/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Тайный город

Тайный Город – твой город (сборник)

Рамиль Юсупов

Тайный Город… Книги Вадима Панова позволили нам заглянуть в заботливо укрытую от посторонних глаз обитель потомков древних властителей Земли, что раскинулась среди огромного мегаполиса на берегах Москвы-реки. Множество древних тайн открылось изумленным читателям, но еще больше возникло вопросов. В сборник вошли рассказы дюжины новых авторов – победителей конкурса «Тайный Город – твой город-2009». Свет их таланта заставил заиграть новыми красками древние стены Тайного Города!

Паутина противостояния Эксмо Москва 2010 978-5-699-40425-4

Тайный Город – твой город (сборник)

Тайный Город

Нелюди

Алексей Ясенев

Догони себя

Ратмир стоял, как на эшафоте.

Кто-то подходил, бормотал ободряюще, хлопал по плечу, кто-то небрежно толкал. А Ратмир стоял, ничего не видя и не слыша.

Были стыд и злость – на себя.

На зубах хрустел песок. Очень хотелось кого-нибудь ударить.

– Дамы и господа, – сообщил из динамиков жизнерадостный голос, – имена победителей третьего отборочного тура экстремального ралли Тайного Города и сумму набранных ими очков вы можете видеть на левом табло. Напоминаем, в финал выйдут команды, набравшие в прошедших заездах в сумме более ста баллов! Список участников финала появится на правом табло…

– Ты! – резкий окрик вывел люда из оцепенения. Захлопнутая дверца заставила задребезжать стекла его «уазика». Янина, штурман, была белой моряной, но, взглянув в ее искаженное яростью лицо, Ратмир невольно подумал, что она вот-вот накинет боевую шкуру прямо здесь, посреди трека. – Ты это видишь?! – она махнула рукой в сторону табло. – Мы пятые! Объясни мне, Ратмир, почему? Молчи! Я тебе сама скажу, почему! Потому что тебе плевать на план гонки, тебе плевать на штурмана, тебе вообще на все плевать! А теперь ты видишь, кто на первом месте?!

Орали зрители. Ратмир разглядывал до мелочей знакомую эмблему спонсора на капоте: «Автосервис Ламара Хамзи: новая жизнь вашего мотора». Эмблема была заляпана грязью, как вся машина.

«Ламар тоже будет в бешенстве», – отрешенно подумал люд.

– На первом месте этот… – моряна проглотила ругательство, – темный со своей челкой! А там могли быть мы, если бы ты не начал импровизировать!

Упрек попал в цель.

«Темный и его челка» допустили ошибку, у Ратмира и Янины был шанс обойти их, и люд ухватился за редкую возможность, понадеялся на удачу. Шанс оказался призрачным, ошибка соперника – провокацией, и теперь приходилось пожинать горькие плоды: пятое место в сегодняшнем заезде резко снижало шансы на окончательную победу.

– Мы в финале, – голос был хриплым, словно он долго кричал.

– И что мы там будем делать?! Гляди, сколько баллов ты заработал сегодня! Короче. Ищи себе другого штурмана!

– Финал послезавтра.

– Твоя проблема! Не надо было вообще связываться с тобой… предатель, – последнее слово Янина бросила хлестко, словно пощечину, резко развернулась и зашагала к выходу с поля. Возле ограждения ее ждала компания друзей. Ратмир поймал разозленный взгляд моряниного бойфренда и криво ухмыльнулся: пусть только подойдет. Хотелось уже не просто ударить – убить.

– Торопитесь, ставки на финальный заезд уже принимаются! – комментаторам были безразличны чувства проигравших гонщиков.

Бились по ветру пыльные флаги. Моряна была права от начала до конца.

«Предатель».

За этим обычно следовало: «Где ты был, когда в «Лунную Фантазию» мы гибли на стенах дворца?»

Внедорожник едва ощутимо вибрировал, как загнанная, измученная лошадь. Люд положил ладони на остывающий капот и перевел взгляд на табло. «Вега и Александра» – гордо красовалось на верхней строчке. Темноволосая голова победителя возвышалась над стайкой репортеров невдалеке, оттуда же доносился звонкий, задорный смех «челки».

– …а сейчас слово нашим спонсорам! Компания «Неприятные ощущения» – туры для любителей необычного отдыха! В любой уголок мира! Финалистам – специальные скидки!

Ратмир сел в машину и осторожно завел мотор. Проигрышем сегодняшние неприятности не исчерпывались: впереди был еще еженедельный семейный ужин. Обязательный и ненавистный.

«Неудачник. Пустое место».

– Неудачник. Проиграть в каких-то гонках! – презрительно бросила Чеслава, устраиваясь напротив.

– Брось, сестренка, он просто еще маленький, – Велемира уселась за стол рядом с сестрой. – Маленький…

– …неудачник!

Дружинницы расхохотались. Ратмира передернуло. Семейный ужин начинался как обычно.

– Слава, Велька, привет, – Цветана впорхнула в столовую, плюхнулась на стул, сразу же перебив запахом духов доносящиеся из кухни ароматы. – Мелли еще нет? А о чем разговор?

– Цветана! Что это за человские клички! Как ты называешь сестер! – Мать величаво подплыла к столу и подставила дочери щеку для поцелуя. – Мелания немного задержится, ее муж, обер-воевода…

– Мам, мы все знаем, кто муж Мелли. Лучше смотрите, что мне подарили! Антиквариат! Этому кулону четыреста лет, я ювелиров спрашивала, гляньте, какие изумруды!

– И что ты за него пообещала?

– Ну тебя, Велька! Ничего я не обещала! Не отказываться же, такая прелесть, все обзавидовались.

– Всего четыреста? Фея из приличной семьи не должна принимать такие дешевые подарки!

– Ты, как всегда, права, мамочка. Слушайте, мне тут Янина звонила…

– Опоздала, мы уже в курсе! Наш братишка проиграл даже Красным Шапкам.

– А в тех гонках участвуют Шапки? Фу…

– Там небось и Шапки, и осы, и челы, и всякое прочее…

– Мои дорогие, что за разговоры за столом! Сейчас придет Мелания, с ней дети, а вы про каких-то дикарей!

– Так ее же еще нет! Кстати, почему?

– Ты в своей дружине совсем отстала от жизни, Славка! Мелли будет в свите Всеславы на королевской свадьбе!

– Вот что значит выгодный брак, девочки!

– А давайте Ратмира выгодно замуж отдадим, а?

– Заткнитесь!

Над столом повисла тишина.

– Сын, – тон матери замораживал не хуже, чем «Дым ледяных вершин», – что ты себе позволяешь? Немедленно извинись перед сестрами. И впредь помни…

Следовало помолчать, тогда ужин мог закончиться относительно мирно. Но Ратмира уже нес поток долго копившейся яростной горечи, в котором сегодняшнее поражение стало последней каплей.

– Что помнить? Свое место?

– Вот именно! – Чеслава вскочила, зазвенело столовое серебро. – Молчи и радуйся, что я вообще сижу с тобой за одним столом!

– Большая честь!

– Ты…

– Кто? Давай, скажи!

– Предатель! Неудивительно, что ты гоняешь по грязным лужам вместе с каким-то отребьем, что тебе еще делать! Ты трус! Где ты был, когда в «Лунную Фантазию» мы гибли на стенах дворца?! Когда твой отец…

– Я знаю, где я был в «Лунную Фантазию», – Ратмир исподлобья смотрел на сестру. – И ты знаешь. А вот где были вы, когда он погиб?!

Вокруг стиснутых кулаков дружинницы затрепетали зеленые сполохи.

– Сын, отправляйся в свою комнату, немедленно!

– Ни одна люда никогда не пойдет за тебя замуж! – жестко припечатала Чеслава; изумрудное мерцание нехотя угасло.

– Разве что какая-нибудь ненормальная, вроде той твоей парикмахерши, – ехидный выпад младшей сестры догнал Ратмира в спину.

Уходя, он хлопнул дверью так, что вздрогнул дом.

Московские улицы пустели, время, наверное, приближалось к одиннадцати. Он давил на педаль газа, не понимая, куда так летит, еле замечая светофоры, и, только остановив машину на знакомой улице, осознал, где оказался. «Студия красоты «Феникс» – неярко и уютно переливалась бликами вывеска на одном из домов.

Застилающее глаза бешенство немного улеглось.

Внутри салона было темно, витрину и стеклянные двери закрывала решетка. А на краю мрака и падающего с улицы неверного света, с той стороны туманного стекла угадывалась тонкая девичья фигурка. Из закрытого салона, из-за решетки на Ратмира смотрела хозяйка «Феникса».

«Какая-нибудь ненормальная, вроде той твоей парикмахерши!»

Всемила.

Уезжать было бы невежливо. Ратмир поднялся на крыльцо салона, она ждала на пороге.

– Доброй ночи, – в голосе не слышалось ни удивления, ни досады, как будто появление в полночь клиента, пусть и постоянного, было чем-то обыденным.

– Доброй.

– Стрижка? Укладка?

– Да, – он ухватился за эту мысль, поскольку вразумительного объяснения позднему визиту не находилось. – То и другое. Срочно. Если не затруднит.

– Проходи, – девушка посторонилась. – Дорогу знаешь.

Всемила.

Весь Зеленый Дом знал ее историю. Знал и Ратмир.

Людь, потерявшая власть над планетой, мечтала вернуть былое могущество. Кто владеет знанием – владеет миром, кто видит будущее – способен изменить его. Много сотен лет люды вели генетическую линию своей величайшей предсказательницы, королевы Изары, ожидая, что родится столь же талантливая провидица.

Родилась Всемила. Генетическая ошибка. Брак эксперимента.

Рядом с яркими соотечественницами она казалась ночным мотыльком: слишком светлые, почти белые волосы, зеленые глаза, всегда скрытые в тени полуопущенных ресниц; она жила, словно отделенная от мира, словно накрытая стеклянным колпаком. Ее магические способности еле доходили до уровня феи. Ее способности предсказателя проявлялись приступами, с которыми едва справлялся рассудок. Людь признала неудачу и оставила Всемилу в покое. Она стала одним из лучших парикмахеров-стилистов Москвы.

Глядя на девушку, Ратмир всегда ощущал смутную неловкость и безотчетную жалость, ему казалось, что радости жизни обходят ее стороной.

– Ратмир, я спросила, как тебя подстричь?

Вздрогнув, он вернулся к реальности.

– Все равно. На твой вкус. Как всегда.

– Но сегодня ведь особый день, не как всегда.

– Почему? Что-то случилось?

– Обычно ты приходишь по записи.

– Да, но… подстриги как-нибудь.

Она кивнула; защелкали ножницы.

– Всемила, я могу спросить?

– Конечно. Многие, приходя сюда, хотят задать вопрос или услышать совет. И наши, и те, кто не знает о Тайном Городе. Я привыкла.

Это было внове.

– Потому что ты предсказательница?

– Нет, – она улыбнулась, – потому что я парикмахер. Маникюрша, например, говорит то же самое. Но ты ходишь ко мне уже больше трех лет, а спросить о чем-то решил впервые. Я слушаю.

– Скажи… – уже начав фразу, он передумал и закончил иначе: – У тебя нет на примете знакомого штурмана для финала ралли на послезавтра?

Вопрос прозвучал абсурдно, однако Всемила не удивилась.

– Увы, нет. А что случилось с прежним штурманом?

– Она ушла.

Ножницы на мгновение остановились.

– Она бросила тебя накануне финала?

Дипломатические тонкости были Всемиле чужды. С другой стороны, лучше уж прямота, тем более что в тоне девушки слышалось искреннее осуждение поступка моряны.

– Что теперь говорить… буду искать другого, – он постарался, чтобы слова прозвучали небрежно, но получилось плохо: никакого другого штурмана не было, и он не представлял, кто мог бы захотеть им стать. – Забудь.

– Конечно, – она включила фен. – Тем более что ты хотел задать совсем другой вопрос, ведь так?

«Гори оно все зеленым пламенем!»

– Каково это, когда все вокруг думают, что знают, что наконец-то узнали, кто ты есть на самом деле?

Она не задумалась ни на секунду.

– Это нелегко и неприятно. Но если не обращать внимания, то терпимо.

Не обращать внимания…

«Где ты был, когда мы гибли на стенах дворца?»

Быстротечный кризис, завершившийся бойней «Лунной Фантазии», застал Ратмира на этапе Гран-при одной человской гонки. На крайне неудачном этапе: машина перевернулась, загорелась, люд едва успел выскочить сам и вытащить штурмана-чела. Сотовый, ноутбук и «дырка жизни» остались в погибшем внедорожнике. И всю ту ночь, когда над Лосиным островом бушевали ветры, рожденные столкновением магических полей, всю ту ночь, когда Людь платила по счетам, платила с отчаянной, горькой гордостью, платила втридорога, не прося о скидке… Всю ту ночь Ратмир просто ничего не знал.

Он прилетел в Москву через день и сразу оказался предателем.

– Увы. Мне не подойдет твой совет.

– Сегодня – конечно, нет, – смутить ее не могло ничего. – Я закончила. Посмотри в зеркало.

Увиденное заставило Ратмира недоуменно нахмуриться.

– По-моему, я остался таким же, каким и был.

– Да, я всего лишь немного освежила кончики волос. Ты не изменился. Даже если все вокруг будут утверждать обратное, ты ведь знаешь, что не изменился?

Он глубоко вздохнул. Спокойствие, которое излучала Всемила, и ее участие некоторым образом примирили его с самим собой.

– Спасибо.

Ее взгляд был легок и неуловим, как лунный блик.

– Ратмир… если ты не найдешь штурмана… я могу взять пару дней выходных.

– Трасса ралли – сто пятьдесят миль и состоит из пяти этапов по тридцать каждый, – поминутно косясь на спутницу, Ратмир рассказывал давно затверженные наизусть правила. Светало; они стояли у старта. Всемила рассеянно оглядывала пустые трибуны. Видеть ее вне салона было непривычно, и Ратмир не раз и не два уже корил себя за порыв, побудивший его взять штурманом девушку не от мира сего. – Первый и финишный этапы здесь, а еще три отрезка – спецучастки, они отделены стационарными порталами, время прохождения которых фиксируется, и гонщик получает определенное количество очков, максимум – пятьдесят баллов за гонку, и еще десять дается за первое место на финише. Заклинания и артефакты запрещены, больше никаких правил нет. Старт – туда, на запад, финишируем с востока. Спецучастки могут быть где угодно по планете, информацию о них участники получают за сутки перед гонкой. Завтра у нас будут… – он покосился на экран коммуникатора, – высокогорное плато в Тибете, участок по краю Сахары и Камчатка. «Тиградком» ведет прямую трансляцию. Смотри, – на экране сменяли друг друга фотографии будущей трассы. – Первый и последний этапы я пройду сам, но на остальных не обойтись без штурмана. Прогнать весь маршрут мы не успеем, но сложные места…

– Да.

– Что «да»?

– Да, не успеем, если будем стоять тут. Поехали?

Чтобы успокоиться, он начал мысленно считать до десяти, но на счете «четыре» сбился: над дальним лесом показался краешек солнца, и белые волосы Всемилы вспыхнули нереальными перламутровыми бликами.

…Тонко, надсадно свистел горный ветер. Идти было невозможно, так впивались в подошвы острые камни.

– За тридцать миль эта дорога порвет нам покрышки в лохмотья. Эй!

– Посмотри, Ратмир.

Плато неуловимо переливалось красным и карим, заснеженные склоны гор словно стекали к каменистой равнине.

– Да, красиво. Шоколадка с мороженым.

Она тихо засмеялась.

– Я не о том. Земля разноцветная. Значит, почва разная. Должны быть участки без осколков.

– Во-первых, как ты определишь оттенок дороги под колесами? А во-вторых – почему «должны»?

– Не может же абсолютно все быть плохо, правда?

…Холмистая бурая местность с редкими кустами мало походила на золотое песчаное море.

– Сплошные спуски и подъемы, не разгонишься. – К тому же машину то и дело заносило. – Проедем пару раз, я введу трассу в навигатор, тебе останется только подсказывать повороты. Хорошо?

– Хорошо, – она смотрела в сторону. Внедорожник взобрался по склону, и перед людами открылась череда однообразных холмов, простиравшаяся во все стороны, сколько хватало глаз. Одинаковость сбивала с толку, мешала рассчитывать расстояния. – Наверное, сложно одновременно вести машину и выбирать путь?

Холм, поначалу показавшийся пологим, издевался над Ратмиром. К отвлеченным разговорам местность не располагала.

– Да, сложно, и что?!

– Если маршрутом займусь я, тебе будет легче.

– Проще доехать самому, чем…

– Чем доверять? Это только спорт, не твоя жизнь.

– Этот спорт теперь и есть моя жизнь!

– Тогда – если ты хочешь выиграть гонку – придется доверить свою жизнь мне, Ратмир.

Спуск наконец закончился. Люд заглушил мотор и почувствовал, что весь взмок. Что зря сорвался на Всемилу. Понял, что сказал. И понял, что она ответила.

– Есть идеи?

– Пока нет. – Тень улыбки трепетала на ее губах. – Давай подумаем?

…На Камчатке день только приближался к середине.

Им удалось найти приличную дорогу по узкой полосе пляжа вдоль мелкой быстрой речки. Внедорожник шел ходко; в отдалении переливались на солнце клубы пара над Долиной Гейзеров.

– В завтрашней гонке будут участвовать восемь команд, но всерьез опасаться нужно только двоих – Вегу и Клауса фон Эверса. Чуд ездит, как чуд, – напролом. Но пилот он хороший, в последнем заезде был вторым. Штурманом у него кузен. У нава штурмана зовут Александра, Алекс. Она чел, очень опытная экстремалка. А сам нав… кто его знает? Он, наверное, сто лет за рулем. Мы умрем от старости, а он все еще будет гонщиком. Пока не надоест, – Ратмир невесело усмехнулся. – Фаворит.

– Как он держится, победив?

– По-разному. Иногда может подойти и поблагодарить за гонку, пожелать удачи. А может бросить мимоходом какую-нибудь такую фразу, что, будь моя воля, – убил бы на месте. Кто разгадает темного?

– Мы должны.

Джип попал колесом в яму. Ратмир помянул кошмары Спящего. Всемила сделала пометку на карте.

– Мы должны выиграть заезд, – проговорил он, выравнивая внедорожник. – Пройти контрольные точки в тройке лидеров и финишировать первыми. И если Вега и фон Эверс вдруг проедут хуже, чем обычно, у нас появятся какие-то шансы на победу в ралли… а это так же реально, как то, что Спящий проснется завтра. У них отличные моторы, и…

– Ты их уже обыгрывал? Обыграешь еще раз.

– Вообще-то обогнать нава мне еще никогда не удавалось.

– Завтра обгонишь впервые.

– Это предсказание?

– Конечно.

…В Москве было темно и хлестал бесшабашный летний ливень. Дом встретил Ратмира холодом, мать – очередной нотацией. Запершись у себя в комнате, он вдруг подумал: ждал ли кто-то дома Всемилу?

Дождь поутих и уютно шуршал за окном всю ночь.

– Старт!

Разбрызгивая из-под колес фонтаны воды и грязи, восемь тяжелых машин рванулись с места.

Старт. Восторг и кураж, и упоение – битва, но не война. Сражение – но не убийство.

Победа или поражение – по-настоящему.

По размокшей от ночного дождя дороге восемь машин наперегонки мчались к лесополосе: первый портал, первая контрольная точка, был на противоположной ее стороне. На этом этапе все решала скорость.

– Длинный подъем, – Всемила говорила отрывочными фразами; больше ее волнение не проявлялось никак. – Миля до поворота вправо.

Раскисшая, в рытвинах, дорога плавно поднималась. Машины шли кучно, стараясь прорваться вперед, пытаясь не пропустить вперед соперников. Ратмир подрезал одного, сумел проскочить между третьим и шестым. Впереди оставались еще двое – и черный «Лендровер» Веги, с самого старта возглавлявший гонку.

– Пятьсот ярдов. Перестраивайся в левый ряд.

Подъем закончился, теперь дорога шла по гребню насыпи. С обеих сторон вниз уходили глинистые обрывы.

– Триста ярдов до поворота. Перестраивайся!

– Зачем?!

Машины растягивались в линию, готовясь входить в правый поворот по его внутренней, короткой части; то же намеревался сделать и Ратмир.

– Двести ярдов. На внешний край!

Они находились в центре пелетона, выходить на внешний радиус означало потерять время на маневрирование и на сам поворот. В паре миль впереди начинался лес, и по ведущей через него колее машины могли двигаться только по одной – а сразу за лесом стоял первый контрольный пункт, и подойти к нему Ратмир должен был минимум вторым.

– Такие повороты проходят через апекс!

– Сто ярдов! Перестраивайся!

Он успел.

Вывернуть руль, выровнять машину, погасить скорость – чтобы не перевернуться на широкой дуге.

– Смотри!

Шесть внедорожников неслись по внутренней стороне дороги, и только две по внешней: Ратмир, замыкающий, – и стремительно терявший лидерство «Лендровер».

Это заняло секунду.

Возглавившие гонку номер семь и шедший к нему вплотную шестой первыми вошли в поворот, и участок насыпи, подмытый ночным ливнем, съехал вниз, увлекая незадачливых гонщиков на дно оврага. Темные вспышки спасательных порталов подхватили их на полпути.

Остальные успели: кто свернуть, а кто – затормозить; образовавшийся затор мелькнул в зеркале заднего вида и остался позади.

Обвал отъел добрую половину ширины дороги.

– Лес, – удовлетворенно сообщила штурман.

Внедорожник Веги уже скрылся за деревьями.

– Рано радоваться, – выдохнул Ратмир сквозь стиснутые зубы, напоминая об этом скорее самому себе.

Первый портал вывел гонщиков на Камчатку.

Контрольную точку в пустыню люды прошли третьими: разъяренный неудачей на предыдущем этапе Клаус фон Эверс, второй фаворит гонки, сумел наверстать отставание, а на последней миле обошел даже Вегу. Постепенно сокращали разрыв и остальные гонщики, но чуд гнал так, словно вознамерился разбить собственный «Туарег». Помешать ему Ратмир не сумел. Нав же, по-видимому, решил просто не связываться с самоубийцей и сравнительно легко отдал первенство в этапе.

Унылые пустынные холмы слегка поумерили чудскую лихость: фон Эверс уступил первое место, но уступать дальше не желал. Ратмир боролся отчаянно. Всемила, бледная, напряженная, будто тетива лука, со светлой прядью, выбившейся на глаза, вела его по намеченному накануне маршруту, почти не глядя на навигатор, наизусть помня всего однажды пройденную трассу, и не ошиблась ни разу. Если чуд надеялся на неопытность штурмана соперника, то надежды его пропали втуне.

А контрольная точка с каждой секундой становилась все ближе.

Три машины, маневрируя, то разгоняясь, то притормаживая, рвались вперед, к пологой гряде, прорезанной узкой щелью перевала. Там, между невысоких, но отвесных краев находился портал. Там сходились в одну три дороги.

Ратмир понял, что не успевает.

– Вверх, по склону наискосок! К порталу!

Он выполнил команду штурмана, не успев ее осознать, и, выполнив, понял, что она бессмысленна: поднявшись по склону, он окажется около перехода первым, но жалких два-три ярда обрыва станут непреодолимым препятствием. Он не сумеет спуститься, а только постоит на гребне холма, провожая упущенную победу. Окажись впереди открытая ровная местность, можно было бы рискнуть и спрыгнуть, но здесь, на узком извилистом перевале, они врежутся в противоположный склон…

Ровная местность.

«Идиот!»

Портал стремительно приближался, верхняя граница его была вровень с краями расщелины. Ратмир вел «уазик» по самой кромке.

– Сейчас!

Разогнавшийся внедорожник слетел с обрыва и врезался в темный вихрь в самом его центре…

…и скрежет тормозов разорвал тишину над Тибетом. Машина накренилась, развернулась, но удержалась. Остановилась.

– Мы первые. Второй – через… вот. И третий.

«Лендровер», а за ним «Туарег» выехали из портала и, набирая скорость, помчались через плато.

– Поехали. Поворачивай на два часа, потом прямо.

Накануне они все же сумели найти участки почвы, на которых можно было бы не опасаться за целость шин, но, на взгляд Ратмира, земля без каменных осколков по виду не отличалась ничем.

– Как ты выбираешь места, где можно проехать? Они же вблизи все одного цвета.

– Это нетрудно. Не сложнее, чем отличить тон «пепельный блонд» от жемчужного, – рассеянно отозвалась она. – Правее. Потом ярдов триста прямо. Кажется, нам удалось их разозлить.

– А разве мы не этого добивались? Теперь бы только не очень отстать. И надо удержаться третьими до конца этапа.

– Поворот на девять часов, и прямо до того валуна. У нас фора почти четверть часа. Кроме того, – она подняла взгляд от экрана навигатора, – в Москве снова дождь. Догоним.

Осторожно, по изломанной траектории, они пересекли плато. Нав и чуд за это время ушли вперед почти на две мили. Подтягивались и остальные гонщики, Ратмир почувствовал, что начинает нервничать. Пока ему удавалось держать третье место, но долго так продолжаться не могло.

Четвертый портал, в заброшенный карьер, в подмосковный ливень, пришелся как нельзя кстати.

– Вот теперь – гони!

Напоминания были излишни. Ратмир стиснул зубы и до упора вдавил педаль газа.

Ради таких минут он и участвовал в гонках. Просчитать трассу, пройти ее, добиться преимущества – и выиграть. Отыскать путь там, где его нет. Чувствовать хмель в крови и крылья за спиной. Быть сильнее дороги и бездорожья.

Серые стены карьера постепенно сходили на нет. Внедорожник вылетел на размокшее поле, которое собрало, казалось, все буераки и колдобины мира. Впереди, невидимые пока, оставались соперники.

– Полторы мили! И двадцать четыре – до финиша!

Визг шин. Резкий, неожиданный крен вправо. Восторг и страх в расширенных глазах Всемилы.

Поле плавно перешло в залитые водой распадки.

– Налево, в лощину. Смотри! Мы вторые!

Когда-то бордовый, а теперь покрытый грязью «Туарег» буксовал, уткнувшись в низкие кусты.

– Девятнадцать миль до финиша! Четыреста ярдов до лидера!

Лощина виляла из стороны в сторону. Веер брызг из-под колес смешивался с дождем. Преодолев склон, Ратмир вывел внедорожник на грунтовку. «Лендровер» на секунду мелькнул впереди и скрылся за поворотом.

– Триста ярдов, триста пятьдесят. Он уходит!

По пересеченной местности Вега двигался осторожно, сберегая потрепанные покрышки, но на относительно твердой дороге разгонял машину, пытаясь увеличить разрыв. И хотя Ратмир имел преимущество в маневренности, ему противостоял чудовищный водительский опыт нава, и дистанция между гонщиками сокращалась медленно. Слишком медленно.

– Миля до финиша!

Последняя миля – через ровное, как стол, поле.

«УАЗ» люда и «Лендровер» нава шли голова в голову. Вдалеке показались и начали стремительно расти трибуны.

– Ратмир, я больше ничем не смогу помочь.

«Где ты был, когда в «Лунную Фантазию»…»

«Это нелегко и неприятно, но…»

«…не может же абсолютно все быть плохо, правда?»

– Ты держись, – хрипло прошептал он.

Привкус крови во рту из прокушенных губ. Алые брызги заходящего солнца на ветровом стекле.

Один рывок.

Никого впереди – только финиш.

Лишь когда перед ним мелькнул клетчатый флаг, Ратмир поверил, что выиграл.

Остановиться он сумел не сразу.

– Мы первые? – Всемила едва шептала, он скорее догадался, чем услышал. – Мы победили?

Мотор устало затих. Вставать, выходить из машины не было сил.

– Только в этапе. Но… – окончательные результаты не объявляли, пока не финишировали все участники, но Ратмир мог сосчитать и так, – мы не выиграли ралли. Мы вторые по сумме очков, а если б не авария рыцаря, были бы третьими.

– Прости. Я не могла сделать большего.

– Большего не смог бы никто. Всемила, – он тоже еле шептал, – ты ведь умеешь предсказывать. Почему ты скрываешь это? Зачем ты позволила всем думать, будто…

– Там, на трассе, ты доверил мне свою жизнь. Жалеешь?

Тонкие пальцы девушки чуть дрожали, когда он взял их в ладони.

– Нет.

– Я не предсказатель. Я видела, что будет… только однажды. И больше не хочу. Если не видеть то будущее, оно не случится. Обещаю. Но, Ратмир, я… я бы очень хотела, чтобы в будущем…

– Ты поедешь со мной еще? – тихо спросил он, не выпуская ее руку.

Она вздрогнула – и кивнула, поняв не сказанное вслух.

– Идем. Мы должны поздравить победителя, это традиция.

Взволнованное сияние зеленых глаз на миг спряталось за вуалью ресниц.

– Победители сами уже идут сюда.

Они выбрались из кабины навстречу Веге и его штурману.

– Оригинальный метод езды, – нав, как всегда, не тратил времени на вступления. – Он сработал. На третьем переходе я был несколько… раздосадован.

Алекс рассмеялась, тряхнула головой, рассыпав по плечам темные кудри.

– Да уж, я видела это «раздосадован». Звезда моя, ты был в ярости, да и я тоже!

Чего они хотят, Ратмир не понимал и не собирался вникать, мысли занимало другое. Но здесь и сейчас ему не в чем было упрекнуть себя.

– Поздравляю. С победой.

Нав в демонстративном удивлении приподнял бровь.

– О какой победе вы говорите?

– О ралли. Поздравляю.

– О ралли? И это – победа?! Кому нужна такая победа! Мы проиграли, но это было здорово!

– Александра права. Должен сказать, во-первых, сегодня была лучшая гонка в моей жизни, а это довольно приличный срок. Во-вторых, следующую я вам так просто не отдам. А в-третьих, – он ухмыльнулся, и Ратмир неожиданно для себя улыбнулся в ответ, – отличная прическа. Не подскажете координаты мастера?

Люд оглянулся на своего штурмана.

– Какие они хорошие, правда, Ратмир?

Нав смутился, Алекс прыснула. Подскочившая стайка репортеров стрекотала и сверкала вспышками фотокамер. Ревели моторы. Воодушевленно вещали динамики. Дождь заканчивался.

Всемила улыбалась, словно впервые в жизни.

Сквозь ор и гам Ратмир видел ее хрупкую, потаенную красоту.

Виталий Лабахуа, Елена Горина

Предметы роскоши

«Потрясающее платье, модные туфли и идеальная фигура – неплохой арсенал!»

Аллочка еще раз посмотрелась в зеркало, подмигнула своему отражению и негромко сказала: «Удачи тебе, красотка!» Отражение подмигнуло Аллочке в ответ. Абсолютно довольная собой девушка выпорхнула из квартиры, вышла на улицу и нажала на кнопку сигнализации. Старенький «Рено» на призыв не среагировал.

«Проклятая батарейка, и так не вовремя», – Аллочка закатила глаза.

Вот уже несколько дней она забывала поменять батарейку в сигнализации, и та, будто в отместку, начинала протестовать, когда девушка подходила к машине. С третьего раза сигнализация все-таки сработала, машина открылась, и девушка в спешке покинула двор.

Аллочка торопилась на собеседование. Последние несколько недель она безуспешно искала работу секретаря: то ей не нравились условия работы, то работодатель находил ее не слишком компетентной. После долгих и безуспешных попыток Аллочке даже стало казаться, что для трудоустройства, кроме красоты, умело подчеркнутой макияжем, и обаятельной улыбки, нужно что-то еще. Эта необычная мысль так взволновала девушку, что она целых два дня вместо сахарозаменителя добавляла в кофе настоящий сахар. Выйти из депрессии Аллочке помогла подруга. Она в буквальном смысле этого слова поделилась секретом успеха. «Секрет», а именно пара новых модных туфель, был выменян тотчас же на коротенький плащик, купленный Аллочкой несколько лет назад и приобретший вид винтажной вещи. И вот теперь, вернув былую уверенность, девушка снова отправилась штурмовать очередной кабинет потенциального патрона.

Объявление в газете, по которому она позвонила накануне и договорилась о сегодняшнем визите, не обмануло. Она вошла в богато обставленный офис достаточно известной торговой фирмы, поднялась на второй этаж, остановилась на секунду, чтобы перевести дух и еще раз придирчиво осмотреть себя, а потом уверенно постучала в двери.

И уже через пять минут, преисполненная чувством собственного достоинства, покидала кабинет. Зародившиеся ранее сомнения в причинах прошлых неудач были решительно отметены. Аллочка не ожидала, что собеседование пройдет так быстро и так успешно, и не могла сдержать улыбки при мысли, что решающим козырем оказались безупречно сидящее по фигуре дорогое платье, взятое у подруги специально для этого случая, а также новые туфли и замысловатая прическа, придавшая ей образ законченной аристократки. Наслаждаясь триумфом, Аллочка презрительно скривила рот, вспомнив предыдущих работодателей, говоривших что-то насчет ее неумения печатать и вести делопроизводство. Глупцы! Они так никогда и не узнают, какую густую пенку для капучино она научилась делать по рецепту одного глянцевого издания.

А на следующий день, ровно в половине десятого, она была на своем рабочем месте – маленьком ресепшне, по краям которого располагались две двери. Хозяева фирмы, кабинеты которых находились за этими дверьми, были братьями. Оба невысокого роста, с выдающимися носами, они были похожи, почти как близнецы, хотя разница в возрасте у них все же имелась. Старший, Унар, казался более серьезным, чем его брат. Он не улыбался, сухо разговаривал с Аллочкой и все утро не выходил из кабинета. Младший же, Имар, выглядел как настоящий щеголь: фирменный костюм, дорогая обувь и модная стрижка еще вчера бросились Аллочке в глаза. Она сразу поняла, что один из ее потенциальных патронов обожает роскошь, что читалось не только по одежде, но и во всем убранстве кабинета. Поэтому во время собеседования Аллочка изо всех сил старалась понравиться именно ему, мысленно хваля себя за то, что так дотошно отнеслась к внешнему виду. Кстати, и соврала она только один раз, когда старший брат неожиданно спросил: «Вы курите?» Аллочка, быстро угадав правильный ответ, ответила с ноткой возмущения: «Нет, конечно. Я веду здоровый образ жизни».

В первый рабочий день Аллочка появилась в офисе во всем великолепии. Накануне она попросила у подруги другое, тоже дорогое, платье и взяла у нее в долг довольно большую сумму денег. Девушка не собиралась разочаровывать патронов и намеревалась «держать марку», сделав инвестиции во внешний вид.

Первый день работы начался относительно спокойно: было несколько звонков, пару раз Аллочка приносила в кабинет Унара кофе. Чуть позже появился явно недоспавший Имар. Братья заперлись в кабинете Имара и долго о чем-то спорили. Девушке было очень любопытно содержание разговора, и она решила его подслушать. Уходя из кабинета после того, как в очередной раз принесла братьям кофе, она оставила дверь слегка приоткрытой.

– Унар, эта штуковина – раритет. Красотища! У меня нет сил так просто расстаться с ней, – Имар вздохнул. – Давай хотя бы попробуем ее оценить. Я хотел заскочить к Кумару и проконсультироваться.

– Нельзя, – помедлив, сказал Унар. – Урбек хоть и свой, все равно я бы не стал распространяться… Ладно, я уезжаю в Гильдию, буду там до конца дня. А сейчас пойдем ко мне, хочу закончить с бумагами. И вот еще что. Ты лучше не касайся руками этой штуковины. Мы не знаем, каким образом она работает, возможно, она уже активирована. Заверни ее в салфетку.

После этих слов из кабинета раздалось шуршание. Затем братья еще что-то обсудили, вышли из комнаты и скрылись в кабинете Унара. Аллочка же вошла в кабинет Имара, чтобы забрать чашки. На маленьком чайном столике, кроме чашек, находились два небольших белых бумажных пакета с логотипом фирмы. Девушка обернулась на дверь, потом осторожно заглянула в пакеты. В одном лежала какая-то одежда, кажется, брюки. В другом, как Аллочка сразу догадалась, лежал предмет разговора братьев. Не в силах сдержать любопытство и не видя ничего дурного в своем поступке, девушка, держа одной рукой поднос с посудой, другую опустила в пакет. Вещица, которую Аллочка достала из-под салфетки, была изумительной: пчела, выполненная из неизвестного металла, сидела на улье, сделанном из черного блестящего, как будто покрытого влагой, камня.

«Гематит», – догадалась девушка.

Судя по мастерству исполнения и цвету металла, вещь и в самом деле была раритетом, как говорил патрон.

Аллочка так увлеклась рассматриванием «пчелы», что только в последний момент услышала, что Имар возвращается в свой кабинет. Она быстро опустила кулон обратно в пакет и, улыбнувшись патрону своей фирменной томной улыбкой, вышла.

Вскоре после того, как старший брат уехал, Имар пригласил Аллочку к себе в кабинет. Когда она вошла, он улыбнулся, скользнул взглядом по ее одежде и сделал комплимент насчет удачно подобранных туфель. Она, в свою очередь, выразила восторг по поводу его костюма, а также красивой вазы, стоявшей на рабочем столе. Патрон с гордостью погладил гладкий выпуклый бок вазы и сказал, что это необычайно редкая вещь, выполненная из очень дорогого камня. Затем перешел к делу.

– Алла, у меня есть для вас несколько поручений. Вы вчера сказали, что можете использовать свою машину в служебных целях.

– Да, конечно, – девушка с готовностью кивнула.

– Вот и хорошо. Вам нужно заехать в Гильдию: звонил Унар, попросил подвезти ему некоторые бумаги, адрес я вам дам. Затем отвезите мои брюки в чистку. И вот еще, – он открыл ящик своего стола и достал оттуда прямоугольную бумажную упаковку, – это лекарство для моей э… тети. Она дома, и ей необходимо это лекарство, а у меня вечером дела.

Он написал адрес прямо на упаковке и отдал ее Аллочке. Она подошла к чайному столику, взяла пакет с брюками и удалилась.

Выйдя на улицу, девушка опять промучилась с сигнализацией, прежде чем попала в машину. Она быстро добралась по адресу, который назвал ей Имар. Унар уже ждал ее у входа. Забрав папку с бумагами и не попрощавшись, он снова вошел в здание. Аллочка пожала плечами, села в машину и отправилась искать химчистку.

Отстояв небольшую очередь, она подошла к приемщице и вытряхнула на прилавок содержимое пакета. Звук упавшего тяжелого предмета насторожил ее. Она отодвинула брюки, под ними лежал раритет. «Черт возьми», – ругалась она про себя, выйдя из химчистки. Поняв, что в спешке бросила «пчелу» не в тот пакет, она решила заскочить сейчас же в офис и положить раритет на место, надеясь, что его еще не хватились. Ей очень не хотелось признаваться в том, что она без спроса копалась в чужих вещах. С этими мыслями Аллочка направилась к машине, в ее руках был свернутый бумажный пакет с логотипом, внутри которого лежала дорогая вещица. Помучившись с сигнализацией, она завела машину и поехала в сторону офиса.

Проехав несколько сотен метров, девушка вдруг увидела яркую рекламную вывеску: «Скидки до 70 % на всю коллекцию». Аллочка ахнула, и нога сама нажала на педаль тормоза. Аллочка считала себя сильным человеком, но пройти мимо распродажи модного бренда было «слишком», тем более что именно своей одеждой она планировала заняться после работы. Она взглянула на часы и решила, что имеет право украсть пятнадцать минут рабочего времени… А через сорок минут Аллочка вышла на улицу с несколькими сумками. Она бросила бумажный пакет с «пчелой» в купленные только что вещи и снова стала возиться с брелком. В этот раз сигнализация сработала только с пятой попытки; победив ее, девушка села за руль и разместила на переднем сиденье покупки. Потом достала из сумки и положила рядом с собой мобильный телефон – на всякий случай, чтобы не пропустить звонок патрона, если тот вдруг обнаружит пропажу.

Немного не доехав до офиса, она остановилась у маленького продуктового магазина. Жутко хотелось курить. Соврав вчера, что она не курит, Аллочка неожиданно для себя самой решила бросить эту дурную привычку, но поняла, что не может сделать это вот так, сразу. Она выскочила из машины, не оборачиваясь, нажала на кнопку на брелоке и скрылась за дверью магазина. Через несколько минут вернулась к машине, держа в руке пачку сигарет и банку шипучки. Аллочка потянулась за ключами в карман, и в тот же момент сигареты и газировка выпали из ее рук. Машина стояла с открытой дверью, пакета не было. Не веря своим глазам, Аллочка несколько раз обошла машину, проверила задние сиденья, на всякий случай заглянула в багажник и под машину. Все сомнения рассеялись: пакет с покупками исчез.

Она села в машину, достала сигарету из поднятой с тротуара пачки и нервно закурила. Аллочка перебирала в уме все возможные варианты пропажи пакета, она никак не могла поверить в то, что его просто украли. Но как? Она же закрыла машину… Девушка подозрительно посмотрела на брелок с сигнализацией, схватила его и начала, точно безумная, нажимать на кнопку. Машина не реагировала, батарейка окончательно села. Значит, кто-то увидел, что она вышла из машины, увидел, что сигнализация не сработала, а затем подошел и вытащил пакет. В первый раз в жизни ее обокрали.

От такой несправедливости у Аллочки на глаза навернулись слезы. Она сидела в растерянности, не зная, что предпринять. Идти в полицию? Выйти из машины и начать опрашивать людей на улице? Все произошло десять минут назад, и очень мало шансов, что кто-нибудь по счастливой случайности оказался рядом. На всякий случай она посмотрела вокруг, однако не заметила никого подозрительного. Пешеходы, озабоченно уткнувшись носом себе под ноги, спешили по своим делам. Впрочем, даже если бы кто-нибудь и выглядел подозрительно, Аллочка вряд ли начала бы его расспрашивать: в глубине души ей было очень стыдно за то, что она по своей глупости попала в такую переделку, но признаться в этом другому человеку она бы не решилась.

Девушка продолжала сидеть в машине и медленно перебирала в уме вещи, которые она с такой любовью выбирала и которые теперь для нее были безвозвратно утеряны. Сумма покупки была довольно велика, а потраченные деньги были заняты Аллочкой у подруги в счет будущей зарплаты. Значит, кроме всего прочего, ей еще придется возвращать деньги… И тут она вспомнила такое, от чего холодок пробежал у нее по спине: «пчела»! Она бросила пакет с «пчелкой» в покупки. Девушка в ужасе представила себе, как сейчас она приедет в офис и признается во всем Имару. Мысль о том, что ей придется всю оставшуюся жизнь отрабатывать пропажу, вызвала настоящую панику. А ведь ее еще могут обвинить в краже, и тогда она вообще сядет в тюрьму! Картины, одна страшнее другой, мысленно проплывали перед ее взором.

Надо было спасаться любым способом. Аллочка взяла себя в руки, вытерла слезы, затушила очередную сигарету, вынула из сумки пилочку и начала действовать. После приведения в порядок двух ноготков на левой руке она достала из «бардачка» салфетку и поправила слегка расплывшийся макияж, затем посмотрела на часы и поняла, что сидит в машине почти полчаса. Аллочка подумала, что Имар еще не обнаружил пропажу, во всяком случае, звонков на мобильный пока не было. Она опустила глаза на место, где обычно в машине держала телефон. Там было пусто – телефон также украли. Странно, но еще одна потеря вызвала в девушке не новый всплеск отчаяния, а пробудила какое-то новое чувство, схожее со злостью. Теперь она всей душой ненавидела вора и взывала к справедливости. Мозг ее начал лихорадочно соображать.

Аллочка представила себя в роли преступника. Она была уверена, что совершенное неизвестным преступление было для него случайно подвернувшимся шансом. Значит, вор, украв пакет, вполне мог задаться вопросом о том, что делать дальше. Внезапно ей в голову пришла одна догадка. Не мешкая ни минуты, она завела машину, развернулась и направилась в сторону магазина.

Войдя в магазин, она отыскала менеджера – приятную молодую женщину и дрожащим от волнения голосом рассказала свою печальную историю. Завершив свой рассказ, она с надеждой спросила: «Может быть, к вам приходил кто-нибудь и пытался вернуть мою покупку?» Аллочка вспомнила, что вместе с покупками лежал и чек, на котором, кроме суммы, был также указан адрес и название магазина. Нет ничего проще, чем вернуться в магазин и оформить возврат денег. Менеджер подтвердила, что около получаса назад приходил мужчина и пытался получить деньги, но поскольку на купленные вещи была сделана скидка, возврату они не подлежали. Аллочка разочарованно вздохнула. Она надеялась, что покупку вернули и вору для получения денег пришлось показать паспорт. Она сделала последнюю попытку, спросив, есть ли у них видеокамера. Женщина утвердительно кивнула и пригласила Аллочку в офис.

На камере она увидела несимпатичного мужчину неопределенного возраста, одетого в кожаную жилетку, такие же штаны и грязную красную бандану. Выглядел мужчина как настоящий бандит. Аллочка вздохнула, затеплившаяся было надежда снова ее покинула. Она поблагодарила менеджера и вышла из магазина.

Сев в машину, которую она больше не пыталась запереть, она аккуратно, чтобы не испортить прическу, обхватила голову руками. Деваться было некуда: надо ехать в офис с повинной головой и умолять патронов о милости. С этими мыслями девушка подъехала к зданию фирмы. Внутри было тихо. Рабочий день только что закончился, и она, миновав охрану, поднялась на второй этаж, поставила сумочку к себе на стол и тихонько постучала в дверь кабинета Имара.

Кабинет был закрыт. «Там нет ничего особенного», – мысль сама пришла в голову. Девушка вздохнула и отпустила ручку двери. Она стояла в полной растерянности, Аллочка никак не могла сообразить, знает Имар об исчезновении раритета или он уехал из офиса, не обнаружив пропажи? Если все-таки знает, то, скорее всего, он уже не один раз звонил ей на мобильный. Вряд ли вор ответил, и Имар мог решить, что она похитила «пчелу» и скрылась.

Она все еще стояла у запертой двери кабинета, когда тишину нарушил телефонный звонок. Аллочка вздрогнула от неожиданности, вернулась к своему столу и остановилась, тупо глядя на телефонный аппарат, который мелодично предлагал ей снять трубку. У нее не было сил разговаривать, она взяла сумочку и поплелась к выходу. В этот момент у телефона включился автоответчик, и раздавшийся в тишине голос заставил девушку замереть на месте: «Тренер, ты трубку, типа, брать будешь? Это Батон. Короче, нашел я тута одну вещицу. Запрещенную, адназначна. Типа, если хочешь вернуть, надо договариваться. Я ща в «Средстве от перхоти», тама меня и всех нас угостишь виски. Чтоб разговор склеился, вот». Дальше раздался ужасный гогот, и все стихло.

Аллочка, не веря своей удаче, подскочила к телефону, удалила сообщение, а затем выбежала из офиса. У нее появился еще один, призрачный шанс все исправить, поэтому девушка не хотела, чтобы патроны получили это послание. До ближайшего полицейского участка она добралась довольно быстро, заикающимся от волнения голосом попросила у дежурного бланк и торопливо стала писать заявление. Ей пришлось час просидеть в очереди, прежде чем ее вызвали. В кабинете сидели два молодых, коротко стриженных оперативника. Они с явной неохотой приняли заявление Аллочки и не торопясь стали заполнять документы, периодически задавая ей глупые, на ее взгляд, вопросы. Она нервничала, кричала, что они теряют время, что преступник сейчас сидит в баре, она хорошо запомнила лицо на камере в магазине и сможет его опознать. Оперативники как будто не слышали девушку и продолжали лениво ее опрашивать.

Совершенно измученная, Аллочка умоляла их поехать с ней, она готова была отвезти их на своей машине, но оперативники никак не отреагировали на ее предложение. Они сунули ей листочек, заставили написать «Записано с моих слов», поставить подпись и дату. После этого один из них попросил ее выйти, буркнув: «Девушка, за вами очередь, там еще пять заявителей. Как только управимся со всеми, пробьем вашего Батона по базе и, может, прокатимся в бар».

Кипя от злости, Аллочка покинула полицейское управление и решила самостоятельно разыскать преступника и уже там, на месте, просить помощи у свидетелей в задержании. Она остановилась у почтового отделения, села в полупустом зале со справочником адресов и телефонов и начала искать название «Средство от перхоти». Через двадцать минут она окончательно сдалась, покинула почту и снова села в машину. Ни бара, ни ресторана, ни клуба, да и вообще хоть что-нибудь с таким названием она не нашла. Слезы снова выступили у нее на глазах. Она не знала, что же еще можно предпринять, но сидеть вот так, просто, она не могла. Аллочка завела машину и поехала. Она бесцельно колесила по городу, разглядывая светящиеся вывески, в душе моля всех святых, чтобы ей повезло и проклятый бар сам собой нашелся. Потратив больше часа на пустые поиски, девушка окончательно сдалась и повернула в сторону дома.

Было около половины одиннадцатого вечера, когда Аллочка завернула к себе во двор, оставила у подъезда машину и поднялась на третий этаж. На лестничной клетке было темно, она вслепую открыла сумочку, чтобы достать ключ, и тут ее пальцы наткнулись на какой-то незнакомый предмет прямоугольной формы. Она вынула его и с минуту тупо рассматривала. Какой кошмар! Из-за кражи она начисто забыла, что должна была отвезти лекарство тетке Имара. Патрон говорил, что оно ей очень нужно. Аллочка взглянула на часы: выходя днем из офиса, она планировала быть у тети патрона часам к четырем, то есть более шести часов назад.

Аллочка неслась по ночному городу, заставляя себя не думать о последствиях опоздания, но в сердце уже закралось противное предчувствие неминуемой беды. Она долго плутала по маленьким улочкам незнакомого района с одинаковыми домами, фонари тускло освещали дорогу, из машины было невозможно разглядеть номера домов. Наконец, устав от нарезания кругов, она бросила машину и побрела по тротуару, время от времени подходя к домам, чтобы рассмотреть их номера.

Дом, который она искала, оказался третьим по счету. Аллочка зашла в опрятный подъезд, поднялась на лифте на пятый этаж, подошла к нужной двери и позвонила. Она молила о том, чтобы за дверью послышались шаги и женщина, старая или не очень, открыла ей дверь. Она бы рассыпалась в извинениях и позволила себя обругать, но еще один тяжкий груз свалился бы с ее плеч. Но за дверью было тихо. Девушка присмотрелась и увидела, что дверь не заперта. С гулко стучащим сердцем она толкнула ее и вошла.

В квартире было темно и тихо. Она наугад пошла вперед, нащупывая выключатель. Когда она, наконец, его обнаружила и включила свет, ее взору предстала самая худшая из картин, которые она себе рисовала по дороге сюда. Женщина среднего возраста с длинными вьющимися волосами лежала на полу посередине большой комнаты. Что-то было в ее позе и в выражении застывших, как будто стеклянных, глаз такое, что Аллочка, никогда раньше не видевшая покойников, поняла – случилось непоправимое. Она вытащила из сумочки уже никому не нужное лекарство. Та часть ее воспаленного сознания, которая еще могла думать, мучительно размышляла, оставить ли лекарство здесь и позвонить в полицию, либо срочно покинуть страшную квартиру, пока ее здесь не застали, и спрятаться где-нибудь далеко-далеко.

«Я должна во всем сознаться, это моя вина, – прошептала она, наконец, – я убила человека. Я – убийца». Сзади, из-за раскрытой двери квартиры, раздался шум вызываемого лифта. Она вздрогнула, бросила лекарство обратно в сумочку, выключила свет и вышла из квартиры, оставив дверь в том же состоянии, в котором она ее обнаружила, когда пришла.

Аллочка спустилась на улицу. Она огляделась и поняла, что не помнит, в какой стороне оставила машину. Сигнализация не работала, а расхаживать по темным незнакомым дворам и улицам у нее уже не было сил. Она вышла на дорогу и остановилась на тротуаре. Было уже около полуночи, улица казалась пустынной. Страшно хотелось курить. Мысленно наплевав на одолженное дорогое платье, она села прямо на край дороги, на бордюрный камень в единственном свободном от припаркованных машин месте. Потом непослушными холодными руками достала из стоявшей рядом сумочки сигареты с зажигалкой и закурила.

События последних двенадцати часов давили на нее такой тяжестью, что она и физически сгорбилась, не в силах сидеть прямо. Она чувствовала страшное опустошение, слезы лились из глаз, тушь расползлась на пол-лица, но девушке было не до этого. Она продолжала курить, глубоко затягиваясь и глядя прямо перед собой. Она вспоминала, как радостно начался день, и ей казалось, что это было давным-давно, в другой жизни. А теперь она, чувствуя себя одинокой преступницей, сидела в ночи на дороге и прощалась с жизнью. Аллочка знала, что завтра, а может быть, гораздо быстрее, когда патрон обнаружит тело своей родственницы, он заявит в полицию, и ее найдут в считаные минуты. Она не собиралась прятаться, да и не смогла бы, потому что переживания последних нескольких часов полностью лишили ее сил.

Аллочка подняла глаза к небу. Яркие звезды приветливо светили ей, сочувственно подмигивая. Она подумала, что сейчас, первый раз в жизни, ей уже ничего не страшно, потому что страха большего, чем тот, который она испытала за сегодняшний день, она испытывать уже не сможет.

Свет ярких фар ослепил ее. На пустынной улице показалась одинокая машина, в тусклом освещении уличных фонарей она казалась угольно-черной. Машина медленно подъехала к тому месту, где сидела Аллочка, и остановилась. Несколько раз мигнули фары. Девушка не пошевелилась. Невидимый водитель негромко посигналил, но Аллочка продолжала сидеть на тротуаре, вытянув вперед длинные ноги в изящных туфельках. Наконец дверь машины открылась, и из нее вышел одетый в черное мужчина. Он неодобрительно глянул в сторону девушки и негромко сказал: «Ноги убери отсюда, буду парковаться – раздавлю».

Аллочка несколько секунд оценивающе разглядывала незнакомца, словно проверяя, годится ли этот тип для того, чтобы стать заключительным аккордом в череде ее сегодняшних бед. Потом с презрением в голосе тихо ответила: «Отвали». Она отвернулась и сделала еще одну глубокую затяжку. «Может быть, последнюю», – мелькнуло в ее голове. Ей было уже безразлично, что о ней могут подумать и вообще, что с ней может произойти.

* * *

Братья Унар и Имар Турчи ничем не отличались от других представителей семьи Шась. Их отец всю свою жизнь проработал в Торговой Гильдии, но особенных высот и, соответственно, заработков не достиг. Отчасти по этой причине братья никогда не связывали свою карьеру с Гильдией. Они открыли маленькое дело и сделали ставку на работу с человскими компаниями. Первые годы, пока бизнес шел не очень хорошо, братьям порой приходилось проворачивать и сомнительные сделки в паре с Урбеком Кумаром, однако впоследствии Унар и Имар полностью отказались от прямого сотрудничества с «Кумар Карго Экспресс».

Спустя несколько лет бизнес братьев Турчи пошел в гору, они сменили офис, переехав в двухэтажный особняк недалеко от центра города, и полностью сосредоточились на делах своей фирмы, лишь время от времени оказывая посреднические услуги Урбеку.

Заработав первые большие деньги, братья в появившееся свободное время с головой окунались каждый в свое собственное хобби, обнаружив в этом полную несхожесть. Старший, Унар, оказался заядлым нумизматом, младший же увлекся покером. Благодаря врожденному трезвому отношению к деньгам и способности выключать на время игры эмоции, предприимчивый шас слыл удачливым игроком. Кроме этого, Имар обнаружил в себе непреодолимую тягу к красивой жизни и с маниакальной педантичностью начал окружать себя предметами роскоши. Будучи в глубине души истинным художником, он считал, что все, что его окружает, должно говорить о его хорошем вкусе и благосостоянии. Последним, и самым удачным, приобретением Имара стала старинная ваза из редкого камня, которую он, используя любую возможность, показывал всем желающим.

С некоторых пор Имар стал уговаривать старшего брата нанять человскую секретаршу. Ему казалось, что роскошная девица будет еще одним символом их достатка и придаст офису законченный вид. Унар долго не соглашался, но Имар был настойчив. Он убедил брата, что заработная плата человской секретарши гораздо ниже, чем затраты на приобретение и обслуживание голема с такими же функциями. Для подтверждения собственной правоты Имар даже представил брату смету из мастерской Барраги. Глянув на итоговую сумму, Унар охнул и наконец-то согласился. Они дали объявление, и уже на следующий день на братьев посыпался ворох резюме. Имар тщательно отбирал кандидаток, делая упор на внешний вид, у него было четкое представление о том, как должна выглядеть секретарша владельца компании.

«Алла Николаевна Воробьева, 19 лет, не замужем, опыт работы, собственный автомобиль». Имар взглянул на приложенное фото и удовлетворенно хмыкнул: кажется, он нашел то, что искал.

Собеседование прошло как по маслу. Пришедшая девушка оправдала ожидания Имара: она была красива, ухожена и безупречно одета. Еще одно приобретение, предмет роскоши, в его коллекцию. Он наблюдал, как изо всех сил она старается получить эту работу, как картинно улыбается. Его позабавила ее неумелая попытка соврать, что она не курит.

На следующий день Имар проснулся от звонка брата, тот просил срочно приехать в офис. Имар положил трубку и взглянул на время: он безнадежно проспал. Быстро одевшись и наспех позавтракав, он выскочил из квартиры, не запомнив, захлопнул ли он дверь, и только по дороге в офис вспомнил, что забыл оставить зарядку для Шакиры, своей домработницы. Увидев как-то раз по телевизору клип известной человской певицы с роскошными формами, Имар тут же заказал себе голема-копию, считая, что только такой и должна быть его домработница.

В офисе Имар был встречен томной улыбкой своего нового приобретения, и настроение у него поднялось. Накануне он боялся, что девицы хватит только на собеседование, поэтому безупречный вид секретарши его обрадовал. Унар сидел у себя в кабинете, уйдя с головой в бумаги. Завидев брата, он недовольно буркнул:

– Имар, где тебя Спящий носит?

– Извини, проспал, сидели в клубе до самого утра, хорошая была игра, – зевнув, сказал Имар.

– Ладно, быстро приходи в себя и помоги мне с цифрами.

Имар хитро улыбнулся, сон как рукой сняло.

– Унар, пойдем ко мне, хочу показать тебе одну вещицу.

– Неужели твоя вещица важнее цифр?

Брат подозрительно посмотрел на Имара, но тем не менее поднялся, и они прошли в другой кабинет. Зайдя, Имар прикрыл дверь, затем подошел к столу и выложил «вещицу» из кармана. Унар тихо охнул и взял в руки раритет. Он долго и осторожно вертел его в руках, все еще не веря своим глазам, и, наконец, сказал:

– Имар, у тебя все-таки удивительная способность находить невероятные вещи. Сначала ты посадил в приемной куклу, которая все утро соревновалась с кофемашиной за право взбивать молоко для капучино, а теперь вот это. Где ты достал подобное чудо?

Младший брат довольно усмехнулся и развалился в кресле.

– Надо полагать, ты знаешь, что это такое? – Имар забрал «пчелу» у брата и сам начал внимательно ее рассматривать.

– Знаю ли я? Конечно, знаю, Спящий тебя дери! Этот артефакт запрещен навами, его использование противоречит Догмам Покорности. Надо полагать, что даже его хранение не принесет его владельцу ничего, кроме проблем. Повторяю вопрос: где ты его достал?

– Выиграл в карты, – довольный собой Имар лениво размешивал ложечкой сахар.

– Ты играешь в карты с масанами? С каких это пор?

– Со вчерашних, – съязвил младший брат, сладко зевнул и продолжил: – Была крупная игра, мне страшно везло, поэтому я засиделся до ночи. После полуночи к нам присоединился молодой Треми, было видно, что он в покере новичок и сильно нервничает, в общем, наш клиент. Такие либо осторожничают и прокидывают все в бленд, либо играют один раз и по-крупному, на все. Треми решил играть по-крупному. Я следил за ним: он долго ждал свою карту, на которую можно поставить все, затем слегка вздрогнул, когда она, наконец, пришла, и взвинтил банк еще до флопа. У меня на тот момент была пара тузов, и я удвоил предложенный им банк. Все остальные выкинули. Треми побледнел, потом посерел, а затем достал «пчелу» и спросил, может ли он в качестве залога за недостающую сумму предложить эту вещицу. Я согласился.

– И что же?

– Открылся пустой флоп, затем терн и ривер без повторов. Я выиграл. У него тоже была пара, только королей.

– И ты просто забрал эту вещь?

– Нет, конечно. Сначала юнец чуть в обморок не грохнулся, затем начал меня просить, чтобы я вернул «пчелу», а он привезет деньги. Сказал, что взял раритет без разрешения и будет скандал, если пропажу обнаружат. Я дал ему сутки на то, чтобы вернуть деньги, иначе «пчела» останется у меня.

– И сколько у Треми осталось времени?

– Срок истекает в пять утра. Надеюсь, что он не найдет нужную сумму и артефакт останется у меня. – Имар снова начал разглядывать кулон. – Унар, эта штуковина тянет на маленькое состояние. Надо будет выяснить ее реальную стоимость.

– Ты с ума сошел, Имар! Во-первых, опасно связываться с запрещенным Навью артефактом. Если комиссар узнает о том, что за вещь у тебя в залоге, он вряд ли расценит это как просто предпринимательство. А во-вторых, я уверен, что Захар скоро объявится и сделает нам какое-нибудь соблазнительное предложение. Юнцу придется сознаться в своем преступлении, а епископ пожелает как можно скорее уладить это дело, пока никто в Темном Дворе не узнал.

В это время зашла секретарша и принесла кофе. Братья разом замолчали, причем старший многозначительно закатил глаза, давая понять Имару, что уже по горло сыт Аллочкиной «стряпней». Они перешли к столику, на который она поставила чашки, дождались, пока Алла уйдет, затем Имар вернулся к своей мысли:

– Унар, эта штуковина – раритет. Красотища! У меня нет сил просто так с ней расстаться, – он вздохнул, – давай хотя бы попробуем ее оценить. Я хотел заскочить к Кумару и проконсультироваться.

– Нельзя, – помедлив, сказал Унар, – Урбек хоть и свой, но я бы все равно не стал распространяться. Ладно. Я уезжаю в Гильдию, буду там до конца дня. А сейчас пойдем ко мне, хочу закончить с бумагами. И вот еще что, ты лучше не касайся руками этой штуковины. Мы не знаем, каким образом она работает, возможно, она уже активирована. Заверни ее в салфетку.

– Да, ты прав. – Имар взял со стола салфетку, обернул ею кулон и положил в один из двух бумажных пакетов, стоявших на столике. – Кстати, что ты думаешь о нашем логотипе на пакетах? Вот два последних варианта, какой тебе больше нравится?

Унар рассеянно взглянул на бумажные пакеты. На обоих посередине красовался логотип их фирмы, а внизу мелким шрифтом был указан их адрес и телефон.

– Какой выбираю? А разве они не одинаковые?

– Ты что, брат! Этот логотип бирюзового цвета, а этот – цвета морской волны.

– Имар, прошу тебя, избавь меня от этих подробностей, лучше скажи, во сколько нам эти художества обойдутся.

Имар расхохотался, дружески хлопнул брата по плечу, и они вышли из кабинета.

Старший брат вскоре уехал, но почти сразу же перезвонил с просьбой подвезти документы. Имара после суток на ногах клонило в сон, тут он вспомнил про свое удачное приобретение: «Алла, зайдите, пожалуйста, ко мне». Он отдал секретарше все необходимые распоряжения, не забыв также и про зарядку для Шакиры, затем, когда она ушла, решил, что может часок-другой поваляться у себя в кабинете на диване. Едва коснувшись головой подлокотника, Имар провалился в глубокий сон.

Проснувшись от телефонного звонка, Имар вскочил, ничего не понимая, затем взял трубку. Звонили из клуба, сегодня был крупный турнир. Имар взглянул на часы, было около пяти вечера, он проспал несколько часов. Приводя на ходу себя в порядок, он закрыл кабинет, установил стандартный защитный набор, рекомендуемый Службой утилизации, затем вышел из офиса. Секретарша еще не приехала.

Имар примчался в клуб к самому началу турнира. Сон как рукой сняло, и он с головой окунулся в покерные комбинации.

Около трех утра Имар, уже сонный, услышал тихое мелодичное урчание своего мобильного. Он поднял трубку: звонил Захар Треми. Как и предполагал Унар, епископ уже знал о пропаже и был намерен решить вопрос лично. Они договорились через час встретиться в офисе Турчи. Имар вздохнул: в глубине души он надеялся, что Захар узнает обо всем слишком поздно и раритет останется у него.

Они одновременно подъехали к зданию фирмы, Имар проводил своего гостя в кабинет, Захар вошел и сел на предложенное хозяином кресло.

– Итак, Имар, я привез сумму, которую вам был должен Марк Треми, – он взглянул с неудовольствием в окно, небо чуть алело. – Я хотел бы поскорее покончить с этим. Это запрещенный Догмами артефакт, я уверен, вы знали об этом, когда принимали ставку.

– Но это же не я поставил его на кон, – с долей смущения пытался оправдаться Имар.

Захар одарил настороженного шаса ледяным взглядом.

– Марк нарушил запрет, когда вынес артефакт из дома, – продолжил тихо Захар, – но это также не снимает вины с вас. Вы нарушили запрет Нави, когда приняли этот артефакт в качестве ставки. В случае огласки и вы, и я понесем наказание. Поэтому я хотел бы скорее покончить с нашим делом.

– Да, конечно, – Имар понял, что обсуждать что-либо еще бессмысленно, и подошел к чайному столику, на котором одиноко стоял пакет, – ваш артефакт здесь, в этом пакете.

С этими словами Имар взял со стола пакет. Он показался ему слишком легким, несколько секунд он держал его в руке, затем с отразившимся на лице ужасом поставил на стол и запустил в него руку. Под салфеткой ничего не было. Дрожащими руками он перевернул пакет, салфетка тихо выпала на стол. Имар в испуге повернулся к масану, тот молча наблюдал за ним.

– Что-то случилось? – спросил Захар ровным тоном, от которого Имара передернуло.

– Я не знаю, – прошептал Имар, – кажется… мне надо срочно позвонить, если не возражаете.

– Пожалуйста. Я подожду.

Имар выскочил из своего кабинета, снял защиту с комнаты брата и вбежал в нее. У него была призрачная надежда, что брат по какой-то причине мог вернуться в офис и переложить артефакт. В кабинете Унара, однако, следов раритета не нашлось. Имар дрожащей рукой набрал телефонный номер.

– Да? – в трубке раздался недовольный сонный голос Унара.

– Унар, это я.

– Спящий тебя разорви, ты чего по ночам звонишь?

– Унар, у меня неприятности. Я сейчас в офисе вместе с Захаром, он приехал отдать деньги.

– Ну, так забирай деньги и отдай артефакт.

– Я так и хотел сделать. Унар, ты не брал «пчелу»?

– Я? – брат разом проснулся. – Нет, конечно. А в чем дело?

– Не могу ее найти! Я положил ее в пакет, потом уснул рядом, в комнату никто не входил.

– А эта кукла?

– Секретарша? Нет, ее не было, я ее к тебе отправил, а потом она еще кое-какие поручения выполняла. А когда я уходил, поставил стандартную защиту. Никто не мог проникнуть в комнату. Это просто какое-то безумие! Что мне делать, Унар? Треми сидит в соседней комнате.

Унар коротко выругался, затем задумался.

– Имар, я тебя предупреждал, что зря ты взял эту штуковину. И потом, – старший брат вдруг запнулся. – Ты точно ее никуда не переложил, не обманываешь? Может, ты все-таки решил добавить «пчелу» к своей коллекции?

– Ты что, Унар! – воскликнул младший. – Конечно, я хотел ее оставить, но я бы не стал играть в такие игры с Треми, это может плохо кончиться. Что мне делать, брат?

– Ну, выбор невелик, – Унар опять задумался на секунду, – постарайся потянуть время, хотя вряд ли это получится, если он уже приехал с деньгами. Поищи еще, вдруг ты его переложил и забыл. Но, уж если ничего не получится, сознавайся, пусть масан сам решает, как быть дальше. Калечить он тебя не станет, но все расходы лягут на тебя, имей в виду!

– Ладно, пока, – ответил Имар упавшим голосом и отключился. Затем он медленно вернулся в свой кабинет. Захар сидел в той же позе и вопросительно смотрел на него. Имар еще раз показал на пакет: – Я положил артефакт сюда, а сейчас его там нет.

– И что? – вопросительно взглянул на Имара Треми, взгляд его стал обжигающе ледяным.

– Может, я его переложил, – неуверенно произнес шас.

– Ну, тогда ищите, куда вы его переложили.

Имар растерянно кивнул и подошел к столу. Он открывал один ящик за другим, затем перешел к шкафу, зная, что артефакта там не было. Он снова стал лихорадочно соображать, куда мог подеваться раритет. «Украли? – Мысли неслись одна за другой. – Но как и кто? Я был все время здесь, когда спал, и точно бы услышал, что кто-то вошел. Уходя, я установил защиту, никто бы не проник, «Серебряные колокольчики» сработали бы сразу, да и «Ничего особенного» отвело бы любого незваного гостя. Когда мы зашли сюда с Треми, я все снял, никаких повреждений или следов взлома не было. Как же это могло произойти?»

Потянув еще минут пять, шас окончательно сдался и прекратил бесполезные поиски.

– Захар, «пчелы» нет, – упавшим голосом констатировал Имар.

Епископ Треми сидел в кресле, не шевелясь, внимательно разглядывая лицо незадачливого шаса. Имару в какой-то момент показалось, что масан раздумывает, не высушить ли его. Наконец, Захар заговорил:

– Значит, вы утверждаете, что артефакт украден.

– Да.

– Вы хотите, чтобы я поверил в то, что вы не обманываете меня и не спрятали его в другом месте.

– Да, конечно, – горячо и испуганно подтвердил шас. Он вдруг отчетливо себе представил, что может сделать епископ, если не поверит ему.

– Значит, наша сделка расстроена. Я не могу отдать вам деньги.

– Но почему? – Имар вяло возразил. – Ведь Марк все равно был мне должен. А «пчелу» я найду, я сразу же начну ее искать.

– Когда накануне Марк просил вас не забирать артефакт, обещал, что найдет деньги, «сразу же начнет их искать», то вы не сделали ему поблажки и дали время до пяти утра. Почему я сейчас должен сделать для вас то, чего вы не сделали вчера для Марка?

– Но сейчас только четыре утра, – шас хватался за любую соломинку, – у меня формально есть время до пяти.

– Вот как? Что ж, пожалуйста. А я, с вашего позволения, останусь здесь и подожду этот час, пока вы будете заняты поисками.

Они смотрели друг другу в глаза. Бешеный страх и ледяная ярость. Имар на секунду представил себе, что Треми сообщает о пропаже темным и обвиняет в этом его. Подвалы Цитадели еще никогда не внушали шасу такой ужас и отвращение. Они, конечно, поймут в какой-то момент, что Имар действительно не скрывал раритет, что его украли, но сколько пыток к этому времени придется перенести.

– У меня нет артефакта, Захар, – наконец сдавшись, вымолвил Имар, – его украли, я не знаю, кто это сделал.

Они помолчали, епископ Треми, казалось, обдумывал сложившуюся ситуацию.

– Хорошо, – произнес он, – допустим, я вам верю. Поскольку вы не можете вернуть мне артефакт, я не должен вам деньги. Ведь если бы я не мог вернуть деньги, то вы не должны были бы мне «пчелу». Ведь договор был равнозначный? – Шас уныло кивнул, – Теперь о поиске. У вас есть какие-нибудь мысли насчет того, кто бы мог это сделать?

Шас энергично замотал головой и начал быстро пересказывать, как все было, но Захар его прервал:

– С учетом того, что мне придется потратить силы на поиски, думаю, будет справедливо, что, когда я разыщу артефакт, вы не станете на него претендовать. Вместе с тем беру на себя обязательство не информировать Сантьягу о случившемся.

Имар на секунду заколебался, затем кивнул. Выбора у него не было. Он мог бы сейчас параллельно с масаном начать искать, но что-то ему подсказывало, что Треми справится с поиском артефакта гораздо лучше.

– Я рад, что мы друг друга поняли. Всего хорошего.

Захар поднялся с кресла, опять с неудовольствием глянул в окно и покинул кабинет.

Имар шумно выдохнул и рухнул на диван.

* * *

Батону никогда не везло, он был самым неудачливым бойцом в десятке. Если шли на разбой, ему доставалось больше всех тумаков, а когда делили добычу, на его долю почти ничего не оставалось. Батона всегда это страшно злило и настраивало на меланхолический лад. Он тихо проклинал всех, начиная со Спящего и заканчивая крысами осов, которых, к слову, побаивался.

В тот день у Батона, как обычно, было плохое настроение. Накануне в баре, когда десятка Трактора отмечала какой-то очередной грабеж, он заметил стоявшее неподалеку виски и, пока все орали песню, быстро приложился к бутылке. Сначала Батона дружно пинали ногами и даже хотели повесить, затем наглец Трактор объявил, что он живет теперь по понятиям, поэтому дает Батону сутки на то, чтобы проставиться. Денег у Батона не было, виски тоже. И не было никаких мыслей о том, где бы ему быстро раздобыть либо одно, либо другое. С этими тяжелыми думами несчастный боец кружил по городу на своей полуразвалившейся «пятерке».

Наконец, когда работа трезвеющего мозга пересилила способность Батона концентрироваться на дороге, он припарковал машину и попытался задуматься. В этот момент на другой стороне улицы остановился старенький, но аккуратный «Рено», из которого выскочила эффектная человская девица и скрылась в ближайшем магазине. Батон присвистнул, девица вызвала одобрение. Потом подумал и опять присвистнул. На переднем сиденье «Рено» стоял набитый чем-то пакет, звука сигнализации не было. Не раздумывая более, он рванул к машине девицы. Открыл дверь, огляделся по сторонам, затем схватил пакет и лежавший рядом мобильный телефон и помчался обратно. Прыгнув в «пятерку», Батон нажал на педаль и скрылся «в неизвестном направлении».

Оказавшись на соседней улице, он заехал во двор одного из домов и, устроившись поудобнее, стал разглядывать добычу. Телефонная трубка Батону очень понравилась, и он решил оставить ее себе: будет чем хвалиться в десятке. Затем он принялся изучать содержимое пакета. «Девкины шмотки, – пробормотал он, потом хмыкнул, – новые». Он наткнулся на чек и, увидев итоговую сумму, в первый раз в жизни подумал, что не такой уж он и невезучий. Батон стал лихорадочно соображать, как бы побыстрее превратить человские шмотки обратно в деньги. Он снова взглянул на чек, под итоговой суммой были отпечатаны две фразы: «Гарантия на товар 30 дней. Возврат и обмен в течение 10 дней».

Возврат и обмен. Что-то в этом было, но что, Батон понять не мог. Он снова напряг свой трезвеющий мозг. Возврат и обмен. Возврат. Обмен? Тут до него дошло. Он круто вывернул руль, одним глазом глянув на адрес, указанный на чеке, и рванул в магазин.

Он ввалился в магазин и направился прямиком к кассе. Менеджер, завидев необычного посетителя, быстро подошла к Батону и вежливо поинтересовалась, не заблудился ли он. Батон, истинный сын своего народа, не привыкший к столь вежливому обращению, сплюнул на белоснежный кафельный пол и, икнув в лицо натужно улыбающейся женщины, как можно более интеллигентно начал беседу:

– Короче, мне обмен надо сделать.

– Да, пожалуйста. Пройдите сюда, – женщина отвела покупателя пугающего вида в сторону.

– Вот вещички. Поменять надо, адназначна.

– Разрешите посмотреть ваш чек? – менеджер вежливо взяла чек из рук Батона и внимательно стала его изучать. – Так что вы хотите поменять?

– Да все, мля.

– Все? И на какой размер?

– Ты чего, тетя? – Батон искренне подивился глупости менеджера. – Какой размер, в натуре? На бабки хочу все обменять. Обратно, понимаешь?

Женщина подозрительно посмотрела на странного посетителя, но затем продолжила все тем же вежливым тоном:

– Значит, вы хотите не обменять, а вернуть покупку и получить деньги?

– Ну да. Конкретно так, – Батон обрадовался, что до непонятливой женщины наконец-то дошел смысл его гениальной операции.

– К сожалению, это невозможно. – Она перевернула чек, там стоял штамп «Не подлежит возврату». – Мы ставим в известность всех клиентов, что при покупке уцененной вещи возврат товара невозможен.

Батону понадобилось еще несколько минут, чтобы осознать, что здесь ему деньги не дадут. Он хотел было напором заставить женщину поменять свое решение, но, когда она уже откровенно начала коситься в сторону охраны, оставил попытки и покинул магазин.

Раздосадованный неудачей Батон вернулся в машину. Он уже хотел бросить пакет с вещами в багажник, как вдруг обнаружил кое-что интересное. В ворохе одежды лежал небольшой бумажный пакет. Батон засунул туда руку, вытащил содержимое и ахнул. «Мля, вот это повезло, в натуре», – прошептал он. В том, что вещица ценная, у него сомнений не возникло. Первая мысль, которая пронеслась в почти пустой голове Батона, – это поехать тотчас к Кумару и продать ее подороже. Раздумывая об этом, он начал изучать пакет, его внимание привлек логотип, на котором, кроме прочих слов, была фамилия «Турчи». Внизу был адрес и телефон. Трезвеющий мозг Батона начал выплясывать кренделя, мысли путались. Боец долго выбирал между продажей и вымогательством и, наконец, остановился на отличном варианте: вымогательство с последующей возможной продажей.

Когда Батон доехал до «Средства от перхоти», десятка Трактора его уже там поджидала. Гордо прошествовав к барной стойке, он заказал виски «на всех». Торций, временно подменяющий управляющего кунец, подозрительно поинтересовался о наличии у клиента средств, на что тот ударил себя в грудь кулаком и смачно сплюнул, подтверждая тем самым свою перманентную кредитоспособность.

После первой же порции виски практически утративший возможность функционировать мозг заработал с новой силой. Батон набрался наглости и позвонил по телефону, указанному на пакете фирмы братьев Турчи. Он немного расстроился, что вместо Турчи на его звонок ответил автоответчик, однако все равно оставил «месседж», говоря при этом так, чтобы у восторженных слушателей создалось впечатление, что на другом конце провода находился шас.

Вскоре к десятке Трактора присоединились и другие желающие подкрепиться виски Красные Шапки, и в баре началась дружная попойка. После полуночи Батон начал немного волноваться, почему шас до сих пор не прискакал. Может, он не получил сообщение? Батон оставил развеселившихся бойцов в баре, а сам вышел на улицу, чтобы никто не услышал, что он снова набирает номер Турчи.

На улице было темно и пустынно, из бара доносились вопли, отдаленно напоминавшие известную человскую песню. Боец потянулся в карман за трубкой, как вдруг услышал за спиной тихое приветствие. Батон повернулся, вгляделся в стоявший в темноте силуэт и расстроился: звонить было поздно.

Через пять минут Батон вернулся в бар и понял, что тотальное невезение опять преследует его: как только он ступил на порог, все указательные пальцы в баре начали тыкать в него со словами: «Он, он, падла, угощает». Торций угрожающе приближался к бойцу. Батон схватил пакет с вещичками девицы и начал впихивать его недовольному концу. Тот сначала наотрез отказывался принять такой вид расчета, затем с недовольным лицом согласился взять вещи в качестве частичной оплаты. Прикинув что-то в уме, конец крикнул на весь бар: «Так, ребята, это лишь половина того, что вы выпили. Давайте-ка выворачивайте карманы. Завтра управляющий возвращается из отпуска, мне ему сдавать бизнес надо без дополнительных долгов». В баре раздался недовольный вой, однако делать было нечего, Торций был непреклонен.

Потом Батона долго били прямо во дворе бара, и на этот раз уже многие были за то, чтобы повесить незадачливого сородича. Особенно зверствовал Трактор: оплата выпивки за всю десятку лишила его оставшейся от последнего грабежа заначки. Батон переносил происходящее стоически, хотя очередной фингал отнюдь не делал его более счастливым. После одного из ударов ногой в грудь что-то хрустнуло во внутреннем кармане Батона. Спрятанный дорогой телефон девицы! Спящий дери, его бы хватило, чтобы оплатить оставшуюся половину выпивки, а он про него просто забыл! Батон взглянул мутным заплывшим глазом, второй уже не открывался, на сородичей, внутренне согласился с их гневом и мужественно принял этот, видимо, последний, удар судьбы.

* * *

Захару Треми не было покоя все последние сутки, с того момента, когда несчастный Марк вернулся под утро и сознался в том, что украл и проиграл запрещенный Догмами Покорности артефакт в карты шасу.

«Глупый мальчишка», – ругался про себя Захар, однако в глубине души чувствовал и свою вину за то, что произошло. Марк ему нравился, он всегда был лоялен к решениям главы клана, а Захар, в свою очередь, не скрывал расположения к юному Треми. Недавно Захар не удержался и в пылу дискуссии о прошлом масанов достал из тайника и показал Марку одно из своих сокровищ, золотую пчелу, сидящую на каменном улье – старинный, чудом сохранившийся артефакт, в настоящее время запрещенный.

Для Захара это была не просто память об ушедших днях, «пчела» была оставлена ему отцом, который не пользовался артефактом, но хранил у себя уникальную вещь. Треми вспомнил, как Марк уставился на артефакт, как загорелись его глаза. И потом, когда Захар прятал свое сокровище, он это сделал недостаточно осторожно, и молодой масан увидел тайник.

И вот сегодня утром Марк с несчастным лицом явился с повинной и рассказал о том, как выкрал «пчелу». Он клялся, что не собирался играть на нее, но проклятый шас сделал крупную ставку, и Марк, поверив в то, что его карта лучше, поддержал ставку противника и выложил на стол артефакт. И проиграл все. Теперь у них есть время до пяти утра, чтобы оплатить долг.

Сумма была огромная, Захар такими средствами не располагал, по крайней мере, за столь короткий срок найти ее он не смог. Время шло, Треми все больше мрачнел, перспектива раскрытия Навью факта существования запрещенного артефакта и его владения епископом клана масана не прельщала.

Ближе к полуночи Захар сел в машину и двинулся в сторону дома Имара Турчи. Он решил попытаться договориться с шасом об отсрочке, сделав акцент на том, что хранение «пчелы» строго карается Темным Двором.

На улицах было темно и пустынно. Подъезжая к Турчи, Захар заметил около его дома лишь одно место, свободное от машин. Треми вывернул руль и в свете фар увидел сидевшую на обочине человскую девчонку, которая вытянула ноги на проезжую часть улицы и курила, отрешенно глядя на звезды. Захар поморщился: в Тайном Городе не курили, затем светом фар показал девчонке, чтобы она убиралась, а после негромко посигналил. Девчонка не двигалась.

Захар тихо послал проклятие в адрес всех гулявших по ночам пьяных челов, вышел из машины и негромко сказал: «Ноги убери отсюда, буду парковаться – раздавлю». Девчонка посмотрела на Треми, ее лицо, в слезах и растекшейся туши, было без тени страха, что удивило масана, поскольку на улице было уже за полночь. Затем послышалось тихое «отвали», девица отвернулась и продолжила курить.

Что-то в ней было такое, какая-то странная отрешенность, схожая с помешательством, что Захар, вопреки своему обычному поведению по отношению к пище, оставил ее оскорбительный ответ без внимания. Он подошел ближе. Девчонка из приличных, не пьяная, похоже, находилась в состоянии шока. Масан задумался ненадолго, затем спросил: «Обидел кто?»

«Вот», – только и смогла вымолвить она, протянув незнакомцу прямоугольный сверток.

– Не кури, – взяв сверток, Захар вопросительно посмотрел на девушку. – Ну и что?

– Это лекарство для тети моего патрона, – потушив сигарету, шмыгая носом и икая, сказала девушка, – он попросил его привезти, так как сам был занят. А я опоздала, и она… она… не дождалась. Умерла, – рот девчонки искривился, и рыдания обрушились с новой силой.

Треми прочитал адрес на свертке, заинтересовался и развернул его. В его руках оказалась стандартная зарядка для голема с энергией темных. Он повертел в руках брусок, затем осторожно, заранее зная ответ, спросил: «А кто твой патрон?»

Имар Турчи.

* * *

Аллочка, услышав после своего наглого ответа вместо угроз осторожное участие, разрыдалась. Девушка была безмерно благодарна этому человеку, которого она особо и разглядеть-то не успела.

Услышав ответ девчонки, масан, не раздумывая, взял ее за локоть и одним движением поставил на ноги. «Пойдем посмотрим», – с этими словами он быстро припарковал машину. Аллочка стояла в стороне и послушно ждала.

Вдвоем они снова поднялись в квартиру Имара и зашли. Захар включил свет и сказал Алле, чтобы она подождала его на кухне. Затем он осторожно прошел в комнату и убедился, что голем-домработница действительно разрядилась. Треми наклонился над распростертым телом и аккуратно вложил сверток голему в руку, после чего вышел из комнаты, плотно закрыв дверь.

Когда Захар вернулся на кухню, Алла сидела уже с чашкой кофе в руках. Было видно, что она пыталась привести себя в порядок, но застывшие дорожки слез, обрамленные тушью, все еще красовались на ее лице.

– Ну что? – девушка тревожно посмотрела на незнакомца.

– Все в порядке, нет причин для волнений, – Треми встал у окна, – с ней все будет хорошо. Ты перепутала, видимо, со страху. Женщина была в обмороке, но сейчас ей уже лучше. Я отдал ей лекарство.

– Она жива, – только и вымолвила Аллочка. Тяжелый груз свалился с ее плеч. Ее начало знобить, организм выбрасывал накопленный адреналин. – А я уже с жизнью хотела проститься, когда вы меня нашли.

– Да, я это заметил, – холодно ответил Захар, – ты как-то очень уж спокойно вела себя ночью одна на пустынной улице.

– У меня такой день был, столько всего пережила, что, когда вы меня нашли, я уже и бояться-то толком не могла. Бизнесмены, бандиты, полиция, да еще труп чужой тетки. Просто голова идет кругом.

– Осторожность никогда не помешает. Мало ли кто по ночам по улицам бродит.

– Да будет вам, – девчонка глупо хихикнула, – вы меня еще вампирами запугайте.

При слове «вампир» Треми подернул плечами и уставился на девицу.

– Что ж ты так припозднилась? Чуть не лишила жизни несчастную родственницу патрона.

– Да, – нехотя протянула девушка, – попала в переделку. Я случайно унесла одну дорогую штучку из кабинета патрона, и ее украли у меня вместе с моими вещами. Была в полиции, но они не очень-то хотят разыскивать украденную одежду и какую-то непонятную пчелу.

Рука Захара, тянувшаяся к часам, на полпути замерла.

– Какую пчелу?

Спустя четверть часа машина Треми мчалась в сторону Южного Форта. Услышав описание утерянной секретаршей «штучки», Захар моментально начал действовать. Он проследил за тем, чтобы после их ухода из квартиры Имара ничто не говорило об их ночном визите. Дверь захлопнули, Треми убедился, что никто из соседей ничего не видел. В машине Захара Аллочка совсем успокоилась и подробно рассказала обо всех своих злоключениях. Треми направился в сторону бара «Средство от перхоти», надеясь, что незадачливый вор еще там.

Остановившись рядом с баром, Захар огляделся, затем приказал девчонке сидеть тихо и не выходить из машины. В этот момент дверь бара открылась, и показалась слегка покачивающаяся фигура. «Это он, – взвизгнула тихо Аллочка, указывая пальцем, – точно он! Я хорошо его рассмотрела по камере в магазине».

Захар направился в сторону Батона, тот остановился, чтобы что-то вытащить из кармана. «Добрый вечер, Батон», – негромко сказал масан. Боец вздрогнул, обернулся и, увидев на лице Треми приветливую улыбку, от страха чуть не лишился чувств.

Через несколько минут Треми сидел в машине, артефакт приятно оттягивал внутренний карман куртки. Батон так испугался епископа, оставшись с ним один на один, что практически не сопротивлялся и безропотно вернул похищенное. Аллочка, сидевшая все это время в машине, ничего не видела. Поэтому, когда Захар вернулся, она с трепетом в голосе спросила: «Ну что, пчела у него?»

Захар промолчал, завел машину и выехал из Южного Форта. Всю дорогу они ехали молча. Незнакомец ушел в свои мысли, а Аллочка боялась его раздражать вопросами: тщательно изучив лицо своего ночного спутника, она пришла к выводу, что ее шутка насчет вампиров на кухне патрона была явно неудачной. Оторвавшись от разглядывания лица незнакомца, она посмотрела на дорогу и в какой-то момент поняла, что они возвращаются к дому Имара.

Они остановились у машины Аллочки в соседнем дворе. Треми повернулся к девушке и сказал: «Здесь мы расстанемся. Но прежде ты выслушаешь мои инструкции и выполнишь их в точности, поняла?» Девушка незамедлительно кивнула и внимательно, стараясь не пропустить ни слова, стала слушать.

«Запоминай. На тот случай, если будут вопросы, ты ответишь именно так. Ты все сделала точно, как сказал тебе босс. Ты была в химчистке, затем отвезла лекарства патрону домой, дверь тебе открыла его тетка. Ты вручила ей лекарство и сразу поехала в офис. Вернувшись, ты обнаружила, что рабочий день закончился, и спокойно отправилась домой. Ты ничего не видела и ничего не теряла. Ты была вечером дома. Ты не знаешь никакого Батона, в полицию не ходила, заявления не писала. Твоя жизнь напрямую теперь зависит от того, насколько ты сможешь быть убедительной. Поняла?»

Девушка испуганно кивнула, потом попыталась было что-то сказать, но Захар ее перебил: «Все остальное тебя не касается. И вот еще что, – он на мгновение задумался, – тебе бы лучше уволиться. Чем скорее, тем лучше. Ты сможешь придумать какой-нибудь подходящий повод?» «О, да, – она впервые за все это время искренне рассмеялась, – в этом вопросе у меня богатый опыт». Затем она выпорхнула из машины и, наклонившись, добавила: «Спасибо вам». Захар, не поворачиваясь в ее сторону, негромко ответил: «Закрывай дверь».

Покинув район, в котором жил Имар, епископ связался по телефону и быстро выяснил, что Турчи весь вечер и всю ночь провел в покерном клубе, что укрепило уверенность Захара в том, что Имар пока ничего не знает. Он созвонился в три часа утра с Турчи, договорился о встрече в его офисе. Затем он связался со Службой Утилизации и оставил заказ на изъятие всех материалов, касавшихся кражи вещей гражданки Воробьевой Аллы Николаевны.

В четыре утра они с Имаром встретились и зашли к нему в офис. Шас действительно не знал о пропаже, поэтому этот факт моментально привел его в замешательство. Он попросил Захара подождать, а сам бросился в соседний кабинет звонить брату. Треми, сидя на своем месте, слышал весь их разговор. Он дотронулся до куртки, «пчела» покоилась в ее недрах. Масан улыбнулся.

Аллочка была на работе ровно в половине десятого. Следы недосыпа были умело убраны макияжем. Она вошла в кабинет Имара, неся в руках поднос с чашкой кофе. Патрон выглядел ужасно, запавшие глаза и заострившиеся скулы говорили о том, что он не спал всю ночь. Он не ответил на приветствие секретарши. Аллочка улыбнулась ему фирменной улыбкой, взяла с подноса чашку с кофе, как будто на мгновенье отвлеклась и отрепетированным движением вылила обжигающую жидкость прямо на шикарные брюки патрона. Успех хорошо спланированной акции был громким и в прямом, и в переносном смысле.

Имар взвыл, словно побитая собака, и ненавидящим взглядом уставился на лопочущую извинения секретаршу. Затем громко закричал на нее, вложив в этот крик все страдания бессонной ночи, протест против разочарования от потери денег и артефакта, а также против жестких и угрожающих слов масана:

– Вон отсюда! Ты уволена!!!

Аллочка подъехала к своему дому, поставила машину и нажала на кнопку на брелке. Сигнализация весело пискнула, и машина закрылась. После крика патрона она спокойно вернулась на свое место, привела его в порядок, собрала свои вещи и, оставив на столе заявление на увольнение, навсегда покинула офис братьев Турчи.

По дороге домой она забежала в мастерскую, где вежливый мастер поменял батарейку в брелке. Затем заехала в кондитерскую и купила пирожные, решив как-то отпраздновать увольнение.

Аллочка вошла в квартиру в тот момент, когда раздался телефонный звонок. Она подбежала к аппарату и подняла трубку.

– Алло?

– Аллочка, душенька! Ну, наконец-то! А я тебе с утра звоню на мобильный, никак не могу дозвониться.

– Ах, это ты, милый. Я его вчера где-то потеряла. Так обидно.

– Душенька, ну не расстраивайся. Я к тебе приеду. Управляющий вернулся из отпуска, поэтому сегодня вечером я свободен. У меня есть для тебя подарочек: кое-какие вещички, фирменные. Надеюсь, что угадал с размером.

– О, это просто чудесно. Буду с нетерпением тебя ждать. Ты просто прелесть, Торций!

Алексей Ясенев

Адажио фуриозо

Темнота.

Аккорд. Тягучий, низкий, вопрошающий.

В ответ темнота расступилась.

Аккорд.

Она стояла на сцене в остром луче света, и длинная тень стекала с поднятой руки.

Аккорд. Задумчивый, звенящий, зовущий.

Танцовщица повела плечами, легко переступила, повинуясь ритму…

– Стоп!!

Музыка оборвалась. Зажегся свет.

– Стоп! – Птиций возмущенно размахивал руками. – Диточка, любимая, это что такое?! Это кошмар! Ужас! Где страсть? Где экспрессия? Это плоско! Банально!

Дита поняла, что сейчас сорвется. Номер много значил для нее, и моряна честно выкладывалась, но Птиций всякий раз оказывался недоволен, и после шестой неудачной репетиции девушка едва контролировала себя. Сдерживала одна мысль: если не успокоится, с мечтой выступить на сцене самого популярного в Тайном Городе клуба придется распрощаться.

– Объясни, наконец, что не так!

– Все не так!

– Особенно музыка.

Моряна и кóнец оглянулись на голос.

– Епископ Треми!

Масан был одет в наглухо застегнутый комбинезон и держал в руках шлем.

– Я заказывал столик на троих, Птиций.

По утрам «Ящеррица» была закрыта, но для лидеров семей управляющий клубом охотно делал исключения.

– А чем плоха музыка? Это альт, автор…

– Автор Назар Треми, он же исполнитель, – перебил конца масан. – Музыка прекрасна, но это запись, и от живой игры она отличается так же, как рисунок луны от самой луны. Это вам скажет любой, кто слышал игру Назара. А если вы репетируете «Танец миражей», то лучше не тратьте время зря, ничего не получится. Где мой столик?

– Конечно, епископ, вас сейчас проводят.

– Почему ничего не получится? – от волнения вопрос моряны прозвучал резко, с вызовом.

– Именно потому, что вы репетируете. Да к тому же под запись, – неохотно ответил Захар и вслед за официантом прошел в глубь зала.

Конец горестно взглянул на Диту.

– Перерыв.

Моряна прикусила губу. Глубоко вздохнула, набираясь решимости, а потом направилась за масаном.

– Епископ Треми!

Захар, уже устроившийся за столиком, недовольно посмотрел на девушку. Его мысли были заняты предстоящей встречей, внутренними делами клана, ранним звонком встревоженной и расстроенной Клаудии, и моряна с ее проблемами была не вовремя. Потом он заметил судорожно сжатые от волнения кулачки девушки и вздохнул:

– Я жду кое-кого…

– Я не отниму у вас много времени, епископ. Мы готовим выступление, вы видели. Если вы знаете, скажите, что я делаю неправильно?

Треми помолчал, подбирая слова, но она приняла его молчание за нежелание отвечать и торопливо заговорила сама:

– Только сегодня мы прогнали номер шесть раз, и каждый раз Птиций говорит – не годится. Этот танец очень важен для меня, очень. Сначала предполагалось, что будет премьера, но теперь я не уверена, что мне вообще позволят танцевать. Я черная моряна… – она запнулась на секунду, но твердо продолжила: – У меня не будет второго шанса. Но дело не только в этом. Я сама выбрала, а потом уговорила Птиция поставить «Танец миражей». Его танцевала Камита, а она была лучшей танцовщицей нашей семьи.

– Хотите ее превзойти, Дита?

– Нет. И – да. Я не могу станцевать лучше, чем она, вы ведь видели репетицию. Но хотя бы – так же. Не для меня, а чтобы ее не забывали. Скажите, что не так!

Ее глаза умоляли, а Захар Треми слишком хорошо знал, что значит – иметь мечту. И как горько, когда мечта недостижима.

Кроме того, он помнил, как танцевала под музыку альта черная моряна Камита, погибшая чуть менее тридцати лет назад.

– Моих друзей пока нет. – Возникший рядом официант придвинул Дите стул, налил епископу токайского и беззвучно испарился. – Я расскажу, сколько успею до их прихода. – Он покачал бокал, любуясь на золотистые переливы вина. – «Танец миражей»… вы ведь знаете, как был создан этот номер?

– Его придумали альтист Назар Треми и черная моряна Камита. Десятиминутный танец под живую музыку. Никакой магии или артефактов, только световые эффекты. Номер пользовался популярностью долгое время, потом Камита погибла, а Назар отказался продолжать выступления с другой танцовщицей, – моряна запнулась. – Он ведь тоже Треми… вы были знакомы?

– Почему «были»? Мы до сих пор знакомы. – Захар смотрел сквозь бокал, словно видел события тридцатилетней давности. – Назар мой друг.

Последние звуки альта таяли в темноте. От пламени высоких факелов, только что бившегося по краям сцены, остались гаснущие искры, освещавшие фигурку танцовщицы. Она, будто раненая, медленно оседала на пол, узкая тень руки, тень, наискосок перечеркнувшая сцену, трепетала в унисон затихающим аккордам. Альт умирал вслед за ней, казалось, когда затихнет последний звук, тишина станет вечной, и каждый в зале тянулся в безотчетном мысленном порыве помочь, поддержать ту, что минуту назад в неистовом танце готова была противостоять всему миру – и не смогла…

Тишина упала, как приговор.

А вспыхнувший в глубине сцены луч света стал клинком, исполнившим его.

Альтист, стоящий в этом луче, альтист, мгновение назад оторвавший смычок от еще вибрирующих струн, – в «Танце миражей» он мог быть всем. Иногда – злобой, иногда – радостью, отчаянием и безмятежностью. Он мог быть палачом и последней надеждой, а сегодня он был судьбой, и музыка, которую рождал его альт, сказала черноволосой яростной танцовщице: подчинись или умри.

Она предпочла умереть.

От грома аплодисментов дрожали стены.

Вспыхнул свет. Назар и Камита раскланивались: «Танец миражей» собирал в «Ящеррице» полный зал.

– Назар, Камита, браво!

– Как, вы уходите?

– Выпейте с нами!

– Это было потрясающе! Как вам…

Масан кивал в ответ на приветствия, улыбался и неуклонно пробирался к выходу, увлекая за собой моряну.

Вдохнув прохладный осенний воздух Измайловского парка, Камита, опиравшаяся на руку спутника, вздохнула и расслабилась.

– Чуть не сорвалась, – ее губы тронула тень улыбки. – Ты с ума сошел, Назар, так играть… хороша бы я была, накинув боевую шкуру посреди выступления!

Они отошли в тень от освещенной стоянки.

– Прости. Я никогда не думаю, о чем буду играть, когда беру смычок. Только потом…

– Ты меня вытащил, чтобы я остыла? – Моряна уже пришла в себя и улыбнулась явственно; на щеках от улыбки образовались ямочки.

– Мне самому надо было остыть, – Назар смотрел на свои руки: пальцы мелко дрожали. – Еще один раз, и Жажда мне гарантирована. Скажи, хоть было красиво?

– Не знаю. Я не слышу музыку, когда танцую, я ее чувствую, вот как… Помнишь, ты мне рассказывал про Зов? Но им, – моряна кивнула на клуб, – им понравилось.

– Это не показатель… Давай немного пройдемся?

Камита кивнула, и они медленно направились в глубь парка. Давно стемнело, алые клены казались черными. Лишенные листьев верхушки тополей казались нарисованными тушью по глади студеного неба. От земли тянуло зябкой сыростью.

– Однажды я сыграю только для тебя, и ты мне скажешь, хорошо это или как.

– Однажды я станцую только для тебя, – тон моряны был серьезен, но в глазах плясали смешинки, – и ты мне скажешь, как я замечательно танцую.

– И сколько мы уже обещаем это друг другу? – засмеялся Треми.

– Долго, – шутливо протянула она, темный взгляд блеснул из-под ресниц, и моряна вдруг посерьезнела. Некоторое время они шли в молчании. Огни «Ящеррицы» давно скрылись за деревьями. Прошелестел и стих ветер.

– Я сыграю тебе выбор. Еще не знаю, как он зазвучит, но это будет выбор, совершенно точно.

Теперь в ее глазах не было ни следа улыбки.

– Какой выбор?

– Между… – Назар запнулся, увидев, как меняется ее взгляд, устремленный за его плечо, как вспыхивают в глазах зеленые огоньки, и запоздало почувствовал опасность.

– Истинные Луминар!

В последний момент Камита успела дернуть Назара на себя, меняя мгновенную смерть на смерть отсроченную, и лезвие катаны, едва не отрубив масану голову, глубоко рассекло плечо и грудь.

Ветер пах персиками – одуряюще, страшно. Ветви танцевали под ветром, вторя пляске смерти оборотня в боевой шкуре, чудовища, что секунду назад было женщиной.

Под упавшим Назаром качалась, танцевала земля.

«Луминар. Саббат. Я истекаю кровью. Их четверо. Они убьют Камиту».

Свист воздуха под клинком. Хрип чьего-то разорванного горла. Гравий царапает щеку.

Холод, холодно, холоднее крови масана.

Музыка, вечно звучащая в душе Назара Треми, взвилась крещендо.

– Мы все в «Ящеррице» услышали его Зов, – Захар смотрел в пустоту, вновь переживая давние события. – Я, Дементий, Лазарь и Шарлотта, другие… мы пришли почти сразу, но все равно опоздали: в парке уже не с кем было сражаться. Назара мы отправили в Обитель, Камита погибла. Но тех четверых она забрала с собой. – Лицо епископа заледенело, губы скривила злая усмешка. – Эта атака была началом очередного набега Саббат. Это был самый короткий из их набегов. Птиций, а вы что тут делаете?

Конец, подсевший за столик во время рассказа, побледнел и издал неопределенный придушенный звук, призывая не обращать на него внимания.

Епископ опомнился.

– Прошу извинить. Я несколько увлекся. Впрочем, даже хорошо, что вы здесь. Птиций, вы должны понять, что не сможете поставить «Танец миражей» под запись. А если позовете альтиста… Сутью номера была импровизация. И музыка, и танец рождались тут же, на глазах зрителей. Каждый раз новый танец, каждый раз иная музыка. Без единой репетиции. Помню, на Тотализаторе даже принимали ставки…

Моряна и конец смотрели потрясенно.

– Это невозможно, – наконец выговорила Дита.

– Это было. Если не сможете сделать лучше – откажитесь сразу. Птиций, вы пробовали пригласить Назара?

Управляющий фыркнул.

– Он и слушать меня не стал! Я такой гонорар даже Спящему не предложил бы за шоу «Открываю глаза», а он…

– Неудивительно, – в голосе епископа звякнули льдинки, и конец непонимающе осекся. – Деньги, Птиций, это не уважительная причина. А сейчас…

– Конечно-конечно, – цепочки на шее Птиция зазвенели. Он выбрался из-за стола и недоуменно остановился: Дита не тронулась с места.

– Захар, расскажите, что было дальше. Пожалуйста. Я тоже ездила к Назару Треми, и со мной он тоже не стал разговаривать, но… я хочу попробовать еще раз.

– Вы думаете, что, узнав историю до конца, найдете нужные слова?

– А вам бы хотелось, чтобы я их нашла?

Пальцы, стиснутые так, что побелели костяшки, выдавали ее волнение. Моряна не хотела сдаваться.

«Хотел бы я?»

Неизвестно, получится ли у Диты с Назаром, но нужное слово для Захара она отыскала. Двое Носферату, с которыми планировал встретиться епископ, вошли в зал, однако Треми коротким кивком попросил их подождать. Масаны направились к бару, и Захар продолжил:

– Назар сделал то же, что и многие на его месте – он решил отомстить. Воином он никогда не был, но за следующие два года научился вполне прилично обращаться с катаной. Не мастерски, но надежно. А главное, он трезво оценивал свои возможности. И когда он попросил разрешения участвовать в «походе очищения» на Стамбул, я не нашел повода отказать.

– Там Луминары?

– Нет, город держат Бруджа. Но Назару было безразлично…

Ночь за стенами Московской Обители была в самом разгаре. Продуваемая ветрами февральская ночь, и счастье, что не нужно никуда идти, что они вернулись живыми, что они сыты и поправляются от ран. Жаль тех, кто вернуться не смог, горько, что пришлось убивать братьев, но невеселые мысли подождут до завтра – там, за лишенной окон стеной.

В палате, где лежали четверо раненных во время «похода очищения» масанов, никто не собирался спать.

– Я этому юнцу говорю – куда лезешь, Спящий тебя забери? А он: чего, мол, бояться, во всем районе на Зов никто не откликнулся! Не откликнулся, видите ли! Одно слово – Малкавиан! Еле выбрались, да и то – я тут, а он в соседней палате.

В соседней палате лежали тяжелораненые, и разговор на несколько секунд прервался.

– Жив, и ладно. Выкарабкается, – наконец буркнул с крайней от двери кровати Стефан Носферату. Руки его, лежащие поверх одеяла, были одеты в толстые, словно надувные варежки. Кисти, видимые сквозь полупрозрачный материал, представляли собой сплошной ожог, резко обрывающийся у запястий. Такие ожоги оставляет солнце или «Протуберанцы». – А из тех, кто в Бейоглу нарвался на Бруджей, выжили трое – один до сих пор в операционной, я и вон еще Треми у окна. Эй, Назар!

Назар не слушал. Пальцы выбивали на поручне кровати рваный ритм, и никто из находящихся в палате не знал, что в паузах должны звучать гобой, скрипка и – негромко, словно издалека, – флейта. Тогда мелодия обретает целостность. Зато все знали, зачем он пошел в Стамбул – мстить за любовницу. За любовницу, погибшую в случайной стычке с четырьмя бойцами Саббат, которые никак не могли предполагать, что черная моряна будет так яростно защищать масана. Убить одного из предателей Камарилла – одно, нарываться на схватку с оборотнем – себе дороже, есть более покладистая пища

Обида и гнев не умолкали, звуча скрипкой и гобоем. И тихо, неотступно, им вторила флейта-неудовлетворенность…

– Назар!

Он проснулся резко, как привык за последние два года, и сразу почувствовал, что ночь уже перевалила за середину. Стефан сидел рядом, больше в палате никого не было.

– Ваш епископ пришел, – ответил он на невысказанный вопрос Назара.

– Спасибо, – Треми неловко встал. Рассеченное бедро еще напоминало о себе. – Ты хотел что-то спросить?

– Скольких ты убил?

«Четверо – и одна Камита. Для нее тот день был днем праздника, а не войны».

– Четверых.

– Хватит?

Стефан, логичный и рассудительный, как все Носферату.

– Это было не то, Стефан. Дело не в том, много ли, мало… не то.

Длинный переливчатый звук флейты наложился на ведущую партию альта.

Не то.

– Мне он сказал то же самое. Четыре жизни – это оказалось не много и не мало. Просто – не то. Не та месть, которая удовлетворила бы Назара, – епископ Треми одним глотком допил вино. – В мае следующего года мы отправились в Гонконг. Этот город – территория Луминаров…

…Гонконг полыхал заревом цветных огней. Гроздья окон домов-муравейников Коулуна, фонари центральных улиц, чопорных и чинных, как британские леди, бумажные фонарики храмов и тусклые лампочки окраин, неон и свечи – для наблюдателя все это сливалось в золотистый ковер, стекающий с гор к морю.

Впрочем, собравшихся на пике Виктории, на высшей точке острова, не интересовали красоты города; место было выбрано из-за его удобства.

– Терпеть не могу этот город, – Бога недовольно смотрел вниз. – И как здесь челы живут? На головах друг у друга?

– Отличный город, – не согласился стоящий рядом Лазарь Гангрел. – Солнце уходит за горы, темнеет рано даже летом, много нелегальных иммигрантов с материка… Луминары отлично устроились.

– Вы тоже не увлекайтесь.

Проконтролировать количество жертв среди челов во время «походов очищения» было невозможно: высушенная жертва с легкостью приписывалась Саббат. Навы и не пытались; Темный Двор очень хорошо знал, когда можно немного отпустить вожжи. Бога напоминал о необходимости соблюдать режим секретности.

Лазарь, прекрасно понявший темного, покосился назад, туда, где на небольшой площадке расставляли и настраивали необходимое оборудование. Один из масанов сидел на траве в тени пышной акации; на коленях его лежал альт в футляре.

– Сегодня будет странная охота, если вообще что-нибудь получится. Бога, тебе не кажется, что…

– Мне не кажется, – отрезал нав. – У меня приказ комиссара. Сначала попробует Треми. Если у него не выйдет, действуем обычным способом.

– Мы их вспугнем – и все. А если Луминары будут настороже, на наш Зов скорее откликнется Спящий, чем Саббат.

– Вы с Захаром сговорились? – перед боевой операцией нав не позволял себе лишних эмоций, но раздражение в голосе Боги масан уловил. – Убеждать надо было комиссара, а ему понравилось предложение Назара. Если ничего не выйдет, Темный Двор не будет предъявлять претензий ни клану Треми, ни Назару лично. Вопрос закрыт, а нам пора начинать.

Смирившись, Лазарь кивнул и отошел к стоящей неподалеку группе масанов и покачал головой в ответ на взгляд Захара.

– Ну что ж… – пробурчал Треми, – все равно спасибо за попытку.

– Не за что. – Лазарь покосился на Богу. – Как думаешь, сработает?

– Сработает. Я так думаю. И ты так думаешь, потому что слышал, как Назар играет. И что самое плохое, – епископ говорил теперь совсем тихо, – Сантьяга тоже думает, что все получится.

Оба, не сговариваясь, нашли взглядом альтиста, стоящего теперь на самом краю обрыва. Расчехленный альт в опущенной руке почти касался земли.

– Захар, почему ты сам не остановил его? До того, как он пришел к комиссару?

Епископ не ответил.

Назар смотрел на Гонконг.

Город манил огнями, обещая иллюзию дня посреди ночи. Город звал – колодцами обшарпанных дворов и глянцевыми фасадами Сохо, лабиринтом никогда не пустеющих улочек Монгкока и бросовой ценой жизни. Звал трущобами и особняками, надеждами беженцев и алчностью колонистов.

Смычок легко коснулся струн.

Обернулись все.

– Что за…

– Сканеры готовы?

– Еще полминуты!

– Рано!

– Что «рано»?! Он же не магнитофон!

Музыкант улыбнулся, закрыв глаза. В свете луны блеснули растущие иглы.

Мелодия поплыла над пропастью.

Невесомая, случайная – биение сердца, движение крови; спокойная, осторожная, безмятежная.

Биение сердца – но сердца масана.

Они, собравшиеся на площадке, не сразу почувствовали, когда на музыку лег Зов. Когда музыка стала Зовом.

Просто альт звучал теперь фоном на краю сознания, незаметный, послушный, тихий – но это было затишье перед бурей.

Зов Назара Треми окутал площадку на вершине горы; распространить его на город альтист и не пытался, это было задачей других.

Лазарь опомнился первым.

«Тянем, все вместе! Захар! Грегуар!»

– Сканеры готовы!

Музыка вуалью накрыла Гонконг. Чуткие приборы готовились ловить ответный отклик. Гарки ждали. Эффективность «походов очищения» зависела от того, сколько мятежников Саббат откликнется на телепатический посыл, сколько отзывов уловят сканеры и масаны из числа охотников. И все знали, что обещал комиссару Назар Треми: равнодушных не будет.

А музыка расправляла темные крылья.

Ночь и тонкий серп месяца, шептала она, а солнце не взойдет никогда. Млечный Путь рассекает небо, в вышине невидимые облака, рассвет не наступит, и этот мир наш, насовсем, до конца. Пища и никаких догм или правил, только свобода, широкая, как крылья птицы-музыки над городом…

Альт пел песню ночи.

Звонче и ярче; смычок, упиваясь свободой, летал в умелой руке, заплетал ветер в кружево, превращал невозможное в реальное, будущее – в сбывшееся. Мелодия звала и ждала ответа. Она не несла угрозы, и ей не нужно было сопротивляться.

Назар играл душу Саббат.

Не пыльные лозунги, не интриги и предательства, и вечное, въевшееся недоверие – мечту.

Вершину мира – для каждого.

– Есть! Работает!

– Спящий меня высуши, сколько их!

– Дайга, Хига, Хорга – Коулун. Ронга – с ними, твоя пятерка на Новые Территории, – Бога распределял силы по городу в зависимости от числа обнаруженных мятежников. – Джорга, Минга, Наарга, ваши группы зачищают сам остров. Иллага – Лантау и периферия. Лазарь, Захар, распределяете своих по обычной схеме. Аналитикам – держать связь. Все, пошли!

Черные вихри порталов завертелись над быстро пустеющей площадкой. Оставались склонившиеся над приборами наблюдатели, часть масанов, поддерживающих Зов, и несколько гарок охраны.

Перед тем как войти в портал, Захар обернулся.

На краю обрыва взахлеб хохотала предательница-музыка, готовясь собрать кровавую жатву.

– Коньяка не надо, спасибо… Луминары едва не потеряли город. Аналитики потом подсчитали, что в тот поход нам удалось нейтрализовать девять десятых живущих в Гонконге масанов Саббат, – Захар поморщился. – Как будто нам важны цифры…

– Теперь понятно, почему вашему другу, епископ, не нужны деньги, – кивнул конец. – Наверняка навы заплатили ему кругленькую сумму за нотную запись той мелодии? Комиссар своего не упустит.

– Сантьяга действительно предлагал выкупить ноты, раз музыка оказалась настолько… эффективна. Однако Назар ответил, что нот не существует, что он импровизировал.

Птиций понимающе усмехнулся.

– И вынудил комиссара вдвое увеличить сумму?

Захар улыбнулся. Мягко улыбнулся, но конец осекся, вспомнив вдруг, что перед ним сидит охотник, для которого он, Птиций, вполне может стать пищей.

– Если бы я на секунду, хоть на одну секунду допускал, что Назар тогда солгал комиссару, вы никогда бы не услышали от меня эту историю. – Епископ отвел взгляд, и изрядно струхнувший конец слегка расслабился. – Но я уверен, что это была правда. Он редко, очень редко записывал ноты, импровизациями было большинство его пьес.

– Вот-вот, – буркнул Птиций. – Мы нашли всего одну запись «Танца миражей». Какой непредусмотрительный…

– Какой щедрый, – прошептала молчавшая до сих пор Дита.

В коротком взгляде масана девушка уловила согласие. И, неожиданно для себя, – благодарность.

– Я пытался убедить его выступать снова, но без толку. Я настаивал, и не только я… мы добились одного объяснения: Назар сказал, что если актер мечтает сыграть смерть на сцене, то музыкант мечтает сыграть в темпе адажио фуриозо. Он сыграл и лучше сделать не сможет, поэтому не будет и пытаться. Если это и причина, то не единственная и не главная.

– Играть в темпе адажио фуриозо невозможно, – авторитетно заявил Птиций. – «Адажио» означает спокойно, «фуриозо» – яростно. Это взаимоисключающие…

– Но он так играл той ночью. И сейчас мне кажется, он только так и играл. А еще – жил так. Никто из нас не осудил Назара за то, что он сделал, – давняя боль трещинкой прошла по голосу Захара, боль семьи, разделенной гражданской войной. – В конце концов, тех, кто там, в Гонконге, откликнулся на Зов, убивали мы.

– Он понял, что сотворил? – голос моряны дрогнул. – И перестал играть вообще?

Бокал, поднесенный ко рту, замер в руке епископа Треми. Меньше всего он ожидал, что его поймет кто-то из другой семьи.

– Да, Дита. Я думаю, именно поэтому никто с тех пор не слышал игру Назара Треми.

– Какая любовь… – Романтичный кóнец был далек от войн и имел свое мнение. – Три года мстить за возлюбленную!

– Он мстил не за Камиту – за музыку, – тихо проговорила Дита, – за вдохновение. За красоту. Он тоже боролся с войной в вашей семье. Как умел.

– И мстил за то, что потерпел неудачу?

– Если так… то это опять была не та месть.

– Однажды, – епископ задумчиво смотрел на девушку, – Назар обмолвился, что танцевать «Танец миражей» может только моряна. Черная моряна. Возможно, вы знаете, почему?

– Я? Откуда же…

– Мне бы хотелось снова увидеть «Танец миражей». Мне бы хотелось, чтобы вы нашли нужные слова, Дита.

– Я попробую, Захар. Я должна попробовать.

Зал «Ящеррицы» был полон.

Но управляющего клубом аншлаг не радовал; в воздухе витал отчетливый скепсис, а отнюдь не волнение от предвкушения долгожданной премьеры. Птиций жалел, что позволил уговорить себя выпустить на сцену волнующий, но сомнительный номер. Птиций не знал, чего ждать, и оттого нервничал.

Птиций готовился к провалу.

Погас свет. Осталась только цепь огоньков по краю сцены.

Танцовщица стояла на границе темноты, словно замерев на половине шага, едва начав движение – и окаменев. Словно танец закончился, не начавшись.

Пауза тянулась; на зрителей нисходила тишина.

И никто, кроме застывшей на краю сцены девушки, не услышал первый аккорд. Просто тишины не стало. Просто музыка легким флером заскользила по залу.

Она вела танец, и в какой-то момент зрителям вдруг показалось, что танцовщица и альт спорят, спорят ни о чем, выбирают – свет или тьма, тепло или холод, звук или молчанье; пустяки, мелочь, легкость… неподъемная тяжесть.

Музыка крепла, ускоряла ритм, и умоляла, и требовала ответа – прощать или мстить, звать или идти на зов, верить или знать…

Невыносимый груз решений, длинный, летящий пируэт, – и танцовщица припала к полу.

Поток серебряного света лился на нее сверху. Несколько секунд, слившихся в один долгий аккорд, она смотрела в зал.

Еще не чудовище. Всегда – женщина. Монетка, вставшая на ребро – не орел, не решка. Грань.

Воплощение выбора.

Музыка, звеня, осыпалась хрустальными каплями; она танцевала, пытаясь поймать капли на ладони, и смогла подхватить – одну-единственную, с уже опущенного смычка.

В последнем луче света они стояли вдвоем – альтист Назар Треми и танцовщица Дита.

Мгновение тишины, и зал взорвался овацией.

За кулисами было не протолкнуться. Толпы восхищенных поклонников, очарованные и сулящие золотые горы импресарио, менеджеры других клубов… Никто не собирался расступаться перед епископом клана Треми, и Захар едва протолкался к цели.

Назар тяжело дышал, мокрые пряди волос прилипли ко лбу. Дита, цеплявшаяся за его плечо, выглядела не лучше. Оба едва стояли на ногах и вряд ли слышали царящий вокруг гвалт.

Все вопросы уместились в одном коротком слове:

– Как?!

В глубине зрачков музыканта тлел красный отсвет боли, но эта боль была целительной.

– На кураже, Захар, на одном кураже! Руки деревянные… двадцать пять лет не играть! Дита…

Ее ответный взгляд сиял хмельной, невозможной радостью. Моряна переживала триумф и сама не верила, что все происходит наяву.

– Я никогда так не боялась, – сказала она просто.

– Да и я тоже… – Назар перевел дыхание, – и выступать не хотел, не собирался, но ты…

– Давай больше не будем об этом вспоминать, – моряна поднялась на цыпочки, высматривая что-то поверх голов. – Там мои сестры. Я вас оставлю на минуту, вам, наверное, надо поговорить?

Епископ благодарно кивнул: от него не укрылось, с какой неохотой альтист и танцовщица отстранились друг от друга.

– Знаешь, она заявилась ко мне домой, – Назар склонил голову, провожая девушку взглядом. – И много чего наговорила, пока я размышлял, как бы выдворить ее восвояси, и с чего ты, во имя Спящего, рассказал ей… Она уговаривала, требовала… Кричала на меня. Камита поступила бы так же, и это хуже всего – они так похожи! Я обещал сыграть для одной женщины, а сыграл для другой… Я предатель?

– Нет… Ты нашел свою месть?

– Я нашел гораздо больше – я нашел ее, Захар. – Музыкант смотрел, как черноволосая девушка с охапкой цветов идет через расступающуюся толпу. – Вернее, она меня нашла. Но и отомстил тоже, потому что… снова играть «Танец миражей» было самой лучшей на свете местью.

Тайный Город

Люди

Екатерина Юсупова, Рамиль Юсупов

Точка невозвращения

Земля. Теплая, родная земля.

Виталий любил землю столько, сколько помнил себя. Сырую, из босоногого сельского детства, сероватую неприветливую – из чужих городов и сухую, словно больную землю города, в котором жил сейчас. Земля – всегда жизнь.

Небо – тоже жизнь. Но другая.

Впервые Виталий по-настоящему почувствовал небо на борту старенького МИ-6, который, недовольно пофыркивая, поднимал их, новоиспеченных десантников-разведчиков, в бездонное украинское небо. Чтобы потом выплюнуть хрупкие фигурки в колючий тугой воздух. Виталий любил прыжки. Но не за возможность безвольным кулем повиснуть под куполом парашюта, а за те двенадцать минут, что неказистая, похожая на беременную бегемотиху машина плавно отрывалась от бетонки, натужно кряхтя, взмывала в небо, чтобы заскользить между облаков. В эти минуты Виталий чувствовал себя по-настоящему счастливым.

И поэтому ни у кого не вызвал удивления тот факт, что, отслужив в армии, Виталий отправился учиться на пилота, а после устроился на работу в «Авиа Транс».

Не вызвал. Но если бы Виталия спросили, за что он любит небо, ответа он не нашел бы. Может, за бездонное оглушительное спокойствие? Или за сухое потрескивание изморози на «тушкиных» элеронах? Или за редкую возможность проживать каждый день «с нуля». Один рейс – одна жизнь.

Виталий любил смотреть, как вьется золотой воздух на крыльях, и чувствовать ничем не приправленный вкус свободы. А еще он верил, что, если долго лететь, можно долететь до края, туда, где земля сливается с небом. Где воздух, взрываясь, переливается сотнями разноцветных искр. За черту. Где нет ни начала, ни конца. Только бескрайнее ослепительное небо.

Тридцать пять минут до взлета

– Проходите, проходите. Не толкаемся! Места хватит всем! – задорно кричала молоденькая, пухленькая стюардесса.

Наташа… Когда она улыбается, на ее лице появляются маленькие ямочки.

Виталий молча стоял рядом и сдержанно улыбался, разглядывая тех, кого ему предстояло поднять в небо. Вообще-то капитан не встречает пассажиров, он заходит на борт последним, когда все места уже заняты, но сегодня Виталий изменил правилу, и Наташа нет-нет да поглядывала на командира. Однако спросить не решилась.

– Папа, папа, а мы поедем в аквапарк? Мне Саня рассказывал, там есть такая горка, тройная!

Маленький русоволосый малыш смешно семенил за отцом, взахлеб рассказывая то о горках, то о Сане, то снова о горках. За спиной мальчика висел небольшой зеленый рюкзачок, который он то и дело поправлял. Мальчонка тараторил без умолку и явно находился в том волнительном и трепетном предвкушении, которое бывает только в детстве. А вот его родителей, миловидную полноватую брюнетку и невысокого лысоватого мужчину – не интересовали рассказы сына. Они настороженно озирались, словно ожидая, что вот-вот грянет гром, отменят рейс и улыбчивые стюардессы скажут, что произошло ужасное недоразумение и их места проданы кому-то другому. А им, увы, придется остаться в аэропорту.

«Первый раз, – мимоходом отметил Виталий. – Летят первый раз, нервничают».

Он вспомнил свой первый полет и не смог сдержать улыбку: как давно это было.

– А она, представляешь, осталась еще на месяц. Да… И отель он оплатил, и предложение уже сделал, да-а… – протянула модельного вида брюнетка, округлив и без того огромные зеленые глазищи. Две ее товарки топали, открыв рты, с восхищением глядя на продвинутую подружку.

Виталий безучастно посмотрел им вслед.

«Искательницы приключений на «вторые девяносто». Догадываюсь, что именно вы привезете с курорта…»

Два парня в черных футболках. Мама с упитанной эмо-дочкой. Две тетки совершенно необъятных размеров. Обычные туристы. Обычный рейс.

– Сыночек, ты капитан судна? Да?

Задумавшийся Виталий не сразу понял, что обращаются к нему.

– Да?

– Смирнов Виталий Иванович, капитан «Боинга-747». Рад приветствовать вас на борту.

Виталий вскинул правую руку к виску. Сколько раз он так делал? Не сосчитать. На этот раз жест предназначался милой супружеской паре: благообразный старичок с чеховской бородкой, заботливо поддерживающий под руку сухонькую старушку в старомодной шляпке.

– Наш сын тоже пилот, – с законной гордостью сообщила пожилая женщина и оглянулась вокруг – все ли слышат? – Военный летчик. Подполковник.

– Поздравляю, – улыбнулся Виталий. – Получается, мы с ним почти коллеги.

Старики улыбнулись и, кивнув Виталию, отправились искать свои места.

Впервые он осознал свою силу больше двадцати лет назад при весьма, надо сказать, позорных обстоятельствах. Взрослый Виталий стыдился этого кусочка своей жизни, но вспоминал его часто.

Майская ночь, спящее село, и он, учительский сын, безвольно висит вверх тормашками в саду деда Мирона. За пазухой глухо чвакают краденые черешни, которые теперь напоминают варенье, спина вспорота коварной веткой, а к дереву бежит дед Мирон.

От отчаяния Виталику хочется завыть, расплакаться, провалиться сквозь землю с этими проклятыми черешнями. Только бы не опозорить маму. Ведь она верит ему, она гордится сыном. А он…Он так ее подвел. Мама этого не переживет, она умрет от стыда, пока Мирон через все село будет тащить его, Виталика, за ухо домой. А что скажут соседи?! А вдруг дед отведет его к прокурору?! Точно! Сердце противно ухнуло, а черешневый сок, пропитавший футболку, вперемешку с кровью, резко стынет и липнет как липучка для мух. Точно! Рыжего Кольку дед Мирон тоже недавно поймал – так водил. Прокурор как раз к их сельскому участковому приезжал. Он почти каждые выходные зачем-то сюда ездит. И потом мама рыжего ходила и просила, чтобы в колонию не отправляли. А прокурор сказал, что так и быть, на первый раз прощает, но потом… Ух, страшно подумать, что будет потом! А он, Виталик, – невезучий, его прокурор точно не простит. А если еще и узнает, что это не в первый раз, и что лодку с причала тоже из-за Виталика унесло… Ой, что будет! И проклятый дед совсем рядом!

Когда старик добежал до черешни, Виталику хотелось только одного – исчезнуть. Раствориться. Ведь только так можно избежать расправы, что уготовил для него злобный дед. Мальчик ясно видел суровое, изрезанное глубокими морщинами лицо, седые кустистые брови, пышную снежно-белую шевелюру и устрашающий шрам, пополам перерубивший лицо Мирона – память о войне. Видел и понимал, что пощады не будет…

А потом все исчезло.

На секунду. На мгновение. На один удар сердца.

Виталику показалось, что он упал, что ветка не выдержала, надломилась и он летит к земле… Вскрикнул, но…

Он и правда оказался на земле, вот только удара не было. И чужого сада. И деда Мирона. Не было. Виталик очнулся рядом со своим крыльцом. Грязный, окровавленный, в перепачканной черешней рубашке и рваных штанах, но избежавший встречи со стариком.

Спасенный…

Взлет

Виталий переключил тумблеры. Самолет вздохнул и нежно заурчал, словно шепча: «Ну, ты чего? Что случилось-то, командир?»

Как ответить?

Виталий помнил предчувствия, что накатывали иногда на парашютистов из его полка. Не страх, а именно предчувствия, неясные ощущения, что прыгать сегодня не надо, что лучше не рисковать. И еще он помнил, что никто в таких случаях не смеялся. Даже едкий прапорщик Мельниченко, умеющий так окатить презрением, что двухметровые дылды слезу от обиды пускали, даже он помалкивал. Только кивал с пониманием.

Десантники ошибаются редко.

А пилоты?

Есть ли причина для неясной тоски, что мучает его с утра? Есть ли основания для отказа от рейса? Нужно ли сказаться больным?

– Чего сидим?

Это Сашка, второй пилот. Веселый и веснушчатый балагур. Через два месяца у него свадьба.

– Да так, задумался…

Виталий плавно потянул штурвал, и самолет понесся к краю взлетки. Еще не в небе, уже не на земле.

Через три недели после истории в саду деда Мирона Виталий снова попробовал «перепрыгнуть». Ушел на реку, сосредоточился, захотел оказаться у моста… Даже глаза зажмурил от натуги, но без толку. Не получилось. Поманило неведомое да рассмеялось, глядя на потуги мальчишки.

«Думаешь, легко?»

Нет, так Виталий не думал, готов был работать. Стараться. Напрягать все хилые свои силенки ради повторения фокуса. На следующий вечер следующая попытка. Вновь неудачная. Еще. Еще!

Через неделю получилось. Оказался у моста, преодолев неизвестным способом почти двести метров. Оказался на топком берегу, грязный, обессиленный, зато счастливый.

«Я – супермен?»

«Я – колдун?»

«Кто я?»

А может быть, я болен? Или фантазирую? Сомнения заставили Виталия держать язык за зубами, таиться, скрывать свое умение от друзей и родителей. Тренировался, оставаясь один. Привыкал работать с теплой, приятно бурлящей в жилах силой. Постепенно осознал, что именно она, эта неведомая энергия, и позволяет ему совершать «прыжки». Чем ее больше, тем дальше можно оказаться. Но как же медленно, черт возьми, она восстанавливалась! По крупицам, по капельке. И Виталию пришлось учиться ее копить, складывать куда-то внутрь, как рачительный хозяин, набивающий на зиму погреб: мешочек к мешочку, ящичек к ящичку…

Полет

Полтора часа в воздухе.

Полтора часа в любимом небе не развеяли охватившую Виталия тоску, не стерли терзающие бывшего десантника ощущения. Привычное гудение двигателей, привычные облака, недосягаемый горизонт и… и странная хандра.

– Кофе? – Наташа заглянула в кабину к пилотам, и круглые ямочки на ее щеках стали еще круглее.

– Да, пожалуй, – Виталий поднял глаза и благодарно улыбнулся стюардессе.

И вдруг подумал, что не помнит, сколько ей лет. Личное дело читал, но забыл. Двадцать три? Двадцать шесть? Она ведь совсем молодая. А дети? У нее есть дети?

У Сашки, что таращится на облака, детей пока нет, но планируются. Потому, собственно, и женится, не «догуляв». А у Наташи?

А в салоне царило радостное оживление. Так всегда бывает, когда самолет еще не начал снижаться, но все знают, что с минуты на минуту это должно произойти. Кто-то расслабленно читал газету, лениво откинувшись на спинку сиденья. Кто-то нетерпеливо тыкался носом в стекло, пытаясь разглядеть вожделенное море сквозь плотный слой облаков. Русоволосый малыш рылся в рюкзаке. Искательницы приключений галдели, не переставая, игнорируя двух парней с соседнего ряда.

А молоденький, сидящий далеко-далеко внизу диспетчер с ужасом смотрел на монитор, ошеломленно наблюдая, как две маленькие точки стремительно несутся навстречу друг другу по восьмому коридору.

Две яркие точки, готовые слиться в жирный черный крест.

Противный звук. Резкий. Внезапный.

И красный свет. Противный красный свет тревоги…

– Б… как эти идиоты проспали! – У Сашки в глазах страх. – Как мы проспали?!

Отказал прибор у нас, отказал прибор у них, а диспетчер пошел за кофе и заболтался с девушкой… Да и какая разница? Ведь из-за облака выныривает мюнхенский рейс.

Видели, как «Боинг» идет на «Боинг»? Красиво, но ощущения дерьмовые…

– А-а!

Сашка знает, что больше им ничего не успеть, вот и орет.

А Виталий…

Виталий отдает все, что копил последние годы. Все мешочки и мешки из погреба своего тела. Все, до самого последнего. И еще больше, потому что «Боинг», зараза, огромный и запаса не хватает. Еще чуть больше. Еще. Ведь «прыгать» придется не ему одному, а всем! Еще! Еще…

Сашка орет, а Виталий рвет себя, вычерчивая перед носом самолета зеленый круг. Тонкий, как бумажный лист, но уводящий «Боинг» прочь.

Бушующий поток завертелся, разрывая мир на «до» и «после». Земля слилась с небом, а воздух, взрываясь, расцветился сотнями искр. «Боинг» пересек черту. Ушел туда, где нет ни начала, ни конца, только бескрайнее ослепительное небо. Туда, куда так хотел попасть Виталий…

«Пропавший с радаров «Боинг» через четыре минуты появился в десяти милях южнее точки исчезновения. Спустя полчаса самолет произвел посадку. Ученые считают, что мы стали свидетелями феномена, который в Америке называют «эффектом Филадельфийского эксперимента». В настоящий момент известно об одной жертве: командир корабля, Виталий Смирнов, скончался во время инцидента от остановки сердца. По словам второго пилота…»

(«Известия»).

Алексей Толкачев

Магия не нужна

Апрель две тысячи какого-то года

Что грузчик говорит грузчику? Что же он ему, черт побери, говорит? «Принимай аккуратнее»? «Держи крепче»?

Леха вздохнул и поглядел на стену. По стене ползла муха. Надо же, еще только апрель, а она уже проснулась. А все потому, что отопление в офисе, как в бане! Тут не только мухи… тут и мысли творческие могли бы проснуться!

Однако этого пока не произошло.

Что грузчик говорит грузчику? «Ставь осторожно»? «Смотри не урони»? Глупости, глупости, банальные глупости… Грузчик скорее скажет: «Смотри…, куда ставишь…!» Но ведь не напишешь…

Кофейку бы выпить для стимуляции мозговой деятельности!

– Чук, у нас кофе есть?

– Кофе нет.

– Я так и думал.

Охранник Валерий Чукин оторвал взгляд от детектива.

– Ты умный потому что. Все знаешь.

– Угу, – согласился Леха. – Знаю все, кроме того, о чем говорят грузчики. Может, ты подскажешь?

– Я ж не грузчик.

– Я в курсе. Ну, предложи хоть какую-нибудь глупость. Подходит грузчик к грузчику и говорит…

– «Бери больше, кидай дальше».

– Спасибо. Глупость.

– Пожалуйста.

Леха снова уставился на монитор. Флэш-анимация: грузовик, в кузове один грузчик, на земле другой. Идиотские мультяшные рожи. Первый второму передает коробку с надписью «TV». Нужен диалог. На картинке должны появляться «пузыри» с репликами… «Фирменный товар»? «Вот бы мне такой телевизор»? «Вот бы мне такой телик»? (Или пишется «телек»?)

Боже, какая хрень! А дэдлайн завтра в десять утра…

Итак: ночь, офис, на мониторе два грузчика, за клавиатурой Алексей Фролов, креативщик на испытательном сроке, в кресле, с детективом в руках, охранник Чукин, по прозвищу Чука, на стене муха… Достала уже! Леха свернул газету, влез на стол. Хлоп! Мимо. Муха вовремя взлетела и тем спаслась. Хрясь! Под ногой хрустнула клавиатура. Только этого не хватало для полного счастья. Леха соскочил со стола. Потыкал кнопки… Все, приехали! Капец клаве.

– Леша, твою-то мать! – пробасил сзади Чукин. – Я думал, ты домой уйдешь, а я за твой комп сяду, по клавишам постучу. А теперь что? Чем я до утра заниматься буду?

Все это происходило в «предбаннике» большого офиса – проходной комнате перед входом в основное помещение. Здесь располагались пост охранника и рабочее место секретарши Светки. А в углу стоял еще один стол, за который и посадили Леху на время испытательного срока.

– Светкин ноутбук включи. Пароль знаешь?

– Не знаю.

– И я не знаю… Тогда основной зал открой.

– Не положено.

– Тогда спать ложись.

– Когда это кто-нибудь видел, чтоб я на посту спал? – возмутился охранник. – Я профессионал.

– А я пойду прогуляюсь. – Леха накинул куртку и вышел на улицу.

Виновница торжества, муха, приземлилась и продолжала восхождение по стене. Чука вырвал из детектива только что прочитанную страничку, скатал в шарик, сунул в рот, пожевал, вынул и, почти не целясь, щелчком запустил в муху. Точное попадание и мгновенная смерть насекомого, на свою беду, проснувшегося так рано.

С сигаретой во рту Леха шагал по пустой ночной улице. Эх, какие были хорошие планы! Посочинять ночью, в спокойной творческой обстановке. В рекламном агентстве жизнь специфическая: хочешь, днем работай, хочешь, ночью. Хочешь, вообще на работу не ходи. Придумал что-нибудь подходящее – заработал. Не придумал – не заработал. Сейчас два часа ночи, не придумано ни хрена да еще и клавиатура растоптана. За это, кстати, тоже по головке не погладят.

В поздний час окна домов не горели, и только светились кое-где вывески. Закусочная, обмен валюты, ремонт обуви, почта… Все закрыто. Магазин «Любые товары для дома и сувениры». Удивительное, кстати, заведение. Леха с детства жил в этом районе и, сколько помнил себя, магазинчик был тут всегда, во все времена. А ведь как все вокруг менялось, особенно в девяностые! Незыблемые, казалось бы, вещи рушились. Например, гастроном – знаменитый местный гастроном, который стоял здесь еще при советской власти – закрылся на ремонт и погиб. Именно на его месте появились обмен валюты с парикмахерской. А там, чуть дальше, был Сбербанк. Теперь аптека. Что уж говорить о всяких там видеопрокатах, химчистках и кафе. Все это менялось, будто кусочки стекла в калейдоскопе.

И вот удивительно: самый, казалось бы, необязательный и «некрутой» магазинчик бытовых товаров пережил катаклизмы и остался на том же самом месте, в том же самом виде! Разве что несколько лет назад в его название добавилось слово «Любые». До этого на вывеске было написано просто: «Товары для дома и сувениры». И, надо сказать, не раз и не два этот магазин Леху выручал. Бывало, идешь по улице, хочешь что-то купить, но не знаешь, где. Или знаешь, но нет времени ехать. Заглянешь же сюда, чем черт не шутит – глядь, а оно тут и продается! Причем нередко это бывали вещи, которые никак не отнесешь ни к товарам для дома, ни к сувенирам. Тут, например, доводилось Лехе покупать гитарные струны, компас, велосипедную камеру… А как-то раз даже набор шоколадных конфет, именно тот, который ему хотелось купить в подарок и который никак не удавалось найти в окрестных магазинах и киосках.

В помещении магазинчика горел свет, и, поравнявшись с его дверью, Леха с удивлением обнаружил, что «Любые товары для дома и сувениры» открыты! Зайти, что ли, спросить для смеху, нет ли в продаже кофе?

Почему нет?

За прилавком сидела девушка восточной внешности. Опять-таки Лехе казалось, что она здесь работала всегда: и год назад, и пять лет, и пятнадцать. И возраст ее словно бы не менялся. Разумеется, быть такого не могло, а просто, очевидно, хозяин магазина, сам восточный человек, предпочитал брать на работу молоденьких землячек.

– Добрый вечер, – сказал Леха.

– Скорее уж, доброе утро. Что-нибудь конкретное ищете?

– Не сочтите за неуклюжий предлог завязать разговор и познакомиться… Но нет ли у вас, совершенно случайно, кофе?

– Растворимый подойдет?

– А что, есть?! Фантастика! – Леха полез за деньгами. – Может, у вас и компьютерная клавиатура найдется?

– А это неуклюжая попытка познакомиться?

– Увы, нет. Клавиатура, правда, нужна. Позарез.

И Леха поведал девушке о своей бедственной ситуации… Протянул деньги за кофе.

– Так я не поняла, клавиши будете брать или как? – спросила продавщица.

– Шутите?

– Нет.

– Есть клавиатура?!

– С USB-разъемом.

– То, что надо! Вы меня спасли! Кстати, меня зовут Алексей. Это уже сейчас неуклюжая попытка познакомиться.

– Ирма. Заходите к нам, Алексей. Надеюсь, мы сможем быть вам полезны.

Вернувшись в офис, Леха подключил к компьютеру новую клаву, взглянул на экран, слегка прикоснулся к клавишам подушечками пальцев… и тут его осенило! Вау! Вот это идея! Плевать, что там будет говорить один грузчик другому! Пускай самые банальные фразы. Именно такие, кстати, и нужны! Но главное-то не это! Фишка будет вот в чем…

Октябрь две тысячи-того-же-самого года

В «Ящеррицу» пускали всякую публику, в том числе и Красных Шапок. Правда, в кредит не обслуживали, но это уже недостатки «крутого» заведения. Оккупировавшие угловой столик Гниличи Заточка и Степлер и Дурич Могила тихо-мирно резались в очко в ожидании начала шоу. Точнее, резались Заточка и Могила – в самую тупую разновидность этой игры – один на один. А Степлер наблюдал за игрой, ошиваясь за спиной Могилы. Тому сегодня не везло. Он уже спустил Заточке все наличные, а также мобильник и даже оставленный в гардеробе ятаган.

– Давай еще! – прошипел он, с ненавистью глядя на довольного Заточку.

– Что ставить будешь? В долг не играю.

– Ставка есть…

– Покажи.

– Проиграю – отдам. А показывать не буду.

– Как это так, мля?

– А вот так, мля! Потому что эта тайна дорогого стоит.

– Ну, смотри, Дурич… Твой ятаган теперь мой, не забыл? Не расплатишься, я тебе твоим же ятаганом…

– Да расплачусь, не очкуй!

– Очковать ты должен! Ладно, раздавай…

И снова удача оказалась на стороне Заточки.

– Выкладывай ставку!

Болезненно скривившись, Могила наклонился к столу и поманил партнера пальцем.

– Только тихо! На, читай. Только не вслух.

И положил на стол сложенную бумажку. Заточка развернул ее и начал читать:

– На Планерной, восемь…

– Я же сказал, не вслух, идиот!!

Заточка умолк на полуслове. Степлер подбежал к приятелю и тоже уставился на бумажку.

«На Планерной, 8, барахло Бу га»

– И как понимать эту хрень? Барахло бэ-у. Ты со мной бэ-ушным барахлом собрался расплачиваться?!

– Тихо, тихо! – зашипел Могила. – Это навское сокровище.

– Че?

Еле слышным шепотом Могила поведал:

– Я эту бумажку на прошлой неделе в «Трех педалях» вытащил из кармана у Митрофана. Пока он по стойке кулачищами мочил и орал: «Стре-ла! Стре-ла!» Это лошадь такая… Там скачки показывали, а он ставку сделал. Я гляжу, у него бумажка из кармана высовывается. А он, такой, ни хрена вокруг не замечает. Ну, я подошел так аккуратненько да и вытащил бумажку. Вдруг, думаю, что-нибудь ценное? А потом зашел в сортир, разглядел – мля! Да это же сокровище!

– Не понял…

– Да ты сам прикинь, дубина! Митрофан же приставник!

– Ну.

– Баран кигну!

– Не понял…

– Это такое человское выражение, – усмехнулся Могила, – они его употребляют, когда хотят сказать, что собеседник – дурак. Это, значит, баран такой есть, особо тупой. Ну, знаешь, антилопа гну, баран кигну… Животные такие.

– Ты кого бараном назвал?!

– Да тебя, тебя! Че ты тормозишь-то? Ты врубись: приставники чем занимаются? Кладами! А тут, значит, адрес написан, где клад хранится. А подпись видишь?

– Какую подпись?

– Тут просто бумажка на сгибе потерлась. Между «Бу» и «га». Это на самом деле подпись. А у кого такие имена, что на «га» кончаются?

– У навов… – смекнул сообразительный Степлер.

– Вот и я о чем! Тут подпись: «Буррага». Гарка Буррага написал, где находится клад! А нам теперь остается только пойти на Планерну… по этому адресу и найти его!

– Да ты охренел! С Темным Двором связываться?!

Бульбег Кумар имел скромный, но очень и очень стабильный бизнес. Он держал небольшую лавку, торгующую всякой всячиной, а успех бизнеса обеспечивал «маркетолог» – весьма редкий, доставшийся от прадеда артефакт, предсказывающий спрос на ближайшую неделю. Кофейный сервиз на двенадцать персон, пылесос для автомобиля, катушку электрокабеля длиной двадцать пять метров, спрей против тараканов (шестьдесят баллончиков!), красивую куклу для девочки семи лет (за нее готовы будут заплатить достаточно большие деньги), английский заварочный чайник в форме здания Вестминстерского аббатства… Кому-то могло показаться, что «маркетолог» выдает случайную последовательность, но в действительности все эти товары будут куплены. Просто магия, никакого мошенничества.

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился старинный приятель – Аран Турчи, менеджер по рекламе компании «Тиградком».

– Какими судьбами, дорогой? Коньячку?

– Давай. Решил навестить, раз уж оказался в ваших краях. Тут неподалеку PR – агентство «Опоссум», они сейчас по нашему заказу антирекламную диверсию запустили против «Супер-Телекома». Это наш главный конкурент. Кстати, потрясающую совершенно! Слышал запись, как Петя Мышелюбов звонит в службу поддержки абонентов «Супер-Телекома»?

– Нет.

– Да ты что! Это же сейчас в Интернете самый популярный аудиоприкол!

– Да некогда мне в Интернете вашем глупости слушать.

– Нет уж, ты послушай! Ты пока наливай, а я тебе покажу… – Аран сел за компьютер и набрал адрес сайта. – Вот, слушай.

Из динамиков зазвучала запись телефонного разговора. Некий клиент «Супер-Телекома», представившийся Петром Мышелюбовым, обратился в службу поддержки с жалобой на качество связи. Очень скоро стало ясно, что у гражданина Мышелюбова, мягко говоря, не все дома. Жалобы его были абсурдны, разъяснений оператора он не слушал, буквально после первых двух фраз сорвался на истерический крик. При этом неуравновешенный абонент выдавал такие фразы, с матом и без, что нарочно не придумаешь! К тому же кроме смешной фамилии природа щедро наградила гражданина Мышелюбова дефектами дикции, так что он не выговаривал половину букв. Звучало все это, в самом деле, очень смешно. Особенно по контрасту с непоколебимо вежливыми ответными репликами ангельски терпеливого оператора «Супер-Телекома».

– Что ж, забавно, – согласился Бульбег Кумар. – Это, конечно, фальшивка?

– Разумеется. Текст сочинял сценарист, голоса записывали актеры.

– Но ведь это реклама «Супер-Телекома»? Складывается впечатление, что у них не только высокое качество услуг, но и идеально вежливые сотрудники.

– Все правильно, – торжествующе улыбнулся Аран Турчи. – «Супер-Телеком» тоже так думает. Рекламное агентство «Опоссум» предложило им организовать такой трюк, они одобрили и не поскупились с оплатой. Расходы на производство ролика и его раскрутку в сети, естественно, тоже за их счет… Только они не знают о том, что еще раньше несколько большую сумму заплатили мы. За эту же самую акцию, только с некоторым ее развитием. Дело в том, что на следующей неделе начнется аккуратная и грамотно просчитанная кампания в прессе, на телевидении и в том же Интернете. Где всплывет такая тема: каким это образом запись телефонного разговора оказалась опубликована в сети? «Супер-Телеком» не может обеспечить конфиденциальность разговоров с клиентами? Или же «Супер-Телеком» умышленно выставил своего клиента на смех перед всем миром? Придется им как-то отмываться. А это будет непросто, ведь они действительно сами выложили этот ролик в сеть. То есть имеем развесистый такой черный пиар! На фоне которого ненавязчиво прозвучит тезис: «А вот у «Тиградкома» такого не бывает!»

– Блестяще! – рассмеялся Бульбег. – Ты придумал?

– Да нет. Предложение исходило от «Опоссума». И ведь каковы жуки эти рекламщики, а! Ведь они же за это деньги и с нас поимели, и с «Супер-Телекома»!

– Высший пилотаж! Вот в такие минуты я преисполняюсь гордости за семью шась!

– Ну, наша семья тут ни при чем. В том агентстве шасов нет.

– Погоди… Ты хочешь сказать, что все это придумали челы?!

– Представь себе. Есть там у них некий Алексей Фролов. Он автор концепции…

– Чудны сны твои, Спящий!

– Ты охренел, что ли, связываться с Темным Двором?!

– А при чем тут Темный Двор? Буррага записку о кладе Митрофану отдал, правильно? Значит, он ему клад передал. Выходит, Темный Двор тут уже не при делах. И воровать сокровища мы будем чисто у приставников. Логично?

– Я посмотрю на тебя, когда ты эту логику будешь гаркам обосновывать, – проворчал Заточка.

Повисла пауза.

Нарушил молчание Степлер:

– А по-моему, записку эту писал не нав.

– Почему это?

– По стилю не похоже.

Могила удивленно уставился на Степлера:

– А ты че, стилист?

– Следи за базаром, Дурич! – вспылил Степлер. – Ты кого педиком назвал?!

– А че, видок у тебя подозрительный! Очочки модные зеркальные во всю рожу…

Действительно, сегодня Степлер щеголял в широких зеркальных очках, что, в общем, как-то не очень вязалось с обычным обликом представителя семьи Красных Шапок.

– Да погодите вы! – вмешался Заточка. – Что ты имеешь в виду?

– По-моему, нав так не написал бы… «Барахло»…

– А как же подпись «Буррага»?

– Так не видно же тут «Бурраги»! Видно только «Бу» и «га».

– И что это может быть?

– А давай у наемника спросим. Он умный.

В бар в это время зашел Артем.

– Ты че, записку ему собрался показать, баран кигну?! Он же клад раньше нас заберет! – вскинулся Могила.

– Не кипешуй! Мы вот что сделаем…

Степлер сложил записку так, что с одной стороны оказалось «Бу га», а с другой – остальная часть надписи.

– Эй, наемник!

– Чего тебе?

– Ты у нас умный, правильно?

– Правильно, но только отчасти, – ответил Артем, – умный. Но не у вас.

– Да ты не умничай, умный. Ты лучше дай совет хорошим ребятам.

– Вам, что ли?

– Ага.

– Ну, для хороших ребят совета не жалко. – Артем подошел к столику. – Какие трудности?

– Вот, смотри, – Степлер поднял бумажку перед собой так, что к Артему оказалась обращена сторона с надписью «Бу га». – Видишь, тут буквы стерлись. Как думаешь, что было написано?

Внимательно поглядев, Артем ответил:

– Ну, мне кажется, тут было: «Бугага». Выражение, обозначающее издевательский хохот. Так подонки в Интернете пишут.

– Подонки?

– Да, это такие хорошие ребята, вроде вас. Могу предположить, что в этой записке автор с усмешкой отзывается о невысоком качестве товара, который предлагается на Планерной, восемь. По-моему, надпись: «На Планерной, восемь, барахло бугага» – означает именно это.

У Красных Шапок отвалились челюсти.

– Как ты увидел?! – прохрипел наконец Степлер.

– А у тебя очки зеркальные. В них обратная сторона записки отражается. Кстати, еще один дружеский совет. Вы, я смотрю, в картишки собрались перекинуться. Так ты очки-то сними, а то партнеры твои карты будут видеть.

И тут Могила понял, что его катастрофический проигрыш в очко был не совсем случайным… Степлер все время стоял за его спиной… Подлые Гниличи мухлевали!

За отсутствием ятагана в ход пошли кулаки.

Проводив приятеля до выхода из магазина, Бульбег Кумар задержался в торговом зале. За прилавком, уткнувшись в монитор, сидела его дочь Ирма.

– Чем мы так увлечены? – поинтересовался Бульбег.

– Да тут фантастика просто! – ответила дочь. – В Интернете пишут, что в он-лайн конкурсе установлен рекорд скоростной печати на клавиатуре. Шестьсот тридцать знаков в минуту! Представить себе не могу.

– Давай-ка я тебе кое-что поинтереснее в Интернете покажу. Очень поучительно: как делается грамотный рекламный бизнес. Есть такая аудиозапись, клиент звонит в «Супер-Телеком»…

– Тоже мне, поинтереснее! – фыркнула Ирма. – Это я еще неделю назад слышала. Это, папа, баян!

– Да нет, я тебе не про музыку, там телефонный разговор…

– Знаю, знаю. Я про него и говорю: это уже неделю как баян.

– Что, новое словечко из человского жаргона? – поморщился отец. – Вот семейка! Меняют свой язык каждый день! То у них «кофе» становится среднего рода, то теперь какой-то «баян»…

– Ну, это словечко не новое. «Баян» – это уже баян!

– Так… Знаешь что, давай – услуга за услугу. Ты мне нормальным языком объясняешь, что такое «баян», а я тебе рассказываю, как делается рекламный бизнес.

– Не согласна. Цена неадекватная. Давай так: я тебе расскажу про «баян», а ты избавишь меня от необходимости выслушивать лекцию про рекламу.

– Хм… Дороговато выходит. Предлагаю тогда такой вариант: вместо этой лекции я разъясню тебе, как стыдно девушке из семьи шась проявлять так мало интереса к вопросам бизнеса!

– А… Насколько обстоятельным будет это разъяснение?

– Ну, я планирую снабдить тебя достаточно полной информацией по данному вопросу. Ругаться буду минут десять.

– Хорошо, сдаюсь. Пусть лучше будет рассказ о рекламе. Только короткий.

– По рукам. Итак, что такое «гармонь»?

– Не гармонь, а баян.

– А это не одно и то же?

– Нет. «Баяном» называют нечто давно устаревшее.

– Почему?

– Наверно, потому, что баян – старый, несовременный музыкальный инструмент.

– А какой современный?

– Ну… синтезатор, например.

– То есть он новый?

– Относительно.

– А гармонь?

– А гармонь – нет. Гармонь – это баян.

– Вот! – Бульбег торжествующе воздел палец, – Я и говорю: это одно и то же!

– Ладно, папа, давай теперь про рекламу. Только коротко, как обещал.

– Коротко, коротко. Так, что поместится даже в твою маленькую головку… Эта вот запись телефонного разговора, выложенная в Интернет, – специальная акция, организованная рекламным агентством «Опоссум». А деньги за нее агентство получило сразу с двух разных компаний! С одной – как за рекламу, а с другой – как за антирекламу конкурента! При этом…

– Погоди-ка… «Опоссум»? – Ирма поглядела на монитор, – Хм, надо же. Этот чел, который рекорд скоропечатания установил, он тоже сотрудник рекламного агентства «Опоссум». Некий Валерий Чукин. Охранник. Что тоже странно, для рекордсмена по печати на клавиатуре.

– Как раз в этом нет ничего странного, – проворчал Бульбег, – сидит там в офисе целыми днями, дурака валяет и, от нечего делать, печатать тренируется. Знаю я этих дармоедов. Только зарплату зазря получают! Потому я их тут и не держу. Охранные артефакты и обходятся дешевле, и действуют надежнее… Да, но совпадение интересное. Интересное совпадение…

Расшифровку таинственной записки о кладе на Планерной, восемь, пришлось продолжать на улице, поскольку за нарушение пункта «не дебоширить» Заточку, Степлера и Могилу из «Ящеррицы» выставили. Задумчивые лица кладоискателей украсились шишками и ссадинами, полученными в ходе короткой, но эмоциональной дискуссии о кодексе чести при игре в очко. Однако причастность к тайне сокровища примирила дикарей. По крайней мере, на время.

– Мы теперь с вами, как говорят челы, все трое в одной лодке, не считая собаки, – сказал Могила.

– А кто собака? – поинтересовался Степлер.

– Собака – наемник. Он записку прочитал, но, к счастью, ни хрена не понял.

– А мы-то поймем?

– Должны.

– Я вот думаю, – промямлил Заточка, потирая ушибленную скулу, – может, тут не про клад говорится? Может, «Бу га» – это «бумага»? Может, кто-то просто написал, что на Планерной, восемь, бумага – барахло?

– А почему тогда «Бумага» с большой буквы? – резонно возразил Могила. – Нет, это явно чья-то подпись.

– Братан, ты гений! – воскликнул вдруг Степлер и ударил Заточку по плечу. – Ты тренер, в натуре! Все правильно, там написано: «Бумага»! Только Бумага – это имя Красной Шапки! Был такой боец, из Гниличей. Фальшивыми деньгами промышлял. Челы их печатали, а он как-то сбывал. Причем как раз где-то в Тушине он работал, так что все сходится! Потом его человские же бандиты и грохнули. Он их вроде бы кинуть пытался. Заныкать хотел большую сумму. Я помню, как он в «Средстве от перхоти» деньгами сорил. Хвалился, что выкупит кабак у Расция… А вскоре его и завалили. Но бабло он, видать, успел припрятать! О нем в записке и говорится! Все, не хрен тут больше балаболить, пошли на Планерную, восемь!

– А как нам узнать, где именно там клад лежит?

– На месте сориентируемся!

– Какое оружие берем? – оживился Могила.

– Не надо пока оружия! – рассудительно заявил Заточка. – На первый раз, чисто, поглядим там, че почем, хоккей с мячом…

Вернувшись в свой кабинет, Бульбег Кумар продолжил чтение списка, выданного «маркетологом». Итак: тараканья отрава, красивая дорогая кукла, заварочный чайник в виде Вестминстерского аббатства, сокровище, по информации от приставника Митрофана… Так… Стоп. Что это такое? Сокровище? По информации от приставника Митрофана? Как это понять? Так, что у нас связано с Митрофаном? Приходил он к нам, помнится, приходил… Что-то приносил… Вроде бы какую-то мелочь из области компьютерной техники. Поднимем-ка книги учета…

Митрофан, рассеянно озираясь по сторонам, вошел в лавку Бульбега Кумара. Достал из кармана бумажку, сверился с записью. «На Планерной, 8, барахло Бульбега». Кажется, здесь…

– Добрый день. Мне тут ваш адресок написали… Сказали, что вам можно ненужную вещь продать…

Скупкой вещей Бульбег не брезговал. Только вот платил за них столько, что не всегда вырученная сумма оправдывала клиенту стоимость проезда до лавки.

– Конечно, можно! У нас тут все можно! У нас тут самая клиентоориентированная торговая точка Тайного Города. И самые выгодные для клиентов расценки на прием товара. А что у вас за вещь?

– Да вот… – Митрофан вытащил из подмышки компьютерную клавиатуру. – Артефакт изготовления Зеленого Дома. «Усилитель способностей».

– Любопытно. И как он работает?

– Как работает, не знаю. Ибо способностей мне Спящий не дал, как выяснилось…

– Ну, ну, голубчик, что это вы так скромничаете!

– Это не скромность, – вздохнул Митрофан, – а печальная истина. Тут такая история… Я, понимаете, влюбился. И потянуло меня, старого дурака, на безумства. Захотелось любимой даме стихи посвятить. Ну а чем еще на нее впечатление произвести? Денег, брюликов ей не надо. Приставница она… А сочинять-то я раньше никогда не сочинял. Попробовал – не вышло. Ладно, думаю. Коли своих сил не хватает, магия поможет. Она на то нам и дана. Ну, в смысле, не нам, а тем, кому дана. Короче, есть у меня фата знакомая. Рассказал ей о своей беде, попросил помочь. Она женщина добрая, душевная. Не отказала. Я ей за это… Ну, не важно.

Что Митрофан «ей за это» – Бульбег догадывался, зная характер семейной деятельности приставников и слабость красавиц из Зеленого Дома к старинным ювелирным украшениям.

– В общем, она сделала мне этот вот «усилитель способностей». Говорит: «Поэту стоит лишь коснуться этих клавиш – стихи рекой потекут!» Ну а у меня ничего не потекло. Сколько я ни касался. Только первую строчку сочинил: «Сокровище мое ты драгоценное…» И на этом стихам конец. Дальше все куда-то не туда покатилось. Сокровища всякие в голову полезли… Как-то сама собой напечаталась полная опись кладов Истринского района. Я удивился даже. Не думал, что все это дело наизусть помню… В общем, стихов не вышло. Видать, я не поэт. Так что эта штука мне не нужна. Примете?

– По цене обычной клавиатуры.

– Как так?!

– Ну а что же вы хотите, дорогой мой! Ведь вы сами говорите: стихи не получаются. Значит, это не артефакт. Обманула вас ваша добрая душевная фата.

– Да, может, я просто не поэт, оттого и не получилось?

– А давайте проверим! Скажите-ка мне рифму к слову… ну, например, «деньги».

– Хм… – приставник задумался. – Э… Может, «документы»?

– Гениально! «Деньги» – «документы» – прекрасная рифма! А вы, батенька, говорите, что не поэт! Да вы Пушкин просто! Нет, это не артефакт, это чистой воды надувательство. У этих зеленых стерв нет никакого уважения к понятиям честной коммерции!

– Ну ладно, – Митрофан махнул рукой, – берите по цене обычной клавиатуры…

– Вы когда в следующий раз что-нибудь приобрести надумаете, приходите лучше к нам, – сказал на прощанье Бульбег. – Уж мы-то не обманем. Адресок, я видел, у вас записан. Не потеряйте!

– Не потеряю, – промычал Митрофан, похлопав по карману пиджака.

Когда приставник ушел, Бульбег подключил клавиатуру к своему компьютеру и попытался придумать пару рифмованных строчек. Тыкая по клавишам одним пальцем, начал печатать:

«Во имя денег льется кровь.

За деньги продают люб…»

Да, на поэзию это не было похоже. Бульбег решил, что фата и вправду обманула простодушного приставника. И клавиатура была отправлена на склад со скромной записью в реестре: «клавиатура компьютерная, б/у».

Сейчас, сверившись со старыми складскими книгами, Бульбег нашел соответствующую запись и ясно припомнил ту историю. Так, а где сейчас эта клавиатура? Покопавшись в книгах еще, шас выяснил, что в апреле текущего года клавиатура была продана. Стало быть, «маркетолог» тогда предсказал, что какому-то посетителю потребуется компьютерная клавиатура, таковая нашлась на собственном складе и оттуда к нужному моменту была доставлена в магазин. В графе «реализовано» стояла подпись его дочери Ирмы… Ну, хорошо. Купили вещь, продали вещь. Обычное дело. Как же трактовать сообщение «маркетолога» о том, что кто-то из посетителей будет интересоваться сокровищем «по информации от Митрофана»?

На двери торгового зала звякнул колокольчик, и в магазин вошли трое дикарей. Остановились и принялись тупо разглядывать полки с товарами.

– Что-то конкретное ищете? – спросила Ирма, нехотя отрываясь от монитора. (В «тиградкомовском» чате шло оживленное обсуждение новой шоу-программы Птиция.)

– Нет, мы, чисто, посмотреть, – ответил Заточка.

– Пожалуйста, смотрите.

Из своего кабинета в торговый зал вошел Бульбег со складской книгой в руках. Рассеянно кивнув посетителям, он подошел к дочери и ткнул пальцем в какую-то запись.

– Посмотри. Вот эта вещь. Нам ее в свое время Митрофан принес, приставник…

Красные Шапки сделали стойку.

– А ты ее продала в апреле. Вот здесь написано. Так?

– Ну, так, раз написано. Подпись моя.

– А не помнишь ли случайно, кому? При каких обстоятельствах?

Ирма наморщила лоб.

– А, совершенно случайно, помню! Обстоятельства как раз были необычные. «Маркетолог» показал, что за этим, – Ирма постучала ноготком по строчке в книге, – клиент придет ночью. Пришел чел. Ужасно радовался покупке. От счастья стал со мной знакомиться. Сказал, что зовут его… Алексей, кажется… Еще рассказывал, что работает в рекламном агентстве тут неподалеку, и ему надо сдавать какой-то срочный заказ, а тут…

– Постой, постой! – у Бульбега загорелись глаза, – В рекламном агентстве? Тут неподалеку? Это не агентство ли «Опоссум», часом?! Алексей… Не тот ли это самый талантливый креативщик Алексей Фролов?!

– Может, и он. А что?

– Вот теперь-то до меня дошло! – Бульбег хлопнул себя по лбу. – Старый я дурак! Знаешь ли ты, что на самом деле ему продала?

– Что?

– Да это же…

Прервав себя на полуслове, шас посмотрел на жадно слушающих разговор посетителей.

– Вы что-то конкретное ищете, уважаемые?

– Да нет, мы так, чисто… – снова ответил за всю троицу Заточка, – мы уже все посмотрели, спасибо. До свидания.

И Красные Шапки выскочили за порог.

Как только двери за ними закрылись, Бульбег воскликнул:

– Это же артефакт Зеленого Дома! «Усилитель способностей»! А мы его реализовали по цене обычной клавиатуры. Прав был Митрофан-то. Ведь это не «заменитель» способностей, а «усилитель». У Митрофана способностей к поэзии – ноль. И у меня – ноль. Разумеется, у нас стихи и не получились. Ноль, на что ни умножай, ноль и получится. А вот у этого чела, Алексея Фролова, способности к искусству рекламы, очевидно, имеются. Возможно, слабенькие. Но при помощи «усилителя» он такие дела творит, что нам, шасам, лишь завидовать остается… Эта штука, значит, не только для поэтов. Она любые способности усиливает. Так, так, так… – Бульбег прищурился… – А что там еще сегодня мы про этот «Опоссум» слышали? Какой-то охранник установил рекорд скоропечатания? Ха! Нетрудно догадаться, что печатал он на этой же клавиатуре! И она усилила его природные способности к скоропечатанию…

– Вот он, – Ирма открыла страничку в Интернете, – Валерий Чукин, охранник. И фотка тут есть.

– А ну-ка… – Бульбег поглядел на монитор. – Приснись я Спящему еще раз! Ты погляди внимательно на эту рожу! Он такой же Валерий Чукин, как я – королева Всеслава. Ты понимаешь, из какой семейки этот охранник? Вот тебе и природные способности к скоропечатанию. Четырьмя-то руками и я бы рекорды ставил! В общем, облашились мы, как говорят челы.

– Может, папа, они так и говорят, но только когда у них заводятся блохи. А в твоем случае они бы сказали «облажались». Или «лоханулись».

– Вот и я говорю. Мы ложанулись. Надо бы нам этот артефактик обратно как-нибудь выцепить. Под каким-нибудь предлогом. Если, конечно, этот Алексей еще не догадался, чем он обладает. Мог догадаться, а мог и нет… Челы, они ведь, в принципе, тупые…

– Вот это, братва, называется, подфартило! – заорал Степлер, едва только Красные Шапки выскочили из магазина. – Всю тему раскрыли! И что за чел унес клад, и где он работает.

– Точно! – радостно согласился Могила. – Все сведения вывалили, как по заказу! На блюдечке с голубой тарелочкой. Код довинчен!

– Что довинчено?

– Код довинчен. Это такое человское выражение. Означает: «разгадана сложная загадка». Кино даже такое есть. Про поиски сокровища.

– Обождите радоваться, – проворчал Заточка. – Надо еще узнать, где находится этот «Опоссум» и как там найти чела Алексея Фролова. Чтоб изъять у него клад без шума и пыли.

Звезда Лехи Фролова не просто взошла, а взлетела стремительной ракетой! В «Опоссуме» он считался лучшим специалистом по провокационным «вирусным» рекламным кампаниям. А началось все это в ту самую апрельскую ночь, когда он в тяжелых творческих муках пытался сочинить диалог грузчиков на рекламном флеш-мультике для сайта магазина электронной техники. Леха тогда вот что придумал: мультик должен быть с интерактивным секретом! Допустим, один грузчик спрашивает: «Что за товар разгружаем?» А второй отвечает: «Телевизоры. Новейшая модель!» Но если кликнуть правой кнопкой мышки на левое ухо первого грузчика, то он скажет: «Чего ты там возишься! Давай вываливай это дерьмо на асфальт!» Потом надо будет на нескольких популярных форумах под разными никами рассказать публике об этом секрете: «Смотрите, какую свинью подложил хозяевам чем-то обиженный сотрудник, который делал рекламу!» И дать ссылку на сайт магазина. Посещаемость должна быть высокой… Не без труда, но удалось убедить начальство, а потом и заказчика, что эта хулиганская идея имеет здравый коммерческий смысл. И все получилось! Посещаемость сайта зашкаливала, а продажи в магазине выросли почти вдвое!

В этом направлении и стало развиваться Лехино творчество. Для рекламы «Подольских сухариков», которые выводились на рынок под девизом «Возьми с собой в дорогу!» он сочинил умышленно корявое, вызывающе графоманское четверостишие:

Подольские сухарики,
Они с тобой всегда,
В походе иль на палубе —
Насытят вас всегда!

Плакаты с этим стишком были расклеены в метро. После чего, опять-таки, в Интернет была вброшена тема: «Видел в метро идиотскую рекламу. Какой кретин это сочинил?» Народ повелся. Бурным потоком полились издевательства и ехидные пародии… Тема была на слуху почти месяц. «Подольские сухарики» заняли прочное место на рынке.

Но особенно Леху зауважали в агентстве после идеи, как сделать высокобюджетную рекламу самого «Опоссума» за счет ничего не подозревающего заказчика – богатой страховой компании «Страх-хартС». Перетяжки над автодорогами с надписью: «Висите на волоске? Обращайтесь в Страх-хартС!» С перетяжки вниз идет тоненький канатик, на котором висит фигура человека в полный рост, держащегося за канатик одной рукой. В страховой компании решили, что это очень круто. Перетяжки развесили над всеми оживленными транспортными артериями города и области. Народ тоже решил, что это круто! Правда, никто не читал, что там написано на перетяжках, так как все внимание принимали на себя болтающиеся человеческие фигуры. В мэрии тоже решили, что это очень крутая реклама. Настолько крутая, что ее надо запретить, потому что она слишком отвлекает водителей. И буквально через неделю перетяжки сняли. Но то, что «Опоссум» делает крутую рекламу, – это запомнилось всем.

Естественно, Леха давно уже являлся штатным сотрудником. В офисе ему предоставили удобное рабочее место в уютном отсеке основного помещения. Но Леха там надолго не задержался. Он как-то сразу остро ощутил, что на новом месте ему не работается. Хотя и непонятно, почему. Вроде бы все замечательно: сел за удобный широкий стол, включил компьютер… Чужой пока еще, оставшийся от предыдущего сотрудника. Свой комп Леха собирался перетащить на новое рабочее место чуть позже, а в тот момент срочно требовалось сочинить какую-то мелочь. За чужим компьютером, на чужой клавиатуре начал было что-то печатать… И ничего не вышло! Леха хоть и не был склонен к мистике, но совершенно явно почувствовал, что дело тут не в нем, а в каких-то внешних обстоятельствах. И тогда он вернулся за свой компьютер, на свое старое доброе рабочее место в «предбанник». (К великой радости секретарши Светки.) И снова потекли дни, полные творческих успехов и скучной рекламной рутины.

Леха встал со стула и потянулся.

– Схожу-ка в буфет, кофе выпью!

– Ой, да у них там он противный, растворимый! – защебетала Светка. – Давай я тебе настоящего сварю, молотого!

– Нечего, нечего, пусть валит в буфет! – возмутился охранник Чука. – А я пока за его компом посижу.

И тут у Лехи зазвонил мобильник.

– Господин Фролов?

– Да.

– Мне ваш номер дал господин Турчи из «Тиградкома». Меня зовут Бульбег Кумар. Я бизнесмен и, надеюсь, ваш будущий клиент.

– Очень приятно.

– Господин Фролов, я хотел бы заказать вам рекламу одного финансового проекта.

– Очень хорошо, сейчас я соединю вас с менеджером, который занимается подобного рода…

– Нет, погодите, пожалуйста! Видите ли, о производстве рекламы я пока говорить не готов. Сейчас мне хотелось бы заказать вам лишь разработку идеи… Может быть, мы могли бы поговорить с вами об этом в частном порядке?

– Можно.

Лехе уже случалось выполнять «черные» заказы – работать не через агентство, чисто на свой карман.

– Очень хорошо. Когда мы могли бы встретиться?

– А где вы располагаетесь?

– Неподалеку от вас. Улица Планерная, дом восемь. Магазин «Любые товары для дома и сувениры».

– О, знаю! Да это совсем рядом. Что ж, в принципе, я могу к вам заглянуть и сегодня.

– Отлично!

Встретив Леху в торговом зале магазина, Ирма проводила его в кабинет отца. Поймав взгляд Бульбега, кивнула: «Он!»

– Очень рад, что вы нашли время со мной встретиться! И вообще, рад знакомству, господин Фролов!

– Просто Алексей.

– Ну а я просто Бульбег. Не выпить ли нам, Алексей, коньяку за знакомство?

– С удовольствием.

– Ну-с, а дельце у меня вот какое, – стал рассказывать шас, наливая напиток в пузатые бокалы, – финансовый, как я уже говорил, проект… Впрочем, это, наверное, громковато звучит. На самом деле я просто хочу открыть здесь же, при магазине, ломбард. И предполагаю, что без рекламы мне в этом деле не обойтись. Как вы считаете?

– Я думаю, вы абсолютно правы, – важно согласился Леха. – Не могу похвалиться, что хорошо знаю этот сектор услуг, но, мне кажется, в этой области дефицита предложений нет, поэтому без рекламы…

– Вот и я рассудил так же. Но начать хочу с малого. Рекламный плакат. Развесить по Тушинскому району и в метро, в поездах Таганско-Краснопресненской линии. Ну а вам бы я предложил разработать содержание, сюжет, так сказать, этого плаката. Что скажете?

– В принципе, нет проблем. Подлежат обсуждению только вопросы сроков и цены.

– Вот это вы очень точно сказали! Именно «подлежат обсуждению»! То есть я не сомневаюсь, что мы с вами все обсудим и договоримся. Ведь деловые люди всегда договорятся, не так ли?

Леха кивнул.

– Как вы находите этот коньяк?

– Отвечу вам вашим же вопросом, – сказал Леха с улыбкой, – как вы находите такой коньяк? Точнее, где? По-моему, в Москве это проблематично. Бывает, покупаешь вроде бы в солидном магазине, и стоит дорого, а попробуешь – так себе. А вот это, – Леха покачал в руке свой опустевший уже бокал, – что-то замечательное!

– Совершенно с вами согласен! Еще? Вы ведь не за рулем? Вот и прекрасно… Да, в Москве с коньяком не просто. Мне здорово повезло, у меня есть один друг, у которого бизнес в области торговли элитными спиртными напитками.

– Не нужна ли ему реклама?

– А у вас замечательная деловая хватка, Алексей! – рассмеялся шас. – Однако вынужден огорчить: ему реклама не нужна. У него-то как раз тот случай, когда спрос превышает предложение. Что же касается нашего дела, я готов услышать вашу цену.

– Речь идет только о сюжете плаката? Без разработки оригинал-макета?

– Совершенно верно, мне сейчас нужна только сама идея.

– Ну, такая работа стоит обычно порядка пяти сотен.

– Еще коньячку?

– Не откажусь.

– Давайте, Алексей, к вопросу цены мы вернемся чуть позже, а сейчас я, с вашего позволения, немного подробнее обрисовал бы свои пожелания по характеру плаката. Знаете, хотелось бы чего-то оригинального. Что-нибудь такого… этакого! Смелого. Экстравагантного. Может быть даже, слегка хулиганского. Чтобы выделялось из скучной массы одинаковых благообразно-никаких реклам. И главное, чтобы идея была свежая. Чтобы не гармонь…

– Вы себе не представляете, как приятно иметь дело с таким заказчиком! – сказал Леха. – Обычно клиенты боятся всего мало-мальски нестандартного.

– Да что вы говорите! – всплеснул руками шас.

– Да, увы. Ломаешь голову, работаешь с душой, придумываешь что-то оригинальное, такое, что сам собой начинаешь гордиться, приносишь клиенту… А он говорит: «Ну, это уж слишком! У нас же все-таки солидная фирма. Мы рисковать не можем. Рынок – это не площадка для опытов…» И тогда в следующий раз ты ему приносишь что-то настолько шаблонное и невыразительное, что аж тошно! Но зато по форме – «как у людей». И заказчик говорит: «Вот, другое дело! Можете ведь, если постараетесь!»

– Ну, я-то слышал, что у вас реализовывались и самые смелые идеи, – лукаво улыбнулся Бульбег.

– Бывало, – не стал спорить Леха. – Но такие случаи – это редкие счастливые исключения. И ведь что самое смешное: если заказчику изначально предложить рекламу «как у людей», он ее тоже не примет! Скажет: «Слишком стандартно». А вот когда попугаешь его сначала разными дикостями, так он после этого любому штампу радуется, как ребенок!

Под действием коньяка Леха слегка разгорячился.

Шас пригубил свой бокал и понимающе покачал головой.

– Что ж, в каждом ремесле – свои секреты. Хлеб у вас, я понимаю, нелегкий.

– Да уж! А еще такая милая особенность: львиную долю времени приходится тратить на общение с людьми, которые ничего не решают. Вопросами рекламы в фирме часто занимается жена, или любовница, или сестра какого-нибудь начальника. Ну, типа, надо даму трудоустроить, а делать она ничего не умеет. Куда ее, такую? На рекламу! Там, типа, уметь ничего и не надо. И вот встречаешься ты с этой дамой раз, другой, третий, показываешь то, показываешь это… Она тебе говорит что-то бессмысленное… И эта бодяга тянется, пока, наконец, до дела не снизойдет босс. Тот за пять минут все посмотрит и утвердит самый пошло-банальный вариант. Это происходит всегда в самый последний момент, когда уже сроки поджимают.

– Да, в спешке решения принимать – последнее дело. Но мы с вами спешить не будем, Алексей. У меня сроки не поджимают. Вы думайте себе спокойно, творите… Ну и поскольку работа не срочная, я предлагаю вам за нее сотню.

– Сотню… Уважаемый Бульбег, при всем уважении к вам… и удовольствии с вами работать… За сотню я за это не возьмусь. Я, к сожалению, сейчас довольно занят…

– Почему же, к сожалению? Это счастье, когда есть работа!

– Да… Я, к счастью, сейчас довольно занят. Нередко даже приходится и ночами работать…

– Ночами, ночами… – Бульбег постучал пальцами по столу, – Кстати, Алексей, вы знаете притчу про ночь и день? Когда-то давным-давно Тьма и Свет соперничали – кому из них владеть этим миром. Никто не мог победить. И тогда Спящий решил: пусть половину времени царствует Тьма, а другую половину – Свет. Так появились ночь и день. И это называется «компромисс».

– А кто это?

– Это не «кто», это «что».

– А что это – спящий?

– А… Это Бог.

– Он тогда спал, что ли?

– Да.

– То есть это было ночью?

– Допустим. Так вот, и я вам предлагаю компромисс: сто пятьдесят. По рукам?

Леха наморщил лоб. Выпитый коньяк мешал мыслить, но придавал уверенности.

– Я тоже вам расскажу притчу… Много лет назад Бог изобрел электрическое освещение. С тех пор ночью светло, как днем… Напряжение в городской сети – двести двадцать вольт… Поэтому пускай будет двести!

– Ох, умеете вы торговаться, Алексей! – воскликнул Бульбег, потешаясь в душе над собеседником. – Ох, умеете! Вам палец в рот не клади. Ладно, будь по-вашему. Плачу две сотни!

Торговался шас чисто для видимости, поскольку платить не собирался.

– Ну что ж, теперь, когда мы обо всем договорились, я буду ждать ваших предложений. Присылайте их, пожалуйста, вот по этому адресу, – Бульбег протянул Лехе карточку. – Здесь е-мейл моей дочери. Вопросами рекламы у нас занимается она. Ее зовут Ирма. Вы ее видели, она встречала вас в торговом зале. Не хотите ли, кстати, посмотреть наш магазин? Вы у нас не бывали раньше?

– Как же! Бывал, и не раз. Я ведь тут и работаю рядом, и живу неподалеку.

– Вот как? Может быть, и приобретали у нас что-нибудь?

– А как же! Неоднократно. Я даже и с Ирмой немного знаком.

– Мир тесен, как говорится! А что, к примеру, покупали, если не секрет?

– Ой, да чего только не покупал. У вас такой замечательный магазин – все, что надо, всегда найдется.

– Стараемся, Алексей, стараемся. У нас самая клиентоориентированная торговая точка в районе. Так чем же нам, к примеру, удалось вам угодить?

– Вот однажды кофе купил у вас среди ночи, когда все вокруг закрыто было. А однажды – струны для гитары. Вот тогда ваш магазин меня вообще фантастически выручил! Представляете, ситуация: уезжаю в поход, пора уже на электричку, беру вещи, гитару, а тут…

– А тут у нас – да, и струны бывают, и кофе, и компьютерная техника… Из компьютерной техники, кстати, ничего не покупали?

– Из компьютерной нет. А тогда я, значит, беру гитару, вижу: струна порвалась. А времени уже…

– А вы на гитаре играете?

– Да.

– У вас, как я погляжу, самые разнообразные таланты! А на клавишных не играете? Синтезатор, к примеру? Современный инструмент… С клавиатурой…

– Нет, я только на гитаре. Вот я и подумал тогда: так и придется гитару без струны брать. Иду к метро, а тут ваш магазин. Захожу, спрашиваю Ирму… Ну, то есть я тогда еще не знал, что ее Ирма зовут. Мы познакомились-то недавно, весной, когда я тут клавиатуру покупал. А тогда я просто спросил: «Девушка, струны есть?»

– Извините, что перебиваю, но раз уж зашел разговор, хочу поинтересоваться – ну и как клавиатура? Работает? Не ломается?

– Да нет, все в порядке. Пользуюсь… Ну вот, я спрашиваю Ирму: «Есть струны?» А она…

– Ну, пойдемте, я вас провожу.

– Ага. А она говорит…

На следующий день с утра, уже по дороге в офис, Леха стал прикидывать идеи для плаката, рекламирующего ломбард. В качестве аналогии вспоминалась реклама какого-то банка, предлагающего кредиты: женщина засовывает кухонный нож в щелку копилки-свинки, стараясь вытащить оттуда монету. И подпись: «Нужны деньги? Обращайтесь к нам». Это вот как раз реклама из серии «как у людей». А Бульбег требует чего-то экстравагантного… Но, кроме копилок, ничего в голову не приходило. Леха, впрочем, уже привык к тому, что идеи у него генерируются только на рабочем месте, за клавиатурой компьютера. Видимо, сложился некий творческий рефлекс…

И этот раз не явился исключением. Только Леха сел за свой компьютер и коснулся клавиш, как мысли посыпались сами собой. Первой идеей было – спародировать рекламу с копилкой-свинкой. На плакате должен быть изображен деревенский мужик. Он с сожалением занес нож над живой свиньей. Свинья от страха наделала лужу. И подпись: «Нужны деньги? Лучше сдайте что-нибудь в ломбард на Планерной!» Да, подпись такая, а сюжеты можно предложить разные. Бандит прикладывает утюг к животу предпринимателя. Проститутка стоит на панели. Гибэдэдэшник стоит на трассе… «Нужны деньги? Лучше сдайте что-нибудь в ломбард на Планерной!»

И вот уже идеи отправлены по электронной почте Ирме. Ее ответ не заставил себя долго ждать.

«Уважаемый Алексей. Ваши предложения получила, спасибо. Мне нравится. Но, боюсь, они несколько более экстравагантные, чем хотелось бы. Но мне нравится. Но, боюсь, это не годится. Но я покажу Ваши материалы Бульбегу. С уважением, Ирма».

А ближе к вечеру позвонил сам Бульбег.

– Алексей, я очень уважаю вашу оперативность и ваше остроумие, но предложения по сюжету для печатной рекламы, которые вы прислали… Они, что называется, чересчур. Ломбард – это ведь предприятие финансовое, серьезное. Рекламировать его так игриво, думаю, рискованно. Бизнес, сами понимаете, не поле для экспериментов… Вы подумайте, пожалуйста, еще, ладно? Но я с вами еще на другую тему хотел поговорить. К нам тут на днях одна ревизия приходила. Въедливая такая. Из службы по надзору за торговлей. И они выяснили, что в ассортименте наших товаров были компьютерные клавиатуры, не имеющие сертификата. То есть торговать ими мы, по закону, не имели права. А вы ведь, кажется, рассказывали, что как раз у нас клавиатуру этой весной купили?

– Да, верно.

– Просьба у меня к вам, в связи с этим. Не хочу вас грузить скучными подробностями наших разбирательств с ревизорами, но, в общем, мы бы вам были очень благодарны, если б вы нам эту клавиатуру вернули. Разумеется, в обмен на новую модель. Более дорогую и с сертификатом. Что скажете?

– Да без проблем.

– Вот спасибо! Может, вы тогда к нам завтра зайдете? И клавиатуру обменяем, и рекламу обсудим. Может, у вас к тому времени какие-то новые идеи родятся…

– Завтра? Ну, разве что где-нибудь во второй половине дня.

– Отлично, договорились!

Размышления над новыми версиями рекламы ломбарда Леха отложил на следующее утро.

Но приступить к ним так и не успел. Следующим утром, около половины десятого, в «предбанник» офиса рекламного агентства «Опоссум» вошли Заточка, Степлер и Могила. У Гниличей в руках были помповые ружья, у Дурича – автомат Калашникова.

– Всем встать! Руки вверх! – рявкнул Заточка.

Леха поспешно встал и поднял руки. Светка, взвизгнув, отскочила в угол.

– А ты че, глухой?! Руки вверх, мля! – Могила направил ствол автомата на охранника, который остался сидеть в своем кресле.

– Все руки поднимать или достаточно двух?

И только тут налетчики посмотрели на Чуку внимательно.

Отправляясь на поиски магических сокровищ, Красные Шапки напялили «различители», а потому в отличие от челов видели сквозь морок.

– Мля-я-я!

Кладоискатели попятились. На встречу с хваном они никак не рассчитывали!

Ситуация сложилась патовая. С одной стороны, Красным Шапкам захотелось все бросить и улепетывать со всех ног. С другой же стороны, близость к сокровищу толкала на подвиги. Что же до Чуки, то пули для хвана – это, в общем-то, не фатально. Но два помповых ружья и автомат… Оставалось надеяться лишь на реакцию. Чука стал прикидывать, кого убить первым. Получалось, что начать следует с Заточки.

Непутевому бойцу Заточке уже не единожды приходилось попадать в смертельно опасные ситуации. Но всегда ему каким-то образом удавалось спасти свою задницу. А в этот раз вышло наоборот: задница спасла Заточку. Пятясь, он наткнулся на стол и сел на Лехину клавиатуру. И в следующую же секунду после соприкосновения с артефактом Заточку посетила дельная мысль. Встав со стола, он начал переговоры:

– Против тебя, хван, мы ничего не имеем. Мы понимаем, ты на службе. Но ты не знаешь, что этот чел, – не отводя ружья от Чуки, Гнилич мотнул головой в сторону Алексея, – взял то, что по праву принадлежит нашей семье!

– Вы меня с кем-то перепутали, – пробормотал Леха.

– Мы внебрачные дети бойца Бумаги, – продолжил Заточка, обращаясь к хвану, – и имеем полное право на его наследство.

Видя, что хван пока ничего не предпринимает, постепенно осмелел и Могила.

– Где барахло, чел? – строго спросил он у Лехи.

– Какое барахло?

– Ты мне давай тут не прикидывайся бараном кигну! Что ты в апреле ночью унес с Планерной, восемь?! Мы знаем про эту твою нечестную покупку!

«Так это все из-за того, что я приобрел несертифицированный товар?! – поразился Леха, – А они, значит, из Федеральной службы по надзору за торговлей?!»

– Простите, а вы кто – федералы? – спросил он вслух.

– А вот за «педералов», чел, ты ответишь отдельно! – прошипел Могила. И заорал: – Говори, мля, что ты взял на Планерной, восемь?! Сундук? Мешок?

– Клавиатуру…

Во время этого разговора внимание Красных Шапок было обращено в большей степени на хвана, в меньшей степени на Леху. О Светке же налетчики и вовсе забыли, изначально посчитав миниатюрную девушку не опасной. Но, как оказалось, напрасно. Миниатюрная, но отчаянная девушка собиралась атаковать дикарей со спины и искала, что бы взять в руку потяжелее. Что бы взять в руку?

Ответ Лехи: «Клавиатуру» прозвучал для нее как руководство к действию. Лехина компьютерная клавиатура как раз находилась в пределах досягаемости. Светка схватила ее, резко дернула, так, что шнур выскочил из системного блока, и нанесла три быстрых удара…

Чука впоследствии не раз вспоминал те Светкины удары по затылкам Красных Шапок. Вспоминал и не мог найти объяснения ни скорости, ни силе этих ударов! Будучи экспертом в области рукопашного боя, хван решительно не понимал, как миниатюрной челке удалось выполнить такой молниеносный и мощный каскад. Все дикари рухнули на пол без сознания. Но достойна удивления была и крепость клавиатуры! Удары по двум затылкам она выдержала и погибла лишь после третьего, последнего. Разломилась надвое, половинки упали на пол, вспыхнули серым пламенем и сгорели, не оставив даже горстки пепла! Магический артефакт тоже имеет свой предел прочности, и его тоже можно сломать. Особенно если использовать не по назначению.

Несмотря на это утреннее чрезвычайное происшествие, Леха во второй половине дня все же явился в магазин «Товары для дома и сувениры». Только с пустыми руками. Во всех смыслах. Во-первых, не принес обещанной клавиатуры. А во-вторых, что касается новых рекламных идей – тут он не смог родить ничего достойного. Опять в голову лезла одна лишь банальная чушь типа пошлых фарфоровых копилок.

Как и в прошлый раз, Ирма проводила его в кабинет Бульбега.

– Здравствуйте, здравствуйте! Как поживаете? Вот ваша новенькая клавиатурка, – шас кивнул на коробку, лежавшую на столе. – Старую вы там, в зале, оставили, что ли? Ирма, принеси ее, пожалуйста, сюда.

– Старой нет, – сказал Леха.

– Не принесли? – огорчился Бульбег. – Забыли?

– Да нет, не забыл. Погибла она.

– Как понять, погибла?!

– Да у нас на работе сегодня такое приключение было… Прямо боевик. Как в кино. Бандиты к нам в офис вломились.

– Какие ужасы вы рассказываете, Алексей! – восхитилась Ирма.

– Самому не верится. Но факт. Сидим себе в офисе тихо, мирно, вдруг открывается дверь, и входят трое молодчиков. И все какие-то одинаковые: низенькие, крепенькие такие и в красных банданах.

– Красные Шапки…

– Нет, не шапки. Банданы у них были. Платки такие головные. И все со стволами.

– Деньги у вас отняли?

– Нет.

– Компьютеры забрали? И клавиатуру вашу?!

Бульбег схватился за голову. А потом сообразил, что все не так уж плохо. Если Красные Шапки отняли у челов компьютерную технику, значит, понесут сдавать братцу Урбеку – это как пить дать! Остается теперь только придумать, как взять у Урбека клавиатуру так, чтобы этот пройдоха не догадался, что она имеет какую-то особую ценность…

А Леха тем временем продолжал:

– Вообще, не понятно, чего хотели. Какое-то барахло требовали, какое-то наследство… Наркоманы, видимо, обдолбанные.

– Ну и что же дальше было?

– Ну, они, короче, говорят: «Руки вверх!» А я говорю: «Все поднимать или двух достаточно?»

– Это вы круто ответили, – сказала Ирма. – А что это значит?

– Ну, это я в том смысле, что, типа… как бы не так!

– А что в это время делал ваш охранник? – ехидно поинтересовался Бульбег.

– Охранник! – Леха махнул рукой. – Ничего не делал. Сидел, тупил…

– А вы, значит, руки не подняли?

– Я? Не поднял.

– Да вы герой!

– Ну, герой не я. Героиней оказалась Светлана, секретарша. Пока наш охранник тормозил, а я этих гопников разговорами отвлекал, она схватила клавиатуру и врезала всем троим по башке! Они и свалились. Вы представляете?

– Вашей клавиатурой?! По головам?!

– Ага.

– Боже, какой ужас!

– Да ладно, чего их жалеть, бандитов этих!

– А что с клавиатурой?

– Сломалась, естественно. Напополам.

– Обломки сохранились?

– А обломки сгорели. Видать, замкнуло там какой-то контакт от удара. А пластмасса горючая оказалась… Одно слово – несертифицированное изделие! Я только теперь понял, как это опасно.

– Мда… Печально, – сказал Бульбег. – Это очень и очень печально.

– А что потом было? – спросила Ирма. – Вы, наверное, милицию вызвали?

– Я предлагал вызвать. Но Чука, охранник, сказал, что сам разберется. Ну, это его дело – пускай разбирается. Он их связал, пока они еще без сознания были, загрузил в свой джип и повез куда-то. Так это… Насчет рекламы…

Леха взглянул на Бульбега. Тот уже потерял всякий интерес к разговору.

– Что? А, насчет рекламы. Ваши идеи не годятся, – сухо ответил шас. – Я вам уже говорил. Ну а поскольку новых предложений мы теперь не услышим… То я вам желаю…

– Ну, есть, допустим, одно новое предложение, – промямлил Леха. – Такой сюжет: человек занес молоток над фарфоровой копилкой в виде, допустим, коровы. И подпись: «Нужны деньги? Лучше сдайте что-нибудь в ломбард на Планерной!»

Мрачное лицо Бульбега стало светлеть. А потом и вовсе озарилось восторженной улыбкой.

– А что? Кажется, неплохо. Да, в самом деле. Очень даже здорово! И солидно. И благопристойно. И в то же время с юмором. И не гармонь.

– Не баян, папа!

– Согласен. Это даже не баян! Что же вы мне вчера эту идею сразу не предложили?

– Да я ее только сегодня придумал.

– Как? После гибели клавиатуры?

– Да.

– Эту гениальную идею?! Вы придумали без клавиатуры?!

– Ну да, а что? Устно. В смысле, мысленно.

– Да это же… чудо просто! Ну что ж… – шас улыбнулся. – В таком случае, помимо гонорара, новая клавиатура от нас – в подарок!

– Сертифицированная?

– Все как положено! Сертификат в коробочке.

После того как Леха ушел, Бульбег Кумар сказал дочери:

– Из этой истории я могу сделать два вывода. Первый. Эта секретарша Светлана в кого-то там из них влюблена. То ли в хвана, то ли в этого Фролова. Иначе «усилитель» в ее руках не дал бы такого эффекта. И второй. Для творчества, если есть талант, магия не нужна. Ведь гениальную идею про копилку этот чел придумал безо всякого «усилителя»!

– Я только одного не поняла, папа, – сказала Ирма. – Зачем ты ему деньги заплатил?

– Как зачем? Закажем печатную рекламу в «Шась Принт».

– Рекламу чего?

– Ломбарда! Будем ломбард открывать.

– Ты ж вроде не собирался?

– Раньше не собирался. Но теперь-то грех не открыть, когда есть такая блестящая рекламная идея!

Софья Косова

Почему я не Золушка?

Знаете, а ведь есть на свете такие счастливые люди, у которых рабочий день стартует в десять утра. Притом живут они себе где-нибудь в Коньково, рядышком с метро, а в офис ездят, к примеру, на Ордынку. Но это герои какой-нибудь другой истории, не моей, а куда более оптимистической. Сейчас же представьте: станция метро «Савеловская» (да-да, та самая, где вокзал), восемь утра…

«Все будет хорошо, сейчас мне повезет, обязательно повезет!» – так обычно твержу себе я, когда, на всякий случай задерживая дыхание, беру штурмом четвертую по счету электричку. Кстати, четвертая электричка – она ни в коем случае не свободнее, чем три предыдущих, но такова уж человеческая натура: все мы надеемся на лучшее и верим в перемены. И даже в то, что движущиеся с интервалом в полторы минуты поезда не будут похожи один на другой, как две банки шпрот одного и того же производителя. Но, увы, почти восемь месяцев катаюсь по этому маршруту, а все по-прежнему. И уже не обижаешься, когда мужчины не уступают место, и перестаешь огрызаться, если какая-нибудь тетка пристраивает свою авоську с картошкой аккурат на мысок твоего и без того повидавшего виды ботиночка. Час нервотрепки, взмокшая под двумя слоями синтепона спина, отдавленные ноги – и ты на работе. Да, чуть не забыла об очереди в маршрутное такси. Хотя, после того как покинешь утреннюю подземку, на путешествия наземным транспортом смотришь уже философски.

В общем, в девять часов ноль-ноль минут я должна быть в офисе.

Чем занимается наша шарашкина контора, не имеет никакого значения – для меня, кстати, в первую очередь. В самом деле, какая разница, что за умные разговоры ведутся в красивом кабинете шефа, если ты целый день стоишь под дверями того кабинета возле ксерокса и копируешь бумажки. А потом топаешь к факсу, дабы эти бумажки разослать. Такой вот круговорот документов в отдельно взятой конторе. Тот факт, что я этим круговоротом заведую, не утешает нисколько. Знаю, сама виновата, все в этой жизни надо делать вовремя. И профессию приобретать в том числе. То есть именно профессию, а не красный диплом, в котором будет каллиграфическим почерком выведено: «филолог-русист». Да что уж теперь… Мне двадцать четыре года, я молодая интересная девушка (и потенциально привлекательная, если сменить одежду из последней коллекции Черкизовского рынка на что-то пристойное), но большую часть времени общаюсь с ксероксом и факсом. А еще с сисадмином Гошей, когда первые два выходят из строя. Невеселая получается картина.

Зато есть время помечтать. Не подумайте, что я какая-нибудь дурочка, которая верит в то, что выйдет она сейчас на улицу, а навстречу – банкир ее мечты. И замрет он, ослепленный такой неземной красотой, произнося на выдохе: «Любимая, я ждал этой встречи всю жизнь…» Нет, конечно! Вовсе даже не думаю ни о чем таком. Особенно глядя на соседнее с нашей фирмешкой шикарное здание инвестиционно-финансового холдинга. Да, зависть – чувство, недостойное мыслящего и духовно обогащенного человека. Но, черт возьми, какие мужчины туда приезжают! И на каких автомобилях!

– Всех ворон пересчитала?!

Это главный бухгалтер. Я бы даже сказала, наиглавнейший. Тетка вздорная и неопрятная, сегодня она превзошла саму себя и поверх сереньких носков надела зеленые шлепанцы – настоящие шлепанцы, нарочно изобретенные для того, чтобы гулять в них по пляжу. Благо в нашем колхозе не предусмотрено даже элементарного дресс-кода.

– Простите, – пробормотала я и прижала к груди ворох бумаг, подсознательно стремясь выстроить барьер между своей хрупкой психикой и отнюдь не положительными флюидами, которые распускает вокруг себя Любовь Анатольевна.

– Что «простите»??? Ты ж вечно спишь в одном ботинке! Думаешь, я не знаю, что ты вместо работы видами любуешься?! – Бухгалтерша ткнула пальцем в оконное стекло, и я удивилась, что оно не пошло трещинами.

Спас меня телефон, на писк которого Любовь Анатольевна поспешила в свой кабинет. А я снова перевела взгляд на окно, но самое интересное, естественно, пропустила – он уже скрылся в соседнем здании. Вблизи своего возлюбленного я видела лишь дважды, его подчас и караулить-то бесполезно. Однажды приехал где-то в обед, припарковал свой блестящий «MG Rover» (специально узнавала – такие уже не выпускают, да и раньше производили чуть ли не штучно) на стоянке, но так и не вышел из банка. Я до последнего метро просидела в засаде – тщетно. Потом бессонницей мучилась: и что это он делал на работе в такое время?

Теперь через полчасика можно будет сбегать на улицу покурить, а потом еще через двадцать минут, и еще… За ту зарплату, которую мне платят, можно не только не работать, но и чуть-чуть вредить. Вреда от меня никакого, так что на отлучки из офиса, пусть даже чересчур частые, руководство закрывает глаза.

Конечно, девчонки надо мной хихикают. Советуют полюбить Диму Билана, говорят, результат на выходе будет тот же, то есть нулевой, зато не одинока буду в своей мании и смогу найти через Интернет подруг по несчастью. А то одной бредить – совсем тоска. Вот, они веселятся, но ведь случается же любовь с первого взгляда? Как литературовед точно могу сказать: есть она, и не только в книгах. Другой момент, что случается не со всеми. С Достоевским, к примеру, не случалась, не того склада натура. А вот с Есениным – с одной искры – и синим пламенем. И, надо полагать, над Есениным никто не смеялся. Конечно, время было другое, человеку от рождения давалось право на «мильон терзаний». В наши дни такое право надо заслужить, вот только не очень ясно, каким образом. И любовь – уже не то волшебное чувство, ради которого хочется совершать безумства. Любовь, оказывается, это то, что надо проверять бытом. Желательно, в шестиметровой кухне. И вот, дескать, если выживет и не сварится вместе с картошкой на ужин, то тогда оно – любовь. А до того – это, простите, несерьезно, легкомысленно и вовсе не заслуживает внимания. Но какая же разница? Люблю я сейчас, в данную минуту! Имеет ли значение, что я не знаю его имени и видела его всего пять раз, а три из них – из окошка? Вот именно… А кто-то смеется.

И все же я существо достаточно здравомыслящее и понимаю, что шансы мои даже не равны нулю, а стремятся к отрицательным величинам. Пройдет как минимум три года, прежде чем я получу второе, отвечающее насущным потребностям, образование и смогу позволить себе появиться в том месте, где реально познакомиться с Мужчиной моей мечты. Нет, конечно, можно вооружиться пластмассовым ведром, цветастой тряпкой и попробовать помыть его машину. Чем не вариант знакомства? Да только, боюсь, без продолжения… Остается одно: ждать чуда.

– Хочешь отгул? – за спиной вновь материализовалась Любовь Анатольевна, вооруженная чашкой с чаем.

– Что, простите? – Мне везет, как утопленнику: ксерокс немедленно зажевал бумагу, зафырчал, и слов главного бухгалтера я не расслышала.

– Тетеря! Как есть сонная и глухая тетеря! Я ей отгул предлагаю, а она глазами хлопает и оргтехнику ломает! – Моя обожаемая начальница примостила свою кружку на полку с большими древними папками, как раз мне под руку. Думает, я разобью, и уж тогда можно будет смело вылить на меня весь ушат негатива, который она старательно копила с самого утра… А вот и нет – замру столбом, буду только поддакивать.

– Я не очень поняла…

– Можно подумать, ты когда-нибудь понимала очень! – Любовь Анатольевна тряхнула мелированными кудрями. – Ты в курсе, что мы сдаем в аренду две комнаты на четвертом этаже?

Я спешно закивала, но бдительную бухгалтершу это не провело.

– По глазам вижу, что не знаешь. Так вот, товарищи из соседней организации заключили с нами договор…

Я обомлела: как столь солидную организацию угораздило связаться с нашим колхозом??? Надо видеть те две комнаты, рассчитанные на полтора землекопа и один калькулятор! Плюс обшарпанные стены. В общем, я ничего не понимала, но слушать стала очень внимательно.

– Договор краткосрочный и подписывается больше для порядка, чем для налоговой… Ну, тебе это знать необязательно. Короче, задержишься завтра вечером, дождешься товарищей, заберешь у них документы, конвертик, покажешь, что там и как, вручишь ключи, и выбирай себе день для отгула. Процедура примитивна, как малосольный огурец, даже ты должна справиться… Ау, Рита, ну-ка повтори, что надо сделать!

А я тем временем начала аккуратно пятиться в сторону, подальше от кружки, папок, шкафа – в свободное пространство, где я физически не смогу ничего опрокинуть или уронить. Вдруг Любовь Анатольевна передумает и не доверит мне передачу ключей? Решит, что я и здесь все напутаю. Тогда прощай, первый и единственный шанс. Один из миллиона – нет, из миллиарда! И все-таки шанс. Не бывает так, чтобы владелец «MG Rover» приходил снимать в аренду угол с крысами. Но совсем скоро Новый год – когда же ожидать чудес, если не теперь?

* * *

– А я продолжаю утверждать, что ты псих! – Ринад Турчи, начальник отдела валютного контроля «ШасьИмпортБанка», наступил правой ногой в лужу. Изящным ботинком из кожи удава – в месиво из грязи и снега. Ну, как тут можно было утверждать что-то другое?

– У тебя есть более удачные идеи? Вообще у кого-то здесь есть хоть какие-нибудь идеи? – Фалир Кумар, шагавший на полшага впереди друга и коллеги, остановился и широким, обличающим жестом указал в сторону Денежной Башни, благородным светлым пятном выглядывающей из-за серых многоэтажек.

– Лучше никаких идей, чем твои! Как, как меня угораздило поддаться на уговоры? Всем известны околокриминальные наклонности вашей семейки! Достаточно посмотреть на Урбека, чтобы понять…

– Не смей в таком тоне говорить о моем уважаемом двоюродном дядюшке! Если бы не его добрый бескорыстный совет, вы бы до сих пор ломали головы, куда спрятать архив! – огрызнулся Фалир, начальник департамента по развитию бизнеса и по совместительству заместитель одного из директоров Торговой Гильдии.

Печальное и абсурдное зрелище представляли собой двое уважаемых шасов, вынужденные блуждать в каких-то темных переулках. Крайне неубедительное освещение, слякоть, ледяной ветер с набережной и одна головная боль на всю Гильдию – Ортега и его финансовая проверка. Хотя проверка, положим, вовсе не его, но от этого хлопот только больше. Гарка, будь он хоть наидовереннейшим лицом Сантьяги, по определению не мог ничего смыслить в бизнесе и финансах (в этом шасы были так же уверены, как в том, что Спящий спит), зато прекрасно понимал приказы начальства: работать не просто тщательно, а дотошно. Последние две недели для топ-менеджеров и директоров Торговой Гильдии превратились в настоящий кошмар. Чем старательнее шасы запутывали документацию и тасовали цифры, тем больше навы задавали вопросов. Они не стремились вникнуть в суть дела – они должны были выйти на требуемую сумму отчислений в казну Темного Двора. И не выходили. Потому как шасы – вы вдумайтесь! – только за последний квартал заплатили налогов на восемьсот тысяч больше, чем требовалось. И вечно недовольные всем и вся навы вместо того, чтобы возрадоваться и свернуть свою бурную деятельность, рыли еще глубже. Но истинный кошмар заключался в том, что в помощь Ортеге прибыл сам К.К. Томба, финансовый советник князя. Ибо нет в этом мире, не было и не будет ничего страшнее, чем К.К Томба, проверяющий твой бизнес на предмет финансовой благонадежности. А назавтра назначен разбор архивов, грозивший обернуться катастрофой. И пока Ринад и Фалир, обязанные оказывать всяческое содействие учинившим ревизию сюзеренам, ломали головы над тем, как половчее укрыть сто двадцать три папки сплошного компромата, многоумный Урбек Кумар дал родичу бесценный совет: договориться с челами. Ведь архив не только заперт на ключ, но и запечатан магией. Перемещать его можно, но в пространстве, строго ограниченном самой Денежной Башней. Но, как оказалось, можно изменить радиус действия аркана. Немного магии, немного человских технологий, и – вуаля! – круг аркана расширен на несколько сотен метров. А дальше, не мудрствуя лукаво, снимается небольшое помещение неподалеку… И навы не прикопаются! Заклинание нарушено? Не нарушено! Документов нет? Так и вовсе их не было. По крайней мере, Урбек, продавший родственнику эту хитрую методу, утверждал, что исход будет именно таким и обман не вскроется. О том, что случится, если Ортега и К.К. поймут, как их вознамерились провести, Фалир предпочитал не задумываться и решать проблемы по мере их поступления.

– Нам сюда. – Кумар нажал на исцарапанную кнопку домофона рядом с табличкой «ООО «Турист и Коза». – Вот челы! Чего только не удумают… Я бы в фирму с таким названием не обратился.

– Наверное, каким-то экзотическим туризмом занимаются, типа кортесовских «Неприятных ощущений», – пожал плечами Ринад, которого сейчас меньше всего интересовала деятельность компании, у которой они еще вчера договорились снять в аренду небольшое складское помещение в «удовлетворительном состоянии».

Шасов встретили хмурый, поддатый охранник по имени Михал Саныч и молоденькая девушка в синтетической полупрозрачной блузке и при вечернем макияже. Михал Санычу до поздних гостей не было никакого дела, а вот девушка нервничала так, что уловить ее настроение можно было без всякой магии.

– Не люблю таких, – заметил Ринад, пока девушка, имя которой он не удосужился запомнить, возилась с ключами. – Узнала, кто придет, облилась жуткими цветочными духами и теперь надеется, что мы предложим ей за три сотни поехать с нами в сауну. Жуткая семейка – одни деньги на уме!

– А ты хотел бы, чтобы она бесплатно с тобой в сауну поехала? – Разговор, как это часто бывало при чужих, велся на унтонском диалекте шасского.

– Я бы никак не хотел – она мне не нравится. – Турчи сделал вид, что не обратил внимания на язвительный тон друга. – Вот скажи, в этом мире остались женщины с нравственными устоями?

– Остались! – уверенно ответил Фалир. – Если бы ты был, к примеру, навом, у тебя бы подобных вопросов не возникало. Самые прекрасные феи падали бы к твоим ногам за свой же, замечу, счет.

– И что женщины находят в этих навах? – риторически вопросил Ринад, незаметно застегивая пуговицы на пиджаке, втягивая живот и выправляя осанку. – Даже наши женщины ими грезят! Я знаешь какую книгу вчера у дочери нашел? «Гарка моей мечты» называется! Это нормально?

– Удивил! – Кумар только фыркнул и почесал кончик длинного носа. – Моя теща эту макулатуру пачками скупает! Четыре книжные полки – каждая под определенную серию! «Блондин из Марьино», «Любовь на крови»…

– На крови? Это про масанов, что ли?

– Ага, про них. Я одну книжку взял полистать – «Ночь под крылом дракона» – натуральная порнография! Там чуда с… – Но Фалир не успел развить пикантную тему – Рита (он как раз припомнил имя безвкусно одетой барышни) наконец-то отперла все замки.

– Отвратительно!

– Кошмарно! – друзья вновь заговорили по-русски.

– Как вы можете НАМ это предлагать?!

– Разруха!

– Мы требуем снижения цены минимум на пятнадцать процентов!

– Никакая налоговая служба не заставит нас переносить документы в эту помойку!

* * *

Крупные хлопья сырого снега растекались по лобовому стеклу, дворники работали как будто с натугой, ничуть не улучшая видимость. Но он любил зиму, даже такую, слякотную и серую. Вот только машину надо бы сменить до наступления морозов, не предназначены спортивные автомобили для местных просоленных дорог. В центре еще вполне сносно, но прежде чем выехать из города, сто раз подумаешь: а не дешевле ли обойдется портал?

Ортега отбывал наказание. Мужественно, стоически, не сетуя на судьбу и не пытаясь отлынивать от работы. Приказ есть приказ, и никто не виноват, что именно сейчас, когда первый помощник комиссара допустил промах (да, такое раз в триста—пятьсот лет случается с каждым), начальство задумало провести финансовую ревизию. Ортега, бесспорно, готов был во всем беспрекословно подчиняться комиссару, и не только потому, что гарки не умеют не выполнять приказы. Но вот сейчас Ортега – хоть и гнал он неподобающие мысли прочь – в глубине души не одобрял некоторых идей начальства. Вернее, не одобрял своей кандидатуры в качестве ответственного за претворение тех идей в жизнь. Но раз провинился, то и нечего возмущаться. Даже шепотом про себя.

А дело в том, что навы периодически создавали специальную комиссию для отслеживания денежных поступлений от шасов. Происходило это всегда неожиданно, на протяжении тысячелетий шасы пытаются вычислить некую закономерность в сроках проведения этих проверок и в промежутках между ними, но тщетно. Угадали не более дюжины раз. А все потому, что проверки назначает сам Сантьяга – под настроение, ничем конкретно не руководствуясь. Специально, чтобы застать вассалов врасплох. Эта ушлая и очень богатая семья исправно платит тридцать процентов подоходного налога в казну Темного Двора. Но, вероятно, недоплачивает… Что и решил в очередной раз проверить комиссар. А тут как раз один из помощников кое в чем просчитался – вот Сантьяга и наказал ему следить за ходом финансовой проверки в Денежной Башне. Истекала вторая неделя работы на новом поприще – шасы по-прежнему чисты и непорочны, а Ортега чувствовал, что у него внутри детонирует нечто, равное по мощи «Реву Левиафана» четвертого уровня. Он еще мрачно шутил, что окажется первым гаркой, угодившим в Московскую обитель с диагнозом «нервный срыв».

Ортега кинул быстрый взгляд на экран зазвонившего мобильника и приложил телефон к уху.

– Да, Доминга?

– Привет, – поздоровался «ласвегас» как-то слишком уныло. – Слушай, Тамир наотрез отказывается сам тебе сообщать, поэтому звоню я…

– Что такое? – насторожился гарка.

– Помнишь, ты просил нас проверить все заклинания по Денежной Башне?

– Как не помнить, – поморщился помощник комиссара. Последнее время любое упоминание о шасах и обо всем, что с ними связано, портило Ортеге настроение.

– В общем, чего-то они там намудрили…

– А конкретнее?

– Конкретнее – взломаны ограничители.

– И что это значит?

– Это значит, что шасы спрятали от тебя документы.

Помощник комиссара сделал три глубоких вдоха, и ему почти удалось сдержать гнев: вот только на Краснопресненской набережной разом перегорели все светофоры. Что ж, бывает…

– Надеюсь, вы уже нашли эти документы?..

* * *

Наш завхоз и по совместительству ночной сторож с комфортом расположился на кухне – в небольшой комнатенке, оснащенной обеденным столом, холодильником и микроволновкой, которая издалека выглядела ржавой, а на самом деле была пятнистой от постоянно проливаемых на нее соусов и супов.

– Ехала б домой, – проворчал Михал Саныч. Он уже выпил – не ради пьянства, а бессоннице вопреки – лечебные сто граммов и теперь вкушал поздний ужин.

Я в ответ только хлюпнула носом и насыпала себе в чашку две ложки растворимого кофе. Ничего, метро закроется нескоро, а торопиться мне некуда. Накинув куртку и прихватив сигареты, я отправилась на лестничную клетку. Там у нас огромные чугунные батареи, над ними – широкий подоконник, на котором зимой горячо сидеть, и много разноцветных пепельниц. Под Новый год этих пепельниц в корпоративных сувенирных наборах наприсылали – вагон и маленькую тележку, вот сюда и выставляем. Наверное, курилка – самое уютное место во всем здании, тем более что из окошка видно набережную, красиво…

В горле вновь предательски запершило – как будто в чистом виде проглотила ложку карри. Нет, не подумайте, я тут битый час тушь по щекам размазываю не потому, что из холдинга вместо мужчины моей мечты пришли эти шумливые носатые господа. И, уж конечно, не потому, что они в подробностях рассказали нам с Михал Санычем о том, кого и за какие деньги может удовлетворить состояние предложенного им помещения. Михал Саныча, который считал эти комнатки пригодными даже для романтических свиданий, они не переубедили, а я в глубине души даже позлорадствовала, потому что мне все равно, а начальству нервы попортят изрядно. Тем более что со своей миссией я справилась: ключи передала, конвертик забрала и даже краем глаза подглядела, как наши новоявленные арендаторы руководили переноской своих документов. В солидных фирмах и к документации иначе относятся. Вместо архиваторов и картонных коробок из-под бытовой техники, что активно практикует наша бухгалтерия, используют блестящие квадратные чемоданчики, очень напоминающие те, в которых визажисты держат стратегический запас косметики, только раза в три больше. Чемоданчиков оказалось не так уж много, управились за полчаса. Когда я вновь вышла на лестничную клетку и привычно чиркнула зажигалкой, господа арендаторы как раз проклинали замок, который заел и ни туда, ни сюда.

– Сигарета – это последнее, что благовоспитанная барышня должна брать в рот!

Под уничижительным взглядом господина Турчи (или все-таки Кумара?) я вздрогнула и на ощупь затушила сигарету – конечно, промахнулась и испачкала недавно выкрашенную батарею.

– А вообще мы сразу должны были догадаться! – Господин Кумар (или Турчи?) наконец-то одолел замок и демонстративно утер со лба пот до неприличия белоснежным платком. – Чего ждать от фирмы, у которой нет денег на трезвого охранника и пристойного вида секретаршу? Да, барышня, и лично у вас есть веская причина бросить курить – ненароком подожжете рукавчик, да и вспыхнет ваша блузка. Вещь, прямо скажем, огнеопасная.

Я покраснела с головы до пяток.

– А на Новый год попросите у вашего Деда Мороза другие духи!

– Отвратительно!

– Ужасно!

– Мне необходимо снять стресс!

И, продолжая делиться впечатлениями, наши фантастические арендаторы отправились восвояси.

А сейчас они, конечно, мчатся на своих блестящих авто в ресторан типа «ПушкинЪ» (я часто мимо его окон гуляю), где будут пить коньяк и обсуждать, в каком ужасном месте они вынуждены были провести целый час своей жизни…

Я ведь знала, прекрасно знала, что выгляжу смешно и нелепо. И блузка эта – шут с тем, что она в переходе за четыреста рублей куплена – идет мне, как Любовь Анатольевне лакированные ботфорты. Полтора часа на макияж убила, а тени все равно осыпались и тушь пачкается.

Все понимала, но понадеялась, что все-таки сумею преобразиться в какую-то другую Риту, которая, пусть самую капельку, но уверена в себе. А вон как все получилось.

На улице давным-давно стемнело, кофе остыл, а я все сидела на подоконнике и раздумывала о том, чем бы развлечь себя в день отгула: затарить холодильник продуктами и устроить уборку или устроить уборку и затарить холодильник продуктами. Да, у меня очень насыщенная жизнь…

Выглянул Михал Саныч и многозначительно похлопал себя по левому запястью: мол, мне пора домой, а ему – в объятия Морфея, поэтому нечего тут рассиживаться. Но уходить не хотелось. Лучше до утра буду смотреть в окошко, где в свете фонаря шустрой мошкарой роятся снежинки, а силуэт мужчины внизу напоминает… Стоп! Он поднял голову, мягкий желтый свет упал на лицо, и я чуть не рухнула со своего подоконника. Мужчина моей мечты! Зачем он здесь? Может быть, он вовсе не к нам собрался, а на второй этаж – там тоже есть целый один офис. Нет, не бывает таких совпадений!

Я заметалась по лестничной площадке, сшибая пепельницы. Нельзя ему показываться в таком виде. Запрусь в туалете, и никто меня оттуда не вытащит до следующей зимы, даже если тут все взлетит на воздух! Но в этот решающий миг, одновременно с противным лязгом, характерным для открывания нашей подъездной двери, свершилось то, что многие назовут материализацией мыслей. Наверху, на многострадальном четвертом этаже, раздался оглушительный хлопок, как будто разом лопнула сотня воздушных шариков, и по лестнице пополз дым.

Если учесть, что я и без всяких пожаров порядком струсила, то теперь душа вовсе в пятки ушла. Я бросилась к Михал Санычу – тот храпел в кухне на угловом диване и только вяло ругался во сне. Наш сторож – он такой, пожар пожаром, а отдых по расписанию. Получается, ждать помощи неоткуда.

На кой ляд мне вообще понадобилось спасать красивые ящички тех ворчливых господ, которые к тому же ни за что ни про что меня обидели, сказать не могу. Но ведь мужчина моей мечты пришел сюда не просто так, и, наверное, огорчится, если важные документы сгорят. Получается, это и есть настоящий шанс!

Огнетушитель висел у самой двери и, на удивление, оказался не таким уж тяжелым. Прижав к сердцу спасительный агрегат, я бросилась на борьбу с пламенем. В общем, к началу подвига я приступила вполне достойно. Подвели мамины туфли, тоже надетые по случаю и великоватые мне на полразмера. Не глядя под ноги в столь славный свой жизненный час, я зацепилась каблуком о порожек, и таким образом туфелька осталась в офисе, а я и огнетушитель полетели на лестничную клетку – прямо под ноги мужчине моей мечты. Кажется, я успела увидеть свое отражение в носках его начищенных до зеркального блеска ботинок, а затем пространство окутала белая мгла.

Огнетушитель в отличие от многих приборов в нашей фирме оказался полне исправным, и упали мы с ним именно под тем углом, под которым требовалось. Пребольно ударив меня по коленке, он завертелся ярким волчком, порвал мне колготки на левой ноге и с шипением и грохотом поскакал вниз по ступенькам. В считаные секунды наш унылый подъезд преобразился в иллюстрацию к сказке про Снежную Королеву.

– С вами все в порядке? – услышала я невозмутимый голос. Именно такими глубокими, чуть хрипловатыми голосами говорят роковые мужчины из старого английского кино, слушаешь – и в жар бросает.

Открыв один глаз, я увидела поданную мне руку. Как и пристало истинной леди, сначала я кое-как поднялась, отплевалась от пены и только после этого робко поблагодарила своего спасителя. Мне было приятно думать, что этот черноволосый красавец спас меня от… Ну, от чего-нибудь. Короче говоря – мужчина-совершенство!

* * *

Бедой повеяло с неожиданной стороны – о пожаре в «Туристе и Козе» Фалиру и Ринаду сообщил один из умельцев, «ломавших» ограничительные арканы Башни, очередной подозрительный дружок Урбека Кумара. Он же, собственно, и присоветовал в самом начале этой авантюры вплести в уже имеющиеся заклинания пожарный самоуничтожитель. И хотя уничтожить архивы нельзя – еще один привет от навов, – есть вероятность, что за пределами архивного хранилища трюк сработает. А уж организовать пожар – дело нехитрое. В конце концов, если удалось обойти мудреные навские запреты, вынести документы из Башни, то почему бы не пойти еще дальше? У рискового Фалира тут же возникли и вовсе развязные мысли. Например, нарочно засыпать в ненавистные ящички, где хранится их погибель, по фунту чистого пороха и – ух! Чтоб до самой луны долетели, прочь от въедливых глаз комиссарского помощника. Но, конечно, ничего такого делать не стали, помнили народную мудрость – играла, мол, мышка на понижение акций кошки. Авось и так обойдется. Но вот на случай раскрытия навами страшной антиналоговой интриги не лишним будет перестраховаться. Таким образом пожарный самоуничтожитель дополнили простеньким артефактом – собственно, провоцирующим пожар. Активировался он маячком, который замкнули на определенный уровень и источник магической энергии. Короче говоря, на появление нава обыкновенного.

В общем, все шасы предусмотрели и вообще постарались на славу. И пожар-таки случился. Только архив не сгорел. Больше десяти часов прошло с тех пор, как не сгорел, а из Цитадели ни слова, ни полслова.

Драгоценный коньяк, за который ценитель не пожалел бы и двух процентов нефтяных акций, пился этим солнечным утром в кабинете Фалира Кумара как столовая вода – стаканами и залпом.

Хозяин кабинета кружил у стола для совещаний, пиная стулья и срывая с горла тугой узел галстука. Когда галстук развязался, Фалир отчаянным жестом забросил его на люстру и провозгласил, что это – петля, в которую он полезет с минуты на минуту.

– Мы – шасы… – напомнил Ринад Турчи из квадратного сафьянового кресла. – Мы против всякого насилия и не можем ни повеситься, ни пустить пулю в лоб, ни даже устроить ритуальное сожжение в «Кольце саламандры». А жаль. – Он скреб ногтями подлокотники, а в остальном казался спокойным.

Ждать не было никаких сил. Шасы дошли до того предела нервного напряжения, что обрадовались бы любой развязке, вплоть до исключения из Гильдии. Скорее бы только закончилась эта пытка неизвестностью. От тоски они уже дважды пытались драться – то есть трясли друг друга за воротники красивых пиджаков и брызгали слюной в попытке найти виноватых. Потом определяли первопричиной своих несчастий навов, мирились и откупоривали следующую бутылку.

Позвонил Биджар Хамзи – обыденным тоном сообщил, что очередное заседание Гильдии назначено на три часа.

– Он ничего не знает, – Фалир тяжело опустился на стул.

Имелось в виду, что Биджар, а с ним и прочие управляющие Гильдии не в курсе, что «тайник» погорел, а его содержимое оказалось в руках неумолимых сюзеренов. Про фокусы с ограничителями совету директоров, конечно, было прекрасно известно. Но отвечать по полной программе все равно предстояло, так сказать, авторам идеи. И перед навами, и перед Торговой Гильдией, чье высокое доверие они не оправдали.

– Не понимаю. Нас уже раз сто должны были предать публичному позору и гнать, гнать из этого кабинета поганой метлой.

– О, это была бы прекрасная участь… – Ринад раскачивался в своем кресле, как кобра. – Нет, Ортега явится за нами лично, увезет в подвалы Цитадели и будет там пытать. Мы примем мученическую смерть.

Кумар заломил руки и вновь схватился за бутылку – коньяк расплескивался по столу, а горлышко бутылки звонко билось о хрустальные стенки бокалов.

Дверь бесшумно распахнулась, у шасов кровь отлила от лица.

В дверях стоял маленький седенький старичок в неброском сером костюме и старомодном шейном платке. С платка посверкивало бело-голубым бриллиантом весом в шесть карат. По мятежные души похитителей архива явился самый богатый и могущественный шас Тайного Города, К.К. Томба.

Ринад с Фалиром переглянулись: он прибыл один, без Ортеги. Это хорошо. Или плохо?

– Что-нибудь выпьете? – услужливо предложил Кумар, стараясь не смотреть в сторону кадки с огромным фикусом, за которой уже стояла батарея пустых бутылок.

– В мои годы лучше не злоупотреблять. – Магнат добродушно захихикал и устроился в кресле у окошка.

День выдался погожий, и К.К. сейчас производил впечатление тишайшего дедушки, который больше всего на свете любит молоко с бисквитами да погреться на солнышке. На самом деле к бисквитам магнат предпочитал портвейн (непременно начала позапрошлого столетия, тогда его еще умели делать), а явился он сюда за тем, чтобы жестоко наказать своих же сородичей.

– Однако, друзья мои, у вас кризис, – проскрипел магнат, приветливо улыбаясь, – похлеще мирового финансового.

– Но вы ведь тоже когда-то начинали, как мы!

– Да, вспомните! Вы тоже были молоды, кутили, рисковали, недоплачивали налоги!

– Мы совершили ошибку!

– Мы каемся!

– Зато благодаря нам навы узнали слабые места своей магической защиты!

– Да!

– Мы поступили плохо!

– Но ведь немножко и хорошо!

Фалир и Ринад, которые еще несколько часов назад были уверены, что у них одна дорога – с дырявой сумой в тюрьму, – неожиданно воспрянули духом. Нутром прожженных дельцов они почувствовали, что К.К. явился с предложением.

– Спасите нас!

– Дайте нам шанс!

– Я и рад бы, но не в силах, – развел руками Томба. – Сами понимаете, бонусная эмиссия акций пройдет не в вашу пользу. Темный Двор со дня на день объявит кумулятивные требования к дивидендам. А Ортега, я думаю, получит от комиссара на вас двоих личную унию. Его акции в этом бизнесе, знаете ли, плюральные.

Ринад рухнул обратно в кресло, а Фалир ссутулился так, словно один вынес на своей спине горести всего шасского народа.

– А Ортега… – Турчи набрался смелости и задал вопрос, который грыз его изнутри: – Он здесь?

– А как же! – К.К. потер сухонькие ладони и прищурился на прозрачное зимнее солнце. – Потому и говорю, ваши акции – рискованные.

Обладатели рискованных акций дружно посмотрели на дверь, за которой мог притаиться жаждущий мести помощник Сантьяги, а затем на галстук, который, как им показалось, очень призывно болтался на люстре. Магнат удовлетворенно закивал самому себе: вот теперь пришло время бросить утопающим соломинку.

Когда вчера вечером Ортега позвонил К.К. и вкрадчиво поинтересовался, как поведет себя совет директоров Гильдии в таком-то и таком-то случае (случай был описан исключительно в непечатных выражениях), финансовый советник князя быстро сообразил, как Темному Двору в целом и ему самому в частности на этом можно заработать. За неуплату налогов и попытку ввести в заблуждение проверяющую сторону понесет наказание вся Торговая Гильдия. Навы выкатят такие штрафы – Спящему не снилось. А это значит что? Правильно, биржевой крах. А если помедлить с оглаской и официальными заявлениями хотя бы несколько дней и правильно включиться в процесс, то, в конечном счете, Темный Двор останется в выигрыше, да еще в каком. Магнат поделился своими мыслями с князем – тот дал добро. А Сантьяга, соответственно, очень попросил своего помощника не убивать Кумара с Томбой и заодно объявил, что миссия Ортеги в Денежной Башне завершена. Ортега утер холодный пот со лба и на радостях пообещал постараться об инциденте в «Туристе и Козе» забыть.

Таким образом, очередная налоговая проверка семьи Шась обошлась малой кровью.

* * *

Я уже говорила, что мне везет, как утопленнику? Ну и не страшно, если повторюсь. Я некрасивая, глупая и вообще неудачница. Таким, как я, полагается сидеть в литературных архивах и писать труды на тему «Футуристы и имажинисты: творческие полюса одной эпохи», зарабатывать прожиточный минимум, мыть голову раз в две недели и покупать белье на распродажах «все по тридцать рублей». Этим и займусь, потому как других вариантов все равно нет и уже не будет. Меня уволили. Вы спросите, как можно вылететь с должности «девочка на побегушках»? А вот и можно. Вчера в нашем офисе случился пожар – ну, вы помните. Теперь угадайте с одного раза, кто был тому виной?

Во вчерашней суете я забыла выключить ксерокс. Хотя отродясь его никто не выключал, но ведь надо же найти виноватых. Так вот, этот самый ксерокс стоит в комнате, которая находится четко под тем помещением, которое мы сдали в аренду. Что-то там перемкнуло в проводах, воспламенилась проводка, и все, что перенесли к нам на хранение соседи, могло обратиться в пепел. Слава богу, обошлось – ящички для документов у них оказались несгораемые. А вот сама комнатка, как выяснилось, очень даже сгораемая. В смысле, были серые стены – стали черные. Если честно, разница небольшая. Но меня все равно выгнали, не заплатив ни копейки. Собственно, легко отделалась, а ведь могли заставить неустойку отрабатывать. С моей зарплатой это означало бы кабалу лет на двадцать. Да, во всем надо искать позитив, надо… Но не получается. Не будет у меня никакого Нового года через две недели, не будет праздника.

Дорогу неожиданно перегородил знакомый темно-серый автомобиль – я испугалась, отскочила назад и глупо уставилась на свое отражение в тонированном стекле. Бесшумно открылась дверь.

– Барышня, это опять вы? Определенно, вам надо быть внимательнее.

Мужчина мечты, спасший меня от огнетушителя. Я, правда, так и не поняла, зачем он пришел к нам вчера вечером – мы проговорили всего ничего, и я даже не запомнила, о чем. Что, собственно, немудрено – слишком много эмоций разом. Вот только имя запомнила – красивое, музыкальное. Ортега.

– Простите… – Я невольно улыбнулась и даже перестала реветь.

Наверное, было бы еще обиднее навсегда покинуть Краснопресненскую набережную, так не заговорив с ним второй раз. Зато теперь буду знать наверняка: ничего-то мне не светило. Кстати, действительно не светило. Я же предупреждала еще в самом начале, что эта история не из тех, которые могут начаться на Савеловском вокзале, а завершиться в аэропорту «Хитроу». И тем не менее…

– Вам плохо? – Ортега сложил руки на груди и смотрел на меня без одобрения. – Садитесь в машину, я подвезу вас до метро.

Мужчина моей мечты оказался родом из Испании, представитель какого-то очень солидного банка, приехал подписывать договор с нашими соседями. Прекрасно говорит по-русски и в Москве бывает часто, любит наш город. Дедушка у него отсюда, эмигрант из белых офицеров. От дедушки, по всей видимости, он и унаследовал столь редкую в наши дни жажду справедливости. Нет, я ни в коем случае не напрашивалась на сочувствие и какое-то участие во мне. Просто рассказала, откуда взялся пожар, а что меня за этот пожар уволили, Ортега догадался сам. И пожалел меня.

Мы распрощались у метро, в его машине. Он сказал, что завтра улетает домой, и пожелал мне удачи. А на следующий день мне позвонили из одной известной корпорации и пригласили на собеседование. Сказали, что по рекомендации господина Ортеги.

Не возьмусь даже описать, что со мной творилось после того звонка. Не спала полночи, опять плакала, то от радости, то от какой-то неизъяснимой тоски. Наутро пошла на собеседование с опухшими глазами, очень по этому поводу переживала, но меня все равно взяли.

Здесь отлично работается, тем более я очень стараюсь – чтобы не подвести Ортегу. Изредка меня посылают с мелкими поручениями к моим бывшим соседям в красивый дом на набережной – в основном отвезти документы, поставить печать. Недавно в коридоре встретила одного из тех господ, которые снимали у нас тогда помещение в «Туристе и Козе». Спросила, не знает ли он, когда Ортега вновь собирается в Москву. Здесь почему-то все надеются, что никогда. Наверное, не заладилось у них что-то с тем испанским банком. Что ж, пусть нескоро приедет – а я все равно буду его ждать.

Елена Горина

Сказка для моряны

«Мам, расскажи сказку о заколдованной принцессе, ты же обещала», – Алька забралась под одеяло и оттуда выдвигала требования.

Я тоже улегся в кровать и ждал, когда мама пожелает нам спокойной ночи и выключит свет.

Мама улыбнулась, и я вдруг подумал, что она очень устала. Она погладила меня по голове, я уловил сладкий запах персиков, исходящий от ее черных волос. Она села на краешек Алькиной кровати, и мы приготовились слушать.

Я очень любил мамины сказки. Обычно она брала большую книгу и читала нам, но иногда сама рассказывала волшебные истории. И сегодня был именно такой вечер.

– Давным-давно в одном далеком королевстве жили принц и принцесса. Принц был очень умным и добрым, а принцесса была самой-самой красивой на свете. По выходным на площади перед королевским замком собирался народ, чтобы полюбоваться на очаровательную принцессу и подивиться тому, как же она хороша. Однако настал печальный день – на королевство напали злые волшебники. Они хотели свергнуть принца и завладеть его страной. На защиту замка поднялся весь народ – и стар, и млад. Наглухо закрылись высокие ворота, и началась великая битва. Плечом к плечу со своими воинами бился с врагами принц. Но стрела, пущенная одним из злых волшебников, смертельно ранила его. Всю ночь принцесса провела у постели любимого, всю ночь лучшие доктора королевства пытались спасти жизнь принца, всю ночь отважное сердце боролось со смертью. Наутро врачи сдались, сказав бедной принцессе, что сделать ничего нельзя. Тогда она припала к груди принца и заплакала, не в силах смотреть на то, как жизнь покидает тело любимого мужа. Принц открыл глаза, в последний раз улыбнулся ненаглядной жене и сказал, что уходит во Тьму, но хочет, чтобы его сердце, которое всегда принадлежало принцессе, осталось с ней. Он вынул из груди горячее сердце и отдал его принцессе. Она взяла сердце любимого и поместила рядом со своим. Затем она поцеловала принца в лоб, и он навсегда ее покинул. Тем временем защитникам замка приходилось худо, а после известия о смерти принца воины совсем опустили головы. Враг же подступал все ближе, и только чудо могло спасти обитателей замка. Тогда принцесса поднялась на самую высокую башню замка. Там, в маленькой каморке, жила старая ведьма. Принцесса рассказала ей о смерти мужа и своем отчаянии. Она стала умолять старуху помочь спасти замок и жителей королевства. Ведьма согласилась и одарила принцессу умением превращаться в сильного и страшного воина. А взамен попросила у принцессы браслет с изумрудами, подаренный принцем в день свадьбы. И вот на рассвете, когда замок почти пал, на его стенах появилось чудовище с шипастым хвостом и лысой рогатой головой; с длинными клыками, хищно торчащими из приоткрытого рта, проваленным носом и заостренными ушами. Чудовище двигалось необычайно быстро. В его ярко-зеленых глазах горела ненависть. Воины в ужасе смотрели, как выходит оно из замка. Враги же, увидев чудовище, бросились на него, однако они не ожидали, что противник будет настолько силен. Принцесса в одиночку жестоко расправилась с неприятелем. А когда последний из врагов был повержен, принцесса издала боевой клич и повернулась к своим воинам, чтобы разделить с ними радость победы. Но люди в ужасе смотрели на нее, не узнавая в страшном чудовище свою любимую красавицу-принцессу. Они схватили оружие и прогнали принцессу. Она спряталась в лесу и стала ждать, когда спадут чары и к ней вернется ее настоящий облик. Но чары не спадали, и тогда принцесса пробралась в башню старой колдуньи. Она стала просить ведьму расколдовать ее, и та согласилась, но с условием, что принцесса навсегда останется в подчинении того, кто будет владеть изумрудным браслетом. Принцессе ничего не оставалось, как согласиться. Тогда ведьма сняла с нее волшебное заклятье, и принцесса вновь стала прежней. Ведьма пообещала, что когда-нибудь вернет принцессе ее украшение и чары навсегда спадут. Однако после смерти колдуньи браслет пропал. И с тех пор ходит по свету заколдованная принцесса и ищет исчезнувший изумрудный браслет.

Вдох… выдох… Мне невыносимо тяжело дышать воздухом. Мне трудно, потому что рядом больше нет мамы.

Моросящий дождь, желтые листья под ногами, серые дома и черные лужи. Я иду по городу, в котором родился и вырос. Много лет назад этот город отнял у меня родителей и дал мне приемную мать, черную моряну, которая приютила и воспитала нас с сестрой. Но город не стал мне родным, я не сумел полюбить его. И вот теперь новый удар: я – тот несчастный, кому довелось потерять маму дважды. Я шел по Тайному Городу. Мне никогда не нравилось здесь жить, и сейчас я окончательно принял решение покинуть этот город навсегда. У меня осталось лишь одно незаконченное дело, и сегодня я его завершу, а затем уйду.

Вчера мне исполнилось девятнадцать. Мама готовила мне сюрприз, но я так и не узнал – какой.

Мою маму убили несколько недель назад. Я до сих пор не в состоянии произнести эти слова вслух. Комок в горле перекрывает доступ кислорода в легкие, я задыхаюсь и тону в постигшем меня горе. Тот, кто это сделал, не знал, что ей было ради чего жить. Он не задумывался, что она могла любить и быть бесконечно любимой. Он активировал артефакт, затем два раза ударил ножом. В два сердца. Потом он отрубил ей голову. Отрубил голову моей маме. И продал ее эрлийцам. Он решил заработать. Он даже не знал ее имени, он вообще ничего о ней не знал.

Ее звали Нимата, она была очень красивая. Я так и не смог ее похоронить, Тайный Город лишил меня того последнего, что любящий сын обязан сделать для своей мамы.

О том, что моих настоящих родителей убила Нимата, я узнал сразу после ее смерти. В архивах «Тиградкома» сохранилась информация о том, что Зеленый Дом проводил тогда операцию, в которой были задействованы черные моряны. Мои родители, обычные челы, оказались не в том месте и не в то время. Нимата, как и другие черные моряны, не ведала, что творит, она выполняла приказ. Никто не видел, как это произошло. Я бы никогда не узнал об этом, останься Нимата в живых. Но она погибла, и с ее смертью всплыл этот ужасный эпизод, который она так старательно скрывала.

Мою память о маме, о ее теплых руках и нежном запахе персиков в черных волосах изуродовала жуткая правда об обстоятельствах смерти настоящих родителей. Воспоминания детства – это единственное, что у меня осталось от мамы. И я не в силах отказаться от них, иначе я предам ее и снова потеряю, на этот раз уже безвозвратно.

Ненависть ядовитым жалом пронзила меня насквозь. Я ненавидел того, кто убил маму и был виновен в том, что я узнал правду о родителях. Я не простил того, кто изувечил ее тело и чуть не сделал это с моей памятью. Внутри меня родился зверь, питавшийся моим отчаянием и злостью, мысль о мести полностью захватила меня. Ненависть – это не то чувство, которое можно растратить по пустякам, понемногу выдавливая из себя в ежедневной суете. От него нельзя избавиться постепенно, ибо это чувство – единое неразрывное целое, соединяющее непримиримых двоих: того, кто ненавидит, с тем, кто оказался причиной столь сильных чувств. И связь эта настолько глубока, что не может прерваться сама по себе, однако она ежедневно и ежеминутно давит на мое воспаленное сознание, напоминая о себе и предопределяя тем самым неминуемость развязки.

Я не могу по-другому, я искал выход и не смог найти. Я должен совершить задуманное, чтобы разорвать уничтожающую меня изнутри связь с маминым убийцей. Я не нашел оправданий для того, чтобы не убить в ответ. Он виноват во всем, он должен быть наказан. И сегодня настал день, когда я разорву невидимые узы. Сегодня я убью Артема, а затем навсегда покину Тайный Город.

Вдох…выдох…

«Нимата, ты объяснишь, наконец, что мы здесь делаем?» – Тапира припарковала машину во дворе старенькой пятиэтажки и вопросительно уставилась на подругу. Та задумчиво покачала головой, изучая ничем не примечательный двор, и ответила после долгой паузы:

– Знаешь, я никогда не думала о том, что бывает после.

– После чего? – Тапира недоуменно поглядела на подругу.

– После того, как мы убиваем. Как меняется мир после того, как мы меняем его?

– С чего ты вдруг задалась этим вопросом? Мы делаем лишь то, для чего были созданы. Никто нас не спрашивал, хотим ли мы быть такими.

Нимата немного помедлила, затем, тряхнув головой, будто на что-то решившись, произнесла:

– У меня был выкидыш, я потеряла малышку, Тапира. Я была у брата Фрегулуса, и он сказал, что я больше не смогу иметь детей.

– Нимата… – Тапира нежно дотронулась до плеча подруги.

– Я потеряла смысл жизни. – Нимата болезненно поморщилась, будто сглатывая подкативший к горлу комок. – И не надо говорить, что моего ребенка ждала бы незавидная участь. Это причина для тех, кто пытается оправдать свою слабость. Ты поймешь меня, когда у тебя появится дочь. Ты даже и не представляешь сейчас, на что ты тогда будешь способна ради своего ребенка.

– Нимата, мне правда жаль, поверь. Но, ради Спящего, что мы здесь делаем?

– Здесь жили те двое, которых вчера в парке обнаружила человская полиция. В Службе утилизации мне дали адрес. Я не могу объяснить, но у меня такое чувство, будто с потерей малышки что-то внутри меня оборвалось. Я перестала быть равнодушной к тому, на что раньше не обращала внимания.

В доме напротив открылась входная дверь, на улицу вышла женщина с большими сумками, за ней шли двое детей. Старшему, мальчику с большими карими глазами, было не больше четырех.

Нимата резко повернулась и стала всматриваться в вышедших из подъезда челов. Женщина подошла к старенькому «жигуленку», рядом с которым ее ждал мужчина, и они вдвоем стали укладывать вещи в багажник. Мальчик стоял и держал за руку сестренку, на его лице застыл страх.

Женщина еще раз вошла в дом, вынесла оставшиеся вещи. Она подошла к машине, и в этот момент один из пакетов порвался, и на землю посыпались детские игрушки. «Это мое», – захныкала девочка и потянула ручки к игрушкам. «Стойте там», – строго приказала женщина и стала поднимать и бросать игрушки в багажник. «Мамочка, где ты? Я хочу к тебе», – девочка заплакала и стала вырывать свою ручку из руки брата. Мальчик отпустил руку сестры и, обхватив ее голову, прижал к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь да так и стояла, сотрясаемая рыданиями. Мальчик крепко держал сестренку, то гладя ее по спинке, то целуя ее залитое слезами лицо.

«Что я наделала…» – Нимата ладонями прикрыла себе рот, не позволяя глухому плачу вырваться, ее широко раскрытые глаза были прикованы к детям, она была не в силах отвести взгляд.

«Дорогая, ты не виновата. Ты же не хотела этого. Зачем мы вообще сюда приехали?» – Тапира пыталась обнять подругу и привлечь ее к себе. Но Нимата, словно во сне, продолжала сжимать ладонями рот, дорожки слез блестели на ее бледном лице.

«Что же я наделала…».

Вдох… выдох…

Здание НИИ расположилось на тихой московской улочке. Прежде чем войти, я огляделся по сторонам. Несмотря на то что день был в самом разгаре, на улице было пустынно. Что ж, тем лучше, свидетели мне не нужны.

НИИ уже давно прекратил существование в том виде, в котором он был задуман. Несколько лет назад здание было приватизировано и сдано в аренду всевозможным компаниям. Войдя в одну и ту же дверь одного и того же здания, на выходе можно было оказаться счастливым обладателем как набора иголок, так и фрезерного станка.

Но мне требовалось нечто другое. Поэтому я вошел в здание через боковую дверь, с улицы она почти незаметна. В подвальном помещении продолжали существовать остатки НИИ в виде небольшой химической лаборатории и десятка ученых-энтузиастов. Мало кто знал об этом, и мне пришлось приложить определенные усилия, чтобы найти то, что я искал.

Мы заранее договорились, поэтому, когда я вошел, меня уже ждали. Человек в белом халате, что-то писавший за письменным столом, поднял голову и кивнул в знак приветствия. Я прикрыл дверь. Мужчина предложил присесть, а сам подошел к шкафу, больше напоминавшему сейф. Пока он возился с замками, я рассматривал хозяина кабинета. Он был не так молод, годился мне в отцы. Почему-то при этой мысли я вздрогнул. Я не знал, что такое отец, мама никогда не пыталась привести в дом мужчину, а своего настоящего отца я не помнил.

Наконец мужчина нашел то, что искал. Он повернулся ко мне, и я быстро отвел взгляд в сторону. То, что я хотел купить, находилось в маленьком, плотно запечатанном непрозрачном флаконе. Я отдал деньги, он протянул мне флакон. Я не смотрел ему в глаза. Я был уверен, что он знал, зачем мне понадобился белый порошок, находившийся внутри флакона. И я почти физически ощущал его отвращение, он презирал меня за то, что я замыслил, и ненавидел себя за то, что я втянул его в свою историю, фактически сделав соучастником. Он сухо осведомился, знаю ли я правила транспортировки и меры предосторожности при использовании вещества. Я утвердительно кивнул. Он мысленно проклял меня, и я это почувствовал.

Разве я мог объяснить ему, что душа моя разорвана на куски, что я болен ненавистью к убийце моей мамы? Неужели кто-то может услышать или почувствовать, как обрывается последняя струна одной скрипки внутри играющего не в такт огромного оркестра размером с город?

Я почти выбежал из лаборатории, оттуда, где я только что купил жизнь другого человека. Убийцы моей мамы. Вдох…выдох…

«…Не имеет вкуса и запаха, при отравлении его практически невозможно распознать. Отравление тем более опасно, что первые признаки напоминают воспалительные процессы, схожие с развитием в организме инфекции дыхательных путей…»

Книжка в моих руках неожиданно захлопнулась. Я вздрогнул и поднял голову. Надо мной стоял очень толстый неопрятного вида человек, его маленькие глаза внимательно меня изучали. Мне стало неловко: никогда еще чужой человек так пристально на меня не смотрел, поэтому я покраснел и повернулся к маме. Она остановилась неподалеку и ободряюще улыбнулась.

– Это не для тебя написано, пацан. Где твои хорошие манеры? Спящий меня разорви, эти челы слишком любопытны. – Брат Фрегулус забрал свою книгу, но продолжил меня рассматривать. Его губы были испачканы чем-то жирным, наверно, он обедал, когда мы пришли. Я невольно посмотрел на его руку, ожидая увидеть в ней недоеденный кусок курицы. – Тебя зовут Слава?

Я кивнул.

– Сколько тебе лет?

– Семь, – сказал я неуверенно и снова посмотрел на маму. Я очень хотел скорее уйти домой, мне не нравился этот толстый человек.

– Да ты счастливчик, я погляжу, – брат Фрегулус криво улыбнулся, – а знаешь, я, пожалуй, поставлю на тебя сотню. Если тебе когда-нибудь исполнится восемнадцать, приходи ко мне, отдам выигрыш.

Я ничего не понял, поэтому промолчал.

– Брат Фрегулус, я бы все-таки хотела, чтобы вы его осмотрели, – мама нервно сжала пальцы рук.

– Я не человский педиатр, милочка, я акушер, – огрызнулся врач, но затем смягчился. – Обычная человская ветрянка.

– Спасибо. – Морщинка на мамином лбу расправилась, затем она немного замялась, а потом продолжила: – Я бы хотела еще поговорить о себе. Славик, подожди в коридоре, пожалуйста.

– Пацан, выйди-ка. – Брат Фрегулус взял меня за плечо и несильно подтолкнул к выходу. Я вышел, но остался стоять прямо под дверью. Мама больна, ей нужно лекарство? Я разволновался, мне было необходимо знать, что маме ничего не угрожает.

– Ну что, Нимата, новая настойка лучше? – было слышно, как брат Фрегулус прошел в конец комнаты. Послышался звук отодвигаемого стула.

– Да, эффект есть. К тому времени, когда я полностью теряю контроль, я уже очень далеко от дома. Было пару раз, когда накатывало неожиданно, но я все-таки успела.

– Занятно. – Брат Фрегулус шумно высморкался, затем послышался звук отодвигаемого ящика стола, – Вот очередная порция, должно хватить до конца месяца. И чтобы никаких задержек с оплатой, поняла?

– Да, конечно. И спасибо вам.

– Мне твое «спасибо» ни к чему, – ворчливо заметил врач, – и вот еще что. Мне тут пришла одна любопытная идея в голову.

Я услышал, как брат Фрегулус встал из-за стола, затем открылась дверца шкафа, и раздался звук перебираемых склянок.

– Вот, возьми, опрыскай детскую комнату и вещи детей. Я полагаю, что моряны в боевой шкуре отличают друг друга по запаху, как и другие животные. А что ты обижаешься? Ты себя в зеркале видела в боевой шкуре? – Врач хмыкнул, затем продолжил: – Это не панацея, это всего лишь еще один вариант пассивной защиты. Не уверен, что сработает, но не навредит точно. Да и скидка тебе причитается.

– Я не обижаюсь, брат Фрегулус. Вы же знаете, как я вам благодарна. И все же я очень переживаю, что могу сорваться. Я безумно боюсь причинить вред детям. Может быть, вы сможете придумать более сильное средство?

– Более сильное средство? – Я услышал, как шаги приближаются к двери, и едва успел отскочить. Врач вышел, схватил меня в охапку и втащил в кабинет. Мама сидела на стуле, она была очень бледная и расстроенная. Она с удивлением смотрела на эрлийца. – Знаешь, Нимата, за всю многолетнюю практику я ни разу не видел средства, которое бы сдерживало черную моряну сильнее, чем этот сопляк.

Вдох…выдох…

В баре, где мы договорились встретиться, было людно. Я выбрал маленький столик в углу. Официантка со скучающим видом принесла меню, но я, не глядя, заказал бокал коньяка. Никто не обращал на меня внимания, и я был этому несказанно рад. Флакон с ядом лежал во внутреннем кармане моего пиджака, периодически я притрагивался к нему, и тогда мне казалось, что даже сквозь ткань я чувствую его холод.

Я никогда не видел Артема, мы не были знакомы. С наемником дружил один из моих коллег. Они часто обменивались информацией и периодически вместе пропускали по стаканчику чего-нибудь крепкого. Пару дней назад Артему вновь понадобились данные, но его друг все еще находился в отпуске, поэтому трубку поднял я. А когда узнал, с кем разговариваю, меня бросило в жар: вот он, шанс, которого я так долго ждал. Я не мог его не использовать, давно обдуманный план убийства показался мне вполне реальным.

Я пообещал наемнику составить подробный отчет, не хуже тех, что он привык получать. Мы договорились встретиться в человском баре. Я пришел гораздо раньше, я сильно нервничал, я крутил принесенный официанткой бокал и вспоминал маму, то, как она впервые появилась в нашей с сестрой жизни.

Это было в детском доме, куда нас привезли после смерти родителей. Нам было очень плохо, сестра плакала не переставая, а я ждал, когда же нас заберут. И тогда пришла она, красивая, словно волшебница из сказки. Она усадила меня на колени, погладила по голове и сказала, что наши родители больше не могут быть с нами. Затем она спросила, хочу ли я, чтобы она стала моей новой мамой. Я помнил, как посмотрел в ее огромные глаза, как коснулся ее черных блестящих волос и как в ответ она улыбнулась.

Я все отдал бы за ее улыбку. Я все отдам.

Снова и снова в уме всплывали давно заготовленные фразы, которые я брошу в лицо наемнику, обвиняя его в убийстве.

– Слава? – Я ждал и был готов.

– Да. А ты – Артем? – Выпитая залпом жидкость обожгла мне горло.

– Ну да. Что пьешь? – Серые холодные глаза изучали меня. Мне стало не по себе.

– Коньяк. Присоединишься? – Он кивнул. Я поискал глазами официантку, но наемник меня опередил.

– Девушка! – Он вскинул руку, и одна из официанток мгновенно оказалась рядом с нашим столом. – Девушка, будьте добры, две двойные порции коньяка.

Он улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ. Я чувствовал себя лишним. Мне нужно выпить еще.

– Здесь вся информация. – Я положил флешку на стол, он быстро убрал ее во внутренний карман куртки.

– Отлично. Я посмотрю, что получилось, и свяжусь насчет оплаты. – Я еле сдержался, чтобы не бросить ему в ответ, чтó я думаю о нем и его деньгах. Злость бурлила во мне, и только память о главной цели встречи удерживала меня от безрассудства.

Официантка принесла заказ, мы молча выпили. Вопросы, которые давно крутились в моей голове, сводили с ума. Близость развязки будоражила. Я решил, что больше не могу тянуть время:

– Я много слышал о тебе.

– Не ты один.

– Скажи, ты правда убил в одиночку черную моряну?

– Убил? Можно и так сказать, хотя это была самооборона, я защищал свою жизнь.

Я знал все, что он мог ответить. Я слишком долго думал об этом.

– Всем известно, что за убийство черной моряны мстить никто не станет. Да и голова только что убитого оборотня дорого ценится семьей Эрли. Ты провернул удачную сделку.

– Осторожнее с формулировками, парень, – глаза наемника недобро блеснули, – я же сказал, что это была самооборона. Я убил, защищаясь.

– А ты не думал, что у этой моряны могли быть, например, дети, которые ждали ее дома? Что у нее была своя жизнь, пусть не такая интересная, как твоя, но была! Почему ты оценил свою жизнь дороже, чем жизнь другого существа?

Я сжал кулаки. Он оценивающе посмотрел на меня. Я выдержал его взгляд. Он покачал головой, затем ответил:

– А ты когда-нибудь видел моряну в боевой шкуре в паре метров от себя? Ты когда-нибудь смотрел в ярко-зеленые глаза, полные желания убить? Тебе приходилось вблизи рассматривать ее рога? Или шипы? Или ты, говоря о черной моряне, думаешь, что я встретил ночью в парке миловидную черноволосую девушку?

– Я не…

– Нет, ты скажи, ТЫ видел моряну в боевой шкуре?

Его вопрос, словно нож, больно резанул меня. Я знал, что он знает ответ. Я молчал, не в силах подтвердить правоту его подозрений. Я ненавидел его и его правоту. Он словно прочел мои мысли и криво улыбнулся.

– Вот видишь.

Девушка, сидящая за соседним столиком, громко рассмеялась. Ее заливистый смех отвлек меня лишь на мгновение. Наемник снова усмехнулся. Я вспыхнул:

– Ты убил.

– Думай как хочешь. Но тогда, ночью в парке, были только мы двое: она и я. В тот момент мы были равны, и ценность наших жизней в ту ночь была одинаковой. Ценой жизни черной моряны была моя жизнь. Цена моей жизни – ее жизнь. Она не могла сбросить боевую шкуру и начать действовать разумно. А я не собирался подыхать. Каждый из нас доверился инстинкту: моряна должна была убивать, я должен был защищаться.

Я промолчал.

Виновен! Мне все равно, что он говорит. Я ничего не хочу знать, он виновен! В его словах было что-то такое, чего мне не следует слушать, нельзя. Я не хочу ничего знать. Он убил маму. Он виновен.

Я незаметно опустил руку в карман, пальцы сжали флакон с ядом. В этот момент его мобильный зазвонил. Наемник взял трубку, встал из-за стола, жестом показав мне, что сейчас вернется.

Когда он снова сел и взял свой бокал, пустой флакон уже лежал в моем кармане. Я должен был сделать то, что задумал. Я это сделал.

Словно в замедленном кино, я смотрел, как наемник неторопливо подносит бокал с ядом к губам, как на секунду медлит, а затем осушает его. Теперь все.

Я столько раз представлял себе эту сцену, всякий раз испытывая какое-то странное чувство, смешение страха и восторга. И вот сейчас я ждал, когда придет восторг от того, что я наконец-то это сделал. Но вместо него огромная волна леденящего страха накрыла меня. Я с ужасом смотрел в серые глаза человека, которого только что убил.

Наемник взглянул на часы и сказал, что ему пора. Я не мог произнести ни слова и только молча смотрел на него. Он пожал плечами, оставил на столе деньги, попрощался и неторопливым шагом направился к выходу.

Я смотрел ему в спину и не верил в реальность происходящего. Ужас приковал меня к месту. Я только что убил человека! Я зажал ладонями рот, чтобы не позволить вырваться наружу тем единственным словам, которые стучали в моей готовой разлететься на куски голове.

Что я наделал? Что же я наделал?..

– Слава?

Я обхватил голову руками, взгляд был устремлен туда, где только что за дверью исчез тот, чьим убийцей я стал. Кто-то коснулся моего плеча и снова негромко позвал меня. Я с трудом повернул голову в сторону обладателя этого спокойного уверенного голоса. Туман перед глазами постепенно рассеялся, и я увидел приятное лицо парня, который тревожно вглядывался в меня.

– Слава? Я – Артем. С тобой все в порядке?

Я машинально кивнул. Артем дружески хлопнул меня по плечу и сел напротив. Я посмотрел на стол. Передо мной стоял недопитый бокал с заказанным в ожидании наемника коньяком. Моя рука непроизвольно потянулась в карман. Флакон с ядом был на месте. Горячая волна обожгла меня изнутри.

Невиновен.

Вдох…выдох…

К вечеру дождь усилился, мутный желтый свет из окон домов тускло освещал темную улицу. Я шел, не разбирая дороги.

Мы расстались с Артемом около получаса назад. Он извинился за то, что немного опоздал, и за то, что у него очень мало времени. Я просто отдал ему флешку. Он поблагодарил, сказал, что посмотрит и только после этого свяжется насчет оплаты. Я ответил, что денег не нужно. Он удивился, еще раз внимательно на меня посмотрел и снова спросил, все ли у меня в порядке. Я молча кивнул.

Мы вышли из бара, Артем предложил подвезти меня, но я отказался. На прощанье он протянул мне руку. Я колебался всего пару секунд. Я пожал руку человеку, который был последним, кто видел большие, полные печали глаза моей мамы. Он направился в сторону своей машины, а я – в противоположную. Нам не по пути.

Я шел и перебирал в уме каждую деталь нашей встречи. Моя рука еще хранила воспоминание о рукопожатии Артема. Я не сразу услышал тихий мелодичный звонок мобильного.

– Славка, наконец-то, куда ты пропал?! Ради Спящего, я вторые сутки разыскиваю тебя, – Алька чуть не плакала от волнения, – как ты, почему не берешь трубку?

– Привет, сестренка, – я остановился, – у меня все в порядке. А как ты?

Алька начала причитать, что за бестолковый чел достался ей в братья. А я стоял, закрыв глаза, прижимал трубку к уху, слушал ее и улыбался. Дождь все шел и шел, барабаня по крышам домов, по лужам на асфальте, оседая в моих волосах и оставляя мокрые дорожки на моей одежде. Одна из капель скатилась по щеке к уголку моего рта. Я слизнул ее, она была соленой и горячей.

Сестра потребовала, чтобы я немедленно к ней приехал. Я пообещал. Положив телефон в карман, я осмотрелся и понял, что иду совсем не в ту сторону.

Говорят, что человек остается ребенком до тех пор, пока живы его родители. Я слишком рано повзрослел. Я не хотел этого, но так уж вышло. И я продолжаю жить. Но мне все еще непросто дышать воздухом, в котором больше нет ее. Нет моей мамы.

Вдох…выдох…

Мама пожелала нам спокойной ночи и выключила свет. Алька сразу же уснула, а я лежал и думал о заколдованной принцессе, о том, как тяжело ей было жить одной. И еще о том, что старая ведьма была несправедлива к ней. С этими мыслями я повернулся набок и тут увидел тонкий лучик света, пробивавшийся из-под двери. Мама не спала. Тогда я тихонько встал и пошел в ее комнату.

Мама сидела на кровати, лицо ее было очень грустное. В комнате горел лишь ночник, и в его свете мама показалась мне еще красивее. Она была маленькая и худенькая. Мне очень хотелось вырасти поскорее и защищать ее от врагов. Она услышала мои шаги, обернулась и быстро смахнула слезу, но я все равно это заметил. «Что случилось, милый?» – она усадила меня рядом и обняла. Я уткнулся носом в ее хрупкое плечо и вдохнул особенный сладковатый запах волос. Ее запах. «Все в порядке, мам», – ответил я и улыбнулся. Она потрепала слегка мои волосы, а затем тихо сказала: «Как же мне повезло с тобой, мой дорогой. Иметь сына – это счастье».

Мы долго сидели обнявшись, я хотел бы всю ночь так просидеть. Мамино тепло успокоило меня, я снова посмотрел в ее большие печальные глаза.

– Мам, я все знаю, – сказал я.

Она почему-то испуганно взглянула на меня, а затем тихо спросила:

– Что ты знаешь?

– Не бойся, – я не понял, почему она испугалась, – клянусь, что никому не расскажу, даже Альке. Ты и есть заколдованная принцесса.

Мама улыбнулась, и маленькая слезинка покатилась по ее щеке. Я прижался к ней крепче, зажмурил глаза и слушал глухие удары:

– У тебя правда два сердца?

– Да, правда, – мама поцеловала меня, – беги спать, завтра вставать рано, не выспишься.

Я чмокнул ее в щеку и направился к двери. Взявшись за ручку, я обернулся:

– Мама, так ты нашла браслет?

Мама печально покачала головой.

– Так вот почему ты все время грустная. Мамочка, не волнуйся, ладно? Когда я вырасту и стану большим, я помогу тебе его найти, и тогда ты снова будешь свободна. Обещаю.

Закрывая дверь, я услышал, как мама тихо шепнула мне вслед:

«Я очень люблю тебя, сынок».

Алексей Ясенев

Меняла

Забытая Пустынь, Подмосковье,

23 сентября, среда, 6.25

Свечи ровно горели в неподвижном воздухе кельи, распространяя запах воска и безнадежности.

– Пресвятая Троице, помилуй нас; Господи, очисти грехи наша; Владыко, прости беззакония наша; Святый, посети и исцели немощи наша, имени твоего ради…

Огоньки свечей двоились в глазах, голос охрип и срывался. Долго, очень долго уже стоял коленопреклоненным молодой настоятель Забытой Пустыни перед образом Святой Троицы.

– Твое бо есть, еже миловати и спасати ны, Боже наш, и Тебе славу воссылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Долго и напрасно.

Алексей знал, что он не святой и не чудотворец, каким считала его молва, и от этого знания в душе оставался горький осадок. Он помогал тем, кто приходил в маленький монастырь в Подмосковье, лечил, успокаивал, однако… однако не был чудотворцем.

Рука, поднятая для крестного знамения, дрожала. Иногда он бывал бессилен помочь – как сейчас.

Девочке, спящей в гостевой келье, могло помочь только чудо.

«Боже сильный, за что караешь?»

Нельзя, нельзя так думать! – но мысль не уходила.

Лейкемия. Два года борьбы и приговор врачей – три, возможно, четыре месяца жизни. Три недели назад отчаявшаяся мать привезла дочку в Забытую Пустынь. Три недели из отпущенного срока боролся за ее жизнь отец Алексей.

На стенах качнулись тени.

Безнадежно. Слишком далеко зашла болезнь. Слишком устала цепляться за жизнь маленькая душа.

Монах перекрестился и с трудом поднялся на ноги. Постоял, пережидая головокружение, оттягивая момент, когда придется выйти из кельи и сказать заплаканной матери, что чуда не случится.

«Вразуми, Господи!»

Обратиться к эрлийцам? Московская Обитель сделает все возможное и даже не возьмет платы – лишь вежливый нав в белом костюме небрежно бросит: «Услуга за услугу». И напомнит, обязательно дождется подходящего момента и напомнит о долге. Маленькая уступка – частое начало больших бед, а ценой будет жизнь одного ребенка.

Выбор давил на плечи, как жернов.

«В руки Твои предаю дух мой…»

Утренний свет ударил по глазам, заставив на миг зажмуриться.

– Отец Алексей! – кинулась к нему бледная, исхудавшая женщина. Немой вопрос и отчаянная надежда в глазах резанули по-живому, Алексей отвел взгляд.

– Я не могу помочь твоей дочери.

Женщина всхлипнула, тихо и жалко.

– Но я знаю, кто может помочь, – твердо продолжил монах. – Отправляйся домой и жди. Я приду сегодня или завтра. Надеюсь, что приведу помощь. Это все, что в моих силах.

Через два часа он уже ехал в электричке в сторону Серпухова.

ИТК 206/9, Серпуховской район, Московская область,

23 сентября, среда, 13.50

– Виноградов, на выход! К тебе посетитель!

– И кто мог прийти к такой мрази? – буркнул себе под нос Котов, младший надзиратель, не сводя глаз с двери барака. Руку он предпочитал держать на кобуре – нелишняя предосторожность, когда имеешь дело с убийцей. – А, Георгий Ильич?

– Полегче, Котов. Священник к нему пришел, – Долин, старший, не поддержал тон напарника. – Виноградов мужик спокойный, а так – тем, кто пожизненное сидит, терять особо нечего. Беспредел на зоне никому не нужен.

– Тогда, может, этому ШИЗО вместо посетителей?

– Виноградов! Давай живее! – вместо ответа гаркнул старший надзиратель в глубь барака.

Котов насупился. Впрочем, разгадка не заставила себя ждать.

«Стукач, вот его и выгораживают. Подкинуть, что ли, кому идею? Зона «черная», многие заинтересуются. А то ждешь его, как зарплаты…»

Мысль была опасной, но привлекательной. И вышедшего зэка надзиратель разглядывал уже с любопытством.

Глядеть, впрочем, было особо не на что. Рост средний, телосложение среднее – Котов по привычке мыслил казенными формулировками, – волосы русые, глаза голубые, из особых примет – вертикальный шрам на левом виске длиной около двух дюймов.

От мимолетного ответного взгляда надзиратель невольно поежился.

– Не хочешь спросить, кто пришел, Виноградов? – Долин отступил, пропуская заключенного. Как отметил про себя Котов, положенным обыском старший надзиратель пренебрег.

«Точно, стукач. Даром что авторитет. Одно другому не мешает».

– Придем – узнаю.

Голос зэка, тусклый, равнодушный, вновь заставил Котова внутренне передернуться.

– А вчера вас куда таскали?

– Ученые какие-то приезжали. Кровь у всех брали. Вчера мы ходили и пятый барак. Сегодня следующие два проверяют.

– Чего надо – не говорят?

– Я не спрашивал.

– Виноградов, ты это… нарисовал уже для меня?

– Да. Держи.

Сложенный тетрадный листок перекочевал от заключенного к надзирателю. На взгляд Котова, это было уже чересчур.

Пройдя через пустой в это время двор, они вошли внутрь длинного одноэтажного здания, правое крыло которого занимали помещения для свиданий, а в левом располагался лазарет. Коридор туда перегораживала решетка; прислонившись к ней с той стороны, увлеченно разговаривал по мобильному тощий чернявый субъект в медицинском халате. Дежурившие охранники сменили Долина и Котова. Передав им подопечного, надзиратели вышли на крыльцо. Субъект в халате вышел следом и остановился неподалеку, не прекращая жаловаться в трубку; речь шла об отсутствии средств и аппаратуры.

– Хочешь бумажку посмотреть? – поинтересовался Георгий Ильич, доставая сигарету. Колесико зажигалки щелкнуло вхолостую раз, другой. Долин вполголоса чертыхнулся.

Этого вопроса младший надзиратель ждал меньше всего.

– Какую бумажку?

– Вот зараза, не работает… Не придуривайся. Вижу ведь, косишься. На, держи.

На тетрадном листке, полученном Долиным от Виноградова, вопреки ожиданиям Котова, не было текста. Всю страницу занимало хаотичное переплетение карандашных линий, которые местами сливались в сплошную штриховку. Смысла в этом художестве не было ни малейшего.

– Что это? – потянувшись за своими сигаретами, Котов выпустил листок; тот спланировал с крыльца и опустился у ног врача, который немедленно с любопытством уставился на каракули, даже перестав выговаривать собеседнику в трубке. Раздраженно глянув на напарника, Долин подхватил листок.

– Абстракция. От головной боли очень помогает. Так вот, Котов. Последний раз тебе говорю: охолони. Гайки вкручивать тоже меру знать надо. За бунт на зоне тебя первого по головке не погладят.

– Да пошли они… Видал я таких, как этот, сначала убьют, а потом под психа косят, чтобы вышку не дали. Шел бы твой Виноградов куда-нибудь в Воркуту со своими абстракциями!

– А его и не так давно сюда перевели, года еще нет. Он раньше под Усть-Кутом сидел – дыра дырой, похуже твоей Воркуты. А про психа… Впервые слышу.

– Как еще назвать, если отморозок на суде объявляет: убил, потому что ему помешали изменить мир?

– Где ты всего этого набрался?

– Да так, слухи под ногами валяются…

– Гляди, Котов, а то в такое наступить можно! Я тебя предупредил, а дальше мое дело сторона.

Брат Мартус, фармацевт Московской Обители, слушал разговор удаляющихся надзирателей со всем возможным вниманием.

– Вы там заснули, коллега? – ехидно осведомились в трубке, которую эрлиец машинально продолжал прижимать к уху. – Я как раз говорил, что только четыре из сотни образцов человской крови, взятых вами вчера, дали положительную реакцию с катализатором Сулиуса. Это, в целом, много, но для полноценной теоретической базы нашего исследования никак не достаточно. Поэтому…

– Борнеус, – перебил коллегу и друга фармацевт, – как ты думаешь, сколько заплатят навы за живого геоманта?

Трубка ошарашенно умолкла. После чего осторожно вопросила:

– Мартус, ты заболел? Где ты нашел геоманта? В колонии?

– А где же еще!

– И что геомант там делает?

– Сидит! Я серьезно, Борнеус! Клянусь селезенкой Спящего, ты только представь! Гранты на исследования, льготы при выдаче патентов, оборудование! Навы…

– Навы нас поднимут на смех перед всей Обителью, если ты ошибся. Что геоманту делать за решеткой? Он что, выйти не может?

– А вдруг не может? Мы выводим чела, тот нам благодарен по гроб своей жизни, преподносим его навам на блюдечке, они нам благодарны по гроб нашей жизни…

– Хм… – в трубке повисла тишина. Радужная перспектива все-таки захватила Борнеуса. – Сделаем так. Собери всю информацию на твоего чела – кто, откуда, знает ли о Тайном Городе, кто его учил и прочее. А я подъеду завтра утром.

Они не виделись больше полугода – отец Алексей и Сергей Виноградов по кличке Меняла. Настоятель Забытой Пустыни и заключенный ИТК строгого режима. Монах, которого прихожане считали святым, и убийца, отбывающий четвертый год из пожизненного.

– Здравствуй, Алексей.

– Отец Алексей.

– Как скажешь.

Повисла неловкая пауза. Сергей смотрел в сторону, Алексей перебирал четки. Как подступиться к делу, он так и не придумал.

– Посмотри, – не найдя иных слов, монах протянул через стол фотографию.

– Хорошая малышка, – в бесцветном голосе зэка проскользнула нотка тепла. – Сколько ей?

– На снимке – шесть, а сейчас – почти восемь. Три недели назад мать привезла ее в Пустынь. У нее лейкемия, Сергей. Врачи бессильны, и я ничего не могу сделать.

– Пусть идут к этим, ну, лепилам из Царицына… эрлийцам.

– Нельзя. Они обычные люди и не знают о Тайном Городе. И я… я тоже не могу пойти.

– Деньги?

– За помощь Обители обязательно придется платить, но вряд ли они захотят от меня денег. Если бы – деньги… Сергей, там, на обороте фото, ее полное имя, дата и место рождения. Помоги.

Долгую минуту геомант разглядывал несколько слов на обороте снимка. Потом засмеялся – хрипло, надтреснуто, и почти сразу оборвал смех.

– Второй раз на те же грабли?

– Пожалуйста, Сергей. Ты можешь изменить мир так, чтобы девочка была здорова?

…Ты ведь можешь, Меняла? Это легко – она совсем кроха, эта малышка, и еще ничего не сделала в жизни. Ты ведь сразу понял, что надо изменить, за какие ниточки потянуть – и одна маленькая девочка проснется утром здоровой. Ты многому научился с тех пор, как сидящий напротив человек объяснил тебе: гармония мира – не просто красивые слова, а твои смутные, непонятные тебе самому способности – не бред и не цепочка случайных совпадений.

Это легко сейчас – а помнишь, каково было раньше?

Первый раз ты сел в семнадцать, по малолетке. Тяжело было смириться? Тяжело. Бунт, нападение на надзирателя, попытка побега – смирение не про тебя. Срок рос, как плесень в карцере, к тридцати пяти годам ты еще не видел воли, и восемь месяцев отсидки оставалось впереди. «Черная» зона под Курском уважала и боялась. Авторитеты, крысы, быдло и «опущенные» – ты не отбывал срок, ты жил среди них. Дни тянулись унылой вереницей, а по ночам тебе снились нити.

До сих пор снятся, и так будет всю жизнь, ты ведь это знаешь, Меняла…

Нити, пронизывающие мир, не оставляющие места случайностям, – нити-струны, нити-основа, эфемерная пряжа мироздания.

Всемирная паутина – так называл ты этот бред.

Способность проследить ход одной нити, найти и связать нужные, способность вплести в клубок свою, – этот странный дар временами помогал жить, но чаще был абсолютно бесполезен. Задумавшись однажды, ты понял, что для УДО нужно нарисовать сердце на стене Колизея, зарыть на кладбище в Вологде красный веер… Разозлившись, ты бросил мечтать о недоступном, выбросил цепочку событий из головы, передвинул столы в столовке и начертил ногтем на облупившейся краске оконной рамы несколько кривых линий. Зачем? Надо.

Ужином отравились все, кроме тебя, от зэков до начальника колонии, который в тот день ужинал в поселке.

Так ты развлекался, Меняла.

Помнишь, каким ты был тогда?

– Могу. Сделаю. Если найдешь три десятка человек по стране, которые выполнят любую твою просьбу, – сделаю быстро.

– По стране – найду. Когда сделаешь? Как?

– Чем шустрее, тем лучше. Выведи меня с зоны сегодня. И если никто из твоих помощников не подведет, она будет здорова к завтрашнему утру. А меня потом сюда вернешь.

– Сергей…

– Без вариантов. По фотке я кодировать не умею.

– Я не о том. Я выведу тебя и сделаю, что смогу… спасибо. Господь тебе…

Геомант вскинул голову, и Алексей невольно умолк на середине фразы – так обожгла холодом мерзлая голубизна взгляда.

– Что «мне»? Воздаст? Он мне уже… воздал. Или я ему. Алексей, не надо снова про милосердие, всепрощение и прочее. Я вытащу малышку и даром. Приходи часа через четыре. Я устрою так, что меня закроют в ШИЗО. До завтрашнего утра никто не хватится. Только приготовь какие-нибудь шмотки. Еще понадобится…

– Господь милосерден. Однажды…

– Если Он милосерден, тогда почему здесь, на зоне, полторы тысячи здоровых лбов, а умирает эта мелкая?

– Не нам осуждать Его волю.

– А кому? Больше ведь никого нет – ад, рай, ну и мы посередине. Если твой Бог добрый…

Алексей стиснул пальцы. Он знал, какие слова сейчас прозвучат, и с болью ждал их, ждал вопроса, который Сергей уже задавал, и не однажды. Вопроса, который задавали все, кто когда-либо терял близких. Многие знали, за что отбывает свой срок Виноградов Сергей по кличке Меняла. Алексей знал больше. Не только «за что», но и «почему».

Он ждал упрека и не дождался.

– Порожняк это все. Спрашивай не спрашивай, ответа не будет. Время идет. Если сейчас расскажу, что надо сделать, ты успеешь подготовить людей? А мне для начала нужна трава, и побольше. Будешь возвращаться – захвати.

– Какая трава?!

– Какую нарвешь. Полынь, осока, овес какой-нибудь… все равно. А ты что подумал?

Уже выйдя за территорию колонии, трясясь в маленьком пыльном автобусе в сторону ближайшего поселка, Алексей заново прокручивал в памяти трудный разговор. Виноградов говорил искренне, обещая помочь просто так, и равнодушное «меня потом сюда вернешь» тоже было правдой. Разницы между зоной и волей для Сергея не существовало уже пятый год, с тех пор, как в одной из московских больниц умерла его жена.

«Моя Алена», говорил о ней Меняла, и стылая пустыня в его глазах на секунду согревалась теплом памяти.

Алексей знал все. Знал, как геомант, никогда не слышавший даже слова «геомантия», на одной интуиции и смутных ощущениях врожденного дара пытался обмануть смерть. Знал, почему эту попытку постигла неудача. Знал, как Сергей отомстил за провал. Знал, что за этим последовало – арест, СИЗО, суд, чистосердечное… и попытка самоубийства.

Там, в лазарете в Бутырках, молодой монах, недавно ставший настоятелем, встретил человека по кличке Меняла.

За десять месяцев, пока длился суд, Алексей рассказал все, что Забытая Пустынь знала о геомантии.

Приговором суда стало пожизненное заключение. После двух лет в колонии в Иркутской области Сергея перевели под Серпухов.

«Моя Алена умерла» – и вечный, равнодушно-серый сумрак в душе.

Раз за разом Алексей пытался спасти эту душу. И прекрасно знал, что значит для Менялы его сегодняшняя просьба.

На поселковой почте монах сделал несколько десятков междугородних звонков и вернулся в колонию к назначенному часу.

– Маловато травы, – коротко бросил геомант, устилая пол карцера слоем свежей зелени. – Но справимся.

На его лице и костяшках пальцев красовались свежие ссадины.

Все время, пока электричка везла их к Москве, Сергей молчал, а священник не отвлекал спутника. На проплывающие за окном поля и перелески опускались по-осеннему ранние сумерки – жаркий сентябрь только притворялся летом.

Второй раз в жизни ты выходишь из зоны, Меняла, и опять – осенью. Почему же ты не любишь это время года? Весну и лето, впрочем, ты не любишь тоже, что же осталось? Зима? Февраль? Самый лютый месяц года – он дорог тебе тем, что однажды подарил Алену?

Помнишь тот февраль?

Во время беспорядков на зоне Тоха Буза попытался взять тебя на перо, и ему это почти удалось. Ты очнулся в больничке от того, что прямо над тобой громко выясняли отношения.

– Я не буду колоть это пациентам!

– Какая вам разница, Алена Дмитриевна!

– Какая разница? Это не кефир вчерашний! Это лекарства просроченные!

– Пару месяцев!

– Месяцев? Вы внимательно смотрели?!

– Ничего, зэки не сахарные, перебьются!

– Это у вас зэки! А у меня пациенты!

Женский голос задохнулся возмущением, и ты приоткрыл глаза – посмотреть на поборницу справедливости.

– Скажите спасибо, что есть хоть такие!

– Спасибо?! Их потом от лекарств лечить придется! Эти растворы просрочены еще во времена империи!

– Ворам и рецидивистам…

– Я людей калечить не стану. Заберите этот ящик, иначе я вам устрою такие неприятности, что…

Хлопнула дверь. За ней кто-то невнятно выругался. Женщина обернулась, почувствовав твой взгляд.

Сероглазая. Твердо сжатые губы и беззащитные светлые ресницы. Зимнее солнце в волосах.

– Извините, – она устало потерла переносицу, – мы вас разбудили? Как вы себя чувствуете?

Ты чуть не рассмеялся, помнишь, Меняла? Откуда она взялась, такая ясная, в зачуханной областной больничке?

Муниципальный жилой дом

Москва, улица 3-я Парковая,

23 сентября, среда, 20.32

– Сергей, Москва уже. Приехали, – Алексей легко потряс спутника за плечо. Электричка стояла у платформы Курского вокзала.

– Ага. Где та мелкая живет?

– В Измайлове.

– Веди. Люди готовы? Ты в них уверен?

Алексей кивнул, приноравливаясь к широкому шагу Виноградова.

– Абсолютно?

– Абсолютно. Это монахи и люди, чем-то обязанные Пустыни. Они сделают все, что ты говорил, и не станут задавать вопросов.

Нужный дом оказался типовой многоэтажкой напротив Измайловского парка. На звонок монаха открыли почти сразу: ждали. Из глубины квартиры потянуло застоявшимся лекарственным духом.

– Отец Алексей! – измученная ожиданием женщина схватила священника за рукав. – Я уже и не… – она замолчала, заметив на лестничной площадке постороннего. – А это… это с вами?

Геомант стоял, подпирая стену, засунув руки глубоко в карманы, и на открывшуюся дверь даже не повернул головы – так и смотрел куда-то в угол.

– Да. Он поможет.

В бессознательном жесте женщина прижала руки к груди. В ее представлении угрюмый, опасный на вид тип никак не мог быть последней надеждой.

– Окна откройте, – бросил тип. – В этой вони и здоровый сдохнет. И дверь тоже. Можете хоть лечь поперек порога, но чтобы дверь всю ночь была открыта.

В глазах женщины появился ужас.

– Отец Алексей… – беспомощно прошептала она.

Алексей только вздохнул.

– Сделай, что он говорит. Все в точности, тогда твоя дочь будет здорова. Мы можем войти?

По маленькой двушке геомант прошелся, как торнадо. Открыл все окна, вывернул лампочку из торшера, забрал из ящика на кухне вилку. Зубной пастой нарисовал на дверце холодильника несколько символов – Алексей узнал виденные в книгах изображения, но для него они не несли ни смысла, ни магии.

В детской Сергей расставил вдоль стен все стулья и табуреты, найденные в квартире. На секунду задумавшись, поменял местами плюшевую рыжую собаку и лохматого зайца. Снова замер, словно прислушиваясь к чему-то, что мог слышать только он. Приоткрыл дверцу книжного шкафа, тщательно отмерив угол. И присел перед диванчиком, на котором спал тяжелым сном безнадежно больной ребенок.

– Мне понадобится сахарный песок, – впервые напрямую обратился он к замершей в углу матери девочки, – весь, что есть в квартире. И мел, который для рисования. Еще я возьму вот это, – он поднял за потрепанный хлястик маленькую босоножку. – Дайте какую-нибудь сумку. Алексей, я закончил. Идем.

Женщина провожала их с усталой безнадежностью. Странный визит, непонятные действия чужого человека лишили ее остатков самообладания.

– Дверь не закрывайте, – буркнул Сергей с порога. – И не трогайте ничего до утра. Поправится ваша дочка. Если у нас сегодня все получится, – поправится.

– Не бойся, – монах перекрестил ее, – и не отчаивайся. И не спрашивай – верь.

– Она правда поправится?!

– Обещаю.

– Ее надо поддержать сегодня, – проговорил Алексей, когда они спускались на лифте. – Тебе понадобится моя помощь?

– Конечно. Мне без тебя не обойтись. Я же беглый. Кому-то надо прикрывать меня от мусоров… полицейских. И еще, Алексей. Кое-что придется сделать тебе. Иначе никак не выходит. Я не могу раздвоиться.

– Ради бога. Что?

– После скажу. Все равно это будет только утром. – Они остановились у входа в метро; Сергей рассеянно оглядел парк. – Подожди меня здесь.

Он исчез в темноте. Алексей ждал, машинально теребя веревку, подпоясывающую рясу. Притихшие деревья копили под кронами вечернюю мглу.

Истошный, на пределе сил, крик, взвившийся над парком, едва не заставил его сорваться с места.

Сергей вернулся через несколько минут.

– Это ты кричал? – скрывая облегчение, напустился на него монах.

– Да.

– Господи, сохрани…

– Так было нужно. Идем, нам теперь в подземку. До самого утра.

Ты снова чувствуешь себя нужным, Меняла? Это упоительное ощущение – когда нужен именно ты и никто тебя не заменит… Помнишь его?

Алена делала обход дважды в день. Приносила таблетки, здоровалась, словно извиняясь, что нечем делать уколы. Делала перевязку, на твой вопрос спокойно объяснив, что медсестер не хватает. Дежурные вертухаи распускали перед ней хвосты, зэки, прикованные к койкам, отпускали шуточки; почему молчал ты, Меняла, отделываясь односложными ответами?

На третье утро Буза, торчок со стажем, схватил ее за плечо, прижав к тонкой шее осколок стакана. «Сухой закон» больницы не пошел ему впрок.

– Морфий! Живо гоните, а то…

Вскочившие надзиратели замерли, не решаясь приблизиться: искрящийся на солнце стеклянный шип в трясущихся руках наркомана наколол ее кожу до крови.

Взглядом, как крюком, ты подцепил полубезумный от ломки взгляд.

– Грабли убери, – услышал ты собственный голос. – Убери, сказал. Оторву.

Слова упали, словно камни – тяжело, страшно.

Секундного замешательства Бузы хватило охранникам, чтобы скрутить его.

К ночи в палате остался только ты – остальных по одному увезли. Приставленный надзиратель, проверив твои наручники, отправился спать в коридор, тебе же не спалось. Лунная февральская ночь вымораживала комнату: топили в больнице плохо, восемь человек, лежавшие тут еще утром, еще как-то согревали помещение, восемь – но не ты один.

Скрипнула дверь, и ты почему-то сразу понял, кто это.

– Вы спите?

– Нет.

– Я хотела поблагодарить…

– Проехали. Не я его заломал, а вертухаи.

– Одни они бы не справились. Спасибо, Сергей Витальевич. Случившееся – моя вина. Я должна была понять, что тот человек наркоман, но локтевые вены чистые, а пациентов очень много, лаборатория не справляется с анализами… Всех, кто здесь с вами находился, уже вернули в колонию или перевезли в тюремную больницу. Она переполнена после бунта, поэтому нам и направили часть пациентов. Вы были самым тяжелым, но и вас уже завтра перевезут отсюда. Я могу что-нибудь для вас сделать?

Давай, скажи, что именно она может для тебя сделать…

– Нет.

Алена обошла койку, и, подняв глаза, ты увидел в ее руках стопку одеял.

– Вот хотя бы. А то холодно, рамы старые. Дует.

Под тремя одеялами стало не в пример веселее.

– Спокойной ночи.

«Спокойной тебе ночи, Сергей Витальевич, рыцарь хренов…»

На недовольную луну наползло облако. Мысленно ты послал луну подальше.

Было тепло, помнишь, Меняла?

Пермь, улица Сибирская, сквер,

23 сентября, среда, 21.50

Раньше Пашка часто ходил сюда – потусоваться с пацанами, склеить симпатичную девчонку из тех, что летом оккупировали здешние скамейки, погонять на роликах, распугивая мамаш с колясками. Памятник афганцам в центре сквера был такой же привычной деталью пейзажа, как киоск мороженого в конце аллеи, и особых эмоций не вызывал: стоит и стоит.

Компания повзрослела. В институт не попал один Павел: его проводили в армию.

Потом была Чечня, засада в какой-то безымянной лощине, в которой почти поголовно полег их взвод. Пашка выжил, но в родную Пермь вернулся с одной ногой. И запил.

Мать плакала сутками напролет, отчаявшись достучаться до сына, она потащила его в какой-то подмосковный монастырь, о котором узнала от богомольных подружек. Тамошнего старца-настоятеля считали чуть ли не святым; Пашка терпеть не мог попов, но материны причитания были еще хуже, и он поехал.

– Старец Никодим отдал Господу душу, – сказал им по приезде первый встреченный монах – молодой, почти подросток. – Меня зовут отец Алексей. Я могу вам помочь?

– Поехали отсюда, мать, – неловко разворачиваясь на ненавистных костылях, буркнул Пашка, поняв, что учить его жизни вздумал именно этот недоросль.

– Иди, – спокойно проговорил ему в спину юный монах. – Вот только от себя, от своей вины и на двух ногах не убежишь, и с бутылкой не уплывешь. Особенно если и вины-то нет…

Пашка пробыл в Забытой Пустыни неделю.

Сегодня Алексей впервые попросил помощи, и теперь Павел сидел в старом сквере, словно впервые разглядывая знакомый памятник – четверых мужчин, стоявших незамкнутым кругом. Четверых вернувшихся с войны – и пустое место погибшего. Разорванный круг.

Мемориал «Разорванное братство».

Пора. Время.

Без одной минуты десять Пашка отложил костыли, взобрался на невысокий постамент и ровно в назначенное время положил руки на плечи скульптур, замыкая собой кольцо. Отец Алексей сказал, так надо простоять двадцать шесть минут.

Бронза быстро согрелась под ладонями. Статуи были надежны, как верные друзья, которые все легли в чужую каменистую землю и за которых жил теперь один Пашка.

Станция «Таганская кольцевая»,

Московский метрополитен,

23 сентября, среда, 22.15

– Сколько тебе так стоять?

Короткий эскалатор поднял священника и геоманта со станции на небольшую площадку. Второй отрезок эскалатора уходил с площадки вверх, но подниматься на поверхность Сергей не стал, а, закрыв глаза, встал в центре. Синий расписной потолок изгибался над площадкой куполом, и высшая его точка находилась как раз над неподвижно замершим мужчиной. Прождав с четверть часа, Алексей решил задать вопрос.

– Еще минут десять.

– Тебе можно сейчас разговаривать?

– Было бы нельзя – молчал.

– Ты многому научился.

Геомант только поморщился.

Монах вздохнул. Разговор не клеился.

– Если бы не ты, ничему бы я не научился, – Сергей нарушил повисшее молчание. – Я же помню, Алексей, как ты мне в СИЗО наизусть пересказывал ваши книги, про геомантию, про Великие Дома. А потом я тренировался, все равно делать больше нечего было.

– Тренировался?

Геомант дернул уголком рта.

– Иркутская зона – самое паршивое из мест, где я сидел, – нехотя проговорил он. – Когда авторитетный хмырь решает, что тебя надо прессануть, потому что рожа твоя ему не катит…

– Не надо так говорить.

– По-другому не умею. А хмыря я не убивал, только припугнул. Зато теперь ту зону считают проклятой.

– Будь осторожнее. Твой дар – большая редкость, Великие Дома дорого заплатили бы за тебя.

Виноградов не ответил. Он молчал оставшиеся десять минут; потом осторожно, морщась от боли в затекших ногах, отошел к стене и устало привалился к ней.

– Они ведь никак не могут проверить мои арканы, – тихо проговорил он. – Поэтому платили бы мне, а не за меня. За мое добровольное сотрудничество, – усмешка на миг искривила его губы. – Не волнуйся, Алексей. Великим Домам уже нечего мне предложить.

– Базарят, ты лепилу склеил из областной? И как эта бикса, центровая?

Сутулый длиннорукий отморозок Кича на воле работал на Чемберлена и считал себя поэтому слишком деловым.

– Отсохни, клоун. Не про твою честь конфетка.

– Ты как меня назвал?! Ты чего гонишь?! Да я…

Тебе всегда казалось, что эту крысу главный московский авторитет сдал сам – для собственного душевного спокойствия.

– Отсохни, сказал. Тебе не обломится.

– Еще глянем, кому первым…

От разговора хотелось вымыть рот с мылом.

– Кича, ты главное уясни: эту клумбу я под себя окучиваю. Влезешь наперед – под нары закатаю. Вместе с Бузой, твоей шестеркой. Ты меня знаешь. Доступно? Или для памяти на черепушке пропечатать?

– Казеру не понравится, что ты бучу поднимаешь, – осторожно заметил Лось, один из троих корешей, когда Кича, от злости потерявший дар речи, ушел к забору локалки.

Казер «держал» зону.

– Знаю. С Казером я сам перетру. А этот не меня одного достал. На перо попадет – воздух чище станет. Все, завязывай, Лось. Пошли.

Ты вписался за нее тогда, Меняла, почему? Потому что она смотрела на тебя, говорила с тобой без той брезгливой жалости с примесью страха, с которой смотрит вольный на зэка?

Казера повеселила романтическая история. Бузе и Киче велели уняться. К марту вся зона знала, что Серега Меняла крутит любовь с докторшей из областной больницы. Расконвойные зэки, работающие там санитарами, подобострастно улыбаясь, предлагали передать от тебя приветы, а когда ты огрызался, понимающе кивали: мол, женщину нужно держать в ежовых рукавицах…

Тебя это бесило, Меняла, но в глубине души ты постепенно привык называть ее – моя…

В начале апреля тебя, которого сроду никто не навещал на зоне, вдруг вызвали на краткосрочное свидание. Ты нервничал, так и эдак прикидывая, зачем она могла прийти и о чем с ней говорить – но говорить тебе и не пришлось. Не дали.

– Я в этом поселке родилась, всю жизнь живу, – она раздраженно теребила ремешок сумки. – Люди здесь меня с детства знают. А последний месяц как неприкасаемая! Половина жалеет, половина боится. А все потому, что какой-то, простите, Казер меня чуть ли не продал своему подручному Меняле! Объясните, что происходит?

– Вы не… так вышло. Через полгода я откинусь, уеду, и кипеж утихнет. А пока как-нибудь так…

– Великолепно. Вы, Сергей Витальевич, без меня меня женили.

– Можно просто Сергей, без отчества, – буркнул ты, не придумав ничего лучшего.

Она смотрела в упор. Она совершенно не боялась тебя, Меняла. Помнишь, как трудно было выдержать тот ищущий, пытливый взгляд?

– Алена, – после паузы отозвалась она тоном ниже. – В конце концов, хорошее всегда можно найти. На рынке обвешивать перестали… А почему «Меняла»? Вы ростовщик?

– Нет. Я умею изменять мир.

Ты ответил чистую правду. Она засмеялась, сочтя это шуткой.

Вы проговорили все отпущенные вам четыре часа. Помнишь, о чем? Нет – слова были не важны. Она улыбалась, уходя, и ты прекрасно знал, что никуда бы от нее не уехал.

Тебе хотелось изменить для нее мир, да, Меняла?

Калининград, остров Кнайпхоф, Кафедральный собор,

23 сентября, среда, 23.18

Солнце давно село, и на звоннице царила зябкая темень. Совсем не место было тут настоятелю, разменявшему уже седьмой десяток. Впрочем, на такие мелочи, как пронизывающий осенний холод, отец Михаил давно научился не обращать внимания. До сих пор слишком хорошо помнился холод души, безразличие к делу, которому он посвятил себя, исподволь настигшее однажды.

На середине жизненного пути отец Михаил утратил веру.

Иерусалим, Валаам не вернули ему покоя; в Забытой Пустыни Михаил задержался на месяц.

– Я наблюдал за тобой, – по истечении этого срока сказал старец Никодим. – Ты не молишься. Ты требуешь: дай, Господи, дай! Мне! А за что дай? Почему именно тебе?

Выцветшие глаза смотрели строго. Старец говорил чистую правду.

– Попробуй что-нибудь сделать, не ожидая благодарности, – проговорил Никодим мягче. – Ни божеской, ни человеческой. Попробуй.

Михаил попробовал.

С тех пор прошло много лет, он стал настоятелем собора в родном Калининграде, открыл под патронажем церкви два детских дома и никогда не забывал те слова. Для Забытой Пустыни отец Михаил сделал бы что угодно – тем более такую малость.

Пора. Время.

Он раскачал языки колоколов, и хрустальные переливы звона поплыли в непроглядное небо.

Станция «Спортивная», Московский метрополитен,

23 сентября, среда, 23.18

Пакет с сахарным песком с отчетливым шлепком ударился о лобовое стекло тормозящего у платформы состава, вызвав долгий отчаянный гудок. Ждавшие поезда люди невольно шарахнулись назад от края перрона. Мужчина, который бросил пакет, быстрым шагом направился прочь. Вслед ему понесся град ругательств, поезд загудел вновь, кто-то громко потребовал полицию – но остановить уходящего не решился никто.

Отец Алексей, со стороны наблюдавший за происходящим, перекрестился и пошел догонять.

– Никто не пострадал, – сказал Сергей, когда поезд вез их в сторону центра. – Это же не бомба. Не веришь?

– Верю, – Алексей перебирал четки.

– Ну, как угодно.

Оба молчали. Поезд с лязгом остановился у станции, нервные усталые пассажиры второпях занимали свободные места на скамейках. Углядев священника в рясе, загоготала компания подростков в углу вагона.

– Сергей… ты сказал, Великим Домам уже нечего тебе предложить.

– И?

– «Уже»? Я ведь рассказывал. Они, конечно, не поскупились бы, но они нелюди. И использовали бы твой талант против человечества.

– Помню, – Виноградов ссутулился, словно от холода. – Еще ты мне рассказывал про магию. Если бы их магия спасла мою жену, чихал бы я на человечество. Если бы ее спас ты… но если все опоздали, то тебе хоть было не наплевать на нас с ней… Поэтому я и решил: раз уж быть козырной картой, то лучше твоей. А ты ждал от меня другого?

– Господи, помоги, – с болью прошептал священник. – Ты не козырь и не разменная монета! Забытая Пустынь не воюет! Мы следим за соблюдением договоров, мы храним мир… Неужели ты с самого начала так думал?

Растерянное искреннее изумление переполняло ответный взгляд геоманта.

– Тогда… тогда зачем я тебе сдался?!

Помнишь, Меняла? Странное дело: если впереди три года, ждать куда легче, чем когда осталось три месяца.

Ты считал дни. Но у опера оказались свои планы, в которые не вписывался твой отказ от сотрудничества. Кума ты посылал и раньше, но теперь тебе было что терять, и тот знал об этом. Четыре недели в ШИЗО, две по две через матрас – так прошел май.

– Ты как тут? – спросил Лось в окошко карцера. Стекла в окошке не было, располагалось оно практически на уровне земли, и снаружи, как и всю последнюю неделю, лил дождь.

– Как-как… скоро плесенью покроюсь. Тебя в утешители послали или по делу?

Лось засопел.

– По делу. Базарят, кум тебя на третий срок сюда засунет.

– Привязался, гнида, хуже геморроя. И что?

– Сходка была. Решили, если он беспредельничать станет, зона на голодовку сядет.

– Лучше поздно, чем вообще. Все? Чего мнешься?

– Меняла, такие дела… Буза и Кича в больничке. Мостырку сделали. С час назад увезли обоих.

– Скатертью тропинка, скучать не стану… Погоди! Куда увезли? Почему не в нашу?

– В нашей какую-то хрень прорвало, кипятком лупит и пар столбом. Залило все. В областную повезли. Такие дела.

В областную. Алена!

Всемирная паутина задрожала вокруг тебя. Нити, сплетенные из слов и поступков, из мелочей, и нужно всего лишь…

Помнишь, Меняла? Всего лишь вплести в паутину еще одну нить. Твою.

Иначе – край.

– Лось, есть тема. Дуй к барыге, скажи, от меня. Котлы нужны.

– Какие?

– Все равно! Наручные бери. Потом…

– Тебе?

– Да нет, чепушила! Тебе! Возьми Литву, Повара и Макарова. Сделаете для меня кое-что? Сумеете – обойдемся без голодовки. Только – время, Лось, время!

– Такие дела… ты что, на лыжи встать решил?!

– Получится – кум сам меня отсюда выведет. Слушай, что вам делать…

Помнишь? Ты ждал, чувствуя, как меняется мир. Помнишь, как шептал тогда – потерпи, потерпи, я скоро, Аленка… Помнишь? В единственно возможный, единственно верный момент ты сломал пальцами тонкую пластинку лезвия от безопасной бритвы.

Получилось, еще успел подумать ты, когда боль раскаленным прутом пронзила поясницу, заставив согнуться пополам. Из глаз брызнули невольные слезы; собрав остаток сил, ты доковылял до двери и заорал, не сумев сдержаться, от нового приступа.

– Виноградов, а ну заткнись там!

– Что это с ним?

– Припадок какой-то. Может, фельдшера?

Перед глазами плавала кровавая муть. Чужие голоса доносились, как сквозь вату. Половинки лезвия в стиснутом кулаке резали кожу, но эта боль была ничтожна по сравнению со своей товаркой, все глубже вгрызающейся в спину.

– …почечная колика!

– Какая колика?! Какая больница?!

– Иначе он от болевого шока загнется!

– …умрет – получим бунт на зоне, а мне отвечать?! Пусть «Скорую» шлют!

Победил, прорвалось через боль.

Через час ты уже был в больнице. Дежурный врач глянул – и бросил только два слова:

– В реанимацию.

Датчики – пусть, иголки – пусть, морфий, бесполезный против этой боли, – пусть. Улучив момент, когда в палате никого не было, ты разжал судорожно сведенные пальцы, половинки лезвия упали на пол, и боль исчезла – сразу же, как не было. Вбежавшая медсестра – толстуха Ленка, знакомая еще по прошлому разу, – наткнулась на совершенно ясный, трезвый и холодный взгляд пациента.

Ты поймал ее, готовую завизжать, за руку.

– Ленка, тише ты! Да тише, говорю, заглохни! Не трону я тебя. Где Алена?

– Н-на третий этаж пошла. Она сегодня в травме дежурит.

– Туда двоих с зоны положили? Помоги, Ленка. Мне надо туда, иначе худо будет. Я без браслетов, выведи как-нибудь, хоть с этажа, а дальше я сам. Ленка, ну ты же женщина. Понимаешь, мне без нее вилы. Помоги, а?

Она вывезла тебя на каталке, пояснив удивленному надзирателю, что это – в морг. Обман не продержался бы долго, но тебе нужно было всего лишь попасть с четвертого этажа на третий.

Ты успел.

Помнишь, Меняла? Ты ведь чуть не убил тогда в первый раз; тем двум уродам повезло, что Алена остановила тебя.

Помнишь, как обнимал ее, дрожащую от пережитого страха, обнимал и ждал, что вот-вот начнут ломиться в дверь? Помнишь? Это ведь тоже было счастье.

– Аленка, ты меня прости, ладно?

– За что?

– За этих, за остальное… и не жди меня. Не нужно.

Испуг, и удивление, и теплый свет были в ее глазах.

– Почему? Всего три месяца осталось… Погоди, ты сбежал? Как ты здесь оказался?

– Да так… тухты нагнал, на «Скорой» привезли. На четвертый этаж положили, там-то ладно, выбрался. А тут, на третьем, вертухай прикормленный стоял. Небось Кича с Бузой подсуетились. Пришлось его по черепу слегка, а органы за своего глотку выгрызут. Лет пять за нападение на сотрудника. И черта с два чего докажешь.

– Да как же это… ты же меня спас, это неправильно, несправедливо!

– Сдамся – может, скостят сколько-то. Все равно не жди. Уезжай отсюда куда-нибудь подальше. В Москву, в Питер. И не пиши. Аленка, я второй раз могу и не успеть.

– Поздно, Сережка. Я уже тебя жду. Но сделаю, как скажешь. Потом. После суда.

Забарабанили в дверь.

Как ни странно, суд учел и твою добровольную сдачу, и обстоятельства, и ее показания; тебе накинули всего год.

Чудеса случаются, еще подумал ты тогда.

Она уехала и не писала, как ты и хотел.

Помнишь, Меняла? Это был самый долгий год в твоей жизни.

Ярославль, Белокаменная площадь,

23 сентября, среда, 23.48

Иван Семенович все делал обстоятельно. И к странной просьбе отца Алексея он отнесся со всей возможной серьезностью: заранее пришел на площадь, присмотрел место, где встанет, настроил скрипку, заранее выбрал, что будет играть, чтобы уложиться в отведенные три минуты – обрывать музыку на середине он очень не любил. Для выступления посреди площади Иван Семенович сначала даже хотел купить другую скрипку, но потом передумал.

Многие удивлялись, почему, имея такой дотошный характер, он выбрал профессию скрипача, а не, к примеру, бухгалтера; на это Иван Семенович отвечал, усмехаясь, что за него выбирала жизнь. Он отчетливо сознавал свои возможности: крепкая середина, не больше. Виртуозом была дочь-кровиночка Настя, единственный ребенок, единственная семья вдового музыканта.

Известие, что вдохновения перед концертами дочка ищет в кокаине, стоило скрипачу инфаркта.

Настя пыталась бросить, но безуспешно: раз за разом все возвращалось на круги своя. В наркологическом центре посоветовали найти хорошего психолога; вместо этого Иван Семенович пошел к знакомому батюшке.

– Поезжайте в Забытую Пустынь, – сказал тот. – Это монастырь в Подмосковье. Там помогут.

Пора. Время.

Скрипач пристроил инструмент поудобнее и заиграл «Лето» Антонио Вивальди. Быстрое, яркое, короткое, щемящее «Лето», которое некому было слушать на ночной площади. Три упоительные минуты.

Скрипка старалась. Старая, верная, любимая скрипка, что была рядом с Иваном Семеновичем много лет. Скрипка воспевала лето полной жизни, лето побед и лето потерь, все прожитые лета и все будущие. Солнце в листве и свободу. Она торопилась допеть свою последнюю песню.

Стих финальный аккорд. Музыкант перехватил скрипку и с размаху разбил ее об угол памятника. По его щекам текли слезы.

Настя выиграла международный конкурс и стажировалась в Париже. О наркотиках она забыла навсегда.

Иван Семенович выполнил бы любую просьбу отца Алексея.

Станция «Тургеневская», Московский метрополитен,

23 сентября, среда, 23.51

Потрепанную детскую босоножку геомант положил посреди перрона, причем – Алексей оглянулся по сторонам, оценивая, – в самом его центре, на равном расстоянии от всех четырех сторон.

– Зачем я тебе сдался? Зачем, Алексей? – Было видно, что Сергей твердо решил получить ответ. – Зачем ты рисковал, рассказывая мне о Тайном Городе, о Великих Домах, если не рассчитывал как-то использовать? Черт возьми, если ваша политика такова, как ты говорил, то зачем ты со мной связался? Мне вышку давали… как ты вообще оказался в Бутырке?

– Настоятель храма Покрова Богородицы, что в Бутырской тюрьме, был другом старца Никодима. От него я узнал о попытке самоубийства в изоляторе и решил навестить того человека. Тебя. Вдруг сумею помочь. Жизнь – дар Божий, нельзя им разбрасываться… Когда я обратился за разрешением на свидание, тюремный психиатр рассказал о твоем судебном процессе.

– Они спрашивали на слушании, почему я убил ту гниду…

– И ты ответил истинную правду, – кивнул монах. – Но из всех услышавших ответ только я знал, что означают твои слова. Потом я поговорил с тобой и убедился, что моя догадка была верна. Геомантия – талант, как талант художника, как абсолютный слух… Я ничем не рисковал. Никто не мог бы запретить мне рассказать то, что ты имел право знать.

– С правами у меня всегда было трудно, – невесело усмехнулся Виноградов. – Но все-таки, зачем, Алексей?

– Я хотел дать тебе какую-то цель, – просто ответил священник. – Самоубийство – великий грех. Я хотел спасти твою душу, Сергей. Вот и все.

Через год и три месяца зона отпустила тебя, Меняла, но к тому времени сероглазая женщина казалась миражом, небылью. Ты не ждал. Ты не ждал ее, как не ждал уже ничего от жизни. Помнишь? Когда за спиной лязгнули, закрываясь, створки, ты не сразу понял, что волен идти куда угодно, поэтому просто пошел вперед по дороге. Через две мили, вспомнилось тебе, будет остановка поселкового автобуса, миль двадцать до станции – и в Курск. А там посмотрим.

Мимо проехал грузовой фургон, и в воздухе свободы запахло соляркой.

Дорога делала крюк, огибая поросший молодым лесом холм, и ты пошел напрямик. Ржавый лес позднего сентября шелестел жестью листвы, и некого было винить за эту дорогу без цели. Помнишь, Меняла? Ты сам сказал – не пиши, не жди.

С вершины холма открывался вид широко окрест – зона, вырубки, лесопилка, поселок вдалеке, автобус-букашка, сворачивающий от поселка, у подножия холма серый навес автобусной остановки, скамейка рядом с ним…

На скамейке сидела женщина, но лица было не разобрать – далеко.

Женщина ждала.

Помнишь, как ты бежал вниз по склону? Сумка колотила по боку, в легких кололо, на лицо налипла паутина; не обращая внимания на ветки, ты продрался сквозь придорожные кусты и увидел ее.

Она ждала, настороженная, напряженная, высматривая, кто это ломится через заросли.

Серые глаза, серебряный крестик на шее, солнечно-желтый березовый лист запутался в волосах.

– Сережка!

Твоя сумка полетела в пыль.

Помнишь, как плакала она, уткнувшись в твое плечо?

– Аленка, не надо… от меня зоной разит…

Она не слушала. Всхлипывала, и не думая отстраняться.

Осень расплывалась перед глазами в ржавое марево.

«Моя…»

Помнишь, как целовал ее, Меняла? Там, на остановке? Лес тихо шелестел вокруг; помнишь, как ржавчина осыпалась с листьев, открывая охру и рыжево?

Помнишь, как красив был тот осенний лес?

– Давай поженимся? – прошептал ты, крепче обнимая вздрагивающие плечи.

Помнишь вашу первую ночь? Дрожь ее тела, тепло прикосновений, собственную неуклюжую нежность… ночь, для которой у тебя не было имени, потому что таких слов ты никогда не знал? Ты помнишь первое ваше утро, Меняла? Утро, которое оказалось даже важнее ночи?

Тебе от матери досталась квартира в Твери. У нее был дом под Курском и квартира в городе. Продав все, вы купили квартиру в Москве. В многомиллионном мегаполисе никому не было дела, кто вы, откуда, и вас это вполне устраивало.

Помнишь, как страшно было в первый раз сказать «люблю»?

Стерва-стервятница зона медленно, нехотя, но распускала когти.

Вы были счастливы четыре года. Всего четыре – или целых четыре, а, Меняла?

Северодвинск, пляж на Яграх,

24 сентября, четверг, 0.17

Студеное море вздыбливало бурунчики пены. Ветер сек лицо, и Рита порадовалась, что надела пуховик: холод пробирался и под теплую одежду. Ведя лошадь в поводу, она осторожно спустилась на пляж. Плотный слежавшийся песок упруго ложился под ноги; скакать по нему будет легко, отметила про себя девушка.

Лошадь всхрапнула, испугавшись далекого гудка.

– Тихо, Фантом, – Рита погладила дрожащую шею животного и легко вскочила в седло. – Еще рано.

Месяц-серп разрезал облачную вуаль, и водяная пустыня засияла полированной сталью. Белым глазом подмигивал издалека маяк.

Пять лет назад Рита, после аварии прикованная к инвалидному креслу, и не мечтала, что когда-нибудь вновь будет ездить верхом.

Пора. Время.

– Но, Фантом, вперед! – скомандовала девушка, давая лошади шенкеля. – Вперед!

Ветер злорадно взвыл в ушах, бросил в глаза горсть брызг. Застоявшийся Фантом летел галопом, как на крыльях, и Рита пригнулась к холке коня, отдаваясь ритму бешеной скачки.

Старец Никодим и отец Алексей молились за ее исцеление… но возможно, вдруг вспыхнула мысль, для того, чтобы она снова могла ходить, кому-то тоже пришлось скакать на белой лошади по кромке прибоя, преодолевая хлесткий стылый ветер.

Станция «Новослободская»,

Московский метрополитен,

24 сентября, четверг, 0.17

Зеленью, кармином и лазурью светились витражи «Новослободской».

– Я, наверное, об этом пожалею, – Сергей по очереди трогал разноцветные стекла одного из них.

– О чем? Что не поверил мне четыре года назад?

– Нет, что сейчас верю… Алексей, лучше найди кого-нибудь, кого стоит спасать. Вот как наша малышка, – он щелкнул ногтем по винно-красному фрагменту витража.

– Девочку спасаешь ты. И спасешь.

Пальцы геоманта выбили сложную дробь на апельсиновом стеклышке.

– Думаешь, это что-то изменит? – ровно проговорил он.

– Конечно. Добро всегда возвращается сторицей.

– Не надо ни добра, ни зла… Ладно. Пора двигаться дальше, поезда скоро перестанут ходить.

– А на этой станции что нужно сделать?

Ладонью с растопыренными пальцами геомант на несколько секунд накрыл слабо светящийся пятиугольник белого стекла.

– Я уже все сделал. Идем.

У перехода на кольцевую Сергей остановился, и оглянувшийся монах увидел на его лице тень неуверенной улыбки.

– Алексей, ты даже не представляешь, как я тебе на самом деле благодарен.

Тоскливо, тускло – не иметь.

Горько – иметь и потерять.

Страшно – жить, каждый день ожидая потери.

Четыре года, Меняла, большего тебе не было дано.

Помнишь? Через четыре года ты стоял в холле Онкологического центра. Почерк, которым была исписана медицинская карты жены, расшифровке не поддавался; ты листал страницы, пытаясь что-нибудь понять. Вклеенный в карту отпечатанный лист можно было хотя бы прочитать – но смысла в тексте не было. Не могло, не должно было быть.

«Рабдомиосаркома задней стенки левого предсердия… створки митрального клапана… метастазы в заднее средостение…»

Не могли, не должны были находиться на одной странице слова «Виноградова Алена Дмитриевна» и «метастазы».

Помнишь? Ты продирался через диагноз, как сквозь колючую проволоку, русские слова мешались с латинскими, а смысл ускользал по-прежнему.

«Tumor cordis casus unoperabilis».

Cordis. Кардиология, кардиограмма – сердце.

Casus. Казус и есть. Случай.

Unoperabilis. Неоперабельно.

– Малолетка, – ты схватил за плечо пробегающего мимо студента, – что такое «тумор»?

– Опухоль. Рак, например, или другая. Пустите, а?

Пальцы разжались сами собой.

– Я изменю для тебя мир, Аленка, – выдохнул ты сквозь стиснутые зубы.

Москва, Якиманская набережная

24 сентября, четверг, 0.39

– Володя, остановите, – сказала Вера Куприянова шоферу. – Подождите здесь, дальше я пройду пешком.

Машина остановилась на набережной; Володя предупредительно открыл дверцу, и Вера плотнее запахнула легкий плащ: с канала тянуло зябкой сыростью. Прихватив сумочку, она неторопливо направилась в сторону Малого Каменного моста. Отец Алексей говорил, время очень важно; Вера приехала заранее, чтобы не опоздать.

В чернильно-черной воде тонули отражения горящих фонарей. На середине моста женщина остановилась и облокотилась о перила; достала из сумочки небольшой мешочек и пересыпала в ладонь его содержимое.

Просьба священника была странной, но она не задавала вопросов. Однажды помогли ей, сегодня что-то хорошее сделает она, и пусть ей непонятно происходящее. «Благослови тебя Бог», – сказал отец Алексей в ответ на ее согласие, и Вера услышала в голосе священника облегчение и радость.

Пора. Время.

Женщина разжала ладони, и семнадцать розовых жемчужин, которые еще утром были роскошным колье, украшавшим витрину ювелирного бутика, упали в Водоотводный канал.

Станция «Площадь Революции»,

Московский метрополитен,

24 сентября, четверг, 0.39

Бронзовая овчарка тянула умную морду. Каждый второй, проходящий мимо нее, норовил погладить на счастье собачий нос, и он, за много лет отполированный прикосновениями, сиял золотом на фоне темной бронзы.

Монах и Меняла стояли напротив.

– Мне никогда раньше не приходилось видеть геоманта за работой, – задумчиво проговорил Алексей. – Странное ощущение. Как будто все не по-настоящему.

– Я делаю только небольшую часть того, что должно быть выполнено. Остальным занимаются твои помощники. Пока все идет, как надо.

– Откуда ты знаешь?

– Слышу, – Сергей отрешенно смотрел в пространство.

– Слышишь?

– Слышу. Вижу. Чувствую запах. Я не могу объяснить, Алексей. Мир меняется, – он тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. – Сидел со мной под Курском мужик, так он ушами шевелить умел. На спор показывал, за деньги. А объяснить, как это делает, не мог.

Веселье в голосе спутника показалось Алексею неуместным. Что-то происходило с геомантом: в глазах появился блеск, опущенные плечи расправились; действовал ли так на него творимый аркан или нелегкий их разговор, – священник не знал. И не знал, к добру перемена или к худу.

– Неудачное сравнение. Сергей, что с тобой творится?

– В Луге опрокинули лоток с помидорами. В озеро Сенеж выпустили пять десятков гуппи. Со мной все в порядке. В Водоотводный канал…

Оборвав фразу, он быстро шагнул вперед и, оттолкнув какого-то парня, на минуту прижался лбом к носу бронзовой собаки. Алексей на всякий случай встал рядом. Несколько человек, проходящих мимо, наградили их недоуменными взглядами, но мешать никто не стал.

– Жемчуг. В какой-то канал, – Сергей отошел от статуи. – Хорошие у тебя друзья.

– Та женщина перенесла тяжелое испытание, – сухо проговорил монах. – Но нашла силы выстоять с Божьей помощью и жить дальше. Не вижу ничего смешного.

Чертовщинка, плясавшая в глазах геоманта, поугасла, затаилась.

– Я и не смеюсь. Хорошая женщина, если ей не жалко дорогой жемчуг для чужой дочки. Хорошие люди должны жить долго.

– Не мучай себя воспоминаниями. Ты справишься. Господь не оставит тебя.

– Все всерьез, – твердо произнес Сергей, словно и не услышав последних слов священника. – Все, что мы делаем сейчас, – все всерьез, Алексей. И осталось совсем немного. Идем. Нам теперь на «Сокол».

Он принял какое-то решение, вдруг догадался Алексей.

Это была самая длинная твоя нить, Меняла. Восемь месяцев ты метался по стране. Наплевав на опасность, поднимал старые связи, лгал, уговаривал, угрожал. Дважды нить событий рвалась, и дважды ты начинал сначала – но худо-бедно мир менялся, подчиняясь тебе. А время шло.

Помнишь? Оставалось немного, и только одно ты не мог сделать сам: сбросить белую хризантему со смотровой площадки у Ниагарского водопада – ровно в полдень определенного дня. Тебе, судимому, дорога в Америку была закрыта; тогда тебя свели с Фаридом Гараевым.

Лощеный бизнесмен с первого взгляда показался скользким типом, но выбора не было: никто, кроме Гараева, не собирался на Ниагару.

В конце концов, сбросить в полдень хризантему в водопад – что может быть проще?

Помнишь? Тот американский полдень был ночью Москвы. Алена спала; ты держал в ладонях исхудавшую руку жены и чувствовал, как в клубок событий все увереннее вплетается твоя нить. Вот ушла на дно посреди Даугавы нагруженная камнями лодка. Вот кладбище под Ереваном, прутья ограды на восточной стороне выкрашены в зеленый цвет, и остро пахнет свежая краска. Вот Чкаловская лестница в Нижнем Новгороде, на сто шестнадцатой снизу ступеньке лежит сдобная плюшка… Томск, Тула, Вена, Дрезден…

Помнишь, Меняла? Ты ждал чуда – а за окном вставал скупой городской рассвет.

Хризантема не упала в Ниагару.

Ты помнишь чувство вины, раскаяние и безнадежность, и горечь неминуемой утраты? Пытаясь изменить мир, ты оставил ее наедине с болезнью; помнишь, как пытался просить прощения?

– Ты меня прости, – шептала она.

Больше ты не отходил от нее – до самого конца.

Помнишь, Меняла, как стоял перед стеной колумбария?

Веселый Фарид вернулся в Москву через неделю после похорон Алены.

– Почему цветок-то в водопад не кинул? – очень спокойно спросил ты.

– Обижаешь, брат! Все сделал! Самый лучший бросил!

Нож, привычное оружие, рыбкой скользнул в твою ладонь из рукава, и рука не дрогнула. Лезвие по рукоять вошло в правый бок Фарида Гараева. Раз, другой. Третий.

– Лгать нехорошо, – объяснил ты упавшему телу.

Тебя арестовали там же, над трупом. Ты не сопротивлялся.

Екатеринбург, улица 8 Марта…

Киев, Золотые ворота…

Волгоград, Мамаев курган…

Станция «Сокол», Московский метрополитен,

24 сентября, четверг, 3.08

– Я убил не одного человека, а двоих. Двоих, Алексей. Еще я убил Алену.

Станция опустела; тусклое ночное освещение только подчеркивало копящуюся в углах темноту. Длинные, мучительно изогнутые тени колонн расчертили перрон, и давила призрачной тяжестью земля. Подземелью не нравились эти двое, что поначалу долго молчали на скамье, а заговорили, лишь когда на станции не осталось никого больше. Подземелье не хотело слушать надтреснутый, временами срывающийся голос.

– Мою Алену… Я мог ее спасти. Мог даже после того, как проклятая хризантема не упала в водопад! Я… – Сергей на миг зажмурился, – я успевал построить новый аркан. Цепочка событий была совсем короткая, и почти все – в Москве. Ерунда – срезать ветку ели, разбить витрину… и убить шесть человек. Шестерых неизвестно кого! Алена моя…

– Но геомантия не требует человеческих жертв.

Потемневшие, запавшие глаза Менялы полнило давнее горе.

– Это не жертвы. Это события, которые меняли мир. Хреновый из меня геомант, Алексей, но я не увидел другого пути! И я…

– Господи сохрани! Ты не…

– Я отступил. Предал. Сдался. Бросил ее. Испугался, что сделаю все, но какая-нибудь дохлая хризантема опять не упадет куда нужно… а мне уже никогда не отмыться. Испугался, что она не захочет потом и смотреть на меня. Потом! Как будто оно у нас было, это «потом». Испугался, что она простит мне все. Алена умирала – а у меня язык не поворачивался даже попросить прощения… – Он до хруста сжал кулаки. – Прощения просила она. Она – у меня! За что, Алексей, ты знаешь? За что?

Беспомощность вопроса кольнула отца Алексея в сердце.

– Знаю. И ты знаешь тоже. Ты поймешь.

– С пониманием у меня еще хуже, чем с правами. За четыре года не понял, – Сергей безнадежно покачал головой. – Я не очень умею понимать такое. К счастью, больше и не надо. Нам с тобой осталось сделать две вещи. Наверху, одновременно. Помнишь, я говорил, что понадобится твоя помощь? Выйдем, как только откроется метро. У тебя часы есть? Без десяти минут шесть напишешь на стене павильона метро имя нашей мелкой. Полное, сокращенное – не важно. Держи мел.

Священник задумчиво покрутил мелок в руках.

– Почему «больше не надо понимать»?

– Да потому, что мертво это все… то есть она же не вернется, если я пойму. Я просто так спросил. Ей все было легко, Алексей – понимать, доверять. Она говорила, мне тоже станет легко, когда я поверю, что она меня любит, но я не успел… ладно, проехали.

– Есть слова, которые нельзя держать в себе. Есть память, которая не уходит. Но нет боли, которая не притупляется. И нет вины, для которой невозможно заслужить прощения.

Меняла кивнул, но в глазах плеснула и спряталась чертовщинка-решение.

«Что он задумал?»

– Сергей?

– Ничего. Спасибо тебе… Я покемарю часок, все равно ждать.

Тишина запорошила станцию. Алые светящиеся цифры над входом в туннель сменяли друг друга, отмечая ход времени. Секунды катились сквозь пальцы Алексея, как бусины четок, и казалось, время тоже замкнуто в кольцо.

– Пора. Время, – сказал геомант, когда часы показали пять. – Прикроешь нас, чтобы не прикопались на выходе?

– Да, конечно. Но, выйдя на «Соколе», мы окажемся практически под окнами Цитадели. – Алексей встал. – Лучше держись от меня на расстоянии и не подавай вида, что мы знакомы.

– Само собой.

– А что должен будешь сделать ты?

– Так… мелочь. – Геомант потянулся, разминая затекшую спину. – За минуту до того времени, что я назвал тебе, на шоссе напротив метро машина собьет человека насмерть. Вот этим я и займусь.

Сквозняк зябким выдохом мазнул отца Алексея по лицу.

– Что?! Какого человека? Ты решил столкнуть человека под машину?!

– Не важно, какого. Главное – время и место. Иначе никак. Идем.

Священник не двинулся с места. Поняв, что спутник отстал, Сергей оглянулся.

– Что за напряги?

– Так поступать нельзя, я не стану в подобном участвовать. И тебе не позволю. Жертв не будет.

– Это не жертва, а событие, которое изменит мир. Без него не обойтись, и от меня тут ничего не зависит.

– Жертв не будет, – твердо повторил монах.

– Отморозок какой-нибудь умрет за малышку – тебе жалко?

– Я не буду платить за одну душу другой.

– Не будешь? – Геомант склонил голову к плечу, улыбнулся вдруг – широко, светло. – Не будешь? Ты обещал, Алексей. Матери той крохи обещал, помнишь? А люди, которые всю ночь делали, что ты просил? Жертв не будет? Девочка умрет! Этого хочешь?!

– Найди другой способ!

– Может, он и есть, другой способ, но я-то недоучка… Что я сделаю, если не вижу, не слышу, не чувствую другого?

Монах молчал.

– Я пойду, – тихо проговорил Сергей, нарушая тяжелое молчание. – Сделаю, что нужно. Если не пойдешь ты, умрут двое. Умрут ни за что. Решай.

Ленинградский проспект, Москва,

24 сентября, четверг, 5.41

Ночь определенно удалась, с удовлетворением думал Бога, сворачивая на проспект. Новое шоу в «Ящеррице» и мертвого не оставило бы равнодушным. А уж в компании феи Ярмилы…

Жаль только, что уехать от веселой, но замужней феи пришлось слишком рано.

Башенки Цитадели показались над крышами соседних домов, когда коммуникатор нава подал сигнал.

– Я уже подъезжаю, – ответил он в трубку, услышав голос Доминги. – Через пару минут буду.

– Не торопись, – аналитик зевнул. – Мы засекли у метро отца Алексея. Просканировали окрестности – он один. Комиссар велел вежливо выяснить, что ему тут надо. Если в Цитадель – проводить. Он возле станции на нашей стороне проспекта.

– Вижу, – Бога перестроился в правый ряд и притормозил возле троллейбусной остановки. Сидящий на скамейке юноша в темной рясе поглядел на вышедшего из машины нава без особой приязни. – Доброе утро. Ждете кого-то?

Вежливость Боги чел явно не оценил.

– Тебя не касается, что я здесь делаю, – холодно ответил он после паузы. – Уходи, демон.

А ему есть что скрывать, почуял Бога. Оставив магический фон на «ласвегасов» и сканеры, он внимательно огляделся, но вокруг не было ничего примечательного: сонные челы тянулись в метро, машины спешили проскочить по-раннему свободный проспект – через какие-то полчаса здесь уже будет пробка. Площадка перед метро, где стояли нав и монах, была практически пуста, только неподалеку, на краю тротуара, курил какой-то чел – впрочем, достаточно далеко, и табачный дым успевал рассеяться. Ничего особенного в курильщике не наблюдалось.

– Нашел, что искал? – осведомился священник.

Послал же Спящий семейку.

– Здесь сектор Темного Двора. И если Забытая Пустынь…

…Ты помнишь, Меняла. Помнишь февраль вашей встречи, яркое холодное солнце в русых волосах и тепло одеял, которые она принесла. Помнишь ее смех и ее страх, долгий год разлуки и бег через ржавую рощу. Помнишь золотой ободок на тонком пальце и сонную улыбку первого утра. Ты ведь помнишь, Меняла, и до дрожи боишься забыть, потому что забыть – это потерять ее снова…

Ты помнишь, что она никогда, никогда и ни в чем не винила тебя?

– Помню, – прошептал Сергей. – Я все помню, Аленка.

Он знал, что надо сделать пять шагов – не глядя по сторонам, поперек проспекта, поперек мчащегося потока машин, на единственно верное место. Знал, когда надо шагнуть.

Он не знал только, чем заслужил второй шанс.

Пора. Время.

Пять шагов – широких, быстрых.

Визг шин. Удар. Мгновение боли и тишина.

Темнота.

– Послушайте, – терпение Боги было на исходе, – если…

Увидев, как меняется лицо монаха, нав резко обернулся, но опоздал увидеть момент аварии.

Неподвижное тело недавнего курильщика лежало под колесами черного «Шевроле». По ветровому стеклу машины разбегались трещины.

Отчаянно загудели клаксоны. Завизжала какая-то женщина. На проспекте рос затор.

– Господи, помилуй… – потрясенно прошептал монах.

– Так вот, – недовольно продолжил Бога, – когда нас прервали, я как раз говорил, что…

Отец Алексей не слышал. Его трясло; усилием воли молодой монах взял себя в руки.

«Ты обещал, Алексей. У тебя минута».

Коммуникатор нава издал переливчатую трель.

– Бога, что у вас там творится? – голос Ортеги был деловит и сосредоточен.

– Чел какой-то под машину бросился. А священник молчит. – Бога облокотился о капот своей машины, наблюдая, как монах пишет мелом на стене станции – кажется, женское имя.

– Спящий с ним, есть дела важнее. Только что позвонил брат Борнеус, фармацевт из Обители, они с коллегой искали по тюрьмам челов для опытов. Утверждают, что в одной подмосковной колонии наткнулись на действующего геоманта.

– Геоманта?

– Некий Виноградов Сергей Витальевич, отбывает пожизненное. Я тоже удивился, но, может, хобби у него такое, по тюрьмам отдыхать. Отправляемся, надо проверить и забрать чела.

Монах постоял, разглядывая написанное, отвернулся и пошел к группе взволнованных людей посреди проспекта; нав проводил его взглядом.

– Ты там заснул?

– Ортега, – задумчиво протянул Бога, – эрлийцы дали еще какую-то информацию на геоманта? Например, описание внешности?

– Всю, только генетических образцов нет. Зачем тебе?

Бога сосредоточился, припоминая.

– Бледный, темно-русые волосы, глаза светлые, голубые или серые, на правом виске шрам, так?

– Точно! Откуда знаешь?

– Я на него смотрю… смотрел. Ортега, вообще-то можно уже никуда и не ехать.

Муниципальный жилой дом

Москва, улица 3-я Парковая,

24 сентября, четверг, 6.07

– Мама! Ну, мам!

После ухода отца Алексея и того странного человека, которого привел священник, она долго не могла прийти в себя. Сидела рядом со спящей дочкой, вздрагивая от каждого шума на лестнице. Несколько раз твердо решала закрыть дверь и прекрасно сознавала, что не посмеет это сделать – даже абсурдная надежда была лучше, чем никакой. В конце концов, изведясь, женщина взяла плед, присела на полу в коридоре и задремала, прислонившись к дверному косяку.

– Мама, просыпайся!

Ее трясли за руку.

– Зайка, не стой босиком, простынешь, – сказала она еще в полудреме и вскинулась, просыпаясь окончательно.

Дочка, бледная и худенькая, но веселая, в нетерпении подпрыгивала рядом.

– Мама, а почему ты на полу спишь? Там на холодильнике картинка, можно мне тоже порисовать? Мама, а зачем ты плачешь?

Женщина всхлипывала, обнимая дочь, пыталась и никак не могла поверить в чудо.

– Солнце мое, Аленушка, родная, ты как себя чувствуешь?

Девочка серьезно сморщила лоб.

– Я голодная. Ты мне сделаешь запеканку?

Ленинградский проспект, Москва

24 сентября, четверг, 6.21

Перед тем, как сесть в машину, Бога в последний раз посмотрел в сторону станции, решая – стирать или нет. Махнул рукой и завел мотор.

На желтовато-серой стене остались крупные четкие буквы, написанные мелом:

«АЛЕНА».

Тайный Город

Люди и нелюди

Елена Кузьминых

Экскурсия

С искренней благодарностью Идальге, без которого этот рассказ не был бы написан.

Автор

Улица Красная Пресня, 5 августа, среда, 13.39

– Если честно, День, – говорила своему спутнику высокая тоненькая девушка с «хвостиком» каштановых волос, – у меня после вчерашних дневной и ночной прогулок по Москве до сих пор ноги гудят.

– Не на вокзале же торчать до вечера, – фыркнул Денис.

– Нет, конечно. Сейчас бы найти какой-нибудь маленький красивый сквер с прудиком, сидеть на лавочке и кормить лебедей…

– Может, тогда в Парк культуры съездим?

– Не хочу туда, где много народу.

– Капризуля ты, Юка. Домой захотелось, вижу, на родной диванчик.

– И с тобой под боком, – подмигнула Юлька. – Но до этого еще почти сутки в плацкартном вагоне. Хнык.

Денис не успел напомнить, что вагон будет лишь через несколько часов, которые хотелось бы провести приятно. Неподалеку у обочины притормозил белый автобус с отмытыми до блеска боками и табличкой «Экскурсионный». На его крыше медленно вращалась небольшая решетчатая конструкция.

Денису отчетливо припомнились кадры старого, виденного еще в детстве, черно-белого фильма о разведчиках. Тесный чуланчик, из которого молодая радистка передавала важное донесение в Центр, и занявший собой чуть не всю улочку мрачный фургон со свастикой на борту, над которым зловеще поворачивались под тревожную музыку почти такие же антенны. Воспоминания прервал усиленный микрофоном жизнерадостный девичий голос:

– Дамы и господа, уважаемые жители и гости столицы! В нашем автобусе осталось несколько свободных мест на экскурсию «Городские легенды». Вам не будут показывать памятники архитектуры и прочие достопримечательности из стандартного туристского набора. На нашей экскурсии вы услышите о странных, необъяснимых и немного мистических явлениях, рассказы о которых передаются из уст в уста из поколения в поколение! Все мы знаем, что загадочные случаи никогда не происходят по заказу, и поэтому, чтобы вы не слишком заскучали, наша экскурсия будет сопровождаться визуальными эффектами с помощью уникальной разработки корпорации «Тиградком» – признанного лидера в области информационных технологий. Билеты можно приобрести у водителя. Вам выпал уникальный шанс, господа – наша экскурсия проводится пока лишь дважды в неделю, с целью изучения потребительского спроса!

Устрашающий фургон-пеленгатор бесследно исчез – рядом опять был сияющий автобус на солнечной улице.

– Вот! – радостно воскликнула Юлька. – Можно не ходить пешком, а посидеть в мягких креслах, да еще и услышать что-нибудь интересное.

– Ты чего? Охота тебе в автобусе париться?

– А мы не поедем, если нет кондиционера, – девушка уже сунулась в открытую дверь и спрашивала пожилого водителя – плотного носатого брюнета: – А сколько у вас билет стоит?

Шофер назвал цену, но прежде, чем она задала второй вопрос, ее дернул за руку подошедший следом Денис. Юлька отступила на шаг и обернулась к нему.

– Дороговато для экскурсии по городу. Если поедем, нам в поезде разве что на минералку останется.

– Вот и хорошо. После «Макдоналдсов» немножко на диете посидеть полезно. И нам ведь обещают не совсем обычную экскурсию. Поехали, Денька, а?

– Я что-то не очень уверен… – замялся парень, и тут заговорил старик-сапожник, вышедший из своей будки на углу.

– Даже не сомневайтесь, молодые люди. Ничего подобного ни одно экскурсионное бюро вам не предложит. Вы увидите не отлакированный для туристов, а настоящий город. Погрузитесь в его историю, в его легенды, – не приукрашенные, а живые… Я вам даже немного завидую.

Денис внимательно посмотрел на непрошеного советчика. Казалось, история, о которой говорил смуглый сухопарый старик с лицом, уже неспособным меняться с прожитыми годами, сама глянула из глубины пронзительно-черных глаз, ничуть не потускневших от преклонного возраста.

«У меня такое чувство, что он еще баррикады на этой улице помнит».

В автобус прошли мимо них женщина средних лет с девочкой-подростком. Юлька нетерпеливо подпрыгнула.

– День, ну поехали же!

В обмен на купюру водитель вручил им две пары очков, очень похожих на те, что выдают в кинотеатрах, только с более темными стеклами.

– Мы будем кино в 3D-формате по телевизору смотреть? – удивился Денис.

– Зачем же? – вмешалась симпатичная светловолосая девушка-экскурсовод. – Это уже следующее слово техники. Вы будете смотреть на то, что вас окружает. Проходите, пожалуйста.

* * *

Их места были почти в конце салона. Впереди располагались та самая девочка с матерью, а сиденья по другую сторону оккупировала компания молодых ребят – то ли старшеклассников, то ли абитуриентов, которые посмеивались, рассматривая друг друга через очки. Юля обратила внимание, что под пристальным взглядом блондинки-экскурсовода, представившейся Ладимирой, они явно умерили громкость реплик, которыми перебрасывались друг с другом.

За ними больше пассажиров не было – место задних сидений занимал закуток, отделенный от салона неплотно задернутой шторкой. Девушка разглядела в щель, что закуток битком набит аппаратурой и в нем едва остается место для кресла. В кресле сидел невысокий черноволосый паренек и лениво подкручивал какие-то ручки на пульте. Видимо, готовился к показу обещанных спецэффектов.

Странно, но при взгляде через темные, почти черные стекла окружающая обстановка не изменила своих оттенков.

– Мы могли бы кружить по Москве целый день, – говорила между тем Ладимира, – и не завершить нашу экскурсию, потому что своей загадкой, своей маленькой легендой может похвастаться почти каждая постройка в этом городе, простоявшая больше десяти лет. Люди, в лучшем случае, снисходительно улыбаются, слушая большую часть этих историй, но мы постараемся показать вам, как выглядели они в глазах тех, кто уверен в их правдивости. Так уж сложилось исторически, что масса слухов и мрачноватых баек связана с подземными коммуникациями Москвы, в создание которых веками вносили свою лепту все, у кого была такая возможность. Вряд ли найдется тот, кто не слыхал о гигантских крысах, обитающих в этих лабиринтах, но едва ли не каждый диггер со стажем за кружкой пива может убеждать вас в подлинности рассказа, по сравнению с которым крысы покажутся страшилкой для младшей группы детского сада. О людях, вспыхивающих, словно факелы, при попытках проникнуть в замаскированные тайники. О монстрах, вооруженных до зубов, и амазонках, поражающих врагов молниями. О миражах и исчезновениях, о ходах, что сами собой появляются и пропадают, как по волшебству, о древних библиотеках, в которых собраны тайные знания…

Внимание пассажиров отвлекли возгласы: «Смотрите, что это?» Головы повернулись влево, где странный низкорослый человечек в серой затрапезе отомкнул неприметную дверцу в торце здания и выпустил оттуда несколько здоровенных, крупнее кошки, крыс. Грызуны равнодушно поводили усами и проходили вереницей, по одному, не суетясь и не осматриваясь по сторонам – нет ли опасности.

– Ничего себе! Посреди дня по центру гуляют! Как на демонстрации!

– А чего им бояться? Их вон пасут, по-моему.

– Кого пасут?

– Крыс! Большущих!

– Где? Какие крысы?

– Да вы же прямо на них смотрите!

– Я что, слепая, по-вашему?

– Надень очки, – сказал Денис, видя, что Юлька растерянно наблюдает за оживлением в салоне. Сделав это, она в самом деле успела разглядеть большую крысу, прошмыгивающую в дверцу, которая только что была плотно закрыта и, скорее всего, заперта.

– И это все? – компания напротив выглядела явно разочарованной.

– У нас на свалке они не намного меньше разъелись, – поддержали в середине салона. – В газетах писали, крысы в подземке чуть ли не с овчарку вырастают.

– Что делать, – невозмутимо ответила экскурсовод, – о появлении на улицах Москвы Годзиллы или Кинг-Конга нам еще никто не рассказывал. Включая газеты любой степени желтизны.

– А прикольно бы было, – заметил один из парнишек. – Картинка-то вообще зачетная, совсем как в натуре.

– Посмотрим, наверно, дальше чего-нибудь поинтересней будет, чем мужик с крысами.

Ладимира продолжала рассказывать – теперь о небольшом особняке, в окнах которого, по слухам, никогда не загорался свет, а по ночам, несмотря на вывеску респектабельного офиса, оттуда выезжали на московские улицы группы байкеров, стремительными призраками растворяющихся в темноте. Теперь все пассажиры были в очках и с любопытством поворачивали головы из стороны в сторону, пока не заметили закружившийся прямо посреди тротуара черный смерч. Будто часть воздуха вдруг сделалась полужидкой и стала ждать неосторожного прохожего, чтобы затянуть его в водоворот. Прежде чем кто-то успел высказаться, случилось обратное – из вихря шагнула фигура в плотных черных брюках и куртке, перчатках и глухом мотоциклетном шлеме и скрылась в особняке.

– В «Дозоре» воронка круче была, – прокомментировали сбоку. Юлька поразилась, как можно ходить в таком виде жарким днем.

– Мы же не видели его без очков, – рассмеялся Денис. – А у маминых соседей готичная дочка летом примерно так же ходит, только без шлема, зато какой у нее макияж – и ведь ничего не растекается. Не иначе как по волшебству.

– Тише, – шикнула девушка, которая уже слушала рассказ Ладимиры о грифонах, василисках, единорогах и прочих мифических зверях. Дениса услышанное привело в бурный восторг.

– Не понял – а почему у единорогов всадники, а не амазонки-девственницы? Единорог же только девственницам позволяет к себе приближаться!

– Их еще найти надо, прежде чем что-либо позволить. Кстати, а нам каких-нибудь геральдических зверей покажут?

Долго ждать не пришлось. По дорожке, тянущейся неподалеку от кованой парковой ограды, и в самом деле двигалось шагом грациозное животное с витым прямым рогом посреди лба. В седле с достоинством восседал рыжеволосый мужчина в бордовом камзоле и сапогах с пряжками. Уже хорошо понимая, что это всего лишь иллюзия, Юлька зачарованно смотрела на серебристо-серого красавца в затейливой сбруе и с бархатным алым чепраком под седлом.

– Обычный парень на лошади, из тех, что катают по парку всех желающих за умеренную плату, – шепнул Денис, на секунду сняв очки. Его подруга недовольно дернула плечиком – увиденное вызвало у нее острое, как в детстве, желание поверить в сказку. Сказку, где обитают единороги, драконы, старинные замки, заколдованные принцессы и отважные рыцари. И вовсе незачем было тыкать ее носом в правду жизни…

– Плохой из чувака реконструктор, – демонстрировал между тем обширные познания один из веселой компании. – Костюм неправильный, помесь разных веков, и вообще – хоть бы копье ему в руки дали, что ли.

– А еще лучше – блондинку туда посадили.

– В бикини?

– А чего, на единороге классно бы выглядела!

– Ха-ха-ха!

– Скажите, пожалуйста, – обратился к Ладимире кто-то из пассажиров, – а эти ваши визуальные эффекты нельзя будет посмотреть поближе? А не только из окна?

– Разумеется, можно. Мы с вами отправимся в Лосиный Остров и совершим небольшую прогулку. А теперь послушайте историю о мистической колоде карт, исполняющей желания того, кто наберется смелости играть с Судьбой и сумеет выиграть…

– И где найти такую колоду?

– Нигде. Она сама находит игрока, которому дается шанс.

– А если проиграешь, тогда что?

– Чтобы получить все, надо и поставить на кон все, что имеешь. И в случае проигрыша все будет потеряно.

В салоне разочарованно вздохнули.

– Лучше уж в казино сыграть, там хоть можно вовремя остановиться.

– Да уж, слышали, как там вовремя останавливаются – пока последние штаны не оставят.

– А я вот сам знаю мужика, который в рулетку выиграл почти миллион!

– О талисманах, приносящих небывалую удачу в игре, я рассказывать не буду, – вмешалась Ладимира, – такие истории найдутся в каждом уважающем себя игорном заведении. Обратите внимание вот на этот ювелирный магазинчик. О нем ходит легенда, что больше ста лет назад дед или прадед нынешнего хозяина превратил ворвавшихся грабителей в застывшие статуи, которые смогли двинуться не раньше, чем у дома появилась полиция. Вскоре после этого случая владельца магазина в приступе ярости зарезал один разоренный им до нитки должник. И той же ночью вместе со всеми чадами и домочадцами исчез из своего дома, запертого на семь замков. Соседи говорили, что их всех забрала нечистая сила, которой будто бы продал душу старый Кумар, чтобы уберечь свое богатство. Дом должника пустили с молотка, и новый хозяин пригласил попа – освятить. Тот потом уверял, что явственно ощущал ужас прежних жильцов, по души которых явились демоны.

Уютный кирпичный домик со скромными неброскими витринами на первом этаже, счастливо избежавший необходимости уступить свое место на дорогой московской земле очередному безликому торговому центру, ничуть не походил на средоточие мистики, охраняемое нечистой силой.

– А с новыми жильцами никаких кошмаров не происходило? – спросила девочка, сидящая перед Юлькой.

– Это же не фильм ужасов, Маша, – скептически отозвалась ее мать. – Они, может, подземным ходом каким-нибудь сбежали.

– Кое-кто из знаменитых прожигателей жизни, – обратилась к ним экскурсовод, – и впрямь утверждал, будто видел убийцу в одном из притонов Санкт-Петербурга. Но даже в годы послереволюционного разгула бандитизма ни один из московских скокарей и медвежатников не рискнул сунуться в магазин Кумара. Это не слух, а точные данные уголовного розыска.

– Эх, про мой бы магазинчик такую легенду пустить. В прошлом месяце лезли – пришлось сигнализацию устанавливать. А прибыль-то пока мизерная… – вздохнул кто-то из пассажиров.

Публика с видимым удовольствием высыпала из автобуса размять ноги и подышать свежим воздухом. Листва тихо шептала что-то, понятное лишь ей одной. Иногда шепот заглушала пронзительная трескотня, вызывающая мысли отнюдь не о соловьях и прочих певчих птахах.

– Мне наши леса больше нравятся, – протянула Юля. Денис и вовсе не оглядывался по сторонам – снял очки и приобнял девушку.

– А лоси тут есть поблизости? – спросил кто-то.

– Если бы Лосиный Остров завершал нашу экскурсию, мы наверняка бы их увидели. Но мы не можем углубляться слишком далеко. К тому же иногда можно услышать, что в этих местах встречаются и другие существа…

Словно подтверждая слова Ладимиры, с раскидистого дерева спрыгнул рогатый зверь, чья устрашающая внешность сохраняла гротескные очертания женской фигуры. Хвост подергивался из стороны в сторону, мощные конечности ощетинились жутковатого вида когтями, а ярко-зеленые глаза злобно уставились на пришельцев, гипнотизируя.

– Так себе графика… Это разве монстр? Своей фантазии не хватает – заняли бы в Голливуде или вон в стрелялках!

– Зато как настоящий.

– Пфэ!

– А сходи, потрогай. Погладь монстра, кому сказано! – парень рассмеялся, явно вспомнив что-то забавное. Его приятель презрительно хмыкнул и твердым шагом направился к чудовищу.

Рогатая голова угрожающе наклонилась вперед, из горла бестии вырвалось низкое хриплое рычание, передние лапы приподнялись так, что когти оказались на уровне глаз храбреца. Юноша нерешительно затоптался на одном месте.

– Что, испугался?

– Очки-то сними! Там без очков обычная девчонка!

– Не-не, так нечестно! Девушку любой дурак погладит, а он пусть монстра!

– Сомневаюсь я, что она жаждет быть поглаженной любым желающим. Иначе не рычала бы.

– Они все сначала рычат, а потом…

Парень беспомощно оглянулся и, не желая пасовать на виду у остальных, сделал еще шажок вперед и неуверенно выдавил:

– А… как вас зовут?

Молниеносного движения не уловил никто, зато все хорошо заметили слетевшую с головы «галантного кавалера» располосованную бейсболку. Моментально забыв о своем бахвальстве, он шарахнулся назад. Смешков со стороны друзей, что характерно, не послышалось.

– Не беспокойтесь, это всего лишь небольшой фокус для пущего экстрима, – разрядила обстановку Ладимира. – Молодой человек просто выбрал не самый удачный способ познакомиться. Тем не менее никакая опасность ему не грозила.

– А сфотографироваться с ней нельзя?

– С сотрудницей нашей фирмы? Пожалуйста, если она не возражает. С мифическим оборотнем, которого она для вас изобразила, – увы. Ваша камера запечатлеет то, что есть, а не то, что вы видите в очках. Прошу всех в автобус, мы не должны отклоняться от графика!

«Ничего себе неопасные шуточки, – думал Денис. – Когда она ухитрилась? И что, получается, у нее был нож? Да нет, я же смотрел на нее без очков. Наверно, бритвенное лезвие. А если б по физиономии случайно попала?»

Он хотел спросить об этом у их гида, но девушку уже перехватил седовласый мужчина в строгом, несмотря на летний день, костюме.

– Я вижу, Ладимира, вы действительно кладезь городских преданий и слухов, – тихим голосом заговорил он. – Знаете, мне года три назад знакомые рассказывали о чуде в храме Христа Спасителя. Будто бы во время теракта на святого снизошел божественный свет, и он в одиночку уничтожил всех террористов и спас заложников.

– Что плохого в вере людей в высшую справедливость? – так же тихо ответила она вопросом на вопрос. Денис прислушался, делая нейтральный вид.

– Ничего, но, видите ли, я убежденный атеист. Я просто хотел знать, насколько велика доля правды в этих слухах.

– Да, об этой истории старались говорить как можно меньше. Это ведь была настоящая трагедия. Ситуация едва не вышла из-под контроля. Они не шли ни на какие переговоры. Это были сатанисты, вооруженные до зубов и накачанные наркотиками, они верили, что с помощью кровавого жертвоприношения призовут своего Хозяина. Они убили нескольких человек и были готовы в любую минуту продолжить бойню. А люди на площади уже возмущались бездействием власти и собирались сами ворваться в храм. Представляете, что бы там началось? В общем, полицейский спецназ вынужден был применить газ… Так что те, кто был в храме и рядом с ним, под действием галлюциногенных компонентов видели много всякого разного. Но самыми популярными впоследствии оказались рассказы о чуде и божественном сиянии. Думаю, это несложно объяснить.

– Да, конечно. Большое вам спасибо за ваш рассказ.

– Не за что. Это не секретная информация, просто говорить об этом не любят. Идемте, нам пора отправляться.

Автобус мягко катил по асфальту, и Юлька, так и не сняв очки, задремала на плече у Дениса. Пассажиры загомонили, начиная скучать. До тех пор, пока не увидели возле дороги размахивающего здоровенной дубиной крепыша. Длинные, почти белые волосы были стянуты в пучок узорчатой тесьмой. В дубине знаток средневековых традиций опознал булаву и опять начал возмущаться: где же соответствующий эпохе доспех? Остальных пассажиров эта существенная деталь волновала менее всего. Поскольку булава как раз обрушилась на круглую шипастую голову существа, похожего на рептилию, но с нетопырьими крылышками и кожистыми мешками у шеи, раздувшимися, будто капюшон кобры.

– Лучше бы зверя дали разглядеть как следует, чем его убивать! – сердито воскликнула Маша.

– А что там было на самом деле? – поддержала ее строгого вида брюнетка. – Надеюсь, какой-нибудь живодер не прибил несчастную бездомную собаку?

– Снимите очки и посмотрите, – отозвался мужчина, сидящий впереди. – Там вообще никого и ничего нет. Фура на стоянке торчит, и все.

– Если бы во время нашей экскурсии пострадало хоть одно животное, – вмешалась Ладимира, – зеленые бы нас со свету сжили.

Водитель автобуса сдавленно закашлялся.

– А зверушка-то вовсе не безобидной выглядела, – заметил кто-то.

– Но и на дракона не походила.

– Кто ж на дракона с дубиной ходит?

Их гид загадочно улыбнулась и стала рассказывать о странных местах, где люди чувствуют, как на них воздействует что-то непостижимое и пугающее, что невозможно объяснить, и от этого еще сильнее смутное ощущение неведомой, угрожающей силы. Публика в салоне со знанием дела рассуждала о геопатогенных зонах, разрушении озонового слоя и повышенной солнечной активности. Ничего примечательного за окном не наблюдалось – обычный пейзаж городской окраины. Потом речь зашла о людях, которые якобы узнавали своих знакомых, давно числящихся среди усопших. Выглядели при этом «покойные», в крайнем случае, немногим старше, чем полвека назад.

В автобусе заговорили о зомби и прочих оживших мертвецах.

– А кровь они пьют?

– Некоторые – да. Но не все.

– А осиновый кол на них действует?

– Понятия не имею. Наши сотрудники беседовали с некоторыми людьми, уверявшими, что «собственными глазами видели». Никто не рассказывал, что он лично вбивал этот самый кол. Видимо, в реальности это не так просто, как в Голливуде.

Публика захихикала.

– А нам зомби или вампира покажут?

– Какие днем могут быть зомби с вампирами, господа? А ночная экскурсия у нашей фирмы пока лишь в перспективных планах.

– А жаль…

Так продолжалось до тех пор, пока они не стали проезжать мимо трех высоток на проспекте Вернадского.

– Несколько лет назад прошли слухи о самых настоящих боевых действиях на территории «Чудь Инкорпорейтед». И тоже – «собственными глазами видели, в здравом уме и трезвой памяти».

Из «Мазератти», припарковавшегося возле обочины, вышел мужчина и направился в одну из высоток. Все бы ничего, но при ходьбе он энергично размахивал тремя руками, держа в четвертой мобильный телефон.

– Где он костюмы шьет, интересно?

– А мне вот интересней, как он разбирается, которой рукой что брать.

– Обыкновенный он какой-то с виду, хоть и с четырьмя руками. Особенно после этой… рогатой и хвостатой.

Слегка разочарованные пассажиры не сразу увидели, как из-за одной высотки взмыло что-то, раскинувшее громадные крылья.

– Планеры, – сказал мужчина в середине салона, сняв очки. Рискованные полеты, однако. Разве в городе это разрешается?

– Они беспилотные, – заговорщически подмигнула гид. – Радиоуправляемые модели. Заключительные испытания новейших систем навигации. Помнится, недавно кто-то говорил о драконах?

Правильный треугольник снизился на несколько секунд в крутом вираже и пошел ввысь, снова набирая высоту. Этого времени хватило Юльке, чтобы разглядеть сквозь очки мощные кожистые крылья, сильные лапы, устрашающего вида зубастые пасти на вытянутых шеях. И маленькие фигурки вцепившихся в поводья наездников на спинах летунов – конечно, драконов, кто бы еще это мог быть? Девушка замерла от восторга, чувствуя неодолимое желание понестись вверх на послушном крылатом звере – до того реальными они выглядели.

– А почему они огнем не дышат? – компания парней никак не могла уняться.

– Пожарная охрана не разрешила, – усмехнулась, покосившись в их сторону, мать девочки Маши.

– А скажите, Ладимира, – спросил Денис, – с драконами тоже связаны какие-нибудь московские легенды?

– Разумеется, в наше время драконов видят обычно люди в э-э… ненормальном психическом состоянии. Маленьких и зелененьких. Но и древнерусские былины, и западноевропейский фольклор не на пустом месте родились. Расскажу вам одно старое малоизвестное предание, прежде чем завершить нашу экскурсию.

И вновь полилась плавная речь девушки, повествующей о том, как похитил колдун на огнедышащем драконе молодую красавицу, воспылав к ней страстью. Девица та не успела еще обзавестись возлюбленным, чтобы пришел за ней и от злодея спас. Зато были у нее верные и храбрые сестры, которые заставили похитителя крепко пожалеть о своем поступке, потому как тоже чары ведали. Возвратилась девушка в дом родной. И года не прошло – опять его покинула. Соблазнил ее хозяин самого большого ярмарочного балагана во всей округе. Не стерпели этого сестры. Пришли к балаганщику и сказали: отступись от девицы по-хорошему, а то такие подати в казну тебе устроим, что сам заведение свое продашь. Он и сделал, как было приказано. Опять вернули девицу домой, собрались замуж выдать, да только до свадьбы так и не дошло – сбежала красавица к молодому купцу. Обидно стало сестрам, что зря они знатного жениха искали. Пошли они к купеческой родне, и удалось им дело миром решить. Повелел отец молодому купцу на дочери менялы жениться, и не смог тот пойти против родительской воли. Да в третий раз уж не ступила красавица на родное крыльцо. Обругала сестер словами, которых девице не то что говорить – знать не пристало, и подалась в лесные отшельницы.

– Вот же не повезло с родней девчонке! – единодушно констатировали слушатели. Ладимира смотрела с преувеличенной серьезностью. За окном вышедшая из подъезда молодая белокурая женщина в сопровождении малыша приближалась к автомобилю. Объемистый чемодан, плывущий по воздуху, она небрежно придерживала за ручку. Юлька сдвинула очки на лоб. Женщина катила чемодан на колесиках. Пассажирки автобуса, завистливо вздыхая, наблюдали сквозь стекла, как легким движением она направляет чемодан в багажник.

– Летающие предметы, люди и даже машины, – это еще одна строчка легенд, связанных с некоторыми местами, – весело произнесла экскурсовод.

Еще немного, и автобус мягко затормозил у обочины.

– Благодарю за внимание, уважаемые пассажиры, и надеюсь вновь видеть на нашей экскурсии вас, а также ваших друзей и близких. Наша компания работает над новыми маршрутами и увеличением количества визуальных эффектов. Надеемся на ваши благоприятные отзывы. За совершенно символическую цену вы можете поучаствовать в лотерее, вытащив сувенир на память о нашей поездке. Уверяю вас, все прежние владельцы этих вещей всерьез полагали, что они обладают магическими свойствами. Убедительная просьба – не забывайте вернуть ваши очки водителю. Всего доброго.

Дверь открылась, и публика потянулась к выходу, но вскоре остановилась. Один из разновозрастной группы пассажиров сдал сразу несколько очков. Едва группа начала выходить, что-то запищало у водителя на приборной панели.

– Ай-яй-яй, – укоризненно зацокал он языком, – любопытство, конечно, не порок, но устройство ведь дорогое, высокотехнологичное…

Молоденькая девчонка, побагровев от стыда, вытащила очки из сумочки, сунула ему и поспешно выскочила вон. Остальные заторопились следом, сверля ее спину недовольными взглядами.

После этого движение возобновилось уже без заминок, лишь некоторые пассажиры протягивали монетку и опускали руку в кожаный мешочек, доставая кто кольцо, кто кулончик, кто брелок, кто еще какую-нибудь безделушку.

– Приезжайте к нам снова, – улыбалась Ладимира каждому из «одаренных». – Расскажете, помог ли вам наш талисман. Некоторые говорят, что помогал. Главное – поверить.

Парням, что сидели неподалеку от Юльки с Денисом, достался хрустальный шар размером с яблоко, в котором клубился густой серый туман.

– Ну, хоть бы картинка какая-нибудь… Вообще, вам бы монстров разных побольше сделать, пострашнее. А то всех только на ходу видели. Ну, кроме той, что в лесу.

– А вместо чемодана пусть бы «КамАЗ» летел на буксирном тросе. Круто бы вышло.

– Я обязательно передам ваше пожелание в технический отдел.

– На самом деле, Ладимира, – слегка смущенно произнес последний из компании, – вместе с вами можно было бы прокатиться и без всяких спецэффектов. И лучше в нерабочее время.

– А вот с этим стоило обращаться до того, как я приняла предложение руки и сердца.

Юлька тоже нашарила завалявшуюся в кармашке джинсов монетку и запустила руку в мешочек. Ей достались две сплетенные маленькие фигурки дракончиков из темного дерева. Водитель вдруг уставился на безделушку как-то подозрительно.

– А у этого сувенира когда-то было громкое название «Оберег Любви», – сказала гид, не обратив на него внимания. – Я верю, что вы и без посторонней помощи сохраните свои чувства. Но все равно не выкидывайте его.

– Ни в коем случае. – Денис взял подругу за руку. – Спасибо вам, Ладимира. До свидания.

– Всего хорошего.

* * *

– А в обереге-то энергия была, – заявил Шукар Хамзи, бережно пряча полученные от пассажиров монетки в кошель. – Странно, что он в этом мусоре оказался.

– Что тут странного? Кому-то нечего стало оберегать, потому что любовь ушла, – девушка чуть помрачнела. – Вот и выбросил. Не все такие практичные, как шасы, чтобы на использованных и негодных артефактах копеечку зарабатывать.

– Лишняя копеечка еще никому не повредила. Вроде пустяк, а глядишь, с рейса наберется внукам на мороженое. Да, а зачем ты энергии столько тратила – морок с василиском на пустом месте наводила?

– Но ты же видел, что челы киснуть начали. Можно было к ребятам заехать из Перовского домена, они как раз тренировались с боевыми артефактами. «Эльфийские стрелы» и все такое… Но тогда мы к Замку вовремя не успели бы. А драконы у чудов не так уж часто вылетают.

– Я смотрю, твой красавец дружинник на человских женщин большого впечатления не произвел. Они нынче к животным трепетно относятся.

– Что ж мне – показать надо было, как василиск его убивает?

– Ни в коем случае. Пусть бы только застыл столбом, как бы окаменел. Да, кстати, неужто Ростислав тебя наконец уговорил или это ты просто чела отшивала?

– Когда-то же надо, – Ладимира озорно подмигнула пожилому шасу. – Не могу ж я все время с тобой ездить. Отец с матерью внуков просят.

– Эх… Да что ж мне везет, как должнику Спящего? Только к экскурсоводу привыкнешь, не успеешь оглянуться – а она замуж наладилась!

– Радоваться надо, а не ворчать, что твой автобус в фирме «счастливым» прозвали.

– Радоваться, как же… Кто еще на твое место придет. Среди вас, фей, уж не обижайся, и стервочки попадаются.

– Ничего, Шукар, твоего обаяния на всех хватит, – Ладимира чуть сморщила симпатичный носик.

– И вот все-таки не нравится мне, что к челам неразряженный оберег попал. Не положено это. Так и разрешения на работу лишиться можно.

– Да не беспокойся ты! В нем же не «Дыхание дракона» было. Подумаешь – захочется им возле этой штучки друг другу лишний раз улыбнуться или хорошее что-нибудь сказать. Если, конечно, между ними есть то, что беречь стоит.

Младший племянник Шукара, перебравшийся из своего закутка в начало салона, незаметно вздохнул. Оберег этот он некогда сам подарил другу и его девушке. Артефакт, как положено, оказывал свое невеликое влияние на эмоциональный фон пары, пока во время бурной сцены ревности не обнаружилась одна небольшая особенность.

При сильном всплеске негативных эмоций владельцев он начинал воспроизводить одну из самых популярных у осов лирических баллад. В ста тридцати двух куплетах.

Девушка друга юмор не оценила и потребовала избавиться от «этой гадости». Так оберег вернулся к дарителю. И теперь юноша уже не раз пожалел о том, что не удержался от соблазна подкинуть артефакт в дядюшкин мешок со всяким негодным хламом. А если и впрямь Служба утилизации узнает? Выгонят из фирмы, и куда – в разносчики пиццы?

Но ведь это ж невыносимая скука – целый день изображать из себя «оператора» при куче вывезенного из «Тиградкома» списанного электронного барахла! Тут что только в голову не придет за время экскурсии!

– Слушай, Юка, – спохватился Денис, когда они уже сидели в вагоне, ожидая отправления. – Вспомнил – после четвертого курса ездил я летом с дядькиной бригадой подзаработать в поселок один. Как-то не было работы пару дней, и пошли мы от нечего делать в клуб на лекцию заезжего профессора о древних цивилизациях. Так он вещал, будто остатки этих цивилизаций и по сей день в Москве живут, и все они колдуны сплошные, и что магия их в Москве на каждом шагу, только простым людям ее, мол, увидеть не дают. Бред, короче, типа летающих тарелочек. А сейчас подумалось – не иначе, очки те на нем первом опробовали.

– Точно! – расхохоталась девушка. – Или тоже на экскурсии побывал, проникся и решил доверчивой провинциальной аудитории мозги попудрить.

Денис накрыл ладонью ее руку, лежащую на столике, заглянул в веселые карие глаза. Ему казалось, что они смотрят с какой-то особенной теплотой. Моментально захотелось обнять подругу, крепко прижать к себе, но вагон был уже полон.

Ничего… До родного города и их маленькой квартирки осталось всего двадцать часов.

Вагон дернулся и медленно тронулся в путь. Перед глазами поплыл асфальт перрона, замелькали фигуры провожающих.

В Юлькиной сумочке уезжал на новое место кусочек Тайного Города.

Марина Ясинская

Крутые колобки

Свидетельница беспокойных царских времен, бывший оплот «светлого будущего всего человечества», Москва давно превратилась в современный город, соответствующий западным стандартам. Иностранные туристы умилялись, глядя на стеклянные коробки огромных супермаркетов, логотипы знакомых брендов и изобилие американских машин на дорогах. А более всего заокеанских гостей радовало наличие густой сети любимых забегаловок, продающих колу, гамбургеры и картошку фри. Как на старых добрых друзей, глядели заграничные гости на родные названия и одобрительно кивали головами: некогда страшная, непонятная страна встала-таки на путь исправления. Вот они, признаки цивилизации и демократии, – налицо. Точнее – на лице.

Откуда им было знать, что Москва, словно женщина, купившая себе новый гардероб, не могла вот так, в одночасье, выбросить всю старую одежду. Облачившись в наряды иностранных «ресторанов», в позабытых углах лабиринтов старых улиц, в неприметных карманах проулочных тупиков столица каким-то чудом сохранила рюмочные и пивные, пирожковые и сосисочные, пельменные и чебуречные, бутербродные и котлетные. Конечно, большинство из них стали называться модными словечками «кафе» и «бар», но… если кальсоны с начесом назвать «ретро-неглиже», кальсонами они от этого быть не перестанут, так ведь? Кто-то из новых хозяев просто пожалел денег на евроремонт, кто-то не сделал его вполне сознательно. В результате дух «старых добрых времен» ощущался.

Не вызывающие никакого гастрономического интереса у туристов эти места имперского общепита пользовались неизменным вниманием местных трудяг, пенсионеров, алкашей, бомжей, студентов и – полиции. Едва на улицы опускались сумерки, синие патрульные джипы отправлялись на ежевечерний променад между здешними рюмочными и пивными, неизменно собирая щедрый урожай клиентов для вытрезвителя. Где еще, как не в пельменной, можно так набраться ядреного «ерша» из купленного в забегаловке пива и припартизаненной с собой чекушки?

Сегодня, впрочем, улов был негуст. Тройка смирных пьянчужек, перебравший лишнего, а потому крепко задремавший мужик да двое шумных коротышек. Трое первых, постоянные посетители районного «приюта для опьяневших», полицейских и обслуживающий персонал вытрезвителя знали в лицо, а потому вели себя тихо и спокойно. Буйствовали и горлопанили в основном чужаки.

– Нарушение прав человека! – на диво четко и громко выговорил лысый низкорослый мужик в некогда дорогом, а сейчас невозможно замызганном костюме. – Я требую адвоката!

– Убью, мля! – рычал другой коротышка, в кожанке и красной бандане, исступленно тряся решетку, перегораживающую салон джипа. – Отпустите, челы поганые, а то, в натуре, хуже будет!

– Заткнитесь там, – вяло огрызались полицейские. К задержанным они не лезли, надеялись, что алкоголь сделает свое дело, и шумные пассажиры угомонятся.

Однако коротышки не унимались.

– Урою, мля! В шуркъ порублю! Мне в форт надо, сбор на штурм! Сабля меня убьет, если я не явлюсь… Пустите, челы, по-хорошему, а то я вам кишки достану!

– Требую звонок адвокату! Мои права ущемляют!

Один из полицейских не выдержал:

– Ну, я вас сейчас ущемлю, – и кивнул водителю: притормози.

Далее произошло то, что сухие полицейские протоколы обычно описывают, как «оказание сопротивления при задержании»… Остаток пути прошел в относительной тишине и спокойствии. Трое пьянчужек благоразумно помалкивали, перебравший мужик продолжал крепко спать, а двое коротышек уныло смотрели в окна. Костюмный иногда морщился, почесывая поврежденные места, и тихонько бубнил под нос о правах человека. В ответ банданный зло косился и шипел:

– Мля, чел, да заткнись ты уже! Мало тебе?

Когда патрульный джип подъехал к старинному двухэтажному зданию грязно-бордового цвета, в котором располагался вытрезвитель, лица буянов отекли и расцвели синяками самых различных оттенков.

– Кто это их так? – без интереса осведомился санитар самого что ни на есть мясницкого вида, извлекая из салона притихших коротышек.

– Да бутылку между собой не поделили, вот и подрались, – безразлично пожал плечами полицейский, усаживаясь обратно в машину: для него ночь только начиналась.

…Процедуру раздевания костюмный перенес стоически, зато банданный вопил как резаный, когда ему, уже разоблаченному до трусов и носков, предложили добровольно расстаться с банданой.

– Не трожьте, гады! – истошно верещал он.

Разумеется, его вопли сочувствия не встретили. Лишенный красной косынки, бывший банданный впал в подавленное состояние и на вопросы протокола о фамилии-имени-адресе отвечать напрочь отказался. Бывший костюмный документов при себе тоже не имел и, словно из солидарности к собрату по несчастью, тайну своей личности развеивать тоже отказался.

– Братья? – деловито осведомилась дородная фельдшерица при виде одинаково раскрашенных синяками и татуировками