/ / Language: Русский / Genre:geography_book, sci_history, adv_geo, nonfiction, nonf_biography / Series: Великие путешествия

Дневники полярного капитана

Роберт Фалкон Скотт

Каждый шаг в неизведанное опасен – эту истину знает каждый. Но на себе, как на подопытных добровольцах, ее испытывают немногие. И в первых рядах этих немногих – путешественники и первопроходцы.

Капитан Роберт Фалкон Скотт (1868—1912) – фигура великая и трагическая даже по строгим меркам суровых полярных исследователей. Не в переносном, а в буквальном смысле он положил жизнь на достижение Южного полюса Земли. Соревнуясь с экспедицией Руаля Амундсена, Скотт с товарищами дошли до полюса, обнаружили там норвежский флаг – и погибли на обратном пути.

Мужество отличается от храбрости, как сила от усилия, как любовь от влюбленности, как справедливость от отмщения. Только один пример: отморозивший ноги капитан Оутс, чтобы не задерживать товарищей, «пропал без вести»: вышел из палатки и не вернулся.

Да, они не стали первыми – они стали единственными. Была ли их жертва напрасной? Истина проста: мы с детства воспитываемся на примерах. Какие примеры нужнее человеку: стяжательства и конформизма – или благородства и подвига? В наследство от капитана Скотта благодарным потомкам достался высокий пример силы человеческого духа, а внимательным и чутким читателям – путевые дневники и прощальные письма, книги, способные не только увлечь захватывающими описаниями полярной романтики, но и тронуть наше сердце и нашу душу. Замерзая в одиннадцати милях от базового лагеря, до которого он так и не дошел, свое прощальное письмо жене Скотт начал словами: «Моей вдове»…

В эту публикацию вошли путевые дневники и прощальные письма великого первопроходца – его завещание потомкам. Завещание, к которому можно добавить только слова Теннисона, высеченные на могиле отважного полярника: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Биографические очерки об авторе этой книги и его преданном помощнике в первой полярной экспедиции Э. Шеклтоне, дополнившие основной текст, расширяют панораму событий и помогают лучше почувствовать время и место, обстоятельства и людей, стиравших белые пятна с карты мира.

Электронная публикация включает все тексты бумажной книги Роберта Скотта и базовый иллюстративный материал. Но для истинных ценителей эксклюзивных изданий мы предлагаем подарочную классическую книгу. Сотни цветных и черно-белых фотографий, картин, рисунков непосредственных участников экспедиции, карты маршрутов и документы эпохи позволяют наглядно представить все то, о чем рассказывает книга. Это издание, как и все книги серии «Великие путешествия», напечатано на прекрасной офсетной бумаге и элегантно оформлено. Издания серии будут украшением любой, даже самой изысканной библиотеки, станут прекрасным подарком как юным читателям, так и взыскательным библиофилам.


путешествия,полярная экспедиция,великие путешественники,географические открытия ru Adobe InDesign скрипт indd2fb2, FictionBook Editor Release 2.6.6 21 April 2015 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9364095d2899d49-d78b-11e4-999b-002590591dd6 1.0 Литагент «5 редакция»fca24822-af13-11e1-aac2-5924aae99221 Дневник полярного капитана ЭКСМО Москва 2014 978-5-699-54268-0

Э. К. Пименова. Герои Южного полюса. РОБЕРТ СКОТТ

Введение

Первыми достичь Южного полюса удалось норвежцу Амундсену и англичанину Скотту.

Амундсен дошел до полюса раньше Скотта и благополучно вернулся обратно. Капитан Скотт, путешествие которого было исключительно трудным, погиб на обратном пути вместе со своими товарищами.

Экспедиция, отправленная на поиски, нашла спустя восемь месяцев палатку и в ней три замерзших трупа. Это были: капитан Скотт, Уилсон и Боуэрс. Двое других товарищей Скотта, Эванс и Оутс, умерли по дороге.

Уилсон и Боуэрс лежали в спальных мешках, по обыкновению, надвинутых на голову. Капитан Скотт, очевидно, умер последним. Верхнее платье на его груди было раскрыто и отвороты мешка сброшены. Одна рука его лежала на теле Уилсона. Под плечами у него нашли сумку с тремя записными книжками и письма к разным лицам. Кроме того, там же находилось его послание к публике, в котором он объяснял причины бедствия, постигшего их, исключительно дурной погодой, которая свирепствовала все время… «На обратном пути нам не выдалось ни одного хорошего дня, – говорит он в своем послании. – Я утверждаю, что все сделанные нами распоряжения вполне отвечали требованиям, но никто в мире в это время года не мог бы ожидать такого страшного холода и такой труднопроходимой поверхности льда!

Ночью температура понижалась до 47° [8°C], при непрерывном ветре. Все это было совершенной неожиданностью, и причиной нашей гибели, несомненно, является это внезапное наступление жестоких морозов, которому я не могу найти удовлетворительного объяснения… Последним ударом, завершившим наши бедствия, была метель, застигшая нас в одиннадцати милях от того склада, где мы рассчитывали найти топливо и запасы для остального пути. Мы застряли на этом небольшом расстоянии от нашего Однотонного лагеря, имея запас пищи всего на два дня, а топлива на один день!

Мы не могли выйти из палатки четыре дня. Кругом нас воет вьюга. Мы ослабели. Писать трудно, но я все-таки не жалею об этом путешествии. Оно указывает, что англичане и теперь, как и в прошлое время, способны переносить труды и лишения, помогать друг другу, как в былые времена… Пусть эту повесть о мужестве, выносливости и отваге моих товарищей расскажут мои черновые наброски и наши мертвые тела!»

Путешествие капитана Скотта исключительно по драматизму и действительно указывает, каким громадным запасом мужества и энергии обладали он и его товарищи, чтобы бороться до конца с ополчившимися на них силами природы. Цель была достигнута, хотя и с опозданием, но эти мужественные люди заплатили за нее жизнью.

Капитан Скотт вел дневник, в котором аккуратно, изо дня в день, до самой минуты смерти, записывал все, и, читая эти записи, можно проследить все его путешествие от самого начала и вплоть до трагического конца, когда слабеющей рукой он выводил последние строки.

Глава I

Благоприятные предзнаменования. – Вид нагруженного судна. – Бедные животные. – Жизнь на корабле. – Плавучие льды. – Рождество на корабле. – Пингвины. – Жизнь подо льдом.

Путешествие началось при благоприятных предзнаменованиях. Капитан Скотт закончил в Новой Зеландии, в ноябре 1910 года, все свои приготовления, и его судно «Терра Нова» вышло в море 29 ноября. Свой дневник он начал писать с 1 декабря.

Описывая вид судна, нагруженного всем необходимым для такого путешествия, он говорит:

«Внизу, насколько мы могли ухитриться, все было плотно заставлено и упаковано… Пятнадцать лошадей стоят рядышком, лицом к лицу, семь с одной стороны и восемь с другой, а посередине помещается конюх. И все качается, качается непрерывно, повинуясь неправильному, ныряющему движению судна… Какая пытка для бедных животных выносить это день за днем, по целым неделям!

Собак всего тридцать три. Их нам поневоле приходится держать на цепи. Насколько возможно, они пользуются прикрытием, но положение их весьма незавидно. Волны беспрестанно ударяют о борт судна и рассыпаются дождем холодных брызг. Собаки сидят, повернувшись спиной к борту, но на них обрушивается холодный душ, и вода струей сбегает с них. Жалко смотреть на них, они ежатся от холода, и вся их поза выражает страдание. Иногда бедняжки даже взвизгивают, и вообще вся эта группа животных представляет очень унылую, печальную картину».

В кают-компании (общей каюте) было тесно, и все едва умещались за столом. На судне было 24 офицера, но обыкновенно двое или трое отсутствовали, потому что стояли на вахте.

Пища была простая, но питательная. «Удивительно, – восклицает Скотт, – как наши два буфетчика умудряются сделать всю работу вовремя, и посуду вымыть, и каюты убрать, и при этом они всегда готовы услужить каждому и неизменно веселы и приветливы».

Морская болезнь, конечно, давала себя чувствовать. Но большинство команды состояло из бывалых моряков, уже привыкших к ней. Больше всех, по-видимому, страдал от нее фотограф Понтин. Тем не менее он не прекращал работы, хотя и должен был неоднократно нагибаться к борту. Пластинки он проявлял, держа в одной руке ванну, где промывал их, а в другой – таз, на случай припадка морской болезни.

2 декабря был день тяжелых испытаний, свирепствовал сильный шторм и волны заливали палубу. В такие минуты приходилось цепляться руками за что попало, чтобы не быть унесенным за борт. Буря не унималась весь день и всю ночь. Опасность возрастала, потому что засорились насосы в машинном отделении и вода поднялась выше люков. Старший кочегар Лэшли, стоя по самую шею в бурлящей воде, упорно работал, стараясь прочистить насосы, но ничто не помогало: тяжело нагруженное судно сидело глубоко и могло погрузиться в воду сверх меры, а это было очень опасно. Все, стоя почти по пояс в воде, работали день и ночь, вычерпывая воду. Офицеры и команда не теряли, однако, бодрости и даже пели за своей работой. Ночью утонула собака и околела лошадь. Волной иногда уносит собаку, и ее удерживает только цепь. Но в таких случаях собаке грозит удушение, если не подоспеет помощь. Одну из них так и не смогли спасти – она задохнулась.

Другую волна унесла с такой силой, что цепь порвалась, и собака исчезла за бортом. Но следующая волна каким-то чудом принесла ее обратно и бросила на палубу. Собака эта осталась жива и здорова.

На другой день буря прекратилась, и можно было привести в известность ущерб, который она причинила. Погибли две лошади и одна собака и, кроме повреждения бортов судна, волнами унесло 10 тонн угля, много керосина и ящик спирта для научных препаратов.

Погода исправилась, но пострадавшие во время шторма лошади причинили Скотту большое беспокойство. «Сомневаюсь, чтобы они могли вынести еще такую бурю, не оправившись совершенно, – замечает Скотт. – Декабрь в море Росса, где мы находимся, должен быть хорошим месяцем и всегда был таковым, но все же надо быть готовым ко всему, и я очень беспокоюсь за наших животных».

Девятого декабря, в шесть часов утра, показались айсберги и сплошные плавучие льды. Скотт не ожидал встретить такой лед раньше 66-го градуса широты. Зато качка прекратилась, и все почувствовали облегчение после недавних бурных дней. Но этот лед грозил задержать плавание. Действительно, лед становился плотнее, и, казалось, невозможно было пробиться через него. Однако перемены наступали постоянно.

«Я почти всю ночь не ложился, – пишет Скотт 13 декабря. Никогда я не испытывал таких быстрых и резких перемен, которые страшно действуют на нервы. Ничто так не утомляет, как необходимость приспособляться к постоянно меняющимся условиям. Один час все как будто хорошо, в следующий же положение снова кажется безвыходным. Просто не знаешь, на что решиться!».

17 декабря положение еще ухудшилось. «Мы попали, по-видимому, в самую середину страшно толстых, скрученных ледяных масс, простиравшихся во все стороны, насколько можно видеть, – пишет Скотт. – Положение со всех сторон крайне опасное. Попали мы в эти толстейшие массы льда в час пополудни и пробились через такие чудовищные громады, какие мне редко случалось видеть. Выдвинутые давлением льдов гряды возвышались на 24 фута над поверхностью и, наверное, погружались не менее чем на 30 футов в глубину. Наносимые нам удары свидетельствуют о несокрушимости этих ледяных масс…»

Однако к вечеру положение внезапно изменилось к лучшему. 21 декабря были разведены пары, и судно опять двинулось вперед.

Путешественники с любопытством наблюдали пингвинов, которых тут водилось множество. Уилсон обошел ледяное поле, желая поймать несколько штук, и для этого лег ничком на лед. Птицы подбегали к нему, когда он пел, и тотчас же убегали, когда он умолкал.

24 декабря судно снова уперлось в сплошное ледяное поле, простирающееся по всем направлениям; это было очень неприятное открытие, и приходилось снова запастись терпением и ждать, пока раскроется лед. Но путешественники не падали духом и были веселы в ожидании праздничного обеда. По случаю Рождества кают-компания была разукрашена флагами. Вечером повалил густой снег, было холодно и сыро, но никто из живущих на корабле, ни матросы, ни офицеры, не обращал на это внимания. Все были веселы и находили чудесным обед, который состоял из следующих кушаний: суп с томатами, рагу из пингвинового филе, ростбиф, плум-пудинг, спаржа; затем подавалось шампанское, портвейн и ликеры. За столом сидели до 12 часов и пели хором.

26 декабря Скотт называет положение судна «самым безотрадным». «Мы окружены сплошными льдами огромного объема, – пишет он. – Трудно представить себе более безутешные условия, чем те, в которых мы находимся, но в высшей степени отрадно видеть готовность всех и каждого приложить последние силы, как бы ни были незначительны достигаемые результаты».

«С трудом верится, какая жизнь кишит непосредственно под поверхностью льдов! – восклицает Скотт. – Опущенный в воду невод мгновенно наполняется диатомеями (водорослями) и ясно указывает, что плавучая растительная жизнь во много раз богаче здесь, чем в тропических и умеренных морях. Водорослями питаются бесчисленные массы креветок, плавающих у краев каждой льдины и выплескивающихся на перевернутые обломки льда. Эти креветки, в свою очередь, служат пищей другим созданиям, малым и большим, множеству неизвестных рыб, белому тюленю и птицам.

Рыб чрезвычайно много, судя по тому количеству, которое мы изловили на перевернутой льдине, и по тому, что видели наши матросы. Они уверяют, что видели полдюжины рыб, если не больше, длиной по крайней мере с целый фут, которые уплыли под лед. Из млекопитающих нередко встречается вооруженный страшными зубами длинный гибкий морской леопард, в желудке которого, наверное, содержится несколько пингвинов, а может быть, и маленький тюлень. Встречается также косатка, ненасытное и свирепое китообразное животное, которое пожирает всякое другое, не слишком большое животное. Косатка в большом числе попадается у берегов. Затем, надо упомянуть о громадных травоядных китах разных видов, начиная от синего кита, самого огромного из всех млекопитающих, до других китов меньших размеров и еще не получивших названий.

Эти громадные животные встречаются в большом числе, и понятно, какое им требуется количество пищи, а стало быть, и какое несметное множество всякой мелкой твари должны содержать эти моря, чтобы пропитать их. Под этими ледяными полями и в полыньях, где, казалось, царствуют мир и спокойствие, свирепствует, как мы видим, все та же непрерывная война, вызванная борьбой за существование».

Капитан Скотт каждый раз с величайшей похвалой отзывается о своих товарищах, как об офицерах, так и о матросах. «Я чувствую, что такая поддержка должна нам обеспечить успех», – говорит он.

Глава II

Старые знакомые места. – Отдельные моменты путешествия. – Жизнь в старом доме. – Полярная зима. – Возвращение солнца. – Пропавшая собака. – Времяпрепровождение путешественников. – Товарищи Скотта. – Однотонный лагерь. – Дурная погода. – Экскурсия к полюсу. – Прощание с товарищами. – Последние спутники Скотта. – Мучительная дорога. – Горькое разочарование.

Скотт рассчитывал высадиться у мыса Крозье и устроить там станцию, но от этого пришлось отказаться. В день Нового года судно, наконец, вышло из плавучих льдов и на всех парусах направилось к югу. Берег с горой Эребус, окутанный облаками, был хорошо виден. К вечеру подошли к Барьеру – так называется сплошная стена льда шириной в 400 миль, а в длину еще больше, которая простирается к югу от острова Росса и к западу от Земли Виктории. Но прибой не допустил высадиться. «Такая жалость, что нам пришлось отказаться от нашего излюбленного плана! – восклицает Скотт. – Все на этом берегу сулило нам хорошую зимовку. Удобное место для дома, лед, служащий запасом воды, снег для животных, хорошие покатости для бега на лыжах, обширные гладкие каменные площади для прогулок. Близость к Барьеру и колониям двух видов пингвинов, удобный подъем на гору Террор, хорошие условия для научных наблюдений, довольно удобный путь на юг, с невозможностью быть отрезанным, и т. д., и т. д. Бесконечно жаль покидать это место!»

На мысе Крозье находилась колония пингвинов, и от нее до Птичьего мыса тянулась неприступная, окованная льдом береговая линия. Обходя этот мыс, путешественники открывали знакомые места. Они увидели старый сигнальный шест, поставленный ими, когда они стояли тут с судном «Дискавери», во время предшествовавшего плавания. Он торчал так же прямо; и когда путешественники сличили все, что видели, со старыми фотографиями, то ни в чем не нашли перемены.

«Приятно было увидеть старые места, – говорит Скотт. – Чувствуется что-то родное в этой обстановке!»

Для зимовки выбрали удобное место в бухте и стали на якоря. Тотчас же после этого было приступлено к выгрузке моторных саней, лошадей и припасов, а затем и к постройке дома у мыса Эванс, названного так Скоттом в честь старшего офицера судна. Мыс этот – один из отрогов горы Эребус. Над ним возвышается ее величественная, покрытая снегом и дымящаяся вершина. Огромные ледники спускаются по нижним уступам горы и высокой голубой стеной врезаются в море, синяя поверхность которого усеяна сверкающими айсбергами и огромными плавучими льдинами. Дальше возвышаются красивые Западные горы, со своими многочисленными острыми пиками, крутизнами и глубокими обледенелыми долинами.

«Дивный горный ландшафт, подобных которому мало на свете! – восклицает капитан Скотт. – Все слагается благоприятно для нашей экспедиции, если только нам удастся перевезти наши припасы и провести лошадей мимо Ледникового языка.

Сегодня, за обедом, – пишет он дальше, – нам подавали котлеты из тюленьего мяса, до того вкусно приготовленные, что невозможно было отличить их от самых лучших говяжьих котлет. Двум товарищам я выдал их за говяжьи, и так как они не сделали никаких замечаний, то я сознался в обмане лишь после того, как они съели каждый по две котлеты. В первый раз я ем тюленье мясо, не замечая его неприятного вкуса. Вот что значит приготовление! Повар у нас превосходный».

Действительно, казалось, экспедиция Скотта была так хорошо обставлена, что должна была иметь успех. Со всеми возникавшими затруднениями справлялись довольно удачно, хотя изменчивость льда доставляла им много хлопот. Немало возни было с лошадьми при переправах и перевозке грузов. Лошади проваливались очень глубоко и не раз подвергались серьезной опасности.

Скотт следующим образом перечисляет отдельные моменты путешествия по льду, особенно ярко запечатлевшиеся в его памяти. Это были соблазнительная теплота спального мешка; шипение походной печки и пар, поднимающийся от кушаний; контраст между маленькой зеленой палаткой, в которой приютились путешественники, и необозримой белой пустыней, погруженной в вечное безмолвие; глухое гудение парусины палатки во время сильного ветра и метели; снег, несущийся с юга полупрозрачными столбами; бледные желтоватые призраки, предрекающие надвигающуюся бурю и мало-помалу закрывающие ландшафт. «Пурга, говорит он, – это возмущение природы, а трещина, поставленная ею, – западня путешественникам! Никакой охотник не сможет так искусно спрятать свою ловушку! Мост над нею из легкого, слегка волнистого снега ничем не указывает на скрытую опасность. Об этом можно догадаться лишь тогда, когда человек или животное проваливается и, барахтаясь руками и ногами, карабкается, цепляясь за края… А кругом глубокое молчание, прерываемое единственно только мягкими, глухими шагами идущего отряда».

Описывая пребывание в палатке во время метели, Скотт говорит: «Крутит снег, сухой, как мука. Достаточно двух минут, чтобы человеку превратиться в белую фигуру. Но в нашей маленькой палатке удивительно тепло и уютно. Мы только что отлично поужинали, наслаждались на покое трубочкой и дружеской беседой у огня, почти забывая о времени и о завывающей кругом метели. Лежа в наших теплых спальных мешках, мы с трудом представляли себе, какой ад там, за тонкой парусиной, нашей единственной защитой от непогоды!»

Так писал в своем дневнике Скотт в феврале 1911 года, во время экскурсии для устройства вспомогательного лагеря. Но как изменилось его положение в конце этого же года, когда он приблизился к Южному полюсу и, дойдя до него в январе, пустился в обратный путь!

Первая экскурсия для устройства лагеря окончилась благополучно, хотя путешественники несколько раз подвергались большой опасности из-за изменчивости льда, внезапно отрывающегося от берега, трещин, куда проваливались люди и животные, и, главным образом, из-за бурь и метелей. К счастью, все люди уцелели, погибли лошади и пара собак.

Путешественники приютились в старом доме, построенном в этом месте еще во время плавания на корабле «Дискавери». Дом оказался в довольно сносном состоянии, хотя пришлось все-таки исправить кое-что для лучшего сохранения в нем тепла. Скотт так описывает жизнь в этом старом доме:

«Мы собираемся вокруг огня, сидя на ящиках. Каждый держит в руках большой кусок хлеба с маслом и жестяную кружку с чаем: тепло, уютно, хорошо! Однако в доме мы остаемся недолго. Мы спешим на работу и возвращаемся часам к пяти-шести с изрядным аппетитом. А в это время наши кулинары хлопочут над приготовлением вкусной жареной тюленьей печенки. Удивительно, как это блюдо не надоедает нам, и каждый вечер мы расхваливаем его. Впрочем, один раз оно оказалось неудачным.

Уилсон, всегда проявлявший большую изобретательность в деле приготовления разных кушаний, едва не погубил свою репутацию. Он вздумал жарить тюленью печенку в пингвиновом жире, уверяя, что этот жир можно лишить его неприятного вкуса. Достали жир, тщательно перетопили его. Получился прозрачный, чистый и лишенный всякого запаха жир. Но наружность, как известно, бывает обманчива, и наше кушанье оказалось пропитанным тем особым ароматом, которым отличается мясо этой птицы и о котором лучше не распространяться. Трое из нас оказались героями и все-таки одолели свои порции, но остальные, отведав, решили довольствоваться сухарями с какао. После ужина мы часок– другой курим и беседуем.

Это приятное и отрадное для души время, когда обмениваются своими воспоминаниями люди, обладающие буквально мировым опытом. Нет почти той земли, которую не изъездил бы тот или другой из нас, но наше положение и наши занятия различны. Часа через полтора после ужина мы удаляемся на покой, раскладываем наши спальные мешки, разуваемся и, залезая в них, нежимся. В наших мешках, сделанных из шкуры северного оленя, удивительно тепло и уютно теперь, когда они совершенно просохли, а в доме сохраняется большая часть теплоты. Благодаря удачному приспособлению ламп и порядочному запасу свечей мы имеем возможность почитать еще часик или два, плотно закутанные в наши меха».

В доме была найдена кипа смерзшихся иллюстрированных журналов. Когда они оттаяли, то доставили много интересного чтения.

После трехмесячного отсутствия Скотт с товарищами вернулся на зимнюю стоянку у мыса Эванс. «Как приятно было очутиться в теплом сухом доме, который показался нам верхом роскоши, настоящим дворцом внутри! Простор, чудное освещение, всякие удобства! – пишет Скотт. – Приятно было есть, как едят цивилизованные люди, принять ванну в первый раз после трех месяцев! Приятно было чувствовать на себе чистое сухое белье и платье! Такие мимолетные часы полного благополучия – я говорю: мимолетные, потому что привычка скоро притупляет чувство удовольствия, – навсегда остаются в памяти каждого полярного путешественника вследствие резкого контраста с перенесенными лишениями».

Время для санных экскурсий прошло, и пора было приготовиться к полярной зиме. Скотт очень гордился подбором своих товарищей и не может нахвалиться ими. Несмотря на то что его компания состоит из самых разнообразных людей, они все живут очень дружно и в доме царят веселье и бодрость.

В мае температура стала упорно понижаться и на небе появилось чудное южнополярное сияние, но бури свирепствовали очень часто. Начался уже период ночи. Но в доме не унывали. 6 июня, день рождения капитана Скотта, был отпразднован особенно торжественно. «Я бы, вероятно, забыл об этом дне, если бы не мои добрые товарищи, – пишет Скотт. – Все были веселы, разговорчивы. После превосходного обеда разделились на группы, завязались споры, одни говорили о геологии, другие обсуждали политические или военные вопросы; может быть, споры эти и бесполезны, но они доставляют большое удовольствие участвующим. Нельзя без улыбки слушать, каким торжеством звучит голос спорщика, воображающего, что он решил тот или другой спорный вопрос. Молоды они все, они еще мальчики, но какие они все хорошие! Ни одного сердитого, резкого слова! Все споры кончаются смехом. Нельсон только что предложил Тэйлору поучить его геологии за пару носков!»

Зима прошла благополучно, хотя и отличалась сильными морозами (–39° [то же и по Цельсию]) и бурями. Чуть не погиб Аткинсон, который был застигнут метелью не далее мили от дома, но заблудился и не мог найти обратного пути. Он сильно отморозил себе руку, в то время как бесцельно бродил кругом, ничего не соображая. Он был на волосок от гибели и едва ли спасся, если бы продлилась метель. Он пропадал шесть часов, и, наконец, его отыскали, но он, видимо, совершенно растерялся и ничего не мог рассказать толком.

Буря иногда длилась по несколько дней, тогда никто не отходил далеко от дома. Июль кончался, но в августе уже должно было вернуться солнце, и все, естественно, с нетерпением ждали этого времени.

Судя по сравнительным таблицам, установленным путешественниками, лето у Южного полюса на 15 градусов холоднее, чем у Северного, а зима на три градуса теплее, но это не относится к Барьеру, где холод должен быть сильнее. Скотт пришел к заключению, что больше всего страдают от холода самые младшие члены экспедиции. Наилучший возраст для полярных экспедиций – это 30–40 лет. Людям старше сорока лет, конечно, приятно думать, что Пири было уже 52 года, когда он достиг Северного полюса.

15 августа Скотт в первый раз писал уже при дневном свете. 23 августа должно было появиться солнце, и все приготовились к торжественной встрече. Но солнца не видали, потому что буря продолжалась и поднялась сильная метель. Ничего нельзя было разглядеть уже за несколько шагов. И вот, наконец, 26 августа солнце позолотило ледяное поле. Какое это было наслаждение – видеть снова яркий солнечный свет, который заливает все. Все точно помолодели, пели и кричали «ура». Кругом все сверкало, и все испытывали прилив необыкновенной бодрости. Какое чудо производят солнечные лучи! Дурная погода становится уже не так страшна. Ведь если сегодня свирепствует буря, то завтра, может быть, проглянет солнце, и опять все будет хорошо! Осенью же и зимой такой надежды на быструю перемену не может быть.

13 июля, в самое темное время, исчезла одна из лучших собак по прозванию Жулик. О Жулике все жалели, думая, что его либо загрызли другие собаки, либо он провалился в трещину. Каково же было удивление, когда ровно через месяц после этого два путешественника, возвращаясь из своей экскурсии, увидели собаку, бегущую к ним. Она бросилась к людям и прыгала вокруг них, не помня себя от радости. Они узнали Жулика, сильно исхудавшего. Морда у него была в запекшейся крови, и от него несло тюленьим жиром. Очевидно, он питался тюленем, которого ему удалось загрызть где-нибудь. Как интересно было бы послушать рассказ о его приключениях, если бы только он мог говорить!

Время летело незаметно в подготовке к предстоящей большой экспедиции, и Скотт всякий раз с большим удовольствием отмечает в своем дневнике, что все здоровы, бодры и веселы. Часто устраиваются экскурсии в разные места, бег на лыжах, игра в футбол, а также научно-популярные лекции с демонстрациями, имеющие огромный успех. Каждый из путешественников имеет что рассказать своим слушателям поучительного и интересного. Развлечением служат также граммофон с огромным запасом пластинок и пианола. Словом, эта первая половина путешествия прошла необыкновенно счастливо, и Скотт имел все основания надеяться на удачу своего предприятия.

Мысль об Амундсене и о том, что он может раньше прийти к полюсу, по-видимому, часто являлась у Скотта. Он упоминает об этом в своих письмах, но говорит, что давно решил поступать так, как будто Амундсена не существует. «Мой план был бы расстроен, если бы я пустился в перегонку с ним, – прибавляет Скотт, – к тому же мы, как будто, не затем и пришли сюда! Боюсь только, что из-за этого наша экспедиция много потеряет в глазах публики, но к этому нужно быть готовым. Как-никак ведь важно то, что будет сделано, а не людская хвала!»

Весной было сделано несколько экскурсий для устройства на разных расстояниях и в разных местах лагерей с припасами, ввиду предстоящей большой экспедиции к Южному полюсу. Один из таких лагерей назван «Однотонным» потому, что там был устроен склад припасов в одну тонну весом. Много раз задерживала экскурсантов метель, а также разные неприятные приключения с людьми, лошадьми и моторными санями, которые часто ломались и вообще оказались малопригодными. Но, в общем, все сошло благополучно.

Особенно много хлопот и неприятностей доставляли путешественникам сильные метели.

Скотт говорит: «Эти метели были величайшей неожиданностью. Таких метелей здесь никто из путешественников не испытывал в летнее время. Надеюсь, впрочем, что мы с ними покончили. В своем дневнике о путешествии Шеклтона Уайлд пишет 13 декабря, что за весь месяц он в этот день в первый раз не может отметить великолепную погоду. У нас же, наоборот, хороший день был до сих пор исключением. Однако мы все-таки не потеряли ни одного дня. Мы все стали есть конину, убивая лошадей, которые уже не могли везти груз, и питаемся так хорошо, что о голоде никто не помышляет. Я теперь стал поваром…»

Но непогода и дальше преследовалапутешественников. Вот что Скотт пишет в своем дневнике от 7 декабря: «Метель продолжается. Положение становится серьезным. Корма для лошадей, после сегодняшнего дня, остается всего на один день, так что завтра надо или тронуться в путь, или пожертвовать лошадьми… Хуже всего то, что мы сегодня уже попользовались частью той провизии, которая предназначалась для склада на леднике. Но буря, по-видимому, не собирается утихать. Не вижу признака конца, и все согласны со мной, что нельзя двинуться с места. Нельзя не признать незаслуженным такое несчастье! Планы были составлены так тщательно, и принятые меры уже отчасти увенчались успехом, так что если бы нужно было начинать сначала, то я, право, не вижу, что можно было бы в них изменить. Были широко приняты в расчет возможные полосы дурной погоды сообразно с пережитым опытом. Декабрь здесь ведь лучший из всех месяцев в году, и даже самый осторожный организатор не мог бы предвидеть такого декабря!

Ужасно лежать здесь в спальном мешке и думать об этом, в то время как небо остается сплошь свинцовым, и положение все ухудшается… Такое вынужденное бездействие, когда каждый час на счету, хоть кого выведет из терпения! Сидеть тут и смотреть на пятна зеленой плесени на стенах мокрой палатки, на лоснящиеся мокрые предметы, развешенные посредине грязные мокрые носки и другие вещи, видеть печальные лица товарищей и прислушиваться к несмолкаемому шлепанью мокрого снега и к хлесткому хлопанью парусины под напором ветра, чувствуя, как прилипает к телу одежда и все, к чему прикасаешься руками, и знать, что там, за этой парусиной, нет ничего, кроме сомкнутой кругом сплошной белой стены, – вот в чем заключается теперь наше занятие. Если же прибавить к этому горькое чувство при мысли о возможности провала нашего плана, то каждый поймет, конечно, как незавидно наше положение…»

22 декабря Скотт простился со своими товарищами, которые должны были вернуться обратно из лагеря, устроенного на леднике, на высоте 7000 футов. С ним остались: Уилсон, Эванс, Оутс и Боуэрс. Все они должны были вместе идти дальше, к Южному полюсу. На первой странице своего последнего дневника Скотт пометил лета свои и своих товарищей. Ему было 43 года, Уилсону – 39 лет, Эвансу 37, Оутсу – 32, Боуэрсу – 28.

Эта последняя часть путешествия началась при сравнительно благоприятных условиях, и все бодро поднимались в гору, не чувствуя при этом особенного утомления. В семь часов ходьбы прошли 10 1/2 географических миль. Рождество встретили под 85°50′ южной широты и отпраздновали его сытным ужином, который состоял из четырех блюд: пеммикана вволю, ломтей конины с подливкой, приправленной луком и индийским перцем, а также толчеными сухарями, затем, кисель из арроурута, какао и неизменный плум-пудинг, опять какао с изюмом, а на десерт карамели и вареный в сахаре имбирь. «После такого пира трудно было пошевелиться! – говорит Скотт. – Мы все великолепно спали и основательно согрелись. Вот что значит наесться досыта!»

3 января путешественники остановились лагерем на высоте 10 180 футов; до полюса оставалось 150 миль. Здесь они распростились с последними четырьмя спутниками, которых Скотт отправил домой. Он написал в дневнике: «Они огорчены, но покоряются и не ропщут. Дальше мы отправимся уже впятером. Пищи у нас имеется на месяц для пяти человек – этого должно хватить. Нам хорошо идти на лыжах, но те, на своих ногах, не поспевали за нами, поэтому мы подвигались медленнее. Покидающие нас товарищи утром 4 января проводили нас еще некоторое расстояние, на случай, если бы что-нибудь случилось. Но как только я убедился, что у нас все пойдет хорошо, мы остановились и стали прощаться. Один из них даже расплакался, прощаясь с нами…»

О своих последних спутниках Скотт пишет следующее:

«Я не нахвалюсь своими товарищами. Каждый исполняет свой долг по отношению к другим: Уилсон заботится, прежде всего, как врач, чтобы облегчать и исцелять наши недомогания и боли, неизбежные при нашей работе. Затем, он, как искусный и заботливый повар, вечно придумывает что-нибудь, что может скрасить нашу лагерную жизнь. Он крепкий, как сталь, в работе и не ослабевает от начала до самого конца каждого перехода.

Эванс – работник-богатырь, одаренный замечательной головой. Я только теперь уясняю себе, насколько многим мы ему обязаны.

Маленький Боуэрс удивительно мил! Он во всем находит наслаждение. Я предоставил ему заведование продовольствием, и он всегда в точности знает, сколько у нас чего и сколько следует выдавать. Никогда он не сделал ни одной ошибки! Сверх заведования припасами, он ведет еще обстоятельнейший и добросовестнейший метеорологический журнал, а теперь он, ко всему этому, еще взял на себя обязанность фотографа и астрономические наблюдения. Ничем он не тяготится, никакой работой. Трудно заманить его в палатку. О холоде он как будто забывает и, лежа в своем мешке, пишет или разрабатывает свои наблюдения, когда другие уже давным-давно спят.

Оутс был незаменим при уходе за лошадьми. Теперь он неутомим на ногах, прекрасно исполняет свою долю лагерной работы и не хуже всех нас переносит труды и лишения. Я и без него не хотел бы обходиться здесь. Лучшего подбора людей и не придумаешь, и тут каждый приспособлен к своей работе».

В среду, 10 января, до полюса оставалось уже только 85 миль, но идти было трудно вследствие чрезвычайно плохой и неровной поверхности льда – «заструг». На этом месте путешественники навалили груду камней – то, что называется в полярной области «кэрны» (или гурии; cairn – по-английски «надгробие в виде» пирамиды из камней), и оставили припасов на неделю да еще кое-какую одежду.

11 января достигли высоты 10 530 футов. Но путь был мучительный донельзя. «До полюса остается всего 74 мили, но выдержим ли мы это мучение еще семь дней? – пишет Скотт. – Мы вконец изнемогаем. Из нас еще никто никогда не испытывал такой каторги. Мы все же имеем шансы на успех, только бы нам осилить работу, но мы переживаем ужасные дни!

12 января. Ночуем сегодня всего в 63 милях от полюса. Должны дойти до него! Но – увы! – если бы только поверхность была лучше! Мы, кажется, слегка спускаемся. Заструги такие же, как и раньше; как скучно так надрываться, чтобы сдвинуть с места совсем легкие сани! Но мы все-таки подвигаемся… В воздухе какая-то муть. Солнце едва светит с пасмурного неба, и при таком освещении трудно различить направление. До полюса осталось меньше 40 миль.

15 января. Мы устроили последний склад. Высота здесь 9950 футов. Поверхность ужасающая, но мы все-таки прошли шесть миль в четыре часа и три четверти. В нашем последнем складе мы оставляем провизии на четыре дня и кое-какую мелочь. Наш груз теперь очень легок… Странно представить себе, что два больших перехода должны привести нас к полюсу! Дело теперь, можно сказать, верное. Боуэрс продолжает свои наблюдения. Удивительно, как он их разрабатывает, лежа в своем спальном мешке в нашей тесной палатке. Всего 27 миль до полюса! Теперь уже должны дойти!»

Вторник, 16 января. Путешественники остановились на высоте 9760 футов. Мороз был 23 с половиной градуса [–31 °С]. С утра шли бодро и прошли 7 1/2 мили. После завтрака собрались в дальнейший путь в самом радужном настроении от мысли, что завтра будет достигнута цель. Вдруг, около второго часа, Боуэрс своими зоркими глазами разглядел вдали какой-то темный предмет, который сначала принял за «кэрн». Он встревожился, но затем решил, что это, должно быть, заструга. Через полчаса он уже разглядел впереди какую-то черную точку, и когда путешественники подошли ближе, то оказалось, что это был флаг, привязанный к полозьям саней, и поблизости – остатки лагеря, следы саней, лыж, расходящиеся в разные стороны, и ясные следы множества собачьих лап.

«Сбылись наши худшие опасения! – восклицает Скотт. – Другие опередили нас! Вся история как на ладони – они первые достигли полюса. Ужасное разочарование, и мне больно за своих товарищей. Много чего мы передумали и о многом переговорили. Завтра надо идти дальше, к полюсу, и затем спешить домой с наивозможной скоростью».

Наблюдения указали, однако, что Скотт и его спутники ушли на одну милю за полюс и на три мили в сторону от него, направо. В этом направлении они увидели палатку, поставленную на расстоянии полутора миль от полюса. В палатке была оставлена записка, уведомляющая, что там были пять норвежцев, с Руалем Амундсеном во главе. Это было 16 декабря 1910 года, значит, почти за месяц до прихода Скотта.

Палатка была небольшая, но плотная и удерживалась бамбуковым шестом. Там же находилась еще другая записка, адресованная Амундсеном Скотту, с просьбой доставить его письмо королю Норвегии Хокону.

Скотт тоже оставил в палатке записку, извещавшую, что он был здесь с товарищами. Боуэрс снял с нее фотографию, а Уилсон сделал с нее рисунок.

«Мы воздвигли столб из камней и водрузили на нем наш бедный, обиженный флаг, – прибавляет Скотт. – Это было нелегко сделать на таком морозе… Я думаю, что полюс лежит на высоте 9500 футов. Это замечательно потому, что на 88-й параллели мы находились уже на высоте 10 500 футов. Мы снесли флаг, прикрепленный к шесту, и поставили его по возможности близко к месту, где должен находиться полюс.

И вот, мы повернулись спиной к цели наших мечтаний! Перед нами лежали 800 миль, которые мы должны пройти пешком, с грузом и разочарованием в душе…

Прощайте, радужные грезы!..»

Глава III

Обратный путь. – Угнетенное настроение. – Постоянная дурная погода. – Голодание. – Болезнь Эванса и его смерть. – Ужасное путешествие. – Отчаянное положение. – Гибель Оутса. – Приближение конца.

Можно представить себе, с каким тяжелым чувством Скотт и его товарищи возвращались обратно. Победив такие неимоверные затруднения и все же достигнув полюса, они даже не могли радоваться своей победе, потому что она явилась запоздалой почти на целый месяц! Все их усилия не доставили им успеха, и это действовало удручающим образом на их нравственное состояние, вызывало угнетенное настроение и ослабляло энергию и бодрость, что, в сочетании с упорной дурной погодой и чрезвычайными трудностями пути, явилось, пожалуй, одной из главных причин рокового конца экспедиции, начавшейся, казалось, так хорошо.

«Сыпучий снег несется с места на место, как песок, – пишет Скотт. – Погода странная. Снежные тучи, очень мрачные, заслоняют свет и осыпают нас крошечными кристаллами. Эти мелкие кристаллы портят поверхность дороги, и поэтому бывает очень тяжело тащить сани, несмотря на легкий груз и парус, надуваемый ветром. Наши старые следы местами заносит глубоким снегом, и над ними образуются острые заструги… Мы чувствуем холод и усталость, и боюсь, что Оутс ощущает это больше всех нас. Главное теперь – поддержать равномерную скорость. Я надеюсь, что это нам удастся, и мы поспеем на корабль… Тяжело тащить сани с горы, а в гору везти их будет, вероятно, еще тяжелее…

В метель же мы не решаемся идти из боязни потерять свои следы. До следующего склада остается 45 миль, а провизии имеется у нас на шесть дней. В этом складе мы найдем запас провизии на неделю, а до следующего большого склада надо будет идти 90 миль. Но если мы туда дойдем, то можем более или менее успокоиться. А все-таки осторожность не мешает. Надо, чтобы всегда оставалось пищи про запас, по крайней мере, дня на два. Боюсь также, что будет нелегко разобрать следы, если их засыплет снегом. Не знаю, как объяснить такое плохое состояние наших следов, когда прошло всего только три дня, между тем как следы норвежской экспедиции, как мы это видели, сохранились в течение целого месяца!..»

Один из товарищей Скотта, Эванс, скоро начал обнаруживать признаки сильного изнурения. Он отморозил себе нос, и пальцы у него покрылись пузырями. Вид у него стал понурый, он сильно хандрил и боялся за себя, что уже было нехорошим признаком. Оутс жаловался на то, что у него зябнут ноги.

На другой день путешественники, к своей великой радости, все же нашли склад. Буря продолжала свирепствовать, но вдруг показалось солнце, и это дало им возможность разглядеть старые следы. Они долго возились, откапывая на морозе и ветру сани и снимая палатку, но все же пустились в путь в 11 часов и в третьем часу, к счастью, увидели, наконец, красный флаг склада. Закусив и захватив провизии на девять с половиной дней, они двинулись дальше. До следующего склада оставалось 89 миль. Но не все было благополучно. У Оутса жестоко зябла одна нога, а Уилсон жаловался на боль в глазах. Только Скотт да Боуэрс еще держались бодро. Погода не устанавливалась, и Скотт очень опасался, что заладят метели, обычные в это время года. Эти бури и метели были настоящим страшилищем для путешественников.

«Мы постепенно становимся голоднее, – говорит Скотт. – Не худо бы побольше пищи, особенно ко второму завтраку. Если доберемся в несколько переходов до второго склада – до него осталось 60 миль, – то можно будет позволить себе поесть немного больше. Но все-таки нельзя будет сытно поесть до тех пор, пока мы не дойдем до того склада, где у нас положен запас конины. А туда еще далеко, и впереди неимоверно трудный путь! Мы порядком исхудали, особенно Эванс, но пока еще не чувствуем изнурения. Мы гораздо больше прежнего говорим о еде и рады будем вдоволь наесться».

В довершение всех бед Уилсон, повредил себе ногу, и она у него распухла, а Эванс отшиб себе два ногтя, что было плохо, потому что руки у него вообще сильно болели. По словам Скотта, Эванс стал не похож на себя, с тех пор как повредил себе руку, и начал малодушничать. Вообще дело с руками у него было плохо, и это очень беспокоило Скотта. Когда, наконец, дошли до ледника, то двигаться стало еще труднее. Эванс два раза проваливался в трещину, что очень дурно отразилось на его общем состоянии. Вследствие полученного сотрясения он как-то отупел и сделался ни на что не способен. К тому же у него сильно разболелся отмороженный нос.

«Мы становимся все голоднее, несмотря на то что едим три раза в день, – замечает Скотт. – У Эванса нос в таком же состоянии, как и пальцы. Его порезы и раны гноятся, и вообще он проявляет признаки сильного изнурения. Мы 27 дней шли к полюсу и уже 21 день идем оттуда, и, следовательно, почти три недели мы провели при низкой температуре и непрерывном ветре… Мы все очень озябли и в унылом настроении…»

«Такого трудного дня еще не бывало!» – записывает Скотт 11 февраля. Освещение было плохое с утра, так что все принимало призрачный вид, но чем дальше, тем становилось все хуже, и бедные путешественники, заблудившись, попали в ужасающий ледяной хаос. Целых три часа совались они на лыжах то туда, то сюда, то вправо, то влево, а местность становилась все непроходимее и непроходимее! Скотт сильно приуныл, и минутами ему казалось, что почти невозможно найти выход из этого хаоса. Наконец, к девяти часам вечера они выбрались из него, измученные до последней степени, так как шли двенадцать часов. Пришлось сократить порции пищи, хотя все устали и были голодны. Но до склада оставалось еще много миль!

На другой день повторилась та же история. Как будто злой рок преследовал путешественников, и они снова угодили в лабиринт трещин и расселин. Вследствие разногласия во мнениях они долго блуждали и, наконец, в девять часов вечера очутились в самом худшем месте из всех. Тогда они решили уже не идти дальше, а тут заночевать, потому что найти при таких условиях склад было немыслимо. Утром на следующий день они выпили чаю и съели каждый по одному сухарю, оставляя пеммикан на случай крайней нужды. Но в этот день им все-таки улыбнулось счастье: сначала они долго блуждали среди ледяных глыб, но, наконец, выбрались на дорогу, и вдруг Уилсон увидел флаг склада. «Словно гора свалилась у нас с плеч! – восклицает Скотт. – Теперь у нас была пища на 3 1/2 дня. У всех на душе отлегло. Нужно ли говорить, что мы немедленно сделали привал и поели как следует!..»

Однако изнурение и недостаточное питание уже давали себя чувствовать, и Скотт сознается, что все работают теперь плохо. Всех больше беспокоил его Эванс, которому становилось все хуже. На ноге у него показался огромный пузырь, и пришлось задержаться, чтобы приспособить для него обувь Он был голоден так же, как и остальные, но увеличить порции было нельзя, скорее, надо было сократить их. 16 февраля Скотт высказал подозрение, что ум Эванса несколько помрачился. В самом деле, он стал совсем не похож на себя! Куда девалась его обычная самоуверенность? «Все еще может кончиться хорошо, если мы завтра, пораньше, достигнем склада, – прибавляет Скотт. – Но иметь при себе больного поневоле страшно. Не надо, впрочем, забегать вперед. Мы спим очень мало, и у меня нет охоты писать. До склада осталось не больше 10–12 миль, но погода против нас…»

Следующий день, 17 февраля, был действительно ужасным днем. Сначала Эвансу было как будто лучше, и он заявил, по обыкновению, что ему совсем хорошо. Он даже запрягся в сани на своем обычном месте, но спустя полчаса потерял как-то лыжи и должен был бросить сани. Поверхность дороги была ужасная, небо пасмурное, и выпавший снег прилипал к полозьям саней, затрудняя их движение; Эванс отстал, и пришлось остановиться, чтобы он мог догнать сани. Он попросил у Боуэрса кусок веревки, и когда Скотт стал уговаривать его поторопиться, то он даже довольно весело ответил ему. Но спустя некоторое время снова отстал. Заметив, что он остался далеко позади, Скотт сделал привал, чтобы дождаться его. Сначала никто не беспокоился. Заварили чай и позавтракали. Но Эванс не являлся, и тогда все встревожились не на шутку.

Они увидели его в большом отдалении и тотчас же побежали к нему все вчетвером на лыжах. Скотт дошел первый и немало испугался, увидев его. Эванс стоял на коленях, одежда была у него в беспорядке, руки обнаженные и обмороженные, а глаза совсем дикие. Когда стали спрашивать, что с ним случилось, то он отвечал, запинаясь, что не знает сам, но думает, что с ним был обморок. Его подняли на ноги, но через каждые два-три шага он снова падал. У него были все признаки полного изнеможения сил. Уилсон, Боуэрс и Скотт побежали назад за санями, а Оутс остался возле него. Когда они вернулись, то Эванс уже был почти без сознания. В таком виде его привезли в палатку, и днем он тихо скончался.

Скотт высказывает предположение, что он начал слабеть еще тогда, когда они подходили к полюсу. Его состояние быстро ухудшалось от страданий, причиняемых ему обмороженными пальцами, от частых падений на леднике, пока он совершенно не утратил всякую бодрость и веру в свои силы. Уилсон же думал, что во время одного из падений он получил сотрясение мозга. Ужасно было так потерять товарища, но в каком отчаянном положении находились бы они, имея на руках больного!

Весь этот ужасно тяжелый путь они постоянно переходили от уныния к надежде. Когда они достигали какого-нибудь склада и могли подкрепить себя пищей, то к ним возвращалась бодрость. Дорога была по-прежнему ужасна, и погода не благоприятствовала путешественникам. Скотт не без тревоги подумывал о том, что предстоит им дальше ввиду позднего времени года. Осень быстро надвигалась, а сил для борьбы со всеми невзгодами становилось все меньше и меньше.

Задержки на пути происходили часто вследствие трудности находить следы. В одном из складов оказалось мало керосина, и это было очень печально, так как в топливе уже ощущался недостаток. Да и пищи хотя и хватало, но нужно было бы больше. «У нас почти все разговоры о еде, и только поев, мы о ней на время забываем, – говорит Скотт. – Положение наше критическое. Может случиться, что даже в следующем складе мы найдем все, что нужно, и опасность будет устранена, но нас все время мучают тяжелые сомнения…»

1 марта ночь была чрезвычайно холодная. Мороз 41 с половиной градусов [–41 °С]. Холодно было подниматься и пускаться в путь, но зато как день, так и ночь были безоблачны. 2 марта достигли одного склада, но там претерпели разочарование: запас масла оказался очень скудным.

При самой строжайшей бережливости его едва могло бы хватить до следующего склада, до которого оставалась еще 71 миля. У Оутса сильно разболелись пальцы на ногах вследствие ужасных холодов. А главное, скоро были потеряны следы, и пришлось идти наугад.

«Положение наше очень опасное, – писал Скотт. – Не подлежит сомнению, что мы не в состоянии совершать экстренные переходы и что мы нестерпимо страдаем от холода… Что, если нам не выдержать этой каторги?! Когда мы вместе, то мы бодримся и стараемся выказать веселость, но что чувствует каждый из нас про себя, об этом можно только догадываться! До следующего склада около 42 миль. Провизии у нас есть на неделю, но топлива не более как на три-четыре дня. Положение ужасное, но никто из нас еще не падает духом, по крайней мере, мы все притворяемся спокойными, но сердце замирает каждый раз, когда сани застревают на какой-нибудь заструге, за которой густой кучей нанесен снег, и они не двигаются с места!

Боюсь наступления больших холодов. Трудно будет Оутсу перенести это. Ниоткуда мы больше не можем ожидать никакой помощи, разве только в виде прибавления к нашей пище из запасов, оставленных в следующем складе. Но будет плохо, если мы и там найдем так же мало топлива. Да и дойдем ли мы до него? Не знаю, что было бы со мной, если бы Боуэрс и Уилсон не старались смотреть на все с лучшей стороны!»

Из этих строк уже видно, что Скоттом начало овладевать уныние. Оутсу становилось хуже. Одна нога у него страшно распухла, и он сильно хромал. Ложились спать, поужинав чашкой какао и замороженным, чуть подогретым пеммиканом, а утром выпивали чай с таким же пеммиканом, стараясь уверить себя, что пеммикан «в таком виде еще вкуснее!».

«До склада еще остаются два больших перехода, – пишет Скотт на одной остановке, – а топливо у нас уже на исходе! Бедный Оутс вконец измучен, а мы ничем не можем ему помочь. Может быть, его силы поддержала бы горячая пища, если бы ее было вдоволь. Но боюсь, что и этого было бы недостаточно. Никто из нас не ожидал таких страшных холодов, и больше всех страдает от них Уилсон – пожалуй, главным образом вследствие самоотверженной преданности, с которой он ухаживает за ногами своего товарища. Мы не в состоянии помогать друг другу. Каждому довольно заботы о самом себе.

Мы теперь мерзнем на ходу, когда дорога трудная и ветер насквозь пронизывает нашу изношенную одежду. Но товарищи мои бодрятся, когда мы залезаем в свою палатку. Мы поставили себе задачей довести эту игру до конца, не падая духом, но все-таки тяжело так надрывать свои силы в течение долгих часов и все-таки сознавать, что еле-еле подвигаешься вперед! Мы лишь твердим: «Только бы добраться до склада» – и плетемся через силу, страдая от холода и чувствуя себя вообще отвратительно, хотя и сохраняя наружное спокойствие. В палатке мы болтаем о всякой всячине, но стараемся не говорить о еде, с тех пор как решили восстановить полные порции. Такое решение рискованно, но мы положительно не в состоянии голодать в такое время…

Бедный Оутс уже не в состоянии тащить сани. Он сидит на санях, в то время как мы разыскиваем следы. Но его терпение изумительно. Он никогда не жалуется, хотя ноги причиняют адскую боль. Но он уже редко оживляется, даже в палатке, и вообще стал более молчалив… Если бы мы все были в нормальном состоянии, то я бы мог еще надеяться выпутаться как-нибудь. Но бедный Оутс страшно связывает нас, хотя и делает все возможное и старается храбриться. Но он, видимо, очень страдает, и одна нога у него в совершенно безнадежном состоянии. Однако в палатке мы все еще продолжаем разговаривать о том, что будем вместе делать дома».

Последующие записи в дневнике Скотта становятся безнадежнее с каждым днем. «Все хуже и хуже! – говорит он. – Левая нога Оутса ни в каком случае не дотянет. Сколько уходит времени на обувание, и какое мучение, просто ужас! У Уилсона тоже с ногами дело неладно, но это главным образом от того, что он так много помогает другим. Главный вопрос для нас: что найдем мы в складе? Если и там окажется мало топлива, боюсь, что наше положение очень скверное…»

Через день после этого, 10 марта, Скотт написал, что Оутсу стало хуже.

«Он обладает редкой силой духа. Бедняга ведь должен знать, что ему не выжить! Сегодня утром он спросил Уилсона об этом. Уилсон, разумеется, отвечал уклончиво. На самом же деле нет никакой надежды. Но и без него вряд ли мы сможем пробиться. Погода против нас. Наши вещи все больше леденеют, все труднее их делать годными к употреблению!

И, конечно, самой большой обузой для нас является теперь бедный Оутс. Утром его приходится ждать до тех пор, пока почти совершенно истощится согревающее действие хорошего завтрака. А между тем следовало бы тотчас же пускаться в путь. Жалость берет смотреть на него, и мы всячески стараемся подбодрить его… Мы достигли склада вчера. Хорошего мало! Недостаток во всем. Кто тут виноват – не знаю! Утро было тихое, но потом началась метель, и мы вынуждены были остановиться и поставить палатку. Мы провели день в холоде, а кругом бушевала вьюга…»

На другой день небо было заложено, но несчастные путешественники все-таки пустились в путь. Однако скоро потеряли следы, потому что ничего не было видно, и долго бродили наугад.

«Оутс, видимо, близится к концу, – пишет в этот день Скотт. – Что нам делать? Мы совместно обсуждали этот вопрос после завтрака. Оутс, – благородный и мужественный человек. Он понимает положение, но все-таки просил у нас совета. Что же мы могли сказать ему? Мы могли только уговаривать его идти, пока хватит сил. Под конец нашего совещания я просто-напросто приказал Уилсону дать нам средство покончить с нашими страданиями. Уилсон должен был повиноваться, иначе мы взломали бы его аптечку… Провизии у нас остается на семь дней, а до Однотонного лагеря надо пройти 55 миль. Между тем, осень быстро надвигается. Мороз жестокий, и мы, несомненно, с каждым днем слабеем… Должно быть, близится конец. Температура понизилась до 43° [–42 °С]. Никогда я не предполагал, что в это время года могут быть такие морозы и такие ветры! Снаружи палатки один ужас!

Я потерял счет числам. – пишет дальше Скотт. – Кажется, сегодня 17 марта. Жизнь наша – настоящая трагедия. Третьего дня за завтраком бедный Оутс объявил нам, что идти дальше не может, и предложил нам оставить его, уложив в спальный мешок. Конечно, мы не могли этого сделать и уговорили его все-таки пойти. И он пошел, несмотря на невыносимую боль. Мы прошли несколько миль. К ночи ему стало хуже, и мы все поняли, что это конец! Последние мысли его были о его матери. Он выражал также надежду, что его полк будет доволен мужеством, с каким он встретил смерть.

Действительно, он в течение многих недель без жалоб переносил жестокие страдания и до самого конца был в состоянии разговаривать о посторонних предметах, охотно делая это, не дозволяя себе подчиняться безнадежному отчаянию. И конец он встретил необычайно мужественно. Он заснул – в надежде уже не проснуться утром. Но все-таки проснулся! Снаружи палатки бушевала вьюга. Он сказал нам: «Пойду пройдусь, может быть, вернусь не скоро!» Он вышел в метель, и мы больше его не видали… Мы знали, что бедный Оутс идет на смерть, и отговаривали его, сознавая, однако, в душе, что он поступает как благородный человек, идя навстречу смерти… Мы все надеемся в таком же духе встретить наш конец, а до конца, несомненно, недалеко…

Я в состоянии писать только за завтраком, да и то не всегда. Холод убийственный, мороз – сорок градусов [то же по Цельсию]. Мои оставшиеся товарищи бесконечно добры. Нам всем грозит опасность отморозить руки, ноги и лицо, и хотя мы все еще продолжаем говорить о благополучном исходе, но не думаю, чтобы кто-нибудь из нас верил в душе в возможность такого исхода! Мы мерзнем уже на ходу и все время отогреваемся только за едой».

В довершение несчастья метель не прекращалась. Идти было необычайно трудно. Скотт отморозил себе пальцы на правой ноге. «Достаточно самой малейшей оплошности, чтобы погубить ногу, – говорит он. – Я ее отморозил и даже не заметил. Боуэрс и Уилсон все еще рассчитывают выбраться или только делают вид – уж, право, не знаю! Ноги у нас плохи у всех, но нет возможности надеяться на улучшение, пока нет у нас горячей пищи. Пищи у нас остается на два дня, а топлива еле-еле хватит на один день. Погода же не дает нам пощады…»

Это было написано в понедельник, 19 марта, за завтраком. Вечером в этот день Скотт и его товарищи кое-как доплелись и остановились в одиннадцати милях от склада. Но во вторник уже нельзя было двинуться из-за свирепой метели. Они весь день пролежали в палатке. Уилсон и Боуэрс решили на другой день пойти в склад за топливом, оставив больного Скотта в палатке. Это была последняя надежда, но ей не суждено было сбыться. Метель не унималась, и выйти было невозможно. Топливо у них уже все вышло, а пищи оставалось лишь на день или два.

Последняя приписка была следующая:

«Умоляю, не оставьте наших близких!»

В то время как Скотт и его товарищи умирали в палатке, их ждала у Однотонного лагеря вспомогательная экспедиция, посланная им навстречу согласно уговору. Но метель, свирепствовавшая четыре дня, задержала ее в пути. Экспедиция состояла из двух человек с собаками. Прождав два лишних дня в лагере, экспедиция вернулась обратно, рассчитывая, что Скотт должен непременно прийти в лагерь. Идти ему навстречу было рискованно, так как можно было с ним разминуться. Съестных припасов же у экспедиции оставалось лишь столько, сколько могло хватить на возвращение домой, поэтому дальше ждать она не решилась, и как только буря утихла, люди двинулись домой. Вследствие такого рокового стечения обстоятельств Скотт и его товарищи погибли, между тем как помощь была так близка!

Осень с ее бурными непогодами и морозами не допустила снаряжения другой экспедиции на поиски пропавших путешественников. Волей-неволей пришлось дожидаться весны. И тогда только раскрылась эта ужасная трагедия Южного полюса…

Южный полюс, как и Северный, также потребовал жертв, прежде чем сдаться человеку, победоносно ступившему на него ногой. Героическая смерть Скотта доказывает лишний раз, с каким трудом достигается человеком такая победа.

ДНЕВНИК КАПИТАНА Р. СКОТТА

Глава I. По бурным морям

Последние приготовления в Новой Зеландии. – Выход в море. – На палубе с собаками. – Шторм. – Машинное отделение залито. – Предполагаемая станция на мысе Крозье. – Южные птицы. – Память лошади. – Плосковерхие айсберги. – Несравненное зрелище. – Формация ледяной банки. – Движение плавучих льдов.

Почти весь ноябрь (1910 г.) капитан Скотт провел в Новой Зеландии в окончательных приготовлениях к экспедиции. Надо было разгрузить судно, подвергнуть его основательному осмотру и ремонту и перегрузить по-новому. В то же время на берегу кипела другая работа. Перебирались, сортировались, помечались все привезенные запасы и новые, отчасти купленные, отчасти пожертвованные в Новой Зеландии: масло, сыр, окорока, сало, копченые языки, разные консервы. Когда же судно вышло из дока, началась погрузка и укладка, пошла плотничная работа на палубе: постройка рубок и стойл для лошадей и пр.; затем – устройство камбуза и лабораторий, научные и другие приспособления. Всяких запасов и материалов – отчасти весьма грузных, как-то: разные инструменты, машины, нумерованный лес для разборных домов, – оказалось такая масса, что пришлось урезать пространство, обыкновенно оставляемое для людей, и Скотт с благодарностью вспоминает выраженную ими полную готовность довольствоваться тесным и неудобным помещением.

Дневник начинается с субботы, 26 ноября, когда «Терра Нова» ушла в Порт-Чалмерс, куда капитан Скотт приехал 28-го по железной дороге с провожавшими его друзьями. 29-го он вышел в море.

Четверг, 1 декабря.

Месяц начинается довольно хорошо. В течение ночи ветер усилился; мы ускорили ход до 8, 9 и 9 1/3 узлов[1]. Свежий ветер с NW и неспокойное море. Проснулся от сильного волнения.

Судно при этих условиях представляет любопытный, но не особенно приятный вид.

Внизу все так плотно заставлено и упаковано, как только способен ухитриться человек. А на палубе! Под баком стоят пятнадцать лошадей бок о бок, лицом к лицу, семь с одной стороны, восемь с другой, а в проходе между ними – конюх; и все это качается, качается непрерывно, повинуясь неправильному, ныряющему движению судна.

Если заглянуть в отверстие, оставленное в переборке, видишь ряд голов с грустными, терпеливыми глазами, наклоняющихся вперед со стороны правого борта, тогда как противоположный ряд откидывается назад; затем наклоняется левый ряд голов, а правый откидывается. Должно быть пыткой для бедных животных выносить это день за днем по целым неделям; в самом деле, хотя они продолжают исправно есть, но от постоянного напряжения теряют вес и вообще хиреют. Все же об их ощущениях нельзя судить по нашей мерке. Есть лошади, которые никогда не ложатся, и все лошади могут спать стоя; у них в каждой ноге есть связка, которая поддерживает их вес, не напрягая чрезмерно их силы.

Даже наши бедные животные ухитряются отдыхать и спать, невзирая на ужасную качку. Им полагается 4–5 тонн корма, и наш бдительный Антон убирает с бака остаток. Он сильно страдает от морской болезни, но прошлой ночью курил. Затянулся, а затем вынужден был прерваться из-за приступа рвоты, но все-таки вернулся к своей сигаре и, поглаживая живот, заметил Оутсу: «Нехорошо». Каков молодец!

Помещающиеся у переднего люка четыре лошади защищены брезентами, и им вообще, пожалуй, лучше, чем их товарищам. Как раз за холодильником, по обе стороны главного люка, в двух громадных ящиках стоят моторные сани; ящики эти поставлены на несколько дюймов выше палубы и занимают ужасно много места. Третьи сани стоят поперек судна перед самой кормой. Все эти ящики покрыты грубым брезентом и прикреплены толстыми цепями и веревками, так что неподвижность их вполне обеспечена.

Керосин для этих саней хранится в жестянках и баках, поставленных в крепкие ящики, установленные в ряд, поперек палубы перед самым ютом[2] и рядом с моторными санями. Вокруг этих ящиков, от камбуза до руля, палуба завалена мешками с углем, составляющими палубный запас – быстро, впрочем, убывающий.

На этих мешках, на санях, и в пространствах между ними, и на холодильнике размещаются собаки – всего тридцать три. Их поневоле приходится держать на цепи; они пользуются прикрытием, насколько возможно, на палубе, но положение их незавидное. Волны беспрестанно разбиваются о борт и рассыпаются тяжелым дождем брызг. Собаки сидят, повернувшись хвостами к этим душам, и вода бежит с них струями. Жаль смотреть, как они ежатся от холода, и вся их поза выражает страдание; иной раз та или другая бедняжка жалобно взвизгнет. Вся группа их представляет печальную, унылую картину; поистине, тяжелая жизнь.

Мы кое-как ухитряемся все усесться за столом в кают-компании, хотя нас всего 24 офицера. Два или три обыкновенно бывают на вахте, а все же тесно. Стол у нас очень простой; замечательно, как наши два буфетчика, Хупер и Нилд, умудряются за всем поспевать: посуду вымоют, каюты вычистят, всегда и везде готовы услужить и при этом неизменно веселы и приветливы.

При таком большом составе команды, дающем по девять матросов на каждую вахту, управлять судном легко. У Мирза и Оутса[3] свои помощники для ухода за собаками и лошадьми; но в такую ночь, как прошедшая, целая компания волонтеров не спит и проявляет трогательное усердие. Одни готовы помочь с уходом за лошадьми и собаками в случае каких-либо осложнений; другие вызываются ставить или уменьшать паруса или наполнять ящики углем из палубного запаса.

Всех больше от морской болезни страдает, кажется, Пристли [Priestly, геолог]. Другие, которым немногим лучше, имеют уже некоторый опыт; им не впервые. Понтинг [фотограф] видеть не может пищи, но работы не прерывает. Мне рассказывали, что на пути в Порт-Чалмерс он ставил несколько групп перед кинематографическим аппаратом, хотя неоднократно должен был отходить к борту. Вчера он проявлял пластинки, держа ванночку для них в одной руке и таз в другой!

Пятница, 2 декабря.

Бедственный день. С четырех часов вечера ветер стал быстро свежеть. Он дул все сильнее, и море сразу забушевало. Скоро судно глубоко заныряло, забирая много воды через подветренный борт. Оутс и Аткинсон [младший врач], с помощью нескольких добровольцев, работали при лошадях, удерживая их на ногах. Ящики с керосином, фуражом и пр. стали срываться с верхней палубы. Всего больше бед наделали свободно лежавшие мешки с углем; волны буквально срывали их и швыряли на прикрепленные ящики; они действовали как тараны, и ничто не могло вынести их напора, как бы тщательно все ни было привязано и прикреплено.

Ветер всю ночь усиливался, и море все свирепело; судно безумно ныряло. Мы убавили парусов и остались при одних грот-марселе и стакселе; наконец, остановили машины и легли в дрейф, но это мало помогло. Спереди, где Оутс и Аткинсон проработали всю ночь напролет, часто доносили, что падали лошади. Предстояла беда хуже этого, много хуже: из машинного отделения донесли, что насосы засорились и вода поднялась выше люков.

С этой минуты машинное отделение сделалось центром внимания. Вода поднималась, несмотря на все усилия, и Лэшли [Lashly, старший кочегар], стоя по шею в бурлящей воде, упорно работал, стараясь прочистить насосы. Одно время, с помощью трюмного насоса и паровой донки[4], казалось, как будто удастся осилить воду, но эта надежда оказалась скоротечной.

Дело принимало плохой оборот. Количество забираемой воды, при столь сильной качке, делало положение крайне опасным. Мы знали, что при нормальных условиях воды пропускалось немного, но мы знали и то, что значительная часть воды, заливавшей верхнюю палубу, должна стекать вниз; она струями протекала через палубы. Судно, тяжело нагруженное, сидело глубоко; еще немного, и оно могло погрузиться сверх меры, а в таком положении все могло случиться. Ручной насос давал какие-то капли, и не добраться было до его всасывающей трубы. Вода, по мере того как поднималась, приходила в соприкосновение с котлом и нагревалась, до того, наконец, что нельзя было работать над починкой насоса. Уильямс [старший механик] должен был признать себя побежденным и был вынужден потушить огни в топках. Волнение, казалось, еще усиливалось; массы зеленой воды обрушивались на корму; судно под этим напором переваливалось с боку на бок; большой кусок фальшборта был унесен… Мне самому случилось стоять по пояс в воде.

Палуба представляет собой ужасное зрелище, а в машинном отделении вода, хотя ее и не много, залила весь пол и выглядит устрашающе. Квартирмейстер Эванс из ютовых матросов устроил две смены с ведрами. Всю ночь и весь следующий день они вычерпывали воду, и их работа, сверх ожидания, оказалась не совсем бесплодной. Вода, по крайней мере, не прибывала; как будто даже слегка убывала. Мы далеко не миновали опасности, но у нас загорелась надежда. Да и как могу я не надеяться, видя такое удивительное усердие всей команды? Офицеры и люди пели за своей тяжелой работой; ни один не утратил бодрости духа.

Ночью утонула одна собака, одна лошадь околела, и еще двум очень худо; вероятно, лишимся и их. Волной иногда уносит собаку, и ее спасает только цепь. Мирз с помощниками беспрестанно спасает то одну, то другую от грозящего им удушения и старается получше укрыть их – задача почти безнадежная. Одну бедняжку так и нашли задушенной, другую унесло с такой силой, что цепь порвалась, и она исчезла за бортом; но следующая волна каким-то чудом принесла ее обратно, и она теперь совершенно здорова. Шторм взял с нас тяжелую дань, но я чувствую, что все кончится хорошо, если только мы справимся с водой. Ветер, слава Богу, слабеет. Волны все еще высятся горами, но судно уже не так бросает. Молюсь, чтобы нам до утра пойти опять под парусами.

Суббота, 3 декабря.

Широта 61°22′, 179°56′ в. д. Хорошо идем S 25 Е 150.

Вчера ветер к вечеру постепенно упал. Палубу не так заливало, поэтому меньше воды уходило вниз, и скоро оказалось, что вычерпывание понемногу освобождает от нее машинное отделение. Работа шла непрерывно, в две смены. Лейтенанту Эвансу, наконец, удалось прочистить насосы, и, к общей радости, вода впервые хлынула здоровой струей. С этой минуты стало ясно, что мы справимся, и, хотя насос несколько раз опять засорялся, вода быстро убывала в машинном отделении. Уже до полудня развели огонь в топках; ручной насос был приведен в полный порядок и почти досуха выкачал трюмную воду, так что можно было вынуть большое количество угля и золы.

Теперь все опять хорошо, и мы плывем в южном направлении под парами и парусами. Кэмпбелл и Боуэрс на верхней палубе проверяют все и вся. Днем выбросили в море через люк на баке двух мертвых лошадей. Это оказалось нелегкой задачей, потому что отверстие люка слишком мало и лошадиные трупы едва пролезли в него. Осмотрели холодильник – он в полном порядке.

Хотя мы еще не совсем вне опасности, так как новый шторм мог бы оказать гибельные последствия, однако удивительно, как изменилось к лучшему наше положение за последние сутки. Остальные сознались, что вчера еще были согласны со мной относительно серьезности положения, но сегодня все мы снова полны надежд.

Насколько можно подсчитать, мы, кроме повреждения бортов, потеряли двух лошадей, одну собаку, 10 тонн угля, 65 галлонов[5] керосина и ящик спирта для научных препаратов; потеря серьезная, но гораздо меньшая, нежели я ожидал. Мы сравнительно легко отделались; все же нехорошо было нарваться на шторм в такое время. Третья лошадь, которая в шторм была на время подвешена на повязке, стоит опять на ногах, хотя еще не твердо, и может поправиться, если не будет нового шторма. Осман, наша лучшая упряжная собака, сегодня утром был очень плох, но весь день пролежал в сене, в тепле, и теперь ему гораздо лучше. «Еще несколько собак сильно хворали и требовали ухода, чтобы поправиться. Ветер и волнение как будто опять усиливаются, и с юга идут крупные волны; но барометр стоит высоко; нового шторма не должно быть, пока он не упадет.

Понедельник, 5 декабря.

Ю. ш. 56°40′.

С субботы барометр практически не двигается. Западный ветер то усиливается, то ослабевает. Мы снова легли на курс, и все, по-видимому, благополучно. Кроме лошадей. До сегодняшнего утра, несмотря на довольно спокойный ветер и море, судно сильно качало волной юго-западного направления. Животные очень страдали, особенно те, которые размещены на баке. Сомневаюсь, в состоянии ли они перенести еще бурную погоду, не отдохнув некоторое время. Молюсь, чтобы не было больше штормов. Декабрь должен быть хорошим месяцем в море Росса; всегда был хорошим, и в настоящее время все указания благоприятны. Но надо быть на все готовым, и я сильно беспокоюсь за наших животных.

Собаки совсем поправились и благодаря прекрасной погоде снова в хорошей форме. Груз частично уберется с палуб; а весь уголь уже снят с верхней палубы, керосин хранится теперь лучше, так что в этом отношении мы можем не бояться нового урагана. Кэмпбелл и Боуэрс работали не покладая рук.

Снова выдвигается вопрос, не устроить ли нам станцию на мысе Крозье. Это представило бы много выгод: легкость дойти туда в короткое время; то, что не будут отрезаны ни осенние, ни летние партии, что Главного ледяного Барьера[6] можно достигнуть, не переходя через трещины, что путь к полюсу сразу идет прямо к югу; затем, мягкие условия и отсутствие буранов у островков, куда слетаются пингвины для кладки яиц; удобство для наблюдения высиживания императорского пингвина и для нового изучения геологии горы [вулкана Террор], не говоря о разных мелких удобствах, как-то: для добычи льда, камня для сооружения убежищ и пр. Неудобства состоят главным образом в возможной трудности выгрузки припасов – так как прибой крупных валов очень затруднил бы дело и мог бы даже помешать высадке лошадей и моторов. Затем, несомненная необходимость перейти значительное расстояние по голым скалам прежде, нежели добраться до ровного снежного покрова, от которого, быть может, отделяет крутая гряда, высотой в 300–400 футов. И, опять-таки, может оказаться затруднительным управлять судном во время выгрузки, благодаря течениям, айсбергам и плавучим льдам. Надо посмотреть; но в общем, несомненно, заманчиво. В худшем случае можно бы высадить лошадей в проливе Мак-Мёрдо и отправить их в обход пешком. Солнце сегодня ярко сияет, все сохнет, и волнение, кажется, улегается.

Вторник, 6 декабря.

Ш. 59°7′. 177°51′ в. д. Хороший ход S 17 Е 153.

Волнение продолжает утихать; ход ровный и спокойный. Я очень рад, главным образом за лошадей. Они сильно похудели, и у некоторых отеки ног; однако повеселели все и едят хорошо. Барометр опускается, но не быстро и стоит все еще выше нормального. Днем затуманило. Еще один день, и мы должны выйти из района западных сильных ветров.

Мы продолжаем обсуждать проект высадки у мыса Крозье, и все больше увлекаемся им по мере того, как рассматриваем его. Например: с какой базы мы должны составить себе верное представление о движении Барьера и об относительном движении среди выдвигаемых давлением ледяных гряд? Сомнения нет, что было бы величайшим счастьем благополучно высадиться там со всеми нашими припасами и громоздкой кладью.

Все очень веселы. Весь день слышны смех и песни. Любо плавать с такой веселой командой. Сегодня неделя, как ушли из Новой Зеландии.

Среда, 7 декабря.

Ш. 61°22′. 179°56′. Хорошо идем S 25 Е 150.

Множество птиц около нас. Впервые увидели «бурных птиц» и большого поморника. Продолжают появляться альбатросы и буревестники. От холода мы все голодны, и страх берет смотреть, как быстро все съедобное уничтожается нашими молодыми, здоровыми аппетитами.

Вчера обсуждалась работа западной геологической партии, и я объяснил Понтингу, как желательно было бы, чтобы он к ней присоединился. Я даже думал поставить его во главе ее, как старейшего и опытнейшего путешественника, и говорил об этом ему, потом, [геологу] Гриффитсу Тэйлору. Последний, видимо, глубоко огорчился. Мы втроем переговорили, и Понтинг сразу же отказался и объявил свое полное согласие подчиниться Тэйлору. Получилось удовлетворительное решение, показавшее Понтинга в самом выгодном свете. Он, несомненно, славный малый.

Приведу здесь, кстати, образчик того, каким духом воодушевлены наши люди. После шторма, в той части верхней палубы под баком, где помещаются лошади, открылась сильная течь, и грязь из стойл протекала вниз на койки и постели. Но никто об этом не заикнулся. Люди, как могли лучше, завешивались клеенками и парусинами, но ни разу не пожаловались. Надо признаться, что людская столовая донельзя неудобна. Все разбросано; вода всюду нашла себе дорогу; света нет; воздух получается только через небольшой люк; освещение лампами крайне неудовлетворительно. Люди неоднократно на палубе мокли до костей, без возможности переменить одежду. Если все это принять в воображение, надо дивиться их безропотной выносливости.

Первый лед. Сегодня за обедом пронесся слух, что показался лед. Оказалось, что далеко к западу, когда солнце выглянет из-за облаков, виднеется айсберг.

Четверг, 8 декабря.

Ш. 63°20′. 177°22′ з. д. S 31 Е 138.

Вчера вечером в первую вахту ветер значительно посвежел и понемногу усиливался всю ночь. Судно слегка отклонилось от курса – не более чем на два румба. Пришлось убрать брамсель и грот-мачту, а позднее ночью ветер постепенно повернул и сделался встречным.

В 6 часов утра пришлось убрать все паруса, и сегодня весь день судно ныряет при крепком ветре и умеренном волнении… Барометр в течение суток поднимался, но теперь как будто собирается повернуть назад. Было светло всю ночь, что всегда приятно; но этот противный ветер сильно испытывает терпение, тем более что угля у нас выходит больше, чем я рассчитывал. Мы умудрялись держать 62–63 оборота машины на девяти тоннах угля, но каждые три дня приходилось опреснять воду, на что уходило еще полтонны. Кроме того, полтонны в неделю расходует повар. Пробивать путь к Южному полюсу, бесспорно, не так легко!

Ночью меня очень беспокоила качка. Судно ныряло и кидалось короткими, резкими движениями при беспорядочном волнении, и при каждом нырке мысли мои обращались к нашим бедным лошадям. Они сегодня чувствуют себя как будто недурно; но понятно, что они со временем должны терять силы. Так и хочется дать им отдохнуть хорошенько на ровном киле. Бедные, терпеливые создания! Невольно спрашиваешь себя, долго ли они сохраняют память о претерпеваемых страданиях. Животные ведь так долго помнят места и условия, в которых они терпели неприятности или повреждения. Помнят ли они только такие обстоятельства, которые производят на них глубокое впечатление страха или внезапной боли, и сглаживается ли воспоминание о длительных тяжелых переживаниях? Кто скажет? Было бы великим благодеянием природы, если бы у них изгладилась память об этих неделях медленной, но неизбежной пытки.

Собаки чувствуют себя прекрасно. Для них самое неприятное – быть постоянно мокрыми. Именно вследствие этого состояния, длившегося во все время шторма, мы едва не лишились нашего чудного Османа. Утром его нашли в крайнем истощении, только слабо вздрагивающим. Его зарыли в сено, и так он пролежал сутки, отказываясь от пищи; но он проявил изумительную выносливость своей породы тем, что уже через сутки он ожил, как ни в чем не бывало.

Около нас кружились антарктические глупыши (Petrels). Одного поймали.

Позже, около 7 часов пополудни, Эванс увидел две айсберги далеко слева; их можно было видеть только с салинга[7]. Много раз уже видели китов, Balaenoptera Sibbaldi, – говорят, громаднейшее изо всех млекопитающих.

Пятница, 9 декабря.

Ш. 65°8′. 177°41′ з. д. Хороший ход S 4 W 109.

В 6 часов утра увидели впереди айсберги и паковые льды[8]. Сначала мы думали, что это осколки от гор, но, проникнув дальше, мы нашли небольшие, сильно потертые льдины, толщиной не более двух-трех футов. Я было надеялся, что такого льда мы не встретим до 65° или, по меньшей мере, 66° широты. Мы порешили идти к югу и западу, насколько дозволит открытая вода, и нам это отчасти удалось.

В 4 часа дня (когда я пишу эти строки) мы все еще находимся на открытой воде и по-прежнему идем, почти не отклоняясь от курса. Прошли сквозь пять или шесть полос тонкого льда. Ни одна из них не превышала 300 ярдов[9] в поперечнике. Миновали несколько очень красивых айсбергов, по большей части столообразной формы, высотой от 60 до 80 футов, но мне начинает казаться, что в этой части Антарктики найдется немного айсбергов большей высоты.

Два айсберга заслуживают более подробного описания. Один, к которому мы подошли очень близко с левой стороны, чтобы снять его для кинематографа, был высотой футов в 80, с плоским верхом, и как будто оторвался сравнительно недавно. Верхняя и нижняя части описываемой горы были, по-видимому, разного происхождения, как будто бывший на земле ледник был покрыт постепенным напластанием ежегодно нараставшего снега. То что я назвал «проникающими слоями голубого льда», является замечательной чертой; можно подумать, что эти слои представляют поверхности, оттаявшие под влиянием жаркого солнца и ветра и потом опять замерзшие.

Это требует исследования.

Вторая гора отличалась бесчисленными вертикальными трещинами. Они, по-видимому, шли зигзагами, ослабляя структуру горы, так что различные расселины были образованы ими под различными углами и различного вида, вследствие чего поверхность горы была очень неправильна и прорезана огромными вертикальными щелями. Можно предположить, что такая гора пришла из страны ледяных переворотов, например, из Земли Короля Эдуарда.

Мы застали плавучие льды дальше к северу, чем ожидали, и не знаем, чем это объяснить. Надеемся, что не встретим слишком плотного льда, но без большого к тому основания.

10 часов вечера. Прошли немного за весь день; но ледяные полосы встречаются все чаще, и ледяные массы по обеим сторонам появляются уже полями значительного объема. Попадается множество гор; около половины их плосковерхие; остальные – потертые и прихотливых форм.

Небо сегодня удивительное. Облака всевозможных форм, при всевозможных условиях света и тени. Солнце беспрестанно выглядывало из-за облаков, временами ярко освещая то ледяное поле, то вздымающуюся отвесной ледяной стеной гору, то клочок морской лазури. Солнечное сияние и тень весь день сменяли друг друга. Вечером очень мало зыби, и судно идет на ровном киле, спокойно; изредка только получается толчок, когда оно натолкнется на подводный лед.

Из частной переписки Р. Скотта:

«Мы весьма тщательно рассматривали все пережитое нами в прежние плавания, чтобы выбрать лучший меридиан, по которому идти к югу, и я думал, и до сих пор думаю, что все указывает на 178° западной долготы. Мы вошли в плавучие льды, приблизительно следуя этому меридиану, и в награду за нашу предусмотрительность попали в такие плохие условия, каких доселе не встречало ни одно судно, – хуже, чем я себе представлял возможным на любом другом меридиане.

Для того чтобы понять затруднительность нашего положения, нужно составить себе понятие о том, что такое плавучие льды и как мало известно об их движении.

Льды в этой части света состоят: 1) из льда, прошлой зимой образовавшегося на море у края Антарктического океана; 2) из очень громоздких старых льдин, прошлым летом вырвавшихся из бухт и проливов, но не успевших уйти на север до наступления зимы; 3) из сравнительно толстого льда, образовавшегося над морем Росса ранней прошлой зимой, и 4) из сравнительно тонкого льда, образовавшегося над некоторыми частями моря Росса в середине или к концу прошлой зимы.

Все эти ледяные покровы во все продолжение зимы, несомненно, движутся и извиваются, разрываются, напирают друг на друга, своим давлением выдвигая гряды, и тысячи ледяных гор быстро несутся через эти льды, поднимая бугры и гряды и вообще производя всякие беспорядки; тогда на таких скважинах вода зимой, конечно, замерзает опять и образует новый, более тонкий покров.

С наступлением лета северный край покрова обветривается и мякнет, и тяжелая океанская зыбь врывается в него, разбивая лед на более и более мелкие куски. Тогда вся масса движется к северу, и прибой с моря Росса накидывается на южный край ее.

Этим объясняется, почему у северных и южных пределов плавучих льдов льдины и обломки бывают сравнительно невелики, тогда как в середине бывают ледяные поля в две и три мили поперек; объясняется и то, почему они могут состоять из разного рода ледяных масс, перемешанных в хаотическом беспорядке.

Далее станет понятно, почему ледяная полоса с течением лета становится более узкой, а отдельные льдины тоньше и меньше.

Мы знаем, что там, где в начале января можно найти плотные массы, в феврале можно встретить открытое море, и вообще можно сказать, что чем позже, тем больше вероятия пройти.

Прокладывая себе путь, судно должно или ломиться через льды, расталкивать их, или обходить их, имея в виду, что нельзя толкать льдины, имеющие больше 200 или 300 ярдов в поперечнике.

Может судно пройти или нет, зависит от толщины и свойства льда, величины отдельных льдин и их плотности – столько же, сколько и от силы судна.

Положение главных составных частей льдов и плотность отдельных льдин зависят почти всецело от преобладающих ветров. Нельзя знать, какие преобладали ветры до прихода данного судна, поэтому нельзя много знать о положении и плотности льдов.

Плотность, в известных пределах, меняется день ото дня и даже час от часа; такие изменения тоже обусловливаются ветром, но не всегда непременно местным ветром, так что они являются иной раз прямо загадочными. Видишь, как льдины в данное время напирают одна на другую, а час или два спустя между ними оказывается трещина шириной в фут или больше.

Когда льдины плотно припирают друг к другу, трудно, а иногда невозможно пробить себе дорогу через них; но когда давление слабеет, множество узких трещин позволяет протиснуться зигзагом».

Трудно передать чувство облегчения при таком спокойном ходе после недавних бурных дней. Облегчение, ощущаемое лошадьми, можно только вообразить; собаки же видимо повеселели и порезвели, так же, как и люди. Плавание обещает сойти благополучно, невзирая на грозящие задержки.

Если лед погустеет, я непременно потушу топки и выжду, чтобы он раскрылся. Не думаю, чтобы он долго остался закрытым на этом меридиане. Этой ночью мы должны перейти 66-ю параллель.

Суббота, 10 декабря.

66°38′ ю. ш., 178°47′ з. д. Хорошо идем S 17 W 94.

Оставались на палубе до полуночи. Солнце только что погрузилось за южный горизонт. Зрелище было несравненное. Северное небо, роскошного розового цвета, отражалось в морской глади между льдами, горевшими огнями от цвета полированной меди до нежного розоватого; к северу и горы, и льды отливали бледно-зеленоватыми тонами, переливавшимися в темно-фиолетовые тени, а небо переходило от бледно-зеленых тонов в шафранные. Мы долго засматривались на эти чудные световые эффекты. Судно в течение ночи прорезало себе каналы, и утро застало нас почти у края открытого моря. Мы остановились, чтобы запастись водой с чистенькой торосистой льдины, и достали около 8 тонн. Ренник бросил лот[10]; глубина 1960 морских саженей. Трубка принесла два маленьких кусочка вулканической лавы с примесью обыкновенного морского глобигеринового ила[11].

Уилсон [старший зоолог и глава научного персонала] застрелил нескольких глупышей. Нельсон [биолог] вертикальным неводом изловил нескольких скорлупников, добыл образчик воды, и измерил температуру на глубине 400 метров; на этой глубине вода теплее.

Около полутора часов мы шли сперва через довольно слабый паковый лед, а затем сквозь тяжелые старые льды, собравшиеся около большого айсберга. Пошли в обход. Стало легче. Хотя, по мере продвижения к югу, льдины уже не такие огромные, но толщина их увеличилась. Я заметил большие пласты сравнительно тонкого льда, очень рыхлого и хрупкого. Они похожи на те, которые встречались нам во время плавания на «Дискавери», хотя и толще.

В 3 часа мы остановились и убили четырех тюленей-крабоедов. Вечером на обед у нас была очень вкусная печенка.

Сегодня вечером попали в очень плотный лед и сомневались, стоит ли через него пробиваться. Но ясный небосвод на юге заставляет меня считать, что в этом направлении должна находиться более свободная ото льдов вода. Может быть, расстояние до нее совсем небольшое… Когда я, в 11 часов вечера, отправился вниз спать, Брюс пробивался вперед, но время от времени вынужден был останавливать судно. Я заметил, что лед теперь глаже и тоньше. Местами видны признаки сжатия, и там лед был очень тонкий.

Глава II. В плавучих льдах

Беспрестанные перемены. – Запирающий судно лед. – Упражнения на лыжах и с санями на льду. – Движения ледяных гор. – Лед раскрывается. – Стоять или идти? – Пингвины и музыка. – Лед сложного состава. – Рождество среди льдов. – Пингвины и поморники. – Состояние холодильника. – Жизнь среди льдов. – Выход в открытое море. – Научные работы.

Воскресенье, 11 декабря.

Лед становится все плотнее, так что пробиться через него в 6 часов утра оказалось почти безнадежной задачей. Состав его здесь довольно однородный. Отдельные льдины, фута в 2 1/2 толщиной, плотно прижаты друг к другу, но неправильной формы, из-за чего между ними часто образуются открытые пространства, по большей части треугольные.

Надо полагать, что такие льды занимают гораздо большее пространство, нежели какое занимали первоначально, когда они представляли одно цельное поле; поэтому если бы море Росса весной сплошь затягивалось льдом, то, после того как он вскроется, плавучие льдины к северу от него должны были бы покрывать громадную площадь. Лед, в котором мы застряли, наверное, из моря Росса. Но это странно, поскольку совершенно отсутствует сжатие.

Мы плотно засели в паковый лед на весь день. С 6 часов утра дул сильный западный и северно-западный ветер. К ночи он стих, и барометр, начавший было падать прошлой ночью, остановился. Я надеюсь, ветер скоро переменится. Лед перестал напирать, но не раскрылся.

Сегодня утром Ренник бросал лот и обнаружил дно на глубине 2015 морских саженей. Лот принес частицы первичной лавы. Это, по-видимому, указывает на сильное разрушение вулканической лавы льдами…

После обеда все сошли на лед, побегать на лыжах. Такой моцион – большое удовольствие.

Ожидание требует терпения, впрочем, нам следовало бы быть готовыми к этому. Непонятно, когда мы сможем опять двинуться в путь.

Понедельник, 12 декабря.

Сегодня льды не такие плотные. Льдины лишь слегка соприкасались краями, тогда как вчера они плотно напирали одна на другую. Лейтенант Боуэрс [Bowers], Оутс и Гран [норвежец, специалист-лыжник], отправились исследовать возвышенность, некоторыми принимаемую за островок, но оказавшуюся, как я и был уверен, айсбергом, любопытной, впрочем, формы: вроде купола, окруженного очень низкими ледяными утесами.

Развели пары, и мы пошли недурно, но очень неровно. Вышли из крупных, толстых льдов в более легкие, но скоро опять попали тяжелый лед и целых полчаса не двигались с места. Так и пошло: поочередно молодые, легкие льды и старые, массивные; иногда попадалась выдвинутая давлением гора.

Не знаю, что думать об этих льдах и когда мы из них выберемся.

Мы с Райтом [Wright, физик] обсуждали, почему бугры на морском льду всегда дают пресную воду. Мы сошлись на том, что соленость просто вытекает изо льда. Интересно было бы выловить кусок морского льда и проследить этот процесс. Самый факт интересен, как показывающий, что процесс, производящий бугор, на самом деле производит пресную воду.

Поистине нелегко добраться до нашей зимовки. Сначала штормы с большим волнением, а теперь эта борьба со льдами.

Вторник, 13 декабря.

Я почти всю ночь не ложился. Никогда не испытывал таких быстрых и резких перемен. В последнюю «собачью»[12] вахту мы шли через новый, мягкий лед, вроде «сала»[13], делая на всех парусах 4–5 узлов. В первую вахту опять попали в тяжелый, крепкий лед; средняя вахта застала нас в открытой полынье, окруженной прочным, толстым льдом. Под конец же этой вахты снова стало плохо, а в начале следующей так плохо, как никогда: кругом тяжелый торосистый лед, поднимающийся над водой на 7–8 футов и очень глубоко уходящий под воду. Точно такой лед мы видели у Земли Короля Эдуарда во время плавания на «Дискавери».

Последнюю часть утренней вахты мы провели в длинной полынье, недавно затянутой льдом.

Такие перемены страшно действуют на нервы. Ничто так не утомляет, как необходимость беспрестанно приспосабливаться к новым условиям. Один час все как будто идет хорошо; в следующий положение кажется безвыходным. Не знаешь, на что решиться, особенно если принять в расчет трату угля, и правильно ли мы поступили, стараясь продвинуться так далеко на восток.

В течение первой вахты мнения разошлись. Казалось, следовало бы остановиться, чтобы не дергаться безо всякой пользы. Но затем наступило улучшение, и казалось, теперь все хорошо. И все же трудно себе представить условия более тяжелые; положение менялось ежечасно. Сегодня утром мы встретились за завтраком в очень бодром настроении. Два часа судно довольно хорошо продвигалось, а потом мы вдруг остановились. Возможно, мы могли бы снова повернуть назад, но решили воспользоваться остановкой и запастись водой. Большие льдины прекрасно для этого подходят.

Лот, брошенный Ренником, на глубине 2124 морских саженей лег на такое же дно со включением вулканической лавы.

67°30′ ю. ш., 177°58′ з. д. Хорошо идем S 20 W 27. Мыс Крозье S 21 W 644.

Мы попали в сплошную массу льда, но все же пробились сквозь него и медленно, с огромным трудом, пробили себе дорогу к одной из недавно замерзших полыней. Но, добравшись до ее слияния с другой полыньей в юго-западном направлении (куда я предполагал идти), очень удивились. Оказалось, что большие льдины обнаруживают стремление сомкнуться. Плотность 6—7-дюймового молодого льда в полынье, казалось, сильно возрастала от бокового сжатия. Но какова бы ни была причина, мы все же двинуться не могли.

Наконец было решено остановить машины и стоять на месте, пока погода не улучшится. В этой ситуации прорываться означало напрасно тратить уголь.

В течение последних дней нас относит к востоку. Обычно ли это для этого района или здесь дело в преобладании западных ветров? Возможно, что от этого в значительной мере зависит срок нашего освобождения из ледяного плена. Досадно, но надо вооружиться терпением. Воспользуемся остановкой для научных работ.

Во льдах солнце редко бывает. Однако все утро было солнечное; только к полудню снова набежали с севера тучи, а теперь снег валит. Ветра нет…

Среда, 14 декабря.

Нас все еще со всех сторон окружает лед. С грот-мачты можно видеть несколько клочков открытой воды в разных направлениях. Но панорама все такая же унылая; торосистый лед.

Ветер юго-восточный, 2 балла. Солнце светит ярко, видимость хорошая.

Судно повернулось по ветру, а льды вокруг постоянно движутся, медленно меняя положение друг относительно друга. Температура 35° [1,7°C]. Вода 29,2—29,5° [–1,7°C]. В подобных условиях тонкий рыхлый лед должен все время размякать. Несколько дюймов такого льда, во всяком случае, позволят нам продвинуться.

Тут только вполне представляешь себе убийственную монотонность продолжительного пребывания в плавучих льдах, какое пережили Нансен и другие. Невольно воображаешь себе такие дни помноженными на недели и на месяцы.

Для нас, по крайней мере, это ново, и у каждого своя работа, так что нет места слишком тоскливому нетерпению. Лилли и Нельсон [биологи] всю ночь занимались измерениями течений. Они собираются также систематически исследовать подводные температуры и поработать с вертикальным неводом.

Сегодня утром мы все упражнялись на лыжах на большом ледяном поле, к которому мы прицепились якорем. Было жарко, и мы сбрасывали одну одежду за другой. У всех почти были моторные очки от яркого света. Понтинг пробовал добыть цветную фотографию, но оттенки льдов слишком нежны.

Вечером я вышел на лед с лейтенантами Кэмпбеллом [Campbell] и Эвансом, и каждый двух других, по очереди, возил на санках. Если бы только знать, что этому сидению скоро будет конец, то, собственно, не о чем было бы тужить; оно дает нам возможность практиковаться с нашими приборами для исследования морских глубин и всех приохотило учиться у Грана употреблению лыж.

Четверг, 15 декабря.

66°23′ ю. ш., 177°59′ з. д.

Утром положение не изменилось. Перед завтраком пробежался на лыжах. Совсем иначе себя чувствуешь, когда моционом приведешь кровь в обращение.

После завтрака были выданы лыжи людям. Всем очень хочется научиться, и Гран давал уроки утром и днем.

Мирз вывел часть собак – две упряжки, по семи, – и запряг их в сани. Он выбрал для испытания тех, которые находились в наихудшем состоянии; многие сильно разжирели, и дыхание у них стало короткое. Хотя трудно себе представить, с чего бы им жиреть, так как они никогда не получают более двух с половиной сухарей в день. Лошади вообще имеют вид хороший, особенно те, у которых стойла на палубе…

Ренник измерил глубину – 1844 сажени; опрокидывающиеся термометры были помещены непосредственно у дна и на 500 саженей выше. Во время нашего ожидания мы сделали ряд измерений температуры дна. Нельсон попробует сделать еще несколько наблюдений над течениями сегодня вечером или завтра.

Очень неприятно, что нас все дальше относит к северу, но мы рады, что не идем к востоку. Сегодня ночью было тихо и около судна видна вода, но, по-видимому, ее еще немного. Между тем, самые хрупкие и тонкие льдины тают. Все должно помогать нам, но ожидание испытывает наше терпение.

Мы уже знаем, что при северо-западном и западном ветрах льдины стремятся сомкнуться и расходятся, когда нет ветра. Вопрос в том, разойдутся ли они больше при восточном или юго-восточном ветре. Но мы, надеемся.

Признаки наличия свободной воды, несомненно, скорее увеличиваются вокруг нас, чем уменьшаются.

Пятница, 16 декабря.

Я уже несколько времени замечаю огромного размера льды, образующие ряд озер, и мне очень хотелось узнать их толщину. Они, наверное, происходят от замерзания сравнительно недавних полыней в этом зимнем льду, из чего следует, что они с каждым днем должны слабеть. Если бы знать наверняка, во-первых, что эти обширные ледяные поля простираются к югу, во-вторых, что судно в состоянии через них пройти, то стоило бы развить пары. Мы пришли к краю такого поля, и судно под парусами не пройдет, но я уверен, что прошло бы под парами. Типичный ли этот лед? И много ли его впереди?

Сегодня одна лошадь свалилась. Оутс полагает, что это случилось во сне; все же это нехорошо: у них не очень-то много сил. Вот почему эта задержка так неприятна, иначе не о чем было бы особенно сожалеть.

Суббота, 17 декабря.

67°24′ ю. ш. и 177°34′ з. д.

Был сильный дождь, со всеми признаками предстоящего шторма. Я, кажется, в первый раз еще вижу дождь в Южном полярном круге. Интересно бы знать, как он подействует на таяние льдов.

Цвет неба к югу как будто указывает на открытое море, и я с нетерпением жду возможности двинуться с места, а все же чувствуется, что благоразумнее еще несколько обождать. Я, наверное, так и решил бы, если бы не лошади.

Воскресенье, 18 декабря.

Ночью было тихо и льды разошлись. Теперь между ними больше открытой воды, хотя не слишком много. Все указывает на очень незначительное увеличение площади открытой воды. Все же у нас создалось впечатление, что льдины не стремятся сдвигаться, а скорее имеют тенденцию расходиться. Они лишь слегка соприкасаются…

В 3 часа утра сообщили, что лед разошелся. Тотчас же был отдан приказ разводить пары. Жребий брошен, и мы должны сделать решительный шаг в направлении к открытому морю.

С северо-запада идет большая волна; она поможет нам двигаться.

Вечер. Опять необыкновенные перемены. Сначала все шло очень плохо. Понадобилось почти полчаса, чтобы двинуться с места, и почти час, чтобы пробраться к одной из больших льдин. И тут, к моему ужасу, судно остановилось. Снова с большими усилиями протолкались к трещине, разрезавшей ледяное поле. Затем опять пришлось повернуть к югу, чтобы обойти другую льдину, больших размеров, но когда ее обошли, то стало легче.

С 6 часов мы могли держаться постоянного курса, лишь изредка задерживаясь на пути перед какой-нибудь более толстой льдиной.

К 7 часам продвижение улучшилось, а в 8 часов судно вышло на открытую воду. Мы думали, что трудности позади, и очень радовались. Но, увы, надолго ее не хватило. Под конец этой полыньи мы снова попали в плотный паковый лед. Без сомнения, примесь этого льда вызывает появление открытых полыней, и я не могу не думать, что это ледяное поле Земли Короля Эдуарда. Мы направляемся на юго-запад.

Какая изматывающая игра! Невозможно угадать, что произойдет через полчаса или даже через четверть часа.

Новая рыба. Как раз в конце открытой полыньи сегодня вечером мы перевернули маленькую льдину, и на верх другой, соседней, льдины выбросило рыбу. Остановились подобрать ее. Это оказалась красивая серебристая Notothenia. Думаю – новый вид.

Время от времени налетают снежные шквалы. Постоянный северо-западный ветер. Сравнительно тепло.

Сегодня вечером впервые увидели взрослого императорского пингвина.

Понедельник, 19 декабря.

Невзирая на множество сильных толчков, мы в течение ночи прошли порядочное расстояние; но сегодня с утра условия такие ужасные, как никогда. Мы попали, по-видимому, в самую середину плотно сжатых ледяных масс, простирающихся во все стороны до пределов зрения, – положение со всех сторон крайне опасное. Я решил продвигаться к западу, только бы выбраться из этого сплоченного льда. Нужно запастись терпением.

Это серьезная неудача.

Попали мы в эту плотную массу в час пополуночи и протиснулись через такие чудовищные льды, какие я редко видал. Выдвинутые давлением гряды возвышались на 24 фута над поверхностью и погружались, наверное, не менее чем на 30 футов в глубину. Наносимые нам удары свидетельствовали о несокрушимости этих масс. К утру мы выбрались в узкие открытые расселины, покрытые непрочным ледяным салом, благодаря чему немного продвинулись вперед. Боюсь, что повредился руль, он тяжело поворачивается в одну сторону. Положение остается трудным во всех отношениях. Утром было солнечно, без ветра.

Полдень. 67°54,5′ ю. ш., 178°28′ з. д. Хороший ход S 34 W 37. Мыс Крозье 606.

К полудню с юга пришел туман и подул легкий бриз[14]. Погода снова переменилась, но я пока не пойму, к лучшему или к худшему.

Старых толстых льдин стало меньше, но зато годовалые встречаются не только страшно торосистые, но и просто огромные.

Миновали ледяное поле, не меньше мили в поперечнике. Из этого можно сделать вывод, что до открытой воды очень далеко.

Сегодня утром продвигались, в целом придерживаясь курса, но перспективы ухудшаются. Нам снова понадобится терпение. Нужно протискиваться вперед.

Мы пленники.

5 часов 30 минут. В дневную вахту миновали пару огромных айсбергов. Первый – неправильной столообразной формы. Слоистость у него отсутствует. Думаю, причиной этому – неровное дно. У второго айсберга был купол и двойной пик. Такие горы пока остаются загадкой. Но я склоняюсь к своему первоначальному предположению, что купол образуется, когда айсберг выброшен на берег или изолирован.

Эти айсберги проложили в ледяном поле две длинные полосы открытой воды. Мы прошли через них, делая около 3 узлов, но, увы, сдвинулись несколько восточнее, чем следовало. Трудно было переходить с одной полосы на другую, но сами они совершенно свободны от льда. Меня огорчает, что льдины, которые нам попадаются на пути, теперь уже просто гигантские. Одна или две из них были не меньше 2–3 миль в поперечнике. По-видимому, открытая вода еще слишком далеко. Только одно нас порадовало: мы заметили, что толщина льдин постепенно уменьшается. Первоначально они были сильно сдавлены и сжаты. Заметны были полосы и нагромождения льда – следствия сжатия, но по перевернутым обломкам становилось понятно, что в момент сдавления льдины были тонкими.

Около 4 часа 30 минут мы подошли к группе из шести или семи низких плосковерхих айсбергов высотой около 15 или 20 футов. Они такие же, как на Земле Короля Эдуарда, и, возможно, пришли оттуда. Три из них похожей формы, плосковерхие с прямыми перпендикулярными стенками. Другие – с нависающими карнизами, и у части из них покатые края. За айсбергами открытой воды не было видно, а потому нельзя было понять, что нас ждет дальше.

Положение неожиданно опять изменилось к лучшему. По обе стороны от нас все еще есть большие льды, но бугров на них немного; на поверхности их есть лужи, и проходы между ними наполнены салом; толстый лед встречается редко. Разница удивительная.

Тяжелый лед и огромные айсберги чрезвычайно нас встревожили, казалось, что судну через них не пробиться. Воображение рисовало и возможность продолжения дрейфа дальше на север, и пребывание в ледяном плену до более позднего времени года. Но то, что теперь лед вокруг нас едва ли толще 2–3 футов, – огромное облечение. Точно освободились от ужасного заключения!

Эванс сегодня дважды предлагал остановить машины и выждать, а мне трижды пришлось усомниться, нужно ли продолжать путь. Если обстановка и дальше останется без изменений, мы, понятно, будем несказанно рады, что упрямо шли вперед, сколь бы безнадежным это ни казалось. Сохранится это положение или нет, но все же радостно, что мы оставляем за собой пройденный лед…

Видел двух морских леопардов[15], неторопливо плывущих подо льдом. Они очень красивые и гибкие.

Попросил лейтенанта Пеннела составить карту плавучих льдов. Я все больше убеждаюсь, что выдавленные гряды большей частью образуются из-за прохода айсбергов через сравнительно молодой лед. Выдавленная гряда на встреченном нами вчера плосковерхом айсберге достигала 15 футов…

Сегодня утром видел императорского пингвина. Но когда я попытался его поймать, у борта вынырнул кит, описанный Уилсоном, с острым спинным плавником. По моей оценке, высота этого плавника была четыре фута.

Приятно смотреть, как ныряют снежные и антарктические буревестники. Вода смывает со льдин Euphausia – маленьких креветок, которыми питаются морские птицы. Антарктические буревестники ведут себя довольно робко.

Список прозвищ моих спутников.

Эванс – Тедди;

Уилсон – Билл, дядя Билл, дядюшка;

Симпсон – Солнечный Джим;

Понтинг – Понко;

Кэмпбелл – Помощник, Господин помощник;

Пеннел – Пенелопа;

Ренник – Парни;

Боуэрс – Пташка;

Тэйлор – Гриф и Кейр Харди;

Нельсон – Мэри и Бронте;

Черри-Гаррард – Черри;

Райт – Сайлас, Торонто;

Пристли – Раймонд;

Дэбенхэм – Дэб;

Дрейк – Фрэнсис;

Аткинсон – Джен, Хелмин, Атчисон;

Оутс – Титус, Солдат, Фермер;

Левик – Тоффарино, Дружище;

Лилли – Лисли, Геркулес, Лизи.

Вторник, 20 декабря.

Полдень. 68°41′ ю. ш., 179°28′ з. д. Хороший ход S 36 W 58; мыс Крозье S 20 W 563.

Благоприятные условия продержались вчера до полуночи. Мы без особых затруднений переходили из одного разводья в другое. К 9 часам прошли вдоль западной кромки большого скопления толстого льда.

К 8 часам утра подул западный ветер, и лед начал смыкаться. Продвигались с трудом, а потому решили остановить машины и ждать, пока лед снова раскроется. Боюсь, до открытой воды еще далеко. Видно, снова понадобится терпение.

Вечером того же дня. Ветер перешел на WSW и дует с силой почти шесть баллов. Мы спокойно стоим у края ледяного поля; перед нами, по ветру, 200–300 ярдов открытой воды.

Почти весь день небо было чистое, облака появлялись лишь изредка: низкие слоистые и перистые. Лед закрылся. Надеюсь, он снова раскроется, когда ветер ослабнет. Позади нас очень много открытой воды.

Мы несколько часов провели на льду, упражняясь на лыжах, что всегда доставляет нам удовольствие. Главная наша забота теперь – уголь; мы его изводим страшно много. С тех пор как мы вошли в полосу льдов, мы прошли 240 миль. Измерение лотом показало 1804 сажени. Прошлой ночью температура была 20° [–7°C], а весь день держалась на 2–3° ниже точки замерзания. Для лыж погода сегодня очень хорошая.

Среда, 21 декабря.

68°15′ ю. ш., 179°11′ з. д.

Утром ветер все еще задувал, но перешел к юго-западу. Небо обложное; очень холодно. Сейчас сквозь тучи проглядывает солнце, ветер ложится, и вообще погода улучшается. Ночью нас сносило к двум большим айсбергам, и перед завтраком мы оказались в опасной близости к одному из них. Но если нам удастся продвинуться на юго-восток, мы, кажется, попадем на открытую воду.

В полдень – 68°25′ ю. ш., 179°11′ з. д.

Мы развели пары и снова двинулись вперед. Пришлось пару раз потерять минут по двадцать, чтобы пробиться через труднопроходимые льды, но все идет к тому, что наше положение скоро улучшится.

Понтинг снял несколько прекрасных фотографий, а Уилсон сделал несколько прелестных рисунков льдов и гор; описание нашего плавания во всяком случае не будет иметь недостатка в хороших иллюстрациях. Между нами, оказывается, много талантов по этой части.

Дэй, Тэйлор, Дэбенхэм и Райт участвуют в работе по описи айсбергов и льдов, которые нам встречаются

5 часов дня. Ветер юго-западный, сейчас немного подутих. Утром мы прошли 2,5 мили, а потом снова застряли. Теперь мы довольно далеко от опасных айсбергов. Но некоторые из них остаются с подветренной стороны, и хотя до них уже далеко, они все-таки делают наше положение небезопасным. О, как раздражают бесконечные задержки, хотя бы и без расходования угля! Нас относит на северо-восток. Все это очень огорчительно. Не люблю гасить топки, когда вокруг айсберги.

Уилсон обошел ледяное поле, желая поймать нескольких пингвинов, и для этого лег ничком на лед. Мы видели, как птицы к нему подбегали, потом в нескольких футах от него поворачивались и обращались в бегство. Он говорит, что они бежали к нему, пока он пел, и убегали от него, как только он умолкал. Это все были годовалые птицы и казались необыкновенно пугливыми; их, по-видимому, влекло к судну смешанное чувство любопытства и боязни. Они очень симпатичные и ужасно смешные. Каждый раз, когда мы начинаем петь, они несутся к нам. Мы поем специально для них. Теперь часто можно увидеть нескольких полярников, сидящих на юте и горланящих песню. Исполнители всегда окружены толпой восхищенных пингвинов Адели. Мирз нравится им больше всех – у него хороший голос. Он утверждает, что гимн «Боже, спаси короля» заставляет пингвинов снова бросаться в воду, и, действительно, это часто случается.

Ряд ледяных гор должен составлять большую преграду для плавучих льдов, в значительной степени мешая их движению и образуя проходы открытой воды. В связи с тем что горы, несомненно, влияют на образование гряд путем давления, ясно, что они оказывают большое воздействие не только на формацию льдов, но и на их движение.

Четверг, 22 декабря.

В полдень 68°26′2'' ю. ш., 179°8′5'' з. д.

Перемены нет. Ветер упорно дует с SW при ясном небе и устойчивом барометре. Этому не видать конца. Не везет нам, да и только. Мы погасили огни. У нас под ветром горы, но надо как-нибудь пройти мимо них; нельзя нам больше без толку жечь уголь. У нас осталось его меньше 300 тонн на судно, которое просто пожирает его. Нельзя не пугаться – а тут еще лошади с каждым днем хиреют. Одно только ободряет нас: это открытая вода к востоку и юго-востоку; в этом направлении виднеются большие каналы открытой воды, но и нет возможности к ним пробраться через эти тесно сплоченные льды. Хоть то хорошо, что нас так мало унесло в восточном направлении. Аткинсон нашел в кишках пингвина Адели неизвестного солитера, очень тонкого, длиной в одну восьмую дюйма и с головкой в виде пропеллера.

Пятница, 23 декабря.

Вчера к 10 часам вечера поднялся легкий ветер, и судно повернулось. Поставили передние паруса, и оно подвинулось на несколько сот ярдов к северу, но скоро опять засело. Это привело нас очень близко к большой горе с наветренной ее стороны; при быстро усиливающемся ветре – положение не совсем приятное, хотя и не особенно опасное. Мы поставили все паруса, и с их помощью судно медленно обошло гору, увлекая за собою льды, и, по мере того как уменьшалось давление, скользнуло в бывшую под самой горой открытую воду.

Около часа пополудни мы увидели идущий к югу длинный канал, отделенный от нас только широкой полосой льда с пробитыми на нем многими полыньями. Мы пытались прорезать его, но засели на полпути и с одними парусами не могли двинуться ни взад, ни вперед. Пары приказано развести, но придется ждать их почти до полуночи. Выберемся ли мы из этих льдов к Рождеству?

Льды сегодня были обширнее, но тонкие и размякшие. На поверхности их пятнами разбросаны большие лужи; из них некоторые разбегаются длинными линиями, как будто идут от трещин; местами есть и трещины без воды. Такие льды, очевидно, составлены из старых, смерзшихся вместе льдин, а черту соединения скрывает выпавший позже снег.

Месяц назад было бы, вероятно, трудно разглядеть неровности или разницы в льдинах, но теперь новейший лед по большей части под водой и быстро тает – оттого и лужи…

В личной жизни нашей команды особенных происшествий не может быть в такое, в сущности, скучное время. Но отрадно следить за тем, как постепенно, бессознательно укрепляются добрые отношения между ее членами. Невозможно себе представить большей свободы от ссор и всяких дрязг. Я ни разу не слыхал ни одного сердитого слова и не видал ни одного недоброго взгляда. Все наше маленькое общество пропитано духом терпимости и благополучия, и нельзя не порадоваться, видя, что люди способны сохранять такие неизменно добротоварищеские отношения, проживая в столь тяжелых условиях, среди такого однообразия, окруженные опасностями.

Идут приготовления к празднику. Странно подумать, что мы уже пережили самый долгий день южного года.

Сегодня утром видели кита длиной 25–30 футов. Встречаются пингвины Адели, стаями в 20 птиц и больше.

Мы пришли в такую полосу, где открытой воды больше, чем льда. Вода образует большие, неправильные полыньи в 3 или 4 мили в поперечнике, соединенные многими каналами. Последние – чего я не совсем понимаю – все еще заключают в себе огромных размеров льдины; мы сейчас прошли мимо одной, имевшей, по меньшей мере, две мили в поперечнике. На льдинах лужи, и нет ни одной, имеющей больше двух футов толщины.

Суббота, 24 декабря.

69°1′ ю. ш., 178°29′ з. д. S 22 E 29; мыс Крозье 551.

Увы! Сегодня в 7 часов утра мы уперлись в сплошное ледяное поле, простирающееся по всем направлениям, кроме того, по которому мы пришли. Должен признаться, что, ложась в 3 часа утра, я уже думал, что пришел конец нашим бедам; меня чуть-чуть смущала только мысль о размерах льдин, но я никак не подозревал, чтобы мы опять угодили в плотный лед за этими большими пространствами открытой воды. Но это поле не обойти и не пробить. Пришлось – нечего делать! – остановить машину и загрести жар. Каждую минуту лед может раскрыться и очистить дорогу к другому пространству открытой воды к югу. Но ничто не ручается за то, что такие задержки не случатся еще и еще, пока существуют эти огромные льды. Недели через две они начнут понемногу рассыпаться, и судну во многих местах можно будет пройти.

Как поступить при таких обстоятельствах – очень трудно решить.

Если дать огням в топкам потухнуть, это означает убыль в две с лишним тонны угля при новом разогреве котла. Но если огня не тушить, этих двух тонн хватит всего на день; значит, если стоять придется дольше суток, экономнее будет тушить. Стало быть, при каждой постановке надо решать, сколько придется стоять – меньше или больше, чем сутки?

Прошлой ночью мы хорошо шли вперед около 5 или 6 часов, но не следует забывать, что это нам стоило дополнительных 2 тонн угля. Но если ждать, нас, скорее всего, отнесет к северу. Кажется, условия должны улучшаться; правда, южная кромка льда постоянно увеличивается.

Отсюда вроде бы следует, что в целом течение зависит от ветра. У нас преобладал западный ветер, хотя здесь должны были бы преобладать восточные.

Теперь ветер восточный, каким же будет результат?

Воскресенье, 25 декабря. Рождество.

69°5′ ю. ш., 178°30′ з. д.

Третьего дня я совсем было понадеялся, что праздник найдет нас в открытой воде, но обманулся в этой надежде. Лед окружает нас; низко ходят облака, и время от времени падает из них легкими хлопьями снег, затемняя небо; там и сям чернеют небольшие полыньи, и такая чернота преобладает там, откуда мы прибыли. Вокруг все окутано белой дымкой, сгустившейся надо льдом.

Под парусами мы двигаться на можем, да и под парами едва ли смогли бы пробиваться вперед. Кажется, что возможности двигаться вперед все меньше.

Западный ветер, так долго дувший прошлой ночью, стих. Теперь будет ровный северо-восточный бриз в 2–3 балла. Поскольку человеку всегда нужно надеяться, мы надеемся, что восточный ветер не перестанет дуть. Опять требуется терпение и терпение. Здесь, по крайней мере, мы находимся, по-видимому, в полной безопасности. Лед так тонок, что не может давлением вредить нам; айсбергов вблизи нет. Невзирая на незавидное положение, все веселы в ожидании праздничного обеда.

Кают-компания разукрашена флагами. Все утром присутствовали при богослужении и усердно пели духовные гимны.

День ознаменовался неожиданным событием: у принадлежащей одному из квартирмейстеров крольчихи родилось 17 детенышей. А он заранее раздал их 22! Не знаю, какая судьба ожидает это семейство; но теперь пока в сене под баком им тепло и уютно.

Полночь. Валит густой снег. Температура 28° [–2 °С]. Холодно и слякотно. Сейчас кончился наш веселый вечер. Обед был чудесный: суп с томатами; рагу из пингвинового филе; ростбиф; плум-пудинг, спаржа; шампанское, портвейн и ликеры – меню поистине праздничное. Обед начался в 6 часов и кончился в 7. Целых пять часов после того вся компания сидела за столом и во весь голос пела. Среди нас талантов не найдется; однако каждый давал что умел и хоры были оглушительные. Даже удивительно, что у такой немузыкальной команды такая страсть к пению. В канун Рождества они подвизались до часу ночи, и никакая работа не делается без припевов. Не знаю, слыхали ли вы эти припевы. У матросов торгового флота их целый репертуар, и без них они не будут поднимать ни паруса, ни якорь. Поются они большей частью не в тон и каким-то гортанным голосом, но когда несколько человек затягивают хором, эффект получается поразительный.

Команда обедала в полдень; меню почти то же, что у нас; вместо шампанского – пиво и небольшое количество виски. Они, по-видимому, от души веселились.

На льду у самого судна сидят три группы пингвинов; всех я насчитал 39, их легко можно бы изловить, из чего ясно, что в плавучих льдах всегда можно добыть пищу.

Сегодня вечером я заметил большого поморника, садившегося на перевернутую ледяную глыбу у края большой льдины, на которой несколько пингвинов расположились ночевать. Могу сказать за положительный факт, что последние вступили в шумное совещание по поводу поморника, после чего они всей компанией двинулись к нему. В нескольких шагах от поморника передовой пингвин остановился и повернул назад, но товарищи стали толкать его к птице. То один, то другой мялся, топтался, не решаясь первым подойти к врагу, и только с усиленным стрекотанием и взаимным подстреканием они, наконец, как-то боком, с опаской, к нему придвинулись.

Вплотную подойти к поморнику они не могли, так как он сидел на глыбе, но когда они подобрались очень близко, он, до сих пор как будто не замечавший их, взмахнул крыльями и отлетел в сторону от пингвинов и там сел. Они повернулись к нему и собирались повторить ту же процедуру, но он опять взмахнул крыльями и окончательно отлетел. Необыкновенно интересно было наблюдать за боязливыми, протестующими движениями пингвинов. Так легко было по этим движениям представить себе их побуждения и перевести их на человеческие ощущения.

По другую сторону судна другая группа пингвинов ссорилась из-за небольшой глыбки, на которой все равно трудно было бы удержаться. Кривлянья, с которыми каждый взбирался на намеченную шаткую возвышенность и сталкивал своего предшественника, чтобы потом самому с нее свалиться, и были не менее забавны процедуры с чайкой. Птицы эти в самом деле доставляют много удовольствия.

Понедельник, 26 декабря.

69°9′ ю. ш., 178°13′ з. д.

Положение самое безотрадное. От всякой надежды, что восточный ветер раскроет лед, приходится, кажется, отказаться. Мы окружены сплошными льдами. Трудно представить себе что-нибудь более безнадежное

День пасмурный, ветер ENE силой от 3 до 5 баллов. Временами идет снег. Может ли быть более безотрадное зрелище для нас?

Прошлой ночью мне слышалось потрескивание льда, утром сообщили, что льдины стали меньше, а позже мы почувствовали что-то вроде килевой качки. Возможно, вдоль судна прошла медленная длинная волна, но нам она ничем не поможет. Этой ночью льды, окружающие нас, столь же плотны, как и раньше…

Очень, очень тяжелое время.

Нам удалось пройти 2 или 3 мили на юго-запад под парусами, время от времени пятясь назад, а затем, набрав ветер, попытались пройти вперед по узкому каналу. Но это мало помогает. Все это, конечно, может привести в уныние. Отрадно одно: готовность всех и каждого приложить последние силы, как бы ни были незначительны достигаемые результаты.

Ренник снова бросал сегодня лот – глубина 1843 сажени. Удивительно, что мы никак не можем понять причину периодического открытия и смыкания льда. Можно ли объяснить это приливными явлениями? Возможно, где-то далеко, к северу или к югу от нас, ветер дует так, что то увеличивает, то ослабляет давление. А полосы открытой воды, по которым мы прошли к северу, дают проход и ледяным массам. Раздражение вызывает неопределенность, зависящая от того, чему мы не знаем причин и не в состоянии предсказать…

Вторник, 27 декабря.

69°12′ ю. ш., 178°18′ з. д.

Во время первой вахты прошли около двух миль, то проталкиваясь сквозь льды, то ложась в дрейф. Затем снова задержка…

Ветер постепенно набрал ураганную силу, снося нас к ESE. Вынуждены были спустить марсели.

В утреннюю вахту снова начали продвигаться, причем лед открывался как обычно, без каких-либо определенных причин. Мы прошли милю или две на запад. Льдины вроде бы поменьше, но перспективы сомнительные – вокруг густой туман. Единственное, что нам известно наверняка: там, куда мы направляемся, есть открытая вода…

Все сегодня говорят, будто лед раскрывается. Сам я не видел тому ясных признаков, но Уилсон видел большую льдину, расколовшуюся на четыре куска, в таком положении, что судно не могло быть тому причиной. Раскрытие больших льдов есть, несомненно, добрый знак.

Вечером положение снова невеселое. Вся надежда на то, что восточный ветер раскроет плавучие льды, испарилась. Но между льдинами появились полыньи и разводья, и мы, как крабы, медленно переползаем из одной полыньи в другую.

Ночью дул сильный ветер, и мне подумалось, что положение наше могло быть куда хуже. Мы стояли среди льдов совершенно спокойно, между тем как ветер завывал в снастях. Нас нисколько не беспокоили ни судно, ни паруса, ни айсберги, ни давление льда. Можно было спокойно уйти вниз и безмятежно заснуть. На ум приходили лошади, но ведь лошадей испокон веков возили на небольших судах, иногда в очень далекие плавания…

Восточная партия, конечно, только выгадает, если мы задержимся. Чем позже они попадут на Землю Короля Эдуарда, тем лучше.[16] Выход для устройства промежуточных складов для главного путешествия к Южному полюсу будет короче, но даже если мы сумеем прибыть в январе, работы будет очень много.

Надо признаться, что могло бы быть много хуже, и если бы только можно было быть уверенными в освобождении не дальше, скажем, как через неделю, то тужить, собственно было бы не о чем.

Боюсь, что в холодильнике не все благополучно. На баранине появилась плесень, и говядина тронулась. Есть несомненный запах. Холодильник приказано было открывать, когда температура спускалась ниже 28° [–2 °С]. Я думал, что мясо от этого отвердеет. Но видно, что нужна вентиляция. К ночи сегодня, когда температура понизится, мы, вероятно, вынем говядину и поставим вензель[17], чтобы очистить воздух. Если это не поможет, придется развесить туши на снастях.

Позднее, 6 часов вечера. Ветер перешел с SE на ESE. Прибой стих. Значит, впереди открытая вода и выбранный нами курс в целом верный.

Небо становится чистым, но ветер остается порывистым, от 4 до 7 баллов. Лед слегка смерзся, и во второй половине дня мы практически не сдвинулись с места.

9 часов вечера. Сегодня одна лошадь легла, чего до сих пор не случалось. Это, может быть, и ничего; с другой стороны, это не предвещает ничего хорошего.

Кончаю этот том моего дневника при обстоятельствах, которых нельзя назвать благоприятными.

1910–1911 гг. Новый рукописный том дневника

Среда, 28 декабря 1910.

69°17′ ю. ш., 179°42′ з. д. Мыс Крозье S 22 W 530.

Ветер улегся; и небо прояснилось; теперь солнце ярко светит и греет. Температура 28° [–2°C]. Во время дневной вахты ветер стих до 2–3 баллов. Прошли 2,5 мили и вышли во льды гораздо менее плотные. Поднялись на «воронье гнездо»[18] и убедились, что ситуация улучшилась. Лед со всех сторон, но большая часть его совсем тонкая, и даже тот, что потолще, как будто ломается, и нет сомнения, что судну будет нетрудно через него пробить себе дорогу. Дальше, на южной стороне неба, есть кое-какие указания на открытую воду. Не верится, чтобы было еще далеко до южного предела этих льдов.

Основываясь на этих наблюдениях, мы решили снова развести пары. Надеюсь, что на этот раз мы пробьемся.

Ложившаяся вчера лошадь сегодня была выведена на палубу. Бедняжка находится в жалком состоянии: страшно исхудала, очень слаба на задних ногах и местами страдает от ужасного накожного раздражения, от которого шерсть лезет клочьями. Полагаю, что день-другой на открытом воздухе принесет ей большую пользу. Оутс неустанно ухаживает за животными; но он, кажется, не совсем понимает, что пока мы стоим во льду, судно неподвижно, и потому больному животному на открытой палубе до известной степени возможен моцион.

Если мы теперь, наконец, выберемся, возможно, что мы спасем всех лошадей, но не будет ничего удивительного, если мы еще двух или трех потеряем.

Главная наша забота теперь об этих животных, тем более ввиду истощения нашего запаса угля.

Сегодня утром множество пингвинов ныряли за пищей вокруг судна и под него. Они в первый раз подходят так близко; они, по всей вероятности, так расхрабрились вследствие неподвижности винта.

Пингвин Адели (Adelie) на земле или на льду донельзя забавен. Спит ли он, ссорится или играет, любопытствует, пугается или сердится, он является воплощением юмора; на воде – совеем другое дело. Нельзя не любоваться им, когда он стрелой ныряет сажени на две, или прыгает на воздух с ловкостью дельфина, или плавно скользит по зыби полыньи. Двигается он, вероятно, не так быстро, как кажется, но он удивляет поворотливостью и красотой движений и вообще умением владеть ими.

Когда бродишь взором по пустому простору льдов, трудно верится, какое обилие жизни кишит непосредственно под их поверхностью. Опущенный в воду невод мгновенно наполняется диатомеями[19], показывающими, что плавучая растительная жизнь во много раз богаче, чем в тропических и умеренных морях. Этих диатомей обыкновенно не больше трех или четырех общеизвестных видов. Ими кормятся несчетные тысячи маленьких креветок (Euphausia), которые плавают у краев каждой льдины и выплескиваются на перевернутые обломки и, в свою очередь, служат пищей разным созданиям, малым и большим, как-то: так называемому белому тюленю, пингвинам антарктическому и снежному, глупышу (Petrel) и множеству неизвестных рыб.

Рыб этих, должно быть, большое обилие, судя по изловленным нами на перевернутой льдине и по тому, что два дня назад видели несколько матросов. Они все разом вскрикнули и на вопросы ответили, что видели полдюжины рыб, если не больше, с фут длиной, уплывших под лед. Их ловят тюлени и пингвины, по всей вероятности, также и чайки, и глупыши.

Из млекопитающих, нередко встречается длинный, гибкий морской леопард, вооруженный страшными зубами и уж, наверное, содержащий в своем желудке несколько пингвинов, а может быть, и юного тюленя. Косатка (Orca gladiator), лютое китообразное животное, ненасытно жадное, пожирающее или пытающееся пожирать всякое не слишком большое животное, попадается не так часто на льду, но в большом числе у берегов. Наконец, упомянем о громадных травоядных китах разных видов, от синего кита (Balaenoptera Sibbaldi), самого огромного из всех млекопитающих, до разных видов меньших размеров, еще не получивших названий. Эти громадные животные встречаются в большом числе, и понятно, какое им требуется количество пищи, а стало быть, какое несметное множество небольшой и мелкой твари должны содержать в себе эти моря. Под мирными ледяными полями и в спокойных полыньях свирепствует все та же исконная, всемирная непрерывная война, вызванная борьбой за существование.

И утром, и днем солнце ярко светило; сегодня после полудня все недежурящие лежали на палубе и грелись под его лучами, беспечные, довольные.

10 часов утра. Мы стартовали в 8 часов, пока были благоприятные условия. Лед сравнительно тонкий – от 2 до 3 футов толщиной, за исключением, конечно, торосов, между которыми большие полыньи. Судно идет хорошо, делая три мили в час, хотя иногда и задерживается. Небо обложное. С NNE наползают слоистые облака. Ветер дует с той же стороны. Для нас это может быть выгодно, так как паруса сильно помогают. К тому же вахтенному легче, когда солнце не слепит ему глаза.

Пока я писал эти строки, лед, кажется, стал смыкаться, но я все же надеюсь, что он не закроется совсем. Никаких признаков открытой воды на юге. Увы!

Четверг, 29 декабря.

Наконец-то дождались желанной перемены, и мы под парами плывем среди небольших льдов, очевидно, разбитых напором волн, с обтертыми краями. Перемена совершилась почти внезапно.

За ночь мы очень неплохо продвинулись, всего с парой остановок. По одной полынье шли целый час, пройдя около шести миль.

Сегодня утром прошли довольно много через участки льда, от 6 дюймов до фута толщиной. В них изредка попадались разводья и группы тяжелых льдин. Позже ситуация не изменилась. Это самый обнадеживающий признак близости к открытой воде из тех, что мне когда-либо приходилось видеть.

Вчера вечером мы были свидетелями интересного явления, известного под названием «обледенение». Все решительно судно, включая снасти до последнего каната, покрылось тонким слоем льда; причиной тому – выпавший и подмерзший дождь. Интересно и красиво.

Наше плавание через льды было сравнительно неинтересно с точки зрения зоолога, так как нам встречалось так мало животных наиболее редких видов и так мало птиц с замечательным оперением. Мы видели десятки тюленей-крабоедов, но ни одного тюленя Росса. Нам не удалось даже убить морского леопарда. А сегодня мы видели очень немного пингвинов.

Из частной переписки Скотта:

«Трудно себе представить испытание более убийственное для терпения, чем долгие дни бесплодного ожидания. Как ни досадно смотреть, как уголь тает с наименьшей для нас пользой, имеешь, по крайней мере, хотя бы то утешение, что действуешь, борешься, и поддерживает надежда на лучшую участь. Праздное же ожидание – хуже всего. Можете себе представить, как часто и тревожно мы взбирались на салинг и изучали положение. И, странно сказать, почти всегда замечалась какая-нибудь перемена. То в нескольких милях от нас загадочным образом раскрывался канал, то вдруг место, на котором был таковой, так же загадочно закрывалось.

Громадные айсберги бесшумно ползли к нам или мимо нас, и мы непрестанно наблюдали эти чудовища с помощью компаса, чтобы определить их движение относительно нас, далеко не всегда уверенные, сможем ли от них уйти. Когда мы шли под парами, перемена в условиях бывала еще заметнее. Случалось войти в канал и пройти по нему милю, другую без помехи; или мы натыкались на большое поле тонкого льда, который легко ломался под напором обитого железом носа нашего судна, иногда даже тонкого слоя ничем было не проломить. То мы сравнительно легко толкали перед собой большие льдины, то опять небольшая льдина так упорно преграждала нам путь, что казалась точно одержимой злым духом. Иногда мы проходили через огромные пространства размякшего льда, который терся, шипя, о борта судна, а иногда шипение прекращалось безо всякой видимой причины, и винт бесполезно вертелся в воде.

Так проведенные под парами дни проходили в постоянно менявшейся обстановке, и припоминаются как дни непрерывной борьбы.

Судно вело себя великолепно. Ни одно, попав в такой сплошной лед, так успешно не пробилось бы и не добралось бы до южных вод. Вследствие этого я удивительно привязался к моей «Терра Нова». Точно живое существо, сознательно выдерживающее отчаянную борьбу, она могучими толчками наскакивала на огромные льдины, продавливая и протирая их или вывертывалась от них. Если бы только машины были экономнее, судно было бы во всех отношениях безукоризненное.

Раз или два мы очутились среди таких льдов, которые возвышались на 7–8 футов над водой, с буграми, достигавшими 25 футов высоты. Судну не было бы спасения, если бы его приперли такие льдины, и нас сначала пугало такое положение. Но человек со всем свыкается. Большого давления мы не испытывали ни разу, да его, кажется, и не бывает.

Погода часто менялась во время нашего пребывания во льдах. Ветер сильно дул то с запада, то с востока; небо часто все заволакивалось, и бывали снежные метели, падал снег хлопьями, бывал даже легкий дождь. При всех таких условиях нам было лучше во льдах, чем было бы вне их. Самая скверная погода мало могла нам вредить. Но большой процент дней был солнечный, так что, даже при порядочном морозе, все принимало веселый, приветливый вид. Солнце также производило изумительные световые эффекты, расписывая небо, облака и льды такими дивно нежными тонами, что можно бы приезжать издалека, чтобы полюбоваться ими. При всем нашем нетерпении мы неохотно лишились бы тех многих прекрасных зрелищ, которыми мы обязаны нашему пребыванию в плавучих льдах. Понтинг и Уилсон усердно работали, стараясь уловить эти эффекты, но никакое искусство не в состоянии передать глубокую голубизну ледяных гор.

В научном отношении нам удалось кое-что сделать. Мы ухитрились попутно, рядом измерений морских глубин, проследить постепенный подъем морского дна от океанской глубины до мелководья у материка и установить формацию дна. Эти измерения доставили нам много интересных наблюдений над температурой различных слоев морской воды.

Затем, мы значительно обогатили познания о жизни в плавучих льдах посредством наблюдений над китами, тюленями, пингвинами, птицами и рыбами, равно как и над морскими животными, изловленными тралами. Жизнь, в той или другой форме, изобилует в этих льдах, и борьба за существование тут, как и везде, представляет заманчивое поле для наблюдения.

Мы систематически изучали и льды, как в горах, так и морские, и собрали много полезных сведений по этой части. Лейтенант Пеннел, кроме того, поработал и над магнитными явлениями.

Но все это, конечно, немного по сравнению с количеством времени, употребленного нашими многочисленными научными специалистами. Многим не пришлось работать по своей специальности, хотя ни один не оставался праздным в других отношениях. Все наши ученые ночью стоят на вахте, если ничем особенным не заняты, и я никогда не видал людей с большей готовностью берущихся за всякие работы и более усердных в исполнении их. Что бы ни требовалось делать: прибавлять или убавлять паруса, добывать лед для пополнения запаса воды или вытаскивать лот, – само собой разумеется, что все берутся, без колебаний. То же будет, когда надо будет выгружать припасы или совершать какую-либо другую тяжелую работу. Дух предприимчивости горит так же ярко, как в начале. Каждый силится помочь всем остальным, и никто до сих пор не слыхал ни одного сердитого слова, ни одной жалобы. Интимная жизнь нашего маленького общества сложилась очень приятно, чему нельзя не подивиться ввиду неизбежной тесноты.

Поведение людей не менее достойно всяческих похвал. На баке видно то же стремление, как и в кают-компании, первым броситься на какую угодно работу, та же готовность жертвовать личными соображениями ради успеха экспедиции. Отрадно иметь возможность писать с такой высокой похвалой о своих товарищах, и я чувствую, что такая поддержка должна обеспечить успех. Слишком было бы злой насмешкой со стороны судьбы дозволить такому сочетанию знания, опытности и энтузиазма пропасть даром, ничего не совершив».

Пятница, 30 декабря.

72°17′ ю. ш., 177°9′ в. д. За двое суток продвинулись S 19 W 190. Мыс Крозье S 21 W 334.

Наконец-то мы вышли из плавучих льдов. Можно свободно вздохнуть, и есть надежда, что будет возможно исполнить наибольшую часть нашей программы. Но с углем надо будет обращаться с величайшей осторожностью…

Все чаще встречаются полыньи… К 6 часам утра мы совсем вышли в открытое море. Мы прошли около одного небольшого айсберга. На ней сидели группы глупышей. Ясно, что эти птицы рассчитывают, что прибой должен выкидывать им пищу на лед. Среди сплошных плавучих льдов корма много, но он не так легко доступен. Стая антарктических глупышей довольно долго за нами летела, скорее кружась около судна, чем следуя за ним, по примеру северных морских птиц.

Отрадно освободиться из ледяного плена, с уверенностью, что через несколько дней мы достигнем мыса Крозье; но грустно вспомнить, какую массу угля стоили нам последние две недели.

8 часов вечера. С 3 часов довольно сильный ветер дует прямо нам в лицо. Мы опять ползем – делаем узла два в час. Перестанет ли когда-нибудь судьба преследовать нас? Лошади, конечно, страдают от короткой, резкой качки, несносной и для нас.

Краткий обзор плавания в паковых льдах

Мы вошли в плавучие льды в 4 часа пополудни, 9 декабря, на 65 1/2° южной широты. Вышли мы из них в 1 час пополудни 30 декабря, на 71 1/2° южной широты. Мы пробирались через них 20 дней и несколько часов и прошли по прямой линии 370 миль – средним числом 18 миль в день. При входе во льды у нас было 342 тонны угля, при выходе из них осталась 281 тонна; то есть истратили за эти дни 61 тонну, средним числом одну тонну на 6 миль.

Цифры неутешительные; но, принимая в расчет исключительные условия, можно, полагаю, признать, что могло бы быть еще хуже.

9-го. Свободный канал, идем под парами.

10-го. Сомкнутые льды.

11-го. 6 часов вечера. Плотный лед. Останавливаемся.

12-го. 11 часов 30 минут утра, пошли.

13-го. 8 часов утра, тяжелые льды. Останавливаемся. Огни в топках потушены в 8 часов пополудни.

14-го. Мы стоим.

16-го. То же самое.

17-го. То же самое.

18-го. Полдень. Тяжелые льды и полыньи. Идем под парами.

19-го. Полдень. Такой же лед и полыньи. Идем под парами.

20-го. Утро. Огни в топках потушены.

21-го. 9 часов утра. Пошли. В 11 часов остановились.

22-го. 9 часов утра. Стоим на месте.

23-го. Полночь. Пошли.

24-го. 7 часов утра. Остановились.

25-го. Огни в топках потушены.

26-го и 27-го. То же самое.

28-го. 7 часов 30 минут пополудни. Развели пары.

29-го. Идем под парами.

30-го. То же.

Эти записи указывают, что под парами мы шли девять дней из двадцати. У нас были две продолжительные стоянки: одна в пять дней, другая в четыре с половиной дня. В трех случаях мы останавливались лишь на короткое время, не гася огня в топках.

Я просил Райта указать на карте, составленной Пеннелом, участки сплошного льда. Таким образом, у нас будет ясное представление о том, что нам пришлось испытать.

Глава III. На суше

Наконец-то берег! – Мыс Крозье. – Замечательные скалы. – Невозможность высадки. – Пингвины, косатки. – Мыс Эванса выбран для зимней стоянки. – Высадка лошадей. – Нелепое поведение пингвинов. – Приключение с косатками. – Нравы косатки. – Выгрузка припасов. – Поморники в своих гнездах. – Своевольные лошади. – Опасности от размякшего льда.

Суббота, 31 декабря. Канун Нового года.

72°54′ ю. ш., 175°54′ в. д. Мыс Крозье S 17 W 286.

Канун Нового Года застал нас в море Росса, но не у конца наших невзгод». Ночь была ужасная и тянулась без конца. Мысль о наших несчастных лошадях не давала мне заснуть. Наутро ветер и волнение еще усилились. В 6 часов впереди увидели лед. Мы прошли мимо ряда плавучих льдин, над которыми разбивались волны, но скоро пришли к более сплошному льду и, обойдя его, были приятно удивлены, очутившись в сравнительно спокойной воде. Пройдя еще немного, мы остановились и легли в дрейф. Теперь мы стоим в чем-то вроде ледяной бухты. С наветренной стороны лед простирается на милю или около того, а по бокам выступают два рога, которые и образуют приютившую нас бухту. Море улеглось, хотя ветер все так же силен; осталась только легкая зыбь, так что нам очень хорошо…

Вечером того же дня. Ветер из постоянного обратился в шквалы; теперь и шквалы утихают; небо проясняется, и, кажется, подходит конец бурной погоде. Надеюсь, что не ошибаюсь и что Новый год принесет нам больше счастья, чем старый.

В таком случае приятно будет в последний раз написать «1910 г.». Берег виден!

Сегодня, в 10 часов вечера, облака к западу рассеялись, и перед нами открылся отдаленный, но великолепный вид на облитые солнцем высокие горы. Особенно выдавались горы Сабин и Хюэлль [Whewell]. Последняя с этой стороны представляет красивую, острую вершину. Гора Сабин была в 110 милях от нас, когда мы ее увидели. Я уверен, что мы могли бы увидеть ее еще за 30 или 40 миль дальше того, – такова удивительная прозрачность атмосферы.

Конец 1910 г.

Воскресенье, 1 января 1911 г.

73°5′ ю. ш., 174°11′ в. д., мыс Крозье S 15 W 277.

В 8 часов утра мы вышли изо льдов и на всех парусах направились к югу. Этим курсом мы идем ровнее, но качка еще довольно сильная…

Оутс доносит, что лошади недурно переносят ее.

Солнце весь день ярко светило… Вечер совершенно тих. В 11 часов многие сидят на палубе, наслаждаясь солнцем, и читают.

Берег ясно виден. Сегодня вечером в 75 милях к западу видели остров Кульмена.

Измерение глубины лотом в 7 часов вечера – 187 саженей; в 4 часа утра – 310 саженей.

Понедельник, 2 января.

75°3′ ю. ш., 173°41′ в. д., мыс Крозье S 22 W 159.

За дивной ночью последовало и дивное утро; солнце светило почти беспрерывно. Несколько человек зачерпнули ведро морской воды и тут же на палубе вымылись мылом, специально изготовленным для соленой воды. Вода, понятно, была холодная, но приятно было сушиться на солнце. С тех пор как мы прошли за Южный полярный круг, купание на палубе вообще прекратилось. Один Боуэрс продолжал купаться во всякую погоду.

Волнение все еще довольно сильное. Почему – непонятно: вчера было совершенно спокойно, а с наветренной стороны протяженность водного пространства не превышает 200 миль.

Уилсон зарисовал белобрюхого кита[20], замеченного нами в паковых льдах.

В 8 часов 30 минут мы увидели гору Эребус на расстоянии около 115 миль. Небо покрыто легкими белыми облаками…

Вторник, 3 января.

10 часов утра. Мы всего в 24 милях от мыса Крозье; берег хорошо виден, хотя Эребус окутан слоистыми облаками.

К югу как будто яснее; может быть, скоро выглянет солнце, но ветер беспокоит, и есть небольшая зыбь, которая судну мало мешает, но может быть весьма неудобной при высадке.

Теперь пока как будто мало надежды. Мы произвели ряд измерений глубины. Начиная от 71° широты вода постепенно становилась глубже, и теперь получаются 310–350 морских саженей вместо 180.

6 часов вечера. Надежды нет! Увы, приходится отказаться от мыса Крозье и всех его прелестей.

Вскоре после 1 часа пополудни мы поравнялись с Барьером в пяти милях на восток от мыса. Продолжалась зыбь с ONO. Барьер высотой был не более 60 футов. С салинга его удобно обозревать, и заметна была легкая покатость к краю, по крайней мере с милю. Позади его ясно была видна земля Черного (или Белого?) острова, возвышавшаяся над грандиозной чертой выдвинутых давлением ледяных гряд. Мы начертили план края Барьера от той точки, на которой мы поравнялись с ним, до скал мыса Крозье…

Понтинг усердно работал кино– и фотоаппаратами.

В самом углу у скал Ренник получили 140 морских саженей глубины, а Нельсон добыл несколько температур и образцов со дна. Спускаясь с бутылкой, лотлинь однажды вдруг ослаб на ста метрах глубины, но через минуту опять натянулся и пошел дальше. Любопытно, что бы такое задержало его? Полагаем, что бутылка ударилась в кита или тюленя.

Между тем, спустили одну из китобойных лодок, и в ней свезли нас к берегу: Уилсона, Гриффиса Тэйлора, Пристли, Эванса и меня. Было столько охотников, что вместо обычной команды к веслам сели Оутс, Аткинсон и Черри-Гаррард [помощник зоолога]; последний поймал несколько крабов.

Прибой не позволил нам высадиться. Я было надеялся удостовериться, можно ли пройти между ледяной грядой и скалой. Подходя к углу, мы увидели, что большая глыба морского льда втиснулась между Барьером и скалой и повернулась настолько, что нижняя поверхность ее поднялась фута на три или четыре из воды. На самом верху этой глыбы сидели линявший старый императорский пингвин и молодой, терявший пух. (Пух уже сошел с головы и с крошечных крыльев и начинал сходить с груди.) В таком возрасте и в этой стадии развития «император» доселе был нам незнаком, и было бы торжеством изловить этот экземпляр, но не было к нему никакого доступа. Прелюбопытный вид представляли ноги и хвосты двух пингвинят и крыло взрослой птицы, торчавшие из нижней поверхности застрявшей льдины; птицы, очевидно, замерзли в ней сверху, и теперь вода замывала их под нее.

Убедившись в невозможности высадиться, из-за прибоя, мы гребли вдоль скал, но недолго. Скалы эти замечательно интересны. Каменная порода, из которой они состоят, по большей части туф вулканического происхождения, заключает в себе толстые пласты столбообразного базальта, и можно было проследить красивые узоры, выведенные искривленными и втиснутыми в туф колоннами, а также целые пещеры с цельными и наполовину усеченными столбами. В темно-коричневой каменной массе попадались ярко-желтые полосы, происходящие, по мнению геологов, от действия разных солей на камень. Скалы местами нависли. Местами море под ними выдолбило длинные, низкие пещеры и продолжало врываться туда по гладкой наклонности.

Отовсюду нависли ледяные сосульки, и в одном месте из них образовалась как бы бахрома, из которой постоянно падали оттаявшие капли, образуя миниатюрный водопад. Точно большой брандспойт лил воду через край скалы. Проезжая очень близко мимо отвесной скалы, мы заметили очень внятное эхо. Было поздно, когда мы вернулись на судно, пытавшееся, между тем, развернуться в бухте. Этот маневр оно исполняет не очень удовлетворительно, вследствие трудности одновременно пустить машины, правую и левую, так что нередко проходит несколько минут, прежде чем их приведут в движение.

Это обстоятельство ставит нас в довольно опасное положение, когда ощупью пробираешься в каком-нибудь сомнительном проходе. Когда китобойная лодка была поднята, мы отправились к месту, где пингвины собираются высиживать яйца. Всякая надежда найти удобное место для высадки почти что исчезла.

У самой колонии пингвинов было несколько севших на мель ледяных гор; подойдя совсем близко к ним, мы несколько раз опускали лот, достигавший глубины от 12 до 34 морских саженей. У подножия колонии, очевидно, есть довольно обширная отмель. За несколькими такими горами, вероятно, есть удобные якорные места, но нет в том числе ни одного укрытого, позволяющего высадиться на плоский берег, о который неустанно разбиваются волны. Потребовались бы недели для того, чтобы выгрузить простые припасы, и один Бог знает, во сколько времени нам удалось бы высадить лошадей и моторные сани. Пришлось, скрепя сердце, отказаться от нашего излюбленного плана – такая жалость! Все на этом берегу сулило хорошую зимовку. Удобное место для дома, лед, служащий запасом воды, снег для животных, хорошие покатости для бега на лыжах, обширные гладкие каменные площади для прогулок. Близость к Барьеру и колониям двух видов пингвинов, удобный подъем на гору Террор, хорошие условия для биологических работ, хорошие обсервационные пункты для всевозможных наблюдений, довольно удобный путь на юг, с невозможностью быть отрезанным, и пр. Бесконечно жаль бросать такое место.

Проходя мимо колонии пингвинов, я подумал, что мы вряд ли правы, полагая, что все гуано[21] сдувается ветром. Мне кажется, что местами должны быть его порядочные накопления. Пингвины с судна ясно видны. Большая колония занимает огромную площадь и, должно быть, простирается до пределов удобной и укрытой местности. Малая колония разбросана больше клочками; и ту, и другую, по-видимому, можно еще значительно расширить. Такие свободные площади были бы идеальным местом для зимней станции, если бы только найти легкий способ выгрузки.

Я заметил много отдельных групп пингвинов на снежных склонах к морю, далеко от колоний; трудно себе представить, зачем бы им так уходить.

Пока мы стояли напротив колоний, у самого судна поднялись на поверхность несколько китов-косаток. Житье им тут с этими тысячами пингвинов, снующих у них под носом.

Мы видели старый сигнальный шест, оставленный нами, когда мы здесь стояли с судном «Дискавери». Он торчит так же прямо, как когда мы его поставили. Мы сличали все, что видели со старыми фотографиями. Ни в чем не заметно перемены, что очень удивительно, в особенности относительно края Барьера.

На запад от колоний пингвинов идет неприступный берег с высокими ледяными утесами, и местами из-подо льда выглядывает голая скала. Даже если бы было возможно высадиться, от поверхности Барьера нас отрезали бы снежные скаты с жестокими трещинами; нет никакой надежды найти удобное место до мыса Ройдса [Cape Royds].

Гора Террор несколько часов назад очистилась от облаков, и вид ее несколько раз изменялся. Подняться на нее, наверное, было бы легко.

Солнце весь день упрямилось: то выглядывало, то опять скрывалось. Отсутствие его весьма чувствительно.

Программа:

1. Брюс ручным лагом измеряет скорость хода.

Боуэрс отмечает высоту встречающихся предметов.

Нельсон записывает результаты.

2. Пеннел отмечает на карте местоположение.

Черри-Гаррард записывает результаты.

3. Эванс наблюдает и зарисовывает на плане местность на траверсе.

Аткинсон записывает результаты.

4. Кэмпбелл измеряет поперечные расстояния посредством искателя.

Райт записывает результаты.

5. Ренник измеряет глубину машиной Томпсона.

Дрейк записывает результаты.

Среда, 4 января.

1 час пополудни. Мы обошли Птичий мыс, и теперь мы в виду места нашего назначения; но сомнительно, доходит ли открытая вода так далеко.

Мы пошли по открытому каналу вдоль самого берега. Птичий мыс имеет округленную форму со многими выступами. Трудно сказать, который из них настоящий мыс.

Такая же суровая, неприступная, льдом окованная береговая линия простирается без перерыва от колонии пингвинов, что на мысе Крозье, до Птичьего мыса. На запад от последнего есть обширная площадь земли, на которой находятся одна большая колония и несколько маленьких.

На однотонном, темном, красновато-буром фоне земли заметно множество серых пятен; это – гранитные валуны. В подзорную трубу можно различить один такой валун на остроконечном возвышении, не менее 1300 футов над уровнем моря.

Вблизи от колонии лениво ныряла другая группа китов-косаток, состоящая из старого экземпляра, с очень высоким, прямым спинным плавником, и нескольких молодых. Мы внимательно наблюдали за небольшой компанией пингвинов, прыгавших в воду и плывших прямо к врагам. Казалось невозможным, чтобы они, беспрестанно вспрыгивая на воздух, не замечали зловещего плавника; однако они, по-видимому, не обращали никакого внимания, и, что всего страннее, хотя пингвины должны были пересечь путь через косаткам, не было заметно ни малейшего движения среди последних, и птицы невредимо соскакивали с них на другую сторону. Объяснить это можно разве пресыщением косаток.

Обходя Птичий мыс, мы постепенно открывали хорошо знакомые и незнакомые места: гору [Дискавери] и Западные горы, смутно видневшиеся сквозь дымку. Приятно было увидать их, и нам, в сущности, пожалуй, лучше на этой стороне острова. Чувствуется как бы что-то родное в этой обстановке.

4 часа пополуночи. Крутые, голые склоны западной стороны Птичьего мыса, если смотреть на них с юга, скорее походят на высокие утесы и сразу бросаются в глаза. Мы тут попали опять в плавучие льды, и многие из нас провели ночь на палубе. Я заметил несколько льдин совершенно нового типа. Поверхность их покрыта чешуей, которая состоит из многих маленьких, набегающих друг на друга ледяных чешуек, положенных по отношению к поверхности под одним и тем же углом. Мне сдается, что это происходит от тонкой пыли, на которую сверху лег снег.

Среда, 5 января.

5 часов пополудни. На каждом шагу неожиданности. В 6 часов утра мы вышли из плавучих льдов, образовавшихся в проливе в трех милях на север от мыса Ройдса, и направились к нему в полной уверенности, что край льдов повернет к западу от него. Но, к нашему удивлению, мы прошли мимо мыса, окруженные открытой водой или салом. Прошли мимо мысов Ройдса и Барни, мимо ледника на южной стороне последнего, вокруг и мимо Неприступного острова, на добрых две мили к югу от мыса Ройдса. Мы могли бы пройти и дальше, но сало как будто начинало густеть, и не оказывалось места для зимовки ближе мыса [Армитедж], на крайнем южном конце острова, милях в 12 дальше, где на небольшом носу стоял дом, построенный для команды судна «Дискавери».

Никогда не видал я льда в этом проливе в таком состоянии или берег столь свободным от снега. Эти факты, взятые вместе с необыкновенной теплотой воздуха, привели меня к заключению, что лето было необыкновенно теплое. Тут мне стало ясно, что у нас значительный выбор мест для зимовки: один из маленьких островков, берег Ледникового языка[22]. Мне прежде всего хотелось выбрать такое место, которое было бы нелегко отрезать от Барьера, и мысль моя остановилась на мысе, который мы, бывало, называли Чайковым. Он отделялся от нашей прежней стоянки двумя глубокими бухтами по обе стороны Ледникового языка, и я полагал, что эти бухты останутся замерзшими до поздней поры, и что, когда они снова замерзнут, лед на них скоро затвердеет.

Я созвал совет и отдал на обсуждение следующие предложения: зимовать на Ледниковом языке, или идти дальше к западу, до заманчивого места, лежащего к северу от мыса, прозванного нами Чайковым. Я сам был за последнее предложение, и, действительно, оно, по обсуждении, было найдено явно заслуживающим предпочтение. Итак, мы вернулись обратно, обошли Неприступный остров и на всех парах держали курс к крепкому льду у мыса. Пробив тонкий лед, окаймлявший большую твердую льдину, судно тяжело ударилось о крепкий лед бухты милях в полутора от берега.

Тут были и путь к мысу, и пристань для выгрузки. Мы поставили судно на якоря. Я, Уилсон и Эванс пошли к мысу, который я переименовал в честь последнего, нашего достойного старшего офицера. Первый же взгляд, как мы и ожидали, доказал нам идеальные места для зимовки. Каменная порода тут состоит, главным образом, из сильно обветренного вулканического конгломерата с оливином, отчего образовалось множество грубого песка.

Мы для дома выбрали место, обращенное лицом к северо-западу и защищаемое сзади многими холмами. Это место, кажется, представляет все выгоды (которые я впоследствии подробнее опишу) для зимнего пребывания, и мы решили, что мы дождались, наконец, благоприятного перелома. Самое благоприятное обстоятельство то, что можно будет, по всей вероятности, в скором времени установить сообщение с мысом Армитедж.

После стольких невзгод счастье одарило нас улыбкой; целые сутки стоял штиль при ярком солнце. Такая погода в такой местности подходит ближе к моему идеалу, чем любое испытанное мною состояние. Тепло от солнца вместе с живительным холодом воздуха дает мне невыразимое ощущение силы и здоровья, тогда как золотой свет, проливаемый на это дивное сочетание гор и льдов, создает такое великолепие, которое вполне удовлетворяет мое чувство красоты. Никакими словами не передать того впечатления, которое производит развернутая перед нашими глазами чудная панорама. Понтинг в восторге и изливает его в таких выражениях, которые у другого и о другом предмете могли бы показаться чересчур напыщенными.

Выгрузка. Рабочая неделя

Пока мы были на берегу, Кэмпбелл принимал первые меры к выгрузке припасов. Выгрузили двое моторных саней и живо распаковали. И тут нам повезло. Несмотря на всю пережитую непогоду и на всю вылитую на них морскую воду, сами сани и все принадлежности к ним вышли из ящиков такими чистыми и свежими, точно накануне были упакованы, – спасибо офицерам, закрывшим их брезентом и привязавшим их. После саней очередь дошла до лошадей. Некоторых из них нелегко было поставить в ящик, но Оутс почти всех уговорил, а нескольких матросы почти что вынесли. Хотя все исхудали и некоторые оказались донельзя истощенными, я был приятно удивлен проявленным ими оживлением; некоторые даже расшалились. Сказать не могу, как я был рад, когда все семнадцать были привязаны к воткнутым в лед кольям.

С той минуты, как они почувствовали под ногами снег, они видимо ожили, и я не сомневаюсь в том, что они быстро совсем поправятся. Что мы доставили их на место настолько благополучно, можно считать за истинное торжество. Каким для них, бедняжек, должно быть, было наслаждением впервые после столь долгого заточения покататься по снегу, и как они должны были обрадоваться возможности почесаться! Все очевидно страдали от накожного раздражения, и каково было терпеть такую пытку без этой возможности! Я замечаю, что теперь, когда они привязаны вместе, они оказывают друг другу эту услугу – самым дружеским образом грызут бока одна у другой.

Мирз рано вышел с собаками, и почти целый день заставлял их возить небольшие тяжести. Больших хлопот наделало нелепое поведение пингвинов, беспрестанно группами наскакивавших на наш лед. С той минуты, как ноги их касались его, они всеми своими замашками выражали неистовое любопытство, с полнейшим, тупоумным пренебрежением могущей грозить им опасности. Подходят переваливаясь, обычным глупым манером тычут клювом то в одну сторону, то в другую, не обращая внимания на свору собак, рычащих и рвущихся к ним, точно говорят: «Чего вы все расходились? Что за возня?» И приближаются еще на несколько шагов. Собаки рвутся, кидаются, насколько дозволяет привязь или сбруя. Пингвины нимало не смущаются, только ерошат перья на шее и сердито что-то кудахчут, точно ругают непрошеных гостей.

Все их приемы и ужимки можно бы, кажется, перевести в слова: «О, вот вы какие? Ну, не к таким попали, мы не позволим запугать нас и командовать нами». Еще один последний, роковой щаг: прыжок, сдавленный крик, красная лужица на снегу – инцидент исчерпан. Ничем не удержать этих глупых птиц. Как ни стараются наши люди их отпугнуть, в ответ получается только характерное ныряние головой и гортанное кряхтение: «Вам, дескать, какое дело? Чего суетитесь, глупые? Отстаньте!»

При виде первой пролитой крови налетают большие поморники, и начинается пир. Замечательно, что присутствие их, по-видимому, не возбуждает собак; поморники просто садятся в нескольких шагах от них и выжидают свою очередь, ругаясь и ссорясь между собой по мере того, как прибывает добыча, Такие случаи беспрестанно повторялись и сильно расстраивали собак, отвлекая их от дела. Мирз то и дело выходил из терпения.

После полудня моторные сани уже бегали и, несмотря на небольшие неудачи, возили изрядные тяжести.

Следующая очередь была за домами, и весь лес был выгружен в течение дня, так что вечернее солнце сегодня освещает совсем уже не такое положение, какое было 48 часов или даже 24 часа назад.

Я сейчас вернулся с берега.

Место для дома выровнено, и строители поселились на берегу в большой зеленой палатке, получив провизию на восемь дней. Лошади привязаны на удобном снежном склоне так, чтобы им нельзя было есть песок. Оутс и Антон [конюх] ночуют на берегу, чтобы за ними присматривать. Собаки привязаны к длинной цепи, протянутой на песке; они лежат свернувшись, после долгого дня, и уже глядят бодрее. Мирз и Дмитрий[23] ночуют в зеленой палатке, чтобы не терять их из виду. Двое моторных саней благополучно доставлены на берег.

Недурно для первого дня. Работа опять начнется завтра в 6 часов утра.

Отрадно видеть, наконец, результаты стольких месяцев, проведенных в приготовлениях. Вокруг меня, в то время как я пишу эти строки (в 2 часа пополуночи), храпят люди, утомленные целым днем тяжелой работы и готовящиеся к другому такому же дню. Надо и мне поспать, так как я провел 48 часов без сна, – но могу, по крайней мере, надеяться на приятные сны.

Четверг, 5 января.

Все были на ногах сегодня в 5 часов утра и за работой в 6 часов. Никакими словами не выразить усердия, с которым каждый трудится и благодаря которому работа постепенно организуется. Я сегодня немного опоздал и потому был свидетелем необыкновенного происшествия. Штук 6–7 косаток, старых и молодых, плавали вдоль края ледяного поля впереди от судна. Они казались чем-то взволнованными и быстро ныряли, почти касаясь льда. Мы следили за их движениями, как вдруг они появились за кормой, высовывая рыла из воды. Я слыхал странные истории об этих животных, но никогда не думал, чтобы от них могла грозить опасность. У самого края воды лежал наш проволочный кормовой фалинь[24], к которому были привязаны наши две эскимосские собаки. Мне не приходило голову сочетать движения косаток с этим обстоятельством, и, увидев их так близко, я позвал Понтинга, стоявшего на льду рядом с судном. Он схватил камеру и побежал к краю льда, чтобы снять косаток с близкого расстояния; но они мгновенно исчезли.

Вдруг вся льдина колыхнулась под ним и под собаками, поднялась и раскололась на несколько кусков. Слышен был глухой гром каждый раз, как животные одно за другим поднимались подо льдом и стучались об него спинами, страшно раскачивая его. Понтинг, к счастью, не свалился с ног и мог бежать от опасности. Благодаря счастливейшей случайности трещины открылись кругом и между собаками, а не под ними, так что ни та, ни другая не упали в воду. Видно было, что косатки удивились не меньше нас, потому что их огромные безобразные головы одна за другой через открывшиеся трещины вертикально высовывались из воды футов на 6–8, так что можно было различить бурые отметины на их головах, их маленькие блестящие глаза и страшные зубы. Нет ни малейшего сомнения, что они любопытствовали поглядеть, что сталось с Понтингом и собаками. Последние были ужасно напуганы, рвались с цепей, визжали; голова одной косатки была, наверное, не дальше пяти футов от одной из собак.

Затем, потому ли, что игра показалась им неинтересной, или по чему другому, только чудовища куда-то исчезли, и нам удалось выручить собак и, что, пожалуй, еще важнее, спасти керосин – целых пять или шесть тонн, стоявших на припае[25], не оторванной от главной массы.

Нам, конечно, было известно, что косатки водятся у краев льдов и, несомненно, схватят каждого, кто имел бы несчастье упасть в воду; но чтобы они могли проявлять такую обдуманную хитрость, чтобы могли расколоть лед толщиной не меньше 2 1/2 футов, действуя притом сообща, – это было для нас новостью. Ясно, что они обладают замечательной сметливостью, и мы отныне будем относиться к ним с должным уважением.

Заметки о косатке (Orca gladiator) из описаний разных зоологов.

«Одна была убита в Гриниче; длина – 31 фут; длина зубов – 3 1/2 дюйма».

«Косатка свирепостью и прожорливостью превосходит все прочие виды китов.

В желудке экземпляра, имевшего 21 фут длины, были найдены останки 13 дельфинов и 14 тюленей.

Бывали случаи, что касатки загоняли в бухту стадо белых китов и буквально разрывали их на клочки».

«Собираются стаями для охоты на китов любой величины и истребляют их».

«Три или четыре, не задумываясь, соединенными силами нападают на обыкновенных китов самых больших размеров, и те так цепенеют от ужаса, что часто даже не пытаются спастись бегством.

Бывали и такие случаи, что несколько косаток осаждали китов, буксируемых китобойным судном, и уносили их, несмотря на наносимые им при этом с лодок раны».

* * *

Вчера Понтинг пришел в восторг, увидев наше судно из большой пещеры, открытой им в айсберге, и успел снять несколько крайне удачных фотографий. Сегодня я с ним пошел туда– и действительно, редко видал что-нибудь похожее по красоте. Это была собственно громадная трещина в полуопрокинутой горе, параллельная ее бывшей поверхности. Отверстие с задней стороны было как бы завешено тонким, прозрачным слоем льда, сквозь который видно было небо; оно казалось фиолетового цвета – вследствие ли контраста с голубизной пещеры или вследствие оптического обмана, не знаю. Из более широкого входа в пещеру были видны, тоже отчасти сквозь лед, судно, Западные горы и лиловое небо – картина дивной красоты.

Ложусь весьма довольный сегодняшней работой; но надеюсь достигнуть еще лучших результатов при усовершенствованной организации и большем знакомстве с условиями работы.

Сегодня мы выгрузили остальной лес для дома, весь керосин, парафин и всякого рода масла; также большое количество овса и разную мелочь… Завтра лошади начнут работать; сегодня они еще бездействовали; зато моторные сани хорошо поработали, без задержек. Однако я все еще боюсь, что они не снесут таких тяжелых грузов, как я надеялся. Для собак дневная работа слишком тяжела, и Мирз думает перевести их на ночную.

Сруб дома почти уже поставлен. Работали до 1 часу пополуночи и опять с 7 часов утра; это дает понятие о том, каким духом все воодушевлены. Дом, насколько могу судить, будет стоять футах в 11–12 над водой. Не думаю, чтобы брызги доставали так высоко в таком укрытом месте, даже если бы подул сильный северный ветер, когда вскроется море.

Во всех прочих отношениях положение безобидное.

После такой утомительной работы трудно приниматься за дневник.

Пятница, 6 января.

Сегодня опять работали с 6 часов утра…

Совместными усилиями лошадей, моторных саней, собак и людей мы так много сделали, что завтра, должно быть, выгрузим все припасы; останется только топливо и 60 тонн корма для лошадей.

Моторные сани работают не очень хорошо. Боюсь, они не смогут перевозить такие грузы, как мы рассчитывали. Но все же они, вероятно, будут полезны, а сейчас они очень оживляют пейзаж, когда, грохоча, движутся по льду. Издалека их грохот напоминает работающую молотилку.

Собаки поправляются, но все еще возят только легкие грузы, и каждый раз возвращаются изнуренными. В их настоящем состоянии надежда на них плоха; но и то сказать – жаркая погода дурно на них влияет.

Люди отличаются. Кэмпбелл со своей «восточной партией» восемь раз сходил с грузами на судно и обратно, что составляет добрых 24 мили.

Аткинсон сегодня совсем ослеп от снега; Брюс тоже. Есть и другие, но в меньшей мере. Хорошо, что опыт научил необходимости беречь глаза.

Одно, что теперь беспокоит меня, это действие на наши сани трения о твердый лед. До сих пор еще нет большого вреда, благодаря тому что полозья сделаны из превосходного дерева, но рисковать нельзя. Уилсон придумал средство: обтянул полозья одних саней полосами, вырезанными из шкуры нарочно убитого им тюленя. Весьма может быть, что это поможет; тогда и другие можно обтянуть.

Всего саней разной величины 45. Из них 21 в употреблении, остальные – про запас.

После двух суток яркого солнечного сияния сегодня день серенький.

Сегодня я обошел наш полуостров, чтобы посмотреть, какова его южная часть. Сотни больших поморников сидели в гнездах и обычным манером набросились на меня, когда я проходил мимо них. Они сперва с диким криком кружатся, пока не достигнут известной высоты, тогда они стремительно спускаются вниз и, на расстоянии какого-нибудь фута от головы, опять поднимаются. Которые посмелее, даже бьют крыльями по голове. Сначала это пугает, но опыт учит, что они бьют исключительно только крыльями. У одного поморника гнездо на скале, как раз между лошадьми и собаками. Каждые две-три минуты люди проходят в двух шагах от него, но наседка не покидает своего цыпленка. Она даже как будто постепенно успокаивается и больше не бросается. Сегодня Понтинг подошел к ней на расстояние немногих шагов и с великим терпением ухитрился получить удивительные кинематографические снимки ее движений – как она кормит цыпленка и ухаживает за ним.

По главному каналу для талой воды на мысе Эванс бежит стремительный поток. Эванс, Пеннел и Ренник произвели определение меридиана – теперь у нас точно установлена долгота.

Суббота, 7 января.

Солнце вернулось ярче прежнего; снег ослепительный, и многие страдают временной слепотой.

Можем похвастаться исполненной работой. Вся провизия выгружена, кроме жидкой, в бутылках, также все приборы и принадлежности для научных работ – немалый подвиг… Остаются две последние, самые громоздкие статьи: уголь и корм для лошадей. Если не все кончим в течение недели, то без малого…

Лошади теперь хорошо работают, но начинают задавать нам немного хлопот. Вообще они нрава довольно спокойного, но иной раз заупрямятся под грузом, отчасти благодаря гладкому льду. Они чувствуют, что и построки болтаются у их задних ног, и это их раздражает, они нервничают. Поэтому трудно двинуть их с места, но, раз тронувшись, они, по-видимому, боятся, что сани наступят на них сзади, если они замедлят шаг или остановятся. В результате лошади все время волнуются, и наиболее нервные становятся своенравными и непослушными. Оутс удивительно управляется с ними; не знаю, что бы мы стали делать без него.

Одна лошадь сорвалась у самого судна и поскакала с санями и грузом; последний опрокинулся у берега, и лошадь прискакала на станцию с пустыми санями. Оутс весьма благоразумно вернул ее за новым грузом. С лошадьми, несомненно, будет все больше возни по мере того, как они войдут в силу.

У Мирза сбежала одна упряжка собак. Одну собаку как-то опрокинули; ей не удалось встать на ноги, и ее другие на протяжении чуть не полумили волокли вскачь; я уже считал ее за мертвую, но она оказалась почти невредимой.

Наша станция начинает принимать вид благоустроенного лагеря. Мы продолжаем находить все новые достоинства в выбранном нами месте. Длинное ровное взморье дает возможность расставить и разложить припасы в самом систематическом порядке. Все будет под рукой, и никогда не возникнет сомнения, где искать тот или другой ящик. Дом подвигается быстро. Уже приступлено к обшивке остова. Должно быть, будет необыкновенно тепло и хорошо, потому что, в добавление к двусторонней обшивке и прокладке тюфяками из морской травы, я думаю расположить вокруг дома корм для лошадей.

Задаю себе вопрос: куда мы лошадей поставим на зиму?

Единственное неудобство здешней местности то, что лед становится тонким и в трещинах, и местами на льдинах образуется сало. У лошадей ноги проваливаются; но они, видно, уже привыкли к чему-нибудь подобному, потому что этим не смущаются. По всему заметно, как желательно спешить. Итак, будем работать и завтра, в воскресенье.

На нас нагрянул целый рой маленьких бед: болячки на лице и губах, пузыри на ногах, порезы и ссадины; мало у кого нет чего-нибудь такого; неважно, но неприятно; впрочем, конечно, это все входит в программу. У меня самого подошвы ног адски болят.

Природа и стихия, понятно, зададут немало хлопот. Зато отрадно знать, что это – наши единственные противники и что так мало грозит опасности от внутренних трений и столкновений.

С Понтингом на днях было пренеприятное приключение. Желая непременно добыть художественные фотографии с эффектными предметами, вроде бугристых льдин или отражений в воде, на первом плане, он стал уходить со своими собственными маленькими санками, нагруженными камерами и кинематографическим аппаратом, и один отправлялся к севшим на мель айсбергам. Однажды утром он так шел, беспечно таща за собой санки; очки затянуло ему влагой от пота, и вдруг он почувствовал, что лед под его ногами подается. Он потом говорил, что не запомнит такого ужасного ощущения, – и немудрено. Вблизи никого; никакой помощи, если бы он провалился. Он инстинктивно рванулся вперед, а лед при каждом шаге подавался, и санки волочились через воду. К великому счастью, слабое место, на которое он попал, было очень невелико, так что через какие-нибудь две минуты он выкарабкался на твердую поверхность. Тут только он заметил, что с него градом льется пот!

Припоминая прошлое, должно сознаться, что мы со льдом обращались неосторожно.

Глава IV. Наше поселение

Потеря мотора. – Пропажа собаки. – Результат шестидневной работы. – Своенравные лошади. – Пещера во льду. – Погрузка балласта. – Экскурсия на мыс Хижины. – Возвращение. – Укромная стоянка. – Дом и его отделка. – Планы на осень. – Пианола. – Котлеты из тюленьего мяса. – Судно садится на мель. – Начало ледохода.

Воскресенье, 8 января.

Бедственный день. Я имел глупость разрешить сегодня утром выгрузить третьи моторные сани. Это было исполнено первым делом, и сани были поставлены на твердый лед. Впоследствии Кэмпбелл сказал мне, что один из людей одной ногой провалился, переходя через рыхлое место шагах в двухстах от судна. Я этому не придал большого значения, поняв это так, что он провалился только сквозь верхнюю кору.

Около 7 часов утра я отправился к берегу с небольшим грузом, оставив Кэмпбелла отыскать лучшее место для перевозки мотора. Придя в лагерь, я отправил Мирза с собаками и жестянкой керосина. Минут через двадцать он вернулся с известием, что мотор провалился. Вскоре после того Кэмпбелл и Дэй [Day, механик] подтвердили печальную весть. Оказывается, что Кэмпбелл, испугавшись, достал канат и прикрепил его к саням, затем поставил к канату несколько человек, в надежде с разбега перевезти сани через рыхлое место. Один из людей, Уильямсон, сразу провалился по плечи, но был немедленно вытащен.

Во время этой операции заметили, что лед под мотором подается и тут же провалился вместе с ним. Люди не выпускали каната, но он прорезывал лед, заставляя их все больше напрягать силы, пока они один за другим не были вынуждены его выпустить. Еще полминуты, и осталась одна большая прорубь. Счастье еще, что люди все целы; но все же это для нас крупная потеря. Грустно подумать, что один из двух лучших моторов, стоивших столько времени и забот, теперь лежит на дне морском. Не далее как вчера другой такой же мотор с очень тяжелым грузом благополучно переехал то самое место, на котором сегодня провалился этот; кроме того, я сам вчера перешел это же место с тяжелыми лошадьми.

Мирз вернулся туда с Кэмпбеллом и, возвратившись, донес, что лед поблизости от того места с каждым часом становится опаснее.

Было ясно, что мы, в сущности, отрезаны от судна, во всяком случае что касается перевозки больших тяжестей. Боуэрс опять вернулся к судну с Мирзом, и им удалось перевезти несколько вензелей и кое-какую мелочь. С тех пор сообщение прекратилось; на берегу работали, но на судне люди почти бездействовали.

В 6 часов я пошел к краю льда, подальше к северу. Я нашел место, куда можно было перевести судно, ближе к толстому льду, по которому еще могут ходить сани. Я подошел ближе к судну и сигнализировал, чтобы его перевели туда возможно скорее, – если нужно, то под парами. Оно теперь стоит втиснутым в лед. Можно будет протиснуться дальше, когда лед начнет расходиться.

Мы с Мирзом, прежде чем вернуться, обозначили новый путь жестянками с керосином. И вот опять ждем, пока смилуется судьба. Дом, между тем, подвигается, но еще не так-то скоро будет готов.

Сегодня вечером подул холодный северный ветер при пасмурной погоде, но скоро упал, и солнце снова ярко светит. Сегодняшний день был пока самым жарким. Пройдясь на берег и обратно, я сильно вспотел, после того, сидя на солнце после второго завтрака, почти мог бы подумать, что нахожусь в Англии, в теплый летний день.

Первую ночь провожу на берегу. Пишу в новой палатке, очень удобной.

Понедельник, 9 января.

Я вышел из палатки не раньше 6 часов 45 минут, и первое, что я увидел, было мое судно, которого еще вчера не видно было из лагеря. Оно медленно и с трудом ползло вдоль края льда. Позавтракав, я туда отправился и, к радости моей, нашел крепкий, надежный путь вплоть до самого судна. Я немедленно поднял флаг, давая знать, чтобы вывели лошадей, и началась работа. Сани весь день ходили взад и вперед, но более тяжелая работа досталась лошадям. Хорошо помогали и собаки и люди. Ни один человек не тащит, средним числом, меньше 300 фунтов; собаки же, по пяти на упряжку, возят от 500 до 600 фунтов и, понятно, бегут много быстрее людей или лошадей.

Таким образом, мы перевезли массу всякой всячины; сначала около трех тонн угля для постоянного обихода, потом 2 1/2 тонны карбида, трубу и вентиляторы для дома, все аппараты и приборы для биологов и для физиков, медицинские припасы – словом сказать, почти все, кроме топлива и корма. И то мы доставили 7 тонн корма. Так что на этот день пожаловаться нельзя; много сделано. Все бы хорошо, если бы под конец не случилось несчастье с одной из собак. Она вдруг закашлялась, очевидно, силясь от чего-то откашляться; через две минуты ее не стало. О причине никто не догадывается. Аткинсон делает вскрытие и, вероятно, выяснит ее. Нам нельзя терять животных.

Все лошади, кроме трех, теперь возят грузы с судна. Эти три, по мнению Мирза, слишком нервны для работы на такой скользкой поверхности. Однако он сегодня сделал опыт с самой нервной из них, и она благополучно пришла с тяжелым грузом.

Завтра, должно быть, будут работать 12 или 13.

У Гриффиса Тэйлора [геолога] лошадь три раза понесла – первые два раза больше по его вине, а третий благодаря глупости одного из матросов. Несмотря на это, товарищи ему этого третьего побега не простили и немилосердно над ним трунили. Было особенно смешно, когда он с серьезным видом и решительной поступью сопровождал последний, и необыкновенно тяжелый, груз, никого не удостаивая взглядом или словом.

Сегодня мы достигли весьма изрядной организации. Эванс заведует путями сообщения – выискивает опасные места, покрывает трещины досками и снегом.

Боуэрс проверяет каждый доставленный на берег груз и бежит на судно распорядиться, в каком порядке отправлять то или другое. Он прямо неоценимый человек. Нет ни одного ящика, которого бы он не знал, нет такого предмета, которого он не мог бы во всякую минуту указать…

Вторник, 10 января.

Сегодня шестой день, как мы находимся в проливе Мак-Мёрдо, и могу сказать, что мы устроились. Ничего подобного никогда не удавалось совершить – так быстро и в таком совершенстве. Утром сегодня возили главным образом корм, а после полудня – брикеты для топлива, 12 с лишком тонн.

Кроме того, весь день прибывали разные вещи: инструменты, одежда, багаж. Все идет так хорошо, что я почти боюсь, не готовит ли нам эта летняя погода какое-нибудь коварство.

Дом подвигается быстро, и все согласны с тем, что он должен оказаться в высшей степени удобным жилищем. Он широко вознаграждает за все затраченное на него время и внимание. Стены снабжены двусторонней обшивкой с прокладкой из прекрасных простеганных тюфяков, набитых морской травой. Крыша снабжена с внутренней стороны дощатой подстилкой и снаружи такой же. На нее положен двойной рубероид, потом тюфяки, потом опять дощатая настилка и, наконец, тройной рубероид. Первый пол положен, но над ним будут тюфяки, потом войлок, потом второй пол, а на нем линолеум. Так как кругом, со всех сторон, можно навалить имеющийся в большом количестве вулканический песок, то невозможно допустить, чтобы могло дуть снизу, и также невозможно представить, чтобы могло пропасть много теплоты в этом направлении посредством соприкосновения или излучения.

В добавление к изоляции стен с южной и восточной сторон до большой высоты нагромождены тюки прессованного сена, а с северной стороны устраивается зимнее помещение для лошадей. Оно будет находиться между стеной дома и стеной, сложенной из прессованного сена. Эта стена будет в два тюка толщиной и в шесть тюков высотой. Помещение это будет крыто бревнами и брезентом, так как досок не набрать, сколько нужно. Надо будет наблюдать, чтобы снега много не накоплялось на этой кровле; во всех других отношениях конюшня хоть куда.

Между лошадьми есть очень неспокойные; однако все, кроме двух, сегодня работали, и до вечера не было никаких случайностей. После чая Оутс предложил вывести двух строптивых за другими санями и в то же время вывел уже упомянутую сильную, но нервную лошадь. Я сам вел одну из считавшихся спокойными лошадей, и все сначала шло хорошо, три груза благополучно прибыли. Но тут, пока разгружали одни сани, запряженная в них лошадь чего-то испугалась и понесла с санями, прямо к другим лошадям; но все еще чувствуя за собой досадную помеху, она галопом помчалась по буграм и вулканам, едва не сбив с ног Понтинга с его камерой, и, наконец, прискакала с горы в лагерь, порядочно-таки выбившись из сил, но, странно сказать, не нанеся большого вреда ни себе, ни саням. Мы снова отправились в том же порядке.

На полпути моя задняя лошадь передней ногой попала в повод, испугалась, задергала головой, подняла пустые сани, повод порвался, и она понесла. Запряженная в сани лошадь дико зафыркала и рванулась вперед, когда они ударились о землю. Мне с трудом удалось сдержать ее, пока Оутс не подбежал, и мы снова двинулись. Но лошадь была слишком напугана; никакие ласки и успокоительные слова не помогли; она стала рваться, поднялась на дыбы, и мне пришлось выпустить ее. Она поскакала назад, и мы все печально последовали за нею. У лагеря Эванс [матрос] ее поймал, но она сбила его с ног и опять понесла. Наконец Оутс с Антоном схватили ее и повели. Она довольно послушно шла по пути к судну, но на обратном пути снова стала шалить. Эванс, ведший ее под уздцы, позвал Антона; они вдвоем старались держать ее, но не удержали; она вырвалась, опрокинула груз и с пустыми санями прибежала в лагерь.

И все это она натворила после того, как три раза сходила туда и обратно без малейшего приключения, и мы уже смотрели на нее, как на славное, благонадежное, спокойное животное. Теперь я боюсь, что нелегко будет опять угомонить ее. Я так подробно описал этот случай, чтобы дать понятие о том, каким неожиданностям подвергаешься с этими животными, и о невозможности на них положиться. Не подлежит сомнению, что стукотня саней у самых задних ног их есть главный корень зла.

Погода как будто портится. Сегодня в полдень дул довольно сильный северный ветер со снегом и градом, а теперь ветер повернул к югу, и небо обложило со всеми признаками метели. Лед трескается, и может случиться, что от него оторвутся куски и уплывут, в каковом случае придется опять разводить пары. Выпавший в полдень град на несколько часов сделал поверхность льда очень неудобной для людей и собак.

Собаки хорошо работают, но Мирз полагает, что некоторые из них слепнут от снега. Я никогда не видал, чтобы это бывало с собаками, но Дэй говорит, что у Шеклтона это случалось. Вскрытие околевшей вчера собаки не показало ничего, чем объяснялась бы ее смерть. Аткинсон мозга не исследовал и думает, не в нем ли крылась причина смерти. Утешительно хоть то, что не обнаружилось ничего заразного.

Среда, 11 января.

Сегодня неделя, как мы здесь, а кажется, будто целый месяц – так много сделано в этот короткий промежуток времени.

Угрожавшая метель разразилась сегодня в 4 часа утра. Ветер все усиливался до полудня.

На воздухе работать не было возможности, поэтому мы занялись внутренней отделкой дома. Остается несколько дней работы для плотника, тогда все будет кончено. Дом превосходный, и место необыкновенно укрытое: в то время как ветер неистовствовал кругом судна, у нас было сравнительно тихо.

Я послал людей разрывать сугроб затвердевшего снега за лагерем. Они сейчас же напали на лед, заинтересовались работой и начали выдалбливать пещеру, которая должна служить нам кладовой или ледником. Они уже выдолбили 6–8 футов и принялись долбить боковые углубления. Через несколько дней у них будет выдолблено просторное помещение; это будет идеальное хранилище для мяса.

Около полудня ветер стал падать, а к вечеру совсем упал, и теперь опять такая же чудная погода, какая стояла всю неделю. Буду надеяться, что она продержится хотя несколько дней.

Четверг, 12 января.

Сегодня все утро без устали работали семь лошадей и собаки. Я в первый раз запряг собак на сибирский манер. Управлять ими было нетрудно, только в критические минуты я все забывал русские слова[26]: «ки» – направо, «чуй» – налево, «айда» – прямо, «тпру» – стой и т. д. Я вижу, что придется ввести кое-какие перемены, сообразно нашим потребностям; так, например, мне кажется, что лучше запрягать не больше пяти собак и чтобы погонщик шел сзади. Впрочем, еще рано решать. Мы многому научимся во время продовольственной экспедиции.

Вскоре после полудня с судна донесли, что припасы все выгружены. Остается привезти еще только баранину, книги, картины да пианолу. Итак, мы в восемь дней высадились совсем. Недурно!

В доме можно бы поселиться хоть сейчас, но мы, вероятно, подождем еще с неделю. За это время плотник будет отделывать темную комнату и разные кладовки и углы, в том числе тот, в котором будут храниться метеорологические инструменты.

Наш ледник тоже подвигается, но это – работа медленная и тяжелая. Зато когда она будет окончена, ледник будет во всех отношениях превосходный.

Завтра мы начнем доставлять на судно балласт. Лошади свезут его тонн 30. Работы по дому и леднику будут продолжаться, и начнутся приготовления к продовольственной экспедиции. Я сегодня уже говорил по этому поводу с Боуэрсом. Этот человек просто клад: сразу входит во все ваши мысли и, очевидно, до тонкости вникает в самое основание того, о чем идет речь.

Завтра думаю с Мирзом и несколькими собаками пойти к концу маленького мыса, на котором поставлен дом, чтобы исследовать лед и вообще посмотреть, как и что. Судя по тому, как обстоят дела, можно будет до конца месяца отправить вспомогательную партию.

Суббота, 14 января.

Вчера утром дул сильный ветер с SSО; температура упала до 15° [–9 °С], небо заложило. К югу очертания берега видны сквозь дымку; поэтому я отказался от прогулки с собаками. После полудня стало тише, и мы начали опять возить балласт – и так усердно поработали, что до ночи свезли около 10 тонн. Добывается он так: на высоте футов 30–40 по горному склону из земли выкапываются большие, лежащие близко к поверхности камни, кладутся на грубой работы тяжелые сани и спускаются вниз ко льду по гладкой снежной тропе, там перекладываются на обыкновенные сани и лошадьми увозятся к судну.

Я ночевал на судне и нашел, что там холоднее, чем в лагере; в каютах всю ночь было ниже точки замерзания. Вода замерзла в котле, и сегодня утром пришлось развести огонь в одной топке. Вчера вечером (в первый раз за 10 дней) принял ванну и выбрился, а сегодня от завтрака до чая писал письма. Между тем, балласт возили без устали, и теперь его погружено не менее 26 тонн.

Когда я вернулся в лагерь, отрадно было видеть успехи, сделанные даже в такое короткое мое отсутствие. Ледник сильно подвинулся, и в нем теперь уже поместится вся баранина и значительное количество тюленьего мяса и пингвинов.

Рядом Симпсон и Райт [метеоролог и физик] выдалбливают погреб для магнитных наблюдений. Они уже выдолбили туннель в семь футов и, под углом, начали долбить камеру, которая будет иметь 13 футов в длину при пяти в ширину. Твердый лед на этом скате для нас находка, и оба грота будут идеально хороши по своему назначению.

Плита и печка поставлены в доме; теперь ставятся трубы; крытое крыльцо почти окончено; плотники заняты разными мелочами по желанию отдельных лиц.

Завтра будет наш первый день отдыха; на той неделе начнутся приготовления к экспедиции с санями. Кроме того, я уже обсуждал и составлял список животных, которые «Терра Нова» должна привезти в будущем году.

Из лошадей некоторые не оправдали моих ожиданий: медленны на ходу и задерживают более резвых. Из лучших Оутс двух назначил Кэмпбеллу, но это распоряжение мне придется отменить. Затем, я не совсем уверен, насколько они вынесут мороз, а в этой первой экскурсии могут встретиться весьма нелегкие условия. Предвидится, конечно, еще возможность терять их на тонком льду или вследствие повреждений, полученных в трудных местах. Хотя их у нас теперь пятнадцать (двух я отдал восточной партии), я далеко не уверен, будут ли они у нас все целы, когда мы в будущем году предпримем поход к полюсу. Можно только быть осторожными и надеяться.

Воскресенье, 15 января.

Как и было решено, день этот был посвящен отдыху.

Большинство команды пользовалось досугом, чтобы писать письма.

Мы встали поздно; завтракали в 9 часов. Утро сулило хороший день и не обмануло нас. Светило солнце и почти не было ветра.

В 10 часов офицеры и люди явились с судна. Мы все собрались на взморье, и я прочитал молитвы. Это была первая служба в лагере, на открытом воздухе, и получилось глубокое впечатление. После службы я сказал Кэмпбеллу, что мне придется взять его лошадей и дать ему других. Он вполне оценил мои доводы и согласился со мной.

Он у меня еще раньше просил разрешения пойти к мысу Ройдса, через ледник, и я разрешил. После нашего разговора мы вместе пошли исследовать путь, думая найти много трещин. Я предполагал пройти недалеко, но, дойдя до снега над голыми холмами нашего мыса, я нашел поверхность такой удобной для ходьбы и свободной от трещин, что я соблазнился и прошел порядочное расстояние; однако вернулся наконец, оставив Кэмпбелла, Грана и Нельсона, привязанных один к другому веревкой, идти дальше на лыжах, не прежде, впрочем, чем я удостоверился, что путь к мысу Ройдса не представляет больших трудностей. Поднявшись на последнюю возвышенность, мы увидели Тэйлора и Райта впереди нас уже на спуске. Они пришли другой дорогой, очевидно, направляясь к той же цели.

Я вернулся в лагерь, и после второго завтрак мы с Мирзом, взяв сани и девять собак, прошли поперек мыса на морской лед, что на южной его стороне, и направились к мысу Хижины. Мы взяли с собой немного провианта, маленькую печку и спальные мешки. Мирз перед тем нашел покрытую снегом дорогу через мыс, и собаки дружно везли, так что мы довольно быстро шли к Ледниковому языку. Лед по большей части оказался голым. Ближе к Ледниковому языку нам попадались снежные сугробы, сильно развеянные ветром. Поднявшись на ледник, мы увидели направо от нас склад, оставленный «Нимродом», и направились туда. Мы нашли изрядное количество прессованного сена и ящики с кукурузой, но зернодробилки, на которую рассчитывали, не нашли. Почти до самого ледника была открытая вода.

Мы спустились по легкой покатости до четверти мили от конца Ледникового языка, но нас остановила открытая трещина футов в 15 ширины; пришлось опять подняться на ледник и отойти на полмили дальше от конца косы. Опять пришли к трещине, но обошли ее, завернув к западу. С этой точки мы уже без препятствий пришли к мысу Хижины. На высоте его оказались небольшая полынья и порядочной длины трещина. Я сильно промочил ноги, переходя последнюю. У всех трещин мы видели сотни тюленей.

Дойдя до дома, мы, к великому нашему огорчению, нашли его наполненным снегом. Шеклтон сообщал, что дверь была выломана ветром, но что он вошел в окно и с несколькими товарищами укрылся в доме. Но они, уходя, не заделали выломанного ими окна, вследствие чего почти вся внутренность дома набита твердым, мерзлым снегом, и укрыться в нем уже нельзя.

Мирзу и мне удалось перелезть через этот снег и осмотреть аккуратно сложенные в середине ящики, но потребуется много работы, чтобы выкопать их оттуда. Мы из погреба для магнитных наблюдений достали несколько листов асбеста и кое-как устроили местечко. в котором сварили себе какао.

Найти наш старый дом в таком заброшенном состоянии было для нас ужасным огорчением. Мне так хотелось найти все старые дома и сооружения почти невредимыми. Ужасно грустно быть вынужденными провести ночь под открытым небом и знать, что уничтожено все, что было сделано на пользу людей. Я лег в самом удрученном настроении. Казалось бы, самое первоначальное выражение культурного человеческого чувства должно состоять в том, чтобы люди, посетившие такие места, оставляли что и сколько могут, на помощь и отраду будущим путешественникам, и сознание, что такой простой долг забыт нашими непосредственными предшественниками, страшно угнетало меня.

Понедельник, 16 января.

Спали плохо до самого утра и потому встали поздно. Позавтракав, отправились в горы. Дул резкий юго-восточный ветер, но солнце светило, и я приободрился. Я никогда не видал, чтобы было так мало снега. Некоторые склоны и вершины совершенно обнажены. Водоем оттаял, и яма, вырытая нами, уцелела, как открыл Мирз, провалившись в нее до пояса и сильно промокнув.

Одну за другой я узнавал все вокруг и замечал следы нашего прежнего пребывания. Мы нашли трубки Феррара[27] – они торчали из снега, будто были поставлены туда только вчера. Крест Винса[28] тоже кажется совсем новым – краски яркие, надпись хорошо различима, только флагшток упал.

Мы нагрузили на сани несколько асбестовых листов из старого погреба для магнитных наблюдений и отправились в обратный путь. В лагерь пришли к чаю. Я нашел кладовую в ледяном гроте совсем оконченной, со сложенными в ней бараниной и пингвинами. Температура в гроте никогда не превышает 27° [–2,8 °С], так что это будет прекрасным хранилищем для наших зимних запасов. Симпсон тоже почти окончил магнитный погреб неподалеку. В доме печка хорошо топит; было уже тепло и уютно, и мы дня через два займем его.

Мне пришла мысль, что хотя морской лед в наших бухтах замерзнет в начале марта, но трудно будет перевести на него лошадей вследствие обрывистости его краев. Мы поэтому должны приготовиться к тому, что мы будем отрезаны от судна дольше, чем мы ожидали.

Я узнал, что все, ходившие вчера к мысу Ройдса, благополучно туда дошли. К моему возвращению Кэмпбелл, Левик и Пристли только что отбыли.

Вторник, 17 января.

Сегодня мы поселились в доме и опомниться не можем от восторга, так в нем удобно и хорошо. После завтрака я поручил Боуэрсу отделить офицерское помещение от помещения людей перегородкой из поставленных рядами ящиков, чем, я уверен, и те и другие остались весьма довольны. В пространстве между моей перегородкой и людской, по моему распоряжению, расположились пять человек: Боуэрс, Оутс, Аткинсон, Мирз и Черри-Гаррард [зоолог]. Эти пять большие друзья и устроили себе очень уютную спальню. Симпсон и Райт [метеоролог и физик] поместились в своем углу около своих инструментов. За ними следуют Дэй [Day] и Нельсон [моторный механик и биолог], в пространстве, включающем лабораторию последнего у большого окна.

Отрадно смотреть, как усердно каждый работает, чтобы все привести в порядок. Дней через десять вся станция – люди, животные, инструменты – войдет в свою колею, и жизнь пойдет своим правильным чередом.

Поистине удивительно, как подумаешь, сколько сделано за это короткое время.

Завтра будет ровно две недели с того дня, как мы вошли в пролив Мак-Мёрдо, а мы уже совершенно устроены и готовы предпринять нашу вспомогательную экспедицию, как только лошади окончательно оправятся после тяжелого плавания.

Всю ночь шел снег; сегодня утром в лагере лежало три-четыре дюйма рыхлого снега, у судна же до шести. Лагерь весь белый. Днем дул сильный ветер с юга и сносил снег в сугробы. Здесь в лагере мы, по обыкновению, мало чувствуем его, но нам видно, как он гонит анемометр на холме и как снег облаками несется мимо судна. Лед тронулся между нашим мысом и судном; любопытно одно, что он остается цел по прямой линии к последнему. Открытая вода составляет канал параллельно судну, простираясь всего на несколько сот ярдов к югу от него. Большая льдина у входа в бухту, к которой оно прикреплено, уже некрепко держит его и, неизбежно, в весьма скором времени уйдет. Надеюсь, что судно тогда найдет себе более укрытое и безопасное место ближе к нам.

Большая айсберг сегодня проплыла мимо нас. Аткинсон уверяет, что это оторвавшийся конец ледника на мысе Барни. Надеюсь, что на судне это знают: интересно было бы присутствовать при рождении айсберга.

Сегодня вечером проясняется, но ветер все еще сильный. Лошади ветра не любят, но холод переносят отлично, и все болячки на них зажили.

Среда, 18 января.

Прошлую ночь судно провело тревожно. Было приказано развести пары, но льдина в 1 час пополуночи начала быстро расходиться, и вся остальная ночь прошла в возне с ледяными якорями.

Пар поспел как раз к тому времени, как судно сорвалось. Утром оно прицепилось к краю льда по той же линии, на несколько сот ярдов ближе к нам. Я прошелся туда и посоветовал лейтенанту Пеннелу, оставленному командовать судном, подойти ближе к берегу, что и было исполнено, и местечко выбрано как будто необыкновенно удобное и безопасное. Но в этих краях ни в чем, конечно, нельзя быть уверенным; опыт учит, как легко ошибиться. Но Пеннелу я, безусловно, доверяю. Он неизменно бодр, неустанно бдителен и каждую минуту на все готов.

Ночью температура упала до 4° [–15,6°С] при резком SSО бризе, и утром на воздухе было очень неприятно. К полудню ветер упал, и солнце вышло. К вечеру – почти штиль, но небо снова заложило; дует теплый, южный ветерок при легком снеге: признаки, как будто сулящие метель. Положение судна облегчает сообщение, но лед местами немного тонок у краев.

В доме водворяется все больший комфорт. Не знаешь, кого хвалить – так неутомимо все работают для общего блага. Каждый в своем роде клад.

Повар Клиссольд отличается. Он теперь подает нам тюленье мясо, пингвинов, больших поморников. Я никогда не едал этих блюд так вкусно приготовленными. Это обстоятельство имеет большую практическую важность, так как оно обеспечивает наше здоровье на года. Сегодня, к великому нашему удовольствию, явился к нам буфетчик Хупер [Hooper], он же и общий слуга, и тотчас же принялся за дело; он освободит наших ученых от всех грязных работ. Антон и Дмитрий всегда готовы услужить; они оба славные малые.

Четверг, 19 января.

Если вы можете представить себе наш дом приютившимся у подошвы холма на длинной полосе темного песка, с расставленными перед ним аккуратными грудами ящиков со всякими припасами и морем, набегающим внизу на обледенелый берег, вы будете иметь понятие о нашем непосредственном соседстве. Что же касается нашей более отдаленной обстановки, нелегко подобрать слова, которые достойным образом передавали бы ее красоту. Мыс Эванса – один из многих отрогов горы Эребус, ближе других к горе, так что всегда над нами возвышается ее величественная, снегом покрытая, дымящаяся вершина. К северу и к югу от нас – глубокие бухты, за которыми огромные ледники спускаются по нижним уступам горы и высокой голубой стеной врезаются в море, синева которого усеяна сверкающими айсбергами и огромными плавучими льдинами; дальше же, за приливом, но с такими смелыми, великолепными очертаниями, что кажутся близкими, стоят красивые Западные горы, со своими многочисленными высокими, острыми пиками, глубокими, обледенелыми долинами и резко изваянными кручами; все это составляет такой дивный горный ландшафт, которому на свете мало подобных.

Ветер бушевал весь день; но это хорошо после недавнего снега, так как разносит сыпучий снег в сугробы и делает поверхность льда твердой. Лошади, понятно, этого не любят, но нельзя баловать их перед самой дорогой. Я думаю, что закаливание – процесс, полезный для животных, если не всегда для людей; природа первым помогает, с удивительной быстротой снабжая их теплой шубой. Мне кажется, что на наших лошадках уже густеет шерсть. Собаки, по-видимому, не так боятся холода, но они и не столько подвергаются непогоде.

Боуэрс построил кладовую у северной стороны дома и продолжил флигель поперек крыльца с наветренной стороны, соединяя кровлю его с кровлей крыльца. Это огромное улучшение, от которого большую пользу получат живущие близ двери. Конюшня будет готова через несколько дней.

Сегодня я пересмотрел все меховые спальные мешки и нашел их в наилучшем порядке; шкуры вообще прекрасные. После того пробовал заняться улучшением саней, но у меня по этой части неясные понятия.

Я назначил наше выступление на 25 число. Квартирмейстеру Эвансу поручено приготовить сани со всеми принадлежностями; Боуэрс будет заведовать заготовлением мешков с провизией.

Гриффис Тэйлор [геолог]с товарищами советовался с Уилсоном насчет предстоящей им западной экскурсии.

Понтинг сам смастерил себе темную камеру, сам справил всю плотниацкую работу чрезвычайно быстро и так хорошо, что все любовались. Сегодня вечером он в какой-нибудь час прорубил окошко в темной камере.

Мирз влюбился в граммофон. Оказывается, что у нас прекрасный набор пластинок. Пианолу привозят по частям. Право, не знаю, стоит ли.

Оутс неутомимо сопровождает лошадей. Он неоценим по своей преданности и заботе о них.

Дэй и Нельсон, приложив много заботы и старания к оборудованию своего угла, приступили к работе. Не подлежит сомнению, что они, по своей изобретательности, используют до последней возможности предоставленное им тесное пространство.

Я много уже думал об осенних экскурсиях и еще далеко не до всего додумался, главным образом, относительно возможности быть отрезанными от нашей зимней стоянки; по этой причине необходимо забрать с собой большое количество провианта для людей и животных.

Пятница, 20 января.

Дом наш принимает все более грандиозные размеры. У Боуэрса постройка совсем окончена, кровля не пропустит снега; чудесное место для запасной одежды, мехов и таких припасов, которые нужно иметь под рукой, а продолжение ее в совершенстве защищает крыльцо. Конюшня почти готова; она составляет прочную, хорошо крытую пристройку с северной стороны. Нельсон прибавил небольшую пристройку с восточной стороны, а Симпсон задумал такую же у юго-восточного угла – так что главный корпус здания во все стороны «пустил побеги». Симпсон почти окончил свой погреб, с не пропускающей свет обивкой, нишами, полом и всем прочим. Райт [физик] со своим помощником, Фордом, почти окончили собранное из разных остатков строение для физических опытов и работ, для которого был привезен один остов, – но оно будет отлично приспособлено к нашим целям.

Гран вымазал лыжи «рекордом». Так называют смесь растительного дегтя, парафина, простого жидкого мыла и льняного масла, с прибавлением какого-то патентованного вещества, по словам Грана, препятствующего замерзанию.

Мы раздали членам экспедиции разные санные принадлежности и зимнюю обувь. Мы всем восхищаемся. Сначала выданы валенки и войлочные туфли Иегера, потом летние, непромокаемые костюмы и меховые рукавицы – лучше быть ничего не может. Сегодня мы перебрали и выдали меховые сапоги, по две пары на человека, – тоже прекрасной доброты. Они сперва показались мне маловатыми, но меня ввела в заблуждение затверделость, происходившая от холода и сухости; растянули – и готово.

Мы теперь испытали большую часть наших припасов и до сих пор не нашли ни одного предмета, который не был бы превосходен по качеству или не сохранился бы в совершенстве. Все предметы нашего гардероба безукоризненно хороши. Я не без гордости могу сказать, что нет той подробности, которую я хотел бы из-менить.

Ветер повернул к северу и здорово дует. Мне не очень нравится положение судна, так как все время около него отрываются льдины.

Ренник установил пианолу. Он добрый малый, и нельзя по этому случаю не пожалеть его. Нелегко ему вернуться на судно, после того как он одно время был назначен для службы на берегу. Пианола была отдана собственно на его попечение, и то, что он так заботливо установил ее для нас, говорит в его пользу.

Дэй объяснил, каким способом он полагает справиться с недостатками моторных саней. Он надеется на это, но боюсь, что на машины очень полагаться нельзя.

Все слагается благоприятно для нашей экспедиции, если только нам удастся перевезти наши припасы и лошадей мимо Ледникового языка.

Сегодня нам подавали котлеты из тюленьего мяса, до того вкусно приготовленные, что невозможно отличить их от самых лучших говяжьих. Двум из обедавших я выдал их за говяжьи, и так как они не сделали никаких замечаний, то я признался в обмане только тогда, когда они съели каждый по две. В первый раз я ем тюленье мясо, не замечая его особого вкуса. Или, вернее, в руках нашего повара этот вкус делается приятным. Повар, бесспорно, превосходный.

Суббота, 21 января.

Недаром судно так беспокоило меня. Посреди ночи, чуя недоброе, я вышел из дома и сразу увидел, что дело плохо: лед ломался при северной зыби и свежеющем ветре; к счастью, ледяные якоря глубоко воткнулись в лед, и некоторые еще держались. Пеннел разводил пары, и люди возились с сорвавшимися яко-рями.

Мы послали на помощь людей с берега. В 6 часов утра пары поднялись, и я с радостью увидел, что судно повернулось к ветру, предоставляя нам собирать якоря и канаты.

Оно отошло к западу, и почти немедленно после того сорвалась большая айсберг и села на мель на том самом месте, которое оно занимало.

Днем судно вернулось к северному краю льда. Ветер все еще был сильный, и лед был рыхлый вдоль всего края. Наши люди понесли туда ледяные якоря, и судно снова пошло на запад. Тогда, только что я вышел на лед, прошел слух, что оно село. Я выбежал на мыс с Эвансом и убедился в основательности слуха. Судно, по-видимому, сидело прочно, и в очень неловком положении.

Сердце у меня упало при виде этого. Я отправил Эванса в китобойной лодке бросить лот, затем опять подобрал якоря, поставил людей на работу и в угнетенном настроении вернулся на мыс – смотреть и ждать.

Мне с ужасающим постоянством представлялось, что судно не вернется в Новую Зеландию, где шестьдесят человек будут тщетно ожидать его, но я утешался единственно твердой решимостью идти к югу, как было задумано. Между тем, наименьшим злом казалось полное освобождение судна при помощи лодок, так как оно село, несомненно, при высокой воде, а это было, в сущности, страшно печальным выходом из положения. Трое или четверо из нас мрачно глядели с берега на происходившую на судне суету. Люди усиленно переносили груз в кормовую часть. Пеннел после говорил мне, что они в очень короткое время перетащили 10 тонн.

Первый луч надежды озарил нас, когда мы, зорко всматриваясь, заметили, что судно очень медленно поворачивается; потом мы видели, как люди перебегали от борта к борту, очевидно, силясь раскачать его. Вследствие этого оно сначала стало ворочаться как будто быстрее, но потом опять как будто стало. Но ненадолго. Машины все время давали задний ход, и вскоре стало заметно легкое движение. Но мы тогда только убедились, что судно снимается, когда услышали радостные крики с него и с китобойной лодки.

Тогда оно свободно пошло задним ходом и совсем снялось, к общему несказанному облегчению.

Ветер в это самое время упал, и судно теперь надежно пристало к северному краю льда, и большинство команды, надеюсь, отдыхает. Слов не нахожу выразить мое восхищение удивительной ловкостью их, с которой был исполнен трудный маневр при самых неблагоприятных условиях.

Вечером приходил Пеннел и все подробно рассказал. Я, кажется, с каждым днем больше ценю его.

Мирз и Оутс ходили на Ледниковый язык и удостоверились, что лед там хорош. Нужно, чтобы он остался таким еще только три дня; неужели он за это время изменит нам?

Воскресенье, 22 января.

Тихий день. Нечего записать.

Судно мирно стоит в бухте. Ветра мало. Тепло. Температура в доме сегодня вечером 63° [17 °С]. Мы весь день возились с платьем – все усердно шили. Лошади, назначенные для восточной партии, сегодня утром были посажены на судно.

Понедельник, 23 января.

Долго прожить в спокойных условиях в этих краях нельзя. Когда я сегодня встал, в 5 часов, погода была тихая, прекрасная, но, к удивлению моему, в бухте между берегом и льдом оказалась открытая полоса. Лед же сплошной массой уплывал.

На судне это скоро заметили, снялись с якорей, послали к берегу шлюпку и вышли в море. Мы не прерывали своих приготовлений, но вскоре Мирз донес, что лед в южной бухте уходит с такой же быстротой. Это оказалось преувеличенным, но от земли, действительно, оторвалась громадная льдина. Я с Мирзом прошел до первого льда. К счастью, он простирался мили на две вдоль скалы, образующей наш мыс, и мы открыли такое место, по которому можно было спуститься лошадям, но без грузов.

С этой минуты пошла страшная спешка. Мы отправили на судно все сани для перевозки провизии и корма; собаки пойдут, надеюсь, через час, со сбруей для лошадей и пр., то есть отправляется все, что требуется для вспомогательной партии, за исключением лошадей.

Согласно сделанным распоряжениям последние завтра утром должны перейти поперек мыса, затем пойти на юг по льду.[29] Невольно молишься, чтобы лед продержался всего эти несколько часов. Путь в одном месте лежит между айсбергом, находящимся в открытой воде, и большой полыньей перед ледником; лед в этом месте, может быть, слаб, и узкий перешеек каждую минуту может переломиться. Мы рассчитываем почти что на минуты.

Если все пойдет хорошо, я отправлюсь на судно завтра утром, когда придут лошади, и оно тотчас же пойдет к Ледниковому языку.

Глава V. Закладка складов. Выступление

Собаки и лошади за работой. – Припасы для складов. – Припасы, оставленные в старом доме. – О лошадях. – Лошадиные лыжи. – Дорожные впечатления. – Предметы необходимости и роскоши. – На дворе хаос, в палатках уют. – После метели. – Порядок шествия. – Слабейшие лошади возвращаются. – Боуэрс и Черри-Гаррард. – Обмороженная нога. – Лагерь № 11.– Склад припасов весом в одну тонну.

Вторник, 24 января.

В доме всю ночь была большая суматоха. Мы выступил сегодня в 9 часов утра. Шлюпка с судна пришла за Западной партией, и за мною, в то время, как лошадей выводили из лагеря. Мирз и Уилсон шли впереди, исследуя путь. На судне меня повели смотреть улов морской фауны, сделанный биологом Лилли. Это было нечто изумительное: множество губок, исоподов и пентоподов, больших креветок, кораллов, и пр.; но главной добычей являлись несколько ведер кефалодисков[30], которых доселе было изловлено не более семи экземпляров. Лилли ликует и считает, что один этот улов оправдал бы всю экспедицию.

До полудня мы обошли остров. В подзорную трубу видны были лошади, шедшие по морскому льду. Убедившись, что у них все благополучно, мы под парами направились к Ледниковому языку. Открытая вода доходила как раз до него, и судно застряло в углу, образуемом морским льдом и ледником, почти касаясь его поверхности своим левым бортом. Я пошел встречать лошадей, пока Кэмпбелл отправился исследовать широкую трещину в морском льду на Южном тракте. Лошадей без больших затруднений доставили на Ледниковый язык и привязали на морском льду около самого судна.

Кэмпбелл, между тем, уведомил меня, что трещина была не менее 30-ти футов в ширину; было ясно, что надо обойти ее, переходя ледник, и я просил его кольями отметить путь в обход трещин. Оутс донес, что лошади готовы снова продолжать путь после чая, и их повели по намеченной Кэмпбеллом дороге, предварительно доставив груз их на лед. Все шло хорошо до тех пор, пока они сошли на уровень льда, и Оутс повел их через старую, засыпанную снегом трещину. Его лошадь и следующая перешли на ту сторону, но третья хотела перепрыгнуть и провалилась по брюхо на самой середине. Она не могла двинуться и с каждым усилием погружалась глубже, так что, наконец, над размякшим снегом видны были только голова и передние ноги. Не без труда мы опутали их веревками и общими силами вытащили бедняжку, в жалком виде и сильно дрожавшую.

Остальных лошадей мы провели в обход дальше к западу и, благополучно доставив их на лед, покормили и отправили назад с вьюками. Тем временем собаки наделали хлопот. Очутившись на твердом льду с легкими грузами, они неудержимо понеслись, ничего не разбирая; одно удивительно, как мы все в целости попали на лед. Уилсон и я управляем одной упряжкой, Эванс и Мирз – другой. Я еще не выражаю мнения о собаках, так как сильно сомневаюсь, насколько они окажутся полезными; зато лошади, наверное, будут большим подспорьем. Они ведут себя замечательно солидно, ступают бодро, даже весело, гуськом, одна по следам другой. Одно нехорошо – это легкость, с которой ноги их уходят в рыхлый снег; это случается беспрестанно в таких местах, на которых ноги людей едва оставляют отпечаток. Провалившись, они храбро отбиваются, но жалко смотреть на них. На сани мы сверх груза прибавляем еще по 105 фунтов сена. Мы сделали привал в шести милях от ледника и двух милях от мыса Хижины. Холодный восточный ветер. Температура –19° [–28°C].

Среда, 25 января.

Сегодня отправляется осенняя вспомогательная партия, состоящая из 12 человек, 8 лошадей и 26 собак. Эти 12 человек следующие: Скотт, Боуэрс, Оутс, Черри-Гаррард, Гран, Аткинсон и Крин [Crean, матрос], которые были оставлены в лагере, прозванном «Безопасным»; матросы Эванс, Форд и Кэохэйн [Keohane], которые 13 февраля вернулись с наиболее слабыми лошадьми; Мирз и Уилсон, с собаками и санями.

Первый транспорт, включающий провизию и топливо на 14 недель, около 5385 фунтов свезен в склад № 1.

Судно довезло до Ледникового языка 130 тюков сена, 24 ящика собачьих сухарей и 10 мешков овса; собаки с санями вернулись к судну, взяли этот груз и отвезли в лагерь № 1, взяв еще 500 фунтов сухарей.

Запряженные лошадьми сани везут: палатку и другую, запасную, 2 лопаты, 2 лома, разные инструменты, овес, сухари, провизию, масло, спирт, походные печки, запасную одежду и многое другое; собаки везут то же, но в меньшем количестве.

Четверг, 26 января.

Вчера я пошел на судно, взяв с собой сани, запряженные собаками. Все шло хорошо до той минуты, когда они увидели кита в 30-футовой трещине и кинулись к нему. Едва удалось остановить их прежде, чем они добежали до воды.

Провел день в писании писем и распоряжениях относительно судна. К ночи поднялся свежий северный ветер, и судно ударялось о ледник, пока не подошли плавучие льды и не защитили его от прибоя. Лошади и собаки пришли около 5 часов пополудни, и мы все окончательно собрались в путь.

Незадолго перед тем Пеннел позвал людей на корму, и я благодарил их за их усердие и превосходное поведение. Никогда я не плавал с лучшей, на подбор, командой. Душу радовали их сердечные проводы. Понтинг продержал нас еще полчаса, фотографируя нас, лошадей и запряженных в сани собак. Надеюсь, что у него вышло хорошо. Было немного грустно прощаться со всеми этими молодцами. От всей души надеюсь, что они во всем будут иметь успех, ибо их самоотверженность и благородный дух поистине достойны награды. Господь да благословит их.

Итак, мы готовы со всей нашей кладью. Чем-то это все кончится? Понадобится не меньше трех дней, чтобы все перевезти на совершенно безопасное меето; морской лед не должен бы вскрыться раньше этого. Ветер дует опять с юго-вос-тока.

Пятница, 27 января. Лагерь № 2.

Поднялись в 9 часов 30 минут и перевезли груз сена на 3 3/4 мили южнее; вернулись в лагерь позавтракать, потом перенесли лагерь и припасы на другое место. Последние мы разделили на три груза: два груза корма для лошадей, один провизии для людей, с прибавлением некоторой доли корма. Работа медленная, но приходится медленно и осторожно уходить от возможности быть унесенными морским льдом.

Мы стоим около мили к югу от мыса Армитедж. Разбив лагерь, я отошел немного на восток и нашел лед опасно тонким вокруг мыса. Очевидно, придется сделать значительный обход, во избежание этой опасности. Другие все отправились к нашему старому дому, оставленному судном «Дискавери», посмотреть, насколько возможно его откопать. Как я и ожидал, надежды мало. Нанесенный внутрь дома снег очень крепко замерз; его в несколько недель не вырубить. Видели там большое количество сухарей и немного коровьего масла, какао и пр., так что мы не останемся без съестных припасов, если бы вышла задержка, когда будем возвращаться на мыс Эванс.

Собаки сегодня очень устали. Я вторую упряжку окончательно передал Уилсону. Ему этого очень хотелось, и я уверен, что он справится, – но уверен и в том, что собаки больших тяжестей не потянут. Сегодня 500 фунтов оказались убийственной тяжестью для 11 собак – насилу дотащили. Мирз рассчитывал давать им по 2/3фунта сухарей в день, но я сразу подумал, что этого будет мало.

Лошади зато работают прекрасно: 800–900 фунов им нипочем. Оутс говорит, что они сегодня могли бы пройти и дальше.

Суббота, 28 января. Лагерь № 2.

Лошади вернулись в лагерь № 1 за последним грузом, а я пошел к югу, искать путь к большой ледяной гряде. Морской лед к югу покрыт хаотически перемешанными, неправильными «застругами» (то есть покрытыми настом сугробами), памятными нам с плавания на «Дискавери». Гряда – новая. Ломаный лед ее кончался на восток от того места, к которому я подошел, и на действие давления указывала только громадная мерзлая волна, образующая нечто вроде грота со сводом или куполом, и этот грот был окружен несметными тюленями, из которых иные лежали, спали, другие резвились в мелкой воде. Полагаю, что старый лед в этом гроте остался под водой, а над ним у тюленей своя особая лужа, в которой вода в солнечный день, может быть, не так холодна.

Лошадей, очевидно, можно было провести этой дорогой, но когда я вернулся к своим, меня встретили известием, что у Кэохэйна лошадь захромала. Он смотрел на дело очень мрачно, но ведь он от природы далеко не оптимист. Похоже на растяжение сухожилия, но это не совсем еще верно. У Боуэрса лошадь тоже слаба на передние ноги, но мы об этом знали, и весь вопрос в том, долго ли она продержится. Жаль, потому что она вообще славная, сильная лошадь. Аткинсон весь день пролежал с больной пяткой. Его лошадь была привязана сзади к другим саням и шла хорошо; это добрый знак.

После полудня я провел лошадей 2 1/2 мили к югу до перехода через гряду, затем 2 3/4 мили по восточному направлению, к краю Барьера, и взобрался на него. Пройдя полмили от края, мы разгрузили сани; как раз перед тем лошади глубоко провалились; но эта рыхлость как будто произошла от местного подъема в поверхности.

Подходя к Барьеру, мы в четверти мили к северу от нас заметили какой-то темный предмет. Я пошел туда и увидел, что это верхи двух более чем на половину засыпанных палаток, оставленных, вероятно, Шеклтоном. Между ними спал линявший императорский пингвин. Парусина на одной палатке была, по-видимому, невредима, но с другой наполовину сорвана.

Лошади сегодня великолепно тащили, собаки тоже; но мы решили и тех, и других отныне нагружать полегче и шибко не гнать их, вообще, по возможности, беречь их силы. Нам еще многому остается поучиться, чтобы приноровиться к их работоспособности.

Кэохэйн уговаривает свою лошадь: «Бодрись, голубчик; к полюсу пойдешь!» – как бы думая подбодрить ее этим. Все веселы; таких молодцов поискать.

Воскресенье, 29 января. Лагерь № 2.

Сегодня после завтрака я прочел молитвы. День прекрасный. Семь здоровых лошадей два раза сходили к Барьеру – всего 18 географических миль[31], из них 9 с порядочными грузами, и ни одна даже не запыхалась. Лошадь Оутса, нервная, с норовом, воспользовалась минутой, когда ее не держали под уздцы, и ускакала; кончилось тем, что ее сани ударились в другие, валек сломался, и лошадь помчалась по лагерю, бешено лягая болтавшуюся постромку. Оутс пошел за нею, когда она поуспокоилась; оказалось, что ничего не пострадало, кроме валька.

Гран пробовал бежать на лыжах со своей лошадью. Все шло хорошо, пока он бежал рядом; но когда он побежал сзади, шуршание лыж по снегу испугало ее, и она с грузом побежала быстрее его.

Вообще дело у Грана спорится, хотя лошадь у него ленивая, и ему стоит большого труда поднять ее с места, но он всегда в духе и весел.

Собаки с каждым днем поправляются и приучаются к работе. С первым же грузом они пробежали с лишком милю дальше запасов, оставленных на Барьере, к месту, выбранному для Безопасного лагеря, главного продовольственного склада, близкого к нашей стоянке.

Не думаю, чтобы тронулась какая-либо часть Барьера, но лучше быть готовым ко всему, и нужно, чтобы лагерь наш оправдывал свое название.

Днем собаки свезли еще груз на то же место, сделав всего 24 географические мили, – вполне достаточно для одного дня.

Эванс и я пешком перетащили один груз через ледяную гряду. Остается доставить еще один груз на Барьер. Раз мы доберемся до Безопасного лагеря, мы можем пробыть там, сколько пожелаем, прежде чем начнем наше путешествие. Только, начав его, надо будет спешить.

День был по большей части пасмурный, но к вечеру прояснилось. Ветра очень мало. Температура все эти дни колебалась между 9° [–13 °С] ночью и 24° [–4 °С] днем. Условия для езды на санях весьма благоприятные.

Понедельник, 30 января. Лагерь № 3 (Безопасный). 77°55′ ю. ш.

Поднял всех в 7 часов 30 минуты утра; окончательно ушли с лошадьми в 11 часов 30 минут. Много дела, потому и задержки. Придется подтянуться. Аткинсону прорезали нарыв на пятке; дня через два он будет совсем здоров.

Я вел хромую лошадь. Нога не распухла, но боюсь, что испорчена навсегда: есть признаки повреждения кости, и копыто расколото.

Когда мы проходили мимо сложенного корма, направляясь к этому лагерю, случилась большая неприятность. Лошади провалились очень глубоко и с большим трудом довезли свои грузы, причем сильно разгорячились. Расстояние всего 1 1/4 мили, но они умаялись больше, чем от всего остального перехода. Мы сделали привал и после завтрака собрались на «военный совет». Я изложил свой план, состоящий в том, чтобы идти дальше, взяв с собой на пять недель провианта для людей и животных; после 12–13 дней сложить двухнедельный запас и вернуться сюда. Грузы рассчитаны на 600 фунтов с небольшим для каждой лошади и на 700 для каждой упряжки собак. Для лошадей это не много, если поверхность будет настолько хороша, чтобы им можно было свободно идти, – что, впрочем, сомнительно; собакам, вероятно, придется несколько облегчить грузы. Как-никак, лучшего ничего не придумать.

Боуэрс, Гаррард и все три матроса пошли выкапывать палатку, оставшуюся от «Нимрода» [судно Шеклтона]. Они нашли походную печку, провизию и остатки торопливо брошенной еды. Одна палатка была полна твердого льда, замерзшего после оттепели. Парусина по большей части сгнила. Мысль привезти сюда на лошадях все, что там осталось, не нравится Оутсу. Я думаю привезти, сколько можно будет, на собаках, остальное же оставить.

Эта стоянка, очевидно, была устроена какой-нибудь вспомогательной партией или частью команды «Нимрода», и если палатка простояла так долго, то нет повода опасаться, чтобы наше добро в один год пропало. Завтра мы проверим припасы, построим склад и навьючим сани.

Вторник, 31 января. Лагерь № 3.

У нас все готово. Но сегодня мы сделали опыт с лошадью Уилли: надели ему лошадиные лыжи. Результат получился волшебный: он стал расхаживать кругом нас, ступая, точно по твердой земле, на таких местах, на которых он без них жалко барахтался. Оутс никогда не верил в эти лошадиные лыжи, да и я думал, что и самой смирной лошади надо будет с ними попрактиковаться.

Тотчас после этого удачного опыта с лыжами я решил, что надо постараться достать еще такие, и всего через полчаса Мирз и Уилсон уже были на пути к стоянке, отстоящей от нас милях в двадцати с лишком. Может быть, на наше счастье, лед еще не прошел, но боюсь, что надежды мало. Между тем, думается, что с этими лыжами можно бы удвоить проходимое расстояние.

Аткинсону сегодня получше, но далеко еще не хорошо, так что ему эта проволочка на пользу. Мы не можем выступить прежде, чем вернутся собаки, с лыжами или без них. Есть еще другая надежда – это возможность, что Барьер дальше окажется более твердым, но мне сдается, что надежда эта не особенно основательна. Во всяком случае, хорошо, что мы открыли возможность пользоваться этими лыжами.

В первый раз ночью низкая температура: 2,4° ниже нуля [–19 °С].

Среда, 1 февраля. Лагерь № 3.

День прошел в сравнительном бездействии; были неприятности. В полдень вернулись Мирз и Уилсон и донесли, что лед вскрылся за островом Бритен и что вернуться на мыс Эванс нельзя; лыж для лошадей, увы, нет. Я решился отправиться завтра без них. Поздно вечером Аткинсону осмотрели ногу: нехороша; раньше нескольких дней он ни в каком случае поправится не может. Приходится оставить его. Я не решился оставить Крина при нем. К счастью, у нас есть запасная палатка и печка. Как лошадей вести, уж не знаю. Остается одно: приспособиться к обстоятельствам. Бедный Аткинсон сильно хандрит.

Я послал Грана в наш старый дом на мысе Хижины с последней почтой. Он пошел на лыжах и отсутствовал почти четыре часа, и я уже начинал беспокоиться, так как поднялся ветер и сильно разносил снег; он едва не проглядел лагерь, и я рад, что он вернулся.

Провизии у нас больше чем достаточно, и если все пойдет так же, как теперь, то мы проживем в большом довольстве.

Четверг, 2 февраля. Лагерь № 4.

Пустились, наконец, в путь. Поднялись в 7 часов покинули лагерь в 10 часов 30 минут Аткинсон с Крином остались, к великому огорчению последнего. У Аткинсона нога очень болит; он сильно сокрушается о своем состоянии, в чем, признаюсь, я не могу слишком ему сочувствовать: зачем было так долго скрывать и запускать! Крин как-нибудь доставит еще сена с края Барьера. Его мне очень жаль.

Выступив со всеми лошадьми (Аткинсонову я вел сам), я, к удивлению своему, заметил, что они не глубоко уходят в снег и что, к великой моей радости, мы сразу пошли довольно бойко. Так продолжалось больше часа, после чего дорога пошла опять похуже; все же лошади по большей части справлялись хорошо. Только у Боуэрса лошадь очень тяжелая и барахтается даже тогда, когда остальные ступают сравнительно легко. Она усердствует, и чем больше старается идти быстро, тем глубже уходит, вследствие чего она пришла вся в мыле. Я потребовал нашу единственную пару лошадиных лыж – оказалось, ее забыли взять. Невольно приходит на ум, не лучше ли дорога ночью и рано утром, при более низкой температуре. Мое предложение идти ночью – встретило общее одобрение. Если даже не будет лучше, то лошади будут лучше отдыхать в более теплые дневные часы и лучше пойдут ночью.

Итак, мы отдыхаем в наших палатках, с тем чтобы подняться в путь к ночи. Гран добродушно вызвался идти назад за лыжами. Как специалист-лыжник он нам очень полезен.

Прошлой ночью температура упала до +6° [–14°C]. После того как ветер прекратился, стало тепло и тихо.

Пятница, 3 февраля.

8 часов утра. Лагерь № 5. Стали снимать лагерь в 10 часов вечера, выступили в 12 часов 30 минут. Дорога сначала плохая, но постепенно улучшалась. Были две короткие передышки, а в 3 часа 20 минут утра сделали привал, чтобы поесть и покормить животных. Шли потом с 5 часов до 7. Прошли всего 9 миль. Дорога под конец была как будто лучше, но перед самой остановкой Боуэрс, шедший впереди, погрузился в глубокий, рыхлый снег. Следовавшие непосредственно за ним разделили его участь, и в сугробе мигом забарахтались три лошади. Их кое-как вытащили; двух вывели на сравнительно твердое место; остальных, запутавшихся, распрягли и осторожно водили, пока тоже не напали на более или менее твердое место.

Тогда разбили лагерь. Тут опять показали себя лыжи. Надели пару на большую лошадь Боуэрса; сначала она ходила неловко, но это продолжалось всего несколько минут; когда ее запрягли, она привезла не только свои сани, но еще и другие, и все это по таким местам, на которых она прежде провалилась. Будь у нас больше этих лыж, мы, наверное, могли бы надеть их на семерых из наших восьми лошадей, а немного погодя, полагаю, и на восьмую. Нет сомнения, что в такой «обуви», они без всяких затруднений возили бы свои нагруженные сани. Досадно, как вспомнишь, что мы лишаемся такой существенной подмоги потому только, что лыжи забыты на станции!

Еще впечатления. Жалко смотреть, как лошади барахтаются на рыхлых местах. Первый раз неожиданное потрясение как бы возбуждает в них деятельность: чувствуя, что застряли, они стараются вырваться силой. Если рыхлое место невелико, они с большим усилием, фыркая и дрожа, выбираются на твердую поверхность. Если оно и обширно, они все-таки храбро пробиваются, до истощения сил. Большинство лошадей после первой минуты рвется вперед обеими передними ногами разом, рядом скачков, и сани тащит за собой толчками. Это, конечно, страшно утомительно.

Время от времени им приходится останавливаться, и ужасно жалко смотреть на них, наполовину зарытых, тяжело дышащих от страшного напряжения. Подчас та или другая свалится и лежит, вся трепещущая и на время изнуренная. Для них это должно быть страшно тяжело, но удивительно, как скоро к ним возвращаются силы. Спокойным, ленивым в таких случаях много легче, нежели горячим.

Рыхлый снег, наделавший нам столько хлопот, очевидно, лежит в глубокой впадине одной из больших ледяных волн, которые тянутся через выдвинутые давлением гряды у мыса Крозье. Таких волн, вероятно, больше; мы прошли их несколько под конец нашего перехода. Насколько могу судить, кажется, будто рыхлый снег лежит только местами, а не простирается во всю длину впадины. Нам следует с более крепкими на ногах лошадьми искать дорогу, задерживая остальных, пока она не исследована.

Какие удивительные колебания представляет эта работа! Каждый день новые препятствия, угрожающие преградить нам дальнейший путь. А может быть, игра именно потому так и заманчива.

Чем более я думаю обо всем оборудовании нашей санной экспедиции, тем более убеждаюсь, что мы весьма недалеки от совершенства, достижимого в данных условиях для цивилизованного человека.

Черту, разделяющую необходимое от роскоши, довольно трудно определить.

Можно бы уменьшить тяжесть в ущерб удобствам, но все, что было бы возможно сэкономить, равнялось бы ничтожной доле грузов. То есть это половина груза одних саней, а их десять, или около одной двадцатой доли всего нашего багажа. Если эта часть тяжести представляет все, что при каких бы то ни было обстоятельствах можно подвести под рубрику «Предметы роскоши», то из этого следует, что уступка, сделанная комфорту, не стоит и разговора. Такой жертвой мы уж никак не увеличили бы число пройденных нами миль.

После этого скажут, может быть, что у нас набрано слишком много провизии, из расчета 32 унции в день на человека. Я хорошо помню, как мы изголодались в 1903 г., просидев четыре или пять недель на 26 унциях, и вполне уверен, что мы за это время потеряли много жизненной силы. Положим, что 4 унции в день, пожалуй, еще можно бы сберечь; на всех нас вышло бы 3 фунта в день, или 63 фунта за три недели, то есть одна сотая доля нашего настоящего груза.

От такой-то незначительной разницы зависит физическое благосостояние людей, пока при них находятся животные, потребности которых соразмерно много больше, чем потребности людей. Из этого следует, что благоразумие требует содержать последних на высокой степени питания, пока у них есть животные, везущие за них тяжести. Время долгих переходов при сокращенных рационах и тщательнейшем внимании к мельчайшим потребностям настанет, когда люди должны будут полагаться на собственные силы для передвижения грузов.

6 часов пополудни. Дул юго-западный ветер, но теперь утих. Небо пасмурно. Пишу после 9-часового сна; другие еще мирно спят. Работа с животными дает долгие промежутки времени, которые не всегда знаешь, чем заполнить. Согласно новым распорядкам собаки отстают на час или даже больше, стараясь прибыть в новый лагерь вскоре после того, как лошадей привяжут. Они везут хорошо, особенно упряжка, которой управляет Мирз. Но они что-то свирепеют. Две белые собаки у Мирза приучены бросаться на чужих. На судне они вели себя довольно смирно; теперь же неистово лают, если к их упряжке подойдет кто-либо, кроме их погонщика. Они однажды на меня залаяли, когда я указывал место для остановки, и Осман, мой старый приятель, обернулся и слегка куснул меня за ногу. При мне не было палки, и нет сомнения, что, не будь сам Мирз на санях, вся упряжка, следуя примеру белых собак, накинулась бы на меня.

Голод и страх – на этом вращается вся жизнь этих собак. На пустой желудок собака делается зла. Смотришь почти со страхом на внезапное, свирепое проявление первобытного инстинкта в прирученном животном. Инстинкт мгновенно вырастает в слепую, не рассуждающую, беспощадную страсть. Так, например, наши собаки в упряжи вообще дружны между собою: тянут бок о бок, друг через друга переступают, укладываясь на отдых, отношения между ними, по-видимому, самые мирные. Но стоит им только подумать о еде – страсти пробуждаются, каждая собака подозрительно смотрит на соседку; малейшая безделица – и драка в полном разгаре. С такой же внезапностью загорается у них ярость, если они на ходу перемешаются; спокойная, мирная упряжка одну минуту лежит, лениво растянувшись, помахивая хвостами, а в следующую – превратилась в кучу бешеных, рвущих, грызущих чертей. Только такие суровые факты еще примиряют с необходимостью жертвовать животными ради таких предприятий, как наше.

Суббота, 4 февраля.

8 часов утра. Угловой лагерь № 6. Удовлетворительный ночной переход. Пройдено 10 миль с небольшим.

Поднял всех в 10 часов вечера. Дул сильный ветер с юго-востока; температура ниже нуля [–18 °С], но под конец завтрака ветер утих и проглянуло солнце.

Дорога сначала была плохая; лошади на протяжении двух миль то и дело погружались; один только Дядя Билл, лошадь Боуэрса, мерно выступал на своих лыжах. Потом стало лучше. После 5 миль сделали привал для второго завтрака. После того стало еще лучше, если не считать нескольких трещин. В две трещины лошадь Оутса провалилась передними ногами, а в третью – вся целиком; остальные же как-то спаслись, и под конец мы вышли на совсем твердую поверхность, по которой шли уже легко. Эту местность, по-видимому, обметают ветры, постоянно дующие вокруг мыса Крозье; поэтому сомнительно, насколько далеко она простирается к югу, но пока идти будет, должно быть, хорошо. Луна ярко нам светила, но небо опять заложило, и к югу оно имеет угрожающий вид. Я думаю, не будет ли метели, хотя ветер пока северный.

Лошади в хорошем виде. Захромавший было Джемс Пигг замечательно поправился.

8 час. веч. Метель. Ветер умеренный; температура тоже.

Впечатления. Глубокий сон без сновидений, следующий за долгим переходом и сытным ужином.

Сухой треск, с которым ломается верхняя кора, заставляя содрогнуться людей и животных.

Собаки привыкают к этим звукам и уже не пугаются их, но продолжают ими интересоваться и, кажется, воображают, что это забавляются какие-то прячущиеся существа. Насторожатся и прыгают из стороны в сторону, надеясь схватить проказников. Сколько бы раз ни обманывала их эта надежда, они ее не бросают.

Собака должна или есть, или спать, или чем-нибудь интересоваться. Жадность, с которой она хватается за все, что может приковать ее внимание, подчас даже трогательна. Однообразие вечного бега для нее убийственно.

В этом заключается главное затруднение для погонщика на снежной равнине, где глаз не встречает ничего, что могло бы привлечь или остановить внимание. Собака близка к человеку по своей потребности живых интересов, но, увы, как далека от него своей неспособностью предвидеть!

Собака живет сегодняшним днем, часом, даже моментом. Человек способен жить и терпеть ради будущего.

Воскресенье, 5 февраля. Угловой лагерь № 6.

Метель налетела на нас вчера около 4 часов пополудни и продолжалась сутки при умеренном ветре. Тогда ветер повернул слегка к западу и подул с гораздо большей силой. Теперь он очень окреп и здорово треплет нашу утлую палатку. Кажется, как будто долго так продолжаться не может, но вспоминается наша близость к мысу Крозье и продолжительность тамошних метелей. По обыкновению, в таких случаях мы едим, спим и беседуем по возможности спокойно. До нас доходят скудные вести о нашем маленьком внешнем мирке, если не считать слуха, будто лошадь Боуэрса съела одну из своих обмоток!

11 часов вечера. Все еще сильный ветер; теперь уже настоящая метель; крутит снег, сухой, как мука. Достаточно двух минут, чтобы человеку превратиться в белую фигуру. Удивительно уютно в нашей маленькой палатке. Мы только что отлично поужинали, насладились на покое трубочкой и дружеской беседой у огня, почти забывая о времени и о завывающей кругом буре; и теперь, лежа в наших спальных мешках, в тепле и уюте, мы едва можем представить себе, какой ад там, за тонкой парусиной, нашей единственной защитой от непогоды.

Понедельник, 6 февраля. Угловой лагерь № 6.

6 часов пополудни. Ветер ночью еще усилился и весь день не унимался. Выйдешь из палатки – нехорошо! Но у нас никто от дела не отлынивает: Оутс периодически выходил кормить лошадей; Мирз и Уилсон – к собакам; остальные – когда что понадобится. Лошадям недурно, хотя видно теперь, насколько можно бы усовершенствовать их попоны. Собакам, должно быть, совсем хорошо. Зароются, свернувшись калачиком, под снег и, когда их зовут кормить, выползают из своих нор, из которых валит пар, – так там тепло. Температура, к счастью, высока. В палатке очень недурно, но для терпения это – большое испытание; это продолжается уже с лишком 50 часов, а конца не видать! Сугробы кругом лагеря очень глубоки, из саней некоторые почти засыпаны. Старая история: ешь да спи, спи да ешь; удивительно, сколько человек в состоянии спать.

Вторник, 7 февраля. Угловой лагерь № 6.

5 часов пополудни. Ветер всю ночь не унимался; приутих только к 8 часам утра. В 10 часов показалось голубое небо, Белый остров, Блэфф и Западные горы ясно обозначались. Ветер совсем упал, и мы получили возможность исполнить кое-какие нужные работы в лагере, – выкопать сани, устроить поудобнее лошадей. В 11 часов на южный горизонт наползла низкая, темная туча, и не было сомнения, что ветер опять собирается на нас нагрянуть

В 1 час пополудни снова закрутил снег и солнце затмилось. Чувствовалось, что слишком уж судьба нас преследует; но в эту минуту, когда я пишу, ветер снова упал до легкого бриза, светит солнце, и весь южный горизонт прояснился. Нужно же нам собраться с силами для будущей недели. А теперь надо делать все возможное для наших лошадей. Все как будто обещает благоприятную ночь для дальнейшего перехода.

Среда, 8 февраля. Лагерь № 7.

Широта 78°13′.

Только что пришли. Прошли больше 10 миль. Лошади все-таки пострадали от метели. Должно быть, не спали. Глядят тупо, безучастно, а две или три заметно похудели. Хуже всех маленькой лошадке Форда [матроса]. Ей дали везти не больше 400 фунтов, и то она на полпути отказалась. Сняли еще 200 фунтов, и повез уже Форд, ведя лошадь под уздцы. От бедняжки остались одни кости да кожа; ее совсем не следовало брать. Эта та самая лошадь, которая едва не погибла на море. День сегодня чудный. Мы корма даем много лишнего против положенного, и надеюсь, что лошади скоро опять поправятся. Но метелей им больше не вынести в их нынешнем состоянии. Боюсь, что далеко не уйдем, но во что бы то ни стало надо стараться, чтобы большинство лошадей остались живы. Собаки в лучшем виде, для них метель была только приятным отдыхом.

Памятка. Оставили в лагере № 7 два тюка корма.

Четверг, 9 февраля. Лагерь № 8.

Пройдено добрых 11 миль.

Дорога прекрасная. Лошадям давали очень легкие грузы. Бедная лошадка Форда чуть-чуть поправилась, ест жадно. Выживет ли – весьма сомнительно. Джимми не так хромает, как вчера. Ночью было холодновато: 5–6° ниже нуля [–21°C]; но днем, на солнце, тепло. Если только продержится такая погода, будет не так страшно за лошадей. Мы пришли к заключению, что они оттого так страдают, что шерсть у них не густа. Мы начинаем уяснять себе, как надо будет все устроить в будущем году, если лошади выживут. И они, и собаки уже не так слепнут от снега.

Пятница, 10 февраля. Лагерь № 9.

Пройдено с лишком 12 миль.

Идти было холодно; ветер очень холодный; небо пасмурное, так что дорогу плохо видно. Заметили, что сани, лошади и пр. бросают тени кругом себя. Поверхность очень хороша, и животные работают отлично. Спрашивается: можно ли рассчитывать на продолжение такой поверхности, если идти все прямо к югу? В таком случае в будущем году можно будет без больших затруднений достигнуть ледника Бирдмора.

Мы покидаем наши спальные мешки в 9 часов вечера. Около 11 1/2 часов я окликаю Оутса: «Как дела?» Получаю ответ, что все готово; начинается суета среди саней и лошадей. Пальцы мерзнут за этой работой, да и ногам не тепло. Теплые одеяла снимаются с лошадей, надевается сбруя; сани нагружаются палатками и лагерными принадлежностями, к которым прибавляются наполненные торбы, в полной готовности для следующей остановки. Одна за другой лошади отвязываются и запрягаются в сани. Оутс зорко наблюдает за своей; такому нервному созданию долго стоять не годится. Кто попроворнее, тот с нетерпением и досадой поджидает остальных. Уилсон и Мирз снуют там и сям, готовые помочь чем понадобится.

Но мы все ждем; тут надо собрать привязь, там замешкались, возятся с палаткой. Досада берет стоять, держа под уздцы онемелыми пальцами ворочающуюся от ветра лошадь. Наконец все готово. Кричишь: «Готово, Боуэрс, вперед!» – и он выводит свою большую лошадь впереди всех, бодрым шагом, которого и не изменяет. Лошади прозябли и рады тронуться, некоторые даже рвутся и мечутся. В меховых сапогах плохо ходить по скользкому насту, и в первые минуты нелегко угнаться за лошадьми. Но моцион греет, и через какие-нибудь десять минут весь отряд идет уже ровным, мерным шагом.

Шаг все еще бойкий, но свет плохой, и время от времени тот или другой нечаянно ступит на скользкое место и растянется. Это единственное приключение на ходу. Лошади послабее отстают, но немного, так что на первой остановке снова занимают свое место в строю. Мы дошли до того, что довольствуемся одной остановкой на каждые полперехода. Прошлой ночью было слишком холодно, и мы отдыхали всего несколько минут.

Когда подходим к половине ночного перехода, я даю свисток. Тогда Боуэрс заворачивает слегка влево; товарищи, разделяющие его палатку, отходят еще дальше, чтобы освободить место для привязывания лошадей; Оутс и я остаемся позади Боуэрса и Эванса; другая пара саней нашего отряда становится за двумя санями отряда Боуэрса. В таком расположении мы разбиваем лагерь: лошади привязываются по линии, под прямым углом к линии нашего направления, и на каждом конце ее прикрепляются к паре саней. В несколько минут лошади на своих местах, покрыты, палатки поставлены, печки затоплены.

Погонщики собак, между тем, обождав в старом лагере, навьючивают последние сани и пускаются по нашим следам. Они стараются так пригнать свое прибытие в новый лагерь, чтобы оно пришлось тотчас после нашего. На полпереходе мы стоим с час или полтора. На место дневной стоянки мы прибываем обыкновенно около 8 часов утра, и часа через полтора уже все почти покоимся в своих спальных мешках, Таков в настоящее время наш ежедневный распорядок. На долгой стоянке мы по возможности устраиваем наших животных, возводя вокруг них снежные валы, покрывая их лучшими одеялами и т. п.

Суббота, 11 февраля. Лагерь № 10.

Пеленг: широта 78°47′; Блэфф S 79W; крайняя левая точка Блэфф 65°. Белый остров рядом с проливом. Прошли 11 миль – 6 и 5 миль между остановками.

Поверхность опять рыхлее. Похоже на то, что дальше к югу будет не так хорошо, как до сих пор.

У лошади Эванса – Блоссом – очень маленькие копыта, и ей очень трудно. Вопрос не столько в тяжести, сколько в ходьбе, и нет сомнения, что большой помощью были бы какие ни есть лыжи; но какие?

Собакам сегодня тоже труднее, но они везут молодцами. Мирз заменил передовую, Османа, Рябчиком, так как Осман становился очень уж непослушным или же сильно оглох. Рябчик отлично слушается.

Памятка для будущего года. Завести крепкий бамбуковый шест с острым железным наконечником, для исследования глубины трещин.

Воскресенье, 12 февраля. Лагерь № 11.

Прошли 10 миль. Склад – 1 тюк корма. Магнитное склонение компаса 150 Е. Курс истинный 130 E по компасу.

Чем дальше, тем поверхность хуже и хуже. Лошади то и дело глубоко проваливаются.

Небо обложено: к югу темное, сулит снег. Мы близки к 79-й параллели. Надо в точности установить положение этого лагеря, который в будущем должен играть важную роль. Я решил отправить Эванса, Форда и Кэохэйна обратно с тремя слабейшими лошадьми, которых они вели под уздцы. Остальные пять заметно поправились и проходят, во всяком случае, еще несколько дней. Надо постараться дойти до 80-й параллели.

Сегодня мы провели вечер в приготовлениях для приведения в исполнение этого плана. Черри-Гаррард мы берем в нашу палатку.

Понедельник, 13 февраля. Лагерь № 12.

Прошли 9 миль 150 ярдов.

Вчера к ночи ветер поднялся с юга и стал развевать снег; все признаки метели. Однако мы выступили в 12 часов 30 минут и прошли 7 миль по наносному снегу. Сначала было чрезвычайно холодно. Но в это время небо прояснилось с обычной в этой полосе поразительной быстротой.

Около полудня небо было совсем ясно, и снег перестало носить. Я уже понадеялся на хороший переход, но когда мы выступили, его понесло пуще прежнего, и вскоре нас совсем занесло. Пройдя мили две, я решил сделать привал. Метель в полном ходу. Эта не унимающаяся непогода крайне утомительна; но на этот раз нам удалось себя и лошадей устроить очень хорошо. Мы воздвигли вокруг них длинные снежные валы, за которыми они в значительной степени укрыты. В палатке нас пятеро, но еще не слишком тесно.

Шерсть на лошадях, несомненно, становится гуще, и не вижу причины, почему бы нам не достичь 80-й параллели, если только погода позволит.

Удивительный человек Боуэрс! Всю ночь у него на голове была простая поярковая шляпа, прикрепленная ремешками под подбородком; лицо его и уши сохраняли яркий румянец. Мы же все рады были закутаться в большие воротники и шапки с наушниками. Никогда не видал я человека столь не чувствительного к холоду. Так, сегодня он добрый час оставался на воздухе после того, как мы ушли в палатку. Он просто возился с разной мелочью около саней. Черри-Гаррарда без очков ничего не видит и вследствие того борется со всевозможными неудобствами; но никто об этом не догадался бы, потому что он всегда как-то ухитряется наработать больше того, что приходилось бы на его долю.

Вторник, 14 февраля. Лагерь № 12.

Прошли 7 миль 650 ярдов.

Неприятный день. Погода прояснилась; ночь была ясная, но холодная – ниже нуля [–18°C], с резким юго-западным ветром. Скоро после выступления мы попали в очень плохие условия. Лошади часто уходили в снег по колено, и оставленный метелью рыхлый снег лежал кучами, подвергая полозья сильному трению. Мы кое-как тащились, но Гран со своей лошадью Уилли стал отстаивать. Я посоветовался с Оутсом относительно предстоящего еще расстояния, и он прехладнокровно предложил нам в эту ночь пройти 15 миль. Я даже обиделся и шел, пока счетчик на санях не показал 6 1/2 миль. К этому времени Уилли отстал на 3/4 мили, и уже подъезжали сани с собаками. Вдруг мы услышали вдали сильный лай; ясно было, что там что-то неладно.

Мы с Оутсом поспешили туда. Мне встретился Мирз, который сказал мне, что его собаки отбились от рук и, увидев, что Уилли упал, накинулись на него. Их, наконец, отбили и Уилли привели под уздцы, без саней. Он был порядочно искусан, но, к счастью, кажется, не опасно. Он храбро защищался и, со своей стороны, порядком покусал и потрепал нескольких собак. Гран усердно помогал ему и при этом сломал палку, так же как и Мирз, так что собакам, как видно, тоже здорово досталось; но им все нипочем, раз они рассвирепели, как видно из того, что ни одна, по-видимому, серьезно не пострадала.

Позавтракав, четверо из нас пошли назад и на себе привезли нагруженные сани. Тут мы узнали свойства этой ледяной поверхности лучше, чем в несколько часов хождения при лошадях. Случай вышел вообще плачевный, и вина в нем лежит на многих. Оказывается, что бедному Уилли груз был дан тяжелее, чем прочим лошадям.

Я и сам виноват, тем, что недостаточно внимательно наблюдал за этими мелочами и что допустил Уилли так ослабел.

После завтрака мы снова поднялись в путь, но не прошли и двух третей мили, как убедились, что Уилли не в состоянии идти дальше и что необходима остановка. Дали ему теплое месиво, накрыли его потеплее и окружили солидным снежным валом. День обещает ему покой и тепло, и надо надеяться, что он, благодаря этим; мерам, поправится. Все же это неприятная история.

Памятка относительно лошадей

1. Горячие отруби или овсяная размазня.

2. Кусачки для перекусывания проволоки, стягивающей сено.

3. Колышки для привязывания лошадей.

4. Более быстроходные лошади, чтобы тянуть десятифутовые сани.

Наст становится таким неровным и рассыпчатым, что вопрос о лыжах для лошадей снова настоятельно возникает.

Все заструги идут с юго-запада, так же как и ветер в этих краях. Не подлежит сомнению, что ветер во всякое время года обметает берег.

Возник вопрос относительно напластований. Профессор Дэвид [Сиднейского университета, геолог, сопровождавший Шеклтона] называет эти пластыры зависящими от времен года, но, наверное, ошибается. Они являются следствием метелей, однако после каждой метели новые пласты образуются только над неровными сугробами, созданными прежней метелью. Метель, по-видимому, оставляет сугробы, покрывающие от одной шестой до одной трети всей поверхности; такие сугробы, должно быть, обращают ложбины в холмы с новыми, ложбинами между ними, которые, в свою очередь, засыпаются последующими метелями. Если это верно, то единственное средство установить годовое напластование заключалось бы в том, чтобы вывести среднее число оставленных сугробов и это число помножить на число бывших в году метелей.

Среда, 15 февраля. Лагерь № 14.

Пройдено 7 миль 775 ярдов.

Поверхность ужасная. Тонкая кора, проламываемая копытами лошадей, и сыпучие кучи, пристающие к полозьям, – хуже вчерашнего, если это только возможно возможно.

Лошадь Боуэрса временами отказывалась идти. Ее задние ноги очень уж глубоко уходят. Уилли зато чувствует себя положительно лучше. Оутс на все смотрит мрачно, но я убедился, что у него такой уж характер. Несмотря на это, он с величайшим вниманием относится к слабейшим лошадям.

Пришлось делать частые остановки. Однако мы кое-как до завтрака сделали 4 мили и 3 1/2 – после завтрака.

Температура во время завтрака –15° [–26 °С]. Холодно было сидеть в палатке, выжидая, пока лошади отдохнут. Теперь –7° [–22 °С]; но солнце ярко светит и нет ветра, так что воздух совсем мягкий; меховые сапоги и носки легко сохнут. Провизии хватит при сделанном нами распределении рационов. По-настоящему все хорошо, кроме состояния лошадей. Я все более убеждаюсь в необходимости сохранить их, чтобы в будущем году лучше их использовать. Смешно было бы нескольких загнать до смерти, как предлагал Оутс. Я и то нахожу, что мы недостаточно берегли первых трех. Несомненно, что хорошие лыжи были бы здесь на вес золота, и если нам удастся чего-нибудь добиться, в следующем году мы сможем существенно облегчить себе переходы.

Памятка

Хранить сухари в будущем году, привязывая ящики к саням.

Следить за счетчиком, прикрепленным к саням.

Колышки для лошадей.

Мешки для продовольствия необходимого размера.

Двое саней поставить на стальные полозья.

Хранение корма: достаточное количество мешков для подвесных кормушек.

Четверг, 16 февраля. Лагерь № 15.

Поверхность получше, но лошади отказываются. Гнать их дальше было бы слишком рискованно. Итак, мы завтра пускаемся в обратный нуть. Температура ночью упала до –21° [–29 °С] с резким юго-западным ветром. Боуэрс, по обыкновению, отправился в своей поярковой шляпенке, с непокрытыми ушами. К счастью, я приказал остановиться, пройдя одну милю, и взглянул на него. Уши его совсем побелели. Черри и я занялись ими и привели их в нормальное состояние, между тем как пациент ничего, по-видимому, не ощущал, а только дивился и досадовал, что с ним могла приключиться такая беда. Оутсу было много хлопот с носом. Мне слегка отморозило щеку, и Черри-Гаррарду тоже.

Пробовал идти в легких шерстяных рукавицах, но было очень нехорошо.

Пятница, 17 февраля. Лагерь № 15.

Широта 79°28′1/2′′ ю. ш.

Вчера небо заложило, температура поднялась и выпало немного снега. Ветер с юга, холодный, кусающийся. Мы принялись устраивать продовольственный склад.

Комплект сбруи.

Двое двенадцатифутовых саней.

2 пары лыж, 1 пара лыжных палок.

Термометр.

Жестянка какао.

Жестянка спичек.

Считая упаковку, получилось много больше тонны. Жаль, что не удалось дойти до 80-й параллели. Но, во всяком случае, этот склад будет большим для нас подспорьем в будущем году. Над тем местом, где зарыт склад, мы поставили в виде кургана груду ледяных глыб, большую и солидную, высотой в 6 футов; кроме того, мы оставили снежные валы, воздвигнутые для защиты лошадей. Вообще это вооружение должно быть видно за несколько миль.

Думаю, лагерь № 15 легко будет заметить. Кроме флагштока и черного флага мы нагромоздили ящики из-под сухарей – пустые и полные, а жестяные коробки из-под чая прикрепили к саням, поставленным стоймя в снегу.

Над складом поставили большой гурий[32], высотой в 6 футов. Кроме того, оставили снежные валы для защиты лошадей. Думаю, это сооружение будет видно за несколько миль.

Я забыл упомянуть, что 15 числа, оглянувшись назад, мы увидели такой же курган, поставленный над лагерем, на расстоянии 12 1/2 миль позади нас; это был мираж.

Можно теперь уже предвидеть, что для некоторых наших товарищей весенние путешествия будут тяжелым испытанием. Нос у Оутса вечно на волоске от отмораживания; Мирзу один палец на ноге доставляет много мучения, а хуже этого ничего быть не может для ходьбы по горам. Я сильно озабочен мыслью, как я опять выдержу подъем на вершину ледника; мороз заставляет задуматься. Думаю, что справлюсь, но нужно быть готовым ко всему.

Глава VI. Приключения и опасности

Заметки о собаках и лошадях. – Собаки попадают в трещину. – Спасательная работа. – Снежный мост. – Собачий паек. – Почта. Удивительное известие. – Бедный Уилли. – Лед вскрывается. – Лошади на льдине. – Благополучное возвращение.

Суббота, 18 февраля. Лагерь № 12.

На север 22 мили 1996 ярдов.

Возвращаясь от лагеря № 15, я рассыпал немного овса шагах в 50 на восток от склада.[33]

Лошади пошли бодро. Гран вел мою с привязанным сзади Уилли, Оутс свою, с привязанной сзади лошадью Черри-Гаррарда; Боуэрс, по обыкновению, шел впереди с легкими санями.[34]

Мы выступили на полчаса позже, скоро догнали лошадей и подобрали оброненный ими небольшой мешок с овсом. Прошли 10 3/4 мили и остановились для второго завтрака. Только что позавтракали, как, к нашему, удивлению, бодрым шагом явились и лошади, направляясь к лагерю, отстоящему на некоторое расстояние, где думали их оставить. Я рад, что они идут так бойко. Они не будут останавливаться для кормежки, а будут делать по 10–12 миль в день. Думаю, что им не трудно будет увеличить это расстояние.

Для собак поверхность очень трудная; мы, то один, то другой, частенько бежали у саней. Однако мы прошли 23 мили; корма еще на четыре дня, и не предвидится затруднений.

Так как мы поздно разбиваем лагерь, то температура бывает очень низкая и снег метет низко от поверхности. Условия на Барьере становятся очень суровыми, и я рад буду устроить лошадей поуютнее.

Воскресенье, 19 февраля.

Выступили в 10 часов вечера. Лагерь разбили в 6 часов 30 мут. Прошли около 26 миль.

Собаки бежали очень хорошо, поверхность, после первых 5–6 миль, значительно улучшилась. У лагеря № 11 мы напали на след Эванса. Лагерь № 10 был сильно занесен снегом. Видно, испытанная нами легкая метель усиленно свирепствовала в этих местах.

Старые следы виднее здесь, чем на более рыхлой поверхности. Лошади и собаки получают пайки, которые в обыкновенное время считались бы вполне достаточными, и все-таки отчаянно голодают. И те, и другие едят собственные испражнения. Когда дело идет о лошадях, это еще не так ужасно, так как, там должно быть, немало непереваренного зерна. С собаками же, кроме этого, нет никаких проблем. Удивительно, как они по целым часам бегут своей неизменной, мерной рысцой, точно в ногах у них стальные пружины. Усталости не знают, что можно заключить из того, что в конце утомительного перехода малейшая неожиданность встречается ими со всей свежестью непочатых сил. Осман восстановлен в почетной должности вожака. Любопытно, как часто меняются эти вожаки, за исключением пожилого Старика, неизменно пребывающего на своем посту.

Мы все ведем себя как опытные в этом деле путешественники. Наша палатка ставится вмиг, и печка в полном ходу, в самое короткое время после остановки, и мы все научились удивительно быстро разбивать лагерь. Черри-Гаррард у нас за повара. Он отлично справляется, живо подучившись также всем тонкостям ухода за собой и своей утварью.

Как много значит такой уход, стало особенно заметно, когда он водворился в нашей палатке с обледенелой обувью, тогда как у Уилсона и у меня почти всегда готовы сухие носки и меховые сапоги. Это только одна из многих мелочей, показывающих, как много зависит от опытности и внимания. Каждая минута, потраченная на то, чтобы держать свои вещи сухими и чистыми от снега, оплачивается сторицей.

Понедельник, 20 февраля.

Отличный переход по твердой, чисто выметенной ветром поверхности. Пройдено около 29 миль. Сначала было очень холодно. Вдруг ветер переменился, и температура так поднялась, что ко времени остановки стало совсем тепло, казалось, даже жарко. Собаки устали, но отнюдь не выбились из сил. Всю вторую половину перехода они бежали бодрой рысцой с удивительно равномерным ритмом. Я часто слезал с саней и бежал по несколько миль, так что, должно быть, хорошо высплюсь. Эдгар Эванс в лагере № 8 оставил тюк сена, не взяв и того, который мог бы взять из склада, – что доказывает, что его лошади были в хорошем состоянии. Надеюсь послезавтра найти их в целости и невредимости.

На этом переходе мы любовались чудными световыми эффектами на южной части неба, при низко стоявшем солнце. Над нашими головами, на серовато-синем фоне, плыли ярко-розовые облака. Вдали, как сквозь дымку, местами блестели освещенные солнцем горы.

Здесь крайне трудно предсказать, что завтра случится. Иногда южное небо смотрит мрачно и грозно, а через полчаса все уже изменилось. Земля то видна, то опять скрывается, смотря по тому, поднимется или опустится завеса тумана. Можно подумать, что погода кем-то фабрикуется, а не является последствием тех или других условий. Все это очень интересно.

Вторник, 21 февраля. Новый лагерь, милях в 12 от Безопасного.

Выступили, по обыкновению, около 10 часов веч. Сначала было светло, но скоро стало быстро темнеть, так что трудно было рассмотреть поверхность. Собаки, по-видимому, притомились. Часа, полтора после того, как выступили, мы пришли к ледяной гряде, очертания которой лишь смутно различались. Вдруг Уилсон крикнул: «Держите сани!» – и я заметил, что у него нога уходит в трещину! Я подскочил, но ничего не увидел. Пять минут спустя, в то время как обе упряжки бежали рядом, средние собаки нашей упряжки вдруг исчезли.

В ту же секунду вся упряжка стала проваливаться, пара за парой, причем каждая пара барахталась, изо всех сил стараясь вылезти на твердый лед. Передний, Осман, напряг всю свою богатырскую силу и удержался – удивительно было смотреть на него. Сани стали, и мы соскочили в сторону. В следующую минуту положение выяснилось. Мы шли вдоль моста из мерзлого снега, перекинутого через трещину; сани на нем остановились, собаки же повисли над бездной, между санями и Османом. Почему мы с санями не провалились за ним – совершенно непонятно. Я уверен, что лишний фунт веса увлек бы и нас.

Как только мы уяснили себе положение, мы оттащили сани от моста и якорем прицепили их ко льду, затем заглянули в глубь трещины. Собаки жалобно выли, повиснув в разных невозможных положениях, очевидно, страшно напуганные. Две как-то вылезли из сбруи, и мы неясно различали их на другом снежном мосту, много ниже. Веревка у обоих концов цепи глубоко впилась в снег у трещины, и при тянувшей снизу тяжести не было возможности сдвинуть ее с места. Между тем, Уилсон и Черри-Гаррард, увидев случившееся, поспешили к нам на помощь. Сначала казалось, что почти нет надежды спасти наших бедных собак. К счастью, прежде чем пуститься в путь, я удостоверился, что нами захвачена с собой веревка, какая употребляется при подъеме на горы в Альпах, и Черри-Гаррард поспешно притащил этот крайне полезный предмет.

В таких неожиданных случаях сразу всего не сообразить, и в первые минуты мы суетились довольно бестолково. Мы ни на дюйм не могли двинуть ни главную постромку саней, ни привязанную к Осману и душившую его веревку. Скоро, однако, мысли наши прояснились. Мы разгрузили сани, отнесли в безопасное место спальные мешки, палатку и печку. Осман удушливо хрипел; ясно было, что его необходимо скорее освободить. Я сорвал ремни с одного спального мешка, и мне с помощью Мирза удалось на несколько дюймов оттянуть веревку, этим освободив Османа, и на нем тотчас же был разрезан хомут.

Затем, прикрепив веревку к главной постромке, мы принялись тащить общими силами. Одну собаку достали и отвязали, но веревка тем временем так глубоко врезалась в край льда, что дальше вытянуть ее не было никакой возможности. Но мы теперь могли сделать то, чего следовало добиваться с самого начала, а именно поставить сани поперек трещины и с них работать. Это нам удалось, хотя пальцы у нас при этом немели. Уилсон крепко держался за прицепленную якорем постромку; остальные работали у другого конца. Веревка, которой управлялся Осман, была очень тонкая, и я все боялся, что она оборвется; поэтому мы Мирза спустили на фут или два ниже, чтобы он прикрепил спасательную веревку к концу постромки, и после того работа пошла правильнее.

Мы собак попарно вытащили на сани и одной за другой перерезали хомуты. Труднее всех дались последние собаки, потому что они находились под нависшим краем ледяной коры, притиснутые отягченной снегом веревкой. Наконец, задыхаясь, мы и последнюю вытащили на твердый лед. Из тринадцати были спасены одиннадцать. Я не бросал надежды спасти и последнюю пару. Мы спустили спасательную веревку, чтобы узнать, не хватит ли ее до нижнего снежного моста, на котором они сидели, прижавшись. Длина веревки 90 футов, а по оставшемуся концу видно было, что мост находился на глубине около 65 футов. Я сделал на ней петлю и велел спустить себя вниз. Мост оказался крепким, и я схватил обеих собак, которых, одну за другой, вытащили на поверхность. Тут я услышал крики, визг и вой. Это несколько спасенных собак побрели ко вторым саням, и завязалась жестокая драка. Все должны были броситься разнимать, но скоро вернулись и, не без труда, вытащили и меня.

Все хорошо, что хорошо кончается, и надо сознаться, что поистине счастливо кончился этот крайне серьезный эпизод. Мы ощутили потребность подкрепиться пищей и сделали привал, поздравляя друг друга с таким, граничащим с чудом, избавлением от большой опасности. Если бы сани провалились, Мирз и я неизбежно сильно пострадали бы или были бы даже убиты. Собаки – удивительные существа, но они пережили ужасную встряску. Трое получили более или менее серьезные внутренние повреждения. Многие висели на одном тонком ремне, стягивавшем брюхо, безумно барахтаясь в надежде выбраться.

Одна собака, на которой хомут сидел свободнее, ухитрилась уцепиться за оба края трещины и с раздирающим воем делала отчаянные усилия, чтобы совсем перелезть. Две собаки, повисшие вместе, дрались и грызлись между собою каждый раз, как их положение это дозволяло. Трещина на это время обратилась в сущий ад, и время несчастным животным должно было казаться вечностью. Было 3 часа 20 минут. когда мы окончили спасательную работу; случилось же несчастье во втором часу! Некоторые собаки висели более часа.

Я имел возможность основательно рассмотреть трещину. Она поуже к востоку и слегка расширяется к западу. В этом направлении я заметил любопытные изогнутые расщепления. Под мостом, на котором я стоял, скважина продолжалась, так что, я думаю, нельзя бы опуститься много ниже, не подвергаясь опасности быть защемленным. Дважды меня спас снежный мост, и мне кажется, что имеется много вероятия найти какую-нибудь спасительную преграду, но я отнюдь не считаю, чтобы можно было на это рассчитывать; провалиться глубже, нежели может достать горная спасательная веревка, было бы ужасно.

Мы отправились дальше тотчас после завтрака и скоро попали в рыхлый снег и нормальные условия, так что встретить еще трещины было мало вероятия. Мы плелись с трудом, потому что собаки уж очень измучены. Да и мы тоже порядочно умаялись; к счастью, погода нам благоприятствует; палатка, в которой я пишу, залита солнечным светом. Такого тихого, теплого дня еще не было с тех пор, как мы выступили с санями. Мы всего в каких-нибудь 12 милях от Безопасного лагеря, и, надеюсь добраться туда завтра, без дальнейших приключений, но меня беспокоят некоторые собаки. Счастье будет, если все уцелеют.

Я начинаю думать, что нам никак не избежать ряда трещин, протянутыхот лагеря № 11 до мыса Крозье; но надежду свою я возлагаю на то, что опасность простирается не далее как на милю или две и что самые трещины становятся более узкими по пути к Угловому лагерю. Если восьми лошадям удастся перебраться без несчастных случайностей, не думаю, чтобы грозила большая опасность. Во всех будущих походах нам, конечно, следует придерживаться этого курса.

Я начинаю беспокоиться о возвращающихся лошадях.

Мне сдается, что мы мало кормим собак. За последние дни они сил потеряли больше, чем следовало бы при такой работе. Они и теперь голодны до исступления.

У Мирза кожа на ногах совершенно сухая. Мы обильно потеем, и наша кожа остается розовой и мягкой, а у него – шершавой и, роговеет как бы. Сегодня он нас развеселил, когда начал чесать св;ои ноги. Звук при этом был такой, будто обстругивают твердое дерево, а его движения выглядели так, словно он пытался подстругать ноги, чтобы на них налезли меховые сапоги!

Среда, 22 февраля. Безопасный лагерь.

Вышли в 10 часов. С собаками плохо. Страшно голодны, исхудали как щепки и очень устали. Я уверен, что этого не должно быть и что мы их мало кормим. В будущем году необходимо увеличить их паек и придумать для них какой-нибудь разумный режим. Одних сухарей мало. Мирз прекрасно знает свое дело, но недостаточно знаком со здешними условиями. Одно верно: никогда собакам не свезти тяжелых грузов, если на санях будут сидеть люди. Мы все должны научиться бежать у саней; русский обычай надо бросить. Мирз, кажется, собирался прокатиться к полюсу на собаках. Настоящая экспедиция на многое открыла ему глаза.

Мы прибыли в Безопасный лагерь в 4 часа 30 минут утра. Эдгара Эванса и бывших с ним нашли в наилучшем здоровье, но, увы, с одной только лошадью. Насколько я могу понять, лошадь Форда прошла всего четыре мили на обратном пути от лагеря № 11; тут налетела метель, и бедная лошадка, несмотря на самый нежный уход, ее не вынесла. Эванс говорит, что Форд по часам возился с нею – прикармливал ее, водил, но, наконец, вернулся в палатку и донес, что она упала. Все пробовали поднять ее на ноги, но усилия оказались тщетными; она не могла стоять и вскоре издохла.

Тогда они прошли еще миль 10, но метель дурно повлияла и на вторую лошадь, Блоссом. Она вся как-то съежилась и страшно исхудала. После этого перехода она уже еле двигалась. Эванс рассказывает, что трогательно было глядеть на ее усилия: прошла саженей 15 и стала, упершись передними ногами, носом ко льду. Дали отдохнуть, кормили, кутали в одеяла – ничто не помогло; пришлось и ее оставить на «Южном тракте».

Зато Джемс Пигг удивительно поправился. За ним, конечно, очень ухаживали, и ему теперь дается корма вволю при легкой работе – так почему бы ему и не поправиться? Потеря чувствительная; но погибшие лошади были старше всех, и Оутс больших надежд никогда не возлагал на них.

Аткинсон и Крин ушли, не оставив следа, хотя бы записку. Крином притащено порядочное количество корма, и мы нашли зарытым запас тюленьего мяса.

Ночные переходы имеют много хорошего: одни только чудные световые эффекты при наступлении ночи чего стоят!

Среда, 22 февраля.

10 час. веч. Безопасный лагерь.

Поднялись в 11 часов утра, проспав четыре часа.

Уилсон, Мирз, Эванс, Черри-Гаррард и я отправились к мысу Хижины. Нашли там загадку. Дом был вычищен и удобообитаем, но никого в нем не было. На стене карандашом было написано, что в доме есть мешок с почтой, – но мы мешка никакого не находили. Мы недоумевали, но, наконец, напали на разрешение загадки, а именно что Аткинсон с Крином отправились в Безопасный лагерь нам навстречу, как раз когда мы шли мысу Хижины; мы потом видели след их саней. Тогда мы опять направились к Безопасному лагерю и встревожились, увидев обе палатки, но не заметив третьей. Мы вздохнули с облегчением, лишь найдя палатку благополучно установленной, так как лед вокруг мыса Армитедж, очевидно, очень слаб; около него такие огромные полыньи, каких я на этом месте никогда не видал.

Но все, что случилось в этот день, бледнеет перед удивительным содержанием врученной мне Аткинсоном почты – письмом от Кэмпбелла, в котором он сообщал обо всем, что он делал, и о том, как он нашел Амундсена, поселившегося в Китовой бухте. В моем уме это сообщение утвердило только одну мысль: всего разумнее и правильнее будет далее поступать так, как будто этого сообщения не было вовсе, – идти своим путем и трудиться по мере сил для чести родины, не выказывая ни страха, ни смущения.

Не подлежит сомнению, что план Амундсена является серьезной угрозой нашему. Он находится на 60 миль ближе к полюсу; я и подумать не мог, что он сможет благополучно доставить на Барьер столько собак. Он, по-видимому, правильно обращается с ними. А главное – он может выступить в начале года, а с лошадьми это невозможно.

У Ледникового языка еще стоит лед – так поздно! Можно подумать, что он в этом году не вскроется вовсе. У мыса же Армитедж он так тонок, что я сильно сомневаюсь, безопасен ли он для лошадей.

Четверг, 23 февраля.

День провели в приготовлениях: приводили в порядок сани и пр. для встречи Боуэрса в Угловом лагере. Сильно дуло и носило снег, было вообще скверно. Уилсон и Мирз убили трех тюленей, на корм собакам.

Пятница, 24 февраля.

Поднялись в 6 часов. Выступили в 9 часов. Я, Крин и Черри-Гаррард с одной палаткой и санями; Э. Эванс, Аткинсон и Форд с другими санями и палаткой; Кэохэйн вел свою лошадь. Мы до полудня шли на лыжах; но вторые сани не поспевали за нами. После полудня мы уже шли без лыж, что гораздо утомительнее. Будучи физически сильными, несомненно, можно бы на лыжах делать очень большие переходы.

День был пренеприятный. Когда мы проснулись, все было покрыто инеем. Я перед завтраком вычистил свои лыжи, но тотчас после того они снова заиндевели. Утро занялось как будто ясное, слегка морозное, но наша надежда не сбылась: стало сыро и температура приближалась к нулю [–18 °С]. Днем показалилсь ненадолго Эребус и Террор. Теперь сильно носит снег, со всеми признаками наступающей метели: отвратительная ночь.

Суббота, 25 февраля.

Славный, ясный день; дорога хорошая; вчера прошли 9 миль с небольшим, и столько же сегодня. Завтра утром должны добраться до Углового лагеря.

Поднявшись в 3 часа утра, увидели короткую черную черту на небосклоне, по направлению к Белому острову. Подумали: неужели на таком месте может попасться обнаженная скала, но заметили там движение. Прошли 1 1/2 мили в этом направлении и убедились, что это Оутс и Боуэрс с лошадьми; они шли, по-видимому, очень быстро и не заметили нашего лагеря. Сегодня мы напали на их след; боюсь, что у них осталось всего четыре лошади.

Нам приходится соразмерять продолжительность наших переходов с силами нашего Джемса Пигга, хотя люди могли бы пройти много больше. Мы все любим на лыжах везти тяжести. В этом все должны упражняться.

Воскресенье, 26 февраля.

Шли к Угловому лагерю; но другая партия нашла, что идти трудно, и сняла лыжи. Джемс Пигг тоже был недоволен поверхностью, так что нам пришлось сделать привал и позавтракать, пройдя всего 3 мили.

За исключением постановки палатки, лагерная работа идет вяло. Придется всем внушить, что мы здесь по делу, а не для потехи. Это не пикник. До склада было еще три мили. По всем признакам, Боуэрс со своими спутниками тут имели стоянку, и мы обрадовались, найдя снежные ограды для пяти лошадей. Оставили тут провизии на полных шесть недель: мешок овса и 3/4 тюка сена. Затем Черри-Гаррард, Крин и я собрались домой, предоставляя остальным исподволь вести измученную лошадь. Прошли 6 1/2 миль по прямой линии, напились чаю и сделали еще 8. До Безопасного теперь должно быть не больше 10 миль. Поставили палатку в 10 часов вечера. Стряпать было темно.

Понедельник, 27 февраля.

Как проснулись, смотрим: сильнейшая метель; сидим пока безвыходно в палатке; если выйти, в одну минуту занесет. Кое-как втащили кухонные принадлежности и хорошо поели; страшно за лошадей: где-то Боуэрс, Оутс и Гран с пятью лошадьми? На возвращение у них было два дня, и, быть может, они где-нибудь укрыли лошадей[35]. но вернее всего, метель разыгралась неожиданно. Я и сам, признаюсь, ее не ожидал. Ветер рвал и тряс палатку; температура очень снизилась. Не везет нам.

Вторник, 28 февраля. Безопасный лагерь.

Очень холодно и вообще дела плохи. Уилсон и Мирз с самого нашего ухода столкнулись с ненастьем, которое встретило и Боуэрса с Оутсом. Метель длилась два дня. Лошади живы, но в жалком состоянии. С востока резал холодный ветер. Нет никакого смысла дольше здесь ждать, и мы поспешно приготовились всей компанией двинуться к мысу Хижины. Сборы заняли много времени. Снегу выпала масса, и части саней были занесены на 3–4 фута. Около 4 часов благополучно отправились двое саней с собаками. Тогда мы стали собираться с лошадьми. Когда с них сняли одеяла, мы ужаснулись тому, что наделала метель: все без исключения исхудали до последней возможности. В особенности Скучный Уилли в плачевном состоянии.

Предполагалось лошадей отправить по следам собак, а наша маленькая компания должна была выступить последней и раньше лошадей выйти на морской лед. Меня очень тревожил переход на морской лед вследствие наблюдаемого мною обилия полыней.

Лошади пошли. Но Уилли, шедший последним и без груза, сейчас же свалился. Мы старались поднять его, и он сам делал усилия, но был слишком изнурен.

Пришлось менять все распоряжения. Черри-Гаррард и Крин пошли дальше; Оутс и Гран остались при мне. Мы делали отчаянные усилия, чтобы спасти бедняжку, подняли его еще раз на ноги, дали ему горячее овсяное месиво. Подождав час, Оутс осторожно повел его; мы тем временем нагрузили сани и сами повезли их на лыжах. Не отошли и ста саженей от лагеря, как бедный Уилли опять свалился, и я убедился, что это – конец. Мы разбили лагерь, окружили Уилли снежным валом и делали все возможное, чтобы только поставить его на ноги. Все старания оказались тщетными, несмотря даже на его собственные усилия. Жалость брала смотреть на него. Около полуночи мы его, как могли удобнее, уложили и подперли, а сами легли спать.

Среда, 1 марта.

Утро. Нашего бедного Уилли ночью не стало. Грустно, что довели его почти что домой, и вдруг – такой конец! Ясно, что эти метели бедным животным не под силу. Волос у них плохой; но если бы даже был самого первого сорта, то, попав в такую метель, они слишком много теряли бы; между тем, нельзя допустить, чтобы они приходили в изнеможение в самом начале кампании. Выходит, что в будущем году необходимо будет выступить позднее.

Что же делать! Мы поступали по мере своего понимания, и опыт купили дорогой ценой. Теперь надо приложить все старания к тому, чтобы спасти остальных, и счастливы мы будем, если четверых доведем до мыса Эванс, или хотя бы трех. На Джимми Пигга надежда плоха; большая лошадь Боуэрса сильно пострадала от ужасной метели. Не запомню такой в феврале или марте. Температура –7° [–22 °С].

Случай с Боуэрсом

Запишу происшествия ночи 1 марта, пока они свежи в моей памяти.

Четверг, 2 марта.

Утро. Происшествия последних двух суток легко могут погубить экспедицию; одно утешение, что каким-то чудом дело обошлось без человеческих жертв. Вчера мы, то есть Оутс, Гран и я, рано поднялись, и я, после печальной ночи смерти нашего Уилли, на лыжах отправился к складу корма, находившемуся на полмили от края барьера, юго-юго-восточном SSE направлении от мыса Хижины. Когда мы туда подходили, небо было мрачное и низко нависло, и впереди нас виднелись огромные ломаные массы плавучих льдов, сначала показавшиеся мне оптическим обманом, какой часто дразнит в этих краях; но когда мы подошли совсем близко к складу, я убедился в своей ошибке. Море действительно было покрыто льдами, отломанными от края Барьера.

Мысли мои полетели к лошадям, и на меня напали самые мрачные опасения. Мы повернули так, чтобы идти вдоль края, и вдруг напали на небольшую трещину. Мы быстро промчались через нее и убавили шаг вчетверти мили дальше. Впереди стали появляться еще трещины; мы по возможности ускорили шаг и не убавляли его до тех пор, пока не очутились по прямой линии между Безопасным лагерем и утесом Касль-Рок. Первой моей заботой было предупредить Эванса. Мы поставили палатку, и Гран пошел в склад с запиской, между тем как я задумался над нашим безотрадным поло-жением.

Я думал про себя, что если бы та или другая партия добралась до какого-нибудь безопасного места, либо на Барьере, либо у мыса Хижины, немедленно был бы отправлен посланный в Безопасный лагерь. К этому времени посланный должен был бы уже прийти. Прошло с полчаса, как вдруг у меня вырвалось восклицание: «Слава Богу!»

В отдалении показались две темные точки, в которых я признал людей. Я поспешил к ним навстречу; это были Уилсон и Мирз с собаками. Они удивились, увидев меня, и выразили опасение, не уплыли ли лошади на льдинах: они видели их в подзорную трубу с берега, с вершины холма, названного Наблюдательным, и полагали, что я с ними. Они ушли второпях, не успев даже позавтракать. Мы сварили для них какао и обсудили с ними печальное положение. Они только что отпили какао, как Уилсон заметил фигуру человека, спешившего к складу с запада. Гран побежал к нему. Это был Крин; он был истощен и говорил не совсем связно. Оказалось, что лошади в 2 1/2 часа утра были поставлены на ночь на морском льду, в достаточном отдалении от виденной накануне трещины. Посреди ночи…

Пятница, 3 марта.

Утро. Меня вчера прервали. Продолжаю. В 4 часа 30 минут утра Боуэрс, выйдя из палатки, увидел, что лед отломился кругом: открылась трещина под самой чертой, на которой были привязаны лошади, и одна из них исчезла. Они второпях уложились и заставили лошадей перепрыгивать с одной льдины на другую, после чего сами перетаскивали нагруженные сани; все трое, очевидно, поработали на славу – неутомимо и бесстрашно. Наконец они с трудом перебрались на более солидные льдины, стоявшие ближе к Барьеру, и одно время думали, что удастся на него перейти, но вскоре убедились, что во все стороны потянулись трещины. Не зная, как тут быть, Крин вызвался идти отыскивать меня. Море во время вскрытия клокотало, как кипевший котел, и со всех сторон высовывались головы косаток. К счастью, лошади их не пугались.

Крин долго шел по морскому льду, перепрыгивая с льдины на льдину, и наконец напал на толстую, с которой, с помощью лыжного шеста, он мог взобраться на самый Барьер. Риск был отчаянный, однако попытка удалась.

Выслушав принесенное Крином известие, я послал Грана обратно к мысу Хижины, а с ним Уилсона и Мирза сам же со своими санями, Крином и Оутсом, отправился на место, где случилось несчастье. В Безопасном лагере мы остановились, чтобы забрать провиант и керосин, затем осторожными обходами подобрались к краю. К радости моей, я увидел заблудившихся. Мы пустили в ход спасательную веревку и с ее помощью обоих втащили на поверхность Барьера. Я разбил лагерь на безопасном расстоянии от края, и тогда только мы все принялись за спасательную работу. Лед более не несло; льдины прижались к краю и не трогались. Людей мы достали в 5 часов 30 минут пополудни, а сани и все вещи к 4 часам утра были на Барьере. В то время как мы тащили последний груз, лед как будто снова стал трогаться, и мы увидели, что лошадей достать нет никакой надежды. Бедных животных пришлось оставить пока на льдине, обильно снабдив их кормом. Из нас никто прошедшую ночь не спал, и все вконец изму-чились.

Я решил, что нам надо отдохнуть, но всех поднял вчера в 8 часов 30 минут утра. Перед завтраком мы увидели, что лошадей унесло. Мы пробовали прикрепить их льдину к Барьеру якорем с помощью спасательной веревки, но якоря соскальзывали. Печальная была минута. За завтраком мы решили уложиться и пойти вдоль Барьера. Таково было положение, когда я писал, но меня прервал Боуэрс, смотревший в подзорную трубу, заявлением, что он видит лошадей на расстоянии приблизительно одной мили к северо-западу. Мы сразу же уложились и пошли. Оказалось нетрудно спуститься к бедным животным, и мы решили сделать еще одну, последнюю, попытку спасти им жизнь. Но тут была допущена роковая ошибка.

Я шел вдоль края и открыл место, по которому мне казалось возможным – в чем я и не ошибался – доставить лошадей на поверхность; но остальные, несколько возбужденные и переутомленные, стали заставлять одну перепрыгнуть с льдины на Барьер; бедняжка сорвалась, упала в воду, и пришлось ее убить. Ужасно! Я всех подозвал и показал им найденную мной дорогу. Боуэрс и Оутс отправились по ней с санями, добрались до оставшихся двух лошадей и тем же путем стали возвращаться с ними, между тем как Черри и я раскапывали дорогу от края. И все же нам удалось спасти только одну лошадь, хотя я совсем уже понадеялся спасти обеих. Но лошадь Боуэрса поскользнулась на одном месте, где надо было прыгнуть, – и с плеском погрузилась в воду. Мы вытащили ее на рыхлый, размокший лед, со всех сторон окруженный крайне взволнованными косатками. Но бедняжка была уже не в силах подняться, и из гуманности поневоле пришлось и ее убить. Такие случаи слишком ужасны!

В 5 часов пополудни мы печально сняли свой временный лагерь и вернулись в первоначально намеченный мной. Но и тут мне показалось небезопасно, и я исходил почти две мили, отыскивая, нет ли трещин. Не нашел, и около полуночи мы легли спать.

И вот мы готовы к печальному шествию к мысу Хижины. Пропажа лошадей расстроила все наши планы; хорошо еще, что люди все целы.

Суббота, 4 марта.

Утро. Вчера сначала было ужасно трудно: в четыре часа прошли всего каких-нибудь три мили от Безопасного лагеря до кормового склада. Оттуда Боуэрс пошел в «Безопасный» и нашел, что мои записки Эвансу взяты. После второго завтрака мы дотащились до того места, где моя палатка стояла, когда Уилсон меня встретил, и где мы оставили лыжи и другие тяжести. Все исчезло. Мы нашли санные следы, которые вели к земле, а дальше и отпечаток копыт. Мы пошли по этим следам и следам лыж, и они привели нас прямо на землю, к высшей точке маленького мыса Прам. Я решился разбить тут лагерь, и, в то время как мы раскладывались, мы увидели приближавшихся четырех человек. Это оказался Эванс со своими спутниками. Они в пятницу поднимались к утесу Касль-Рок, и там наверху нашли хорошее место для стоянки. Они находились в отличном состоянии. Было приятно слышать, что они нашли хорошую дорогу. Они потом вернулись в свой лагерь, взяв у нас одни сани с легким грузом. Аткинсон сегодня пойдет на мыс Хижины, сообщив о нас Уилсону. Остальные должны нас встретить и помочь нам подняться на гору. Я сейчас отправляюсь; надеюсь благополучно провести лошадь.

Воскресенье, 5 марта.

Утро. Поднялись на гору в лагерь Эванса, под утесом Касль-Рок. Он и его спутники вышли встречать нас и помогли нам доставить туда груз; подъем был крутой, утомительный; лошадь вел Оутс. Мы только сделали привал для второго завтрака, как появились Аткинсон и Гран. Первый побывал в старом доме, оповестил о нашем прибытии… Я послал Грана в Безопасный лагерь за сахаром и шоколадом, Эванса, Оутса и Кэохэйна оставил в лагере, а сам с остальными шестью отправился на мыс Хижины. У Эванса было тихо, но на горе дул сильный ветер, а у мыса Хижины ветер был еще сильнее. Мы нашли дом в относительном порядке и расположились в нем спать.

Глава VII. В старом доме

Ремонт дома. – Возможность вернуться сухим путем. – Возвращение геологов. – Необычайные бури. – Геологические беседы. – Новые стойла для лошадей. – Томительное ожидание. – Ясный день. – Лед «блинами». – Жизнь в обновленном доме. – От мыса Хижины до мыса Эванс. – Метель на морском льду. – Благополучное возвращение.

Понедельник, 6 марта.

Утро. Поднял всех в 7 часов 30 минут. Уилсон, Боуэрс, Гаррард и я отправились в Касль-Рок. Встретили Эванса у самого его лагеря и нашли, что все грузы уже втащены на гору. Оутс и Кэохэйн вернулись за лошадьми. На вершине хребта мы запрягли в сани людей и лошадей и по хорошей поверхности бодрым шагом пошли к дому. К концу работы сильно потемнело, со снегом и всеми признаками метели. Мы распрягли лошадей на последней вершине хребта, и Уилсон под уздцы свел их со скалистых уступов; остальные сами стащили сани и все необходимое. Щекотливое это дело – везти сани вдоль голубого прибрежного льда, качающегося обрывом над морем. Однако все благополучно достигли дома. У лошадей теперь прекрасные стойла под верандой.

Напившись какао, мы привели с горы остальных собак и сани. Снег перестал, ветер слегка утих. Собрались на покой весьма довольные сознанием, что все – и люди и животные – благополучно собраны под кровом.

Вторник, 7 марта.

Утро. Вчера утром я с Уилсоном прошелся к маленькой бухте, недалеко на север от дома, и там мы нашли морской лед невскрытым; на нем стадо тюленей. Одного молодого мы убили и унесли порядочное количество мяса и немного жира.

Остальные, между тем, занимались приведением дома в удобообитаемый вид. После обеда мы все усердно принялись за дело и совершили чудеса.

Пустыми ящиками мы внутри дома отгородили большую комнату в виде буквы «L», заделывая щели войлоком. Из пустой керосиновой жестянки и нескольких огнеупорных кирпичей мы соорудили прелестную маленькую печку и соединили ее со старой печкой трубой. На этой печке мы варим или жарим наиболее солидные кушания; чай же и какао готовим на маленькой керосиновой печке.

Температура в доме, конечно, низкая, но во всех других отношениях нам вполне хорошо. Сухарей у нас сколько угодно, и после нашего недавнего открытия тюленьего мяса вволю. Чая, кофе и какао масса, также достаточный запас сахара и соли. К этому нужно прибавить небольшой запас лакомств, как-то: шоколада, изюма, чечевицы, овсяной крупы, сардинок и варений, что давало нам возможность вносить разнообразие в нашу пищу. Так или иначе, мы ухитримся устроиться очень уютно на время нашего пребывания здесь и уже чувствуем себя, хотя бы временно, «как дома».

Четверг, 9 марта.

Утро. Вчера и сегодня было много работы с домом, затруднения превозмогались по мере того, как возникали. Печка грозила нам истощением нашего запаса топлива. Мы переделали ее, так, что растопить ее можно всего несколькими щепками, а затем она продолжает давать большой жар от одного тюленьего жира. Сегодня будут сделаны также разные улучшения, чтобы урегулировать тягу и увеличить плиту. Кроме того, мы окружили наши покои наметами с нашего старого судна «Дискавери» и уже начинаем удерживать тепло внутри дома. Мы начинаем есть тюлений жир, и жареные на нем сухари находим очень вкусными.

У нас в самом деле имеется все необходимое для приличного и приятного существования; нужно только еще побольше опытности, чтобы извлечь всю возможную пользу из имеющихся у нас средств. Погода за последние дни была удивительна, даже, пожалуй, зловеще хороша. Море несколько раз уже подмерзало и опять вскрывалось. Жаркое солнце дало нам редкую возможность высушить все наши вещи.

Вчера утром Боуэрс с небольшой партией пошел подбирать припасы, на прошлой неделе спасенные с уплывавшего льда. Эдвард Эванс вызвался идти с этой партией, состоящей, кроме Боуэрса, из Мирза, Кэохэйна, Аткинсона и Грана. Они вышли около 10 часов утра. Мы помогли им подняться на гору, а в 7 часов 30 минут вечера я видел, как они дошли до лагеря, в котором находились вещи, милях в 12 отсюда. Я жду их не раньше завтрашнего вечера.

Любуюсь легкостью, с которой каждый обучается всяким уловкам, и проявляемой всеми находчивостью. Уилсон, по обыкновению, всегда первым подает полезные советы и показывает способы удовлетворения наших нужд. Он мастер сберегать одежду и нас всех тому же учит; а я пришел к убеждению, что неумение беречь одежду представляет величайшую опасность для англичан.

Пятница, 10 марта.

Утро. Ходил вчера с Уилсоном в Касль-Рок, посмотреть, нет ли возможности сухим путем пробраться к мысу Эванс, так как по морскому льду сделать это уже нельзя. День был ясный, и на солнце ходить было очень тепло. Дорога к мысу Эванс, несомненно, пролегает через самый труднопроходимый отрог Эребуса. С этого расстояния весь бок горы кажется сплошной массой трещин; но возможно, что нашлась бы дорога на высоте 3000 или 4000 футов над уровнем моря.

Дом становится все теплее и уютнее. Ночи прекрасные; холодно только ранним утром. На воздухе температура колеблется приблизительно между 8° [–13 °С] днем и 2° [–17 °С] ночью. Сегодня дует сильный ветер с юго-востока, и несет снег. Надо добыть еще тюленьего жира для печки.

Суббота, 11 марта.

Утро. Вчера утром ходили за жиром к мысу Прам. Со стороны Пролома сильно дуло, но со стороны мыса Прам довольно тихо.

Вечером дошли до полдороги в Касль-Рок; на вершине дул пронзительный, холодный ветер. Не видали ушедших за санями; но после ужина они явились, порядком намучившись. Температура опускалась до –10° [–23 °С] и –15° [–26 °С], но солнце днем ярко светило, и они с большим удовольствием везли сани на лыжах.

Условия жизни в доме постоянно улучшаются. Но если так пойдет и дальше, то скоро не о чем будет заботиться и не хватит работы по дому.

Удивительно, что нашлось применение для всего множества оставленных в доме и вокруг дома предметов.[36]

Понедельник, 13 марта.

Утро. В субботу к вечеру погода испортилась, и вчера была легкая метель. Вчера вечером ветер усилился и повернул к югу, а о береговой лед разбивались огромные волны. Брызги долетали почти до собак.

Что-то случилось с печкой, которую мы топим тюленьим жиром, и в субботу вечером весь дом наполнился дымом, вследствие чего мы все черны, как трубочисты; платье на нас подернулось маслянистой сажей. Мы выглядим как настоящие хулиганы. Метель прервала наши работы, и все внимание обращено на печку, на стряпню и на разные внутренние снаряжения. Ничего не делается без множества советов со всех сторон, и потому все делается более или менее хорошо. В доме стоит острый запах жира и чад. Мы к нему привыкли, но живо представляем себе, как наши товарищи будут сторониться нас и нашего платья, когда мы вернемся на мыс Эванс!

Среда, 15 марта.

Утро. С воскресенья ветер непрерывно дует с юга; не запомню такого упорного южного ветра.

В понедельник и во вторник я ходил на Кратерный холм. Я боялся, не уходит ли наша большая льдина, но она все еще тут; только трещины становятся шире. Нехорошо будет, если она уйдет, потому что тогда больше не будет тюленей.

Вчера, спускаясь с горы, я увидел приближающуюся ко мне странную фигуру. Это оказался Гриффис Тэйлор [геолог] со своими спутниками. Они не могли наговориться о своих приключениях. Работа их, по-видимому, состояла, главным образом в том, чтобы вторично открыть многие факты, хотя и отмеченные в прежнее плавание, но оставленные без надлежащего внимания. Во всяком случае, явления, относящиеся к ведению физической географии, и разные явления ледяного мира теперь будут основательно уяснены. Весьма интересным фактом является продолжительная ясная, солнечная погода, которой наслаждались исследователи в первые четыре недели своей работы. Их как будто совсем миновали преследовавшие нас бури и метели.

Сегодня у нас большая охота на тюленей. Надеюсь получить жира и мяса по крайней мере на две недели. Дай Бог, чтобы наша льдина не уплыла.

Пятница, 17 марта.

Утро. На мысе Прам убили 11 тюленей, позавтракали там и снесли в лагерь около полутонны жира и мяса. Тяжело было тащить в гору.

Вчера последняя партия отправилась в Угловой лагерь: Э. Эванс, Райт, Крин и Форд с одной упряжкой; Боуэрс, Оутс, Черри-Гаррард и Аткинсон – с другой. Большим молодечеством со стороны Райта [Wright, физика] было отправиться с ними, отдохнув всего один день. Он здорово тянет сани.

Дэбенхэм сделался нашим шеф-поваром, и ему это, кажется, по душе. Тэйлор очень весел, рассказывает байки и анекдоты. Вчера утром погода была прекрасной, но потом задул свежий северный ветер. Он не стихал до середины ночи и спрессовал в проливе молодой лед. Потом он вдруг повернул на юг, и я подумал, что начнется метель; но утром ветер снова повернул к юго-востоку. Перистые облака исчезают, и выпавший вчера мокрый снег тает. Похоже, будет неплохой вечер.

Мы неутомимо занимаемся улучшением нашего жилища. Печки не узнать. Прибавили труб, так что обратной тяги больше не бывает, ветер больше не гонит дыма в дом; получается большое сбережение топлива.

Молодой лед несет из стороны в сторону, но море все еще не подмерзает; только в небольшой бухточке к северу от нас четыре дня держались несколько обломков от края Барьера; но иные уже крошатся, причем обнаруживают под поверхностью глубокий осадок снега; из этого можно заключить, что это, вероятно, приплывший морской лед, не старше одного-двух лет; глубина же снега объясняется близостью к старому краю Барьера.

Я начал носить легкий ночной костюм, надев еще лишнюю рубашку. Удивляюсь, как мне тепло в легкой одежде.

Несмотря на наши мелкие заботы и работы, я начинаю тяготиться этим ожиданием. Впрочем, меня возьмет нетерпение в нашей главной квартире. Тяжело сидеть без дела и созерцать бедствия, обрушивающие на нашу экспедицию. Придется совсем изменить дальнейший план действий. До полюса, увы, еще очень, очень далеко!

Я понемногу изверился в собаках; боюсь, что никогда не идти им тем ходом, которого я от них ожидал.

Суббота, 18 марта.

Утро. Все еще дует и несет. Здесь, видно, никогда не дождаться спокойствия, пока море не замерзнет как следует. Вчера с SО дул такой ветер, что я насилу мог идти против него. Ночью затихло; в полночь ярко светила луна. Потом небо заложило и температура поднялась до +11° [–12°C]. Теперь опять ветер налетает с юга: все это предрекает метель.

После того как в пятницу дул сильный ветер, лед должно было припереть к мысу Хижины. Под самым мысом село на мель значительной величины ледяное поле, и мы сегодня утром нашли на нем тюленя. Только что собрались идти убивать его, как он нырнул в воду, – видно, выспался. Все же отрадно, что была возможность убить тюленя в такой близости от нашего жилища.

Понедельник, 20 марта.

В субботу вечером опять подул сильный ветер с юга; небо мрачно, низко ходили слоистые облака; снег несло. Пену от волн опять бросало через береговой лед, и брызги долетали почти до собак. К утру в воскресенье ветер повернул к SО и весь день вчера дул с большой силой, а температура опустилась до 11–12° ниже нуля [–24°C].

Мы почти не выходили из дома или находились поблизости. К ночи ветер упал, и в течение нескольких часов сегодня утром температура поднялась до –2° [–19°C].

Такая длительная непогода очень вредно отзывается на собаках. Мы приложили все старания, чтобы устроить их получше, но, вследствие беспрестанно меняющегося направления ветра, нет возможности доставить им прикрытие со всех сторон. Пять-шесть собак у нас бегают на свободе, но тем, что посильнее, такой свободы дать нельзя. Они от холода очень страдают, но хуже им не делается.

Упавшая в трещину на обратном пути маленькая белая собака вчера околела. Не думаю, чтобы она могла выжить и при самых благоприятных условиях, потому что, очевидно, было внутреннее повреждение и, кроме того, открылась наружная язва, которая приняла гангренозный характер. Еще три собаки очень плохи, но, может быть, их еще удастся спасти.

Сегодня нам повезло. Припертый к мысу Хижины молодой лед держится прочно на своем месте, образуя нечто вроде выступающей удобной платформы. Мы сегодня убили тут двух тюленей, что дало нам хороший запас мяса для собак и жира для печки. Явились после того и еще тюлени, так что теперь есть надежда на возможность пополнять наш запас, не уходя далеко.

В то время, как я это пишу, ветер опять поднимается и как будто поворачивает снова к югу. Одно хорошо, что эти сильные, холодные ветры, при отсутствии солнца, должны быстро остудить воду в проливе.

Эта непрерывная непогода удручающе действует на наше настроение, но в доме нам живется недурно, только ощутителен недостаток движения, необходимого при плотной еде, какой требует наш здоровый аппетит.

Вторник, 21 марта.

Вчера в 8 часов вечера ветер снова потянул с юга и постепенно усиливался до 2 часов ночи, когда подул с SSW силой в 9—10 баллов. Волны беспрестанно всей тяжестью разбивались о прибрежный лед. Брызги дождем падали на кровлю дома.

Для собак это было ужасно. Мы вышли из дома и отвязали еще двух или трех, причем морские брызги промочили нашу одежду насквозь.

Это уже третья южная буря со дня нашего прибытия сюда. Такая буря делает бухту недоступной для судов, поэтому можно только дивиться, каким образом не было ни одной такой бури, когда наше судно «Дискавери» стояло в бухте в 1902 г.

Последняя буря оставила следы, показывающие, что такие бури здесь редкость. Волнистый снежный покров прибрежного льда изборожден по всем направлениям и подернут соляным осадком, – чего мы еще никогда не видали. Припай в юго-западном углу бухты поломан, и впервые показалась голая скала.

Сани, постройки для наблюдения магнитных явлений и вообще все, что находится на открытом воздухе и ничем не защищено, густо покрыто тем же соляным осадком от брызг. Наша ледяная платформа уплыла; это значит, что с тюленями на этой стороне мыса надо проститься, во всяком случае на время.

Больше всего от этого непрерывного, феноменального ненастья страдают собаки. По меньшей мере четыре в отчаянном состоянии; шесть или семь далеко не здоровы и не способны к работе. Около дюжины, однако, вполне здоровы, веселы и бодры. От природы они сильнее и выносливее или по какой другой причине, сказать невозможно, – только Осман, Цыган, Красавица, Хохол и несколько других находятся в блестящем состоянии, а Лопоухий даже выглядит лучше, чем когда-либо раньше.

Ввиду невозможности содержать собак сколько-нибудь сносно на привязи и постоянных хлопот об этом мы решили большинство их выпустить на волю. Будет удивительно, если не случится между ними убийства; но, с другой стороны, их, наверное, больше перемрет, если держать их на привязи. Попробуем держать на цепи наиболее сварливых.

Всего ужаснее для бедных животных, когда густая шерсть на задней части тела обледенеет до самой кожи и задние ноги немеют и почти парализуются от холода. Одна надежда, что, бегая на свободе, животные восстановят кровообращение.

Да, да, счастье что-то не улыбается нам! Этот месяц добром не помянем. А все же могло бы быть еще хуже. Лошади стоят в тепле и очень поправились, и мы слегка увеличили их рацион.

Вчера мы поднялись на Наблюдательный холм, чтобы осмотреть несколько примеров сфероидального выветривания; Уилсон о них знал и руководил нами. Геологи говорят, что эти явления указывают на столбовидное строение и что верх столбов выветрен.

Осмотренные нами образцы отличались большим совершенством. Вечером нам был преподан интересный урок геологии. Если бы только погода дозволяла нам движение на воздухе, я без сожаления пожил бы здесь с двумя нашими геологами.

Сегодня утром ветер уменьшился и повернул к SО. Море, понятно, тоже улеглось. Температура утром доходила до 17° [–8°C] и опускалась до 11° [–12°C]. Но теперь ветер опять усиливается, и с каждой минутой становится холоднее.

Четверг, 23 марта.

Утро. Еще не видать продовольственной партии, а сегодня неделя, как мы проводили их. Во вторник мы поднимались на близкую возвышенность над Лыжным склоном, которой интересуются геологи, и узнали кое-что об оливинах – зеленых, кристалловидных или оксидированных до ярко-красного цвета, о гранитах, о кварцах, о роговой обманке и полевых шпатах, о железистых окисях, о лавах – основной, плутонической, огнезданной, о шистах, базальтах и пр. Все это надо будет яснее обдумать…

Во вторник опять поднялся ветер с SО и дул всю ночь.

Вчера утром было тихо, и я поднялся на Кратерный холм. Слоистые облака широкой завесой повисли над проливом; на восток и на юг от него – голубое небо; Западные горы, залитые солнцем, рисовались ясно, резко, величественно, пока и на них не спустилась облачная завеса. Утром казалось, как будто от Барьера оторвались и уплыли большие глыбы. С возвышенности оказывалось, что это были незначительные обломки, сдвинутые недавней бурей и оставившие голубую стену, легко отличимую от общей белизны. В соседней бухте застряло старое ледяное поле и довольно много нового льда. На них, по обыкновению, толпились тюлени. Температура в полдень дошла до 20° [–7 °С]. После полудня с востока поднялся холодный ветер, и к вечеру температура уже спустилась до нуля [–18 °С]. Пролив упорно не замерзает.

Мы с большим успехом занялись сооружением ламп, в которых будем жечь тюлений жир, обеспечив себе, таким образом, освещение на наступающие долгие темные дни. Молодой лед в заливе Прам сжимается.

Пятница, 24 марта.

Утро. Все еще летают несколько поморников, каких-то робких, боязливых, темного цвета после недавней линьки.

Вечером и всю ночь было тихо, и температура поднялась до 18° ° [–8°C]. Сегодня идет снег, довольно большими хлопьями.

Вчера я первый раз видел припай на южной стороне бухты; он представляет стену высотой футов 5–6 над водой и 2—14 вглубину. Морское дно ясно видно, и на него опирается эта белая стена. Это, должно быть, типичный образец такой же стены вдоль всего берега, и только местами в ней промыты пещеры, над которыми виснет ледяная масса. Любопытно наблюдать разъеденную в недавнюю бурю поверхность этой стены.

Продовольственная партия, устраивающая склады по пути к Южному полюсу, вернулась вчера утром. На пути туда их сопровождала ненастная погода, и они потеряли тропу, оставленную нашими следами, поэтому прошли 30 лишних миль между Безопасным и Угловым лагерем. Не пощадила и их свирепствовавшая у нас буря. Сила ветра доходила до 8 баллов. Начало мести с NW, а когда ветер окреп, он стал SSО.

Море подмерзает, как только ветер унимается; но тонкая ледяная кора при высокой температуре не толстеет, и прилив раскрывает множество каналов. Мы сделали подсчет запасам и приготовились пробыть здесь еще дней двенадцать.

Суббота, 25 марта.

Утро. Два дня удивительно теплой погоды. Пасмурно, идет снег, ветер дует лишь легкими порывами. Вчера вечером при южном ветре небо прояснилось, а сегодня утром море кругом открытое. Досадно, что лед такой непрочный; в то же время надо полагать, что вода с каждым днем холодеет, и потому лед с каждым днем легче образуется. Солнце как будто утратило всю силу, хотя лучи его в полуденные часы все еще согревают поверхность воды. Остается всего неделя до того дня, когда я полагал, что все мы опять соберемся на мысе Эванс.

Теплота воздуха причиняет разные неприятности внутри дома. Лед на внутренней стороне кровли принялся быстро таять, капая на пол и струясь по стенам. Но вот стало холоднее, и, пока я пишу, беда уже прекращается – на время. Чтобы совсем устранить ее, надо бы убрать весь лед с потолка или же поддерживать в доме невозможную температуру: немногим выше нуля [–18 °С].

Воскресенье, 26 марта.

Днем. Вчера поднялся на Наблюдательный холм. К вечеру ветер стих. Чудный вечер: полное безветрие, дым поднимается прямым столбом. Море подмерзло как будто бы окончательно; но ветер ночью подул с SО, и вдоль всего берега пошла опять открытая вода!

На восток от мыса Армитедж море довольно плотно покрылось льдом; на запад от мыса оно замерзает небольшими кругами; у берега открытые проходы до Касль-Рока. На бухтах по обеим сторонам Ледникового языка лед на вид как будто крепкий. В доме опять сильно течет.

Сегодня утром молились в доме.

Видели одного большого поморника.

Понедельник, 27 марта.

Днем. Сегодня утром ветер все еще дул и шел снег. Во второй половине дня направление ветра изменилось: он задул с Пролома, а потом повернул обратно, через Кратерный холм к возвышенности Прибытия. Днем сильный восточный ветер.

Лед крепнет к югу от нашего мыса, но в 1/2 или 3/4 милях от берега к северу море чисто. Местами, говорят, чисто и по обеим сторонам Ледникового языка; это неприятно. Край Барьера ясно виден на всем протяжении. Ходим прогуляться. Радует меня то, что в нашей компания почти все предпочитают моцион; только один или двое предпочитают сидеть у огня.

Собаки с каждым днем поправляются; у всех, кроме одной или двух, мех хороший. Меня очень порадовало, что некоторые из них добровольно сопровождают нас в наших прогулках. Приятно видеть, как они бегут, несмотря на сильный снегопад.

Вторник, 28 марта.

Море медленно, но прочно замерзает. Лед держится и толстеет к югу от мыса Хижины, вопреки сильным восточным ветрам и несмотря на разбросанные полыньи, упорно не закрывающиеся. Трудно сказать, чем это объяснить; думается, нет ли каких-нибудь воздушных течений, которые бьют по этим местам. Немало льда, по-видимому, уцелело среди и около северных островов; но нельзя на таком расстоянии быть уверенным, что там есть сплошное поле.

Мы строим стойла под восточной верандой еще для четырех лошадей. Когда эта работа будет окончена, можно будет приютить семь, а этого числа должно хватить для зимних и весенних операций.

Четверг, 30 марта.

Лед держится к югу от нас, хотя не скоро толстеет. Вчера было тихо, и лед, кажется, находится в одном положении по обеим сторонам Ледникового языка. Насколько можно судить, наименее опасной будет первая треть пути. Тут море плохо замерзает даже в тихую погоду.

Наше пребывание здесь грозит продлиться. Тяжело, очень тяжело. Но жить можно, и это уже много значит. Я не слишком удивлюсь, если нам придется прожить здесь до мая.

Два кита поднялись из воды сегодня утром у мыса Хижины. Хотя лед нигде не толстый, любопытно было смотреть, как они плыли к тонким местам и в открытые каналы, чтобы вздохнуть и выпустить свои фонтаны.

Пятница, 31 марта.

Я исследовал ветер, дувший вчера вдоль гребня. На морском льду под мысом Прам ветра практически не было, а в западном направлении от мыса Хижины двигалась на NW морозная дымка. Температура держится около 0° [–18°C], но море никак не может замерзнуть.

Райт рассказал о том чрезвычайно важном значении, которое имеет нулевая температура, – именно при ней замерзает сильно соленая морская вода. Даже небольшое колебание температуры выше или ниже нуля самым серьезным образом отражается на скорости льдообразования.

Вчера лед местами, на восток от мыса Армитедж, имел 8 дюймов толщины и только 6 – в нашей бухте. Говорят, он крепок до Ледникового языка и далее к северу, за исключением одной открытой полосы у самой косы.

У нас всего достаточно еще на неделю, а затем придется сократить лакомства. Но сухарей, тюленьего мяса и жира у нас вдоволь; стало быть, можно, в крайнем случае, просуществовать много дольше. Дни, между тем, становятся короче и делается холоднее.

Суббота, 1 апреля.

Ветер вчера дул с гор по западному склону к морю; на восточном склоне ветра почти не было, а на мысе Прам был полный штиль. В нашей бухте показался тюлень и был убит. Находили рыбу, вмерзшую в лед. На маленьком участке Тэйлор нашел их несколько штук. Гребни, образованные в результате сжатия в заливе мыса Прам, по расчетам Райта, уже достигли 3 футов. Тамошнему льду уже около десяти дней. Теперь можно спокойно ходить в южном направлении.

Ветер сегодня такой же, как и вчера; открытая вода тоже. Меня сильно разбирает нетерпение.

Воскресенье, 2 апреля.

Утро. Вчера в первый раз обошел по льду мыс Армитедж до маленького мыса Прам. Лед везде крепок, но у самого мыса много небольших полыней. Могу объяснить это только слоями сравнительно теплой воды над мелкими местами. У мыса убит один императорский пингвин. Видели несколько больших поморников; три тюленя зашли в нашу бухту. В морском льду найдено множество замерзшей рыбы, в основном мелкой, хотя отдельные экземпляры достигают в длину 6 дюймов. Должно быть, рыба попала в мягкий лед – снежуру[37], застыла в нем, а снежура смерзлась и обратилась в шугу.

С прогулки возвращались через холмы. Удивительно красивый закат; на западе пламенеющие облака. Ветер в первый раз за три дня стих. К вечеру снова подул с севера. Ночью было великолепное южное сияние: яркая полоса света, от SSW до ОNО, проходила в 10° от зенита с двумя колеблющимися спиралями на вершине.

Температура ночью –5° [–21°C], но мне кажется, большая часть льда принесена ветром.

Сегодня утром море и к северу все покрыто льдом. Является надежда. Лед теперь стоит сплошь до мыса Эванс, но до Ледникового языка очень тонок. Три или четыре дня без ветра или с легкими ветрами – и он везде окрепнет.

Среда, 5 апреля.

Утро. Восточный ветер с небольшим перерывом в воскресенье держится уже пять дней, постепенно усиливаясь и холодея и все более нагружаясь снегом, до вчерашнего дня, когда после пасмурного дня пошел снег и температура опустилась до –11° [–24°C].

В воскресенье и понедельник ходили вместе с Гриффисом Тэйлором за Касл-Рок. Думаю, что к северу пролив замерз. В понедельник мы видели белую полосу, которая приближалась; вчера она стала ближе к берегу, хотя ветер не ослабел. В эти два дня не было никакого удовольствия от прогулок. Вчера забрались на холмы, чтобы хорошо осмотреть окрестности. Никто, кроме нас, не вышел из дому. Вечером ветер стих, а замерзание продолжилось и ночью. Минимальная температура –17° [–27°C]. Сегодня – везде лед. Думается мне, что на этот раз он продержится. В заливе Прибытия толщина его достигла 7 дюймов, а новые полыньи за ним затянуты эластичной грязноватой ледяной пленкой толщиной в 1 дюйм.

Вчера вечером небо прояснилось, и сегодня, в первый раз за много дней, засияло солнце. Если такая погода продержится хотя бы одни сутки, мы спасены. Наши лакомства подходят к концу, так что нам пора двинуться в путь. Сахар совсем на исходе.

Большие поморники куда-то исчезли; последнего видели в воскресенье. Эти птицы под конец своего пребывания здесь становятся очень дикими и оперение их темнеет. Голодными они не казались; между тем, теперь им, должно быть, нелегко добывать пищу.

Тюлени все еще приходят в нашу бухту. Вчера их было пять. К счастью, собаки еще не заметили их; не узнали и того, что морской лед их (то есть собак) выдержит.

У меня был интересный разговор с Тэйлором о конгломератах и базальтовых плотинах у Касль-Рока. Совершенство маленьких конических кратеров под Касль-Роком подтверждает, по-видимому, теорию, к которой мы пришли, а именно что после отступления великого ледяного покрова были еще вулканические пертурбации.

Большое наслаждение следить за тем, как Райт разрешает задачи, задаваемые льдами; он здесь имел случай наблюдать много интересных явлений. Он записывает изменения, которые происходят со льдами, и зорко следит за всеми этими явлениями. Мы часто ведем с ним беседы.

Вчера Уилсон зажарил тюленьего мяса на пингвиньем жире. Вкус напоминал рыбий жир и не особенно нам понравился. Некоторые из нас съели свои порции и, вероятно, съели бы и все, если бы у нас был такой аппетит, как в те дни, когда мы возили сани.

В этом императорском пингвине весу было около 95 фунтов: побил все рекорды!

Собаки, за исключением двух, здоровы. Хуже всех Дикому; но, кажется, все выживут.

Четверг, 6 апреля.

Утро. Погода и вчера простояла ясная, прекрасная; это был один из весьма немногих хороших дней, выпавших на нашу долю со времени прибытия в наш старый дом.

Солнце сияло с раннего утра до тех пор, как оно зашло за Северные горы, около 5 часов пополудни. Море совсем замерзло; только к северу лед был тонкий. Поднялся довольно сильный северный ветер, от которого этот тонкий лед поломался и пласты стали напирать друг на друга, причем у берега открылось несколько каналов. Мы с Райтом ступили на край нового льда, но далеко не пошли – показалось небезопасно. Интересно наблюдать за движением ломающихся, колышущихся пластов тонкого льда: один пласт расколотым краем поднимается из воды и наползает на другой длинными языками. Это движение совершается под несмолкающую музыку – точно стеклянные колокольчики звенят высокими, но мелодичными нотами, а иногда этот звук напоминает щебетание птиц в лесу. Говорят: «Лед поет».

Вечером. После обеда я прошел почти две мили к северу по молодому льду; толщина его около 3 1/2 дюймов. За ужином мы составляли программу, как в три приема добраться до мыса Эванс: в субботу идти людям, в воскресенье – собакам, в понедельник – лошадям, с условием, конечно, что погода продержится.

Пятница, 7 апреля.

Нас несколько человек прошлось к северу по льду: Аткинсон, Боуэрс, Тэйлор, Черри-Гаррард и я. Лед в толщину везде почти 5 дюймов, кроме открытых полыней, которых еще много. Отходя от берега, мы напали на интересную формацию: лед лежал небольшими блинами, как бы выдавленными снизу, образуя нечто вроде мозаики. Это тот лед, который образовался с подветренной стороны пролива и дошел до наветренной стороны его, против сильных ветров, дувших в понедельник и вторник.

Не менее интересно было, как эти ползучие пласты царапают нижний лед.

Тэйлор провалился, неосторожно стараясь перепрыгнуть через подернутый тонким льдом канал; он был очень бледен, когда мы минуты через две подскочили к нему на помощь, однако сам выкарабкался с помощью своего топорика и пошел домой с Черри. Тэйлор был настолько находчив, что, пока находился в воде, даже придумал шутку, которую тотчас же высказал, как только мы подбежали к нему.

Я с остальными пошел далее, пока мы не поравнялись с северными конусами под Касль-Роком; тут мы перешли на берег, взаимно помогая друг другу, забрались на утес и вернулись сухим путем.

Насколько можно судить, все благоприятствует нашему завтрашнему выступлению; но небо к ночи опять немного затянулось и грозит переменой погоды. В здешних местах, по-видимому, больше трех хороших дней подряд не бывает.

Мы изо льда набрали много вмерзшей рыбы, величиной от селедки до пескаря. Мы полагали, что тюлени загнали ее в снежуру, как раз когда она замерзала, но сегодня Гран нашел одну большую рыбу, замерзшую в то время, как она глотала маленькую. Похоже на то, что большая гналась за маленькой, и обе угодили в лед.

Мы так хорошо здесь устроились, что почти жаль уходить. Чудесная, здоровая жизнь, проводимая по большей части на открытом воздухе и с прогулками, вообще имевшими более или менее интересную цель. Лазание по горам дает превосходный аппетит; на мысе Эванс будем вспоминать эти прогулки. Но меня очень туда тянет – посмотреть, все ли там благополучно, так как меня давно уже мучит сомнение, насколько наша отмель смогла противостоять напору северных ветров. Не могу отделаться от мысли, что волны могли повредить дом во время одной из пронесшихся жестоких бурь.

Наша жизнь на мысе Хижины

Мы собираемся вокруг огня, сидя на ящиках, каждый с добрым куском хлеба с маслом и жестяной мисочкой чая. Тепло, уютно, хорошо. После второго завтрака мы опять уходим. В доме ничто надолго нас не удерживает, а от движения на вольном воздухе мы все сильнее и здоровее.

Наступающие сумерки и ожидание ужина часам к 5–6 гонят нас в дом с изрядными аппетитами, и наши кулинары один перед другим стараются над приготовлением вкусной жареной тюленьей печенки. Скажут, пожалуй, что одно блюдо не допускает большого разнообразия; но из малой толики муки, горсти изюма, ложки порошка карри можно много сделать хорошего; недурна также приправка из гороховой муки. Как бы то ни было, наше блюдо никогда не надоедает нам, и каждый вечер можно слышать хвалебные восклицания, вернее, почти каждый вечер, потому что на днях Уилсон, проявивший гениальность в изобретении разных кушаний, едва не погубил свою репутацию.

Он вздумал жарить тюленью печенку в пингвиньем жире, уверяя, что жир можно очистить от всякого неприятного вкуса. Достали жир, тщательно вытопили его, так что он получился прозрачно-чистый и свободный от всякого запаха; но наружность, как известно, обманчива, и кушанье оказалось пропитанным тем особым ароматом, которым отличается мясо этой птицы и о котором лучше не распространяться. Три героя одолели свои порции, но остальные, отведав, порешили довольствоваться сухарями с какао.

После ужина мы час-другой курим и беседуем; приятный, отрадный для души час, во время которого своими воспоминаниями обмениваются люди, богатые буквально мировым опытом. Нет почти той земли, которой не изъездил бы тот или другой из нас, до того мы различны своим положением и своими занятиями. Час или полтора после ужина мы один за другим удаляемся, раскладываем наши спальные мешки, разуваемся и предаемся неге, ибо в наших мешках из шкуры северного оленя, теперь, когда они успели просохнуть, удивительно тепло и уютно, и в доме сохраняется большая часть тепла. Благодаря удачно сооруженным лампам и порядочному запасу свечей мы имеем возможность почитать еще часик или два, и, плотно закутанные в наши меха, мы изучаем социальные и политические вопросы за истекшее десятилетие.

Нас всего шестнадцать. Семеро занимают почти весь пол одного крыла внутреннего строения в виде буквы «L»; четверо спят в другом крыле, где находится и печка. Остальные пятеро укладываются за перегородкой и уверяют, что здоровее спать при более прохладной температуре. Спим мы от восьми до девяти часов без просыпу; многие не прочь были бы проспать и все двенадцать. Из этого видно, что наша до крайности упрощенная жизнь чрезвычайно здорова, хотя по нашим закопченным лицам и рукам посторонний рассудил бы, может быть, иначе.

Воскресенье, 9 апреля.

Утро. Весь вчерашний день и ночью была умеренная метель; температура доходила до 5° [–15°C], снег не очень несло. В пятницу лед в проливе вскрылся приблизительно в 1/4 мили от мыса Хижины. Трещина, начавшаяся у нашего мыса и загибавшая к северо-востоку, расширилась до 15–20 футов. Странно, что лед при этом остался на месте.

Лед пошел к северу, как только подул ветер, не медля ни минуты, из чего видно, что наша утренняя экспедиция была весьма рискованной. Шаткость здешних условий невероятна; во всяком случае, такого глупого заигрывания с молодым льдом больше не будет. Вследствие этого моего решения возвращение на станцию лошадей отложится, должно быть, до сравнительно позднего срока.

Ходил вчера ко Второму кратеру возвышенности Прибытия, думая оттуда посмотреть, в каком состоянии более северные бухты, но снег так несло, что ничего не было видно. На горизонте смутно виднеется белая линия, вроде бы указывающая, что образовавшийся лед не унесло.

Видели вчера несколько поморников: время для них очень позднее. Тюлени неохотно выходят на лед; сегодня один сидит у мыса Армитедж, но в нашей бухте уже дня три как не показывался ни один. Лошади, наверное, смогут идти еще не скоро.

Понедельник, 10 апреля.

Днем. Думал сегодня отправиться к мысу Эванс. Всех созвал рано, но когда, позавтракав, мы совсем собрались в путь, небо вдруг омрачилось и пошел снег. Так, с малыми промежутками, продолжалось весь день, и только к закату прояснилось. Условия самые худшие для нашего предприятия; дальше ста шагов мы не видели бы ничего.

Все слагается неблагоприятно для прочного замерзания пролива.

Четверг, 13 апреля.

Покинули мыс Хижины во вторник, в 9 часов утра. Пошло нас девять человек: я, Боуэрс, Эдгар Эванс [матрос], Тэйлор – с одной палаткой; лейтенент Эванс, Гран, Крин, Дэбенхэм и Райт – с другой. Уилсон остался; при нем Мирз, Форд, Кэохэйн, Оутс, Аткинсон и Черри-Гаррард. Они проводили нас до вершины горы. Считалось долгом чести взобраться до самого верха без передышки. Я нахожу это утомительным подвигом, особенно рано утром; однако должен был покориться правилу.

Погода хороша. Мы прошли мимо Касль-Рока с восточной стороны; на защищенных скатах лежал рыхлый снег. Перевалив через хребет, нашли ровную поверхность, чисто выметенную ветром; прошли мимо обоих кратеров уже с западной стороны. Увидели твердый лед в бухтах по обеим сторонам ледника, как и ожидали, но в ближайшей бухте покрываемое им пространство было очень невелико. Ясно было, что нам придется долго идти вдоль западного склона, прежде чем спуститься вниз, а тогда представится задача: как перейти через береговые скалы? Когда мы отошли на 7 1/2 миль, поднялся ветер и потемнело, так что, как раз в критическую минуту, в 2 часа пополудни мы сделали привал и заварили чай. Полчаса спустя погода прояснилась, и мы получили возможность рассмотреть место для спуска к ледяным береговым утесам, но весь склон до самого Эребуса был в трещинах и расселинах. Мы выбрали удобную тропу к краю утесов, но на последних не могли найти низкого места: самое низкое представляло отвесный обрыв в 24 фута.

Когда мы сюда дошли, ветер усилился, снег мело с хребта – надо было на что-нибудь быстро решаться. Я пробрался к краю и нарубил углублений для ног, стоя в которых можно было действовать веревкой; этот карниз, к счастью, был удобен для такой работы, и я троих спустил по веревке: Э. Эванса, Боуэрса и Тэйлора; после них благополучно спустил сани, как были, нагруженными, а затем остальных. Для последних троих я плотно вбил кол в снег, закинул на него веревку, и стоявшие внизу спускали товарищей вниз; сам я спустился последним. Все это было исполнено в каких-нибудь 20 минут, легко и аккуратно, и никто от мороза серьезно не пострадал. Очень доволен результатом.

Переход с санями к Ледниковому языку оказался очень тяжелым, так как лед был покрыт соляными кристаллами. Мы достигли косы около 5 часов и 30 минут; там нашли низкое место и довольно легко подняли сани на 6-футовую стену. Круто, но сани шли легко по твердой поверхности. Вскоре стемнело, и стали попадаться бесчисленные зигзагообразные трещины, в которые иные из нас попадали, рискуя надорваться; но северная сторона была ровно покрыта снегом, и по ней было легко идти, тем более что удобная долина вела к низкому месту на ледяной стене, а случившийся тут выбитый кусок представлял легкий спуск.

Я решил идти прямо к мысу Эванс, не ночуя, и потому мы в 6 часов сделали только привал, чтобы напиться чаю. В 6 часов и 30 минут вдруг потемнело; было очень трудно что-либо рассмотреть перед собой. Мы с большим трудом сошли на морской лед, но кое-как проплелись еще несколько часов. В 10 часов мы пришли к маленькому островку и, будучи не в состоянии видеть что-либо впереди, были принуждены разбить лагерь, а в 11 часов и 30 минут легли спать в не особенно приятных условиях.

Ночью ветер стал усиливаться. Утром смотрим: свирепая метель! Не раз было очень страшно за лед, на котором мы стояли. Боуэрс и Тэйлор взобрались на островок; донесли, что на вершине ветер ужасающий, но внизу, по обеим сторонам, сравнительно тихо. Прождали весь день, в надежде на временное затишье. В 3 часа я сам с Боуэрсом обошел островок и под самой его наветренной стороной открыл небольшую ледяную платформу; решил перенести сюда лагерь.

На это потребовалось два часа, при жестоком холоде, но скалы, поднимавшиеся почти от самых палаток, служили нам хорошей защитой. Только временами бешеный порыв ветра налетал на прочно укрепленные палатки; но шум над нашими головами от бушующей наверху бури был оглушительный; мы едва могли слышать собственные голоса. Улеглись на такую же безотрадную ночевку, как и первая, утешая себя только уверенностью, что нас не снесет в море; но провизии у нас осталось всего на один раз…

Ночью ветер отчасти утих, и мы смогли смутно различить очертания земли.

Я разбудил товарищей в 7 часов утра, и мы, долго не медля, отправились – отчаянно прозябшие, против крепкого ветра, в промерзлой одежде; шли через силу, но оставалось всего две мили. Поравнявшись с нашим мысом, мы убедились, что морской лед плотно окружил его. Вздохнули с невыразимым облегчением, когда увидели дом и, добравшись до него, узнали, что там все благополучно.

Оказалось, что в наше отсутствие пропали еще одна собака и одна лошадь. Это еще ничего, могло бы быть хуже. Остальные животные все вполне здоровы.

Я в восторге от всего, что нашел в доме. Симпсон [метеоролог] натворил чудес; впрочем, и все другие тоже. Описание отложу до другого раза.

Пятница, 14 апреля.

Страстная пятница. Мирный день. Ветер продолжается со скоростью от 20 до 30 миль в час.

Читал молитвы для всех.

Суббота, 15 апреля.

Погода стоит отвратительная. Ветер весь день дует со скоростью 30–40 миль в час; снег сильно мело, и теперь, вечером, он продолжает идти. Жду, когда можно будет отправиться на мыс Хижины с добавочными припасами. Сейчас сигнализировал им огнем о нашем благополучном прибытии. Получил ответный огненный сигнал.

Воскресенье, 16 апреля.

Вчерашний ветер продолжался до 6 часов, потом вдруг затихло, с редкими порывами с севера.

Сегодня объезжал лошадей и в первый раз основательно осматривал их. Не хотелось бы высказывать полученного впечатления.

Замерзание бухт. Мыс Эванс:

15 марта – повсеместное образование молодого льда.

19 марта – бухта в основном очистилась ото льда (лед между островами Неприступным и Острого хребта).

20 марта – бухта полностью очистилась.

25 марта – море между островами полностью замерзло.

28 марта – все море замерзло.

30 марта – лед только между островами.

1 апреля – граница замерзания идет от мыса до острова.

6 апреля – граница замерзания в проливе и Северной бухте.

9 апреля – пролив полностью очистился.

Глава VIII. Домашние впечатления и экскурсия

Тщетные опасения. – Пропажа лошади. – Темная камера. – Помещение для биологов. – Повар – художник. – Удовлетворительная организация. – Подъем на ледяной обрыв. – Трудный переход. – Неудобство зимнего пота.

Четверг, 13 апреля.

Впечатления при возвращении на главную станцию. Выбирая место для нашего дома, я считался с возможностью, что северные ветры пригонят прибой, но рассудил, во-первых, что сильного северного прибоя в проливе никогда не замечалось; во-вторых, что сильный северный ветер непременно должен принести плавучий лед, который задержит прибой; в-третьих, что эта местность превосходно защищена ледником Барни; наконец, что нет признаков, показывающих, чтобы плоское взморье было размыто морем, так как составляющие его осколки скал совершенно остроугольны.

Когда стали строить дом и я увидел, что его фундамент всего на 11 футов выше уровня морского льда, это меня встревожило, но я успокоил себя перечнем всех благоприятных условий.

То, что мне пришлось снова обдумывать положение, дает понятие о том настроении, которое появляется у меня ввиду непредвиденных условий, когда невольно во всем сомневаешься.

В результате мое первоначальное мнение оправдалось, но я должен признаться, что у меня тогда было такое ощущение, как будто я успокоился без достаточного к тому основания, и это в таком деле, в котором ошибка могла повлечь за собой роковые последствия.

Только застав все и всех в сохранности, я понял, как я до этого беспокоился. При нормальных условиях мне и в голову не пришло бы, чтобы станции могла угрожать какая-нибудь опасность; но после того как пропали лошади и лед вскрылся у Ледникового языка, я не мог отделаться от опасения, что в воздухе носится беда, что, например, сильный прибой мог смыть все со взморья; мрачные мысли о возможности такого события и о последствиях его неотвязно преследовали меня вопреки основательным доводам, заставившим меня избрать это место как самое безопасное.

Позднее замерзание моря, ужасающая продолжительность бурь и описанных мною различных ненормальностей постепенно утвердили во мне глубокое недоверие к таинственному антарктическому климату, и воображение представляло мне всевозможные бедствия, могущие обрушиться на тех, с кем я так долго был разлучен.

Мы шли к мысу Эванс в тех тяжелых условиях, которыми сопровождается поход в сильный ветер и метель. Все выглядело неприветливо под серым светом раннего утра; платье на нас замерзло; пальцы наши, мокрые и холодные в палатке, были слегка отморожены при упаковке саней.

По мере того как мы приближались к мысу, стали появляться отрадные признаки жизни: старые следы шагов в снегу, длинная шелковая нить от метеорологического шара; но, подходя к скалам мыса и разбросанным близ него многочисленным, севшим на мель ледяным глыбам, мы больше ничего не видели.

К удивлению моему, крепкий лед простирался дальше мыса, и мы могли обогнуть мыс и зайти в Северную бухту. Тут мы увидели построенный на пригорке забор для защиты от ветра, а минуту спустя, обойдя небольшой угол, и весь дом. Он был цел и невредим; море, очевидно, его не тронуло. Я с облегчением вздохнул. Мы наблюдали за двумя работавшими поблизости конюшни фигурами – увидят ли нас? Минуты через две они увидели и побежали в дом сообщить о нашем прибытии. Три минуты спустя все девять обитателей (Симпсон, Нельсон, Дэй, Понтинг, Лэшли, Клиссольд, Хупер, Антон и Дмитрий[38]) с радостными криками выбежали к нам на лед. Они нас закидали вопросами а мы – их, но потребовалось не больше одной минуты для того, чтобы узнать важнейшие события из мирной жизни на станции со дня нашего ухода.

Такими событиями можно, пожалуй, назвать пропажу одной собаки и одной лошади. Лошадь эта имела подлую привычку нападать на подходивших к ней и передними и задними ногами. Но она была явно другой породы, чем остальные, – красивее и стройнее, с признаками арабской крови. Причину смерти оказалось невозможным установить, ни при жизни по симптомам болезни, ни потом, при вскрытии. Несмотря на лучший корм и на заботливейший уход, она стала постепенно хиреть и слабеть, так что, наконец, не могла стоять; ничего не оставалось, как прикончить ее. Антон уверяет, что она умерла просто из подлости, чтобы нам «насолить».

Это, конечно, серьезная потеря, но теперь я припоминаю, что и раньше сомневался, что эта лошадь будет нам полезна. Я предполагал, что она станет источником неприятностей из-за своего скверного характера и норовистости. Я предвидел, что с ней будет трудно, особенно в начале похода, в который tt бы взяли. Эти мысли немного утешили меня после неприятного известия о ее гибели. Собаку я оставил очень больной, так что известие о ее смерти не было для меня неожиданностью.

Других печальных происшествий не заключалось в маленьком запасе ожидавших меня новостей. Внутреннее устройство дома оказалось в высшей степени удовлетворительным, и рутина научных наблюдений шла своим неизменным чередом. После нашего примитивного житья на мысе Армитедж жизнь в этом теплом, сухом доме казалась нам верхом роскоши. Сам дом внутри казался нам дворцом: простор, чудное освещение, всякие удобства! Приятно было есть, как едят цивилизованные люди, принять ванну в первый раз после трех месяцев, приятно чувствовать на себе чистое, сухое белье и платье. Такие мимолетные часы полного физического благополучия (мимолетные потому, что привычка скоро притупляет чувство удовольствия) навсегда остаются в памяти каждого полярного путешественника по резкому контрасту с перенесенными лишениями.

Немного часов, или даже минут, пробыл я в доме, как меня уже потащили подробно осматривать все происшедшие в нем за мое отсутствие перемены, которыми вполне законно гордились их виновники.

Первым посетил я «метеорологический уголок» Симпсона. Тут глаз блуждал по множеству полок, уставленных большим количеством самозаписывающих инструментов, электрическими батареями и распределителями; в то же время ухо улавливало тиканье многих часов, тихое жужжание мотора, а иногда трепетную нотку электрического звонка. Но от всего получалось только смутное впечатление тонкой методичности, посредством которой наблюдаются и записываются ежедневные и ежечасные колебания наших климатических условий, и возможность заглянуть в сложную организацию образцовой метеорологической станции – единственной устроенной у полюса с таким совершенством.

Для того же, чтобы вполне уяснить себе цели, поставленные себе нашим метеорологом, и научную точность, с которой они преследовались им, мне потребовались дни, даже недели. Когда я до некоторой степени этого достиг, я написал краткий очерк его работы, который найдет себе место на следующих страницах [cм. главу X]. Первое мое впечатление было неясное; я только понял, что в «Симпсоновом уголке» можно одним взглядом установить, с какой силой дул и дует ветер, насколько колеблется в своих показаниях барометр, до какой степени холода опустился термометр; при большей любознательности можно было, далее, осведомиться относительно электрического напряжения в атмосфере и других не менее важных предметов. Возможность поживиться такими знаниями не выходя из дома была весьма заманчива, и способность изучать колебания бури, не подвергая себя ее ярости, доказывала немалую победу духа над плотью.

Физики проверяют свои инструменты и пишут свои книги на одном конце стола, образующего прямой угол с внешней стеной дома; другой его конец предоставлен Аткинсону, зоологу и специалисту по изучению паразитов, который должен писать спиной к темной камере. Так как Аткинсона еще нет, то его угол еще не оборудован, и мое внимание обратилось на темную камеру и ее владельца. Никогда фотографическое искусство не имело такого храма в полярных краях, да редко где и в других. Такая роскошная камера для проявления иегативов оправдывается единственно качеством исполняемой в ней работы, а в настоящем случае присутствием такого художника, как Понтинг.

Он спешил показать мне результаты своей работы за летние месяцы, а я, между тем, обводил взором опрятные полки с подбором камер и пр. – большую фарфоровую раковину с автоматически действующим краном, две ацетиленовые горелки с абажурами и все другие приспособления. Тут все поощряло к работе, обеспечивая наилучший успех; а фотографу честь и слава, ибо почти исключительно его руками исполнены все ухищрения, им придуманные. Тут ясно сказывается польза опытности, приобретаемой в путешествиях. Понтингу приходилось работать среди примитивных условий новой страны, вследствие чего из него вышел мастер на все руки, умеющий справляться со всякого рода орудиями и при всевозможных обстоятельствах. Так, когда на первой очереди были строительные работы, а рабочих рук не хватало, Понтинг получил только, так сказать, внешнюю скорлупу своей мастерской, с самым скудным сырым материалом для ее оборудования.

В самое короткое время появились полки и ванны, были повешены двери, сооружены оконные рамы, и все это, к удивлению присутствующих, было сделано с безукоризненным мастерством. Счастье, что можно было быстро выполнить такую работу, так как мимолетных часов краткого летнего времени нельзя было уделять ни на что, кроме непосредственно фотографирования. Понтинг, по нервности своего темперамента, не терпел потери времени; в хорошую погоду он почти не спал. Насколько позволяли обстоятельства, он старался не упустить случая для успешной работы.

Плоды такого трудолюбия он предъявил мне в виде тысячей саженей кинематографических лент, имевшихся у него в запасе, тогда как еще большее количество их было им оставлено на корабле, не говоря о наставленных на полках ящиках с негативами и о толстом альбоме с оттисками.

Из стольких прекрасных его качеств, самым замечательным можно, пожалуй, назвать его удивительную способность схватить живописные, эффектные картины. Поэтому компоновка его снимков необыкновенно хороша; он каким-то чутьем в точности знает соотношение переднего плана и среднего воздушного пространства, как и значение введения в картину живого элемента, между тем как искусной технической манипуляцией разных ширм и большей или меньшей продолжительностью съемки он как бы подчеркивает тонкие теневые эффекты на снегу и воспроизводит его изумительную прозрачность. Он – художник, влюбленный в свою работу; душа радуется, когда слушаешь его восторженные рассказы о достигнутых результатах и его планы на будущее.

Не уcпел я налюбоваться всеми сокровищами темной комнаты, как меня повели в помещение биологов. Нельсон и Дэй с самого начала заявили о своем намерении устроиться вместе, так как оба отличаются необыкновенной методичностью и аккуратностью. Оба очень обрадовались, когда намерение их было одобрено и они избавились от возможности получить неряшливого сожителя. До нашего ухода осенью не было приступлено к устройству этого помещения; теперь же я нашел его образцом умения использовать место. Во всем преобладали опрятность, порядок.

Микроскоп стоял на особом столике, обставленном эмалированной посудой, разными сосудами и книгами. За спиной сидящих – две койки, в два яруса, с задернутыми занавесками, выдвижными ящиками для белья и приделанными к ним подсвечниками с рефлекторами; над головами была очень хитро устроенная сушилка для носков с несколькими сетками. На все это потребовалась художественная столярная работа, поразительно отличавшаяся от наскоро сколоченных приспособлений в других спальных помещениях. Столбы и доски коек были гладко обструганы по краям и выкрашены под красное дерево. Стол Нельсона очень удобно стоит под самым большим окном и тоже снабжен ацетиленовой лампой, так что он и в летнее, и в зимнее время имеет все удобства для кабинетной работы.

Дэй, как видно, был неутомим во все время моего отсутствия. Не было конца общим похвалам его искусству и выражениям благодарности за оказанную им помощь при установке инструментов и вообще для облегчения научных работ. Ему одному были обязаны всеми приспособлениями для отопления, освещения и вентиляции, оказавшимися вполне удовлетворительными. Тепло и свет не оставляли ничего желать, и воздух в то же время всегда был чист и свеж.

От отопления мое внимание вполне естественно перешло к кухонным приспособлениям и заведующему ими Клиссольду. Я уже много слышал о его удивительном искусстве и отчасти лично убедился в этом. Теперь меня провели в его собственное отделение, с его плитой, печками, утварью, стенными столами и уставленными всяким добром полками. Приятно было слышать, что печка оказалась экономной, а патентованные брикеты превосходно заменяют уголь. Сам Клиссольд был всем доволен, за исключением только толщины стен большой печи и размеров хлебной печки.

Он опасался, как бы она не оказалась слишком мала для того, чтобы постоянно снабжать весь персонал достаточным количеством хлеба. Несмотря на это, он показал мне ее с явной и вполне справедливой гордостью, ибо он сам придумал к ней остроумное дополнение, не уступавшее ни одному из изобретений, какими мог похвастаться наш дом. Когда поднимался хлеб, он этим самым замыкал электрический ток, отчего звонил звонок и загоралась красная лампочка. Клиссольд сообразил, что продолжительный звон подействует не особенно приятно на нервы нашей компании, а продолжительное горение не продлит существования лампочки, и потому от себя прибавил часовой механизм, который, после краткого промежутка, автоматически прерывает ток; кроме того, посредством того же механизма можно было вызывать эти сигналы в разные промежутки времени, по желанию; так, пекарь, лежа в постели, мог пользоваться ими через короткие промежутки; уходя же из дома, он мог поставить аппарат так, чтобы по возвращении одним взглядом удостовериться, что происходило в его отсутствие.

Это очень милая выдумка; но когда я узнал, что на нее пошел всякий хлам, как то: тут какое-нибудь зубчатое колесо или пружинка, там магнитик и тому подобное, выпрошенные там и сям, мне стало ясно, что у нас весьма замечательный повар. Впоследствии, когда до моего сведения дошло, что Клиссольд был призван на совещание о недугах Симпсонова мотора и что он способен соорудить сани из простых ящиков из-под клади, я уже не так удивился, потому что к тому времени узнал, что он много упражнялся в ручном труде и в машинном деле до того, как взялся за кастрюли и сковороды.

Мои первые впечатления включают такие вещи, которым я спешил посвятить специальное внимание, а именно помещения для наших животных. При этом я убедился, что наши русские молодцы заслуживают не меньшей похвалы, чем мои англичане.

Антон с помощью Лэшли [старшего кочегара] устроил конюшни. Во всю длину пристройки тянулись стойла, отделенные друг от друга перегородками до пола так, чтобы беспокойные ноги лошадей не могли попасть под них. Кормушки спереди были обиты жестью, чтобы лошади, имеющие дурную привычку грызть дерево, не могли ей предаваться. Я не мог подавить вздоха при мысли о том, скольким стойлам придется пустовать, в то же время радуясь тому, что, какой бы ни стоял мороз, какие бы ни дули ветры, для уцелевших десяти лошадей места, теплого и укрытого, больше чем достаточно.

Впоследствии мы имели возможность всем, кроме двух или трех, дать двойное помещение, в котором они могут и полежать, если пожелают.

Лошади имели недурной вид, если вспомнить, как мало, собственно, их кормили. Шерсть на них, удивительно длинная и мягкая, представляет большой контраст с шерстью оставленных на мысе Хижины. Их проезжали Лэшли, Антон, Дмитрий, Хупер и Клиссольд обыкновенно верхом. Так как море еще только недавно замерзло, манежем служило песчаное взморье, простиравшееся до озера Чаек. По этому пространству во всю прыть носились всадники без седел, и я был свидетелем не одного забавного случая, когда лошадь и всадник расставались друг с другом с поразительной бесцеремонностью.

Я этот вид упражнений не считал особенно полезным для животных, но решился не вмешиваться пока, а дождаться возвращения нашего конюха.

На попечении у Дмитрия осталось всего пять или шесть собак; но они были в довольно хорошем виде, принимая в расчет все обстоятельства, и парень, очевидно, очень старательно ходил за ними; даже поставил небольшую пристройку, могущую, в случае надобности, служить лазаретом.

Таковы в общих чертах впечатления, вынесенные мною от первых часов моего пребывания на нашей станции по возвращении, впечатления, почти безусловно приятные, в противоположность тому, что рисовал мне страх на пути домой. По мере того как проходили дни, я мог дополнить общее очертание не менее удовлетворительными деталями, и, наблюдая за развитием новых улучшений, я все более сознавал, за какую обширную и многосложную, но в высокой степени совершенную организацию я принял на себя ответственность.

Понедельник, 17 апреля.

Собрались вернуться в старый дом с двумя 10-футовыми санями, в составе восьми человек: Я, Лэшли, Дэй, Дмитрий – с одними санями; Боуэрс, Нельсон, Крин, Хупер – с другими.

Отправились в 8 часов утра, забрав, кроме легкого личного багажа, провизии для старого дома на неделю: коровьего масла, овсяной крупы, муки, свиного сала, шоколада и пр.

Две лошади довезли сани до места за милю от Ледникового языка. Ветер, дувший с севера, перешел во второй половине дня к SО и стал еще холоднее. Пасмурно, освещение скверное. Нашли место, где можно перейти на ледник, но сбились с пути. Перешли Ледниковый язык почти по прямой линии, но было много трещин. Идя впереди, я не раз вдруг исчезал с глаз товарищей, которые сильно пугались, пока не подходили настолько близко, чтобы разглядеть, что случилось. Очень тяжело было идти по морскому льду, таща сани против сильного ветра, разносившего снег. У всех подморожены лица, у некоторых очень замерзли ноги. Чинили сани и тащили их дальше. Сползший с ледяной гряды сугроб образовал карниз, и нашу веревку завалило снегом.

Все так прозябли, что я решился сделать привал, чтобы напиться чаю и переобуться. Пока готовили чай, Боуэрс и я прошлись к югу, потом к северу, вдоль береговых скал, ища, где бы можно подняться, и наконец нашли нависший карниз, доступный с помощью горной веревки. Рядом со скалой Хаттона или с севера спуститься невозможно.

После чая мы разгрузили одни сани и поставили их; они стоймя одним концомкак раз доставали до края карниза; четыре человека удерживали их на месте. Взобравшись по спинам и по саням, я топориком прорубил во льду ступени и по ним влез на верх карниза. Тогда, с помощью веревки, я поднял Боуэрса; за ним последовали другие; затем поштучно подняли кладь. Последним остался Крин; за ним мы спустили сани на веревке и подняли его, смеющегося во весь рот; мы, впрочем, и все считали, что ловко превозмогли препятствие. Было страшно холодно, но все работали с редким пониманием и расторопностью, и все наконец было собрано и упаковано. Оставалось еще подняться на крутой склон при очень плохом свете, делая частые обходы во избежание трещин. Когда мы достигли верха и проплелись мимо кратеров, мы были порядком измучены и обливались потом. Остановились для ночевки в 9 часов вечера. Ночь холодная, но тихая; –38° [–39°C]. Спали недурно.

Вторник, 18 апреля. Мыс Хижины.

Поднялись в 7 часов утра при лунном свете. Позавтракав, быстро собрались в путь. Лэшли всегда прекрасно собирает и разбирает лагерь.

Поднимаясь с большим трудом в Касль-Рок, сильно потели, а это при такой температуре более чем неприятно. Пришли в старый дом в 1 час пополудни. Там нашли всех здоровыми и в отличнейшем настроении. Не видно, чтобы по нам особенно скучали.

Нам рассказали, что после нашего ухода стояла все время дурная погода, с морозами и метелями. Потом долго дул юго-западный ветер, температура упала до –20° [–29°C] и ниже. Ветер совершенно не давал морю замерзать у берега. Открытая вода доходила до мыса Хижины.

Уилсон сообщил, что в понедельник видел большого поморника. Оказалось, что тюленьего жира израсходовали больше, чем ожидалось. К счастью, два дня назад убили тюленя и пополнили запасы. В день нашего возвращения убили еще одного тюленя. Сейчас крепкого льда меньше, чем до нашего прихода сюда.

Среда, 19 апреля. Мыс Хижины.

Ночь тихая. В полдень море промерзло на 4 1/2 дюйма. Это доказательство того, что при подходящих условиях оно легко замерзнет.

На льду появились три тюленя. Всех троих убили и пополнили подходивший к концу запас жира. Теперь хватит еще на 12 дней, а к тому времени, надеюсь, подоспеют и другие.

Думаю завтра двинуться в обратный путь, но сейчас небо обложное и задувает южный ветер. Днем весь лед, ставший прошлой ночью, растаял. Похоже, что море собиралось замерзнуть, если бы не стал крепчать ветер. Лошади чувствуют себя более-менее, только шерсть у них куда реже и короче, чем у тех, которые стоят на станции. Видимо, в их корме недостаточно жира. Завтра пойдем назад. Я успокоился – в старом доме живется очень недурно.

С собаками все по-прежнему. Все ничего, кроме Вайды и Рябчика, у которых слишком редкая шерсть.

Меня впечатлила опытность Крина и Лэшли в работах по благоустройству походного лагеря.

Четверг, 20 апреля. Мыс Хижины.

Сегодня утром все было готово; но началась метель. Погода невозможная. Снег валит. Ветер задувает с юга, температура низкая. Решили прогуляться на мыс Армитедж, но прогулка была малоприятной. С мыса дует ветер силой 7 баллов. Температура ниже –30° [–34,5 °С].

Море – черный котел, над которым стоит густой туман, так называемый «морозный дым». В такую погоду никогда не станет лед.

Пятница, 21 апреля.

Двинулись в обратный путь в 10 часов 30 минут утра.

Оставил Мирза заведовать станцией и при нем Дмитрия для ухода за собаками, также Лэшли и Кэохэйна, чтобы смотреть за лошадьми. Нельсон, Дэй и Форд остались, чтобы составить себе понятие о здешней жизни. Со мной пошли: Уилсон, Аткинсон, Крин, Боуэрс, Оутс, Черри-Гаррард и Хупер.

По лыжному склону поднялись, как всегда, без остановок. Лэшли и Дмитрий проводили нас почти до Касл-Рока. Ветер очень холодный, кое-кто обморозился.

Дорога стала еще хуже, хотя казалось, что хуже уже некуда. Последнего уступа мы достигли около 2 часа 30 минут. Оказалось, что наш карниз оторвало ветром. Вышла досадная задержка. Однако мы с помощью веревки спустили на лед Боуэрса и еще нескольких, потом сани, не разгружая их. Последними спустились я и Крин по веревке, закинутый на ясеневый кол, как на блок, так что можно было сдернуть ее и унести. Старую спасательную веревку удалось почти полностью сохранить. Удивительно, что все это мы проделали так быстро, несмотря на то что метет метель.

К тому времени как все припасы были спущены на лед, среди крутившегося кругом нас снега, мы все успели прозябнуть до костей; это была одна из тех минут, когда надо действовать быстро. Мы запряглись в сани и бросились бегом в укрытие под скалами. Тут мы мигом поставили палатки, как можно скорее напились горячего чаю и, после того как переменили обувь, почувствовали себя намного лучше.

Пошли опять в 4 часа 30 минут. На леднике освещение было очень скверным. Мы, по обыкновению, заблудились, то и дело попадая в трещины, но, наконец, нашли старое место и по нему спустились, вновь сильно потея. Вдруг Крин заявил, что наши сани тащить гораздо тяжелее вторых, хотя тяжесть на обоих одинаковая. Когда я сообщил об этом Боуэрсу, он вежливо согласился со мной, но я был уверен, что он и его товарищи не совсем этому верят – думают, что нам от усталости так кажется; однако он охотно согласился поменяться санями. Разница оказалась, действительно, поразительная; новые сани показались нам перышком в сравнении с прежними, и мы ускорили шаг, чтобы скорее добраться домой, невзирая на пот. Мы дошли на десять минут раньше других, успевших за это время убедиться в разнице.

Эта разница замечалась только на покрытом солью морском льду; на снегу она почти нисколько не ощущалась. Это зависит, должно быть, от волокна дерева, из которого сделаны полозья, и стоит того, чтобы разобраться с этим повнимательнее.

Мы все пришли залитые потом: одежда на нас промокла, и когда мы сняли с себя нижнее белье, с нас посыпались на пол льдинки. Накопилось их невероятное количество, что показывает, как тяжело возить сани в мороз. При таких условиях было бы крайне неприятно жить на открытом воздухе и во время зимней или весенней экспедиции невозможно сохранить хотя бы подобие приятного самочувствия, если так разгорячаться.

Наш удивительный повар приготовил для нас именно то кушанье, которое в нашем состоянии было для нас самым подходящим: огромную миску риса, свареного с винными ягодами, и чуть не ведро какао. Все домашние были нам душевно рады, а удобства нашего дома всегда приводят новоприбывших в восторг.

Суббота, 22 апреля. На мысе Эванс. Зимовка.

Время для санных экспедиций прошло. Несмотря на все понесенные утраты, хорошо водвориться у себя дома.

Сегодня мы наслаждаемся весьма непривычной тишиной. Море наконец замерзает; но вид с нашего Наблюдательного холма, к сожалению, очень ограничен. Оутс и остальные проезжают лошадей. Я привожу в порядок свои бумаги и готовлюсь к зимней работе.

Глава IX. Работа и работники

Воздушные шары. – Обилие талантов. – Футбол. – Ненормальная температура. – Новый лед. – Научные работы членов экспедиции. – Каждый за работой. – Термометры на льду. – Температура льдов. – Найденная в снегу бактерия. – Возвращение оставшихся с мыса Хижины. – Мир и согласие.

Воскресенье, 23 апреля.

Сегодня в последний раз видели солнце; дивно красив был залитый его золотыми лучами ледник Барни. Самого солнца нам не было видно из-за ледника, красивые ледяные утесы которого бросали глубокие тени под розовыми лучами.

Впечатления.

Долгие, мягкие сумерки серебряным звеном соединяют сегодняшний день со вчерашним; утро и вечер как бы сидят рука об руку под полуночным, беззвездным небом. Всю ночь дул сильный ветер, и молодой лед почти весь исчез, как мы и ожидали. Окончательное замерзание, как видно, достигается постепенными прибавлениями к береговому припаю.

Читал молитвы. У нас только семь молитвенников. А те, которые свезли на берег для нашего первого богослужения, почему-то (как глупо!) отвезли обратно на корабль.

Мне сдается, что нам слишком хорошо в нашем доме; боюсь, как бы нам не изнежиться. А все же приятно видеть общее хорошее настроение: до сих пор ни одной фальшивой нотки во взаимных отношениях.

Понедельник, 24 апреля.

Учреждена должность ночного дежурного, главным образом с целью наблюдать за полярным сиянием, проявления которого пока очень слабы. Наблюдатель должен осматривать небо каждый час или еще чаще, если что-нибудь на нем покажется. Сторожу даются хлеб с маслом и сардинками и какао, которое можно варить на имеющейся у Симпсона бунзеновской ацетиленовой горелке. Я взялся в первую очередь; другие следуют за мной. Долгие ночные часы дают возможность исправить множество мелких неоконченных работ. В доме тепло, хотя огни потушены.

Симпсон в наше отсутствие делал опыты с воздушными шарами. Сегодня утром он на пробу выпустил один. Шар шелковый; его вместимость – один кубический метр. Он наполнен водородом, который изготовляется в особом генераторе. Процесс простой. В наполненном водой сосуде ставится вверх дном другой сосуд; из последнего к шару проводится трубка и прикрепляется каучуковый рукав, содержащий гидрат кальция. Простым наклонением рукава можно в генератор влить требующееся количество кальциевого гидрата. По мере того как вырабатывается газ, он переходит в шар или собирается во внутреннем сосуде, который действует как магазин, если закрыт кран шара.

Приспособления для использования шара очень остроумны. Под маленьким флагом прикрепляется весящий всего 2 1/4 унции инструмент, отмечающий температуру и степень давления воздуха, и привешивается на 10–15 футов под шаром на шелковой нити, такой тонкой, что 5 миль ее весят всего 4 унции; для того же, чтобы порвать ее, нужно напряжение в 1 1/4 фунта. Нижняя часть инструмента прикреплена к такой же шелковой нити, аккуратно намотанной на конусообразные катушки, с которых шар, поднимаясь, отматывает ее без задержки или трения.

Чтобы предохранить нить от разрыва вследствие дергания при освобождении шара, два куска шнурка, соединенные с медленно сгорающим фитилем, выдерживают напряжение между инструментом и шаром, пока фитиль не сгорит.

Надувается шар приблизительно в четверть часа; тогда зажигается фитиль, и шар освобождается; с весом в 8 унций и обладая подъемной силой в 2 1/2 фунта, он быстро поднимается. После того как он исчезает для невооруженного глаза, можно следить за ним в подзорную трубу по мере того, как уходит за ними шелковая нить длиной в пять миль.

Сегодня был сделан опыт с пробным инструментом, но нить оборвалась у катушек. После обеда сделали новый опыт с двойной нитью, вполне удачный.

Я распределил лошадей, чтобы тренировать их. Кроме Антона и Оутса, лошадей получат Боуэрс, Черри-Гаррард, Хупер, Клиссольд, квартирмейстер Эванс и Крин. Мне пришлось предупредить, что поведут они, возможно, не тех лошадей, которых получили сейчас.

Уилсон усердно рисует.

Вторник, 25 апреля.

Весь день вчера и всю ночь было сравнительно тихо; и сегодня лишь легко поддувает с юга. Температура, сначала сравнительно высокая: –5° [–21°C], постепенно упала до –13° [–25°C], вследствие чего пролив наконец подернулся льдом, и можно надеяться, что наши товарищи скоро вернутся к нам с мыса Хижины. Только бы еще три дня не было метели. Не думаю, чтобы Мирз поторопился.

Здесь, к огорчению Понтинга, не было таких красивых закатов, какими мы любовались на мысе Хижины, – вероятно, вследствие постоянных густых туманов (морозного дыма). Со времени нашего возвращения, в особенности вчера и сегодня, небо и море в послеполуденные часы представляли картину поразительной красоты.

Понтинг сделал несколько цветных снимков, но не особенно удачно; негативы все в пятнах. Уилсон не выпускает из рук карандашей и кистей.

Аткинсон распаковывает и собирает свои стерилизаторы и инкубаторы. Райт возится с электрическими приборами. Эванс делает съемку мыса и его окрестностей. Оутс переделывает конюшню, устраивает более просторные стойла и т. д. Черри-Гаррард строит каменный домик для набивки чучел и придумывает, как лучше устроить зимнее убежище на мысе Крозье. Дэбенхэм и Тэйлор пользуются последними светлыми часами, чтобы исследовать топографию полуострова. Одним словом, все необыкновенно заняты.

У меня сложилось впечатление, что здесь зимние прогулки окажутся менее интересными, нежели на мысе Хижины, но я быстро меняю свое мнение; будет меньше лазания по горам, но есть много интересного по всем направлениям. Сегодня я обходил Северную бухту, осматривал громадные массы скал на старых моренах ледника Барни и прошел далее, под исполинскими голубыми ледяными утесами самого ледника. Световые эффекты заката, глубокие тени, черные островки и белые ледяные горы – все это вместе составляло одно удивительно красивое целое.

Симпсон и Боуэрс выпустили шар на двойной нити с подвешенным инструментом. Отпустили около трех миль и задержали; вскоре после того инструмент отделился от шара. Он сначала летел в северном направлении, под легким южным ветром; поднявшись на 300–400 футов, он повернул к югу, но летел не быстро; когда было выпущено около двух миль нити, он как будто опять полетел к северу или поднимался прямо вверх.

После обеда Симпсон и Боуэрс отправились за своим сокровищем, но где-то к югу от так называемого Неприступного острова нашли порванную нить, а света было слишком мало для того, чтобы продолжать поиски.

Обрушились стенки кухонного очага. Замазали их цементом, но я не уверен, что это поможет.

Среда, 26 апреля.

Сегодня тихо. Обошел мыс Эванс. Видел очень красивые «кружева» от брызг.

Четверг, 27 апреля.

Четвертый день подряд без ветра, но пасмурно. Днем выпал легкий снег; теперь, вечером, ветер с севера. Температура около –5° [–21°C], и лед должен быстро добрать толщины…

Обошел айсберги поблизости мыса Эванс; очень красивы, в особенности один, словно пробитый огромной аркой. Интересно будет зимой полазить по этим чудовищам.

Сегодня по просьбе людей я составил программу зимнего курса лекций; будет чрезвычайно интересно вести беседы по стольким различным предметам со знатоками. Ведь мы представляем необычайный подбор разнообразнейших талантов и призваний. Трудно вообразить общество из людей, представляющих такое разнообразие пережитого. Оказывается, что в одном доме бок о бок живут люди, перебывавшие во всех странах и климатических областях мира. Какая пестрота знаний!

Пятница, 28 апреля.

Еще один сравнительно тихий день. –12° [–24°C]. Ясно.

Сходил в ледяные пещеры. Они поистине удивительны. Понтинг снял несколько фотографий с продолжительной экспозицией, и Райт набрал несколько чудесных ледяных кристаллов.

Море, кажется, замерло окончательно.

Если новая пурга не уничтожит лед в проливе, то можно подвести следующий итог этому сезону.

Бухты замерзли 25 марта.

Пролив замерз 22 апреля.

Пролив вскрылся 29 апреля.

Пролив вновь замерз 30 апреля.

Позднее. Данные о замерзании моря у мыса Хижины.

Ночь с 24 на 25 апреля. В середине дня 25-го формирующийся лед вскрылся, образуя каналы.

26 апреля. Лед сошел полностью; пролив, видимо, открылся.

27 апреля. Пролив, видимо, замерз.

Рано утром 28 апреля. Лед по всей поверхности пролива.

29 апреля. Весь лед сошел.

30 апреля. Замерзает.

4 мая. Открылась промоина вдоль берега до Касл-Рока, шириной в 300–400 ярдов.

При хорошей погоде экспедиция сможет выйти 11 мая.

Сегодня над горой Эребус разыгралось такое удивительное сияние, какое я редко видел.

Суббота, 29 апреля.

С Уилсоном посетил Неприступный остров. Высота его – 540 футов. Крутой подъем на вершину, по осыпающемуся песку и камням. Сверху – отличный вид на нашу стоянку с окрестностями и на лед в проливе.

Спустившись с горы, мы полазили по прибрежному льду и нашли его сильно поломанным с южной стороны; брызги от морских волн достигали большой высоты.

Любопытно, что самые громадные волны все идут с юга и что с этой стороны всего больше требуется защита.

Ледяные глыбы с северной стороны странно изрыты, и на снежных сугробах мы заметили интересные грязные полосы. На острове довольно много снега, но к вечеру его, должно быть, уже не будет, потому что мы с вершины увидели приближающуюся с юга бурю. Сначала исчез Блэфф, затем мы видели, как буря обрушилась на Черный остров, затем на мыс Хижины и Касл-Рок. Она быстро придвигалась и настигла нас на пути домой, с треском ударяясь о высокие скалы, сметая и крутя накопившийся на льду снег.

К ночи шквал стих и небо прояснилось; но я очень боюсь, что лед в проливе снова вскрылся: к западу заметны зловещие черные пятна.

Воскресенье, 30 апреля.

Как я и боялся, утро показало, что молодой лед пострадал от вчерашнего шквала. С высоты Флюгерного холма (66 футов) нам показалось, что пролив за островом не вскрылся. После утренних молитв мы с Уилсоном взобрались на вершину гряды, называемую валом, на 650 футов. С этой высоты можно было рассмотреть, что широкую полосу морского льда целиком вынесло в открытое море, и между нами и мысом Хижины ночью опять легло открытое пространство, так что наши бедные товарищи остаются в прежнем положении.

Одно утешение, что пролив сегодня опять подмерз; но что же будет, если от каждого дуновения море будет так очищаться?

Совершил интересную прогулку. По ледниковому склону, оказывается, можно подняться на добрых полмили, не встречая трещин, и еще долго после того нет слишком больших. Вид великолепен, и в такой ясный день, как сегодняшний, можно еще пользоваться несколькими светлыми часами. Положим, это не столько свет, как сумерки, а все-таки все ясно видно.

Беседовали о любопытных конусах, составляющих такую характерную черту этой прибрежной гряды (вала); нет сомнения, что их производит отчасти лед, отчасти выветривание. Нас интересуют полыньи и разные виды зернистости льда.

Сегодня мы наделили названиями все более или менее заметные места в нашем соседстве.

Вторник, 2 мая.

Вчера было тихо. Утром выпустили шар, но он поднялся не больше чем на милю, когда от него отделился инструмент. После обеда я с Боуэрсом и его лошадью пошел за инструментом, который мы нашли совсем близко от берега. Дальше, за айсбергами, лед очень толст —14 дюймов и даже больше, но за Неприступным островом были свежеподмерзшие небольшие полыньи.

Вечером Уилсон открыл курс лекций докладом «Об антарктических птицах». Несмотря на узость тематики, доклад вышел интересный. Занимательнее всех оказался поднятый докладчиком вопрос об отсутствии пигмента в полярной фауне. Означает ли оно отсутствие или сосредоточение энергии «про запас»? Усиливает ли оно изолирующее свойство шерсти или перьев? Или животное, благодаря своему белому одеянию, излучает меньшее количество своей внутренней теплоты? Самое интересное явление в области полярной окраски – это обилие альбиносов среди полярных буревестников, живущих в высоких широтах.

Сегодня мы в первый раз играли в футбол. Южный ветер помог моей команде забить три гола.

Этот же ветер дул при ясном небе и днем, но к вечеру стих. Я заметил пугающую полынью, которая, похоже, протянулась далеко на юг. Боюсь, она пересекает нашу лошадиную тропу от мыса Хижины. Хотелось бы, чтобы те, кто там остался, поскорее возвратились. Появились сомнения, что лед продержится теперь, когда исчез Ледниковый язык.

Среда, 3 мая.

Опять тихий, ясный день.

Уилсон и Боуэрс вывели нескольких собак, погонять их в упряжке. Я прошелся по льду. В Северной бухте много трещин и разбитых льдин. Можно увидеть, как прилив и ветер двигают тонкие пласты льда. В новообразованных разводьях лежит молодой лед толщиной в 4 дюйма.

Гало (аура, нимб, ореол) – оптический феномен, имеющий вид светящегося кольца вокруг источника света. Чаще всего появляется вокруг Солнца или Луны; нередко можно заметить гало вокруг мощных уличных огней. Гало бывают разных типов, но чаще всего их появление вызвано отражением света в ледяных кристаллах а вид зависит от формы и взаимного расположения этих кристаллов. Вследствие отражения и преломления света в кристаллах гало часто бывает окрашенным, как радуга, хотя и менее ярко. Иногда гало путают с венцами, которые представляют собой туманные кольца вокруг дисков Солнца, Луны или ярких звезд и появляются, когда перед светилом проходят полупрозрачные облака или туман. В отличие от гало венцы меньше – радиус колец не бо-лее 5°.

Радуга – атмосферное оптическое явление, наблюдаемое обычно при повышенной влажности – в виде разноцветной дуги или окружность, составленной из цветов спектра (принято выделять семь цветов радуги, но на самом деле спектр непрерывен). Радугу можно видеть, когда источник света находится за спиной наблюдателя. Радуга возникает из-за преломления солнечного света в каплях воды. Капля преломляет световые волны, соответствующие каждому цвету, по-разному: показатель преломления воды для длинноволнового (красного) света меньше, чем для коротковолнового (фиолетового). Поэтому белый свет разлагается в спектр. Если свет отражается в капле более одного раза, то можно увидеть вторичную, или даже третичную радугу.

Полярное сияние – оптическое явление, вызванное свечением (люминесценцией) верхних слоев атмосферы, обладающих магнитосферой планет, за счет взаимодействия этих слоев с заряженными частицами солнечного ветра. На Земле полярное сияние в Северном полушарии принято называть северным сиянием (лат. Aurora Borealis), а в Южном полушарии – южным сиянием (лат. Aurora Australis). Наблюдаются полярные сияния обычно в высоких (67–70 %) широтах, в так называемых авроральных овалах – овальных зонах, окружающих магнитные полюса Земли. Полярные сияния значительно чаще возникают весной и осенью, чем зимой и летом. Выглядят полярные сияния как очень быстро меняющееся свечение неба. Переливы света весьма разнообразны – они имеют форму линий, полос, корон, «занавесей». Продолжительность сияний может колебаться от нескольких минут до нескольких суток.

Температура все еще высока; ниже –13° [–25°C] вчера не доходила; должна бы быть гораздо ниже при таком безветрии и таком ясном небе. Наблюдается странный факт: в тихую погоду обыкновенно бывает разница в 4–5° между температурой у дома и на соседнем холме (64 фута высоты), причем, наверху теплее – явление, обратное тому, чего можно ожидать.

Вскоре после полуночи ветер затих так же внезапно, как и поднялся.

Вечером Симпсон прочел нам первую метеорологическую лекцию: «Короны, ореолы, радуги, северные и южные сияния». У него просто дар рассказчика, и за один час я узнал об этих явлениях больше, чем из всех прежних расспросов.

Четверг, 4 мая.

С невысокого Флюгерного холма не видно, остался ли в проливе лед после вчерашнего ветра. Море замерзло, что было неизбежным после двенадцати часов безветрия. Заметили, что лед имеет темную поверхность, хотя, возможно, это только кажется из-за слабого освещения или незначительного количества снега на его поверхности.

Сегодня опять играли в футбол; чудный моцион, от которого мы великолепно согреваемся. Всех лучше играет Аткинсон; но Хупер, Э. Эванс и Крин тоже играют весьма недурно.

Весь день опять было тихо. Прошелся по льду за айсберг, пробитый аркой; полмили за ним толщина льда всего 4 дюйма; лед образовался, должно быть, после вчерашнего ветра, то есть в течение каких-нибудь 16 часов. Добрый знак; но быстрое исчезновение его под южным ветром – знак совсем уже не добрый.

С нетерпением жду возвращения наших товарищей с мыса Хижины, особенно ради обеих лошадей. При такой частой тихой погоде они не могли затрудняться добыванием тюленьего жира, а недостаток этого добра – единственное, что могло бы поставить их в неприятное положение.

Новый лед, по которому я шел, очень скользкий, без всяких признаков эффлорисценции[39]. Думаю, это дополнительное указание на быстрое формирование льда.

Пятница, 5 мая.

Опять тихий день и такая же ночь. Температура всего –12° [–24°C]. Что бы значила такая сравнительно теплая погода?

Отрадно смотреть на проявляемую у нас деятельность. Никто не сидит без дела – все руки в работе, и нет сомнения, что эта работа принесет богатые плоды.

Не думаю, чтобы какая-либо жизнь могла так проявить характеры, как та, которую мы ведем в этих экспедициях. Тут происходит замечательная переоценка ценностей. При обычных условиях так легко незначительным натиском настоять на своем; самоуверенность – такая маска, которой прикрывается множество слабостей. Нам вообще некогда, да и охоты нет заглядывать под эту маску, и выходит, что мы обыкновенно принимаем людей по их собственной оценке. Здесь же показная сторона – ничто; в счет идет внутреннее достоинство. Таким образом, кумиры поневоле меркнут, и заменяет их скромное достоинство. Пыль в глаза не пустишь.

Уилсон неутомимо работает карандашом и кистями, быстро увеличивая свое собрание прелестных эскизов и временами дополняя свой зоологический словарь, начатый еще на «Дискавери», в то же время он всегда готов помочь и посоветовать другим, так как его здравое суждение всеми ценится и все беспрестанно к нему обращаются.

Симпсон, мастер своего дела, неусыпно следя за своими многочисленными самозаписывающими инструментами и с научной прозорливостью наблюдая за всеми переменами, работает за двоих и постоянно стремится расширить поле своих наблюдений и установить их соотношения. В результате текущие метеорологические и магнитные наблюдения производятся с небывалой в полярных экспедициях точностью.

Райт, добродушный, сильный, всегда начеку, силится пропитать свой ум задачами, представляемыми льдами этой удивительной полосы. Он взялся за электрические работы, пользуясь всеми новейшими открытиями в области связи электричества с радиоактивностью.

Эванс, прилагая к своей работе все усердие своего светлого ума, вполне достигает успеха, которым увенчивается крайняя старательность. Ему мы обязаны удивительным сбережением времени, что важно во всяком деле, но особенно необходимо для физика. Его же трудолюбию мы обязаны точным исследованием окружающей местности и тем, что можем рассчитывать получить карту, на которой будут внесены все результаты произведенных доселе землемерных работ. Норвежец Гран состоит у него помощником.

У Тэйлора ум всепоглощающий и всесторонний, вечнодеятельный, с широким кругозором. Что бы он ни написал, будет интересно; у него легкое перо.

У Дэбенхэма ум яснее. В нем мы имеем работника хорошо дисциплинированного, устойчивого, спокойное слово которого убеждает; он – воплощенная основательность и добросовестность.

Практическому уму Боуэрса мы по большой части обязаны тем, что у нас все идет так гладко. У него свой метод, которому все легко подчиняется, так что трата в точности соразмеряется с имеющейся наличностью, и я, благодаря ему, знаю, на сколько именно времени хватит каждого рода наших припасов и могу быть уверен, что не будет пустой растраты. Нельзя себе представить более гармоничного сочетания деятельного ума и неутомимого тела. Деятельность его неугомонная, не допускающая ни одной праздной минуты и постоянно выливающаяся в новые формы.

Так, он направляет подъем шара, а минуту спустя уже бежит по льду за державшей его нитью. Только что справится с этой задачей, как бросается уже проезжать свою лошадь, а после того возится с собаками; последнюю обязанность он сам себе сочинил, потому что сейчас некому за ними ходить. В настоящее время он устанавливает защитный термометр, чтобы получать показания для сравнения с показаниями домашнего термометра. Он страстно любит быть на открытом воздухе, не тяготится никакой непогодой, и в то же время он с не меньшей пользой проводит в доме много часов. Он до последних мелочей изучает вопрос о пище и одежде, наиболее подходящих во время экспедиций с санями. Это будет для меня немалой подмогой, притом такой, какой никто другой не мог бы мне оказать.

Рядом с уголком физиков Аткинсон спокойно занимается исследованием паразитических организмов. Он уже раскрыл новый мир. Сеть – дело его рук, и уловы – его материал. Он то и дело приходит ко мне и спрашивает, не хочу ли взглянуть на каких-нибудь протозоев или асцидий[40], препарированных на пластинке его микроскопа. Рыбы и сами-то еще мало известны науке; странно, что их паразиты уже так скоро изучаются.

Стол Аткинсона, с расставленными на нем микроскопами, пробирными трубками, спиртовыми лампочками и пр., находится рядом с темной камерой, в которой Понтинг проводит большую часть дней. Его поддерживает восторженное отношение художника к своему делу. Мир, в котором мы живем, ему представляется не таким, каким мы его видим: он судит о нем по его живописности; вся радость его в том, чтобы воспроизвести его художественно; неудача – его горе. Более благоприятного отношения к работе не может быть, и нельзя сомневаться в ее плодотворности. Из этого, однако, далеко не следует, чтобы он относился равнодушно к работе других; но вся его энергия сосредоточивается на мелочах его собственной работы.

Черри-Гаррард такой же, как Боуэрс, любитель жизни на открытом воздухе; скромный, без самолюбия, работник; всей душой предан этой жизни, с одним стремлением – всем помогать. Видели его в критические минуты: характер надежный и крепкий насквозь, не без жесткости. Дома он редактирует нашу полярную газету; на дворе сооружает какие-то каменные кельи и печки для топки тюленьим жиром, главным образом ввиду предстоящей зимней экскурсии на мыс Крозье, а также потому, что такие опыты полезны для любой партии, могущей, по какому-нибудь несчастному случаю, быть отрезанной от своей базы. Очень полезно узнавать, как лучше использовать скудные средства, какими природа снабжает человека в этих краях. В связи с этой идеей я изучаю в нашей полярной библиотеке все, что относится к постройке хижин из снега и употребляемым для этого орудиям.

Оутс всем сердцем предан лошадям и уходу за ними, и я уверен, что к открытию санного пути он их представит в лучшем виде. Его помощник, Антон, все время возится в конюшне. Славный малый.

Эдгар Эванс и Крин занимаются починкой спальных мешков, валенок и вообще приводят в порядок санные принадлежности. Одним словом, никто не бездействует и праздность ни для кого немыслима.

Суббота, 6 мая.

Еще два безветренных дня. Лишь изредка налетают порывы.

Вчера вечером Тэйлор прочел нам вступительную лекцию по своей необыкновенно заманчивой специальности – современной физической географии, которая объясняет причины эрозии почв вне зависимости от подстилающих горных пород.

Позже Тэйлор собирается рассказать о влиянии льда на ландшафты. Его лекция, вероятно, даст нам множество тем для обсуждения.

Воскресенье, 7 мая.

Дни теперь очень коротки. Непонятно, почему не возвращаются наши с мыса Хижины. Боуэрс и Черри-Гаррард поставили короб с максимальными термометрами на ледяном гребне немного на северо-запад от дома. Другой – меньший – они хотят поставить на вершину Вала. Они повезли его на тележке с велосипедными колесами, и оказалось, что она легко катится по соленому льду, на котором так плохо действуют сани. Хотя управлять ей нелегко, она может очень пригодиться, пока еще не так много выпадает снега.

Вчера пускали шар. Он достиг весьма почтенной высоты (вероятно, двух-трех миль) прежде, чем инструмент отделился от него. Шар взлетел почти по прямой линии, а нить, падая, легла фестонами на скалистую часть мыса, где очень трудно уследить за нею; но пока Боуэрс этим занимался, Аткинсон заметил, что инструмент упал в бухту, в нескольких сотнях ярдов от берега. Его достали, и таким образом получились первые важные сведения о температуре на большой высоте.

Аткинсон и Крин выставили сеть на глубине трех шестифутовых саженей. Вчера, и утром и вечером, в ней оказалось свыше сорока рыб, и сегодня на том же месте, утренний и вечерний улов дали по 20–25 рыб. Нам подали рыбу к завтраку, но еще более удовлетворительный результат дал микроскоп: Аткинсон открыл множество новых паразитов и надолго обеспечил себе работу.

Прошедшую ночь мне опять довелось дежурить, так что я рад буду выспаться.

Вчера играли в футбол. Хорошо поразмялись; одно жаль: становится темно.

Клиссольд все придумывает кулинарные шедевры; сегодня подал галантин из тюленьего мяса, превкусный.

Понедельник, 8 мая, и вторник, 9-е.

В понедельник я в виде лекции дал очерк моего плана предстоящей весенней экспедиции. Это, понятно, всех заинтересовало. Я не мог не намекнуть, что, по моему мнению, достигнуть полюса лучше всего можно будет, если грузы везти на лошадях и на себе. Все, по-видимому, согласились со мной. Никто, как видно, не считал возможным положиться на собак, когда дело дойдет до перехода по леднику и до подъема на высоты. Я каждого просил серьезно обдумать эту задачу, свободно обсуждать ее и обращаться ко мне со всякими соображениями. А задача будет очень трудная; в этом тем больше убеждаешься, чем глубже в нее вдумываешься.

Сегодня (во вторник) Дэбенхэм показал мне свои фотографии, отснятые на западе. Вместе с теми, которые были сделаны Тэйлором и Райтом, они составят очень интересную серию пейзажей. А формы льда, в особенности в районе ледника Кёттлитца, – просто уникальны.

Пролив уже неделю как стал. Не понимаю, почему все еще нет наших с мыса Хижины. Погода держится удивительно тихая, хотя как будто собирается испортиться. Может быть, они этого испугались и поджидают луны? А все же я не буду спокоен, пока не увижу их.

Черри-Гаррард продолжает эспериментировать с использованием ворвани для отопления. Это для того, чтобы продлить пребывание на мысе Крозье.

Боуэрс поставил короб с термометром на льду на расстоянии 1/4 мили и другой – поменьше – на склоне. Странно, но температура на льду такая же, как на Флюгерном холме, а возле дома всегда на 4–5° ниже в спокойную погоду. Чтобы сделать эти исследования более полными, один термометр придется поставить в Южной бухте.

Наука – обоснование для всех областей труда.

Среда, 10 мая.

Со вчерашнего вечера ветер дул с юга со скоростью 10–12 миль в час; лед держится. Температура: –12–19° [–24–28°C]. Наши не идут. Толщина льда – 9 дюймов. Не слишком много после восьми-девяти дней замерзания. Но лед все же очень крепкий, а поверхность его влажная и очень скользкая.

Мирз, должно быть, ждет, чтобы было 12 дюймов, или боится, что лед скользок для лошадей. Все же лучше бы они шли.

Сегодня взял на прогулку термометр. На Неприступном острове температура была –12° [–24°C], а на льду только –8° [–22°C]. Возможно, надо льдом меньше дует. Мне снова пришло в голову, что в этих местах очень трудно найти укрытие на подветренной стороне. Похоже, что наветренная сторона даст лучшее укрытие; в других местах я уже это примечал. Похоже, это потому, что на наветренную сторону наметает много снега. Под одной горой я нашел хороший закуток. Лед нависает с обеих сторон, и получается что-то вроде грота. Воздух тут и не шелохнется.

Понтинг прочел нам интересный доклад о Бирме, с прекрасными туманными картинами. Слог его в описаниях цветист, но в нем сказывается артистический темперамент. Боуэрс и Симпсон дополнили его доклад своими воспоминаниями об этой стране пагод; последовала беседа о религии, искусстве, культуре ее народа, его возведенной в философию любви к праздности и пр. Наши лекции имеют большой успех.

Пятница, 12 мая.

Вчера утро было спокойное. Играли в футбол. Днем задул сильный ветер, скоростью от 30 до 60 миль в час. Небо не очень мрачное, но уже некоторое время отчасти покрыто перистыми облаками, в которых ясно является ложная луна.

В это время я от дома далеко не отходил, но был один день, когда я сильно боялся, не вскроется ли лед в проливе; кажется, впрочем, напрасно. Сегодня вечером ветер утих, и я отправился в Флюгерному холму. Похоже, лед все такой же крепкий.

Удивительно, ветер очень силен, а снега за эти дни было мало.

Аткинсон почти уверен, что он обнаружил в снегу весьма живую, подвижную бактерию. Ее, вероятно, принесло воздухом; то есть, хотя в воздухе не найдено бактерий, она могла носиться в верхних течениях и спуститься вместе со снегом. Если это подтвердится, то открытие было бы интересное.

Сегодня вечером Дэбенхэм прочел лекцию по геологии, но дал только общие черты происхождения и классификации каменных пород – с той целью, чтобы следующие его лекции были понятнее.

Суббота, 13 мая.

Вчера, часам к 10 вечера, ветер упал. Утро сегодня было тихое и ясное; только луна светила сквозь тонкую дымку из ледяных кристаллов, окруженная блестящим крестовидным сиянием с белой ложной луной и такими же лучами с призматическими пятнами внутри блестящего кольца – отражения от главного источника света. Уилсон сделал прелестный эскиз этого явления.

Я ходил к Неприступному острову, поднялся по его крутому склону и осмотрел лед в окрестностях. Вчерашний сильный ветер не вызвал никаких изменений. Я взбирался на крутые утесы, надеясь добраться до вершины. Но это оказалось непросто. Я наткнулся на круто нависающий утес из лавы, заставивший меня заскользить вниз. Спаситись удалось благодаря ледорубу. У этого острова очень крутые склоны. Мне известен только один маршрут подъема на его вершину. Интересно было бы найти другие.

После чая Аткинсон принес радостную весть, что собаки возвращаются с мыса Хижины. Мы выбежали на лед встречать товарищей. Мирз донес, что все обстоит благополучно и что лошади следуют на недальнем расстоянии.

Собак распрягли и посадили на цепь. Судя по виду их, они все замечательно здоровы и бодры; с ними, очевидно, за последнее время не было никаких хлопот; не было у них даже драк.

Полчаса спустя прибыли Дэй, Лэшли, Нельсон, Форд и Клин с обеими лошадьми. И люди, и животные – в лучшем виде.

Большая радость, что вернулись, наконец, люди и собаки; отрадно также видеть всех наших десятерых лошадок уютно устроенными на всю зиму. Ведь успех нашего предприятия зависит, по-видимому, главным образом от них.

Я еще не видел принесенных метеорологических наблюдений, но говорят, что с самого нашего ухода там все время стояла прекрасная, тихая погода, за исключением последних трех дней, когда был очень сильный ветер.

22 апреля, на другой день после нашего ухода, было убито четыре тюленя и после того еще несколько, так что в старом доме оставлен порядочный запас мяса и жира; от прочих припасов, как видно, осталось немного. Пришлось съездить в склад за сеном. На морском льду близ Касль-Рока три дня назад был убит белый леопард, всего второй, виденный в проливе.

Любопытно, что возвратившиеся, по-видимому, не придают особенной цены вкусной еде, которой они здесь пользуются. То же было бы и с нами, если бы мы не пожили дня два в палатках прежде, чем вернулись в дом. Все более и более выясняется, что здесь требуется лишь самый простой стол: тюленьего мяса вволю, мука и жир, с прибавлением чая, какао и сахара – вот все, что нужно, чтобы быть вполне здоровыми и не ощущать лишений.

Температура там была не такая низкая, как я ожидал. Во время наступившего после нашего ухода затишья нахлынула, как видно, необычайно теплая волна; градусник стоял немного ниже нуля [–18°C], пока не начался ветер, а тогда сразу упал до –20° [–29°C]. Для разнообразия ветер вызвал падение температуры вместо повышения.

Воскресенье, 14 мая.

Серое, пасмурное утро.

Проезжал лошадей. Читал молитвы. Дал Райту несколько заметок о количестве льда на антарктическом материке и о действии зимних движений в морском льду. Надо разъяснить ему более широкое значение задач, которые входят в изучение окружающей нас природы. Ему нужно бы прожить здесь года два, чтобы вполне усвоить все это, иначе он, при всей своей смышлености и энергии, сделает мало путного без такой расширенной опытности.

К полудню небо прояснилось, и я после обеда прошелся к ледяным утесам. Чудный день и вечер; все облито лунным светом, таким ярким и чистым, словно золотым, – удивительная красота! В такое время наша бухта принимает странно знакомый, близкий сердцу вид; чувствуешь что-то свое, родное, когда глаз покоится на нашей стоянке, на доме с освещенными окнами.

Глубокое впечатление производят на меня существующие между всеми нами взаимные сердечные отношения. Не думаю, чтобы поверили моему заявлению простой истины: между нами вовсе не бывает трений, так как вообще полагают, что все мелкие дрязги, случающиеся в такой жизни, как наша, потом невольно или намеренно забываются. Мне же нет надобности ничего затушевывать; скрывать нечего. В нашем доме нет натянутых отношений, и ничто так не поражает, как проявляемый во всех случаях всеобщий дружественный дух.

Такое состояние было бы удивительно и отрадно при любых условиях, тем более если вспомнить, из каких разнообразных элементов составлена наша ком-пания…

Об этом стоило бы рассказать подробнее. Так, не далее как сегодня Оутс, ротмистр шикарного драгунского полка, дурачился вместе с Дэбенхэмом, молодым студентом из Австралии, перепрыгивая через столы и стулья.

Нельзя не гордиться таким подбором людей.

Температура опустилась до –23° [–31°C]. Без сомнения, она еще понизится, ибо я нахожу чрезвычайную разницу между этой зимой, насколько можно судить по прожитой до сих пор части ее, и зимой 1902–1903 гг.

Глава X. На зимовке

О пингвинах. – Собака Вайда. – Пропажа третьей собаки. – О льдах. – Роскошное южное сияние. – Дом Шеклтона. – Упорны ветры. – Лекция о диете. – Загадочные температуры. – Лекция о Японии. – Уилсон – о рисовании. – Уилсон как человек.

Понедельник, 15 мая.

Весь день дул сильный северный ветер – около 30 миль в час. Гряда слоистых облаков, длиной около 6000–7000 футов, быстро неслась к северу. Не редкость, что верхние слои воздуха двигаются в противоположных направлениях, но странно, что это явление держится так упорно. Симпсон не раз уже отмечал, что выдающейся чертой здешних атмосферных условий является то, как неохотно смешиваются разные слои воздуха; этим, кажется, объясняются многие любопытные колебания температуры.

Сделал небольшую прогулку: приятного мало. Уилсон прочел интересный доклад о пингвинах. Он указал на примитивное расположение перьев на крыльях и на теле птицы, на видоизменения, происшедшие в мышцах крыльев и строении ног. Он высказал предположение, что эти птицы обособились, вероятно, в весьма ранней стадии существования птиц, и происходят по довольно прямой линии от летучего ящера – археоптерикса юрского периода. Ископаемые исполинских пингвинов эоценовой и миоценовой эпох доказывают, что род с тех пор изменялся весьма мал.

Докладчик перешел к классификации и месту жительства различных видов, к их гнездам, яйцам и пр.; затем дал краткий очерк здешних видов пингвинов: Адели и императорских.

Особенно заинтересовали меня слова Уилсона о желательности эмбриологического изучения императорского пингвина – с целью пролить больше света на развитие вида, выражающееся в потере зубов, и пр., а также сообщенное Понтингом наблюдение, что взрослые пингвины Адели учат своих птенцов плавать, так как это до сих пор оставалось темным вопросом. Говорили, будто старые птицы толкают птенцов в воду; говорили и то, будто они бросают их в колониях, где они выведены, но и то и другое не кажется вероятным. Понятно, что молодым птицам приходится учиться плавать, но любопытно, насколько старые особи сознательно обучают своих птенцов.

Во время нашей экспедиции с санями одна из наших собак, Вайда, особенно отличалась своим свирепым нравом и нелюдимостью. В доме на мысе Хижины она совсем захирела из-за плохого меха. Я стал лечить ее массажем. К этой операции она сначала относилась с большим недоверием, но я продолжал – под аккомпанемент ее сердитого рычания.

Со временем ей, видно, понравилось согревающее, успокоительное действие этой манипуляции, и она стала ластиться ко мне всякий раз, как я выходил из дома, хотя все еще с некоторой подозрительностью. По возвращении моем сюда она сразу узнала меня и теперь подходит ко мне и зарывает голову в мои ноги, как только я показываюсь, без малейшего протеста позволяет себя растирать и всячески теребить и с веселыми прыжками сопровождает меня в моих прогулках. Странная она. Должно быть, так не привыкла к ласке, что долго не могла поверить ей.

Вторник, 16 мая.

Всю ночь продержался северный ветер, но сегодня до полудня утих, так что мы могли сыграть в футбол. Света хватает, но только едва-едва.

Райт утром дал нам полезные наставления, как обращаться с электрическими инструментами.

Потом я и Дэй осмотрели наши запасы карбида. Оказалось, что его хватит на два года, но я этого не разглашу, потому что при малейшем попустительстве у нас не станут экономить на освещении.

Электрические приборы

Для измерения потенциалов у нас есть два самопишущих квадрантных электрометра. Принцип действия этих приборов такой же, как и у старого прибора Кельвина: часовой механизм, соединенный с электрометром, разворачивает бумажную полоску, намотанную на катушку. Время от времени электромагнит прижимает иглу, и она ставит точку на движущейся бумаге. Эти точки составляют запись. Диапазон измерений одного прибора не пересекается с диапазоном другого, чтобы можно было продолжать запись во время метелей, когда разница потенциалов воздуха и земли очень велика. Приборы заряжаются батареями Дэниеля[41]; часы контролируются главными часами.

Прибор для измерения радиоактивности представляет собой измененный тип старинного электроскопа с золотым листком. Измерения производятся взаимным отталкиванием кварцевых волокон, действующих на пружину. В лупу размеры отталкивания ясно видны на шкале.

Эти приборы позволяют сделать следующие измерения:

1. Ионизация воздуха. Проволока определенной длины, заряженная до –2000 вольт, на несколько часов выставляется на воздух. Затем ее наматывают на раму и измеряют электроскопом степень разряда.

2. Радиоактивность различных горных пород определяется непосредственным измерением их излучения.

3. Проводимость воздуха, то есть относительное движение ионов в воздухе, измеряется пропусканием пробы воздуха через заряженную поверхность. Измеряется степень поглощения положительных или отрицательных ионов. Отрицательные ионы движутся быстрее положительных.

Среда, 17 мая.

В первый раз в эту зиму температура поднялась при южном ветре. Сила ветра со вчерашнего вечера была около 30 миль; в воздухе много снега и температура поднялась от –18° [–28 °С] до –6° [–21°C].

Среди ночи я услышал, что залаяла одна из собак, и, осведомившись, узнал, что это один из двух Серых. У него что-то неладно с левой задней ногой, и его перевели в теплое место. Утром его нашли мертвым.

Боюсь, что мало надежды на наших собак, и печально вспоминаю о том, с какой уверенностью я рассчитывал на это средство передвижения. Что делать! За ошибки приходится расплачиваться.

Уилсон сегодня сделал вскрытие: не мог ничего найти, чем удовлетворительно объяснялась бы смерть собаки. Вот уже третья умирает без видимой причины на зимней стоянке. Уилсон раздражен такой загадочностью и завтра собирается осмотреть мозг.

Утром поднялся на так называемый Вал – прибрежную скалистую гряду. Было настолько светло, что можно было различить наше поселение; оно со всех сторон выглядит приветливо и почему-то здесь кажется более внушительным, чем на мысе Армитедж. Это, должно быть, оттого, что здесь вся обстановка не строения грандиозная; там горы больше и как бы придавливают человеческие строения.

Сегодня к вечеру ветер опять подул с севера. Эти частые и внезапные перемены направления для нас новость.

Оутс сейчас прочел нам прекрасную маленькую лекцию об уходе за лошадьми. Изложил свой план кормления животных. По мнению Оутса, весной лошадей надо закалять, а зимой кормить нежным кормом. Естественная пища лошадей – трава и сено. Поэтому желательно кормить лошадей часто и легкой пищей. Оутс рекомендует следующий режим питания.

Утром – мякина.

Полдень, после пробега, – снег, мякина (овес, жмых).

5 часов дня – снег. Горячее пойло со жмыхом или вареный овес с мякиной; после этого – немного сена.

Такой корм даст прибавку в весе, но не подготовит лошадей к работе. В октябре он предполагает давать грубый корм, только холодный, и увеличить часы пробегов.

Относительно корма, который у нас есть, мнение его следующее.

Мякина из молодой пшеницы и сена – корм не слишком подходящий. В ней совсем нет зерна. Нет в нем и жиров, но он очень хорош в обычных зимних условиях.

NB. Думаю, это еще не решенный вопрос. Много спорили об отрубях. Они действительно полезны, поскольку лошади жуют овес, который их содержит.

Жмых – жирный, поднимает энергию, очень хорош для кормления лошадей.

Овес (у нас его два сорта) тоже отличный корм для рабочих лошадей. Белый сорт значительно лучше бурого.

Наш тренер продолжал говорить о важности тренировки лошадей, чтобы держать их в тонусе, что даст им возможность тянуть, меньше уставая. Он согласен, что выводить лошадей ради тренировки трудно, но считает, что можно много чего добиться, заставляя их двигаться быстро, периодически осаживая. Это, по его словам, нечно вроде гимнастики.

Весьма поучительно обсуждение этого вопроса. Но я перечислил только самые важные моменты.

Четверг, 18 мая.

Ветер ночью упал; сегодня тихо, с легким снегом. С наслаждением играли в футбол. Это единственный спорт, возможный при этом свете.

Я нахожу наш зимний образ жизни весьма удачным. Впрочем, то же, вероятно, думает каждый, стоящий во главе какого-нибудь предприятия, так как в его власти изменить его. С другой стороны, устанавливая порядок в настоящем случае, приходится принимать в расчет удобства для работы и для развлечений, доставляемые первоначальными приготовлениями к экспедиции. Зимние занятия каждого связаны по большей части с инструментами и орудиями, одеждой и санным обозом, предусмотрительно заготовленными; строй жизни же приспособляется к этим занятиям. Мы можем поздравить себя с той деловитостью, которая сложилась в нашей экспедиции этой зимой.

Пятница, 19 мая.

Утром дул северный ветер при сравнительно высокой температуре: около –6° [–21 °С]. В полдень играли в футбол; мы с каждым разом делаем успехи.

К вечеру ветер опять подул с севера, а к ночи снова затих.

Вечером Райт читал лекцию «О льдах». Предмет трудный, и он нервничал. Он молод и самостоятельно еще не работал; только еще начинает постигать всю важность поставленной им себе задачи. В своей лекции он сообщил много интересного, но довольно бессвязно. Последовавшая за лекцией беседа привела к решению: посвятить еще один вечер более обширным вопросам, как-то: о Большом барьере и о внутреннем ледяном покрове. Доклад по этому случаю я думаю написать сам.

Аткинсон опустил свою сеть на новое место, глубиной в 15 саженей, и вчера утром добыл 43 рыбы – улов небывалый; зато вечером было поймано всего две.

Суббота, 20 мая.

Сильный южный ветер. Снег, и очень холодно. Мы по большей части далеко не ходили. Уилсон и Боуэрс взобрались на вершину Вала и там нашли ветер силой в 6–7 баллов, температуру –24° [–31 °С], и их изрядно покусал мороз. Когда они в таком виде явились, их встретили веселыми криками «ура»; вот как у нас выражают сочувствие к пострадавшим! Что касается Уилсона, такое отношение объясняется тем, что он своим отказом кутать голову возбуждает зависть тех из нас, которые не могут выходить на мороз с такой легкой защитой для головы и лица.

Ночью ветер стих.

Воскресенье, 21 мая.

Та же история. Утром ветер с севера. Думал сходить на мыс Ройдса, но мне сказали, что открытая вода доходит до ледника Барни, Я отправился туда и хотя нашел лед у мыса крепким, но впереди все время видел темную полосу, указывавшую, что до края его очень близко. Такое упорное присутствие открытой воды к северу чрезвычайно замечательно и даже необъяснимо.

Завтра схожу на мыс Ройдса.

Температура этот год упорно понижалась; долго держалась около нуля [–18 °С], потом опять долгое время около –10° [–23 °С], теперь же редко отходит от –20° [–29 °С] и еще опускается. Сегодня –24° [–31 °С].

Сегодня вечером на небе разыгралось такое чудное сияние, какого я еще не видел. Одно время небо от NNW до SSО и до самого зенита представляло сплошную массу арок, полос и завес, находившихся в постоянном быстром движении. Особенно восхитительны были колеблющиеся завесы: у одного конца поднимется волна яркого света и бежит к другому или блестящее пятно быстро расходится, как бы в подкрепление бледнеющему свету завесы.

Преобладающий цвет сияния – бледновато зеленый, но движению любой блестящей части его явно предшествует алая вспышка. В этом явлении бесконечная прелесть; прелесть жизни, формы, краски, движения, таинственно вспыхивающих и не менее таинственно исчезающих, чего-то неуловимого, далекого от действительности. Это – язык мистических письмен и знамений, божественного вдохновения. Разве нельзя себе представить, что обитатели какого-нибудь другого мира (хотя бы Марса), располагающие могучими силами, таким способом окружают нашу планету огненными символами, золотыми письменами, ключи к которым мы не имеем?

Признание Понтинга, что он не в состоянии фотографировать сияние, возбуждает у нас много толков. Норвежцу, профессору Штёрмеру, это, как слышно, удавалось. Симпсон записал его способ, состоящий, по-видимому, просто в быстроте, с какой действуют объектив и чувствительная пластинка. Понтинг уверяет, что он достиг еще большей быстроты однако у него ничего не выходит, даже при продолжительной экспозиции. Дело идет не об одном сиянии; звезды точно так же не даются ему. Даже при пятисекундной экспозиции звезды являются короткими светлыми черточками. У Штёрмера они выходят точками, что указывает на краткость экспозиции; между тем на некоторых его фотографиях есть детали, которые как будто не могли получиться при короткой экспозиции. Все это очень странно.

Понедельник, 22 мая.

Уилсон, Боуэрс, Аткинсон, Э. Эванс, Клиссольд и я отправились на мыс Ройдса с тележкой, нагруженной нашими спальными мешками, походной печкой и кое-какой провизией. Тележка эта состоит из рамы, сделанной из стальных трубок и поставленной на четырех велосипедных колесах.

Поверхность льда на 2–3 дюйма покрыта снегом, едва покрывающим «цветы» соленого льда, а для таких условий тележка эта, которую выдумал Дэй, самая подходящая, особенно в таких местах, где деревянные полозья на соляных кристаллах подвергаются слишком сильному трению. Я склоняюсь к мнению, что в очень многих случаях колеса на морском льду служили бы лучше полозьев.

Мы в 2 1/2 часа дошли до мыса Ройдса, по пути, в бухте за мысом Барни, убив императорского пингвина. Птица отличалась удивительным оперением: грудь ее отражала северный свет не хуже зеркала.

Почти стемнело, когда мы, спотыкаясь, перебрались через скалы и наткнулись на оставленный Шеклтоном дом[42]. Клиссольд пустил в ход печку, между тем как я и Уилсон прошлись по взморью и обошли кругом маленькое озеро. Температура доходила до –31° [–35 °С], и в доме было страшно холодно.

Вторник, 23 мая.

Утро посвятили проверке припасов, оставленных внутри и вне дома. Мы провели холодную ночь очень уютно в своих мешках.

Нашли порядочное количество муки и датского коровьего масла, довольно много парафина и небольшой запас разной провизии; всего было достаточно, чтобы при надлежащей бережливости такую компанию, как наша, содержать в течение шести-восьми месяцев. В случае надобности было бы, несомненно, весьма полезно иметь в своем распоряжении подобный склад. Припасы несколько разбросаны, и сам дом вследствие необитаемости представляет обветшалый, безотрадный вид, почему-то несравненно более неприветливый, чем наш старый дом на мысе Армитедж.

Напившись какао, мы не имели повода долее тут задерживаться и пустились в обратный путь. Единственными полезными предметами, которыми мы отсюда попользовались, были два – три лоскута кожи и пять молитвенников. До сих пор у нас было не больше семи; это приобретение значительно обогатит наше воскресное богослужение.

Среда, 24 мая.

Происшествий никаких. Северный ветер. Температура поднялась до нуля [–18 °С]. Так как мне предстояло ночное дежурство, то я не выходил. Луны нет, и на дворе мало привлекательного.

Аткинсон прочитал интересную лекцию по паразитологии. Дал краткий обзор жизненного цикла экто– и эндопаразитов[43] – нематод, трематод[44]. Рассказал, что у них почти всегда имеется промежуточный хозяин, что в одних случаях паразиты становятся причиной заболевания, а в других могут даже принести пользу[45]. Аткинсон рассказал, что сейчас паразитология достигла лишь незначительных успехов.

От глистов Аткинсон перешел к простейшим – трипаносомам[46], вызывающим сонную болезнь, разносчиком которой является муха цеце. Рассказал, как они размножаются в организме промежуточного хозяина или ждут своего часа в виде цист[47] в организме основного хозяина, как, например, возбудители малярии, переносчиком которой является малярийный комар (анофелес). Все это было очень интересно.

Четверг, 25 мая.

Южный ветер сильными порывами; температура необычайно высокая: –6° [–21 °С]. Это был настоящий шторм. Атмосферные условия здесь, несомненно, очень интересные. Симпсон обратил наше внимание на то, что по нашим записям за февраль, март и апрель на мысе Эванс чрезвычайно высокий процент штормов. Мы положительно не испытывали ничего подобного ни на Барьере, ни даже на мысе Хижины.

Пятница, 26 мая.

Тихий, ясный день, приятный после недавнего ненастья. Огромная разница в приятности здешней жизни, если есть возможность каждый день выходить поразмять ноги. Сегодня я разыскал лыжи и лыжные шесты и пробежался по льду. После недавно выпавшего снега и ветра поверхность удобна для катания. Это отрадно, так как теперь хорош и санный путь, значит, открыты оба способа передвижения. Тревога насчет молодого льда – дело прошлое. Любопытно, что в бытность нашу здесь с судном «Дискавери» обстоятельства сложились так, что этой заботы у нас не было вовсе.

Стол у нас прямо роскошный. За обедом вчера был превосходный суп-пюре из тюленьего мяса, очень напоминающий заячий суп; за супом следовали не менее вкусный тюлений бифштекс, пирог с почками и желе. Когда мы утром проснулись, в воздухе уже стоял запах жаренья, и к завтраку мы вслед за овсянкой получили каждый по паре аппетитных рыбок, впридачу к хлебу с маслом, и, на десерт, мармелад. Второй завтрак состоял из хлеба с маслом, сыра и кекса, а в настоящую минуту обоняние говорит мне, что готовится баранина. Трудно было бы при существующих обстоятельствах представить себе более аппетитно составленное меню или режим, менее способный вызвать признаки цинги. Мне не верится, чтобы у нас появилась цинга.

Сегодня Нельсон читал нам очень хорошо составленный, краткий обзор основных задач биолога. Один момент в его докладе особенно поразил нас: процент выживания. Получается, что в среднем у пары родителей выживают только два потомка. Причем как у людей, так и у рыб, в икре которых находится до 24 000 000 зародышей. Он много говорил об эволюции, приспособлении и т. п. Особенно горячо спорили о менделизме[48]. Наследование признаков обладает какой-то необыкновенно притягательной силой для человеческого ума. Спорили и об экспериментах профессора Лёба с морскими коньками и о том, удалось ли ему искусственно воспроизвести партеногенез[49]? Похоже, не слишком удачно.

Хорошей темой для талантливого пера было бы расширение интереса к полярным вопросам; сравнить духовное содержание зимы, проводимой прежними полярными мореплавателями, с содержанием нашей теперешней зимы. Все принимает другой вид по мере того, как расширяется наше знание.

Расширение человеческих интересов среди дикой обстановки всего нагляднее, может быть, уясняется сравнениями. Хотя бы такая простая вещь: наши предки называли «страшными, ужасными» такие скалы и группы гор, которыми мы в наше время восхищаемся, справедливо находя их прекрасными, величественными, возвышающими душу.

Поэтическое понимание таких явлений природы последовало не столько за переменой в наших чувствованиях, сколько за расширением наших знаний, убившим суеверные влияния.

Суббота, 27 мая.

Очень неприятный день – холодно, ветер. Не выходил.

Вечером Боуэрс читал нам свой доклад о подходящей пище во время санной экспедиции. С его стороны было большой смелостью браться за это, и он с замечательным терпением выискивал относящиеся к этому факты в книгах, затем с не меньшей ловкостью подбирал их. Рыться в полярной литературе в поисках фактов, относящихся к пропитанию, – неблагодарная задача, и еще труднее придавать должный вес разногласным заявлениям. Некоторые авторы вовсе умалчивают об этом важном предмете; другие не отмечают внесенных в него на практике изменений или прибавлений, дозволяемых обстоятельствами; третьи забывают описывать свойства разных пищевых продуктов.

Наш докладчик, распространяясь о рационах старого времени, говорил занимательно и поучительно, но изложение его, естественно, стало бледнее, когда он приступил к физиологической стороне вопроса. Он справился с ней, однако, храбро и с весьма всеми оцененным юмором.

Уилсон играл главную роль в последовавшей за докладом беседе и яснее осветил все сомнительные пункты. «Побольше жировых веществ», как будто говорит наука, и консервативная практика с некоторой осторожностью отзывается на это наставление. Я, конечно, займусь этим вопросом так основательно, как только дозволят имеющиеся налицо сведения и опыт. Пока же было очень полезно в общей беседе привести и обсудить все известные мнения по этому предмету.

С наибольшим чувством обсуждались сравнительные достоинства чая и какао. Сам я, признавая все, что можно сказать относительно вреда возбуждающих веществ, склоняюсь в пользу чая. Зачем отказывать себе в таком невинном возбудительном средстве в часы усиленного движения, если можно отвратить реакцию тем более глубоким отдыхом в часы бездействия?

Воскресенье, 28 мая.

Ночью было приключение. Одна из лошадей (серая, которую я водил в прошлом году и снял с оторвавшейся льдины) или упала, или хотела лечь в стойле, тогда как голова ее с обеих сторон была привязана. Она билась и брыкалась до того, что тело ее перевернулось задом наперед и попало в крайне неудобное положение. К счастью, почти тотчас услышали шум, перерезали веревки, и Оутс поставил ее на ноги. Она была сильно потрясена, но теперь опять совсем здорова, и ее проезжали, как всегда.

Как обычно, читал молитвы. После полудня прошелся на лыжах кругом бухты и вернулся, перейдя ее поперек. Ветра почти никакого; небо ясное; температура –25° [–32°C]. При таком морозе воздух удивительно мягкий. Как это ни может показаться парадоксальным, но верно то, что ощущение холода не согласуется с показаниями термометра, а обусловливается, прежде всего, ветром, а затем, в меньшей степени, влажностью воздуха и носящихся в нем ледяных кристаллов. Не могу себе отдать ясного отчета в этом, но могу положительно заверить, что мне бывает холоднее при безветрии в –10° [–23°C], чем мне было сегодня, когда термометр опустился до –25° [–32°C], при одинаковых, по-видимому, других условиях.

Удивительнее всего то, что мы никакими средствами не можем измерять влажности, или осаждения, или испарения. Я сейчас говорил с Симпсоном о непреодолимых трудностях, мешающих опытам в этом направлении, так как холодный воздух может содержать лишь самое малое количество влаги, а насыщение требует лишь очень немногой разницы в температуре.

Понедельник, 29 мая.

Еще один прекрасный, тихий день.

Выходил и до и после полуденного второго завтрака. Утром ходил с Уилсоном и Боуэрсом смотреть термометр, поставленный у Неприступного острова. По пути туда сопровождавшая меня всегда собака залаяла. Мы неясно ее видели и поспешно пошли к ней. Оказалось, что она лает над молодым морским леопардом. Он был нам необходим для нашей коллекции, но жалко было убивать его. Длинное, гибкое тело этого тюленя можно назвать почти красивым в сравнении с обыкновенным толстым, неуклюжим тюленем.

После второго завтрака мы в санях увезли нашу добычу, сперва сфотографировав животное при магниевом освещении.

Понтинг сделал большие успехи в этом искусстве, с помощью которого возможно зимой получать художественные снимки.

Вечером Понтинг порадовал нас прелестным докладом о Японии, с удивительными туманными картинами собственной работы. Лучше всего докладчику удались описания художественной стороны этого народа, ему, безусловно, симпатичного, Так, он вызвал перед нами их радостные цветочные празднества – в честь вишневого цвета, ириса, хризантемы, мрачного цвета бука, водил нас по дорожкам лотосовых садов, куда ходят задумываться в часы серьезного настроения. Показал нам также великолепные изображение гор Никко, храмов, исполинских будд. Потом, более туристским слогом, он говорил о вулканах и их кратерах, о водопадах и горных теснинах, о крошечных, заросших деревьями островках – характерной черте Японии, купальнях и купальщиках и пр. Его описания полны жизни, и мы очень приятно провели вечер.

Вторник, 30 мая.

Занят своими физиологическими исследованиями. Аткинсон видел морского леопарда у расселины, образуемой приливом. Это оказался тюлень-крабоед[50] – молодой и очень шустрый. Любопытно, что он, в противоположность вчерашнему, шумно отбивался, издавая прерывистое, гортанное рычание.

Ходил к дальнему айсбергу, у которого собралась целая публика, привлеченная Понтингом, который явился туда с камерой и магнием.

Было тихо и сравнительно тепло. Сердце радовалось веселой болтовне и смеху; весело было смотреть, как лошади со своими провожатыми подходили из темноты, еще более оживляя картину. Небо в полдень было необыкновенно ясное, а к северу даже блестящее.

В течение последних трех дней тут были приливы необычайной высоты, так что аппарат для их измерения испортился и возникло некоторое сомнение в правильности нашего способа. Дэй занялся этим вопросом, который мы сегодня подвергли основательному обсуждению. Измерения приливов окажутся бесполезными, если мы не будем уверены в точности нашего способа. Лужи соленой воды образовались на прибрежном льду вследствие высокого прилива, и сегодня, во время охоты за пожирателем крабов, в этих лужах показались очень яркие вспышки фосфоресцирующего света. Мы полагаем, что причина их – маленькие копеподы[51]. Я только что нашел упоминание о таком же явлении в книге Норденшельда «Вега»[52]. Он и, по-видимому, еще до него Белло[53] [Bellot] отметили это явление. Любопытный пример биполярности.

Другим интересным явлением, замеченным сегодня, было перистое облако, освещенное солнцем[54]. Его наблюдали Уилсон и Боуэрс на 5° выше северного горизонта, а солнце было на 9° ниже нашего горизонта, и мы высчитали, что без рефракции, облако может быть видимо на высоте 12 миль. Если допустить рефракцию, явление представляется весьма возможным.

Среда, 31 мая.

Утром небо было облачное и температура поднялась до –13° [–25°C]. Лыжи вязли не только в глубоких сугробах. В воздухе было что-то удручающее, мне стало очень жарко, и я пришел с прогулки с обнаженной головой и руками.

В 5 часов ветер, после полного затишья, вдруг подул с юга с быстротой 40 миль в час, и с тех пор у нас метель. Ветер порывистый, от 20 до 60 миль. Никогда не видал я, чтобы буря нагрянула так внезапно. Из этого видно, как легко было бы заблудится, отойдя даже на небольшое расстояние от станции.

Сегодня Уилсон читал нам очень интересный доклад о рисовании. Он начал с объяснения своего метода: делать сначала набросок, записывая, какие потребуются краски. Этот способ он считает более подходящим для здешнего климата, чем цветные карандаши. Это практичнее для холодных пальцев, притом совершенствуешься по мере того, как совершенствуется наблюдательность. Он затем перешел к крайней важности точности в исполнении, и тут его объяснения и манера выражаться сильно напоминали Рёскина[55]. Не должно быть неосмысленных линий – каждая линия должна быть плодом наблюдения. Контраст света и тени, умение тонко оттенять и различать – все это невозможно без тщательности, терпения и обученного внимания.

Он вызвал в слушателях улыбку, выводя обобщения из принесенных ему для критики неудачных работ других членов нашей компании. Он указал, сколько в этих работах предвзятого. «Нарисует айсберг, – сказал он, – совершенно верно, такой, какой он сейчас, и изучает его, но море и небо игнорирует, считая, что дорисует потом, потому что думает: море и небо везде одинаковые». Гармоний природы нельзя ловить наугад. Он привел много цитат из Рёскина, затронул вопрос о компоновке и попутно вставил несколько сердечных слов о Понтинге.

Доклад был выдержан в обычном автору скромном тоне, но невольно был выражением его личности и глубокой искренности. Как человек Уилсон стоит очень высоко – до чего высоко, меня вполне научил только опыт последних месяцев.

Нет другого члена нашей компании, который пользовался бы таким всеобщим уважением; сегодня только, после этого вечера, мне стало ясно, с каким терпением, как неуклонно он посвящал свое время и внимание тому, чтобы помогать другим рисовальщикам в их работах, и так во всем: ни один доклад не состоялся без его участия; с ним советовались при разрешении практических и теоретических задач, возникающих в нашем полярном мире.

Достижение великого результата терпеливым трудом есть лучший в мире вид наглядного обучения человечества, тогда как то, что достигается гением, как оно ни велико, редко может быть поучительно. Глава нашего научного персонала подает могучий пример сохранения той добротоварищеской связи, которая составляет столь разительную и благодетельную характеристику нашей маленькой общины.

Глава XI. Празднество зимнего солнцестояния

Вентиляция. – Фотография при магниевом освещении. – О леднике Бирдмора. – Пропадавший Макака. – Жизнь по расписанию. – О моторных санях. – Праздничный обед в день зимнего солнцестояния. – Елка. – Чудеса южного сияния.

Четверг, 1 июня.

Всю ночь дул сильный ветер; временами налетал с быстротой 72 миль в час; анемометр пять раз обрывался; температура –13° [–25°C]. И сегодня утром ветер все еще сильный. Кстати сказать, мы сделали открытие, а именно что эти сильные ветры действуют благоприятно на нашу вентиляцию. Огонь сам по себе хороший вентилятор, он способствует обращению внутреннего воздуха и тяге свежего наружного воздуха; недостаток его в том, что он только от низкого уровня вытягивает внутренний воздух.

Наша система пользуется нормальной тягой от огня, и, вдобавок, посредством отверстий, наделанных в дымоходе, испорченный воздух вытягивается с более высоких уровней. Эта система, кажется, применяется впервые. Делать отверстия в дымоходе – рискованно, так как малейшая неисправность в тяге может наполнить дом дымом. То, что этого у нас не бывает, доказывает, что в наших печных трубах всегда сильная тяга, причиной же тому – их необычайно большие размеры и высота наружной дымовой трубы.

При ветре эта тяга значительно усиливается, а при очень сильном ветре она была бы слишком сильна для печей, если бы не облегчалась дополнительными вентиляторами. В таких условиях, поэтому, вытягивание автоматически усиливается, и так как сильный ветер обыкновенно сопровождается заметным подъемом температуры, то это усиление тяги происходит как раз тогда, когда без этого внутри дома становилось бы душно. Выгода этой системы в том, что, сколько бы ни жило в нем людей, при всем стряпании и курении, воздух почти всегда остается приятно теплым, чистым и свежим.

Ничто не совершенно под луной, и потому я сказал «почти всегда». Исключение бывает, когда на дворе тихо и тепло, а огонь в кухне, как это бывает по утрам, туго разгорается. Тогда необходимо на время закрыть вентиляторы, и если повар как раз готовит нам завтрак на сковороде, его намерение не остается для нас тайной. Такая комбинация случается редко и продолжается недолго, потому что, как только огонь разгорится, вентиляторы можно открыть и тяга восстанавливается почти мгновенно.

Такое состояние воздуха внутри дома представляет весьма важный фактор в вопросе о сохранении здоровья.

Я предоставил Дрейку сопоставление имен, которыми мы называем лошадей, с именами, обозначенными в договорах на них. Сегодня я записал клички наших лошадей. Первоначально они получили имена по названиям школ, собравших средства на их покупку, но потом матросы, которые чрезвычайно изобретательны в сочинении кличек, дали им другие имена.

У лошадей такие клички:

Джемс Пигг – Кэохэйна;

Боунз — Крина;

Майкл – Клиссольда;

Снэтчер – Эванса (квартирмейстера);

Джию, Китаец, Кристофер – Хупера;

Виктор — Боуэрса;

Сниппетс, Нобби – Лэшли.

Пятница, 2 июня.

Все еще сильный ветер; вчера в ранний час снег перестало носить – трудно объяснить себе, почему. Ночью небо прояснилось; после чего, и еще сегодня утром, сияние на севере развернуло свои красивые флаги, а на востоке появилась бледная радуга. Любопытно, что температура все еще держится высокая: около 7° [–14°C].

В здешних метеорологических условиях очень трудно разобраться.

Суббота, 3 июня.

Вчера вечером ветер упал, но в 4 часа утра вдруг перерос из полного затишья в скорость 30 миль в час. Почти мгновенно, не больше как в одну минуту, температура поднялась на 9 градусов. Я не запомню другого такого необыкновенного и интересного примера внезапного подъема температуры при южном ветре. Ничем этого не объяснить, только предположив, что во время затишья слой холодного воздуха на поверхности земли очень тонок и температура в нем, вместо того чтобы понижаться, быстро поднимается кверху.

Когда поднялся ветер, небо было такое ясное, каким я его не запомню: созвездия горели ярко и Млечный путь блестел, точно полоса южного сияния. Ветер продержался весь день, так что было неприятно выходить из дому. Я все-таки пошел прогуляться по берегу; было очень темно, скалы казались черными, снега лежало очень мало; старые следы шагов на песчаном, мягком грунте наполнялись снегом и выделялись белыми пятнами на черном фоне. По возвращении зубрил пищевую статистику.

Симпсон только что прочел нам лекцию о своих инструментах. Его объяснения замечательно ясны. Он во всех отношениях заслуживает удивления, – и как работник, и как ученый, и как лектор.

Вот список применяемых нами приборов.

Внешний (биметаллический) термограф

Внутренний (спиртовой) термограф

Электрический регистрирующий анемометр

Анемометр Дайнса

Регистрирующий ветроуказатель

Магнитометр

Баллонный термограф с приспособлением для измерения потенциалов

Воскресенье, 4 июня.

Вот отчет о том, как проходит типичное для наших условий воскресенье.

Завтрак. Полчаса тратится на выбор гимнов и приготовления к молитве. В доме идет уборка. Богослужение: пение гимна, утренние молитвы и псалмы, еще гимн, еще молитвы, молебствие и, наконец, заключительный гимн и наша особая молитва. Уилсон дает тон, и мы поем гимн. Я стараюсь не фальшивить, но у меня это не всегда получается. После «службы» все выводят своих лошадей и отправляются на прогулку.

Тихий, прекрасный день.

Сегодня Уилсон, Боуэрс, Черри-Гаррард, Лэшли и я приступили к постройке нашего первого ледяного дома. Мнения о том, каким орудием лучше резать смерзшийся снег, сильно расходятся. У Черри-Гаррарда был нож моего изобретения, работы Лешли; у Уилсона – пила; у Боуэрса – лопатка. Мне сдается, что всех лучше будет работать нож, но другие еще не соглашаются со мной.

Нам до тех пор надо упражняться, пока не научимся.

К чаю у нас было положено всего три ряда снежных кирпичей, но было слишком темно, чтобы продолжать работу.

В воскресенье обычно все делают отдельные «вылазки». Я на лыжах прогулялся по ледяному полю. До Неприступного острова поверхность очень удобная после недавних ветров. Здесь и, несомненно, вдоль почти всего берега можно установить, что в это время, то есть в первую неделю июня, мокрые, липкие соленые кристаллы покрываются снегом и поверхность делается пригодной для деревянных полозьев. За островом слой снега еще очень тонок – едва покрывает «цветы» льда, и поверхность еще плоха.

Понтинг побывал на айсбергах, снимал их при магниевом освещении. Когда я проходил мимо южной части острова таким образом, что вся его масса находилась между мной и фотографом, я видел вспышки магния; ни дать ни взять – молния. Освещались небо и, по-видимому, предметы, весьма отдаленные от камеры. Очевидно, что магний представляет прекрасное средство для сигнализации. Собираюсь проделать опыты по этой части.

Понедельник, 5 июня.

Ветер весь день дул с юга; небо пасмурное, и в воздухе стоят снежные кристаллы. Температ