/ / Language: Русский / Genre:popadanec, sf_action, sf, sf_history / Series: Дорога к Вождю

Разговор с Вождем

Роман Злотников

Звонок, поступивший на мобильный застрявшего в пробке менеджера среднего звена Виталия Дубинина, не сильно отвлек его от мыслей о грядущем отпуске. Но все изменилось, когда он понял, что на другом конце «провода» Иосиф Сталин…

Что скажет Отцу народов наш современник за три дня до трагического начала Великой Отечественной войны? Сможет ли эта информация снизить потери Красной армии в пограничном сражении? Как повлияет разговор с Вождем на исход противостояния с жестоким и умелым врагом? И где найти нужные слова, чтобы не только выиграть войну, но и предотвратить распад Советского Союза?


Литагент «ИП Махров»3e12e4af-66f2-11e3-b1c9-0025905a069a Разговор с Вождем / Роман Злотников, Алексей Махров Э Москва 2015 978-5-699-82955-2

Роман Злотников, Алексей Махров

Разговор с Вождем

© Злотников Р., Махров А., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Глава 1

18 июня 2015 года,

Москва

Когда зазвонил телефон, я медленно и печально двигался в пробке по Рижской эстакаде. Так что, невзирая на строгий запрет ПДД, не увидел ничего зазорного в том, чтобы ответить. Тем более что, судя по высветившейся на экране подписи, это звонил мой старый приятель и сослуживец Володька, по прозвищу Батоныч. Был он заядлым рыбаком и все свои отпуска проводил в занятии любимым делом. Ну и сильно мечтал приобщить к этому меня. Я же обычный офисный планктон и отдыхать предпочитаю, валяясь на пляже в более или менее отдаленных южных странах и лениво потягивая ледяной коктейль через полиэтиленовую соломинку. Так что обычно эти этапы нашей жизни проходили в совершенно противоположных концах нашего, сегодня ставшего таким маленьким мира. Впрочем, один раз я поддался-таки на уговоры Батоныча и его утверждение, что «этот отпуск ты никогда не забудешь», и отправился с ним на Ахтубу, в палатку… Ну что сказать – Батоныч таки оказался совершенно прав. Ибо тот отпуск я действительно никогда не забуду. Потому что вернулся из него разбитым, простуженным (за неделю до окончания нашего «отдыха» погода резко испортилась) и с раздутой от загноившегося пореза ногой. После чего решительно заявил Володьке, что рыбалка это, конечно, хорошо, но явно не для меня. Однако Батоныча тот случай прямо-таки воодушевил. Он вознамерился доказать мне, что рыбалка – это просто мечта и мне в тот раз просто не повезло. Так что, поутихнув на время, он затем снова начал убеждать меня, что поездка на рыбалку отнюдь не всегда есть отсутствие так желаемого мной комфорта. И вот, например, в Финляндии…

– Слушаю, Батоныч!

В трубке что-то прошебуршало, но никакого продолжения не последовало. Я вздохнул и заговорил:

– Володь, я сейчас за рулем, хотя и в пробке, но впереди просвет виден, поэтому долго говорить не могу. Так что если ты опять заведешь свою песню насчет поездки на рыбалку в Финляндию или там Ирландию, то можешь успокоиться. Я уже еду в Испанию, на Коста-Бланка, в Бенидорм. Отель «Гран дельфин», четыре звезды – все, как я люблю. Сегодня утром отдал в турагентство все документы и паспорт. Так что ни в Финляндию, ни в Ирландию, ни даже на Карибы я с тобой не поеду. Все, пока, – радостно рявкнул я в трубку и уже потянулся пальцем к кнопке отбоя, как вдруг из динамика послышался совсем не Володькин голос:

– А ви в каком наркомате работаете?

Я вздрогнул и уставился на экран своего «Самсунга» (принципиально не пользуюсь iPhone – не хочу поддерживать американского производителя). На экране явственно светилось: «Батоныч». Черт, глюки мобильной связи? Вероятно. А вот от речи повеяло чем-то знакомым. Да еще и наркомат… Я коротко хохотнул:

– Под Иосифа Виссарионовича работаете? А что, похоже. Ну, про самого Сталина не знаю, но на то, как его Закариадзе в «Освобождении» изображал, вполне тянет.

В трубке еще несколько мгновений помолчали, а затем осторожно спросили:

– А что такое… освобождение?

Впереди движение снова застопорилось, поэтому я решил не прерывать столь забавно развивающийся разговор и продолжил:

– Ну, киноэпопея такая. Несколько фильмов с одними героями. Не помните? Странно… Судя по голосу, вы явно в возрасте, так что должны помнить. Ее в семидесятые первый раз показали.

– В семидесятые? – еще более осторожно уточнили в трубке.

– Ну да. Потом несколько раз по телевизору повторяли. То ли к Двадцать третьему февраля, то ли к Девятому мая. Я как раз в школе учился. Очень впечатлило. Сейчас так не снимают. Не умеют, да и денег на такие съемки много надо. Вряд ли потянут.

– К Девятому мая?

– Ну да, ко Дню Победы.

В трубке снова некоторое время помолчали, а потом тихо спросили:

– А где ви сейчас находитесь?

– На Рижской эстакаде, в пробке стою, – недоуменно ответил я.

– А Рижская эстакада – это что?

Я нервно рассмеялся. Он что, ненормальный? Впрочем, возможно, так оно и есть. Псих, реально представляющий себя Сталиным. Ну, есть же всякие, которые считают себя Наполеоном, вот и тут…

– Послушайте, – сердито начал я, – вы что, не знаете, где находится Рижская эстакада? Вы – идиот? Или совсем заигрались в своего Сталина? В таком случае вам надо в Кащенко. Идите в жопу! – Я зло мазанул пальцем по виртуальной кнопке с красной телефонной трубкой и бросил мобильник в подстаканник между передними креслами.

Вот не повезло на неадеквата нарваться! Покипев полминуты, я сердито ткнул пальцем в кнопку разблокировки динамиков автомагнитолы:

– Добрый день, сегодня 18 июня 2015 года. Вы слушаете радиостанцию «Огни Москвы». Московское время 17 часов. С вами я, бессменная ведущая Оля Апрель. Сервис «Яндекс-пробки» оценивает движение по Москве в шесть баллов. Затруднено движение по основным вылетным магистралям, практически стоит Третье транспортное кольцо, начинаются проблемы на Садовом. МКАД, внешняя сторона – семь баллов, внутренняя – девять. Десять баллов на Ленинградском шоссе, в районе Сокола, из-за аварии в Алабяно-Балтийском туннеле – ищите пути объезда. А сейчас для вас новый хит от группы «Шпильки»…

– Товарищ! – внезапно раздалось в салоне автомобиля.

Я недоуменно скосил глаза на телефон. Он что, не отключился?!

– Товарищ…

Я снова взял трубку в руки и несколько раз нажал на кнопку отбоя. Но, несмотря на это, спустя еще пару секунд вновь послышалось:

– Товарищ…

Я в полном обалдении поднес мобильник к уху.

– Э-э-э… слушаю.

– Ви можете не верить, но я действительно Иосиф Сталин. И сейчас у меня здесь 18 июня 1941 года.

– ЧТО?!!

Я резко врезал по тормозам, отчего из-за спины послышался раздраженный гудок клаксона, и замер, стиснув мобильник рукой. Так… так… это не правда, это просто не может быть правдой, потому что этого не может быть никогда. Ну просто не может. Это… это просто дебил, сумасшедший… Точно! А как он сделал так, что я не могу сбросить звонок? Я в недоумении уставился на телефон. Дебил, разбирающийся в электронике? М-м-м… Нет, это розыгрыш. Просто розыгрыш… Но я никому не отдавал своего мобильника! Если только ночью, пока я спал, пробрались в квартиру и… я зажмурился и тряхнул головой. Бред. Кому, на хрен, нужно ночью похищать мой мобильник, чтобы… чтобы что? А может, просто кнопка сломалась?

Я торопливо развернул «Самсунг» и заскреб ногтями по задней крышке, собираясь вытащить аккумулятор, но затем внезапно замер, пронзенный внезапным предположением: а что, если у меня просто поехала крыша?!! От летней жары, предотпускного стресса, да мало ли от чего? Дожил, блин, с мобильником разговариваю! В этот момент кто-то от души постучал по крыше машины. Я открыл глаза и недоуменно уставился на какого-то здоровенного мужика в пропотевшей майке, сердито пялящегося на меня поверх полуопущенного стекла водительской двери.

– Ну, ты, дятел, – зло рявкнул он, – ты ехать-то собираешься? Или хотя бы аварийку включать?

– А-а-а… – оторопело выдавил я, затем сглотнул и торопливо кивнул: – Да, спасибо!

– Че спасибо-то? – буркнул здоровяк тоном ниже. Как видно, моя перекошенная рожа убедила его в том, что я не просто дятел, а со мной действительно творится что-то не то, и он уже почти спокойно поинтересовался: – Ты ехать-то можешь?

– Да… да, сейчас, – оторопело закивал я.

– Товарищ… Ви еще слушаете? – снова раздалось из мобильника. – Повторяю: я действительно Иосиф Сталин! Вы из будущего? Из какого года?

– Это чё там у тебя такое? – заинтересовался здоровяк. – Опять на каком-то радио прикалываются?

– Вы… вы тоже ЭТО слышите? – окончательно оторопел я.

– Конечно! – усмехнулся здоровяк. – Кто-то тебя разыграть пытается! Ладно, шутки шутками, но дорогу освободи!

Впереди и правда пробка слегка рассосалась, так что самым разумным было съехать с эстакады и где-нибудь запарковаться. А уж потом разбираться с тем, что сейчас творилось с моим телефоном… и со мной. Нет, вариант розыгрыша я совершенно не исключал. Да как бы не считал его наиболее вероятным. Если, не торопясь, подумать, я, наверно, способен представить, как можно было поработать с моим мобильником, чтобы добиться того, что сейчас происходило. Но если имелся хоть один, хоть малейший шанс, что это непонятный абонент действительно Сталин и там действительно 18 июня 1941 года… я лучше рискну выглядеть посмешищем, чем просрать такой шанс повлиять на то, что случилось… случится… может случиться через четыре дн… то есть семьдесят четыре года назад. Нет, если это все-таки розыгрыш, я не я буду, если не найду этих полудурков! И по херу – журналисты это, радиоведущие или еще какие-нибудь идиоты. Есть вещи, над которыми смеяться нельзя! Найду, убью… да пусть и сяду! Похрен!

– Товарищ… – снова негромко послышалось из трубки. – Ви меня слышите? Ви из будущего?

– Да, товарищ Сталин, я из будущего! Две тысячи пятнадцатый год! Двадцать первый век! – торопливо заговорил я, прижимая трубку к уху. – Я сейчас припаркуюсь, и мы сможем спокойно поговорить. У меня куча очень важной информации!

– У вас телефон в машине? – несколько удивленно уточнил мой собеседник. – Ви – руководитель?

– А? Нет, в машине у меня телефона нет. Он… ну… в кармане. У нас все такие имеют. Они называются мобильными телефонами. Маленькая такая штучка, размером с мыльницу, а разговаривать можно откуда угодно. Ну, где есть сеть, конечно… Но сейчас не об этом! Я… я должен вам рассказать… То есть сейчас припаркуюсь и расскажу.

Зарулив на зебру, отсекающую поток на выезд с Третьего кольца, я выключил двигатель, магнитолу и поставил машину на ручник. После чего несколько секунд просто сидел, пытаясь хоть как-то унять бешено колотившееся сердце и успокоить судорожные скачки мыслей.

Что, если вследствие каких-то физических, или божественных, или еще каких флуктуаций я действительно разговариваю со Сталиным? И… черт, черт, че-е-е-ерт – 18 июня 1941 года!!! Война уже неотвратима, но ЕЩЕ НЕ НАЧАЛАСЬ!!! То есть кардинально ничего не изменить, но хотя бы вывести войска из казарм еще можно успеть. Можно сделать так, чтобы летчики встретили рассвет 22 июня, ночуя на аэродроме под крылом самолета. Можно наполнить водой в Брестской крепости все имеющиеся ведра, бидоны, тазики и умывальники, и тогда, очень может быть, в мемориальном комплексе «Брестская крепость» никогда не появится великий монумент «Жажда». Можно заранее выдать боеприпасы и подтянуть к пограничным заставам хотя бы по паре батальонов. Да много чего еще можно…

Я стиснул телефон, глубоко вздохнул и, стараясь говорить медленно и внятно, начал:

– Значит, так, товарищ Сталин, самое главное, что я должен вам сказать, это то, что ровно через четыре дня – 22 июня 1941 года в 3 часа 15 минут армада немецких бомбардировщиков пересечет границу Советского Союза. Будет нанесен бомбо-штурмовой удар по аэродромам, складам, местам дислокации воинских частей, а также военно-морским базам и некоторым городам. В частности по Минску, Киеву… остальных не помню. Причем на Минск и Киев они шли без истребительной охраны, истребителям дальности не хватало, что ли… так что есть шанс там же их и похоронить. Одновременно с атакой бомбардировщиков начнется массированный артобстрел пограничных застав и мест дислокации приграничных частей и аэродромов. Про аэродромы я точно помню, там какие-то располагаются в зоне действия дальнобойной… а может, даже и полевой артиллерии. Короче, на этих аэродромах наша авиация и осталась. Вроде я где-то читал, что за первый день войны мы потеряли то ли пятьсот, то ли даже тысячу пятьсот самолетов. А за первый месяц вообще чуть ли не всю авиацию приграничных округов. Кроме того, наши части отчего-то не были выведены в полевые лагеря. А те, что выведены, оказались совершенно без боезапаса. Все это привело к тому, что уже к исходу дня немцы вышли к Кобрину, а через неделю взяли Минск. Причем все склады с горючим, вооружением, боеприпасами, что были сосредоточены западнее Минска, немцы получили целыми и невредимыми. И потом с удовольствием стреляли по нашим бойцам из наших же орудий и нашими снарядами. А своих полицаев и другие вспомогательные части вооружали нашими трехлинейками. А в ополченческих дивизиях, что легли под Москвой, было по одной винтовке на семерых[1], – зло скрипнул я зубами.

– Немцы дошли до Москвы? – глухо спросил мой собеседник.

– Да, в ноябре. Но Москву мы не сдали. А пятого декабря перешли в наступление и отбросили их от Москвы то ли на сто пятьдесят, то ли на триста километров. Зато летом они подловили нас при очередном торопливо, «давай-давай», подготовленном наступлении и так врезали, что фронт развалился, и они дошли до Сталинграда и Кавказа. Но сейчас не об этом. Да и не так все будет у вас. Надеюсь…

Я перевел дух.

О чем еще говорить? Про 22 июня уже сказал, но кроме этого? Промежуточный патрон – идиотизм, все равно не успеют ранее, чем сделали в реале. Атомный проект? Несомненно! Перл-Харбор? Ну… может быть. Хотя тут еще бабушка надвое сказала. Если америкосы не понесут таких потерь, то вполне смогут вынести япов году к сорок третьему и перебросить в Европу больше сил. Так что второй фронт может открыться и раньше. Хорошо это? Да трудно сказать. С одной стороны, наши потери от открытия второго фронта должны уменьшиться, а с другой – америкосы явно захапают себе в Европе куда больше, чем смогли в текущей реальности. И это будет куда хуже. Потому что подлетное время бомбардировщиков до промышленных центров СССР может оказаться таким, что мы можем уже году в сорок восьмом получить массовую атомную бомбардировку. Про план «Дропшот»[2] я во время срочной службы еще в Советской армии слышал достаточно. А потом и про операцию «Немыслимое»[3] прочитал. Те еще у нас союзнички были в войну…

Так, надо успокоиться и расставить приоритеты. Сначала 22 июня и вообще лето 1941-го. Эти планы ни отменить, ни существенно переделать немцы не смогут. Только скорректировать. Хотя и знаю я о Великой Отечественной просто постыдно мало… Нет, раньше-то я считал, что достаточно, но теперь понимаю, что… а, ладно, самобичеванием займемся потом. Далее – техника и вооружение. Причем не только наши, но и немецкие. Чтобы вовремя среагировать, и в сорок третьем наши танкисты уже получили Т-34–85… ну и так далее. Потом «ленд-лиз» и северные конвои. А вот об этом я вообще хрен чего знаю. Пикуля – да, читал, а об остальном – столица Кампучии город то ли Пнём Пень, то ли Пень Пнём… Затем – ресурсы. Золото на Колыме и алмазы на среднем течении Вилюя. И уран в Узбекистане. Под городом Навои. У меня одна из прежних подруг родилась там. А вот есть ли в то время этот город? Если нет, то никак более точно я район не укажу. Вот блин! Ладно, все-таки успокоиться – и поехали. А то пока я тут в памяти роюсь, связь прервется – и все. И кто я тогда буду после этого?

– Товарищ! Ви еще слушаете?

Набираю в легкие побольше воздуха:

– Да, товарищ Сталин! Короче, так: у меня есть для вас несколько блоков информации. По начальному течению войны. По атомному оружию. По нападению японцев на американский Тихоокеанский флот в Перл-Харборе. По нашей технике, вооружению и тактике. По нашим ресурсам. Но вся информация очень путаная, зыбкая и не факт, что полностью достоверная. И извлечь ее из своей головы я пытаюсь, не сидя в Интернете, а торча в машине на окраине Третьего транспортного кольца Москвы, да еще в самый час пик. Так что если сейчас какой-нибудь придурок на убитом «КамАЗе» в меня впишется – и все, не будет у вас даже такой информации. А она может дать шанс уменьшить наши потери в войне с двадцати восьми миллионов человек до какой-нибудь более меньшей цифры.

В трубке шумно вздохнули и с напряжением произнесли:

– Ми потеряли двадцать восемь миллионов человек?!

– Кто говорит, что меньше, кто утверждает, что больше, но вроде как в основном историки сходятся на этой цифре.

Из трубки послышалось нечто вроде:

– Щеникаргемогет хан!!! – причем произнесено это было с такой яростью, что я невольно отшатнулся. Но затем голос собеседника стал холодным и выдержанным: – Подождите, товарищ, я приготовлюсь записывать все, что вы мне скажете. А насчет достоверности – не волнуйтесь. Проверим.

Я молча кивнул, как будто на том конце могли меня увидеть.

– Я готов. Начинайте.

И я начал. Я рассказывал обо всем, что смог вспомнить: о батальоне «Бранденбург-800», о немецких танках, преодолевших какую-то реку по дну, об обороне Брестской крепости, о националистическом восстании во Львове, о плане «Ост» и блокаде Ленинграда, короче, обо всем, о чем мог вспомнить. Потом коротко доложил все, что помнил об атомном проекте. Что в Америке это называлось Манхэттенским проектом. Что уран для него был вывезен из бельгийского Конго и до 1942 года валялся никому не нужным то ли в нью-йоркском, то ли в еще каком-то порту. Что бомбы было две – урановая и плутониевая. Что принципиальных схем тоже две – пушечная и имплозивная, пояснив, что это такое, и рассказав о Хиросиме и Нагасаки. Затем перешел к Перл-Харбору и его результатам. С одной стороны, ошеломляющим, потому что такого разгрома никто не ожидал. А с другой – очень зыбким, потому что японцы, потопив столько кораблей, не выбили у американцев главную ударную силу флота – авианосцы, не вывели из строя ремонтные мощности американской военно-морской базы и даже оставили в неприкосновенности имеющиеся там гигантские запасы топлива. Следующим был сумбур насчет тактики – ну, там, переход истребителей на пару и четырехсамолетное звено, массирование авиации, танковые засады, отказ от корпусов, ИПТАПы – короче, все, что помнил. А помнил я, как выяснилось, постыдно мало… Затем пришел черед техники: причем начал я не с командирской башенки на «Т-34», и даже не с воздушного фильтра для его дизеля, а с «Катюш». Мало кто знает, что основная часть этого оружия, снаряд «РС-132», был создан еще в 1937 году. А принят на вооружение в 1938-м. Однако его создатель военинженер 1-го ранга Лангемак был репрессирован и расстрелян в том же 1938-м. Именно поэтому в 1941-м мы имели всего лишь одну батарею этого воистину оружия победы. А потом – да, было все. Все, что смог, вот так, с налету, вспомнить. И командирская башенка, и автоматическая сварка корпусов, разработанная Паттоном, и «неправильное» крыло «БИ-1», и литые башни, и «Ла-5» вместо «Лагг-3», и схему размещения силовой установки «Т-44». Ну а потом перешел к золоту, алмазам и нефти. Ну что помнил… Затем сбился на Китай. На предательство СССР Мао Цзедуном, на Даманский, на Китайско-Вьетнамскую войну. Потом вспомнил про корейскую. В том числе и о том, что нельзя нашему представителю демонстративно покидать заседание Совбеза в момент голосования. Но тут спохватился и начал про северные конвои. Про PQ-17. Про рейд «Шеера». Про базу немецких подводных лодок где-то на наших северных островах. А потом опять о тактике. Затем снова о ресурсах, потому что вспомнил такое название, как Самотлор. Потом заново о диверсантах, о квадратных гвоздях в сапогах, скрепках из нержавейки. После чего вспомнил про Люльку и его ТРД с осевым компрессором. Затем перескочил на низкую боевую стойкость «черных» частей. Кроме того, я настойчиво проталкивал мысль попытаться в эти четыре… то есть три оставшихся дня, вывезти максимум возможного из окружных складов, чтобы было чем вооружать вновь формируемые дивизии, а уж что вывезти не получится, так просто раздать по окрестным частям или подорвать. Особенно горючее… Короче, это был та-а-акой сумбур! Но мой собеседник молча слушал, лишь время от времени подбадривая меня краткими – «понятно», «да», «записал» и задавая, причем очень редко, уточняющие вопросы, на большинство из которых ответов я не знал. И так продолжалось почти полтора часа. А потом мой телефон громко пискнул, мигнул экраном и вырубился.

После того как телефон отключился, я несколько минут молча сидел, ворочая пересохшим языком и тупо пялясь на приборную панель. Что ж, если это не розыгрыш, я сделал все, что мог. Да, мог я мало, но что уж тут попишешь… Даже тот сумбур, который я наговорил, все равно лучше, чем ничего. Нет, ни о какой победе в 1941 и речи быть не может. Немцы, совершенно точно, так же разнесут РККА в приграничном сражении. Вот только, возможно, не со столь разгромным счетом. Насколько я помнил, до сентября наши безвозвратные потери составили то ли два, то ли три миллиона человек. Безвозвратные – то есть убитыми и пленными. А еще были раненые, искалеченные и комиссованные. Если их удастся уменьшить хотя бы на десять процентов, а потери немцев хоть немного увеличить, ой как много изменится уже в 1942-м. Если все сработает, Сталин сможет добиться того, что немцев удастся задержать на линии старой границы хотя бы на неделю дольше. Вследствие чего у нас будет больше времени на эвакуацию промышленности, и она пройдет с куда меньшим бардаком, чем это было в нашей истории. А также получится вывезти хотя бы часть станков и оборудования из Минска и других промышленных центров Белоруссии и Прибалтики, которые в уже состоявшейся истории мы потеряли в первую же неделю немецкого наступления. И наши конструкторы смогут быстрее развернуть производство новой боевой техники.

Хотя будет ли хоть какой-то толк от этих моих советов, я, конечно же, знать не мог. Я вообще к Сталину относился… скажем так, сложно. Первоначально, после вакханалии разоблачений в девяностые годы, я испытывал к вождю стойкую неприязнь. Чем только Иосиф Виссарионович, по мнению либеральных журналистов, не занимался: армию расстрелял, всех интеллигентов посадил в лагеря, изнасиловал тысячи старшеклассниц… или старшеклассниц насиловал Берия? Потом, со временем, когда вскрылись многочисленные подлоги, я стал менять свое мнение: сперва на нейтральное, потом на нечто вроде восхищения, а чуть позже – опять попер негатив, только с обратным знаком. Слишком уж реальный вождь оказался мягким, мало преступников и предателей посадил. Одни лишь отпущенные из лагерей «лесные братья» и бандеровцы чего стоят! Которые теперь с важным видом устраивают парады в Прибалтике и Незалежной.

Нет, с тем, что он великий правитель, я был полностью согласен, но и глупостей он наворотил изрядно. Взять хотя бы его национальную политику. Он был ПОСЛЕДНИМ наркомом по делам национальностей. После него эта должность была ликвидирована. Это должно было означать, что национальный вопрос в СССР решен. Но менее чем через двадцать лет после ликвидации этого наркомата национальный вопрос снова встал во весь рост. Причем так, что решать его стали выселением с мест традиционного проживания целых народов. А в 1991 году страна вообще развалилась ровно по тем национальным границам, которыми большевики разрезали древнюю страну. Подумать только – тысячу лет ее собирали из кусков, из вотчин, из уделов, присоединяли ханства, царства, переваривали в себе, принимая в ряды русской элиты самых умных, самых смелых из людей чужого языка – генерала Багратиона, адмиралов Беринга и Крузенштерна, академика Эйлера, генерала и академика Паукера… шли заветом Библии – «нет для меня ни еллина, ни иудея», а потом бац: «ленинская национальная политика».

Впрочем, сейчас уже это никак не исправишь. Сейчас оставалось надеяться на то его качество, которое и делало Иосифа Виссарионовича великим правителем. А именно – на его волю. По этой характеристике Сталин был в ряду самых сильных правителей мира и страны: Карл Великий, Иван Грозный, Кромвель, Петр Великий и… Иосиф Сталин. Тем более что и в тот раз мы выстояли во многом именно на его воле. Так что надежда есть…

Глава 2

19 июня 1941 года,

Западный Особый военный округ

– Добрый день, Георгий Константинович, не знаешь, почему так срочно вызвали?

Начальник Генерального штаба РККА генерал армии Жуков, стоявший у окна, обернулся, смерил подошедшего к нему хмурым взглядом и с несколько недовольным видом пожал протянутую руку.

– Не знаю, Павел Федорович, – нехотя отозвался он. В принципе начальник Главного управления ВВС РККА был его непосредственным подчиненным. Поэтому некоторая фамильярность, налет которой почудился ему в этом вопросе, слегка покоробила. Но к летчикам в Стране Советов всегда относились с некоторым пиететом. И им многое прощалось. К тому же к Жигареву благоволил САМ. Поэтому Жуков не стал слишком уж сильно демонстрировать свое неудовольствие. Так, в меру… – Сам теряюсь в догадках. Но, похоже, что-то серьезное. – И он выразительно покосился на остальных присутствующих в приемной Сталина.

Действительно, причины, по которым в эту не слишком-то и большую комнату могли быть собраны все эти люди, должны были быть более чем вескими. Потому что, кроме практически полного набора высшего руководства РККА начиная с наркома обороны Семена Константиновича Тимошенко и самого Жукова, здесь находились практически все наркомы – от бывшего председателя Совнаркома и все еще являющегося НКИД Вячеслава Михайловича Молотова до наркома путей сообщения Кагановича. Но и ими дело не ограничивалось. Судя по той толпе, которая собралась в приемной, тут явно присутствовали и начальники некоторых управлений и главков различных наркоматов. Эта мысль подтверждалась еще и тем, что среди военных так же были не только высшие руководители наркомата обороны и Генерального штаба, но и начальники управлений родов войск и главкоматов и кое-кто из командиров более низкого ранга. Например, от Генерального штаба присутствовали, кроме Жукова, начальник оперативного управления Генерального штаба Герман Капитонович Маландин со своим заместителем генералом Василевским, а также бывший начальник Генерального штаба, ныне заместитель наркома обороны СССР по сооружению укреплённых районов и член Комитета обороны при СНК СССР маршал Шапошников. Кроме того, рядом со столом Поскребышева поблескивал пенсне всесильный нарком внутренних дел генеральный комиссар государственной безопасности Берия, а неподалеку от него стоял начальник Главного разведывательного управления РККА Голиков. При виде последнего Жукова слегка перекосило. С Голиковым он так и не сработался. Тот был выходцем из политработников и, похоже, навсегда приобрел их родовую черту – «колебаться вместе с линией партии». Поэтому все попытки начальника Генерального штаба обратить внимание товарища Сталина на слишком высокую концентрацию немецких войск вблизи от западной границы СССР и вызванное этим возрастание опасности для… закончить обдумывать эту мысль Жуков так и не успел. Потому что на столе Поскребышева зазвонил телефон. И легкий гул голосов, наполнявших приемную, мгновенно смолк. Александр Николаевич аккуратно снял трубку, пару мгновений вслушивался, потом тихо (но в установившейся тишине почти оглушительно) произнес:

– Слушаюсь, товарищ Сталин, – после чего положил трубку на рычаг телефона и, подняв взгляд, негромко произнес: – Прошу заходить, товарищи…

Сталин стоял у окна. Спиной к вошедшим. И смотрел на улицу. Его кабинет был достаточно просторным, но для столь большого количества народа места для сидения в нем явно не хватало. К тому же, поскольку сам Сталин стоял, никто, даже наркомы, тут же окружившие длинный стол для совещаний, у которого притулилась пара десятков стульев, и не подумал присесть.

Когда Поскребышев, вошедший последним, аккуратно закрыл двустворчатые двери и замер около них с неизменной папкой в руках, Сталин резко развернулся и окинул взглядом всех собравшихся в его кабинете. И Георгий Константинович почувствовал, как у него невольно взмокла спина. Сталин был зол… да что там зол, он был просто взбешен. И хотя генерал Жуков не чувствовал за собой никаких… м-м-м, скажем так, залетов, которые могли бы вызвать подобную реакцию генерального секретаря ЦК ВКП (б), но… все равно было страшно. Очень страшно.

– Садиться нэ предлагаю… – негромко начал Сталин, – но надолго нэ задержу. – Он сделал паузу и еще раз обвел присутствующих бешеным взглядом. В кабинете повисла напряженная и прямо-таки звенящая тишина. Казалось, что собравшиеся люди даже дышать перестали. Ну, еще бы, большинство присутствующих в этом кабинете прекрасно знали, что, когда в речи Иосифа Виссарионовича столь явственно прорезается грузинский акцент, это признак о-о-очень…

– Из заслуживающих довэрия источников, – все так же тихо продолжил хозяин кабинета, – нам стало извэстно, что Гэрмания в ближайшие дни готовится напасть на СССР, – Сталин на мгновение замолчал, опалив яростным взглядом начальника ГРУ Голикова, от чего тот судорожно сглотнул и пошатнулся, но тут же замер, не рискнув даже вытереть пот, обильно выступивший на мгновенно побагровевшем лице. Но Сталин в следующую секунду отвел взгляд от почти парализованного начальника ГРУ РККА и продолжил: – Наиболээ вэроятный срок нападениа – на рассвэте, двадцать второго июня. Атакованы будут войска по всэй линии соприкосновэния. Немецкие фашисты планируют перед рассвэтом нанэсти мощный бомбо-артиллэристкий удар по всем нашим дислоцированным в приграничьэ воинским частям, аэродромам, пограничным заставам, а также, одновременно с этим, нанэсти бомбовий удар по нэкоторым советским городам, в частности по Минску и Киеву, а также по нэкоторым приморским городам и базам флота. Причем на Минск и Киев бомбардировщики пойдут бэз истребительного прикрытия…

Сбоку от Жукова кто-то пошевелился. Начальник Генерального штаба скосил глаза. Хм… а Жигарева, похоже, последняя фраза зацепила. Ну еще бы! Это как надо наплевательски относиться к противнику, чтобы бросить бомбардировщики в дальний рейд над вражеской территорией без истребительного прикрытия? Впрочем, никакие из имеющихся у немцев истребителей прикрыть бомбардировщиков в этом рейде были просто не способны. Радиуса действия не хватит. Но если это правда, – каковы наглецы!

– Кромэ того, для дэзорганизации тыла, нарушэния связи и взаимодэйствия и захвата мостов, а также важных объектов и стратэгических складов немецкие войска планируют щироко использоват спэциально подготовленные группи дивэрсантов из состава полка спэциального назначения «Бранденбург-800», владэющих русским языком, часть которых будет пэреодэта в совэцкую воэнную форму. В том числе и в форму НКВД.

Резко усилившийся грузинский акцент в речи Сталина заставил всех присутствующих буквально окаменеть, при этом стараясь запомнить не только каждое произнесенное вождем слово, но даже интонацию и мимику говорящего… Между тем Сталин повернулся и медленно прошелся вдоль наружной стены кабинета, дойдя до крайнего окна, после чего снова развернулся к присутствующим.

– Сэгодня, к часу ночи, я жду от присутствующих прэдложения по тому, как сдэлать так, чтобы, если все это действитэльно окажется правдой, нащи войска не оказались би внезапно под ударами противника, будучи полностью нэготовыми к схватке, бэз боеприпасов, бэз топлива, бэз командиров, бэз связи, с авиацией, уничтожэнной на аэродромах, и артиллерией, разбитой прямо в парках. Чтобы у немецких фашистов нэ оказалось в достатке горючего, вооружения и боэприпасов, захваченных на наших же складах, которыми они будут стрэлять по нашим же солдатам и заправлять свои танки. Чтоби они нэ смогли использоват наши вагоны и паровозы для снабжениа своих войск и вивоза матэриальных ценностей с временно оккупированной территории СССР. Чтоби наступающий противник нэ получил в свое распоряжэние полностью цэлыэ пограничные и приграничные мосты, по которим пойдут их наступающие танки. Чтоби как можно меньщее количество станков, а также квалифицированних рабочих, инжэнеров и другого персонала с прэдприятий, расположенних в западних областях СССР, работало би на Трэтий рейх, а вот наши рабочие, эвакуированних на восток предприятий, не били би вынуждены работать в чистом полэ, греясь у костров…

И в этот момент Жукова пробрал озноб. Сталин говорил так, как будто точно, ТОЧНО, черт побери, знал, что все должно случиться именно так – внезапный налет, самолеты, горящие на аэродромах, не успев взлететь, танки, брошенные без горючего, командиры, убитые диверсантами на пороге своих квартир, растерянные солдаты, оставшиеся без командиров, брошенные окружные склады, станки и заводы, мерзнущие рабочие… Но какая разведка была способна доложить О ТАКОМ?!!

– Однако при разработке этих планов я трэбую, чтоби они прэдусматривали при своем воплощении в жизнь соблюдэниэ максимальной секрэтности и скритности. Хотя ми практически нэ сомнэваемся, что информация достовэрна, но вэроятность ощибки все-таки сохраняэтся. К тому жэ нарущение режима секрэтности и скритности можэт спровоцироват врага начать войну раньше на сутки или двоэ. А нам, как ви понимаете, в настоящий момент дорог каждий мирний час. – Сталин развернулся и снова прошелся вдоль стены, к окну, у которого стоял в тот момент, когда люди вошли в кабинет. Остановился, бросил взгляд на здание арсенала и, снова повернувшись к присутствующим, коротко бросил:

– Вопросы?

Георгий Константинович, успевший уже слегка «прокачать» озвученную информацию, набычил голову и качнулся вперед:

– Товарищ Сталин, согласно планам стратегического развертывания…

– Ви же сами понимаете, если нэмци планируют атаковат через три дня – их армия полностью готова. А ми – нэт! – жестко оборвал хозяин кабинета. Но затем чуть сбавил тон: – И за три оставшихся дня никак нэ успеем закончить развертывание. – Сталин замолчал, помрачнел, а затем добавил: – Исходите из того, что наши войска нэ сумеют остановит их на линии новой и… – Он запнулся, но затем твердо произнес: – Возможно, и старой граници. И механизированнии части потребуются вам для купирования их прорывов.

По рядам присутствующих пронеслась небольшая волна. А как же… малой кровью – на чужой территории? Нет, часть присутствующих здесь военных и руководителей достаточно хорошо понимала, что это не более чем лозунг, что воевать с немцами будет очень, нет, О-ОЧЕНЬ тяжело. Этот вывод напрашивался из того, как молниеносно немцы разгромили белополяков, еще пару-тройку лет назад считавшихся (вместе с белофиннами) главными противниками могучей Красной Армии. Несмотря на то что в популярной песне пелось, что «от тайги до Британских морей» Красная Армия, несомненно, «всех сильней».

Так что в том, что немец силен, никого из профессионалов убеждать не надо было. Особенно если вспомнить, что не только Польша или там Дания с Грецией были разгромлены немцами практически молниеносно, но и казавшаяся еще год назад могучей и почти несокрушимой Франция была повержена всего за сорок дней. Но до сего момента политическое руководство страны всегда публично демонстрировало полную убежденность в том, что именно «малой кровью и на чужой территории»[4]. И тут такое заявление…

– Понятно, товарищ Сталин, – энергично кивнул начальник Генерального штаба.

– В таком случаэ жду вас к часу с прэдварительными предложениами…

После того как кабинет покинул последний из присутствующих, Сталин подошел к столу и, откинув крышку коробки с папиросами «Герцеговина Флор», принялся крошить их, освобождая табак от папиросной бумаги и набивая им свою трубку, продолжая при этом напряженно размышлять, не совершил ли он ошибку, поверив этому странному и непонятному звонку… может быть, стоило собрать Политбюро или хотя бы ближний круг – рассказать, обсудить… Он усмехнулся. Бред! Кто бы ему поверил? Скорее посчитали бы, что Сталин того… Или просто не торопиться, поставить задачу разведке… Но что бы она смогла сделать за три дня? К тому же он сам поверил, поверил в то, что все это правда. И убедил его в этом отнюдь не рассказ незнакомого потомка – не приведенные им факты, не озвученные, причем чудовищные, цифры потерь, не его информация о недостатках новых, еще совершенно секретных видах вооружения и боевой техники, и даже не сведения о новом, ужасающем по силе и мощи оружии, которое собираются разрабатывать американцы, а… всего несколько предложений, которые, судя по всему, были произнесены довольно-таки юной дикторшей с радио:

«Добрый день, сегодня 18 июня 2015 года. Вы слушаете радиостанцию «Огни Москвы». Московское время 17 часов. С вами я, бессменная ведущая Оля Апрель. Сервис «Яндекс-пробки» оценивает движение по Москве в шесть баллов. Затруднено движение по основным вылетным магистралям, практически стоит Третье транспортное кольцо, начинаются проблемы на Садовом. МКАД, внешняя сторона – семь баллов, внутренняя – девять. Десять баллов на Ленинградском шоссе, в районе Сокола, из-за аварии в Алабяно-Балтийском туннеле – ищите пути объезда…»

И убедил его не сам текст, а интонация. То, как девочка все это произнесла. Звонко, задорно, привычно и… абсолютно чуждо. Девочке было хорошо, она была на своем месте и делала обычное для нее дело, рассказывая о совершенно привычных вещах. Но здесь, в этом сегодняшнем времени, ни в одной стране, ни в одной точке земного шара не существовало и не могло существовать ни русскоязычной радиостанции «Огни Москвы», ни сервиса «Яндекс-пробки», ни Третьего транспортного кольца, ни Алабяно-Балтийского туннеля на Ленинградском шоссе, да еще и в районе Сокола – это же почти деревня, откуда там взяться напряженному автомобильному движению?..

* * *

По ночной тревоге полк не поднимали. Оглашение поступившего приказа произошло достаточно буднично, во время утреннего построения. Приказ зачитал выглядевший растерянным комиссар полка. Командир молча стоял рядом, задумчиво ковыряя траву летного поля носком начищенного до синих искорок сапога.

Было о чем задуматься: всем полкам 10-й смешанной авиадивизии 4-й армии предписывалось в двухдневный срок скрытно сменить дислокацию, оставив на стоянках выработавшие ресурс, неисправные или требующие серьезного ремонта «Чайки» и «Ишачки», а персоналу БАО оборудовать из подручных материалов макеты, имитирующие находящиеся на стоянках самолеты. После чего выдвигаться со всей матчастью, запасами горючего и боеприпасов к новым аэродромам. Отпуска и увольнительные отменялись, семьи комсостава настоятельно рекомендовалось немедленно отправить в тыл. Но самое главное – истребителям приказывалось в случае обнаружения над нашей территорией немецких самолетов любых типов сбивать их без переговоров и предупреждения.

– Это что же… война?! – ошарашенно выдохнул кто-то из стоящих в строю пилотов.

– Полк, слушай мою команду! – вышел вперед командир полка майор Акулин. – Равняйсь! Я не понял, что это за стадо беременных бегемотов? РАВНЯЙСЬ!!! Смирно! Немедленно приступить к работам согласно полученному приказу! Командирам эскадрилий ко мне! Все прочие, с глаз долой! Разойдись!

Летчики и техники расходились, тихонько переговариваясь.

– Значит, все-таки война! – утвердительно сказал комэску командир первого звена лейтенант Баранов. – Как думаешь, Саш?

Комэск, капитан Александр Захаров, остановился и сделал вид, что прикуривает, пропуская вперед личный состав.

– Похоже на то, Ваня! – предварительно оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться – никого из подчиненных рядом нет, согласно кивнул Захаров. Ваньке довериться можно: летчики приятельствовали много лет.

– Ладно, иди уже, а то комполка сейчас закипит! – Баранов кивнул на притоптывающего ногой в нетерпении командира. – Потом договорим!

Комэски встали вокруг майора Акулина. Все были серьезными, не прозвучало ни одной привычной шуточки.

– Значит, так… – Майор закурил, нервно сломав пару спичек. – Готовых новых площадок, способных вместить всё наше хозяйство, нам, сами понимаете, никто не предложил. Надо самим найти подходящие места. Вы, орлята, чаще других в небо поднимались, должны были окрестности изучить. Есть что-нибудь подходящее на примете?

Комэски переглянулись и промолчали, продолжая курить. Не их это был уровень – думать о подходящих для перебазирования полка площадках. Хотя большинство, конечно, во время тренировочных и патрульных вылетов машинально отмечали места, способные если и не вместить весь полк, то хотя бы выручить, случись садиться на вынужденную.

– Ну, чего молчим? – прищурился комполка. – Никогда не поверю, что вы чего-нибудь не присмотрели уже!

– Подумать надо! – неопределенно пожал плечами Захаров. – С ребятами посовещаться. Карту взять да прикинуть хер к носу. Так, с ходу, ничего и не скажешь. Вы бы, товарищ майор, дали нам время…

– Жду у себя через час с предложениями координат новых площадок! – решительно рубанул Акулин.

К палатке, где размещался летный состав первой эскадрильи, капитан пришел в глубокой задумчивости. Заглянув за полог, жестом поманил наружу лейтенанта Баранова.

– Ваня, дело действительно серьезное. Нам поручили предложить новые площадки, способные принять весь полк, – вполголоса сказал приятелю Захаров. – Тащи карту, думать будем, где необходимое искать! На прикидки всего час дали, а потом майор фитиль вставлять будет. Начнет с меня! Ты мне пару недель назад что-то такое предлагал, помнишь? Мол, есть местечко, где спокойно можно приземлиться, случись чего с самолетом.

– Помню, конечно! – задумчиво ответил лейтенант. – Есть такое место. Только нужно туда на разведку слетать, руками, так сказать, пощупать. А то, сам знаешь, сверху одно кажется, а снизишься – совсем другое видишь.

Через час командиры эскадрилий докладывали комполка свои соображения. Их оказалось не очень много, при этом часть предложений совпала по координатам. Как ни странно, комполка особого фитиля никому вставлять не стал, даже голос почти не повышал. На предложение комэска-1 о разведывательном вылете для проверки подходящих площадок только кивнул.

– Этим не грех заняться и другим комэскам! – добавил Акулин через пару секунд раздумий. – И лететь надо на боевых машинах с полным боекомплектом.

– Может, все-таки на учебных сгоняем? – осторожно спросил комэск-2. – А если авария, да и не одна, как потом отписываться будем?

– Нет, пойдете на боевых! – отрезал майор, но, увидев удивленные лица комэсков и комиссара полка, снизошел до объяснения: – Объявлено состояние повышенной боеготовности, при проведении разведывательного вылета возможна встреча с самолетами-нарушителями. К тому же на задание пойдут комэски и командиры звеньев – опытные пилоты, должны справиться. Если истребитель сядет и сможет взлететь, значит, найденная площадка готова стать аэродромом. И опять-таки у нас цейтнот: в приказе сказано про СРОЧНОЕ перебазирование – кататься на тихоходных самолетах нет времени!

Захаров кивнул, соглашаясь с комполка по всем пунктам: все рассуждение про аварийность настоящий бич военной авиации предвоенного периода, когда за каждый случай приходилось отвечать по всей строгости, – из мирного времени. А на носу ВОЙНА! Не зря же комиссар краснел и ежился, читая приказ. Командир полка принял решение рисковать, потому что сейчас важнее спасти весь полк, а не отдельные истребители.

Первым из комэсков вылетал капитан Захаров. Ведомым с ним отправился лейтенант Баранов. Второго ведомого[5], совсем молодого летчика, Акулин разрешил не брать, решив не увеличивать шансы на аварию, ведь на найденную неподготовленную площадку придется садиться для проверки, с чем опытные пилоты Захаров и Баранов справятся, а новичок – вряд ли.

Собрались быстро. Когда, прогрев моторы, пара «И-16» выруливала на взлет, бойцы батальона аэродромно-технического обслуживания под руководством своих командиров уже приступили к сворачиванию инфраструктуры. Из расположения подогнали несколько грузовиков, в кузова которых укладывались ящики с боеприпасами, запасными частями и прочим имуществом, стоящие поодаль полуторки загружались бочками с топливом и маслом. Часть красноармейцев занималась палатками, и Захаров с усмешкой подумал, что ночевать, если они с Ваней не отыщут подходящее место, придется под открытым небом. Еще дальше возились со своим скарбом бойцы аэродромной службы ПВО – этим собираться быстрее всего, лишь загрузить в бортовые автомашины с установленными в кузовах счетверенными зенитными «Максимами» боеприпасы да личное имущество – и можно двигаться. А вообще, шустро БАОшники за дело взялись, похоже, кое-кого комполка все-таки неслабо пропесочил, вставив тот самый фитиль, что милостиво обошел стороной летунов!

С этой глубокой мыслью капитан добавил газа и потянул ручку на себя, отрывая самолет от вытоптанной и заезженной шасси травы летного поля. С отставанием в полминуты взлетел и лейтенант Баранов, привычно пристроившись позади и справа от ведущего. Набрав высоту, истребители легли на заранее оговоренный курс и потянули в сторону от аэродрома, потихоньку отклоняясь на северо-восток.

Первую подходящую площадку нашли быстро. Не особенно большая луговина, с трех сторон окруженная лесом, находилась именно там, где ее и присмотрел во время одного из тренировочных полетов лейтенант Баранов, отметив на карте как подходящую для аварийной посадки в случае отказа двигателя. С четвертой стороны причудливо извивалась небольшая речушка; еще парой километров дальше располагалась не то деревня, не то хутор. Скорее, последнее – с высоты в полкилометра Александр насчитал меньше десятка дворов, разделенных неправильными четырехугольниками огородов и фруктовыми садами.

Призывно качнув крыльями, капитан жестами сообщил ведомому, что собирается приземлиться. Лейтенант кивнул в ответ, в свою очередь спросив, садиться ли ему тоже. Поразмыслив пару секунд, Захаров принял решение, что да: один самолет – хорошо, но если на луг без проблем сядут оба – лучше. Летный опыт у них разный, если и Ванька с первого захода выполнит посадку, значит, и комполка не придерется к обнаруженной площадке. Длины импровизированной полосы должно с запасом хватить и на взлет, и на посадку, а под деревьями лесной опушки идеально разместятся самолетные стоянки (еще и на масксетях сэкономят, густые кроны отлично скроют юркие «И-16» и «И-153»), и палатки для личного состава, и многочисленное хозяйство БАО.

Прибрав газ, капитан начал снижение, решив приземлиться с первого же захода. Если ему удастся, то и молодые летуны тоже смогут, не рискуя докатиться до самых деревьев, затормозив коками винтов об стволы. Спустя минуту «Ишачок» уже подпрыгивал на редких неровностях почвы, гася скорость. Главное, чтобы под шасси не попалось русло какого-нибудь пересохшего ручейка или кочка: сломанной стойки ему еще недоставало в преддверии войны, и так в полку машин некомплект. Истребительная авиация РККА уже начала переходить на новую технику, к массовому выпуску которой приступили авиазаводы, поэтому с запчастями для старой начались перебои.

Но все прошло гладко, и истребитель, прокатившись положенное расстояние, замер метрах в тридцати от крайних деревьев. Отлично! Трясло, конечно, изрядно, особенно на последней сотне метров, но это уже проблема аэродромной обслуги: лишние кочки скопают, рытвины засыплют. Делов-то на несколько часов работы. Стянув с головы шлем, капитан выбрался на крыло и спрыгнул на землю. Главное, чтобы движок не заглох: заводить «Ишачок» без помощи аэродромного автостартера – тот еще гембель. Это не простой и безотказный, как валенок, «По-2», который и в поле с пол-оборота заводится.

На десяток метров правее благополучно приземлился лейтенант Баранов и по примеру командира не стал глушить двигатель истребителя:

– Ну, что я говорил, командир? – Простодушное лицо Ивана просто-таки лучилось радостью. – Шикарное место, а? Поле, конечно, подровнять немного, но к утру БАОшники справятся, не впервой. Зато вода рядом имеется, речку видал? А через деревню дорога идет, я заметил, и мостик есть, так что автомашины досюда легко дойдут. Пошли опушку посмотрим? Время пока есть, комполка аж на целых три часа расщедрился.

– Ну, пошли, – улыбнулся капитан, первым двинувшись к недалеким деревьям, едва слышно шуршащим пышными по июньскому времени кронами под напором легкого летнего ветерка. – Но, вообще, ты молодец, что такое местечко присмотрел. Самое главное, и палатки, и самолеты можно под деревьями замаскировать, да и для обслуги места полно. И сверху хрен чего разглядишь.

– Ну, кое-что подвырубить, конечно, нужно, – сообщил товарищ, скептически осматривая нависающие над головой кроны. – Ладно, командир, полетели, что ли? Второго такого места у меня, извини, нету, так что придется поискать.

– У меня есть, Ваня, – неожиданно сообщил Захаров. – Километрах в десяти на восток, может, немного поболе. Не такое, как ты сказал, шикарное, правда, но вполне может подойти. Так что полетели…

Еще одну площадку, при осмотре с высоты вроде бы вполне подходящую, обнаружили спустя пятнадцать минут – капитан немного ошибся, и пришлось нарезать круги по окрестностям, отыскивая отмеченные на полетной карте ориентиры. Садиться на этот раз не стали, экономя время, лишь прошли пару раз на бреющем. Место оказалось не столь удачным, чем первое, но разместить там эскадрилью со средствами обеспечения вполне можно. Узкая полоса вытянувшегося вдоль леса, поросшего травой пустого пространства, зажатого с противоположной стороны невысоким холмом, вполне подходила для взлета-посадки.

Низина, правда, если пойдут дожди, почва размякнет, превратившись в липкую грязь, и взлетать окажется невозможно. Но, во-первых, на календаре сейчас июнь, и сильных ливней не ожидается, скорее, наоборот, жарища стоит – мама не горюй. А во-вторых, война точно будет скоротечной и победоносной, как и пелось в популярной песне известного советского поэта-песенника Лебедева-Кумача. И осмелившийся нарушить нашу границу враг (теперь уже вполне определенный, коль им разрешили сбивать всех, у кого на крыльях нанесены черно-белые кресты, а на киле – угловатая свастика) будет разгромлен на своей территории в течение максимум нескольких недель «малой кровью, могучим ударом». Так что не о чем и переживать, для временного аэродрома место вполне подходящее. А уж там их снова куда-нибудь перебазируют, скорее всего, на один из захваченных аэродромов уже по ту сторону границы.

Качнув крыльями, капитан Захаров заложил разворот, беря курс на пока еще родной аэродром. Лейтенант Баранов повторил маневр ведущего, пристраиваясь следом. Начальство любит исключительно хорошие новости, и об обнаружении целых двух подходящих площадок следовало доложить как можно скорее. Спустя полчаса оба «Ишачка» первой эскадрильи благополучно приземлились на летном поле спешно эвакуируемого аэродрома.

* * *

– Леонид Михайлович, пришел приказ уничтожить красные пакеты! – сказал своему начальнику штаба генерал-майор Коробков.

– А нет у нас никаких красных пакетов! – невесело усмехнувшись, ответил полковник Сандалов.

– Как это – нет? – удивился командарм.

– А вот так! – грустно сказал Сандалов. – Месяц назад отдали документы в штаб округа на утверждение и до сих пор не получили никакого ответа.

– И почему я ничего не знаю об этом? – удивился Коробков.

– Я докладывал, товарищ генерал-майор! – взвился Сандалов. – Но вы, видимо, пропустили это мимо ушей!

– Не кипятись, Леонид Михайлович! Может, и правда пропустил. Сам знаешь, какая у нас запарка, – примирительно сказал командарм. – Ты не помнишь, что в них?

– Ну, как же не помнить, Александр Андреевич… – усмехнулся начштаба Сандалов. – Ведь мы сами составляли эти планы… При объявлении тревоги частям предписывалось оставить в расположении минимальный личный состав. В танки и боевые машины уложить боеприпасы, а с объявлением тревоги заправить машины горючим, водой и маслом. Усилить охрану складов, парков и гаражей. Выдать на руки комсоставу карты. Залить водой телефонные элементы питания…

– Чего?! – удивленно перебил полковника Коробков. – Залить водой элементы питания? А заправлять танки горючим только после объявления тревоги? Ты мне лучше сразу скажи, сколько времени займет занятие позиций?

– Почти тридцать часов! – скривился Сандалов.

– Что?! – оторопел командарм. – Я не ослышался?

– Не ослышались, Александр Андреевич! – вздохнул Сандалов.

– Леонид Михайлович, а ты понимаешь, что с такими сроками нас начальство с дерьмом съест? – задушевным голосом спросил Коробков. – И не поморщится!

– Ну, вы же знаете наше положение, Александр Андреевич. К примеру, части 42-й дивизии рокируются вдоль границы на расстояние от 50 до 75 километров, причём своим ходом. А 100-я дивизия нашей 4-й армии вообще находится под Минском.

– Твою мать! – с чувством сказал Коробков и добавил еще несколько непечатных выражений. – Одновременно с приказом об уничтожении красных пакетов пришло распоряжение подробно доложить о реальном состоянии частей и готовности прикрыть границу. И что я доложу наверх?

– То же, что и раньше! – хмыкнул Сандалов. – Что занятие подготовленных оборонительных позиций будет закончено в течение трех часов после объявления тревоги! А там хоть…

– Трава не расти? – нахмурился командарм. – Ну да… в общем, ты прав, Леонид Михайлович, действительно некоторые части займут позиции минут за тридцать-сорок… Особенно те, которые размещены в Крепости. Не так уж и соврем, да, полковник?

* * *

Пилот дальнего фоторазведчика Люфтваффе «Ju-88D-1» Иоахим Беккер, набрав уже привычный потолок в восемь с половиной тысяч метров, что позволяло не бояться маломощных русских истребителей, в который раз за этот месяц пересек границу Советского Союза. Да и стоит ли их вообще опасаться, если они столь недальновидно выполняют приказ своего вождя, запретившего не то что атаковать, а даже просто принуждать к посадке на собственные аэродромы любые нарушающие границу иностранные самолеты? У них это называется «не поддаваться на провокации».

Болваны, попробовали бы они вот так запросто полетать с фотоаппаратурой на борту над территорией Тысячелетнего Рейха! Вмиг бы поймали смертоносный гостинец от наземных зенитчиков или рассыпались в воздухе грудой пылающих обломков набора фюзеляжа под ударами бортового оружия «Bf-109»! Зато здесь, над бескрайними просторами европейской части этой варварской страны, которой они буквально через сутки понесут свет истинных европейских ценностей, можно ничего не опасаться. Или даже издевательски покачать крыльями с высоты, недосягаемой для их устаревших лобастых «Крыс».

Беккер усмехнулся собственным мыслям. Да уж, непыльная работенка! Разумеется, когда все начнется, работать придется в куда более сложных условиях, но пока можно и расслабиться. Заправленные чувствительной пленкой и тщательно проверенные высотные фотокамеры «RobotRb 70/30» в бомбовом отсеке ждут своего часа, остается только выйти в заданный квадрат и начать съемку. По данным работающих на территории противника агентов, большевики в приграничных районах подозрительно зашевелились за последние сутки, и подразделениям авиаразведки Люфтваффе был получен приказ немедленно выяснить, в чем дело.

Неужели русские и на самом деле о чем-то пронюхали и сейчас судорожно пытаются вывести из-под первого удара свои передовые части и авиацию? Если данные подтвердятся, это станет неприятным, но отнюдь не смертельным (и даже не болезненным) сюрпризом для Oberkommando: подумаешь, придется потратить пару-тройку лишних дней для пресечения этой их жалкой хитрости, которую сами Советы наверняка считают «военной»! Блицкриг это не задержит, скорее, станет лишней тренировкой для наземных частей и Люфтваффе.

Погруженный в подобные мысли пилот не сразу обратил внимание на вынырнувшие из облаков хищные силуэты новейших советских «МиГ-3». Вероятно, это была какая-то неизвестная Беккеру высотная модификация, уж больно уверенно русские чувствовали себя на недосягаемой для большинства их истребителей высоте. Один нагнал разведчик, зависнув справа по борту – Иоахим четко видел сквозь плексиглас кабины повернутую в сторону «Юнкерса» голову пилота, видимо производящего опознавание цели, – и тут же ушел вниз. Второй изначально пристроился в хвост, словно готовился к атаке.

Ощутив неприятное щекотание внизу живота, Беккер инстинктивно помотал головой: да нет, бред, Советы ни за что не решатся! Они ведь до сих пор свято верят в столь предусмотрительно заключенный великим фюрером пакт о ненападении и не пойдут на то, чтобы сбить дружественный самолет, тем более без предупреждения! Нужно просто взять себя в руки и успокоиться. В конце концов, их пилоты тоже люди, хоть и унтерменши, разумеется, может, просто хотят потренироваться? Или пошутить с союзниками? Или…

Но никакого «или» не последовало…

* * *

Немецкий высотный разведчик командир второй эскадрильи 126-й ИАП старший лейтенант Сергей Иванов засек к концу боевого патрулирования. Двухмоторный «Ju-88D» пер с востока на привычных восьми тысячах, оставляя позади четко различимый в утреннем небе инверсионный след. «Вот же твари, вообще страх потеряли, с утра до вечера летают, даже не маскируются! Это уже даже не наглость, а вовсе нескрываемое презрение. Ну да ничего, этому уже недолго осталось, поскольку вчерашний приказ никаких недомолвок не оставлял: по обнаружении – сбивать! Без вариантов…»

Подав знак ведомым, старлей бросил взгляд на альтиметр, показывающий пять с половиной километров высоты, прикидывая в голове последовательность действий. Добирать оставшиеся три тысячи метров придется быстро, иначе уйдет. Убедившись, что в маску поступает кислород – еще километр-полтора, и без этого никак, – плавно увеличил обороты двигателя, постепенно задирая нос самолета. Интересно, обнаружили их немцы или пока еще нет? Хорошо бы, если нет. В нескольких километрах по курсу разведчика небольшой облачный массив, вряд ли он станет его обходить, так что есть шанс подобраться незамеченными – пока дотянут до облаков, как раз наберут необходимую высоту. «Так, что там у нас по приборам? Мотор в порядке, температура пока не растет, рулей машина слушается. Вот и здорово». Снова качнув крыльями, Сергей заложил аккуратный вираж, корректируя курс.

Первый ведомый, лейтенант Виктор Ищенко, сразу зашел немцу в хвост, второй ведомый, сержант Петр Гололобов, набрал еще метров сто высоты, прикрывая звено, а комэск приблизился к нарушителю с правого борта, уравняв скорости напротив отблескивающей плексом кабины «восемьдесят восьмого». Несколько секунд разглядывал противника с расстояния в три десятка метров – немецкие пилоты восприняли их неожиданное появление достаточно спокойно, похоже, не видя в этом никакой опасности. «Нет, ну не наглецы, а?! Раньше хоть без опознавательных знаков летали, а сейчас используют штатные машины со здоровенными, во всю высоту фюзеляжа, черно-белыми крестами, буквенно-цифровым индексом подразделения и угловатой свастикой на киле».

Зло усмехнувшись, старлей уменьшил обороты двигателя и ушел вверх, постепенно отставая от цели. Спустя несколько секунд он находился позади и выше, загоняя сверкающий на солнце кокпит высотного разведчика в поле прицела. Большим пальцем привычно откинул предохранитель на гашетке, выжимая спуск. Слитный залп из крупнокалиберного УБС и пары ШКАСов сотряс корпус истребителя мелкой дрожью, и дымные жгуты очередей пересеклись прямо на кабине, словно взорвавшейся изнутри сотнями осколков остекления. «МиГ» лейтенанта Ищенко также дал очередь, разнося в хлам киль и кормовую часть фюзеляжа. Вторая очередь, более длинная, превратила левый двигатель в бесполезный кусок металла, мгновенно превратившийся в раздуваемый встречным потоком воздуха факел. Торопливо отвернув в сторону, чтобы не попасть под обломки расстрелянного мотора и клочья изодранного пулями дюраля, истребитель сделал полубочку, уходя в пологое снижение.

Несколько секунд «Юнкерс» еще летел по прямой, затем рыскнул, лишившись управления, из стороны в сторону, сваливаясь на крыло, и сорвался в штопор, стремительно несясь к земле. Спустя полкилометра левая плоскость надломилась, отлетев в сторону, и разведчик закувыркался, валясь вниз огненным болидом. Качнув крыльями, пара краснозвездных «МиГов» изменила курс, направляясь на свой аэродром. Радиостанций на истребителях не имелось, и следовало как можно скорее доложить командованию об уничтожении нарушившего государственную границу дальнего разведчика противника.

Пилоту Беккеру повезло: крупнокалиберная пуля попала ему в голову в первую же секунду атаки, и он погиб мгновенно. Раненный в плечо штурман и не получивший ни царапины стрелок нижней пулеметной установки, воспользоваться которой он так и не успел, умирали гораздо мучительней, заживо сгорая в пылающем и разваливающемся на части самолете. Вопреки известной русской пословице, последний испеченный пекарем блин вышел комом[6]

* * *

Личный состав 724-го артиллерийского полка 7-й ПТАБр[7] подняли по тревоге в ночь с двадцатого на двадцать первое июня. Доведенный до комполка приказ заставлял задуматься: противотанкистам предписывалось немедленно покинуть расположение и выступить в сторону государственной границы, где до рассвета оборудовать позиции для всех трех батарей ПТО вблизи шоссе на Белосток. Передвигаться надлежало скрытно, соблюдая правила светомаскировки, позиции после окончания работ – замаскировать. С собой брали только боеприпасы и сухой паек на трое суток. Никаких недомолвок относительно дальнейшего не было – артиллеристам приказывалось перекрыть шоссе, уничтожая фланговым огнем боевую технику и живую силу противника и препятствуя его дальнейшему продвижению в глубь территории СССР. Держаться предстояло до получения соответствующего приказа либо до того момента, когда закончатся боекомплекты.

Куда передислоцируются из Михалово-Городка остальные подразделения бригады – 681-й артполк, штабная батарея, минно-саперный и автотранспортный батальоны и прочие службы, никто из артиллеристов, разумеется, не знал, даже командир полка. Только сам факт того, что ПТАБр спешно сворачивается и следует в направлении госграницы. Впрочем, никто из артиллеристов о подобном и не задумывался, поскольку с головой хватало и своих забот: как водится, аврал протекал со всей сопутствующей неразберихой и бестолковщиной. И если боеприпасы со склада получили без задержек, а политрука, озадаченного срывом запланированного на субботу партсобрания, комполка довольно резко одернул, в приказном порядке отменив оное и посоветовав «не путаться под ногами, а помочь бойцам делом», то с остальным сразу же возникли проблемы.

Катастрофически не хватало транспорта для перевозки всех орудий полка. Трех загруженных под завязку боеприпасами и имуществом штатных гусеничных «Комсомольцев» – четвертый тягач пришлось бросить в расположении из-за забарахлившего мотора – было слишком мало для двенадцати 76,2-мм дивизионных «Ф-22», а на несколько ходок не имелось ни времени, ни горючего. Грузовых же машин в штате имелось всего шестнадцать, и комполка с превеликим трудом и прочими матюгами удалось выбить в автопарке всего пять полуторок из этого числа. В итоге решили перевезти восемь пушек первым рейсом, а оставшиеся четыре – вторым, который должен был забрать остаток снарядов.

Загрузив в кузова ящики с унитарами, артиллеристы прицепили зачехленные орудия и первыми покинули расположение. Боеприпасов брали по максимуму, из расчета, чтоб перегруженные грузовики и тягачи смогли тянуть еще и полуторатонные ПТО. Спустя полчаса после отъезда у одной из добытых всеми правдами и неправдами автомашин заглох мотор, и «Газ-АА» замер посреди дороги, стопоря движение. Начинающий закипать комполка не предвещавшим в будущем ничего хорошего голосом предупредил шофера, что если через пять минут колонна не продолжит движение, то он в лучшем случае не выберется из нарядов вне очереди, а в худшем – пойдет под трибунал по закону военного времени. Перепуганный водитель справился за четыре минуты.

До места добрались за полтора часа и после проведенной командиром полка вместе с комбатрами рекогносцировки приступили к оборудованию позиций, благо пересеченная местность и вплотную прилегавшая к шоссе лесопосадка позволяли без особых проблем замаскировать орудия. Меньше всех повезло третьей батарее, которой пришлось окапываться на открытом месте, но уж больно оное оказалось тактически выгодным. Крутой поворот не позволял противнику заранее засечь артиллерийскую засаду, а высокие кюветы и болотистая луговина – свернуть с дороги, воспользовавшись возможностью маневра. Кроме того, позиция занимала господствующую высоту, располагаясь на вершине плоского холма. Пара выстрелов по головной и замыкающей машине – и колонна неминуемо окажется в огненном мешке.

Капониры рыли до самого рассвета, завершив инженерные работы, когда небо на востоке уже заметно посветлело. Несмотря на нехватку времени, укрытия оборудовали по всем правилам, предусмотрев даже вынесенные на несколько десятков метров в сторону щели для укрытия артиллерийской обслуги в случае авианалета. Замаскировав пушки нарубленными в посадке ветвями и растянутыми на шестах рыбачьими сетями с накиданными сверху все теми же ветками и травой, с успехом заменявшими дефицитные масксети, которых в полку отродясь не было, разгрузив боеприпасы и отогнав в укрытия транспорт, смертельно уставшие артиллеристы получили разрешение поспать. Повалились на теплую землю в буквальном смысле слова кто где стоял. На ногах оставались лишь сам командир полка, комбатры да взмыленные связисты, прокладывавшие проводную связь между позициями. Связь же со штабом дивизии планировалось вести при помощи радиостанции – радиста обещали прислать завтра. Ну, в смысле уже сегодня, двадцать первого июня.

Закурив, лейтенант Сазов, командир первой батареи, устало опустился на откос капонира, на дне которого раскорячилась на врытой упорами в землю станине готовая к бою семидесятишестимиллиметровка:

– Товарищ майор, это что же, значит, война?

– Война, лейтенант, – не стал спорить комполка, зашуршав спичечным коробком. Вспыхнувшее на пару секунд пламя на миг высветило лицо с запавшими от усталости глазами.

– Может, все же маневры? Ну, типа, в условиях, приближенных к боевым? – неуверенно вступил в разговор комбатр-три, лейтенант Рогозин. – У нас же с немцами пакт, все дела. Неужто сунутся?

Зачем-то поправив ремень портупеи, командир полка пожал плечами:

– А что, похоже на маневры?

– Вообще-то не особо… – уныло согласился тот.

– Вот именно. Выходит что? Выходит, коль мы получили именно такой приказ, наша разведка точно знает, что война. Потому нас и дернули, выводя из-под первого удара. И теперь именно от нас зависит, пройдет ли враг на нашу землю или прямо на границе кровавыми соплями умоется.

– А как же тогда «не поддаваться на провокации»? Или отменили?

Комполка криво усмехнулся, стряхивая под ноги пепел:

– Вот ежели по этой самой дороге послезавтра с рассветом попрет немецкая колонна километра в полтора длиной, да с танками, бронемашинами, мотопехотой – ты это как расценишь? Как провокацию? Или как войну?

– Так какая ж это провокация, тарщ майор? Война, конечно. Провокация – это ежели, допустим, с той стороны по погранзаставе стрельнут или самолет ихний на нашу территорию залетит.

– Ну, вот ты сам на свой вопрос и ответил, лейтенант. Ладно, хватит языками трепать, докурили? Тогда все, двигайте на позиции, каждому по два часа сна, это приказ. В семь ноль-ноль доложите о готовности батарей. И про маскировку помните, чтобы ни с неба, ни с земли ничего заметно не было. Охранение лично проверьте, нечего бойцов расслаблять, пусть видят, что командиры не спят.

– А вы, товарищ майор?

Командир полка кивнул в сторону запыленной по самую крышу «эмки», смутно различимой в предрассветных сумерках. Шофер дремал, присев на узкий порожек и привалившись спиной к водительской дверце:

– Дело у меня имеется. Но к назначенному времени буду. Ну, и чего встали? Шуруйте отдыхать.

Следующий день прошел в хозяйственных заботах. Артиллеристы заканчивали дооборудование и маскировку позиций, разгружали боеприпасы и оттирали унитары от заводской смазки, обслуживали орудия. Командиры расчетов проводили рекогносцировку, намечали ориентиры и нарезали сектора стрельбы. Несколько бойцов отправились на одном из грузовиков к ближайшей реке за водой – и для бытовых нужд, и для увлажнения грунта впереди капониров, дабы предупредить демаскирующий эффект и загрязнение прицелов поднятой выстрелами пылью.

После обеда прибыли обещанные командованием радисты из отдельного батальона связи, разместившиеся в разбитой под деревьями лесопосадки палатке, куда тут же отправился командир полка. О чем он разговаривал с комбригом, никто не знал, однако наружу комполка выбрался мрачнее тучи. Собрав подчиненных, он коротко сообщил, что, по данным разведки, немецкое нападение начнется завтра между тремя и четырьмя часами утра с массированного авианалета по разведанным целям и артиллерийского удара по приграничным объектам и погранзаставам. Соответственно примерно к полудню переправившиеся через Буг наземные силы уже могут быть здесь. Еще раз напомнив о строжайшей маскировке, особенно в случае появления авиационной разведки, и необходимости усиленного боевого охранения, майор отпустил ошарашенных лейтенантов к подчиненным.

* * *

Неожиданным поздний вызов в штаб обороны Крепости, с позавчерашнего дня возглавляемый капитаном Гончаром, командиром 3-го батальона 333-го стрелкового полка, для лейтенанта Кижеватова не был. Чему уж тут удивляться, учитывая события последних суток?!

Удивляться, товарищи красные командиры, стоило гораздо раньше, например когда пошли перебежчики с немецкого берега, упрямо твердившие на допросах практически одно и то же: гитлеровцы собрали по ту сторону Буга значительные наступательные силы и средства обеспечения, оборудовали склады боеприпасов и горючего и готовят вероломное нападение. Которое начнется с артобстрела крепости ранним утром в двадцатых числах месяца. Даты, правда, назывались разные, от восемнадцатого до двадцать четвертого июня.

После оформления и первичного допроса всех их немедленно отправляли в особый отдел округа. Вот только о том, что они показывали следователям в Бресте, лейтенант Кижеватов, начальник 9-й заставы 17-го Брестского погранотряда, и понятия не имел – рангом, как говорится, не вышел. Но зато после каждого задержания всем причастным в очередной раз строго-настрого напоминалось о необходимости не поддаваться на провокации, не говоря уже про распространение панических настроений среди личного состава и гражданских, особенно членов семей комсостава.

Расправляя под поясным ремнем гимнастерку, Андрей Митрофанович иронично хмыкнул про себя: а вот интересно, те немецкие авиаразведчики, что всю последнюю неделю, окончательно обнаглев, летали над нашей территорией на малой высоте – казалось, плевком сбить можно, не то что из винтовки или счетверенной зенитно-пулеметной установки, – это как, провокация? Может, знак добрососедских отношений и прочего безукоснительного выполнения пакта о ненападении? Или как раз наоборот, самая что ни на есть подготовка к этому самому нападению? Эх, сколько времени зря потеряли! У нас ведь как – пока гром не грянет, мужик не перекрестится, да? Вот именно…

Гром грянул в четверг, девятнадцатого июня, когда командование то ли поверило немецким дезертирам, то ли, что скорее, разведка получила-таки неопровержимые доказательства скорого нападения гитлеровских войск на СССР. И во второй половине дня из штаба округа поступил приказ начать немедленный скрытный вывод из Крепости войск и эвакуировать семьи комсостава. А это, между прочим, почти девять тысяч человек. Девять тысяч! Восемь стрелковых батальонов, артиллеристы, разведка, проходящий военные сборы приписной состав двух стрелковых дивизий, медики, конвойные части НКВД и прочие службы. Плюс три сотни семей комсостава, во многих – по несколько детей, как и в его семье! Их ведь в колонну по двое не построишь, и с орущими дитями на руках ночным маршем, да с веселыми матерками, не погонишь!

Одним словом, очень правильное, хоть немного и запоздалое решение, чего уж там: страшно даже представить, что случилось бы в случае окружения и блокады Крепости, внутри которой оказалась бы заперта такая уйма народу! А если при этом еще и уничтожить артиллерийскими и авиационными ударами склады, арсеналы, казармы со спящими бойцами, инфраструктуру, прежде всего водопровод и электроподстанции? Разгром, никак иначе подобное и назвать невозможно. Причем разгром поистине катастрофический. И с семьями командование правильно решило: гражданских под удар подставлять никак нельзя! Да и вообще, если командир будет уверен, что семья в безопасности, он куда лучше воевать станет, назад поминутно не оглядываясь и не отвлекаясь на посторонние мысли, которые в бою только мешают.

В итоге последние три дня, считая вместе с сегодняшним, слились в один сплошной и не прекращающийся ни на час круглосуточный аврал. Гитлеровцы еще в начале месяца установили на своей территории несколько наблюдательных вышек, откуда отлично просматривалась практически вся территория Крепости и где постоянно дежурили наблюдатели. Поэтому боевые части эвакуировались исключительно в темное время суток, соблюдая строжайшие правила светомаскировки – командиры подразделений гарнизона вполне обоснованно опасались, что иначе ни о какой секретности и скрытности не может идти и речи.

Одновременно – об этом Кижеватов знал, можно сказать, «из первых рук» – НКГБ через своих агентов активно распространял в Бресте и окрестностях слухи о выводе войск в полевые лагеря на плановые маневры. Никакого сомнения, что дезинформация в самое ближайшее время достигнет ушей завербованных немецкой разведкой предателей, у чекистов не было – подобных «элементов» среди местного населения, к сожалению, хватало. Самое интересное, что планы по выводу войск на летние учения на самом деле существовали, по ним части гарнизона крепости должны были уйти в лагеря еще пятнадцатого июня, однако по какой причине их отменили, пограничник не знал.

Днем вывозили гражданских и материальные ценности, стараясь не формировать колонн, привлекающих внимание немецких наблюдателей и авиаразведчиков. Которых, к слову, ни двадцатого, ни двадцать первого в небе заметно не было – ходили слухи, что нашим дали добро сбивать вражеских соглядатаев, что пилоты с удовольствием и выполняют, но подтверждать эти сведения командование не спешило.

Но вроде успели – последние автомашины и запряженный лошадьми гужевой транспорт покинул Крепость буквально пару часов назад, уже в темноте. Первым делом выводились (своим ходом, разумеется, но с полной выкладкой и аж тройным боекомплектом) стрелковые части, вывозились боеприпасы и горюче-смазочные материалы, с минимумом личных вещей эвакуировались гражданские. После возвращения освободившихся грузовиков настала очередь вещевых и продуктовых складов, штабных архивов, которые эвакуировали под охраной бронетранспортеров то ли в Брест, то ли сразу в Минск, и госпитального хозяйства. Судя по всему, командование всерьез допускало, что территория может попасть в руки противника, и старалось не допустить захвата гитлеровцами материальных ценностей и боевого имущества, минимизируя потери.

Что-то, разумеется, оставляли в Крепости, просто не имея ни времени, ни физической возможности забрать с собой, но Кижеватову отчего-то казалось, что за подобные мелочи никто ответственности нести не станет, просто спишут с молчаливого согласия командования как вышедшее из строя или утерянное в ходе боевых действий. Главное – удалось спасти людей. И не просто людей, а подготовленных и обученных красноармейцев, которым совсем скоро придется идти в бой!

Убедившись, что кобура и командирский планшет на своих местах, Кижеватов надел фуражку с зеленым околышем, привычно совместив ребро ладони с козырьком. И, повинуясь всколыхнувшемуся в груди желанию, неизвестно зачем обошел погруженную в темноту квартиру, после отъезда семьи ставшую какой-то чужой, словно отсюда внезапно ушла частичка тепла. Все так же поскрипывал под подошвами сапог крашенный коричневой масляной краской дощатый пол и отсчитывали минуты ходики на стене, однако что-то было не так. Что-то изменилось – навсегда, навечно. И Андрей Митрофанович неожиданно с особой остротой осознал, что больше сюда не вернется. Ни сам, ни с семьей. Раздраженно помотав головой, пограничник торопливо выскочил на крыльцо. Что за глупые паникерские мысли, конечно же, вернется, пусть и не сразу! Недельки через две-три, когда отбросят гитлеровцев от границы да погонят на запад, и вернется. И семья приедет, куда денутся.

За спиной щелкнула закрывшимся «английским» замком дверь, и лейтенант двинулся в сторону штаба, негромко похрустывая сапогами по мелкому речному песку, выстилавшему пешеходные дорожки. Спустя несколько минут быстрой ходьбы по погруженной в полутьму Цитадели Кижеватов уже подходил к входу в штабное здание, возле которого застыл часовой с «трехлинейкой». Примкнутый штык тускло отблескивал в свете ночного фонаря стальными гранями. Отдав честь вытянувшемуся и козырнувшему караульному и зачем-то оглядевшись по сторонам, пограничник скрылся в гулком подъезде. Поднявшись на второй этаж, он остановился возле знакомой двери и постучал:

– Разрешите?

– Заходите. А, это ты, Андрей? Быстро прибежал, молодец. – Комбат-3 333-го стрелкового полка капитан Гончар, ныне назначенный комендантом обороны Крепости, призывно махнул рукой, приглашая внутрь. Пограничник усмехнулся: быстро не быстро, а остальные-то уже в сборе, он, как ни крути, последним пришел! Похоже, волнуется капитан, мандражирует, так сказать, на время не глядит. – Бери стул и падай поближе к столу, в ногах правды нет, особенно в такое время. Если хочешь, кури.

Пододвинув свободный стул, Кижеватов уселся, быстро оглядевшись. В кабинете командира 42-й стрелковой дивизии генерал-майора Ивана Сидоровича Лазаренко, до позавчерашнего дня отвечавшего за оборону Крепости в военное время, было достаточно людно. Большинство присутствующих Андрею Митрофановичу оказались знакомы: вон склонились над расстеленной на столешнице картой командиры рот третьего стрелкового батальона, за их спинами маячат трое его погранцов, занимающих посты командиров отделений. У раскрытого окна, старательно выдувая наружу дым и стряхивая пепел в заполненную окурками пепельницу, расположился незнакомый немолодой артиллерист в звании старшего лейтенанта, судя по возрасту, наверняка недавно призванный из резерва. Поодаль, возле самой стены, еще двое командиров с петлицами инженерных войск – этих Кижеватов, обладающий профессиональной памятью на лица, тоже ни разу не видел.

Внешне все спокойны, но опытного пограничника не обманешь: спокойствие это определенно напускное, на самом-то деле волнуются люди, ох как волнуются! Скрывают просто, чтобы, значит, слабость свою друг перед другом не показать. И правильно делают, кстати. Подчиненным слабость и неуверенность командира видеть ни в коем случае нельзя! Иначе – паника и упаднические настроения, а значит, снижение боеготовности.

Что же до присутствующих в штабном кабинете командиров – тоже вполне понятно: согласно озвученному еще девятнадцатого июня плану, оборона Крепости возлагалась на плечи бойцов его родной 9-й заставы и пехотинцев капитана Гончара. В поддержку выделялись две батареи легких противотанковых пушек по четыре «сорокапятки» в каждой и зенитчики, поскольку анализ прошлых кампаний однозначно показывал, что без танков и авиаподдержки гитлеровцы воевать не станут. Немного, но и не мало, чтобы выдержать первый натиск. А немцы? Пусть себе лупят по пустым казармам и складам, расходуя снаряды и бомбы. Здания-то заново отстроят, главное, людей сберечь да задачу выполнить. Жаль только, что часть ДОТов так и не достроена и не укомплектована в полной мере ни личным составом, ни вооружением и боеприпасами. Правда, этим вроде бы вчера тоже занимались, но крайне сомнительно, что успели что-то изменить. Первую атаку почти наверняка отобьют, а вот затем? Затем, скорее всего, придется отводить людей под защиту укреплений цитадели… отводить тех, кто после этой самой атаки уцелеет, конечно…

– Товарищи командиры, – устало потерев переносицу, позвал Гончар, обращаясь к артиллеристу и саперам. – Подойдите, пожалуйста, к столу. Давайте еще раз оговорим некоторые детали нашего взаимодействия во время… – Комбат на миг запнулся, словно не решаясь окончить фразу, но все же произнес твердым голосом: – Во время завтрашнего немецкого нападения.

Кижеватов понимающе усмехнулся про себя: ну еще бы, когда девятнадцатого до него приказ довели, он тоже немного того… ошалел, ежели не материться. Все они отлично понимали, что война с гитлеровцами, скорее всего, неминуема, но вот когда тебе неожиданно называют конкретное время и дату – это, знаете ли, словно ушат ледяной воды на башку! До сих пор, если уж честно, под ложечкой сосет, противно так, словно он боится. С другой стороны, себе-то к чему врать? Есть страх, есть. Не погибнуть, нет – Родину не защитить да противника на передовом рубеже не остановить. Ну а собственная жизнь? Так он красный командир, и жизнь его все той же Родине и принадлежит. Не был бы готов за Отечество умереть, служил бы в конторе счетоводом каким-нибудь или инженером на заводе стал…

– Товарищ лейтенант, – продолжил Гончар, по всей форме обращаясь к пограничнику. – Нет-нет, сидите. Доложите, пожалуйста, о готовности ваших бойцов.

– Слушаюсь, товарищ капитан, – не стал менять правила игры Кижеватов. – Согласно плану, ночью мы займем оборону казарм триста тридцать третьего стрелкового полка и Тереспольских ворот. Помимо личного состава заставы – а это полторы сотни бойцов, из которых почти половина старослужащие, остальные – призыв прошлого года, все прошли специальную подготовку в округе – под моим командованием находятся еще около двух сотен красноармейцев из числа курсантов школ младших командиров погранвойск, кинологов и автошколы[8]. Последние дни большинство из них находилось в патрулях и секретах, направленных на поиски немецких диверсантов, и потому не успело эвакуироваться. Считаю нецелесообразным использовать их в качестве пехоты при обороне крепости и прошу разрешения уйти сегодняшней ночью в Брест. Там они точно лишними не будут, сами знаете, в городе уже который день то стрельба, то очередная диверсия.

Капитан Гончар хмыкнул и сказал:

– Отвод курсантов спецшкол разрешаю. Не стоит гробить ценных специалистов, на обучение которых страна затратила немалые средства. Но чем мы заполним брешь в личном составе?

– Из Брестского управления наркомата сообщили, что нам в поддержку будет направлен отряд ОСНАЗа НКГБ… правда, когда он прибудет, и прибудет ли вообще, я не знаю. Согласно моему приказу, оружейные комнаты и арсеналы вскрыты, оружие и боеприпасы находятся в подразделениях. С вооружением и боеприпасами проблем нет, у нас девять пулеметов и три пятидесятимиллиметровых миномета с боекомплектами, личный состав заставы еще восемнадцатого июня, до поступления директивы, перевооружен самозарядными винтовками «АВС-38» и «СВТ-40». Кроме того, за последние двое суток мы получили сверх штата три станковых пулемета «Максим» и пять ручных «ДП-27»…

Все присутствующие обменялись понимающими улыбками. Этот аттракцион невиданной щедрости затронул не только пограничников. Батальону так же перепало изрядно сверхштатного вооружения, как советского производства, так и польских трофеев. Вплоть до противотанковых ружей. Откуда у вечно прижимистых интендантов прорезалась столь невиданная щедрость, никто точно сказать не мог. Просто тихо порадовались и… громко выматерились. Поскольку сверхштатное вооружение потребовало формирования сверхштатных расчетов, у которых к тому же на обучение было всего два-три дня, на каковые к тому же пришелся и без того жуткий аврал.

– …так что огневые возможности заставы серьезно возросли, – продолжил Кижеватов. – Гранат тоже достаточно.

– Что с размещением? – спросил Гончар.

– Позвольте. – Поднявшись на ноги, пограничник взял со стола карандаш и склонился над картой Крепости, четкими движениями указывая на необходимые квадраты. – Основные опорные пункты я разместил в этих местах, пулеметные позиции – здесь. Станковые пулеметы разместил тут, тут и тут, у нас их три штуки, ручные – в подготовленных вчера деревоземляных огневых точках усиленного типа, вот в этих местах. Для защиты личного состава во время артобстрела оборудованы перекрытые траншеи и ходы сообщения. Проводная связь налажена, провода заглублены в землю, если не будет прямого попадания, будет работать.

– Грамотно, – поразмыслив несколько секунд, одобрил Гончар. – Добро, если совсем припечет, мы сможем к вам на помощь вовремя подоспеть… если нас самих к тому времени на позициях намертво не зажмут. – Капитан едва заметно дернул щекой, с трудом сдерживая волнение.

– Товарищ старший лейтенант, – взяв себя в руки, обратился он к артиллеристу, – оборудование позиций закончили?

– Так точно, – кивнул тот. – Орудия уже на местах и замаскированы подручными средствами, расчеты получили необходимые указания, боеприпасов, правда, маловато – успели вывезти с артсклада, прежде чем я хватился, но отбить несколько атак сможем. Огонь буду вести преимущественно фланговый, задерживая продвижение бронетехники и транспорта противника вот на этом, – он указал на карте, – и этом направлении. А больше немцам и неоткуда наступать, поскольку они в любом случае привязаны к мостам через Западный Буг и Муховец. Жаль, пушечки у меня слабоваты. – Пожилой артиллерист грустно улыбнулся. – Но тут уж что есть, не обессудьте, товарищ капитан. Продержусь, сколько смогу.

– Понял. Кстати насчет мостов. Что нам саперы хорошего расскажут?

– Мосты подготовлены к подрыву, – начал доклад один из командиров инженерных войск. – Надолго немцев это вряд ли остановит, много времени на то, чтобы навести понтонный мост, им не потребуется…

– Ну, это мы еще поглядим, – не сдержавшись, хмыкнул капитан Гончар. – Под массированным винтовочно-пулеметным огнем мост наводить – это не по Европе парадным строем шагать. Да и наши минометы дотуда вполне добьют – если что, угостим дорогих гостей. Хотя в чем-то вы правы, конечно, надолго они там не задержатся. Продолжайте.

– А вот в этих квадратах мы ночью установили противопехотные минные поля, дороги тоже заминировали, но уже противотанковыми минами и фугасами. Взрывчатка и мины у нас еще остались, жаль, совсем немного, так что, когда… э-э… все начнется, готовы действовать по обстоятельствам.

– Добро, товарищ младший лейтенант, принимается. Ну, что ж, товарищи командиры, тогда обговорим еще несколько моментов, и расходитесь по подразделениям. Про усиленные посты и секреты, полагаю, можно не напоминать? Особенно это вас касается, товарищ Кижеватов, – Андрей Митрофанович молча кивнул. – Вот и отлично, держите на личном контроле. И постарайтесь поспать хотя бы несколько часов, завтра ожидается тяжелый денек. Приказывать я вам, конечно, не могу, но искренне рекомендую так и поступить. Прекрасно понимаю, что все мы уж который день на нервах, но отдохнуть нужно обязательно. Все, продолжаем совещание…

Глава 3

22 июня 2015 года,

окрестности Бреста

После этого странного разговора я приходил в себя почти несколько часов. Всё прокручивал в голове продиктованную информацию. Ох, как же хреново вышло! Наговорил вагон второстепенной ерунды, а многие важные моменты упустил. Ну так ведь не готовился же! Мало, очень мало я знаю про времена Второй Мировой. На уровне школьника – канву основных событий. А надо бы изучить сей вопрос повнимательнее. Вдруг нам опять удастся поговорить? Телефон, послуживший коммуникатором между веками, я теперь всё время носил с собой, проверяя и подзаряжая батарейку.

А знания? Как быть с ними? Пришлось закопаться в Интернет. И чем больше я «выкапывал», тем больше понимал: я НИЧЕГО не знаю по истории Великой Отечественной войны! Ничегошеньки! Все мои «знания», которыми так приятно блеснуть в кругу друзей, когда нетрезвый разговор скатывается с темы хвастовства личными достижениями на «глобальные» вопросы отечественной истории и мировой политики (а с них на баб и отдых), – пустышка! Коллекция мифов…

А с другой стороны, тот сумбур, что я вывалил на Вождя, легко мог оказаться наиболее правильной подачей информации – Сталин внимательно перечитает заметки, рассортирует, САМ выявит наиболее важное. Потому как готовых решений для минимизации последствий трагедии сорок первого года ДО СИХ ПОР не придумали! Чтобы хоть как-то избежать огромных потерь в людях, технике и территориях, надо было самим наносить удар в январе 1941 года. Пока у немцев на границе было не более тридцати дивизий. Да и то шансы на победу не столь велики: без боевого опыта командиров всех уровней, без «прикатки» техники, без сколачивания подразделений, многие «гениальные» задумки не могут быть воплощены в жизнь.

К примеру, нет смысла пытаться формировать за четыре дня до начала войны воздушные армии. Да и вообще, их создание в сорок первом году, даже весной – несбыточная мечта. В принципе создать-то можно, а вот использовать с толком данный «инструмент» не выйдет. Чтобы научиться этому, советскому командованию надо пройти через «горячее» лето и «пылающую» зиму первого года войны.

Столь же нелепыми будут любые политические реформы. Выпустить из ГУЛАГа всех политических? Глупость несусветная: кроме сидящих по доносам своих же коллег технических специалистов, там хватает и всякой сволочи, бездельников, партийных карьеристов, гадящих вполне реально. Распустить колхозы? Еще того хлеще – остаться без базиса перед лицом самой страшной в истории нашей страны войне.

После всех метаний и вполне интеллигентских рефлексий (хотя я никогда не причислял себя к интеллигентам – у меня профессия есть!), моя совесть немного притихла от мысли, что даже простое предупреждение о точной дате нападения – большое благо. Надеюсь, что в этот раз наших бойцов не застанут спящими в казармах, а боевую технику – на стоянках, с разобранными для ремонта и профилактики двигателями. И патроны с опечатанных складов раздадут в части, и самолеты заправят топливом и боеприпасами.

Но в душе все равно шевелился червячок сомнения – ведь можно, можно было сказать больше! На всякий случай я хорошенько подготовился к новому разговору – забил в планшет кучу разной полезной информации. Вплоть до подробнейших карт боевых действий, с точным указанием расположения немецких и советских частей, количества солдат, техники и маршрутов движения.

Утром третьего дня после разговора, в воскресенье 21 июня, я не выдержал и, торопливо побросав в дорожную сумку бритвенные принадлежности, трусы, носки и запасную рубашку, рванул на «Субарике» в направлении западной границы. Мне почему-то до зубовной боли захотелось побывать в Бресте, своими глазами посмотреть на Крепость, пройти по местам, где наши предки приняли неравный бой, но не сдались.

Тысячу километров я пролетел почти без остановок, добравшись до места назначения поздним вечером. На ночлег устроился в гостинице поселка со смешным названием Бульково, неподалеку от города. Привычно проверил перед сном заряд аккумуляторов смартфона и планшета (всё было в норме – я постоянно, через равные промежутки времени, подзаряжал девайсы от прикуривателя, не давая уровню опуститься ниже 50 процентов) и мгновенно отрубился, едва успев прилечь на кровать в удивительно чистом и уютном, хотя и очень маленьком, номере.

Приснилась мне почему-то армейская юность. Торжественное построение на плацу родного училища и я – молодой новоиспеченный лейтенант, подкидывающий вверх фуражку. Видимо, так мозги пытались настроиться на нужный лад.

Проснулся перед рассветом, сказалась привычка спать не больше пяти часов. Правда, дома я ложился гораздо позже полуночи, а вчера «срубился» в детское время – в начале одиннадцатого. Поплескавшись под душем и почистив зубы, я присел, чтобы перекусить купленными в придорожном кафе бутербродами, и наконец более-менее спокойно подумал: а на хрена я вообще сюда приехал?

Принять участие в церемонии памяти? Я несколько раз видел по телику – такие устраивают в Крепости 22 июня. Пройтись по развалинам, обожженным взрывами бомб и снарядов, обильно окропленным кровью советских бойцов? Проникнуться обстановкой? Пожалуй… все равно на месте, в Москве, мне бы не усиделось! Решено – еду в Брестскую крепость!

Первую странность заметил, отъехав от поселка метров на двести – проскочив неширокую полосу легкого тумана, вдруг увидел, что дорога, по которой я накануне проезжал, изменилась волшебным образом. Словно ночью тут прошлись тяжелые бульдозеры, содрали весь асфальт и оставили после себя щебёночные «волны». Дальше непонятки пошли косяком – пискнул навигатор, на экранчике высветилась надпись: «Потеряна связь со спутниками». Я машинально достал и проверил смартфон – он тоже показывал отсутствие связи.

– Что за?.. – сказал я вслух и тут увидел в светлеющем утреннем небе… идущие на восток самолеты.

Самолеты были… старыми. Летели, на мой взгляд, довольно медленно. Гудели моторами. На современные военные или гражданские аппараты не походили совершенно. Больше всего они напоминали бомбардировщики, виденные в кадрах кинохроники времен Великой Отечественной войны. Я не большой знаток антикварной техники и не могу вот так, всего лишь по силуэту, определить тип летательного аппарата, однако мне почему-то показалось – самолеты немецкие. Как-то само собой вспомнилось название – «Ю-88». Просто от пикировщика «Ю-87» (тоже виденного в кинохрониках) они отличались наличием двух двигателей. Хотя с тем же успехом самолеты могли оказаться какими-нибудь «Хейнкелями».

Нет, я, конечно, знал про реконструкторов. И видел у них на «пострелушках» нехилую технику – совершенно аутентичные танки и бронемашины. Но чтобы они использовали самолеты? Очень сомнительно! Да и наскреби они даже пару десятков разнокалиберных машин – об этом бы трубили на всех телеканалах.

Я остановился на обочине и вылез из автомобиля. Самолеты продолжали пролетать надо мной большими группами. И как-то вдруг в памяти всплыли строки песни: «Двадцать второго июня, ровно в четыре часа…» Смотрю на часы – три тридцать.

И тут вдруг полыхнуло на западе! Окутанный легким туманом город Брест подсветился многочисленными яркими вспышками. А через пару секунд до меня докатился звук. Любой человек, служивший в армии, не смог бы перепутать этот грохот ни с чем другим, ни с громом, ни с салютом – там, у границы, работала артиллерия. Много пушек. Десятки, а то и сотни стволов.

Первой мыслью было: на Белоруссию напало НАТО! Но почему с использованием антикварных самолетов? Разум еще цеплялся за привычные штампы, придумывал происходящему рациональное объяснение, однако в глубине души я понимал – что-то случилось со мной. Снова случилось… Только на этот раз из прошлого прорвался не голос вождя, а ВСЁ прошлое. Целиком! Или, вернее, это я сам неведомым образом провалился… Куда? Да, мать его, скорее всего именно в 22 июня 1941 года!

Это открытие настолько потрясло меня, что минут пять я просто простоял, тупо глядя то на взрывы, то на пролетающие бомбардировщики. Но в какой-то момент что-то неуловимо изменилось. В сплошной грохот вплелись посторонние нотки. Я не сразу сообразил, что перемена звукового сопровождения артобстрела вызвана… вступлением в бой нашей артиллерии! Да, подали голос мощные орудия на нашей стороне! И не прошло и трех-четырех минут, как количество вспышек взрывов в нещадно обстреливаемом немцами Бресте пошло на спад. Видимо, наши артразведчики засекли позиции немецких батарей и теперь раскатывали их тяжелыми гаубицами. Но как же так? Насколько я помнил источники, в первые часы войны Красная Армия практически не вела контрбатарейной борьбы, настолько был силен фактор внезапности. Просто не успели занять позиции, потеряв матчасть и большую часть личного состава прямо в местах постоянной дислокации. А здесь… а здесь, получается, наши успели вывести орудия из парков… заранее? Значит, все-таки помог мой разговор с Вождем? Успели наши подготовиться?

Тут и в небе появились новые участники – сверху на немецкие бомберы упали сотни (как мне показалось) юрких маленьких самолетиков, некоторые даже с двумя крыльями. Красивые, словно на воздушном параде, ряды двухмоторных «Юнкерсов» (или «Хейнкелей») мгновенно рассыпались. Хваленые асы люфтваффе явно не ожидали никакого противодействия! Вот загорелся и пошел к земле первый бомбардировщик, вот второй, вот уже и третий… А, нет! Третьим оказался сраженный хвостовым стрелком биплан с красными звездами на крыльях. Бой в небе начал набирать обороты – количество горящих машин увеличивалось с каждой секундой. К земле, оставляя дымные следы, устремились уже десятки самолетов. К сожалению, сбитых было примерно поровну. Но и такие потери оказались для немцев неприемлемыми – я заметил, что один из бомберов вывалил свой груз прямо в «чистое поле» и, облегченный, развернулся на запад. Ага, еще один торопливо и неприцельно сбросил бомбы и попытался удрать. Тщетно – его догнали и сбили.

Однако праздник расстрела неприкрытых бомберов продолжался недолго – через пять – семь минут на выручку своим избиваемым бомбардировщикам прилетели немецкие истребители. Карусель воздушного боя закрутилась с новой силой. Эх, нашим бы пропустить бомберы в глубь своей территории, километров на сто-двести. И там спокойно бить… Не додумали, выходит, опыта маловато. А может, просто побоялись пропускать – мало ли на какой объект нацелены немцы – кто-то на Минск, а кто-то на Кобрин. Вот и пропускай их, а потом последствия расхлебывай.

Я следил за сражением в воздухе еще полчаса. За это время большинство бомбардировщиков или было сбито, или развернулось и удрало на свою территорию. Истребители продолжали свою «собачью свалку» еще минут пять, пока у обеих противоборствующих сторон не закончилось топливо и боеприпасы. Небо постепенно очистилось. Пора и мне подумать о своих дальнейших действиях.

Ну, с главным из «интеллигентских» вопросов: «Кто виноват?» всё вроде бы понятно – виновата та самая сила, соединившая четыре дня назад мой мобильник с телефоном Сталина. И теперь я воочию наблюдаю промежуточные итоги этого разговора.

А вот второй «интеллигентский» вопросец: «Что делать?» так и стоит на повестке. Что МНЕ теперь делать, куда деваться? Поехать в Брест? Так там сейчас явно будет не до меня – немцы прорвутся в город уже через пару часов. И не дай бог, меня в «Субарике» примут за врага – долго разбираться не будут – полоснут из пулемета и всё, поминай как звали. Не поболтать больше с Вождем, не поучить его уму-разуму…

Ехать в Кобрин? Более здравая мысль – там штаб 4-го корпуса, там должно быть гораздо спокойней, все-таки полста километров от границы. По крайней мере, сразу на поражение стрелять не будут, сначала попытаются разобраться, что за человек к ним приехал на чудо-автомобиле.

Решено: еду в Кобрин!

Не успевший остыть движок «Субару» завелся с пол-оборота. Я вырулил на дорогу (если так можно было назвать это «направление») и поехал в сторону шоссе. Ехал медленно, опасаясь разбить подвеску на колдобинах. К счастью, погода стояла сухая, жидкой грязи на полотне не было и препятствия отлично просматривались.

И вот, засмотревшись, увлекшись процессом выбора правильной траектории среди ухабов и ям, я перестал следить за окружающей обстановкой, за что немедленно поплатился. «Субарик» проехал примерно километра полтора, я уже видел насыпь идущего с востока на запад Московского шоссе, как позади машины что-то грохнуло и меня осыпало осколками стекла. И не только стекла – ударив по тормозам, я несколько секунд зачарованно пялился на большой иззубренный осколок, торчащий из внутрисалонного зеркала заднего вида. Смерть пролетела в десятке сантиметров от моей головы.

Что это вообще было? Выйдя из шокового состояния, я рванул ручку, чуть не вырвав ее из крепления, распахнул дверь и буквально вывалился из машины. Быстро осмотрелся по сторонам, прячась за кузовом – вокруг никого. Шальной снаряд? Так до границы больше десятка километров! Сюда только тяжелые орудия могут добить, а дымящаяся в полусотне метров сзади воронка от взрыва, чуть было не отправившего меня на небеса, не выглядит очень большой. Сюда явно не «чемодан» прилетел. Да будь это снаряд тяжелого орудия, я бы сейчас тут не ползал. От «Субарика» только куски железа остались бы, а от меня – пара килограммов мяса, тонким слоем размазанного вокруг. Погоди-ка, я чуть не отправился на небеса?.. Небеса, блин!

Торопливо поднимаю голову к небу. Точно! На довольно большой высоте виден двухмоторный самолет, который, форсируя движки, что было заметно по дымным выхлопам из патрубков, удирал на запад. Видимо, это один из немецких бомбардировщиков, «облегчился» «куда бог пошлет», вряд ли он с такой высоты рассчитывал попасть в одиночную движущуюся цель вроде моего автомобиля. Вот так повезло!

Определив причину незапланированной остановки, я обошел «Субарик» по кругу. Твою мать!!! В заднем борту, кроме разбитого стекла, множество других повреждений – оба фонаря разбиты, бампер просто решето, но что самое хреновое – покрышки в клочья. Причем на обоих задних колесах, а запаска у меня только одна. Да и та в багажнике, которому больше всего досталось. Ну-ка, глянем…

С трудом подняв перекореженную крышку, я заглянул в багажник. Ящик с инструментами и пластиковый кейс с домкратом – в клочья, гаечные ключи разбросаны по всему полику. Резкий запах бьет в нос – пробило аэрозольный баллончик с «вэдэшкой», универсальной смазкой. А что с запасным колесом? Приподнимаю панель полика… Трындец запаске – на покрышке множество рваных дыр. И к запаху «вэдэшки» добавился новый аромат – бензина. Похоже, что и бак пробит. Всё, блин, отъездился…

А до Кобрина добрых три десятка километров и ходок из меня… Неважный ходок, прямо скажем – я долгих прогулок не люблю, на работу и домой исключительно на машине мотаюсь, активному отдыху предпочитаю диван и пиво. Хорошо хоть зарядку по утрам делаю, на турнике подтягиваюсь, чтобы жиром не заплыть. Но три десятка километров… А что делать? Оставаться на месте? Так, насколько мне помнится из истории (а сейчас, после дотошного изучения именно этого периода, я весьма неплохо «владел матчастью»), Брест будет окружен немцами примерно к полудню. И хотя тут утро первого дня войны сразу пошло не так, как было в моей реальности, но проверять степень изменения обстановки как-то не хотелось. Да, наши вполне могли вывести войска из Крепости, взорвать мосты и сделать еще множество полезных и добрых дел. Но немцы – мужчины серьезные. Вояки опытные, изобретательные, инициативные… найдут, чем ответить на внезапное изменение обстановки. Поэтому – надо идти, уносить ноги и прочие жизненно необходимые организму части тела в безопасное место. Может, я попутку какую поймаю?

Я быстро закинул в спортивную сумку разбросанные по салону гаджеты, бутылки с водой и упаковки «сухого корма». Переложил в карман брюк своего постоянного спутника – складной нож, прошедший со мной, как я шутил, «две войны». Им и колбаску можно порезать, и огурчики с помидорчиками на закусь. И плохих людей… Были прецеденты в далеком прошлом.

Что еще полезного прихватить? Китайские гаечные ключи из ремонтного набора? Ага, из хромомолибденового сплава, как писалось на этикетке! Нервно рассмеявшись случайной шутке, я еще раз осмотрел усыпанный битым стеклом салон и воняющий бензином багажник «Субару». Ну, вроде бы все более-менее ценное прихватил.

Хотя, конечно, самое ценное в моем автомобиле – сам автомобиль. С невиданным здесь компактным инжекторным двигателем, с оригинальной подвеской и полным приводом. Не считая бортовой электроники. На мгновение мелькнула мысль бросить спичку под днище, где уже набралась большая лужа бензина. Но дурная идея сразу улетучилась – попади «Субарик» к нашим, это же какой технологический прорыв можно организовать, особенно в довесок к тем сведениям, что хранятся на десятке флешек. А если достанется немцам – им все равно это чудо японского автомобилестроения не поможет войну выиграть. В «тот раз» проиграли, а в этот тем более огребут. Вон как наши «ястребки» немецкие бомберы разогнали! Любо-дорого посмотреть! Надеюсь, что и дальше игра пойдет не в одни ворота, как «в прошлый раз».

Перекинув ремень сумки через плечо, я бодро зашагал к шоссе, периодически посматривая на небо, чтобы с него опять не прилетел новый нежданный подарочек. Но самолетов не наблюдалось. Вообще ни одного. Удивительно – вот буквально несколько минут назад наверху ревело, рычало, татакало и бумкало, а сейчас – тишина. Похоже, что уцелевшие вернулись на родные аэродромы и сейчас торопливо заправляются топливом и пополняют боекомплект. Интересно, кто успеет первым?

Денек обещал быть жарким. Во всех отношениях. Светать начало всего час назад, а то и меньше, но температура воздуха уже поднялась до приятных восемнадцати градусов. Что же будет в полдень? В хорошем темпе я дошел до шоссе, поднялся на невысокую насыпь и огляделся. На западе что-то горело. Черт, да что значит «что-то»? Черные столбы поднимались почти по всему горизонту. И в самом Бресте, и на юг от него. На севере дыма почему-то было чуть меньше. На востоке, в стороне Кобрина, тоже виднелись три или четыре дымовых столба. А не слабо нашим досталось!

В ближайших окрестностях никакого движения не наблюдалось – шоссе будто вымерло. Это, в общем, было объяснимо – только что закончился первый огневой налет. Военнослужащим сейчас ездить некуда, вся их «работа» должна происходить в ППД или на оборонительных позициях – они растаскивают завалы, собирают и перевязывают раненых, подсчитывают невосполнимые потери, проверяют оружие, тащат боеприпасы. И мне хотелось бы думать, что большая часть бойцов встретила войну именно в оборонительных сооружениях, а не в пунктах постоянной дислокации. Впрочем, гражданским тоже не до поездок друг другу в гости – они вообще должны в шоке пребывать.

Оценив обстановку, поправил ремень сумки и двинулся на восток. С шумом втягивая ноздрями пахнущий гарью воздух, я выдыхал ртом, старательно синхронизируя дыхание с ритмом шагов, но все равно, через пятнадцать минут довольно быстрой ходьбы, одолев, как мне показалось, километра полтора, изрядно запыхался. И ведь это только начало пути, впереди еще километров тридцать, а то и сорок! Жаль, что навигатор сдох, сейчас бы точно расстояние до цели узнал. Впрочем, чем бы это знание мне помогло? Минут через десять дыхание сбилось окончательно и пришлось резко снизить темп. Теперь я еле плелся, но натруженные незнакомой нагрузкой ноги предательски болели. Хорошо хоть, что догадался надеть для поездки в Белоруссию «спортивные» туфли на толстой и мягкой, как у кроссовок, подошве, а не обычные городские полуботинки. А то бы сдох километром раньше!

После часа неспешной (вынужденно неспешной!) «прогулки» я почти полностью вымотался, взмок, сбил дыхание. В довесок ко всему вышеперечисленному судорогой свело мышцы на моей «больной» ноге – правой. Как правило, все травмы, синяки, ссадины, вывихи и переломы приходились именно на нее. Захромав, я понял, что пешая часть моего маршрута закончена и надо искать альтернативный способ транспортировки бренного тела гостя из будущего.

Сбросив сумку с плеча и вытерев обильно струящийся по лбу пот, снова тоскливо оглядываюсь по сторонам. Шоссе по-прежнему пустынно. А вот это уже странно! Больше часа прошло после нападения – уже должны появиться первые ласточки будущего броуновского движения – делегаты связи. А за ними на дорогу выйдут санитарные машины, технички, грузовики с боеприпасами. Потом начнется передислокация резервов и шоссе забьется под завязку колоннами пехоты, танками, бронемашинами, артиллерийскими тягачами. Но сейчас… хоть бы один мотоциклист мимо проехал – так нет никого! Ни к фронту, ни с фронта… Тишина!

Внезапно рядом со мной, обдав клубом пыли, тормознул небольшой грузовичок. И как это я проворонил его приближение? Из кузова на меня с любопытством смотрели два молодых солдатика в лихо заломленных пилотках и непривычного покроя гимнастерках без погон. За правым плечом у каждого висела винтовка, почему-то с примкнутым штыком. Впрочем, после трехсуточного серфинга по Интернету в поисках инфы о Великой Отечественной, я знал почему. Трехлинейки пристреливались со штыком.

«Главное – не назвать этих ребятишек солдатами! – вдруг подумалось мне. – Здесь пока даже звания такого нет – рядовой!»

Пока мы с бойцами пялились друг на друга, из кабины грузовичка, скрипнув дверью, выбрался военный чуть более старшего возраста, чем красноармейцы. Правда, не больше, чем года на два-три. Этот парень имел на петлицах по четыре треугольничка и вместо пилотки носил фуражку с черным околышем.

«Четыре треугольника – это знаки различия старшины! – немедленно вспомнил я. – А черный околыш означает принадлежность к техническим службам. Да, вот и пушечки скрещенные на петличках – артиллерист!»

– Здравия желаю, тарщ старшина! – первым разговор начал я.

– Здравия желаю, товарищ… – Старшина замялся, не понимая, как меня идентифицировать.

А я не спешил ему помочь, продолжая беззастенчиво пялиться на ребят, их обмундирование, оружие, грузовик. Ведь это всё НАСТОЯЩЕЕ! Это не реконструкция, это действительно мои предки. Ну, не прямые, понятно, хотя оба моих деда, по отцовской и материнской линиям, участвовали в войне.

Но именно что «участвовали» – мамин отец пять лет просидел в штабе Каспийской флотилии, в комендантском взводе, умудрился из сержантов дослужиться до звания младшего лейтенанта, и в 1945 году даже получил медаль «За оборону Кавказа», коей жутко гордился. Я в детстве думал, что мой дед герой – весь его пиджак был увешан наградами. Как потом выяснилось – юбилейными медальками. А про геройство деда на ниве комендантской службы мне потом, уже в юности, бабуля рассказала.

Отец папы тоже не успел повоевать, но по другой причине – погиб в первые дни войны на Юго-Западном фронте. Так что мои непосредственные предки никак не могли оказаться здесь и сейчас, уж это я знал достоверно.

Старшина, заметив мое повышенное внимание, напрягся. Зачем-то оглянувшись на стоящих в кузове бойцов, словно в поисках моральной поддержки, он положил ладонь на кобуру. Но в этот самый момент наверху засвистело. Красноармейцы и я синхронно подняли глаза к небу – с одинокого, летящего на довольно большой высоте самолета на нас падали несколько черных капелек. Бомбы!

Умом я понимал, что надо что-то сделать, отбежать в укрытие, но ноги, будто в страшном сне, приросли к земле, а тело охватила странная слабость. Я застыл возле грузовика, подобно соляному столбу, даже дышать перестал. Бомбы уже совсем близко, видно, как они слегка вращаются вокруг своей оси. Неужели моя поездка к Вождю вот так и закончится, практически на самом старте?

Я отчаянно рванулся и… ткнулся мордой в какую-то стенку. Откуда она в чистом поле? Так это же павильон автобусной остановки! По-белорусски аккуратной, чистенькой, даже матерные граффити на стенах почти отсутствуют. Полуторки с бойцами и самолета в небе не было. Да и шоссе изменилось самым радикальным образом, одевшись в асфальт. Это что же – меня назад перекинуло? Выходит, что воздушный бой, взрыв бомбы, посеченный осколками «Субарик», красноармейцы на полуторке… остались в далеком прошлом.

– Блин, в общем и целом съездил удачно! – вслух сказал я, подводя итог произошедшему. – Машину только жаль, хороший был автомобильчик…

До Бреста я добрался всего через час – почти сразу к остановке подошел автобус, везущий в город толстых теток из окрестных деревень. Судя по кошелкам с клубникой, на базар. Высадили нас на автовокзале, откуда я за пять минут дошел до железнодорожного вокзала. Немного подумав, купил билет на поезд до Москвы, отправляющийся около полудня.

И только потом присел в зале ожидания, продолжая внутренний монолог, начатый в автобусе:

– Неужели у меня получилось изменить историю? Всего одним звонком? Ведь не было в нашей реальности такого грандиозного воздушного сражения!

Вдруг в какофонию бурлящего вокруг меня зала ожидания вплелся какой-то привычно-домашний звук. Я недоуменно завертел головой, стараясь уловить его источник. Звук шел из дорожной сумки. Блин, да ведь это пищит планшет! На него поступил вызов? Но как? Дело в том, что симка на планшете у меня использовалась только для Интернета, поэтому ее номер я никому не давал – просто не было необходимости, для общения вполне хватало телефона.

С замиранием сердца я вынул гаджет из чехла. Так и есть – входящий звонок. Определился номер звонящего – «Батоныч». Я несколько секунд недоуменно пялился на имя абонента. Поскольку никаких «телефонных книг» на планшете отродясь не было, определиться номер не мог никак, даже если Батоныч действительно сумел бы каким-то волшебным образом дозвониться. Неужели… снова? Осторожно, словно боясь спугнуть, тыкаю пальцем в значок ответа.

– Слушаю! – буквально прохрипел я сиплым от волнения голосом. Несколько секунд из динамика планшета не слышалось ни единого звука, а затем послышался такой знакомый голос…

– Товарищ, это снова ви? – раздался из динамика голос с характерным акцентом.

– Да, товарищ Сталин, это я!

– Ви оказались правы, товарищ… простите, я так и не спросил, как вас зовут!

– Виталий, товарищ Сталин! Меня зовут Виталий Дубинин!

– Ви оказались правы, товарищ Дубинин! – повторил голос из динамиков планшета. – Немцы напали на нас, как ви и предсказывали – буквально два часа назад. У нас здесь сейчас воскресенье, двадцать второе июня, почти пять часов утра. Но ми благодаря вам приняли меры и, насколько мне успели доложить из Генерального штаба, успешно отражаем немецкое нападение!

– Я видел, товарищ Сталин! – сказал я, оглядываясь.

Сидящий рядом пожилой благообразный мужчина вздрогнул, услышав мое обращение к собеседнику.

– Видели? Но как? – удивился мой собеседник.

– Да я каким-то неведомым образом перенесся к вам… – вздохнув, ответил я. – Сам не понимаю, как это произошло! Я был в окрестностях Бреста, километрах в пятнадцати-двадцати от границы. Но где-то через час меня перебросило назад. К тому времени обстрел Бреста практически прекратился. Тут, правда, непонятно – то ли он и по плану должен был идти всего тридцать минут, то ли нашим все-таки удалось подавить немецкие батареи. И воздушный бой постепенно затихал – истребители успешно разогнали бомбардировщики. Понеся при этом довольно большие потери. Как бы не три к одному.

– Вот как… – Сталин на несколько секунд замолчал, вероятно обдумывая, как получить выгоду от моего физического нахождения в его времени. – Если ви еще раз вдруг окажетесь… у нас, немедленно свяжитесь со мной. Я дам команду на ваш поиск, но… там сейчас такая обстановка…

– Я понимаю, товарищ Сталин… Постараюсь отъехать подальше от границы, а ваши люди подберут меня в безопасном месте. Дело в том, что после нашего первого разговора я подготовился: набрал много полезной информации по всему ходу войны. И не только про войну, но и по экономике, политике, науке, технике – почти весь спектр! Мне обязательно нужно с вами встретиться! Срочно встретиться!

– Слюшаю! – Голос Сталина тут же посерьезнел, а из динамика планшета послышался шелест бумаги. Качество связи было просто изумительным, и это наталкивало на мысли о том, что вряд ли Сталин говорит со мной с помощью примитивного угольного микрофона аутентичного для его времени телефона…

– Я тут посидел на форумах, пообщался с народом и вот что высидел: во-первых, нам бы надо оттянуть на как можно более долгий срок вступление в войну тех стран, которые пока еще в нее не вступили. В первую очередь – Финляндии и Венгрии. А в нашей истории Финляндия вступила в войну 25 июня после атаки нашими ВВС восемнадцати финских аэродромов. До этого с территории Финляндии действовали только немецкие ВВС и ВМС…

– Кхм… ви считаете, что, если ми не нанесем этого удара, нам удастся избежать участия Финляндии в войне?

– Нет, – мотнул я головой, в очередной раз наткнувшись на ошарашенный взгляд соседа. – Не удастся. Точно не удастся! Хрена лысого финские «ястребы» упустят возможность поквитаться за Зимнюю войну. Но если получится оттянуть полномасштабное участие Финляндии в войне хотя бы на неделю-другую – и то будет очень хорошо. А вот на это шанс есть. Потому что именно во время налетов с двадцать пятого по тридцатое июня парламент и президент страны Ристо Рити объявили, что Финляндия вновь стала жертвой советской агрессии и вынуждена вступить в войну. Если же финским «ястребам» придется уламывать парламент чуть подольше, нам, возможно, за это время удастся чуть лучше подготовиться, построить оборонительные рубежи и удержать Петрозаводск. Да и удар в этом случае можно подготовить намного лучше. А то в нашей истории… ну, которая была до изменения… от четырехдневных налетов трехсот бомбардировщиков финны, по их собственным учетам, потеряли всего один самолет. Да и тот всего лишь повредили. Разведывательное обеспечение операции оказалось из рук вон плохим. Например, наши упорно старались разбомбить некий аэродром Порво, которого у финнов вообще не существовало! А вполне реальный аэродром Везивехмаа, где базировались тридцать «Брюстеров», основные силы наиболее боеспособной истребительной авиагруппы под командованием майора Магнуссона[9], наши самолеты за четыре дня вообще не сумели найти. То есть реальных потерь эти налеты финнам не нанесли, зато дали в руки их «ястребам» отличный аргумент для скорейшего вступления в войну. Тем более что, не найдя аэродромов и боевых подразделений, которые оказались отлично замаскированы, наши самолеты нанесли удар по электростанциям, промышленным предприятиям и другим целям в городских кварталах. Вследствие чего несколько поколений финнов верило, что целью советских бомбардировок были не военные объекты, а именно города. Представьте, как они к нам после этого относились и насколько стойко сражались…

– Понятно… – от голоса, которым было произнесено это слово, у меня мурашки по коже пошли.

И я запнулся, не успев сообщить Сталину, что наши летчики, наоборот, понесли довольно значительные потери. По некоторым оценкам, за четыре дня налетов от действий финских и немецких истребителей, зенитной артиллерии и, как это ни прискорбно, от «дружественного огня» было потеряно около восьмидесяти самолетов. Впрочем, даст бог, в этот раз все будет несколько по-другому. Предыдущей-то полученной от меня информацией Иосиф Виссарионович распорядился куда как с толком. Ну, если судить по тому, что видели мои глаза…

– А, и насчет Венгрии… – продолжил я после некоторой паузы. – Ее вступление в войну произошло из-за того, что двадцать шестого июня советские самолеты по ошибке разбомбили город Кошице. По ошибке. Поскольку на самом деле летели на словацкий город Прешов. Но заблудились.

В динамике раздался сухой треск. Похоже, у Сталина сломался в руке карандаш… Ну еще бы, такие новости о ляпах самой лелеемой части РККА – военно-воздушных силах.

– Но это не единственная версия! – поспешно добавил я, опасаясь, как бы Иосиф Виссарионович не испортил ситуацию, одним махом оставив ВВС без руководства. Даже такого, малокомпетентного и явно неадекватного. Впрочем, по итогам разгрома первого года войны всё командование ВВС все равно попало под раздачу. Рычагова сняли еще до начала войны, а двадцать четвертого июня вообще арестовали и потом расстреляли. Жигарев снят в сорок втором и отправлен на Дальний Восток.

Уж не знаю, как бы воевали арестованные Алкснис (сейчас уже расстрелянный), Локтионов и Смушкевич (еще ожидающие расстрела), но те, кто пришел после них, облажались по полной. Однако что-либо советовать Сталину в этом отношении я не собирался. Кто его знает, как оно там было на самом деле, то есть кто на самом деле и в чем виноват и что реально было необходимо сделать… Если только намекнуть, что у него вскоре образуется жуткий дефицит подготовленного командного состава и поэтому кое-кого из пока еще не расстрелянных «врагов народа» стоит попридержать, а потом, может быть, и как-то использовать. Хотя бы, для начала, в штрафных батальонах…

– Еще есть предположения, что это была провокация немцев, которые использовали для налета трофейные польские бомбардировщики «Лось», очень похожие на наши СБ. Или румыны. У них с венграми давние «терки», окончательно не прекратившиеся даже сейчас, в двадцать первом веке… Румыны-то вступили в войну против нас вместе с немцами – двадцать второго июня и имели серьезные опасения, что если венгры не будут втянуты в войну с СССР, то сохранят силы, и после, несомненно, по их мнению, победоносного окончания войны ослабленная потерями румынская армия может подвергнуться атаке полнокровной венгерской…

– Понятно… – прозвучало из динамика уже гораздо более спокойным тоном.

– Но главной пока является версия именно об ошибке советских бомбардировщиков, – осторожно добавил я. Не хватало еще, чтобы успокоенный немецкой или румынской версиями Иосиф Виссарионович расслабился и… впрочем, вот я идиот: кого тут учить надумал?!

– Не беспокойтэсь – разберемся! – Голос Сталина снова посуровел, но уже не настолько, как в первый раз. А потом его голос снова подобрел:

– Ви настоящий кладезь бесценных сведений, товарищ Дубинин! – мне показалось, что Вождь усмехнулся. – Нам непременно нужно встретиться!

– Так точно, товарищ Сталин! – почему-то по-уставному ответил я.

– Тогда, как снова окажетесь в нашем времени, постарайтесь как можно бистрее связаться с любим особим отделом. Я дам команду, чтобы вас, по представлении, немедленно переправили в Москву… Товарищ Дубинин, ви меня хорошо слышите?

– Так точно, товарищ Сталин! Слышу громко и четко! – снова по-армейски ответил я. Слышимость оставалась просто великолепной.

«Блин, да как мы вообще можем разговаривать? – мелькнула мимолетная мысль. – Через ноосферу Земли, мать ее? Совершенно ясно, что дело тут не в чудесах техники: вряд ли мой корейский планшет сумел подключиться к правительственной связи образца сорок первого года».

– О! Как ви по-военному отвечаете! – удивился собеседник. – Ви военный? Я как-то в прошлый раз забыл спросить… не только ваше имя. Хотя если подумать… то те сведения, которые ви мне дали тогда…

– Да, товарищ Сталин, я военный! Правда, бывший… – чуть смутился я. – Комиссовали после ранения.

– Ви воевали? Когда? С кем?

– Можно сказать, что усмирял внутренний мятеж – после распада Союза некоторые провинции России тоже решили отделиться, вот армию и кидали…

– Что?!! – буквально проревело из динамика. Сидящий рядом пожилой дядька аж подскочил. – Советский Союз распался?!! Как?!! Когда?!!

– В девяносто первом году, товарищ Сталин! Как?.. – Я замялся.

И что тут отвечать? Предательство? Но чего стоит страна, которую можно разрушить простым предательством? И как тогда объяснить, откуда в ПЛАНОВОЙ экономике может появиться такое понятие, как «недострой»? Как в ПЛАНОВОЙ экономике мог появиться такой субъект, как снабженец-«толкач»? А эти пресловутые выезды в «колхоз»? В СССР даже анекдоты ходили: «Для какой цели в СССР создается группа, объединяющая математика, физика, военного, музыканта, филолога и педагога? – Для уборки картошки!» или «Ну что, у вас опять мяса нет? – У нас нет рыбы. Мяса нет в магазине напротив». До какой же степени надо было довести народ, чтобы он позволил разрушить свою страну за доступ к колбасе и шмоткам! Да что там позволил – сам же радостно и разрушил, поддержав всяких уродов, обещавших колбасно-джинсовое изобилие. И ведь как сейчас жалеем… но из песни слова не выкинешь!

– Не знаю… – вздохнул я. – Многое было. И предательство. И обман со стороны верхов. Уже после распада выяснилось, что, несмотря на победные реляции, реально не был выполнен план ни одной пятилетки. То есть во времена СССР мы этого не знали, но все равно это чувствовалось. На собственном кармане, так сказать. А вообще, версий много…

– Нет, товарищ Дубинин, ви совершенно определенно должны добраться до меня! – решительно сказал Вождь после довольно длительной паузы. – Нам определенно нужно поговорить. О многом, как я сейчас понимаю, не только о войне. Ви… ви как-то можете контролировать свой… свое перемещение?

– Нет, товарищ Сталин. – Я рефлекторно мотнул головой, словно собеседник мог увидеть мой жест. – Да даже если бы мог. У вас, на секундочку, война идет! Обстановка непредсказуемая. Мало ли что… может случиться… со мной. С машиной-то уже случилось…

– Что УЖЕ случилось? С вами или с машиной? – уточнил Сталин.

– И со мной, и с ней! – невесело хмыкнул я. – Пока я У ВАС гостил, на меня два раза бомбу сбросили. Первый раз автомобилю досталось. Второй раз мне – повезло, что в момент взрыва меня обратно, в свое время перекинуло. А «Субарик» там остался.

– Кто остался? – удивился собеседник.

– Это автомобиль так называется – «Субару».

– Иностранный? – продолжил допытываться Сталин.

– Да, японский, – кивнул я. – Вы дайте команду его поискать – он километрах в десяти от Бреста на восток. Примерно в километре от Московского шоссе. Стоит в чистом поле. Цвет – красный. Думаю, что много времени на поиски не уйдет. Автомобиль сам по себе источник интересных технических новинок.

– Хорошо, я распоряжусь! – ответил Сталин. И я услышал, как он дает команду Поскребышеву искать в означенном месте что-то похожее на автомобиль красного цвета. А после нахождения искомого объекта – немедленно транспортировать его в Москву.

– Товарищ Сталин! – позвал я после небольшой паузы. Сидящий рядом в зале ожидания старик снова дернулся. – Я тут подумал… Дайте распоряжение сотрудникам органов госбезопасности: немедленно доставить в Москву в целости и сохранности человека, который представится Виталием Дубининым и назовет пароль… Ну, допустим… «Брест сорок один…»

– Слишком… на поверхности… – хмыкнул собеседник. – Но времени выдумывать что-то более нейтральное нет. Хорошо, я немедленно распоряжусь о вашей встрече и дам приказ о доставке ко мне человека, назвавшего пароль: «Брест сорок один». Что-то еще, товарищ Дубинин? Может быть, вам нужна какая-то специальная… еда? Или медикаменты?

– Благодарю, товарищ Сталин, я неприхотлив в быту и ничем серьезным… Тьфу, тьфу, тьфу!.. не болею! – торопливо стучу три раза по дурной голове, раз поблизости нет ничего деревянного. – Может быть, только…

– Что?

– Бокальчик «Хванчкары» из ваших рук! – пошутил я.

Вождь рассмеялся:

– Договорились, товарищ Дубинин! Жду вас с нетерпением! Постарайтесь… если снова к нам попадете… добраться без происшествий! Конец связи!

– Конец связи! – машинально ответил я.

Планшет отключился. Я же еще несколько минут молча сидел, тупо пялясь на рабочий стол своего «корейца» и чувствуя себя полностью опустошенным. Вот, черт! Я же столько еще не рассказал! О конфигурации немецких войск, о дислокации немецких аэродромов, о налете на Плоешти… да мало ли о чем?! Я ж столько информации выучил за это время буквально наизусть! А, подишь ты – растерялся и…

– Товарищ… – Я вздрогнул и развернулся. Сидевший рядом со мной старик, все время разговора смотревший на меня ошарашенным взглядом, осторожно тронул меня за локоть.

– А…

– Это просто игра, – криво (а по-другому не получалось) улыбнувшись, пояснил я. – Игра такая. Я типа попаданец, а мой приятель с форума альтернативной истории типа Сталин. Вот и играем в то, чем можно помочь СССР в такой день.

– Вот оно что… – разочарованно протянул сосед, – а я-то подумал… Вдруг вы действительно с САМИМ говорите… Я бы ему тоже мог многое рассказать: и как страну рушили, и как… – Старик задумался, а я вскочил на ноги и двинулся в сторону от него, на ходу зарывшись в сумку. Потому что мне пришло в голову проверить, как там мой телефон. Первый-то раз Сталин позвонил мне именно на телефон, а сейчас почему-то на планшет…

Телефон оказался полностью разряжен. Ну еще бы – за несколько-то часов поиска сети в СССР сорок первого… Я-то, баран, его не отключил! Значит… значит, контакт идет не между нашими с Иосифом Виссарионовичем «девайсами», а именно между мной и Сталиным. А сами «девайсы» могут быть любыми.

На всякий случай я немедленно попытался вызвать абонента последнего разговора. Ну, так и думал – девайс отрапортовал о «неправильно набранном номере». Все-таки интересно: почему для звонка ко мне этот самый «номер» Сталину не понадобился? Или параллельно вызову надо сотворить молитву? Я задумчиво «пощелкал» по «иконкам» планшета, одновременно бормоча под нос «Отче наш». Как и следовало ожидать, никакого чуда не произошло – контакт не установился.

Глава 4

22 июня 1941 года,

Западный фронт

На востоке появилась тонкая розовая полоска, в стремительно светлеющем небе бледнеют звезды. Но до настоящего рассвета еще полтора часа[10]. На немецкой стороне железнодорожного моста через Буг – легкая суета. Где-то в отдалении, миновав выездные стрелки станции Тересполь, пыхтит соляровым выхлопом «Панцерцуг № 28» – настоящий немецкий бронепоезд. Накануне ему поменяли колесные тележки – с узких европейских на большие, предназначенные для широкой русской колеи. На тепловозе кто-то из шутников повесил табличку с пассажирского поезда «Берлин – Москва».

Наконец суета прекратилась – солдаты штурмового взвода заняли исходные позиции. А по деревянному настилу моста к русскому берегу двинулись три человека. Им навстречу вышел из караульной будки пограничник с сержантскими треугольниками на петлицах. Парень широко зевнул и стал внимательно смотреть на приближающихся немцев. Его поза выглядела предельно расслабленной, винтовка у ноги, но внутренне боец был предельно собран – наступал тот самый час «Ч», к которому его, лейтенанта госбезопасности из ОСНАЗа, готовили два последних дня.

– Ишь топают, суки… – тихонько пробормотал мнимый пограничник, осторожно поправляя засунутый сзади за ремень пистолет со взведенным курком и патроном в стволе.

На верный «ТТ» осназовец надеялся больше, чем на винтовку, – предстоящее боестолкновение должно пройти на предельно малой дистанции, ведь немцам необходимо захватить мост целехоньким, бесшумно вырезав полусонную охрану. Они даже не догадывались, что весь штатный караул еще накануне заменили на настоящих волкодавов из войск Особого назначения. Штурмовики шли спокойно, нагло цокая по доскам настила подкованными сапогами.

– Ну-ну, топотуны, топайте, топайте… – поощрил врагов лейтенант, делая вид, что протирает заспанные глаза.

– Леша, не переигрывай! – тихо донеслось из глубины караульной будки – там прятался напарник. – Тут пост ответственный, часовой спать не будет.

Между тем немцы приблизились на двадцать метров. Лейтенант принял картинную стойку с вытянутой вперед винтовкой, словно позируя для плаката «Враг не пройдет».

– Стой, кто идет?!

Услышав громкую и отчетливую команду, фашисты слегка сбавили темп. Кто его знает, этого сумасшедшего фанатика – вдруг с перепугу стрелять начнет?

– Hey, russisch! Rufen Sie die Grenze Kommissar! Dringend![11] – проорал старший группы, продолжая идти вперед. Правда, уже гораздо медленней. И цоканье подковок не такое наглое.

– Чего? – удивился «пограничник». – Какого вам х… хм… комиссара? Сегодня выходной день, товарищ комиссар не принимает! Запишитесь на понедельник!

– Ты чего несешь, Леха?! – шипит из будки напарник.

– Спокойно! – вежливо улыбаясь подобравшимся уже на десять метров штурмовикам, тихо отвечает лейтенант. – Им все равно, что я несу: они уже покойники!

Цоканье подковок, звучащее размеренно и синхронно, вдруг сбивается с ритма – немцы готовятся к рывку. Прыгнуть, сбить с ног этого простофилю, воткнуть под лопатку нож, до времени спрятанный в рукаве.

Лейтенант Леха опережает их на секунду. Выпущенная из рук винтовка еще падает на настил, когда осназовец выхватывает из-за пояса пистолет и делает три быстрых выстрела, целясь в середину корпуса, как учил на занятиях старенький, еще из «тамошних» времен, инструктор. Немцы кулями рушатся на доски, у переднего вываливается из руки нож, у второго – пистолет.

– Стой, стрелять буду! – усмехается Леха, подбирая с настила винтовку. – Ложись, стреляю!

Из будки, как чертик из табакерки, выпрыгивает напарник с двумя «Наганами» в руках. Быстро подскакивает к немцам и четко выполняет контроль, прострелив каждому голову. Затем боец, сунув один из револьверов за пояс, свободной рукой быстро и сноровисто начинает обшаривать нагрудные карманы покойников, извлекая на свет солдатские книжки.

Еще секунда, и возле караульной будки остаются только трупы – осназовцы, выполнив свое задание, бесшумно растворяются в легком туманном мареве, покрывающем восточный берег. Не забыв, впрочем, подобрать трофейное оружие.

И только сейчас с западного берега неуверенно бахает несколько винтовок. Пули рикошетят от стальных ферм моста. Минута затишья – фашисты пытаются понять, что пошло не так. Но, даже разглядев своих убитых товарищей, продолжают выполнение заранее составленного плана. Вечная беда немецких военных – неспособность к импровизации.

Штурмовая группа бежит по мосту, но, как только солдаты пересекают невидимую черту государственной границы, по ним с двух сторон, косоприцельным огнем начинают работать четыре станковых и восемь ручных пулеметов. Затем к общему «веселью» присоединяются самозарядные винтовки Токарева. Никто из штурмовиков не добежал до конца моста – полсотни хорошо подготовленных бойцов буквально сметены автоматическим огнем. Тогда на сцене появляется «Deus ex machina» – панцерцуг. Спихивая с рельсов трупы своих солдат широким отбойником, бронированный монстр, ведя стрельбу из всего бортового оружия, довольно шустро переползает на восточную сторону. Вот колеса переднего броневагона почти касаются берега…

Вспышка бело-красного пламени под центральной секцией моста, кажущаяся в предрассветных сумерках еще более яркой, ослепляет наблюдателей с обоих берегов реки. Могучие стальные балки мостовых ферм натужно скрипят, постепенно складываясь, и вдруг мгновенно рушатся в воду. А следом за ними летит в темные волны Буга немецкий бронепоезд с нелепой табличкой на тепловозе.

* * *

Конечно же, нападения ожидали – на этот раз директива пришла в войска вовремя. К нападению подготовились. Другое дело – как подготовились? Да как могли, так и подготовились.

Невзирая на категоричность строк директивы, кто-то по привычке продолжал думать, что никакого нападения и не будет. Так… побренчат немцы оружием и утихнут. Ведь мы же кто? Правильно – непобедимая и легендарная! И воевать должны исключительно малой кровью и на чужой территории.

Из ловушки Брестской крепости войска вывели. Всего за двое суток. Надрываясь при погрузке, матерясь, вступая в словесные перепалки между представителями разных частей, сталкиваясь в узких арках ворот. Но вывели… почти всех. Многие тыловые подразделения остались – финчасть, комендачи, спецсвязь, хлебопеки, ветеринары… В каждой дивизии непосредственное участие в бою принимает примерно половина личного состава. А остальные занимаются обеспечением их деятельности. Поэтому, даже после рапорта комдивов НАВЕРХ, что войска покинули пункты постоянной дислокации в Крепости, в своем расположении остались несколько тысяч человек. Которые в силу своего специфического образования и воинской профессии (например, ветеринары) отнеслись к предупреждению коменданта гарнизона о скором нападении спустя рукава. Мягко выражаясь…

Первый залп по Брестской крепости сделали реактивные установки «Небельвельферы». В течение нескольких минут они обрушили на строения Цитадели несколько тысяч снарядов. Это было боевое крещение данного вида оружия – с душераздирающим воем, заглушающим выстрелы ствольной артиллерии, к Крепости протянулись огненные хвосты боевых ракет. На мгновение показалось, что древние стены вздрогнули…

Пространство внутри Цитадели заполнили тысячи осколков, снаряды испепеляли пустые палатки, коновязи, фуражные склады с сеном, поленницы дров, стоянки грузовиков 31-го автобата, вернувшихся в расположение всего два часа назад, после эвакуации на окружные склады очередной партии армейского имущества.

Да, вывести удалось многое и многих, и большая часть оставшихся красноармейцев встретила нападение на боевых постах, в укрытиях, с оружием в руках. Вот как раз они практически не пострадали. Основной удар приняли тыловики, которые беспечно, как во время отпуска на курорте, спали в своих казармах и после первых разрывов выскочили из теплых постелей в одном нижнем белье. После отработки всех реактивных установок во дворе Цитадели не осталось живых: взрывы, накладываясь один на другой, создавали огненный шторм, выжигающий кислород, образовали настоящий вакуум. Мягкая человеческая плоть не выдерживала такого «комплексного» воздействия.

Однако основные крепостные сооружения: казематы, казармы, редюиты, построенные в девятнадцатом веке русскими военными инженерами по всем правилам тогдашней науки – с честью выдержали артиллерийский налет. Стены дрожали, как при мощном землетрясении, но стояли! Снаряды даже не смогли их пробить! Пострадали только те сооружения, окна которых, прорубленные чересчур умными поляками во время краткой, двадцатилетней оккупации[12], выходили на запад – их охватил пожар.

Затем по Цитадели открыли убийственный огонь 1-я и 2-я батареи мортирного дивизиона 34-й немецкой пехотной дивизии. Калибр мортир – 21 сантиметр…

* * *

Раннее утро 22 июня пилоты всех пяти входящих в 10-ю смешанную авиадивизию истребительных полков встретили в кабинах боевых машин, дожидаясь сообщения постов ВНОС о приближении пересекших государственную границу вражеских бомбардировщиков. Ночь они провели здесь же, кемаря «вполглаза» под крыльями своих истребителей. Озвученный накануне приказ был как никогда прост и понятен: без предупреждения сбивать все самолеты Люфтваффе, как идущие со стороны границы, так и возвращающиеся обратно. Отдельно доводилось, что, по данным разведки, бомбардировщики, вероятнее всего, пойдут без прикрытия, так что опасаться предстояло только огня бортовых стрелков. В случае же встречи с немецкими истребителями пилотам рекомендовалось по возможности уклоняться от боя, выполняя основную задачу.

74-й штурмовой авиаполк, спешно рассредоточенный на запасные площадки с аэродрома в Пружанах, на котором в реальной истории в первый же час войны потерял все свои самолеты, также встретил рассвет в воздухе. Почти полсотни «И-15 бис» вместе с пятнадцатью «И-153» и несколькими «Ил-2» (на часть «Ильюшиных» просто не нашли прошедших переподготовку пилотов, поэтому их буквально вчера отогнали в тыл) с полной бомбовой загрузкой взяли курс на запад, к границе. Озвученный комполка приказ был незамысловат: атаковать любые обнаруженные скопления вражеской техники на крупных дорогах, препятствуя их продвижению в глубь советской территории. К сожалению, ничего более конкретного майор Васильев сообщить подчиненным не мог, не имея данных авиаразведки.

Пилоты переброшенных из-под Пинска бомбардировщиков 39-го БАП поднялись в воздух чуть раньше. Сорок три «СБ» и девять «Пе-2» разделились на несколько групп – часть пошла к переправам через Буг, имея целью уничтожить мосты вместе с готовящейся к переправе техникой и живой силой противника. Остальные получили приказ отработать по приграничным железнодорожным узлам и немецким артиллерийским батареям по ту сторону границы, обнаружившим себя огнем и засеченным наблюдателями. Никто из сжимавших в руках штурвалы пилотов не догадывался, что в прошлый раз и в другом варианте истории полк потерял половину самолетов на земле, а оставшиеся сбили немецкие истребители во время возвращения на разбомбленный пылающий аэродром. Сейчас летчики имели неплохие шансы существенно изменить свою судьбу. О которой, впрочем, никто из них пока и понятия не имел.

* * *

Первым немецкие самолеты заметил капитан Захаров. Группа из девяти «Хейнкелей-111» шла на небольшой высоте, готовясь к бомбардировке. В том, что это именно «Не-111», Александр не сомневался: спутать характерные отклоненные назад крылья эллиптической формы и узкие гондолы двигателей было трудно. Они и раньше-то изучали методички с силуэтами авиатехники потенциального противника, запоминая особенности внешнего вида и тактико-технические характеристики, а вчера комполка и вовсе дал полтора часа на подготовку, после чего лично проверил усвоенные знания. Не у всех, конечно, выборочно. В результате кое-кто из пилотов, как водится, понадеявшись на авось, получил нехилого фитиля, вылетев из штабной палатки с бурячного цвета лицом.

Качнув крыльями, привлекая внимание ведомых, Захаров направил «Ишачок» в пологое пикирование, намереваясь в полном смысле слова свалиться гитлеровцам на голову, благо высота позволяла: эскадрилья патрулировала почти на полкилометра выше. Оба ведомых слаженно повторили маневр командира, так же устремляясь к цели. Следом в сторону противника ринулись и остальные звенья первой эскадрильи.

Убедившись, что все идет по многократно отработанному плану и пилоты грамотно разделили цели, Александр злорадно ухмыльнулся. Ну, сейчас будет немцам сюрпризец! «Хейнкель», конечно, машинка быстрая, но в скорости истребителю всяко проигрывает. Тем более если оный еще и валится сверху, увеличивая скорость за счет пикирования!

Когда до идущего первым бомбера оставалось несколько сотен метров, стрелок верхней пулеметной установки наконец заметил угрозу, и навстречу «И-16» потянулись подсвеченные трассерами очереди. А вот хренушки: в набравший неслабую скорость юркий истребитель не так-то просто попасть! Дождавшись, пока бомбовоз заполнит поле прицела, капитан откинул предохранительную скобу и нажал на гашетку. Корпус «Ишачка» отозвался легкой вибрацией на слитный залп четырех ШКАСов, двух крыльевых и двух синхронных, установленных в фюзеляже, отправив к противнику ответный подарок. Убедившись, что он не промазал и дымные жгуты очередей прошлись вдоль фюзеляжа, напоследок разнеся фонарь кабины, Захаров потянул ручку управления на себя и вправо, выходя из пикирования и отворачивая в сторону. Перегрузка привычно навалилась на тело, вдавливая пилота в кресло; в глазах потемнело, но Александр успел заметить отлетающие от корпуса бомбардировщика клочья дюраля и зияющий пробоинами плексиглас пилотской кабины. Завершив маневр, взглянул на противника: что ж ты не падаешь-то, гад?! Я ж попал, точно попал?! Весь кокпит разнес, никто там уцелеть не мог!

Словно уловив наполненные яростью мысли капитана, «сто одиннадцатый» вдруг дернулся, теряя управление, и нехотя, будто делая советскому пилоту одолжение, отвалил в сторону, заваливаясь на крыло. Спустя мгновение груженный двумя тоннами бомб, призванных нести на советскую землю смерть и разрушение, самолет вошел в последний в своей бесславной жизни штопор. Белорусская земля равнодушно приняла в себя десять тонн дюраля, стали, плексигласа, пластика, резины, тротила и человеческой плоти, и над местом падения вырос многометровый огненный столб мощного взрыва.

«Вот и размочил счет», – автоматически подумал капитан Захаров, выполнив полуразворот и направляя истребитель в сторону новой цели. Чуть в стороне, чадно дымя горящим двигателем, валился вниз еще один «Хейнкель», сбитый кем-то из его ведомых. И еще один – пилоты 33-го ИАП не собирались оставлять гитлеровцам ни единого шанса.

Но затем везение внезапно закончилось. И появившиеся «Мессершмитты», то ли отставшие от бомбардировочной группы, то ли спешно присланные на помощь с ближайшего приграничного аэродрома, коршунами набросились на не ожидавшие атаки сверху «Ишачки». В первые же минуты боя завертевшаяся в небе смертельная карусель стоила эскадрилье Захарова трех самолетов, одним из сбитых оказался его ведомый. Второй ведомый запоздал с маневром уклонения, отстал от командира и, получив очередь в двигатель, отвалил в сторону, выходя из боя и разворачиваясь в сторону аэродрома.

Скрипнув зубами – вот тебе и обещание командования, что немцы пойдут без прикрытия! – Александр направил самолет наперерез ближайшему бомбовозу и даже успел выпустить пару очередей, продырявивших немцу фюзеляж и левую плоскость, однако плотно севший ему на хвост «Bf-109» заставил прекратить атаку, отгоняя капитана от цели. Пришлось принимать бой в заведомо невыгодных условиях, навязанных противником – Захарова спасло только собственное мастерство да маневренность родного «И-16». О том, чтобы контратаковать, речи уже не шло, теперь главным было спастись самому и сохранить машину. Правда, и немцы, видимо, оценив тяжесть повреждений, вывалили смертоносный груз прямо в поле, торопливо разворачиваясь на запад…

В итоге советским истребителям удалось сбить еще два бомбардировщика, заплатив за успех пятью машинами. Выброситься с парашютом из которых успели лишь трое летчиков. Радовало лишь одно: бой происходил над своей землей, и уцелевшие пилоты – если, конечно, им удастся благополучно приземлиться, – вскоре вернутся в строй.

* * *

На рассвете двадцать второго июня поднятые в половине третьего артиллеристы услышали доносящийся с неба монотонный гул десятков авиамоторов. Спустя пару минут на фоне светлеющего неба показались темные силуэты идущих на небольшой высоте немецких бомбардировщиков. Летящие на восток девятки двухмоторных бомбовозов, казалось, заполнили все небо. Низкий свербящий звук работающих двигателей вгрызался в самую душу, вызывая подспудное желание оказаться где угодно, лишь бы подальше отсюда. Сжимая в бессильной злобе кулаки, артиллеристы провожали исполненными ненависти взглядами проходящую над головой армаду, несущую в бомболюках и на пилонах внешней подвески фугасную смерть. Каждый из них думал в этот момент не о себе, а о тех, кто остался там, на востоке: матерях, женах, детях. Ведь они ничего не подозревают, мирно отдыхая в своих домах – воскресенье, нужно как следует выспаться перед очередной трудовой неделей…

И в этот момент в монотонный аккомпанемент вдруг вклинились звенящие ноты работающих на высоких оборотах моторов советских истребителей, атаковавших немцев сверху. Утреннюю тишину разорвали первые очереди, кажущиеся с земли совсем негромкими, словно в небе заработали вхолостую десятки швейных машинок. Не прошло и минуты, как один из бомбардировщиков задымил разбитым двигателем и отвалил в сторону, стремительно теряя высоту. Не успел он рухнуть в нескольких километрах за лесополосой, как пикирующие из поднебесья лобастые «Ишачки» снесли с небосвода еще троих, причем один из самолетов взорвался в воздухе, видимо получив несколько попаданий в бомбовый отсек.

Еще один вывалил смертоносный груз прямо в поле – несмотря на несколько километров расстояния, земля под ногами едва заметно дрогнула, отзываясь на практически одновременный взрыв двух тонн бомб, и с брустверов капониров потекли под ноги тоненькие ручейки успевшей подсохнуть глины, – и потянул к своим, оставляя позади узкий дымный хвост. Далеко уйти ему не удалось: один из «И-16», заложив лихую полубочку, зашел со стороны хвоста, протарахтев всеми своими четырьмя «швейными машинками», и немец клюнул лобастой плексигласовой башкой штурманской кабины, пикируя вниз. А вот из третьего бомбовоза, прежде чем он навечно слился с белорусской землей в первом и последнем объятии, успели выброситься с парашютами двое пилотов. Добивать болтающихся под куполами беспомощных немцев никто не стал: стремительный воздушный бой за эти кажущиеся долгими минуты уже сместился на несколько километров восточнее и, судя по всему, определенно шел не в пользу гитлеровских летчиков. По крайней мере, до тех пор, как в небе невесть откуда не появились немецкие истребители, навязавшие нашим соколам воздушный бой.

Увидев, что ветер постепенно сносит обоих пилотов в сторону батареи, лейтенант Сазов торопливо схватил прислоненный к станине «ППД» и махнул рукой бойцам:

– Петров, Семякин, за мной! Живыми возьмем гадов, тут и полкилометра не будет! Левченко, вызови комполка, доложи. – Названный боец метнулся к крохотному отнорку капонира, где на снарядном ящике стоял полевой телефон, остальные перебрались через бруствер и побежали следом за командиром.

Когда приземлился первый из немецких пилотов, покинувший самолет чуть раньше товарища, артиллеристы были уже в паре десятков метров. Спружинив ногами, пилот перекатился по траве, гася скорость, и попытался вскочить, одновременно дергая рукой клапан кобуры. Однако тут же запутался в стропах и боком повалился на землю; спустя мгновение его накрыл купол парашюта, окончательно сковывая движения. Пока гитлеровец нелепо барахтался, пытаясь высвободиться, его уже окружили подбежавшие бойцы.

– Петров, следи за ним, мы второго возьмем, – коротко бросил запыхавшимся голосом лейтенант. – Только гляди не стрельни, а то майор шкуру спустит. Паша, побежали, вон он, гад, приземлился уже!

Услышав рядом русскую речь, немец настороженно замер. Разумеется, ни слова он не понял, но это и не имело никакого значения – ситуация и без того была ясна. Поколебавшись несколько секунд, штурман подбитого «Не-111» Фриц Вассер сбросил лямки подвесной системы и распутал ноги. Вытащив пистолет, он начал осторожно выползать из-под шелка купола. В принципе, стрелять в этого солдата летчик, скорее всего, не собирался: когда приземлялся, видел, что тот не один. Да и вообще, если русские так быстро добежали, значит, где-то совсем рядом их полевой лагерь. Обидно, конечно, в первый же час войны угодить в плен, перед тем пройдя всю французскую и польскую кампании, но, видно, такова воля судьбы. А с судьбой Вассер спорить не любил. С другой стороны, если пилот Кляйн приземлился достаточно далеко и остальные побежали к нему, у него может оказаться шанс вырваться – пока спускался, заметил совсем недалеко отсюда небольшой лес, где можно укрыться на какое-то время. Главное переждать всего несколько часов, уже к обеду здесь в любом случае будут передовые части Вермахта.

Выбравшись наружу и поднявшись на ноги, летчик быстро огляделся. В трех метрах стоял щуплый солдат с винтовкой; примкнутый граненый штык тускло отблескивал в рассеянном утреннем свете. Ага, до места приземления Кляйна метров триста, до деревьев – примерно столько же, прекрасно. Если действовать быстро, русские не успеют добежать на помощь своему товарищу. Штурман вновь взглянул на пленившего его солдата. Особой ненависти на простодушном лице не было, скорее удивление и нескрываемое любопытство. Медленно, чтобы не спровоцировать агрессию, Вассер стянул левой рукой шлем и вымученно улыбнулся, постаравшись, чтобы вышло как можно более располагающе.

– Но, не балуй! – прикипев взглядом к зажатому в руке Фрица пистолету, выкрикнул русский, вскидывая оружие. – Бросай пистолет, вражина, живо!

– Was? – непонимающе переспросил Вассер. И, проследив за взглядом русского, торопливо добавил: – Oh, ja, natürlich, ich werde nicht zu schießen! – и протянул «Вальтер» рукояткой вперед. – Bitte!

Уловка сработала: перехватив винтовку одной рукой, что делало ее использование практически невозможным, русский чисто автоматически шагнул вперед, потянувшись за пистолетом. Отлично, справиться будет даже проще, чем он предполагал.

Дождавшись, когда противник обхватит пальцами рукоять пистолета, Вассер сместился в сторону, перехватывая винтовку за цевье и почти без усилия выдергивая оружие из руки солдата. На миг их взгляды встретились, и немец с удовлетворением заметил, как в глазах русского унтерменша всколыхнулся животный страх. Перехватив оружие обеими руками, летчик сделал полшага назад и нанес короткий, почти без замаха, удар прикладом. Голова в покрытой пылью каске нелепо дернулась, и артиллерист рухнул на спину, выронив пистолет, воспользоваться которым он бы все равно не успел. Да и патрона в стволе не было: Фриц вовсе не был самоубийцей и затвора не передергивал. Отбросив ненужную винтовку – тащить с собой тяжелую железяку он не собирался, пистолет удобнее, – летчик подобрал «Вальтер» и что есть мочи рванул в сторону деревьев. Теперь все зависит от того, как быстро он доберется до леса – гибели одного из своих русские ему не простят, а в том, что боец мертв, летчик не сомневался.

До полосы спасительных, как ему казалось, деревьев оставалось метров двести, когда за спиной гулко хлопнул одиночный винтовочный выстрел. Тяжелый удар швырнул Вассера вперед, и пилот кубарем полетел по траве, перед тем успев заметить вспухший на груди фонтанчик выходного отверстия. Когда к лежащему ничком Фрицу подбежали запыхавшиеся артиллеристы, он был еще жив, бессильно скребя пальцами выброшенной вперед руки по земле. Перевернув летчика на спину, лейтенант Сазов скользнул взглядом по залитому обильно струящейся изо рта кровью лицу и зло сплюнул в траву:

– Готов, сейчас помрет. Это ему, сучаре, за Витьку! Хорошо хоть второй жив, а то б меня комполка точно на гауптвахту закатал, а то и вовсе под трибунал, время-то уже военное.

– А с этим чего делать? – Наводчик первого орудия Семякин мрачно кивнул на раненого гитлеровца.

– Да ничего, пусть лежит. Возиться еще с падалью! Если майор прикажет, заберем, а нет, так здесь и оставим. Все одно, еще пара минут, и кранты ему.

Второго летчика благополучно сдали командиру полка, который немедленно связался с дивизией и на собственном автомобиле отправил немца в особый отдел. В отличие от покойного Вассера, которого, завернув в кусок брезента, все же забрали с собой, пилот Кляйн сопротивления оказывать не стал, добровольно сдавшись артиллеристам. А пара выбитых зубов и синяк на полморды? Ну, так упал неудачно, когда приземлялся, разумеется. В этом даже майор не усомнился, хоть и показал украдкой комбатру Сазову увесистый кулак, негромко пробурчав, что наказывать не станет, но и благодарности за захват пленного ждать не стоит.

Неожиданное происшествие и нелепая гибель боевого товарища, ставшего первой жертвой едва начавшейся войны, всколыхнули батарею, однако уже к обеду события понеслись с такой скоростью, что вспоминать обо всем этом стало просто некогда…

Глава 5

22 июня 2015 года,

Брестская крепость

Выйдя на привокзальную площадь, я огляделся в поисках предприятий быстрого питания. Но в связи с ранним часом ничего не работало. Только мигал поломанной вывеской ларек с шаурмой на дальнем углу. Но я пока еще не умирал от голода, чтобы есть собачатину…

А не сходить ли мне на осмотр мемориала? Там, если верить информации с официального сайта, должны весь день идти различные мероприятия, в том числе даже и театрализованное представление. Надеюсь, что будет интересно. Тем более что как раз за этим я и ехал. До поезда еще несколько часов, вполне успею обернуться. Отмахнувшись от предложений скучающих возле центрального крыльца «бомбил», решаю прогуляться пешком – заодно и городом полюбуюсь, чего из окна машины не сделать. Достав планшет и прикинув по электронной карте маршрут, поднимаюсь на эстакаду, пересекаю по ней железнодорожные пути и выхожу на улицу Ленина. Теперь по ней минут двадцать до улицы Гоголя, на перекрестке направо, и я буквально упрусь в крепостной вал. Можно, конечно, и по улице Героев обороны или через парк, так вроде бы немного короче, но мне спешить некуда, да и на город посмотреть охота.

Я шел прогулочным шагом по городу, разглядывая дома и витрины магазинов. Естественно, что людей на улице почти не было: шестой час утра. Однако никого не было и у Брестской крепости, к главному входу которой я добрался минут через сорок. Неужели мероприятие в честь годовщины начала войны отменили?

Впрочем, на довольно большой стоянке возле восточного вала стояло около сотни автомобилей. Значит, люди тут все-таки есть. Я окинул взглядом каземат из красного кирпича – что-то царапало глаза, какая-то несуразность. До сегодняшнего дня я никогда не был в Бресте и в Крепости, а потому имел представление о мемориальном комплексе только по фотографиям. И все равно, в подсознании буквально зудело – здесь что-то не так! Что же? Каземат как каземат… В нем закрытые ворота… Вроде бы назывались они Восточными или Михайловскими. Правда, они были почти полностью уничтожены в июне сорок первого. Ранним утром первого дня войны через Восточные ворота выходили зенитный и противотанковый дивизионы. Часть техники сожгли прямо в воротах, я видел фотки. А несколько позже рядом с воротами рванул артсклад, и каземат над воротами разрушился до основания.

И вот, к моему немалому удивлению, я вижу совершенно целехонькие Восточные ворота. Но мало того, что здание как новенькое, так ведь на месте главного входа нет арки в форме пятиконечной звезды. Собственно, здесь вообще не было построенного в семидесятых годах железобетонного параллелепипеда, в котором и располагалась арка. К тому же с данной точки наблюдения уже должен быть виден стоящий посреди Цитадели обелиск в форме четырехгранного русского штыка, в нем высоты добрых сто метров, а его… нет!

И если для чистенького каземата еще как-то можно придумать объяснение: капитальный ремонт или реставрация к будущему юбилею событий начала войны, то отсутствие огромного обелиска и железобетонной арки входа было, мягко говоря, странным! Я подошел ближе, к самому краю автостоянки – так и есть, на небольшом указателе красовалась надпись: «Главный вход в мемориал». А стрелка указывала куда-то направо. Ну, что же… Пойдем посмотрим! Мало ли что… Может, действительно, провели ремонт, восстановили историческую достоверность.

Вдоль вала Кобринского укрепления я отмахал несколько сот метров, прошел мимо Восточного форта, пока наконец не увидел «новый» главный вход, расположенный точно на месте Северных ворот. Впрочем, ничего похожего на «старый» комплекс здесь не наблюдалось. Ворота как ворота…

– Хм, все интересней и интересней! – вслух сказал я, снова оглядываясь, – поблизости вообще ничего живого. А ведь скоро рассвет: небо на востоке начало светлеть, а это значит, что мероприятия, если их не отменили в экстренном порядке, уже должны начаться. Но вокруг… тишина! Я беспрепятственно прошел под аркой и вошел на территорию. А вот здесь уже наблюдалось некоторое оживление – на довольно большой площадке, освещаемой фонарями, стилизованными под газовые, раскинулись полтора десятка торговых палаточек с сувенирами, у которых бродили покупатели. Здесь же стояла деревянная будочка с надписью: «Касса». Очереди туда не было. Я спокойно подошел и спросил через крохотное окошко дремлющую внутри девушку:

– А когда начнется представление?

Кассирша спросонок шарахнулась головой о стенку, пискнула от боли, но, увидев маячившую в окошке физиономию, «включилась» в работу и довольно бойко ответила:

– Основная программа будет в девять утра, тогда же официальные лица приедут, а в семь часов начнется реконструкция. На мероприятие билет стоит триста тысяч рублей, на реконструкцию – двести тысяч[13]. За участие отдельная плата.

– Не понял! За участие? – переспросил я, доставая бумажник.

– Да, за участие! – подтвердила девушка, принимая деньги и отсчитывая сдачу. – А, так вы не в курсе? Реконструкторы каждый год приглашают гостей поучаствовать, в эти их военные костюмы всех желающих переодевают…

– В военную форму? – уточнил я.

– Да, да, именно в форму! Вы Мишку спросите! Он в крайней палатке сидит! – посоветовала кассирша.

Убрав купленный билет в карман, я отправился искать информатора и обнаружил его именно там, куда указала девушка, – в полотняной торговой палатке с большим транспарантом сверху: «Реконструкция». Молодой веснушчатый парень в выгоревшей на солнце гимнастерке и фуражке с зеленым верхом сидел внутри на раскладном стульчике и читал растрепанную книжку в мягкой обложке при свете тусклой лампочки.

– Доброе утро! – поприветствовал я реконструктора. – Это вы Миша? Меня к вам кассирша направила, сказала, что вы можете просветить насчет театрализованного представления.

Парень вежливо встал и ответил с еле уловимым белорусским акцентом:

– Доброго здоровьичка! Да, это я Миша, правильно вас Иринка направила. Только почему вы называете реконструкцию театром? У нас все всерьёз! Ну, почти… Без стрельбы боевыми патронами.

Когда Миша вышел из тени на свет, я разглядел на зеленых петличках его униформы два рубиновых «кубаря».

– Ну, допустим… Я не специалист по вашим играм, – пожимаю плечами. – Вот только Ирина мне еще кое-что сказала: за дополнительную плату можно принять участие в вашей… реконструкции. Это верно?

– А что вас удивляет?

– Ну… У нас не принято приглашать для участия в реконструкциях посторонних.

– У вас? – вопросительно поднял одну бровь парень.

– Я из Москвы.

– А-а-а… – многозначительно протянул псевдопограничник. – Из Москвы… Да, у вас там… порядки строгие. А мы постоянно так делаем – приглашаем гостей поучаствовать. Почувствовать на своей… так сказать, шкуре… все прелести быта бойцов и командиров…

– Хорошо, согласен! – быстро сказал я.

– …ощутить тяжесть… – по инерции продолжил Миша, но осекся и посмотрел на меня с новым интересом: – Согласны? Отлично! Вы в армии служили?

– Конечно!

– Хм… Конечно… – улыбнулся Миша. – Из моего поколения каждый второй не служил… Раз служили, значит, порядки знаете, можно будет вас в активной группе задействовать, а не просто статистом в задних рядах. На самом-то деле участие гостей в нашей реконструкции – этакая забава для больших ребенков. Ничего особенного они не делают, просто массовку создают. Мы им даже винтовки даем с заклиненным затвором – чтобы палец при перезарядке не прищемили. А то когда обычные макеты в руки давали, каких только травм не было!

– Представляю, что бы они сделали, попадись им в руки боевое оружие! – усмехнулся я.

– Вот-вот! – поддержал Миша. – А раз вы человек опытный, к тому же… офицер? Я угадал?

– Есть такое дело! – кивнул я. – Только бывший офицер, ныне обычный офисный планктон.

– Бывших офицеров не бывает! – с интонацией Михалкова из известного фильма сказал Миша. – Да и не похожи вы на ОБЫЧНЫЙ планктон.

Я просто пожал плечами – со стороны виднее. Не рассказывать же первому встречному, что принимал участие в боевых действиях во время первой чеченской кампании, был ранен и комиссован после этого вчистую.

– Ну, коли так… Мы вам офицерскую форму дадим! – обрадовал Миша.

– Офицерскую? – уточнил я.

– О, так вы еще и в истории шарите? Ой, простите, разбираетесь? – усмехнулся Миша. – Конечно же, командирскую форму. И даже документ вам сделаем! Форму после реконструкции вернете, а документ вам на память останется!

– Вы что же, научились «липу» мастрячить? – спросил я.

– Ну, как «липу»… – смутился Миша. – Эти служебные удостоверения ведь сейчас не используются. И потому проходят по классу «сувенир». А выглядят лучше настоящих! Чудеса современных технологий.

– Со скрепочками из нержавейки? – хмыкнул я.

– Да вы действительно в истории разбираетесь! – улыбнулся Михаил. – Можем сделать со скрепками из сталистой проволоки, даже уже со ржавчиной. Это лишь немного дороже выйдет. Зато будет абсолютно аутентичная вещь, хоть в прошлое вас с таким документом отправляй!

– Хорошо, давайте форму, давайте удостоверение! – согласился я.

– Сейчас займемся, минуточку подождите! – попросил Михаил. – Я напарника позову, в палатке подежурить. Обычно-то именно он «новобранцами» занимается: форму им выдает, консультирует и прочее…

– Ценю ваше внимание, Миша! – Я легким наклоном головы изобразил благодарственный поклон. – Жду!

Михаил вышел из палатки и резво ускакал куда-то в направлении Восточного форта. А я огляделся – за время нашего познавательного разговора на площадке у сувенирных палаток прибавилось народу. Но негусто – примерно до сотни человек. Похоже, что большим спросом мероприятие не пользуется. Странно… В инете читал, что каждый год оно собирает несколько тысяч человек. Или час еще ранний, остальные зрители попозже подтянутся?

Михаил отсутствовал минут десять, явившись в сопровождении молодого паренька, обряженного в униформу сержанта-пехотинца. Именно «обряженного» – гимнастерка висела на нем мешком, пилотка сползала на уши. И этот человек занимается организацией массовки реконструкции? Представляю, как выглядит «проконсультированная» им толпа. Без слез небось не взглянешь. Впрочем, для гражданских все эти нюансы – темный лес.

Перехватив мой взгляд на напарника и, видимо, что-то такое по выражению на лице уловив, Миша, деликатно ухватив меня под локоток, повлек в сторону цитадели, пояснив на ходу, только когда мы отошли метров на тридцать:

– Вы… внимания не обращайте! Он парень хороший, знающий, эрудированный, но не боец…

– Понятно! – многозначительно сказал я.

– Вы не думайте, у нас не все такие! Ой, то есть все не такие! – смутился Миша. – Простите, а как мне к вам обращаться?

– Виталий!

– А отчество?

– Просто Виталий! – улыбнулся я. – Я себя еще настолько старым не ощущаю, чтобы допускать обращение по отчеству. Куда мы, кстати, идем?

– В Цитадель, в Инженерную казарму. Мы там место под склад и офис снимаем.

– В музее? – удивился я.

– Почему в музее? – тоже удивился Михаил.

– Музей обороны Крепости разве не в Инженерной казарме располагается?

– Нет, что вы! – покачал головой Михаил. – Основные фонды в Белом дворце.

– А он разве уцелел? В смысле, не уцелел, конечно… Его уже восстановили? Ничего об этом не читал…

– Именно что уцелел! – Миша от удивления даже остановился. – А вам сказали, что он разрушен?

– Так… что-то я пока ничего не понимаю! – признался я. – Может, и здание девятой погранзаставы уцелело?

– Нет, вот как раз его почти полностью уничтожили при артобстреле.

– Впрочем, что мы гадаем: уцелело – не уцелело! Сейчас войдем в Цитадель и увидим! – сказал я и решительно зашагал к Цитадели. Но не успел пройти и полусотни шагов, как увидел Брестские, они же Трехарочные ворота. Они не были такими известными, как Холмские, вид которых растиражирован на тысячах фотографий, но все же я видел в рунете их изображения. Те, перед которыми я стоял, выглядели как новенькие – без щербин от пуль и осколков.

– Это что же? И здесь ремонт провели?

– Да вы, Виталий, не волнуйтесь так! – участливо сказал Миша. – В Крепости постоянно ремонт разных объектов идет.

Я только рукой махнул – не смогу объяснить этому улыбчивому парню, что ТАК ремонт на территории мемориального комплекса не проводят. Явно что-то не так – либо с моей памятью, либо с Крепостью. Да еще и стометровый обелиск куда-то пропал…

Мы молча прошли внутрь Цитадели, и я уже без особого удивления увидел, что кольцевая казарма почти целехонька. Всё, пипец, похоже, приплыли – я совершенно точно не в своей тарелке… Это какой-то другой мир, где по Брестской крепости не долбили из тяжелых орудий типа «Тор» и не сбрасывали полутонные бомбы.

– А скажите-ка мне, Миша, сколько дней продолжалась оборона Крепости? – задаю вопрос, а сам внутренне сжимаюсь.

– Двое суток! – растерянно говорит Миша. – В смысле, на вторые сутки наши части деблокировали Крепость.

– Что?! – кирпичная стена Кольцевой казармы поплыла перед глазами. Чтобы не упасть от приступа головокружения, пришлось опереться о руку Михаила.

– Что с вами, Виталий? – озабоченно спросил парень. – Вы как-то побледнели… Вам нехорошо? Может, ну его на фиг, эту реконструкцию?

– Нет-нет! – торопливо сказал я. – Теперь-то я точно не пропущу ваше замечательное мероприятие! Сейчас оклемаюсь, просто здесь мой…

– Дед погиб, да? – попытался угадать Михаил.

– Да, можно считать, что дед…

Черт возьми, но КАК?! Похоже, что я попал в измененную реальность. Измененную благодаря моему предупреждению. Здесь, наверное, успели вывести из ловушки все войска, оставив только гарнизон для прикрытия и пограничников. Соответственно, и бои в Брестской крепости не носили такого ожесточенного характера – гарнизон оборонялся всего лишь сутки. Мне сейчас нужно осторожно выяснить, как именно происходили события 22 июня 1941 года, и лучший способ – примкнуть к реконструкторам. И тогда по ходу «пьесы» всё станет понятно.

– Пойдем, Михаил! Где тут ваш склад?

– Да уже недалеко!

Склад не впечатлял – небольшое помещение со сводчатым потолком на первом этаже Инженерного корпуса. За обшарпанным канцелярским столом под тусклой лампочкой спала пухлая девушка, положив голову на раскрытую книгу.

– Олеся, подъем! – бодро скомандовал Михаил.

Девушка подняла на нас лицо с ярко-красной полоской – отпечатком обреза корешка книги. Похлопав заспанными глазами, Олеся сконцентрировала взгляд на посетителях своей скромной обители.

– Мишка, засранец, ты у меня получишь за свои шуточки!

– Олеся, ты потише – со мной клиент! – сказал Миша и почему-то смутился. – То есть я хотел сказать, кандидат на участие. Его нужно соответственно обмундировать, сделать удостоверение…

– Вип-клиент? – деловито уточнила Олеся, проигнорировав ремарку о «кандидате на участие». – Иначе с чего бы ты сам приперся?

– Ну… – Михаил окончательно смутился.

– Да вы, Михаил, не переживайте – терминологию я оспаривать не буду! – улыбнулся я. – Раз вы предоставляете услугу за вознаграждение, то я действительно ваш клиент, милая девушка совершенно права!

– Хорошо, пусть будет так! – парень взял себя в руки. – Пусть будет вип-клиент. Олеся, у нас набор «Особист» остался?

Олеся медленно кивнула, окидывая меня «измеряющим» взглядом.

– Гимнастерка и шаровары, пожалуй, подойдут – ваш размерчик. А вот сапоги…

– Сорок третий! – с ходу врубился я.

– Бинго! – обрадовалась девушка. – Есть отличные хромовые сапоги! Почти новые! Что еще?.. Портупея, кобура, фуражка… Подберем! Нательное белье?

– Думаю, что не стоит! – мотнул я головой. – Быть настолько аутентичным я не планирую! А вот командирский кожаный планшет у вас есть?

– Документы, деньги и телефон положить? – догадалась Олеся. – Камере хранения не доверяете?

– А она у вас есть? – удивился я.

– Нет, конечно! – рассмеялась Олеся. – Свои вещички клиенты просто в коробки укладывают и здесь на складе оставляют.

– И деньги с документами? – усмехнулся я.

– Нет, с собой берут! – ответил Михаил.

– И куда девают? – заинтересовался я.

– Не знаю! – пожал плечами Миша. – Или по карманам распихивают, или родным и друзьям отдают. У нас, как правило, целыми компаниями гости приезжают. Одиночек почти нет. Найдем мы для вас планшет – это из образа не выбьется. Что из оружия возьмете, «Наган» или «ТТ»?

– Какая разница, все равно ведь игрушки…

– «ТТ» у меня не осталось! – отрезала Олеся. – Ты ведь последний на прошлой неделе забрал, вроде бы в мастерскую…

– Да, точно! – ударил себе ладонью по лбу Михаил. – Вот вопрос сам собой и решился…

– Ну, так я собираю комплект? – вставая с места, спросила Олеся.

– Конечно, солнышко, приступай! – поощрил Миша. – А мы пока документом займемся.

Усадив меня на табурет возле побеленной известкой стены, Миша сделал несколько снимков цифровым фотоаппаратом.

– Я надеюсь, что в удостоверении не цветное фото будет? – пошутил я.

– Нет, конечно! – рассмеялся Михаил. – Сейчас в фотошопе поколдую, вырежу голову, приставлю к нему шаблон с формой, добавлю эффект «сепия»…

С этими словами Миша подключил фотик к ноутбуку и занялся подгонкой изображения. А вернувшаяся из короткой прогулки по складу Олеся протянула мне два целлофановых пакета.

– Здесь гимнастерка и шаровары. Чистая шерсть, без всякой синтетики… Примерочная вот там, в дальнем углу, за занавеской. Там же и зеркало есть. Сейчас принесу сапоги и портупею.

Минут через десять, надев форму, сапоги и фуражку, перепоясавшись ремнем, я взглянул на себя в зеркало и не узнал. Старинного покроя гимнастерка с отложным воротником, синие бриджи, высокие сапоги… На петлицах две рубиновых «шпалы», на рукавах – красные комиссарские звезды.

Олеся и Михаил нарезали вокруг меня пару кругов, проверяя на аутентичность. И остались довольны результатом.

– А вам идет! – стрельнула глазками Олеся. – Вы такой авантажный стали… И почему-то чувствуется – вы умеете форму носить. А то некоторые мужчины одевают… И как на корове седло!

– Виталий – офицер! – пояснил Михаил. При этом в его голосе почему-то чувствовалась некая гордость. Словно он каким-то образом имеет к моей службе какое-то отношение.

– Бывший! – добавил я.

– Бывших офицеров не… – начал Миша, но я его прервал:

– Это только слова. Не стоит об этом!

– Хорошо, как скажете, Виталий! – кивнул Михаил, протягивая мне удостоверение.

– Ого! – сказал я, перелистав книжицу и внимательно рассматривая печати, штампы и написанное.

На первый взгляд, я держал в руках самый настоящий ДОКУМЕНТ. На черно-белой, слегка потускневшей фотке – мое лицо. Скрепки, как и обещано, слегка тронуты ржавчиной, оставившей следы на бумаге. Есть записи о постановке на вещевой учет и прочие уставные записи.

– Ну? – нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, как школьник, решивший на доске сложную задачку и ждущий одобрения учителя, спросил реконструктор.

– Я, конечно, не специалист, но удостоверение очень похоже на настоящее! А почему у меня политическое звание – батальонный комиссар, – если я по должности представитель Особого отдела штаба корпуса?

Михаил расплылся в довольной улыбке и рассказал, что в период с февраля 1941 по июль-август 1941-го военные контрразведчики носили униформу обслуживаемого рода войск со знаками различия политического состава и имели звания политсостава. А потом начал пояснять, какая запись в удостоверении для чего сделана и зачем на страницах стоят именно такие печати. Я слушал вполуха, мысли снова перескочили на несообразности этого утра. Даже если виденная на рассвете воздушная схватка имела максимальный успех со стороны ВВС РККА (что сомнительно, учитывая общий технический уровень и подготовку летного состава), это все равно не объясняло фактов, с которыми я столкнулся в Брестской крепости. Впрочем, это я еще и не всё знаю!

– Миша, так вы расскажите мне о событиях семидесятилетней давности?

– Конечно, Виталий, я же обещал! – прерванный на «самом интересном» – рассказе о большом угловом штампе, Михаил припомнил о других обещаниях: – Сейчас я вам планшетку принесу и оружие.

Проследовав в самый дальний угол каземата, реконструктор чем-то немелодично позвякал (вероятно открывал сейф) и через минуту вернулся, неся в руках кожаную командирскую сумку и кобуру. И то и другое – довольно потертое, но в хорошем состоянии. Первым делом я проверил содержимое кобуры – револьвер системы «Наган», самовзводная, так называемая «офицерская» модификация. Выпущен в 1939 году на Тульском оружейном заводе. Ствол не залит, механизм барабана прокручивается без усилий. Хоть сейчас заряжай…

– Боек сточен! – пояснил реконструктор. – А так – практически боевой.

– А патроны?

– Увы! – покачал головой Михаил. – Аутентичные патроны – раритет куда больший, чем оружие.

– А от травмата или сигнального?[14]

– Там патроны совсем другие! Да и зачем вам?

– Чтобы вес снаряженного почувствовать.

– К сожалению, не выйдет! – Миша посмотрел на меня с уважением. Надо же, такое желание погрузиться в эпоху!

Повесив кобуру на пояс, приступаю к изучению планшетки. Сумка старого образца – с большой передней крышкой, фиксирующейся вытяжным ремешком, а не с застежками-кнопками, как современные. Под крышкой – фигурный карманчик под курвиметр, «газыри» для карандашей и тонкий ремешок для компаса. Разворот для карты забран пожелтевшим от времени целлулоидом. Осмотрев и подвесив сумку на боку, с противоположной кобуре стороны, убираю в нее паспорт, водительское удостоверение, карточку-свидетельство о собственности на пропавший где-то «во тьме веков» «Субарик», бумажник с деньгами, смартфон и планшет. Раскладной нож прячу в карман штанов – мало ли чего… Свою одежду и обувь складываю в любезно предложенную Олесей картонную коробку.

– Всё – готов к труду и обороне! – рапортую, полузабытым жестом прикладывая к околышу фуражки ладонь.

Михаил еще раз окидывает меня оценивающим взглядом и, видимо, удовлетворившись, жестом зовет следовать за собой. Снова выходим во двор Цитадели, и реконструктор сразу начинает рассказывать о событиях раннего утра 22 июня 1941 года. И эти события ОЧЕНЬ сильно отличаются от тех, которые происходили в «моей» реальности.

Войска были выведены из Крепости заблаговременно, причем командование вроде бы точно знало дату и время начала войны. Поэтому к нападению подготовились, но, как выяснилось позже, подготовились недостаточно – немцам удалось прорвать оборону в нескольких местах. Но при этом защитники Брестской крепости на протяжении всего штурма сохраняли полный порядок, работала связь между отдельными подразделениями, прорыв непосредственно в Цитадель был всего один – ранним утром. И даже его удалось ликвидировать за несколько часов, потеряв при этом, к сожалению, до двух сотен бойцов.

– А куда именно прорвались немцы, где то место в Цитадели, с которого их так долго выбивали?

– Это красноармейский клуб 84-го стрелкового полка, ныне это Гарнизонный Свято-Николаевский собор! – Миша показал на красивый белый храм, расположенный в центре Цитадели. – Мы на реконструкции как раз и отыгрываем его штурм. Правда, внутрь нас, понятное дело, не пускают – церковь-то действующая. Давайте подойдем поближе, я вам расскажу подробнее о реконструкции событий и вашей в ней роли.

В этот момент Мишу окликнули со стороны Тереспольских ворот – в арке стоял «самый настоящий красноармеец» и махал нам рукой.

– О, это один из наших парней, – сказал Михаил. – Он командует ребятами, устанавливающими аппаратуру для визуальных эффектов.

– Взрывы готовите? – понимающе кивнул я.

– Не только и не столько… – неопределенно ответил Миша. – Вы меня извините, Виталий, я вас оставлю минут на десять: раз Игореха зовет, значит, что-то непредвиденное случилось. Опять небось как в прошлый раз, провода перепутали. А вы пока вокруг храма пройдитесь, прикиньте, как бы вы сами штурмовали захваченное врагом здание. Мне будет интересно послушать ваш анализ. Хорошо?

– Конечно, Михаил, ступайте! Я тут погуляю пока, воздухом подышу… Во сколько начнется непосредственная подготовка к реконструкции?

– Где-то через час начнут ребята подтягиваться! – уже на бегу крикнул Миша.

Я неторопливо подошел к собору и обошел его по кругу. Да, здание внушало уважение своей мощью. Если там засядет группа человек в тридцать-сорок, то выбить их будет довольно проблематично. Особенно без гранатометов и реактивных огнеметов. Пока до стен добежишь, чтобы внутрь простую гранату закинуть…

Решив осмотреть храм изнутри, я подошел ко входу, как вдруг вокруг загрохотало. Это что же – все-таки накосячили реконструкторы со своей «аппаратурой для визуальных эффектов»? Что-то у них там замкнуло в проводах? С трудом преодолев секундное замешательство, почти бегом рванул к дверям. Мне в спину ударила волна горячего воздуха. Ничего себе они петардочки заложили, аж уши закладывает! Под свод церкви меня буквально внесло!

С трудом отдышавшись, осматриваюсь по сторонам. Странно, но почему в главном зале стоят деревянные скамейки, а на месте алтаря натянуто большое белое полотнище. Больше на интерьер кинозала похоже. Они и тут решили сделать «как в сорок первом», как в солдатском клубе? Но вроде бы Миша говорил, что в храм их не пускают?

В этот момент сзади раздалась лающая немецкая речь. Это, конечно, могли быть и туристы из Федеративной Республики Германии, но мне почему-то захотелось немедленно спрятаться – уж очень эти фразы напоминали команды. А это означало… что я опять перенесся в прошлое!

Глава 6

22 июня 1941 года,

Западный фронт

Из всех танковых соединений РККА 22-й танковой дивизии, входящей в состав 14-го мехкорпуса Четвертой армии Западного Особого военного округа, повезло меньше всех. Пункт постоянной дислокации дивизии находился на практически ровной местности прямо на берегу Буга, в южном военном городке на окраине Бреста, всего в паре километров от госграницы. Это означало только одно: два танковых, стрелковый и артиллерийский полки находятся в зоне досягаемости любых артсистем Вермахта. Более того, территория расположения прекрасно просматривалась с сопредельной стороны, позволяя гитлеровцам вести прицельный огонь по заранее разведанным целям.

В реальной истории приказ о приведении в боевую готовность дивизии передать не успели (как и всем остальным подразделениям мехкорпуса), что имело поистине катастрофические последствия. Начавшийся ранним утром 22 июня артиллерийский налет, впоследствии поддержанный бомбовыми авиаударами, уже в первые минуты уничтожил или серьезно вывел из строя немалую часть бронетехники и автомобилей. Одновременно под огнем оказались склады боепитания, продовольствия и ГСМ, госпиталь, казармы и дома комсостава. Еще до прекращения огня погибло большое количество бойцов и гражданских лиц из числа семей командиров дивизии. Разгром был полным и ужасным.

Но в ЭТОТ РАЗ все пошло несколько иначе. Во-первых, в 22-й ТД были внезапно отменены плановые учения танкистов, и артиллеристов на полигоне, и личный состав остался в расположении. Во-вторых, в ночь с 19 на 20 июня из Генштаба пришел зашифрованный приказ срочно заправить ВСЕ боевые машины горючим, загрузить на борт танков двойной боекомплект и немедленно начать скрытный вывод всех полков из ППД. Неисправную или требующую ремонта технику приказывалось бросать на месте. Вместе с танкистами уходили артиллеристы тяжелого гаубичного полка и мотострелки. Тыловые службы – мастерские, склады, госпитальное и банно-прачечное хозяйство – выводились вторым эшелоном. Семьи комсостава также приказывалось срочно эвакуировать в тыл, однако транспорта не хватало. Практически все автомашины занимались вывозом боеприпасов, горюче-смазочных материалов и содержимого многочисленных складов, и людям приходилось добираться до ближайшей железнодорожной станции в основном пешком или при помощи гужевого транспорта, что сильно снижало темп и вызывало вполне объяснимую нервотрепку у и без этого «зашивающихся» командиров подразделений, практически не спящих вторые сутки.

Суть происходящего была ясна всем, от командира танковой дивизии генерал-майора Пуганова до последнего бойца, будь он хоть танкистом, хоть артиллеристом или пехотинцем: утром 22 июня начнется война. Война с гитлеровской Германией. О возможности которой им так часто рассказывали на политзанятиях, делая особый акцент на том, что СССР войны категорически не хочет и всячески оттягивает ее начало, например при помощи заключенного два года назад Пакта о ненападении, якобы связывающего Гитлеру руки. И их задача сейчас – закрепиться на не разведанных противником замаскированных позициях вдоль Буга и Муховца, взять под контроль мосты и наиболее подходящие для переправ места и сдержать первый удар вероломно вторгнувшегося на советскую землю противника.

Но, как бы там ни было, к ночи с двадцать первого на двадцать второе все полки дивизии заняли позиции. Экипажи ночевали прямо в замаскированных ветками и прочими подручными материалами боевых машинах. Посты охранения были удвоены, а кое-где и утроены. Пошатывающиеся от усталости командиры подразделений раздавали последние указания подчиненным или вносили правки, склоняясь над испещренными цветными пометками картами местности. Время, казалось, застыло на месте, медленно, словно бы нехотя, отсчитывая последние минуты мирной жизни: два часа тридцать три минуты… два часа сорок семь… три часа двенадцать минут… три часа тридцать минут… три часа пятьдесят две…

Без пяти минут четыре на территорию военного городка 22-й танковой дивизии РККА обрушились первые осколочно-фугасные снаряды, выбрасывая вверх подсвеченные короткими вспышками фонтаны земли и дыма. Первые же залпы с великолепной точностью поразили открытые стоянки и ангары бронетехники, склады и казармы. Территорию мгновенно затянуло пылью и дымом, и в глубине этого душного смертоносного марева, пронизанного воющими осколками изодранного тротилом чугуна, вновь и вновь полыхали зарницы новых взрывов. Располагавшиеся наиболее близко к бывшему ППД бойцы, наблюдавшие эту картину с расстояния в полтора километра, боялись даже представить, что случилось бы, останься они там, спящими в казармах или стоящими в караулах…

А затем через Буг начали переправляться передовые части Второй танковой группы Гудериана, и времени на размышления не осталось…

* * *

Взрыв мостов через Западный Буг оказался для гитлеровцев весьма неприятной, но, к сожалению, вполне преодолимой преградой. Пока саперы наводили понтонные переправы, «Tauchpanzer» 18-й танковой дивизии «Panzergruppe. 2» скрытно форсировали реку по дну к северу и югу от Бреста. Эти боевые машины, называемые самими немцами «ныряющими танками», изначально разрабатывались для вторжения в Англию по дну Ла-Манша и оснащались оборудованием для пересечения водных преград глубиной от пяти до пятнадцати метров. Специальная труба с поплавком – «шнорхель» – обеспечивала поступление воздуха в боевое отделение и в моторный отсек, позволяя бронемашине двигаться под водой, а выхлопные газы удалялись при помощи клапанов высокого давления, защищавших двигатель от попадания воды. В отличие от сверхлегких советских плавающих танков, легкобронированных и вооруженных только пулеметами, это были штатные машины Панцерваффе, способные вести бой с любым танком противника и потому представлявшие серьезную силу. Тем более что в число «Tauchpanzer» входили не только «тройки», но и куда более мощные «Pz-IV», вооруженные орудиями калибром 75 миллиметров.

Танкисты 22-й ТД вступили в бой с попытавшимися с ходу занять плацдарм гитлеровцами около пяти часов утра, что стало первым танковым сражением Великой Отечественной войны. Укрытые в полукапонирах и складках местности и замаскированные подручными средствами боевые машины в первый момент остались незамеченными противником, чем и воспользовались советские наводчики. Однако, потеряв несколько машин, гитлеровцы развернулись в боевой порядок и контратаковали…

– Короткая! – «БТ-7», качнувшись вперед-назад, притормозил, и сержант Гаврилов, убедившись, что прицельная марка лежит точно под срезом башни немецкого танка, выстрелил. Отдача швырнула казенник назад, стреляная гильза звонко лязгнула о броню. Заряжающий, Серега Боев, уже торопливо запихивал новый унитар с выкрашенным в черный цвет снарядом. Молодец, Серега, понимает, что сейчас только «черноголовые» и нужны, не с пехотой, чай, воюют. – Вперед!

Легкий танк быстро набрал скорость, подворачивая вправо, но танкист успел заметить короткий высверк попадания. Бронебойный остроголовый снаряд «БР-240 СП» проломил тридцатимиллиметровую лобовую броню «Pz-III Ausf. F», финишировав, видимо, где-то в районе боеукладки, поскольку мгновение спустя немецкий танк взорвался. Граненая башня на миг подскочила над корпусом, подброшенная ударной волной. Сквозь узкую щель выметнулось неяркое пламя сдетонировавших боеприпасов, и «тройка» вместе со всем экипажем перестала существовать как боевая единица. Прежде чем уничтоженный танк, все еще поблескивавший в утреннем свете влажной после подводного форсирования Западного Буга броней, ушел из поля зрения, обостренное боем сознание Гаврилова успело заметить нелепо кувыркающиеся в воздухе створки башенных люков, выбитых мощным внутренним взрывом. Есть, готов, падла!

Бой с внезапно появившимися немецкими танками, отчего-то мокрыми по самые башни, шел, как субъективно казалось Степану, уже который час. На самом же деле сознание подсказывало танкисту, что не прошло и десяти минут. Да и часы на запястье, на циферблат которых он успевал, едва ли не против воли, периодически поглядывать, врать не могли. Семь минут, всего каких-то семь минут после выстрела командирской «тридцатьчетверки», с первого снаряда спалившей головной немецкий танк! Следом отстрелялись и другие машины; а в полукилометре гулко забухали орудия замаскированных «двадцать шестых» и «бэтушек» второй роты. Оставив на дороге несколько подбитых в борт танков, немцы немедленно рассредоточились и, определив их позиции по дыму и вспышкам выстрелов, растянулись атакующей по фронту цепью, благо местность позволяла. Оставаться на месте дальше стало смертельно опасно – в том, что гитлеровцы быстро пристреляются по неподвижным мишеням, сомнений не было, и советские танки рванулись вперед. Начался первый в полыхнувшей едва час назад войне встречный танковый бой.

Радиостанции на борту танка не имелось – как, собственно, и на большинстве боевых машин дивизии, – так что о ходе боя Гаврилов мог судить исключительно по тому, что удавалось разглядеть урывками через приборы наблюдения. А много ли рассмотришь изнутри постоянно маневрирующей, чтобы сбить прицел вражескому наводчику, машины, когда тебя к тому же нещадно швыряет из стороны в сторону? Тем более что приходится еще и оценивать обстановку, наводить орудие и вести огонь? Практически ничего…

Понятно было только одно: легкой победы ждать не приходилось. Первый успех, когда советским танкистам удалось долбануть с фланга по шурующей со стороны Буга колонне, выбив с полдесятка машин, остался, несмотря на численное превосходство, не более чем первым успехом, и дальше бой пошел на равных, причем хрен пойми с перевесом в чью сторону. Вести огонь с гарантированным поражением вражеской техники с любого расстояния могли разве что новые «Т-34», которых имелось аж четыре штуки… нет, уже три, пару минут назад Степан видел, как застопорилась, густо задымив двигателем, напоровшаяся на болванку «тридцатьчетверка».

«Двадцать шестые» и «БТ» могли бить немцев с дистанции максимум в полкилометра, а лучше и поближе, метров с трехсот. Если попадешь, конечно. Вон, чтобы спалить этого гада, понадобилось целых три выстрела: в первый раз сержант смазал, выпалив «в молоко», во второй почти попал, но болванка лишь высекла сноп фиолетовых искр из бортовой брони, уходя в рикошет, и только с третьей попытки вломил под погон, куда и целился. Зато между выстрелами пришлось неслабо поуворачиваться, поскольку и гитлеровский наводчик тоже не зевал. Спасло лишь то, что механик-водитель попался опытный, еще на Халхин-Голе успел за рычагами посидеть, да родная «бэтушка» однозначно превосходила противника в маневренности и скорости…

Танк подпрыгнул, с ходу наскочив на неровность почвы или поросшую травой кочку, и вильнул в сторону. Раздраженно зашипев под нос, Гаврилов с трудом удержался на месте и приник к налобнику прицела. Сбоку зло выматерился заряжающий, которому в швыряемой из стороны в сторону стальной коробке приходилось еще хуже. Не ровен час, уронишь под ноги снаряд, да взрывателем вниз, об полик, и амба всем троим. Приплыли. В смысле, приехали.

Башня ближайшего вражеского танка сверкнула коротким огоньком выстрела. И хотя сержант понятия не имел, в них ли целил немецкий наводчик или в кого-то из товарищей, идущих справа-слева, но чисто инстинктивно пихнул сапогом мехвода, продублировав команду срывающимся, уже успевшим охрипнуть, несмотря на ларингофон, голосом:

– Вправо!!!

Танк заложил вираж, и инерция в очередной раз впечатала Степана в стенку башни. И в тот же миг броня коротко завибрировала, отзываясь на наружный удар. Что-то ожгло плечо прямо сквозь плотную ткань комбинезона, словно хлыстом ударили. Или веткой крапивы по голой коже, как в детстве, когда они с деревенскими пацанами эдаким образом в догонялки-обжигалки играли. Гаврилов пару секунд тупо пялился на отслоившуюся с внутренней поверхности башенной брони белую краску, изодранную осколками неровно лопнувшей брони, от которой остро пахло горячим металлом. Ну ни хрена себе! По ним, стало быть, немец стрелял, по ним! Еще полсекундочки промедления, и прошило бы, словно фанеру! А так – в рикошет болванка ушла, только вмятина да небольшая, сантиметров в десять, трещина остались. А плечо то ли ударом припечатало, то ли вторичными осколками. Ладно, потом разберемся, некогда сейчас. Главное, рука цела, пусть и болит, но двигается.

Поняв, что промазали, немцы резко ушли в сторону, однако башня продолжала доворачиваться в сторону оказавшегося излишне шустрым русского танка. Наводчик «Pz-III» не собирался упускать непокорную цель. Тем более что на такой дистанции – боевые машины разделяло не более четырех сотен метров открытого пространства, лишь кое-где поросшего куцым кустарником или изрезанного неглубокими овражками, – легкий танк представлял нешуточную опасность даже при атаке в лоб.

До боли закусив губу, Гаврилов изо всех сил вжался в налобник, одновременно крутя маховик поворота башни. «Врешь, сука, я первым выстрелю! Дуэль устроить хочешь? Добро, будет тебе сейчас дуэль». Наконец прицельная марка наползла на корпус противника, и Степан, скомандовав мехводу «короткую», выстрелил. Попал… вот только не туда, куда следовало: подсвеченная донным трассером болванка влепилась в нижний лобовой бронелист, прикрытый запасной гусеницей. Сержант успел заметить, как в снопе выбитых кинетическим ударом искр разлетелись в стороны траки разодранной гусеницы, и вражеский танк вздрогнул, будто напоровшись на невидимое препятствие, однако продолжил движение.

Под рукой лязгнул орудийный затвор, запирая в каморе новый унитар, в ноздри шибануло тухлятиной сгоревшего кордита, после каждого выстрела попадавшего в боевое отделение из орудийного ствола. Не угореть бы, при такой-то частой стрельбе! Неожиданно сержант понял, что имел в виду мехвод, когда говорил, что во время войны с японцами они люки полностью не запирали. А он еще спорил, дурень, мол, не положено, мол, люки в бою должны быть задраены по-боевому…

– Коля, давай к подбитому, за дымом укроемся! – проорал Гаврилов механику, приняв неожиданное решение. Мехвод задумку командира понял, направляя боевую машину в сторону горящего немецкого танка, сожженного их прошлым выстрелом. «Тройка» к этому времени уже вовсю полыхала, выбрасывая из люков и решеток МТО ревущие простыни рыжего пламени, и прибиваемый ветром к земле шлейф густого черного дыма скрыл советский танк от немецкого наводчика. Отлично! Сержант довернул башню, нащупывая противника в орудийный прицел. Ага, вон ты где, гадина… стрелять собрался? Ну, давай, пали, над горящим корпусом только башня возвышается, да и ту дым маскирует, хрен попадешь. Так и вышло: немец выстрелил, но снаряд лишь высек сноп искр из брони горящего танка, заставив вздрогнуть сорванную взрывом с погона, но оставшуюся на месте башню. Пора!

– Коля, вперед метров на семь, остановка – и сразу перекидывай передачу. После выстрела – сдавай назад. Поехали!

Танк рванулся вперед, почти сразу же затормозив, и Степан торопливо закрутил маховички тонкой наводки. Времени у него немного, пока немцы перезарядятся да прицелятся, так что мазать нельзя. Угловатый корпус вражеского «панцера» вполз в поле прицела, и марка легла точнехонько на вертикальный лобовой лист в районе смотрового прибора механика-водителя. Чуть подняв прицел, сержант выстрелил. Не дожидаясь команды, механик начал движение, вновь скрывая бронемашину в дыму.

Попал! Немецкий танк дернулся, отвернув чуть в сторону, и, проехав с десяток метров, заглох. Было пробитие или нет, Гаврилов так и не понял, но водителю всяко конец. Как минимум сколами брони башку продырявило. И, возможно, не только ему одному.

– Вперед, обойди его сбоку и давай короткую, добьем гада! – Боковым зрением сержант отметил, что Серега успел перезарядиться, и снова приник к прицелу. Объехав противника с фланга, «бэтушка» снова замерла, качнувшись корпусом вперед-назад, и Степан всадил ему в борт еще одну болванку, учитывая толщину брони и расстояние, на сей раз с гарантированным пробитием. Вражеский танк так и не взорвался, лишь из приоткрытого командирского люка выметнулся небольшой клуб сизого дыма, однако Гаврилова это уже не интересовало: после двух попаданий экипажу всяко конец…

* * *

Не имея связи с другими машинами роты, сержант бронетанковых войск Степан Гаврилов не знал, что его экипаж оказался в числе немногих счастливчиков, которым удалось не только уцелеть, но и уничтожить по несколько танков противника. Другим повезло куда меньше. К исходу короткого танкового боя от роты осталось всего пять машин, считая вместе с его «семеркой». Остальные к этому времени уже жарко полыхали, смешавшись с танками противника. В других подразделениях 22-й танковой дивизии ситуация оказалась еще хуже, рельеф местности и расстояние не позволили вести бой на равных, и советские танкисты понесли катастрофические потери от ведущих огонь с предельных дистанций немецких танков. Но свою задачу они все же выполнили, задержав гитлеровцев и уничтожив больше половины танков 18-й дивизии. Самое главное, героизм советских танкистов не позволил врагу с ходу занять намеченные рубежи, пусть и на несколько часов, но затормозив стремительное продвижение на восток.

Спустя несколько часов десять последних уцелевших танков первой и второй рот, куда входил и «БТ-7» сержанта Гаврилова, организовали на Жлобинском направлении фланговую засаду и приняли бой с моторизованной колонной 3-й танковой дивизии генерала Моделя, нанеся гитлеровцам серьезные потери, однако сами при этом были уничтожены, спаслось всего несколько танкистов.

В последующие дни не получившие повреждений боевые машины дивизии приняли участие в контрударе 14-го мехкорпуса под Брестом, после чего сражались под Жабинкой и Кобрином. В отличие от ПРОШЛОГО варианта истории, дивизия не была расформирована в конце месяца, поскольку сохранила к тому времени почти полтора десятка танков (в реальности к 28 июня в составе 22-й ТД не осталось ни одной бронемашины), и оказалась отведена в тыл на переформирование и доукомплектацию…

Глава 7

22 июня 1941 года,

Брестская крепость

Метнувшись вбок, я ударился коленом о край скамейки и тихо зашипел от боли. Вашу мать, и где здесь спрятаться: скамейки без спинок, как длинные табуретки – плохая защита от глаз (и пуль) противника. А вот какая-то дверка в боковой стене…

За дверкой оказался короткий и чрезвычайно узкий, чуть более полуметра в ширину, коридорчик, заканчивающийся крутой лестницей. Это, скорее всего, ход на хоры – доминирующая над залом большая «лоджия».

Поднявшись наверх, я проскочил через новый узкий коридорчик с коротким боковым «аппендиксом» и снова услышал голоса на немецком. Эти люди неспешно обсуждали какую-то проблему, чем-то позвякивая и поминая «свинскую собаку» через каждые два слова. Уж такие-то слова я знал![15]

Осторожно заглянув на хоры, вижу парочку немцев, что-то увлеченно собирающих возле окна. Блин, сюда нельзя! А куда? Я метнулся в «аппендикс», но он заканчивался тупиком. И в этот момент на лестнице застучали подкованные сапоги – наверх кто-то шел, шумно сопя и бормоча под нос немецкие ругательства. Похоже, что пипец – я в тупике, бежать некуда, из оружия только макет «Нагана», годный в качестве дубинки и… нож! Торопливо вытаскиваю и раскрываю лезвие. На вид оно кажется коротковатым… Но в умелых руках… А мне когда-то очень давно преподавали науку ножевого боя… В любом случае – буду действовать, не стану безропотной жертвой!

Солдат, пыхтя как паровоз, протопал мимо моего отнорка, даже не глянув в сторону. А чего глядеть-то, правда? Вокруг априори свои! Я выскочил за спиной немца и, схватив его за шкирку, рванул на себя, одновременно слегка подбив сапогом под колено. Здоровенный парень, пискнув, рухнул всей массой прямо на выставленный клинок ножа. Грохнул о каменные плиты пулемет. Тело немца сразу обмякло, но я, нависнув над упавшим, резко, с небольшим проворотом, выдернул нож и заученно, для контроля, ударил в горло. Один есть!

Только теперь, выпустив из скрюченных пальцев воротник мундира, я мельком подивился – ткань была толстая, шерстяная, это же как им жарко должно быть. Машинально вытерев лезвие об рукав гимнастерки, оглядываюсь по сторонам – вокруг никого. Где-то рядом, буквально в десятке шагов, продолжается несуетливое движение, немцы деловито обустраивают позиции, но мой маневр остался незамеченным. Складываю и убираю в карман нож и подхватываю с пола пулемет. А тяжелый, сволочь! Раза в два больше нашего «ПКМ» весит. Так, а боеприпасы где? Много я тут навоюю с одним… диском. Ну да, сбоку от ствольной коробки торчит небольшой круглый магазин, похоже, патронов на сорок-пятьдесят. Такой вроде бы «улиткой» называют.

Беглый осмотр мертвого тела пулеметчика озадачил меня – на нем реально не было запасных магазинов к пулемету. Это что же: патроны второй номер расчета за ним таскать должен? Зато на поясе висела кобура с пистолетом. Ладно, на безрыбье и жопа соловей! Мне и пятидесяти патронов хватит, чтобы слегка проредить толпу потомков тевтонских псов-рыцарей.

Выхожу на хоры. Первой жертвой становятся два солдата, чего-то делающие у большого заднего окна. Короткая очередь, и мне становится видно, над чем покойники работали – устанавливали треногу для станкача. В смысле, не просто так на пол ставили, а по всем правилам оборудовали пулеметную точку. Причем самого пулемета у них не было. Вероятно, эти два парня – второй и третий номера расчета того здоровяка, который остался лежать на лестнице с перерезанным горлом. Взять у них запасные «улитки»? Пока не стоит – времени нет, да и не дадут мне сейчас больше одного магазина отстрелять.

Взгляд с хоров вниз – немчура, используя скамейки, баррикадирует окна клуба. Наверх, на меня, никто не смотрит. Хотя только что отсюда донеслись звуки выстрелов. А чего туда пялиться – там же свои должны быть. И стрелял родной немецкий пулемет. Мало ли по кому камрады стреляют. Большая ошибка, мать вашу!

Внизу человек тридцать, примерно поровну у левой и правой стены. Положив ствол «МГ» на перила барьера, приседаю на одно колено и даю первую очередь. Хорошо легла, кучненько! Сразу троим досталось. А остальные, вместо того чтобы прятаться, одновременно подняли головы, принявшись высматривать, кто же там хулиганит на хорах. И это хваленые элитные бойцы штурмовой группы?

Не давая немчуре опомниться, выпускаю вниз весь остаток магазина. Они с запозданием начинают искать укрытия, стреляют в ответ. Но шансов почти нет – у меня доминирующая позиция, дистанция около тридцати метров, прикрытие в виде деревянного барьера. Нет, конечно, всех тут положить мне не удастся, да я на это и не рассчитывал, но десятка полтора фрицев застыли посреди поломанной мебели в нелепых позах, как поломанные манекены. Остальные успели выскочить через разбитые окна, а парочка самых шустрых забежала под настил хоров. Оттуда немедленно грянули выстрелы, вокруг меня запорхали отколотые пулями щепки.

Пока разозленные фашисты вслепую дырявили доски настила в надежде зацепить меня, быстро перемещаюсь к окну и осматриваю тела пулеметчиков. Так и есть – у этой сладкой парочки есть запас набитых «улиток», плюс пара лент, патроны россыпью. Быстро заправляю новую ленту. Потом мое внимание привлекают черные жестяные цилиндры, похожие на тубусы для чертежей, только более узкие. Это у них такие гранатометы? Что-то я не помню упоминаний о таком оружии в начале войны. К концу – да, появились реактивные «Панцерфаусты», называемые нашими бойцами «Фаустпатронами». Торопливо откручиваю крышку загадочного цилиндра… Блин, да здесь… запасной ствол! И этих тубусов три штуки! Куда им столько?

Тут я вспоминаю, что читал про замену стволов у немецких «МГ» из-за высокой скорострельности их приходилось менять чуть ли не после каждой длинной очереди. Смотрю сквозь отверстия кожуха – верно, ствол уже темно-красный от нагрева. Ага, а как его сменить? Опять помогает информация, почерпнутая на просторах Рунета – повозившись с запирающим рычагом всего пару секунд, откидываю вбок ствольную коробку, слегка поддергиваю вверх кожух, и перегретый ствол сам выпадает к моим ногам. Все просто, тут немцы, конечно, молодцы, хорошо продумали! Вот с «МГ» образца сорок второго года пришлось бы повозиться – там кожух и ствольная коробка представляют единое целое, ствол нужно вынимать через длинную прорезь в кожухе. Без специальной рукавицы не выйдет – ладони сожжешь.

На всю операцию ушло всего-то полминуты, но за это время немцы очухались – теперь по хорам долбил уже добрый десяток стволов. К счастью, стреляли вслепую, из винтовок – рубани они по мне из аналогичного количества единиц автоматического оружия – тут бы мне и капец. Изрешетить хоры вдоль и поперек – секундное дело, здесь от стены до стены десять шагов, спрятаться почти негде. Поэтому, дав вниз через доски пару коротких очередей, чтобы невидимым стрелкам служба медом не казалась (и, судя по вскрику, кого-то все-таки зацепив), в темпе сматываюсь на лестницу, прихватив с собой запасной ствол и четыре дисковых магазина-«улитки». Ну, теперь повоюем!

Но на лестнице меня уже ждали – не успел я перешагнуть через труп пулеметчика, как снизу показалась голова солдата. Мне повезло, что он, как учили, попытался вскинуть винтовку. Будь у него в руках короткоствол, здесь бы я и лег с парой дырок в груди. Но пистолета у немца не оказалось, а выстрелить из винтовки снизу вверх, на узкой и крутой лестнице, да еще и по мишени, стоящей на угловой площадке – надо быть суперстрелком. В смысле, выстрелить-то можно, а вот попасть – никак. Зато мне оказалось очень удобно приложить фрица прикладом по голове – его каска маячила на уровне моих колен. Удар, и солдат, нелепо согнувшись, покатился вниз по крутым ступенькам, гремя оружием и снаряжением. Скатился, впрочем, недалеко, застрял парой метров ниже, зацепившись портупеей о торчащий из стены штырь.

Я неловко, цепляясь здоровенной бандурой пулемета за стены, спустился вниз и на мгновение замер, прикидывая, как мне перелезть через труп: немец, гад такой, плотно закупорил и без того узкий проход. Если только спихнуть тело вниз… А что это за палки у него по бокам туловища торчат? Я нагнулся, присматриваясь… Ого, так это гранатометчик! Под мышками у фрица висели брезентовые сумки, в каждой из которых находилось по две «колотушки». Это мне пригодится!

Но воспользоваться найденными трофеями я не успел: снизу на лестницу полезли немцы. И… так и остались внизу – пулемет в упор, с трех метров, не дал им никаких шансов. Еще два трупа усилили импровизированную баррикаду. Однако и мне теперь деваться некуда – только назад, на хоры.

Торопливо вытащив «колотушки» из подсумков гранатометчика, я поднялся на угловую площадку. Вовремя! Из-за угла прохода высунулась рука с пистолетом – пули веером прошлись по лестнице, дырявя покойников. Ишь ты, какие хитрые – догадались, что в здешней тесноте мне деваться некуда. Правда, не сообразили, что я на месте сидеть не буду и поднимусь на пару метров вверх.

Пока ушлый немец вслепую расстреливал своих мертвых однополчан, я разбирался с гранатой. Статьи в Интернете не соврали – достаточно было открутить жестяной колпачок на конце длинной ручки, как из полости выпал шарик на веревочке. Правда, не фарфоровый, а бакелитовый. А теперь рискнем и проверим время срабатывания детонатора – дернув запальный шнур, я мысленно сосчитал до четырех, прежде чем переправить «подарочек» затаившимся внизу фрицам. Рвануло, по моим внутренним часам, на восьмой или девятой секунде – не врали мемуары, действительно чрезвычайно долгое время. Непозволительно долгое – за десять секунд противник либо отбежит от прилетевшей гранаты, либо, если враг попадется смелый, отправит «колотушку» назад.

Но сейчас сработало как надо – судя по донесшимся крикам боли, кому-то из штурмовиков неплохо досталось. Впрочем, этот локальный успех мне не поможет: я, по сути, в ловушке. Снизу по хорам, прямо сквозь доски настила лупят несколько стволов. Внизу, за углом прохода – еще парочка фрицев в полной готовности. Хорошо хоть, что на угловой площадке меня не достать: от пуль и осколков со стороны большого зала меня надежно выступ стены защищает, а снизу прицельно не выстрелить, да и гранату нормально не метнуть. Ситуация патовая. Если только кто-то отчаянный не полезет из зала на хоры. Там высота метров пять, если построить «живую» пирамиду, за барьерчик зацепиться можно.

Значит, мне надо поглядывать в обе стороны, а пока бы неплохо отдышаться и вытереть со лба «трудовой» пот – шутка ли: за несколько минут два десятка вражин уложил! Как говорил герой Юрия Никулина в старом советском фильме: «Помнят еще руки-то»! Хотя, конечно, одышка, и ноги гудят – годы уже не те, чтобы вести контактный бой на пределе реакции.

Постреляв еще полминуты, фрицы внизу затихли, только громко стонал раненый. По сути, все их нынешние жертвы зря – не выйдет у них использовать клуб в качестве опорного пункта, ведь, даже зажатый в угол, я не дам им полноценно оборонять позицию, атакуя с тыла. И единственный их шанс переломить ситуацию – как можно быстрее грохнуть меня и вернуться к оборонительным позициям у окон большого зала. А то ведь защитники крепости очухаются с минуты на минуту и дадут немчуре прикурить.

Однако прошло уже минуты две, а немцы продолжали тихариться, даже раненый перестал стонать. Это наводило меня на тревожные мысли: наверняка враги пакость готовят! И чем больше они потратят времени на подготовку, тем решительней и скоординированней будет их атака. Сразу два направления мне проконтролировать сложно, и если фрицы дружно кинутся на меня сверху и снизу… Будет кисло! Надо как-нибудь спровоцировать их, заставить напасть без подготовки. Гранату, что ли, вниз кинуть? Нет, не стоит – у меня их всего три штуки, а сколько тут еще сидеть, хрен знает. А вот подготовить «колотушки» к броску стоит – хотя бы колпачки открутить, чтобы потом в запале правую резьбу с левой не перепутать.

– Что, уроды, обосрались? – громко заорал я, вынимая из сумки гранату. – Все тут сдохнете!

Добавляю к сказанному несколько крепких выражений, перечисляя, в каких именно противоестественных сексуальных отношениях я состоял с матерями доблестных солдат вермахта и какими способами буду «любить» самих солдат, когда доберусь до их задниц.

Снизу что-то закричали по-немецки на несколько голосов. Ребятишкам явно не понравились мои слова – они там натуралы все, что ли, не понимают изысков секса по-европейски? Потом фрицы принялись спорить между собой. По крайней мере, мне показалось, что они именно громко спорили, а не обменивались, к примеру, комплиментами. Но кроме говорильни, никакой реакции на подначку не последовало, и я все-таки решил израсходовать для провокации одну из гранат.

Выдернув шарик, я принялся вслух отсчитывать секунды, и на счет «четыре» немцев наконец прорвало – по хорам снизу дружно бахнуло не менее десятка винтовок, а из-за угла прохода опять высунулась рука с пистолетом. Но сейчас я фактически готов – даже не дожидаясь, пока штурмовик внизу добьет магазин, кидаю к нему гранату. И тут же вторую в большой зал через барьер.

Первая ложится чрезвычайно удачно – сразу после взрыва в проход падает мертвый немец с пистолетом. Вторая, похоже, произвела только психологический эффект, все-таки слабая у них фугасная часть, и «рубашка» дает только легкие осколки. Решаю усилить воздействие – пока поднятая взрывом пыль еще висела в воздухе, выскакиваю на хоры и луплю вниз длинными очередями, целясь на малейшее шевеление. Попал – не попал, хрен знает, но шороху навел и атаку сорвал – однозначно!

Целых две минуты после этого в клубе относительно тихо, даже раненые не стонут. Относительно – потому как снаружи начинается перестрелка. И ее интенсивность идет по нарастающей. Пользуясь моментом, меняю ленту на полную и ставлю запасной ствол. Фух! Всего четверть часа воюю, а уже весь мокрый, словно три часа огород вскапывал.

Внутри клуба тоже начинают звучать выстрелы, но на этот раз стреляют явно не по мне. Осторожно выглядываю из-за выступа. А вот это уже наглость: несколько фрицев, заняв позиции у окон, стреляют наружу. Ну, мать вашу, сами напросились – короткими очередями разгоняю не в меру расхрабрившихся штурмовиков по углам, добавив в копилку жертв еще парочку «невинноубиенных евроинтеграторов».

Звуки боя все ближе – похоже, что клуб атакуют не менее чем парой взводов. А полноценного отпора зажатые мною с тыла немцы дать не могут. В зале бахает несколько взрывов – это красноармейцы подобрались к самым стенам и закидывают в окна гранаты. А сразу после этого внизу раздаются крики на немецком и громкий мат десятка человек одновременно – наши ворвались внутрь, началась рукопашная.

А мне лучше пока не высовываться: неохота нарываться на шальную пулю. Или даже и не шальную – кто-нибудь из бойцов пальнет прицельно, увидев незнакомую морду, пусть и обряженную в командирскую форму. Подожду немного, к немцам явно «песец» пришел.

Наконец шум драки затих. Некоторое время до меня доносились только какие-то всхлипы и позвякивание. Затем грянуло несколько одиночных выстрелов. Красноармейцы делают контроль?

Я уже собирался аккуратно высунуться, как из зала раздался зычный командирский голос:

– Эй там, на хорах! Вылезай, не бойся, германцев больше нет!

Странное построение фразы и малоупотребимый термин «германцы» заставил меня насторожиться. А вдруг как раз немцы победили? Отбили атаку наших и теперь выманивают меня? Нет уж! Я тут могу еще долго просидеть. Хотя… Можно вступить в переговоры – вдруг получится раскусить подставу или, напротив, убедиться, что внизу свои.

– Вылезай! Мы знаем, что ты там! – не унимался невидимый обладатель командного голоса. – Тут у половины солдат дырки в спинах. К тому же мы слышали, как ты германцев материл.

– Ага, я вылезу, а вы мне пулю между глаз! Чем докажешь, что свой? – Пригнувшись почти к самому полу, я выглянул из-за выступа на пол-ладони, пытаясь разглядеть обстановку в зале через многочисленные дыры в настиле хоров.

– Я командир седьмой роты третьего батальона триста тридцать третьего стрелкового полка старший лейтенант Курбатов!

– Михаил Петрович? – спросил я наобум, в расчете на то, что, если со мной говорит враг, он сразу согласится отзываться на первое попавшееся имя-отчество.

– Почему Михаил Петрович? – явно удивился командир роты. – Всю жизнь Игорем Романовичем был! А вот ты кто такой? Вылезай уже, недосуг мне тебя уговаривать!

Сквозь дыры в полу я несколько раз засек в зале мельтешение людей. Похоже, что внизу действительно наши: мелькали гимнастерки защитного цвета, и один раз показалось нечто, напоминающее синие шаровары. У немцев такой детали униформы точно быть не может.

– Выхожу, не стреляйте! – придется рискнуть, не сидеть же здесь, если свои реально клуб отбили.

Осторожно, по сантиметру, поднимаюсь, делаю шаг вперед и выглядываю за барьер. Внизу действительно снуют красноармейцы – переворачивают тела убитых немцев, собирают оружие. А прямо под хорами стоит молодой мужик в синих бриджах и фуражке с красным околышем. Не выпуская из рук пулемета, подхожу к краю настила. Пробитые во многих местах доски предательски трещат под ногами.

– Батальонный комиссар Дубинин! – представляюсь стоящему внизу командиру Красной Армии. – Особый отдел штаба четвертого корпуса.

– Доброе утро, товарищ комиссар! – мгновенно подобравшись, Курбатов бросает ладонь к козырьку фуражки. – Вы бы спустились, а то там опасно стоять – снизу настил решето напоминает.

– Хорошо, сейчас спущусь. А вы, товарищ старший лейтенант, распорядитесь наверх бойцов прислать – тут много чего интересного, включая станок вот к этому пулемету, – хлопаю ладонью по крышке ствольной коробки моего трофея.

Не откладывая, спускаюсь вниз по лестнице, бесцеремонно шагая по трупам немцев. Не из человеконенавистничества, а просто потому, что иначе не пройти: узкий проход завален телами. Кроме четверых, смерть которых я видел, за углом обнаруживаются еще два тела. Этих посекло осколками гранаты. Из любопытства нагибаюсь и поднимаю пистолет, из которого штурмовик пытался вслепую достать меня. К моему удивлению, это не банальный «Парабеллум», а «Браунинг Хай Пауэр». Ну, такая вещица и мне пригодится, а то хрен его знает, сколько мне тут еще воевать. Снимаю с бывшего хозяина «Браунинга» кобуру и не брезгаю пройтись по карманам. В результате короткого обыска становлюсь счастливым обладателем аж четырех запасных магазинов. Не считая того, который находится в штатном карманчике на кобуре. Неплохой улов!

Выйдя в зал, сую хорошо послуживший пулемет в руки ближайшего красноармейца.

– Наверху станок, запасные стволы и магазины к этому оружию. Подбери!

Курбатов подходит ко мне, еще раз козыряет и вежливо говорит:

– А хорошо вы тут поработали, товарищ комиссар! Как бы не целый взвод германцев укокошили. А я-то сначала подумал: наверху не меньше отделения бойцов бой ведет. Потом прикинул, конечно, что больше чем одному человеку на хорах укрыться негде.

– Спасибо, старлей, запомню, а то в бою я их не считал, не до того было, сам понимаешь! – улыбаюсь я и, не дожидаясь традиционного требования типа: «Предъявите документы!», сам перехожу в наступление: – Почему немцы с оружием в самом сердце Цитадели? Как их часовые прохлопали? И что тут у вас вообще происходит? Вооруженная провокация?

– Пока не знаю, товарищ комиссар! – смущенно пожимает плечами Курбатов. – Если это провокация, то уж очень она… мощная. Крепость атакуют со всех сторон. А сюда, в клуб, просочилась особая группа противника.

– Просочилась? – прищуриваю один глаз.

– Да, прошли без боя. Высадились с надувных лодок в разрыве Кольцевой казармы у Инженерного замка. Возможно, что где-то сняли часовых – периметр-то большой, а гарнизон, после вывода частей нашей шестой и сорок второй дивизий, всего около пятисот человек, – виновато опускает голову капитан, но через секунду, сообразив, видимо, что отчитывается перед незнакомым военным, задает вопрос: – А вы здесь как?..

– А меня послал полковник Сандалов для проверки выполнения приказа командарма о выводе войск на внешние позиции. Я прибыл в Крепость минут сорок назад.

– Сандалов? Начальник штаба армии?

– Он самый, полковник Сандалов Леонид Михайлович.

Заметив, что Курбатов во все глаза смотрит, как я вешаю на ремень кобуру с «Браунингом», предварительно распихав по карманам запасные магазины, поясняю:

– Да я пустой уже, а бой может еще часа два идти! – в доказательство вынимаю макет «Нагана» и демонстрирую старлею пустые каморы барабана.

Курбатов понятливо кивает.

– Товарищ комиссар, вам надо пройти в штаб обороны Крепости! – решив, что проверять документы у старшего по званию, к тому же только что убившему больше взвода гитлеровцев, ему не по чину, старлей делает безошибочный «ход конем» – классическое спихивание проблемы на вышестоящее начальство.

А там, в штабе, и документы проверят, и полномочия. И меры примут, если что…

– Провожатого дадите? – покладисто соглашаюсь я. – А то я здесь в первый раз, с трудом ориентируюсь.

– Конечно! – радостно (получилось все-таки вежливо послать особиста!) говорит Курбатов и подзывает бойца.

Мы выходим из здания клуба. Вокруг десятки тел. Вперемешку немцы и наши. Дорого красноармейцам стоило отбить такую важную точку. Раненых грузят на носилки и тащат куда-то к казематам, павших просто оттаскивают в сторону, чтобы не мешали проходу.

На валах Крепости слышны пулеметные очереди и звонкие выстрелы малокалиберных пушек. То ли танки стреляют, то ли ПТО по танкам. Если штурмовые группы немцев выбиты из Цитадели, то у красноармейцев есть хороший шанс удержать противника на внешних укреплениях. Насколько я понял, гарнизон был готов к войне, «лишние» войска из ловушки выведены заранее, семьи комсостава вывезены в тыл. Так что «болтаться под ногами» никто не будет. А прорыв немецкой группы в клуб? Да тут, как не готовься, всегда что-нибудь неожиданное случится, особенно если враг попался умелый.

Красноармеец ведет меня к зданию Арсенала, что возле Тереспольских ворот. Ну да, ведь «на хозяйстве» остался батальон 333-го полка, именно там были их казармы и штаб. Интересно, а кто в этом бардаке хозяин? В смысле – кто комендант Крепости? Комбат-3? Или кто-то покруче и с большим количеством геометрических фигур на воротнике?

Однако в просторном помещении штаба на втором этаже меня встретил офицер с одинокой шпалой в петлице. Взъерошенный, но глаза спокойные, хотя руки подрагивают. Рядом сидит погранец со смутно знакомым лицом. Два кубаря, лейтенант, значит. Вот он абсолютно спокоен. Но откуда я его знаю?

– Батальонный комиссар Дубинин, Особый отдел штаба корпуса! – первым представляюсь я, бросая ладонь к козырьку фуражки. – Прибыл к вам для проверки готовности. Ну и, так сказать, проверил уже.

– Капитан Гончар, командир третьего батальона триста тридцать третьего стрелкового полка! – представляется взъерошенный офицер.

– Лейтенант Кижеватов, командир девятой погранзаставы! – представляется погранец.

Так это же САМ знаменитый герой обороны Брестской крепости Кижеватов! Тот-то мне его лицо знакомо – на фотках видел, когда раскапывал Рунет в поисках информации о начале войны. А вот комбат-3 мне незнаком. Видимо, звезды так сложились – не успел мужик себя проявить. Да и что тут говорить – всего три процента фронтовиков, принявших боевое крещение в июне сорок первого, дожили до Победы.

Сразу достаю и протягиваю свежесостряпанное удостоверение. Тут уж, как ни крути, лучше сразу – в омут с головой. Все равно ведь спросят рано или поздно, бдительность проявят. Но все же надеюсь – подделка Миши не подведет, чудеса технологий двадцать первого века на моей стороне.

Гончар молча прочитывает удостоверение, впрочем только первую страничку, и передает пограничнику. Кижеватов исследует «ксиву» гораздо внимательней – листает, всматривается в оттиски печатей и штампов. Но «липа» работает – товарищи командиры переглядываются, лейтенант едва заметно кивает, мол, «всё в порядке», и комендант озвучивает «приговор», протягивая мне проверенный документ:

– Здравия желаю, товарищ комиссар!

– И вам, товарищи, не хворать! – усмехаюсь я, убирая «корочки» в карман гимнастерки.

Хорошо еще, что до обыска не дошло – загляни они в мою командирскую сумку-планшет, сразу бы расстреляли на месте как немецкого шпиона и белогвардейского провокатора – загранпаспорт Российской Федерации с двуглавым орлом, два непонятных устройства иностранного происхождения, деньги несуществующего государства…

– А давно вы на территории Крепости, товарищ комиссар? – спросил капитан. – Про ваши подвиги в клубе мне уже доложили. Если бы не вы, первая рота при попытке отбить здание умылась бы кровью.

– Да где-то с час уже! – пожимаю плечами, словно речь идет о чем-то малосущественном. И тут же перевожу разговор с опасной темы: – Так что у вас вообще происходит? Провокация?

– Похоже, что все-таки война! – вздыхает Гончар. – Именно об этом нас в Директиве номер один предупреждали.

– А нам по линии нашего наркомата так прямо и довели – война начнется в четыре утра двадцать второго июня! – добавляет Кижеватов, а сам как-то странно смотрит на мои руки. – Правда, немцы начали на час позже[16].

– Большие потери? – спрашиваю я, скашивая глаза вниз в попытке понять, что же так заинтересовало пограничника. Ага, лейтенант увидел характерный такой бурый мазок на рукаве гимнастерки. Это когда я машинально, отработанным, хоть и изрядно подзабытым жестом лезвие ножа вытирал. И что интересно – на нештатную кобуру он внимания и не обратил. Так… мазанул глазами и всё.

– К счастью, нет, личный состав выведен на позиции за час до полуночи, а резервы и вспомогательные подразделения укрылись в казематах, – ответил капитан.

– Боеприпасы, вода, продовольствие, связь? – скороговоркой выстреливаю я.

Гончар степенно (уже подуспокоился) докладывает о состоянии дел. Ну, что же – жить можно, и даже воевать. Связь опять-таки есть, даже проводная – фиг, я так понимаю, что у диверсантов вышло, обломались. Не зря Виссарионовича инструктировал, не зря – он, молодец, все правильно записал. Позиции местами прорваны только на Западном острове, Госпитальный еще держится. Но, похоже, что иллюзий по поводу удержания передовых позиций комендант не испытывает – сразу предупреждает меня:

– Считаю нецелесообразным распылять и без того небольшие силы в попытке удержать передовые укрепления. Западный и Госпитальный острова атакованы посуху одновременно с началом артобстрела Крепости. Немцы бегом взбирались на валы. Первая атака захлебнулась – несколько наших пулеметов ударили с фланга, косоприцельным огнем. Но потом гитлеровцы выкатили на прямую наводку до десятка орудий и принялись методично расстреливать амбразуры недостроенных ДОТов и выявленные позиции погранцов. Десять минут назад я отдал приказ на отход частям на Госпитальном и Западном островах. Сосредоточим усилия на обороне Цитадели. Нам здесь люди ой как пригодятся! Сейчас на Западном острове около двухсот человек, в основном пограничники – с постов и секретов, курсанты школы, автотранспортная рота, собаководы.

– А как же склады? – уточняю я.

– Практически все со складов вывезли. Оружие, боеприпасы, продовольствие, снаряжение. Если где-то что и осталось, то малонужное или редкоупотребимое, вроде снарядов к снятым с вооружения пушкам или лыжных шасси для самолетов-разведчиков Р-10, – уверенно отвечает Гончар. – А ради них не стоит рисковать жизнью красноармейцев!

И смотрит на меня с некоторым вызовом! Типа, вот такой он прогрессивный – ставит личный состав выше материальных ценностей. Вдруг проверяющий из штаба корпуса закоснел в регрессе и решит – матчасть важнее. А что я? Мне эти неликвиды тоже до фени, я и спросил-то для проформы, а то мало ли что… Вдруг нечто важное профукали. Наверняка ведь вывозили в спешке – склады-то, если судить по инфе из Рунета, были гигантскими, а времени на их опустошение – три дня.

– Думаю, что вы поступили совершенно правильно, товарищ капитан! – киваю одобрительно, и Гончар малость оттаивает. Получил индульгенцию, стало быть, можно и дальше прогрессорствовать. – А госпиталь? Что с ним? – продолжаю по списку приоритетных объектов.

– Госпиталь полностью эвакуирован. Последняя машина оттуда ушла вчера поздно вечером, где-то за час до занятия позиций моим батальоном. Вывезли не только ранбольных, но и все медоборудование, лекарства и даже койки прихватили. – Капитан позволил себе немного улыбнуться, самыми краешками губ. – Хотя и не все… койки – примерно половина осталась.

– Это хорошо! – важно киваю я. – В смысле, что всех эвакуировали хорошо, а койки… Надеюсь, что гитлеровцы не успеют ими воспользоваться.

Гончар неопределенно хмыкает, а Кижеватов фыркает от смеха. А кстати, чего это он вообще здесь сидит, а не обходит позиции? Хотя, судя по докладу коменданта, погранцы заняли оборону на участке возле Тереспольских ворот, а это совсем рядом, и сорока метров не будет. В распоряжении лейтенанта тридцать пять бойцов. На этот раз при артобстреле уцелели все, это ТОГДА в здании заставы попало несколько снарядов и в живых осталось всего семнадцать человек.

– А какая обстановка вокруг, товарищи? Что в Бресте происходит? Что с мостами? – спрашиваю я.

– В городе слышна перестрелка. В нескольких местах. Но довольно вялая, – сообщает Гончар.

– Видимо, разведгруппы противника прорвались! – добавляет Кижеватов.

– Мосты… – Капитан вздыхает. – Железнодорожный успели рвануть, говорят, что даже с каким-то бронепоездом, а вот автомобильный достался немцам целехоньким!

– К нам пробилась небольшая группка бойцов – остатки охраны автомобильного моста. Рассказали, что немцы захватили объект за час до общего нападения. Без единого выстрела! – глядя куда-то в пол, нехотя говорит лейтенант. – Диверсанты были одеты в нашу форму, напали неожиданно, работали холодным оружием… Хорошая подготовка! А наши профукали!

Блин, ведь специально Вождю говорил про «Бранденбург» и мосты! И все равно просрали, как в прошлый раз! Впрочем, Виссарионович-то в этом не виноват: На каждого военного свою голову не пересадишь – наверняка же предупреждали охрану, инструктировали. Или немецкий спецназ все равно круче оказался?

– Что дальше делать будете, товарищ комиссар? – спросил Гончар. – Здесь, сами видите, довольно опасно! Или вы, как политработник, возьметесь за поддержание морального духа вверенных мне частей?

Ага, не терпится ему, фактическому коменданту Крепости, сплавить куда подальше проверяющего, к тому же старшего по званию. Чтобы, значит, под ногами не путался и командовать обороной не мешал. В принципе капитан прав: что мне еще тут делать? Героически погибнуть я всегда успею, обстановка к этому весьма располагает. Но все-таки лучше не нарываться – у меня, считай, свое особое задание – информацию до верховного командования донести.

– Вы правы, товарищ капитан! Здесь опасно… Но сейчас опасность везде – сами сказали, что в городе стрельба. Поддерживать моральное состояние бойцов – не мой профиль. Я политическое звание ношу номинально, специфика работы в Особом отделе несколько иная…

Кижеватов, бросив на меня короткий взгляд, понимающе усмехнулся, а затем тронул Гончара за рукав и показал на какой-то предмет, лежащий на краю стола.

– А вот как раз мне товарищ лейтенант подсказывает… Что есть работа по вашему профилю! – довольно сказал капитан и сунул мне в руки книжицу командирского удостоверения личности – почти точную копию моего собственного. Почти – потому как мне сразу бросились в глаза сверкающие скрепки. Выходит, фокус со скрепками – это не миф? Реально немцы в поддельных удостоверениях использовали скрепки из нержавейки? Это что же, здесь, в Крепости, настоящего шпиона поймали? Выходит, мне нужно лишний раз сказать спасибо своей предусмотрительности.

– Старший воентехник Куляба Петр Наумович, – прочитал я вслух. – И что? В смысле – что с ним не так?

– Всё не так! – нахмурился Кижеватов. – Когда начался обстрел, этот человек стал призывать красноармейцев бежать из Крепости, сеял панику. Когда мы его задержали, выяснилось, что он числится за авторотой четыреста пятьдесят пятого стрелкового полка, а оставшиеся в расположении полка дежурные его никогда не видели.

– А если он новичок? Только сегодня прибыл в часть?

– Там отметки о постановке на учет! – кивнул на документ в моих руках Гончар.

Я пролистал несколько страниц. Точно – указанный воентехник встал на вещевой учет в ноябре 1940-го года.

– Понятно… – протянул я. – А сам что говорит?

– Да дурака валяет – мол, поддался панике, прошу простить… смою кровью и так далее… – пожал плечами Кижеватов.

– Ясно… А от меня-то что требуется?

– Ну… – растерянно повернулся к Кижеватову капитан. – Если он вражеский лазутчик, то…

– Допросить его? А смысл? Что он может знать? Наверняка рядовой исполнитель – старшего командира, знающего все-все секретные планы гитлеровцев, на такое задание не отправят.

– А что с ним тогда делать? – даже немного растерялся Гончар.

– Как это что? – делаю удивленное лицо. – Расстрелять, конечно же!

– А вдруг какая ошибка, вдруг он… свой? – продолжал недоумевать капитан.

– Если даже он не шпион, то паникер! – отрезал я. – А что полагается делать с паникерами в условиях военного времени?

– Товарищ комиссар безусловно прав! – встал на мою сторону Кижеватов. – Нам сейчас вообще не до того, чтобы с этом типом разбираться. Видишь, и Особый отдел он не интересует.

– Хорошо, я распоряжусь… – кивнул Гончар и кликнул дежурного.

Пользуясь временным затишьем, мы втроем (опыта в таких делах не было ни у кого) сочинили приказ: «…за проявленную трусость и паникерство… выразившиеся в… расстрелять… гражданина Кулябу… без суда и следствия…». Подписались тоже втроем. Я вроде как утвердил данную бумажку, как представитель вышестоящего командования.

Получив на руку такую грозную бумагу, дежурный по штабу почти полминуты топтался на месте, потом обреченно вздохнул и пошел исполнять приказание.

А мы вернулись к нашим баранам – то есть к обсуждению моих дальнейших планов. Мужикам явно не терпелось отправить меня куда-нибудь подальше. А я отбрыкивался, считая, что в Крепости мне будет гораздо безопасней, даже учитывая предстоящий штурм и обстрелы – помнил слова реконструктора Миши, что Брестскую крепость деблокируют уже через сутки. Вот тут-то я, в спокойной обстановке, и скажу «волшебное» слово!

– Да, в Бресте тоже опасно, – согласился с аксиомой Кижеватов. – А если мы вам бойцов для сопровождения дадим?

– И куда они меня сопроводят? До вокзала? Представляю, что там сейчас творится. Да и нет у вас лишних бойцов – каждый штык на счету. Не хочу ослаблять оборону! Не хотите, чтобы я тут болтался, как известная субстанция в проруби, подскажите, где самый ответственный участок – я сразу туда уйду. Пулеметчик я неплохой, не забыл еще молодость лихую… Обещаю, что пока будут живы командиры подразделений, я в их распоряжения вмешиваться не буду.

Капитан и лейтенант переглянулись. Я понимал их состояние – приняв такое предложение, они развязывали себе руки, сплавив из штаба особиста. Хлопот меньше, а если убьют – так судьба такая, они честно пытались организовать эвакуацию.

– Хорошо, тогда ступайте к Тереспольским воротам. Похоже, что там сейчас самый горячий участок! – подумав для приличия, сказал Гончар. – Связной вас проводит.

В сопровождении красноармейца я вышел из здания казармы, и тут вокруг загрохотало. Похоже, немцы поняли, что прорыв штурмовой группы ликвидирован, и начали обстрел из всех стволов. Цитадель мгновенно заволокло пылью и дымом. Один из снарядов прямо на моих глазах попал в здание столовой комсостава, бывший дом ксёндза, разворотив его, как картонную коробку. Мы с бойцом бросились в разные стороны – я обратно в казарму, там хоть какая-то защита, а парень к воротам, выполняя приказ комбата. Близкий разрыв подбросил тело красноармейца в воздух, и он рухнул изломанной куклой в паре шагов от меня. А следующий снаряд рванул, как мне показалось, прямо у меня под ногами. Я машинально зажмурил глаза. По телу прошла знакомая по прошлому разу волна холода и… вдруг все стихло.

С трудом разлепив густо припорошенные пылью веки, я осторожно огляделся. Действительно, тишина. Меня опять вернуло в будущее. Или настоящее?

Пока я стоял, моргая и протирая глаза, ко мне быстро подошел, буквально подбежал Михаил.

– Виталий! Ну, наконец-то я вас нашел! Целый час бегаю! Мероприятие скоро начнется, все уже собрались, только вас не хватает! Где вы пропадали и… почему на вас столько пыли?

– Да так… испачкался… – сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, ответил я. – Полез в подвал каземата, а там… Простите, Миша, я оплачу химчистку! Неужели только час прошел?

Но Миша ничего не ответил – он во все глаза смотрел на висящую на моем ремне кобуру с «Браунингом».

– А это я в… подвале нашел! – неумело соврал я.

– Ага… – невпопад кивнул Миша, переводя взгляд на мое лицо.

Парень явно удивлен несоответственной странности моего внешнего вида. Я бы, к примеру, не стал удивляться, появись вдруг в офисе мой шапочный знакомый в грязном костюме и с незнакомым девайсом в руках. Тут что-то другое… И чтобы окончательно «добить» реконструктора, вежливо интересуюсь:

– Михаил, я запамятовал, может, вы подскажете… дату окончания Великой Отечественной войны?

– Десятое ноября тысяча девятьсот сорок четвертого года! – в свою очередь огорошил меня Михаил. – Аккурат через три дня после годовщины Великого Октября.

Он так и произнес «Великого Октября», оба слова с большой буквы. Как будто эта дата, нами почти позабытая (только коммунисты и отмечают), имела для него прежнее, торжественное значение. Хотя… Может, он сам из правоверных коммунистов? И у нас встречаются молодые люди, ходящие на митинги рядом с «папой Зю». Или даже более ортодоксальные… Что уж говорить про Белоруссию, где до сих пор почти социализм.

Но все-таки его слова меня насторожили: мало ли как могла развиваться общая история родного Отечества после Великой Отечественной, закончившейся на полгода раньше. Может быть, тут до сих пор жив СССР? Ну, вроде бы не должен… Я после возвращения из первого «провала в прошлое» расплачивался за проезд в автобусе и билеты в мемориал белорусскими рублями, и ни у кого из местных это не вызвало удивления.

Ладно, чего гадать? Рунет мне в помощь! Надо присесть где-нибудь в тихом месте и покопаться в сети.

– Миша, вы меня простите, но я… передумал участвовать в вашем мероприятии. Здоровье, знаете ли… подкачало, – скривившись, словно от зубной боли, сказал я. – Старая рана беспокоит – тут, сами понимаете, не до реконструкций. Полежать хорошо бы…

– Да-да, конечно! – пришел в себя Михаил – взгляд стал вполне осмысленным. – Я вам даже могу неплохую гостиницу подсказать. Чисто, недорого и неподалеку от Крепости.

– Пожалуй, не стоит, Миша, у меня билет на поезд, там и отлежусь, но все равно спасибо! – поблагодарил я реконструктора. – И такой еще вопрос… Вы мне вот эту форму не продадите? В качестве сувенира? Понимаю, что дорого, но все же?

Глава 8

22 июня 1941 года,

Западный фронт

Пересекшие границу гитлеровцы двигались не таясь, стремясь по максимуму использовать фактор внезапности, собственную мобильность и отсутствие серьезного сопротивления противника. Боевые машины 2-й танковой группы Гейнца Гудериана наступали из района Бреста на Белосток, где планировалось соединение с танками «Panzergruppe. 3» Германа Гота, атакующими от Сувалок в том же направлении. Два мощных фланговых удара, знаменитые «двойные клещи», грозящие советским войскам западнее Минска полноценным окружением.

Поднятый десятками танков, бронетранспортеров и автомобилей шлейф пыли, тянущийся вслед за колонной, был заметен за несколько километров, так что о приближении противника артиллеристы узнали заранее. Но и задолго до этого все три противотанковых батареи 724-го артполка 7-й ПТАБр были готовы, находясь на позициях и с тревогой ожидая сообщений от наблюдателей.

– Не стесняясь прут, твари! – прокомментировал наводчик, зло сплевывая на утрамбованную подошвами солдатских ботинок глину капонира. – Ну, так что, товарищ командир, как договаривались?

– Угу, – комбатр-три лейтенант Рогозин опустил бинокль. – Первыми идут два танка и бронетранспортер, так что заряжай бронебойным. Наш – головной, смотри не промахнись. Четвертое орудие, надеюсь, тоже не смажет, зажмем немчуру на дороге. Дальше – по обстоятельствам, командирам орудий разбирать цели по собственному усмотрению, основное внимание на танки и самоходные орудия. Жаль, с прикрытием у нас полный швах, так что желательно и пехоту осколочными гранатами проредить, пока они в машинах сидят.

С прикрытием у артиллеристов и на самом деле оказалось не очень: хоть комбриг и прислал по просьбе комполка пару отделений пехотинцев, но двадцати бойцов с «трехами» при двух «Максимах» определенно маловато для защиты всех трех батарей, расположенных в нескольких километрах друг от друга. Мрачно поиграв желваками на щеках, майор распределил куцее подкрепление по-братски, выделив по пулеметному расчету первой и третьей, остальных же бойцов заставил отрыть индивидуальные ячейки в зоне огня второй батареи.

Передовой дозор из пары мотоциклов с пулеметами и легкого двухосного броневика, как и оговаривалось, беспрепятственно пропустили. Засады гитлеровцы не засекли, деловито протарахтев мимо позиции на приличной скорости. Даже головами по обочинам особо не вертели, будучи убежденными в собственной безопасности. Едва успела осесть поднятая колесами белесая дорожная пыль, из-за поворота показался бронированный лоб идущего в авангарде угловатого танка, знакомой по таблицам опознавания «тройки». Опершись руками на откинутые и застопоренные створки люка, из командирской башенки торчал высунувшийся по пояс командир машины в приплюснутой наушниками фуражке с противопылевыми очками на тулье. «Ишь, жарко ему в боевом отделении, видать, вот и проветривается. Ну, сейчас мы тебе ветерок устроим – мало не покажется».

Наводчик первого орудия аккуратно подвел прицельную марку под погон башни, несколько секунд сопровождал идущую с постоянной скоростью цель, после чего скомандовал «огонь». Рывок спускового шнура – и семидесятишестимиллиметровая пушка подпрыгнула на месте, отправляя немцам увесистый бронебойный подарок. Подсвеченный донным трассером снаряд вошел в борт немецкого танка почти под прямым углом, с легкостью проломив броню. Боевая машина едва заметно вздрогнула, но продолжила движение, постепенно забирая вправо и сползая на обочину. В следующее мгновение сдетонировал, вышибая люки, боекомплект, и над окутанным огненным всполохом танком мелькнула изломанная фигурка гитлеровского офицера, подброшенного на несколько метров ударной волной. Сорванная с погона башня нелепо дернулась, задирая тонкий ствол, и сползла набок с корпуса. Взметнувшийся следом огненный фонтан загоревшегося бензина довершил картину гибели идущего первым танка.

Двигающийся следом танк, на сей раз легкая «Прага» чешского производства с утыканным заклепками корпусом, рывком увеличила скорость, стремясь объехать подбитую товарку слева, укрывшись за ней от артогня. Но в этот миг вступило в бой второе орудие батареи, и машина замерла на месте, окутавшись дымным пламенем из разбитого бензобака – болванка попала в моторный отсек. По танкистам в горящих черных комбинезонах, торопливо вываливающихся из люков обреченного «Pz-38 (t)» со здоровенной буквой «G» на броне, никто не стрелял: прикрывающие батарею пулеметчики пока не хотели демаскировать позицию.

В хвосте растянувшейся на добрых полтора километра колонны коротко сверкнуло, и вверх выметнулся клуб грязно-бурого дыма, тут же сменившегося жирной черной копотью вспыхнувшего бензина. И следом рвануло еще раз, намного мощнее – второй снаряд попал в боеукладку: остальные две пушки третьей батареи уничтожили замыкающие бронемашины, запирая огненный мешок. Первая часть плана была выполнена, теперь инициатива переходила к командирам орудий и наводчикам, самостоятельно выбирающим цели. Артиллеристы не сплоховали, дав изо всех орудий залп осколочно-фугасными гранатами по легкобронированным бронетранспортерам и машинам с пехотой, что немедленно добавило не только паники, но и жертв, особенно когда рванули парочка тентованных грузовиков с боеприпасами и идущий следом за одним из них бензозаправщик. С начала боя не прошло и минуты, а шоссе на всем протяжении следования замершей колонны плотно затянуло дымом и поднятой взрывами пылью. Похоже, ничего подобного солдаты 3-й Panzerdivision Второй танковой группы Гудериана и на самом деле не ожидали. Задуманный советскими противотанкистами сюрприз вполне удался.

Но спустя совсем немного времени деморализованные неожиданным нападением гитлеровцы все-таки пришли в себя, демонстрируя высокий уровень боевой подготовки. Пехотинцы шустро сиганули из кузовов автомашин и бронетранспортеров, укрываясь от огня советских пушек в расположенном с противоположной стороны кювете, а несколько танков и самоходных орудий торопливо развернулись в сторону внезапной опасности. Одна из бронемашин попыталась съехать с шоссе, но крутой откос сыграл с короткоствольным «Pz-IV Ausf. D» дурную шутку – напуганный резким проседанием кормы механик-водитель замешкался, не рискуя продолжать движение. Нелепо задравший лоб танк на несколько секунд замер, представляя прекрасную мишень, и выпущенный с доминирующей высоты бронебойный снаряд превратил его в еще один огненный факел.

В следующую минуту наводчики противника разобрали цели и по позициям советских артиллеристов ударили, пока с недолетом в несколько десятков метров, первые снаряды. Вздыбившие землю дымные фонтаны, рвущие воздух потоками иззубренных осколков, никакого вреда советским канонирам не принесли, хоть несколько из них и пробили щиты. Однако прицеливаться стало значительно сложнее: дымно-пыльный занавес теперь висел не только над дорогой, но и перед орудийными капонирами. Ответный залп разбил ходовую угловатой приземистой «StuG III», но остальные снаряды легли мимо. А вот гитлеровцы не промахнулись, и третье орудие перестало существовать как боевая единица: сразу две осколочно-фугасные гранаты взорвались на позиции, уничтожив обслугу и перевернув искореженную прямым попаданием пушку. Один из взрывов перебил телефонный провод, оставив артиллеристов без связи между батареями.

Несмотря на первые потери, советские пушки продолжали вести беглый огонь, и над изрытым воронками, усеянном разбитой техникой и трупами в фельдграу шоссе поднимались все новые и новые кусты разрывов. Доставалось и бронетехнике – после нескольких прицельных выстрелов в июньское небо поднялось еще четыре чадных дымных столба горящего топлива, каждый из которых означал уничтожение еще одного танка или САУ. Перегруппировавшиеся под прикрытием откоса немецкие пехотинцы попытались атаковать батарею одновременно и в лоб, и с флангов, однако изменившие прицел артиллеристы угостили их несколькими фугасами, а пулеметный расчет, оказавшийся для гитлеровцев крайне неприятным и неожиданным сюрпризом, встретил вырвавшихся вперед длинными очередями. Несмотря на грамотно атакующих пехотинцев, продвигавшихся вперед короткими перебежками и активно использующих в качестве укрытий складки местности, атака захлебнулась почти сразу, и немцы, оставив в предполье несколько десятков тел, откатились назад, снова укрывшись за откосами и подбитой техникой.

К исходу десятой минуты боя в строю оставалось всего две семидесятишестимиллиметровки. Кроме уничтоженного прямым попаданием третьего орудия от близкого разрыва пострадало и первое: осколки заклинили откатное устройство и разбили панораму. Потери составляли уже двенадцать человек, не считая раненых, продолжающих вести бой. Правда, и колонна оказалась разгромленной более чем наполовину. И в этот момент комполка, не имея связи с третьей батареей, принял решение ввести в бой вторую, расположение и удаление которой вполне позволяло как стрелять прямой наводкой, так и вести навесной огонь. Четыре «Ф-22» дали залп, сжегший еще одну самоходку и уничтоживший восьмиколесный бронеавтомобиль радиосвязи. Вначале немцы даже не поняли, что теперь огонь ведется с противоположной стороны шоссе, что стоило им еще нескольких подбитых или поврежденных бронемашин, зато на это обратили внимание командиры двух последних пушек «тройки», наводчики которых не упустили своего шанса. Окончательный разгром одной из вторгшихся на советскую территорию ударных частей 3-й танковой дивизии стал лишь вопросом времени и мастерства канониров. Первую батарею командир легкого артиллерийского полка пока не демаскировал, дожидаясь, пока к избиваемым артогнем гитлеровцам подойдет подкрепление.

А затем гитлеровцы связались с ближайшим аэродромом, и на помощь обреченной колонне подошли пикирующие бомбардировщики, реализуя излюбленную тактику поддержки с воздуха, успешно применяемую еще со времен польской кампании. В выбеленном июньским солнцем небе появились черные точки стремительно несущихся к земле «Ю-87». Включив сирены, три тройки распластавшихся на изломанных крыльях «Штук» несколько минут штурмовали позиции, перемешав с землей капониры третьей батареи и нанеся серьезный урон второй. От полного разгрома артиллеристов спасло то, что орудия располагались под деревьями и немецкие пилоты не наблюдали цели визуально и не могли точно прицелиться, кладя бомбы «впритирку» и надеясь на осколки и фугасный эффект. Из личного состава «тройки» уцелело лишь четверо тяжелораненых, еще до авианалета укрытых в щелях; вторая батарея потеряла половину орудий вместе с обслугой.

Кроме того, одна из пятидесятикилограммовых бомб угодила в наспех замаскированный склад боеприпасов. Несмотря на все это, артиллеристы сражались до последнего бойца, добивая остатки разгромленной колонны. Последний бой они приняли, когда на позиции ворвались обошедшие батарею с фланга гитлеровские пехотинцы, забросавшие капониры гранатами. Единицы выживших, каждый из которых к этому времени был ранен или контужен, сошлись с немцами в рукопашной, сражаясь кто чем мог: штыками и прикладами винтовок, касками, пехотными лопатками и шанцевым инструментом. Несколько минут над позицией стоял рев надсаженных глоток, перемежающих русский мат с немецкими ругательствами, сменившийся затем хриплым дыханием и стонами умирающих людей. Затем все стихло. Добив раненых, немцы ушли.

Так и не обнаруженная противником первая батарея вступила в бой спустя час, когда с запада показалась лязгающая и ревущая моторами стальная змея спешащей на помощь бронегруппы. В одиночку она продержалась почти полчаса, уничтожив больше двадцати единиц техники и бронетранспортеров с мотопехотой. После выхода из строя всех орудий пятеро последних уцелевших артиллеристов во главе с раненным в руку лейтенантом Сазовым подожгли ящики с неизрасходованными боеприпасами и ушли через лес…

* * *

Перегрузка вдавила капитана Захарова в кресло, и привязные ремни больно впились в тело, а сжимающие штурвал руки словно налились свинцом, однако юркий истребитель уже завершал маневр, уходя с линии огня преследователя. К сожалению, сбросить с хвоста «Мессершмитт», превосходящий «Ишачка» в горизонтальной скорости, не удалось. Немецкий пилот применил излюбленную тактику атаки с превышения, дополнительно разогнавшись за счет пикирования, и лишь великолепная реакция комэска, резко, на грани сваливания в штопор, бросившего машину в сторону, спасла самолет. Подсвеченные трассерами жгуты спаренных очередей прошли буквально в полуметре, несколько пуль даже зацепили левую плоскость, оставив в лакированной фанерно-полотняной обшивке рваные дыры. Да уж, модификация «Фридрих» – это не проигрывающие в скорости и маневренности даже на малых высотах «пятьдесят первые» «Хейнкели», которых «Ишачки» лихо громили пять лет назад в испанском небе! Впрочем, в данной ситуации и устаревшего «Эмиля» бы хватило с головой.

Немецкий пилот, убедившись, что промахнулся и советский истребитель цел, горкой набрал высоту, готовясь к новой атаке. Александр подал ручку управления от себя: нужно поскорее уходить к земле, на малой высоте у него еще есть шансы – горизонтальная маневренность у «И-16» все же лучше, чем у «сто девятого», может, и удастся стряхнуть. Едва ли не против воли комэск мысленно отсчитывал секунды, необходимые противнику для захвата цели. Пора? Пожалуй…

Советский истребитель завалился вправо, ложась «на крыло» и собираясь уйти к земле, но на этот раз противник оказался готов к неожиданному маневру, и очереди вспороли обшивку центроплана от хвоста до кока. Брызнул расколотый пулей плексиглас фонаря, короткая боль ожгла правое плечо, густо задымил расстрелянный двигатель. Потерявший управление «Ишачок» понесся туда, куда так стремился несколькими мгновениями раньше его пилот – к земле.

«Только б не в штопор, закрутит – хрен выберусь», – мелькнула краем сознания мысль, и Захаров, отстегнув ремни привязной системы, откинул дверцу и мешком вывалился за борт обреченной машины. Над головой промелькнул хищный вытянутый силуэт «Bf-109F», набирающего высоту для новой атаки. На выпавшую из кабины сбитой «Крысы» фигурку русского летчика не обратили никакого внимания: гитлеровскому летчику пока еще хватало более желанных целей. Смертельная карусель воздушного боя набирала обороты, и утреннее июньское небо то и дело перечеркивали траурные полосы черного дыма от падающих самолетов. К сожалению, в основном советских: неожиданно свалившиеся сверху «сто девятые» застали вылетевшую навстречу немецким бомбардировщикам эскадрилью врасплох. О том, что на этот раз бомбовозы пойдут с плотным истребительным прикрытием, разбитым на две группы, никто из уцелевших после прошлого боя пилотов 33-го ИАПа не знал…

Первым сбили Ваньку Баранова, идущего во главе своего звена. Удалось ли товарищу покинуть машину, комэск не видел, отражая атаку вражеского истребителя. Но сыпался вниз его «Ишачок» совсем нехорошо, похоже, самолет получил не очередь из пулеметов, а несколько попаданий из авиапушки, и начал разрушаться прямо в воздухе. В следующую минуту к земле отправились еще две машины эскадрильи – если вчера советские истребители задали немецким бомберам неслабого жару, изрядно потрепав первую волну (правда, и потеряв при этом целых восемь машин), то сегодня гитлеровцы решили поквитаться. Увы, им это удалось с первых же секунд боя, а спустя несколько минут, показавшихся советским пилотам долгими часами, было потеряно еще пять машин против всего двух сбитых немцев…

Парашют Александр раскрыл метрах на семистах, не рискуя делать это раньше, чтобы не превращаться в болтающуюся под куполом живую мишень. Дернув здоровой рукой ярко-красную вытяжную скобу, укрепленную с левой стороны подвесной системы, капитан глухо застонал в ответ на резкий рывок раскрывшегося над головой спасительного купола «ПЛ-4». Раненое плечо отозвалось неожиданно сильной болью, и Захарову пришлось сжать зубы, чтобы не закричать. Скосив глаза, летчик взглянул на потемневший от крови рукав летного комбинезона – похоже, неслабо его зацепило, просто в горячке боя не было времени обращать внимание. Лишь бы кость не задело, не хочется на второй день войны попасть в госпиталь. Да и какой может быть госпиталь? Ему нужно летать, сбивать этих гадов, мстить за вероломное вторжение, за погибших сегодня ребят эскадрильи!

Пока болтался под куполом, успел осмотреться, с огромным облегчением заметив в небе еще парочку белых пятен раскрывшихся парашютов. Значит, не ему одному удалось спастись, отлично! Плохо, что ветер достаточно сильный и пилотов относит друг от друга. Так, а внизу у нас что? Внизу оказался небольшой лесок: с высоты Захаров видел в нескольких километрах его дальнюю опушку, а прямо под ним – прорезанный небольшой речушкой, вдоль которой шла грунтовая дорога, луг. Повезло, с раненой рукой только не хватало на лес приземлиться! Да и со здоровой, если так подумать, тоже приятного мало, убиться, наверное, не убился бы, но что-нибудь себе точно сломал. Он и с парашютом прыгал-то всего дважды, еще во время обучения в летном училище, а уж приземление на деревья курсанты и вовсе изучали исключительно теоретически, как нечто крайне нежелательное и опасное.

Над головой, скрытый от взгляда шелком купола, прошел на низкой высоте самолет, судя по звуку, немецкий, и комэск внутренне похолодел: ему-то что тут нужно?! Ну, не за парашютистами же охотиться? Неужели немецкому пилоту придет в голову, словно в тире, расстреливать беспомощных летчиков, пусть и из противоположного лагеря? Ведь в следующий раз они могут поменяться местами, и под куполом будет болтаться уже он сам. И тогда любой из наших уже без колебаний нажмет на гашетку…

Как выяснилось в следующую секунду, Захаров, к сожалению, не ошибся, и в голову гитлеровца пришло именно это. Двумя смертоносными швейными машинками заработали пулеметы, и очереди пересекли висящую на стропах фигурку одного из летчиков, того, что спускался ближе к Александру и на несколько сотен метров выше. Видимо, пули перебили ремни подвесной системы и часть строп, и купол съежился с одной стороны, превращаясь в хлопающую на ветру вытянутую тряпку, потерявшую способность выдерживать вес человека. Впрочем, стремительно падающему вниз человеку, косо обвисшему на оставшихся ремнях, уже было все равно…

Капитан скрипнул зубами от бессильной ярости, захлестнувшей все его существо. «Да что ж ты, тварь, делаешь?!» Немец же издевательски качнул крыльями и отвалил в сторону, набирая высоту и готовясь к новому заходу. Интересно, кого он выберет следующей жертвой, того пилота, что спускается в километре, или Захарова? Обидно, до земли всего ничего осталось, но истребитель-то не обгонишь. Да и внизу он все равно будет прекрасной мишенью на фоне травы.

В этот миг сверху раздался до боли знакомый «голос» мотора родного «И-16», бросившегося на помощь попавшим в беду товарищам, затарахтели скорострельные ШКАСы, и фашист мгновенно потерял интерес к спасшимся русским пилотам, переключаясь на куда как более опасную цель. Спустя еще полминуты капитан, спружинив ногами, уже катился по траве, гася скорость и зло шипя от боли в раненом плече…

* * *

Оставив пока в покое другие наземные цели, немцы сосредоточили удары своей авиации по советским аэродромам.

Наши истребители, пытающиеся прикрыть свои бомбардировщики, «работающие» по движущимся на восток колоннам противника, оказались в очень сложной ситуации: им было тяжело противостоять настоящему «конвейеру», когда «Мессеры» непрерывно атаковали садящиеся для заправки и пополнения боеприпасов самолеты. Рассредоточение по десятку площадок помогало, но немцы довольно оперативно вычисляли новые цели и наводили на них все новые и новые эскадры своих «экспертов».

33-й истребительный полк майора Николая Акулина в воздушных боях потерял до половины наличной техники, но основные, самые страшные потери подразделение понесло во время налета противника на запасную площадку, найденную комэском Захаровым за два дня до войны: немцы сожгли шестнадцать истребителей, застав их в момент заправки топливом.

Техники самоотверженно пытались восстановить хоть часть самолетов, безжалостно снимая запчасти с наиболее поврежденных, но хороших, грамотных авиационных техников мало: сказывается масштабное предвоенное урезание штатов авиационно-технического состава. Благодарить за это нужно арестованного накануне войны (и чуть позже расстрелянного по приговору суда) генерал-лейтенанта Павла Рычагова. Ведь по нормативам, утвержденным тем же «невинно пострадавшим от кровавой гэбни» генералом, этого небольшого количества личного состава вполне хватало для обслуживания одного самолето-вылета истребителя в день (и одного самолето-вылета бомбардировщика в два дня). Планировалась совсем другая воздушная война – малой интенсивности. Только немцам об этом забыли сказать – на каждый наш вылет они делают три-четыре.

А еще фашистский воздушный «конвейер» заставляет советские истребители отвлекаться от своего прямого предназначения – прикрытия собственных бомбардировщиков и уничтожения вражеских для обороны своих аэродромов. На пике противостояния треть исправных машин вынуждена постоянно барражировать в воздухе. Мало того, отсутствует хоть какое-то осмысленное управление наличными силами авиации. Из штаба ВВС не приходит никаких приказов, распоряжений, данных разведки, целеуказаний. В результате доблестные советские военно-воздушные силы вынуждены вести свою, отдельную войну, мало пересекающуюся с наземными действиями: полки штурмовиков и бомбардировщиков вылетают на задание по личным просьбам чудом дозвонившихся до штабов авиаподразделений командиров сухопутных войск, избиваемых с неба и земли. Или поднимаются в небо, имея приказ: атаковать любые подвернувшиеся на пути вражеские части и соединения. А кто-то летел на цель, согласно старым, довоенным директивам…

* * *

Первую атаку гитлеровцев оборонявшие Крепость пехотинцы и пограничники отбили достаточно легко и с минимальными потерями. Уверенные, что после получасового массированного артиллерийского удара по заранее разведанным целям, которыми стали казармы, стоянки автотехники и склады, ожидать массированного сопротивления не приходится, и уцелевшие безоружные русские сейчас ошарашенно мечутся по территории, немцы без особого опасения двинулись вперед.

Атака началась одновременно по нескольким направлениям. Солдаты 45-й пехотной дивизии Вермахта штурмовали валы Крепости, стремясь с ходу захватить Тереспольское и Волынское укрепления и выйти к Тереспольским и Холмским воротам, открывающим прямую дорогу в Цитадель. О том, что мосты заминированы и подготовлены к уничтожению, они, разумеется, не знали. Впрочем, пока не падут Госпитальный и Западный острова, Гончар и не собирался отдавать команду на подрыв. Каналы не столь широки, надолго оснащенных десантными плавсредствами немцев это не задержит, поэтому стоило дождаться подходящего момента. Например, обрушить мосты вместе с живой силой, а лучше – техникой противника.

Не дожидаясь окончания артналета, со стороны Кобринского укрепления немецкая диверсионная группа форсировала на надувных лодках правый рукав Муховца, беспрепятственно высадившись неподалеку от Инженерной казармы и штаба обороны. Заметивший противника пограничный наряд успел потопить одну из них вместе с десантом, но тут же был сметен огнем остальных диверсантов, выстрелов которых в грохоте десятков разрывов никто не услышал. Это оказалась единственная штурмовая группа противника, которой удалось с ходу прорваться в Цитадель, захватив бывшую церковь, а ныне здание красноармейского клуба. Остальных ждал неожиданный и крайне неприятный сюрприз.

Едва только немцы вышли на дистанцию действительного огня, их встретили слитные залпы «трехлинеек» пехотинцев 333-го полка и частые выстрелы самозарядных винтовок пограничников Кижеватова. К которым немедленно подключились бьющие с флангов длинными очередями пулеметы, как размещенные в недостроенных ДОТах, так и на заранее подготовленных позициях. Оставив на валах и в предполье больше сотни трупов, немцы осознали, что неожиданная атака, несмотря на огромное количество рухнувших на территорию Крепости осколочно-фугасных снарядов, с треском провалилась, и торопливо отступили, не имея даже возможности забрать с собой раненых. Проклятые русские отчего-то не сгорели спящими в своих казармах, не погибли под завалами искрошенного тротилом камня, а оказались на позициях, вооруженные и готовые дать отпор. Наступила недолгая – увы, совсем недолгая – передышка.

Сдвинув удерживаемую подбородочным ремешком фуражку на затылок, лейтенант Кижеватов отер взмокший лоб тыльной стороной ладони. Взглянув на одного из пограничников, подмигнул:

– Ну что, Серега, неплохо для начала, а? Не ожидали немцы такого, определенно не ожидали. Сейчас, конечно, снова попрут, ну да и нам есть чем дорогих гостей встретить.

Оглянувшись на затянутую поднятой сотнями взрывов пылью и дымом многочисленных пожарищ территорию Крепости, он помрачнел, заиграв желваками:

– Страшно подумать, что бы случилось, не выведи мы войска и сами не заняв оборону! Сколько б людей полегло, они по казармам и домам комсостава особо прицельно били, твари…

– Это да, – степенно согласился подчиненный, немолодой пограничник в звании старшины. Бросив короткий взгляд в сторону крепостных валов, он отвернулся и принялся сноровисто набивать опустевшие магазины к «СВТ-40». Судя по обилию стреляных гильз под ногами и на бруствере ячейки, боеприпасов он, как и приказывалось, не жалел. – Вовремя командование сообразило. Вот только маловато нас для обороны такой-то махины, как считаете, товарищ лейтенант?

– Маловато, – не стал спорить Андрей Митрофанович, – но и сидеть нам тут не вечно. Наша задача первый натиск выдержать, да побольше сил противника боем связать, а там и подмога подойдет. Острова будем удерживать, сколько сможем, затем отойдем в Цитадель, там и обороняться сподручнее, и укрытия надежнее. Про заминированные мосты и минные поля немцы опять же не знают, так что будет им сюрпризец. Ладно, побежал я, пока тихо, еще пулеметчиков проведаю…

Второй штурм гитлеровцы начали уже при поддержке артиллерии, старавшейся уничтожить ДОТы и обозначившие себя огнем пулеметные и стрелковые позиции. Имевшиеся в распоряжении защитников Крепости «сорокапятки» ничем помочь не могли, поскольку вступили в бой с поддерживающими пехоту танками, к счастью, для артиллеристов в основном легкими. Седьмую роту стрелкового полка почти в полном составе пришлось отправить к захваченному диверсантами клубу – об этом Гончару доложили уже после начала атаки, и пришлось распылять и без того невеликие силы. Судя по заполошной стрельбе, ведущейся как внутри здания, так и снаружи, бой там шел нешуточный. Старинное здание бывшей церкви было неплохо приспособлено для обороны, так что выкурить оттуда гитлеровцев оказалось непростой задачей.

Несмотря на полдесятка подбитых первыми же выстрелами танков, украсивших рассветное небо дымными столбами вспыхнувшего бензина, и порядком прореженную пулеметным огнем пехоту, через десяток минут стало ясно, что долго удерживать и Волынское, и Тереспольское укрепления не удастся. Оборона Западного острова оказалась прорвана в нескольких местах почти сразу, и бой уже шел внутри линии укреплений. На Госпитальный, он же Южный, остров, благодаря более мощным укреплениям и фортификационным каналам защищенный несколько лучше, немцам с ходу ворваться не удалось. Попытавшаяся захватить Южные ворота мотопехотная группа при поддержке нескольких танков попала под фланговый огонь замаскированной батареи ПТО и была полностью уничтожена, а мост над каналом – взорван.

Точных данных о потерях личного состава пока не имелось, но потери были, причем достаточно серьезные. Артиллеристов тоже потрепали изрядно, в строю оставалось меньше половины орудий – одну из батарей немцы накрыли огнем своих пушек, на позиции другой ворвались танки, в считаные минуты раздавив и расстреляв «сорокапятки» вместе с расчетами. Оставалось одно: немедленно отводить людей в Цитадель, сосредоточившись на обороне сердца Брестской крепости, тем более что большинство ДОТов к этому времени оказалось разбито вражеской артиллерией, сейчас перенесшей огонь в глубь обороны.

Клуб удалось отбить, полностью уничтожив вражескую диверсионную группу, и сейчас Кижеватов с Гончаром, пользуясь коротким затишьем – бой на внешних укреплениях островов еще продолжался, работали и уцелевшие артиллеристы, однако интенсивность стрельбы снизилась, – решили коротко обсудить дальнейшие планы. Собственно, не обсудить даже, все и так понятно, а принять совместное решение об организованном отводе войск внутрь Цитадели. Встретились в штабе, практически не пострадавшем в результате артобстрела – только стекла вместе с рамами взрывной волной вышибло, да стены влетевшими снаружи осколками посекло. Стряхнув со стульев осколки стекла и осыпавшейся с потолка побелки, командиры уселись возле стола, но в этот момент в дверь постучали и заглянувший в помещение красноармеец доложил:

– Товарищ капитан, разрешите доложить? Тут это, старший лейтенант Курбатов велел к вам сопроводить…

– Кого еще сопроводить? – буркнул Гончар, пытаясь успокоить мелко подрагивающие от нервного напряжения пальцы. – Пленного, что ли, в клубе захватили?

– Никак нет, наоборот, наш, батальонный комиссар.

– Пусть заходит. – Капитан торопливо поднялся, автоматически проверив, застегнут ли воротничок гимнастерки, и мельком оглядев царящий в кабинете разгром. Впрочем, какая разница…

– Батальонный комиссар Дубинин, Особый отдел штаба корпуса! – представился вошедший в помещение командир в запыленной гимнастерке, лихо кинув руку к козырьку фуражки. – Прибыл к вам для проверки готовности. Ну и, так сказать, проверил уже…

Нежданный гость, прибывший из округа меньше часа назад для проверки выполнения приказа о выводе войск из Крепости, оказался вполне нормальным мужиком, еще и с чувством юмора. И после недолгого общения – докладывавший об эвакуации личного состава и матчасти Гончар поначалу напрягся, но, оказалось, зря – даже помог разоблачить, то ли немецкого шпиона, то ли паникера. Резковат, правда: приказал того сразу же и расстрелять по закону военного времени, но тут ему определенно виднее. Зато не трус, сразу видно – за чужими спинами прятаться не привык: от предложения покинуть Крепость и эвакуироваться в Брест отказался наотрез, попросившись пулеметчиком на любой участок обороны. Между прочим, как выяснилось, это именно он и помог бойцам седьмой роты отбить клуб, самостоятельно уничтожив из трофейного пулемета и гранатами чуть ли не три десятка диверсантов!

Жаль, что погиб столь нелепо: гитлеровцы внезапно начали очередной артобстрел, и оказавшийся возле окна Кижеватов лично видел, как в особиста попал немецкий снаряд. Тела, правда, не обнаружили, но тут и удивляться нечему – прямое попадание, что уж тут, одна только дымящаяся воронка и осталась… Да и караульный у входа, прежде чем укрыться внутри казармы, подтвердил, что так все и было.

Глава 9

22 июня 2015 года,

поезд Брест – Москва

Сев в поезд, я немедленно попытался подключиться к Сети, чтобы изучить замеченные изменения в истории. Но тщетно – в поезде не было вай-фая, а хваленый 4-G оказался настолько медленным, что даже на загрузку главной страницы поисковика ушло минут пять. Ладно, времени у меня полно – до Москвы пока далече, потерплю. Впрочем, терпел я недолго – меня, привыкшего к совсем другим скоростям, жутко раздражал этот неторопливый, как улитка, Интернет.

Чтобы хоть как-то развеяться и не разбить немедленно об пол ни в чем не повинный планшет, я вышел из купе и прогулялся по вагону. Почему-то в этом поезде было совсем немного пассажиров. В моем купе так и вообще никого. Даже парой слов переброситься не с кем, обсудить текущую политику, погоду и виды на урожай… Мысленно хихикнув над своими мыслями, возвращаюсь к «станку» – что-то уже загрузилось. Не двадцатитомная история Великой Отечественной, конечно, но мне сейчас и краткого изложения событий достаточно будет. Так-так… посмотрим…

Начало войны – канонически, 22 июня 1941 года, а вот окончание, как и сказал реконструктор Миша, значительно раньше, почти на полгода – 10 ноября 1944 года. А почему так получилось? Надо искать изменения. Проблема в том, что я не историк и подлинную хронологию событий не знаю. Чего-то нахватался из Рунета за последние несколько дней после разговора с Вождем, но специалистом от этого не стал. А сейчас ничего подобного в Сети уже и не увижу – реальность изменилась, остается полагаться на собственную память.

Ладно, буду проверять то, что помню.

Пограничное сражение… Началось очень даже альтернативно, с «прошлым разом» не сравнить. Войска были заранее выведены из пунктов постоянной дислокации. Те, что находились в нескольких десятках километров от границы, – подтянуты поближе. А большие склады напротив – эвакуированы в тыл. Правда, не все. Ну, за три-четыре дня много и не увезешь. Но, по крайней мере, части и соединения получили горючее, боеприпасы и продовольствие. Кроме того, в действующие войска передали дополнительное сверхштатное вооружение из числа того, которое эвакуировать не успевали. Правда, хватило им этого всего лишь на пару суток боев.

Авиацию успели рассредоточить по полевым площадкам (что, как оказалось впоследствии, очень мешало нормальному снабжению топливом и боеприпасами) и подняли в воздух на рассвете. Первый удар люфтваффе отбит. Чему я сам был свидетелем.

Мехкорпуса тоже за сутки до нападения сумели вывести «в поле». Жаль, что только танки – приданная артиллерия и пехота снова остались без мехтяги. Ну не успели их снабдить автомобилями, которые должны были поступить в войска по мобилизации «в течение двенадцати дней».

Но в целом обстановка первых суток войны оказалась более благоприятной, чем в реальности. Жаль, что только одни сутки…

Немцы-то отнюдь не на легкую прогулку собирались. И если «в тот раз» им несказанно повезло, то «в этот раз» все было «по-взрослому», к чему они оказались… готовы! Поэтому, начиная с 23 июня, обстановка начала ухудшаться. Хваленое немецкое люфтваффе доказало, что его не зря хвалили – постепенно начало выбивать нашу авиацию. Сражались с напряжением всех своих сил. На один-два боевых вылета советских самолетов немцы отвечали четырьмя-пятью вылетами своих. А если учесть, что с общим командованием авиацией и подготовкой личного состава у супостатов тогда было намного лучше, то они могли легко концентрировать усилия на важных направлениях, добиваясь столь нужного превосходства в воздухе на ключевых участках. В итоге к концу июня результат противостояния ВВС РККА и люфтваффе оказался аналогичным той реальности, которую здесь знал уже только я – нашу авиацию снова выбили.

Примерно такая же нерадостная картина получилась и «на земле». Да, немцы понесли очень серьезные потери, несопоставимые с теми, что вышли «в реале». Но почти каждый бой гитлеровцы или выигрывали (пусть победа часто и оказывалась «пирровой»), или сводили к ничьей. А чуть позже переигрывалась и «ничья» – с плачевным для советских войск результатом.

Как там говорилось в одном известном старом фильме? «Немец – мужчина серьезный!»[17]

Вот эту незамысловатую истину наши войска испытали на практике. С печальными последствиями – пограничное сражение было проиграно вчистую. К счастью, удалось избежать больших потерь, особенно пленными. Западный фронт не развалился, продолжая сохранять целостность. Вот только командовал им не Павлов, а Жуков, оперативно присланный Сталиным «на усиление». Да, наши войска повсеместно отступали под ударами действительно очень серьезного противника. Но отступали достаточно организованно, не допуская крупных прорывов. Может быть, из-за этого дальнейшие события шли по несколько иному сценарию: уже Смоленское сражение показало, что вектор истории удалось изменить – немцы так и не смогли захватить город. Зато чуть позже Гудериан все-таки повернул на юг. К счастью, окружение Юго-Западного фронта хоть и удалось, но не в полной мере: существенная часть советских войск сумела прорваться из котла, сильно потрепав «железный немецкий кулак» – танковые дивизии вермахта.

К началу осени немцы едва достигли рубежей, пройденных ими в предыдущей версии истории еще в июле.

Копание в тормознутой Сети и сравнение полученных сведений с оставшимися «в памяти» оказалось настолько увлекательным занятием, что я смог оторваться от планшета только через несколько часов, когда поезд остановился в Минске. Здесь в мое купе зашел попутчик, немолодой дядечка интеллигентного вида, одетый, невзирая на жару, в шерстяной костюм-тройку.

Вежливо поздоровавшись, мужчина с облегчением, отдуваясь, снял пиджак, аккуратно повесил его на плечики и плюхнулся напротив меня, вытирая лоб и шею большим цветастым платком.

– Уф, упарился! – вслух посетовал попутчик.

– Ага! – машинально ответил я, снова утыкаясь в экран планшета.

Дядька, посидев минут пять и переведя дух, стал обживаться в купе: достал из чемодана полотенце и повесил его на крючок, потом начал выкладывать на столик какие-то кульки и целлофановые пакеты. Судя по запаху – с едой. Постепенно столик заполнился настолько, что для планшета практически не осталось места. Пришлось читать с гаджета «на весу», чего я очень не люблю.

Попутчик, увидев, как я недовольно поджал губы, извинился:

– Простите, пожалуйста, что помешал! Я сейчас половину обратно уберу и вам место освобожу. Просто меня в дорогу жена собирала, вот всякой домашней снеди в чемодан напихала. Словно без этого я с голода помру.

– Бывает, – неопределенно ответил я.

– Вижу, что вы очень увлечены чтением! – сказал дядька, после выполнения своего обещания действительно убрав большую часть кульков обратно. – Удивительно видеть такое увлечение у столь молодого человека!

– Молодого? – Я даже оторвался от экрана. – Я не ослышался?

– Простите, если обидел! – Мужчина прижал руку к груди.

– Что вы, я нисколько не обиделся! Просто давно так меня никто не называл… – усмехнулся я. – На пятом-то десятке лет…

– Ну, мне, старику на восьмом десятке, простительно назвать вас молодым! – улыбнулся попутчик. – Еще раз приношу свои извинения, что прервал, но… Раз уж вы все равно отвлеклись… Давайте познакомимся? А то я страсть как не люблю незнакомцами путешествовать. Особенно если какой бирюк молчаливый попадется.

– А может, я как раз и есть тот самый молчаливый бирюк? – рассмеялся я, протягивая руку. – Виталий Дубинин.

– Очень приятно! – откликнулся мужчина, пожимая протянутую руку. – Леонид Ксаверьевич Солдатов.

– Ксаверьевич? Редкое имя было у вашего отца. Как у отца Рокоссовского, – на полном автомате вспомнил я.

– Да, именно! – почему-то обрадовался Солдатов. – Как у маршала Рокоссовского! Интересуетесь историей?

– Ну, в общем, да… – хмыкнул я. – Если так можно назвать то, чем я занимаюсь…

– А чем, если не секрет, вы занимаетесь? – Солдатов, похоже, и правда любил поговорить. Слово за слово…

– В рабочее время – логистикой и транспортными перевозками. Я менеджер среднего звена из Москвы.

– А на досуге? – живо спросил Солдатов.

– Ну, когда не пью водку с пивом… – Леонид Ксаверьевич понимающе усмехнулся – оценил шутку. – Так… читаю кое-что по военной истории. В основном по Великой Отечественной войне… А вы с какой целью интересуетесь? Как-то с изучением истории связаны?

– По основному профилю – нет! – качнул головой Солдатов. – Я профессор филологии, Белорусский государственный университет.

Вспомнив старый «филологический» анекдот, невольно улыбаюсь.

– Неужели я сказал что-то смешное? – задорно спросил профессор.

– Анекдот неприличный вспомнил из жизни филологов! – ответил я.

– Непременно расскажите! – попросил Солдатов.

– Он… матерный…

– Тогда тем более! – улыбнулся профессор. – Я монографию писал по русскому мату, меня трудно чем-то в этой области удивить.

– Ладно, сами напросились! – усмехнулся я и рассказал анекдот[18].

Профессор хохотал так долго и заразительно, словно услышал выступление Задорнова.

– Был, значит, в моей роте… Нет, по правилам русского языка надо говорить: во рту… – Отхохотавшись, Солдатов со смаком повторил ударную фразу из анекдота. – Да, действительно филологический… Но мы немного отвлеклись… Это по основному профилю я филолог, но есть у меня своеобразное хобби – увлекаюсь военной историей нашей страны.

– Белоруссии? – подколол я.

– Ну, что вы, право, Виталий… – обиделся профессор. – Какой Белоруссии? Я, хоть и имею гражданство этой республики, до сих пор считаю себя частью великого русского государства. Неважно, как оно называлось в разные времена – княжество, царство, империя или Советский Союз…

– Простите, Леонид Ксаверьич, неудачно пошутил! Так о чем вы хотели поговорить? Я-то, к сожалению, не столь богат историческими знаниями, больше Великой Отечественной войной интересуюсь.

– О, это очень интересная тема, Виталий! – Профессор даже руки потер в предвкушении. – А какой конкретно период войны вам интересен?

– Да как вам сказать, Леонид Ксаверьевич… Начал-то я с начала… простите за тавтологию. Вот сейчас смотрю материалы по Пограничному сражению. И никак не могу понять: почему наши его проиграли, несмотря на готовность? Ведь успели вывести войска из пунктов постоянной дислокации, развернулись и… такой печальный итог.

– Стоит ли мне упоминать, Виталий, что немецкая армия того периода была на пике своего могущества? А Красная Армия не закончила перевооружение? – менторским тоном спросил Солдатов.

– Это я знаю! – недовольно скривился я. – Уж не такой я темный!

– Извините, Виталий, это я по привычке! – сбился с тона Солдатов. – На самом деле причин несколько. Но основные – упреждение в развертывании и слабая подготовка личного состава РККА. К счастью, перед самой войной, буквально дня за три до нападения, радикально изменился общий настрой советского высшего военного руководства – в Директиве номер один уже не было фраз типа: «Не поддаваться на провокации» и «Границу не пересекать и не перелетать до особого указания». Наоборот, было приказано решительно, всеми имеющимися огневыми средствами, пресекать любые вторжения на нашу территорию. Фактически Сталин понял – грядет война. И точную дату начала разведка сообщила. Вот поэтому и встретили врага вполне достойно. Жаль, что этого не хватило для существенного перелома ситуации в нашу пользу. Да и войска второго стратегического эшелона подтянуть не успели.

– Как в прошлый раз… – тихо сказал я.

– Что вы сказали, Виталий? – сбился с хорошо отработанной речи профессор. Видимо, не один раз он вот так вещает. Чувствуется хорошая подготовка.

– Да, ничего, Леонид Ксаверьевич! Пустое! Продолжайте, пожалуйста!

– Да… так вот решительность верховного командования сыграла большую роль… – Солдатов, как мне показалось, потерял нить выступления.

– То есть вы считаете, не случись чего-то в головах Сталина и его окружения, нашим пришлось бы гораздо хуже?

– Вот именно, Виталий! Гораздо, гораздо хуже! Наши войска были бы застигнуты в пунктах постоянной дислокации и разгромлены, не успев сделать ни одного выстрела! Мало того, не было бы пехотного заполнения укрепрайонов, доты стояли бы «голыми», подходи и бери!

– Ну, хорошо, укрепрайоны получили прикрытие, войска из ППД вывели, авиацию в последний момент рассредоточили, но почему… почему все-таки проиграли?

– Авиация, да… – Профессор откинулся на стенку купе и закатил глаза, явно что-то вспоминая. – Первый налет большинство авиаполков выдержало. Люфтваффе потеряло значительное количество бомбардировщиков, и им пришлось срочно перебрасывать эскадры с второстепенных на главные направления. И авиаудары по нашим аэродромам следовали один за другим. Больше всех доставалось нашим ВВС в Белостокском выступе. Наши просто не успевали перехватывать все бомбардировщики. И они раз за разом перепахивали взлетные полосы, стоянки самолетов, склады ГСМ и боеприпасов. Основные потери наша авиация несла на земле, а не в воздухе.

– Мать его, и это тоже как в прошлый раз! – совсем тихо сказал я. Профессор меня не услышал, продолжая свою «лекцию».

– Хуже других пришлось летчикам десятой смешанной авиадивизии: их почти мгновенно, буквально в течение нескольких первых часов войны уничтожили «эксперты» Мельдерса. Любой советский самолет в окрестностях Бреста рисковал быть сбитым если не в первом, то уж точно во втором вылете.

– Повезло, что успели взорвать мосты! – зачем-то ввернул я.

– Ну, как повезло… да, можно сказать, что повезло! – усмехнулся Солдатов. – Однако немцы, как выяснилось, на захват неповрежденных мостов и не рассчитывали: «ныряющие» танки из Второй танковой группы Гудериана пересекли Буг к северу и югу от Бреста и захватили плацдармы. В историографии хорошо описан самый первый танковый бой Великой Отечественной войны между немецкими танками и танками нашей двадцать второй дивизии. Наши танкисты понесли очень большие потери. Конечно, досталось и немцам, но плацдарм они удержали. А чуть позже построили там понтонный мост.

– Не помогло, значит, в глобальном смысле уничтожение мостов?

– Увы, это только немного придержало немцев! – грустно сказал Солдатов. – Ну, чтобы вас немного утешить, скажу: на Юго-Западном фронте первый день войны принес безусловную победу Красной Армии! Первые атаки успешно отразили ДОТы линии Молотова, которые прикрывались пехотой приграничных дивизий. Во второй половине дня к ним присоединились дивизии «глубинных» корпусов. С их помощью удалось создать довольно плотный фронт. Даже в местах максимальной концентрации немецких войск, где на направлениях главного удара было создано десятикратное преимущество, под Сокалем и Владимиром-Волынским, гитлеровцам так и не удалось прорвать фронт на достаточную для ввода в бой танковых дивизий глубину. Немецкие пехотные дивизии с огромными потерями продвигались вперед через линии укрепрайонов. Новые русские ДОТы совершенно неожиданно для агрессоров оказались необычайно прочными, с хорошо продуманной схемой огня. А пока все внимание противника сосредоточилось на приграничном районе, восьмой механизированный корпус был спокойно выведен в леса на фланг наметившегося острия прорыва.

– Неплохо! – заметил я. – Гораздо удачнее, чем… в альтернативной версии!

– Что за версия? – живо откликнулся Солдатов.

– Вы разве не в курсе? – делано удивился я. – Бытует такая альтернативная версия начала войны, по которой наши войска так и не были подготовлены к нападению и понесли огромные потери уже в местах постоянной дислокации.

– Да, что-то такое я слышал! – кивнул профессор. – Но она, насколько я знаю, не получила широкого распространения: уж очень надуманным кажется этакая «тупость» нашего командования, проигнорировавшего слишком явные признаки подготовки Германии к войне.

– Ну да… тупость слишком нарочитая! – с улыбкой согласился я. – Простите, что перебил, Леонид Ксаверьевич, продолжайте!

– К сожалению, успех Юго-Западного фронта полностью нивелировался грандиозным провалом наших войск в Прибалтике – двум немецким танковым группам удалось быстро прорвать приграничные укрепления. Корпус Манштейна ушел в глубину оперативного построения почти на сорок километров, и что самое скверное, на его пути к Двинску уже практически не было наших войск. К счастью, перед передовыми отрядами третьей танковой группы успели взорвать мосты через Неман. Вот в целом таковы были события в первый день войны.

– Ну, не катастрофично, даже в Прибалтике! – сказал я. – Неужели, начав войну таким неплохим дебютом, наши умудрились к финалу Приграничного сражения растерять все преимущество?

– А не было никакого преимущества, увы! – грустно сказал Солдатов. – Я же вам сразу сказал, что главные причины неудачи – упреждение в развертывании и недостаточная подготовка личного состава. Соответственно по этим двум параметрам у немцев были козыри, которые временной удачей никак не перебить. Да и в чем удача? Что войну начали НОРМАЛЬНО? В смысле – по нормам военного искусства, без паники и расстройства управления войсками, как было бы в упомянутой вами альтернативе?

Глава 10

22 июня 1941 года,

Западный фронт

– Горит, сука! – заорал командир танка сержант Степан Гаврилов, на миг отрываясь от скользкого от пота обрезиненного налобника прицела. – Есть, попали! Спекся гад! Коля, вперед давай, не ровен час, пристреляются!

Боковым зрением он заметил, как заряжающий, не дожидаясь команды, воткнул в казенник новый унитар. В следующую секунду механик-водитель газанул, и остановившийся для прицельного выстрела на «короткую» танк рванулся вперед. В четырехстах метрах от «БТ» жарко горел подбитый с первого снаряда немецкий, точнее чешский, «Pz-38 (t)». Клепаный корпус разворотило взрывом боекомплекта, из люков с сорванными крышками вырывались ревущие столбы дымного пламени – бензин из разбитых баков хлынул в боевое отделение, мгновенно превратив его в огненный ад.

– Давай к дороге, – моргая слезящимися от заполнившего башню тухлого кордитного дыма глазами, скомандовал Степан. – Только не по прямой, направление почаще меняй. Нам бы на ту сторону перебраться, пока немцы не опомнились.

– Понял, – кивнул мехвод, хоть со своего места командир и не мог видеть этого жеста. – Прорвемся…

Выбрасывая из-под узких гусениц с плоскими, без выраженных грунтозацепов траками фонтаны глины и выдранной травы, «бэтушка» зигзагами понеслась вперед, стремительно сокращая расстояние до заполненного немецкой техникой шоссе. Следом рванулись остальные уцелевшие танки, один «Т-26», два «БТ-7» и командирская «тридцатьчетверка». Считая вместе с вырвавшимся вперед «БТ» сержанта Гаврилова, всего пять машин из почти сорока танков первой и второй роты, ранним утром принявших свой первый бой…

Танк подбрасывало на неровностях почвы, и в окуляре командирской панорамы иссиня-голубое небо стремительно менялось местами с землей, словно Гаврилов, как в далеком детстве, раскачивался, глядя в одну точку, на исполинских качелях. Чтобы не удариться головой о броню, сержант уперся одной рукой в боковую стенку башни, а второй вцепился в казенник орудия. Рискуя расшибить лицо о налобник, танкист снова приник к прицелу, с удовлетворением разглядывая скачущую наружную картинку.

Ага, вот именно, что с удовлетворением: гитлеровцы так сильно спешили на восток, что просто не заметили десяток русских танков, наспех замаскированных на абсолютно голом поле под стога соломы, за что и поплатились. После неожиданного флангового удара на ведущей в направлении Жлобина проселочной дороге воцарился сущий хаос. Чадно дымили, перегородив и без того узкую грунтовку, несколько танков и приземистых угловатых самоходок. Пылали, фонтанируя взрывающимися в огне патронами, пытавшиеся объехать внезапно возникшую на пути преграду раскуроченные взрывами полугусеничные бронетранспортеры. Большинство сидящих внутри пехотинцев погибло на месте, поскольку сорокапятимиллиметровый осколочно-фугасный снаряд танковой пушки «20-К» с легкостью прошивал противопульную броню «Ганомагов» и «Демагов», взрываясь внутри десантного отделения. Тащившим за собой противотанковые орудия, цистерны с горючим или полевые кухни тупорылым грузовикам досталось и того больше. Снаряды «БТ» и «Т-26» с первого попадания превращали их в искореженные пылающие обломки со смятыми взрывной волной кабинами и разнесенными в щепки кузовами, в некоторых из которых к тому же детонировали ящики со снарядами.

К сожалению, несмотря на понесенные противником серьезные потери, бой с первых же минут пошел не в пользу советских танкистов. И уже сейчас на поле застыло пять наших танков, напоровшихся на ответные выстрелы. Две «бэтэшки» немцы уничтожили почти сразу: одну сожгла успевшая развернуться самоходка, другая напоролась на очередь автоматической двадцатимиллиметровки легкого «Pz-II». Бронебойные снаряды скорострельной пушки, несмотря на малый калибр, прошили противопульную броню советского танка, словно картон. Еще три танка, включая и один из двух уцелевших после утреннего боя «Т-34», подбили уже на пути к шоссе. «Три-четыре» сразу получил болванку с пробитием в лобовой лист, и взорвался. «БТ-7» и «двадцать шестой» не горели, но это ничего не меняло: одному разбило двигатель, второму начисто разворотило ходовую по правому борту. Экипажи не стали покидать потерявшие ход машины, продолжая стрелять из башенных орудий и пулеметов, поскольку прекрасно понимали, что без защиты брони они обречены: гитлеровцы вели по застывшим в паре сотен метров танкам шквальный огонь из стрелкового оружия. Танкисты осознавали, что долго это не продлится, но оттягивали на себя внимание немцев, давая возможность уцелевшим товарищам сблизиться с противником.

Оставшиеся танки, ведя огонь с коротких остановок, изо всех сил рвались к шоссе, маневрируя и сокращая дистанцию до атакованной колонны «Panzerdivision. 3», входящей в состав Второй танковой группы Гудериана. Шансов пересечь шоссе было немного, но ничего иного просто не оставалось: снизить скорость означало только одно – мгновенно превратиться в удобную мишень для наводчиков немецких танков и «SturmGeschütz». А в том, что последние не промажут, никто из командиров уцелевших танков не сомневался: за этот кажущийся бесконечным день 22 июня, начавшийся с утреннего боя с немецкими «ныряющими» танками, они уже имели несчастье в этом убедиться…

Разворачивающуюся в их сторону угловатую башню немецкой «четверки» Степан заметил в последний момент. Единственное, что еще успел сержант, это пихнуть мехвода сапогом в плечо, отдавая приказ отвернуть. Механик, уже в который раз за сегодня спасавший машину и товарищей от неминуемой смерти, рванул правый фрикцион, и «БТ», вывернув забитыми травой гусеницами пласт глины, изменил направление движения. Сержанта швырнуло в сторону, и он ощутимо приложился головой о борт башни, чудом удержавшись на узком дерматиновом сиденье. Восстановив равновесие, Гаврилов приник к прицелу, поле которого уже заполнил стремительно приближающийся темно-серый с белым трафаретным крестом борт полугусеничного «Ганомага». Отворачивать было поздно, да и бессмысленно, до столкновения осталось метров восемь, и сержант заорал: «Коля, тарань!», вцепляясь руками в казенник орудия и маховик поворота башни. Четырнадцать тонн броневой стали врезались в бронетранспортер, подминая его под себя. Инерция швырнула танкистов вперед, под днищем визгливо заскрежетал сминаемый металл, мотор взревел на высоких оборотах и заглох. Впрочем, это уже не имело никакого значения: удар сорвал левую гусеницу и развернул легкий танк почти поперек. Боевая машина намертво застряла, не способная самостоятельно съехать с искореженного бронетранспортера. На несколько секунд наступила тишина. Сержант очумело потряс гудящей, словно колокол, головой и стянул шлемофон. В глазах все плыло, по лбу, заливая лицо, струилась, смешиваясь с потом и гарью, липкая теплая кровь. Похоже, он снова головой ударился, хоть и напрочь этого не помнил.

«Надо выбираться, не то сожгут. – Мысли путались, мешая друг другу, словно толпа на вокзальном перроне. – Нет, глупости, снаружи немцы, сразу застрелят. Развернуть башню, да, нужно развернуть башню! До того танка метров тридцать, даже в лоб возьмем, главное попасть».

Гаврилов оглянулся, покачнувшись от накатившего головокружения, и наткнулся взглядом на лежащего на полу боевого отделения заряжающего. Глядящего на него немигающими голубыми глазами, особо заметными на чумазом, покрытом гарью и копотью лице.

«Ничего, Серега, ты полежи пока, отдохни малек, я уж сам заряжу. – Сержант потянулся к хомутикам боеукладки. – Еще хоть одного гада с собой прихва…»

Мощный взрыв подбросил искореженный корпус легкого танка и смятый ударом бронетранспортер, спихивая не разделившихся даже в смерти непримиримых противников в неглубокий кювет. Сорванная ударом башня с нелепо скособоченным стволом пушки упала кверху погоном в нескольких метрах. Выкрашенная белой краской внутренняя поверхность брони была обильно забрызгана россыпями алых пятен и потеков.

Наводчик немецкого «Pz-IV Ausf. D» убедился, что цель поражена, и перенес внимание на другой стремительно рвущийся к шоссе русский танк…

* * *

Капитан Василий Мартынцев, командир отдельного противотанкового дивизиона 22-й танковой дивизии, вытирая с лица слёзы (а вернее, размазывая их по пыльной физиономии), смотрел на героическую гибель последних машин 143-го танкового полка родной дивизии.

Смотрел, беззвучно плакал, сжимал кулаки и… молчал. Потому как десяток советских танков, вспыхивая один за другим, делали сейчас самое главное – разворачивали немецкие панцеры кормой к позиции противотанкистов. И пока большая часть фашистов не развернется, подставляя уязвимые места, капитан стрелять не рисковал – он, бедолага, просто не имел представления о тактико-технических характеристиках немецких танков, толщине их брони, скорости, калибрах орудий[19]. Поэтому бить решил только наверняка – в задницу или в бочину: там-то броня у любого танка, что нашего, что вражеского, всегда слабее.

Противотанковый дивизион – это всего-навсего восемнадцать легких орудий «53-К». Против всей танковой группы Гудериана – немного. Да и «сорокапятка» – далеко не чудо-оружие… Это только в фильме военной поры после одного-единственного залпа батареи «53-К» поле боя покрывается гигантскими столбами разрывов. А когда спадает пыль, взору зрителя предстает апокалиптическое зрелище двух десятков горящих вражеских танков[20]. Именно ТАК противотанковые пушки калибра сорок пять миллиметров НЕ РАБОТАЛИ.

Но если стрелять супостату в спину с дистанции в триста-четыреста метров… Скорострельность «сорокапятки» – пятнадцать выстрелов в минуту, а бронепробиваемость на таком расстоянии – до 50 миллиметров гомогенной брони. Шансов у доблестных немецких панцерманов практически не было – артиллеристы, только что ставшие свидетелями гибели своих однополчан, злобно матерясь под нос, стреляли точно и быстро, перекрывая любые довоенные нормативы. И всего через три минуты на поле боя изрядно добавилось жирных дымных столбов.

* * *

Приземлившись, капитан Захаров отстегнул ремни подвесной системы, опасаясь, что парашют потащит его по земле, и обессиленно растянулся на траве, глядя в лазоревое небо, где продолжался воздушный бой. Или, если уж начистоту, то никакой не бой, а добивание последних уцелевших машин его эскадрильи. Вот очередной «Ишачок» не успел увернуться от атакующего пикированием сверху «сто девятого», и небесную синь перечеркнула еще одна траурная дымная полоса. Самолет почти сразу свалился в крутой штопор, и перегрузка не позволила пилоту выброситься из кабины. А возможно, он к этому моменту уже был мертв… Спустя минуту из-за недалекого леса, за верхушками деревьев которого скрылся падающий истребитель, донесся приглушенный расстоянием гул взрыва.

Александр зло скрипнул зубами – потери, снова и снова потери! Если подобное происходит сейчас и на других участках фронта, то скоро не только тридцать третьему ИАПу не на чем станет воевать… и некому. Увы, но стоит признать, что немецкие самолеты более мощные. Эх, были б у них в полку новые «МиГи» или «Яки», тогда б и разговор с немцами шел на равных, а так? «И-16» был отличным истребителем лет пять назад, но сейчас что он, что «Чайка» проигрывает более современным немецким машинам. Да и пилоты у них, что уж тут, обучены получше – не тот пока у наших класс, не тот. Настоящий пилотаж, которому позавидует любой ас Люфтваффе, могут показать разве что те, кто успел повоевать в Испании в тридцать седьмом или на Халхин-Голе в тридцать девятом. Но сколько их в боевых частях – единицы! Кто в тылу, на должностях инструкторов летных училищ, кто комиссовался по состоянию здоровья, ну а кто и вовсе осужден или даже расстрелян после, мать их, недоброй памяти ежовских чисток…

Пошевелившись, Захаров коротко застонал от боли в раненой руке. Так, хватит валяться, нужно осмотреть рану и перевязаться. Если, конечно, сможет, с одной-то рукой. С усилием сев, Александр после нескольких минут мучений, сопровождаемых стонами, матом и злым шипением, высвободил из серого авизентового[21] комбинезона левую руку. Похоже, повезло, ранение определенно сквозное, пуля навылет пробила бицепс, не задев кость. Вытащив из кармана перевязочный пакет, летчик разорвал прорезиненную оболочку и кое-как перевязал рану, помогая себе здоровой рукой и зубами. Вроде нормально, по крайней мере кровь остановилась. Все, нужно уходить, нечего немцам глаза мозолить, словно прыщ на заднице. Сколько тут до опушки, с полкилометра примерно? Вот туда он и двинет, а дальше – по обстоятельствам. Нужно поскорее добраться если не до аэродрома, то хотя бы до расположения любой нашей наземной части, а то иди знай, где сейчас гитлеровцы.

Передернув затвор табельного «ТТ» и переложив пистолет в правый набедренный карман, чтобы был под рукой, Захаров, чуть заметно прихрамывая, двинулся в сторону леса, стараясь как можно скорее скрыться под защитой деревьев. О недавнем происшествии напоминал лишь колышимый легким ветерком шелк распластавшегося на траве парашютного купола да обрывки использованного бинта, кое-где заляпанные начинающей подсыхать кровью.

* * *

– Товарищ лейтенант, как вы? – Склонившийся над сидящим у комля дерева Сазовым красноармеец осторожно потряс его за плечо. – Нужно уходить, вы ж сами сказали, привал только десять минут. Не ровен час, немцы появятся, тут дорога недалече, шум моторов слышен. Слабенько совсем, но расслышать можно.

Выглядел командир первой батареи неважно: во время боя с ворвавшимися на позицию гитлеровцами он получил два ранения. Первая пуля, прошедшая по касательной, перебила два ребра, а вторая прошла навылет через предплечье правой руки, только чудом не зацепив кости. Сами по себе ранения не особо тяжелые, однако глубоко дышать лейтенант, грудь которого стягивала тугая повязка, теперь не мог. Так что о быстрой ходьбе, еще и по лесу, не приходилось и думать. Да и кое-как перебинтованная неопытными в медицинском плане батарейцами рука, подвешенная на шею петлей из поясного ремня, сильно болела, особенно при ходьбе, и Алексей поддерживал ее здоровой рукой. Обе повязки уже обильно пропитались кровью, но сменить их оказалось нечем: как выяснилось, индивидуальных пакетов у пятерых уцелевших артиллеристов нашлось только два, и оба ушли на его перевязку. Еще двоим легкораненым, наводчику второго орудия Еременко и заряжающему третьего Иськову пришлось довольствоваться распущенными на полосы исподними рубахами. Конечно, можно было взять бинты у гитлеровцев, но в тот момент, когда они, уничтожив оставшиеся боеприпасы и транспорт, спешно покидали разгромленную батарею, никто об этом не думал, брали только трофейное оружие и боеприпасы, стараясь как можно скорее уйти от возможного преследования поглубже в лес. И вот уже второй час шли, стараясь двигаться вдоль дорог, к своим. Карты у лейтенанта с собой не имелось, но в том, что пробираются они в верном направлении, он не сомневался: где канонада, там и запад, где потише, соответственно, восток. Как тут заблудиться? Вот только скорость движения была, мягко говоря, низкой, в основном из-за него…

Сазов раскрыл горящие нездоровым блеском глаза, с трудом сфокусировав взгляд на лице старшины Головко. Облизнув пересохшие, покрытые коростой губы, хрипло спросил:

– Н… нормально, Василь. Пить есть?

– Пока есть малехо, но скоро закончится, так что хорошо б ручеек какой сыскать. – Боец снял с пояса некрашеную алюминиевую флягу, скрутил колпачок. – Держите, тарщ лейтенант, водичка чистая, только уж больно теплая.

Лейтенант обхватил фляжку пальцами, перепачканными подсохшей кровью – после рукопашной на батарее уж и не поймешь, своей ли, немецкой ли, – и поднес к губам. Сделал несколько глотков теплой, слегка отдающей затхлостью, воды. Вроде полегчало. Да даже если и нет, какая разница? Нужно идти, пока есть силы, если повезет, еще до темноты доберутся до какого-нибудь подразделения Красной Армии.

– Помоги. – Вернув флягу, Сазов протянул красноармейцу здоровую руку. – Только резко не дергай, грудь, зараза, болит. И сразу уходим.

Поднявшись при помощи старшины на подрагивающие от усталости и слабости ноги, комбатр несколько секунд стоял, привалившись спиной к древесному стволу, дожидаясь, пока отступит головокружение и подкатившая к самому горлу тошнота. Почувствовав себя немного лучше, оглядел окруживших его бойцов, все, что осталось от первой батареи. Старшина Головко, ефрейтор Еременко, рядовые Иськов и Малеев. Вымученно улыбнувшись, произнес, стараясь, чтобы голос звучал более-менее твердо – разумеется, они все прекрасно понимают, но слабость показывать нельзя ни в коем случае, иначе какой он на хрен красный командир? Даже в подобной ситуации нужно оставаться примером для подражания. Особенно в подобной!

– Отдохнули, товарищи красноармейцы? Вот и ладушки. Значит, так, идем еще час, потом будет привал для отдыха и приема пищи. По дороге соблюдать внимательность и осторожность, не шуметь, не разговаривать, оружием не звякать: в лесу могут находиться немецкие разведгруппы или диверсанты. И еще нужно найти воду, так что глядите в оба, не пропустите ручей. Оружие держать наготове, но без приказа – не стрелять. Все, двинули. Головко первым, я за ним, остальные следом. Малеев, ты замыкающим, на всякий случай назад поглядывай. Вперед.

Забросив на плечи ремни трофейных карабинов (трехлинейки пришлось оставить из-за отсутствия боеприпасов) и растянувшись недлинной цепочкой, артиллеристы покинули крошечную полянку, скрывшись в зарослях. На груди идущего в голове старшины висел немецкий автомат, захваченный в бою у убитого унтер-офицера. Вообще-то автомат должен был достаться Сазову, который и застрелил того гитлеровца, получив в ответ две пули, но вот воспользоваться им он сейчас вряд ли смог, так что оружие перешло к Головко. Который, как выяснилось, даже примерно знал, как им пользоваться. Правда, патронов был всего один неполный магазин, тот, что в автомате, не догадались в спешке захватить. С патронами к «Маузерам» было чуть лучше, штук по десять-пятнадцать на ствол. На несколько минут боя хватит. Гранат же не имелось вовсе. Как, впрочем, и многого другого…

Где-то за спиной размеренно погромыхивала в одном ей известном рваном ритме канонада, справа на самом пределе слышимости доносился гул автомобильных или танковых моторов. И только впереди, на востоке, куда и шло пятеро уставших и измотанных людей, пока было тихо…

Глава 11

23 июня 2015 года,

Москва

Вернувшись в Москву, я почти сразу столкнулся с некоторыми несообразностями, ставшими следствиями изменения реальности в отношении лично меня. Началось с того, что здесь не оказалось станции метро, возле которой я жил. Конечная остановка на этой ветке находилась гораздо ближе к центру, и мне пришлось добираться до дома на маршрутке. Насколько я помнил, «моя» станция была построена несколько лет назад, уже при втором правлении «Темнейшего».

Затем начались проблемы посерьезней – ключи не подходили к замкам входной двери. А она у меня, как у большинства москвичей, стальная и просто так, вызвав слесаря из домоуправления, ее было не взломать. Пришлось доставать планшет, искать в Рунете фирму, занимающуюся подобными работами, и вызывать мастера-«медвежатника». Впрочем, прибыл он довольно быстро, и часа не прошло. Первым делом, как и полагается, солидный, немолодой, но крепкий дядька в чистенькой и даже отглаженной рабочей спецовке с логотипом фирмы на спине, попросил меня предъявить паспорт, чтобы проверить регистрацию. Мельком глянув на штампик, мастер сверился с адресом в заказе, мазнул взглядом по номеру квартиры на двери и уже протягивал мне паспорт, как вдруг отдернул руку и уставился на обложку.

– Не пойму чего-то… – пробормотал дядька, разглядывая золотой герб Российской Федерации. – Что-то глаз кольнуло, какое-то… несоответствие, но что?

– Уважаемый, нельзя ли побыстрее? – нетерпеливо сказал я, притоптывая ногой. – Я только что с поезда, сутки ехал, устал как собака. Хочу принять душ, сто грамм и завалиться спать!

– Да, да… – рассеянно ответил мастер и вдруг достал из поясной сумки свой паспорт и приложил его к моему.

Не нужно было быть особенно глазастым, чтобы увидеть: гербы на обложках документов отличались – обе головы «моего» двуглавого орла украшали короны, а на гербе паспорта мастера ничего подобного не было. Да и крылья орлов, если внимательно приглядеться, тоже были разными – на «моем» перья торчали вверх, а у «дядькиного» опускались вниз.

– Это чего? Новый паспорт ввели? – удивленно спросил мастер.

– Наверное, я не приглядывался, – рассеянно ответил я, сам малость ошарашенный таким открытием. – Я недавно менял, на сорокапятилетие.

– Ладно, вы извините! – сказал мастер, возвращая мне документ. – Просто мазанул по облоге взглядом и за что-то зацепился.

– Бывает! – неопределенно ответил я, убирая паспорт в карман.

Дядька реально оказался мастером не только по должности – открыл замки минут за десять, используя только набор отмычек и кувалду. Шутка! Просто отмычками! За дополнительную плату он поменял оба замка (у него с собой было штук десять на выбор), и я наконец попал в свою квартиру.

Зашел внутрь не без опаски, ожидая новых, а возможно и неприятных, сюрпризов. Но, кроме нового незнакомого светильника в прихожей, других отклонений от привычной обстановки моего скромного однокомнатного жилища так и не обнаружил.

Эти дополнительные «открытия», сделанные вот так, походя, на бытовом уровне, возбудили мое любопытство. Поэтому я слегка изменил запланированную программу на вечер – после душа, ста граммов коньячку и легкого ужина я не стал ложиться спать, а «припал» к компьютеру, обшаривая Рунет в поисках новой информации. Мне было до жути интересно, как моя скромная «помощь» повлияла на исторические события в России. Ну, кроме некоторых изменений в первых боях Пограничного сражения. Но чем дальше читал статьи и монографии историков, тем больше понимал – изменилось, к моему разочарованию, довольно мало. Особенно в первые два года войны.

Воспользоваться тем, что первый удар немцев встретили в боевых порядках, а не в пунктах постоянной дислокации, наши войска особенно не смогли. Просто удалось избежать катастрофы «первого дня». А вот потом все пошло почти как в той истории, которую здесь теперь знал только я. То есть и чудовищные потери, и «котлы», и разгром авиации – все это было так же, как и в моей реальности. Ну, почти…

За первый год войны Красная Армия потеряла почти пять миллионов убитыми и пленными. Сколько мы потеряли в прошлом варианте истории, я не помнил, но надеялся, что все-таки текущая цифра чуть меньше[22]. Мои надежды подкреплялись тем, что в этой истории в Ленинграде, так же попавшем в блокаду, которая продлилась семьсот двенадцать дней[23], то есть чуть меньше, чем в «моей реальности», погибло не девятьсот тысяч человек, а всего полмиллиона. То есть «всего» это было для меня. А для людей этой реальности эти полмиллиона были поводом для глубокой скорби… И к сожалению, как и в моей реальности, для политических спекуляций отдельных личностей насчет того, что «гораздо разумнее было бы сдать город и не подвергать людей страданиям».

Как бы там ни было, я попытался экстраполировать изменения соотношения потерь блокадников на потери войск. Ну, с некоторыми коэффициентами. Ведь для снижения потерь блокадников надо было просто чуть раньше начать массовую эвакуацию детей, стариков и незанятых на производстве и в жизнеобеспечении города. И отправлять эвакуированных подальше на восток[24]. Так что, по моим прикидкам, реальные потери РККА в этом варианте Великой Отечественной вряд ли снизились более чем на пятнадцать процентов. А то и менее… Ой, как крепко врал нам этот урод Резун, испоганивший такую фамилию[25].

Впрочем, несколько поразмышляв, я пришел к выводу, что мои выводы о незначительности положительных изменений в 1941-м не совсем верны. Да, положение на фронте поменялось не очень. Но для достижения тех же результатов немцам, ВЕРОЯТНО, пришлось положить куда больше своих солдат, чем в моей прежней истории. Я употребил термин «вероятно» из-за того, что довольно плохо разбирался в данном вопросе. И так слишком много информации на мою голову свалилось, чтобы еще и детальными цифрами немецких потерь по годам и сражениям голову забивать. Кроме того, должны быть и косвенные выигрыши, в полной мере проявившие себя гораздо позже…

Вследствие того, что линию старой границы немцы прошли все-таки где-то на восемь-девять дней позже, эвакуация заводов и фабрик, к которой к тому же, как писали историки, руководство СССР начало очень серьезно и масштабно готовиться аж за два-три дня до начала войны, прошла куда более организованно и объемно. Например, удалось вывезти часть квалифицированных рабочих и инженеров, а также некоторое количество станков и оборудования с тех предприятий, которые в «моей» реальности вообще не удалось эвакуировать – из Минска, Риги, Каунаса, Вильнюса и некоторых других городов. А те заводы, которые эвакуировали, удалось вывезти в более полной комплектации, и так же более организованно, чем раньше. Заводы Москвы, Тулы и Коломны вообще не снимались с места, поэтому не снижали, а, наоборот, все это время наращивали и наращивали производство вооружений. Видимо, Сталин, вычленив из моего сумбурного монолога информацию о том, что ни Москву, ни Тулу, ни Коломну мы не сдали и при прошлом варианте истории, решил дать московской промышленности перетерпеть месяц-другой под бомбами, но не трогать налаженное производство. И это принесло свои плоды. Например, в «моей» истории московский завод «Компрессор», выпускавший установку «БМ-13», в октябре 1941-го эвакуировали на Урал. А здесь он остался на месте и продолжал активно работать. Так что январское контрнаступление Красной Армии, на этот раз начавшееся с рубежей на сто – сто пятьдесят километров западнее, поддержали лишние семь батарей «Катюш». Да и планомерная эвакуация существенной части армейских и окружных складов приграничных округов так же, похоже, заметно повлияла на ход войны. Во всяком случае, в этом варианте истории ни один, даже самый либеральный журналист, не обвинял Сталина в том, что какое-нибудь подразделение Красной Армии или ополчения (последнее, ввиду не столь острой ситуации на фронте, не бросали в бой без подготовки), в какой-то момент времени кинули «под танки» с «одной винтовкой на пятерых». Правда, в текущем варианте подобные обвинения выглядели, как «бросили под танки только с одними винтовками».

А дальше целый год – практически один в один с «прошлым разом» – катастрофа под Харьковом, после которой наши войска отступали до Волги, случилась в мае, а финальный аккорд Сталинградской битвы прозвучал в конце января.

Зато, начиная с сорок третьего года, изменения стали более существенными, да и общая картина поменялась довольно заметно – к примеру, в этом варианте истории нашим войскам удалось провести операцию «Большой Сатурн». Не стопроцентно успешно, часть немцев сумела прорваться, но и такой ограниченный успех привел к тому, что Харьков освободили уже в апреле 1943 года, а к июню наши войска вышли на побережье Днепра в районе Днепропетровска и Запорожья, образовав заметный выступ фронта, прозванный дугой. Поэтому Курская битва в этой реальности носила имя Днепровской, и ее оборонительная фаза продолжалась всего три дня, причем немцы так и не сумели прорвать фронт. А дальше события еще больше ускорились – операция «Багратион» проходила с конца ноября сорок третьего по январь сорок четвертого, Варшаву освободили с ходу (восстания не было), Прибалтику заняли полностью и на рубежи западнее Вислы, захватив многочисленные плацдармы, вышли почти повсеместно. Висло-Одерская операция началась весной 1944 года и продолжалась всего пятнадцать дней, закончившись приблизительно на тех же рубежах, которые я помнил из своей истории.

Берлин взяли штурмом в августе 1944 года, но после этого немцы не сдались (фюрер сбежал из столицы и науськивал фанатиков, сидя в неприступной крепости в предгорьях Альп). Бои шли всю осень – в большей степени из-за того, что высадка союзников в Нормандии произошла даже позже, чем в «моей» реальности, – в начале сентября 1944-го. И понятно, что ее произвели только для того, чтобы американцы успели подгрести под себя «на континенте» хоть что-нибудь. Практически никакой помощи нашим войскам эта высадка не оказала, да и не могла изначально: к концу августа численность немецких войск на территории Франции насчитывала едва двадцать тысяч человек. Да и те были в основном из состава охранных дивизий – без артиллерии и другого тяжелого вооружения, не говоря уж о танках. Все остальные боеспособные части немецкое командование стянуло в рейх. Впрочем, не очень им это помогло – Советскую армию образца 44-го года было не остановить. Она прошлась по еще довольно крепкому вермахту, как паровой каток.

Общие потери нашей страны составили девятнадцать миллионов человек, из них гражданских – больше половины. Потери, конечно, огромные, но все же меньшие, чем те чудовищные двадцать восемь миллионов, которые запомнил я.

Кстати, мои предложения Сталину, которые я сделал при нашем последнем разговоре… ну, насчет попыток оттянуть вступление в войну Финляндии и Венгрии, сработали ровно наполовину. Вступление в войну венгров действительно удалось оттянуть, причем солидно. Почти на месяц. А вот финны начали боевые действия в те же сроки, что и в «моей» истории – 1 июля немецко-финские войска ударили в Заполярье, а 2 июля – в районе Ладожского озера. Похоже, что время вступления Финляндии в войну на самом деле оказалось вызвано не советскими бомбардировками, а датой окончания сосредоточения наступательных группировок финской армии[26].

СССР по итогам войны досталась вся Германия. Сталин умер в 1955 году, и ничего похожего на разоблачение «культа личности» так и не произошло – вероятно из-за того, что Хрущев не пришел к власти после «Хозяина», бесславно погибнув аж в 1941 году где-то на Юго-Западном фронте. Но даже все это не сильно помогло. В смысле – для сохранения Советского Союза, который в текущей версии реальности распался несколько позже – в 1993 году.

К власти пришли Маленков и Берия, однако уже через год произошел дворцовый переворот, в результате которого Берия был убит. К его чести – убит в неравном бою с армейцами, которых возглавил Жуков. Затем должность генерального секретаря некоторое время занимал некий товарищ Подгорный[27], про которого лично я вообще ничего не слышал. Его в 1966 году сменил «дорогой Леонид Ильич». Далее история, на мой сугубо дилетантский взгляд, не отличалась от нашего варианта. Разве что Горбачев, сука такая, правил лишних два года. И Холодная война шла своим чередом, и «перестройка» с «гласностью» объявились в аналогичный период, и с алкоголизмом боролись, и с сигаретами был дефицит. А потом наступила эпоха Ельцина и всё с ней связанное – тотальная коррупция, обнищание населения, разгул бандитизма, разворовывание страны олигархами. «Бонусом» к этому пришли две Чеченские войны. К счастью, Борис «склеил ласты» от сердечного приступа и к власти пришел… наш «Темнейший». Который довольно бодро взялся чистить авгиевы конюшни, доставшиеся от предшественника. Правда, здесь в игру со сменяемым тандемом не играли – Владимир Владимирович бессменно рулил страной в «ручном режиме» все пятнадцать лет своего правления.

Выходит, что «камень», который я бросил в болото исторической последовательности, вызвал не очень большие круги на воде, быстро стихнувшие.

Увы…

От рассуждений, «что надо было сделать такому дураку, как я, вместо того чтобы геройствовать с пулеметом в руках», меня оторвал телефонный звонок. Глянув на экран, я обомлел: там высветился номер вызывающего абонента – «Батоныч». Неужели снова?..

Я осторожно нажал кнопку ответа и тихо спросил:

– Товарищ Сталин, вы?

В динамике раздался жизнерадостный смех и голос настоящего Батоныча:

– Он самый, Виталик, он самый! Ты чего там, совсем одурел, дома сидючи? Чего с тобой случилось-то? Куда ты пропал? Не забухал ли часом? Третий день на работу не выходишь! Генеральный наш два раза про тебя спрашивал, мол, какие-то проекты обещал сдать и не сдал! Хорошо, что я сказал: приболел наш ценный сотрудник, лежит дома, лекарства пьет. Вроде на первый раз прокатило! Ой, гляди, Виталик, нарвешься на увольнение! Сам знаешь, сейчас кризис и работенку для офисного планктона найти непросто! Мы же с тобой мужчины в летах, замена из молодых и борзых быстро найдется! Ну, чего молчишь?

– Да ты же слово вставить не даешь! – ухмыльнулся я. – Каюсь, грешен, забил на работу болт, но алкоголя даже в рот не брал! Тут такие дела творятся, не до выпивки как-то… Вот… машину профукал.

– Угнали или разбил? – сочувственно спросил Батоныч.

– Сначала разбил, потом… можно сказать, что угнали, – грустно вздохнул я («Субарик» реально было жаль, привык я к нему). – Что теперь делать, ума не приложу – это же в Белоруссии произошло!

– Ну ты, братуха, даешь! – присвистнул от удивления Володька. – Кой черт тебя к бульбашам занес?

– Можно сказать, что в историко-этнографическую экспедицию съездил! – усмехнулся я.

– Да, дела… – снова присвистнул Батоныч. – Это у тебя, Виталя, от резкого упадка содержания этилового спирта в крови! Говорил же, что надо на Ахтубу, а там с мужиками водки бы хряпнул… и быстро в себя бы пришел! А то… слова-то какие: экспедиция! Да еще и историко-этнографическая! Пойду загляну в словарь, узнаю, что это такое!

Батоныч, конечно же, прикалывался: Владимир Петрович Бат (такая фамилия ему досталась от предков – поволжских немцев), подполковник танковых войск в отставке, закончил в свое время Академию Генерального штаба и такие слова, безусловно, знал. Просто любил «косить» под дурачка, заядлого рыбака и тихого алкоголика, справедливо считая, что с дурака спросу меньше.

– В общем, вот тебе мой совет, Виталик: сходи в отделение, напиши заяву об угоне. Только не упоминай при этом Белоруссию! – Голос Батоныча неуловимо изменился, мало напоминая того балагура и рубаху-парня, которым его привыкли видеть все окружающие. – В Москве твою тачку угнали и точка! Она же у тебя застрахована была?

– Ну да… Обычное КАСКО… – поразмыслив над советом и посчитав его добрым, ответил я. – Так и сделаю. Ты-то сам на работе сейчас?

– А куда я денусь с подводной лодки? – хохотнул Батоныч, вновь надевая маску балагура. – Сижу, закорючки на экране расставляю.

Угу, закорючки он расставляет, как же! Владимир Петрович являлся моим непосредственным руководителем, начальником отдела, и в его подчинении пребывало больше двух десятков человек. Причем по каким-то неведомым соображениям (впрочем, я догадывался по каким) в свой отдел он набрал почти исключительно бывших военных. Меня так и вообще, считай, с того света вытащил, когда я после комиссования из рядов нашей доблестной армии и ухода жены тихо спивался в крохотной «однушке» на окраине города, доставшейся после размена «семейной» квартиры. Он хорошо знал меня до этого: некоторое время (почти полгода) наши подразделения воевали в составе одной группы, мы виделись чуть не каждый день. Подружились, можно сказать. И таких, как я, поломанных жизнью бывших вояк, у нас в отделе снабжения крупной коммерческой фирмы было больше половины. И своих «орлов» Батоныч начальству никогда не сдавал, даже когда кто-нибудь «по старой памяти» уходил в небольшой загул. Наверняка и в этот раз отмазал.

– Батоныч, ты прости, что не предупредил о прогуле! Как выйду – отработаю, ты меня знаешь!

– Заметано, Виталя! – серьезно ответил приятель. – Сколько тебе еще времени нужно на утрясание всех личных дел?

– Завтра выйду, Володя.

– Точно? – усомнился Батоныч.

– Абсолютно точно! Я все дела переделал! Завтра я на работе как штык!

– Лады! Если понадобится какая-то помощь – звони! – И Батоныч отключился.

Я машинально ответил: «До связи!», положил телефон, сел за комп, но к просмотру исторических материалов не вернулся, призадумавшись о своем текущем положении.

Во-первых, я натуральным образом «пролюбил» свою единственную машину. И ладно бы эта жертва какую-нибудь существенную пользу принесла, так, похоже, нет – раз в увиденных мной сведениях не нашлось чего-либо похожего на новость о развертывании производства инжекторных двигателей с электронным управлением.

Во-вторых, я только сейчас с ужасом (и пробежавшими по спине мурашками) сообразил, что два раза натуральным образом ходил под смертью и только чудом (или божьим попущением, берегущим пьяниц и дураков) избежал ее. С базовой подготовкой у меня было все в порядке, все-таки офицеров в Советской армии учили на совесть, но вот боевые навыки утратились практически полностью – не будь того близкого разрыва снаряда в Брестской крепости, перенесшего меня «назад в будущее», хрен бы знает, как бы я дальше воевал. Особенно дойди дело до рукопашной. Того здоровенного пулеметчика на лестнице красноармейского клуба я завалил не из-за знаний приемов боевого самбо, а чисто как гопник в подъезде, тыкающий «пером» в спину зазевавшегося интеллигента.

В-третьих, те драгоценные сведения, которыми я набил память планшета, вряд ли удалось бы реализовать, доберись я лично до «самого» товарища Сталина. Как бы я их оттуда извлекал? Путем ручного переписывания с экрана? Пока «аккум» на планшете не сдохнет или сам девайс не сгорит на подзарядке – там ведь без выпрямителя и трансформатора не обойтись – мало того, что в электросети напряжение совсем другое, так оно еще и скакало непрерывно, судя по отзывам современников.

Да и так ли уж драгоценны набитые в планшет без особой сортировки материалы? После того как я покопался в здешнем Рунете, я понял, что простая информация: «Москва, Тула и Коломна так и не были захвачены» – пожалуй, принесла больше пользы, чем мегабайты чертежей нового (для 1941-го года) оружия и модернизации старого со всеми командирскими башенками и тому подобным…

Можно было вспомнить еще и «в-четвертых», и «в-пятых». Короче, многого я не предусмотрел и многое забыл. Оправдывало меня лишь одно – я вообще-то не готовился «проваливаться» в прошлое. Но раз уж это произошло, причем два раза, то может произойти и еще раз. Поэтому следует сделать правильные выводы из моей эпопеи и начать готовиться к следующему провалу.

С чего начать? С физподготовки – однозначно! Пойду в фитнес-клуб, которым владеет один старый знакомый еще по службе в армии, бывший капитан спецназа. Он меня давно к себе зазывал. Там, кроме йоги для девочек и «Бистронга» для офисных хомячков, есть секция «боевых искусств»… для тех же хомячков, только считающих себя крутыми бруталами (это те, которые в ночных клубах вместо коктейлей исключительно вискарь заказывают, типа «по-мущщински»). Занятия в основной группе таких «супермачо» мне точно ни к чему, но тренировки с инструктором (он же владелец) помогут вернуться в нормальную боевую форму.

Что дальше?

Пожалуй, стоит пересмотреть подходы к собираемой информации. Оружие и боевая техника теперь должны отойти на второй план. А вот уставы, наставления, новые тактические схемы, наработанные в войсках только к 1943–1944 годам, сведения о размещении войск и авиации противника с максимально подробной привязкой к датам, а также всякие проблемы и косяки, возникавшие при размещении предприятий на новых местах, организации новых производств, проблемы со снабжением, с освоением новых технологий – выйти на первый.

И готовить информацию нужно на адекватном прошлому времени носителе – на бумаге. Собрать выжимку и распечатать. Вот только хорошенько подумать, что брать, – в отличие от электронных носителей, на бумагу много не напихаешь. Вернее, напихать-то можно, но как потом тащить два центнера макулатуры?

Ну и соответствие окружающей среде. Ведь в Брестской крепости я не спалился только благодаря грамотно сделанному удостоверению и униформе реконструкторов. Однако тогда сыграл роль жутчайший цейтнот, в котором пребывали защитники Крепости. Плюс идущий вокруг бой, обстрел и общая неразбериха. Будь у них чуть больше времени, да в спокойной обстановке… раскололи бы они меня? Подозреваю, что да, причем не в качестве пришельца из будущего, а как немецкого (или уругвайского) шпиона и провокатора. И поймают не на документах, они, скорее всего, действительно «лучше настоящих», а на знании местных реалий. В которых я действительно совершенно не разбирался. К тому же каждый нормальный военнослужащий держит в голове имена вышестоящих командиров, от ротного до корпусного или фронтового звена. И если фамилии командиров самого высшего звена, фронтового, я как раз неплохо запомнил, то звенья ниже – увы, не знал почти никого. Ну, может, кроме Сандалова и Коробкова. На самом деле немножечко больше, но все равно критически мало.

На следующий день я явился на работу и сразу, манкируя своими прямыми служебными обязанностями, пользуясь «халатностью» непосредственного начальника («добрый» Батоныч не стал загружать меня большим объемом заданий), погрузился в подготовку нужной информации к распечатке. Вот с этим произошел основной затык – я просто не мог сообразить, какая именно инфа действительно критически важна, а без какой наши предки могут обойтись, как обошлись в реале. Понятно, что тащить в прошлое «Схему атомной бомбы электрическую принципиальную» особого смысла нет: ее все равно не успеют построить до конца войны, да и победили без нее.

Впрочем, пример с бомбой неудачен – эта схема может пригодиться в будущем. Как изменилась бы ситуация в мире, если бы СССР получил атомную бомбу хотя бы в 1946 году? Может быть, удалось бы избежать столь масштабной милитаризации экономики, буквально обескровившей СССР? А вот насколько нужны чертежи «РПГ-7»? Смогут ли наладить его производство хотя бы к Днепровской дуге? А промежуточный патрон семь-шестьдесят два на тридцать девять? И таких «проклятых» вопросов к концу дня накопилось около сотни. Я так и не смог выделить приоритетные направления, начав копировать все подряд: боевые уставы сороковых годов, в частности БУП-43; книги по истории вооружения (как создавалось, принималось, какие были трудности при эксплуатации и тому подобное); схемы самолетов, танков, артиллерийских орудий и прочего; карты и схемы расположения немецких аэродромов, складов и узлов снабжения в первую неделю войны; схему расположения аэродромов авиации ПВО и зенитных батарей в районе Плоешти; просто исторические документы и учебники истории. То есть то, что непрофессионал может накопать в Интернете. Авось, если напечатаю мелким шрифтом, пачка бумаги не такая толстая выйдет.

Особенно тщательно я покопался в информации о местах дислокации финских и немецких войск на территории Финляндии, умудрившись наложить раскопанную информацию о дислокации немецко-финских частей и аэродромов на карты Яндекса и Google и даже снять точные координаты. Даст Бог, те силы, что уже дважды позволили нам со Сталиным услышать друг друга, вмешаются еще раз – признаю свою ошибку, и эти сведения помогут сделать удар по финнам и немцам более эффективным.

Я настолько увлекся процессом, что перестал выходить на «перекуры» с коллегами, а потом уже даже не отвечал на подначки товарищей, видевших мой энтузиазм (направленный не в ту сторону). И поэтому пиликанье служебного телефона прозвучало для меня, как звон будильника для подростка, досматривающего кульминационный момент сладкого эротического сна – фактически сорвало оргазм. Я посмотрел на ни в чем не повинный аппарат, прикидывая, как лучше мне его разбить – долбануть кулаком или шваркнуть со всей дури об пол. Секунд тридцать, скрипя зубами от злости, я слушал трели «Панасоника», рассчитывая, что неведомый абонент передумает меня вызывать, но потом все-таки сорвал трубку и буквально выкрикнул в микрофон:

– Внимательно!!!

Это у меня такая манера отвечать на вызовы по работе выработалась – сокращенный вариант фразы: «Внимательно вас слушаю!» В трубке некоторое время молчали, от чего я фактически закипел. Мало того что от важного дела оторвали, так еще и разговаривать не хотят. Но затем я поймал взгляд привставшего со своего «председательского места» (он сидел за своим столом лицом к остальным сотрудникам отдела) Владимира Петровича… Выражение глаз Батоныча, явно среагировавшего на мой крик, не сулило ничего хорошего. Увлечения увлечениями, а работа – работой! Он прощал нам, своим сотрудникам, мелкие нарушения трудовой дисциплины, считая, что выполнение возложенных обязанностей – главное. Но сейчас… Он был прав! Мог позвонить клиент, а это святое!

– Извините! – буркнул я в микрофон. – Внимательно вас слушаю.

– Товарищ Дубинин? – как-то неуверенно раздалось из динамика. – Это снова ви? Чито у вас стряслос? Голос какой-то… напряженный.

– Товарищ Сталин? – выдохнул я. Злость и напряжение сразу улетучились. Меня как будто теплой волной обдало. – А как вы… как вам удалось позвонить на этот номер? Впрочем, что я спрашиваю – на два других номера вы же мне дозвонились…

– Так у вас целых три тэлефона? – немного удивился Иосиф Виссарионович.

– Ну, как три… В первый раз вы позвонили на мобильный, второй раз на планшет. Вот сейчас вызов пришел на служебный телефон, подключенный к городской сети.

– Богато жывете! – Вождь коротко хохотнул.

– Да не особо, товарищ Сталин! Как все… некоторые вообще с двумя мобилами ходят…

– Я так понимаю, что ви к нам больше нэ попадали? – спросил Иосиф Виссарионович.

– Попадал… – усмехнулся я. – Буквально через час после нашего крайнего разговора. Я в Бресте был, на вокзале. Поговорил с вами и пошел время скоротать до поезда. Из достопримечательностей там только мемориал в Брестской крепости. Пришел туда и… провалился к вам в сорок первый год. Прямо во время атаки немецкой штурмовой группы на Цитадель. Пришлось немного повоевать. Еле отбился!

– А обратно? Как ви попали обратно? – с интересом спросил Вождь.

– Как и в первый раз – рядом рванул взрыв.

– Наши люди нашли место первого… гм… возвращения! – огорошил Сталин. – Там ведь и свидетели нашлись – артиллеристы седьмой противотанковой бригады под командованием сержанта Костевича ехали на пункт боепитания. Они показали на допросе, что видели на шоссе странно одетого мужчину. Но поговорить с ним не успели: шальная бомба с удиравшего немецкого бомбардировщика и почти прямое попадание в незнакомца. Тела не нашли.

– А «Субарик»? Автомобиль мой вы нашли? – оживился я. – Там же всего километра два от того места…

– Да, нашли! – обрадовал Сталин. – Но, к сожалению, эвакуировать его нэ успели – туда прорвались немецкие танки. Наша спецгруппа била вынуждена отступить, предварительно уничтожыв ваш автомобиль.

– Жаль! – скривился я. – Там целый кладезь новейших технологий.

– Вот поэтому руководитель группи и принял решение об уничтожении! Нэзачем снабжать новими технологиями наших врагов. Считаю, что сотрудники спецгруппы поступили правильно! – словно в оправдание сказал Иосиф Виссарионович.

– Да я им не в упрек! – ответил я. – Я же сам ТАМ был, понимаю, какая там обстановка. Кстати, а какая сейчас обстановка в Брестской крепости? Я ведь толком-то ничего не узнал. Понял лишь, что большую часть размещенных в Крепости частей и подразделений успели вывести. Оставили только гарнизон и пограничников. Ими командовали капитан Гончар и лейтенант Кижеватов. Это настоящие герои, товарищ Сталин, их обязательно надо наградить!

– Нэ беспокойтесь, товарищ Дубинин! Наградим! – веско ответил Иосиф Виссарионович. – А обстановка там крайнэ напряженная: Крепость была окружена уже к полудню двадцать второго июня. Но вчерашним утром нашим войскам удалось ее дэблокировать. Ввиду невозможности удержания, да, собственно, отсутствия военной необходимости гарнизон Брестской крепости бил эвакуирован. Эвакуация прошла организованно – вынесли и раненых, и даже часть убитых. И ви правы, товарищ Дубинин, там сражались настоящие герои – бились одним батальоном против целой немецкой дивизии, но Цытадель не сдали.

– А как у вас в целом обстановка, товарищ Сталин? – спросил я, лихорадочно раскрывая на экране компа папки с тем, что уже успел накачать, и отчаянно пытаясь понять, что именно стоит сообщать сейчас, во время именно этого, так сказать, «сеанса связи», а что может потерпеть до очередного провала в прошлое. Тем более что о его дате у меня не было никакого представления. Как я ни думал об этом вопросе – пока никаких внятных мыслей насчет граничных условий, при которых происходит подобный провал, у меня не появилось.

– В целом… – Голос собеседника ощутимо посмурнел. – В целом тяжелая, но некритическая. Как мне докладывают… Крупных прорывов фронта, о которых ви мне рассказывали, не произошло.

– Это хорошо, товарищ Сталин, но… – замялся я.

– Что «но», товарищ Дубинин? – сразу же спохватился Иосиф Виссарионович.

– Я, после возвращения из Бреста, обратил внимание на то, что… история изменилась! Копался вчера целый день в Интернете…

– Где, простите, копались? – заинтересовался Сталин.

– В Интернете. Это такая глобальная информационная система. Так вот… как ни прискорбно мне это вам сообщать, но Пограничное сражение Красная Армия все-таки проиграла. Пусть и не с таким разгромным счетом, как в первый раз. И дальше война шла примерно аналогично предыдущей версии событий. Правда, закончилась на полгода раньше и потери уменьшились примерно на треть.

– Значит… значит, всё это напрасно? – даже по голосу стало понятно, что Иосиф Виссарионович оторопел.

– Нет, но что вы, товарищ Сталин! Восемь миллионов спасенных жизней ведь тоже результат! – Я поторопился утешить Вождя. – Где-то начиная с сорок третьего года хронология основных сражений все-таки начала меняться. Да и после войны…

– Что после войны? СССР все-таки удалось сохранить? – с надеждой спросил Иосиф Виссарионович.

– Увы, нет! Но распад произошел на два года позже. И вы, кажется, все-таки своей смертью умерли…

– А ДО того я умер не своей? – с ноткой иронии спросил Иосиф Виссарионович. – Кто-то помог?

– Не могу сказать точно – наши историки так и не пришли к единому мнению, но версия с отравлением – одна из основных. Вторая по значимости – неоказание надлежащих медицинских услуг после… приступа. Вы уж простите, товарищ Сталин, что я об этом…

– Ничего страшного, товарищ Дубинин! Все мы смертны! – философски заметил Сталин. А затем продолжил уже более тяжелым тоном: – Для меня куда страшнее узнать, что дело всей моей жизни закончилось крахом! Вот ЭТО действительно страшно! А смерть… всего лишь переход.

Ничего себе его на мистику пробило! Или правы те исследователи, которые утверждают: Вождь до конца своих дней оставался искренне верующим человеком. Просто не показывал этого на людях.

– Я так понял, что вам так ПОВЕЗЛО в этот раз из-за гибели основного подозреваемого по делу о вашем убийстве в моем предыдущем варианте истории – Хрущева.

– Никитка? – удивился Иосиф Виссарионович. – Он был главным подозреваемым? Вот уж не подумал бы… А что с ним случилось?

– Погиб где-то на Юго-Западном фронте в сорок первом году. Туда ему, гниде, и дорога! Вы представить себе не можете, товарищ Сталин, сколько грязи он на вас вылил после вашей… смерти.

– Никитка… – задумчиво повторил Иосиф Виссарионович. – Кто бы мог подумать…

– Да в вашем окружении, если разобраться, только ленивый потом вас не пинал. Вот как раз приличные люди наперечет.

– Кто именно и что делал? – немедленно сделал стойку Вождь.

– К сожалению, именно на эту тему я глубоко не рыл, в основном сейчас материалы по войне подбираю, но если вы хотите, обязательно списочек составлю. А вот прямо сейчас хотел бы передать вам еще кое-какой накопленный к этому моменту материал. Возможно, именно эта информация позволит еще хоть немного переломить ситуацию уже в 1941 году. А то и избежать Харьковской катастрофы 1942-го.

– Хорошо, диктуйте, – коротко отозвался Сталин…

На этот раз я говорил часа полтора. В принципе куда меньше, чем мог бы: разговор-то шел по стационарному телефону, так что следить за зарядом аккумулятора мобильника или планшета не требовалось. Но я пока был не готов к более длительному разговору. Не успел окончательно осмыслить состоявшиеся перемены, выделить информацию, которую стоит считать ключевой, собрать ее в полном или хотя бы максимально доступном объеме… Так что пока я вываливал на голову Вождя только свои прикидки. Или чистую конкретику типа координат тех же финских и румынских аэродромов. И он это явно почувствовал.

– Я благодарю вас за переданную вами информацию, товарищ Дубинин, она очень важна, и мы ее нэпременно используем. Но, должен сказать, что она представляет из себя в первую очередь сведения военного и технического характера. Меня же очень волнует кое-что другое…

– Почему развалился Советский Союз? – после короткой паузы уточнил я.

– Да, – коротко ответил Вождь. – Ведь с этого момента у вас прошло уже более двадцати лет. Ви можете предоставить мне хоть какие-нибудь аналитические оценки и виводы? Хотя би свои собственные?

– Нет, Иосиф Виссарионович, не могу сказать вам ничего конкретного, – решительно произнес я.

Здесь я немного слукавил. Еще недавно я ТВЕРДО ЗНАЛ, что во всем виноваты Горбачев и Ельцин. Вкупе с Яковлевым и Шеварднадзе. И предательство верхушки партии и государства.

Но сегодня, после нескольких бесед со Сталиным и отчаянных попыток детально разобраться с такой глобальной проблемой, как катастрофа РККА 1941 года, внезапно осознал одну простую истину: до того момента пока я не стал вот так – детально, с максимально личной заинтересованностью, с непременным желанием разобраться, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО произошло летом-осенью сорок первого, с холодящим душу ощущением, что цена именно МОИХ ошибок – не чувство морального удовлетворения от победы в очередном сетевом сраче либо досады от проигрыша в споре, а сотни тысяч, а то и миллионы сохраненных либо потерянных жизней, – я НИ ХРЕНА не знаю!

И только вот сейчас, потихоньку, почти вслепую, путаясь и разочаровываясь, я начинаю осторожно нащупывать то, что действительно может помочь. А во всех положительных изменениях истории, уже случившихся к настоящему моменту, моей заслуги не больше, чем у того петушка, который вовремя прокукарекал. И все. Чего уж тут говорить о, как выразился наш «Темнейший», крупнейшей геополитической катастрофе XX века…

– То есть вообще ничего? – удивился Сталин. – Даже каких-нибудь фамилий не назовете?

– Фамилии назвать могу, – тихо отозвался я. – Но… все эти люди… они же дошли до своих постов и должностей, продвигаясь по партийной линии. Их когда-то отобрали, рассмотрели, проверили другие, более опытные товарищи, потом рекомендовали их в кандидаты, а затем и в члены партии[28]. Третьи, еще более опытные, стали продвигать их по партийной линии – сначала на уровень района, потом области, потом ЦК… И я не уверен, что, если мы как-то остановим этих, никто ВМЕСТО них все равно не исполнит то, что уже случилось в ДВУХ вариантах истории.

Сталин молчал. Долго. И я тоже не рисковал прерывать его мысли какими-то своими словами. А затем он вздохнул и тихо произнес:

– Ви правы, Виталий. Это очень непростой вопрос. Но ми би попросили вас все-таки сообщить хоть какие-нибудь фамилии. Заверяю вас, что ми в ЦК и я лично не будем, как это говорится, рубить с плеча, а постараемся разобраться в действительной, а не мнимой вине этих людей. Но если ми будем знать фамилии, нам хотя би будет ясно, в какую сторону смотреть.

Я вздохнул.

– Тогда записывайте – Горбачев и Ельцин. Михаил Сергеевич Горбачев – последний генеральный секретарь ЦК КПСС, доведший дело до того, что страна развалилась…

– КПСС? – переспросил Сталин.

– Так стала называться ВКП (б) после войны, – ответил я. – Не помню уж, в каком году переименовали…

– Понял, – сказал Сталин после паузы, записав мои слова. – А кто второй?

– Борис Николаевич Ельцин – бывший секретарь ЦК и первый президент независимой России, основной инициатор денонсации Союзного договора 1922 года. Там еще вместе с ним были Кравчук и Шушкевич – президенты Украины и Белоруссии.

– Тоже независимых? – в голосе Сталина явственно начала ощущаться ярость.

– Ну-у-у… да. Независимые республики Украина и Беларусь.

– Их имена-отчества? – в трубке словно затвор лязгнул.

– Я… это… не помню уже, – вздохнул я. – Давно дело было. К тому же их обоих, насколько я помню, на первых же после распада Союза выборах прокатили. И на Украине, и в Белоруссии. Так что больше они нигде особенно не светились. Вот и запамятовал… И это… – робко напомнил я, – Иосиф Виссарионович, вы же обещали не рубить с плеча, а разобраться. Тем более что у вас там в сорок первом они еще пацаны, родились-то, вероятно, году в тридцатом – тридцать пятом где-то.

– Не волнуйтесь, – после довольно длинной паузы отозвался Сталин. – Ми их вообще трогать пока не собираемся. А вот к тем, кто будет их продвигать, я думаю, стоит присмотреться. – Потом Иосиф Виссарионович снова замолчал и с явственно ощущаемой болью в сердце спросил:

– А народ? Как к этому отнесся народ? Я ведь именно ради народа старался!

– Народ… – вздохнул я. – По большей части негативно отнесся. Жалели, что СССР распался. На кухнях брюзжали. Но и только… Купились на обещание колбасно-джинсового изобилия. И оно, в общем, наступило, хотя и не для всех. И только сейчас начали понимать, что сто сортов колбасы в магазине не делает их счастливыми.

– Сколько сортов? – охнул Сталин.

– Ну, может, и не сто… Хотя везде по-разному. Но очень много, ИЗБЫТОЧНО, на мой взгляд, много. Зато почти лишились тех привилегий, которыми пользовались не задумываясь: достойных пенсий, бесплатного образования и здравоохранения, дешевого и качественного жилья, здоровых, без химии, продуктов питания, доступного по цене общественного транспорта. Хорошо хоть, что в последнее время взялись за ум и начали возрождать то, что просрали. Может, лет через двадцать опять Союз собирать начнем. Как только все местные царьки, бывшие партаппаратчики, попередохнут.

– Отрадно слышать, Виталий, что вы так радеете за Россию. – Иосиф Виссарионович первый раз назвал меня по имени.

– Да я в общем-то, товарищ Сталин, не только за Россию, я за весь Советский Союз, да и за всю бывшую Российскую империю. Ведь совсем чуть-чуть, каких-нибудь тридцати-сорока лет не хватило, чтобы действительно создать новую общность людей – советский народ. А то ведь разбежались сейчас по своим национальным норкам, как тараканы. И все почему-то были уверены, что именно они русских кормят, а вот как не стало Старшего Брата, так они прожрали все накопленные при Союзе запасы и теперь тянутся к нам, к России, с протянутой рукой. Ладно… что-то я увлекся… Больная для меня тема…

– Ничего, Виталий, я вас понимаю, – грустно сказал Сталин. – Попытаюсь сделать всё от меня зависящее, чтобы сохранить страну.

– Вы это… Иосиф Виссарионович, когда после войны будете коллаборационистов наказывать, уж влепите им всем вышку, тварям поганым, причем через повешение! А то нам больно смотреть, как на Украине бывшие бандеровцы маршируют. Мало того, в последнее время к ним молодежь примкнула. А их последыши вообще гражданскую войну на востоке Украины развернули. Свой же народ убивают…

– Бандеровцы – это кто? – спросил Сталин после очередной о-о-очень долгой паузы, и я услышал, как он скрипит карандашом.

– Последователи Степана Бандеры. Была на Украине такая мелкая сволочь, националист. Ничем особенным не прославился, но нынешние украинские нацики его своей иконой сделали, – ответил я. – Вы и про него тоже не забудьте!

– Записал! – сказал Иосиф Виссарионович через пять секунд. – Вы упомянули про коллаборационистов…

– Всех я вам, понятное дело, вот прямо сейчас не назову, но парочку самых одиозных, пожалуйста: генерал Власов и полковник Баерский. Это именно они первыми оформили идею РОА.

– РОА? – переспросил Сталин.

– Так называемой Русской освободительной армии – формирования в составе Вермахта. На пике ее численность достигала восьмисот тысяч человек.

– Сколько? – охнул Иосиф Виссарионович.

– Восьмисот тысяч! – повторил я. – Хорошо хоть, что в боевых подразделениях из этого количества оказалось не больше четверти. Да и повоевать им с Красной Армией почти не довелось.

– Но все равно – почти миллион предателей! – скрипнул зубами доселе выдержанный Вождь. – Я приму надлежащие меры…

Я откинулся на спинку стула, сжимая в потной руке трубку и… только сейчас увидел, что вокруг моего стола собрались коллеги (почти весь отдел, в количестве десяти человек во главе с Владимиром Петровичем) и смотрят на меня странным взглядом. Словно внезапно увидели говорящую собаку. И мало того что говорящую – читающую наизусть избранные выдержки из пятого тома полного собрания сочинений В. И. Ульянова-Ленина.

– Эй, вы чего? – спросил я, зажав микрофон трубки ладонью.

– Ты сам-то чего? – вопросом на вопрос ответил Батоныч. – Ты с кем там разговариваешь?

От неожиданности я аж поперхнулся. И что им сказать? Правду? Они сразу «дурковоз» вызовут или для начала попытаются купировать стресс алкоголем?

– Я тут… это… с одним приятелем альтернативную историю придумываю! – пробурчал я. – Ну и для более полного погружения он в роли Сталина, а я его советник из будущего.

– И давно ты начал ролевыми играми баловаться? – хихикнул кто-то из молодых коллег, явно придавая термину «ролевые игры» сексуальный контекст.

– Так… ну-ка, народ, живо по местам! – отработанным «командным» голосом пророкотал Батоныч.

Коллеги порскнули к своим столам. А Володя грустно посмотрел на меня и сказал:

– Виталя, завязывай с этой туфтой!

А потом, оглянувшись и убедившись, что коллектив занял свои рабочие места, нагнулся ко мне и добавил:

– Будь у меня такая возможность, я бы такого насоветовал…

Потом, выпрямившись, снова перешел на командный тон:

– Хватит дурака валять в служебное время. Займись делом! Если заданий у тебя мало – я сейчас подкину!

– Всё, всё, Батоныч! Завязываю! Уже никто никуда не ползет! Дай хоть разговор закончить, это еще на пару минут!

Владимир Петрович махнул рукой и ушел к своему креслу. А я оторвал ладонь от микрофона и тихонько сказал:

– Товарищ Сталин, простите за паузу! Я сейчас на службе, и коллеги услышали разговор. Но это полбеды – разговор услышал мой начальник. А он у меня строгий! Бывший военный…

– Да, товарищ Дубинин, я понимаю! – немедленно откликнулся Иосиф Виссарионович. – Служба – это важно!

– Жаль, конечно, что так мало поговорили! Я бы мог прямо сейчас целую кучу очень важных сведений вам рассказать, пользуясь тем, что у этого телефонного аппарата нет батареек.

– Нестрашно, товарищ Дубинин! Вы мне и так чрезвычайно помогли. Особенно с предупреждением о начале войны. А уж дальше мы сами – это же наш мир, нам в нем жить. На случай, если вы снова провалитесь в прошлое – не прощаюсь! Пароль прежний – «Брест сорок один». До связи!

– До связи! – грустно сказал я и положил трубку на рычаг.

Поговорили…

Глава 12

23 июня 1941 года,

Западный фронт

Заслышав за кустами отрывистую немецкую речь, капитан Захаров торопливо отпрянул в сторону, прижимаясь к шершавому стволу росшего неподалеку от ручья дубу. Резкое движение отозвалось в раненой руке болью, но он сдержал стон. Твою налево, едва не вляпался! И откуда они тут взялись, лес кругом, до ближайшей дороги почти километр? Этот ручей он нашел минут пятнадцать назад, чему весьма обрадовался: вода во фляжке закончилась уже давно, а пить из-за жары и ранения хотелось нещадно. Утолив жажду и наполнив флягу восхитительно-холодной и чистой водой, он несколько минут лежал на спине, обессиленно распластавшись прямо на топком глинистом берегу. От влажной земли тянуло прохладной сыростью, приятно холодя взмокшее под плотным авизентом и байкой летного комбинезона тело, и Александр наслаждался каждой секундой неожиданного отдыха. А затем появились немцы, голоса которых сейчас раздавались уже метрах в десяти, и пришлось прятаться…

Осторожно выглянув из-за дерева, пилот похолодел: вот растяпа, флягу-то он позабыл, оставив лежать возле самой воды! Не заметить ее просто нереально. Да и свежие следы на влажной глине наверняка остались, любой мало-мальски внимательный человек сразу увидит. Твою же мать! Опустив в карман руку, Захаров вытащил пистолет и взвел большим пальцем курок, порадовавшись, что догадался заранее дослать в ствол первый патрон и сейчас не придется терять время, передергивая тугой затвор. Да и лязгнет он при этом, действовать-то одной рукой придется. Если не удастся уйти, живым он сдаваться точно не собирается! Интересно, кто они такие? Разведчики, наверное, или диверсанты, обычной пехоте в лесу делать нечего.

Ветви окружающего ручей густого кустарника зашевелились, и из зарослей один за другим вышло четверо гитлеровцев. Рассмотрев униформу и экипировку нежданных гостей, капитан мысленно присвистнул: ничего себе, самые настоящие парашютисты-десантники! На всех одинаковые серо-зеленые прыжковые комбинезоны, из укороченных до середины бедер штанин торчат более темные брюки с наколенниками, заправленные в высокие ботинки с боковой шнуровкой. На головах непривычного вида защитные шлемы без полей – помнится, на занятиях им рассказывали, что подобная форма выбрана специально, чтобы не мешать раскрытию парашюта. Вооружены все четверо автоматами, плюс у каждого пистолет, нож и гранаты. Угадал он, стало быть, действительно разведчики-диверсанты. Наверняка сейчас по лесам полным полно подобных диверсионных групп шастает, вот на одну он и нарвался. Ну, то есть почти нарвался…

Прижимаясь к шершавой коре, Александр зло скрипнул зубами – да уж, с его-то рукой да пистолетом с одной запасной обоймой с этакими волками не повоюешь! Да и не готовили пилота-истребителя для борьбы с вражескими десантниками, так что уровень подготовки даже сравнивать смешно. Было б их двое, можно было дождаться, пока станут набирать воду, и воспользоваться неожиданностью, первым открыв огонь, а так? Никаких шансов, даже если успеет положить парочку, остальные его в решето превратят. Или, что скорее, залягут да гранатами закидают – вон они, у всех за поясами торчат…

Остановившись возле воды, немцы заговорили громче, наверное забытую фляжку нашли. Сейчас еще следы обнаружат да пойдут проверить… Главное, чтобы вовсе уж бесшумно не подобрались, если скрутят, он даже застрелиться не сумеет!..

Но события пошли совсем не так, как ожидал пилот. Парашютисты внезапно дружно замолчали, следом зашуршала трава и скрипнула кожа ремней, будто люди торопливо опускались на землю, залегая. Едва слышно лязгнули затворы автоматов, раздалась произнесенная шепотом короткая команда. Неужели гитлеровцев так напугала его фляга и следы? Выждав несколько секунд, Захаров напряг руку с пистолетом, готовый в любой момент открыть огонь, и рискнул осторожно выглянуть из-за укрытия. Как он и предполагал, двое немцев залегли, остальные разошлись в стороны, опустившись на землю для стрельбы с колена. Что интересно, все они находились к нему спиной, старательно выцеливая заросли метрах в пяти за ручьем. Ага, не по его душу, получается! Уже хорошо.

Мучительно тянулись секунды, однако ничего не происходило, тишину нарушали лишь птичьи крики, журчание ручейка да шелест листвы. Наконец один из диверсантов – видимо, командир группы – не выдержал и громко пролаял что-то на своем языке, обращаясь к кому-то в зарослях. Не дождавшись ответа, он коротко выругался и дал по сплетениям ветвей короткую очередь. К нему немедленно присоединился один из немцев, двое других стрелять пока не стали. И вот тут произошло то, чего Александр ожидал меньше всего: в глубине кустов замигали вспышки выстрелов, один из парашютистов с глухим стоном завалился на спину, выронив автомат, остальные открыли ураганный огонь в ответ. В торопливый стук автоматов порой вплетались гулкие хлопки винтовочных выстрелов – «с той стороны» явно стрелял не один человек. Несколько пуль с сочными шлепками влепились в дуб, за которым укрывался капитан, и пилот торопливо отпрянул назад. Ого, ни хрена себе!

Перекрывая грохот выстрелов, один из немцев что-то отрывисто скомандовал, однако практически не знавший немецкого комэск разобрал только одно знакомое слово: «grenades». Значит, гранатами хотите наших забросать, суки? Хрен вам! Теперь его очередь. Поможем нашим. Главное, чтобы его самого шальной пулей не зацепило.

Высунувшись из-за ствола, Захаров прицелился в перекрещенную ремнями портупеи спину лежащего в пяти метрах гитлеровца и дважды выстрелил. Толчки отдачи отозвались в ране острой болью, но он даже не обратил на это внимания. Коротко дернувшись, немец уткнулся лицом в землю. Уловивший боковым зрением неладное, ближайший к нему парашютист начал спешно разворачиваться в сторону пилота, но «ТТ» хлопнул еще пару раз. Первая пуля лишь разодрала рукав комбинезона, зато вторая вошла диверсанту точно под срез каски. Третий немец с похвальной быстротой оценил внезапное изменение ситуации и, перекатившись по земле, дал длинную очередь из автомата, но Александр уже укрылся за брызнувшим щепками и кусочками коры стволом. Он не видел, как гитлеровец, снова перекатившись, торопливо скручивает защитный колпачок с гранаты. На миг приподнявшись, парашютист коротко замахнулся, и в этот миг в него попали сразу две прилетевшие из зарослей пули. Опрокинувшись навзничь, он выронил гранату, отлетевшую в ручей и поднявшую небольшой дымный фонтан воды и жидкой грязи. На этом короткий бой и закончился…

Привалившись спиной к комлю, Захаров потряс слегка гудящей после близкого взрыва и выстрелов головой. Растревоженная рука снова заныла, и он уложил ее на колени, баюкая и успокаивая боль. Интересно, что за неожиданные союзники у него столь вовремя объявились? Главное, чтоб не стрельнули ненароком, приняв за уцелевшего немца. Крикнуть им, что ли?

– Эй, за деревом, живой? Кто таков будешь? – словно прочитав его мысль, раздалось из зарослей. – Выходи, стрелять не станем.

– А вы кто? – вопросом на вопрос ответил капитан, на всякий случай решив первым не называться.

– Свои мы, артиллеристы из седьмой противотанковой бригады.

– А я летчик, тридцать третий истребительный полк.

– Ладно, браток, сейчас подойдем. Немцы там как, не шевелятся? Не пальнут, часом?

– Не пальнут, – буркнул капитан, выглядывая из-за дуба и на всякий случай осматриваясь. – Некому тут стрелять.

Спустя несколько секунд к ручью вышел, опираясь на плечо бойца, лейтенант со скрещенными пушками на петлицах изодранной и окровавленной гимнастерки. Судя по бинтам и крайне изможденному виду, он был серьезно ранен.

– Капитан Захаров, – первым козырнул, подбросив руку к шлему, Александр. – 33-й истребительный авиаполк. Сбит утром, пробираюсь к своим.

– Лейтенант Сазов, командир батареи, 724-й артполк 7-й ПТАБр, – слабым голосом ответил тот. – Удерживали шоссе на Белосток. Батарея уничтожена, вместе со мной уцелело четверо… то есть уже трое бойцов. Идем, сами понимаете, туда же, куда и вы. Руки подать, к сожалению, не могу, ранен.

– Да и я тоже на данный момент практически однорукий, – криво усмехнулся пилот. – Вот что, товарищи, нашумели мы тут изрядно, потому нужно собрать оружие, боеприпасы и уходить поскорее. Подозреваю, эта парашютная группа тут не единственная. Да, и обязательно берите перевязочные пакеты или что там у этих найдется. Больше пяти минут не задерживаемся и уходим.

Артиллерист кивнул немолодому бойцу со знаками различия старшины:

– Старшина, займись. Погляди в ранцах, бинты и еда наверняка там. Малеева придется тут оставить, у нас ни лопат, ни времени. Товарищ капитан прав, уходить нужно поскорее.

* * *

Степан очнулся от ощущения льющейся на его лицо тонкой струйки восхитительно-прохладной воды. Пересохшее и обожженное пороховыми газами горло отчаянно саднило, и танкист, с трудом разлепив спекшиеся губы, принялся жадно глотать живительную влагу, даже не осознавая, что пьет. Интересно, откуда взялась вода, ведь он умер, погиб во время их самоубийственного рывка к шоссе, когда родная «семерка» получила практически в упор немецкий снаряд?! Последнее, что сержант помнил, – он из последних сил тянется к боеукладке, стремясь успеть перезарядить орудие и выстрелить еще хотя бы один раз. Затем был тяжелый удар, короткая, почти не осознанная разумом боль – и темнота. В конце концов, он вполне ожидаемо поперхнулся и болезненно закашлялся, окончательно приходя в сознание.

– Тише, командир, тише. – Кто-то торопливо поворачивал его на бок. – Не двигайся пока, контузило тебя. Еще водички хочешь?

Гаврилов узнал доносящийся словно сквозь забившую уши вату хрипловатый голос механика-водителя, Николая Баранова.

– Х… хо… хочу… – с трудом проталкивая слова сквозь шершавое, словно наждачная бумага, горло, прохрипел тот. – Внут… ри… го… рит. П… подни… ми.

– Ну, дык, еще б не горело-то! – хмыкнул над ухом мехвод, помогая сержанту принять сидячее положение и приваливая спиной к чему-то твердому и шершавому. – Машинка-то наша того, знатно полыхнула, а ты выше меня сидел, вот дыхалку-то дымом и ожгло.

– Где… – Сержант не договорил. Смена положения отозвалась приступом сильнейшего головокружения, накатившего, несмотря на закрытые глаза, и Степан, коротко икнув, обмяк, с трудом успев опереться на согнутые в локтях дрожащие руки. Несколько минут его мучительно рвало, почти не принося облегчения. Хотя голова слегка прояснилась. Мехвод придерживал командира за плечи, не позволяя упасть лицом вниз.

– Ну что, Степа, полегшало? Ладно, не говори, вижу, что не шибко. На-ка вот, попей еще водички, да посиди спокойненько. – Затянутая комбинезоном спина снова ощутила опору. – Попил? Вот и добро. Скоро попустит, уж я-то знаю, меня, когда, значит, с япошками воевали, тоже разок контузило. А потом ниче, оклемался. Так что отдохни, время у нас пока имеется, вся ночь впереди, а ночью германец не воюет, точно говорю. Как в себя придешь, пойдем до своих, потихонечку да помаленечку…

Несколько минут Степан просто сидел, ни о чем не думая. Головокружение с тошнотой нехотя отступали, и звенящая пустота в голове понемногу заполнялась вяло текущими мыслями. Уже хлеб. Политрук на занятиях как-то упоминал мудреную фразу какого-то древнего мыслителя, заявлявшего, мол, «пока мыслю – существую», ну или как-то так, точно Степан не помнил. Стало быть, и он тоже существует, коль мысли в башке зашебуршились. Не погиб то есть, когда в танк немецкая болванка влупила. Странно, кстати, по ним ведь из «семидесятипятимиллиметровки» долбанул, как тут уцелеешь? Подобный снаряд «БТ-7» насквозь должен был продырявить, что ему противопульная броня? Видимо, свезло, причем свезло поистине невероятно… А заряжающего жаль – одним из последних оставшихся в памяти воспоминаний стали широко распахнутые, но уже не живые глаза погибшего Сереги…

Посидев неподвижно еще пару минут, Гаврилов решился раскрыть глаза, что удалось не сразу: веки слиплись от натекшей из-под шлемофона запекшейся крови. Наконец получилось. Первые секунды смуглое от копоти лицо сидящего в метре механика-водителя двоилось и плыло, вызывая новые приступы тошноты, затем зрение нехотя сфокусировалось. Заметив это, Баранов подмигнул командиру танка:

– Ну что, Степа, полегшало? Вот и я говорю. Еще немножко отдохнем, да пойдем.

– Где мы, Коля? Рассказывай, я ведь и не помню-то почти ни хрена. Последнее, что запомнилось – как мы тот бронетранспортер протаранили, Серега погиб, видать головой ударился, а потом по нам немец пальнул. Все. Уже тут очнулся, когда ты мне на лицо воду лил.

Мехвод угрюмо пожал плечами, отводя взгляд:

– А чего тут рассказывать? Протаранили мы тот броневик, да и застряли, под германский снаряд подставляясь. Еще и гусянку ударом снесло. Потом попали в нас. Загорелись, конечно, нам ведь движок сразу в хлам разбило. Ну, я тебя и вытащил, на спину взвалил – да бежать. Не поверишь, Степа, ровно секунд через пять боекомплект и ахнул. Нас взрывной волной с насыпи вниз смело. Сознание из меня вышибло, а ты и до того в беспамятстве валялся. Как я понимаю, это нас и спасло: германцы мертвяками посчитали, не стали добивать. Как очнулся, их уже не было, только на дороге да насыпи разбитая техника догорала, что ихняя, что наша. У «бэтушки» корпус начисто разворотило и башню с погона снесло. Ну, я тебя в лес и оттащил, в зарослях схоронились. Вот и весь сказ, товарищ сержант. Так что, где мы были, там и остались…

– Понятно, – пробормотал Гаврилов, несколько секунд переваривая информацию. – А немцы?

– А что немцы? – искренне не понял тот. – Завалы из битой брони да автомашин по обочинам растащили или в кювет спихнули, да дальше поперли.

– Значит, зря все? Не остановили мы гадов?

Механик-водитель зло зыркнул на командира из-под опущенного на самый лоб шлемофона:

– Ты это брось, сержант! Что еще за «зря» такое? Глупости говоришь, Степа, паникерство разводишь! Вспомни, как мы им утром вломили, да и здесь тоже кучу техники пожгли да пехоты положили.

– Так ведь и наши все полегли?

– Это война, – хмуро бросил танкист. – У меня уже вторая на памяти, сам ведь знаешь. Немцы – не японцы, у них и танки получше, и выучка. Умеют они воевать, нечего тут сказать, вон, почитай, половину Европы за два года захапали. Но и мы не лыком шиты. Сейчас подтянем войска, начнем контрнаступление да выдавим их обратно за Буг. А там и дальше погоним, до самой Германии. Ладно, заговорились мы что-то. Ты посиди пока, водички вот еще попей, – мехвод положил на колени Гаврилова фляжку. – А я пока к дороге схожу, погляжу, что да как. Может, оружие найду, а то у нас на двоих только твой «Наган».

– Не опасно?

– Да чего тут опасного, Степа? – ухмыльнулся в прокуренные усы Баранов. – Поздно уже, а германец ночью ни воевать, ни ездить не любит. Ты пока без памяти валялся, вовсю моторы гудели, сплошным потоком перли, гады, а сейчас тихо. Пошурую аккуратненько в подбитых машинах, там несколько негорелых было, глядишь, чего и сыщу.

Глядя на затянутую прожженным в нескольких местах комбезом широкую спину уходящего в заросли Баранова, сержант подумал, что с мехводом ему здорово повезло. И водитель опытный, сколько раз только за сегодня и машину, и экипаж от верной смерти спасал, и товарищ надежный. Такой в беде не бросит, вон как тогда, когда он его из горящего танка вытаскивал. А ведь это не такая и простая задача, БТ – машина, скажем так, не шибко просторная, а их «бэтушка» еще и горела. Так что он теперь ему жизнью обязан. Хотя война – она такая штука, долги быстро отдаются. Сегодня тебя спасли, завтра – ты…

Вернулся мехвод спустя час. Гаврилов, которому за это время стало заметно лучше, удалось даже немного подремать, заслышал шуршание в зарослях и напрягся, расстегивая непослушными пальцами тугую застежку кобуры. Однако из кустов раздался знакомый бас, и сержант расслабился:

– Не боись, командир, я это, я! Смотри, не стрельни сдуру!

Выбравшись на открытое место, скудно освещаемое лунным светом, Николай бросил на траву тощий солдатский сидор, прислонил к нему немецкий автомат и устало опустился рядом:

– Уф, запарился. Темнотища кругом, пару раз едва ногу не сломал. Хорошо, хоть луна полная, дорогу видно. Зато сходил не зря, гляди, Степа, какие трофеи! – Он похлопал по звякнувшему металлом вещмешку, провел рукой по тускло отблескивающему автомату. – И оружие добыл, и гранат немного, и сухпай для нас с тобой. У германцев даже флягой со шнапсом разжился, в броневике разбитом.

– Что на дороге?

– А что там может быть? – мрачно хмыкнул танкист. – Тихо там. Запах только… – Он поморщился. – Век бы его не чуял, того запаха! Много людей в машинах погорело, никто вытаскивать не стал, конечно. Наших просто некому, а германцы шибко дальше торопились, ихние похоронные команды, видать, завтра подойдут. И сдается мне, что не мы одни тут шороху навели: уж очень много немчуры горелой я сейчас увидел – кто-то им уже после нас вломил, и вломил хорошо. Не мы одни в Красной Армии, есть кому германца дальше встретить да обратно погнать!

Механик-водитель помолчал, прежде чем продолжить свой невеселый рассказ:

– Но там и негорелой брони хватает, вот я и затрофеился. Короче, я так меркую, командир: сейчас перекусим и до рассвета сидим тут, нам обоим отдохнуть надобно. А как светать начнет, уходим лесом на восток, на соединение с нашими. Не думаю, что далеко идти придется, наверняка немца уже остановили, так что за день всяко доберемся. Согласен?

– Согласен, Коля, – устало кивнул Гаврилов. – Только есть мне совсем не хочется.

– Ну, это-то понятно, контузия, она такая. Но и голодным ходить негоже, нам завтра топать и топать, а на это силы нужны. Я тебе банку сгущенки раздобыл, попьешь малехо да на боковую. А я подежурю, мало ли что. Часа за два до рассвета разбужу, посидишь за меня, а я массу придавлю минуток сто. Держи-ка. – Баранов вытащил из сидора банку сгущенного молока и споро вскрыл консерву ножом.

– Рубай, Степа, я тоже перекушу, а то весь день маковой росинки во рту не было. – Лезвие с легким скрежетом вспороло следующую жестянку, судя по виду, с тушенкой. – Эх, жаль, хлебушка нет! Галету хочешь? Трофейная, я там пачку нашел.

Сержант отрицательно помотал головой и сделал глоток приторно-сладкой сгущенки. Механик прав: если не заставить себя поесть, завтра он обессилит и далеко не уйдет. Не на себе ж Коле его тащить? Да и вообще, не отказываться же от такого лакомства…

– Вставай, командир. – Мехвод осторожно тряс Гаврилова за плечо. – Скоро светать начнет, покарауль часика полтора, ладно? А то у меня уже глаза слипаются, хоть спички вставляй. Сдюжишь?

Танкист очумело захлопал глазами, пытаясь понять, где он находится. В следующую секунду он все вспомнил и торопливо занял сидячее положение. Голова уже практически не беспокоила, да и в целом он себя чувствовал вполне сносно – несколько часов сна сделали свое дело. С силой проведя рукой по лицу, сержант окончательно проснулся. Бросив взгляд на наручные часы, поморщился:

– Коля, почему раньше не разбудил? Ты ж больше суток на ногах уже!

– Нормально все, Степа, привычный я. Все детство коняшек в ночное водил, а там попробуй засни! Ежели лошадь сбежит, так выпорют, что потом неделю будешь только на животе спать. Держи автомат. Пользоваться умеешь?

– Откуда? – пожал плечами танкист. – Я такие только на картинках видел.

– Тогда гляди, я пока дежурил, разобрался. – Мехвод лязгнул трофейным оружием. – Предохранителя тут нету, вместо этого затворная рукоять просто вот в эту прорезь на ствольной коробке заводится и фиксируется, видишь? Переводчик огня тоже не предусмотрен, так что стреляет он, я так понял, только очередями. А вот тут, сзади, фиксатор приклада, вот так он раскладывается, до щелчка. Кстати, грамотно придумано. Держи.

– А магазин как менять? – заинтересовался сержант, принимая в руки автомат.

– Да вон, видишь, сбоку кнопочка такая ребристая? Нажимаешь и меняешь. – Баранов неожиданно усмехнулся: – Только нам менять нечего, запасного я не нашел.

Степан вытянул магазин, взглянул на тускло блестящие в предутренних сумерках бока патронов:

– Патронов в него много входит?

– Тридцать, я пересчитал из интереса, все равно заняться нечем было. Так что особо не повоюешь. Правда, у нас еще пяток гранат есть, три «лимонки» да пара германских, не знаю, как называются, с деревянной ручкой такие. Ну, все, сержант, я спать. Разбуди через полтора часа, как раз рассветет.

Степан молча кивнул, отодвигаясь в сторону, и механик-водитель улегся на его место, подложив под голову шлемофон. Спустя несколько секунд он уже крепко спал. Гаврилов, поудобнее опершись спиной на шершавый древесный ствол, вытянул ноги и замер, вслушиваясь в звуки начинающего просыпаться леса. Несмотря на июнь, вокруг царила утренняя прохлада, откуда-то заметно тянуло сыростью: видимо неподалеку находился водоем или, что скорее, болото, которых в этих местах полно. В зарослях и между деревьями висели мутные клочья постепенно истаивающего ночного тумана. Стояла та особая тишина, что бывает только перед самым рассветом – казалось, даже ветер старается не шелестеть листвой, боясь нарушить хрупкое безмолвие зарождающегося утра.

Делать было нечего, и поскольку голова уже почти не беспокоила (если не ходить и не делать резких движений, а то вон, пока ходил к соседнему кусту по малой нужде, едва не упал от внезапно накатившего головокружения), танкист вспоминал события вчерашнего безумного дня. Эх, сколько ребят полегло! Друзей! И рядовых танкистов, и командиров! И каких командиров! Да что там «сколько» – практически все! Николай об этом не упоминал, но из десяти экипажей, устроивших танковую засаду у дороги, уцелели, вполне вероятно, только они с мехводом. Нет, конечно, мог спастись еще кто-то, но как их теперь сыщешь? Если и выбрались из подбитых машин, не попав под пули немецких пулеметов, то наверняка укрылись в лесу, пережидая ночь, чтобы утром идти к своим, как и они с Барановым. Хорошо бы встретиться и пробираться группой, но это вряд ли: леса здесь густые, непролазные, болот полно. Так что придется им вдвоем топать. Хорошо хоть оружие теперь имеется – сержант провел ладонью по влажному от росы корпусу трофейного автомата, – а то с одним револьвером идти по вражеским тылам как-то совсем несерьезно.

Баранова сержант разбудил спустя оговоренные полтора часа, когда уже почти полностью рассвело и стали видны дальние деревья. Несмотря на то что механик-водитель не спал больше суток, проснулся Николай практически сразу. Танкисты быстро перекусили, запив скудный завтрак водой – на сей раз еда уже не вызывала у сержанта отторжения, и он съел несколько пресных немецких галет с тушенкой, – и двинулись на восток. Ориентироваться было несложно: с первыми лучами солнца впереди вновь загрохотала притихшая было на ночь канонада, что одновременно и пугало, и радовало. Пугало – оттого, что немцы продолжали наступление, а радовало – что есть кому это наступление остановить. Впрочем, отчего именно наступление? Возможно, за долгую июньскую ночь уже подошли войска второго эшелона, и сейчас там, впереди, наши громят в пух и прах прорвавшиеся вчера вражеские полчища! По крайней мере, обоим танкистам очень хотелось в это верить…

А спустя примерно час идущий первым мехвод неожиданно остановился и, обернувшись к командиру, приложил к губам палец: мол, тихо. Подойдя ближе, Баранов прошептал:

– Слышишь, Степа? Там, впереди, вроде говорит кто-то? И металлом стучат.

Гаврилов пожал плечами:

– Не, ни хрена не слышу. У меня после вчерашнего вообще со слухом слегка того, туговато.

– Прости, позабыл я, командир, что контузило тебя, – смутился Николай. – Ладно, тогда давай так – ты пока тут посиди, а я схожу, гляну, кто там стучит и зачем. Добро?

– Давай, – согласился сержант. – Только ты того, поосторожней.

– Это само собой! – ухмыльнулся мехвод, сбрасывая с плеча вещмешок. Перевесив автомат на грудь, он перевел оружие в боевое положение и, подмигнув сержанту, скрылся в зарослях. Проводив его взглядом, Степан отступил за ствол ближайшего дерева, расстегнул кобуру и вытащил «Наган». Прокрутил барабан, убедившись, что все каморы заполнены патронами, тускло отблескивавшими оголовками пуль. Привычные, отточенные до автоматизма действия успокаивали взвинченные нервы: что, если впереди гитлеровцы? Потихоньку обойти? Напасть и принять бой? С другой стороны, отчего там обязательно должны быть именно немцы? Может, как раз, наоборот, наши? Может, они уже добрались до своих? Вряд ли, конечно, и часа не шли, так что если это наши, то такие же окруженцы, как они с Барановым… может, кто-то из ребят батальона? Хорошо бы…

Заросли снова зашевелились, и показался запыхавшийся от быстрой ходьбы Баранов. Автомат он держал в руке, видимо чтобы не цепляться стволом и ремнем за ветки. Заметив прячущегося за деревом сержанта, механик-водитель призывно махнул рукой, на всякий случай опять подав знак сохранять тишину.

– Слушай, командир, тут вона какое дело. Впереди, метров через сто, дорога лесная, узкая, но накатанная, машины проходят. А на ней германцы, броневик полугусеничный, навроде того, что мы вчера протаранили, только поменьше. Поломались они, водила в моторе ковыряется, остальные рядом стоят. С ними офицер, шибко злой, на шофера орет, руками машет. Видать, опаздывают куда-то, а тут поломка. Что делать станем, Степа? Обойти их можно, но придется кругаля давать, дорога прямая, в обе стороны далеко видать, станем перебегать – точно заметят.

– Много их?

– Не особенно, я шестерых насчитал вместе с водителем и офицером. Ну, может, еще кто по нужде отошел или внутри сидит, тут уж всяко может быть.

– Если офицер – это командир бронемашины, значит, пехотинцев всего четверо… – задумчиво пробормотал Гаврилов. – Интересно, что они тут делают, как думаешь? Поодиночке немцы не ездят, тем более на второй день войны.

Мехвод лишь пожал плечами в ответ:

– Откуда ж мне знать, командир? Наверное, от своей колонны отстали, вот оттого офицер и ругается, что теперь нагонять придется.

– Предлагаю атаковать противника и захватить транспортное средство! – решительно заявил Гаврилов. – Ну, ежели они его починить успеют, разумеется.

Николай смерил его хмурым взглядом:

– С одним автоматом и тремя десятками патронов?

– Так ведь еще гранаты есть и мой «Наган»!

Несколько секунд мехвод размышлял, смешно морща лоб, затем привычным жестом сдвинул на затылок шлемофон:

– Ну, места тут глухие, заросли к самой грунтовке вплотную подходят, если тихонько подобраться, до них всего метров двадцать останется, может, и меньше. Стоят они кучно, перекуривают, треплются о чем-то, нападения, похоже, не ожидают. Если я с автомата полосну, а ты гранатами забросаешь, может, и положим гадов на месте. А может, и нет, если успеют укрыться за броней да до пулемета добраться, то нам и головы поднять не дадут… я ж тебе про пулемет, что на броневике стоит, говорил?

– Не говорил, – погрустнел Гаврилов. – Пулемет – это хреново…

– Вот и я о чем. Правда, сейчас возле него вроде никто не дежурит, все наружу вылезли.

– А с управлением-то ты справишься, Коля? – неожиданно засомневался сержант. – Это ж не танк все-таки.

Механик-водитель хмыкнул:

– Да что тут сложного? Обижаешь, командир. Я ж до армии полуторку водил, так что должен разобраться, броневик этот – та же машина, только бронированная да с гусеницами. Не переживай, Степа, справлюсь. Только сначала его еще захватить нужно…

Баранов оказался прав: нападения гитлеровцы и вправду не ожидали. К тому моменту, когда танкисты подползли вплотную к дороге, оказавшейся узкой грунтовкой, с обеих сторон зажатой стеной растительности, немецкие солдаты никаких признаков беспокойства не проявляли, видимо считая, что здесь, в тылу, им ничего не угрожает. Водитель все еще ковырялся в моторе, а раздраженно хмурящийся офицер в приплюснутой фуражке с защитными очками на тулье стоял возле откинутой в сторону кормовой двери, поставив ногу в пыльном сапоге на ступеньку и разложив на колене полевую сумку.

«Видать, карту изучает, – подумал Гаврилов. – Не позабыть бы планшетку с собой прихватить, будет нашим ценный трофей».

Четверо пехотинцев, как и рассказывал мехвод, курили возле левого борта бронетранспортера, о чем-то оживленно разговаривая. Карабины имелись только у двоих, да и те были заброшены на плечо. Оружие остальных, видимо, осталось в бронемашине. Над угловатым корпусом торчал, задрав в небо ажурный кожух ствола, укрепленный на поворотном вертлюге пулемет. «Совсем, суки, обнаглели, – мелькнула в голове танкиста злая мысль. – Вообще не боятся, как хозяева себя ведут! Ну да ниче, сейчас мы с Колей вас немного поучим бояться».

Баранов вопросительно взглянул на командира, коротко дернув подбородком в сторону противника, но сержант отрицательно качнул головой: мол, рано. Пусть немец сначала мотор починит. Долго задерживаться здесь, конечно, нельзя, не ровен час еще кто-то по дороге поедет, но и подождать пару минут можно. Тем более что водила, похоже, как раз заканчивает с ремонтом. Так и оказалось: с лязгом захлопнув поднятую вверх половинку капота, немец спрыгнул на землю и принялся старательно оттирать ветошью перемазанные маслом руки. Заслышав знакомый звук, офицер захлопнул планшет, убирая ногу с порожка люка. Вот теперь пора…

Сержант выдернул чеку и приподнялся, как и было оговорено, дожидаясь первого выстрела механика-водителя. Несмотря на готовность и недавнюю контузию, грохот автоматной очереди показался оглушительным, и Степан против воли вздрогнул. Впрочем, уже в следующий миг обращать внимание на подобные пустяки стало некогда. Коротко замахнувшись, он бросил «лимонку», тут же схватив следующую гранату, усики на чеке которой были заранее сведены. Получилось на удивление неплохо – когда за кустами гулко треснул первый взрыв, Гаврилов уже замахивался для повторного броска, теперь целясь в сторону кормы бронемашины. Главное не перестараться и не забросить гранату внутрь – так можно и без транспорта остаться.

Занявший позицию несколькими метрами правее мехвод, упершись для устойчивости локтями в землю и плотно прижав к плечу приклад, бил короткими прицельными очередями. К трофейному автомату он приноровился достаточно быстро и сейчас стрелял, экономя боеприпасы и надеясь, что цели закончатся раньше, чем патроны. Первая очередь у него вышла не очень, отдача слишком сильно задрала ствол вверх и в сторону, но двоих пехотинцев он все же достал, впечатав в выкрашенный серой краской борт. Остальные пули лишь высекли из брони искры, уходя в рикошет. Мгновенно сориентировавшийся в ситуации офицер попытался забраться внутрь бронемашины, прикрываясь откинутой дверцей, но ему не хватило буквально доли секунды. Баранов видел, как гитлеровец несколько раз судорожно дернулся под ударами девятимиллиметровых пуль, нелепо взмахнул руками и завалился на спину, скребя сапогами по пыльной земле.

Танкист повел стволом в сторону уцелевших пехотинцев, торопливо сдергивавших с плеча карабины, но в этот момент неподалеку от них разорвалась брошенная сержантом граната. Один погиб сразу, второго прикрыло от основного снопа осколков тело товарища. Но несколько кусочков чугуна все же нашли свои цели, пробитые осколками ноги подломились, и немец рухнул на дорогу, подвывая от боли. Баранов поморщился и перечеркнул катающееся в рыжей пыли тело короткой очередью. Где-то в районе кормы бронетранспортера гулко ахнула вторая «лимонка», добив раненого офицера.

Единственным уцелевшим оказался водитель, успевший укрыться за капотом. Оружия у него не было, главное, чтобы до пулемета не добрался, тогда обоим кранты: посечет пулями вместе с кустами – и дело с концом. Интересно, сколько патронов в магазине осталось? Если вообще остались… Мысль о пулемете пришла и в голову Гаврилова, тоже заметившего спрятавшегося шофера. Вот только бросать гранату перед бронемашиной нельзя, наверняка продырявит скаты, а то и двигатель осколками повредит. Подхватив револьвер, сержант рванулся сквозь заросли:

– Коля за мной! Обходи справа, я слева! Вперед!

Мехвод понял замысел сержанта и торопливо побежал следом, обходя бронемашину со стороны кормы. Танкисты обогнули бронетранспортер в тот момент, когда немец, оттолкнувшись ногой от гусеницы, рывком бросил тело через борт. Понимая, что не успевает, Баранов вскинул оружие и, не целясь, выстрелил. Автомат дважды коротко дернулся и замолчал, лишь щелкнул вхолостую боек. Патроны, как водится, не вовремя, закончились. Первая пуля с визгом ушла в рикошет, вторая задела по касательной бедро гитлеровца. Немец разъяренно зарычал и попытался перевалиться внутрь боевого отделения, но подскочивший к бронемашине сержант ухватил его за поясной ремень, стаскивая вниз. И едва успел увернуться от удара штыком, невесть откуда взявшимся в его руке. Водитель сделал новый выпад, целя танкисту в живот, кончик лезвия даже чиркнул по ткани комбеза, но немец вдруг сдавленно охнул, падая лицом вниз. Штык едва слышно звякнул об утрамбованную колесами глину. Стоящий позади Николай опустил автомат с заляпанной кровью рукояткой:

– Уф, еле успел. Неслабо мы с тобой повоевали, а, командир? – Опустив взгляд, он хмыкнул, заметив в руке сержанта «Наган»: – Степа, а ты чего не стрелял-то? Патроны вроде имеются?

Гаврилов ошарашенно, словно не понимая, откуда оно вообще там взялось, поглядел на оружие, которое так и сжимал в ладони, и пробормотал:

– Не поверишь, Коля, просто забыл… Во дела…

– Бывает, – ухмыльнулся в усы механик-водитель. – Это ж у тебя первый рукопашный бой, привыкнешь еще. Ладно, нашумели мы неслабо, да и время поджимает. Пойди германцев проверь, вдруг кто живой остался, еще стрельнет в спину. Оружие нужно собрать да внутрь транспортера забросить, пригодится. И карту у офицера тоже забери. Мертвяков-то не забоишься?

– А чего их бояться, – не слишком уверенно буркнул Гаврилов, торопливо отводя взгляд. – Сделаю.

– Вот и ладно. – Баранов сделал вид, что ничего не заметил. – А я броневиком займусь. Как заведу, так и покатим к нашим, грунтовочка-то точно на восток идет…

Глава 13

24 июня 2015 года,

Москва

После очередного разговора с Вождем я уже не ходил, как в первый раз, словно пыльным мешком по башке стукнутый. Наоборот, я был предельно собран и деловит. Нагружать принтер большими объемами (а на бумагу нужно перенести целые тома) в рабочее время и мешать тем самым остальным сотрудникам офиса печатать документы (к тому снова привлекая к себе ненужное внимание) я не стал. Поэтому дождался окончания рабочего дня и ухода коллег (Батоныч посмотрел на меня чрезвычайно задумчивым взглядом) и только тогда приступил к выполнению плана – начал распечатывать накопленные за день материалы.

Через час, максимально загрузив принтер бумагой, вышел из офиса и двинулся в соседний торговый центр. Мне позарез был нужен добротный чемодан, чтобы сложить в него пару десятков килограммов «макулатуры». Мне повезло – в небольшом (по меркам Москвы) супермаркете обнаружился отдел, торгующий разнообразными сумками и чемоданами. Внимательно изучив ассортимент, я остановил выбор на продукции компании «Хенк», славящейся во всем мире особой прочностью и стойкостью к взломам. Купил за приличные деньги (больше половины моей месячной зарплаты), расплатившись карточкой, среднего размера чемоданчик – предельно простой по дизайну, без колесиков и прочей «бижутерии». Он был алюминиевым, с дополнительными ребрами жесткости и механическим кодовым замком. После покрашу его из баллончика в защитный цвет, и он уже не будет привлекать к себе внимание блестящими полированными боками.

Вернувшись в офис (принтер не успел напечатать даже половины загруженных в него файлов), снова погрузился в Рунет и начал прикидывать, что взять в поездку. Мне почему-то казалось – провал во времени может произойти с минуты на минуту. Это немного напрягало, но и бодрило, держало в тонусе, не давая расслабиться.

Так, прикинем: униформа, купленная у реконструкторов (Миша отдавать не хотел, даже за очень большие деньги, еле уговорил). К ней надо обзавестись аутентичным эпохе нижним бельем. Или хотя бы майкой-«алкашкой» и сатиновыми семейными трусами. Вдруг в баню позовут, а на мне плавки от Келвина Кляйна. Ну и по мелочи: портянки, включая запасные; смену белья; носовой платок, а лучше два (мало ли, вдруг перевязку делать придется); иголку с ниткой; аптечку с бинтами, йодом и стрептоцидом; расческу; кусок простого мыла; бритву. Конечно же, оружие, тот самый трофейный пистолет – «Брауниг Хай Пауэр», контрабандой перевезенный мной через российско-белорусскую границу. Четыре запасных магазина к нему. Мой верный ножик (для нарезки колбасы и прочего). К тому моменту, когда принтер, «съев» пачку бумаги, распечатал несколько справочников, список необходимых для небольшого автономного путешествия вещей был составлен. Не забыть бы липовое удостоверение. Хотя… нужно ли мне оно? Только лишнее подозрение вызовет. И без него, если верить Вождю, меня должны сопроводить в Москву. Тем более что там я записан сотрудником Особого отдела штаба 4-го корпуса. И где сейчас этот корпус и его штаб?

Загрузив в принтер новую пачку, я призадумался над средством передвижения. Может быть, достать какой-нибудь соответствующий эпохе автомобиль? Полазив по Интернету, я понял – мне это не по карману. Если брать «на ходу» легковушку конца тридцатых годов, типа «ГАЗ М-1», «Эмки», то это обойдется дороже «БМВ» пятой серии (на которую я уже давно облизывался). Антиквариат, батенька, это большие понты.

А с другой стороны, если провал произойдет в Москве, то чего мне париться по поводу транспорта? И без него примут… под белы рученьки… и в черный «воронок»…

Но все же: как мне готовиться к провалу? Напялить на себя все вышеперечисленное, форму, сапоги… Я представил себе картинку, достойную кисти Босха: по ярко освещенной улице Москвы двадцать первого века идет человек в военной форме РККА со знаками различия батальонного комиссара и удостоверением сотрудника Особого отдела в кармане. На поясе кобура с боевым пистолетом, в руке алюминиевый чемодан, набитый справочниками по оружию. Как долго мне удастся в таком виде избегать пытливого внимания полиции? Я уж молчу про обычных прохожих… Впрочем, это все-таки Москва, тут и не такие фрики встречаются.

Или униформу в мешок, все прочее туда же? Тогда мне придется еще один чемодан покупать – для одежды и снаряжения. Блин, голову сломать можно!

К полуночи, когда принтер выдал пятую пачку распечаток (уже практически бледными чернилами), мне вдруг пришла мысль: в последовательности моих разговоров со Сталиным и последующих провалов есть определенный алгоритм. Основное условие понятно сразу: разговор – провал, разговор – провал. Но вот место провалов… Оба раза – линия фронта. Что, если это и есть определяющий параметр для переноса в прошлое? Но данную догадку можно проверить только одним способом: подождать несколько дней, а на выходные снова смотаться в Белоруссию.

Однако в любом случае мне нужно обзавестись новыми «колесами». Пусть машина и не будет аутентичной эпохе. А может быть, и лучше, что она окажется современной – лишний бонус, разберут потом по винтику и сделают нечто удовлетворительное, а не «тазик с гайками» на полвека раньше. Жаль только, что финансы поют романсы – даже на побитый «жигуленок» не хватит. Я потратил на покупку униформы и чемодана большую часть средств, отложенных на отпуск. А больших накоплений я никогда и не делал – долгое время жил одним днем. «Субарик» в кредит брал.

Так, может, и сейчас мне машину в кредит взять? А чего, если в прошлый раз прокатило, почему сейчас мне откажут? Сказано – сделано! Поменяв в принтере картридж и загрузив в него седьмую пачку бумаги, лезу в Рунет, чтобы подобрать автомобиль.

К тому времени, как коллеги пришли на работу, я успел полностью набить чемодан бумагами, пару часов покемарить на диване в холле, умыться, позавтракать в кафешке того же торгового центра, поэтому встретил товарищей, как мне казалось, свежим и бодрым. Однако последствия бессонной ночи не ускользнули от бдительного ока Владимира Петровича.

– Виталий, ты что, мать твою, делаешь? – тихо спросил Батоныч, отозвав меня в лифтовой холл, чтобы никто не слышал нашего разговора. – Ты видел, на кого стал похож? Завязывай бухать, сердечно тебя прошу!

– Да ты чего, Батоныч? – оторопел я. – Да я уже пару недель даже в руки не брал!

Владимир Петрович взял меня за грудки, подтянул к себе и принюхался. Причем проверил не только «выхлоп», но и одежду.

– Да, алкоголем от тебя даже не пахнет! – согласился Батоныч и вдруг грустно добавил: – Тем хуже – пьянка дело обычное, с ней я знаю, как бороться. А вот что с тобой происходит, если ты не бухаешь, ума не приложу! Просветишь?

– Сложно сказать, Володя… – замялся я. – Тут так много всего сразу навалилось…

– На тебя наехал кто-то? Бандиты, менты? Моя помощь требуется? – быстро спросил Батоныч.

Я отрицательно мотнул головой.

– Заболел кто? Сам-то здоров? – продолжал выпытывать Владимир Петрович. – А то у Шевлякова из финансового отдела вот так тоже… Два месяца ходил смурной, а потом выяснилось, что у него рак.

Этот случай я помнил – мы всей фирмой сбрасывались Борьке Шевлякову, бывшему капитану-десантнику на операцию по замене костного мозга.

– Нет, Володя, я здоров! Тут другое… – проговорил я. – Понимаешь, сейчас я тебе ничего сказать не могу, ты просто не поверишь. Скажешь, что у меня бред. Но у меня появилась возможность исправить…

– Что исправить? Накосячил где? – уточнил Батоныч.

– Ну… можно сказать и так.

– Короче, не хочешь говорить – твое дело! Но работать, раз уж приполз в офис, нужно с полной отдачей! – отрезал Батоныч. – А не как вчера, когда ты в служебное время по сайтам шарился. Еще и игры какие-то ролевые затеял… Короче, ты уже с нами или все еще в своих эмпиреях витаешь?

– Володя, боюсь, что нормально выполнять свои служебные обязанности мне сегодня не удастся! – признался я.

– А когда? Когда наконец ты придешь в норму? Сколько еще мне тебя прикрывать от начальства?

– Несколько дней, Володя, всего несколько дней! Всё решится в ближайшие три-четыре дня.

– Эх, Виталя… Сегодня среда… – задумался Батоныч. – Сделаем так: пиши заявление на отгул по семейным обстоятельствам. Генеральному я в красках распишу всю степень твоей потребности в отгуле. Если спросит, конечно. Иди домой, приводи свои странные дела в порядок. Но чтобы в понедельник был на работе как штык! Полностью готовый пахать на благо родной компании, а не витающий в облаках!

– Спасибо, Володя! – Я крепко пожал Батонычу руку. – С меня причитается!

– И одним пузырем тебе не отделаться, сам понимаешь! – усмехнулся Батоныч.

– Само собой! – согласился я.

Остаток дня прошел в «приятных» хлопотах. Первым делом я отправился в автосалон, где взял в кредит машинку. Но не «Субару» чуть более свежей модели, чем тот, который сгинул под Брестом, который выбрал ночью, копаясь в Интернете, пока принтер печатал, а совершенно другую. Произошло это так: внеся через раздвижные двери салона свой тяжеленный чемодан, я практически сразу наткнулся на стоящий у входа на небольшом подиуме «УАЗ». Причем не «Патриот», а самый что ни на есть «УАЗ-469» в самом обычном армейском исполнении – с брезентовым верхом, неопускаемыми стеклами, простейшей приборной панелью. Из тюнинговых «наворотов» присутствовали только литые колесные диски и широкие покрышки с развитыми грунтозацепами. Цена на это чудо советского автомобилестроения оказалась сопоставимой с ценой, которую я готов был заплатить за новый «Субарик». Тем более, как выяснилось чуть позже, из бывших в наличии корейских машинок все оказались ярких, прямо-таки кричащих цветов. Плохо подпадающих под понятие «маскировка на местности». Поэтому я особо не раздумывал и, оформив кредит, всего через три часа уехал из салона на почти новеньком (после капитального ремонта и реставрации) «уазике». Бонусом стал баллончик с краской, идентичный той, в которую был покрашен кузов. Краску я немедленно пустил в дело, едва вернувшись домой – покрасил в защитный цвет чемоданчик.

После недолгих раздумий я все-таки решил не ждать провала в прошлое в Москве, а самому искать его, рассудив, что два случая переноса на линии фронта – тенденция. В дорогу отправился не мешкая, не перенося отправление на утро, едва успев собрать необходимые вещи по составленному ночью списку – на месте не сиделось. Но перед отъездом все-таки сообразил скопировать на карту обстановку на фронте. Причем именно «скопировать» – вручную перенести на чистый лист все тактические значки, а не распечатывать готовую карту.

Глава 14

24 июня 1941 года,

Западный фронт

– Спасибо, старшина. – Капитан Захаров подвигал туго перебинтованным плечом. Корявая с виду повязка сидела плотно, не сползет и не размотается. – Помоги комбинезон натянуть, самому тяжело.

– Не за что, – хмыкнул в пышные соломенные усы старшина, натягивая на раненую руку комэска рукав пилотского комбеза и помогая Александру застегнуться. – Тарщ капитан, тут это, нельзя нам долго на одном месте рассиживаться. Идти нужно, фронт нагонять. А то что-то уж больно быстро он движется, неужто нету сил германца остановить? Немец-то не дурак, скоро начнет тылы от таких, как мы, чистить, а у нас раненый на руках. Ежели станут лес прочесывать, не оторвемся.

Комэск поморщился: вопрос старшины волновал его самого уже вторые сутки. Судя по всему, наши и на самом деле отступали, по крайней мере на этом участке фронта. И отступали спешно, позволяя гитлеровцам почти что беспрепятственно продвигаться вперед. Сегодня на рассвете, когда их небольшой отряд продолжил движение после ночевки, они наткнулись на лесной дороге на брошенную технику. Похоже, у нескольких танков и бронетранспортеров просто закончилось топливо, и экипажи ушли, даже не подорвав боевые машины. Это было странно и пугающе. Неужели все столь плохо, что командиры позволяют себе оставлять целехонькие танки, которыми вскоре наверняка воспользуются немецкие трофейщики? И ведь всего-то второй день войны…

– Вы правы, товарищ старшина, – сухо буркнул пилот. – Сейчас выходим. Только вы больше паникерских разговоров не ведите, хорошо? Не нужно, чтобы бойцы такое слышали.

– Паникерские, говорите? – с досадой протянул немолодой артиллерист. – Я ж ведь еще с Гражданской воюю, простым ездовым на артбатарее начинал, в Финскую уже наводчиком был. Опыт имеется. Нешто сами не видите, что происходит, вы ж кадровый, полноценный командир? Бьют нас, похоже, и хорошо бьют. Эх, да что говорить… – Он обреченно махнул могучей ручищей.

– Как там лейтенант? – поспешил перевести разговор Захаров. – Выдержит? До обеда придется идти почти без привалов.

– Кто ж его знает, разве я дохтур? Слабый он, конечно, но за ночь вроде оклемался малехо. Ежели совсем ослабеет, носилки соорудим и понесем, куды денемся? Ладно, пойду бойцов поднимать.

Проводив взглядом затянутую вылинявшей гимнастеркой спину Головко, пилот мрачно покачал головой: а ведь он прав, этот старшина! Что-то вовсе уж страшное происходит, если они за целые сутки не смогли приблизиться к линии фронта. Правда, компаса ни у кого из пятерых окруженцев не нашлось, могли и сбиться, конечно, поскольку шли, ориентируясь исключительно на звуки далекой канонады, но не настолько же! Не параллельно ж фронту они идут?!

Пара следующих дней ничем особым друг от друга не отличались. Небольшой отряд шел по лесам, стараясь держаться дорог, по которым нескончаемым потоком, иссякавшим лишь с наступлением сумерек, двигались гитлеровские войска. И каждый день над головами гудели моторы немецких бомбардировщиков и штурмовиков, летящих на восток или возвращавшихся обратно. Вот только все реже и реже в этот монотонный гул вклинивался знакомый до последней ноты звон двигателей советских истребителей, что заставляло Александра все больше и больше мрачнеть, постепенно замыкаясь в себе…

Лейтенант Сазов за эти дни сильно сдал, существенно снижая скорость движения. Перебитые пулей ребра, зафиксированные наложенной вокруг грудной клетки тугой повязкой, особого беспокойства не доставляли, но вот раненая рука выглядела плохо. Произошло то, чего опасается любой фронтовик: пуля занесла в рану инфекцию, и началось нагноение, которое вскоре могло обернуться гангреной. Артиллериста лихорадило, и, если они не доберутся до своих к утру, идти самостоятельно он уже не сможет. Придется, как и говорил старшина, изготовить из подручных материалов носилки и тащить его, что еще больше снизит мобильность небольшого отряда. А ведь из них пятерых не ранен только Головко…

Порой приходилось пересекать рокадные дороги, что в светлое время суток оказывалось довольно проблематично: разрывы между колоннами вражеских войск иногда оказывались совсем небольшими, плюс гитлеровцы – перестраховщики, мать их! – в обязательном порядке высылали вперед мотоциклетные патрули, и перебежать открытое пространство с ходу удавалось не часто. Приходилось скрываться в придорожных зарослях, дожидаясь удобного момента.

Глава 15

25 июня 1941 года,

окрестности Клецка

На запад я гнал весь остаток дня и всю ночь. Только на рассвете, съехав на обочину в первом попавшемся месте, я покемарил пару часиков, но, как только солнце вынырнуло из-за крон деревьев, сполоснул морду из бутылки с водой и погнал дальше. Однако двухдневное недосыпание сыграло со мной злую шутку – я ехал словно в тумане, машинально реагируя на препятствия, но напрочь не успевая смотреть на дорожные указатели.

Ну и закономерно влетел… Причем по полной…

Я практически не заметил, когда четырехполосное шоссе с металлическими отбойниками по сторонам сменилось узким двухполосным. Просто в какой-то момент «уазик» уж как-то сильно стало подбрасывать на неровностях. И к привычному гулу «грунтовых» шин прибавился звук колотящейся об днище щебенки.

«Неужели уже провалился? – подумал я, машинально притормаживая, чтобы не угробить подвеску на колдобинах. – А если так, то линия фронта должна быть где-то рядом, и мне не мешает переодеться в «чистое», то есть в военную форму и вообще быть наготове».

Но додумать эту мысль я не успел. Я хоть и сбавил скорость, но она все равно оставалась довольно приличной – около шестидесяти километров в час. Поэтому появившиеся на пределе видимости из-за какого-то поворота темные точки вдруг совершенно неожиданно, за какие-то несколько секунд превратились в едущих мне навстречу мотоциклистов. Я так и не успел перейти в «боевой» режим, поэтому даже как-то отстраненно удивился, увидев вспышки дульного пламени. В следующий момент в лобовом стекле появилось несколько дыр, а «уазик» резко бросило в сторону – явный признак пробитого колеса.

Однако и немцы тоже, видимо, не сразу сообразили, какая опасность им грозит: мой маленький джип все-таки весил добрых полторы тонны, да в придачу имел на момент «теплой» встречи немаленькую скорость. И в сторону меня повело не слишком удачно для мотоциклистов – буквально им в лоб. В следующую секунду «уазик» сшиб два мотоэкипажа, как кегли, задев третьего по касательной, от чего тот улетел в густую лесопосадку. Но впереди виднелись еще несколько мотоциклов.

Я буквально «упал» на педаль тормоза, автомобиль пошел юзом и, кажется, успел задеть, на этот раз кормой, кого-то из фрицев. От такого модернизма фашисты малость обалдели – по мне никто не стрелял, пока я набирал скорость, «змейкой» уносясь в обратную сторону. Первые пули щелкнули по кузову, только когда я, проломив придорожные кусты, юркнул в показавшийся мне спасительным просвет между деревьями. Повезло, что на данном участке дороги не оказалось глубокого кювета.

Минут пять я гнал на пределе реакции между стволами березок и осинок, пока из пробитого радиатора не повалили густые клубы пара. Только тогда я выбрал полянку, со всех сторон закрытую кустами дикой малины, и остановил машину. Из-за руля буквально выпал, мокрый от пота, на дрожащих от нахлынувшего адреналина ногах. Опять каким-то божьим попущением меня миновала смерть. Эх, все-таки кто-то там «наверху» бережет мою дурную голову, ожидая, пока я выполню определенную программу.

Отдышавшись, обошел по кругу «уазик», считая пробоины. Сбился со счета на третьем десятке. Большая часть попаданий пришлась на переднюю проекцию – десяток в лобовом стекле, радиатор в хлам. Спасибо конструкторам за мощный бампер – бившиеся об него своими дубовыми тевтонскими головами мотоциклисты оставили всего несколько царапин. Дырки от пуль я нашел и на правой стороне, и на задней части автомобиля, в том числе и на боковине запаски. Две покрышки, передняя левая и задняя правая – в клочья.

Даже если бы мне удалось как-то заклеить радиатор, настругав, к примеру, деревянных пробочек, хотя эффективность такого ремонта крайне сомнительна, – один хрен на голых дисках далеко не уехать. Вздохнув, я принял решение дальше идти пешком. Да оно так и безопасней будет – хоронясь под кустами, а не по дороге. Хотя удовольствие от летней загородной прогулки резко снижается из-за наличия тяжеленного, под тридцать килограммов, чемодана, набитого туго увязанными пачками бумаги. Я в него еще и самодельную зажигательную бомбу установил – пластиковая бутылка из-под минералки, полтора литра бензина, детонатор, провода и пара батареек. Те сведения, что мне придется тащить на своем горбу, ни в коем случае не должны угодить в руки немцев.

Еще раз вздохнув, откинул задний борт и достал мешок с формой и сапогами. Вот ведь черт – на нем тоже виднелись дырки от пуль. Соответственно оказалась повреждена гимнастерка, шаровары и правый сапог. Но делать нечего – переодеваюсь, предварительно напялив синие сатиновые трусы и белую майку, найденные дома в «запасах на черный день». Обуваюсь, опоясываюсь ремнем с кобурой. Проверяю оружие, патрон сразу в ствол. Любимый ножик в правый карман шаровар, удостоверение в левый нагрудный. Всякие необходимые в пути мелочи вроде бритвы, расчески и мыла убираю в чемодан. Он хоть и тяжелый, но место в нем еще есть. Туда же, под защиту алюминиевой «брони» складываю «артефакты» – мои настоящие документы, мобильник, планшет, бумажник с деньгами. Поразмыслив, решаю «гражданскую» одежду оставить здесь – джинсы и кроссовки недорогие, не жалко. Из джинсов вынимаю широкий пояс – пригодится для облегчения транспортировки чемодана, пропущу его через ручку и перекину через плечо, а то в руках такую тяжесть долго не потаскаешь – отвалятся.

Вот в таком виде, нагруженный, словно почтовый лось, я и отправился в дальнейший путь. Сначала шел по следам, а вернее пролому, оставленному «уазиком» в лесу. Обратил внимание, что пару раз цеплял довольно большие деревья, но все-таки сумел избежать более тесного знакомства с ними. На удивление, идти пришлось довольно далеко – я сгоряча отмахал в лес чуть ли не три-четыре километра.

Наконец, увидев впереди просвет, за которым явно что-то двигалось, я сошел с проложенной колеи и, пригибаясь, сделал небольшой крюк, чтобы выйти на дорогу метрах в пятидесяти от места «въезда» в лес. Бросив чемодан под куст, достал «Браунинг» и пробрался поближе. Осторожно выглянув, сразу увидел, что «поле боя» плотно оккупировано превосходящими силами противника – на дороге стояли мотоциклы и смешной, словно горбатый, восьмиколесный броневик, из башенки которого, впрочем, торчали совсем не смешные стволы. Один из которых вроде бы даже пушечный.

Немцы занимались сбором убитых и раненых. Судя по количеству лежащих возле броневика тел, «боестолкновение» закончилось для фрицев с большими потерями. Я насчитал два трупа и трех раненых. Плюс еще сколько-то неучтенных – фашисты как раз тащили кого-то из дальних кустов. Ни хрена себе, «ДТП со смертельным исходом»!

Я понаблюдал за немцами минут пятнадцать. За это время фрицы закончили погрузку покойников и еще живых (причем грузили в том числе и на мотоколяски), сняли с побитых моциков оружие и какие-то брезентовые сумки, развернулись и быстро укатили на запад. Видимо, такая «разведка боем» пришлась фашистам не по вкусу. Привыкли небось, твари, что «мяч все время на их стороне».

На всякий случай выждав еще пять минут (а вдруг вернутся?), решаю идти на восток. Интересно, тот небольшой городок, который я проскочил незадолго до момента обнаружения переноса, был «в том времени» или уже в этом? До него должно быть километров пятнадцать, не меньше – запарюсь, но к полудню дойду.

Так и вышло. Сначала я шел вдоль дороги, хоронясь за кустами и деревьями. Потом, пару раз споткнувшись и сбив каблук сапога, все-таки набрался храбрости (или дурости) и вышел на дорогу, старательно прислушиваясь, не едет ли кто. Но узенькая шоссейка, покрытая растрескавшимся асфальтом, была пустынной в обоих направлениях. Чем я и воспользовался, резко нарастив скорость передвижения. И в городок прибыл даже несколько ранее полудня.

Населенный пункт поразил меня своей безлюдностью. И ладно бы на окраине, застроенном одноэтажными домиками с небольшими палисадничками, но даже ближе к центру, когда появились двухэтажные дома, в некоторых из которых, если судить по табличкам возле дверей, располагались какие-то учреждения.

«Неужели все жители эвакуировались? Вроде бы так во время Великой Отечественной не бывало. Или фашисты успели провести зачистку? – прикинул я варианты. – Загнали всех в большой сарай и…»

Додумывать эту страшную мысль я не стал. Да и не успели бы немцы натворить дел – я, судя по всему, на их разведку нарвался, а, следовательно, до условной «линии фронта» километров двадцать, а то и тридцать.

Загадка разрешилась, когда усталые ноги принесли меня на центральную площадь – большинство жителей присутствовало именно здесь.

Большая, примерно в шестьсот-восемьсот человек, толпа напоминала скопление зомбаков из какого-то голливудского фильма – люди просто молча стояли и смотрели в одном направлении. Просто тихо стояли, не переговариваясь между собой. Не звенели детские голоса, не шумели машины, даже птицы и те замолкли. Апокалиптическое зрелище – на площади царила оглушительная тишина, в душном полуденном воздухе носились клочья сажи и мелкая серая пыль.

Я проследил направление всех взглядов – народ смотрел на столб, украшенный гроздью черных четырехугольных громкоговорителей. Их них доносился едва уловимый шелест.

– Что тут происходит? Зачем вы стоите? – обратился я к ближайшему человеку – пожилому дядьке в смешной соломенной шляпе.

Мужик ничего не ответил, продолжая пялиться на матюгальники. Тогда я тронул за локоть немолодую женщину в сбившемся на шею «газовом» платке.

– Уважаемая, что здесь творится?

Она взглянула сквозь меня пустыми глазами, но вдруг словно вернулась в сознание – глаза приняли вполне осмысленное выражение, даже румянец на щеки вернулся.

– Сообщили, что в полдень будет выступать товарищ Сталин! – негромко сказала женщина. – Вот мы и ждем.

В этот момент динамики захрипели, и вдруг из них полилась музыка. Мужской хор грянул так, что по моей спине побежали мурашки размером с таракана.

Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущённый
И смертный бой вести готов.
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим, –
Кто был ничем, тот станет всем.
Это есть наш последний
И решительный бой;
С Интернационалом
Воспрянет род людской!

После исполнения гимна Советского Союза[29] матюгальники шипели где-то с полминуты, пока из них не раздался уже хорошо знакомый мне по телефонным разговорам голос Вождя:

– Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!

Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы. Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины. Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей родиной нависла серьезная опасность.

Как могло случиться, что наша славная Красная Армия сдала фашистским войскам ряд наших городов и районов? Неужели немецко-фашистские войска в самом деле являются непобедимыми войсками, как об этом трубят неустанно фашистские хвастливые пропагандисты?

Конечно, нет! История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало. Армию Наполеона считали непобедимой, но она была разбита попеременно русскими, английскими, немецкими войсками. Немецкую армию Вильгельма в период первой империалистической войны тоже считали непобедимой армией, но она несколько раз терпела поражения от русских и англо-французских войск и наконец была разбита англо-французскими войсками. То же самое нужно сказать о нынешней немецко-фашистской армии Гитлера. Эта армия не встречала еще серьезного сопротивления на нашем континенте. Только на российской территории встретила она серьезное сопротивление. И если в результате этого сопротивления лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией, то это значит, что гитлеровская фашистская армия также может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии Наполеона и Вильгельма.

Что касается того, что часть нашей территории оказалась все же захваченной немецко-фашистскими войсками, то это объясняется главным образом тем, что война фашистской Германии против СССР началась при выгодных условиях для немецких войск и невыгодных для советских войск. Дело в том, что войска Германии, как страны, ведущей войну, были уже целиком отмобилизованы, и 170 дивизий, брошенных Германией против СССР и придвинутых к границам СССР, находились в состоянии полной готовности, ожидая лишь сигнала для выступления, тогда как советским войскам нужно было еще отмобилизоваться и придвинуться к границам. Немалое значение имело здесь и то обстоятельство, что фашистская Германия неожиданно и вероломно нарушила пакт о ненападении, заключенный в 1939 г. между ней и СССР, не считаясь с тем, что она будет признана всем миром стороной нападающей. Понятно, что наша миролюбивая страна, не желая брать на себя инициативу нарушения пакта, не могла стать на путь вероломства.

Могут спросить: как могло случиться, что советское правительство пошло на заключение пакта о ненападении с такими вероломными людьми и извергами, как Гитлер и Риббентроп? Не была ли здесь допущена со стороны советского правительства ошибка? Конечно, нет! Пакт о ненападении есть пакт о мире между двумя государствами. Именно такой пакт предложила нам Германия в 1939 году. Могло ли советское правительство отказаться от такого предложения? Я думаю, что ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, даже если во главе этой державы стоят такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп. И это, конечно, при одном непременном условии – если мирное соглашение не задевает ни прямо, ни косвенно территориальной целостности, независимости и чести миролюбивого государства. Как известно, пакт о ненападении между Германией и СССР является именно таким пактом.

Что выиграли мы, заключив с Германией пакт о ненападении? Мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора лет и возможность подготовки своих сил для отпора, если фашистская Германия рискнула бы напасть на нашу страну вопреки пакту. Это определенный выигрыш для нас и проигрыш для фашистской Германии.

Что выиграла и что проиграла фашистская Германия, вероломно разорвав пакт и совершив нападение на СССР? Она добилась этим некоторого выигрышного положения для своих войск в течение короткого срока, но она проиграла политически, разоблачив себя в глазах всего мира как кровавого агрессора. Не может быть сомнения, что этот непродолжительный военный выигрыш для Германии является лишь эпизодом, а громадный политический выигрыш для СССР является серьезным и длительным фактором, на основе которого должны развернуться решительные военные успехи Красной Армии в войне с фашистской Германией.

Вот почему вся наша доблестная Армия, весь наш доблестный военно-морской флот, все наши летчики-соколы, все народы нашей страны, все лучшие люди Европы, Америки и Азии, наконец, все лучшие люди Германии клеймят вероломные действия германских фашистов и сочувственно относятся к советскому правительству, одобряют поведение советского правительства и видят, что наше дело правое, что враг будет разбит, что мы должны победить.

В силу навязанной нам войны наша страна вступила в смертельную схватку со своим злейшим и коварным врагом – германским фашизмом. Наши войска героически сражаются с врагом, вооруженным до зубов танками и авиацией. Красная Армия и Красный Флот, преодолевая многочисленные трудности, самоотверженно бьются за каждую пядь советской земли. В бой вступают главные силы Красной Армии, вооруженные тысячами танков и самолетов. Храбрость воинов Красной Армии – беспримерна. Наш отпор врагу крепнет и растет. Вместе с Красной Армией на защиту Родины подымается весь советский народ.

Что требуется для того, чтобы ликвидировать опасность, нависшую над нашей Родиной, и какие меры нужно принять для того, чтобы разгромить врага?

Прежде всего необходимо, чтобы наши люди, советские люди, поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, и отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства, вполне понятных в довоенное время, но пагубных в настоящее время, когда война коренным образом изменила положение. Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечение, их превращение в рабов немецких князей и баронов.

Более того, нам стало известно, что верхушкой германского фашизма разработан специальный план по физическому уничтожению русских, украинцев, белорусов и людей других национальностей, населяющих СССР просто по факту того, что они принадлежат к той или иной национальности. То есть не только тех, кто не захочет и не сможет стать рабами и будет изо всех сил сопротивляться этому, но даже и тех, кто вследствие собственного малодушия, или простой привычки не думать о будущем, или надежды на то, что всегда проносило – и сейчас как-нибудь пронесет, не готов изо всех сил сопротивляться фашистскому вторжению. Лидер германских фашистов Адольф Гитлер публично заявил своим генералам: «Эта война будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке сама жестокость – благо для будущего… Речь идет о войне на уничтожение…»[30]

Дело идет, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том, быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение. Нужно, чтобы советские люди поняли это и перестали быть беззаботными, чтобы они мобилизовали себя и перестроили всю свою работу на новый, военный лад, не знающий пощады врагу.

Необходимо, чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам, паникерам и дезертирам, чтобы наши люди не знали страха в борьбе и самоотверженно шли на нашу отечественную освободительную войну против фашистских поработителей. Великий Ленин, создавший наше государство, говорил, что основным качеством советских людей должно быть: храбрость, отвага, незнание страха в борьбе, готовность биться вместе с народом против врагов нашей Родины. Необходимо, чтобы это великолепное качество большевика стало достоянием миллионов и миллионов бойцов Красной Армии, нашего Красного Флота и всех народов Советского Союза.

Мы должны немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад, все подчинив интересам фронта и задачам организации разгрома врага. Народы Советского Союза видят теперь, что германский фашизм неукротим в своей бешеной злобе и ненависти к нашей Родине, обеспечившей всем трудящимся свободный труд и благосостояние. Народы Советского Союза должны подняться на защиту своих прав, своей земли против врага.

Красная Армия, Красный Флот и все граждане Советского Союза должны отстаивать каждую пядь советской земли, драться до последней капли крови за наши города и села, проявлять смелость, инициативу и сметку, свойственные нашему народу.

Мы должны организовать всестороннюю помощь Красной Армии, обеспечить усиленное пополнение ее рядов, обеспечить ее снабжение всем необходимым, организовать быстрое продвижение транспортов с войсками и военными грузами, широкую помощь раненым.

Мы должны укрепить тыл Красной Армии, подчинив интересам этого дела всю свою работу, обеспечить усиленную работу всех предприятий, производить больше винтовок, пулеметов, орудий, патронов, снарядов, самолетов, организовать охрану заводов, электростанций, телефонной и телеграфной связи, наладить местную противовоздушную оборону.

Мы должны организовать беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов, оказывая во всем этом быстрое содействие нашим истребительным батальонам. Нужно иметь в виду, что враг коварен, хитер, опытен в обмане и распространении ложных слухов. Нужно учитывать все это и не поддаваться на провокации. Нужно немедленно предавать суду военного трибунала всех тех, кто своим паникерством и трусостью мешают делу обороны, невзирая на лица.

При вынужденном отходе частей Красной Армии нужно угонять весь подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться.

В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия.

Войну с фашистской Германией нельзя считать войной обычной. Она является не только войной между двумя армиями. Она является вместе с тем великой войной всего советского народа против немецко-фашистских войск. Целью этой всенародной Отечественной войны против фашистских угнетателей является не только ликвидация опасности, нависшей над нашей страной, но и помощь всем народам Европы, стонущим под игом германского фашизма. В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе в лице германского народа, порабощенного гитлеровскими заправилами. Наша война за свободу нашего отечества сольется с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы. Это будет единый фронт народов, стоящих за свободу против порабощения и угрозы порабощения со стороны фашистских армий Гитлера. В этой связи историческое выступление премьера Великобритании г. Черчилля о помощи Советскому Союзу и декларация правительства США о готовности оказать помощь нашей стране, которые могут вызвать лишь чувство благодарности в сердцах народов Советского Союза, являются вполне понятными и показательными.

Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом. Вместе с Красной Армией поднимаются многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции на войну с напавшим врагом. Поднимутся миллионные массы нашего народа. Трудящиеся Москвы и Ленинграда уже приступили к созданию многотысячного народного ополчения на поддержку Красной Армии. В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создать такое народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защищать свою свободу, свою честь, свою Родину – в нашей Отечественной войне с германским фашизмом.

В целях быстрой мобилизации всех сил народов СССР, для проведения отпора врагу, вероломно напавшему на нашу Родину, создан Государственный Комитет обороны, в руках которого теперь сосредоточена вся полнота власти в государстве. Государственный Комитет обороны приступил к своей работе и призывает весь народ сплотиться вокруг партии Ленина-Сталина, вокруг советского правительства для самоотверженной поддержки Красной Армии и Красного Флота, для разгрома врага, для победы.

Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа – на разгром врага! Вперед, за нашу победу![31]

Голос из репродукторов смолк, но народ продолжал безмолвно стоять на площади, словно ожидая продолжения. Прошло минут пять, прежде чем люди зашевелились и, шепотом обсуждая услышанное, стали расходиться по домам.

Я стоял, словно стукнутый по башке, пытаясь осмыслить речь Вождя. Пока меня деликатно не тронули за рукав. Обернувшись, увидел стоящего рядом военного в фуражке с «васильковым» околышем. Чуть поодаль стояли еще двое чуть помоложе в аналогичных головных уборах и с автоматами на груди. Причем стояли очень грамотно, не перекрывая себе директрисы стрельбы. Ага, вот и «кровавая гэбня» пожаловала!

– Здравия желаю, товарищ батальонный комиссар! – вежливо произнес старший наряда, лениво-привычным жестом кидая правую ладонь к козырьку.

Я скопировал жест гэбэшника, судя по двум «кубарям» на петлицах, – сержанта. Впрочем, это спецзвание приравнивалось к армейскому лейтенанту, если мне память не изменяет.

– И вам не хворать, товарищ сержант госбезопасности! – улыбнулся я.

– Сержант госбезопасности Харитонов, старший патрульного наряда. Районное управление НКВД.

– Батальонный комиссар Дубинин, Особый отдел штаба четвертого корпуса.

– Четвертый корпус? – присвистнул сержант. – Далековато вы забрались. Что вы здесь делаете?

– Следовал в Минск, в штаб фронта. Недалеко отсюда мою машину обстреляли и повредили, пришлось идти пешком.

– Предъявите документы! – скомандовал сержант, окидывая меня нарочито-подозрительным взглядом.

Интересно, ему такой взгляд по должности положен или он нарочито «бутафорит» – наверняка ведь успели все мои «особые приметы» срисовать, пока я, открыв рот, речь Вождя слушал. И запыленные сапоги, и нештатную кобуру, а уж здоровенный чемодан только слепой бы не увидел. К тому же, как мне показалось, я оказался единственным военным на площади.

– Пожалуйста! – Я неторопливо снял с плеча ремень, на котором висел чемодан, поставил «контейнер с ОЧЕНЬ важными бумагами на землю и достал из кармана свое удостоверение. Интересно, а здесь, у профессионала, оно пройдет проверку?

Сержант взял «корочки» и сразу отступил на два шага назад, а его бойцы чуть сместились, компенсируя перемену взаимного местоположения. Старший наряда принялся внимательно изучать удостоверение, изредка поднимая на меня глаза – то ли для того, чтобы убедиться в том, что я спокойно стою на месте и не пытаюсь сбежать, то ли для сверки с фотографией.

– Извините, товарищ батальонный комиссар, но вам придется пройти с нами! – безапелляционным тоном заявил сержант минуты через три, отработанным жестом отправляя мои «корочки» в свой карман.

«Все-таки Штирлиц прокололся! – весело подумал я. – Вот только что меня выдало? Балалайка в руках или парашют за спиной? А впрочем, какая, на хрен, разница? Мне ведь все равно именно ТУДА и надо».

– А вы свои документы мне не покажете? – на всякий случай решил подстраховаться я. – А то, знаете ли, мне уже довелось сталкиваться с немецкими диверсантами, одетыми в нашу форму…

Харитонов, всем своим видом показывая, где он видел таких наглых граждан, как я, достал и, не давая мне в руки, раскрыл и поднес к лицу свое удостоверение. Вроде бы всё правильно: сержант госбезопасности Харитонов Вадим Захарович, управление НКВД по Клецкому району.

Я удовлетворенно кивнул и сказал:

– Конечно, товарищ сержант госбезопасности, идемте!

Харитонов убрал «корочки» в карман и слегка посторонился, неявно указывая вектор для движения.

– Тем более что у меня к вашему начальству разговор серьезный есть! – добавил я, перекидывая через голову чемоданную «сбрую», уже изрядно натершую плечо.

Сержант на мой неожиданный пассаж отреагировал спокойно, только слегка поднял от удивления бровь. Дождавшись, когда я приведу свою поклажу в походное положение, старший быстро пошел куда-то в сторону от главной улицы. Я последовал за ним. Бойцы дисциплинированно шагали позади меня, по прежнему в полной боевой готовности.

Минут через десять мы подошли к невзрачному двухэтажному домику с семью окнами по фасаду. Именно такой тип домов доминировал в центре этого города. Только на окнах других виденных мной сегодня учреждений не было стальных решеток. Возле входной двери под зеленым козырьком неподвижно замер часовой с винтовкой у ноги, внимательно и строго посмотревший на нашу компанию. Сразу за головой бойца на стене висела табличка с надписью: «Управление Народного комиссариата внутренних дел по Клецкому району Барановичской области Советской Социалистической Республики Белоруссия».

– Стойте здесь! – обернувшись, приказал сержант, а сам пошел к двери.

Я послушно остановился шагах в десяти от входа. Гэбэшник обменялся с часовым репликами и махнул нам с конвоирами рукой, мол, можно продолжать движение.

«Они в самом деле паролем и отзывом обменялись? – поразился я. – Они ведь из крохотного районного управления, должны друг друга в лицо знать! Выходит, что «орднунг» не только немцы используют».

Мы вошли в небольшой «предбанник» или, если выражаться на аглицкий манер, «холл». У правой стены стоял поцарапанный стол с громоздким телефонным аппаратом, за которым сидел молодой парень с «голыми» петлицами и чистил разложенный перед ним на тряпице «Наган». На левой стене красовался небольшой портрет Сталина. Я не преминул незаметно подмигнуть Вождю: «Скоро увидимся, Иосиф Виссарионович!» Проход к дальней от входа стены перегораживал деревянный барьерчик с калиткой.

«Ничего себе у них тут охраны! – почему-то возмутился я. – А кто улицы патрулирует? Немцы где-то рядом с городом, а они тут в секретный объект играют!»

– Кстати, сержант, я пришел с востока! – негромко сказал я в спину старшего наряда. – Немцы в пятнадцати километрах от города!

Сержант недоверчиво скривился и задал наиболее дурацкий в данной ситуации вопрос:

– Там вот прямо пешком пятнадцать километров и шли?

– Так вот прямо и шел! – спокойно кивнул я. – А до того ехал на машине. Машину обстреляли и повредили, пришлось ее бросить. Но до этого я парочку мотоциклов сшиб. Если не хотите, чтобы немцы внезапно ворвались в город, пошлите разведку в восточном направлении. Счет времени, может быть, уже на минуты идет!

Сержант покачал головой, но, малость подумав, снял трубку телефона, причем прикрыл микрофон рукой, невнятно назвал номер вызываемого абонента и через несколько секунд, дождавшись соединения, начал приглушенно бубнить что-то про угрозу парашютного десанта и необходимость проверить эту информацию, выслав группу на шоссе.

«Молодец Харитонов, прислушался к голосу разума! – похвалил я гэбэшника. – Не все еще потеряно!»

– Идите за мной, товарищ батальонный комиссар! – приказал сержант, закончив разговор.

Что интересно – оба бойца-автоматчика так и остались в «предбаннике», а для меня открыли калитку. Но не успел я в нее зайти, как сидевший у барьера часовой равнодушно-буднично буркнул:

– Оружие!

– Оружие придется оставить здесь! – перевел его реплику Харитонов, незаметным, как ему показалось, движением отводя руку назад, к своему пистолету.

Я пожал плечами и вынул из кобуры «Браунинг». Оба гэбэшника так и впились в него взглядом. Ну да, пистолет-то нештатный.

– Трофейный! – пояснил я, протягивая оружие сержанту рукояткой вперед.

Гэбэшник осторожно, двумя пальцами, принял «Браунинг» и спросил:

– У вас есть еще оружие?

Я отрицательно мотнул головой. Ну не считать же за такое раскладной ножик?

– Взрывчатка? Яды? – продолжил спрашивать Харитонов.

«Ага, взрывчатка, яды… шпионская рация, шифры и коды! – про себя хихикнул я. – Золото-валюта, пароли и явки! Задекларировать мою самодельную зажигательную бомбочку или не стоит? Пожалуй, не буду – лишний ажиотаж вызовет».

– Ничего нет! – сказал я вслух.

– А что в чемодане? – не унимался сержант.

– Секретные бумаги. Вам показать не могу – соответствующего уровня допуска у вас нет.

К моему удивлению, Харитонов только кивнул, словно так и надо. А я уже настраивался на скандал, подумав, что мне тут же немедленно прикажут показать, что внутри контейнера.

– Идите за мной! – скомандовал сержант, устремляясь в дверь напротив входа. За ней оказалась узкая двухпролетная лестница, ведущая на второй этаж. Тут гэбэшник притормозил и жестом предложил мне топать вверх, а сам пристроился позади. Ну, правильно: а вдруг я все-таки шпион-диверсант и ударю его сзади по башке чем-нибудь тяжелым? К примеру, чемоданом!

Едва я ступил на верхнюю площадку, сержант снова скомандовал:

– Налево по коридору!

Я послушно последовал в указанном направлении. Коридорчик был узкий, едва двум не особенно широкоплечим людям развернуться. Окошко имелось только в торце, по обеим сторонам – глухие двери с номерками. Едва я миновал «нумер десять», Харитонов скомандовал:

– Стойте!

Я остановился и начал поворачиваться назад. А сержант постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, сразу распахнул ее и коротко доложил невидимому обитателю кабинета:

– Привел, товарищ лейтенант!

– Заводи! – раздалось из помещения.

– Проходите! – Это уже Харитонов обращается ко мне.

Ладно, прохожу…

Небольшой, «квадратов» в десять, кабинетик. Обстановка спартанская – стол напротив двери, перед ним не прикрученная к полу табуретка, а два обычных канцелярских стула, довольно сильно потертых. На левой стене – обязательный портрет Сталина, на правой – большая крупномасштабная карта. Судя по надписи поверху, Барановичского района Советской Белоруссии. В углу на табуретке (той самой?!) небольшой сейф.

«Интересно, а почему лик Вождя висит именно на левой стене, как в «предбаннике»? Здесь существуют нормативы по развешиванию портретов? – мельком подумал я. – А где же портрет наркома? Товарища Берии? Или он в обязательный перечень не входит? Недоработка…»

– Здравия желаю, товарищ батальонный комиссар! – первым приветствовал меня хозяин кабинета, немолодой седой мужчина с явно несоответствующей возрасту одинокой «шпалой» в петлицах. Даже если пересчитать его спецзвание на армейский «табель о рангах», мое звание покруче будет[32]. – Присаживайтесь!