, Баффи, — сказал он. — Вы любезно согласились принять в свою компанию незнакомца. Как жаль, что я могу оставаться с вами еще только одиннадцать минут.

Одиннадцать минут! Ребята с недоумением и тревогой воззрились на Баффи. Панч продолжал:

— Пока есть еще время, я хотел бы поделиться с вами маленьким секретом: если три грамма обычной поваренной соли растворить в литре томатного сока, а затем в течение девяти минут подвергать облучению в одном из наших кремниевых реакторов, получится верное средство от бородавок. — Все быстро записывали его слова и каждый молча обдумывал создание корпорации на паях. Панч показал на бухту, где вместе с волнами поднимались и опадали крошечные точки. — Это и есть те самые дикие утки, которых вы собираетесь стрелять?

— Совершенно верно, — мрачно сказал Баффи. — Послушайте, вы знаете, о чем я сейчас думаю? Вы упоминали о трансмутации — и вот интересно…

— Вы убиваете птичек из этого оружия, да? — Панч рассматривал старинное, с серебряной гравировкой ружье, принадлежавшее священнику. — Потрясающе красивая вещь, — сказал он. — Вы сейчас будете стрелять?

— О, не сейчас, — ответил шокированный Баффи. — Сейчас мы не можем в них стрелять. Так вот, о трансмутации…

— Страшно интересно, — сказал звездный человек, оглядывая их своими розовыми зрачками и возвращая ружье. — Ну, ладно. Теперь я, пожалуй, расскажу вам о том, о чем мы еще не сообщали. Сюрприз. Скоро мы предстанем перед вами во плоти — или, по крайней мере, будем очень близко. Относительно близко, конечно, — сказал он. — В нескольких сотнях миллионов миль. Мое настоящее тело, проекцию которого вы видите перед собой, находится на одном из наших межзвездных кораблей, приближающихся сейчас к орбите Плутона. Американский космический флот совместно с флотами Новой Зеландии и Коста-Рики испытывает в этом районе новое кремний-лучевое оружие, и скоро мы впервые вступим с ними в контакт в физическом смысле этого слова. — Он просиял радостной улыбкой. — Но осталось только шесть минут, — печально добавил он.

— Этот секрет трансмутации, о котором вы упоминали… — начал Баффи, вновь обретя дар речи.

— Пожалуйста, — сказал Панч, — можно мне посмотреть, как вы охотитесь? Это нас так сближает…

— О, вы тоже охотник? — спросил падре.

Звездный человек скромно сказал:

— У нас мало дичи, но мы все очень любим охотиться. Вы покажете, как это делается у вас?

Баффи совсем заскучал. Он подумал, что список акций из двенадцати наименований и средство от бородовок — это намного меньше того, что можно было бы получить от пришельцев, уже подаривших человечеству богатство, оружие и межзвездные космические корабли.

— Мы не можем, — пробурчал он. — Мы не стреляем в сидячую дичь.

Панч чуть не задохнулся от восторга.

— Мы и в этом очень похожи друг на друга! Но мне пора возвращаться на свой корабль. Наши флоты сближаются — помните, я упоминал о сюрпризе, который мы готовим вам? — Панч начал мерцать, как свеча.

— Дело в том, что мы тоже никогда не стреляем в сидячую дичь! — сказал он и исчез.

Роберт Шекли

Корабль должен взлететь на рассвете

Перевод с англ. В. Обухова

Оркестр исполнял третью часть симфонии Макклина — «Полет на Луну». Дэйл, увлеченный миром звуков, закрыл глаза и, расслабив тело, откинулся на спинку кресла. Как всегда, эта музыка перенесла его из тепла и комфорта концертного зала в необъятное пространство космоса. Воображение уносило его от планеты к планете, в далекие просторы Вселенной.

Он открыл глаза от прикосновения чьей-то руки.

— Мистер Эмбер? Дэйл Эмбер?

— Да. — Дэйл в недоумении взглянул на служителя. — А в чем дело?

— Звонят из вашей конторы, сэр. Говорят, очень срочное дело. Пройдите в восемнадцатую кабину.

Пожав плечами, Дэйл поднялся и последовал в фойе к указанной кабине. Щелчок — и ярко засветился экран видеофона. Еще через мгновение на нем появилось взволнованное лицо Глиссона.

— Дэйл! Слава богу, наконец-то я поймал вас. Масса неприятностей. — Глиссон выглядел растерянным. — Будет лучше, если вы вернетесь.

— Может быть, вы мне все-таки объясните, в чем дело? Завтра в десять утра я должен навестить сына.

— Это очень серьезно, Дэйл. Если вы хотите сохранить дело, берите самолет и возвращайтесь как можно скорее!

Дэйл выключил видеофон. Он знал, что управляющий без нужды не станет его вызывать.

Рассвет встретил его в Комфилде.

* * *

Космические полеты внезапно стали действительностью — действительностью, озаренной ослепительными вспышками стартующих ракетных кораблей, которые, однако, часто взрывались, когда достигали поверхности Луны. Это не было неожиданностью для предпринимателей и нисколько не тормозило дальнейшего развития космических полетов.

Комфилд, затерявшийся на огромных просторах пустыни Новой Мексики, с его ангарами, мастерскими, жилыми постройками был базой нескольких десятков больших и малых компаний, одинаково жаждущих запустить свои руки в богатства, открытые на Луне.

Из Комфилда с ревом взлетали ракеты, груженные продуктами, кислородом, водой. Все они устремлялись на естественный спутник Земли, а оттуда возвращались с рудой. Ракеты ревели, когда взлетали, и ревели, когда приземлялись. Иногда они ревели чуть громче, чем обычно, и после этого умолкали навсегда так же, как и их экипажи…

Дэйл не думал обо всем этом, когда шел от летного поля к конторе. В приемной он застал управляющего, обросшего двухдневной щетиной, невыспавшегося, с воспаленными глазами.

— Мы не ждали вас раньше чем через два часа, — сказал Глиссон.

— Я же обещал быть к рассвету. — Дэйл опустился в кресло. Он чувствовал себя совершенно разбитым, во рту ощущалась какая-то горечь.

— Номер одиннадцатый разлетелся при старте на сто тысяч частей, вместе с Куком и Бейлисом, — коротко доложил управляющий.

— Ну и что?

— Номер двенадцатый на капитальном ремонте. К взлету готов только номер тринадцать.

— Десятый?

— Застрял на Луне. Управление вышло из строя, и экипаж не хочет двигаться с места, пока не прибудут запасные части. Но мы не можем доставить их без тринадцатого.

— Понятно. — Дэйл задумчиво потер рукой подбородок. — Но это только часть затруднений. А остальное?

— Остальное просто, — медленно начал Глиссон. — Люди отказываются лететь на тринадцатом номере. — Он взглянул на Дэйла. Тот молчал. — А без него мы не можем ввести в дело десятый номер.

— И вы называете это неприятностями? — Дэйл уставился на чашку кофе. — Ведь все это пустяк по сравнению с тем, что под угрозой контракт.

— Поэтому я вас и вызвал!

— Мы берем руду у Компании Звездных рудников и доставляем им все необходимое. Если мы нарушим контракт, то потеряем его совсем и, кроме того, вынуждены будем заплатить огромную неустойку.

— Я знаю это.

— Вы знаете? Тогда какого же черта вы сидите здесь и лишь взываете о помощи!

Дэйл тяжело поднялся с кресла.

— Кто пилот на тринадцатом?

— Макдональд, но он…

— Где он живет?

— В поселке, дом 22, но…

Не слушая, Дэйл направился к выходу. У самой двери он остановился и обернулся к Глиссону:

— Если позвонит мой сын, скажите ему, что все в порядке. Понятно?

Глиссон кивнул.

* * *

Комфилд был порождением «бума», и это особенно чувствовалось в жилых кварталах. Ряды дешевых сборных домов, построенных различными компаниями, сгрудились вокруг центра поселка.

Номер 22 был одним из сотни однотипных строений. Дэйл с трудом пробился сквозь глубокий песок к входной двери. Он думал, что застанет Макдональда еще спящим, но ошибся. На его вторичный стук дверь распахнул невысокий худощавый молодой человек с нервным лицом. Из глубины дома слышались плач и женский голос, успокаивающий ребенка.

— Я Эмбер, — представился Дэйл. — Дэйл Эмбер.

— Знаю. — Макдональд посторонился, пропуская Дэйла. — Я видел вас и раньше. Проходите, пока сюда не намело песку.

Дэйл оказался в маленькой, убого обставленной комнатенке. Макдональд, извинившись, вышел распорядиться насчет кофе. Детский плач за стеной утих. До Дэйла донесся громкий шепот:

— Кто это, Боб?

— Босс.

— Эмбер! — У женщины за стеной перехватило дыхание. — Боб, ты обещал…

— Успокойся, дорогая. Право, не из-за чего волноваться.

Макдональд вернулся с кофе. Но не один. С ним была молодая женщина. Синие круги под глазами подчеркивали бледность ее лица. Она взглянула на Дэйла с явной антипатией.

— Это моя жена Мэри, — представил ее Макдональд. — Вам с сахаром?

— Спасибо. — Дэйл взял чашку кофе, помешал в ней ложечкой. — Я только что прилетел с побережья. Боб Глиссон сказал мне, что произошли какие-то неприятности.

Он поднес чашку к губам.

— Почему вы не хотите лететь на тринадцатом?

— Он не готов к полету, мистер Эмбер.

— Это смертельная ловушка! — неожиданно взорвалась Мэри. — Все эти корабли — смертельные ловушки!

— Подожди, — остановил ее Боб. Он повернулся к Дэйлу. — Если говорить откровенно, этот корабль следует сдать в утиль. Управление изношено. Инжекторы работают неустойчиво, давление неровное. Если запустить двигатель, произойдет преждевременная вспышка в главной камере. А вы знаете, что бывает в таких случаях?

Дэйл знал это так же, как и любой космонавт в Комфилде. Он знал лучше кого бы то ни было, что происходит при преждевременной вспышке: взрыв, без малейшей надежды на спасение экипажа. Дэйл вздохнул, достал сигарету и, чиркнув зажигалкой, глубоко затянулся.

— Слушайте, Боб, — начал он добродушно, — вы и в самом деле верите, что я способен предложить вам неисправный корабль?

— Кук и Бейлис мертвы, — бесстрастно проговорил Макдональд.

— Вы не ответили на мой вопрос. Кук и Бейлис рисковали, как и все мы. Им не повезло. Мне очень жаль, но это — просто невезение в игре!

— Невезение! — Мэри закусила губу, словно сдерживая себя, чтобы не наговорить лишнего. — У Кука остались жена и двое детей!

Дэйл с трудом заставил себя натянуто улыбнуться.

— Вы забываете о логике, Боб. Корабль стоит денег, массу денег… И меньше всего мне хочется потерять корабль… Может быть, вы суеверны?

— Почему вы спросили об этом?

— Корабль носит тринадцатый номер. Хотите, мы дадим ему другой?

— Я не полечу на этом корабле, — ответил Макдональд, — пока на нем не заменят инжекторы. Очень сожалею, но — не раньше.

— Если это ваше последнее слово, Боб, я ничего не могу поделать. Позвоните до полудня в контору относительно расчета.

— Вернувшись в контору, Дэйл в изнеможении вытер потный лоб носовым платком.

— Я виделся с Макдональдом, — сказал Дэйл управляющему. — Он будет звонить до полудня относительно своего жалования. Сколько мы должны ему?

— Ничего. Он у нас на сдельной оплате. И мы с ним полностью рассчитались за последний полет.

— А за время вынужденного простоя?

— Он потерял это право, так как отказался лететь на тринадцатом.

У Глиссона был вид человека, обиженного лишь одним предположением, что он может зря уплатить деньги.

— Заплатите, — приказал Дэйл. — Когда он придет, скажите, что я хочу его видеть.

— Если вы надеетесь уговорить его, то зря. Это пустая трата времени. Макдональд не одинок.

— Союз?

— Вы угадали. Эти проклятые «космические бродяги» выдумали какой-то союз и теперь хотят показать свою силу. Я сомневаюсь, что найдется хоть один пилот в Комфилде, который сядет в кабину корабля, пока на нем не сменят инжекторы.

Дэйл уставился на солнечный блик на стене. На его лице, казалось, снова появилось выражение былой уверенности.

— Вам удалось что-нибудь сделать в других направлениях?

— Нет.

— Почему? Разве мы не можем предложить достаточную сумму?

— Я обращался к семи компаниям. И получал одни и те же ответы. Или нет лишнего корабля, или не хотят сдать ни за какие деньги. Я не интересовался, почему.

Но Дэйл знал, почему. Контракты представляли огромную ценность. Помочь конкуренту — значило дать наступить себе на горло. Кораблей было больше, чем грузов.

— Сколько времени требуется, чтобы сменить инжекторы на тринадцатом?

— Лучше спросить об этом Майка.

Глиссон нажал кнопку и сказал в микрофон:

— Майк? Это Глиссон. Срочно зайдите в контору. Здесь мистер Эмбер. Он хочет вас немедленно видеть.

Майк вошел в контору без тени смущения. В уголке его рта была сигарета. Он сел без приглашения.

— Вам хочется знать, будет ли номер двенадцать готов к взлету к завтрашнему утру, — сказал он, не выслушав вопроса. — Ответ: нет.

— Хорошо, — сказал Дэйл. — Тогда скажите мне, можно ли быстро сменить инжекторы на тринадцатом?

— Нет.

— Почему?

— Для смены и испытаний потребуется сорок восемь часов. За двадцать четыре часа сделать невозможно. На смене инжектора может работать только один человек.

— Если мы не доставим грузы в течение тридцати шести часов, мы потеряем контракт. — Дэйл с трудом сдерживал себя. — Завтра на рассвете корабль должен взлететь.

* * *

Несмотря на протесты секретарши, Дэйл уверенно толкнул дверь кабинета Блэйка, владельца компании «Транслуна».

— Буду краток, — начал он. — Я хочу зафрахтовать на один рейс корабль вместе с экипажем.

Блэйк достал сигару, медленно покатал ее в ладонях, обрезал и закурил. У него был вид человека, довольного жизнью.

— Ваш управляющий Глиссон поднял меня утром с постели. Мой ответ остается тем же — нет.

— У вас есть на это причины?

— Конечно! — Блэйк сложил губы трубочкой и выпустил кольцо дыма. — У меня нет лишнего корабля. Этого достаточно?

— Я хотел бы знать настоящие причины.

— Сколько для вас стоит контракт со Звездными рудниками, Эмбер?

— Не так много, как вы думаете. Вы зря заноситесь, Блэйк. Я помню время, когда вы приходили молить меня о помощи. Припоминаете?

— Помню. — Внезапно Блэйк отбросил в сторону свое фальшивое добродушие. — Но я помню и ответ, который вы мне дали. Да, вы помогли мне, но какой ценой! Я оказался в безвыходном положении и должен был согласиться. Я не забыл этого, Эмбер.

— Бизнес есть бизнес, — сказал Дэйл. — Вы делаете свои деньги, я свои. Но ведь я дал вам возможность сохранить дело? Я ведь не милостыню прошу, Блэйк. Я заплачу полную цену за корабль. Вы сами можете оказаться в подобном положении. Союз начнет давить и на вас.

Дэйл перегнулся через стол к собеседнику.

— Взгляните на дело шире, Блэйк. Если мы не будем держаться заодно, нас сомнут. Вы можете ненавидеть меня всем нутром, но не теряйте голову.

— Вы кончили? — Блэйк погасил сигару. — Теперь позвольте сказать мне. Я знаю все об этом союзе… Понятно? Из-за вас у нашего дела плохая слава. Вы с вашими взрывающимися кораблями и экипажами из самоубийц снижаете наши доходы. Это — мошенничество! Вы теряете слишком много кораблей и слишком много людей. Чем быстрее вы выйдете из игры, тем лучше. А теперь убирайтесь!

Дэйл позвонил в контору из автомата.

— Есть какие-нибудь новости?

— Звонил Джон. Я сказал ему, что вы очень заняты. Он обещал приехать.

— Почему? — Голос Эмбера дрогнул. — Ему что-нибудь известно?

— Нет. Просто он хочет видеть вас.

— Ладно. Что еще?

— Звонил Макдональд. Он не изменил решения.

— Кто обычно летает с ним?

— Коулмэн.

— Где мне найти его?

— Он одинок и обычно проводит время в баре для космонавтов.

Дэйл повесил трубку, вышел на улицу. Мучила жара, раскаленный песок, казалось, окружал его со всех сторон, и он обрадовался, когда вошел в бар. Длинная комната с низким потолком, стойка, несколько карточных столов и автоматов, дюжина посетителей. Все — космонавты.

Дэйл заказал виски.

— Я ищу человека по имени Коулмэн, — обратился он к бармену. — Вы знаете его?

— Коулмэн! — громко крикнул бармен.

К стойке подошел молодой человек.

— Я вам нужен?

— Да. — Дэйл поднял кружку. — Хотите разделить компанию?

— Почему бы нет? — Коулмэн улыбнулся, блеснув ослепительно белыми зубами.

— Я — Эмбер, — представился Дэйл.

— Ну и что?

— Хотите улучшить свои дела? Стать пилотом? Жалованье — больше на пятьдесят процентов, получите собственный корабль.

— Номер тринадцать?

— Для начала — да.

— Очень сожалею. — Коулмэн покачал головой. — Это не для меня.

— Вы не можете им управлять?

— Я могу управлять кораблем, но не этим.

— Двойное жалованье! — Дэйл внимательно наблюдал за молодым человеком. — Не упускайте свой шанс, Коулмэн! Если вы откажетесь, то на всю жизнь останетесь оператором радара!

— Может быть. Но я буду живым оператором, а не мертвым пилотом. — Коулмэн поднял свою рюмку, посмотрел сквозь нее на свет и, не дотронувшись, снова поставил на стол.

* * *

Когда Дэйл вернулся в контору, его ожидал сюрприз. Присев на уголок стола, молодой человек в серой с серебром форме слушал музыку. Завидев Дэйла, он соскочил со стола.

— Удивлен, папа?

— Джон! — В возгласе Дэйла чувствовалась гордость. И тут же он вопросительно взглянул на Глиссона. Управляющий покачал головой: сын ничего не знал о неприятностях.

— Я только что прибыл, папа, — сказал Джон. — Не терпелось поделиться новостями.

Тут только Дэйл заметил миниатюрную серебряную ракету на плече сына.

— О, пилот первого класса! Это здорово!

Дэйл улыбнулся и обнял Джона за плечи. Сдвинул брови, когда вспомнил о покойной жене. Если бы она могла сейчас видеть Джона! Она не любила космос. Самым горьким ее часом был тот, когда Дэйл добился, чтобы Джона приняли в Академию космоса.

Глиссон деликатно кашлянул:

— Макдональд должен вот-вот быть.

— Макдональд? Ах, да! Извини, Джон, но у меня дела. — Дэйл улыбнулся сыну. — Иди погуляй часок по городу, потом мы встретимся. Ладно?

Джон кивнул.

Дэйл еще раз потрепал сына по плечу и сунул в верхний карман его френча несколько купюр.

— Славный мальчик, — сказал Глиссон, когда за Джоном захлопнулась дверь. — Вы можете им гордиться.

— Я и горжусь, — просто ответил Дэйл, и это было правдой.

— Пилот первого класса! — продолжал Глиссон. — Это здорово!

— Лучшее, что может быть, — ответил Дэйл. — Он имеет право управлять кораблями любого типа, а после стажировки станет командиром государственного экипажа. Может быть, первым достигнет Меркурия!

— Может быть… — Глиссон не возражал. — Во всяком случае, в одном можно быть уверенным: в Комфилде он всегда найдет работу!

— Нет! — Дэйл заставил себя улыбнуться. — Нет, это не для Джона. Он государственный пилот высшей квалификации и пойдет по этому пути. Он будет водить государственные корабли, а не эти кастрюли.

Дэйл знал, что говорит. Частные коммерческие корабли строились с расчетом на максимум дохода и минимум безопасности.

Вес полезного груза решал все, за счет его увеличения снижалась надежность ракеты.

Корабли Комфилда в сравнении с государственными были тем же, чем первые аэропланы-этажерки рядом с современными реактивными самолетами.

* * *

Макдональд нервничал. Дэйл угадывал это по тому, как он держался, по выражению его лица и по многим другим мелочам.

— Садитесь, Боб. — Он указал на кресло.

— Я не хочу вас задерживать, — начал молодой человек, — но раз вы позвали, я пришел.

— Мне не хочется быть назойливым, Боб, но как у вас с деньгами?

— Не очень хорошо, мистер Эмбер… Жизнь в Комфилде дорога, особенно с ребенком…

— Я знаю. А кто у вас, мальчик или девочка?

— Мальчик.

— Вы счастливы. У меня тоже сын. Этот маленький чертенок причинял мне столько забот… Мать была бы счастлива, увидев его сейчас, Боб. Жалко, что ее нет в живых…

— Я очень сожалею…

— Это ждет всех нас, — продолжал Дэйл. — Но если есть дети, надо выполнять долг по отношению к ним. Мы обязаны дать им все лучшее, что можно. — Он засмеялся. — Но зачем я все это говорю! Вы, Боб, сами отец и знаете эти истины и без меня. Вам с семьей непременно надо поехать в горы. Так сколько мы должны вам, Боб, за пять дней простоя?

— Да, но…

— Вы думаете, что потеряли право на эти деньги, отказавшись лететь на тринадцатом?

— Да…

— Слушайте, Боб, что привело вас в Комфилд?

— Обычная причина. Мне надоело летать на реактивных самолетах, хотелось подняться на следующую ступеньку.

— Да, Боб, я понимаю. — Казалось, Дэйл говорит искренне. — Я завидую вам. Я бы все отдал, чтобы полетать самому, но первые же две минуты убьют меня. Я завидую вам, Боб, и думаю, что сейчас вы делаете глупость…

— Потому что хочу остаться в живых?

— Жизнь полна риска, Боб.

Дэйл замолчал, вынул сигарету, размял ее, закурил.

— Впрочем, забудьте о риске, Боб. Я не об этом собрался говорить с вами. Двигатель на тринадцатом в полном порядке. Но не в этом дело. Я хотел поговорить о союзе.

— В союзе нет ничего плохого. Это наша единственная защита.

— Защита? Но от кого? От смерти? Она сама придет в свой срок, не раньше. Жалованье? Вы за один полет получаете больше, чем обычный человек зарабатывает за шесть месяцев. Против владельцев? Неужели вы не понимаете, что этого вовсе не требуется?

Дэйл бросил окурок в пепельницу.

— Это все, о чем вы хотели говорить со мной? — спросил Макдональд.

— Нет.

Дэйл достал чековую книжку, вырвал из нее листок, подписал и протянул молодому человеку. Макдональд взял чек, взглянул на него, потом на Дэйла.

— Здесь ошибка, мистер Эмбер… За два последних полета мне уже заплатили.

— Берите. И отправьте жену с ребенком в горы или на побережье.

— Я не могу!

Макдональд положил чек на стол.

— Берите! Ведь я ничего не требую от вас. Пусть это будет моим подарком ко дню рождения вашего мальчика.

Макдональд медленно покачал головой. Его губы пересохли, взгляд был устремлен на чек, лежащий на столе.

— Майк может что-нибудь сделать с двигателем до темноты? — хрипло спросил он.

— Думаю, что да.

— Черт с ним! — Макдональд закусил губу. — Налаживайте двигатель, и я попробую!

Глиссон ворвался в контору, едва сдерживая радость.

— Я знал, что вы добьетесь своего, Дэйл! — воскликнул он. — Это взорвет союз! Майк уже работает на корабле.

Но Дэйл не чувствовал удовлетворения. Он слишком устал от всего. Голос Джона вывел его из забытья.

— Ты свободен, папа? Мне хотелось бы поговорить с тобой.

— Тебя что-то тяготит, сынок? — спросил Дэйл.

— Да, папа.

— Ты говорил с кем-нибудь в городе?

— Да. С человеком, которого зовут Коулмэн, и другим — по имени Янг. Они плохо отозвались о тебе.

— И ты хочешь знать, почему? У меня дело, Джон. А если у тебя есть дело, то есть и враги. Их сотни. Пусть это тебя не волнует.

— Я не о том, папа. — Джон по-прежнему оставался мрачным. — Это гораздо серьезнее. Они ненавидят тебя. Они говорили вещи, в которые я не могу поверить.

— Например?

— Кук и Бейлис погибли на твоем корабле, и они не единственные. Ты посылаешь людей на кораблях, которые ни к черту не годятся. Ты обманываешь их, тебе нельзя доверять!

— Ты молод, Джон, и во многих вопросах идеалист. Запомни: неудачники всегда ненавидят тех, кто добился успеха. Почему я должен переживать из-за того, что мне завидуют и ненавидят меня? Я владелец кораблей, я посылаю их в космос. Мы ведущие, Джон, а для этого тоже нужно мужество.

Дэйл взглянул на сына. Тот сидел, опустив голову.

— Я никогда не лгал тебе, сынок, и не собираюсь. Конечно, наши корабли менее надежны, чем государственные, и пилоты иногда гибнут на них, но они сами идут на этот риск, и, кроме того, им за это хорошо платят.

— А что с номером тринадцатым? — тихо спросил Джон.

— Могу ответить. Просто пилот был недоволен оплатой. Но на рассвете он летит. Ты удовлетворен?

Джон задумчиво покачал головой.

— Это правда?

— Я не лгу тебе, Джон. — Голос Дэйла звучал совершенно спокойно. — Я не принуждал его лететь. Пойдем, проводи меня.

* * *

В конторе ждал Майк.

Дэйл похлопал сына по плечу:

— Иди отдохни. У меня еще есть дела.

Джон опустился в кресло в углу комнаты.

— Как у вас? — тихо, чтобы не слышал сын, спросил Дэйл.

— Плохо, — ответил полушепотом Майк. Замасленными пальцами он вытащил из кармана комбинезона сигарету и закурил. — Я сделал все, что только возможно сделать с этим проклятым двигателем.

— Она поднимется?

— Да, поднимется. Но как высоко — это вопрос.

— До Луны она доберется?

— Может быть. — Инженер глубоко затянулся. — Это не мое дело, мистер Эмбер, но машина ненадежна, а у Макдональда жена и ребенок.

— Макдональд согласился добровольно.

— Ладно, делайте как знаете. — Инженер выбросил окурок. — Макдональд сейчас явится вместе с Глиссоном. С ними еще люди. Янг тоже придет — он организатор союза.

— Черт побери! Почему вы не предупредили меня?

Дэйл схватился за голову. Джон сейчас встретится с ними и все узнает.

Эмбер знал, как следует держать себя с Макдональдом и Янгом. Но с ними была Мэри, жена Макдональда.

— Я возвращаю это, — сказала она, кладя чек на стол. — Муж мне дороже, чем путешествие в горы, мистер Эмбер. Он не полетит на этом корабле.

— Ваш муж — космический пилот, миссис Макдональд, — мягко сказал Дэйл. — Летать — его работа.

— Понятно, — вмешался Янг. — Но этот корабль опасен.

— Он не полетит! — Мэри так стиснула пальцы, что они побелели.

Дэйл взял чек со стола и вложил в ее ладонь.

— Возьмите, — сказал он. Потом повернулся к Макдональду. — У меня к вам предложение. Вы ведете корабль на Луну, а я делаю вас главным пилотом с участием в доходах и твердым жалованием.

— Деньги! — горько сказала Мэри раньше, чем Макдональд открыл рот для ответа. — Все, что вы можете предложить, — это деньги.

Она посмотрела на чек и медленно выпустила его из рук.

— Мне не нужны деньги, мне нужен муж. Я не хочу смотреть в небо и думать, вернется ли он назад. Хочу, чтобы он был с нами, когда вырастет ребенок.

— Он и не собирается умирать, — примиряюще сказал Дэйл. — Этот корабль безопасен.

— Я вам не верю! То же самое вы говорили Куку и Бейлису, что с ними стало? А что стало с другими, кто не вернулся обратно? С Куртисом и Уилксом, Юнгом и Хендерсоном, Мюрреем и Фенвиком?

Это был конец. Дэйл понял, что дело обстоит именно так.

— Этот корабль безопасен. — Голос Дэйла оставался бесстрастным.

Дэйл впервые посмотрел на Джона. Тот стоял бледный, его взгляд безучастно был устремлен в окно. Рядом судорожно перебирал носовой платок Глиссон.

— Я думаю, что вы лжете, Эмбер, — медленно сказал Янг. — Вы в прорыве и готовы на что угодно, лишь бы выкарабкаться из него. Я не верю, что тринадцатый безопасен, и могу доказать это.

— Я еще раз повторяю, что корабль безопасен.

— Хорошо! — Янг улыбнулся. — Если этот корабль так безопасен, как вы утверждаете, то перед вами нет никакой проблемы. У вас есть пилот прямо под руками.

— Кто? — Дэйл был изумлен. Глиссон кашлянул, но никто не обратил на него внимания.

— Он! — указал Янг пальцем на Джона. — Ваш сын!

— Нет! — Дэйл закусил губу.

— Почему нет? Он может это сделать. Мы уже говорили с ним. У него достаточно времени, чтобы слетать туда и обратно, пока кончится срок отпуска. И незачем беспокоиться, если корабль в порядке, как вы утверждаете.

* * *

Этот день был самым длинным в жизни Дэйла. Он сидел не шевелясь. На полу валялись недокуренные сигареты. Его воспаленные, покрасневшие глаза не отрывались от зеленоватого экрана радара.

В сотый раз Дэйл задавал себе вопрос: как все это могло случиться? Перед ним была дилемма: или позволить Джону лететь, или признать, что корабль небезопасен, а он просто хотел сыграть, сделав ставкой жизнь другого человека. Мальчик сам настоял, чтобы ему разрешили лететь на этом корабле.

Он гордый и честный, Джон Эмбер, его сын. Единственный сын.

За спиной Дэйла взад и вперед расхаживал Глиссон. Время от времени он тоже бросал взгляд на экран радара.

Все, что им теперь оставалось, — ждать.

— Ему удастся… — неуверенно сказал Глиссон.

Дэйл не ответил.

— Не волнуйтесь, мистер Эмбер. Он долетит. А назад вернется с попутным кораблем любой линии. Тогда не будет больше хлопот с этим союзом, и мы…

— Заткнись!

…На экране вспыхнуло и расплылось яркое зеленое пятно, окруженное светлым ореолом. У них на глазах оно заполнило весь экран и исчезло. Незачем было объяснять, что произошло. Это был конец.

…Дэйл сидел один, тупо уставившись в погасший экран. Его сын умер. Дело тоже умерло.

Сквозь пелену оцепенения до него донеслись звуки радио. Оркестр исполнял симфонию Макклина. Третью часть — «Полет на Луну».

Флойд Уоллес

Ученик

Сокращенный перевод с англ. И. Брухнова

Рассвет чуть брезжил. Комендант Хафнер показался из люка, изумленно раскрыл глаза и тут же скрылся. Минуту спустя он появился снова, на этот раз вместе с Марном, биологом.

— Вчера вы утверждали, что никакая опасность нам здесь не грозит, — начал Хафнер вкрадчиво. — Надеюсь, вы не изменили своего мнения?

Увидев то же, что и комендант, Марн не сумел удержаться и улыбнулся.

— Ничего смешного здесь нет! — рявкнул Хафнер и направился в сторону спящих под деревьями колонистов.

— Миссис Эйсил! — Хафнер наклонился над неподвижной фигурой. Женщина приоткрыла на мгновенье глаза и повернулась на другой бок.

— Миссис Эйсил! — повторил комендант, — я не отношу себя к зевакам. Но все же попросил бы вас что-нибудь накинуть на себя.

Эйсил вскочила и тут же приняла позу женщины, которая вдруг обнаружила, что неожиданно и помимо собственной воли оказалась обнаженной: одеяла, которые должны были ее прикрывать, исчезли, как исчезла и одежда, в которой она укладывалась спать.

Тем временем проснулись остальные.

— Всем к интенданту! — распорядился Хафнер. — Объяснения — потом!

Колонисты побежали к кораблю. Восемнадцать месяцев, которые они провели вместе в тесных каютах, помогли им избавиться от излишней застенчивости. Но, что ни говори, а вдруг проснуться вот так, абсолютно нагишом, да еще не зная, как и куда исчезла одежда, — было не так уж приятно.

— Надеюсь, вы уже пришли к какому-нибудь выводу? — бросил Хафнер, проходя мимо биолога.

От Марна, единственного ученого среди колонистов, всегда требовали готовых ответов на любые вопросы.

— Это, пожалуй, какие-нибудь ночные насекомые, — пробормотал он довольно неуверенно. Хафнер скрылся в корабле, а Марн стал внимательно осматривать опустевшие заросли. Деревья были невысокие, с листьями цвета бутылочного стекла; кое-где на солнце поблескивали огромные белые цветы.

Вдруг биолог заметил, что снизу, близ густой травы, за ним внимательно наблюдают два маленьких сверкающих глаза. Он протянул руку — зверек с писком увернулся. Поймать его удалось только на опушке. Сначала зверек визжал от страха, но потом успокоился и уже на пути к кораблю с аппетитом принялся за куртку биолога…

* * *

Комендант Хафнер, слушая Марна, неодобрительно поглядывал на клетку. Зверек был маленький, с редкой и тусклой шерстью — на экспорт таких шкурок рассчитывать не приходилось.

— …Насекомых, орехи, ягоды, семена, — продолжал перечислять биолог, — одежду… Я бы отнес их к разряду всеядных.

— Значит, это ваше Всеядное будет пожирать посевы?

— Вероятно.

Комендант размышлял недолго.

— Придется вам заняться этой пакостью. А пока — всем ночевать на корабле.

— Это Всеядное… — начал было биолог.

— Ладно, думайте сами, — оборвал его комендант и ушел.

Марн, не слишком обрадованный поручением, остался стоять у клетки. Вот такой же зверек жил на Земле в позднем карбоне — первобытный грызун, с которого, собственно, все и началось. Но здесь, на Феликсе, такой эволюции не произошло. Здесь нет пресмыкающихся, полным-полно птиц и только один вид млекопитающих. Спрашивается — почему? Решить загадку — вот основная задача биолога. А ему придется уничтожать этих занятных животных…

* * *

Спустя две недели произошло событие, по сравнению с которым переживания какой-то миссис Эйсил, оставшейся в костюме Евы, показались бы просто смешными. Мыши — черные, белые, пепельные, бурые, с длинными хвостами и короткими ушами или с короткими хвостами и длинными ушами — проникли в склад и стали пожирать концентраты.

Яды не действовали — средство, убивающее в считанные секунды, почему-то оказалось для них совершенно безвредно. По сравнению с этими тварями Всеядное казалось просто милым домашним животным. Оставалось последнее средство.

Заказ биолога был исполнен через два дня. Машину принесли на склад в маленькой клетке. Когда клетку открыли, машина выскочила и остановилась в сторонке в выжидающей позе.

— Кошка! — радостно воскликнул кладовщик и протянул руку к мастерски сделанному роботу.

— Осторожней! — предостерег его биолог. — Вы могли прикоснуться к чему-нибудь, что пахнет мышью. Эта штука здорово реагирует на запах.

Кладовщик поспешно одернул руку. Робот беззвучно скрылся среди развороченных ящиков.

Скоро бесчинства мышей стали утихать. Комендант был доволен. Но на шестой день утром робот был найден бездыханным под стеллажами, где хранились банки с молочным порошком. Его стальной скелет был смят, шкура из прочного пластика — содрана. Кот, несомненно, сражался: вокруг него валялось штук двадцать или тридцать поверженных врагов. Грызуны победили, используя явный численный перевес.

Марн едва поверил собственным глазам: теперь это были крысы, здоровенные крысы, чуть не с кошку ростом. Но ведь Институт биологических исследований, пославший его сюда, утверждал, что на Феликсе крыс нет, как нет, впрочем, и мышей!

Марн собрал мертвых крыс и унес их к себе. Все они были разными. Взять, например, зубы. То встречались крысы, у которых в непропорционально маленьких челюстях гнездились могучие клыки, то попадались экземпляры с миниатюрными зубками, тонувшими в мощных костных структурах. И в строении внутренних органов тоже были различия. Ни разу в жизни Марн не сталкивался с таким странным видом!

* * *

Марн сидел в своей лаборатории и снова пытался осмыслить происходящее.

…Колонисты ощупали недра планеты зондом. В верхних слоях было полно останков всеядных; последние двадцать тысяч лет все было в порядке. Но ниже! Ниже не удалось найти никаких следов жизни — ничего! И только гораздо глубже — на Земле подобные породы можно было отнести к карбону — опять появлялись черепа, кости, целые скелеты. В величайшем изобилии. И как две капли воды похожие на останки земных ящеров.

…Комендант может говорить, что угодно, но Институт тут не причем. Если Институт определил, что на Феликсе нет ни мышей, ни крыс — значит, их действительно не было в момент обследования. Но тогда откуда они появились?

…Ящеры — такие же были и на Земле. Они вымерли, не успев дать начало хозяевам суши — млекопитающим. Те первые и были точь-в-точь как Всеядное.

…С мышами, как будто, удалось справиться, хоть пришлось построить новый склад. А с крысами неплохо воюют терьеры — обыкновенные псы, люто ненавидящие грызунов. Когда-то они здорово помогали в хлебных амбарах на Земле, а теперь им нашлась такая же работа здесь, на Феликсе. Прыжок, щелчок челюстями, рывок головой — и крыса валяется с переломанными костями.

…Мыши появились на Земле гораздо позже, чем животные вроде этого Всеядного. Крысы — еще позже. Но в таком случае здесь на Феликсе происходит сейчас…

Комендант Хафнер был настроен вполне благодушно, пригласил биолога сесть и даже предложил ему сигарету.

Марн закурил.

— Я полагаю, вы охотно услышите, откуда взялись мыши, — начал он.

— Они же нас почти не тревожат, — снисходительно улыбнулся Хафнер.

— Мне удалось открыть также и происхождение крыс.

— Так ведь и с ними все идет теперь как по маслу.

Марн призадумался, не зная, как приступить к делу.

— Феликса, — произнес он наконец, — имеет климат и топографию земного типа. По крайней мере, последние двадцать тысяч лет. Значительно раньше, сто или двести миллионов лет назад, она тоже напоминала Землю в аналогичную эпоху.

На лице коменданта он увидел вежливое выражение, с каким занятые люди слушают всех, кто старается объяснять им общеизвестные истины.

— И вот сто миллионов лет назад на Феликсе произошло что-то странное, — гнул свое биолог. — Я не знаю, в чем именно было дело. Может быть, флуктуации здешнего солнца. Или нарушение равновесия сил внутри самой планеты. Или столкновение с чем-то космическим. Так или иначе, климат здесь сразу же переменился — и всяческим динозаврам пришел конец. Как и на Земле. Не вымер только прародитель наших Всеядных…

Постарайтесь представить себе характер катастрофы! Сначала выжженная пустыня, затем она превращается в джунгли, потом на этом месте оказывается ледник. Ледник тает — и цикл начинается сначала. И все это происходит на протяжении жизни одного животного, одной особи вида Всеядных! Так продолжается сто миллионов лет…

Хафнер вдруг забеспокоился:

— Вы сказали, что климат стал нормальным двадцать тысяч лет назад. А может он опять сбиться с толку?

— Не имею ни малейшего представления, — честно признался биолог. — Но сейчас важно другое. Дело в том, что выжить здесь было чрезвычайно трудно. Птицы могли перелетать с места на место, и поэтому их сохранилось великое множество. Но из млекопитающих уцелел лишь этот один-единственный вид. Он способен чертовски быстро изменяться, приспосабливаться к новым условиям. Когда мы прилетели, мышей на Феликсе не было, они родились от Всеядных величиной с белку.

— А крысы?

— Это следующий калибр…

— Другими словами, мы никогда не избавимся от этих бестий, — мрачно констатировал Хафнер. — Разве что нам придется уничтожить здесь все живое.

— Вы думаете о бомбе? — спросил биолог. — Вряд ли это поможет. Жизнь на Феликсе выдерживала и худшие передряги.

Хафнер надолго задумался.

— А может, нам лучше убраться подобру-поздорову?

— Слишком поздно, — вздохнул биолог. — Вскоре эти животные окажутся на Земле и на всех остальных освоенных нами планетах…

Комендант ошалело уставился на Марна. На Феликсу прилетело три космических корабля. Один из них остался вместе с колонистами на случай непредвиденных обстоятельств, а два других вернулись на Землю. На них отправлены образцы местной фауны…

* * *

— Мы обязаны остаться здесь, — сказал Марн. — Мы обязаны что-нибудь придумать…

Глухой рев за окном прервал биолога. Хафнер вскочил, схватил ружье и бросился к двери. Марн устремился за ним.

Комендант бежал по полю к лесу. На пригорке он резко остановился, припал на одно колено и выстрелил. Рыжая полоса огня ударила по зелени. Слишком высоко.

Он прицелился еще раз и снова нажал на спуск. Зверь подпрыгнул и свалился на землю мертвый.

Минуту спустя мужчины стояли над трупом животного. Нарисовать ему еще полосы на боках — и это была бы точная копия тигра.

* * *

Колония не поддалась. Собственно, тигры доставили не так уж много хлопот — это были прекрасные мишени. Но охранять поселок приходилось теперь круглосуточно.

А вскоре Марн заметил, что внутренние органы хищников изменяются странным образом. Тигр, убитый позавчера, был словно гигантский новорожденный котенок: его желудок был приспособлен, похоже, к перевариванию молока, но никак не мяса…

Это был последний убитый тигр.

* * *

Время шло, не принося больше ничего пугающего. Животное, перенесшее космическую катастрофу, оказалось бессильным перед человеком… Так, по крайней мере, всем казалось.

Но месяца за три до прибытия очередной группы колонистов животное снова дало о себе знать: на полях появились потравы.

Собаки на сей раз не помогли. Они даже не шли по следу. Хафнер снова мобилизовал колонистов, целую неделю на полях дежурили по ночам, но никто так ничего и не увидел. Охрану усилили, на полях начали ставить сигнализацию — а животное продолжало хозяйничать. Разумеется, там, где сигнализации не было.

И все же на третий день, перед самым рассветом, сигнал прозвучал. Комендант объявил тревогу. А сам вместе с биологом бросился в обход поля, чтобы отрезать животному путь к отступлению.

Они пробирались сквозь заросли, стараясь не шуметь. А животное — оно не то чтобы шумело, но, кажется, не стремилось ускользнуть незамеченным. Во всяком случае, им было слышно, как оно рвет колосья.

Наконец, голубое солнце Феликсы взошло и осветило того, кого они искали. От неожиданности Хафнер опустил ружье, но мгновение спустя вскинул его снова и, сжав зубы, прицелился.

— Не стреляйте! — Марн грудью заслонил цель.

— Я здесь комендант, — злобно прошипел Хафнер. — А это опасный…

— Опасный, — подтвердил биолог, — и поэтому не стреляйте! Вы понимаете? Здесь прошло всего два года… На Земле на это ушли миллионы лет!

Хафнер медлил, но ружье не опускал.

— Неужели вы до сих пор так ничего и не поняли? — напирал на него биолог. — Веками мы не можем справиться с нашими собственными, земными крысами, так каким же чудом вы хотите…

— Тем более следует начинать сейчас же, — резко возразил Хафнер.

Марн потянул вниз ствол его ружья.

— Нет, вы все еще ничего не поняли! Здесь действует закон прогресса: после тигров появилось это. А если не повезет и этому продукту эволюции, — что они породят в следующий раз? С тем, что появится после, я предпочел бы не ссориться…

Оно услышало их голоса. Подняло голову и осмотрелось, а потом не спеша направилось в сторону рощи.

Биолог негромко окликнул его. Оно остановилось в тени деревьев.

Хафнер и Марн положили ружья на землю и медленно пошли туда. Руки они протянули в стороны в знак того, что идут без оружия.

Оно вышло из-за деревьев навстречу. Голое — не успело еще придумать себе одежды. Оружия у него тоже не было. Оно сорвало с дерева огромный белый цветок и несло его перед собой в знак мира.

— Поразительно, — пробормотал Марн. — Выглядит взрослым, хотя этого никак не может быть… Страшно хотелось бы мне осмотреть…

— Меня больше беспокоит, что у него на уме, — угрюмо отозвался Хафнер.

Айзек Азимов

Трубный глас

Архангел Гавриил относился ко всему этому делу очень безразлично. Он лениво погладил кончиком крыла планету Марс, которая не реагировала на его прикосновение.

— Вопрос решен, Этериель, — сказал он. — Сейчас уже ничего нельзя сделать. День светопреставления назначен.

Этериель, совсем молоденький серафим, созданный всего за тысячу лет до нашей эры, при этих словах задрожал, и в космосе ясно обозначились светлые расходящиеся круги. Как только он появился на свет, ему поручили ведать делами Земли и ее окрестностей. Эта должность была синекурой, тепленьким местечком, она не открывала никаких перспектив продвижения по службе. Но многовековая привычка заставляла его, вопреки всему, гордиться своим миром.

— Значит, вы хотите уничтожить мой мир без предупреждения?

— Вовсе нет. На этот счет есть некоторые указания в книге Даниила и в откровении святого Иоанна. Они достаточно ясны.

— Ясны? После того как их столько раз переписывали? Не знаю, остались ли там неизмененными хоть два слова подряд.

— Есть намеки в Ригведе и в книге Конфуция…

— Но они — достояние избранных…

— Об этом прямо говорится в «Поэме о Гильгамеше».

— Большая часть «Поэмы о Гильгамеше» была уничтожена вместе с библиотекой Ашшурбанипала.

— Некоторые указания можно найти в очертаниях пирамиды Хеопса и рисунке мозаики Тадж-Махала…

— Они такие туманные, что ни один человек не мог как следует истолковать их.

Гавриил устало сказал:

— Если вы собираетесь против всего возражать, то нет смысла говорить на эту тему. Во всяком случае, уж вам-то следовало об этом знать. Все нужные документы есть в досье Небесного Совета. Вы могли ознакомиться с ними в любое время.

— Я был занят по горло здесь. Вы не представляете, как успешно орудует дьявол на этой планете. Я прилагал все силы, чтобы одолеть его, и все-таки…

— Как же, знаю, — Гавриил погладил крылом пролетавшую мимо комету. — Что говорить, он добился там кое-каких побед. Мне однажды пришлось познакомиться с устройством этой планетки. Это как будто одна из систем, основанных на взаимосвязи массы и энергии.

— Да, верно.

— И они с этим шутят?

— Боюсь, что так.

— Тогда, пожалуй, сейчас самое время покончить с этой затеей.

— Я сумею это уладить, поверьте мне. Они не уничтожат себя своими ядерными бомбами.

— Как сказать… Ну а теперь, Этериель, позвольте мне взяться за дело. Назначенное время приближается.

— Сначала покажите мне документы, — продолжал упорствовать серафим.

— Пожалуйста, если вы настаиваете.

На черном небесном своде безвоздушного пространства яркими буквами вспыхнул текст акта Небесного Совета.

Этериель прочел вслух:

«По приказу Небесного Совета настоящим предписывается архангелу Гавриилу порядковый номер и т. д. и т. п. (ладно, положим, это вы) приблизиться к планете класса А номер Г 743990, которая в дальнейшем будет именоваться Землей, и 1 января 1967 года в 12 часов дня по местному времени…».

Этериель помрачнел и дочитал текст про себя.

— Довольны?

— Нет, но ничего не поделаешь.

Гавриил улыбнулся. В небе появилась сверкающая золотая труба, по форме похожая на обычную, и простерлась от Земли до Солнца. Гавриил поднес ее к своим губам.

— Подождите! — в отчаянии воскликнул Этериель. — Я попробую обратиться в Совет.

— А что это даст? Под актом стоит подпись Владыки, а всякое постановление, подписанное им, не подлежит отмене. Извините, до назначенного срока остались считанные секунды.

Гавриил дунул в трубу, и чистый звук чудесного тона наполнил Вселенную до самой далекой звезды. На ничтожное мгновение, такое же неуловимое, как черта, отделяющая прошлое от будущего, все замерло, а потом вся система миров рухнула и материя обратилась в состояние первобытного хаоса. Исчезли звезды и туманности, исчезли космическая пыль, Солнце, планеты, Луна — все, все за исключением самой Земли, которая вращалась, как и раньше, в совершенно пустой Вселенной.

Трубный глас прозвучал.

* * *

Р.Е.Манн (которого все знакомые называли просто Р.Е.) незаметно вошел в контору фабрики Билликен Битси и мрачно уставился на склонившегося над грудой бумаг, изможденного высокого человека, которому аккуратные седые усики придавали какую-то старомодную элегантность.

Р.Е. взглянул на свои наручные часы, которые по-прежнему показывали 7.01. В этот момент они остановились. Это было, разумеется, восточное поясное время — 12.01 по гринвичскому.

Сидевший за столом поднял голову и несколько мгновений тупо смотрел на Р.Е.

— Что вам угодно? — удивленно спросил он.

— Горас Билликен, если не ошибаюсь? Владелец этой фабрики?

— Да.

— А я Р.Е. Манн. Не мог пройти мимо, увидев человека за работой. Вы разве не знаете, что за день сегодня?

— Сегодня?

— Да. День воскресения из мертвых.

— Ах, вы об этом. Знаю. Я слышал, как прозвучала труба. Вот уж действительно мертвого разбудит… Ничего себе, правда?

С минуту он радостно посмеивался, потом продолжал:

— Труба подняла меня в семь утра. Я толкнул жену. Она спала, конечно. Я всегда говорил, что она проспит второе пришествие. «Это трубный глас, дорогая», — говорю ей. А Ортенс — это моя жена — сказала только «хорошо» и опять заснула. Я принял ванну, побрился, оделся и пришел сюда заняться делами.

— Но зачем?

— А почему бы нет?

— Да, бедняжки. Им бы только не работать. Я так и ждал. А впрочем, не каждый день наступает конец света. Откровенно говоря, я даже доволен. Смогу без всяких помех привести в порядок свою корреспонденцию. Телефон ни разу не звонил.

Он встал и подошел к окну.

— Все стало гораздо лучше. Нет слепящего солнца, снег сошел. Приятный свет и приятная температура. Очень хорошо задумано… Но, извините, у меня столько дел… Если не возражаете…

— Минуточку, Горас, — прервал его чей-то громкий хриплый голос.

Некий джентльмен, удивительно похожий на Билликена, только покряжистее, перешагнул порог конторы, выставив вперед массивный нос и остановился перед столом в позе оскорбленного достоинства. Он выглядел очень внушительно, даже несмотря на то, что был совершенно голый.

— Будь любезен сказать — почему ты закрыл фабрику?

Билликен побледнел.

— Боже мой, это отец. Откуда ты?

— Из могилы, — зарычал Билликен-старший. — Откуда же еще? Сейчас из-под земли выходят десятками. И все голые. Женщины тоже!

Билликен откашлялся.

— Я достану тебе кое-какую одежду, отец. Схожу принесу из дома.

— Не стоит возиться с этим. Займемся делами. Да, делами!

Оторопевший от неожиданности Р.Е. пришел в себя и решил тоже вступить в разговор.

— Из могилы выходят все сразу, сэр? — спросил он.

Задавая этот вопрос, он с любопытством разглядывал Билликена-старшего. Тот казался крепышом. У него были изборожденные морщинами, но пышущие здоровьем щеки. Ему столько же лет, решил Р.Е., сколько было в момент смерти, но у него идеальный для этого возраста организм.

Билликен-старший ответил:

— Нет, сэр, не сразу. Сначала выходят из тех могил, что посвежее. Поттсби умер на пять лет раньше меня, а вышел из могилы на пять минут позже. Увидев его, я решил уйти от него подальше. Хватит с меня… Да, вот что! — воскликнул он, ударив кулаком по столу. — Я не нашел ни такси, ни автобусов. Телефон не работает. Пришлось идти пешком. Я прошел двадцать миль.

Билликен-старший бросил довольный взгляд на свое обнаженное тело.

— А что же такого? — продолжал он. — Сейчас тепло. Почти все ходят голые… Но послушай, сынок. Я пришел сюда не для пустой болтовни. Почему фабрика закрыта?

— Она не закрыта. Сегодня необычный день.

— Необычный день, скажи пожалуйста! Сходи-ка в профсоюз и передай им, что день второго пришествия не предусмотрен в коллективном договоре. С каждого рабочего мы сделаем вычет за каждую пропущенную минуту!

Билликен пристально посмотрел на отца.

— Я не пойду, — упрямо сказал он. — Не забывай, ты здесь больше не распоряжаешься. Я хозяин.

— Ах, ты? По какому праву?

— По твоему завещанию.

— Хорошо. Так я его аннулирую.

— Ты не можешь, отец. Ты умер. Пусть ты кажешься живым, но у меня есть свидетели. Есть заключение врача. Есть расписки похоронного бюро. Я могу привлечь для показаний могильщиков.

Билликен-старший молча смотрел на сына. Потом, не торопясь, сел на стул и скрестил ноги.

— Если уж на то пошло, мы все теперь мертвые, — сказал он. — Наступил конец света. Разве не так?

— Но ты юридически признан умершим, а я нет.

— О, мы это изменим, сынок. Теперь нас будет больше, чем вас, а голоса чего-то стоят!

Билликен-младший вспыхнул и резко хлопнул ладонью по столу.

— Отец, я не хотел касаться этого вопроса, но ты меня заставляешь. Я уверен, что мать уже сейчас сидит дома и ждет тебя. Вероятно, ей тоже пришлось идти по улицам… гм… голой. И, наверно, у нее не очень хорошее настроение.

— Боже мой! — воскликнул, бледнея, Билликен-старший.

— И ты, наверно, помнишь — она всегда хотела, чтобы ты ушел от дел.

Билликен-старший быстро принял решение.

— Нет, я не пойду домой. Это кошмар! Неужели для всей этой затеи с воскресением из мертвых нет никаких границ? Это же просто анархия! Они хватили через край! Я не пойду домой.

Тут в контору внезапно вошел довольно полный джентльмен с гладкими розовыми щеками и пушистыми бачками.

— Добрый день, — сказал он холодно.

— Отец! — воскликнул Билликен-старший.

— Дедушка! — воскликнул Билликен-младший.

Вновь пришедший джентльмен хмуро посмотрел на Билликена-младшего.

— Если ты мой внук, то сильно постарел. Никак не скажешь, что ты переменился к лучшему.

Билликен-младший кисло улыбнулся и промолчал. Впрочем, дед и не ждал ответа. Он сказал:

— А теперь расскажите мне о положении дел. Я возьму в свои руки управление фабрикой.

При этих словах деда в комнате поднялся гвалт. Сын и внук кричали в один голос, дед побагровел и что-то рявкал им в ответ, властно ударяя по полу воображаемой палкой.

— Джентльмены, — укоризненно сказал Р.Е.

— Джентльмены, — сказал он, повысив голос.

— Джентльмены! — закричал он во всю глотку.

Перепалка резко оборвалась, и все повернулись к нему.

— Не понимаю вашего спора, — сказал Р.Е. — Какой товар вы производите?

— Битси, — ответил Билликен-младший.

— Это, кажется, расфасованные завтраки?

— Насыщенные энергией из золотистых хрустящих хлопьев, — сказал Билликен-младший.

— Обсыпанные сладким, как мед, чистым сахаром. Не еда, а лакомство! — воскликнул Билликен-старший.

— Возбуждают даже самый скверный аппетит! — зарычал Билликен-дед.

— Вот в том-то и дело, — сказал Р.Е. — Чей аппетит?

Все тупо уставились на него.

— О чем это вы? — спросил Билликен-младший.

— Разве кто из вас голоден? Я нет, — сказал Р.Е.

— Что плетет этот дурак? — сердито спросил Билликен-дед. Он ткнул в живот Р.Е. своей невидимой палкой.

— Поймите, теперь уже никто не захочет есть, — сказал Р.Е., — после светопреставления еда не нужна.

Выражение лиц Билликенов говорило само за себя. Каждый из них, очевидно, проверил свой аппетит и убедился, что он отсутствует.

Билликен-младший стал бледнее мертвеца.

— Мы разорены, — пролепетал он.

Билликен-дед изо всех сил ударил по полу воображаемой палкой.

— Незаконная конфискация собственности! — закричал он. — Я подам в суд! В суд!

— Грубое нарушение конституции! — поддержал его Билликен-старший.

— Если вы найдете, кому подать жалобу, — любезно сказал Р.Е., — позвольте пожелать вам удачи. А теперь, если разрешите, я пойду на кладбище.

Он надел шляпу и вышел.

* * *

Трепетавший от волнения Этериель стоял перед окруженным сиянием шестикрылым херувимом.

— Насколько понимаю, ваша Вселенная демонтирована, — сказал херувим.

— Да, именно так.

— Вы, конечно, не ждете от меня, чтобы я снова собрал ее?

— Я хочу только одного: устройте мне встречу с Владыкой.

При этих словах херувим немедленно выказал знаки глубочайшего почтения. Концы двух крыльев он приложил к ногам, двумя крыльями прикрыл глаза и двумя рот. Потом, приняв обычное положение, он сказал:

— Владыка сильно занят. Ему приходится решать мириады всяких вопросов.

— Кто с этим спорит? Я только хочу сказать, что при нынешнем положении дел наш противник добьется окончательной победы.

— Сатана?

— Это древнееврейское название дьявола, — нетерпеливо ответил Этериель. — Я мог бы сказать ахриман; это — персидское слово. Во всяком случае, я имею в виду именно дьявола.

— Но что даст вам встреча с Владыкой? Разрешение на трубный глас подписано, его нельзя отменить. Владыка никогда не согласится ослабить свой высокий авторитет, изменив хотя бы слово в своем официальном документе.

— Это окончательно? Вы не устроите мне эту встречу?

— Нет, не могу.

— Тогда попробую попасть к Владыке без разрешения. Я прорвусь к нему. Пусть погибну…

— Святотатство, — пролепетал в ужасе херувим.

Раздался слабый громовой удар, Этериель устремился вверх и исчез.

* * *

Р.Е. шел по улицам, переполненным народом. Постепенно он привык к необычному облику толпившихся кругом людей — растерянных, недоверчивых, апатичных, одетых как попало, а чаще всего ходивших совсем без одежды.

Когда он вышел из города по дороге на кладбище, толпа заметно поредела. Все, кто ему встречался, шли к городу, и все они были голыми.

Какой-то мужчина остановил его. Это был бодрый, розовощекий старик, совсем седой, со следами пенсне на переносице. Но самого пенсне на нем не было.

— Добрый день, друг мой, — сказал старик. — Вас первого вижу одетым. Наверно, были живы, когда прозвучал трубный глас?

— Как же, жив.

— Взгляните, какая кругом благодать! Какое великолепие! Возрадуемся, мой брат!

— Так вам это нравится?

— Нравится? Мало сказать нравится — радость, чистая и светлая радость наполняет меня. Смотрите, какое кругом сияние! Это сияние первого дня творения. Мягкое, спокойное, какое было на земле до создания Солнца, Луны и звезд. Вы помните, конечно, Книгу Бытия, там об этом сказано. А какая сейчас приятная теплота! Это, должно быть, одно из высших благ рая. Нет изнуряющей жары, но и не холодно. Мужчины и женщины ходят без одежды, не чувствуя стыда.

— В самом деле! — воскликнул Р.Е. — Я сейчас не обращал никакого внимания на женщин.

— Понятно, нет. Похоти и греховных мыслей, о которых мы знаем по нашей земной жизни, теперь не осталось. Но позвольте мне представиться. В земной жизни меня звали Уинтроп Хестер. Я родился в 1812 году и умер в 1884-м, по нашему тогдашнему летоисчислению. Последние сорок лет жизни я ревностно трудился, пытаясь привести свою паству в царство божие, а сейчас иду подсчитать тех, кого поставил на правильный путь.

Р.Е. мрачно посмотрел на бывшего священника.

— Но Страшного суда, конечно, еще не было?

— Как же так не было? Господь видит, что скрыто в каждом человеке. В то самое мгновение, когда все на земле перестало существовать, над всеми людьми свершился суд, и мы с вами — спасшиеся.

— Видимо, спасшихся довольно много.

— Напротив, сын мой, спасшихся лишь толика.

— Изрядная толика. Похоже, что каждый возвращается к жизни. Я видел некоторых довольно гнусных типов, вернувшихся в город. Они живы, как и вы.

— Раскаялись в последнюю минуту…

— А вот я никогда не раскаивался.

— В чем, сын мой?

— В том, что ни разу не ходил в церковь.

Уинтроп Хестер отпрянул.

— А вы крещеный?

— Нет как будто.

Хестер вздрогнул.

— Но вы, конечно, верили в Бога?

— Ну, знаете, я верил о Боге многому такому, что вас, наверно, удивит.

Ошеломленный Хестер повернулся и быстро зашагал дальше.

На пути к кладбищу больше никто не останавливал Р.Е. Его часы стояли, и он не мог бы узнать, сколько времени шел туда, да ему и не приходило в голову поинтересоваться этим. Кладбище оказалось почти пустым, на нем не осталось ни деревьев, ни травы. Только тут до сознания Р.Е. дошло, что вообще нигде он не видел никакой зелени. Всюду была твердая, ровная почва, без единого бугорка, монотонного серого цвета. Небо было белое, светящееся.

Могильные плиты на кладбище все еще лежали на своих местах. На одной из них сидел тощий морщинистый человек с длинными черными волосами и мохнатой грудью.

— Эй, братишка! — окликнул он Р.Е. густым хриплым голосом.

— Здорово! — ответил тот и присел на соседнюю могильную плиту.

— Что-то чудно ты одет, — сказал черноволосый. — Какой же нынче год?

— 1967-й.

— Я умер в 1807-м. Вот ведь как получилось! Мне бы теперь надо корчиться в аду. Я так и знал, что дьявол изжарит меня с потрохами.

— Хочешь, пойдем вместе в город?

— Подожди маленько… Меня зовут Зеб. То есть Зебюлон по-настоящему, но можешь звать просто Зеб. Ну, а каков сейчас город? Небось, маленько изменился?

— В нем почти сто тысяч.

Зеб разинул рот.

— Да ну! Значит, чуть ли не больше Филадельфии. Ты шутишь!

— В Филадельфии теперь…

Р.Е. осекся. Лучше не называть цифру, подумал он, чего доброго примет за враля.

— Ясное дело, город вырос за полтораста лет, — просто заметил он.

— А страна тоже?

— Протянулась до самого Тихого океана.

— Вот те раз! — Зеб радостно хлопнул себя по бедру и тут же поморщился от неожиданной боли: удар пришелся крепко, не будучи смягчен толстыми домоткаными брюками.

— Если здесь не понадоблюсь, так пойду на Запад, — сказал Зеб.

Он помрачнел и злобно сжал тонкие губы.

— Да, сэр! — воскликнул он. — Я всегда буду там, где нужен!

— Зачем нужен?

Ответ был кратким и решительным:

— Индейцы!

— Какие индейцы?

— Их будет несметное множество. Сначала повылезают из земли племена, с которыми мы дрались и которых мы переколотили. А потом другие, они никогда и не видели белого человека. Все они вернутся к жизни. Вот где понадобятся мои ребята! Вы, городские парни, для этого не годитесь… Ты видел когда-нибудь индейца?

— Нет. Их здесь теперь не найдешь.

Зеб презрительно взглянул на Р.Е. и хотел сплюнуть, но у него не оказалось слюны.

— Тогда возвращайся поживее в город. Тут скоро будет опасно. Ух, вот бы пригодился мой мушкет!

Р.Е. встал и после минутного раздумья, пожав плечами, собрался идти обратно. Как только он поднялся, могильный камень, на котором он сидел, сразу развалился и превратился в серый порошок, слившийся с такой же серой, ровной землей. Р.Е. посмотрел кругом. Большинство могильных плит рассыпалось, остальные потрескались и с минуты на минуту должны были развалиться. Крепкой оставалась только та, на которой расположился Зеб.

Р.Е. пошел к дороге, ведущей в город. Зеб даже не обернулся. Он сидел и ждал индейцев.

Подойдя к городу, Р.Е. остановился. Здания рушились. На месте деревянных домов лежали груды мусора. Р.Е. подобрал в ближайшей куче несколько щепок. Они были сухие, крошились.

Дальше в городе Р.Е. увидел, что каменные дома еще держатся, но края кирпичей осыпались, зловеще округлились.

— Долго не простоят, — послышался чей-то глухой голос. — Есть одно утешение, пусть слабое: когда дома рухнут, они никого не убьют.

Р.Е. удивленно оглянулся и увидел высокого тощего человека с мертвенно-бледным лицом, похожего на Дон-Кихота. У него были впалые щеки, унылые глаза, жесткие прямые волосы. Одежда на нем болталась, она была вся в прорехах, сквозь которые проглядывала кожа.

— Меня зовут Ричард Левайн, — сказал незнакомец. — Перед тем как это случилось, я был профессором истории.

— Я вижу, вы одеты, — сказал Р.Е. — Наверно, вы не из тех, что воскресли?

— Нет. Но только этот отличительный признак сейчас уж исчезает. Одежда расползается.

Р.Е. посмотрел на людей, медленно и бесцельно двигавшихся по улице, точно пылинки в солнечном луче. Мало на ком осталась одежда. Взглянув на свои ноги, он заметил, что брюки разошлись по швам. Он пощупал материю пиджака: шерсть расползалась под пальцами, ткань рвалась.

— Как будто вы правы, — сказал он.

— Обратите внимание на Меллонов холм, — продолжал Левайн. — Скоро он сравняется с землей.

Р.Е. повернулся на север, где на склонах Меллонова холма стояли особняки местной аристократии. Там, где раньше возвышался холм, поверхность земли стала почти плоской.

— Скоро ничего другого не останется, как только плоское, безликое, — сказал Левайн. — Только запустение… и мы.

— И еще индейцы, — ответил Р.Е. — Там, у кладбища, сидит человек и ждет индейцев. Жалеет, что у него нет мушкета.

— Думаю, с индейцами не будет хлопот. Какой им смысл воевать с врагом, которого нельзя ни убить, ни ранить? Да и страсть к борьбе пропадет, как и все другие страсти.

— Вы уверены?

— Вполне. Может быть, вы не подумаете, глядя на меня, но, признаюсь вам, пока все это не случилось, я получал большое, пусть невинное, удовольствие, глядя на красивую женскую фигуру. А теперь меня совсем не интересует женщина. Просто злость берет. Да нет, какая там злость? Меня даже не раздражает это равнодушие.

Р.Е. бросил беглый взгляд на прохожих.

— Я вас понимаю.

— Появление индейцев — это сущие пустяки, — продолжал Левайн. — Вообразите, что творится сейчас в Старом свете! Возвращаются кайзеры и цари. В Вердене и на Сомме солдаты приходят на старые поля сражений. Наполеон со своими маршалами мечется по всей Европе. И Магомет, должно быть, вернулся посмотреть, чего достиг за прошлые века ислам, а святые и апостолы прослеживают путь, пройденный христианством. Монголы с их ханами, начиная с Темучина, наверно, беспомощно блуждают в степях, тоскуя по своим лошадям.

— Вам, профессору истории, давно бы нужно быть там и наблюдать, — сказал Р.Е.

— А как бы я туда добрался? Ни один человек на земле не попадет сейчас никуда дальше, чем может пройти пешком. Никаких машин нет, да и лошадей, как я только что говорил, тоже нет. И что я увидел бы в Европе? Только апатию. То же, что и здесь.

Р.Е. услышал, что у него за спиной что-то мягко осело с едва уловимым гулом. Он обернулся. Крыло соседнего кирпичного здания рассыпалось. Всюду валялись куски кирпичей. Некоторые из них, очевидно, проскочили сквозь него, но он этого не почувствовал. Он осмотрелся кругом. Груды обломков теперь попадались реже. Те, что остались, заметно уменьшились, постепенно сглаживаясь.

— Я встретил сегодня одного человека, — сказал Р.Е. — Он думает, что над всеми нами уже свершился суд. Сейчас мы в раю.

— Суд? — встрепенулся Левайн, безучастно сидевший рядом. — Ну да, наверно, был. Теперь перед нами вечность. У нас не осталось Вселенной, никакого внешнего мира, ни чувств, ни страстей. Ничего, кроме нас самих и наших мыслей. Мы будем жить вечно погруженные в себя. А помните, как мы ломали голову — что с собой делать в дождливое воскресенье?

— Наше нынешнее положение вас как будто беспокоит?

— Беспокоит — это мягко сказано. Вот что я думаю. Представление Данте об аде было наивным, недостойным божественного воображения. Муки в огне. Нет, есть куда более изощренная пытка. Это скука. Муки ума, не находящего никакого выхода, обреченного вечно гнить в своем же сочащемся умственном гное, — вот настоящая пытка. О да, друг мой, нас судили и мы осуждены. Это не рай. Это ад.

Левайн встал и, уныло понурившись, ушел.

* * *

Этериель поднялся так высоко и засиял так ярко, как только осмеливался перед лицом Владыки. Его нимб мерцал маленькой светлой точкой в космосе.

— Смиренно прошу вас, Владыка, — сказал он склонившись, — выполнить ваше решение. Я не смею просить отказаться от него.

— Так что ж тебе надо, сын мой?

— Документ, одобренный Небесным Советом и подписанный вами, гласит, что воскресение из мертвых наступит в определенный день и час 1967 года по земному летоисчислению.

— Верно, сын мой.

— В решении не сказано, какой 1967 год. Как надо понимать 1967 год? Для большинства людей на земле это 1967 год после Рождества Христова. Но с того дня, как вы вдохнули жизнь в нашу землю, прошло 7476 лет. Если же верить доказательствам, которые вы создали в этом мире, прошло четыре миллиарда лет. Какой же сейчас год — 1967, 7476 или 4000000000?

Скажу вам еще, — продолжал Этериель — 1967 год после Рождества Христова — это 5728 год по еврейскому календарю. Это 2720 год со времени основания Рима, если пользоваться римским календарем. Это 1387 год по магометанскому календарю.

Владыка ответил тихим голосом:

— Я это знал, сын мой.

— Пусть тогда исполнится ваша воля! — воскликнул засветившийся от радости Этериель. — Пусть день воскресения из мертвых наступит в 1967 году, но лишь когда все жители Земли придут к согласию, что 1967 нужно назвать такой-то год и никакой другой!

— Да будет так, — сказал Владыка, и по этому его слову Земля приняла прежний вид вместе с Солнцем, Луной и всеми небесными светилами.

Чарлз Ван де Вет

Возвращение

Перевод с англ. Ю. Коптева и Г. Скребцова

Пролог

Вот уже около тридцати шести часов колонисты, оставшиеся в гигантском звездолете и собравшиеся на посадочной площадке, с тупым терпением ожидали окончания переговоров, которые вели их послы с туземцами планеты Удина.

Для Вирджила Симмонса его четырнадцать лет были тяжелым возрастом. Он был еще слишком юным, чтобы старшие относились к нему как к равному, и в то же время слишком взрослым, чтобы играть с детьми в зеленом снегу.

К концу вторых суток три посла вернулись, но от их официальности не осталось и следа. Они весело рассмеялись, когда один из них крикнул:

— Нам позволили здесь остаться!

Колонистов охватил восторг. Вирджил Симмонс, забыв о своем достоинстве, сохранять которое ему было так трудно, с радостным криком присоединился к остальной детворе, игравшей в зеленые снежки.

Они нашли наконец себе новую родину!

* * *

Прошло тринадцать лет; стояла зима, и зеленый снег, сдуваемый ветром с сопок, пушистыми хлопьями кружился вокруг Симмонса. Снег Удины; душистый снег, испускавший аромат древесной смолы. Впрочем, все здесь, на Удине, носило зеленоватые оттенки: планета вращалась вокруг зеленого солнца Забенес-Чалали, расположенного в созвездии Рака. Это была единственная зеленая звезда, видимая с Земли.

Симмонс поднялся на сопку и снял с плеча ружье. Где-то здесь должны водиться куропатки. Он вышел на открытое место и остановился как вкопанный. Прямо перед ним, будто порожденный пустынным зимним ландшафтом, внезапно появился туземец Удины.

Симмонс вздрогнул от неожиданности. Да и было отчего. За все эти годы, прошедшие со времени основания колонии, встречи между туземцами — они называли себя джаатами — и землянами были крайне редкими. Туземцы не проявляли никакой враждебности по отношению к пришельцам с Земли; они их просто, казалось, не замечали. Это был странный народ, и колонисты знали о нем мало.

Джаат приближался. У него были огромные и неуклюжие на вид ноги, но со стороны казалось, что они едва касаются поверхности снега. Не доходя несколько метров до Симмонса, туземец остановился, и теперь его можно было хорошо разглядеть. Он был около двух метров ростом, его угловатое туловище покрывала звериная шкура. На веревке, перекинутой через шею, болтался кожаный дорожный мешок.

— Вы должны улететь отсюда, — произнес джаат, едва шевеля губами. Он говорил на языке землян с удивительной легкостью, но гласные в его произношении звучали очень странно.

— Что? — переспросил Симмонс. Он тщетно всматривался в лицо джаата, стараясь разобраться в чувствах, вызвавших этот неожиданный приказ.

Все в этом туземце было каким-то несоразмерным: большая, неправильной формы голова, глубоко посаженные глаза без век, длинные, дряблые и хрящеватые уши. Обычно светлая кожа сейчас, от прилившей к ней крови, была темной.

И, однако, в его внешности не было ничего смешного. Наоборот, вся его фигура была полна достоинства, в нем чувствовались сильный характер и уверенность в себе. Все это производило впечатление большой внутренней силы. Его лицо было бесстрастным, оно не выражало никаких эмоций.

— Когда озаренные солнцем годы начинают заволакиваться туманом, терпению приходит конец.

Джааты любили говорить метафорами, а что касается этой их легенды об «озаренных солнцем годах»… По-видимому, туземцы всерьез верили в свою способность останавливать процесс старения на нужном им возрасте. Но проверить, что в этой легенде правда, а что вымысел, никто не мог, так как колонисты почти совсем не общались с обитателями этой планеты.

— А почему я должен улететь? — спросил Симмонс. — Что я сделал?

Длинное, узкое лицо джаата исказилось в жесткой гримасе:

— Вы все должны улететь! Вы должны покинуть наш мир!

— Покинуть ваш мир? — Симмонс даже не сразу понял значение этих слов. — Но почему?

— По нашему соглашению вы должны были оставаться в пределах дельты реки, — в голосе джаата, и Симмонс в этом больше не сомневался, звучал гаев, — но вы его нарушили. Теперь вы должны улететь.

Симмонс ковырял снег носком лыжи, стараясь найти какой-нибудь подходящий довод.

— А почему, собственно, вы это говорите мне? Я ведь не губернатор.

— Откуда нам знать обычаи чужеземцев? Передайте тогда мои слова, кому сочтете нужным. — Туземец отошел на несколько шагов. — Завтра мы встретимся на этом же месте.

— Послушайте…

Но было поздно, джаат отбежал уже более чем на двадцать метров. Еще несколько секунд, и он исчез в облаке снега, гонимого ветром. Это была еще одна загадка — джааты передвигались с поистине невероятной скоростью, не прилагая к этому, казалось, никаких усилий. И земляне не могли понять, как они это делали.

* * *

Колония, которая состояла когда-то из нескольких домов, за последние годы значительно разрослась. Большие магазины, склады и административные здания возвышались теперь на месте, где раньше были первые постройки поселенцев. Жилые дома отодвинулись дальше, а многочисленные фермы протянулись через всю долину, почти до самых склонов сопок. К этому времени на территории колонии, раскинувшейся на восемнадцать тысяч гектаров, проживало более двадцати тысяч человек.

Симмонс пересек грязно-зеленое нагромождение торосов на берегу реки, прошел мимо двух ребятишек, удивших в проруби рыбу, и направился к зданию административного управления. Кабинет Томаса Реджета, губернатора колонии, находился на первом этаже. Симмонс вошел.

Реджет поднял голову:

— Ну как, Симмонс, охота была удачной?

Это был массивный человек, несколько угрюмый, но чистосердечный. Великолепный администратор, дипломатом он был неважным. Он прибыл с Земли только два года назад.

— Да нет, не особенно. — Симмонс уселся слева от письменного стола, за которым сидел Реджет, и вытянул свои длинные, нескладные ноги. — Я встретил сегодня одного джаата. Он велел нам убираться с Удины.

Реджет поднял брови:

— В самом деле? И что ты ему ответил?

— А что я мог ему ответить?

— Ну, например, посоветовал бы ему пойти сыграть партию в трик-трак, — проворчал Реджет.

— На вашем месте я бы отнесся к его словам серьезнее…

— Серьезнее? А что же мне делать по-твоему: приказать всем немедленно собирать чемоданы и готовиться к возвращению на Землю?

— К сожалению, я не знаю, что нужно делать, — возразил Симмонс.

— Но ты принимаешь все это всерьез?

— Конечно.

— И ты думаешь, этот джаат был кем-то вроде посла от всего племени?

— По-видимому.

— Но в чем же он нас все-таки обвиняет?

— Он говорит, что мы обещали оставаться в пределах дельты реки. И что мы не сдержали своего слова.

Реджет задумался на минуту.

— Почему же, мы его сдержали; разве только прорыли в холмах несколько шахт. Да! Конечно, еще этот мраморный карьер…

— Но все это было несколько лет назад, — возразил Симмонс. — Скорей всего, он подразумевал новые фермы на северо-востоке. Туда ведь переселилось уже много народа.

Реджет раздраженно проворчал что-то себе под нос.

— Послушай, Вирджил, но ведь надо же нам все-таки расширяться. Население растет, и в этой долине нам уже просто не хватает места.

— Я все это прекрасно понимаю, но боюсь, что джаатам этот довод не покажется очень убедительным.

— Так что же ты предлагаешь?

Симмонс в ответ только пожал плечами.

Реджет тяжело поднялся со стула:

— Все это похоже на шантаж, Вирджил. Ступай-ка, найди этого типа и постарайся добиться от него, чего он, собственно, хочет. И если он запросит не слишком много — пообещай ему. В противном случае будь с ним тверд. Скажи ему, что мы хотели бы быть хорошими соседями, но никаких эдаких выходок с их стороны мы не потерпим. Это он должен понять.

— Боюсь, что договориться с ним будет не так-то просто.

— Из-за того, что мы не можем предложить им ничего такого, что их может заинтересовать?

— Хотя бы…

— Послушай, Вирджил. — Реджет снова сел. — Политика Земли строится, как известно, на уважении к воле туземцев; и это правда, конечно, мы не можем колонизовать планету без согласия на то со стороны ее обитателей. Я допускаю также, что мы взяли на себя определенные обязательства. Но с тех пор прошло тринадцать лет и отступать уже поздно. Короче, — Реджет ударил ладонью по столу, — мы остаемся здесь, вот и все. А если эти джааты заварят кашу, так пусть сами потом ее и расхлебывают. Смешно, какие-то дикари с копьями и ножами. Мы им покажем. И не мешает дать это понять твоему приятелю, когда ты увидишь его завтра.

* * *

Все утро следующего дня Симмонса не покидало какое-то тяжелое чувство. Он медленно укладывал свой рюкзак, когда во двор дома с лыжами на плече вошел этнограф Джон Харпли.

— Реджет предложил мне сопровождать вас, если вы, конечно, не возражаете, — сказал Харпли. И прибавил с несколько натянутой улыбкой: — Вы же знаете, что меня почему-то считают в колонии единственным авторитетом во всем, что касается джаатов.

— Я очень рад, что вы пойдете со мной, — с жаром воскликнул Симмонс. — Бог свидетель, что я нуждаюсь в помощи. — Он благоговел перед знаниями Харпли.

Бродячая собачонка некоторое время бежала за ними. Харпли молчал; несмотря на заверения Симмонса, он явно боялся показаться навязчивым.

— На первый взгляд, джааты ничем вроде бы и не отличаются от туземцев на других планетах, — начал Симмонс, чтобы ободрить Харпли, — но чем больше я с ними встречаюсь, тем больше непонятного я нахожу в них.

— Я согласен с вами! — Эта тема волновала Харпли, и он сразу же потерял всю свою сдержанность. — Но в чем тут дело? Ведь все разумные существа, объединяющиеся в коллективы, характеризуются определенными особенностями — назовем их «благоприобретенными», или «социальными», — которые необходимы не только для существования их как рас, но и для нормальной деятельности их общин. Сюда входят, между прочим, уважение к закону, понимание значения совместного труда, а также долга по отношению к другим, может быть, эмоции — сочувствие, нежность… Короче говоря, все то, что охватывается старым, как мир, изречением: «Не относись к другим так, как ты не хочешь, чтобы относились к тебе». Вот в этом отношении джааты и земляне как расы схожи между собой. Что же касается различий, то они относятся к более фундаментальным характеристикам. — Он замолчал и бросил нерешительный взгляд на Симмонса.

— Да, да. Я вас слушаю, — отозвался тот.

— Фундаментальные же характеристики какой-либо расы разумных существ более глубоки и менее очевидны. К ним можно отнести всевозможные инстинкты, семейные обычаи и целый ряд других особенностей. Вот их-то гораздо труднее раскрыть и понять. И в этом причина того, что мы не понимаем джаатов.

— Вряд ли все это так просто, Джон. — Они вышли уже из города и остановились у небольшого кладбища, чтобы надеть лыжи. — Я бы хотел рассказать вам одну историю, которая произошла со мной вскоре после того, как мы поселились здесь. Однажды, бродя по сопкам, я заблудился и попал в одну из деревень туземцев. Вы ведь помните, в те времена они относились к нам не так враждебно, как сейчас. Так вот, они как раз намеревались кого-то хоронить. Один из джаатов, довольно молодой на вид, обошел собравшихся и попрощался со всеми. И вдруг я понял, что это именно его-то и собираются хоронить.

Симмонс остановился и перевел дух.

— Я до сих пор еще не верю тому, что тогда увидел. Джаат лег на землю; и тут на несколько секунд что-то отвлекло мое внимание. Когда же я снова посмотрел на него, он был уже старым, очень старым. И он перестал дышать. Он умер!

— Я слышал о подобных вещах, — подтвердил Харпли, — и я много размышлял над этой их странной способностью. Сопоставив факты, я пришел к выводу, что этот присущий им дар может проявляться иногда и совсем иначе. Ваша история, пожалуй, есть лишь частный случай какого-то единого закона. В вашем рассказе речь шла об одном джаате, который взял да и умер. Но были ведь и такие случаи, когда эта их непонятная способность распространялась и на других. Так, однажды я стоял на вершине сопки и наблюдал за джаатом, который шел внизу по берегу реки на расстоянии каких-нибудь четырехсот метров от меня. Когда он приблизился к опушке леса, я увидел одну из этих больших тигроподобных тварей; вы знаете их, конечно, — ну тех, которые размножаются делением. Хищник притаился на ветках дерева. Я крикнул, чтобы предупредить джаата об опасности, но он был слишком далеко от меня, чтобы услышать. Зверь прыгнул вниз, прямо на спину джаата. Я отчетливо видел, как его когти глубоко вонзились в тело жертвы.

Я бросился к ним. И вот здесь произошло что-то странное. Я знаю, я не мог свернуть в сторону, я не мог заблудиться — я бежал прямо к ним, и, однако, оказался вдруг у подножия сопки, в стороне от того места, где только что был. Я снова бросился в лес. Но когда я нашел наконец место, где разыгралась эта трагедия, — и джаат и зверь исчезли. Спустя несколько минут я увидел какого-то туземца, взбиравшегося на сопку, но уже на противоположном берегу реки… И это-таки был тот самый туземец! Я оглянулся вокруг, чтобы убедиться, что все это мне не приснилось: я нашел следы, оставленные зверем. Я даже взобрался на то дерево и увидел на его стволе глубокие царапины от когтей. Но на земле я не мог обнаружить ничего, что свидетельствовало бы о борьбе. Ни крови, ни следов на песке. И, однако, я видел ведь собственными глазами, как зверь напал на джаата.

— Вот видите, — с жаром воскликнул Симмонс. — Два совершенно разных события, и одно непонятнее другого. Как же вы их объясняете?

Харпли покачал головой:

— Никак я их не объясняю. Для джаатов этот дар, по-видимому, является таким же естественным, как для нас — наши пять чувств. Возможно, все дело здесь в какой-то паранормальной способности.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать.

— Ну, скажем так: они могут контролировать деятельность желез и клеток тканей. Ведь это объясняет тогда историю с похоронами, не так ли?

— Но не случай со зверем.

Харпли улыбнулся, пожав плечами.

— Если бы моя теория объясняла все известные факты, то мне не надо было бы и искать другого ответа на вопрос. Все, что я могу сделать в настоящее время, — это предложить более или менее разумную гипотезу.

В этот момент они увидели впереди, на склоне сопки, ожидавшего их джаата.

* * *

— Это и есть ваш туземец? — спросил Харпли.

Симмонс кивнул головой.

— Так что ж, пошли к нему… — Харпли замолчал, увидев, что джаат сам направляется к ним.

Когда стало ясно, что туземец не заговорит первым, Симмонс сказал:

— Наш губернатор хотел бы, чтобы вы пересмотрели ваше требование.

Джаат ничего не ответил; только черты его лица почти неуловимо изменились, отчего оно сразу стало замкнутым. Симмонс решил сразу сделать последнюю попытку:

— Может быть, мы можем предложить вам что-нибудь, чтобы сохранить мир? — спросил он.

Джаат сделал резкий жест рукой:

— Это не выход. Вы — дети. — Джаат изъяснялся короткими фразами, и в голосе его звучало нетерпение. — А дети не могут вести себя разумно.

Харпли встрепенулся; последняя фраза задела его.

— По-вашему, мы недостаточно цивилизованы? — спросил он удивленно.

— Как раса вы слишком молоды. Для того, чтобы достичь зрелости, нужны многие тысячелетия.

— Но мы пока что не нашли еще в Галактике более цивилизованной расы, чем наша, — сказал Харпли с вызовом.

Джаат помедлил, подыскивая, вероятно, нужные для ответа слова.

— Ребенок поступает, не задумываясь о будущем, — сказал он наконец. — Молодые расы ведут себя так же. Вы, люди, развиваетесь, не давая себе труда подумать о границах, налагаемых самой природой. Вы неразумны. Вы хищнически относитесь к природным богатствам, вы истощаете почву, не зная предела. Разве так может поступать раса, достигшая зрелости?

— А что же нам еще делать? — растерянно спросил Харпли; в его голосе уже не было той уверенности, как прежде.

— Вам надо было развивать то, что кроется в вас самих… А теперь, — сказал джаат, уставший, по-видимому, от разговора, — нам нужен ваш ответ.

Симмонс сделал беспомощный жест рукой. Харпли промолчал.

— Ну, что ж, тогда мы примем меры.

* * *

Они повернули назад, к городу, и шли молча, погруженные в свои мысли. Когда они достигли места, с которого открывался вид на долину, Харпли схватил Симмонса за руку.

— Смотрите! — воскликнул он, показывая вперед.

Симмонс почувствовал вдруг, как дурманящая тяжесть навалилась на него и во рту появился металлический привкус. Там, где должны были стоять домики ферм, простиралась теперь дикая, девственная равнина!

Почва под ногами у Симмонса потеряла вдруг свою твердость, она вздрогнула и осела. Потрясенный, он стоял и смотрел остановившимся взором на город, раскинувшийся впереди. Он увидел, как его очертания вдруг стали расплываться, город как бы сплющился, он потерял объемность. И внезапно, у него на глазах, сжался к центру. Прошла минута: долина была теперь пуста. На ней не осталось ничего, кроме деревьев и скал.

— Боже милостивый! — Подавленные рыдания Харпли вывели Симмонса из состояния оцепенения; ногти судорожно сжатых пальцев этнографа глубоко вонзились ему в руку.

— Вирджил! — Пронзительный голос Харпли был лишен какой бы то ни было выразительности. — Я понял секрет джаатов. Это время! Они могут им управлять…

Вдруг раздался глухой взрыв… И Харпли исчез. Симмонс раскрыл рот, но его крик был задушен наступившей внезапно тишиной.

Эпилог

Вот уже около тридцати шести часов колонисты, оставшиеся в гигантском звездолете и собравшиеся на посадочной площадке, с тупым терпением ожидали окончания переговоров, которые вели их послы с туземцами планеты Удина.

Для Вирджила Симмонса его четырнадцать лет были тяжелым возрастом. Он был еще слишком юн, чтобы старшие относились к нему как к равному, и в тоже время слишком взрослым, чтобы играть с детьми в зеленом снегу.

К концу вторых суток три посла вернулись. У них был все тот же официальный вид. Один из них крикнул: «Нам не позволили здесь остаться!»

Симмонс швырнул в сердцах зеленый снежок, который он скатал в руках, и с тоской посмотрел на широкую долину у подножия сопки. На какой-то короткий миг ему показалось вдруг, что он увидел там, внизу, колонию. И каким отчетливым, явственным было это видение! Потом навалившаяся пустота стерла это видение в его мозгу, и он направился к колонистам, столпившимся вокруг звездолета.

Их долгое странствие не было закончено. Они не нашли еще себе новой родины…

Клиффорд Саймак

Ветер чужого мира

Перевод с англ. А. Корженевского

Никто и ничто не может остановить группу межпланетной разведки. Этот четкий, отлаженный механизм, созданный и снаряженный для одной лишь цели: основать на чужой планете плацдарм, уничтожить все враждебное вокруг и установить базу, где было бы достаточно места для выполнения главной задачи.

После основания базы берутся за работу ученые. Исследуется все до мельчайших подробностей. Они записывают на пленку и в полевые блокноты, снимают и измеряют, картографируют и систематизируют до тех пор, пока не получается стройная система фактов и выводов для галактических архивов.

Если встречается жизнь, а это иногда бывает, ее исследуют так же тщательно, особенно реакцию на людей. Иногда реакция бывает яростной и враждебной, а иногда незаметной, но не менее опасной. Но легионеры и роботы всегда готовы к любой сложной ситуации, и нет для них неразрешимых задач.

Никто и ничто не может остановить группу межпланетной разведки.

* * *

Том Деккер сидел в пустой рубке и вертел в руках высокий стакан с кубиками льда, наблюдая одновременно, как первая партия роботов выгружалась из грузовых трюмов. Они вытянули за собой конвейерную ленту, вбили в землю опоры и приладили к ним транспортер.

Дверь позади него открылась с легким щелчком, и Деккер обернулся.

— Разрешите войти, сэр? — спросил Дуг Джексон.

— Да, кончено.

Джексон подошел к большому выпуклому иллюминатору.

— Что же нас тут ожидает? — произнес он.

— Еще одно обычное задание, — пожал плечами Деккер. — Шесть недель. Или шесть месяцев. Все зависит от того, что мы здесь найдем.

— Похоже, здесь будет посложнее, — сказал Джексон, садясь рядом с ним. — На планетах с джунглями всегда трудности.

— Это работа. Просто еще одна работа. Еще один отчет. Потом сюда пришлют либо эксплуатационную группу, либо переселенцев.

— Или, — возразил Джексон, — наш отчет поставят в архив на пыльную полку и забудут.

— Это уже их дело.

Молча они продолжали смотреть, как первые шесть роботов сняли крышку с контейнера и распаковали седьмого. Затем, разложив рядом инструменты, собрали его, не делая ни одного лишнего движения, вставили в металлический череп мозговой блок, включили и захлопнули дверцу на груди. Седьмой встал неуверенно, постоял несколько секунд и, сориентировавшись, бросился к транспортеру помогать выгружать контейнер с восьмым.

Деккер задумчиво отхлебнул из своего стакана. Джексон зажег сигарету.

— Когда-нибудь, — сказал он, затягиваясь, — мы встретим что-то, с чем не сможем справиться.

Деккер фыркнул.

— Может быть, даже здесь, — настаивал Джексон, глядя на джунгли за иллюминатором.

— Ты романтик, — резко ответил Деккер. — Кроме того, ты молод. Тебе все еще хочется неожиданного.

— Все-таки это может случиться.

Деккер сонно кивнул.

— Может. Никогда не случалось, но, наверное, может. Однако стоять до последнего — не наша задача. Если мы что-то встретим не по зубам, долго тут не задержимся. Риск — не наша специальность.

…Корабль стоял на плоской вершине холма посреди маленькой поляны, бурно заросшей травой и кое-где экзотическими цветами. У подножия холма лениво текла река, неся сонные темно-коричневые воды сквозь опутанный лианами огромный лес. Вдаль, насколько хватало глаз, тянулись джунгли — мрачная сырая чаща, которая даже через толстое стекло иллюминатора, казалось, дышала опасностью. Животных не было видно, но никто не мог знать, какие твари прячутся под кронами огромных деревьев.

Восьмой робот включился в работу, и теперь уже две группы по четыре робота вытаскивали контейнеры и собирали новые механизмы. Скоро их стало двадцать: пять рабочих групп.

— Вот так! — возобновил разговор Деккер, кивнув на иллюминатор. — Никакого риска. Сначала роботы. Они собирают друг друга. Затем устанавливают и подключают всю технику. Мы даже не выйдем из корабля до тех пор, пока вокруг не будет надежной защиты.

Джексон вздохнул.

— Наверное, вы правы. Действительно, с нами ничего не может случиться. Мы не упускаем ни одной мелочи.

— А как же иначе? — Деккер поднялся с кресла и потянулся. — Пойду займусь делами. Последние проверки и все такое.

— Я вам нужен, сэр? — спросил Джексон. — Я бы хотел посмотреть. Все это для меня ново.

— Нет, не нужен. А что… это пройдет. Еще лет двадцать, и пройдет.

…На столе у себя в кабинете Деккер обнаружил стопку предварительных отчетов и неторопливо просмотрел их, запоминая все особенности мира, окружающего корабль. Затем некоторое время работал, листая отчеты и складывая прочитанное справа от себя.

Давление атмосферы чуть выше, чем на Земле. Высокое содержание кислорода. Сила тяжести несколько больше земной. Климат жаркий. На планетах-джунглях всегда жарко. Снаружи слабый ветерок. Хорошо бы он продержался. Продолжительность дня тридцать шесть часов. Радиация — местных источников нет, но случаются вспышки солнечной активности. Обязательно установить наблюдение. Бактерии, вирусы — как всегда в таких случаях, много. Но, очевидно, никакой опасности. Команда напичкана прививками и гормонами по самые уши. До конца, конечно, уверенным быть нельзя. Все же минимальный риск есть, ничего не поделаешь. Если и найдется какой-нибудь невероятный микроорганизм, способы защиты придется искать прямо здесь. Но это уже будничная работа.

В дверь постучали, и вошел капитан Карр, командир подразделения Легиона. Деккер ответил на приветствие, не вставая из-за стола.

— Докладываю, сэр! — четко произнес Карр. — Мы готовы к высадке.

— Отлично, капитан. Отлично, — ответил Деккер. Какого черта ему надо? Легион всегда готов и всегда будет готов! Зачем пустые формальности?

Наверное, это просто в характере Карра. Легион с его жесткой дисциплиной, давними традициями и гордостью за них всегда привлекал таких людей, давая им возможность отшлифовать врожденную педантичность. Оловянные солдатики высшего качества. Тренированные, дисциплинированные, вакцинированные против любой известной и неизвестной болезни, натасканные в чужой психологии, с огромным потенциалом выживания, выручающим их в самых опасных ситуациях…

— Буду ждать ваших приказов, сэр!

— Благодарю вас, капитан. — Деккер дал понять, что хочет остаться один. Но когда Карр подошел к двери, он снова подозвал его.

— Да, сэр!

— Я подумал, — медленно произнес Деккер. — Просто подумал. Можете ли вы представить себе ситуацию, с которой Легион не смог бы справиться?

— Боюсь, я не понимаю вашего вопроса, сэр.

Глядеть на Карра в этот момент было сплошное удовольствие. Деккер вздохнул:

— Я и не рассчитывал, что вы поймете.

К вечеру все роботы были собраны, установлены и первые автоматические сторожевые посты. Огнеметы выжгли вокруг корабля кольцо около пятисот футов диаметром, а затем в ход пошел генератор жесткого излучения, заливая поверхность внутри кольца безмолвной смертью. Это было нечто ужасное. Почва буквально вскипела живностью в последних бесплодных попытках избежать смерти. Роботы собрали огромные гирлянды ламп, и на вершине холма стало светлее, чем днем. Подготовка к высадке продолжалась, но ни один человек еще не ступил на поверхность планеты.

Внутри корабля робот-официант устанавливал столы в галерее так, чтобы люди во время еды могли наблюдать за ходом работ. Вся группа, разумеется, кроме легионеров, которые оставались в своих каютах, уже собралась к обеду, когда в комнату вошел Деккер.

— Добрый вечер, джентльмены.

Он сел во главе стола, после этого расселись по старшинству и все остальные.

Галерея постепенно оживилась домашним звоном хрусталя и серебра.

— Похоже, это будет интересная планета, — начал разговор Уолдрон, антрополог по специальности. — Мы с Диксоном были на наблюдательной палубе как раз перед заходом солнца. Нам показалось… мы видели что-то у реки… Что-то живое.

— Было бы странно, если б мы здесь никого не нашли, — ответил Деккер, накладывая себе в тарелку жареный картофель. — Когда сегодня облучали площадку, в земле оказалось полно всяких тварей.

— Те, кого мы видели с Уолдроном, походили на людей.

Деккер с интересом посмотрел на биолога.

— Вы уверены?

Диксон покачал головой.

— Было плохо видно. Я не уверен, но их было двое или трое. Этакие человечки из спичек.

— Как дети рисуют, — кивнул Уолдрон. — Одна палка — туловище, две — ножки, две — ручки, кружок — голова. Угловатые такие, тощие.

— Но движутся красиво, — добавил Диксон. — Мягко, плавно, как кошки.

— Ладно, скоро узнаем. Через день-два мы их найдем, — ответил Деккер.

Забавно. Почти каждый раз кто-нибудь «обнаруживает» гуманоидов, но почти всегда они оказываются игрой воображения. Люди часто выдают желаемое за действительное. Все же хочется найти себе подобных на чужой планете.

* * *

К утру последние машины были собраны. Некоторые из них уже занимались своим делом, другие стояли наготове в машинном парке. Огнеметы закончили свою работу, и по их маршрутам ползали излучатели. На подготовленном поле стояло несколько реактивных самолетов.

Примерно половина роботов, закончив работу, выстроилась в аккуратную прямоугольную колонну.

Наконец опустился наклонный трап, и по нему на землю ступили легионеры. В колонну по два, с блеском и грохотом и безукоризненной точностью, способной посрамить даже роботов. Конечно, без знамен и барабанов, поскольку вещи эти не необходимые, а Легион, несмотря на блеск и показуху, организация крайне эффективная. Колонна развернулась, вытянулась в линию и направилась к границам базы. Земля подготовила плацдарм еще на одной планете.

Роботы быстро и деловито собрали открытый павильон из полосатого брезента, разместили в его тени столы, кресла, втащили холодильники с пивом и льдом.

Наконец ученые могли покинуть безопасные стены корабля.

«Организованность, — с гордостью произнес про себя Деккер, оглядывая базу, — организованность и эффективность! Ни одной лазейки для случайностей! Любую лазейку заткнуть еще до того, как она станет лазейкой! Подавить любое сопротивление, пока оно не выросло! Абсолютный контроль на плацдарме!»

Тогда и начнется действительно большая работа. Геологи и минералоги займутся полезными ископаемыми. Появятся метеорологические станции. Ботаники и биологи возьмутся за сбор сравнительных образцов. Каждый будет делать работу, к которой его всегда готовили. Отовсюду пойдут доклады, из которых постепенно выявится стройная и точная картина планеты.

Работа. Много работы днем и ночью. И все это время база будет их маленьким кусочком Земли, неприступным для любых сил чужого мира.

Деккер, задумавшись, сидел в кресле. Легкий ветер шевелил полог павильона, шелестел бумагами на столе и ерошил волосы.

«Хорошо-то как», — подумал Деккер.

Неожиданно перед ним выросла фигура Джексона.

— В чем дело? — с резкостью спросил Деккер. — Почему ты не…

— Местного привели, сэр! — выдохнул Джексон. — Из тех, что видели Диксон и Уолдрон.

Абориген оказался человекоподобным, но человеком он не был. Как правильно заметил Диксон, «человечек из спичек». Живой рисунок четырехлетнего ребенка. Весь черный, совершенно без одежды, но глаза, смотревшие на Деккера, светились разумом.

Глядя на него, Деккер почувствовал какое-то напряжение. Вокруг молча, выжидающе стояли его люди. Медленно он потянулся к одному из шлемов ментографа, взял его в руки, надел на голову и жестом предложил «гостю» второй. Пауза затянулась, чужие глаза внимательно наблюдали за Деккером. «Он нас не боится, — подумал Деккер. — Настоящая первобытная храбрость. Вот так стоять посреди иных существ, появившихся за одну ночь на его земле. Стоять не дрогнув в кругу существ, которые, должно быть, кажутся ему пришельцами из кошмара».

Абориген сделал шаг к столу, взял шлем и неуверенно пристроил неизвестный прибор на голову, ни на секунду не отрывая взгляда от Деккера.

Деккер заставил себя расслабиться, одновременно пытаясь привести мысли к миру и спокойствию. Надо быть очень внимательным, чтобы не испугать это существо, дать почувствовать дружелюбие. Малейший оттенок резкости может испортить все дело.

Уловив первое дуновение мысли «спичечного» человечка, Деккер почувствовал ноющую боль в груди. В этом чувстве не было ничего, что можно было бы описать словами, лишь что-то тревожное, чужое…

«Мы — друзья, — заставил он себя думать, — мы — друзья, мы — друзья, мы…»

«Вы не должны были сюда прилетать», — послышалась ответная мысль.

«Мы не причиним вам зла, — думал Деккер. — Мы — друзья, мы не причиним вам зла, мы…»

«Вы никогда не улетите отсюда».

«Мы предлагаем дружбу, — продолжал Деккер. — У нас есть подарки. Мы вам поможем…»

«Вы не должны были сюда прилетать, — настойчиво звучала мысль аборигена. — Но раз уж вы здесь, вы не улетите».

«Ладно, хорошо, — Деккер решил не спорить с ним. — Мы останемся и будем друзьями. Будем учить вас. Дадим вам вещи, которые мы привезли, и останемся здесь с вами».

«Вы никогда не улетите отсюда», — звучало в ответ, и было что-то холодное и окончательное в этой мысли. Деккеру стало не по себе. Абориген действительно уверен в каждом своем слове. Он не пугал и не преувеличивал. Он действительно был уверен, что они не смогут улететь с планеты…

«Вы умрете здесь!»

«Умрем? — спросил Деккер. — Как это понимать?»

«Спичечный» человечек снял шлем, аккуратно положил его, повернулся и вышел. Никто не сдвинулся с места, чтобы остановить его. Деккер бросил свой шлем на стол.

— Джексон, сообщите легионерам, чтобы его выпустили. Не пытайтесь остановить его.

Он откинулся в кресле и посмотрел на окружающих его людей.

— Что случилось, сэр? — спросил Уолдрон.

— Он приговорил нас к смерти, — ответил Деккер. — Сказал, что мы не улетим с этой планеты, что мы здесь умрем.

— Сильно сказано.

— Он был уверен.

Забавная ситуация! Выходит из лесу голый гуманоид, угрожает всей земной разведывательной группе. И так уверен…

Но на лицах, обращенных к Деккеру, не было ни одной улыбки.

— Они не могут нам ничего сделать, — сказал Деккер.

— Тем не менее, — продолжил Уолдрон, — следует принять меры.

— Мы объявим тревогу и усилим посты, — кивнул Деккер. — До тех пор пока не удостоверимся…

Он запнулся и замолчал. В чем они должны удостовериться? В том, что голые аборигены не могут смести группу землян, защищенных машинами, роботами и солдатами, знающими все, что положено знать для немедленного и безжалостного уничтожения любого противника?

И все же в глазах аборигена было что-то разумное. Не только разум, но и смелость. Он стоял, не дрогнув, в кругу чужих для него существ. Сказал, что должен был сказать, и ушел с достоинством, которому землянин мог бы позавидовать…

* * *

Работа продолжалась. Самолеты вылетали, постепенно составлялись подробные карты. Полевые партии делали осторожные вылазки. Роботы и легионеры сопровождали их по флангам, тяжелые машины прокладывали путь, выжигая дорогу в самых недоступных местах. Автоматические метеостанции, разбросанные по окрестностям, регулярно посылали доклады о состоянии погоды для обработки на базе.

Другие полевые партии вылетали в дальние районы для более детального изучения местности.

По-прежнему не случалось ничего необычного.

* * *

Шли дни. Роботы и машины несли дежурство. Легионеры всегда были наготове. Люди торопились сделать работу и улететь обратно.

Сначала обнаружили угольный пласт, затем залежи железа. В горах были найдены радиоактивные руды. Ботаники установили двадцать семь видов съедобных фруктов. База кишела животными, пойманными для изучения и со временем ставшими чьими-то любимцами.

Нашли деревню «спичечных» людей. Маленькая деревня с примитивными хижинами. Жители казались мирными.

Деккер возглавил экспедицию к местным жителям.

Люди осторожно, с оружием наготове, двигались медленно, без громких разговоров, вошли в деревню.

Аборигены сидели около домов и молча наблюдали за ними, пока они не дошли до самого центра деревни.

Там роботы установили стол и поместили на него ментограф. Деккер сел за стол и надел шлем ментографа на голову. Остальные стали в стороне. Деккер ждал.

Прошел час, аборигены сидели, не шевелясь.

Наконец Деккер снял шлем и сказал:

— Теперь ничего не выйдет. Займитесь фотографированием. Только не тревожьте жителей и ничего не трогайте.

Он достал носовой платок и вытер вспотевшее лицо.

Подошел Уолдрон.

— И что вы обо всем этом думаете?

Деккер покачал головой.

— Меня все время преследует одна мысль! Мне кажется, что они уже сказали нам все, что хотели. И больше разговаривать не желают. Странная мысль.

— Не знаю, — ответил Уолдрон. — Здесь вообще все не так. Я заметил, что у них совсем нет металла. Во всей деревне ни одного кусочка. Кухонная утварь — каменная, что-то вроде мыльного камня. Кое-какие инструменты тоже из камня. И все-таки у них есть культура.

— Они, безусловно, развиты, — сказал Деккер. — Посмотрите, как они за нами наблюдают. Без страха. Просто ждут. Спокойны и уверены в себе. И тот, который приходил на базу, — он знал, что надо делать со шлемом.

— Уже поздно. Нам лучше возвращаться на базу, — помолчав немного, произнес Уолдрон и взглянул на часы. — Мои часы остановились. Сколько на ваших?

Деккер поднес к глазам, и Уолдрон услышал резкий, удивленный вздох. Медленно Деккер поднял голову и поглядел на Уоддрона.

— Мои… тоже. — Голос его был едва слышен.

Деккер сидел в своем походном кресле и отвлеченно слушал шелест брезента на ветру. Лампа, висевшая над головой, тоже раскачивалась от ветра, тени бегали по павильону, и временами казалось, что это какие-то живые существа. Рядом с павильоном неподвижно стоял робот.

Деккер протянул руку и стал перебирать кучу механизмов на столе.

Все это странно. Странно и зловеще.

На столе лежали наручные часы. Не только его и Уоддрона, но и других. Все они остановились.

Наступила ночь, но работы не прекращались. Постоянно двигались люди, исчезая во мраке и опять появляясь на освещенных участках под ярким светом прожекторов. При виде этой суеты чувствовалась в действиях людей какая-то обреченность, хотя все они понимали, что им решительно нечего бояться. По крайней мере, ничего конкретного, на что можно указать пальцем и сказать: «Вот — опасность!»

Один лишь простой факт. Все часы остановились. Простой факт, для которого должно быть простое объяснение.

Только вот на чужой планете ни одно явление нельзя считать простым и ожидать простого объяснения. Поскольку причины и следствия и вероятность событий могут здесь быть совсем иными, нежели на Земле.

Есть только одно правило — избегать риска. Единственное правило, которому надо повиноваться.

И, повинуясь ему, Деккер приказал вернуть все полевые партии и приготовить корабль к взлету. Роботам — быть готовыми к немедленной погрузке оборудования.

Теперь ничего не оставалось, как ждать. Ждать, когда вернутся из дальних лагерей полевые партии. Ждать, когда будет объяснение странному поведению часов.

Панике, конечно, поддаваться не из-за чего. Но явление нужно признать, оценить, объяснить.

В самом деле, нельзя же вернуться на Землю и сказать: «Вы понимаете, наши часы остановились, и поэтому…»

Рядом послышались шаги, и Деккер резко обернулся.

— В чем дело, Джексон?

— Дальние лагеря не отвечают, сэр, — ответил Джексон. — Мы пытались связаться по радио, но не получили ответа.

— Они ответят, обязательно ответят через какое-то время, — сказал Деккер, не чувствуя в себе уверенности, которую пытался передать подчиненному. На мгновение он ощутил подкативший к горлу комок страха, но быстро справился. — Садись, — сказал он. — Я прикажу принести пива, а затем мы вместе сходим в радиоцентр и посмотрим, что там происходит. Пиво сюда. Два пива, — потребовал он у стоящего неподалеку робота. Робот не отвечал.

Деккер повысил голос, но робот не тронулся с места.

Пытаясь встать, Деккер оперся сжатыми кулаками о стол, но вдруг почувствовал слабость в ногах и упал в кресло.

— Джексон, — выдохнул он. — Пойди постучи его по плечу и скажи, что мы хотим пива.

С побледневшим лицом Джексон подошел к роботу и слегка постучал его по плечу, потом ударил сильнее — и, не сгибаясь, робот рухнул на землю.

Опять послышались быстрые приближающиеся шаги. Деккер, вжавшись в кресло, ждал.

Это оказался Макдональд, главный инженер.

— Корабль, сэр. Наш корабль…

Деккер кивнул отвлеченно.

— Я уже знаю, Макдональд. Корабль не взлетит.

— Большие механизмы в порядке, сэр. Но вся точная аппаратура… инжекторы… — Он внезапно замолчал и пристально посмотрел на Деккера. — Вы знали, сэр? Как? Откуда?

— Я знал, что когда-то это случится. Может быть, не так. Но как-нибудь случится. Когда-то мы должны же были споткнуться. Я говорил гордые и громкие слова, но все время знал, что настанет день, когда мы что-то не предусмотрим и это нас прикончит…

Аборигены… У них совсем не было металла. Каменные инструменты, утварь… Металл на планете есть, огромные залежи руды в западных горах. И возможно, много веков назад местные жители пытались делать металлические орудия, которые через считанные недели рассыпались у них в руках.

Цивилизация без металла. Культура без металла. Немыслимо. Отбери у человека металл, и он не сможет оторваться от Земли, он вернется в пещеры, и у него ничего не останется, кроме его собственных рук.

Уолдрон тихо вошел в павильон.

— Радио не работает. Роботы валяются по всей базе бесполезными кучами металла.

— Сначала портятся точные приборы, — кивнул Деккер, — часы, радиоаппаратура, роботы. Потом сломаются генераторы, и мы останемся без света и электроэнергии. Потом наши машины, оружие легионеров. Потом все остальное.

— Нас предупреждали, — сказал Уодрон.

— А мы не поняли. Мы думали, что нам угрожают. Нам казалось, мы слишком сильны, чтобы бояться угроз… А нас просто предупреждали…

Все замолчали.

— Из-за чего это произошло? — спросил наконец Деккер.

— Никто не знает, — тихо ответил Уолдрон, — по крайней мере, пока. Позже мы, может быть, узнаем, но нам это уже не поможет… Какой-то микроорганизм пожирает железо, которое подвергли нагреву при обработке или сплавляли с другими металлами. Окисленное железо в руде он не берет. Иначе залежи, которые мы обнаружили, исчезли бы давным-давно.

— Если это так, — откликнулся Деккер, — то мы привезли сюда первый чистый металл за долгие-долгие годы. Тысячу лет, миллион лет назад никто не производит металл. Как смог выжить этот микроб?

— Я не знаю. Может, я ошибаюсь, и это не микроб. Что-нибудь другое. Воздух, например.

— Мы проверяли атмосферу. — Сказав, Деккер понял, как глупо это прозвучало. Да, они анализировали атмосферу, но как они могли обнаружить что-то, чего никогда не встречали? Опыт человеческий ограничен. Человек бережет себя от опасностей известных или воображаемых, но не может предвидеть непредвиденное.

Деккер поднялся и увидел, что Джексон все еще стоит около неподвижного робота.

— Вот ответ на твой вопрос, — сказал он. — Помнишь первый день на этой планете? Наш разговор?

— Я помню, сэр, — кивнул Джексон.

Деккер вдруг понял, какая тишина стоит на базе.

Лишь налетевший ветер тормошил брезентовые стены павильона.

В первый раз Деккер почувствовал запах ветра этого чужого мира.

Брайен Олдис

Вирус бессмертия

Перевод с англ. К. Галкина

Казалось, океан весь до последней капли горел в лучах солнца. И потому столь внезапным выглядело появление среди бликующих пятен старого судна. Когда оно входило в узкий пролив между коралловых рифов, мотор его глухо рокотал.

Как только «Кракен» пришвартовался и негр в засаленном кепи спрыгнул с палубы, чтобы закрепить канаты, из тени кокосовых пальм, образовавших первый береговой вал, вышла женщина. Она медленно, почти осторожно спустилась вниз к причалу, крутя солнцезащитные очки в поднятой руке. Ее сандалии громко стучали по гальке.

На судне подняли линялый зеленый тент, защищавший носовую часть палубы от неумолимого солнца. Из-под тента появился бородатый человек в старых джинсах, закрученных до колен, в очках с металлической оправой. Тело бородача лоснилось коричневым загаром. Человека звали Клемент Айл. Ему было за сорок, и прибыл он домой.

Улыбаясь женщине, Айл спрыгнул на причал. С минуту они стояли неподвижно и молча смотрели друг на друга. Он — на бороздку, появившуюся у нее между бровей, на легкие морщинки вокруг глаз, на складку, окружавшую полный рот. По случаю его приезда она накрасила губы и напудрилась. Он с удовольствием заметил, что она по-прежнему красива. И в самом понятии «по-прежнему красива» явно звучал отголосок другой мысли: она устала, устала, хотя не прожила еще и половины жизни!

— Кэтрин! — позвал он.

И когда обнялись, вдруг подумал: возможно, теперь удастся устроить так, чтобы она осталась молодой, скажем, шестьсот — семьсот лет…

— Я должен идти разгружать, — сказал он, — скоро освобожусь.

Айл вернулся на судно. Она, надев очки, смотрела, как он легко двигался, и любовалась его манерой отдавать лаконичные приказания. Айл руководил командой из восьми человек, и наблюдение за выгрузкой электронного микроскопа не мешало ему шутить с Льюсом, толстым поваром-креолом из Маурити. Вскоре на причале выросла груда коробок и чемоданов.

Кэтрин решила возвратиться в дом до того, как туда станут сносить груз. Она взошла по деревянным мосткам, проложенным через пески, и скрылась в доме.

Большую часть груза разместили в лаборатории и на складе, находившихся рядом. Айл замыкал шествие грузчиков, неся клетку из досок от старых апельсиновых ящиков. Сквозь решетку высовывались два молодых пингвина.

Айл прошел в дом через заднюю дверь. Дом представлял собой простую одноэтажную постройку, сооруженную из коралловых глыб и крытую на местный манер тростником. Рифленое железо для кровли стали ввозить на остров значительно позже.

Айл оглядел знакомую прохладную гостиную: полки с книгами в бумажных переплетах, ковер, который они купили в Бомбее на пути сюда, карта мира, портрет Кэтрин, висящий на стене.

Айл подошел к двери и посмотрел на раскинувшийся остров. Калпени по форме напоминал старомодный ключ для открывания пивных бутылок. Дальнюю часть острова размыло морем. Прямо у естественной лагуны лежало маленькое селение местных жителей: несколько полуразваленных хижин открывал крутогорбый холм.

За окном он увидел жену, весело болтавшую с матросами, не скрывавшими, что им приятно разговаривать с хорошенькой женщиной. Джо с подносом пива топтался рядом.

Айл вышел и присоединился к разговаривающим. Усевшись на скамейку, он с наслаждением стал потягивать холодное пиво.

Улучив момент, сказал Кэтрин:

— Тебе следовало поехать с нами, Кэт! Здесь мир кораллов и моря, там — льда и моря. Ты даже не можешь себе представить! Антарктида девственна! Она подобна Калпени: всегда принадлежит только себе и никогда — человеку.

Команда вернулась на корабль. И Айл направился к хижинам местных жителей.

Хибары будто вымерли. На песке лежали ветхие лодки. Одинокая старуха, сидя под пальмой, похожей на хобот слона, уставилась на оперение летучей рыбы, сохнувшей перед ней; старухе даже было лень смахнуть мух, ползавших по слезящимся неморгающим векам. Все было мертво, кроме бесконечного Индийского океана. Даже облако над далеким пиком Каравати стояло неподвижно, будто бросив якорь.

Айл, может быть, впервые подумал о разумности безделья. Здесь, у этих аборигенов, хорошая жизнь или по крайней мере соответствующая их представлению о хорошей жизни. Скромные желания щедро удовлетворяет природа, и аборигены могут почти ничего не делать и ни о чем не заботиться.

Кэтрин приблизительно так же относится к жизни. Она способна изо дня в день бесцельно смотреть на пустынный горизонт и получать от этого удовольствие. Он же должен всегда что-то делать. Впрочем, все люди разные, и с этим надо считаться.

Айл наклонил голову и вошел в большую хижину. Полный молодой мадрасец, весь черный и лоснящийся, сидел за прилавком и ковырял в зубах. Его имя было старательно выписано над дверью староанглийским шрифтом: «В.К.Вандроназис». Он лениво, но уважительно встал и пожал руку Айлу.

— Наверное, рады возвращению с Южного полюса?

— Не скрою, Вандроназис, очень.

— Вероятно, на Южном полюсе холодно даже в жаркое время года?

— Да, и это точно. Но мы не стояли на одном месте. Мы прошли почти десять тысяч морских миль. А как ты живешь? Приумножаешь богатства?

— Сейчас на Калпени не разбогатеешь. Вы это отлично знаете. — Он с улыбкой воспринял шутку Айла. — Но живем не так уж плохо… Недавно обнаружили столько рыбы, что не смогли ее даже выловить. Никогда раньше Калпени не видел столько рыбы.

— А какой породы? Наверно, летающих рыб?

— Да-да, много, очень много именно этой рыбы. Других пород совсем не видно, а этой — миллионы.

— А киты появляются?

— В полнолуние приходят и огромные киты.

— Кажется, я видел их скелеты у старого форта.

— Целых пять. Последний выбросился на берег в прошлом месяце, еще один — на месяц раньше. И все во время полнолуния. Мне кажется, они охотятся на летающих рыб.

— Этого не может быть. Киты стали наведываться на Лаккадивские острова еще до появления летающих рыб. К тому же киты их не едят.

Вандроназис задумчиво склонил голову набок и сказал:

— Много странного в мире. Вы, ученые люди, тоже не все знаете. Не правда ли? Может быть, в этом году киты по-иному стали смотреть на летающих рыб. Конечно, это лишь мои догадки…

Чтобы поддержать бизнес, Айл заказал бутылку малиновой воды. Он медленно тянул алого цвета жидкость, продолжая дружески болтать.

Хозяин собрался было выложить все сплетни, гуляющие по острову, но Айл, поблагодарив его, побрел вдоль длинной и узкой части острова. Снова прошел мимо старухи, которая сидела так же неподвижно и смотрела на сохнувшую рыбу.

Айлу нетерпелось возвратиться в дом и обдумать услышанное о летающих рыбах. Он только что закончил длившееся долгие месяцы обследование океанских течений… Экспедиция поддерживалась Британским министерством рыбного и сельского хозяйства и Смитсоновским океанологическим институтом. Причиной ее снаряжения было появление несметного количества рыбы. Прежде всего, сверхизобилие сельди в перепаханных кораблями балтийских водах. Стремительное размножение сельди началось лет десять назад. Постепенно сельдевое нашествие распространилось и на районы Белого моря.

Антарктическая экспедиция Айла обнаружила также неестественно бурное размножение пингвинов. Айл обратил внимание на прогрессирующий рост особей, что до него никем не отмечалось.

Совершенно непонятно, почему внезапный рост фауны пришелся как раз на время, когда, казалось, удалось предотвратить угрозу перенаселения. Если раньше эта угроза была скорее мифической, то ныне превращалась в реальную опасность.

Цель путешествия «Кракена» в далекие воды Антарктиды была чисто научной. Недавно учрежденная Ассоциация Мирового океана наметила пятилетнее изучение течений. Старый, ржавый «Кракен», правда, оснащенный современными океанологическими приборами, стал позорной частью англо-американского вклада в эту программу.

* * *

За время плавания Клемент Айл проделал интереснейшую работу и сейчас вдруг решил рассказать о ней.

— Я хочу поделиться с тобой одним секретом. Лучше уж сразу освобожусь от тайного бремени! Знаешь ли ты, Кэт, что такое копеподы?

— Да, ты говорил о них. Рыба, не так ли?

— Это ракообразные, живущие в планктоне, — необходимое звено питательной цепи океанов. Подсчитано, что индивидуумов копепод куда больше, чем всех других многоклеточных животных: человеческих существ, рыб, устриц, обезьян, собак и прочих. Размер копеподы близок к размеру рисового зерна. Копеподы чрезвычайно прожорливы: они поедают диатомовых весом, равным половине их собственного веса. Домашняя свинья, даже рекордсменка, никогда не смогла бы этого сделать. Уровень воспроизводства копепод мог бы служить символом плодовитости старушки Земли. Питаясь мельчайшими существами, они, в свою очередь, поедаются одними из самых крупных животных — тигровой акулой и различными китами. Копеподы значатся также в диете некоторых мореплавающих птиц. У каждого вида копепод собственный маршрут и глубинный уровень в океанском пространстве. Изучая течение в океане, мы проследили за одним из видов на протяжении тысячи миль. Знать комплекс океанских течений для человека так же необходимо, как, скажем, схему циркуляции крови. «Кракен» открыл, в частности, течение, о существовании которого океанографы лишь догадывались. Мы нанесли его на карту и дали имя. Если я скажу, Кэт, как назвали новое течение, это развеселит тебя. Оно рождается вялым в Тирренском море. Мы не раз плавали там из Сорренто на Капри. Для тебя это было просто Средиземное море. Уровень испарений там очень высок, и сверхсоленая вода в конце концов выплескивается в Атлантику и направляется дальше, отклоняясь к югу. Течение легко проследить по степени солености и уровню приливов. Оно в основном однородно и представляет собой узкий поток воды, движущийся со скоростью около трех миль в день. В Атлантике сталкивается с двумя другими течениями, движущимися в обратном направлении.

«Кракен» проследовал через экватор в южные широты, в холодные воды Южного океана. В конце концов течение выходит к поверхности и разливается вдоль берегов Антарктиды от Уэделлы до моря Маккензи. За короткое полярное лето в этой теплой воде размножаются копеподы и другая мелкота. Ракообразные окрашивают море в светло-коричневый цвет — настолько много их собирается в воде. «Кракен» часто наталкивался на розовое от крови море. В то время как копеподы пожирали диатомовых, киты пожирали копеподов.

— Как ужасна природа! — сказала Кэтрин.

Айл улыбнулся.

— Возможно, но такова жизнь. И знаешь, как мы назвали течение? Оно будет названо как Течение Делвина — в честь Теодора Делвина, директора Ассоциации Мирового океана, великого эколога и твоего первого мужа…

Когда Кэтрин злилась, она походила на ежа. Взяв сигарету из сандаловой коробки, стоящей на столе, она произнесла с сарказмом:

— Не сомневаюсь, что идея такой шутки принадлежит тебе!

— Боже, сколько иронии в твоих словах! А название очень точно. Надо отдать должное Делвину. Он великий человек, более великий, чем, возможно, когда-либо стану я.

— Клем, ты же знаешь, как он относился ко мне?

— Да, знаю. Именно поэтому мне посчастливилось заполучить тебя! И я не таю зла на Делвина… Кроме того, он был моим другом…

— Нет, он не был тебе другом. У Теодора не было никогда друзей. Он дружил только с выгодой. После пяти лет, прожитых вместе, я знаю его лучше, чем ты.

— Ты должна быть справедливой…

Он улыбнулся, довольный ее раздражением.

Кэтрин бросила в него сигаретой и вскочила.

— Ты сумасшедший, Клем! Твоя чертовская уравновешенность сведет меня с ума! Почему ты не можешь хоть кого-нибудь возненавидеть?! Почему ты не можешь возненавидеть Тео, хотя бы ради меня?

Снаружи волны шумно бились о рифы, навевая сон. Монотонный гул порождал чувство приятного расслабления. Сам остров выглядел таким тихим, что не верилось, будто океан охватывает его со всех сторон. Нигде ни огонька, кроме лампочки на мачте «Кракена»…

Два пингвина замерли в одной из просторных клеток, сооруженных позади лаборатории. Они стояли, засунув клювы под ласты, и спали, не пошевелившись даже тогда, когда зажгли свет.

Кэтрин обняла Айла.

— Извини, я воспользовалась удобным случаем. Мне кажется, тебя можно поздравить. Открытие нового течения имеет гораздо большее значение, чем ты представил, ведь так?

— Да, поистине большое открытие — девять с половиной тысяч миль длиной…

— О, мили! Будь серьезным! Ты нарочно ведешь себя так, словно ничего особенного не сделал.

— Это ужасно! Если верить тебе, я могу получить рыцарство в любую минуту! Ну ладно! Говорю серьезно, через неделю мы должны лететь в Лондон. Мне предстоит сделать обстоятельный доклад. Есть еще открытие, сводящее эффект Делвина на нет, открытие, касающееся каждого из нас!

— Что ты имеешь в виду?

— Уже поздно. Мы оба устали. Я расскажу тебе об этом завтра утром.

— Расскажи сейчас, пока кормим птиц.

— Пингвины сыты. Я только хотел проверить их. Утром они едят лучше.

Айл задумчиво посмотрел на Кэтрин.

— Я жадный человек, хотя и стараюсь это скрыть, Кэт. Я жадно хочу жить. Мне бы хотелось прожить с тобой тысячи лет. Столько же хотелось бы странствовать по Земле. И эти сумасбродные желания осуществимы… В так называемой мировой системе кровообращения родилась новая инфекция, — почти заговорщицки произнес он. — Инфекция рождает особый вид заболевания, которое называется долголетием. Впервые его вирус был замечен десять лет назад в селедочных стаях на Балтике. Знаешь, как мы проследили Течение Делвина? У нас были глубокие тралы, которые опускали до слоев определенной плотности. Мы смогли точно установить соленость, температуру и скорость течения на всем протяжении. Мы исследовали планктон. И обнаружили, что копеподы несут особый вирус, который я рассматриваю как форму балтийского вируса. Ученые не знают его происхождения.

— Клем, пожалуйста, все это выше моего понимания! Что же этот вирус все-таки делает? Ты говоришь, он продлевает жизнь?

— Нет, пока еще нет… Насколько мне известно, пока нет…

Он жестом показал на скамейку, где стояло лабораторное оборудование.

— Я покажу тебе, как он выглядит, когда установлю электронный микроскоп. Вирус мал, но очень хитер. Сначала находит хозяина, потом стремительно развивается в полости клетки. На первый взгляд его деятельность заключается в разрушении всего и вся. Он как бы угрожает жизни клетки. На самом деле это уникальный ремонтник. И очень эффективный! Понимаешь, что это значит?! Любая живая форма, зараженная им, способна жить вечно. Балтийский вирус полностью перестраивает клетки, если находит достойного хозяина. Оба известных мне достойных хозяина живут в воде: рыба и млекопитающее: сельдь и голубой кит…

Клем заметил, что Кэтрин знобит.

Немного подумав, Кэтрин спросила:

— Ты думаешь, все сельдевые и киты бессмертны?

— Потенционально, да. Если, конечно, заражены вирусом. Много сельди вылавливается, поедается, но оставшиеся будут размножаться из года в год, не расходуя жизненных сил. Животные, питающиеся сельдевыми, по-видимому, не подвержены инфекции. Другими словами, вирус в них существовать не может. Парадоксально, но зародыш, таящий в себе секрет вечной жизни, сам под постоянной угрозой вымирания.

— А люди?

— Люди еще дальше от решения этой проблемы. Зараженные балтийским вирусом копеподы, движение которых мы проследили, вышли из глубин на поверхность в Антарктиде. Одно из моих открытий — есть еще существа, которые могут быть заражены. Например, пингвины. Во всяком случае, они не умирают естественной смертью. Птицы, которых ты видишь здесь, фактически бессмертны.

Кэтрин стояла и смотрела на пингвинов сквозь решетку большой клетки. Птицы замерли на краю водоема. Они просыпались и, не вынимая клювов из-под ласт, смотрели на женщину ясными неморгающими глазами.

— Смешно, не правда ли? Поколения людей мечтали о бессмертии. Но никогда не думали, что бессмертными окажутся пингвины. Как считаешь, стоит подумать, как нам заразиться бессмертием от пингвинов?

Он засмеялся.

— Это не легче, чем подхватить пситтакоз от попугаев. Не исключено, что в лабораториях найдут способ заражения человечества долголетием. Но прежде чем это случится, есть вопрос, на который мы должны ответить…

— Что ты имеешь в виду?

— Нравственный вопрос… Способны ли мы как род или особь к тысячелетней плодотворной жизни? Заслужили ли мы долголетие?

— Думаешь, у сельди больше заслуг, чем у человека?

— По крайней мере сельди зачастую более благоразумны, чем люди.

— Расскажи об этом своим копеподам!

Он с удовольствием засмеялся.

— Интересно и другое: каким образом копеподы, сами не заразившись, проносят вирус в латентной форме от Средиземного моря до Антарктики?! Конечно, должно быть связующее звено между Балтикой и Средиземноморьем, но мы его не нашли.

— Считаешь, другое течение?

— Не думаю. Вернее, пока не знаю. Между тем вся экология Земли переворачивается вверх дном. Появляется приятный избыток пищи, и выживают киты, которые были на грани вымирания…

Выживание китов уже меньше занимало Кэтрин.

— Ты попробуешь вселить вирус в нас?

— Опасная проба… Но это уже не моя область…

— Ты же не намерен предоставить судьбу вируса естественному ходу событий?

— Нет, не намерен. И хотя об открытии не знают даже члены экспедиции на «Кракене», я сообщил о нем одному человеку. Ты возненавидишь меня, Кэт, но я послал закодированное сообщение Тео Делвину на адрес ВВО в Неаполе. Хочу заглянуть к нему по пути в Лондон.

Лицо Кэтрин сразу стало уставшим и постаревшим.

— Ты или святой, или круглый идиот, — сказала она.

Пингвины неподвижным взглядом проводили двух людей, которые тихо вышли из комнаты.

* * *

Почти все население Калпени глазело на приземление вертолета. Даже Вандроназис закрыл свою лавку и присоединился к толпе зевак.

Большие пальмовые листья бились друг о друга под ветром от лопастей вертолета, на черном корпусе которого отчетливо вырисовывались знаки «ВВО». Как только лопасти винта перестали работать, из вертолета вслед за пилотом на землю выпрыгнул Тео.

Делвин был двумя-тремя годами старше Айла. Коренастый, хорошо сохранившийся, с тонкими чертами лица, хватким умом, Тео выглядел настолько же аккуратным, насколько Айл неряшливым. Его многие уважали, но мало кто любил. Айл, на котором красовались джинсы и парусиновые туфли, подошел к Делвину и поздоровался за руку.

— Приятно видеть тебя здесь, Тео. Ты осчастливил Калпени!

— Убийственно жарко! Ради бога, отведи меня в тень, прежде чем я изжарюсь. Как только ты это переносишь? Не представляю.

— Привык. Калпени для меня — второй дом. Видишь моих пингвинов, плавающих в лагуне?

— О-о-о-о! — Делвин был не в настроении вести разговор между прочим. В изящном светлом костюме он проворно зашагал к дому. Даже при ходьбе по песку видно было, как играют его мускулы.

У дверей дома Айл посторонился, дав гостю и пилоту — долговязому индейцу — пройти вперед. Кэтрин ждала в комнате. Если Делвин и был смущен встречей со своей бывшей женой, то ни одним жестом не выдал смущения.

— Всегда казалось, что в Неаполе слишком жарко, но вы живете в чертовой печи. Как дела, Кэтрин? Выглядишь ты отлично. Не видел тебя с тех пор, когда ты плакала на суде. Как к тебе относится Клемент?

— Ты, очевидно, приехал сюда не для того, чтобы поразвлечься, Тео? Ты и пилот хотите выпить?

После того как Делвина поставили на место, он поджал губы и повел себя уже менее задиристо. Следующее замечание могло быть истолковано как извинение.

— Островитяне раздражают меня: весь вертолет покрыли отпечатками пальцев. С тех пор как возникло человечество, они ни на шаг не продвинулись вперед по дороге цивилизации. Тунеядцы в прямом смысле этого слова! Имеют все, что необходимо: рыбу и кокосовые орехи, растущие у самого порога. Даже этот чертов остров им построили коралловые насекомые.

— Своим существованием мы тоже обязаны различным растениям, животным и земляным червям!

— По крайней мере последним мы платим регулярно свои долги. Однако не об этом речь. Я просто не разделяю твоей сентиментальной привязанности к необитаемым островам.

— А ведь мы не приглашали тебя сюда, Тео, — вставила Кэтрин, с еле сдерживаемой злостью глядя на него.

Появился Джо и принес пиво. Пилот у открытой двери, потягивая пиво, нервно наблюдал за своим боссом.

Делвин, Айл и Кэтрин присели, осматривая друг друга.

— Я понял, что ты уже получил доклад? — сказал Айл. — Поэтому и приехал сюда?

— Ты шантажируешь меня…

Говоря это, Делвин хрустнул суставами пальцев. Пилот схватился за пистолет, висевший в кабуре на боку. Айл впервые в жизни видел пистолет, направленный на себя. Пилот стоял, держа оружие в левой руке и небрежно отхлебывая пиво маленькими глотками. Айл встал.

— Садись! — приказал Делвин. — Садись и слушай. Или в скором времени появится сообщение, что во время купания между тобой и акулой не было достигнуто взаимопонимания. Ты идешь против сильной организации, Клемент. Но ты можешь жить спокойно, если будешь вести себя благоразумно. Что тебе нужно?

— Это тебе что-то нужно. Лучше объясни все по порядку.

— Ты всегда был наивен, как ребенок. Я понимаю сообщение, которое ты прислал с заверением, что никому ничего не сообщал, лишь как тонко завуалированный шантаж. Объясни, как купить твое молчание?

Айл посмотрел на жену и по ее лицу понял, что она сбита с толку. Злость на самого себя росла по мере того, как он осознал, что не может понять Делвина. Его доклад содержал почти научное суммирование цикла, по которому балтийский вирус из Тирренского моря заносится в Атлантику.

Айл молча покачал головой и, закрыв лицо руками, сказал:

— Прости, Тео, ты прав: я наивен. И все-таки не могу понять, о чем говоришь и почему думаешь, что разговор может проходить только под дулом пистолета?!

— Снова твоя шизофрения, Тео! — сказала Кэтрин. Она встала и направилась к пилоту, держа руку перед собой. Тот поспешно поставил пиво и направил пистолет на нее.

— Дай его сюда! — властно сказала она.

Пилот заколебался, потупив взгляд. Кэтрин взяла пистолет за дуло и, выхватив его, с отвращением отшвырнула в угол комнаты.

— А теперь убирайся! Иди и жди в вертолете! И забирай свое пиво.

Делвин направился было за пилотом, но затем снова сел. Решив игнорировать Кэтрин — это был единственный путь сохранить чувство собственного достоинства, — он, обращаясь к Клементу, произнес:

— Ты это серьезно? Ты действительно настолько глуп, что не понимаешь, о чем я говорю?

Кэтрин подошла и похлопала Клема по плечу.

— Тео, тебе лучше отправиться домой. Мы на острове не любим людей, которые нам угрожают.

— Оставь, Кэт. Давай все-таки выясним, какую гениальную идею он вынашивает. Тео проделал путь от Неаполя, рискуя своей репутацией, не ради пустой угрозы. В таком случае его следует считать ординарным жуликом…

Оскорбление не подействовало на Делвина.

— Что же ты задумал, Тео? Что-то ужасное, и это касается меня, ведь так?

Настойчивость Кэтрин возвратила Делвину самоуверенность и даже чувство юмора.

— Нет, Кэтрин, нет! Это совсем тебя не касается. К тебе я давным-давно потерял всякий интерес. Гораздо раньше, чем ты убежала с этим рыболовом…

Тео тяжело встал и подошел к почерневшей и засиженной мухами карте мира, висевшей на стене.

— Клемент, взгляни-ка сюда. Вот Балтика. А вот Средиземное… Ты проследил «Вирус бессмертия» на всем пути от Балтики до Антарктики. Я думал, у тебя хватит ума сообразить — недостает звена между Балтикой и Средиземноморьем. Допуская, что твое молчание продается, я переоценил тебя. Ты ведь еще ни о чем не догадываешься?

Айл нахмурился и провел рукой по лицу.

— Не лопни от самодовольства, Тео. Я случайно начал в Тирренском море. Конечно, если бы знал, что недостающее звено где-то близко, заинтересовался… Вероятно, вирус переносится из одного моря в другое пелагической особью. Скажем, птицей. Но, насколько я знаю, балтийский вирус или «Вирус бессмертия», как ты его называешь, не может существовать в теле птицы. Исключение — пингвины. В северном же полушарии пингвинов нет.

Сняв со своего плеча руку мужа, Кэтрин сказала:

— Милый, он же смеется над тобой!

— Да, Клемент, ты настоящий человек науки! — подхватил Тео. — Никогда не видишь того, что творится под носом, ибо вечно погружен в собственные излюбленные теории! Ты долговязый олух! «Вирус бессмертия» свойствен человеку — мне! Я работал над вирусом на Балтике и привез с собой в Неаполь, в штаб ВВО. Я продолжаю экспериментировать над ним в неаполитанской лаборатории, я…

— Но откуда мне знать об этом?! О Тео, ты нашел способ заражать вирусом людей?!

Чванливое выражение лица Делвина говорило, что Айл попал в цель. Клем повернулся к Кэтрин.

— Дорогая, ты права. И он тоже. Я действительно близорукий идиот. Должен был хотя бы предположить. Кроме всего, Неаполь расположен на берегу Тирренского моря. Об этом никто никогда не думал, и все говорили лишь о Средиземном.

— Наконец до тебя дошло! — сказал Делвин. — В Неаполе живет наша небольшая колония, и у каждого в крови «Вирус бессмертия». Он в инертном состоянии легко проходит тело человека и, сохраняясь в сточных водах, еще живым выносится в море, где переваривается копеподами, которых ты и обнаружил.

— Циркуляция крови!

— Что?

— Ничего… Это не имеет значения. Это просто метафора.

— Тео, ты, значит, и сейчас… Ну, ты имеешь его в крови?

— Не бойся назвать это своим именем, Кэт. Да, у меня в крови бессмертие.

Почесав подбородок, Айл взял стакан пива и отхлебнул. Потом долго смотрел то на Тео, то на Кэтрин и наконец сказал:

— Тео, ты настоящий ученый и величайший авантюрист в одно и то же время. Поэтому можешь не открывать того, что знаешь! Мы, конечно, понимаем, теоретически допустимо сделать прививки вируса человеку. Вчера с Кэт допоздна обсуждали именно эту проблему. И знаешь, что решили? Даже если сможем достигнуть бессмертия или, скажем так, продления жизни, мы должны отказаться от вздорной затеи. Должны будем отказаться, ибо никто не чувствует себя готовым нравственно отвечать за психическую жизнь на протяжении, ну, скажем, нескольких сот лет.

— Детский лепет! — сказал Делвин и направился в дальний угол комнаты, чтобы поднять пистолет. Но прежде чем Тео успел положить оружие в карман, Айл перехватил его руку.

— До тех пор, пока ты на Калпени, пусть пистолет хранится у нас. Между прочим, зачем он тебе понадобился?

— Я собирался пристрелить тебя, Айл!

— Отдай пистолет, и тебе не придется подвергать себя искушению. Хочешь сохранить секрет, не так ли? Как тебе кажется, много ли времени пройдет, пока он станет достоянием всех народов? Подобное не может долго храниться в тайне.

Тео не испытывал ни малейшего желания отдавать пистолет. Он сказал:

— Мы храним секрет уже пять лет. Сейчас нас пятьдесят. В большинстве — мужчины. Лишь несколько женщин. И прежде чем секрет перестанет быть секретом, мы станем еще более могущественными. Нам нужно всего несколько лет. Мы сделаем грандиозные капиталовложения и породнимся. Посмотри на список людей, побывавших в моей клинике… Через пять лет мы будем править Европой. А там рукой подать до Америки и Африки…

— Клем, видишь, он сумасшедший! Это особая форма разумного помешательства! Я тебе говорила… Но он не осмелится стрелять, он не рискнет… Тогда закон пожизненно упрячет его в тюрьму. А это теперь для него слишком большой срок!

Услышав в голосе жены гневные нотки, Айл предложил ей сесть и выпить пива.

— Хочу предложить Тео пройтись и взглянуть на китов. Пошли, Тео, покажу тебе воочию, за что ты выступаешь с глупой амбицией.

Тео посмотрел на него долгим взглядом, как бы размышляя, принесет ли ему прогулка полезную информацию. И, очевидно, решил, что принесет. Он встал и пошел за Айлом.

После темной комнаты яркое солнце ослепило. Вокруг вертолета все еще шумела толпа, время от времени переговариваясь с пилотом. Не обращая на них внимания, Айл и Делвин прошли мимо машины, обогнули лагуну, блестевшую в лучах полуденного солнца. Не останавливаясь, Айл вел гостя прямо на северо-западный конец острова. Берег был крут, они не могли видеть ничего, кроме старого португальского форта. Мрачное, полуразрушенное сооружение походило на нечто бессмысленное, созданное силами моря. Вблизи форт показался еще меньше, наверно, из-за туш, лежащих на берегу… Пять погибших китов — два выбросились совсем недавно — еще не успели сгнить. Светились черепа и кости в тех местах, где островитяне вырезали мясо. Три кита выброшены уже давно. От них не осталось ничего, кроме скелетов да остатков пересохшей кожи, при легком бризе качающейся на реберных костях, подобно занавескам.

— Зачем ты привел меня сюда? — вспылил Тео. Его массивная нижняя челюсть нервно двигалась.

— Научить тебя скромности… Ради твоего же блага… Посмотри на эту работу времени. Есть над чем задуматься! Это голубые киты, Тео. Самые большие живые существа, обитающие на планете! Посмотри на их скелеты! Только челюсть весит тонны…

Айл встал в огромную реберную клетку, и, когда случайно облокотился на кость, она заскрипела, подобно старому дереву.

— Сердце билось как раз здесь, Тео, и весило около восьми центнеров…

— Мог бы и дома рассказать мне о пятидесяти потрясающих фактах из естественной истории…

— Но ведь это не естественная история, Тео. Пять чудовищ гниют здесь, может быть, потому, что в далеких водах Антарктики они заразились, сожрав несколько копепод с балтийским вирусом. По твоему мнению, это могло быть пять лет назад?

— А что делают голубые киты вблизи Лаккадивских островов?

— Как-то не представлялся случай спросить их об этом. Известно лишь, что киты появляются вблизи Калпени в разные месяцы, но только в полнолуние. Кэтрин может тебе это подтвердить. Она видела китов живыми и рассказала об их самоубийстве в письмах. Что-то гонит китов через экватор в эти воды. Что-то заставляет их выбрасываться на берег. Заставляет умирать со вспоротыми о рифы животами… Валяться здесь такими, какими ты видишь их сейчас… Останься до следующего полнолуния, Тео! Сам увидишь самоубийство голубых китов…

— О'кей! Ты, сообразительный рыболов, одари ответом на загадку. Он, по-видимому, известен только тебе. Так почему голубые киты убивают себя?

— Они страдают от побочных явлений, Тео. Балтийский вирус, конечно, удлиняет жизнь. Но у тебя нет времени выяснить, к чему еще приводит заражение бессмертием. Ты так невероятно спешишь, что отказываешься от научного метода. Боишься постареть раньше, чем заразишься вирусом. И потому не соблюдаешь элементарного срока. Возможно, собираешься жить тысячи лет… Но что еще может с тобой произойти? Что случилось с этими бедными животными, которые не смогли выдержать удлинения жизни? Все, что ты сделал, ужасно. И скоро тебе и твоим конспираторам из Неаполя придется расплачиваться за легкомыслие…

Глушитель сработал эффектно — пистолет только слегка щелкнул. Звук походил на выковыривание земляничного зернышка, застрявшего в зубах. Пуля звонко взвизгнула, отрикошетив от ребра, и ушла в океан.

Айл рванулся вперед так быстро, как не доводилось и в молодые годы. Он достиг Делвина прежде, чем тот успел сделать второй выстрел. Они повалились на песок. Айл сверху. Ногой он придавил Делвина и руками схватил за горло и несколько раз ударил головой о большую кость. Делвин выронил пистолет. Айл подобрал оружие, отпустил Тео и встал на ноги. Пыхтя, он стал отряхивать песок со старых джинсов.

— Прости, это не очень вежливо… — сказал он, глядя на распластанного у ног человека с налитым кровью лицом. — Ты законченный болван!

Очистив брюки от песка, Айл направился к коралловому домику.

Кэтрин в ужасе отступила, увидев Айла в таком виде.

— Клем, что произошло? Ты ведь не убил?

— Дай стакан лимонада. Все в порядке, любовь моя. С ним ничего не случилось…

Клем уселся в тени и взял стакан. Его стало знобить. Кэт обычно не расспрашивала ни о чем и ждала, пока он расскажет сам. Она подошла к Айлу и обняла за шею. Вскоре через окно они увидели Делвина, который, пошатываясь, шел по дюнам. Не глядя в их сторону, он направился прямо к вертолету. С помощью пилота взобрался в машину. Через минуту заработал мотор, завертелись лопасти и машина поднялась. Кэтрин и Клем молча смотрели, как вертолет поплыл над водой, выходя на курс. Звук мотора стал затихать, и вскоре черная точка растаяла в гигантском небе.

— Тео тоже своего рода голубой кит. Он приехал сюда, чтобы здесь потерпеть крушение…

— Тебе следует послать в Лондон телеграмму и рассказать обо всем.

— Ты права. А пока я поймаю несколько летающих рыб. Подозреваю, что они тоже способны подхватить инфекцию.

Кэтрин сняла темные очки и села рядом, с беспокойством глядя на Айла.

— Я не святой, Кэт. И никогда не говори мне об этом. Я, кровожадный лжец, должен был лгать Тео, объясняя, почему голубые киты идут к нашим берегам?

— А почему?

— Не знаю. Киты садятся на мель не только у нас. И никто не знает почему. Тео легко вспомнил бы эту истину, не будь он таким трусом.

— Понимаю, почему ты солгал ему. Ты лжешь людям, которых ты уважаешь. Моя мать поступала обычно так же.

Он засмеялся.

— Господь с ней, с твоей матерью… Я лгал, чтобы напугать Тео. Хочу предостеречь всех, кто узнает о бессмертном вирусе и захочет заразиться. Пусть задумаются: зачем требовать удлинения жизни, не прожив еще как подобает и отведенной? Тео забрал мою ложь с собой… А ты хотела, чтобы в твоей крови жил этот вирус?

Он снял очки и протер стекла носовым платком.

— Я — нет, — сказала Кэтрин.

— Мир накануне серьезных перемен, — продолжал Айл, — но они происходят медленно. Еще медленнее изменяются люди. Ложь моя должна затормозить процесс изменений. Человечество обязано подумать: а не ужасно ли бессмертие?! Надо ли приносить ему в жертву загадку смерти? А теперь как насчет купания?

Когда они переоделись, Кэтрин сказала:

— У меня вдруг появилась мечта, Клем. Я изменила свое мнение — хочу, чтобы мы оба жили так долго, как только можно. Жертвую смертью ради жизни!

Он кивнул в знак согласия и сказал просто:

— Конечно, ты права.

Они засмеялись и побежали вниз к плещущимся о берег волнам.

Сидя на берегу и натягивая ласты, Айл сказал:

— Тео приехал сюда, чтобы заставить меня молчать. Он, конечно, сильный человек. Но сегодня он не был таким. Надеюсь, ты догадалась, что в действительности он приехал увидеться с тобой. Полагаю, ему недостает партнерши в том бесконечном будущем, которое он открыл для себя.

Они вместе ныряли, распугивая рыб и пуская пузырьки воздуха под искрящейся поверхностью. Медленно плывя на боку, Айл направился в пролив, ведущий к открытому океану. Она последовала за мужем, радуясь, что ей суждено жить в другом измерении.

Роберт Э. Альтер

Мираж

Перевод с англ. Г. Лисова

Шестеро наших рабочих-африканцев уныло ковыряли лопатами твердую, серую от зноя землю, спекшуюся на ровных, плотно уложенных камнях. Вероятно, раскопали пол древнего жилища или, может, крышу осевшей постройки? Наверняка что-то скрывалось под этой каменной кладкой.

Я устроился на обломке стены как раз над землекопами и наблюдал за работой. Тэннер, мой компаньон, лежал в палатке, страдая от очередного приступа лихорадки.

Наступили сумерки. Повеяло свежестью, и наконец первые крупные капли дождя оросили иссохшую землю. Сначала они падали редко, словно крошечные серебристые плоды с волшебного дерева.

Рабочие расчистили почти всю площадку. Сумерки быстро сгущались, и мне пришлось присесть на корточки, чтобы лучше рассмотреть кладку. Сомнений не оставалось — это была крыша, сложенная из плотно пригнанных камней правильной формы.

— Хелло, — обратился я к старшему из рабочих Хассину, — отодвиньте-ка один из угловых камней.

Хассин перевел мои слова, и рабочие начали орудовать лопатами. С трудом одну из угловых плит удалось сдвинуть в сторону. Глазам открылся черный зияющий прямоугольник.

— Принесите лестницу и фонарь, — мой голос чуть дрогнул на последнем слове.

Сгорая от нетерпения, я выудил из кармана огрызок свечи и зажег его. Затхлым, нездоровым запахом подземелья тянуло из разверстой каменной кладки. Сунув свечу в дыру, чтобы убедиться в отсутствии ядовитых газов, я тщетно пытался разглядеть что-нибудь внизу. Вскоре подошли африканцы и опустили в яму лестницу. Хассин подал мне фонарь. Я начал спускаться.

Как ни странно, здесь было сухо. Только холод и темнота создавали ощущение сырости. Тяжелые капли дождя падали сверху и стекали по ступенькам лестницы. Поднятый над головой фонарь осветил мрачные стены, здесь и там виднелся беловатый налет плесени.

Неожиданно в зыбком мраке мне почудилось видение, словно сотканное из бликов от фонаря. Это была фигура обнаженной женщины. Изумленный, я чуть не пробормотал «простите, мадам». Мраморная скульптура в полный рост как-будто светилась изнутри холодным белым светом. Я подошел к ней поближе.

Это была, бесспорно, самая замечательная скульптура, какую мне когда-либо приходилось видеть. Мельчайшие детали — волосы, ресницы, ногти — поражали своей достоверностью. Она стояла как живая, слегка расставив ноги, туловище чуть повернуто над великолепными бедрами, взгляд обращен в сторону, через плечо. Непередаваемое впечатление производило лицо, вернее, его выражение. Нечто странное и загадочное виделось в нем. Было ли это удивление, ужас или восторг? Я, как во сне, топтался вокруг статуи и даже посматривал в ту сторону, куда смотрела она… Кто создал этот шедевр? Как он попал сюда? И когда? У меня не было никаких сомнений — мы сделали необычайное, быть может, великое археологическое открытие!

Я вернулся к лестнице и отпустил рабочих домой. Хассин снова многозначительно ухмыльнулся, прежде чем пошел прочь. Неужели он увидел? Подходил ли он к дыре, пока я был внизу?

Едва дождавшись, когда рабочие исчезнут из виду, я бросился через кучи щебня к палатке, где лежал Тэннер. Дождь лил как из ведра.

— Ты никогда не мог и мечтать о такой находке! — мой голос тонул в шуме дождя… — Она… она бесподобна! Нет, это не то слово! Ты только взгляни на ее лицо!

Тэннер приподнялся на своем ложе, проворчал что-то и бросил таблетку хинина в рот. Это был приземистый и грузный человек, совершенно лысый. Раскопщик, не связанный никакими обязательствами с археологическими партиями. Впрочем, ни один уважающий себя археолог не хотел иметь с ним дело. Своеобразные методы Тэннера не пользовались популярностью. Мексиканское правительство преследовало его за контрабанду юкатанских сокровищ. Из Камбоджи он был изгнан за те же делишки. Греки при одном упоминании его имени приходили в ужас. Я не одобрял приемов Тэннера и пустился с ним в приключения только потому, что восхищался его эрудицией и археологическим чутьем.

— Уверен, что ты не предполагал найти здесь такое сокровище, — продолжал я.

Тэннер попытался подавить свою дрожь и криво усмехнулся.

— Судя по тому, как ты отзываешься о нем, действительно не предполагал. Впрочем, нет ничего удивительного, что оно спрятано именно здесь. Пойдем-ка поглядим.

Накинув дождевики, мы двинулись в темноту сквозь сплошную стену воды.

Тэннер, лишь только увидев скульптуру, чуть не задохнулся.

— М-мой бог! Эт-то ф-фантастично, М-миллер! Зажги еще фонарь!

Я зажег второй фонарь. Тэннер крался вокруг скульптуры, цепко оглядывая ее.

— Что-то невероятное! Ты только посмотри, как проработаны детали! Она древняя, древняя, древняя, мой мальчик, ты даже не можешь себе представить, какая она древняя! Это, конечно, не греческая и не римская скульптура. Черт возьми! Даже самые великие мастера древности не смогли бы так оживить мрамор!

Лицо мадонны вновь приковало мой взгляд. Что там она увидела, там, неизвестно где?

— Миллер! Ты знаешь, сколько она стоит?

Я покачал головой… Так и знал, что он заговорит об этом.

— Ее стоимость — это тридцать лет моих скитаний по миру, тридцать лет опасностей и лишений. Несколько раз я обогнул земной шар в поисках этой женщины, но никогда не мог представить себе, что она так прекрасна. Невероятная удача! — Тэннер замолчал и перевел дыхание.

— Ты все сказал? — спросил я.

— Что ты, что ты, конечно, нет, дорогой мой, ведь это золотое дно! Это же тысячи, сотни тысяч долларов! Я знаю надежных людей. Двое из них живут в Париже. Они не зададут никаких вопросов, даже не спросят наших имен. Никаких расспросов. И никаких налогов! Все пополам, мой мальчик, фифти-фифти, если…

— Если я помогу тебе вывезти ее отсюда!

— Иначе ничего не будет. Ты прекрасно это знаешь. У местных чиновников липкие руки. Мы должны быть довольны, если увезем отсюда какие-нибудь черепки или бусы. Как думаешь, Хассин и эти парни видели ее?

— Вряд ли. Я спустился сюда один. Черт его знает, этого Хассина! Может, он подкрался и заглянул вниз, когда я отвернулся?

— Если он узнал, то уже сообщил властям. В этом можно не сомневаться, Миллер! Мы должны увезти ее сегодня ночью! Сейчас!

Я начал отговаривать его, но уже через минуту сам стал колебаться. Слишком уж велик был соблазн разбогатеть или хоть стать знаменитым. Прежде чем окончательно решиться, я спросил Тэннера:

— Ты уверен, что это шедевр? Она действительно очень древняя?

— Я знаю свое дело. Она не упоминается ни в одном из существующих каталогов. Это точно… Ее уникальность подтвердит любой специалист, но в этом ты вполне можешь положиться на меня. Все, что ты должен сделать, — это помочь мне вывезти ее отсюда.

— Куда? И как? — спросил я.

— Дай подумать… Нам надо найти какое-нибудь суденышко, чтобы переплыть реку. Правда, в пути нас могут перехватить морские патрули. Нет, так не пойдет. Мы должны довезти ее на нашем грузовике берегом до границы. Идет?

Я поразмыслил и согласился.

Мы опутали скульптуру веревкой, перекинули свободный конец через блок, кое-как закрепив его над дырой, и осторожно начали приподнимать драгоценный груз. Как ни странно, но мне показалось, что мрамор должен быть тяжелее.

— Как ты думаешь, она из халцедона? — спросил я, когда мы остановились на минуту, тяжело дыша. Сплошной поток воды продолжал лить на нас сверху. — Почему она так поблескивала при свете фонаря?

— Это, должно быть, влага, — отозвался Тэннер, — за сотни лет она могла скопиться в погребе.

Может быть. Но ведь погреб был запечатан не хуже, чем гробница Тутанхамона…

Наконец мы вытащили статую в дождь и темень, и Тэннер заторопил меня:

— Скорее грузовик! Ради бога, скорее!

Наша старая развалина с высокими металлическими бортами и открытым верхом стояла рядом. Я подал машину к яме, затем выскочил из кабины и начал опускать задний борт. Тэннер, обхватив качающуюся статую, со страхом следил за моими движениями. Борт со скрежетом опустился, и холодная черная вода схлынула из кузова. Тэннер трясся так, что слышно было, как он стучал зубами.

— В-все хорошо. В-возьми ее з-за плеч-чи, н-не з-за голову, парень! Р-ради всего святого, ос-ст-торожней!

Чертыхаясь и толкаясь, раскачивая и подпирая статую то с одного бока, то с другого, мы наконец втащили ее в кузов. Тэннер шипел, как бразильский боа:

— Т-теперь лег-че! Тих-хо! Не с-стукни ее о б-борт!

Слава богу, наша мадонна была в кузове. Она лежала на спине, щедро орошаемая дождем, лицо, слегка повернутое к левому плечу, хранило застывшее, поразившее нас странное выражение. Чем она удивлена?

— Я с-сяду за руль, — сказал Тэннер, оттолкнув меня в сторону.

Нахмурившись от смутного предчувствия, я поднял задний борт, и, обойдя машину, влез в кабину. Тэннер захлопнул дверцу, нажал на стартер, и мы двинулись. Сначала медленно, пока вылезли из грязи, затем, как только выехали на дорогу, понеслись зигзагами.

— Легче! — пронзительно крикнул я.

— З-заткнись! — огрызнулся Тэннер.

А дождь все лил, лил. Вода капала с потолка кабины, сочилась через щели и даже через неплотно подогнанные края ветрового стекла. Грузовик буксовал, выкарабкивался из грязи, резко поворачивал и скользил юзом, затем вновь вырывался вперед. Тэннер, не переставая трястись, стучал зубами и корчился за рулем.

И вдруг все происходящее показалось мне безумием: эта сумасшедшая гонка ночью по раскисшей дороге, этот трясущийся в лихорадке, ослепленный навязчивой идеей неудачник, скрючившийся за рулем, эта мраморная женщина с загадочным лицом, слегка повернутым к левому плечу…

— Тэннер, — позвал я, — зря мы все затеяли…

— Замолчи ты, черт возьми! Разве ты не понимаешь, что я везу в кузове? Это моя жизнь. Вся моя жизнь! Тридцать лет я лелеял мечту о таком сокровище, и вот оно в моих руках. Да разве я мог представить себе, что она будет такой? Она моя! Я нашел ее и вывезу отсюда — никакие силы на земле не остановят меня!

Настойчивый рефрен в его словах — я, мое, моя — неприятно поразил меня… Продолжает ли он считать нас равноправными партнерами «фифти-фифти»? Болезнь или наша находка помутила его разум?

Далеко впереди вдруг появился и исчез огонек. Вот он снова зажегся и медленно начал приближаться к нам. Потом замер. Около него зажегся огонек поменьше. Он то исчезал, то снова появлялся.

— Это мотоцикл, — прохрипел я. — Кто-то сигнализирует нам, видно, приказывает остановиться.

Тэннер не отозвался, и я почувствовал, что он гонит машину прямо на мотоциклиста. Мне ничего не оставалось делать, как резко ткнуть левой ногой в ступню Тэннера, лежащую на педали тормоза.

— Болван! Ведь ты убьешь его!

Машина с визгом затормозила и развернулась, подняв фонтан грязи.

— Проклятье!

— Черт бы тебя побрал!

Высокий детина в дождевике направился к нам, тяжело ступая по грязи. Это был один из береговых патрульных. На локтевом сгибе у него уютно лежал автомат довоенного образца. Он подошел к кабине с той стороны, где сидел Тэннер, и постучал дулом автомата в дверь. Тэннер молча опустил стекло.

— Кто такие? — спросил патрульный. — И куда направляетесь?

Мы вытащили свои бумажники с удостоверениями личности и подали ему.

— На раскопки, — брезгливым тоном произнес Тэннер.

— Вы видите — мы археологи, — сказал я. — Переезжаем с места на место в поисках древних сокровищ.

— Да-а? — протянул патрульный. — Есть разрешения?

— Они у вас в руках, — сказал Тэннер.

— Да? А что в кузове?

— Инструменты для раскопок.

— Ну-ка покажите!

Тэннер наклонился, словно нащупывая что-то около своих ног. Признаться, я не обратил на это внимания. Словно завороженный, я смотрел, как патрульный подходит к кузову. Все-таки мне удалось сбросить оцепенение и выйти из кабины.

— Открывай!

Кузов до краев был заполнен водой, хотя она непрерывно стекала вниз через множество щелей и отверстий в полу и бортах. Я взялся за правый откидной болт кузова и улыбнулся патрульному, словно говоря: «Пожалуйста, смотрите». Фигура Тэннера метнулась за его спиной. Тяжелый гаечный ключ, описав дугу, с силой опустился на голову патрульного. В тот же миг ночную тьму разорвали выстрелы: «Бах-бах-бах-бах!» Все-таки он успел нажать курок, прежде чем его безжизненное тело повалилось в грязь.

— Тэннер! Идиот! Зачем ты это сделал?

Тэннер ничего не ответил. Он бросил гаечный ключ в сторону и, наклонившись,