/ Language: Русский / Genre:adventure,

Пришельцы Долина Смерти

Сергей Алексеев

Над Россией все чаще появляются неопознанные летающие объекты. Территория в Карелии оказывается под их пристальным вниманием. Там начинается целая серия исчезновений самолетов и вертолетов с экипажами и пассажирами. Наконец в руках спецслужб оказываются два «свидетеля», люди побывавшие в запредельном мире...

Сергей Алексеев

Пришельцы (Долина смерти)

* * *

Чистилище это называлось аттестационной комиссией, заседало в бывшей Ленинской комнате и, должно быть, поэтому члены ее выглядели как один общий собирательный портрет Ильича: кто хмурил бровь, читая газету, кто хитровато щурился, взирая на жертву, к этому случаю обряженную в мундир с погонами, кто улыбался, задумчиво и мечтательно черкая по бумаге. И всех мучила жажда, поскольку заседатели слишком часто прикладывались к стаканам, потягивая боржоми.

Вообще-то на такой комиссии, попросту говоря, «рубили головы» оперативному составу, и Поспелов напоследок думал не о судьбе своей, не о прошлом и будущем, а о своих «палачах». Команда в общем-то была знакомая, почти с каждым когда-то приходилось сталкиваться по службе, однако после десяти минут наблюдения выяснилось, что управляет ею не председатель в чине генерал-лейтенанта, а коренастый живчик из администрации президента. Несмотря на молодость свою, он, как опытный кукловод, дергал ниточки, и окружавшие его матерые полковники, прожженные разведчики и контрразведчики, поднимали руки по его команде.

Безответными к его замечаниям оставались лишь два человека прокурор, по долгу своей службы, и непосредственный начальник Поспелова, сухой и колючий от недосыпа полковник Луговой. Правда, члены комиссии пытались создать видимость некоего суда, копались в причинах выдвинутых обвинений, а генерал от ветеранов даже возмутился, что старший разведчик майор Поспелов за десять лет службы шесть раз представлялся к орденам, но ни разу не был награжден. Однако невзрачный с виду и могущественный куратор от президентской администрации и его урезонил, обернув обыкновенную несправедливость в заслугу вышестоящего руководства. Тут с ним даже прокурор согласился, заявив, что над аттестуемым офицером висит рок и ему никогда не следует брать в руки оружие: что ни операция, то труп, а то и не один… Комиссия осталась совещаться, а Поспелова отправили ждать приговора, и он с удовольствием покинул чистилище, переглянувшись с Луговым — тот делал знак не уезжать.

Он и сам чувствовал этот рок, повисший над ним чуть ли не с первого года службы. Иногда до физического ощущения дыхания в затылок, навязчивого желания оглянуться. Обычно после операций, которые заканчивались перестрелкой и трупами, прокурор являлся к Луговому и молча садился за приставной стол, выкладывая пока еще тощую папку.

— Что? — угрюмо спрашивал Луговой. — Наш пострел и здесь Поспел?

— Ваш Поспел и здесь пострел, — поправлял его прокурор. — Вот заключение баллистической экспертизы…

Бывало, при задержании вооруженных группировок палили все опера, но извлеченные потом медиками пули оказывались выпущенными из оружия Поспелова.

Несомненно, это был рок и прокурор знал, что говорил, ибо за свои сорок пять лет доживал вторую жизнь. Когда-то он считался классным военным летчиком, пилотировал сверхзвуковые истребители-перехватчики и, побывав на небе, должно быть, узрел оттуда, что всяким человеком управляет судьба и случается с ним то, что на роду написано. Говорят, он катапультировал над Саянской тайгой после отказа двигателя, несколько дней блуждал по горам, сильно обморозился и, получив «белый билет», закончил юридический и подался в прокуратуру.

Судьба дохнула ему в лицо саянским морозом, а Поспелову — зноем неожиданно жаркого лета в Брянской области, где два года назад он завершал операцию с торговцами оружием.

Все тогда было спланировано и отработано, оперативная информация поступала каждые полтора часа, контролировалось не только передвижение «объектов», но даже всякий человек, случайно вошедший с ними в контакт. Рискованным и опасным этим бизнесом занимались не самодеятельные бандюги, по какой-нибудь очередной амнистии выпущенные на свободу, а почти профессионалы — уволенные из армии офицеры самых разных родов войск вплоть до пограничных, к тому же некоторые из них прошли Афганистан. Эти знали, как перевозить свой товар чуть ли не через полстраны, обходя все посты и заслоны, умели маскироваться, имели представление об агентурной работе спецслужб и милиции, отлично владели системой связи.

Судя по оперативной информации, неприметная рыботорговая фирма, организованная частными лицами, прогнала уже две машины с оружием из Прибалтики в район Северного Кавказа.

Сейчас же по дорогам через Белоруссию двигался целый караван — три КАМАЗа-морозильника с оперативным сопровождением из двух легковых машин с транзитными номерами, которых, якобы, перегоняют из Германии. Летучий этот эскадрон одновременно вел и разведку безопасности трассы, и прикрытие тыла, и мог, при необходимости, вступить в бой с группой захвата, чтобы дать возможность каравану рассеяться и скрыться: в изрядно потоптанных, но свежепокрашенных «Жигулях» пятой модели находилось по четыре вооруженных человека — и тоже все бывшие защитники Отечества. О том, что морозильники сопровождает эскорт, стало известно незадолго до завершения операции; по всей вероятности, «эскадрон» приставили уже на дорогах между Минском и Гомелем, а захват каравана планировалось провести на подъезде к городу Новозыбкову, уже на российской территории, где вставшие на ночную стоянку КАМАЗы вместе с оружием должны были перейти в собственность покупателя. В морозильниках, в каждом третьем ящике, в ледяные глыбы из скумбрии были вморожены автоматы, патроны в цинках, гранаты к гранатометам, запаянные в пластик, противотанковые мины — даже по самым приблизительным подсчетам хватило бы вооружить пару батальонов.

Настоящий продавец этой партии товара сидел в одном из прибалтийских государств и, видимо, очень высоко, поскольку разведка российских спецслужб пока не могла прорвать завесы многочисленных официальных прикрытий. Прокручивать такие сделки простой смертный и даже очень богатый человек был просто не в состоянии, чувствовался государственный уровень. Но покупатель оружия был налицо, с необходимой суммой денег в долларах, с кипой отлично изготовленных документов на автомобили и груз и крепко сколоченными легендами на предмет своего продвижения в сторону Кавказа. В прошлом он тоже служил офицером в группе войск в Монголии и после ликвидации базы и увольнения стал переправлять оставшееся на складах оружие на тот же Кавказ, только через Казахстан. Одним словом, был уже профессиональным торговцем смерти с четырехлетним стажем и эта сделка для него казалась даже мелковатой, ибо ему случалось продавать из Монголии артсистемы и бронетехнику. Правда, в роли покупателя он выступал в первый раз. И в последний, поскольку сейчас сидел в оперативной машине Поспелова, пристегнутый наручником к специальной скобе.

Брать караван предполагалось в три часа десять минут на ночной стоянке, без особого шума и перестрелки, когда к утру притупится бдительность охраны и когда покупатель при расчете войдет в прямой контакт с продавцами: Поспелов с группой захвата из шести человек входил в «свиту» покупателя.

По последней перехваченной радиосвязи продавцы подтвердили этот план купли-продажи. Только умолчали о двух машинах сопровождения, вероятно, желая подстраховаться. Отслеженный наружным наблюдением «эскадрон» сильно осложнил задачу, требовались дополнительные силы, чтобы блокировать легковушки с пассажирами, отсечь их от стоянки и не допустить огня в спину. До развязки остается полтора часа. Морозильники уже на стоянке, и их водители доедают жареную рыбу и пьют чай. Любое промедление, смена места захвата — и можно упустить продавцов.

Наружка докладывала, что один «жигуленок» с транзитными номерами стоит сейчас на обочине в полукилометре от морозильников, тем самым контролируя тыл, а другой, красный, медленно движется в сторону Новозыбкова: что скажешь, разумно несут свою службу! Блокируй одного сразу же будет тревога и непредсказуемые последствия.

Решение подсказал сам покупатель, пришлось поделиться с ним информацией об «эскадроне».

— Я так работать не привык, — сказал он. — Только система постоянного радиообмена с контрольными фразами и полное доверие. А если прибалты хотят меня «прокатить»?

Я передаю деньги, а нам в спину стволы?

Покупатель отрабатывал свое право на жизнь, готов был сотрудничать на любых условиях и делал это старательно, инициативно — хорошо иметь дело с профессионалами в любой сфере.

— А ты продавцам так и скажи, — заявил Поспелов и подал ему радиостанцию. — Объясни им, как привык работать.

Он и объяснил, на что получил ответ от продавца, что уважает привычки (эти партнеры работали не в первый раз и знали друг друга в лицо), однако сопровождение все равно не уберет, поскольку еще на въезде в Белоруссию ощутил неясное пока предчувствие опасности. Оставалось единственное брать «легкую кавалерию» за пять, максимум восемь минут до сделки. И так, чтобы не успели дать сигнал тревоги.

За двадцать минут до назначенного часа Поспелов приказал по радио занять снайперам свои позиции в районе автостоянки, предупредил наружное наблюдение и выехал на трассу. Дорога была почти пуста, редко, в обе стороны, погромыхивали тяжелыми грузовиками дальнобойщики. Самое нежелательное сейчас, если кто-либо из них вздумает встать на ночлег рядом с морозильниками и таким образом помешает снайперам по сигналу расстрелять колеса КАМАЗов, да и вообще ни к чему лишние люди на месте операции. Опасаясь утечки информации, решено было не предупреждать местную милицию и ГАИ — береженого Бог бережет. Где-то впереди оперативного микроавтобуса двигался грузовичок «газель» с наружкой, сидящей на хвосте красного «жигуленка», а со стороны Новозыбкова из «волги» вели наблюдение за второй машиной охраны. По графику они должны были совершить «рокировку» через восемь минут, разъехавшись в километре от стоянки, успеть поменять автомобили на другие марки и выходить уже на «боевой курс».

Через четыре минуты Поспелов попросил сбавить скорость, потому как впереди замелькали задние огни «газели». И почти сразу же последовало сообщение наружки: «жигуленок» начало кидать по дороге, и он резко затормозил и встал возле «шевроле», неожиданно появившегося на обочине.

В этот миг он и ощутил то самое жаркое дыхание судьбы…

Наружка, естественно, проскочила мимо, то же самое пришлось бы сделать и Поспелову, оставив негласную охрану продавцов у себя в тылу, но, подъезжая к силуэтам машин на дороге, микроавтобус неожиданно бросило на встречную полосу.

Едва удержав его на асфальте, водитель вынужден был затормозить — оба левых колеса оказались пробитыми во многих местах и шины спустили мгновенно. Едва не врезавшись в «жигуленка», машина остановилась, и в тот же миг у передних дверей выросли две фигуры в спортивных костюмах.

— Как вам не повезло, мужики! — весело сказал тот, что оказался возле водителя. — Сразу два! А вон и третье спускает.

— Хорошо тому живется, кто с колесами… ну? — спросил другой, заглядывая в кабину сквозь опущенное стекло. — Как будет в рифму? Стихи сочинять умеешь?

Это были натуральные разбойники с большой дороги, только нынешние выходили на промысел не с топором за опояской, а с «калашом» под спортивной курткой. И грабили они счастливчиков, купивших машины за рубежом: опознавательный знак — транзитный номер на стекле… А чтобы остановить их, рассыпали по асфальту нарезанную кусками колючую проволоку.

Возле «жигуленка» стояли трое, переговаривались с пассажирами, должно быть, торговались. Ситуация была непредсказуемой, дикой, хотя и возникшей естественным путем, волею судьбы. Негласная охрана продавцов прекрасно знала, на какой машине приедет покупатель, и наверняка имела инструкции отслеживать ее, но если «шевроле» с разбойниками и «эскадрон» в сговоре и сейчас разыгрывают спектакль, то сейчас они навалятся все вместе. Откуда им знать, что в кейсе вместо денег — прилично выполненные «куклы». А в микроавтобусе — группа захвата, ряженная под шоферюг.

Медлить было нельзя, но и торопиться опасно!

— Включи-ка свет в салоне, горемыка! — весело попросил водителя разбойник.

— А глаза не заболят? — съязвил тот, ожидая сигнала от Поспелова.

— Посмотреть хочу, что это ты там везешь? — засмеялся «спортсмен» с большой дороги. — Вон как рессоры просели…

И для убедительности выставил ствол автомата из-под куртки.

— Да включи, пусть посмотрят, — вальяжно, с ленцой проговорил Поспелов и в тот же миг прижал горло разбойника к торцу приспущенного стекла дверцы. Надавил, и сквозь хрип услышал отчетливый хруст гортани. Водитель удерживал своего «спортсмена» за шею локтевым сгибом, однако придавить сильнее мешал автоматный ствол. За спиной через заднюю дверь срочно десантировалась группа захвата.

Можно было этих двух устранить без шума! Стоящих у «жигуленка» разбойников слепили фары микроавтобуса. Но в «шевроле» оказался еще один, который видел, что происходит у дверцы, за которой сидел Поспелов. Этот «запасной» выскочил наружу и закричал, поднимая руку. Казалось, выстрел ударил в лицо, но пуля щелкнула в лобовое стекло, осыпая брызгами осколков. Не теряя из виду троицу возле «Жигулей», Поспелов выпустил голову разбойника и вывалился наружу. Грабители среагировали молниеносно по микроавтобусу полосонула очередь. А в салоне оставался покупатель, прикованный к скобе!

И в тот же момент по разбойникам открыли огонь из «Жигулей» и кто-то из группы захвата.

Поспелов начал стрелять в последнюю очередь, причем из пистолета и неудобного положения — перекатываясь по обочине. Бил в разброс по фигурам разбойников и охранников, головы которых хорошо виднелись в салоне «жигуленка», насквозь просвеченного фарами микроавтобуса. Обойма вылетела в пять секунд, и пока он перезаряжал пистолет, группа захвата уже была возле красной «пятерки», рвала двери, ныряла в салон через проемы опущенных стекол. Поспелов заскочил в микроавтобус — к счастью, покупатель остался живым, без единой царапины. А через минуту один из оперов доложил: в «Жигулях» все четверо убиты наповал, из шестерых «спортсменов» с большой дороги в живых осталось двое — те самые, что подошли к микроавтобусу и не попали под пули.

В тот момент некогда было не то что разбираться, но и думать, от чьих рук в считанные секунды боя навалено столько трупов. В голове Поспелова вертелась жгучая и одновременно холодящая мысль: успела негласная охрана предупредить своих коллег о внезапном нападении разбойников или не успела?

Потом оказалось, успела! И это было на руку: на помощь своим уже неслась вторая машина «эскадрона», а на автостоянке с морозильниками пока не ощущалось никакой тревоги — так докладывала наружка. Теперь предстояло изо всех сил лететь к продавцам, оставив засаду возле машин со спущенными колесами. В разбойный «шевроле» втиснулось пять человек из группы захвата, считая Поспелова, шестым — покупатель. Приближаться на незнакомой, неизвестной продавцам машине к стоянке было опасно, а предупредить их значит вызвать еще большую настороженность, сорвать срок и место операции, а до назначенного часа остается семь минут.

Разумеется, оставшаяся от «эскадрона» негласная охрана сама доложит продавцам о стычке на дороге, но это произойдет позже, когда покупатель со свитой будут уже на стоянке: по расчету второй «жигуленок» прибудет к своим на выручку не раньше трех часов пятнадцати минут. К этому времени команда «водителей» с морозильников должна лежать в наручниках…

От раскаленного за день и не остывшего еще асфальта несло жаром как от печи, горячий ветер иногда бил в лицо, напоминая о дыхании судьбы. Последний радиообмен между покупателем и продавцами состоялся в три часа шесть минут все еще было в порядке! Но буквально через минуту наружка доложила: КАМАЗы на площадке одновременно запустили двигатели!

Пришлось рискнуть и «возмутить» покупателя.

— Нахожусь в пределах видимости, — сообщил он. — Что там стряслось у вас?

— Не приближайся, — предупредили продавцы. — Проезжай мимо, встреча не состоится, неприятности у моих людей. Оставайся на связи. Условия новой встречи сообщу.

Поспелов подал сигнал снайперам — дырявить колеса, приказал выключить на машине все освещение. На стояночную площадку вкатились в полной темноте, КАМАЗы включили фары и высветили «шевроле» в самый неподходящий момент когда группа захвата выпрастывалась из тесного салона, раскатываясь по горячему асфальту.

Не зря сказано — человек предполагает, а Бог располагает… Запланированная бесшумная операция превратилась в обыденную, злую перестрелку с последующим штурмом грузовиков. Из шести продавцов, бывших на морозильниках в качестве сменных водителей, живыми удалось взять только двух. И то один был ранен в лицо, а второй отлежался на полу кабины и сдался сам, поскольку являлся агентом спецслужбы России и на такой случай имел соответствующие инструкции… В схватке на автостоянке Поспелов не расстрелял и магазина.

До этой операции с торговцами оружием старшего разведчика Поспелова не считали каким-то особо выдающимся стрелком. Однако после нее, несмотря на секретность проверки, проводимой спецпрокуратурой, потянулась неприятная слава человека, который якобы умышленно не берет преступников живыми. Этакий мститель, разуверившийся в законах и правосудии… А он вовсе и не собирался мстить тогда, но отчетливо ощутил, как его рукой водила судьба: из двенадцати убитых в перестрелках во время операции девять получили смертельные ранения от пуль, выпущенных из пистолета Поспелова…

Самолет Ан-2, наполненный пожарной десантурой, взлетел с базы у села Покровского в половине десятого утра и лег на курс в зону патрулирования. Лето в Карелии стояло жаркое, сухое, за целый месяц не брызнуло ни одного дождя, и пересохший подстил в лесах напоминал хлебную корку каравая, только что вынутого из печи.

Дороги и проселки перекрыли для движения, существовал запрет выходить или выезжать в лес, однако такие меры помогали плохо: вездесущие туристы лезли в сопки, минуя заслоны. Пожар мог возникнуть не только от оставленного костра или брошенного окурка, но и от пустой бутылки, на солнце действующей как увеличительное стекло.

Карелия пока не горела и потому авиалесоохрана занималась только патрулированием и отловом нарушителей-туристов. Весь световой день — а он был длинным! — две группы парашютистов, сменяя друг друга, часов по шесть болтались в воздухе без посадок и обеда. Самолет дослуживал свой век, прилично вибрировал, однако считался еще крепким, ротому что двигатель и контрольная аппаратура вы работали лишь половину моторесурса, а древний фюзеляж в этом году покрасили в броский красно-синий цвет. Привыкшая к нищете десантура, бывало, летала на таких обломках, что этот казался надежным и незыблемым, как русская печь. Парашютисты — а их было шестеро в группе, — после пятнадцати минут полета соловели и, расстелив спальные мешки на полу, укладывались вповалку. Бодрствовали всего два человека пилот и летчик-наблюдатель, да и те по очереди кемарили в своих креслах, если над сопками висело ясное безоблачное небо.

В десантуру обычно попадали бывшие солдаты из ВДВ, молодые парни из местных, еще не потерявшие вкус к опасности, своеобразную романтику прыжка; само тушение пожара как бы отступало на второй план, являлось делом земным, крестьянским, где надо пахать часов по двадцать в сутки в прямом смысле, отбивая очаг возгорания от живого леса «минеральной» полосой. Когда начальство подбрасывало взрывчатку, упакованную в пластик, как сосиски, отбивали минполосы быстро и со вкусом, а больше прорубали широкие просеки, рыли лопатами или пускали встречный пал.

Всего-то и удовольствия было — минуты три-четыре, пока летишь над тайгой под пестрым ярким куполом, причем удовольствия тщательно скрываемого, поскольку щенячий восторг не котировался и мог стать причиной унижений и насмешек среди бузотеров и горлопанов. Ловить «кайф» от прыжка позволялось втихушку.

И все его ловили. При всем каторжном труде, парашютистов считали лодырями и бездельниками: полетают пожароопасный период летом месяца два, прыгнут раза по четыре-пять, а остальное время лежат, водку пьют, дерутся с местными парнями, в карты рубятся, ножи, топоры, пилы, кайлы и даже ломы метают в стены своей конторы — болезненный атавизм, оставшийся после службы в ВДВ: метать все, что втыкается. И зарплату получают каждый месяц без задержек. На зиму так вообще расползаются по своим семьям и лежат уже до весны. И стаж у них идет, как на фронте, — год за два…

Они же славы о себе и не собирались развенчивать, спали себе по-братски, бок к боку в одной зыбке, висящей под небом, сопели, храпели, причмокивали, не мешая тем самым друг другу, ибо от моторного рева все равно ничего не слыхать. Сейчас двое из них — старший группы Лобан и Азарий, двухметровый парень, вес которого едва выдерживал основной купол, — были с перепоя, поэтому часто вставали воды попить; Паша недавно женился, проходил испытания медовым месяцем и на патрулировании спал беспробудно; трезвенник Тимоха этой ночью перекладывал печь у себя дома, точнее, ломал старую, и к работе даже сажу не успел отмыть на руках, так и дрых; молодняк — Шура с Игорем, еще армейские тельники не доносившие, приперлись на базу под утро с дискотеки в сельском клубе. Успели поплясать, помахаться, снять девочек-десятиклассниц и нацеловаться так, что и во сне продолжали обнимать парашютные сумки и чмокать оловянными губами.

Начальник базы лесоохраны летнаб Дитятев тоже придремывал в пилотском кресле, приоткрыв форточку, но уже по причине другой, профессиональной, оправдывая поговорку «спит, как пожарник». Пока небо было чистым и светлым горизонт, машиной управлял молодой пилот Леша Ситников, который еще не налетался после училища, не насмотрелся на затаеженные сопки сквозь блистающий круг винта и душа его еще не накричалась, сдавленная восторгом лечу! Мать ее так, лечу ведь, лечу!

Дитятев в тридцать семь лет готовился на пенсию и потому штурвал принимал, только когда на горизонте замечался сизый дымок. А вообще-то он и во сне уже видел себя «новым русским», поскольку собирался открыть частное предприятие по производству мебели из ценнейшей карельской березы и мелкослойной сосны. У него уже и станки стояли в сарае базы, закупленные в Финляндии, и лесу заготовлено полтысячи кубометров, который теперь выдерживался по дедовской технологии.

Только бы долетать последний сезон…

Шел пятый час патрулирования, пилот Леша подустал смотреть на горизонт сквозь темные очки и не сразу увидел со стороны своего командирского борта некий круглый плоский предмет, будто расстеленный на лысой вершине сопки. Было до него километров семь, и потому отчетливо просматривались лишь контуры и сероватый металлический блеск, будто от крыши из оцинкованного железа. Заинтересовавшись, Леша повернул машину к сопке. После разворота солнце оказалось за спиной и его лучи ударили в предмет, причем свет отражения был настолько сильным, что пилот схватил «зайчика», как от сварки. В тот же миг повсюду до самого горизонта заплясали световые пятна и набежала слеза. Леша толкнул дремлющего летнаба, сказал по переговорному устройству:

— Гляди, что это там? По моему борту?

Дитятев открыл глаза, привычным взором обвел пространство.

— Фигня какая-то… Зеркало, что ли?

— Ничего себе, зеркало! Полета метров, — засмеялся пилот. — Смотри, смотри, она еще и распускается!

— Металлизированный полиэтилен, — определил летнаб. — Классная штука, если толстый. Палаток можно нашить!.. А тут на целый ангар хватит!

— Да ты гляди! — заливался от восхищения Леша. — Она же распускается, смотри! На цветок уже похожа!

— Да это же туристы! — ахнул Дитятев. — Вон, бегают!.. Лешка, давай на боевой!

А сам подозвал из пассажирского салона старшего группы: шли обратным курсом, поэтому можно было выпустить двух-трех парашютистов, чтобы собрали этот полиэтилен и составили протокол. Половина штрафа отчислялась непосредственно группе, а сумма его со всеми накрутками была просто драконовской. Если там внизу отдыхала богатенькая дикая турбанда — эвон, полсопки затянули пленкой! — можно заработать самим, дать немножко Родине и наказать нарушителей.

Старшой Лобан натянул наушники СПУ.

— Сначала им депешу с разъяснением, — мудро сказал летнаб. — Чтоб потом в суде, курвы, не вертелись.

Старшой проспался, глаза опухли от выпитой воды. Он обладал уникальным здоровьем и феноменальными способностями тибетских монахов сказывалась восьмилетняя работа в десантуре. Лобан усилием воли понижал артериальное давление после пьянки, когда наутро врач проводил осмотр перед вылетом, регулировал частоту пульса и хвастал, что сможет остановить сердце, если, конечно, захочет. Хвастун и трепло он был великое, наврать мог что угодно, и все на голубом глазу, но эксперименты со своим организмом и вправду проводил блестяще. Доктор нюхал жуткий перегар, видел красные похмельные очи старшего группы и никак не мог снять его с борта. Лобан уже начинал страдать комплексом пьющего человека и в трезвом состоянии проявлял беспредельную инициативу, деловитость и сообразительность.

— Слушаю, шеф!

— Вымпел к бою, — распорядился летнаб.

Старший группы приготовил пластиковую бутылку с листовкой, с привязанным к ней грузом и длинным хвостом кумача, пристегнулся фалом и, пробравшись к выходу, распахнул дверь. От ветра вся команда проснулась, завертели головами, щурились на свет. Дитятев взял управление на себя, сделал разворот и пошел чуть ли не в пике на сверкающий предмет.

— Никакой это не полиэтилен! — вдруг сказал пилот Леша. — Смотри, он же в клеточку! А это не наука какая-нибудь?

— Откуда здесь наука? — буркнул летнаб и подал сигнал готовности Лобану.

Блестящий круг пронесся внизу и в наушниках вякнул старший группы:

— Вымпел пошел! — Приготовь Тимоху! — распорядился Дитятев. — Да чтоб ручку взял!

А то опять углем протокол напишите!

Он заложил круг, зашел на объект от солнца и положил машину на боевой курс. Это была испытанная и продуктивная тактика — сначала выбросить одного десантника вроде бы с пристрелочным прыжком и улететь из зоны видимости турбанды. А когда она, увидев единственного десантника, обнаглеет или рванет в бега, высыпать ей на голову еще двух-трех. А в протоколе отметить, что во время задержания оказали сопротивление — штраф автоматически увеличивался вдвое.

Тимоху обряжали всей командой, натягивали специальную защиту, чтобы прыгать на лес, застегивали лямки, проверяли подвеску, охлопывали и оправляли, таким образом сочувствуя товарищу. Летнаб знал, что делает Тимохе подлянку: у него дома печь разобрана, грязь в избе, жена Ольга запилит. На базу-то он вернется не раньше чем через сутки! Но трезвенника Тимоху невозможно было подкупить, напоить, а значит, нарушителям не избежать протокола. Он был настойчив и привязчив хуже самого зловредного мента.

Приближаясь к лысой сопке, Дитятев вдруг обнаружил, что блестящий предмет сильно потемнел, налился свинцовой серостью и стал медленно сокращаться. А рядом уже не было ни одной человеческой фигурки. Разбежались они, что ли? Но почему тогда так быстро уменьшается площадь круга?

— Тимофей, пошел! — приказал летнаб, и дождавшись, когда парашютист сиганет в открытую дверь и откроет купол, передал управление пилоту, взял радиостанцию «Комарик» — портативный прибор, умещающийся в руке.

— Ну ты и удружил, шеф! — первым делом передал свою обиду Тимоха. — Я только печь разломал…

— Постараюсь сегодня пригнать вертушку, — пообещал Дитятев. — Что там под тобой?

— Хрен знает… Ничего!

— Как — ничего? — самолет ушел к соседней сопке и теперь делал правый разворот — задний план был полностью закрыт.

— Ни дыма, ни огня… И на кой ляд ты меня выпихнул?

Похоже, Тимоха еще не проснулся и предмета на земле не видел.

— Смотри, там полотнище такое блестит и люди бегали, — указал летнаб. Ищи их и рисуй протокол.

— Лысина пустая, шеф, — через минуту сообщил Тимоха. — Хорошо вижу… Даже ягель не тронут.

Пилот Леша развернул машину, и Дитятев увидел купол Тимохи, медленно плывущий над сопкой. Вершина ее действительно оказалась чистой…

Десантура таращилась в иллюминаторы.

— Где же эта хреновина? — возмущенно спросил Леша. — Растаяла, что ли? Оптический эффект?

Внезапно с опушки лысины повалил густой багровый дым, прорезался всполохами белого огня, словно замедленный, ленивый какой-то взрыв. И сразу же вспыхнули крайние деревья от корня до макушек.

— Вот тебе и оптический эффект, — недовольно сказал Дитятев. Вызывай базу!

Подожгли, суки! А что еще!

Купол Тимохи все еще болтался в воздухе, словно приклеенный к голубому небу.

Умышленные поджоги в пожароопасный период случались часто за последние годы, особенно на нефтепромыслах Тюмени и в Якутии, куда карельскую десантуру гоняли в командировки. Несколько раз огонь вспыхивал вот так же, на глазах у патруля, видны были и сами поджигатели, их машины и моторные лодки, но поймать никого не удавалось. Хотя по сигналам лесоохраны на место происшествия немедленно вылетали бригады ОМОНа и спецгруппы ФСБ, блокировали районы, прочесывали окрестности злоумышленники всякий раз уходили безнаказанными.

— Лобан, готовь всю группу! — распорядился летнаб и позвал по «комарику» Тимоху. — Теперь-то что-нибудь видишь?

— Да пусто кругом, на что смотреть-то? — недовольно отозвался тот.

— Пусто? Сейчас задницу поджаришь! Развернись на север!

— Развернулся, и что?

— Огонь видишь?

— Ну и шуточки у тебя, шеф! Кончай травить! При на базу и гони вертушку! — разозлился Тимоха. — Что в самом деле-то?..

— Смотри лучше-то! Глаза разуй! — закричал Дитятев.

— Я смотрю, на какую бы сосну повеситься, — невозмутимо отозвался парашютист. — Внизу курумник — ноги сломаешь. Мне твои дрючки слушать некогда, привет!

— Чего он, ослеп?! — возмутился летнаб.

— Шеф, связи с базой нет, — вместо ответа сказал пилот Леша. — По всем каналам жуткие помехи.

— Как всегда, не понос, так золотуха! — ругнулся Дитятев. — Ложись на боевой, я пошел выпускать группу.

Деревья на опушке полыхали ярко, со странным белым дымом: похоже, горела какая-то химия. Тимоха на миг скрылся в облаке вместе с куполом и, когда вновь открылся взору, то уже висел на высокой, разлапистой сосне, накрыв парашютом половину кроны. Причем рядом с горящими деревьями!

— Он что? Крыша поехала? — тыча пальцем в иллюминатор, прокричал Лобан. Сожжет купол!

Иногда от лени, чтобы не ползать по каменистой тайге с грузом, десантура норовила приземлиться поближе к очагу. Тимоха же вконец обнаглел! И в самом деле, от излучения парашют мог вспыхнуть в любой момент. Или сплавиться, скомкавшись и расползаясь дырами. При нынешней бедности на счету был каждый купол, со складов подопревшее старье вытаскивали…

Самолет шел уже по боевому курсу, в салоне вспыхнул световой сигнал, включенный по расчетному времени, и десантура столпилась у открытой двери, тяжелая, толстая от снаряжения, неповоротливая. Первыми прыгнули молодые Шура с Игорьком, за ними молодожен Паша и тяжелый Азарий — машина сразу подпрыгнула вверх на несколько метров. Последним сиганул Лобан.

Летнаб затворил дверь. Со следующего захода следовало выбросить «мабуту» на грузовом парашюте и мешок с продуктами на стабилизации. Он придвинул груз к двери, зацепил карабином вытяжной фал. В этот момент заработал «комарик».

— Шеф! Шеф! Ну, блин, какая тут потеха! Человечки какие-то бегают! с восторженным страхом закричал Тимоха. — Мужички! В скафандрах!

— Где бегают? — бросаясь к иллюминатору, спросил летнаб.

— Подо мной! Метр с кепкой! Зелененькие! Я с дерева не слезу!

— Ты что, перегрелся? — вдруг заорал Дятитев, отчего-то мгновенно покрывшись испариной и одновременно гусиной кожей. — Тима? Тимофей!

Земля больше не отвечала. Летнаб втиснулся в кабину, взял управление.

— Вызывай базу!

— Связи нет, постоянно вызываю, — Леша почему-то слегка побледнел, верно, первый раз в острой ситуации попал в зону радионепроходимости и вместе со связью терял присутствие духа.

— Сейчас будет! — Дитятев потянул штурвал на себя и прибавил оборотов. Стрелка высотомера поползла вверх. Пока набирал высоту, заметил, как десантура один по одному развешивалась на деревьях вдоль опушки — тоже не хотели далеко улетать от пожара. Связи не было и на тысяче метров, помехи, кажется, сгустились еще больше, в наушниках стоял сплошной раскатистый треск, как во время грозы. Летнаб махнул рукой, приказал пилоту ложиться на боевой и пошел выпихивать груз. Дым клубился над лесом, переливался, таял от внутреннего свечения, но облако отчего-то не разрасталось и, сохраняя прежний объем, висело на одном месте, хотя над землей тянул ветерок метров пять в секунду. Эту странность он заметил, когда отправил грузовой парашют.

— Тимофей? — позвал по «комарику» летнаб — рация была только у него. Тимоша?

Сейчас мужики тебя снимут. Ты что, стукнулся? Слышишь меня?

— Слышу, — отозвался Тимоша.:

— Голова болит, кружится…

— Ударился? Головой ударился?

— Нет… Я умираю, шеф, — невнятно забормотал тот. — Все, отпрыгался… Шеф?

Шеф!.. Печь разломал… Помоги моей бабе… Ребятишки зимой перемерзнут…

— Тима? Тимошка?! Я сейчас вертушку пригоню! Терпи, братан! чувствуя непонятную тоску, прокричал летнаб. — Только отрезаться не вздумай! Стропы не режь! Мужики снимут! Они рядом с тобой сели!

— Шеф! Гляди! — заорал пилот Леша, подавшись вперед. — Где огонь? Огонь исчез! И дыма нет!

Там, где только что клубилось облако и полыхали сосны, был совершенно чистый и прозрачный воздух. Как повсюду. И деревья вышли из пламени, не потеряв ни сучка, ни хвоинки — ветерок буравил зеленые кроны… Шесть куполов, развешанные по крайним соснам, трепетали, как угасшие паруса, и только грузовой приземлился точно в центр каменистой лысины, вытянулся по ветру и лениво всхлипывал, уползая к лесу.

— Мы что, все белены объелись? — неведомо кого спросил летнаб. Померещилось, что ли? Ну уж хрен! Моим глазам не мерещится!

Он снова взялся за штурвал, заломил лихой вираж, выровнял машину, и резко бросил ее к земле. Сквозь блистающий круг винта он старался рассмотреть, что происходит на опушке: по времени десантура должна была уже отстегнуться от куполов и спуститься с деревьев. У каждого был специальный фал-спасатель: привязал к стволу или за прочный сук и в три секунды слез.

Парашютисты все еще болтались на деревьях, как мухи в тенетах. И, кажется, даже не делали попыток спуститься. Двух он рассмотрел точно: лес вдоль залысины был редким и легко пробивался солнечными лучами. Самолет пронесся в двадцати метрах над вершинами сосен. Летнаб потянул ручку газа и стал набирать высоту, намереваясь сделать еще один заход.

— Хреново дело! — проговорил с внутренней дрожью. — Связь! Связь давай!

Пилот Леша, кажется, «поплыл»: белые губы, ноздри, кожа на лице натянулась, словно у покойника, выступила молодая щетина на щеках и рот уже не закрывался.

— Леша? Ситный друг? Ты что, в штаны наделал?

Пилот потряс головой, что-то сказал, забыв нажать кнопку СПУ на штурвале. По губам понял летнаб: спрашивал, куда делся огонь…

— Никуда, Леша, — ласково проговорил он. — Погас огонь! Сам потух! Бывает и такое.

Сам загорается, сам и гаснет. Под божьим оком ходим. Бери штурвал, Леша, поехали на базу. Сейчас вертушку мужикам пригоним. Огня нет, что им там делать? Вроде бы заговор на пилота подействовал — поозирался, положил руки на штурвал, ноги поставил на педали. Дитятев продолжал наговаривать, содрогаясь от внутреннего холода:

— Вот, молоток! Вывезем десантуру — водочки купим, попьем, на танцы сходим, девок снимем. В Покровском девки красивые… Ты что с мужиками на танцы не ходишь? Не бойся, они в обиду не дадут. Они у меня по сорок человек команды разгоняли. Наденут тельники и — вперед. Выйдем из зоны связь наладится. А связь наладится, так мы вертушку сразу сюда погоним…

Он еще боялся полностью отдать управление пилоту и контролировал положение штурвала. Набирали высоту, уходили от злополучной сопки на северо-восток, в сторону базы; забалтывая Лешу, Дитятев и себя забалтывал, поскольку все сильнее и сильнее ощущал в груди ледяной стержень.

Глянув на приборы, он почувствовал холод и в затылке: стрелка компаса вертелась волчком, точно так же крутился шарик плавающего компаса, остановились бортовые часы, упала на нуль стрелка тахометра, хотя двигатель работал без всяких перебоев. И горючего было нуль…

Потом зажглась лампочка пожарной тревоги и словно пробудила пилота Лешу.

— Шеф, мы же горим! — объявил он. — А что приборы так… пляшут?

— Где ты видишь огонь? — пытался сохранить спокойствие летнаб. Двигло не горит, дымного следа нет…

— Может, прыгнем, шеф? — Он стал щелкать триммерами управления.

Дитятев ударил его по руке.

— Спокойно, Леха! Набираем высоту! Приборы — ерунда, бывает. Машина старая.

Может, в магнитную воронку попали. Знаешь, бывают такие, как на воде…

— Не ври, шеф! — лишенным страха, совершенно трезвым голосом закричал Леша. — Мозги не пудри! Прыгать надо!

Он стал пристегивать лямки спасательного парашюта, болтавшиеся на ручках кресла, торопился, получалось вкривь и вкось…

— Попробуй связь! — хотел отвлечь его Дитятев. — Может, появилась…

— Нет связи! Как только потерялась — все понял. Я все понял!

— Что ты понял? Дуралей…

Леша приподнялся в кресле и боком, вниз головой вывалился из кабины в салон.

Сорвавшиеся с его головы наушники хлестанули летнаба по лицу.

— Назад! Назад, сказал! — рявкнул он. Но даже обернуться не мог, словно пригвожденный к креслу этим заиндевелым стержнем.

Пилот уже открыл дверь и висел в проеме, обдуваемый ветром. И был почему-то в одних носках…

Дитятев не видел, как он прыгнул. Каким-то странным образом пошло время толчками, пунктирной линией. Потом, кажется, и вовсе остановилось. Краем глаза он заметил, что в салоне уже никого нет и некому закрыть дверь…. Не выпуская штурвала, он попробовал включить триммер, однако что-то сломалось, или он сам что-то делал не правильно — плохо слушались пальцы. Потом хотел набросить на плечи лямки парашюта, но вдруг увидел впереди, прямо по курсу, взлетно-посадочную полосу: белесые прямоугольники бетонных плит уходили к горизонту и, нагретые за день, исходили колышащимся маревом…

Поспелов давно чувствовал, что из родного отдела надо куда-нибудь уходить. Тучи над головой сгущались с нарастающей силой после каждой операции, в результате которой появлялись трупы. Специальный прокурор выносил вердикты о правомочности применения оружия и всякий раз задавал один и тот же вопрос:

— Почему преступников у нас судит не суд, а старший разведчик Поспелов?

А потом, когда случалось встретиться один на один, говорил мягче, но зато определенней:

— Уходи ты куда-нибудь в дежурную часть! Не видишь, над тобой висит рок. Тебе нельзя стрелять. Судьба, брат, вещь серьезная.

Спецпрокурор исповедовал религию фатализма. И был прав, когда после очередной операции с крупной перестрелкой между спецслужбой и охранниками банка оказалось сразу два трупа, и в обоих обнаружили пули от автомата, принадлежащего Георгию Поспелову. Тогда ему влепили выговор, хотя вердикт был прежний — правомерно.

Последней каплей стало задержание двух человек, которые выносили из здания правительства коробку с полумиллионом долларов. Обошлось без стрельбы, однако личности эти оказались из команды президента, поднялся невероятный шум, потому что спецслужбы вторглись в некую заповедную зону, предали огласке запрещенную тему и за это поплатились. Поспелова отправили на аттестационную комиссию, где выплыл еще один странный факт — телефон Поспелова оказался в записной книжке погибшего журналиста Морозова. Объяснить, как и почему, можно было, но никто бы не поверил. Поэтому старшего разведчика майора Поспелова вывели за штат.

Проболтавшись месяц с пользой для дела — разменял квартиру и разъехался с бывшей женой, — Георгий вдруг получил короткую депешу от Лугового. Телефона по новому месту жительства не было и пока не предвиделось. Бывший начальник сообщал, что через недельку вернется из командировки и непременно встретится с ним по поводу работы. Поспелов воспрял, суеверно загадал желание и поклялся себе, что на новой службе, какая бы она ни была, он не будет никогда стрелять, замечать какие бы то ни было манипуляции с коробками, чемоданами и прочими объемными предметами, а также давать согласие на помощь даже самым талантливым журналистам. Никто не знал, что Морозов получил номер домашнего телефона Поспелова через однокашника Витю Егоршина, сотрудника особого отдела в Западной группе войск. А получил для того, чтобы в нужный момент обратиться за помощью по разминированию некоей важной посылки, о содержании которой Поспелов тогда не знал. И догадался, лишь когда заминированный кейс рванул в руках у журналиста, слишком торопливого и самоуверенного. Те, кто посылал ему важные документы, разумеется, себя обезопасили, установив в кейсе довольно простой самоликвидатор, чтобы ни одна бумажка не попала в чужие руки. И адресат был проинструктирован.

Телефон Поспелова остался в книжке невостребованным…

Итак, не стрелять, не замечать, не помогать!

Встреча с Луговым несколько поубавила пыл: бывший начальник отыскал место в отделе, который занимался стихийными бедствиями, чрезвычайными ситуациями и авариями. От наводнений до землетрясений и вулканических извержений. Можно было представить себе будущую работу…

— А тут ошибки нет? — кисло спросил Поспелов. — Может, там разведчик недр требуется?..

— Топай к Зарембе и не ломайся, — приказал Луговой. — Он уже и с кадрами вопрос решил. Ты ему подходишь по всем статьям, обещал немедленно включить в работу…

Отдохнешь там годик-другой, назад выцарапаю.

Полковника Зарембу Георгий знал весьма относительно, и то лишь потому, что Александр Васильевич был чуть ли не чистокровным цыганом, носил соответствующее прозвище и придерживался соответствующего имиджа, в оперативную свою молодость украсив зубы золотыми коронками. Те, кто поддерживали с ним более близкие отношения, говорили, что это невероятно веселый и добродушный человек, мастер камуфляжа, перевоплощений и мистификаций, между прочим, доктор технических наук и, естественно, страстный поклонник конного спорта.

Топая по коридорам и лестницам, Георгий внезапно встретил на пути спецпрокурора, приложившего руку к судьбе старшего разведчика.

— Ну как? — спросил тот участливо. — Ты, брат, извини, но я рекомендовал на комиссии из чистых побуждений. Тебе во благо. По такой ты кромочке ходил — дух спирает. Не раз могли подставить. Ты у бандюг был на заметке, и еще кое у кого… Они бы тебе подкинули пацана с игрушечным пистолетиком, а мне бы пришлось тебя усаживать лет на десять.

— Спасибо за заботу, — довольно откровенно сказал Поспелов. — Я учел. Иду вот наниматься к Зарембе. То ли жокеем, то ли вулканологом.

— Во, это как раз для тебя в нынешней ситуации! — одобрил законник. Но скажи ты мне, брат, как все-таки твой телефончик очутился в записной книжке журналиста?

Перед этим нельзя было валять ваньку и прикидываться лохом…

— Через бывшую мою супружницу очутился, — подкинул свою версию Георгий. Она же вращалась в тех кругах — журналисты, художники, писатели. Думаю, где-нибудь в домжуре пересеклись, вот и сунула телефон.

— А что, сама не помнит? — не поверил законник. — Имя-то известное…

— Известным-то стало после взрыва, — отпарировал Поспелов. — А до кто его знал?

Кто видел на лице его печать судьбы?

— Резонно, — удовлетворился фаталист.

В кабинете Зарембы вместо портрета очередного вождя над головой висела лошадиная морда — нервная, точеная головка в сплетении кровеносных жил под тонкой кожей.

— Бахталы, рома! Бахталы, дорогой! — засверкал золотом зубов и маслом темных глаз необычный полковник. — Как ты мне нужен! Я без тебя — голый король, некованый жеребец на льду. Садись, говорить будем, пиво пить будем, настоящей воблой закусывать.

Видимо, от пива под малиновым жилетом Зарембы колыхался «трудовой мозоль», добавляя ему солидность цыганского барона. Бутылки с темным баварским лежали в холодильнике штабелем, черные, припотевшие, как раз для первых жарких дней, выдавшихся в конце апреля. Георгий прикидывал, как потечет разговор — будет прощупывать, испытывать настроение, расписывать свою службу, мыть кости начальникам; одним словом, типичная ознакомительная беседа, пусть даже разбавленная пивком и сдобренная воблой. Однако полковник зашел с другой стороны.

— Покажи-ка руки, — после первой бутылочки и пустячного диалога о сортах пива вдруг предложил Цыган. — Хорошие у тебя руки, крепкие, рабочие, жилистые… Знаю, личное дело смотрел. Ты же у нас родился в сельской местности, в колхозе рос, крестьянский труд знаешь. Коса, вилы в руках держатся… Или отвык?

— Да как сказать? — усмехнулся Георгий. — Давно не кашивал, давно не мётывал…

— А придется, Георгий! Придется вспомнить матушку-землицу, скотинку, хозяйство…

— Вообще-то я некоторым образом оперативник, — без навязчивого сарказма проговорил Поспелов. — Конечно, я не прочь вернуться в юность, раззудить плечо…

Но на месяц, не более. Нельзя возвращаться туда, где тебе было хорошо.

— Тебе и будет хорошо! — подхватил Заремба и ловко вскрыл новую бутылочку. — Сам тебе завидую! Поживешь там — уезжать не захочешь. Поселю я тебя в места благословенные, сказочные. Отдаленно напоминает чем-то Швейцарию: горки, сосновые боры, речка с заводями, с кувшинками, а воздух! Сладкий воздух!

Он вылил в себя бутылочку пива, мечтательно воздел глаза.

— И что это за… места? — поинтересовался Георгий.

— «Бермудский треугольник». Натуральный, без лапши.

Заремба раздернул старомодные черные шторы, прикрывающие гагинтскую карту, поманил пальцем и взял указку. Территория России и бывших союзных республик была испещрена цветными линиями, малопонятными значками, корабликами, самолетиками и вертолетиками, по всей вероятности, когда-то гробанувшимися.

— А находится он в стране с чудным названием — Карелия, — продолжал он, стуча по карте пикой указки. — Смотри сюда! Границы следующие: линия северозападная — озеро Одинозеро — населенный пункт Верхние Сволочи. С северо-востока — Одинозеро — населенный пункт Нижние Сволочи. Ничего себе названия, да?.. Ну а южная — понятно: сволочная линия. Получается равнобедренный треугольник, ориентированный тупым углом строго на север. Площадью около полутора тысяч квадратных километров, целое государство влезет. Дорог считай что нет, одни направления, населенных пунктов без Сволочей всего четыре и два из них — заброшенные села.

Населения — полторы старухи, так что глушь еще та, европейская. От Верхних Сволочей до финской границы — сорок верст.

Он замолчал и долго, мечтательно смотрел в «бермудский треугольник», будто вспоминал что-то, но, так и не вспомнив, неожиданно усмехнулся:

— Кстати, по поводу названий… Там когда-то сволочи жили, мужики, которые тащили купеческие суда по волокам — сволакивали. Одни вверху, другие — внизу.

Землю, естественно, не пахали, только этим промыслом и жили. Короче, по-нашему — это бичи, бомжи, пролетариат. Можно себе представить, что это за народец был!

Отсюда пошли и села, и ругательство… Сейчас они там не корабли сволакивают, а волокут все, что еще в совхозах осталось. А в сопках банды бродят, мародеры, собирают оружие на местах боев, зубы ковыряют из черепов…

Заремба достал свеженького пивка, раскупорил, но пить не стал, вдруг спрятал золотые зубы и сразу — будто солнце зашло — сделался хмурым, будто бы немного злым. Заговорил уже без карты, на память.

— В центре этой территории находится известная Долина Смерти. Место, скажу тебе, с виду экзотическое, с приятным ландшафтом, но по сути страшное. То ли предрассудки, то ли сознание… Если долго находиться там, попадаешь в тяжелейшее состояние: заторможенность, головные боли, потливость, угнетенная психика… Ты про Долину Смерти слыхал?

— Краем уха…

— Черепа там еще до сих пор под елками лежат да под сосенками. Не поймешь чьи: наши, немецкие… А зубы белые-белые! Аж сверкают… Считают, что в этой долине погиб от холодов целый полк наших солдатиков. В одночасье замерз, будто открылся космос и дохнуло вселенским холодом. А экипированы были хорошо, в белых полушубочках, в валенках, в ватных штанах. Клюкву на болоте собираешь — под мхом овчина. Отвернешься косточки белые и ни царапинки на них. Трехлинеечка, полный боезапас и в магазине — пять патронов. Не в бою погибли, понятно…

— А позы? — спросил Георгий, ощущая легкий холодок на затылке.

— Самые разные позы: кто сидел, кто стоял, кто лежал… — полковник загнул воблину в кольцо и, положив ее на стол, принялся смотреть, как она медленно разгибается, пощелкивая чешуей. — Позы интереснее у немцев. По западному склону долины проходила их линия обороны. Траншеи в полный профиль, пулеметные гнезда, минометные батареи. И доты: крепчайший железобетон с бронеплитами. Немчары-то там тоже с полк полегло. Понятно, под открытым небом звери да воронье косточки порастаскало, грибами сдвинуло, деревьями аж в воздух подняло. Сам видел скелет на березе… Я там с солдатиками-саперами ползал, и они нашли дот. Мхом так замаскировало бугорок да и только. Три амбразуры, и все изнутри задраены намертво. Дверь типа танкового люка… На следующий день привезли газорезку, вскрыли… Вот тут и увидели эти позы. Я понял о чем ты: человек от холода принимает позу эмбриона как самую экономичную по расходу тепла. Цыгане так спят в своих шатрах…

Заремба улыбнулся мимолетно, одними зубами. Конечно, он интриговал и паузы выдерживал соответствующие, поэтому Георгий не поторапливал, стараясь слушать с выражением равнодушия, бывалой ленцой и искушенным взглядом.

— Не было там ни эмбрионов, ни цыган, — сдался полковник. — Одни немцы в летней полевой форме, четыре человека. Ефрейтор спал на нарах, шинель на ноги набросил, утепленные сапоги рядом, мыши побили… Два солдатика снаряжали патронами пулеметные ленты… Самое жуткое — ко мне спиной сидел офицер, как живой. Фуражка на голове, трубка полевого телефона возле уха… Я и успел-то всего сделать четыре кадра, общий план. Мы, идиоты, ошалели слегка, дверь нараспашку оставили… Через две минуты все рассыпалось в прах, в пыль! Косточки только сбрякали… Тепло у них было, даже жарко. Посередине дота чугунная печка и труба выведена в гору, метров на семьдесят вверх, чтобы не демаскировать, и тяга была.

Ладно, все от мороза сгинули, а эти-то от чего? Дров кубометра полтора заготовлено!

Вопрос так и повис в воздухе, словно солдатские останки в герметичном склепе дота. Конечно, любопытно было бы посмотреть эту Долину Смерти, поломать голову, что же там произошло на самом деле, но не более того! Все эти «бермудские» загадки существовали как бы вне сознания Поспелова, если не касались дела определенного и конкретного. Вместе с крахом коммунистической идеологии восстал черный столб всевозможной мистической дури и вместе с ним — армия авантюристов, зарабатывающих хорошие бабки на дураках, полудурках и очарованных странниках. Но все это вместе взятое было сферой бизнеса, лавирующего на грани криминала.

Треугольник Зарембы относился к этой области, хотя вместо денег приносил головную боль: зарплату в подразделении Цыгана давали вряд ли за разгадывание кроссвордов времен Великой Отечественной. Солнцезубый этот человек что-то рыл там иное, к чему-то подводил очень важному, отчего Поспелов ощущал пока лишь угрозу, чувство опасности.

Так человек обычно предчувствует грань жизни и смерти…

— Ну а если реально? — не сдержался и поторопил Георгий. — Прошу прощения, товарищ полковник, должно быть, вам известно: я обыкновенный тупой разведчик. Для меня важен факт и анализ факта. И ничего другого. Пока я не вижу смысла…

— Погоди, погоди, — остановил Заремба. — У меня служба специфическая. Это не стрельба, не погони… Я занимаюсь вещами более значительными по приложению интеллекта. У меня сотрудники не стреляют. Откровенно сказать, в тире только и держат оружие в руках. Я самый невооруженный представитель карательных органов.

В моем подразделении — радиотехнические приборы, химикаты, средства связи, автотранспорт.

— В таком случае, Александр Васильевич, — несколько жестковато проговорил Георгий, — ничем не могу помочь. Я бы не хотел пока терять навык и профессионализм разведчика, оперативника, одним словом. Работа с агентурой, систематизация информации, анализ и, как следствие, конкретные действия.

— Все тебе будет, рома! — засмеялся полковник и как-то сразу успокоил. По горло нахлебаешься! Говорю же тебе, натуральный «бермудский треугольник». Долина Смерти — , прелюдия, как понимаешь, непреложный факт прошлого. А что в наше время там творится!

— И что же?

— Ты пиво-то пей, пей! На трезвую голову подобные вещи и воспринимать трудновато, и жить потом — тяжко… Пять лет колочусь, начальство плешь переело — ни с места. По три месяца сам с мужиками по треугольнику ползал, лучших агентов внедрял, на месте вербовал, отслеживал население — каждого сквозь сито!

Радиотехникой все горки напичкал, видеоаппаратуру развесил чуть ли не на каждой сосне… А вертолеты пропадают. Как влетел в зону — даже обломков нет.

— Мистика, плохо искали, — уверенно заявил Поспелов. — Должен сразу оговориться: я — реалист, не верю ни в какую бредятину.

— А в Бога веришь?

— Трудно сказать… Когда гром грянет, бывает, перекрещусь.

— И то хорошо. Любишь жизнь?

— Люблю, — откровенно признался Георгий. — Все люблю: пиво, воблу жирную, от водочки не отказываюсь. Женщин люблю. Музыку, хорошие сигареты, кофе, мясо, красивую мебель, автомобили…

— Рисковать любишь? Стрелять?

— Нет, не люблю. Из необходимости приходится… Крови терпеть не могу.

— Врешь, Георгий!

— Правда не люблю. В азарте сначала не замечаю, не думаю. А потом долго вспоминаю. И носилки, и лужи на асфальте. Почему так быстро сворачивается? Пять минут и — в печенку… Потому что асфальт холодный? Ткань умирает?.. Или время останавливается, когда умирает жизнь?

Заремба чуть ли не закричал, замахал бутылкой, зажатой в руке:

— Эй, Георгий! Не говори так! У тебя что, нервы слабые? Что ты говоришь? Поганая кровь! Потому и сворачивается! Гнилая, ядовитая…

— Ладно, забыли, Александр Васильевич. — Поспелов допил бутылку и открыл следующую. — Хорошее у вас пиво, веселое.

— Это не пиво, рома. Это с кем пьешь!

— Когда же начали вертолеты пропадать?

— С девяносто первого.

— А до того?

— Тишь и благодать. Изредка какой-нибудь диссидент драпанет через границу, так через месяц вернут, если до Швеции не добрался. Бывало, туристы блуждали и случайно в Финляндию забредали… Ни одного эксцесса.

— А потом обвал?

— Не то чтобы обвал, — Заремба стал серьезным. — Я специалист в этой области, Георгий, без дураков. И мужики у меня зубы съели на авиакатастрофах. Они тоже в мистику-то не особенно… Все как-то постепенно начиналось, невзначай. Сначала боевая машина пехоты потерялась с тремя офицерами и водителем. Поехали на охоту в выходной день. Последний раз их видели в Нижних Сволочах. Выпившие были, водку в магазине требовали, а тогда еще по талонам давали. Им не отломилось, поехали куда-то по направлению к Рябушкину Погосту. Это брошенная деревня километрах в двадцати. И все. Больше их никто не видел. Официальная версия тогда была — скрылись в Финляндии. По пьянке махнули через границу и, опасаясь наказания, не вернулись. Только годы-то идут, обстановка меняется, дети в семьях офицерских подросли. Вроде бы хоть весточку должны подать — ни слуху, ни духу. Финны клянутся-божатся — БМПэшки этой в глаза не видывали. Им верить можно. Они наших вояк сразу выдавали, если отлавливали.

— Документацию с собой не прихватывали?

— Не прихватывали… Два комвзвода и замполит — какая там документация? полковник достал из шкафа коробку, поставил на стол и открыл. — Все, что нашли.

В коробке, упакованная в пластиковый пакет, лежала зимняя солдатская портянка, даже след на фланели остался, вдавленный, слегка вытертый ступней. Скорее всего, солдатик в субботу помылся в бане, получил свежее белье и портянку не успел заносить, и ноги еще были чистыми, не пропотевшими…

— Экспертиза подтвердила: портянка принадлежит водителю БМП, солдату срочной службы Кухтерину. Идентифицировали размер ступни, ее физиологическое строение и запах по казарменным тапочкам. А нашли портянку вовсе не на финской границе, а… знаешь где? В Долине Смерти. Была привязана к березке со сломанной вершиной, как флаг. Занятно, правда?

— Занятно, — сдержанно сказал Георгий. — Только если бы я вздумал дернуть за границу, сделал бы так же. Чтобы сбить со следа и заморочить голову. Если знать легенды о Долине Смерти…

— Так мы и решили, — согласился Заремба. — Но куда они подевали боевую машину пехоты? А искали ее серьезно, девяносто часов налетали, это только на «кукурузниках». Еще пятнадцать на спасательном вертолете.

— Кстати о вертолетах! Они что, даже портянок не оставляли?

— Сначала там пропал самолет АН-2, — пояснил полковник. — Группа парашютистов из авиалесоохраны вылетела на патрулирование, шесть человек плюс пилот и летчик-наблюдатель. Был пожароопасный сезон… На траверзе Одинозеро — Верхние Сволочи командир экипажа последний раз вышел на связь. Сообщил курс, запас горючего и точку возврата. Где-то летает уже третий год… В Долине Смерти обнаружили «мабуту». Это такой мешок из брезента, в котором сбрасывают груз на парашюте.

Там оказалась мотопила «Урал», канистра с бензином, ранцевые огнетушители, топоры, лопаты, чайник, две палатки. Вещи опознаны как принадлежащие исчезнувшей группе. Сбрасывали не на парашюте, а будто принесли и поставили на каменную россыпь.

— Тоже махнули в Финляндию? — усмехнулся Поспелов.

— Этих на Финляндию было не списать, — вздохнул Заремба. — Я сам полетал там прилично. Дозаправиться пожарники не могли нигде, кроме своей базы, а сделать вынужденную посадку без аварии в том районе можно лишь на старом военном аэродроме. Но туда они не садились: железобетонные плиты подернуло лишайником, человек пройдет, и то заметно. Да и аэродром этот далеко в стороне от курса.

Каждую сопку обследовали, все речные косы пешком обошли, каждый прогал в лесу на сорок раз просмотрели…

— Там что, радаров вдоль границы нет?

— Как же нет! Ворон и тех засекают… Только ведь у нас ворон и считают, а из Красной площади аэродром сделали. У радарщиков все шито-крыто. Да что говорить!.. Первый пропавший вертолет был не чей-нибудь, а местных погранцов.

Вылетел с заставы шестнадцатого сентября прошлого года, направлялся в Костомукшу. На борту — два пилота, офицер фельдъегерской службы и солдат-пограничник с подозрением на язву желудка.

— А что нашли в Долине Смерти?

— Лично я — язву желудка, — съязвил полковник. — До зимы на сухом пайке сидел со своей командой. Если бы не пиво, давно бы загнулся… А вообще-то нашли лосиную тушу, освежеванную и упакованную в металлизированный пластик. Погранцы, как выяснилось, продали ее вертолетчикам за сто литров керосина. У них дизель на заставе оставался без горючего… И что интересно: пока я там с мужиками наживал гастрит, вертолетики и самолетики летали и над нашими головами, и над Долиной Смерти. Хоть бы один исчез! Стоило мне убраться из этого треугольника, через девять суток канул в бездну гражданский МИ-2. «Новые русские» из Петрозаводска подрядили его слетать на медвежью берлогу. В Нижних Сволочах взяли на борт егеря, который и продал им медведя, взлетели по направлению к брошенной деревне Горячее Урочище. По свидетельству жены егеря, последний там и нашел берлогу, еще осенью. В трех километрах от фермы Ворожцова. Хотел мишку у него из-под носа умыкнуть. Этот фермер скот там выращивал, сено косил, немного овса сеял и пару коней держал. Неплохие лошадки… Мы у Ворожцова бывали, крепкий мужик, бывший главный зоотехник колхоза. В Урочище дом построил, скотник… Вертолет к нему не прилетал и берлоги никто не тронул. Так что медведь фермеру достался. А кому вертолет вместе с охотниками — одному Богу известно. Ворожцов не выдержал и после нас сбежал со своей заимки.

— Должно быть, разговоров наслушался? — предположил Георгий.

— Не без этого, конечно, — тотчас согласился Заремба. — Можно сказать, мы его умышленно вытравили из Урочища, как медведя из берлоги.

— А смысл?

— Чтобы ферму купить, дорогой Георгий. На подставное лицо, — хитро усмехнулся полковник. — Место удобное, ключевое и кое-какие дороги имеются.

— На ферму поселить меня? Так?

— Точно так. Наездами и налетами проблемы не решить. Придется жить там постоянно, обрастать доверенными людьми, собирать информацию. В общем, ты знаешь, что следует делать. План операции одобрен руководством. Могу выдать сейчас же все материалы.

— Значит, мне там крестьянствовать придется? — спросил Поспелов.

— Как же иначе? От и до. Самое удобное прикрытие для той малонаселенной местности.

— Ничего себе! — весело возмутился Георгий. — Значит, от зари до зари? И чтоб рубаха на плечах сопревала? Когда же, пардон, «бермудским треугольником» заниматься? Свободного времени в сельском хозяйстве не бывает, и лето на носу.

Может, мне работников нанять?

— Что ты, майор, шутишь? Я собираюсь тебя аппаратурой напичкать, ни одного постороннего глаза! — полковник пристукнул бутылкой. — Возьмешь с собой жену. И хватит. Техника там есть вся, от трактора до сеялки-веялки…

— Техника-то, может и есть, жены нет, — скучно сказал Поспелов. — В разводе я, Александр Васильевич.

— Без жены дело не пойдет, — отрезал Заремба. — Тридцатилетний мужик и без бабы — это либо импотент, либо псих-одиночка. Для общения с местным населением не годится. Несерьезный мужик, если без жены. Придется сей недостаток исправить.

— Допустим, жениться я пока не хочу, — воспротивился Георгий. — Даже во благо безопасности полетов.

— Ничего! — засмеялся полковник и похлопал его по вялому плечу. — Я тебя сам оженю! И свидетельство о браке выпишу вот на этом столе. Правда, без цветов и шампанского. Все это будет потом, когда ты мне карельский феномен раскрутишь.

Свадебный марш лично сыграю. Ты каких невест больше любишь? Брюнеток? Блондинок?

Или все равно?

— Все равно, — тускло проговорил Поспелов. — Казенному коню в зубы не глядят.

— Верно, Георгий! — обрадовался Цыган. — Тогда я уж по своему вкусу подберу. А вкус у меня — вон видел? Вот это экстерьер! Вот это порода! Заметь, какой нерв, какой глаз кровяной!

Он влюбленно смотрел на изображение лошадиной морды и сам напоминал старого заезженного мерина с отвисшим брюхом… Золотозубый, простецки-фамильярный новый начальник оказался по-цыгански навязчив, а его заморочки с Долиной Смерти и неведомо куда исчезающими летательными аппаратами завораживающими.

Все-таки не зря говорят о цыганском очаровании и приводят примеры, когда искушенный, самостоятельный мужик, поддавшись неизвестно каким чувствам, вдруг покупает у цыгана полуживую конягу вместо резвого молодого жеребца, и потом, избавившись от наваждения, долго чешет в затылке — да что же это было-то со мной?!..

Лишь дома Поспелов очнулся, пришел в себя и постарался трезво оценить собственное положение. Однако было уже поздно: откажись он от службы у Зарембы, кадры поставят вопрос об увольнении.

Георгий видел в этом только совершаемое над ним насилие и ощущал желание сопротивляться. На прежней работе он был относительно вольным, раскрепощенным, делал так, как считал нужным, и не испытывал давления со стороны начальства.

Он любил делать дело играючи, с гонором и веселой куражливостью, что обычно и приносило успех. Иногда экспромт оказывался значительнее, чем плоды долгих размышлений, важно было подчиниться стихии, интуиции, самопроизвольному движению. Даже вопреки здравому смыслу. Но это при условии знакомой оперативной обстановки, без «черных дыр» и прочей чертовщины.

Дома он окончательно затосковал и на какой-то миг вдруг пожалел, что разъехался с бывшей женой. Пока жили под одной крышей, все-таки оставалась возможность поговорить, поспорить, наконец, поругаться — и то польза. На ночь глядя Георгий собрался и поехал к ней, по дороге вообразив, что тоска эта не что иное, как начало прощания. Прощальная тоска перед дорогой по всему, что окружало до сего дня, что было привычным и незаменимым. Вместо нового адреса, по которому теперь жила Нина, Поспелов почему-то оказался возле старого сврего дома, куда вселились совсем чужие люди. Задумался, поддался чувствам и механически приехал к обжитому месту.

Что-то раньше не замечалось подобных отключек! Георгий взял себя в руки и, развернувшись, уж совсем поздно приехал-таки к бывшей жене, чем вызвал ее неподдельное изумление.

— Что-нибудь забыл? — встретила она. — Что-нибудь случилось?

— Попрощаться заехал, — признался Поспелов. — Уезжаю в длительную командировку.

— А, — равнодушно бросила Нина, запахиваясь в ночной коротенький халатик. — Ну, прощай!

— Прощай!

— Это очень нежно с твоей стороны. И романтично: полуночное прощание, — с каменным лицом она приподнялась на цыпочки и чмокнула его в каменный лоб, как покойника. — Ну все, прощай!

И опахнула его теплом, знакомым и — что за дикость после развода! желанным запахом тела, уже разогретого, разнеженного в постели. Помимо воли Георгий подхватил ее под локоть, потянул к себе, но Нина возмущенно высвободилась.

— Что такое, Жора? Георгий Петрович?..

— Чаем бы напоила, — сладко немеющими губами, с кривой улыбкой вымолвил он.

— Чаем — пожалуйста, — Нина что-то заметила. — Ты не пьян?

— Слегка, — соврал он. — На улице прекрасная весенняя ночь, воздух под градусом…

Она шагнула к кухонной двери, и в полутемном коридорчике он увидел ее красивые, оттренированные на корте икры ног, привыкших к высокому каблуку. И этого хватило, чтобы вообще бросить поводья. Георгий подхватил ее на руки и понес в комнату: с корабля на бал, от порога и в бой. Так бывало у них в давние времена теперь уже утраченной счастливой жизни, когда Поспелов возвращался из командировки, живой и здоровый.

Нина сопротивлялась, выкручивалась, стонала от бессилия и только больше раззадоривала. Она всегда спала голой, под халатиком ничего не оказалось, и это окончательно погасило остатки сознания. Все было так привычно — гладкая кожа под ладонями, сильные мышцы живота, щекочущие волнистые волосы, запах дыхания и даже кровать, доставшаяся ей после развода. И одновременно от всего веяло неуловимым очарованием новизны, будто в руках его была не жена, а чужая, красивая женщина, яркая и энергичная в постели, отчего и совершается это единоборство. Он не видел выражения ее глаз, лишь контуры лица и гримасу нежелания, отторжения происходящего воспринимал как сладострастную истому…

А нового во всем окружающем и было-то всего — стены да потолок. Только Георгий обнаружил это потом, когда лежал расслабленный и пустой, механически поглаживая влажный живот Нины, кажется, такой же пустой и сломленной.

Она скинула его руку и включила торшер в изголовье.

— Теперь объясни, зачем ты это сделал?

— Что — сделал? — щурясь от света, тупо спросил он.

— Ну вот это все — насилие, заламывание рук… — Нина не находила слов, хотя казалась спокойной. — Для самоутверждения?

— Не знаю, — признался Георгий и перевернулся на живот, чтобы посмотреть ей в лицо. — Я тебя изнасиловал?

— А это можно назвать как-нибудь иначе? — она показала синяки на сгибах рук, оставленные пальцами.

Он промолчал, только сейчас ощутив острое жжение на горле и груди: кожа была расцарапана и следы от ногтей припухли, образовав белые рубцы. Хорошо, хоть не на лице…

— Зачем ты это сделал? — снова спросила она. — От великого голода? Зачем?

— Почему-то не удержался… Когда в прихожей… поцеловала в лоб.

— Да я была холодная как лед!

— Не заметил…

— А, значит, это я тебя совратила! — Нина повернула голову и положила ее на руку, согнутую в локте. — Хочешь сделать из меня любовницу?

— Да нет…

— Почему же? Очень-удобно! — ненавистным Георгию, металлически-жестким голосом заговорила она. — Пришел после очередной командировки, натешился и никаких обязательств… Только, Жора, я должна сообщить, что место уже занято. У меня есть любовник. И давно, несколько месяцев.

Георгий промолчал: информация была не такой уж новой…

— Какая глупость! Как мерзко! — после паузы бросила она. — Знала бы не впустила…

— Я пришел попрощаться, — вдруг вспомнил он и уловил в своем тоне отголосок какого-то юношеского порыва.

И она услышала это, помолчала, неожиданно ласково потрогала его волосы, заметила сетку глубоких царапин на горле и груди, сказала примиряюще:

— Сам виноват, дурак… Достала из тумбочки вату, лосьон и принялась прижигать раны.

— Последнее время я везде почему-то виноват, — признался Георгий. Везде меня вывели за штат. Печально…

— Нет, ты скажи, зачем ты это сделал? — еще раз повторила она, и вдруг стал ясен этот ее назойливый вопрос, произнесенный на разные лады. Нина ждала выплеска, взрыва, неожиданного признания.

Георгий должен был выкрикнуть: «Да затем, что люблю тебя!» А это была не правда… Но ей очень хотелось это услышать! И даже искупая вину свою, раскаиваясь за несдержанность, он не мог и мысленно произнести такой фразы: в душе все давно перегорело. Нина же любила состояние, когда ее все любят, от кошек до трамвайных контролеров. Любят и все время говорят об этом.

Она ждала восторга в своей адрес, преклонения, безграничного почитания, причем от людей совершенно чужих, ненужных ей, даже случайных. Ей, как бриллианту, непременно требовалась достойная золотая оправа в виде мужчин, готовых припасть к ее ногам. С юности Нина была испорчена вниманием и поклонниками, когда, будучи десятиклассницей, победила на конкурсе «Мисс Очарование». Тогда вокруг нее завертелись крупные дельцы теневой экономики, в то время еще подпольной. На нее, как на породистую лошадь, делались крупные ставки; ее разыгрывали как предмет куплипродажи, устраивая негласные торги. Кто-то должен был обладать ею безраздельно, однако не для собственного удовольствия и престижа, а с целью дальнейшей продажи за пределами государства.

Нина ничего об этом не знала, захлестнутая счастьем победы и собственной божественной красоты. Поспелова тогда весьма удачно внедрили в окружение «Мисс Очарование», приблизили в качестве неофициального телохранителя, и он буквально выхватил будущую жену из коммерческого огня. Хотя задачу в проводимой операции имел совершенно иную, куда более прозаическую: выявить зарубежные связи в криминальных структурах… Теперь она стала бывшей… И, наверное, была несчастлива, поскольку вот уже года два как ее тоже вывели за штат. А от несчастья своего хотела прежней любви к себе!

Нина обработала царапины у него, спрятала флакон.

— Ну, что молчишь? Нечего сказать?

— Прости, мисс, — проронил он привычную фразу, которую говорил, когда был виноват.

— У тебя что, никого сейчас нет? — допытывалась она.

— Сейчас нет.

Ей это понравилось. Задумчиво улыбнувшись, она села на постели, оперевшись на высокую спинку кровати, не без кокетства прикрыла грудь краем одеяла. — Бедный Жора!.. Ты несчастлив?

— Тоскливо мне, — уклонился Георгий. — Тем более, надолго уезжаю.

— Хорошо, — не сразу сказала Нина. — Ты можешь иногда приходить ко мне. Пока не найдешь подругу. Но прежде обязательно должен позвонить.

— Нет, я больше никогда не приду, — трезво и определенно заявил он. Я пришел к тебе прощаться.

Это ее мгновенно возмутило. В спальне будто шаровая молния взорвалась, даже озоном запахло.

— Все! Убирайся отсюда! Супермен несчастный! Ненавижу!

Георгий невозмутимо развел руками:

— А все, мисс, на метро опоздал. Придется остаться до утра.

— Не хочу видеть тебя в своей постели! Видели, прощание с телом устроил! Уходи!

Она металась по комнате, швыряя ему разбросанные впопыхах возле кровати вещи — брюки, рубашку, носки, — Поспелов все это ловил и аккуратно складывал на тумбочку. Она забыла недавний кокетливый стыд и совершенно не заботилась, что находится перед очами «чужого ненавистного» мужчины совершенно голой.

Природа вылепила из нее совершенство. Но зачем, с какой целью? В чем был промысел Божий, если это прекрасное существо служило лишь яблоком раздора, разочарования и несчастья?

Нина бросила ему пиджак, и на лету из него вывалился и грохнулся о паркет пистолет.

— Я же учил тебя осторожному обращению с оружием! — весело прикрикнул он. — А если выстрелит?

В полумраке он принял гримасу крайней решительности за растерянность и даже не шевельнулся, чтобы встать и поднять пистолет. Нина же склонилась, осторожной рукой взяла оружие и в следующее мгновение отпрыгнула в сторону кошачьим прыжком и наставила ствол на Георгия словно коготки выпустила.

— На колени, супермен! Это не шутка! Я застрелю тебя!

Поспелов уже понял это, ибо, наконец, разглядел ее лицо в косом свете торшера и услышал шипящий дребезг металла в голосе.

Пистолет был с глушителем, и патрон в патроннике…

Может, это и был рок? Вот такой вот поворот судьбы, ее месть?

— На колени! Я сейчас убью тебя. И мне ничего не будет. Ты меня изнасиловал! Есть следы!.. Мне ничего не будет.

Перед глазами почему-то возникла солнечная улыбка Зарембы, словно Цыган сейчас смеялся над ним.

— Перед такой женщиной можно встать на колени, — стараясь двигаться плавно, Георгий встал с кровати. — И умереть от ее руки.

— Не юродствуй, подонок!

— Что же мне, реветь теперь? Слезы лить в три ручья? — без всякой натяжки засмеялся он. — Ты мне хоть перед смертью поставь конкретную задачу, без капризов. Встать на колени, а дальше? Сразу выстрел в голову? Это же грубо!

— Ноги будешь мне целовать!

— Ну, это дело хорошее! — обрадовался Георгий. — Ты же помнишь, я даже люблю это дело. И тебе нравится, правда? У тебя между пальчиками самые сокровенные эрогенные зоны…

— Прекрати болтать, — тихо проговорила она и потянула спусковой крючок. Знаю-знаю, почему разговорился! Все твои штучки знаю. Это называется растащить ситуацию, так? Не выйдет. Сегодня у тебя не выйдет, Жора!

Она не все пропускала мимо ушей, когда Поспелов рассказывал ей кое-что о службе.

Хотя всегда казалась ветреной, невнимательной, отвлеченной,слушая его после долгих командировок на этой самой кровати…

— А я и растаскивать ее не хочу! — Георгий сделал движение, чтобы опуститься на колени. И тотчас же резко ушел под ее руку с пистолетом. Над головой хлопнул выстрел. Второго она сделать не успела и в мгновение ока очутилась на постели, уже без оружия, придавленная и распятая.

— Придется еще раз изнасиловать тебя, мисс, — сказал он. — Умирать, так знать, за что.

— Отпусти, подлец! Мне же больно! — выдохнула она.

— Представь себе: сейчас бы перед тобой лежал труп. А лежит живой и здоровый муж, хоть и бывший. К тому же на тебе. Что приятнее, мисс?

Она обмякла, перестала сопротивляться.

— Только не насилуй больше меня… пожалуйста.

— Да не буду. — Он лег рядом, продолжая удерживать ее руки. — Хотя ты заслужила насилие. Или нет?.. Ладно, все равно не стану. Полежу рядом. Если усну, а тебе еще раз захочется… Стреляй чуть выше уха, вот сюда, Георгий дотронулся пальцем до ее головы.

— Неужели тебе не страшно умирать? — через минуту спросила Нина.

— Страшно… Потому и прошу, чтоб наверняка.

— Всю жизнь не понимала, когда ты говоришь серьезно, а когда играешь. Как ты можешь в такие минуты?..

— Ты знаешь, что такое Бермудский треугольник?

— Слышала, а что?

— О «черных дырах» тоже слышала?

— К чему ты спрашиваешь?

Георгий отпустил ее руки, натянул одеяло до подбородка: она смущала и волновала его в любой ситуации…

— Это к слову о наших отношениях. Я и в самом деле не приду больше. И не сердись. Ты все время обезоруживаешь меня, делаешь слабым, бессильным. Ты как эта «черная дыра», как антипространство, втягиваешь человека, а зачем, и сама не знаешь. Правда же?.. Не хочу больше. Зачем я сегодня пришел?

— Попрощаться.

— Тогда мне нужно встать и уйти. Я ведь уже попрощался.

— Пойдешь утром, когда откроют метро, — холодновато сказала она. — Не бойся, в сонного стрелять не стану.

— И на том спасибо.

Нина погасила торшер, некоторое время они лежали беззвучно и неподвижно, не касаясь друг друга. Скоро она заворочалась — что-то ей мешало, беспокоило, давило спину, и Георгий нащупал под простынью твердый, с острыми заусенцами, комок.

Их брачное ложе, белый «Людовик», сработанный на вечные времена, верой и правдой прослуживший всего-то семь лет, оказался безнадежно испорченным…

— Что там? — спросила Нина.

— Пуля, — сонным голосом буркнул Поспелов.

Нина молча перебралась на его половину, потеснила к краю, непроизвольно прижавшись к спине. И лишила последней призрачной надежды на сон. Через несколько минут Георгия начало поколачивать от перевозбуждения, стиснутые кулаки и зубы не давали никакого эффекта. «Дрянь! — думал он. Мерзкая тварь! Дешевка! Проститутка! Лесба несчастная!..» Он стал считать про себя, чтобы на счет «пятьдесят» резко встать и уйти отсюда совсем и навсегда. Подняться, и то с трудом, сумел лишь сосчитав до ста. Увидел ее неприкрытые одеялом ноги, вытянутые, удлиненйые пальчики. Встал на колени и начал целовать ступни…

Утром Георгий ушел тихо, чтобы не разбудить Нину — по-воровски, на цыпочках спускался даже по лестнице, но уже на тротуаре не удержался, поднял взгляд на окна, черными дырами смотревшие на улицу.

В одном из них угадывался призрачный женский силуэт…

Он торопливо свернул за угол, сохраняя полную уверенность, что уходит навсегда… Начавшийся с бурных хлопот день стряхнул, развеял остатки наваждения, и все, что было прошедшей ночью, вызывало теперь чувство стыда за собственную слабость, неумение справиться — нет, даже не с чувствами, а скорее, с похотью, сильным физиологическим влечением. Как еще назвать такое положение вещей, когда этот яростный, бурлящий туман в голове возникает лишь в тот миг, если бывшая жена оказывается рядом? И напротив, приходит полное равнодушие, когда ее нет?

С утра начались бесконечные инструктажи, гоняли из кабинета в кабинет до обеда, а список тем и инструкторов почти не убавился. Его готовили, как подводную лодку для автономного плавания, впихивали специальную информацию по геологии, гравитации, ядерной физике; пичкали еще недоваренной кашей сомнительных познаний в области контактов с внеземными цивилизациями, что-то втолковывали о возможном существовании параллельного мира, показывали слайды и видеозаписи неопознанных летающих объектов. За тричетыре подготовительных дня Поспелов обязан был получить и усвоить все знания о всякой чертовщине, накопленные за историю человечества. Заремба со своими россказнями про Долину Смерти выглядел наивным простаком, способным запугать лишь детей дошкольного возраста. На самом же деле привычный, осязаемый мир буквально лопался от необъяснимых явлений и феноменов, трещали по швам все материалистические и философские учения, опровергаемые точными науками.

— Оказывается, душа и в самом деле в момент смерти вылетает из тела и некоторое время висит над ним, как бы взирая со стороны на свою оболочку. И кому-то удалось даже взвесить ее, положив умирающего чуть ли не на электронные аптекарские весы, кому-то — сфотографировать в специальном излучении…

— Оказывается, бродят по земле привидения, над разрушенными храмами висит мученический светлый ореол, мироточат написанные человеческой рукой иконы…

— Оказывается, можно замедлять или ускорять время, причем довольно примитивным способом — находиться в абсолютном покое, как тибетский монах, или передвигаться по земле со скоростью выше сорока километров в час. Потому-де, мол, быстро стареют пилоты и шоферы-дальнобойщики…

— Оказывается, и на земле бывает эффект искривленного пространства. Оказывается, оказывается… Упади все это в почву обостренной чувствительности и безудержного воображения, можно за один день «рерихнуться» и потом запросто беседовать с Космосом, вызывать дух умерших, предсказывать, колдовать и лечить все болезни без разбора. Поспелов внимательно выслушивал инструкции и наставления, учился пользоваться специальной фототехникой и приборами, чтобы снимать то, чего как бы и не существует в природе, — например, пустоту, — мотал на ус словесные хитросплетения специалистов по полтергейсту и чувствовал, как его внутренний цензора виде мужика с вилами в руках все время стоит на страже. Крестьянский корень еще не оторвался и прочно сидел в земле, не давая Поспелову воспарить над человеческой суетой. Он смотрел на очередного спеца и, как профессиональный разведчик, делал умное лицо, согласно кивал, когда надо, показывал всплеск любопытства, а сам пытался представить, как этот великомудрый человек не от мира сего, например, ест, сидит и пыжится на унитазе, спит с женщиной, трется о косяк, если зачесалось между лопатками. И земные эти потребности в одночасье срывали все, даже самые искусные маски, претендующие на бытие. Ему хотелось прервать какого-нибудь душевидца в потрепанном пиджачке, специально приглашенного для инструктажа, хлопнуть его по тощему животу и сказать примерно так:

— Слушай, мужик! Кончай пороть хреновину. Давай поговорим за жизнь.

И не делал этого только потому, что в самом начале определился и как бы договорился сам с собой, что уже пошла его новая работа и вся эта дурь, которой дышит и тешится нынешнее общество, и есть предмет наблюдения, изучение обстановки, сбор развединформации.

Ближе к вечеру в тот день Поспелова неожиданно пригласил к себе Заремба, ухмыльнулся с цыганской хитроватостью:

— Что, рома, навалили тебе пищи для размышления? Навешали лапши?

— Нормально, — отмахнулся Георгий. — Через пациентов Кащенко тоже надо пройти. Для контраста ощущений.

— Ну ты кончай, — слегка обиделся полковник. — Я тоже когда-то не верил. Но все так просто…

Похоже, Цыган уже оторвался от земли. Табор его уходил в небо…

— Привыкну, — заверил Поспелов. — Специфика работы…

— Спецтехнику получил?

— Получил…

— Инструктаж по пользованию?

— Получил…

— Теперь получай жену! — весело заявил полковник. — Я слово сдержал такую женщину тебе подобрал! Такое яблочко, такой персик — сам бы ел. Да зубов уж нет укусить! Младший оперуполномоченный, старший лейтенант Курдюкова. Сейчас придет!

— Из «женского батальона»? — сразу угадал Георгий, не вкладывая никаких эмоций, но Заремба что-то сразу заподозрил.

— А что? Девушки там как в Голливуде! Глаза разбегаются. Так что подбирал по деловым качествам, как положено. «Женский батальон» занимался оперативной работой чуть ли не во всех отделах и по многим направлениям. Оперуполномоченные девушки работали секретаршами у крупных начальников и банкиров, горничными в гостиницах, официантками, валютными и просто панельными «ночными бабочками». Деловые качества могли быть самыми разными, в зависимости от того, где претендентка на роль жены служила раньше, какие задачи выполняла. Поспелов сильно сомневался, что кто-нибудь из «батальона» был приставлен доить коров, давать скотине сено и управлять колесным или гусеничным трактором. И, напротив, ни секунды — в том, что все остальное девушки делали мастерски и с профессиональным блеском. «Жена» явилась через несколько минут, и Поспелов невольно оценил вкусы нового начальника. Разве что в этом «прикиде» и макияже она годилась больше в жены «новому русскому», чем начинающему фермеру, уже замордованному падежом скота и дождями-сеногноями.

— Татьяна, — представилась она без всякого жеманства, однако с едва уловимым смешком.

— Посмотри, Георгий! — ликовал и приплясывал «цыганский барон». Какая стать!

Как голову держит! Ну-ка, Танюша, пройди, пройди, покажи товар лицом!

Она игранула манекенщицу, вильнула бедрами, повела полуприкрытым взором.

— Н-ну, муж? — спросила. — Нравлюсь я тебе?

С такой бы на Канары закатиться или в кругосветку на теплоходе…

— Ты на антураж не смотри, — заметил полковник. — Она во что хочешь обрядится, платочек повяжет и под корову сядет.

— Посмотрим, — сдержанно ответил Поспелов.

— Что ты, Георгий! — воскликнул Заремба. — Товарищу по службе в зубы не глядят! Вот комплект ваших документов, получайте. И сридетельство о браке, между прочим. От прошлого оставили только имена, привыкайте, приспосабливайтесь друг к другу. Время есть, целых три дня!

— Александр Васильевич, — усмехнулась Татьяна. — Мой муж… Он по легенде такой хмурый или по жизни?

— Не обращай внимания, — отмахнулся тот. — С женой недавно разошелся. У него слишком необъективные ассоциации с женитьбой. Придется тебе восстановить его тонус.

— Постараюсь, товарищ полковник! — она взяла под руку Поспелова. — Ну что, инструктажи на сегодня кончились? Пойдем приспосабливаться? Ко мне или к тебе?

Заремба спрятал улыбку, распорядился деловито:

— Ты, Танюша, подожди его в коридоре. У нас еще один разговорчик остался, чисто мужской.

Старший лейтенант Курдюкова послушно вышла из кабинета. Полковник плюхнулся в свое кресло, бесцельно поводил взглядом.

— Значит так, Георгий. У Татьяны есть сынишка, четыре года. Живет с бабушкой. Так что ты особенно-то губу не раскатывай: она не шлюха, а человек семейный. Чтоб все у вас там было… по совести, что ли. Не обижай ее… Что так глядишь? Совсем не нравится?

Поспелов сунул руки в карманы, сел на край стула: перед глазами стояла черная дыра окна с силуэтом Нины…

— Да нет, ничего… Только я прихожу в восторг всего лишь от одной женщины — от бывшей жены.

— От восторга и разошелся?

— Тяжелый случай…

— Ладно, твои заморочки, — проворчал Заремба. — С Татьяной найди общий язык… Ну нет другой в «женском батальоне»! Чтоб с тобой на ферме смогла жить. Кроме нее, конечно… И предупреждаю: чтоб без всяких там драм и трагедий.

— Это вы о чем, товарищ полковник? — насторожился Георгий.

— Да все о том же! Ты в семейных парах не работал и не знаешь… Когда живешь неделю — ничего, в удовольствие. А месяц-два — вот тут и начинается. Природа-то берет свое, обычно «жены» влюбляются, голову теряют. И плевать им на операцию, на службу. Конфликты, рапорта на увольнение… Вплоть до самоубийства. Ты мужик, береги ее, держи в руках и повода не давай. Конечно, это бесчеловечно… Но мой тебе совет: постоянно ворчи на нее, нуди, брюзжи. Женщины в нудных не влюбляются. Впрочем, и это не панацея. Они же в этом «батальоне» после трех лет службы спят и видят себя настоящими женами и матерями. У них для любви душа всегда нараспашку.

Георгий слушал его и почему-то примерял все не на товарища по службе, а на бывшую свою жену, некогда купавшуюся во всеобщей любви и теперь обделенную…

Бывший хозяин Горячего Урочища выстроил дом по финскому проекту, с претензией на полную автономность и отчасти — европейскую культуру. Но русский характер проявился и тут: английский камин оказался удачно спаренным с русской печью, средневековая кладка из дикого камня первого этажа соседствовала с деревенскими лавками, и вдобавок ко всему скотный двор был прирублен непосредственно к самому дому, как будто к крестьянской избе.

Полковник Заремба не обманул: место действительно напоминало уголок Швейцарии.

Сосны, взбегающие уступами к вершинам сопок, живописное поле на склоне, где когда-то стояла деревня, голубое озеро, над которым дом несколько даже нависал, одна стена поднималась непосредственно из воды, и тихо шумящая на перекатах речка с широкими плесами. Но жить здесь человеку, не приспособленному к хуторской «финской» жизни на особицу, человеку, древними корнями напрочь привязанному к общинной жизни, вероятно, было трудно, если вообще возможно.

Ощущение пустоты, глуши и безлюдья отчего-то начиналось вечером, когда солнце садилось за сопки и багровые отблески покрывали каждый бугорок на земле. В полном безветрии природа замирала, настораживалась, вслушивалась и дичала: чернела голубая вода, чернели золотые стволы старых сосен, и по-весеннему зеленеющее поле напитывалось мраком, расплывалось неясными, бегущими тенями.

Здесь было очень легко напугать себя, вызвать щемящий, необъяснимый страх, испытанный разве что в раннем детстве. Пробыв всего сутки в Горячем Урочище, Поспелов успел почувствовать и понять, отчего бывший хозяин Ворожцов, вложив в ферму много денег и труда, все-таки не вынес одинокой жизни и бежал, отдав свое детище за совсем не большую сумму. Поди, еще и радовался, что нашелся ненормальный, согласившийся жить в этом первозданном, но увы! — неуютном месте.

А так бы вообще все прахом пошло…

Однако предаваться чувствам и собственным ощущениям в первые недели жизни в Урочище особенно-то было некогда. Следовало оправдывать легенду, отработанную в конторе, то бишь обзаводиться скотом, ремонтировать технику, пахать и сеять ячмень и овес на фураж. Одним словом, внушать своей ежедневной жизнью, что на ферму пришел настоящий хозяин. По новым документам Поспелов был уроженцем Карельской АССР из города Кондопога, а его жена Татьяна, финка по национальности, из Сортовалы. То есть не чужие пришли в эти земли обетованные, а как бы свои, волею судьбы унесенные когда-то в дальние края.

Конечно, в течение нескольких дней пришлось обставлять и обустраивать дом, и, главное, наделать удобных тайников, где следовало спрятать до времени большое количество аппаратуры, спецтехники, в том числе и компьютер, поскольку для начинающего фермера держать его открыто было бы слишком. А кроме того, установить во всех комнатах и помещениях вплоть до скотного двора незаметную охранную сигнализацию, которая не звенит, не ревет в случае проникновения посторонних, но тихо записывает на аудио-и видеопленку и в критической ситуации без всякого участия человека передает по космической связи сигнал тревоги в контору. И устроить конспиративные встречи с двумя агентами, внедренными сюда Зарембой после исчезновения самолета АН-2 и теперь переданными на связь Поспелову. Один носил кличку Ромул, жил в Верхних Сволочах и работал сельским фельдшером, другой, разумеется, Рем, был завклубом в Нижних Сволочах. И оба были женщинами… Пока что они собирали информацию в виде сельских сплетен и бабушкиных сказок, однако могли сослужить хорошую службу в период адаптации супружеской пары в Урочище: что там поговаривают в народе по поводу новопоселенцев-фермеров?

Однажды вечером Георгий взял спиннинг и отправился на озеро к мысу, выступавшему с южной сопки: лед сошел совсем недавно и рыба неплохо играла у самой поверхности полой воды. Играла, но почему-то никак не желала брать ни блесну, ни «обманки», сделанные в виде насекомых и мышей. Он хотел уж возвращаться домой — наступило как раз то неуютное состояние природы, когда солнце опустилось за сопку, — однако почувствовал пристальный человеческий взгляд из прибрежных кустов. Сомнений не оставалось: кто-то крадучись наблюдал за ним, почти неслышно передвигаясь следом, и это было любопытно, если учесть, что на тридцать километров вокруг нет ни одной живой души. Уже для проформы бросая спиннинг, Поспелов спокойно выжидал дальнейшее развитие ситуации и прикидывал, кто это мог быть. И получалось, что кроме старого хозяина Ворожцова больше некому. Из ревности, из жалости к своему оставленному поместью пришел, возможно, попытается теперь пугнуть его из кустов, устроить какую-нибудь «пионерскую» шутку с воем, с белой тряпкой, с диким смехом.

Прошло минут двадцать, стало совсем сумеречно, а Ворожцов по-прежнему таился в кустах либо призрачной тенью двигался вдоль берега. Поспелов достал сигареты и решил прервать эту игру.

— Ладно, хватит прятаться! — сказал громко. — Иди покурим!

За спиной ни звука, но взгляд будто стал еще пронзительнее и острее, как если бы человек прицеливался и смотрел сейчас через прорезь. Непроизвольный легкий холодок пробежал междулопаток, и глаз сам по себе избрал направление, куда безопаснее всего сделать прыжок, чтобы не сорваться со скользких камней в воду.

Георгий медленно прикурил, растянул сигарету и обернулся…

На обрыве, метрах в восьми, стояла свинья, высокая на ногах, с громадной головой, висячими ушами и плоская, как камбала. Взгляд был внимательный, человеческий, пытливый… Поспелов сделал два шага в гору, и тут эта скотина внезапно завизжала, да так, что захолодела душа. Будто резали ее! Тем более, усиленный звучным эхом, визг этот показался громогласным.

— Понял, ты — ведьма! — сказал он. — Гоголевская героиня. Я тебя узнал, и потому смойся с глаз. Исчезни, нечисть! Иначе схожу за ружьем и пущу на шашлык. Или перекрещу тебя и улетишь отсюда к чертовой матери.

Кажется, человеческий голос ее успокаивал или завораживал. Свинья перестала кричать, негромко захрюкала и потрусила, однако же, следом за Георгием. Долина между сопок, что, собственно, и называлось Урочищем, после захода солнца быстро заволакивалась сумраком, словно темной водой, и пока Георгий шел к светящимся окнам дома, свинья пропала из виду и слышался лишь ее мелкий, торопливый топот.

Он оставил калитку открытой и пошел через черный ход, выводящий сразу на кухню.

Татьяна готовила ужин под финскую речь, доносящуюся из динамиков магнитофона.

— Жена, иди принимай скотину! — ,засмеялся Поспелов. — Определяй на место. А я посмотрю, какая ты хозяйка, какая фермерша.

Она вопросительно посмотрела, убавила звук, подбоченилась.

— Где тебя носит? Где носит-то? Рыбак!.. Только бы удочку в руки и из дома бежать.

По легенде она должна была играть роль несколько сварливой и достаточно властной женщины, старающейся загнать мужа под каблук. По разумению конструкторов, жена-финка после восьми лет супружества обычно такой и становится, поскольку мужья к этому сроку теряют интерес к семейной жизни и поглядывают на сторону.

— Нет, правда! — заверил Георгий. — К нам свинья приблудилась, у ворот стоит.

— Ты-то ни к кому не приблудился? — проворчала она, однако стала менять шлепанцы на калоши — самую удобную обувь в крестьянском хозяйстве.

В свою очередь Поспелов обязан был прослыть скрытным бабником — это самый лучший предлог, чтобы появляться в соседних селах, особенно не афишируя, к кому и зачем. Тем более, оба агента — женщины. Замкнутая жизнь на ферме из-за отдаленности помешала бы работе, а ему следовало часто быть на людях, знакомиться, с кем-то заводить дружбу, иногда выпивки, тащить к себе в гости кого нужно. Первый семейный скандал они уже запланировали с Татьяной, для чего Георгий познакомился и весьма навязчиво полюбезничал с молоденькой продавщицей из Верхних Сволочей. В следующий раз ее следовало прокатить по селу на своей «ниве» и сунуть дешевенький подарок в виде бус или сережек то, что носят на виду. Потом Татьяна поедет за продуктами, увидит и покажет, как заманивать чужих мужей. Продавщице это пойдет только на пользу, ибо, стоя за прилавком, неизвестно что продает — товар или себя.

А после принародного скандала Георгий начнет тщательно скрывать свои амурные дела. Скоро потребуется часто встречаться с Ромулом и Ремом, давать конкретные задания на разработку «объектов», получать оперативную информацию и тут одним почтовым ящиком не обойтись. Кроме того, Заремба обещал подготовить и ввести в операцию еще одного агента, и тоже женщину, поселив ее на вершину «бермудского треугольника» — в качестве начальника метеостанции, расположенной у Одинозера. «Там сейчас работала семейная пара, к разведке не имеющая отношения, а начальника пришлось „отправить“ на пенсию, чтобы освободить место. Георгий настаивал, чтобы на Одинозеро посадили мужика, но новый шеф любил работать с женщинами, считая, что они больше видят и замечают, острее чувствуют и обладают даром предчувствия.

Так что несчастной жене Татьяне не позавидуешь: кругом одни бабы…

Свинья никуда не ушла, рюхала за калиткой, не смея ступить во двор. Все попытки заманить ее, а потом и насильно загнать в скотник не увенчались успехом. Похоже, она одичала, скитаясь по сопкам, но и от жилья не хотела уходить, а младший оперуполномоченный старший лейтенант Курдюкова пока что больше умела быть сварливой женой, нежели хозяйкой на ферме. Несмотря на то что родилась и выросла в деревне Новгородской области. Наконец она догадалась, что приблудная животина попросту голодная. Ей выставили за ворота таз с наскоро запаренным комбикормом и на том успокоились.

— Исправлюсь, товарищ майор, — стреляя глазками не хуже продавщицы из Верхних Сволочей, сказала «жена», перед тем как уйти в свою спальню. Разрешите идти на ночной отдых?

План разведмероприятий, проводимых в «бермудском треугольнике», предусматривал почти полное разделение их обязанностей. Татьяна занималась связью, шифровкой и передачей донесений, накоплением уже готовой информации в компьютере — короче, только вспомогательной работой. О всей операции она знала лишь в общих чертах. И не лезла в кухню Поспелова даже из простого женского любопытства. Она имела четкие инструкции, что и как делать, если вдруг возникнет нештатная ситуация, но и тут Заремба ее полностью обезопасил, запретив всякие самостоятельные шаги, любую инициативу, кроме необходимой обороны личной жизни.

Иное дело, просто жизнь на ферме «семейной пары», та самая жизнь, которая занимала основное время и которая была главным прикрытием разведоперации. Без труда они купили и пригнали пару коров, десяток бычков поставили на откорм, благо, что и пасти не надо: бывший хозяин обнес свои тридцать гектаров выпасов и семьдесят — посевов клевера проволочной поскотиной. Уже получена ссуда в банке на приобретение пасеки в двадцать пять ульев и всего необходимого инвентаря, чтобы сделать кочующий пчельник на базе грузовика ГАЗ-66 с прицепом — с ней можно было все лето ползать по «треугольнику»: лучшего предлога не придумать.

С первого же дня знакомства со своей «женой» Георгий понял, что вряд ли когда свыкнется с мыслью, что они так и останутся чужими людьми. И что станут жить под одной крышей как начальник и подчиненный, а не как мужчина и женщина.

Еще в Москве Георгий привез Татьяну к себе домой и, говоря языком бабников, распустил перья. Она весьма искусно ему подыгрывала, пила шампанское, кокетничала и заметно хотела понравиться, что было совершенно естественно: пожалуй, не одна она из «женского батальона» с удовольствием бы поехала поработать года на два в экзотических условиях фермы в карельских сопках среди голубых озер и рек, где плещется форель. Вместо того чтобы прислуживать какому-нибудь ожиревшему директору оборонки или вовсе таскать белье и стелить постели в гостинице, попутно выполняя литерные мероприятия.

Он почти не сомневался в успехе первого вечера и порой мстительно вспоминал свою бывшую законную жену, в простреленной постели которой наверняка уже лежал любовник, о котором она напоминала часто и навязчиво. После двух ночи Георгий открыл дверь ванной комнаты.

— Старший лейтенант Курдюкова! Сначала сюда, а потом — в койку!

— Есть, товарищ майор! — откликнулась Татьяна и без всяких комплексов попросила халат или, на крайний случай, длинную мужскую рубашку, потому что ночью она зябнет.

Он дал ей халат и пообещал, что сегодня будет тепло и, может быть, даже жарко.

Пока он на правах хозяина прибирался на кухне, Татьяна выполнила приказ, и Георгий явился в спальню как молодожен к брачному ложу.

— Извините, товарищ майор, — вдруг трезвым и холодноватым голосом сказала она, — служба на сегодня кончилась. Я и так работала до двух часов. Спокойной ночи.

Он тогда еще не поверил в стопроцентное «динамо», хотел пошутить:

— Я по легенде — бабник и обязан работать всю ночь. К тому же нам следует приспосабливаться друг к другу, не так ли?

— Непременно, Георгий Петрович. Вот и будем приспосабливаться.

— Так в чем же дело? Сейчас и начнем.

— Начнем. Идите спать. На диван. Или мне уйти?

Он ощутил прилив раздражения от ее внезапной сухости и решительности, однако настаивать сейчас, тем более проявлять свою волю было глупо. Судя по ее тону, она не моргнув глазом пойдет на обострение, и вовсе не из-за своего целомудрия, а из-за какой-то жесткой принципиальности. Ко всему прочему, Георгий вспомнил отеческое предупреждение Зарембы и совет найти общий язык. Он сел на край постели.

— Ты меня сбила с толку, — сказал он, смиряя гордыню. — Прошу прощения… — Скажи, что ты имела ввиду, когда говорила… о приспособлении друг к другу? — Георгий будто бы заботливо подоткнул одеяло под ее ноги.

— А то и имела, — не сразу сказала она. — Придется приспосабливаться жить под одной крышей, изображать семейную пару, разыгрывать то любовь и согласие, то ревность и ссоры. Если, конечно, после этой ночи вы от меня не откажетесь.

Георгий и тогда не поверил в искренность, зная по опыту, как самые опытные шлюхи умеют разыгрывать неприступных девочек-дюймовочек. Он сделал вид, что вполне удовлетворен ответом, попросил извинения и ушел спать в зал, на диван. И всю ночь не мог уснуть от одной лишь мысли, что он, Жора Поспелов, никогда не знавший отказа, вынужден спать сейчас в одной квартире с молодой, приятной женщиной, которая пусть и не возбуждает такую дикую страсть, как бывшая жена, однако притягивает воображение новизной ощущений; вынужден ворочаться с боку на бок, без конца думать о ней, представлять, как бы это все восхитительно у них произошло. И тихо злиться от собственного бессилия, и вспоминать, как он с блеском выхватил из грязных рук не какого-нибудь старшего лейтенанта спецслужбы, а саму «Мисс Очарование». Взял одной смелостью и напором, будто крепость на шпагу! Правда, и первая их ночь тоже походила на насилие, только вместо истерики, обиды и стрельбы родилось совершенно обратное: Нина покорилась ему и сама назвала мужем, отныне и навеки…

Под утро он окончательно накрутил себя, взвел и разозлился на Татьяну, решив отказаться от ее участия в разведоперации. С этой мыслью он и уснул, сжав кулаки и стиснув зубы, ругая ее про себя так же, как вчера Нину шлюха, тварь, дрянь…

Тогда и в голову не пришло, что Татьяна за стенкой тоже не спала, тоже думала, вспоминала… И тоже уснула под утро, всего на пару часов, потому что в семь разбудила его тем, что готовила на кухне завтрак и, не зная «секретов» старой поспеловской мебели, уронила дверцу настенного шкафа, оторванную во время переезда, так и не отремонтированную.

Он лежал и делал вид, что не проснулся. Ее инициативу он сначала расценил как желание угодить, подлизаться, искупить как-то издержки собственных принципов.

Потом Татьяна осторожно вошла в комнату, постояла возле «спящего», сделала движение, чтобы тронуть за плечо, но вместо этого как-то бережно прикоснулась к сжатому кулаку на подушке, погладила и осторожно, один по одному, распрямила пальцы. И второй кулак отчего-то разжался сам…

— Не притворяйся, — сказала с улыбкой. — Вставай, я приготовила завтрак. Начнем есть наш пуд соли. В этот момент Георгию вспомнилось, что у Татьяны есть сын, живущий с бабушкой где-то в Новгородской области. От мысли об этом ребенке эта строптивая, дразнящая, своенравная женщина предстала перед ним с неуловимой печатью иного качества — материнства, которое служило некой защитой от всякого на нее посягательства. За ее плотью стояла еще одна плоть, еще одна живая душа, и всякое оскорбление, нанесенное ей, немедленно отзывалось в ребенке. Что бы он, Жора Поспелов, чувствовал, если бы кто-то чужой посмел оскорбить его мать?

Посмел говорить с ней развязно, предлагать «приспособиться»?

А сын Татьяны еще маленький и не способен отомстить за мать.

Неожиданным образом увязанные эти мысли в один момент развеяли все ночные мысли и страсти. Только осталась одна мстительная в отношении бывшей жены, за насилие над которой никогда никто не отомстит, потому что некому мстить: Нина о детях и слышать не хотела! И он когда-то не хотел, но к тридцати, и еще чуть раньше, окончательно созрел, потому что начал матереть, ощущать опасность своей работы, страх, уровень риска и эфемерность жизни. Словишь пулю — и ничего после тебя не останется! Никого! Жена? Так жена, как поется в старой казачьей песне, погорюет и забудет про меня…

— Вставай, — Татьяна положила руку ему на лоб. — Остыла твоя горячая голова, утро вечера мудренее, вставай. Георгий осторожно убрал ее дразнящую ладонь: эти игрушки в утреннюю ласку после ночного «динамо» были известны и означали единственное — Татьяна не хотела портить с ним отношения и выбрала неприемлемую для него тактику постоянно подогревать чувства и воображение, но всякий раз ускользать из рук под самыми разными предлогами. Эдакая кошечка с мышью.

Только Георгий сам привык быть котом.

— Отлично, — холодно проговорил он и встал. — Ты сделала выбор в наших отношениях. Я тоже. Люблю, когда у меня развязаны руки. Когда с товарищем по службе связывают только служебные, а не постельные дела.

Вероятно, тогда она приняла это за шутку или за некую месть уязвленного мужского самолюбия и серьезно к его словам не отнеслась. На деле же теперь получалось точно так, как он сказал: Георгий разъезжал по «треугольнику», заводил знакомства с женщинами, любезничал с очумевшими от тоски одинокой жизни в глухих местах агентами Ромулом и Ремом — одним словом, был все время на людях, а Татьяна как опостылевшая нелюбимая жена сидела на хуторе и ждала у окошка блудливого «мужа». Мало того, скоро хозяйство резко прибавилось: бродячая свинья, прибившись на ферму, привела с собой девять полосатых поросят — признак того, что огулялась с диким кабаном, — и хочешь не хочешь, забот у хозяйки прибавилось.

Когда же в конце мая Поспелов наконец купил пасеку, «жена» не то чтобы затосковала, но почувствовала себя обманутой: дачная жизнь на ферме, как корабль, обрастала ракушками и тянула ко дну.

А пасека была необходима как прикрытие: часть ульев выставлена на ферме, а большая часть превращена в кочующую пасеку, которая позволяла в любое время появляться в той части «бермудского треугольника», где было необходимо. Георгий сразу же начал готовиться к выезду на несколько ночей, и заметил, что строптивая, несостоявшаяся любовница ждет этого часа, как муки, ибо выяснилось, что боится оставаться на ферме одна, несмотря на электронную охранную сигнализацию и автоматическую связь.

— Ты жесткий парень, Поспелов, — сказала она накануне отъезда его с пасекой в недра загадочного «треугольника» — Знаешь ведь, что мне будет страшно, и даже душа не дрогнет… Ты всегда так с женщинами?

Он не хотел ни завоевывать ее таким образом, ни тем более пугать, а сказал, в общем-то, правду.

— Не жесткий, а жестокий, — поправил. — Представляешь, в последнюю встречу с женой я изнасиловал ее. Да, а она в меня стреляла. Ничего отношения? А знаешь, кто моя бывшая? «Мисс Очарование» восемьдесят восьмого года, Нина Соломина, помнишь?

Она пожала плечами.

— Нет, не помню… Роковая женщина?

— Они все у меня роковые, — признался Георгий. — Потому что надо мной рок висит. Так спецпрокурор определил. Хорошо, что нас судьба повязала только… легендарными супружескими отношениями.

Татьяна смотрела хоть и недоверчиво, но в глазах таился испуг. Поспелов рассмеялся и похлопал ее по щеке.

— Ладно, не бойся, я скоро собаку куплю. Даже двух, кавказских овчарок. Будешь дама с собачками!

На утро же стало ясно, что заезд с пасекой в Долину Смерти придется отложить на неопределенный срок, поскольку Татьяна приняла шифровку, ключом к которой владел только он сам. Это означало особую важность информации…

Заремба сообщал, что в Петрозаводске внезапно объявились два охотника-медвежатника, исчезнувшие вместе с вертолетом МИ-2 пять месяцев назад.

Требовалось немедленно установить, вернулся ли из небытия егерь, продавший им медведя в берлоге, и срочно выезжать в столицу Карелии, чтобы через местную спецслужбу выяснить, в каком параллельном мире побывали новые и все-таки земные русские люди…

«Новые русские» до этой самой злополучной охоты были людьми малознакомыми, хотя жили в одном городе давно и бизнесом занимались лет по восемь. Надо сказать, что и по роду занятий они были близки: оба когда-то относились к интеллигенции.

Хардиков начинал жизненный путь в милиции, когда еще существовал ОБХСС, дослужился до капитана, а потом его свел с ума один известный художник, заразил тягой к прекрасному, к живописи и поэзии, и он уехал учиться на журналистский факультет. Парень он был симпатичный светловолосый, слегка скуластый, с острым, пронзительным взглядом, что нравилось женщинам и не нравилось преступникам. Эдакий «истинный ариец», баловень судьбы, белокурая бестия.

Журналистом он поработать не успел, началась перестройка, некоторое время занимался издательской деятельностью, в которой наварил первоначальный капитал, и ушел в область прозаическую: стал торговать обувью, организовав частную фирму «Стивал-Карел». К началу памятной охоты Хардиков имел до сорока магазинов в самом Петрозаводске и многих городах России, включая Питер, мечтал открыть свой банк и уже достраивал для него здание в центре карельской столицы. Бандиты его никогда не доставали и своими налогами не обкладывали, поскольку бывший капитан сидел под «крышей» МВД и обувал в итальянские ботинки половину милиции.

Человеком он был смелым, богатым, способным на поступок и никакими комплексами не страдал. Кроме бизнеса с такой же страстью любил охоту, а когда хорошо выпивал, в душе просыпалась зараза, внесенная художником: тянуло к поэзии, причем исконно русской — к стихам Есенина, Клюева, Рубцова.

Благодаря ей они и сошлись со Скарлыгиным, когда встретились на юбилее общего знакомого. Выпивший Скарлыгин встал и, вместо тоста, начал читать стихи Рубцова:

Россия, Русь! Храни себя, храни!

Смотри, опять в леса твои и долы

Со всех сторон нагрянули они,

Иных времен татары и монголы.

Читал со страстью, с душевной болью, до слез, пытаясь пробить силой слова галдящую толщу застолья. Не пробил…

Скарлыгин обликом своим напоминал народовольцев прошлого века борода, очечки, а за ними глаза, полные любви и сострадания к своему народу. По образованию он был геолог-геофизик, но работал корреспондентом в газете долгое время, и направление в бизнесе избрал как бы по третьему пути образовал фирму «Сантехмонтаж», строил канализации, водопроводы, ставил раковины и унитазы. В отличие от Хардикова, едва сводил концы с концами, выкручивался, искал ссуды и страдал от рэкета. Поэтому сошлись они не на бизнесе, а на страсти к поэзии и охоте. На юбилее они уединились, до утра пили водку и читали стихи, пели и плакали, умилялись и покрывались ознобом от повышенной чувствительности и силы поэтического слова. Тут же поклялись: немедленно, как только придут на работу собственные бухгалтера, перевести крупные суммы на памятник Николаю Рубцову в Вологду, — и заодно договорились поехать на медведя. Хардиков накануне купил берлогу.

Проспавшись к обеду, про перевод денег на памятник они мгновенно забыли, но отлично помнили об охоте, поскольку любили ее во всяком состоянии. Хардиков зафрахтовал вертолет МИ-2, посадил нового друга и полетели они в неизвестность.

И вот, спустя пять месяцев, объявились в городе внезапно — причем не только для своих домочадцев, работников предприятий, но и для себя лично. Пришли в себя и обнаружили, что находятся на складе труб, чугунной фасонины и фаянса, принадлежащем Скарлыгину, запертые снаружи на замок и опечатанные печатью банка; за долги фирма полностью перешла в собственность кредитора.

Скарлыгин разорился, пока был на этой странной, длительной охоте. Даже некоторую мебель из квартиры продали с молотка… Пустить в трубу фирму «Стивал-Карел» за такой срок было не так-то просто, хотя и Хардиков понес крупные убытки за время отсутствия. Об исчезнувшем вертолете, двух пилотах и егере у него, разумеется, спросили сразу же, но по-свойски. И он так же по-свойски рассказал, что благополучно подхватили на борт егеря в Нижних Сволочах, взлетели по направлению к Горячему Урочищу, и тут началась болтанка, так что выпить в воздухе было невозможно. Из горлышка же «новым русским» пить не пристало, и они дважды приземлялись на голые вершины сопок, минут на пять: пилоты двигатели не глушили.

И вот когда пришло время приземлиться в третий раз, командир экипажа забеспокоился — что-то непонятное творилось с приборами, будто зашкаливало или вовсе не работало. Бывший геофизик успокоил, дескать, это магнитная буря, а Хардиков приказал все-таки сесть и, пока выпивают и закусывают, посмотреть машину. Приземлились на лысой сопке, от винтов поднялся высокий столб сухого рыхлого снега, и когда он осел, — двигатель на сей раз выключили, — то все увидели, что со всех сторон к вертолету идут какие-то люди в скафандрах, а, может, и в заиндевевших, обросших куржаком капюшонах тут мнения расходились.

Снег был глубокий, поэтому людишки казались маленькими, тонули по пояс. Водки на борту было целых полтора ящика — есть чем попотчевать нежданных гостей, так что «новые русские», уже читавшие стихи, компании обрадовались, сами открыли дверь и еще зазывать стали.

А это оказались вовсе не люди — уроды какие-то! Зеленые, похожие на чертей! Они чем-то брызнули в салон вертолета, как из газового баллона, и все враз полегли, потеряли сознание…

Дальше «новые русские» несли вообще полную чушь, бредятину про летающую тарелку, в которой они потом очутились, про полет на планету Гомос, находящуюся в другой солнечной системе, про открытие внеземной цивилизации и про то, как там устроен мир. Работники прокуратуры и милиции, отлично знавшие Хардикова, не могли поступить с ним грубо и сразу же определять в местную психлечебницу. Его отпустили домой, а разорившегося Скарлыгина с помощью специальной бригады «скорой помощи» отвезли в наркологическое отделение: диагноз был поставлен соответствующий — алкогольный психоз, шизофрения крайней степени, сумеречное состояние. Владелец фирмы «Стивал-Карел» хоть и был по-товарищески предупрежден молчать, что с ним произошло, не послушал советов и созвал пресс-конференцию, где сделал сенсационное заявление. Инцидент получил широчайшую огласку, Хардикова показывали по телевидению, о нем писала вся свободная пресса, начался нездоровый ажиотаж. Но и плевать бы на него: чем бы народ ни тешился, лишь бы не плакал, не ныл, что вовремя не дают зарплаты. Бывший капитан милиции пошел дальше, совершая безумные действия — все свободные деньги в сумме сто пятнадцать тысяч долларов перевел на строительство памятника поэту Рубцову, в магазинах убрал кассовые аппараты и приказал раздавать обувь бесплатно. Стало ясно, что оставлять его на свободе больше нельзя, а уговорить, подействовать невозможно.

Хардикова снова пригласили в прокуратуру, спровоцировали буйство и увезли в наркологию.

Тимоха не умер, хотя испытал полное ощущение смерти — так, как ее себе и представлял. Очнувшись, он увидел перед собой стерильно чистый, матово-блестящий потолок, набранный из металлических плиток, почувствовал, что руки вытянуты вдоль тела и чем-то привязаны. Сразу же подумал, что это операционная: значит, «сломался» на прыжке, скорее всего, повредил позвоночник. Голову вроде бы ничего не сдавливает, шея работает — значит, черепно-мозговой нет. И слава Богу! А то бы ходил потом по деревне, улыбался и фиги показывал, как покровский дурачок Мотя.

Он чуть приподнял голову, еще тяжелую, пьяную после наркоза, — перед глазами закружились какие-то приборы, блестящий металл, мониторы. Похоже, не операционная, а реанимация, где он бывал несколько раз, когда кто-то из десантуры неудачно приземлялся. На душе полегчало — кризис прошел, если очнулся, жить буду! Попробовал шевельнуть позвоночником, двинуть ногой все двигается, пальцы шевелятся. И писать охота — просто смерть!

Мочиться в штаны десантнику, даже прикованному к постели, было «за падло».

Паршивый какой-то, нудно режущий свет быстро утомлял зрение, Тимоха прикрыл глаза и позвал:

— Сестра? Эй, сестрица!

Вокруг была полная тишина, если не считать урчащего звука где-то за головой — видимо, работал холодильник. Конечно, на дворе ночь, и эти сестрицы-сучки либо спят, либо собрались и пьют чай. А ты лежи тут и жди, когда мочевой пузырь лопнет. И ведь еще привязали, курвы!

Он пошевелил запястьем — поддалось, что-то затрещало. Вмиг догадался: распяли липучей лентой. Ну, это тебе не ремень с пряжкой-самозахватом! Через несколько секунд он высвободил правую руку, с левой же просто сдернул завязку и, забыв о позвоночнике, сел…

Сначала, обнаружил, что не голый вовсе, как обычно лежат в реанимации, а обряженный в какой-то тоненький, глухой комбинезон из ткани, похожей на серебристый металл. И нет ни гипса, ни повязок! На ногах же высокие ботинки, очень похожие на десантные, только сшитые из какой-то ерунды в виде фольги от сигаретной пачки.

И кровать под ним — вовсе не кровать, а кресло с мягкой откинутой горизонтально спинкой. Подивиться и осмыслить все увиденное еще не хватало времени да и эмоциональных сил, которые сейчас были прикованы к мочевому пузырю. Мать их так, где тут у них туалет? Хоть бы утку поставили… Он спустился с кресла, и спинка вдруг сама встала вертикально. Пьяно шатаясь, он сделал несколько шагов и на секунду забыл о туалете…

По правую руку от него, точно в таких же креслах, выстроенных вдоль стены, как в «боинге», дрыхла вся группа, все пятеро! Нет лишь пилота Леши и летнаба Дитятева. И помещение реанимационной какое-то вытянутое, округлое, без углов, без окон и дверей, как в сумасшедшем доме. Тимоха потоптался, держась за стеночку, прошел назад, вперед: хрен знает, где этот туалет!

Пока все спят, можно куда-нибудь в угол почирикать, а потом отпереться. И пусть сестрицы промокают тряпками!

Он так и сделал, зайдя за пластиковую тумбу с приборами. Лужа потекла вдоль стены по серебристому рифленому полу в сторону кресел со спящими мужиками — уклон туда был. Испытав облегчение, Тимоха в тот час же вытаращил глаза, предаваясь изумлению. Кипит-твое-молоко! Ну и палата! Не иначе как все побились, может, самолет гробанулся? И всех в Москву привезли, к Склифосовскому. Возили же туда якутскую десантуру после вынужденной посадки, когда мужики и парашюты надеть не успели, переломались. Значит, и их в столицу приперли. Сколько же это без памяти-то был? Дня два?…

Тимоха подобрался к соседнему креслу, где лежал Лобан, одетый точно в такой же комбинезон, потолкал его, оторвал липучки, связывающие руки. Старшой спал и от него все еще воняло перегаром… Но такого и быть не может! К вечеру всяко бы продышался, перегнал бы сивуху из крови в мочу…

— Стоп! — сказал он, осененный внезапной догадкой.

Их же еще только везли в Москву! На самолете! На санитарном! Вон и гул какой-то за стенкой. А самолет — импортный, не советский, пригнали откуда-нибудь в качестве гуманитарной помощи. И комбинезоны эти, видимо, входят в комплект для перевозки раненых… Но кто же ранен-то здесь? Изломанные парашютисты обычно что утюги — так закатают в гипс, будто живой памятник.

Все лежат красавцами, ни одной повязки, ни шины, ничего! И сон у всех странный, как под наркозом. Иначе бы ворочались, храпели, сопели и чмокали.

В следующий миг Тимохе стало нехорошо, заболело под ложечкой от тоски: вспомнил, что перед тем, как потерял сознание, видел каких-то мужичков в скафандрах под деревом, коротеньких и зеленых. Чего-то они суетились, бегали, как муравьи…

Значит, крыша поехала! Причем у всех сразу. Вся группа накрылась, и везут в какую-нибудь психбольницу. А пристегнули всех, чтоб не буянили, снотворным накачали…

Он сел в свое кресло и чуть не заплакал от жалости к себе. Руки увидел, по-прежнему черные, измазанные родной печной сажей, глубоко въевшейся в кожу.

Дома печь развалена, Ольга матерится, ребятишки в грязи ползают… Куда везут? В какой город? И письма не дадут написать. Говорят, дуракам не разрешают, чтобы домашних с ума не сводили… У Тимохи началась вдруг такая смертная тоска — лучше бы не приходил в сознание. Лежал бы себе, как вся гвардия лежит, и сопел в две норки. И не думал бы… Домашняя сажа на руках показалась ему такой дорогой, милой сердцу, что он руки к губам поднес и чуть ли не поцеловал. Не надо смывать! — подумал, — пусть хоть эта частичка родимого крова всегда будет с ним.

А то ведь все свое содрали, трусов не оставили, в какую-то униформу обрядили, паскуды. Грязь же от домашней печи — это не грязь!

— Погоди-ка, Тимофей! — вслух сказал он и слегка оживился. — Если ты думаешь…

Да так складно думаешь, значит, не все потеряно! Дураки-то вовсе не соображают…

Он замолк и огляделся: услышат — скажут, сам с собой базарит. Это первый признак душевного заболевания. Мотя покровский ходит вон и бухтит-бухтит себе под нос.

И руки надо бы отмыть! Отпарить, вытравить всю сажу. Потому что когда ее бережешь, тоже ненормально. Разве умный человек ходит с грязными руками? Разве трясется от умиления над неопрятностью?

Эх, и отмыть нечем! Ни крана, ни раковины. Надо было, когда писал, хоть мочой, что ли… Тимоха поплевал на ладони, потер о комбез — ничуть не посветлело.

Да и чиститься сейчас сидеть, когда летишь хрен знает куда и зачем признак нездоровый. Вроде, слышал, мания такая есть — мания чистоплотности…

— Тьфу! Мать ее так… Не знаешь, что хорошо, что плохо, — забывшись, выругался он. — Ну ты и влип, Тимоха! Удружил тебе шеф!..

Он снова осекся и огляделся — спят. А чего это он говорит сам о себе, будто со стороны видит? Надо контролировать себя, в руках держать, бороться, если в самом деле небольшой завих случился. Поди, пройдет. Вот же, все вижу, все понимаю правильно, осознаю себя, ориентируюсь в пространстве, по полу хожу — не по стенам. Правда, написал за тумбу, так от нужды! Гады, хоть бы сортир сделали в этой труповозке, буржуи проклятые…

Вообще-то разобраться — почти здоров. Наполеоном себе не кажусь, твердо знаю, что я — Тимофей Трофимович Алейский, парашютист из авиалесоохраны, живу в селе Покровском, имею жену Ольгу и двух девок, Наташку и Олеську. Одной пять, другой четыре года… Сам родился в семидесятом году, третьего декабря, кончил десятилетку, отслужил в рязанской воздушно-десантной дивизии, пятьдесят семь прыжков сделал…

Да с мозгами-то все в порядке! Никаких сдвигов! «Мороз и солнце, день чудесный!

Еще ты дремлешь, друг прелестный. Пора, красавица, проснись!..» Это Пушкин.

Семью девять — шестьдесят три. Площадь круга — два пи эр в квадрате. Брат Колька — тракторист, пьет, паразит. Сестра на Украину уехала с мужем и теперь за рубежом оказалась, за границей — ни слуху, ни духу. Живая ли?..

Однако в следующий момент взлетевшая было душа снова оборвалась в пропасть, будто при первом прыжке с аэростата: мужичков-то зеленых видел! В скафандрах бегали… Это труба! Как живые перед глазами стоят. Маленькие, с метр, передвигаются странно, как инвалиды, с раскачкой. Не приснилось же! Видел. А если пришельцев начал видеть — кранты, затягивай кильванты, приехали. Был приступ…

Неожиданно темный большой квадрат на стене вспыхнул голубым и засветился — да телевизор же! Вот пошли титры… Да это же фильм «Белое солнце пустыни»! Ничего сервис. Должно быть, чтоб больные нервы успокаивали.

Федор Сухов шел с чайником по пескам, с бархана на бархан. Сейчас Абдуллу найдет, закопанного по горло, водой нацоит… Все помни)!

— Тим? Тимошка? — вдруг послышался за спиной слабый голос, заставивший вздрогнуть. Спина заледенела — будто с того света говорят. Не оборачиваться! Не реагировать! Пусть хоть черти лохматые выползут!

— Тимофей, мы где вчера так надрались? Что-то забыл… Кто раскошелился-то?

Фу, блин! Да это же Лобан очнулся! Тимоха резко обернулся — старшой боялся тряхнуть головой, лишь глазами хлопал, как кукла.

— Дай водички, Тима…

— Где я возьму? — проворчал Тимофей. — Водички ему…

— Сходи на колодец… Холодненькой…

— Разбежался!.. Башку-то свою подыми, посмотри, где мы.

— А где мы? В вытрезвителе, что ли?

— Ага! — зловредно протянул он. — В вытрезвителе! Хмелеуборочная подобрала!

— Тебя-то за что?

— Балда, в самолете мы! Летим!

Лобан помолчал, помыслил, предположил:

— Не помню… Меня что, пьяного погрузили? И Дитятев согласился?.. Придется фуфырь поставить…

— Поставишь. Вставай, погляди кругом. Самолет-то не наш. Санборт пригнали, импортный. С телевизором вон.

— А я думаю, что там горит на стене… Куда это нас?

— В дурдом, куда, — слегка взвинченный тон в общении среди десантуры считался хорошим тоном, ребятишки-то все крутоватые…

Тимоха чувствовал себя уже хозяином положения, эдаким «старожилом» в брюхе урчащего, как холодильник, аппарата. Успел кое-что обдумать, понять…

— Слышь, Тим, — Лобан с трудом сел. — В самом деле, куда летим-то?

— Сказал же, в психбольницу. Куда еще нас?

— Кончай балдеть… Почему?

— Потому что ты — дурак. Напился до чертиков.

Старшой только простонал, попробовал собраться с мыслями — не вышло. Матюгнулся обреченно.

— Тебя сопровождать послали?

— Ну! До Москвы!

— Теперь из летной книжки талоны выстригут, — отчаянно проговорил Лобан. — А мне до пенсии — три года…

— Жрать меньше надо было! — подзадорил Тимоха.

— Слышь, Тимоха, — воющим каким-то, волчьим голосом протянул старшой. — Я ведь и правда чертиков видел. Будто повесился на сосну, а подо мной бегают. Зеленые…

Тимофей незаметно и облегченно перевел дух: значит, не один видел! Вдвоем уже легче, можно биться спиной к спине…

— Рожки-то были? Хвосты?

— Не-а… На них одежа… Как у нас защита. И будто вместо касок гермошлемы.

Рожи мерзкие, зеленые…

— Во-во! Белая горячка! — определил Тимоха.

— За чей счет самолет-то наняли? — вдруг спохватился Лобан. — Мне же за такое лечение за всю жизнь не рассчитаться. В Москву! Ничего так… Мог бы в Петрозаводске спокойно подшиться. Или закодироваться. За каким фигом в Москву, Тим?

— Давай поднимать остальных! — распорядился тот. — Хватит дрыхнуть.

— Кого — остальных? — с опаской и не сразу спросил старшой.

— Десантуру. Ты оглядись, оглядись. Вся группа с тобой.

Лобан сполз с кресла, механично переставляя ноги, поплелся по салону. Глазел с любопытством и страхом, как на покойников, и врубался трудно, со скрипом в мозгах.

— Тимоха… А мы все — живые? Или… того?

— Пока я мыслю — я живу! — вспомнил тот. — Великие так говорили. Все. Ничего не мыслю, — признался старшой. — Ладно, меня на психу. Ну еще Азария… Молодняк-то куда? Зачем? Пашка только женился, в рот не берет… Почему, Тимошка? Ну, ты же всегда по трезвяку! Ты-то все помнишь!

— Однозначно, в дурдом! — Тимофей потряс тяжелую богатырскую тушу Азария — бесполезно. Запечатал ему ладонями рот и нос.

— Зачем?..

— Затем, что все тут чертиков видели, маленьких и зелененьких! Вот разбудим и спросим. Буди!

Старшой, как обычно в таких случаях, почувствовал острое желание действовать и руководить.

— Подъем! — заорал он и стащил на пол сначала Шуру, потом Игоря. Растряс, растолкал, полусонных поставил на ноги. Наконец, заворочался и замычал Азарий, лишенный кислорода, разлепил глаза. Молодожен Пашка от суеты и голосов проснулся сам, сел, принюхался и вдруг сказал совершенно трезвым, нудноватым голосом:

— Мужики, ну кто опять в штаны наделал? В одной казарме с вами спать невозможно.

Опять вонища…

И тут началось — где, почему, зачем? Хлопали глазами, вертели головами, щупали себя, металлические стены, глазки приборов. Тимоха объяснял популярно — кто верил, кто сильно сомневался, а кто и вовсе отрицал, что палата салон санитарного самолета.

В том, что видели зеленых мужичков под деревьями, признался один только Азарий.

Рассказал откровенно, без утайки; остальные, включая Тимоху, напрочь отрицали чертей. И терялись в догадках, каким образом угодили в эту камеру без окон и дверей.

А Тимоха-то сразу понял, что зеленых мужичков видели все без исключения! Темнили только по своим соображениям, чтоб за дураков не приняли. Это Лобану с Азарием все равно: они и так были на грани белой горячки — что им не признаваться!

Горлопанили почти час и даже немного развеселились, что хоть и оказались в заднице, но зато всей группой, как на пожаре. Плевать на этих уродцев, что под деревьями чудились!

Потом всем скопом навалились на Тимоху, разобравшись, что он очнулся раньше всех, а может, и вовсе не спал, хитрецтрезвенник.

— Откуда мы здесь взялись? — орали. — Кто сюда посадил? И насколько?

— Пошли вы! Не знаю! — решил не отделяться от коллектива Тимоха. Меня тоже одели, как вас, обули! И в такое же кресло закопали!

— Мужики! — вдохновился Лобан. — Тимоха — ментяра! Стукач! Давно подозревал!

Давно! Почему не пьет никогда?.. Ах ты, козел!

— Ах, падло! — громыхнул Азарий и буром пошел на Тимоху. — Своих корешей заложить? Куму десантуру сдать?!.

Он после армии с годик посидел в тюрьме за хулиганку и считался мужиком бывалым и невероятно честным — век воли не видать! И если уж Азарий взорвался и слово молвил — чистая правда…

Тимоха вновь ощущал себя почти здоровым, попятился к стене, вжался спиной, изготовившись драться со всей командой — десант умирает стоя! Что с них взять — дураки же! Толпа во главе с Азарием приблизилась вплотную: кто в каратистской стойке, кто в боксерской, кто выбросил руку, чтоб схватить за шею, как в вольной борьбе. Зека Азарий по-кошачьи держал перед собой руку с двумя растопыренными пальцами — фазы замкну! Тимоха выставил защитный блок и больно ударился локтем о металлическую стенку, замозжило руку, задергало, будто ток пробежал…

Да чего это они, полудурки? Глаза вытаращили, рты разинули… И глаза устремили куда-то мимо Тимохиной головы…

За спиной что-то тихо зажужжало и зашевелилось…

И спиной же он ощутил бесконечную пустоту, открывшуюся сзади…

Как зачарованный, он медленно повернул голову и оцепенел.

Большой сегмент, из которых состояли стенки этой палаты номер шесть, отъехал в сторону. А за ним обнаружился приличный овальный иллюминатор с выпуклым стеклом.

Где-то на высоте пояса…

За стеклом была звездная чернота ночи. И больше не требовалось ни разборок, ни объяснений, ибо, единожды взглянув в эту бездонную пропасть, все становилось предельно ясно, как божий день.

За бортом медленно плыл открытый космос.

И планета Земля хоть и была далеко, хоть и выглядела не крупнее школьного глобуса, но все еще четко различались на ее поверхности материки и крупные острова, разбросанные в голубом океане…

Поспелову очень хотелось увидеть пострадавших «новых русских» воочию, побеседовать с ними, попробовать из полного бреда выстроить хоть какую-нибудь логическую картинку, однако он не имел права раскрываться и вступать в контакты с кем бы то ни было, кроме сотрудников спецслужб, и то под другой фамилией и легендой. В Петрозаводск он, якобы, прибыл из Москвы для выяснения обстоятельств, связанных с пропавшим вертолетом и объявившимися «новыми русскими». Командированным из главной конторы на местах обычно лишних вопросов не задавали, обходились шифрованным предписанием оказывать всяческое содействие.

Петрозаводские коллеги думали о происшедшем совершенно однозначно, их выводы полностью совпадали с медицинским заключением, но при этом они никак не могли ответить на вопрос, где же вертолет с пилотами и егерем, которого в Нижних Сволочах не оказалось. Строили предположения, что летчики тоже выпили крепко и заснули в вертолете, а охотники спьяну выбрались из машины и отправились искать берлогу. И потерялись. Проснувшись, пилоты полетали, поискали их и не нашли.

Решив, что «новые русские» замерзли где-нибудь в лесу, сговорились с егерем, и, боясь ответственности, — не старых же русских потеряли, за которых никто не спросит! — перелетели границу с Финляндией и скрылись. В общем, старая песня, слышанная еще от Зарембы.

По другой версии, выдвинутой одним из молодых сотрудников, во время третьей посадки на сопку между «новыми русскими» и пилотами произошел конфликт, потом драка, в результате которой последние были убиты. Вместе сними, возможно, погиб и егерь, а, возможно, и нет. Управлять вертолетом никто не умел или он был поврежден от карабинных выстрелов, произведенных в салоне. Поняв впоследствии, что подобное преступление скрыть невозможно Хардиков это должен отлично понимать, — «новые русские» вместе с егерем, если тот остался жив, замаскировали вертолет в тайге и ушли отсиживаться куда-нибудь в зимовье, пока не прекратится активный поиск. После чего вышли из своего схорона, уничтожили все следы, зарыли или завалили камнями трупы, машину, разработали легенду об инопланетянах, — благо, что слухов о них сейчас хоть пруд пруди, — и с нею явились в свет: если не поверят в сказки, то сочтут сумасшедшими, невменяемыми — какой с них спрос? В эту версию хорошо укладывалось поведение Хардикова, который будто сам стремился попасть в психушку. Да и суть ее казалась более правдоподобной. Егерь, простой деревенский парень, не мог с таким упорством и фантазией разрисовать космические путешествия, мог проболтаться, и потому перед выходом в мир его тоже убрали. Раб и прислужник больше был не нужен.

Поспелов пожелал лично познакомиться с автором этой версии, однако коллеги заявили, что он в какой-то командировке, почему-то замялись, и Георгий не стал настаивать, решив, что это предположение — их коллективный труд, а сказать прямо об этом нельзя, поскольку на «новых русских» ложится тяжкое обвинение. Однако и такая версия Поспелова не устраивала. Он лично осмотрел сарай на окраине города, который использовался под склад и в котором оказались Хардиков со Скарлыгиным (попасть в него можно было довольно легко, не нарушая замков и печатей), исследовал одежду и оружие охотников и ничего особенного не установил. Да, на унтах и одежде нет следов грязи, такое ощущение, что их носили зимой, по чистому снегу, да трудно ли очистить, отмыть? Ствол карабина Хардикова абсолютно чист, у Скарлыгина — со следами свежего выстрела: подавал сигнал из склада, чтобы привлечь внимание сторожа.

Наконец, он прослушал аудиозапись беседы с Хардиковым и Скарлыгиным их лечащего врача, который по просьбе спецслужб заново расспросил охотников о приключениях.

Оба точно повторяли одну и ту же версию, кое-где удачно дополняли друг друга, причем рассказывали со страстью, взахлеб, вспоминая детали, упущенные во время беседы в прокуратуре. По социальному положению, образу жизни, воспитанию, по психодинамике и эмоциональности они относились к разному типу, а тут трещали, будто зачарованные, будто братья-близнецы, связанные духовно в чреве матери.

Спецслужбы давно занимались пропажей вертолета с охотниками и достаточно хорошо изучили личности всех участников происшествия.

На пятый день пребывания в Петрозаводске Поспелову устроили «свидание» с «новыми русскими»: минут двадцать наблюдал через волчок за каждым. Несчастных уже несколько дней кололи средствами, подавляющими возбудимость, но и при этом они вели себя как-то очарованно, счастливо улыбались и ничуть не переживали свое заточение. Будучи совершенно трезвыми, они читали стихи, и, надо сказать, проникновенно, с глубокими чувствами и пониманием поэтической мысли. Если охотники «косили» под сумасшедших, то делали это гениально…

Нетрудно договориться о манере поведения, расписать все по часам и строго соблюдать правила «игры». Но сохранять одинаково мимику лица, характерно для шизофреников гримасничать, ломать пальцы, закатывать глаза не так-то просто.

Они действительно были больны и находились в тяжелейшем состоянии…

Получалось, что Георгий теряет время. Лучше сейчас выехать с пасекой в Долину Смерти, попробовать проследить на месте курс вертолета, определить возможные сопки, куда садились охотники, и поискать разобранные и зарытые части машины.

Труд долгий и неблагодарный, но это лучше, чем смотреть на блаженных сквозь волчок, снабженный оптикой.

В последний день Георгий решился рискнуть и пойти на контакт с «новыми русскими». Из Москвы, по настоянию жены Хардикова, приехал светило-доктор, а с ним увязался какой-то американец, интересующийся фактами контактов с инопланетянами. Доктор, естественно, побеседовал с обоими пациентами, а иностранца пустили только к бывшему капитану, хорошо владеющему английским. К Скарлыгину пошел Поспелов, переодевшись и слегка загримировавшись под американца и прихватив с собой коллегу-«переводчика». На всякий случай беседу устроили в полуосвещенной комнате, где лампа «замыливала» глаза собеседника.

Узнав, что в гости пришел гражданин США, специалист в области уфологии и поиска внеземных цивилизаций, Скарлыгин невероятно обрадовался и стал благодарить президента америки Клинтона за шаги гуманизма и серьезный подход к новейшим наукам в области познания мира и Вселенной, к чему в России всегда относились и относятся наплевательски, а всех свидетелей, очевидцев, тем более вступавших в контакты с инопланетными существами, бросают в психушки и объявляют сумасшедшими. Как и при коммунистах. Около двух часов, заводясь от распиравших душу чувств, бывший геофизик, журналист и предприниматель рассказывал свою эпопею, почти точно повторяя прежние откровения и разве что добавляя все новые и новые подробности.

По его рассказу, после того как их чем-то усыпили в вертолете, Скарлыгин очнулся уже в недрах космического корабля, одетый в блестящий комбинезон из металлолизированной ткани и привязанный к креслу. Его разбудил Хардиков и сообщил, что, кажется, они влипли в историю, попали либо к наикрутейшим бандитам и сейчас из них начнут выколачивать и выдавливать выкуп, либо пилоты хватили лишка и увезли за границу, возможно, в Швецию, и они сейчас находятся в камере как незаконно въехавшие в страну. Скарлыгин же, после тщательного осмотра помещения, пришел к выводу, что это отсек подводной лодки, где он однажды бывал на экскурсии еще в пионерском возрасте. Хардиков согласился, сообразив, что вертолет заблудился, упал где-нибудь на лед Северного моря и их подобрала субмарина, скорее всего, иностранная, потому что все сделано здорово и красиво.

Затем они начали стучать в стены, и тут открылся иллюминатор.

Скарлыгин хорошо разбирался в астрономии и все сразу понял. К тому же вспомнил существ в скафандрах, бредущих к вертолету. Они ничего не испугались, напротив, стали с интересом наблюдать, как выглядит вселенная, запоминать расположение огромных планет, которые изредка проносились неподалеку, изучать иные солнечные системы; в стену был встроен огромный телеэкран, с которого постоянно вещал гид-инопланетянин по имени Роо. Вид у него был неприятный, однако скоро привыкли, как, например, человек привыкает к виду змей, черепах и крокодилов. У них была возможность с ним беседовать, выдавалась немедленно любая справка, ответ на самый, сложный вопрос.

Таким образом, через два месяца по земному времени корабль прибыл на планету Гомос. Выйти из отсека было нельзя из-за совершенно иной газовой среды на планете и неприемлемой для человека особой формы энергии. Что-то вроде сильнейшей радиации. Специальный отсек корабля и все системы жизнеобеспечения землян заряжались только в солнечной системе Земли, и поэтому «новые русские» путешествовали по Гомосу как бы в привычной обстановке своего модуля, который отсоединялся от летательного аппарата и вместо иллюминатора открывался над головой прозрачный купол. Гомос цветущая планета, чем-то напоминающая природу Канарских островов, там нет мирового океана и суша представляет собой тысячи мелких материков, связанных воздушными дорогами. Форма жизни там не белковая, а кварцевая, образцы которой встречаются и на земле в виде растений, живущих в гейзерах. Температура воздуха — выше двухсот градусов по Цельсию. Разумных существ несколько видов: кроме людей с зеленым цветом кожи есть голубые и черные, очень похожие на негров. А социальное устройство жизни можно определить как форму построенного коммунизма, где давно уже не помнят и даже не представляют себе никакого неравенства. Однако никто там не отдыхает, не блаженствует под солнцем, все работают, сколько хотят, не имеют понятия о семье, детей воспитывают в специальных учреждениях. Можно сказать, это общество высочайшего сознания и полной свободы личности.

После экскурсии по Гомосу модуль вновь присоединили к кораблю и полетели на Землю.

— Каким же образом вы оказались внутри склада? — спросил Поспелов через переводчика. — Где приземлился ваш корабль?

— Я сам попросил Роо поместить нас куда-нибудь в нейтральное место, чтобы не шокировать никого, — признался Скарлыгин. — Мы предполагали, что в России нас не поймут.

— Вас перемещали из корабля в беспамятном состоянии?

— Это не беспамятство! — с жаром сказал космический путешественник. Это необходимый для адаптации сон. Там же иной счет времени! И такое расстояние!..

Если бы не этот специальный сон, мы бы до Гомоса никогда живыми не долетели.

Старость съела бы организм за три-четыре дня. Нас как бы законсервировали на время полета, понимаете?

— Разумеется! — серьезно сказал Поспелов. — А скажите: как вы считаете, с какой целью пришельцы с Гомоса устраивали для вас эту экскурсию? Хардиков зафрахтовал космический корабль?

— Даже у Хардикова бы не хватило денег, — не смутился Скарлыгин. Одно питание чего стоит. В одном тюбике — все, полный баланс веществ, витаминов. А вкус!

Потрясающий вкус!.. Гомосоны избрали нас для особой миссии.

— Пилоты вертолета и егерь не годились для нее?

— Я тоже спросил об этом Роо… Пилоты наши вообще не годятся для подобных вещей. Гомосоны ищут особое состояние духа и устройство разума. Прежде чем избрать, они снимают информацию, делают что-то наподобие фотографии подсознания.

Да, на таком вот уровне.

— Если не секрет, господин Скарлыгин, что это за миссия? В чем заключается?

По поводу миссии «новые русские» раньше и словом не обмолвились. Похоже, скрывали, и Скарлыгин признавался сейчас впервые, видя перед собой специалиста из США.

— Земляне встали на порочный путь, — заявил он. — Человечество в унынии и движется к хаосу. Мы обязаны сказать об этом! Внедрить надежду, что человеческий разум — не единственный во вселенной, что есть более высокие его формы! И тем самым приостановить заболевание, избавить людей от комплекса исключительности. Мы же — нижайшая форма! Примитив! А как мыслим о себе?! Но по сравнению с гомосонами — пингвины: разучились летать и бродим толпами по льдам. С одной мыслью — набить желудок, накопить жир, чтобы перезимовать и отложить яйца. Все! Нас избрали, чтобы мы донесли это человечеству, внушили ему, что далее нельзя идти по такому пути. Но чтобы просветлить сознание землян, бесполезно писать, кричать… Из моих трех профессий самая подлая была — журналист! Мы все время обманываем человечество и гоним его к хаосу! Будь проклят час, когда я взялся за перо!

— Каким же образом можно донести… такую сложную информацию? спросил Георгий. — Вам открыли способ… новый способ ее передачи?

— Способ старый: душа в душу, без всяких посредников. Только так можно открыть глаза человеку. Вот вы после беседы со мной увидите всю мерзость человеческого бытия и не захотите жить, как пингвин. Впрочем, это меньше всего касается лично вас. Потому что, поверив во внеземной разум, вы уже отказались от земных пороков. Иначе бы не занимались уфологией. Участь народа Америки не так печальна, а вот России!..

Скарлыгин резко замолчал, закаменело, на какое-то время стало неподвижным лицо, и Поспелов увидел слезы, бегущие и под очков. Он не стал поторапливать, выждал время, позволив собеседнику самому продолжить мысль.

— А вот участь России… плачевна. Хардиков спрашивал их о судьбе нашего народа… Нас ожидает цепь крупных катастроф, в том числе на химических заводах и ядерных объектах. Мы не можем контролировать то, что создали, благодаря детскому сознанию, которое бывает иногда гениальным. И все-таки остается детским. Нельзя доверять чистому ребенку, неопытному существу пользоваться спичками… Гомосоны очень нежно относятся к России, но помочь ей, спасти ее не в состоянии. У каждого народа своя судьба… У России она светла и печальна.

Пришла наша осень, улетели русские птицы счастья на юг. И скоро наступит ядерная зима. Увы, и к этому нам следует привыкнуть. Мы народ-жертва, чтобы спасти все человечество на земле. Наш пример просветлит сознание всего мира! Потому что нет другого народа, так глубоко чувствующего, с такой сильной и печальной поэзией, с такой безрассудной жаждой к самопожертвованию.

— Что же станет с моей страной? — воспользовавшись паузой, спросил «американец» Поспелов.

Скарлыгин вдруг оживился, в глазах мелькнула надежда.

— Я вас очень прошу! Передайте своему президенту… еще не все потеряно. Пусть действует смелее! Возможно, удастся взять под контроль ядерные вооружения, атомные станции. Мне известно, ваша страна давно вступила в контакт с гомосонами и разрабатывается совместная программа выживания человечества. Возможно, вы об этом не знаете, это сверхсекретная программа. Пусть ваш президент через ЮНЕСКО или еще как-то призовет Россию к покаянию, к смирению! Наш русский гонор сейчас идет во вред, приближает гибель. Настоящий патриот сейчас тот, кто смирит гордыню!

— Это все опять касается России, — слегка надавил Георгий. — Что же будет с моей Америкой?

Скарлыгин вдруг слегка даже озлился, будто гнев промелькнул в глазах.

— Вы особенно тоже не радуйтесь там у себя. Вам тоже достанется! И ваш Клинтон об этом информирован гомосонами.

— Возможно, однако я ничего не знаю! Ведь программа строго засекречена.

— Южная Америка станет жарче Сахары в ближайший десяток лет, — с долей злорадства проговорил Скарлыгин. — А в Северной можно будет жить человеку лишь на территории Канады, и то в ее северной части. Но вы люди предприимчивые, предусмотрительные… Извините, это не гуманно, но я вас тихо презираю в глубине души. Потому что очень люблю Россию. Мою милую Россию и свой безумный народ с детским и чистым сознанием. «Взбегу на холм и упаду в траву. И древностью повеет вдруг из дола! И вдруг картины грозного раздора я в этот миг увижу наяву!»…

Он резко и безудержно заплакал, слезы буквально брызнули из глаз, оросили аккуратную бороду. Скарлыгин сорвал очки, спрятал лицо в руку, согнутую в локте, будто обиженный школьник за партой. Наблюдавший за встречей через специальный волчок врач вбежал в палату с двумя санитарами, которые схватили несчастного за руки. Он стал вырываться, не хотел получать укол.

— Извините, господа, — сказал врач. — Я должен прервать встречу. Сейчас пациент начнет буйствовать. А это зрелище не из приятных.

Поспелов согласился и покинул палату. Впрочем, и так было все ясно, и оставаться здесь больше не имело смысла…

Безусловно, охотники переживали тяжелую форму шизофрении. Судя по видеозаписи, сделанной во время встречи Хардикова с настоящим американским уфологом, владелец фирмы «Стивал-Карел» находился в таком же состоянии, говорил почти те же слова, высказывал аналогичные просьбы, и даже финал свидания практически повторился.

Хардикову также сделали укол, чтобы предотвратить буйство, вызванное крайним нервным возбуждением и… чтением стихов.

Россия! Как грустно! Как странно поникли

И грустно

Во мгле над обрывом безвестные ивы мои!

Пустынно мерцает померкшая звездная люстра,

И лодка моя на речной догнивает мели.

В дополнение версии «молодого сотрудника» можно было добавить следующее: да, так все и случилось. «Новые русские» в ссоре застрелили пилотов и ушли отсиживаться в зимовье, где разработали и отрепетировали спектакль полета на планету Гомос.

Но психика, перегруженная фантазиями и сознанием тяжести совершенного преступления, не выдержала. Они незаметно для себя уверовали в собственный вымысел. Такое случалось в криминалистической практике, когда преступник заучивал оправдательную версию и начинал верить в искренность плодов собственного воображения. В данном же случае сработал эффект замкнутого пространства в зимовье, полная безвестность, что о них думают в обществе, ищут ли, и повышенная чувствительность к художественному слову, которая обострилась еще в оторванности от мира.

Если говорить языком верующего человека, за смертный грех и нарушение заповеди — не убий! — Господь наказал их, лишив разума и духовного здоровья.

Легко было поверить в эту версию, но в душе у Поспелова после этой командировки в Петрозаводск остался некий сторожок, вызывающий сомнения и ощущение странности изобретенной горе-охотниками фантазии. Конечно, оба начитались в свое время «космических» романов, потом насмотрелись фильмов о звездых войнах и прочей дребедени, от которой можно сойти с ума, не выходя из квартиры. Однако в откровениях «новых русских», действительно любящих поэзию и Россию, сквозил какой-то пораженческий дух, преследовал призрак гибели, катастрофы, что было не характерно для патриотического сознания. Логичнее было бы услышать от них о торжестве русского гения, о будущем процветании России.

Впрочем, какой светило-доктор разберется с человеческой душой и его разумом после божьего наказания? Что тут искать закономерность и логическую связь?

Кстати, врач из Москвы практически полностью подтвердил диагноз, установленный местными психиатрами. И все-таки, и все-таки… Перед отъездом Поспелов попросил коллег достать сборник стихов Николая Рубцова, которого не читал никогда и только слышал когда-то рассказ об убийстве поэта женщиной. В дороге читал, иногда останавливался, и неожиданно ощущал какой-то душевный трепет, странную глубокую печаль, способную довести и до слез, однако при этом испытывал радость, толчки эмоционального подъема, взлет и желание жить. И тут же, по дороге, почувствовал определенное родство судеб его и поэта, вспомнив выстрел Нины и неминуемую смерть, если бы не профессиональный навык.

При всем раскладе появление «новых русских» никак не объясняло пропажу боевой машины пехоты с охотниками-офицерами, самолета АН-2 с десантниками и пограничного вертолета. Предприниматели исчезли в «бермудском треугольнике» последними и первыми объявились. Это могло говорить лишь о том, что причины исчезновения совершенно разные. Вот если бы с «того света» еще кто-нибудь вернулся и рассказал об инопланетянах! Тогда можно было, как говорят англичане, съесть свою шляпу, бросить работу в спецслужбах и остаться на ферме выращивать поросят.

Поспелов возвращался в Горячее Урочище с полной уверенностью, что там все спокойно: дважды в день, утром и вечером, он выходил с Татьяной на связь с помощью портативного аппарата космической связи и не отключал его на ночь, оставляя в режиме дежурного приема. И когда приехал, ничего не заметил ни в голосе, ни в глазах «жены»; она откровенно скучала от одиночества и встретила его, как подобает настоящей хозяйке фермы: в рабочем халате, в сапогах, с ведрами с кормом. Но прежде чем уделить внимание мужу, не спеша вылила в корыто, вытерла руки и обняла пофински холодновато.

— Явился, гулеван! Ну, дали ссуду? Или отказали?

От стихов Рубцова ему казалось, что Татьяна, презрев «легендарные» отношения, вспорхнет ему на руки, обовьет шею, защебечет и заласкается. В конце концов, никто же не стоит в кустах и не подсматривает!

— Дали кредит под семьдесят процентов! — подыграл он. — Живем. Я голодный, корми меня, а не свой свинарник!

— А я сегодня тебя и не ждала! И не варила ничего. Думала, получишь деньги, так дня три еще погуляешь в городе.

— Некогда гулять. Как пчелы?

— Летают твои пчелы, да взятка пока нет.

— Ничего, будет взяток! — пообещал он и пошел в дом.

Вместо еды — а Георгий впрямь проголодался, — Татьяна поманила его в потаенную дверь комнаты, где стояла радиоаппаратура, и включила видеопросмотр. Без слов и комментариев.

Съемка была сделана микровидеокамерой, установленной внутри скотного двора. В инфракрасном излучении, дающем зеленый оттенок, отчетливо просматривалась человеческая фигура. Около минуты она таилась возле стены, затем пробралась к кормушкам, взобралась на перекладину и попыталась поднять доски потолка. Ничего не вышло. Спустилась, прокралась к двери, соединяющей дом и скотник, потянула, убедилась, что дверь заперта изнутри. Ушла к окну с выставленной рамой, выбралась наружу. Раму вставила с улицы. Тут же включилась наружная камера со следящим устройством за движущимся предметом. Человек приблизился к забору, ловко перескочил и направился по склону в сторону от дороги. С земли встал еще один, о чем-то поговорили с минуту и торопливо удалились по клеверному полю. Они пропали из виду, но камера не выключилась, поскольку в зоне ее действия оказалась свинья. Привыкшая жить в лесу, она обладала какими-то собачьими повадками, смотрела вслед ушедшим людям и слушала.

— Почему мне не сообщила об этом в Петрозаводск? — спросил он.

— Не хотела волновать. Ничего же особенного не произошло? засмеялась она. — Может, это любовник приходил, откуда ты знаешь?

— Два любовника, — поправил Георгий. — Что же не открыла?

— Не стучали! Подлецы…

— Скорее всего, к тебе наведались пришельцы с планеты Гомос, пошутил он. — Видишь, зелененькие.

— Пришельцы тоже мужчины! — Татьяна уже не дразнила его, а болтала от радости, что он вернулся. — Но это еще не все. Пришельцы были сразу же после твоего отъезда. А вчера ко мне приезжал еще один и потребовал отдать ему свинью с поросятами или деньги. Я отдала деньги, двести пятьдесят тысяч.

— Ворожцов?

— Да, бывший хозяин. Свинья сбежала, когда он перегонял отсюда скот. И он ее искал… И знаешь, запугал меня тут насмерть. Привидениями, бродячими покойниками, которые приходят из Долины Смерти и просят предать их останки земле. Говорит, приходят и наши солдатики, и немцы. В шинелях, с оружием… Тебе страшно?

— А мертвые немцы говорят по-русски? — вместо ответа спросил он.

— Нет, по-немецки! Ворожцов язык знает на уровне школы, так что больше знаками изъяснялись.

— И он хоронил?

— Говорит, по личной инициативе отработал в Долине три дня и похоронил около двадцати скелетов в одной братской могиле. После этого покойники к нему не приходили.

— Это все? — с надеждой спросил Георгий. — Может, теперь покормишь, в баньке попаришь?

— Покормлю, но тебе сейчас будет не до баньки, — Татьяна подала листок из шифроблокнота. — Сегодня утром я приняла вот такой сигнал. По местной связи.

Думаю, это любовница. Так пусть она тебя и парит в баньке.

Это был сигнал от Ромула, требующего немедленной встречи.

По заданию Поспелова агент Ромул проводила профилактический осмотр населения двух жилых деревень, расположенных на Территории «бермудского треугольника».

Основную массу жителей составляли старухи и одинокие стареющие женщины, растерявшие мужей своих кто в войну, кто по причине пьянства и болезней, не щадящих почему-то мужскую половину человечества. Изработанные, замордованные бесконечными хлопотами и частым горем женщины практически ничем уже не болели, но показывались фельдшеру с удовольствием и между делом откровенничали по душевной простоте и природной словоохотливости. Поспелова интересовало все относительно Долины Смерти в довоенный период, и старухи по этому поводу давали самую исчерпывающую информацию. Попутно с историей страшного места, Ромул выуживала сведения бытового характера, попросту называемые сплетнями.

Одна сплетня показалась агенту любопытной: будто в деревне Шорега к пятидесятилетней женщине Демьянихе приблудился молодой парень, чуть ли не вдвое моложе. Не местный и откуда взялся — неизвестно. На глаза никому не показывается, ведет скрытный образ жизни, и если доведется встретиться кому с ним в лесу, тут же убегает, как зверек. Не охотник, но все время ходит с ружьем по сопкам, что-то высматривает, вынюхивает, особенно пристально следит за туристами, забредающими сюда, чтобы спуститься по речке на резиновых лодках. Старухи считали, что сожитель Демьянихи чей-то шпион, засланный выведать секреты. Когда он бродит по лесу один, то говорит не по-русски, не по-фински и даже не по-карельски. Чудной какой-то язык, непривычный — в телевизоре такого не слыхали.

Каким образом старухам удалось узнать почти все о «шпионе», оставалось загадкой и еще раз предостерегало Поспелова, что это глухое место имеет повсюду глаза и уши и не следует расслабляться даже у себя дома.

По собственной инициативе Ромул отправилась в Шорегу и провела некоторые разведмероприятия. Деревня имела вид не совсем привычный — около десятка домов стоят кучкой, — остальные же разбросаны хуторами по окрестностям. В одном из них и жила Демьяниха, бывшая колхозная бухгалтерша. Нелюбовь к ней местных жителей можно было объяснить просто ревностью, из-за которой и плели всякую небывальщину. Из ревности же и участковому милиционеру сообщили про сожителя.

Думая, что он беглый заключенный, участковый засады устраивал, внезапно среди ночи появлялся в хуторе, нанимал старух последить за домом Демьянихи и ему сообщить, когда незнакомец появится. Все бесполезно. «Шпион» исчезал, как призрак, а сама хозяйка хуторка будто бы разводила руками и клялась, что живет в одиночестве и поблизости ни одной мужской души не замечала. Участковый отступился, решив, что бабкам уже чудится.

Целый день Ромул проводила профилактический осмотр и рассчитала так, чтобы остановиться на ночевку в хуторке, соседствующем с Демьянихой. Агенту было всего двадцать восемь лет, однако по причине отсутствия в этих местах полнокровного мужского населения молодая женщина безбоязненно разъезжала по лесам на «ниве» с красным крестиком. Ночью она хотела пробраться на хутор к Демьянихе и разведать обстановку, однако хуторянка, прослышав о фельдшерице, явилась сама, причем с подарками в виде туеса меда и домашнего масла. И стала зазывать Ромула к себе, доверительно сообщив, что у нее проблемы по женской части. Демьяниха оказалась довольно моложавой особой, подвижной, словоохотливой и с претензией на сельскую интеллигентку. Дескать, что тебе тут у старухи ночевать, к тому же полуглухой?

Поломавшись для приличия, Ромул согласилась — удача была редкая. Дом у Демьянихи был с каменным низом, просторный и добротный, во дворе мотался цепной пес, исходивший злобой.

И в самом доме обстановка была соответствующей — полугородской быт, чистота, старомодные белые чехлы на спинках стульев, вышитые занавески, салфеточки — жилище старой девы. Однако в первую же минуту Ромул обнаружила знак присутствия мужчины в доме — возле умывальника лежал помазок со свежими остатками мыла.

Несмотря не веселость, Демьяниха показалась чем-то сильно обеспокоенной, особенно когда вошли в дом и уселись пить чай.. Болтая доверительно о женских делах, она иногда к чему-то прислушивалась, часто и по пустякам убегала на кухню и постепенно завела такой разговор, словно прощупывала фельдшерицу на предмет ее профессиональных способностей, материального достатка, взаимоотношений с мужчинами и умении держать язык за зубами. Создавалось впечатление, будто хуторянка настойчиво пытается сделать из незнакомой молодой женщины свою подружку.

Наконец, ближе к полуночи Демьяниха осмелилась и сообщила, что в доме находится ее племянник Миша, которого тяжело ранили какие-то бандиты и вообще пообещали убить и спалить дом, если только он заявит в милицию. Они тут же спустились в полуподвальный каменный этаж, где в небольшой комнате лежал раненый. Пуля попала ему в боковую сторону левого бедра, пробила мягкие ткани и застряла в правом.

Сквозная рана левого выглядела неплохо, но в правом начиналось сильное загноение, опухоль и краснота. Как объяснила Демьяниха, несчастье произошло четыре дня назад, она сама делала перевязку и пыталась выдавить пулю, сидящую возле тазобедренной кости. Похоже, тогда и внесла инфекцию. Корнцанга, специального инструмента для извлечения пуль, в сумке Ромула конечно же не оказалось. Пришлось доставать обыкновенным пинцетом, предварительно расширив рану. Разумеется, все под местным наркозом. Демьяниха оказалась хорошим ассистентом во время операции, которая длилась вместе с чисткой и обработкой ран около двух часов. Раненый попросил оставить ему пулю на память, и Ромул пообещала, однако вколола ему морфий, усыпила и не выполнила обещания.

Теперь эта пуля лежала на ладони Поспелова. Без всякой экспертизы можно было определить, что выпущена она из американской армейской винтовки М-16. Вместе с пулей лежала микрокассета с пленкой: Ромул сделала несколько фотоснимков раненого «племянника» Миши и «тетки» Демьянихи.

Где и за что Миша нарвался на пулю, оставалось загадкой, разгадать которую и предстояло теперь Ромулу, подрядившейся тайно лечить раненого до полного выздоровления. Сильно смущал вид оружия, весьма редко попадавший в руки бандитов. Поспелов вернулся со встречи с агентом уже под утро и застал Татьяну не в ночной сорочке, а в легком бронежилете и с автоматом в руках. «Жена» храбрилась, пыталась даже смеяться, но вид при этом был напуганный и крайне возбужденный. По ее рассказу, ровно в двенадцать ночи на улице послышался душераздирающий визг, вой, жуткие стоны и мольбы. Татьяна выглянула в окно, потушив лампу, и увидела, что клеверное поле охвачено зеленым сиянием, а по нему бредут скелеты в полуистлевших шинелях и полушубках, в немецких касках и шапках-ушанках, с автоматами и ржавыми трехлинейками. Они шли и кричали на разных языках: просили схоронить их останки в земле, проявить гуманность, избавить их от вечного блуждания и дать покой хоть на том свете. Татьяна вооружилась и, запершись в доме на все засовы, сделанные еще Ворожцовым, не отвечала. Тогда началась страшная стрельба! «Жена» отчетливо видела, как скелеты бьют очередями от живота, стреляют прицельно из винтовок по окнам и стенам дома, но почему-то не вылетело ни одного стекла. Зато треска и грохота было как на войне. После огневого налета скелеты стали опять повторять свои просьбы о милости и грозить, что не дадут спокойно жить, если живые не похоронят мертвых. Потом они развели костры и стали варить пищу в котелках, причем все вместе: русские и немцы.

Сидели группами, ели, пили и снова стреляли. Шабаш этот продолжался до половины четвертого утра, примерно до третьих петухов. Затем солдаты потушили костры, разобрали оружие из пирамид и ушли в сторону Долины Смерти.

Поспелов ощупал лоб Татьяны — температуры не было. Он попытался отвлечь ее, развеселить, но «жена» неожиданно сломалась, бросилась ему на грудь и заплакала, бормоча, что больше никогда не останется на ферме одна.

Кто-то хотел запугать новопоселенцев, причем способом весьма дорогим и оригинальным. Послать ряженую толпу да еще с оружием, чуть ли не четыре часа разыгрывать перед домом спектакль — удовольствие не дешевое. Поспелов тут же осмотрел стены дома — ни одной пулевой пробоины! Значит, стреляли холостыми.

В «бермудском треугольнике» начинало пахнуть порохом…

Но странное дело: на клеверном поле не нашлось ни единого следа от толпы скелетов! Ни кострищ, ни остатков одежды — Татьяна рассказывала, будто шинели рассыпались на глазах, — ни одной стреляной гильзы! Тогда Поспелов бросился в потаенную комчату, куда выходил пульт управления охранной сигнализацией.

Обзорная видеокамера в эту ночь включалась дважды — когда Георгий уезжал на встречу с Ромулом и когда возвращался назад. Иных движущихся предметов ни на дороге, ни на подступах к дому, в том числе и на клеверном поле, отмечено не было. Камера срабатывала, даже когда сильный ветер раскачивал куст…

Похоже, у Татьяны сдавали нервы. И это после месяца жизни на ферме. Если так пойдет дальше, придется сворачивать операцию и «продавать» ферму другому «фермеру» или каким-то образом «разводиться» с Татьяной и «жениться» на другой.

К примеру на агенте по кличке Ромул, которая хладнокровно, чуть ли не с помощью кухонного ножа делает довольно сложные операции и не боится одиночества.

Он не стал усугублять ситуацию, и словом не обмолвившись о профессиональных качествах младшего опера, наоборот, успокоил, приласкал, напоил чуть ли не насильно валерьянкой, унес на руках в спальню и уложил в постель. И сам заснул рядом, забыв о хозяйстве и непроявленной микропленке, полученной от Ромула.

После сна «жене» заметно полегчало, и она сама сделала предположение, что ночной шабаш скелетов — не что иное, как галлюцинации, вызванные впечатлительностью.

Бывший хозяин фермы вложил в подсознание некий пунктик, загнал страх, рассказывая о приходящих из Долины Смерти непохороненных солдатах. Ночью же, в одиночестве, при «благоприятных» условиях, эта бомба взорвалась и неконтролируемое богатое воображение сделало свое дело.

Следовало немедленно пощупать Ворожцова, понять, был ли у него умысел в том, чтобы запугать новых владельцев фермы. Заремба еще зимой делал на него ставки и получил вполне нормальные результаты: бывший главный зоотехник колхоза ни в чем подозрительном не замечен, считался вполне-серьезным человеком, хорошим специалистом и мастером на все руки. Были мелкие грешки: когда поделили колхозное имущество, собрал с местных старух их паи, обещав взамен кому отремонтировать дом, кому вообще построить новый, и некоторых обязательств до сих пор не выполнил. Конечно, мог из жалости к своему огромному труду, затраченному на строительство фермы, попугать семейную пару в Горячем Урочище, тем более знал, что «жена» сейчас одна, а хозяин вроде бы уехал в Петрозаводск за ссудой.

Поспелов намеревался в тот же день съездить в Нижние Сволочи, где теперь жил Ворожцов, разобраться с оплатой за свинью — слишком много взял! — и заодно расспросить о покойниках из Долины Смерти. Но когда проявил микропленку и отпечатал пробный снимок, мгновенно забыл о бывшем хозяине фермы…

Агент Ромул сфотографировала и оперировала пилота пропавшего самолета АН-2 авиалесоохраны Алексея Ситникова.

Для верности Поспелов идентифицировал снимок раненого и имеющийся снимок пилота — агент запечатлела своего тайного пациента изнеможденным болезнью, со страдальческой гримасой, — и установил полное совпадение.

Теперь был еще один человек, у которого можно впрямую спросить, куда пропал самолет и парашютисты. Только не ясно, откуда взялся пилот: вернулся «с того света» или вообще не уходил с этого, поскольку приблудился на хуторе у Демьянихи в тот же год, когда исчез самолет АН-2. И спросить можно, за что и от кого схлопотал пулю. Не зря бродил по сопкам с ружьем!

Но в лоб не спросишь! Еще неизвестно, что у него с головой: вдруг такой же космический путешественник, как «новые русские». Вся надежда и вся оперативная разработка ложилась сейчас на агента Ромула. Пусть хоть змеей прикинется, пусть в узел завяжется! Пилота Ситникова необходимо разговорить в самое короткое время. Вполне возможно, вся десантура разбрелась по хуторкам, по вдовушкам и живет себе, в ус не дует. И, возможно, между парашютистами и пилотом произошел конфликт, отголоски которого и продырявили альфонса из Шореги. Ходят, ищут друг друга, опасаясь каких-нибудь свидетельских показаний…

Вместо Нижних Сволочей Георгий поехал в Верхние, второй раз в течение суток, причем средь бела дня, что было вовсе нежелательно, однако оставлять Татьяну в одиночестве, хотя бы на два-три дня, было опасно. Чего доброго приедешь, а она объявит, что летала в космос, на какой-нибудь Гомос, где люди живут в построенном коммунистическом обществе…

С Ромулом пришлось разыграть небольшой спектакль прямо в медпункте. Нацеловаться возле приоткрытой двери, за которой, насторожив локаторы, сидела пожилая санитарка, нашептать друг другу всяких нежных и томительных слов, от которых тело охватывало непроизвольное возбуждение, сунуть в трусики письменное задание и маяться, десять раз возвращаясь от порога.

— Ну иди, иди, милый! — с болью и страстью стонала агент Ромул. — У меня столько работы. А вечером еще ехать, в одной деревне тут бабушка заболела. Так что ночью не приезжай…

Вернувшись из Верхних Сволочей, Поспелов подготовил шифрованную депешу Зарембе и отправил по экстренной связи. Татьяна, передавая сообщение, как-то выразительно посмотрела на Георгия, и он мгновенно вспомнил о своем обещании дать добро на приезд «сына» и «тещи».

Благоприятного времени вроде бы пока не предвиделось, напротив, ситуация становилась все жестче, требовала много времени, но в глазах «жены» угасала надежда; она догадывалась, что события в «бермудском треугольнике» начинают закручиваться в тугую спираль. Наверное, поэтому и переживала тоску, усиливающуюся от одиночества, тоску материнскую, и не удивительно, что у нее начинались «глюки»…

Поспелов подал ей шифроблокнот.

— Сочиняй сама, у меня фантазии не хватает!

Наверное, она давно уже сочинила текст, перевела его на язык цифр и мысленно передала в эфир. Она старалась сдерживать чувства, но глаза тихо улыбались и ласкали его лицо.

Забытое в хлопотах хозяйство нещадно визжало на улице и требовало пищи. Поспелов с тоскливым вздохом отметил, что на ферме при его «распутной» натуре лучше всего держать пасеку: поставил ульи весной и гуляй себе на здоровье. Пчелы ни есть, ни пить не просят, жужжат себе да и все… Но что подумают в народе? Пчеловоды здесь считались больше чудаками, несерьезными людьми, лодырями, а не крепкими хозяевами. Пасеками занимались старухи да редкие дедки. Вот когда у тебя по выгону бродит тучное стадо быков, хороший косяк свиней купается в грязи на дороге и сотни две гусей каждое утро спускается из хлева на озеро — тогда можно и пчелками побаловаться в свое удовольствие.

Как всегда, они разошлись спать по своим комнатам, и Георгий уже стал придремывать, когда дверь тихо отворилась и на фоне окна возникло белое приведение с подушкой в руках.

— Можно, я буду с тобой? — попросила Татьяна, щекоча губами ухо. Ее грудь выпросталась из-под низкого выреза крестьянской ночной рубашки и коснулась солнечного сплетения…

Мгновенно вспомнился шифроблокнот с коротким сообщением. Он расценил это как проявление благодарности, как обязательную жертву, мзду. Самец крикнул в нем: возьми ее! Возьми! Пришла сама, приласкалась, захотела…

Сжал кулаки, выдавил сквозь стиснутые зубы:

— Я уже сплю…

— Мне страшно одной, — вдруг призналась Татьяна. — Скоро полночь… Только сейчас он вспомнил о вчерашних ее галлюцинациях, отбросил одеяло, уложил к стенке. — Теперь не страшно?

— Теперь нет, — она угнездилась возле плеча, обдавая шею теплым дыханием. — Всю жизнь мечтала спать вот так, под сильной рукой мужа… Вам не понять, какое это счастье.

— И не удалось? — спросил он, стараясь не поддаваться искушениям.

— Почему же… Четырнадцать месяцев жила под рукой.

— А потом?..

— Мужа убили, — как-то просто сказала Татьяна. — Он был немец, наш разведчик, завербованный еще в студенчестве… Сдали свои. Мне удалось бежать на территорию Восточной Германии, семь месяцев беременности…

— Ты была нелегалкой? — не сумел он скрыть удивления.

— Тогда — я была просто женой нашего разведчика…

— Как сейчас — моей?

— Да, как сейчас твоей… Судьба что ли, работать женой? проговорила она печально и тут же тихо рассмеялась. — И все равно приятно! Знаю, что все не по-настоящему, а приятно. Воображаю себя… Смешно?

В душе сработал сторожок, установленный полковником Зарембой.

— Будем спать?

— Уже засыпаю… твоя сила — это мой покой. Самец поджал хвост, тихо заскулил и куда-то уполз. Осталось чувство собственного достоинства оттого, что сумел сдержать себя в узде. Она казалась ему сексуальной, энергичной, однако не возбуждала диких неуправляемых порывов, как бывшая жена. Была приятна ее доверчивость, ее уверенность в его силе, способности защитить, заслонить от всех напастей, в том числе от собственных духовных, порожденных тоскующим сознанием.

Он и уснул с этими тщеславными мыслями под ее чуть слышное дыхание.

А проснулся от резкого и острого толчка в бок.

— Хватит спать! Слышишь?

— Что? — он прислушался, вытер сбежавшую на щеку слюнку.

— Снова визг и вой! Слышишь?!

Непроизвольный озноб окатил горячую, разогретую сном спину.

— Да это же свинья! — в следующий миг догадался он.

— Слушай! Слушай! А голоса? Человеческие голоса…

Сквозь звенящий многоголосый вой и стон прорывался густой гомон, будто галки кричат! Но почему же слышится человеческая речь?..

Он вскочил, натянул спортивные брюки и отвел край шторы на окне…

На клеверном поле брезжил зеленоватый лунный свет, падающий неизвестно с какой стороны. И в зыбком этом мареве качались и мельтешили драные охвостья человеческих фигур. До призраков было метров семьдесят, склон сопки начинался сразу же за дощатым забором, орущие и воющие скелеты брели под горку, к дому, потрясали оружием, кулаками…

Татьяна смотрела из-за плеча, привстав на цыпочки и прижавшись всем телом.

— Точно так, как вчера, — почти спокойно сказала она. — И время…

Видение притягивало взор, чувства и мысли…

Толпа остановилась неподалеку от забора, закричали вразнобой, по-русски, понемецки и по-фински:

— Схороните наши останки!

— Прикройте землей!

— Спрячьте наши кости!

— Заройте нас в землю!

Георгий стряхнул оцепенение, отпустил штору, стараясь не брякать шпингалетами, медленно отворил раму.

— Принеси ружье, — попросил он. — В углу, за кроватью.

— Может, автомат? — осторожно предложила она.

— Откуда у фермера автомат?

Татьяна достала помповое ружье, вложила в руки. Поспелов отвел штору стволом: скелеты продолжали орать, только более агрессивно, нетерпимо, готовые, кажется, броситься в атаку.

— Такого я еще не видел, — проговорил Георгий. — Бесовщина какая-то… Ничего не пойму! — Камеры не срабатывают?

Татьяна глянула на пульт связи и сигнализации.

— Нет… И вчера тоже…

— Бестелесные существа, привидения… Но смотри, все реально! Можно потрогать рукой…

Колеблющийся зеленоватый свет курился над землей, как туман, скелеты уже бесновались, яростный рев, вой и крики врывались в комнату, резали слух и возбуждали жажду действия.

— А если выйти? — предположил он.

— Нет! — громкозашептала «жена» и вцепилась в руку. — Не пущу! Не знаю, что это, но не пущу.

— Ну что, попробуем старый казачий способ?

— Мне страшно…

— Оттяни штору, — попросил он и вскинул ружье к плечу. — Затыкай уши.

Георгий бил в толпу, выцеливая ближние, крупные фигуры, без разбора: немцы ли в касках, русские ли в расползающихся рваных полушубках. Никто не валился, не падал, и рев не прекращался ни на мгновение. Едва опустел магазин, как загрохотала ответная стрельба, и Поспелов машинально толкнул Татьяну за косяк, сам прижался спиной к стене. Отчетливо слышался характерный чавкающий треск автоматов со свободным затвором типа «шмайсер» и гулкий, хлесткий бой трехлинейных винтовок. Он выглянул из-за косяка: скелеты поливали дом стволов из пятнадцати.

Зрение схватило странную деталь — оружие в руках призрачных солдат держалось твердо, хотя сами они зыбились, не стояли на месте.

И вдруг зеленое свечение на поле завертелось, увлекая скелеты, дробь выстрелов разом опала, стихли все звуки, за исключением долгого, истошного воя. И под этот вой видение свернулось в зеленый шар, подпрыгнуло над землей и стремительно пропало в небе.

— Ты вчера не стреляла? — присматриваясь к сумеречному-клеверному полю, спросил Георгий.

— Нет, побоялась обнаружить себя, — призналась Татьяна. — Думала, если полезут…

— А надо было пострелять… Видишь, хоть и с опозданием, но удрали. Не видишь, убитых не валяется?

— Вроде бы нет… темно. Сходим посмотрим?

— Давай утром посмотрим? — предложил Георгий. — Стыдно сказать, но мне страшно выходить из дома.

— Вчера мне тоже было страшно, — прижавшись к его спине, проговорила она. — Сегодня нет…

Он отставил ружье и неожиданно вспомнил, что нарушил клятву, данную в Москве: не стрелять, не замечать, не помогать…

— Знаешь, за что меня чуть не уволили? — вглядываясь в темноту, спросил он. — Рок надо мной. На операциях не везло. Подниму оружие — сразу труп…

Спиной ощутил, как ее передернуло от зловещей сути его слов. Притиснулась плотнее…

— Вдруг утром выйдем, а там… Упаси Бог!

— Видеокамера не включилась, — успокоила Татьяна. — Значит, на поле нет материального движущегося предмета. Призраки же бестелесные…

— Эх! — пожалел Георгий и хлопнул себя по лбу. — Надо было снять ручной видеокамерой! А я за ружье…

Он затворил окно, плотно задернул шторы.

— Ничего, — успокоила она. — Завтра еще будет ночь…

— Думаешь, каждую ночь станут являться?

— Ворожцов говорил — каждую. Пока не стал ходить в Долину Смерти и хоронить кости. Придется и нам… Кирюша может напугаться. Да и мама тоже…

— Если ума не хватит разобраться — пойдем хоронить, — твердо заявил Поспелов. — Интересно, а почему покойнички до вчерашней ночи не являлись? Стоило Ворожцову предупредить тебя, как они тут как тут. Может, он и покойничков предупредил?

Завтра же спрошу! И завтра же куплю собаку. За любые деньги. Нет, даже двух!

Говорят, собаки чувствуют нечистую силу. Кавказских овчарок! Что-то не верю я ни камерам, ни приборам.

Он долго не мог уснуть, отгонял навязчивый зеленый свет, зафиксированный зрением, прислушивался, но во всей вселенной слышалось лишь тихое дыхание женщины возле плеча. Георгию почудилось, что она тоже не спит, возбужденная мыслями о сыне.

— Если кому-то вздумалось нас пугать, — вполголоса сказал он, — то в чем смысл? Чтобы мы кости прибирали в Долине Смерти? Или чтобы носа не высовывали с фермы?.. Не понимаю. И как можно вообще устроить такой шабаш? Театр теней…

Выйдем завтра, а там…

Она не слышала и ни на миг не прервала легкого дыхания…

Утром на клеверном поле, в двенадцати метрах от забора была обнаружена простреленная ржавая немецкая каска. И не требовалось никакой особой экспертизы, чтобы установить, что пробоина совершенно свежая и оставлена свинцовой ружейной пулей…

Планета Земля оставалась за бортом и медленно превращалась в голубую звезду, скоро потерявшуюся среди других больших и малых звезд…

После долгого, цепенящего страха пришло тихое ошеломление, отнявшее слух и дар речи. Даже для десантуры, привыкшей к небу, к полетам, к прыжкам, пожарам и прочим экстремальным ситуациям, осмыслить себя в космическом пространстве было невероятно трудно. Все походило на сон, на массовую галлюцинацию или уж на чью-то злую, дурную шутку. Мужики таращились в иллюминатор, трясли головами, расходились молча по своим местам, однако возвращались снова — за толстым стеклом ничего не менялось, если не считать, что в рябой от звезд черноте не только медленно угасала и отдалялась Земля, но и лучистое солнце подергивалось мутной дымкой, словно от большого пожара.

Драчливая, занозистая, вечно подзадоривающая друг друга десантура вдруг утратила веселость и впала в уныние, молчаливое и самоуглубленное. Один Азарий продолжал смотреть в иллюминатор, будто в окно вагона, и глаза его только разгорались.

Обычно немногословный, он неожиданно разразился длинной для него речью:

— Сколько веков воду мутили!.. Глотки рвали, мужиков на кострах жгли. А Земля-то — круглая! И вертится. И все в космосе круглое, и все вертится. Да, человек — тупая скотина, злобная. Говорят, Бог создал по образу и подобию… Может и так, только не по своему. Нет ничего в человеке божественного.

Внезапное это откровение, произнесенное в полной тишине, вдруг развязало языки и чувства мужиков. В отсеке поднялся густой, многоголосый мат проклинали все, от летнаба Дитятева до Вселенной и инопланетян, которые, по всей видимости, затащили десантуру на свой корабль в беспамятном состоянии. Впечатление у десантуры сложилось сразу определенное: команду попросту похитили, чтобы ставить эксперименты. Вспомнили, что люди в этом районе пропадают уже не первый раз и никто еще назад не возвращался, и что это дело рук пришельцев из Космоса.

— Не знаю, что тут шуметь? — вдруг спохватился старший группы Лобан, хотя орал и матерился громче всех. — Мы с Азарием видели этих пришельцев. А вы кричите — чертики! Никакие не чертики, обыкновенные гуманоиды. А то — «с перепоя, почудилось»!

Мужики переглянулись, Тимоха мгновенно сориентировался.

— Между прочим, я их первый увидел. Первый прыгал и первый увидел. И Дитятеву по рации доложил: вижу гуманоидов!

Шура с Игорем, а потом и Пашка тут же немедленно признались, что тоже не слепые были и рассмотрели как следует и самих человечков, и космическую одежду, и даже то, что один зелененький был женщиной. На что справедливый Азарий заметил:

— Ну и козлы вы! Нас с Лобаном алкоголиками выставить, психами?.. Ну и десантура пошла, товарищей своих вломить — хлебом не корми!

Тимоха попытался сгладить противоречия и не допускать скандала.

— Что теперь разборки устраивать? Дело прошлое, это все на Земле было. Надо мозгами пораскинуть, что делать будем. И что снами они сделают.

— Да ничего не сделают! — заверил Лобан. — Они же — гуманоиды, значит, гуманные, добрые.

С ним почти все согласились, потому что в газетах об этом много писали и называли гуманоидов даже спасателями планеты Земля, которые никогда не допустят ядерной войны. И вообще о пришельцах никогда не слыхать было дурного слова.

Разве что попы считали их либо выдумкой, либо порождением дьявола, но попам пока в России не особенно-то верили, полагаясь на правду в телевизоре.

Вывод Лобана на короткое время чуть успокоил десантуру, немного прояснило относительно будущего. Молодожен Пашка, в обсуждении не принимавший участия, слегка подпортил настроение и переключил внимание на летнаба Дитятева.

— Чето же он, скотина? Получил от Тимохи сигнал про пришельцев, а нас все равно выпустил? Выпустил, а сам на борту смылся, гад!

— Да, брат, худо дело у тебя, — подначил его Тимоха. — Ты здесь, а шеф на Земле. И наверно, спит сейчас с твоей молодой женой!

— Заткнись! — огрызнулся Пашка. — У самого печка осталась разобранная!

К чему это он сказал, никто не понял. Но Тимохина подколка заметно оживила десантуру, влила новый глоток отрезвляющего напитка.

— Екарный бабай, мужики! — вдруг взвинтился от восхищения Лобан. — Мы ж теперь — космонавты! Да не просто вокруг Земли мотаемся, а летим хрен знает куда! Может, в другую галактику. Нам же потом должны по ордену дать!

— Орден сутулова тебе дадут, — урезал его восторг рассудительный Азарий. — Была нужда болтаться в этом космосе. И неизвестно, когда на базу вернешься. Ни покурить, ни выпить!..

— Да, пожрать бы не мешало! — заметил Лобан. — Интересно, сами они едят? И если едят, сколько раз в сутки?

— Они, может, вообще электронные! — мотнул головой Тимоха. — Роботы какие-нибудь.

Вот и дадут тебе вольт триста восемьдесят на обед!

— Да они же — гуманоиды! — возразил старшой. — Гляди вон, кино наше крутят.

Значит, все предусмотрели. Уж пожрать дадут наверняка. Только когда вот вопрос!

Шура с Игорьком в обсуждении активного участия, по земным меркам, не принимали, чтобы не нарваться: мол, зеленые еще, чтобы вякать. А Паша хоть уже и имел право, но, видно, переживал за молодую жену и помалкивал.

— Надо постучать, пусть открывают кормушки! — сказал опытный Азарий, по-прежнему глядя в иллюминатор. — И правда бы поесть. С утра маковой росинки…

И тут неожиданно в разговор вступил зеленый Шура:

— Мужики… Я, конечно, дико извиняюсь. Но вы себя со стороны бы послушали. О чем вы говорите?! Вслушайтесь!

— Вы же с ума сходите! — поддержал его Игорь. — С нами происходит страшное! Невероятные вещи творятся! Это же не поддается… здравому рассудку!

— Даже если мы вернемся… — чуть не плакал и крепился Шура. — Нас всех упрячут на психу. Спета наша песенка, ребята… А вы — про еду, про вино.

— Нам ни в коем случае не нужно верить в то, что происходит, заключил Шура. — Пусть считается сон. Проснемся — все пройдет сразу. И если когда вернемся… назад, придется молчать до самой смерти.

— А вы чему радуетесь? — спросил Игорь. — Чему вы…

Договорить он не успел, потому что на глазах у всех возле каждого кресла что-то зажужжало и от стены медленно отвалились шесть сегментов, на каждом из которых лежало по большому пластмассовому тубу с двумя поменьше размером в тюбик с зубной пастой.

— Это жратва! — мгновенно определил Лобан, схватив со своего стола туб побольше. — Ешкин кот, вот это ненавязчивый сервис!

Он скрутил крышку и потянул ко рту, но Азарий рявкнул:

— Положи, дура! Накормят чем-нибудь — с параши не слезешь… Эй, вы, со здравым рассудком! Ну-ка взяли и попробовали.

Молодяшки стояли, молчали мрачно. — Кому было сказано? — прикрикнул старшой.

— Вы тут свои земные зековские законы не устанавливайте, — осмелел Шура.

— Между прочим, мы в космосе, — поддержал Игорь. — И порядки должны быть соответствующие.

— Кому не нравятся земные законы, я сейчас того выпущу в открытый космос, — с присущей ему убедительностью пообещал Азарий, даже на секунду не отрываясь от иллюминатора.

— Сам пробу сниму, — заявил Тимоха, снимая конфликт. — Я один раз с голодухи прошлогоднюю сохачью шкуру сжевал — хоть бы что.

Он понюхал из туба, выдавил на ладонь зеленой густой слизи, протер между пальцами, наконец, лизнул. Десантура смотрела с пристрастным любопытством и опаской, как на самоубийцу. Тимоха запрокинул голову и даванул из туба себе в рот, почмокал — что-то будто не понял.

— Эй, ну? — не сдержался Лобан. — Как? Как оно?

— Есть эту заразу невозможно, — трагически заключил испытатель. Хуже гнилой шкуры. Трава травой. Хоть бы кусочек мяса положили, сволочи! Ведь десантуру на свой борт взяли, не вегетарианцев.

— На что хоть похоже? — побаивался еще Лобан. — По вкусу? Пахнет, как ранешная ливерная колбаса…

Тимоха вдавил в рот порцию побольше.

— Если бы как ливерная! — мечтательно произнес с гадливым выражением лица. — А то как… дерьмо. Или голландская тушенка по три восемьсот.

— Я дерьмо не пробовал! — мгновенно отказался старшой.

— Сейчас наешься, — посулил Тимоха. — На всякий случай, мужики, ищите дверь в сортир.

Избавленные от опытов Шура с Игорем стали щупать и простукивать стены, за ними бросились в розыски все остальные, кроме Азария. Если приспичит, а туалета нет, это что же будет на борту?! На земле потом вспомнить будет стыдно. Это же не АН-2, тут на лету дверь не откроешь и не повисишь в свое удовольствие, как летучая мышь…

Сортира не было! Видно, после марсианской этой пищи он и не нужен вовсе, может, перерабатывается без остатка, но от земного-то груза как избавиться? А мужиков, между тем, давно уже всех приперло, и каждый боялся опарафиниться на людях — на земле потом, сволочи, житья не дадут, приколами забодают!

Даже Азарий не сдержался, громыхнул в стену.

— Парашу давай, начальник! А то ваше дерьмо жрать не будем!

На экране телевизора между тем тоже показывали обед: толстый таможенник никак не хотел есть черную икру ложкой и просил хлеба — те же проблемы, что в космосе…

Гуманоиды почему-то никак не хотели проявлять свою расписанную в газетах гуманность. Тимоха тем временем доел содержимое большого туба и переключился на маленькие.

— Ну и гадость! — кряхтел. — Сопли! Самые натуральные!

— А у нас в «мабуте» тридцать банок тушенки осталось, — тоскливо протянул голодный Лобан. — Она хоть и китайская, да все-таки земная.

— В принципе, и к такой пище можно привыкнуть, — сыто рыгая, сообщил Тимоха и уселся в кресло. — Помаешься года три и привыкнешь. Голландское дерьмо же кушаем, ничего…

И подскочил вдруг, будто его снизу шилом кольнуло.

Сидение кресла раздвинулось и обнажился серебристый металлический унитаз, встроенный в единственную толстую ножку.

— Говорю же — сервис! — вдохновился Лобан и набросился на свои тюбики. За ним вся десантура, и ждать не стали, когда пройдет два часа и у Тимохи пойдет процесс.

Космическую жратву умяли в минуту — жевать-то не надо. И оказалось не так уж плохо, как утверждал испытатель. Тут же расселись по креслам, приготовились на всякий случай. Один Азарий, словно часовой на посту, остался у иллюминатора, любуясь звездами и бесконечным пространством.

— Ешь, звездочет! — предложил Лобан. — Да закрой эту дыру на фиг! Когда ее не видно, вроде и жить можно.

Азарий даже взглядом его не удостоил. Между тем обед и индивидуальные сортиры подняли тонус команды на знакомый послеобеденный уровень: Кое-кто уже и дрыхнуть изготовился, откинувшись на спинку, которая тут же норовила принять горизонтальное положение, едва коснешься головой. Старшой балагурил:

— Вообще-то кайф, мужики. Чего бы мы сейчас на Земле сидели? Там пахать надо, все дорого. Тут сплошная халява. Там дома бабы пилят, ребятишки орут… Кстати о бабах. Может, оно того? Может, после обеда из этого кресла девку подадут?

— Губенку-то закатай! — проворчал Тимоха. — Людка твоя узнает головенку-то тебе смахнет. Не смотри что в космосе.

— Да хоть электронную, хрен с ней, — согласился Лобан. — Главное, чтоб как живая была. За электронную-то не смахнет.

— А если гуманоидку подсунут? — с опаской и серьезно предположил молодожен Пашка. — При таком сервисе могут… А они же, сами видали, уроды. Вместо носов грибы какие-то. Я не смогу. Психологический барьер у меня.

— Мне же по фигу! — расхрабрился как всегда старшой, когда дело касалось женщин. — У тебя, Павле, опыта мало еще. Известно же, баб некрасивых не бывает. Бывает мало водки. Мне б сейчас стакан с рубчиком налили, я бы с самой жуткой гуманоидкой поспал.

На экране телевизора Федор Сухов делал перекличку женщин Востока, отчего десантура мечтательно соловела, — Азарий, ты правда, закрой это окошко, попросил Тимоха. — Неуютно как-то, будто черным сквозняком тянет.

— Перетопчешься, — буркнул тот.

— Вот, опять воровские правила, — заметил Шура. — Давай голосовать. Кто за то, чтобы иллюминатор закрыть?

И поднял руку. Но здесь Лобан аж подскочил, хотя унитаз под ним был давно открыт.

— Кончайте вы!.. Я же понял! Понял, зачем нас гуманоиды с Земли выкрали! Понял, японский ты бог!

— Ну? — проявил интерес Азарий.

— Загну! — светился от озарения старшой. — Какая ответственность на нас ложится, мужики? Да мы же самые… Вот это удача! Но и ответственность. Я чуял, они за нами давно охотились. Изучали нас, качество проверяли. Потому что на такое дело каких попало мужиков брать нельзя. Мы же все как на подбор! Что физически, что по развитию…

— Да говори ты! Салабон! — не сдержался Азарий.

— А вы не догадываетесь? — издевался старшой. — Никто не догадывается?.. Это ж как два пальца! Какие они уроды — все видели? Натуральные вырожденцы! На рожах написано.

— И что? — даже Тимоха не стерпел. — Нас взяли, чтобы породу ихнюю улучшить! — торжественно объявил Лобан.

Никто сразу не возразил, осмысливали информацию. И вроде бы не прочь были улучшить породу…

— А на что еще? — подбавил старшой., — Ну скажите вы мне: за каким хреном тащить десантуру в другую галактику? Опыты поставить на нас гуманоиды могли бы и на Земле. Мозги наши изучить, выдернуть какую-нибудь информацию смысла нет. Они умнее, вон как здорово все придумали, когда мы на «Аннушках» еще летаем. Вот я и говорю!

Азарий на минуту забыл про астрономию, глянул на Лобана с уважением.

— Ничего, котелок у тебя варит. Если бы наше тело, нашу красивую плоть с их мозгами скрестить — вот это было бы человечество. По образу и подобию.

Авторитету поверили больше, чем первооткрывателю истины Лобану. Пашка, например, ни на секунду не усомнился.

— Мужики, сразу говорю: я — пас! Я с их женщинами спать не смогу!

— Не сможешь — заставим! — отрезал старшой. — Раз на нас пал выбор подводить нельзя. Гляди, до чего же они страшные… Бабам вообще отказывать не гуманно, а гуманоидкам и подавно.

— Нет, про меня разговора нет! — почему-то стал оправдываться Тимоха. — Я свое отработаю, если надо. Тем более у меня одни девки рождаются. Девка это на Земле плохо: вырастил и в чужую семью отдал. А у них тут класс. Сразу начнут новое потомство рожать.

— А вы что молчите? — задиристо спросил Лобан Шуру и Игоря.

— Ахинею вашу слушаем, — невозмутимо ответил Игорь. — Улучшатели породы нашлись, быки племенные… В зоопарк вас посадят, в клетки! И станут своим детям показывать!

— Да я тебе сейчас глаз на задницу натяну, — зловеще пригрозил Лобан. Вот вы оба будете пахать на гуманоидок день и ночь. День и ночь, поняли? Без обеда! И без молока за вредность! Я вам там устрою черную жизнь, повякайте еще! Самые страхолюдные писаными красавицами покажутся…

Тимоха внезапно спрыгнул со своего горшка, попятился к стене, прикрываясь рукой.

— Братцы… Гляди, братцы… Вылитый же черт!

На торцовой стене, откуда торчали приборы, вдруг засветился большой экран. А в нем сидел зеленый человечек, уже без скафандра и одежды, с рожей гнусной и мерзкой.

— Увазаемые гости! Догогие господа! Мы гады пливетствовать вас на болту когабля, — проговорило чудовище с жутким японско-французским диалектом. Командила желает счастливая полета!

Это был первый в истории человечества контакт с внеземной цивилизацией…

Полковник Заремба был удовлетворен первыми результатами работы разведгруппы в Карелии. Наконец началась какая-то подвижка, появились перспективные направления, в скором будущем способные привести, он надеялся, к развязке карельского узла. Через своих помощников он спешно готовил агента, чтобы посадить его начальником метеостанции на Одинозере, и считал, что таким образом весь «бермудский треугольник» будет перекрыт. Останется лишь время от времени раздражать его, провоцировать на действия и снимать информацию.

Однако он не в состоянии был заниматься только карельским феноменом, поскольку его хозяйство имело широкий спектр деятельности — самолеты падали и в других местах, бывало, исчезали бесследно, по неизвестным причинам взлетали на воздух цеха с вредным производством, взрывались шахты, случались потопы, землетрясения и извержения вулканов. В штате у него работало около полусотни сотрудников и вникнуть в личные дела каждого он не мог физически. Когда однажды утром ему доложили, что на прием по личному вопросу рвется некая мадам Соломина, чья-то бывшая жена, он не стал вникать, зачем и почему, отослав ее к своему помощнику. Тот, похоже, вообще не имел представления о семейной жизни майора Поспелова и тоже каким-то образом отбоярился от привязчивой посетительницы.

Через некоторое время Зарембе опять напомнили о Соломиной, потом еще, и, наконец, к нему заявился полковник Луговой.

— Как у тебя мой кадр? — спросил он о Поспелове. — Не обижаешь?

Заремба расхвалил, расписал достоинства нового сотрудника, отвесил комплимент и благодарность Луговому.

— Ты сильно не радуйся, Александр Васильевич, — урезонил Луговой. — Я скоро Поспелова возьму назад. К тебе чуть ли не месяц каждый день приходит его бывшая жена, а ты не соизволил принять.

— А что она ходит?

— Прими и выслушай, — посоветовал Луговой. — Рассказать тебе — не поверишь. Хотя поверишь. Ты же всякой чертовщиной занимаешься…

Полковник Заремба обещал непременно выслушать мадам Соломину, однако в тот день закрутился и вспомнил лишь вечером. Бывшая жена Поспелова упорно прождала в коридоре и приемной двенадцать часов, боясь выйти из здания: вдруг назад не пустят?

Луговой разрисовал Соломину как «Мисс Очарование», как обворожительную женщину редчайшей красоты, Заремба же увидел перед собой ничем не примечательную особу без всякого макияжа, утомленную, с темными кругами под большими глазами. Зрачки расширены, словно в них закапали атропин. Нервные пальчики не находили покоя…

— Слушаю вас, мадам, — привычным, несколько развязным тоном сказал полковник, впрочем, вовсе не желая ее обидеть.

— Как мужчина и офицер вы обязаны прежде извиниться, — холодно произнесла Соломина. — Я месяц обиваю ваши пороги.

— Простите великодушно! — сменил тон Заремба — ну и штучка, бывшая жена! Не зря он тебя покинул…

— Мне необходимо срочно видеть мужа!

— Бывшего мужа?

— Не имеет значения!.. Я должна быть рядом с ним! Сегодня! Сейчас.

Безотлагательно!

Можно было представить, что станет, если эта своенравная дамочка явится в «бермудский треугольник», где живет мирная пара простых фермеров…

— К моему великому сожалению, такой возможности представить не могу, заговорил полковник. — Ваш бывший муж находится… далеко отсюда. Должно быть. вы помните, чем он занимается? Сейчас он исполняет свои обязанности, иногда с риском для жизни…

— Поэтому я должна быть с ним рядом. Обязана!

Ее драчливая настойчивость медленно выводила Зарембу из себя: видали, явилась, жена! Опомнилась!

— Хочу вам доложить, сударыня… В данный момент у Поспелова есть жена, со скрытым злорадством сказал Заремба. — Не волнуйтесь, она достойная женщина, заботливая хозяйка…

— Но не любящая! — оборвала Соломина.

— Это смелое заявление, но должен вас разочаровать…

— Георгия никто не может любить так, как я!

Она была сумасшедшая! Избалованная, развращенная вниманием, капризная и нетерпимая. Такая жена вообще не годилась для разведчика.

— Поймите, мне все равно, с кем он живет, с кем будет жить. С кем будет… делить брачное ложе. Меня это не волнует. Я просто хочу быть рядом.

— Это невозможно, уважаемая… товарищ Соломина.

— А могу я увидеть его? — нашлась она. — Всего на несколько минут?

— Нет, не можете, — жестковато произнес полковник. — В вашем случае минуты ничего не решат. Ничем не могу помочь.

— Я понимаю… вы отказываете мне даже в коротком свидании?

— Оно просто неосуществимо реально.

Соломина сделал паузу, в глазах возник и затаился тихий огонь решимости.

— В таком случае… Должна вам признаться. Я покушалась на жизнь вашего сотрудника Георгия Поспелова. Я стреляла в него, хотела убить. Это произошло двадцать девятого апреля в моей квартире. Я вытащила у него пистолет из пиджака и выстрелила. Он подтвердит. А в кровати есть пулевая пробоина.

Заремба только усмехнулся про себя — точно, чокнутая дамочка! развел руками.

— Ну и что? Что из этого следует?

— Вы обязаны возбудить уголовное дело. За покушение на убийство. Есть такая статья.

— Я ле возбуждаю уголовные дела. Обращайтесь в милицию, прокуратуру…

— Я стреляла в вашего сотрудника!

— Заявления от него не поступало!

— Потребуйте! И устройте нам очную ставку!

Логика у нее была любопытная, хотя известная. Не мытьем так катаньем отыскать, увидеть бывшего мужа…

— Когда Поспелов, ваш бывший муж, закончит работу и вернется в Москву, я вам гарантирую встречу. Хоть очную, хоть какую ставку. Но пока мы зря теряем время.

— Какой вы… толстокожий, непрошибаемый, — горько вымолвила она. Полковник Луговой совсем не такой, как вы… Скажите, женщина, которая живет сейчас с Георгием — смелая женщина? Способна на самопожертвование?

— Безусловно! Она очень мужественная женщина!

— Кошмар… Как Жоре не повезло. Рядом — мужественная женщина. Ужас.

— Что, плохо? Опять плохо?

— Жалко Георгия. Жить с мужланкой невыносимо. Вы же сказали мужественная?

— Нет, она женственна… Что вы, собственно, хотите? — Заремба начинал злиться.

— Защитить Георгия от опасности. Мне стало известно, в какие дни и часы ему угрожает опасность. А защитить его могу только я. Или женщина, готовая к самопожертвованию. «Ах, какие пылкие слова и речи! — про себя позлорадствовал полковник. — Где же ты раньше была, защитница…» Успокойтесь, сударыня, — однако ласково сказал он. — Его защитят, если он сам не сможет защитить себя.

— Вы в этом уверены?

— Безусловно!

— Но как? Ни Георгий, ни его… женщина не знают опасных дней!

— А вы их знаете?

— Если бы я не узнала — не пришла…

— Составляете гороскопы?

— Нет… Я стала чувствовать, когда его поджидает опасность. Когда и где. — Она посмотрела глазами чистыми и пронзительными. — Вижу картины… И знаю, что так будет! Это картины из будущего! Поверьте мне, я не обманываю. И должна быть с ним, хотя бы в эти часы.

Полковник Заремба занимался разгадкой феноменов, хитросплетениями обстоятельств, отдающих мистикой, одним словом, вещами запредельными и малопонятными, однако слабо верил в способности экстрасенсов, гадалок, предсказателей, и особенно — подобным ясновидящим экзальтированным особам. Прокапризничала «Мисс Очарование», прохлопала, упустила мужа, и теперь правдами и не правдами стремится заполучить назад, купить, провести на мякине, стать нужной, сделать его, зависимым от ее «феноменальных способностей».

Женская логика и способы старые как мир…

— Вижу, не верите мне, — определила Соломина. — Хорошо. Все же очень просто проверяется! Я скажу, что уже было с Георгием, когда он стоял в шаге от гибели.

А вы его спросите, так ли все было. Сейчас я опишу все как было. Сейчас… Это уже в прошлом, поэтому нужно вспомнить.

Соломина откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза. Заремба слышал и не такие россказни, поэтому ждал терпеливо, готовясь опровергать. Опасностей, ставящих под угрозу жизнь фермеров в Горячем Урочище, пока еще не наблюдалось. Иначе было бы немедленно доложено.

— Окно раскрыто, шторы опущены… Балконная дверь! Да, открыта балконная дверь!

— не поднимая век, заговорила она. — Почему-то под балконом вода… Шторы полощатся на ветру… По воде идут люди, много людей. Нет, не люди призраки, мертвецы! Кричат что-то!.. «О, плохи твои дела, мадам, мысленно пропел Заремба. — С головкой непорядок…» — Прошу, закройте рот, — будто очнувшись, попросила Соломина. — Ваши золотые зубы мешают сосредоточиться.

Полковник оценил ее непосредственность: как возможно было прожить с ней целых восемь лет?! Бедный Поспелов…

— Закрыл, — сказал он. — Дышать позволите?

— Георгий стоит на балконе, с ружьем, — снова заговорила она, будто бы находясь в трансе. — За спиной… Не вижу, кто за спиной. Какая-то тень… И мертвецы, мертвецы! Они стреляют! И Георгий стреляет! Битое стекло, женский крик… Ружье упало в воду! Но он жив! Вижу, как стоит за стеной, на руке кровь… Все, больше ничего.

Заремба побродил взад-вперед вдоль стола, склонился к Соломиной, оперевшись на кресло.

— И это все вы так прямо и видите?

— Да, вижу… Только нужно сосредоточиться. Очень сильною. Вам это не понять!..

Трудно и объяснить… Надо почувствовать его, ощутить прикосновение, услышать, как он дышит… И тогда открывается зрение. В ее глазах стояла боль…

— — Может быть, я чем-то смогу помочь вам? — пожалел Заремба Помочь? Устройте мне встречу с мужем! Прошу вас! Хотя бы на несколько часов!..

— Простите, не могу.

— В таком случае, не говорите ничего, — без обиды попросила она. — Вы же сможете срязаться с Георгием и спросить, было ли все, что я видела. Сможете?

— Пожалуй, да.

— Вы сами убедитесь, что я не обманула. Все это было, и я видела.

— Значит, мертвецы шли по воде? И стреляли?

— По воде…

— Считаете, это возможно?

— Не знаю… Наверное, для мертвецов все возможно, — вяло предположила Соломина. — Меня интересует только мой муж!

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете, — выложила на стол несколько листков бумаги из записной книжки. — Когда получите подтверждение — передайте Георгию вот это. Здесь все написано. День, час и место, которых нужно опасаться. Нужно избегать! Особенно вот этот день! Вот, двадцать девятого октября… Двадцать три часа десять минут… Пусть не подходит к воде! Ни в коем случае! Ему ничего не угрожает ни дома, ни в лесу. Но у воды его ждет смерть! Передадите?

— Непременно! Завтра же, с утренней почтой!

— И еще вот, обратите внимание, — она вытащила листок. — Семнадцатого июля, девять часов двадцать две минуты утра.

— Запомнил, — чувствуя себя неуютно, проговорил полковник. — Это не трудно… Не волнуйтесь, я все передам.

— Спасибо и за это… А не могли бы сказать: где сейчас мой муж? Не называйте города, хотя бы в какой стороне? Мне это важно.

— В южных областях, — неопределенно сказал Заремба. — На юге.

— На юге? Странно… Хорошо. Я еще приду к вам. Мне кажется, мы еще встретимся, и не один раз.

— Да, разумеется! — согласился он, провожая к двери. — Буду рад! А кто вы по профессии, если не… тайна.

— Я? Я просто очаровательная женщина.

— И все?

— Разве этого мало? — улыбнулась она и погрозила пальчиком. — И прошу вас, не обманывайте меня больше. Мой муж вовсе не на юге, а далеко на севере. В Карелии.

Ведь правда? Правда! А спрашивала я у вас, чтобы проверить, лжете вы или нет.

Оказывается, лжете. Но я все-все знаю. И скоро к нему поеду. Потому что мужу грозит беда.

Захлопнув за ней дверь, Заремба сунул руки в карманы и бесцельно походил по кабинету. Образ бывшей жены Поспелова и ее откровения оказались навязчивыми даже для привыкшего к чертовщине полковника: голос застрял в ушах, перед глазами, словно навязчивый солнечный зайчик, было ее лицо. Просто очаровательная женщина… И очень скромная! Потом он спохватился, что уже девятый час вечера — уборщица пришла мыть полы, — давно пора домой. Он спрятал бумаги в сейф, подержал в руках записки Соломиной: господи, что делает с бабами собственная дурь! Что имеем — не храним, потерявши плачем… Жила бы с Поспеловым, как за каменной стеной! Детей бы рожала! Тогда бы и была просто очаровательная… Заремба скомкал листки и бросил в корзину. Оказывается, и нынче сходят с ума от любви!

Не все еще потеряно!

Лифт оказался занятым — перевозили мебель с этажа на этаж, кто-то из начальства переезжал. Заремба стал спускаться по лестнице и, минуя третий этаж, вспомнил Лугового. Зайти, что ли, «доложить», что беседа с бывшей очаровательной женщиной проведена, претензии выполнены, и не видать ему Поспелова теперь, как своих ушей!

Луговой был у себя в прокуренном до синевы кабинете: его команда больше всего работала по ночам…

— Ну ты мне и удружил барышню! — сказал Заремба. — Оригинальная дама, мягко говоря, с большим приветом. Про мертвецов рассказывала, до сих пор шерсть на спине дыбом! Идут, говорит, по воде и стреляют. В моего мужа! А муж — в мертвецов.

— Ты береги моего парня, — предупредил Луговой. — В твоей епархии не мудрено, что и крыша съедет… Считаешь, у его… подруги полный бред?

— Раньше ты ее знал?

— Как же, раза два беседовал! Никаких намеков не заметил. Избалованная, конечно, капризная…

— Побеседовал бы сегодня!

— А мы говорили. Не про мертвецов, но… чувствую, говорит, Поспелову грозит беда. Навязчивая идея.

— У меня не стреляют, — засмеялся Заремба. — Ну, если только мертвецы… Это у тебя как на фронте.

— Что Поспелов делает-то? Только не темни.

— Что? На ферме живет, с дамой! Пасеку недавно купил. Поеду к нему медовуху пить.

— А ты бы прислушался к этой барышне, Александр Васильевич, серьезно посоветовал Луговой. — Знаешь, почему все красивые женщины ведьмы? Только потому что красивые. Что-то им Бог дает!..

— Ума бы дал!

— Они умеют предчувствовать. А когда есть у красивой женщины навязчивая мысль — стоит обратить внимание. А ну как правда? Согласен, ума мало, но предчувствие развито — не откажешь. Космос!

— Вот только про космос не надо! — замахал руками Заремба. — У меня от космоса язва желудка открывается… Слушай, за Поспеловым не водилось такого, чтоб умолчать, скрыть какие-нибудь дела? Не доложить и все?

— У кого этого не водилось?

— Когда дело касается личной безопасности?

— Тем более! У нас ведь все разведчики — супермены. Лет до тридцати, пока петух жареный не клюнет, пока пару операций не завалит. Колхозный труд сейчас не в почете, котируется жесткий индивидуализм. Вражеская пропаганда свое дело сделала.

— Понимаешь, старый фермер со страху удрал, а Поспелов ничего, живет, вдруг вспомнил Заремба. — Тишь и благодать у него…

Неожиданно перед глазами всплыло лицо Соломиной — как она медитировала, полулежа в кресле. Мертвецы идут… Ведь и хозяин фермы зимой о каких-то покойниках рассказывал, будто ходил в Долину Смерти хоронить… И балкон у него есть над водой! Правда, тогда лед был на озере и прорубь, чтобы белье полоскать… Откуда ей известно про балкон? Поздно уже, поеду домой, соврал он и торопливо распрощался. — От впечатлений голова лопается. А ну приснится?..

Заремба поднялся двумя этажами выше и зашел к ночной смене связистов. Заказал экстренную с Поспеловым, попросил переключить на свой кабинет. Пока поднимался еще выше, почувствовал одышку, чего раньше не наблюдалось. У своей двери хотел перевести дух, но услышал зуммер армейского полевого телефона кодированной связи…

— Ты мне что про мертвецов не доложил? — будто быв шутку спросил он вместо приветствия. — Только не говори, что они к тебе не ходят.

— Ходят, — не сразу отозвался Поспелов. — Но не много.

— Ходят, все-таки? — трубка в ладони неприятно отпотела. — И стреляют?

— Случается, стреляют…

— Почему скрыл? Почему не доложил сразу?

— Потому что еще не разобрался, чего покойники ходят, — был ответ.

— И по воде ходят?

— В последний раз по воде пришли…

Заремба, не выпуская трубки, перевесился через стол, наощупь отыскал мусорную корзину и сунул руку…

Корзина была пустой. Содержимое ее уже наверняка поедала машина для уничтожения секретных документов…

В тот же день он установил негласное наблюдение за Соломиной, и пара «топтунов», вооруженная техникой и радиосвязью, стала отслеживать каждый ее шаг, звонок по телефону, любую, даже случайную встречу. Воспользовавшись отсутствием хозяйки, оперативники вошли в квартиру и провели тщательный досмотр. Ничего особенного обнаружено не было, если не считать фирменного конверта частного сыскного бюро «Адам и Ева». Соломиной оттуда пришло какое-то письмо, однако найти его не удалось. Оперативники по своей инициативе провели небольшую операцию, в результате которой в их руках оказалась сумочка Соломиной, но и там письма не оказалось.

Пустой конверт «Адама и ЕВва они изъяли, и теперь он лежал на столе Зарембы под стеклом: следовало продолжить работу, установить для начала хотя бы местонахождение сыскного бюро — обратного адреса на конверте почему-то не было, — и попробовать пойти „обратным ходом“: выяснить, с какой целью Соломина обращалась в частный сыск. Однако в течение первых „горячих“ дней сделать это не удалось, а потом Заремба улетел в дальнюю командировку: в Охотском море отчего-то потонул сухогруз…

В третий раз скелеты наступали с озера, шагали по воде, аки по суху, разбивая сапогами серебристо-зеленую рябь. Кажется, их было больше, визг и ор звонко разносились по округе и вместе с ветром врывались сквозь дверь балкона в комнату. Мертвенный свет отражался в озере.

Устроить спектакль, театр теней с зеленой подсветкой, с чучелами, стреляющим оружием было сложно даже на земле. На воде же практически не реально, если не использовать киношную технику и трюки. Сознание отказывалось воспринимать это как действительность, однако незахороненные солдаты шли и требовали предать их останки земле.

Зрелище потрясало воображение, разум еще противился, однако был уже близок, чтобы принять все происходящее: закрадывалась мысль — возможно. Возможно! Ибо великий грех — бросить останки на растерзание зверю и птице, забыть о мертвых, презреть их смерть, оставить души на вечное блуждание…

— Снимай все, — справляясь с чувствами, приказал Георгий. — Больше крупного плана, детали… Чтобы не сойти с ума, в этот миг требовалось занятие, работа, отвлекающая разум. Татьяна снимала из-за его спины, а Поспелов стоял с ружьем наизготовку. Если на видеопленке окажется пустота, значит они оба медленно сходят с ума. Массовой галлюцинации не может быть слишком разная психика, жизненный опыт, мировосприятие.

Взирая на этот шабаш, на вопящие останки, Георгий непроизвольно загадал, точнее, поклялся: если и сегодня все обойдется, завтра же он поедет в Долину Смерти собирать и хоронить погибших солдат. Провались эта разведоцерация, пропавшие вертолеты, «новые русские», побывавшие в раю…

Мертвецы снова открыли огонь спелов не отвечал. — Снимай, Танюша, снимай! Он был уверен в собственной неуязвимости. Пустая эта стрельба оставалась бутафорской, и если даже предположить, что восстание мертвых возможно, то выстрел из прошлого никак не долетит в настоящее…

И неожиданно по лицу, по голому торсу ударило битым стеклом! По деревянной обшивке дома будто молотком застучали! Зацел рикошет, попадая в стальную решётку балкона.

Он отшвырнул Татьяну в распахнутый Дверной проем, сам метнулся в угол и открыл огонь. Наугад, в сторону пляшущих у стволов вспышек. Магазин опустел мгновенно.

Пригибаясь, Георгий сунулся к двери.

— Таня! Таня?! — Я здесь!

Ружье вылетело из рук — кажется, пуля попала в шейку приклада, ожгло пальцы. Он вкатился в комнату, Татьяна лежала на полу за стеной. Огонь смолк, но галочий гомон голосов все еще реял над озером и метались зеленые тени.

Они лежали минут десять, может, больше — время потеряло смысл, как и все другие привычные понятия. Можно было поднять голову, встать: судя по удаляющимся звукам, шабаш откатывался, покидал озеро, — но они не двигались, распластавшись, как убитые. Не было ни сил, ни желания, встать, как бывает, когда наконец поднимешься на высокую гору и рухнешь на ее вершине. Всё. Дальше идти некуда…

— Если они еще, — проговорила бесцветно Татьяна, — если еще раз придут я не выдержу.

Поспелов сел, прислонился спиной к стене. На озере все смолкло и зеленоватый отсвет на шторах угас, как зловещая заря.

— Мертвые не стреляют, — проговорил он. — Я это знаю.

— Все равно…

— Где камера?

— Улетела куда-то… Надо включить свет. Ты меня толкнул.

— Прости, — он встал, нашарил выключатель.

Камера валялась в дальнем углу. Стекло в балконной двери и три глазка в окне оказались простреленными. Следы от пуль на обоях напоминали засохших зимних мух.

— Пойдем смотреть пленку. Фильм ужасов.

— Не хочу…

Поспелов молча поставил ее на ноги, встряхнул.

— Ну?.. Ты же одну серию, самую первую, смотрела без меня. И ничего, выдержала.

— Тогда боевыми не стреляли.

— Но тогда у тебя и опыта не было. А теперь ты самый опытный боец в мире. Никто еще столько не воевал с покойниками.

— В меня первый раз… стреляли.

— Поздравляю с боевым крещением. Пойдем посмотрим, — Георгий повлек ее к двери. — Может, мы не только семейная пара фермеров. Еще пара чокнутых. Может, блазнятся нам скелеты.

Магнитофон проглотил кассету, включилась обратная перемотка.

— Не буду смотреть, — запротестовала Татьяна. — Лучше принесу водки.

Она схитрила и специально задержалась на кухне. Потом прошла по комнатам и везде включила свет.

Съемка оказалась мутной — не хватало освещения, — изображение расплывчатым, смазанным, однако на крупном плане отчетливо виделись детали: кости, будто связанные проволокой, лохмотья одежды — шинели, гимнастерки и даже нижнее белье.

Черепа скалили белые зубы, двигали челюстями, в костлявых руках оружие…

Странное дело: на экране все это выглядело наивно, не страшно, плоско. Только звук остался ярким, настоящим, несмотря на шорох ветра, записанный магнитофоном.

Он не досмотрел пленку, выключил — за дверью была Таня.

Вместе с водкой она принесла аптечку: на запястье левой руки у Георгия оказалась небольшая ранка, оставленная битым стеклом. Кровь уже запеклась, перевязывать не было нужды. Зато саднило указательный палец, опаленный пулей: сорвало кожу.

Они по очереди выпили водки из горлышка, без закуски, как на войне.

— Ну, что с нашими головами? — спросила она, кивая на магнитофон.

— Пока что ничего… Сейчас напьемся и посмотрим с начала до конца.

— Не буду! Избавь!.. Ты можешь сказать, что все это значит?

— Могу. Такое в моей практике бывало, — сообщил он.

— Такое? Со скелетами?

— Без скелетов, правда… Это еще когда в школе КГБ учился. Поехали мы на «терпелку» — полевые занятия по спецподготовке. Лес, горы, почти как в Карелии.

По вечерам у костра сидели, песенки под гитару… А места всем никогда не хватало. Был у нас один хлопец с Украины, шутник большой. Придумал фокус: разрядил патрон, порох высыпал, а пулю назад вставил. Пришел к костру и бросил в огонь. Всех как ветром сдуло. Кто знает, заряжен или нет?.. Бросил, самое лучшее место у костра занял, потом второй раз… На третий раз, естественно, никто не побежал. А патрон оказался боевой. Шутка жесткая, но совершенно грамотная.

— Мы занимаем чье-то место? — водка слегка расслабила Татьяну.

— Кому-то мешаем, кому-то, как бельмо на глазу…

— Неужели нас раскрыли? Расшифровали?

— Не может быть. Ворожцов к спецслужбам не имеет никакого отношения, местный житель. Но и его вытеснили отсюда.

— Приемы действительно жесткие… Против нас действует какой-то монстр!

— Действительно, монстр. У которого возможности неограниченные, Поспелов отхлебнул водки. — Я начинаю верить в инопланетный разум. И кто только назвал его гуманоидом?.. Вот он и есть наш противник, монстр со славой гуманоида. Не знаю, какого она происхождения, земного или космического, но это не абстракция — конкретная сила, существующая в «бермудском треугольнике». Уверен, ее можно пощупать руками, если после этих спектаклей остаются ржавые каски и пулевые пробоины. Кстати, знаешь, где сейчас этот хлопец, что бросал патрончики в костер? Один из соруководителей националистического движения на Украине, злобный враг России. Москалей готов резать собственными руками. А был весельчак, балагур, душа компании. Даже на шутки с патронами никто не обиделся… Недавно смотрел оперативную видеохронику по последним событиям в Белоруссии. А он уже среди минских националистов, приехал руководить, устанавливать свои порядки.

Эдакий трансфермер, способный менять форму, но не содержание… Наш противник полностью контролирует обстановку в «треугольнике», и если мы ему мешаем, значит он где-то тут близко. Если для него не проблема устраивать нам каждую ночь представления со скелетами, то и зеленые человечки в скафандрах — его детище.

— Зеленые человечки? — спросила Татьяна: о возвращении «новых русских» она ничего не знала…

— Видели тут и таких, — уклонился от прямого ответа Поспелов, чтобы не нагружать и так перегруженную психику «товарища по службе».

— Ворожцов ничего не говорил…

— Если бы они явились к Ворожцову, то участь его была бы печальна. Они и к нам не являются. И это меня успокаивает. Нас пока отпугивают, выгоняют из «треугольника», но не сводят с ума. Ну, ты отошла? — он погладил ее плечи. По-моему, с нашими головами пока все в порядке, будем жить.

— Кажется, я уже схожу с ума, — призналась Татьяна. — Потому что думаю… Завтра придется вызвать милицию. Когда фермерский дом обстреливают, а фермер это скрывает — ненормально.

— Пожалуй, ты права. Пусть милиция ищет монстра!

Рано утром, прежде чем сообщить в милицию, Георгий тщательно обследовал следы ночного происшествия. В стенах зала, откуда был выход на балкон, насчитал девять пулевых пробоин, и еще семнадцать — в обшивке дома снаружи, вокруг окна и дверного проема. Били очередями и очень прицельно, разброс был небольшой. Оружие находилось в крепких профессиональных руках. Поспелов проделал примитивную баллистическую экспертизу и установил, что вели огонь с озера, от поверхности воды: точка, откуда стреляли, находилась примерно в семидесяти метрах.

Извлеченная из стены пуля без сомнения была выпущена из немецкого автомата «шмайсер»…

Георгий замаскировал отверстие вынутой пули — для фермера характерно бежать за милицией, а не ковыряться в стенах, — и поехал в Верхние Сволочи, к ближайшему телефону. Было еще рано, жители выгоняли коров, и медпункт оказался закрытым, но фельдшер жила в этом же доме за стенкой. Агента Ромула пришлось будить условным стуком в кухонное окно: из-за забора уже таращилась сонная соседка…

Пока оперативная группа из районного центра добиралась до Сволочей, Поспелов больше часа «занимался любовью» с медичкой. Ромул доложила, что пилот Алексей Ситников успешно поправляется и начинает проявлять интерес к своему лекарю.

Причем весьма бурный, как только сожительница Демьяниха удалится за чем-нибудь из полуподвального этажа. Похоже, «подружка» Ромула начинает догадываться, куда навострил свой взор «племянничек», и остывает к дружбе. А живется пилоту у бывшего бухгалтера вольготно: кормят с ложечки, бреют каждое утро, меняют постель, облучают помещение кварцевой лампой — в какой больнице такое увидишь? Из комнаты Ситникова есть потаенный ход под землей, выходящий в гору за забор, скорее всего, сделанный им самим. Можно выйти и прийти совершенно незамеченным.

Должно быть, пилот собрался доживать здесь остаток своих дней…

Разумеется, Ромул тоже прониклась чувствами к пациенту и они уже целовались, когда ненавистная «старуха» убегала наверх, но поговорить за ее минутные отсутствия не успевают. На более долгий срок Демьяниху из дома не вытравить. У агента есть твердое убеждение, что раненый, кроме официальных властей, никого больше не опасается, напротив, безбоязненный и какой-то воинственный: под кроватью у него находится не ружье, как раньше предполагалось, а автомат ППШ с круглым диском, под пуховой периной с правой стороны — три или четыре гранаты Ф-1 с ввернутыми запалами. Можно сказать, спит на арсенале, однако не производит впечатления бандита-уголовника. Где-то в сопках у него есть два схорона, видимо, землянки, где можно ночевать, но что он делает в лесах, установить пока не удалось. Создается впечатление, будто он играет в партизана, народного мстителя, но кому и за что мстит, совершенно не ясно. Демьяниха знает о сожителе многое, если не все, и молчит, как рыба, всякий раз уходит от темы, едва речь заходит о судьбе «племянника». Пока пилот находится в ее доме, разработать его невозможно, и Ромул предложила единственный приемлемый вариант — «отбить» сожителя у «подружки» и, когда встанет на ноги, увезти его к себе в Верхние Сволочи. Вряд ли Демьяниха поднимет большой шум — сожитель-то у нее нелегальный! О нем только слух в народе идёт, а так его будто и не существует, что участковый официально подтвердил. Только нужно подготовить место, где прятать «украденного» любовника, чтобы не стеснять свободы его передвижения. Партизан не может держаться за женскую юбку, ему нужна полная воля…

— Ревную, изменщица коварная, — сказал Поспелов. — Умыкнешь парня постарайся раскрутить его сразу, в первый день. Вдруг он колобок: я от дедушки ушел, я от бабушки ушел… Типичный альфонс! А чтобы он от тебя далеко не убежал, зашей ему радиомаяк. Посмотрим на его партизанские, тропы…

В Горячее Урочище он вернулся с опергруппой районного отдела милиции, предводителем которой был заместитель начальника по оперативной работе Солодянкин. Часа три кряду сотрудники делали умный вид, изучая следы ночного происшествия, выплывали на лодке к середине озера, рыскали по окрестностям, цо больше интересовались самим фермером, его образом жизни и прошлым. Солодянкин клонил к тому, что по балкону стрелял кто-то из недругов Поспелова, возможно, за какие-то старые обиды — по легенде до ферморской жизни Георгий занимался бизнесом — оптовой торговлей продовольственными товарами, и после того, как его «кинули» по-крупному, переселился от грешной жизни в Горячее Урочище. Кроме того, он намекнул, что новопоселенец сразу же приобрел славу крутого ходока, и вполне возможно, что «шмайсер» оказался в руках какого-нибудь ревнивого мужа. А оружия у населения хватало: в сопках, где были когда-то длительные позиционные бои, и до сих пор можно найти вполне исправные стволы и боеприпасы, включая артсистемы. После войны не удосужились даже собрать оружие и разминировать фронтовые «нейтралки». Не говоря уж о захоронении останков…

О том, что перед домом вот уже три ночи пляшут скелеты, фермеры решили пока не говорить.

Но, видимо, милиция уже знала о проделках мертвецов в округе.

— А больше ничего странного вы не заметили? — спросил Солодянкин.

— Что, например? Вой, крики? Неясные тени?

— Да, что-то подобное. Пляску мертвецов.

— Отдаленные голоса были, — соврал Поспелов. — Но мы с женой не выглядывали в окна. Недавно нас предупреждал об этом бывший хозяин фермы. Подлец, когда продавал — помалкивал. А сейчас выдал…

— Тут и в самом деле пляшут мертвецы? — испугалась Татьяна.

— Мертвецы не пляшут, — успокоил Солодянкин. — Но есть одна преступная группировка. Промышляют сбором и продажей оружия. А попутно пугают туристов и всех, кто им не понравится. Несут впереди себя скелеты в тряпье и орут благим матом. Туристы драпают, а они собирают добычу: резиновые лодки, байдарки, радиои фотоаппаратуру, одежду. В общем, чистый разбой. Ловим, сажаем, но появляются другие… Это такой специфический местный промысел.

Поспелов тут же вспомнил пилота Ситникова: не в этой ли команде подвизается ныне романтический «партизан»? И не от лихого ли туриста получил пулю из М-16?..

— Вы обязаны оградить нас от хулиганов! — потребовала жена-финка. Здесь опасно жить!

— Кто вас сюда загонял? — грубовато спросил Солодянкин. — Забрались сами в глушь, захотели жить на хуторе, вот и ограждайте себя сами.

— На что же нам милиция? — схватилась с ним Татьяна. — Бандиты стреляют по окнам!

А вы ничего не предпринимаете! Мы требуем милиционера для охраны!

— Платите деньги — посадим милиционера, — отпарировал невозмутимый милиционер.

— Мы платим налоги! Я на вас пожалуюсь!

— На здоровье, куда хотите! Это ваше право.

— Георгий, почему ты молчишь? — напустилась она на «мужа». — Почему ты всегда молчишь? Ты мужчина или нет? Почему я должна обеспечивать охрану дома?

— Что я скажу? — замялся Георгий. — Если осталось одно право жаловаться. А кому — и не ведомо…

— Ты меня затащил сюда! Кто тихой жизнью на ферме мне уши прожжужжал? Где она, твоя тихая жизнь? Птицы поют, в речках форель!..

Воспользовавшись назревающей семейной ссорой, Солодянкин удалился, погрузил опергруппу в машину и укатил прочь. Теперь следовало запустить слух, что будто бы новый фермер собирается продавать Горячее Урочище, и это станет хорошим основанием не покупать нынче скот и обойтись пасекой. Покойную жизнь сулил вовсе не Поспелов, а полковник Заремба, однако при таком раскладе крестьянствовать тут станет некогда.

В этот же день уже затемно, когда пчелы собрались в ульи, Георгий выехал все-таки в Долину Смерти. «Жену» пришлось брать с собой: если бы согласилась остаться — не оставил бы. Оказалось, что собак в округе купить не так-то просто, и Зарембе был послан заказ на двух кавказских овчарок, которых должен доставить в Верхние Сволочи специально командированный сотрудник. А пока фермеры тщательно опутали забор и прилегающую территорию армейской фронтовой сигнализацией: тончайшая проволока-паутинка растягивалась по земле и замыкалась на пусковых установках осветительных ракет, спрятанных в траве. Любой разрыв — и в небе иллюминация.

Сопротивляемость фермы следовало наращивать, но не так резко, чтобы не отпугнуть пока незримого и неизведанного противника. В арсенале оставались еще мины с нервно-паралитическим газом, устанавливаемые на растяжках, однако они означали уже переход к «военным действиям». Сейчас важно было проверить, кто и с какой целью придет на ферму и как поведет себя после того, как будет обнаружен. Визит ночного гостя, забиравшегося в скотный двор, также вызывал массу вопросов: связан лион как-то сшабашом мертвецов?

А милиция рекомендовала ограждать себя от этих набегов самим!

Дорог в Долину Смерти было несколько, в основном, зарастающие лесовозные волока, по которым теперь ходили к верховьям рек дикие группы туристов и спортсменов-водников. И один старый, давцо не езженный проселок, когда-то соединявший Нижние Сволочи и Одинозеро, проходил по самой долине. Его можно было смело отнести к остаткам древнего пути «из Варяг в Греки», поскольку, если верить истории, путь этот проходил как раз Долиной Смерти с севера на юг. Проехать по проселку всю долину было невозможно даже на танке: давно ушли в трясину лежневки на болотах, разрушились деревянные мостики через малые речки, вытекающие чуть ли не из каждой седловины сопок, да и сама дорога как бы потерялась под мхами и молодым лесом. Судя по прошлой обустроенности, это был купеческий торговый тракт.

Поспелов выбрал самую нехоженую лесовозную дорогу, загодя проехал на «ниве» и убрал упавшие поперек деревья. Пасека была смонтирована на прицепе и в кузове грузовика, каждый улей вставлен и закреплен в специальном гнезде, а каждая рамка в улье раскреплена, чтобы при болтанке не придавило пчел. И все равно приходилось двигаться очень медленно, чтобы не растрясти привередливый живой груз. Путешествовать с пасекой следовало по старым вырубкам, где зацветал кипрей и малинник, и заброшенным, зарастающим луговинам, во множестве разбросанным по долине вдоль речек и ручьев.

Долина Смерти тянулась с севера на юг от Одинозера километров на тридцать и затем распадалась и исчезала между сопок. Она была слегка всхолмлена, изрезана невысокими каменистыми грядами, сплошь уставленная огромными валунами — типичная ледниковая долина, зажатая с запада и востока плоскими холмами и сопками, по которым и проходила линия обороны во время той войны. По западному склону стояли немцы, это было, заметно по основательности и прочности оборонительных сооружений — железобетонные доты, бронеколпаки, артиллерийские капониры с бетонными стенками, вместо окопов — каменные дувалы; восточный склон около трех лет удерживали наши войска, и все тут было земляное и деревянное. Несмотря на хорошее вооружение и оснащенность, немцы так и не могли перейти долину и продвинуться вглубь Карелии, чтобы потом выйти к Белому морю. Здесь и была остановлена война на Северном фронте.

И ничего тут не было ни зловещего, ни рокового, а наоборот, все радовало глаз и слух, и мест таких на земле было еще поискать! Не зря сюда тянуло отпускников, спортсменов и просто романтически настроенных людей самого разного возраста: на каждом валуне — автограф… Правда, дороговизна жизни и переориентация на добычу средств к существованию резко убавила этот поток, но еще в мае, когда Поспелов приехал сюда в первый раз, то уже нашел следы непокорных путешественников — кострище на берегу ручья, где в самом деле плескалась форель, оставленная на деревьях бельевая веревка: туристский сезон открылся.

Ночи были уже светлые, почти белы?, в долине лежал туман, глушивший звуки, и, несмотря на рассказ Зарембы о Долине Смерти, на предрассудки и мрачную славу, фермерам стало здесь хорошо, особенно под утро, когда загомонили птицы.

Автомобиль с пасекой установили подальше от туристских троп, открыли в ульях пчелиные летки, и можно было уже спокойно ехать на «ниве» в Горячее Урочище, точнее, отвезти туда «жену», а самому вернуться назад и начать обследование долины. Однако Татьяна, безвылазно сидящая на ферме, попросила Георгия подняться на сопку, чтобы оттуда глянуть на живописные просторы. Он заподозрил простую женскую хитрость — ей не хотелось на ферму! — но уступил и, оставив машину на волоке, повел Татьяну в гору.

Они были на восточном склоне долины и поднимались в легких предутренних сумерках, тогда как сопки на западе, точнее, их вершины уже были высвечены солнцем. Этот контраст света, если смотреть сверху, оживлял и веселил простор и вместе с тем делал его нереальным, космическим: резкие и длинные тени от освещенных сопок расчерчивали пространство, напоминая лунный пейзаж. Густые сосновые боры внизу, подернутые туманом, были еще темными, непроглядными и походили на земную твердь. Мало того, когда они поднялись на верщину, то оказались в лучах низкого и уже яркого солнца, бьющего прямо в лицо, и от них тоже падали бесконечно длинные, достигающие западного склона тени. Обнаружив такой редкий эффект, они немного подурачились, изображая скульптурные фигуры типа «рабочий и колхозница», и забрались на самый высокий камень с плоским верхом как на смотровую площадку..

Отсюда Долина Смерти просматривалась до самого Одинозера — километров на пятнадцать. И само озеро лежало на горизонте среди сопок, будто обломок синего толстого стекла. Утренний ветерок с северо-запада выдувал длинные космы тумана из светлеющих сосновых боров, словно выбивал пыль из ковра. Татьяна зябко прислонилась к Поспелову, закуталась в старую джинсовую куртку и замерла.

— Смотри, что это? — тихо спросила она. — Вон там, за долиной? На сопке… Что это?

Георгий проследил за ее взглядом и заметил на лысой вершине, высвеченной солнцем, маленький сверкающий прямоугольник. Может быть, километрах в пяти на север. Предмет отражал солнечные лучи, как оставленное на земле зеркальце.

Он не успел ответить и толком рассмотреть, что это такое, как эта блестящая штуковина начала стремительно расти, как бы извергая из себя десятки таких же прямоугольников. Они словно выстреливались влево, вправо и вниз по склону сопки, заслоняя собой землю. Затем вообще обрушился целый каскад, все засверкало, замельтешило на минуту, после чего сама собой нарисовалась, собралась фигура, напоминающая ромашку. Не было пока лишь желтого круга посередине, но скоро возник и он, будто соткавшись из ничего.

Диаметр цветка был потрясающим — метров четыреста! Он покрывал весь восточный склон сопки от вершины до подошвы. Прямоугольные лепестки медленно шевелились от ветерка и постепенно утрачивали блеск, напоминая матовое серебро старых зеркал; желтая середина потемнела и замерцала искрами.

— Что это? — уже со страхом снова спросила Татьяна.

— Инопланетяне — серьезно сказал Георгий и встал, хотя в этом не было нужды.

— Нет, правда?

— Если правда — не знаю…

«Ромашка» медленно вращалась по часовой стрелке, и было видно, что лепестки ее легкие, воздушные, хотя имеют значительную толщину, словно надуты воздухом.

Поспелов машинально глянул на часы — четыре десять…

— Мне что-то плохо, — вдруг пожаловалась Татьяна. — Голова кружится. И страшно…

Страшнее, чем когда скелеты…

Он обнял ее за плечи, прикрыл ладонью глаза.

— Не смотри.

— Ты не думай, — стала оправдываться «жена», — я не слабонервная… А страшно, потому что необъяснимо. Это детский страх…

— Молчи. Все хорошо. Возможно, это оптический эффект.

— Нет-нет! Не обманывай… Это реальный предмет., От него падает тень!

— Не хочу, но придется поверить в инопланетян, — сказал он, чувствуя, как садится голос и начинается жжение в гортани.

Шли на прогулку, поэтому не взяли даже бинокля…

— Что будем делать? — хрипловато спросила Татьяна.

— Смотреть, больше ничего не остается. — В глазах что-то стало царапать, будтопопал песок.

Солнце поднималось быстро, и этот гигантский цветок незаметно поворачивался к зениту. Лепестки его еще больше тускнели, но сердцевина начинала пульсировать желтым сиянием. Георгий снова глянул на часы четыре десять! Хотя прошло минут двадцать… Послушал: верные «командирские» часы стояли.

— Сколько времени? — будто невзначай спросил он.

Татьяна завернула рукав куртки, посмотрела мельком.

— Четыре десять.

В который раз уже он оказывался не готов к восприятию вещей и явлений, происходящих в «бермудском треугольнике». Такое ощущение, будто оказался безоружным и бессильным против вооруженного до зубов противника…

— Поехали домой! — вдруг заявил Георгий. — Мне тоже здесь неуютно. Если такие цветочки тут расцветают, в другой раз насмотримся.

Вниз они спускались быстро, хватаясь за кусты и деревья. В тени, без солнца, без этой «ромашки» стало вроде бы полегче, пригасла резь в глазах и сухость в горле.

Они сели в машину, Поспелов повернул ключ зажигания раз, другой, включая стартер, и понял, что аккумулятор посажен до нуля. На приборной доске отсутствовал даже малейший накал ламп…

То же самое было и с аккумулятором нагрузовике с пасекой.

И еще он заметил, что, несмотря на теплое солнечное утро, пчелы не летают, а сидят на прилетных досках, сгрудившись, сбившись в плотные стайки, словно замороженные…

Домой они пришли только к обеду, пропустив утреннюю связь. Георгий наскоро просмотрел запись на пленках двух видеокамер, которые включались в течение ночи, и ничего особенного не обнаружил. Одна камера сработала на взлет осветительной ракеты во втором часу — возможно, сигнальную паутину порвал заяц, другая всю ночь снимала свинью с поросятами в скотном дворе, куда, уезжая, ее удалось заманить. Теперь она орала, не получив утреннего корма, и пыталась выломать прочнейшую дверь…

Поспелов завел колесный трактор, погрузил запасной аккумулятор и поехал в Долину Смерти. Следовало немедленно «выручать» машину, ибо возникла необходимость срочной поездки в Нижние Сволочи: агент Рем просила встречи, о чем передала по местной автоматической связи.

В Долине Смерти днем наступила полная благодать. Дорвавшиеся до цветов пчелы работали усердно и неутомимо, кипрейное розовеющее поле звенело от насекомых, от привезенного аккумулятора машина завелась с одного «тычка». Был великий соблазн сейчас же попробовать максимально подъехать к сопке, где утром расцветала «ромашка», забраться на нее и посмотреть, поискать какие-нибудь следы инопланетян, способных своим цветком создавать дурное самочувствие, останавливать часы и сажать аккумуляторы. Однако Георгий лишь забрался на сопку, куда они всходили вместе с Татьяной, прихватив мощный бинокль.

Лысая сопка за долиной была пуста и непорочна. В оптику хорошо просматривалась каменистая россыпь на вершине, опушка леса и довольно крутой склон, над которым парила в воздухе гигантская «ромашка». Ни намека на присутствие человека либо другого живого существа.

Бросив трактор возле пасеки, Георгий снял аккумуляторы и вернулся на ферму. «Жена» покормила его запоздалым обедом, приготовила в дорогу термос и бутерброды.

— Возьми, вдруг любовница не накормит, — сказала она, и в голосе послышалась неподдельная ревность. Она не имела представления об агентах, мужчины или женщины, не знала ни кличек, ни способов встреч с ними. Скорее всего, женским чутьем угадывала, к кому он едет.

— Только не задерживайся, — зашептала у порога. — Я тоже буду ждать тебя.

Георгий дал ей инструкции с наступлением темноты не высовываться из дома даже в окна, что бы там на улице ни происходило: пусть орут мертвецы, расцветают «ромашки» и садятся летающие «тарелки». Плохо, что железные ставни были только на окнах первого каменного этажа. А то бы запереться намертво, включить музыку, телевизор, сесть в кресло и вязать чулок…

Агент Рем считалась старожилом «бермудского треугольника», поскольку была внедрена сюда Зарембой самой первой, еще четыре года назад, и имела хорошее при крытие — заведующей сельским клубом, местом, где можно было при желании узнать все новости, происшедшие в округе, и где была возможность неконтролируемого свободного передвижения: культурная работа на селе катастрофически падала в бездну, и Рем активно занималась подвижничеством колесила по деревням, исполняя под гитару романсы и бардовские песни. При первой же ознакомительной встрече — согласованная по радиообмену, она произошла в лесу, — Поспелов заметил, что эта музыкально одаренная, хрупкая и нежная женщина никак не вписывается в тоску и убогость современной сельской жизни, и как бы ни старалась, все равно выглядит чужеродным явлением, хотя и подпадала под понятие «сельский интеллигент». Ей бы в концертные залы, в столичные гостиные, а не в деревянный, приземистый барак, называемый клубом. Георгий подробно расспросил Рема о надежности ее положения в Нижних Сволочах, и хотя агент хорохорилась и отвечала бойко, уловил в голосе тихую, застарелую тоску.

— Сегодня у меня праздник! — нежным и каким-то притягивающим смехом рассмеялась она. — Наконец-то появился резидент и начнется настоящая работа. А то я иногда уже стала забывать, кто я.

По легенде у бабника-фермера Рем значилась в любовницах — это была самая лучшая форма для частых встреч на фоне всевидящей и любознательной сельской публики. И романтические отношения следовало развивать с первого дня. Потому Георгий предложил отметить этот праздник в домике у Рема. Входили в жилище завклубом с оглядкой — чем больше осторожности, тем убедительнее выглядит ситуация: скромная завклубом Маша боялась пересудов и тащила к себе какого-то приезжего через огороды. У них действительно получился маленький праздник — с вином, закусками и тихими песнями под гитару. Просидели почти до утра и тут увлеченная и романтичная Рем рассказала историю о Долине Смерти, наверняка приукрашенную, однако, по утверждению агента, бытовавшую среди местного населения.

И выглядела она так: до войны эта долина была безымянной, если не считать, что по ней проходил старый купеческий тракт, а в глубокой древности она являлась частью знаменитого пути «из Варяг в Греки». И не просто отрезком дороги — неким сакральным местом, где стояли путевые языческие идолы и алтари. Всякий торговый караван, преодолев опасный морской путь, спешил в долину, чтобы возложить жертвы, отблагодарить богов за удачное плавание и задобрить, чтобы были посланы безопасные сухопутный и речной пути. Возносились жертвы непременно бескровные, ибо нельзя было осквернять кровью сакральное место. Когда двигались «в Греки», возлагали на алтарь товар, в основном, куний мех, на обратном же пути — золотые и серебряные монеты, за которыми и до сих пор охотятся — и находят! — банды обитающих в сопках мародеров.

Во время войны немцы и финны дошли до этой долины и более трех лет не могли прорваться через нее, поэтому здесь были только позиционные бои. Сакральное это место обагрили кровью, чем невероятно разгневали богов, отвергающих такую жертву. Тогда и дохнул с неба гнев божий, обратив путь «из Варяг в Греки» в Долину Смерти. По сведениям Рема, в округе оставались еще очевидцы этого явления — в основном, деревенские старухи, живущие или жившие вблизи долины.

Будто в небе сначала заиграло северное сияние, штука привычная для Карелии, но потом оно как бы начало опускаться к земле и, зависнув над самой долиной, обрушило на позиции тысячи сверкающих голубым огнем стрел. Все живое погибло в один миг, русские и немецкие солдаты превратились в замороженные статуи и так и стояли до самой весны. И никто не осмелился пойти в Долину Смерти, чтобы похоронить мертвых.

Это была новая версия, ранее Поспеловым не слышимая, и артистически рассказанная Ремом произвела сильное впечатление.

— Либо над долиной образовалась озоновая дыра и началось жесткое космическое излучение, — трезвым голосом добавила Рем, — либо это действие оружия пришельцев из иной цивилизации. Что более правдоподобно и даже реально.

— Ты веришь в пришельцев? — засмеялся Георгий и, обняв Машеньку, приласкал ее на своей груди. — Впрочем, не мудрено. За четыре года одиночества поверишь во что угодно.

— Но их видели много раз, — не согласилась Рем. — Здесь часто появляются неопознанные летающие объекты. Только люди боятся и не рассказывают. Но метеостанция на Одинозере фиксирует их каждую неделю. У метеорологов есть специальная инструкция на этот счет… А помнишь, когда «тарелка» зависла над Петрозаводском и провисела несколько часов? Известный факт…

В романтичной Рем одновременно уживались романтик и трезвый, здравомыслящий человек. Она говорила и слегка, едва уловимо, но преднамеренно касалась нежной щекой его колючего подбородка, в чем угадывалась бесконечная тоска по мужчине, тщательно скрываемая.

— А вот это как ты объяснишь? — Маша мгновенно высвободилась из рук Поспелова и достала из тайника пластиковый пакет.

Там оказался полусгоревший, оплавленный в рулон небольшой лист какой-то бурой пластмассы, бывший ранее деталью неведомого электронного прибора: если присмотреться к уцелевшему уголку, видны мельчайшие кристаллические зерна, очень похожие на полупроводники, используемые в микросхемах.

— Откуда это? — откровенно изумился Георгий.

— Одна бабулька из Рябушкина Погоста на своем огороде нашла, пояснила Рем. — Пять лет назад. И хранила у себя… Знаешь зачем? В подпол лазить или ночью во двор выходить.

Маша выключила лампу, и этот рулон засветился, роняя на пол голубоватые отсветы.

— Ведь это возможно: инопланетный космический корабль потерпел катастрофу над Карелией, и пришельцы сейчас вынуждены жить на земле.

Поспелов не знал, что и сказать. После пляски скелетов это была еще одна диковина, обнаруженная в «бермудском треугольнике».

На следующий же день он отправил находку Зарембе и скоро получил не менее ошеломляющий ответ, что это — блок неизвестного электронного прибора, выполненный по неизвестной технологии из материалов, которые можно получить лабораторным путем в открытом космосе. Голова пошла кругом… Встречи с агентом Ремом были всегда затруднительными и последствия непредсказуемыми. Молодые женщины в Нижних Сволочах, холостые и свободные, были редкостно, и поэтому у Рема чуть ли не с первого дня пребывания в селе появился ухажер. Это был парень лет тридцати, успевший дважды посидеть в тюрьме — первый раз просто за хулиганство, второй — за разбойное нападение на туристов. Он не знал, куда и как вложить свой капитал смелости и дерзости, и потому растрачивал его в сельских драках, а когда не находил, с кем сразиться, как странствующий рыцарь, бродил по селу, стонал от распирающей его удали и вызывал на поединок всех подряд. Если бы к его капиталу добавить побольше физической силы — цены б ему не было, однако бывшего разбойника колотили кому не лень, включая подростков. И ребра ломали, и отбивали легкие, если кого-то доставал; он отлеживался, отплевывал кровь и снова выходил на улицу, спрятав в кармане ножик.

С появлением новой завклубом Нижние Сволочи вздохнули свободно. Парня звали, как обычно в деревнях зовут дурачков — ласкательно-жалостливо, Васеня. Так вот этот Васеня пришел в клуб, увидел Рема и сразу заявил:

— Будешь моей! И увянь!

Всю свою энергию и одержимость он переключил на охрану своей возлюбленной, ходил вокруг нее, как лось, отбивший себе самку во время гона, кидался в драку на все, что шевелится. Избавиться от него оказалось совершенно невозможно, Васеня мог целыми днями волочиться следом за Ремом, куда бы та ни шла, часами сидеть на крыльце клуба или всю ночь бродить вокруг домика, где жила Маша. В самом начале он сделал попытку познакомиться с завклубом поближе, но получил удар ниже пояса и пару дней лежал «со смяткой» мужского достоинства.

Всякий раз Поспелову приходилось проявлять изобретательность, чтобы проникнуть на встречу с нижнесволочной «любовницей». Отгонять соперника было нельзя, получилось бы слишком шумно, да и через Васеню Рем получала всю информацию: что происходит в окрестностях, кто приехал-уехал, к кому, зачем и насколько, в какую сторону пошла очередная тургруппа, в каком количестве и с каким снаряжением. Нет худа без добра.

И сейчас Георгию пришлось сначала незаметно проникнуть в сарай, затем через чердак спуститься в запертый на ключ домик Рема. Агент была еще в клубе. Прошлая бессонная ночь да и все предыдущие давали о себе знать. Посидев около часа в уютном, но холостяцком девичьем жилье, Поспелов сломался и уснул на диване, подложив под голову свернутый плед. Рем появилась после одиннадцати, дала поспать еще час, пока готовила ужин, и только потом разбудила.

Вчера Васеня сообщил агенту, что в Нижних Сволочах появилась серая «девятка», приехал какой-то «фраер», но просто так, ни к кому. До вечера загорал и купался на речке, похоже, кого-то ждал. Летом подобных приезжих было достаточно; по договоренности они прибывали в конечный пункт, чтобы вывезти туристов со снаряжением, в основном лодочников-спортсменов. «Фраер» с «девяткой» ничем от них не отличался, если бы не один момент: салон машины был загружен плотно набитыми абалаковскими рюкзаками, так что в машину никого не посадишь. До темна она стояла на берегу, затем уползла в лес по проселку, совершенно не пригодному для езды на «девятках». Более трех километров не проехать из-за гиблой болотины.

Рем ночью беспрепятственно вышла из дома — Васеня не дежурил — и прогулялась по этому проселку. «Фраер» стоял у болота. Не было ни костра, ни палатки, а сам водитель сидел в кабине и курил. Около двух часов ночи вышел из кабины с небольшой радиостанцией, с кем-то связался, поговорил около минуты, затем достал аппарат со штырьевой антенной и установил его на крыше автомобиля. Видимо, это был радиомаяк, передающий сигнал наведения. Хорошо экипированные туристы иногда пользовались подобными новшествами. «Фраер» кого-то выводил на себя.

Рем не смогла высидеть у болота — заели комары — и вернулась домой. Но спустя часа два «девятка» снова появилась на берегу, «фраер» развел костер, вскипятил чай, поужинал с коньяком — Васеня прибился к нему и получил свои двести граммов, — затем хозяин улегся спать в машине, где к этому времени осталось всего три рюкзака.

Весь сегодняшний день этот странный автотурист прохлаждался у воды с удочкой.

Под вечер к нему подходил какой-то человек высокого роста, в спортивном костюме, немного поговорил и удалился в сторону брошенного села Рябушкин Погост, а «фраер» до сих пор стоит на берегу и крутит музыку в автомобиле.

Вполне возможно, что он входил в группу обеспечения какого-нибудь массового заплыва на байдарках по горным речкам, попросту говоря, привез продукты и запасное снаряжение. Богатые любители острых ощущений вполне могли себе позволить такую роскошь, чтобы не тащить на себе лишний груз. В таинственно существующем «бермудском треугольнике» поведение «фраера» на речке было бы слишком вызывающим. Но нельзя было исключать и криминала.

Это могли быть и туристы, и контрабандисты, переправляющие, например, наркотики в Европу через Финляндию. На инструктаже Поспелова об этом предупреждали. В любом случае следовало проверить информацию, коли уж оказался совсем рядом.

Выйти из домика Рема оказалось затруднительно: возле бродил бессменный влюбленный Васеня. Агенту пришлось отвлекать его, чтобы выпустить резидента через чердак и сарай. Поспелов легко разыскал серую «девятку» у реки и взял под наблюдение. «Фраер» развел костерок и ужинал, сидя возле огня на раскладном стульчике. Около часу ночи он оставил свой бивуак и поехал по вчерашней дороге.

Проселок был грязный, с глубокими колеями, поэтому пробивался он медленно, так что Георгий отставал от него на сотню метров, не более. «Девятка» остановилась возле утонувшей в болоте лежневки, развернулась и стала, «фраер» сразу же установил радиомаяк на крышу и бродил возле машины, шурша гравием. Подойти к нему вплотную оказалось невозможным: кругом было открытое пространство, к тому же почти белая ночь выдавала каждое движение в лесу. Зажатая с двух сторон высоким сосновым бором болотная прогалина хоть и была чистой, но темной, почти непроглядной, зато белесое, с бирюзой, небо казалось ярким и глубоким.

Сначала он заметил два зеленоватых предмета на фоне неба, и когда они приблизились, превратившись в планирующие, на коротких стропах парашюты, услышал характерный звенящий свист пропеллеров ранцевых электрических двигателей. Эти индивидуальные летательные аппараты — высшее изобретение двадцатого века, позволившее человеку подняться в небо практически без всякой подготовки и особых усилий, — давно и с успехом осваивали именно контрабандисты. Поспелов подозревал, что и сама идея первоначально принадлежала им, поскольку наркотики на парашютах переправлялись через границу в среднеазиатских республиках еще в шестидесятые годы. В горных условиях это было довольно просто.

Разглядеть в воздухе парашютистов было трудно, фигуры сливались с темной стеной высокого леса. Они бесшумно приземлились на болотину и на некоторое время пропали. А появились уже возле машины без снаряжения и выглядели довольно странно, и вправду напоминая пришельцев: вроде бы нормальные люди, однако с неестественно огромными головами — казалось, это люди в скафандрах либо в касках-сферах — что-то наподобие боевых доспехов современного спецназа. Возле машины они пробыли всего с полминуты, и, неожиданно разбежавшись в стороны, какой-то мягкой, тигриной походкой двинулись в сторону Поспелова. Расстояние до них было метров в двести, поэтому Георгий спокойно стоял в можжевельнике и разглядывал пришельцев.

И вдруг на болотину, только с другой стороны, со спины Поспелова с неба буквально посыпались парашютисты, так что и сосчитать не успел около десятка! В лесных сумерках ничего нельзя было разглядеть, и он достал из футляра прибор ночного виденья. Но удивительное дело! На зеленом мерцающем экране отлично просматривались деревья, кусты и даже висящий на сучьях мох и ни единой человеческой фигуры! Георгий навел прибор на тех двоих, что прилетели первыми и теперь медленно к нему приближались, что хорошо было видно невооруженным глазом, однако они мгновенно исчезали на экране, оставляя едва различимые мерцающие пятна.

А между тем экспериментировать уже было некогда! Пришельцы, развернувшись цепью, шли теперь с двух сторон, отрезая его от дороги и леса. И хорошо виделись без всяких приборов! Это напоминало примитивную облаву, его зажимали, и оставалась неширокая щель в сотню метров, чтобы успеть выскочить из западни, пока парашютисты не сошлись. Пригибаясь, Поспелов пошел бросками от дерева к дереву и в тот же миг слева что-то задребезжало. То, что это стрельба, он понял, лишь когда заметил, как впереди и сзади валится скошенный пулями можжевельник и летит сбитая кора с сосен. Краем глаза уловил, как отъезжает от болота машина, а те двое вроде бы залегли, чтобы не попасть под огонь своих.

Он присел под толстой сосной, чтобы наметить путь к следующему броску, и в тот же миг эти странные вибрирующие очереди сгустились и дерево загудело, затряслось от пулевых ударов. Оружие в руках пришельцев обладало какой-то бешеной скорострельностью, но били они наугад, поскольку не могли видеть его из-за густого можжевельника. Поспелов замер, перестал дышать — огонь прекратился. Едва различимые среди леса фигуры приближались довольно быстро, через минуту ловушка могла захлопнуться. Он осторожно достал пистолет, снял с предохранителя и, наметив себе путь, пошел короткими, стремительными рывками от укрытия к укрытию.

И сразу же почти беспрерывно заработали эти дребезжащие автоматы, буквально выкашивая кусты — настолько плотным был огонь. Пришельцы, должно быть, поняли его маневр или каким-то странным образом видели его через заросли и попытались отрезать ему путь к лесу. Три мягко прыгающие фигуры метнулись вперед, и Георгий, — кувыркаясь, разрядил по ним магазин. И тут же по нему открыли огонь справа — те двое невидимых. Перезаряжая на ходу пистолет, он выронил ремешок футляра с прибором, однако возвращаться и поднимать его было рискованно. Теперь автоматы стали долбить с двух сторон и снова наугад! Очереди как бы щупали пространство, и он бросками и перекатом одолевал уже простреленные места.

Последний десяток метров по редколесью он прополз, вжимаясь в мох, затем сделал рывок и оказался в густом молодом бору.

Ушел! Дребезг очередей все еще кромсал и рубил древесину, однако огонь потерял эффективность, лес работал как пулеуловитель. Поспелов ушел вглубь него метров на сто и залег, переводя дух и ощущая запоздалый, щемящий под ложечкой страх. В рубашке родился! Выскочить из такого огня!..

Что же это было? Засада? Или эти пришельцы каким-то образом обнаружили его в кустах? Неужели у них тут есть какая-то сигнализация? И вообще, кто они? Что это за спецназ такой, невиданно обмундированный, экипированный и вооруженный? Это уже не скелеты со «шмайсерами», а настоящие профессионалы, причем безбоязненные и агрессивные…

Он выбрался из укрытия и осторожно направился к дороге. Преследования, кажется, не наблюдалось. Нарываться еще раз после такого переплета не было никакого желания, но и уйти отсюда ни с чем — обидно! Во имя чего прыгал и вилял, как заяц, под очередями? И машина с рюкзаками исчезла. Захватить бы ее и вытрясти душу из «фраера»!.. Поспелов перескочил дорогу, зашел подальше в лес и двинулся в сторону болота: может, удастся с драной овцы рвануть клок шерсти…

Сначала он услышал свистящий звук ранцевых двигателей и затем в светлых прогалах вершин леса заметил мельканье парашютистов. Они летали на небольшой высоте, кружили вдоль болота и над бором по ту сторону дороги искали его с воздуха!

Поспелов встал под старой, сухостойной сосной и замер с пистолетом наготове.

Иногда пришельцы пролетали близко, в полусотне метров, и он едва удерживался от искушения открыть огонь: собьешь одного — остальные навалятся.

Прошло минут десять, прежде чем они разобрались по парам, как птицы, и потянули куда-то на северо-запад. Георгий выждал еще четверть часа и лесом вышел к болоту. На краю его осмотрелся и хотел было перебраться через мокрое место поближе к дороге, но тут услышал отчетливый шорох мягких шагов на болоте.

Высовываться на открытое место было опасно, поэтому он максимально близко подобрался к опушке и замер.

Пришельцы улетели не все! Две или три фигуры — в сумерках не рассмотреть, — еще копошились на болотине, а над ними медленно и беззвучно парил парашютист.

Наконец донесся шелестящий вой ранцевого двигателя и на фоне леса медленно вздулась полосатая «матрасовка» купола, потянувшая за собой, как показалось сначала, сразу двоих пришельцев. Однако когда парашют поднялся над лесом, Поспелов понял в чем дело — впереди у пришельца, висел большой рюкзак, скорее всего, из тех, что были привезены на «девятке»! Через минуту в небо взлетел еще один парашютист с таким же грузом, но эта тройка почему-то не улетала, а кружила над болотом, то ли что-то высматривая, то ли поджидая.

Искушение было велико! Ссадить бы их сейчас всех троих! Да из пистолета вряд ли прошибешь толстые рюкзаки… Поспелов то вскидывал ствол, то опускал, вспоминая, как недавно уходил от огня. А у пришельцев что-то не клеилось! Взлетевший последним отчего-то никак не мог набрать высоту, вероятно, перегрузился, в то время как остальные парили свободно и двигатели у них за спиной едва только шуршали. Этот же двигался толчками, то вздымаясь, то проваливаясь вниз. Потом над болотом вдруг появился четвертый, без груза, сходу сделал круг и пошел на посадку. Следом за ним приземлился и тот, что дергался в воздухе: кажется, пришли на выручку! Скоро парашютист взмыл, присоединился к тем, что барражировали над болотом, и, выписав круг, все ушли на северо-запад. А на земле еще оставался один с рюкзаком!

Георгий рискнул и осторожно выбрался на опушку, чтобы глянуть вдоль болота на просвет: стена высокого леса по берегу растворяла в себя всякое движение.

Пришелец, кажется, расправлял купол парашюта.

Риск был велик — эти трое не успели далеко улететь! Но упустить такой случай Поспелов уже не смог бы… Между тем пришелец включил двигатель, ловко взметнул струей воздуха купол и начал плавный, неторопливый разбег в сторону мыса, на котором таился Георгий. Расстояние сокращалось быстро, но, видимо, груз был тяжелым, и парашютист никак не мог оторваться от земли.

Когда он поравнялся с Поспеловым, тот вскочил и трижды выстрелил, целя пришельцу в ноги.

Реакция была мгновенной, движения неуловимыми и стремительными. Нагруженный рюкзаком и ранцевым двигателем парашютист в долю секунды развернулся, успел достать автомат, болтающийся у «бедра, и выпустил вниз длинную, вибрирующую очередь. Ноша ему мешала, и потому пули выстригли траву под ногами Поспелова.

Поспелов прыгнул в сторону, перекатился за мыс и выстрелил еще раз. В ответ пули зачмокали в торф у самой головы. Потерявший воздушную опору купол медленно оседал на землю, а пришелец бесстрашно кинулся к Георгию, молотя пространство впереди себя короткими и частыми очередями от бедра. Грудь и живот у него были защищены рюкзаком, голова — скафандром, и стрелял он хорошо, двигался быстро и стремительно, несмотря на громоздкость фигуры. Георгий почувствовал исходящую от противника какую-то таранную, бычью мощь. Он шел на сближение с бесстрастной упрямостью танка! Поспелов непроизвольно отскочил назад, сделал обманное движение, затем кувыркнулся вперед и на лету успел трижды выстрелить. Упал животом на трухлявый пень и чуть не запоролся на тонкой, крепкой его сердцевине.

Хорошо — летел по касательной… Все это отмечая мысленно, он сделал еще один прыжок, в противоположную сторону, ибо туда, где он упал на пень, сейчас полетит очередь.

Но ее не последовало… Пришельца не было, лишь купол парашюта все еще медленно опускался к земле, переливаясь, как поток сверкающей воды.

Парашютист лежал на спине, точнее, на ранцевом двигателе, разбросав ноги, придавленный сверху объемистым рюкзаком. Держа противника под прицелом, Георгий приблизился к нему, ногой выправил завернутую голову в сферическом гермошлеме и непроизвольно отшатнулся.

Серо-зеленая уродливая физиономия — никак не человеческая! — хорошо различалась даже в сумерках белой ночи…

Привыкнуть к специфическому виду пришельцев, к их странной, картаво-искаженной речи было ничуть не легче, чем осознавать себя в космическом полете. Невероятно вежливый, с японскими ужимками, гуманоид, нарисовавшись на экране, не исчезал с него часов пять в сутки, а выключить этот гигантский телевизор оказалось невозможно. Он сразу же назвал свое имя — Роо — и попросил обращаться к нему запросто, задавать любые вопросы, советоваться, они могут получать всевозможную информацию; одним словом, этот словоохотливый пришелец претендовал на роль спутника, доверенного лица, товарища по космическому путешествию. Однако для начала прочел длинную лекцию о правилах полета и поведения на борту корабля, весьма напоминающих известные правила Аэрофлота. Нельзя было без необхо димости трогать замки и ручки, пытаться открыть или закрыть что-либо, следовало строго соблюдать распорядок дня — прием пищи, туалет, отдых, развлечения, сон, — все по графику. Под особый контроль гуманоиды брали целостность стен в отсеке с земными гостями, ибо, как растолковал Роо, разгерметизация повлечет за собой мгновенную смерть землян: жизнеобеспечение пассажирского салона восстановить в условиях космоса невозможно, поскольку там смоделирована земная атмосфера, и системы, поддерживающие газовую среду, земное притяжение, выработку высококалорийного и необходимого для человека питания можно подзаряжать только на Земле.

Одним словом, запретов оказалось в десятки раз больше, чем разрешений.

Оставалось сидеть или валяться в кресле-кровати, есть, смотреть телевизор и спать. Для десантуры, привыкшей к тяжелому физическому труду если не на производстве, то дома, — такая жизнь вначале показалась райской, однако через несколько дней мужики сильно затосковали. Пожалуй, кроме Азария, который увлекся астрономией и не отходил от иллюминатора, и Тимохи, проявившего любознательность к внеземной цивилизации. Первым делом он задал этому Роо закономерный вопрос — по какому такому праву, из каких соображений гуманоиды помимо воли захватили группу десантников и теперь везут неизвестно куда.

Пришелец на экране и в самом деле был готов ответить и объяснить все что угодно.

— Вы счастливейшие из землян! — с удовольствием заявил он. — Мы долго и пристально изучали многие социальные группы людей в самых разных странах. У нас собран богатейший материал по человечеству, ныне обитающему на планете Земля. Но выбор пал на Россию, где живет самый демократичный и свободолюбивый народ. Все остальные — увы! — обременены рабством своих желаний, страстей и низменных животных чувств.

— Это, конечно, приятно слышать, — заметил Тимофей. — Наконец, хоть гуманоиды разобрались, что и почем. А то все кричат: Россия — раба, народ глупый!.. Вам сверху виднее, должно быть. Согласен, но почему десантуру на борт взяли? Мы же обыкновенные пожарники-парашютисты, сельские жители. И образование у нас — максимум десятилетка. Могли бы взять кого поумнее, подостойней.

— Земной разум весьма ограничен, — мягко сказал Роо. — Ничего лучше, чем оружие, изобрести человек не может, поэтому ученые нас не интересуют. Мы избрали вас за чистоту ваших душ — зато, что ценится во всей Вселенной.

— Это у нас-то души чистые? — изумился Лобан. — Да! Если мы как святые, что же у остального человечества на душе?! Ну чудеса! Может, вы перепутали? Мы же — десантура! Нас чему обучали? На парашюте прыгнуть, допустим, в тыл противника и всех угрохать. Причем не раздумывая и не сомневаясь. А какая тут к черту душа?..

— Не встревай, — обрезал его Тимоха. — И по себе всех не меряй. Если гуманоиды увидели душу — значит она сохранилась.

— Да я в Афгане столько душманов перерезал! — выкрикнул было старшой и, оглядевшись, умолк.

— Ладно, и с этим согласен, — помедлив, заключил Тимофей. — У вас свои подходы, свои… как их там? Критерии… А с какой целью мы вам понадобились? Опыты ставить?

— Опыты на людях — это не гуманно, — запротестовал Роо. — Жизнь живых существ бесценна, поэтому мы воспринимаем ее всякое проявление.

— Но с нас-то какой толк вам? Или вы решили устроить нам экскурсию?

— Мы избрали вас для того, чтобы потом, когда вернетесь на свою планету, вы понесли свет знаний всему человечеству. Мы откроем вам тайны Вселенной. Вы увидите, как следует обустроить жизнь на Земле, чтобы все люди стали счастливыми.

Лобан не сдержался и снова влез в разговор.

— Ну, это ты, брат, загнул! Были у нас уже деятели, тоже заливали про счастье.

Мы теперь никому не верим. Не бывает так, чтобы все сразу счастливыми стали. Не лепи горбатого, дядя!

— Идиот, ты не умеешь вести дипломатические переговоры, — зашипел на него Тимоха. — Не суйся!

— А я ему не верю! — бухнул старшой. — Ни одному слову! Сам подумай, избрали, говорит, чтоб мы несли свет знаний. Фигня полная! Чем-то усыпили, а потом в свой корабль посадили. Разве так избирают? Ничего себе гостеприимство!

Если они такие гуманные, могли бы и пригласить. Я, может, и согласился бы, добровольно. А когда против воли — мне нож острый. Не верю! И требую, чтоб немедленно вернули на Землю.

— Перестань, Лобан, — попытался оттащить его Тимоха. — Нам действительно повезло.

Надо искать с ними общий язык…

— Да ну их на хрен! — окончательно возмутился Лобан и встал перед экраном. — Они избрали! А кто их просил? Кто вас просил? Думаете, мы запрыгаем от радости?

Благодетели!

— Приносим вам глубочайшие извинения, — не моргнув глазом, сказал пришелец с экрана. — Но вы должны понимать, что контакт с землянами — дело всегда сложное, и мы были вынуждены прибегнуть к некоторому насилию. Сейчас проходит период адаптации, поэтому вы слегка взвинчены, однако уверяю вас, через месяц вам понравится и мы приступим к занятиям. Мне бы хотелось установить дружеские отношения.

Старшой не стал больше возмущаться и спорить, тоскливо махнул рукой и лег на свое место, а дипломатичный Тимоха постарался замять скандал и даже извинился за грубость Лобана.

И в самом деле, через месяц мужики обвыклись на корабле, приспособились к строгому расписанию жизни, смирились со своей участью и даже некоторое время с интересом слушали лекции. Правда, скоро интерес этот пропал, и едва гуманоид появлялся на экране, десантура дружно засыпала, кроме Тимофея, который оказался старательным учеником, и Азария, по-прежнему торчащего возле иллюминатора.

— Ведете себя, как козлы, — начинал ругаться Тимоха после каждого контакта с пришельцем. — Нас выбрали, чтоб Вселенную показать, познакомить с внеземной цивилизацией, а вы дрыхните, сволочи! Все-таки гуманоиды имеют высший разум и готовы поделиться знаниями. Надо уважать хозяев.

— Да пошли они, — пыхтел в своем углу Лобан. — Мне так уже всё надоело. Если тебе интересно — сиди и слушай. По-моему, все это вранье…

— Давайте хоть рожи делать удивленные! В самом деле, мужики? Ну хоть какой-нибудь интерес проявим к их цивилизации. Они же стараются для нас, а мы как обормоты… Давайте хоть вопросы задавать. Не зря про нас говорят, что мы ленивые и не любопытные.

Никакие увещевания на десантуру не действовали, а этот Роо с экрана рассказывал вещи удивительные — он знал все, что произойдет на Земле в ближайшие годы. По заключению пришельцев выходило, что человечеству осталось жить небольше десятка лет, после чего произойдет ядерная катастрофа. Причем не связанная с военным конфликтом между государствами, а в результате того, что в России резко упадет профессиональный уровень обслуживающего персонала на ядерных объектах. За один год совершится несколько трагических ошибок, которые приведут к необратимым последствиям. Так вот, гуманоиды, давно наблюдающие за положением дел в атомной промышленности и в области ядерных вооружений, пришли к выводу, что настала пора вмешаться и спасти Россию от гибели. Но поскольку им нельзя вмешиваться напрямую — слишком высока агрессивность и самонадеянность землян, — то приходится искать иные, косвенные способы воздействия посредством людей с чистыми душами, которых гуманоиды приобщат к высшим знаниям. Оказывается, Россия — Страна Духа, как ее называют представители внеземной цивилизации, — имеет особую судьбу, не связанную с техническим прогрессом и такими опасными штуками, как ядерное оружие, попавшее сюда по исторической ошибке.

Было над чем подумать! Тимофей после таких лекций не то что днем, но и ночью сон терял, хотя понятия дня и ночи в космосе были относительными: просто в определенное время в отсеке выключался свет и горели только тусклые контрольные лампочки. Однажды, лежа в темноте с открытыми глазами, он услышал тихий металлический скрежет, доносящийся из-за соседнего кресла. Тимоха осторожно заглянул вниз, присмотрелся и обнаружил, что Лобан ковыряет пол металлической пластинкой, отвинченной от подлокотника, и весьма успешно, поскольку рифленый сегмент из нержавейки почти уже вырван.

— Ты что? С ума сошел? — зашипел на него Тимофей. — Ты что, псих?

— Спокойно, — прошептал старшой. — Хочу посмотреть, что там, под полом.

— Идиот! Ты же слыхал, нельзя трогать! Будет разгерметизация и всем крышка!

— Я там голоса слышал, и шаги…

— Ну и что?

— Если гуманоиды там ходят, что бы и нам не походить?

— Лекции надо слушать, оболтус! — Тимоха стукнул его по руке. Гуманоиды и по земле ходили, только в скафандрах. Для них-то на корабле привычные условия, а для нас они специальный отсек сделали. Потому что мы сразу сдохнем в их атмосфере, понял?

— А если не сдохнем? — Да пошел ты, экспериментатор! Пробьешь дыру в открытый космос…

— Вот сунь руку и пощупай, что там, — посоветовал Лобан. — Никакого там космоса нет.

Тимофей не удержался и сунул руку под полуоторванный сегмент. Под пальцами оказалось что-то мягкое и колючее — будто мат из стекловаты.

— Ну и что? Это же утеплитель!

— Я на днях клок оторвал, а потом при свете посмотрел, — сообщил Лобан. Обыкновенная стекловата. Только качественная и какая-то спрессованная.

— Это же космические технологии, дурак, — пояснил Тимофей. — Закрой дыру и больше не ковыряйся.

— Могли бы что-нибудь поумнее придумать, — усомнился старшой. — А то стекловаты натолкали…

— Они использовали земные материалы. Чтобы создать системы жизнеобеспечения для человека.

— Все равно что-то мне не верится… Ну, гляди, какие космические инопланетные технологии, если все сделано, как на земле? Нержавейка, шурупы, пластмасса, стекловата… Нет ничего такого, что бы я не встречал на земле. Странно же, Тимоха? Сервис, конечно, классный, но больно уж человеческий.

— Потому что для человека сделан! — воспротивился Тимофей. — Чтоб нам привычнее было. Они же нас изучили сначала, а потом только затащили на свой корабль.

— Так-то оно так, — согласился старшой, прикрывая дыру сегментом, но нет у меня чувства полета и все тут. Нету! Я на Ан-2 когда сижу, чую полет, а здесь… даже невесомости нету.

— Потому что это не «Аннушка». Совершенная космическая техника.

— Эх, Тимошка… Нам надо во всем сомневаться, а ты веришь. Тоже мне, философ.

Ты мозгами-то пораскинь? Что-то здесь не так!

Трезвая жизнь на космическом корабле сделала из Лобана человека нудного и тяжелого. Он вечно ворчал, без всяких причин злился, особенно на молодняк, державшийся несколько отдельно от «стариков», и готов был спорить по любому поводу и с кем угодно. Его можно было не принимать в расчет, однако старшой своими сомнениями будто искру заронил в душу Тимохи. И правда, если рассматривать окружающие тебя предметы, то приходишь к мысли, что изготовлены они с помощью человеческого разума и психологии. Это значит, либо гуманоиды очень похожи на землян, разве что их технические достижения куда выше, либо весь отсек действительно сделан руками человека и по чертежам ученых-землян.

Осторожными вопросами Тимофей попытался разговорить на этот счет гуманоида Роо, мол, отсек для гостей изготовлен специально или приспособлен уже готовый. Так вот экранный лектор так же хитро ушел от вопроса, отделавшись заверениями, что салон для гостей имеет многократную защиту от внешней среды и всевозможных вредных излучений. Должно быть, решил, что у землян возникли сомнения в надежности летательного аппарата.

Конечно, следовало бы сесть всем вместе и обсудить приобретенный за время полета опыт и личные выводы каждого, однако разговаривать о таких вещах можно было лишь глубокой ночью и тихим шепотом. Десантники подозревали, что гуманоиды прослушивают все, что говорится и делается в отсеке, а потом и проверили: допустим, кто-нибудь с утра скажет, потягиваясь, мол, эх, овсяного киселя бы похлебать! И можно быть уверенным — на обед будет овсяный кисель или нечто подобное, приготовленное, вероятно, из полуфабриката. Убедившись в этом, мужики как бы невзначай стали делать заказы, изощряясь в кухонной фантазии. Ох и помытарили гуманоидов своими вкусами! Например, где им взять во Вселенной копченого сала? Но ведь, сволочи, и тут выкрутятся чего-то намешают, нахимичат и ведь похоже на вкус. Только вот в отношении спиртного держали в строгости, насчет желания выпить как будто и не слышали. И когда речь заходила о женщинах — молчок в ответ, но зато по телевизору смотри сколько влезет.

За первый год полета все друг другу надоели до чертиков, иной раз даже ссоры вспыхивали по пустякам, и когда обстановка в отсеке накалялась, гуманоиды что-то подмешивали в еду или питье, поскольку замечено было: после конфликтов вдруг наступало длительное равнодушие и полное спокойствие. И вот в один такой момент бессменно простоявший у иллюминатора Азарий неожиданно ушел со своего поста, лег и пролежал как бревно целую неделю. Мужики уж спрашивать стали, не заболел ли; он в ответ лишь отрицательно и тяжело мотал головой и молчал. Наконец, ночью растолкал Лобана и Тимофея да и огорошил своим выводом:

— Все понял, мужики. Гуманоиды нам мозги пудрят. Никуда мы не летим. А скорее всего, стоим где-нибудь на земле.

— Как это не летим? — чуть не закричал Тимоха, косясь на звезды, проплывающие за иллюминатором.

— Вон Вселенная за стеклом…

— Тихо ты!.. Никакая это не Вселенная. Если бы у вас терпения хватило, тоже бы заметили.

— Что-то ничего не пойму, — сдался старшой. — Говори толком!

— Помните, как молодняк в армии накалывают?

— Ну?..

— Посадят на борт без парашютов и давай гудеть, давай двигатели гонять, будто машина в воздухе. А потом объявляют — пожар, прыгайте! Прыгаешь будто в бездну, а тут же мордой о бетонку. Вот и с нами то же самое проделывают.

— У меня было подозрение, — осторожно поделился Лобан. — Что-то здесь не так…

— А с крышей у нас все в порядке? — Тимоха потрогал голову Азария. Ты не того?

Не перестоял возле иллюминатора?

— Теперь ты вставай и стой, — посоветовал Азарий. — Может, и ты увидишь. Никакая это на хрен не Вселенная!

— Но что? Что тогда?

— Мультик! Кино такое…

— Ну ты и скажешь!

— Я сначала смотрел, чтоб дорогу назад запомнить, — признался Азарий. Думал, захватим космический корабль, развернемся и ходу на Землю. Если сами с управлением не сладим, возьмем несколько гуманоидов в плен и заставим управлять под контролем… А потом гляжу — что такое? Будто по кругу летаем, по второму, по третьему да по четвертому разу одни и те же созвездия вижу и планеты. Знакомые места! Одну и ту же пленку крутят на экране, а кажется летим. Это же не иллюминатор, а обыкновенный экран!

— Да за такие шутки!.. — тихо вскипел Лобан. — Я бы согласен пострадать во имя вселенского разума. И даже на сухом законе посидеть, если на то пошло… А они мне мультики показывают второй год? За такую подлянку!.. Я этот корабль сейчас вдребезги разнесу!

— Погоди, старшой, — урезонил его Азарий. — Надо еще посмотреть. Понять надо, чего они от нас хотят? Для каких целей этот спектакль нам устроили?

— А что тут понимать — козлы! Над нами опыты ставят, издеваются! Мы же для них как тараканы, подопытные кролики!

— Правильно, еще надо понаблюдать, — согласился Тимоха. — Они на нас опыты ставят, а мы — над ними.

— У меня вообще подозрение, что эти зеленые твари — вовсе и не гуманоиды, — неожиданно предположил Азарий. — На рожу — гуманоиды, а по натуре ведут себя как люди. Только подлые.

— Это они под нас подстраиваются, под землян, — видимо, Тимохе не хотелось разрушать своих убеждений. — Откуда бы тогда они знали будущее?

— А они его знают? — вцепился Лобан. — Я тоже нагорожу тебе семь верст до небес и скажу, что будущее. А на самом деле как проверить?.. Нет, мужики, мое предложение такое: просадить стену и отрываться. Я уже все проверил и дыру в полу почти проковырял. Под стекловатой дальше идет металл, но мягкий, вроде алюминиевой фольги. Ткни пальцем — будет дыра.

— И ты что, проткнул? — ужаснулся Тимофей.

— Нет, пока еще не проткнул, но все приготовил.

— Не протыкай, — вдруг заявил Азарий. — А если у меня и правда крыша поехала? Если мне показалось, что нам кино крутят? А за стеной — открытый космос или чужеродная для нас атмосфера? Когда имеешь дело с высшим разумом, тут надо ухо держать востро.

— Так что станем делать? — спросил Тимоха. — Сидеть и ждать, когда гуманоидам забавляться надоест? Они, может, живут по тысяче лет, у них время не меряное, а нам домой надо. Что там творится, дома-то?..

— Все равно надо с умом подойти, — рассудил Азарий. — Во-первых, не надо виду показывать, что у нас есть сомнения и мы кое о чем догадываемся. И молодняку — ни слова. Кто их знает, сболтнут ненароком… Просто так от гуманоидов нам не уйти, это не зона, не лагерь. Напустят какого-нибудь газа и будешь спать без задних ног. Или назло упрут в какой-нибудь дальний угол Вселенной и высадят на необитаемую планету.

— Если они настоящие гуманоиды. А если — нет? — усомнился Лобан. Если мы стоим на земле? Чего нам терять? Мочить их, сук!..

— Гадать не будем, — Азарий окончательно перехватил инициативу и старшинство. — В общем, продолжаем валять дурака. Прикидываемся, что верим, ахаем, охаем, как у них все здорово устроено. А сами изучаем обстановку. Мы же — десантура! Неужели каких-то задрипанных гуманоидов не объегорим?

Судя по гнусной, отталкивающей физиономии, это был не человек: раздавленный, какой-то трубчатый нос, собранные в кучу глаза, рот до ушей и ни единой волосинки на чешуйчатом черепе. Как всякая мерзость, это существо притягивало взгляд.

Надо было хоть чуть-чуть привыкнуть, чтобы прийти в себя и, не обращая внимания, действовать. Разглядывать и тщательно изучать это чудовище было некогда, в любой момент к нему могли прилететь на выручку, захватить Поспелова среди болота, на открытом месте и спокойно расстрелять с воздуха.

Он кое-как скомкал парашют, поднял на ноги пришельца и взвалил его на спину вместе с рюкзаком и ранцевым двигателем. Весу было не много, килограммов сто тридцать, но громоздкий, мертвый груз все время сползал, выскальзывал из рук.

Углубившись с ним в лес на двести метров, Георгий понял, что с такой ношей далеко не уйдешь и следует что-то немедленно предпринимать, находить решение, иначе накроют. Должно быть, связь у них налажена и поддерживается автоматически, так что долгое отсутствие в эфире будет расценено как тревога. Налетят, как воронье, тем более начинает светать, и в лесу-то не спрячешься…

А выход был прост и оригинален. Поспелов стащил с пришельца рюкзак, ранцевый двигатель, вытряхнул из подвесной парашютной системы и начал стаскивать с него просторный трикотажный камуфляж. Пришлось повозиться с замком скафандра, прикрепляемого на металлическую дугу оплечья — почему головы и казались огромными, не имеющими шеи. Вместо нижнего белья на пришельце был глухой тонкий комбинезон серебристого цвета, плотно облегающий тело. И лишь сейчас Георгий заметил рану: пуля попала в самое уязвимое место:

— под мышку с левой стороны…

А кровь показалась в сумерках серой. Он спрятал труп под толстый покров болотистого, длинного мха, заметил место, прикинул расстояние от дороги, чтобы можно было потом поставить точку на карте, если самому не придется еще раз сюда вернуться. Сам же стал обряжаться в трофейные доспехи, натягивая камуфляж поверх спортивного костюма. Правда, пришлось сунуть под мох свои кроссовки, чтобы переобуться в ботинки пришельца, напоминающие десантные. Автомат оказался совершенно незнакомой системы, но сделан по принципу обыкновенного огнестрельного автоматического оружия. Он очень удобно лежал в руке, так что стрелять можно было из любого положения и как из пистолета, имел стабилизатор на конце ствола, отсекатель огня, позволяющий бить короткими очередям, и коробчатый магазин, оказавшийся пустым. Поспелов присоединил снаряженный магазин, найденный в наплечном кармане, передернул затвор и нажал спуск, целя в дерево. Автомат тряхнуло в руке скорострельность была потрясающей! За долю секунды вылетело десяток пуль, ушедших в сосну.

В последнюю очередь он водрузил на голову скафандр и вдруг все окружающие звуки, привычные и маловыразительные, ворвались в голову, будто оркестр. Особенно громко и раскатисто пели утренние птицы — вероятно, возле ушей были встроены усилители. Следовало бы убавить звук или вовсе отключить, однако разбираться, как это делается, было некогда. Поспелов натянул на себя ремни парашютной подвески, взвалил на спину ранцевый двигатель, на живот — рюкзак и с куполом в охапку пошел на болото. Как можно прыгать и двигаться с такой ношей, да еще так ловко отстреливаться и наступать?..

На болоте Георгий раскинул парашют, расправил стропы и нашел под рукой рычажный реостат. Опробовал движок, переборщил с оборотами и сначала клюнул носом. Летать с таким аппаратом не доводилось, но сейчас это был лучший способ уйти от преследования и унести с собой вещественные доказательства. Встал против ветра, запустил вентилятор за спиной и ощутил, как всхлопнул и вздыбился над головой зелено-полосатый купол, потянул назад. Георгий присел, чтобы не опрокинуло, и, повторяя движения пришельца, пошел вперед сначала коротким шагом, преодолевая сопротивление парашюта, и когда он стал тянуть вверх, облегчая вес, двинулся скачками и наконец медленно оторвался от земли. Остальное в общем-то было делом знакомой техники парашютного спорта. Развернутая над головой «матрасовка» вздымала его круто вверх — кажется, над лесом был хороший восходящий поток. Через минуту его подбросило метров на двадцать. Освоившись с управлением, Поспелов сделал круг и взял курс вдоль дороги. Рассветное, розовеющее небо было пока чистым, в ушах, усиленный приборами, шуршал ветер и выл электрический движок.

Одной рукой он достал автомат, болтающийся у бедра, сунул его под рюкзак, поближе и теперь без спешки прокрутил в воображении всю ситуацию, возникшую в Нижних Сволочах.

Ошибка пока что была допущена всего одна — не предусмотрел, что возле болота, куда вывел его «фраер» на своей машине, может быть организована засада, и не предугадал этой резкой агрессивности пришельцев. Да и вообще не предполагал, что дело обернется так круто! Внезапная стычка и труп осложняли обстановку, однако при этом открывали завесу таинственности «бермудского треугольника».

Расцветающая на сопке «ромашка» теперь не казалась вещью запредельной, только еще пока было трудно свыкнуться с мыслью, что обитатели «треугольника — на самом деле пришельцы, разумеется, не люди, не земляне… Черт-те что! Однако находятся в контакте с человеком! По крайней мере, „фраер“ на девятой модели „Жигулей“ — уж никак не инопланетянин, а скорее всего, уроженец какой-нибудь рязанской деревни.

И — стоп! Руки!.. Руки пришельца были вовсе не зеленые, а обыкновенные, человеческие. Крепкие мужские руки о пяти пальцах. Да и судя по поведению нормальная логика действий профессионального вояки, возможно, обученного по специальной программе…

В любом случае, теперь под ногами был след, по которому нужно мчаться как гончему псу. Сейчас от оперативности Поспелова зависела скорость и темп всех последующих действий, которые должен предпринять Заремба по особому сигналу «Гроза». Подстреленного в бою пришельца, кем бы он ни был, следует без промедления доставить в Москву, потому что нужны специальные исследования и экспертиза. Может, у него маска на физиономии?.. И во что бы то ни стало перехватить на дорогах «фраера», плотно сесть ему на «хвост» и вести, пока не приведет в свое логово. Должен ведь он перед кем-то отчитываться за доставленные рюкзаки!

Что же в этом рюкзаке? И не тяжелый, мягкий на ощупь, словно набит тугим поролоном…

Нет, определенно нынешней ночью была удача! Выкрутился из такой западни, ушел от огня, которого никогда видеть не приходилось, не то что попадать под него.

Спасло, что били они все время наугад, возможно, засекали его какими-то приборами. Откуда же их столько взялось? Неужели они действуют так всегда, получая груз? Или возникла нештатная ситуация? Сначала прилетели двое, засекли, что на месте встречи с «фраером» находится чужой, передали информацию и прилетела «группа захвата». Да ведь слишком мало времени прошло, буквально несколько минут! А аппарат этот довольно тихоходный, километров полета в час, не больше. Неужели эта группа барражировала где-то поблизости и обеспечивала прием рюкзаков?..

Гадать можно было бесконечно, когда о пришельцах вообще ничего не известно, когда, можно считать, произошел первый контакт с ними, причем вооруженный…

Вот тебе и гуманность гуманоидов! Бросаются на человека как собаки! Не увернулся бы, так изрешетили, сделали дуршлаг! Нет, удача сегодня явная! Это на счастье Поспелова что-то случилось с аппаратом у пришельца, который так и не смог лететь с грузом и вызвал помощь. А этот, прилетевший на выручку и лежащий теперь подо мхом, был типом самоуверенным и смелым, не побоялся отстать от своих. Эх, добраться бы теперь благополучно до дома!..

И все-таки, что же в рюкзаке? Объем большой, а весу — пуд, не больше. Что они возят в сопки, эти странные пришельцы с человеческими руками, с повадками профессиональных спецназовцев и отличных стрелков? Бить очередями от бедра, не видя среза ствола, причем так точно — спасала только ловкость результат специальной подготовки, которую можно получить не обязательно на другой планете.

В наших, земных школах спецслужб учат бить и на движение, и на звук в полной темноте, и по приборам. Тем более сейчас, когда при каждом приличном тире открыт центр подготовки телохранителей, где натаскивают таких зубров, по таким методикам мирового класса, что стрелки из спецназа ГРУ покажутся наивными младенцами…

Что-то здесь было не так, что-то намешано, и от этих пришельцев отдавало «коктейлем», сказать по-русски, «ершом», когда сливают в один стакан водку, вино и пиво. Или земное сознание, привыкшее к вещам реальным, никак не вмещало в себя новую возможную форму существования разумных существ?

А если все это — попытка оправдать психологию современного человека? Когда Спаситель пришел на землю, кто его узнал? Кто увидел Сына Божьего, кто уверовал в Него? Кто пошел за Ним? Горстка зрячих, двенадцать человек, которых потом назвали апостолами. И то один из них предал, другой отрекся, когда жареным запахло. А народ кричал — распни его! — потому что народ всегда слеп и идет туда, куда гонят погонщики стада. Люди всегда будут Фомой Неверующим: пока лба не разобьешь — не поверишь… Поспелов глянул на часы четыре десять! Вчера в это время на сопке расцветала «ромашка», сутки спустя на груди оказался рюкзак с вещами не менее абстрактными. Хорошенькая жизнь в «бермудском треугольнике»!

Надо бы скрутить себя, связать бунтующее сознание и признать, что они существуют — инопланетяне, пришельцы, гуманоиды или как их там. Признать, что эта мерзкая, отвратительная рожа со звериной пастью — и есть лицо внеземной цивилизации. И тогда все сразу встало бы на свои места…

А что если так на самом деле? Он с трудом дотянулся до подмышки, где камуфляж пришельца пропитался кровью и теперь ощущалась мерзковатая, холодящая сырость, пропитавшая куртку спортивного костюма, потер это место пальцами и поднес руку к стеклу скафандра — кровь была человеческая, красная…

В первый миг Поспелов не понял, что по нему стреляют с земли:

— за спиной с воющим свистом шелестел винт, усиленный приборами ветер свистел в ушах, а в голове звенел рой напряженных мыслей. Он осознал, что снова попал под огонь, когда заметил, как «матрасовка»на глазах становится дырявой и начинает просвечивать от многочисленных пробоин…

Заремба получил сигнал «Гроза», когда во второй половине дня собирался ехать на правительственное совещание по поводу очередного рухнувшего и потерявшегося пассажирского лайнера где-то в тюменской тайге. Самый улыбчивый маршал, всех времен и народов, возглавив Аэрофлот, продолжал улыбаться, а самолеты уже валились с неба гроздьями, как переспевший виноград. И находить их становилось все труднее и труднее, зато легче и легче было объяснять причину катастроф: государством управляли инопланетяне, далекие от земных проблем и потому не ведающие того, что даже самый распоследний цыган в таборе хоть один раз в год, но смажет колеса своей кибитки. Инопланетяне улыбались…

Условный сигнал «Гроза» подавался в случае, когда в разведоперацию требовалось непосредственное вмешательство руководства, оперативная помощь и консультации на месте. Причем все в экстренном порядке, без промедления. Сигнал подавался без всяких объяснений, и с его получением включался в дело особый оперативный план, заранее разработанный и разыгранный на «штабных учениях». Заремба бросился к руководству и получил строгий приказ присутствовать на совещании. А еще совет — для ликвидации «грозового» состояния послать одного из своих помощников, наделив соответствующими полномочиями.

После нагоняя за утайку информации о стреляющих мертвецах в донесении Поспелова почувствовалась легкая ирония, вроде сообщения, что поросята за истекшие сутки прибавили в весе на сто десять граммов каждый. А накануне «Грозы» Заремба получил запоздалую и маловразумительную депешу о неопознанном объекте, который не летал, возник прямо на глазах, как бы соткался из невидимых нитей, и парил в воздухе. Резко ухудшилось самочувствие фермеров, которые наблюдали это явление, остановились часы и сели аккумуляторы в машине. Он заподозрил, что сообщение это сочинялось младшим опером — слишком много было чувств и мало фактического материала. Даже простую фотосъемку не сделали, не говоря уже об использовании специальной техники и аппаратуры, которой было в Карелии предостаточно. И вот теперь — «Гроза»! Вылететь в Карелию было просто необходимо, однако пришлось срочно инструктировать и посылать своего помощника с оперативной группой «быстрого реагирования», а самому сидеть на правительственном совещании, и слушать перепалку ведомств, переваливание, ответственности с больной головы на здоровую, смотреть на затравленных министров и улыбающегося маршала. Совещание состоялось после обеда, и потому его участники бодрились, хорохорились, попивали «Боржом», и казалось, дело с катастрофами можно еще поправить, по крайней мере, к тому есть стремление и воля, хотя нет денег. Однако ближе к ужину, когда минералка не лезла и хотелось чего-нибудь покрепче и посытнее, конструктивность стала постепенно утрачиваться, пошло больше взаимокритики, взаимопретензий и просто обвинений. Когда же председательствующий, неудовлетворенный таким ходом совещания, объявил, что оно не закончится, пока не будет прямого и ясного ответа — почему падают лайнеры, — присутствующие договорились до того, что безопасность полетов в России больше не поддается ни управлению, ни контролю кем бы то ни было. На что бывший маршал авиации, а нынешний начальник Аэрофлота лишь несогласно улыбался. Оставшиеся без ужина участники совещания наконец снова начали искать конструкти

Вные решения и скоро чуть ли не единогласно пришли к выводу, что следует вообще закрыть производство отечественных пассажирских самолетов и — либо закупать надежные иностранные «боинги», либо вообще отдать российское небо и перевозку пассажиров на откуп зарубежным авиакомпаниям типа «Айр Америка» и «Люфтганза».

У маршала и такой поворот вызывал улыбку. Заремба знал, что у шефа Аэрофлота железные нервы, ибо во время заварухи в девяносто первом году тогда еще настоящий маршал авиации с улыбкой заявил, что готов бомбить Кремль. А у Зарембы выдержка и нервы уже становились ни к черту, он едва досиживал на совещании, где оказался попросту не нужным. За все время лишь его сосед по правительственному столу наклонился к уху и спросил его мнение, что следует делать, чтобы уменьшить количество авиакатастроф.

— Вовремя надо колеса мазать, — буркнул он, злясь и негодуя, что вот уже семь часов сидит тут без связи и гадает, что стряслось в «бермудском треугольнике»: в начале совещания у него отобрали радиотелефон, чтобы не отвлекал от дела.

— А кто виноват, что вовремя не мажут? — уцепился сосед.

— Гуманоиды, — серьезно Сказал Заремба. — Пришельцы из других миров.

Чем сразу же обидел озабоченного соседа.

Наконец, совещание перенесли на следующий день, и Заремба понесся в свою машину, забыв, что бегать ему всегда не позволял толстый живот. Ворвавшись в кабинет, он бросился к столу, открыл секретцую папку сообщений, отобрал шифрограммы из Карелии. Вся его команда по сигналу «Гроза» работала по ненормированному графику, сотрудники торчали в своих комнатах.

Сообщений оказалось всего три. В первом говорилось, что группа «быстрого реагирования» в полном составе прибыла в условленное место и никого там не обнаружила. Выслана разведка в запасной пункт встречи и на ферму в Горячем Урочище. Налажен радиоперехват, ведется негласное наблюдение за дорогами. Во втором сообщении помощник уже сам сообщал, что отыскал место, где был спрятан труп, однако его не обнаружил, хотя имеется яма в моховом покрове со следами крови, что сейчас ведется поиск на всей прилегающей площади, изучается место схватки — гипсовые отпечатки следов, выемка пуль из деревьев, сбор гильз и так далее. Обстановка в районе контролируется, процесс дальнейшего осложнения остановлен за счет неотложных оперативных мероприятий согласно особому «грозовому» плану.

Подобной бестолковщины Заремба не читал давно, однако усилием воли подавил гнев и взял третью радиограмму. Она была бойкая и почти жизнерадостная. Труп застреленного инопланетянина отыскать так и не удалось, есть предположение, что он остался жив, отлежался и ушел. Зато важный груз уже на борту служебного самолета в Петрозаводске, но будет задержка с вылетом из-за неполадок в шасси ориентировочно до двадцати часов.

А было уже половина десятого! Все еще стараясь бороться с гневом на своего помощника майора Выхристюка, полковник заказал связь с бортом служебного ЯК-40 и, пока ждал, успел влить в себя семь бутылок пива: этот напиток помогал ему не только от язвы желудка, но еще и от нервных расстройств, сердечных приступов и прочих профессиональных заболеваний.

Выхристюк со всей командой был уже в полете на обратном пути, докладывал весело и непринужденно.

— Что за труп ты там искал? — перебил его Заремба.

— Фермер инопланетянина грохнул! — объяснил помощник. — Спрятал под мох. А труп куда-то исчез. Все обыскали — не нашли.

— Ты что, пьяный? — взревел полковник. — До зеленых чертиков напился? Какие к черту инопланетяне?!

— Да был натуральный, товарищ полковник, — испугался совершенно трезвый Выхристюк. — От него остались только вещи. Но такие, что ум за разум! Скафандр, одежда, автомат… Да я тут везу подробный доклад Фермера и материалы, собранные с места происшествия. И еще этот черный ящик, что в рюкзаке оказался.

— В каком рюкзаке? — устало и мученически спросил Заремба.

— В рюкзаке, который был отбит Фермером у пришельца! Прибор космического происхождения!

Полковник отключился, не дослушав тараторящего помощника, и некоторое время сидел в тупом забытьи, гоняя пальцем по столу пивные пробки. Если слушать подобные заявления, можно и самому сойти с ума, поверив в инопланетян и летающие «тарелки». А чтобы этого не произошло, Выхристюка следует немедленно перевести в младшие опера, а то и вовсе рекомендовать к увольнению, ибо у него с головой не в порядке.

И все-таки в таком состоянии ехать домой не следовало — места себе не найдешь и с телефона не слезешь. Поэтому он сел за руль и отправился на военный аэродром, куда прибывал служебный самолет.

— Можно сделать классный бизнес! — шепотом предложил Выхристюк, едва выбравшись из самолета. — Загнать с аукциона вещи пришельца. Пара миллионов баксов обеспечена. Если бы удалось разыскать труп! Если бы Фермер не был лохом и вывез с места происшествия не этот идиотский рюкзак, а тело пришельца, представляешь, какие бабки можно было сделать?

Заремба был человеком прямым, что являлось его долговременной невыигрышной позицией и всегда вредило делу. Он отвел помощника за хвост самолета и ударил его коротким тычком в зубы. Эх, была бы плеть цыганская семихвостка!

Выхристюк утерся, сплюнул кровь на бетонку.

— А зря, Александр Васильевич. Все же в наших руках. Ну кому нужны эти манатки из какой-то дурацкой цивилизации? Думаешь, вожди наши оценят труды на благо Отечества? На хрен, товарищ полковник, лишние хлопоты. Никому это не надо. А сдали бы сейчас шмотье — имели бы капитал. Все же пока в наших руках?..

— Еще дать? — спросил Заремба.

— Рука тяжелая, — вздохнул Выхристюк.

— Хорошо, хоть в этом понятливый.

— Такой момент упускаем, Александр Васильевич… Другой когда еще будет? Все равно растащут и толкнут. А у меня в Дании человек есть…

Заремба не сомневался, что растащут, и чтобы уберечь вещдоки, приказал загрузить их в свою машину. Они были упакованы в пластик, поэтому в аэропорту рассмотреть ничего не удалось. Но зато, когда привезенный груз подняли в кабинет, полковник выгнал всех и тут состоялось знакомство с материальными предметами из другой цивилизации. Иначе это назвать было невозможно… По крайней мере на первый взгляд, все вещи имели неземной, непривычный вид и качество, за исключением, пожалуй, одного парашюта на укороченных стропах и ранцевого двигателя вентиляторного типа. Однако и тут отмечалась деталь невероятная — высокооборотистый и мощный электромотор работал от источника питания, который можно было спрятать в кармане.

Читая подробное донесение Поспелова и разглядывая диковинные вещи, Заремба почувствовал, что медленно сходит с ума, то есть начинает верить, что в Карелии, в этом «бермудском треугольнике», действительно обитают пришельцы из внеземной цивилизации. Поспелов не казался ему человеком увлекающимся и впечатлительным, напротив, выглядел довольно жестким реалистом, что чувствовалось и в донесении.

И потому не верить в его описание подстреленного парашютиста было нельзя…

Он самолично выписал сопроводительные бумаги и поставил вопросы экспертам, главный из которых был — объяснить происхождение полученных вещей.

Первые заключения экспертизы Заремба начал получать через сутки и, читая их, тихо шалел и волновался, однако пиво уже не помогало.

Целый консилиум, в который входили специалисты по тканям армейской одежды, по химии, физике, сопромату, электронной технике, по вооружению и боеприпасам, изучая все это богатство, тоже пребывал в шоке. Оказывается:

— трикотажный камуфляж, представленный на экспертизу, имеет способность ящерицы-хамелеона: меняет тональность цветовых пятен в зависимости от среды и освещения.

Кроме того, на груди, боках и спине крестообразно нашиты полоски из неустановленного пока фосфоресцирующего материала, которые в любое время суток дают эффект, не позволяющий фотографировать объект, а также наблюдать его в прибор ночного видения. На фотопленке остается лишь засвеченное пятно, пустота.

Ткань, из которой выполнен камуфляж, имеет химическое происхождение, напоминает нейлон, однако волокна, получаемые из этого вещества, технологически совершенно не пригодны для выделки пряжи. Вывод: данная одежда армейского образца не имеет аналогов ни в одной армии мира и существует пока что как несбывшаяся мечта военных и ученых-специалистов в области обмундирования; — обувь — ботинки армейского образца выполнены из материалов сложного химического соединения, не поддающегося формулировке в имеющихся лабораторных условиях и требующего специального изучения. Этот кожзаменитель не горит, не плавится, не впитывает влагу, пластичен и не поддается нагрузкам на разрыв, истерание, не реагирует на воздействие кислот и режущих предметов. Подошва имеет специальную пропитку веществом, лишающим запаха оставляемые следы и отрицательно воздействующим на нервную деятельность собаки. Вывод: аналогов в мире не существует; — оружие автоматическая короткоствольная винтовка типа пистолет-пулемет, калибра 7,62 миллиметра, скорострельность — 1720 выстрелов в минуту, снабжена отсекателем огня на три, пять и семь автоматических выстрелов, коробчатым магазином на пятьдесят патронов, лазерным прицелом и стабилизатором огня. По техническим и баллистическим данным превосходит имеющиеся аналоги во всех армиях мира, является оружием нового поколения, которое еще только разрабатывается учеными-оружейниками. Однако при этом является полной копией самодельного автомата, сконструированного и изготовленного слесарем завода «Красный пролетарий» Яриковым, впоследствии осужденным по ст. 218 за незаконное производство оружия; — снаряжение — летательный аппарат в виде планирующего парашюта и ранцевого двигателя вентиляторного типа с электроприводом и питанием от аккумуляторной батареи. Сконструирован и выпущен частной фирмой «Белый орел» в городе Орле, является рядовым серийным образцом. Дальность полета — до ста десяти километров, скорость до сорока километров в час (при полном штиле) и высота — до двух тысяч метров; — аккумуляторная батарея узлы и

Детали выполнены из неизвестного науке сплава.

Требуется проведение специальных исследований в лабораториях военно-промышленного комплекса. Однако на боковой поверхности батареи обнаружена уничтоженная маркировка и завод-изготовитель: «БВЕ-99, ТОО „Синий Утес“ г.

Юрюзань». Как выяснилось, в этом городе действительно есть такая фирма, которая по заказу фирмы «Белый Орел» сконструировала и выпустила семьсот таких аккумуляторов. Пятьсот для Орла, а двести штук сейчас находится на складе товарищества из-за невозможности реализации. Вывод: представленная для исследований батарея является уникальным электротехническим прибором, аналогов в мировой практике не имеет; скафандр — сложное электронно-механическое изделие, имеющее широкую функциональность: предохраняет голову от всевозможных механических повреждений, выполняя роль защитной каски, а также от воздействия магнитных волн и радиационного излучения. Оборудован пуленепробиваемым стеклом, имеет небольшой «бортовой» компьютер, дающий возможность ориентироваться в пространстве, определять расстояние до цели, температуру и влажность воздуха, силу ветра, скорость передвижения. Имеется также радиостанция, усилительные устройства для слуха, прибор ночного виденья. Поверхность скафандра покрыта тем же веществом, что было обнаружено на камуфляже, делающее его «невидимым» для фото-и телесъемки. Для более полной экспертизы требуются дополнительные исследования.

Аналогов в мире не зафиксировано. Однако материалы и вещества, из которых выполнены все узлы и детали, вполне земного происхождения; красно-буроб вещество, обнаруженное на камуфляже под мышкой с левой стороны, является человеческой кровью III группы, Резус-фактор положительный.

Все эти заключения несколько приподняли дух и настроение Зарембы, и в голове как бы просветлело. Однако со скрытой для себя тревогой он ждал результаты экспертизы странного «черного ящика», найденного в абалаковском рюкзаке.

Заремба был слишком земной человек, чтобы верить в небесные чудеса, любил дорогу, путешествия, запах конской упряжи, пота и навоза, и самым необычным, потрясающим для него чувством было ощущать бархатистую нежность лошадиных губ, берущих с ладони кусочек сахара. Вот это можно расценить, как прикосновение к непознанному, космическому явлению. Все остальное, считал Заремба, есть дань моде, вечное желание человека верить в высший разум, полагаться и уповать на него, снимая с себя ответственность за свои земные дела. В конце двадцатого столетия на глазах его медленно формировалась новая религия, основанная, на его взгляд, суконными реалистами и прагматиками, создавшими некое подобие искусственного интеллекта — компьютер, и теперь возомнившими, что мир можно понять посредством полупроводников и микросхем, собранных в определенном порядке. И что он, этот мир, не что иное, как неоткрытый пока принцип соединения суперпроводников и супермикросхем, образующих высший разум. И если во всех конфессиях до сих пор почиталось откровение, чудотворчество и таинство Промыслов Божьих, то миссионеры новой религии предлагали кланяться химическому веществу, электрической, магнитной и биологической энергии. Разумеется, с их точки зрения высший разум выстроил таинственные летательные аппараты, чтобы беспрепятственно передвигаться в любом пространстве и контролировать, презирать братьев своих меньших, живущих на Земле. Чтобы в критический момент, когда они перессорятся и возьмут в руки ядерные дубины, прийти и спасти неразумных.

И как всякая молодая, утверждающая себя идеология, она была нетерпимой, конкретной и агрессивной.

Верующие люди называли это понятно и просто — сатанизмом.

А поскольку Заремба считал себя человеком неверующим, неоцерковленным, то не пользовался таким понятием, и когда читал в газетах небольшие но назойливые заметки о космическом разуме и пришельцах, смотрел передачи по телевидению, где перед камерой красовались некие молодые люди, якобы постоянно вступающие в диалоги с Космосом, то как старый сотрудник спецслужбы все время задавал себе вопрос — кому это выгодно? И пока никак не мог ответить на него. Однако еще рано было делать окончательные выводы, ибо есть рюкзак с «черным ящиком». Он предчувствовал исходящую от него опасность, понимал, что не в состоянии будет опровергнуть — хотя бы для себя! — факты, противоречащие его убеждениям.

Он ждал акта экспертизы, как приговора. И дождался.

Специалисты определенно заявляли, что «черный ящик», представленный на исследование, является блоком, составной частью какого-то сложнейшего электронного комплекса, предназначенного для автоматической корректировки курса летающих объектов. Безусловно, изготовлен он был на Земле, но по неизвестным миру технологиям и с применением материалов, которые можно получить только в открытом космосе.

Имеющийся в структуре конторы специалист-уфолог, ознакомившись с этим актом, выдвинул собственную версию, из которой следовало, что над территорией Карелии потерпел аварию межпланетный космический корабль, принадлежащий внеземной цивилизации. И вот теперь команда этого корабля занимается ремонтом разрушенных бортовых систем, привлекая для этой цели отечественные и зарубежные фирмы, выпускающие сверхсовременные радиоэлектронные изделия, которые применяются в военной космической технике. Конечно, для инопланетян это позапрошлый век, однако иначе можно никогда не вернуться на свою планету…

Уфолог имел парадоксальное мышление и сильно съехавшие мозги. Такая уж специальность. Сам же полковник, прочитав приговор, рассудил по-земному: если в сопки таскают такую «навороченную» электронику, значит, это кому-то выгодно…

Палили с земли густо, торопливо, к «шмайсерам» подключился автомат ППШ, затем пара винтовок — очень уж хотели ссадить Поспелова с небес на землю. Он не отстреливался, ибо не видел противника, скрытого под вершинами сосен. Он сменил курс и стал уходить, раскачиваясь на подвесной системе, как маятник, и снижаясь к земле.

Стреляли по нему из такого же оружия, как и скелеты той ночью. Георгий ушел из-под огня и больше уже не набирал высоты, лавируя между сопками и чуть не цепляясь ногами за вершины деревьев.

Потом, когда в «бермудский треугольник» прибыла группа быстрого реагирования, два опера побывали на месте, где была устроена засада. Осмотрели местность, обследовали прилегающие сопки и ничего, кроме стреляных гильз, не нашли.

Давая сигнал «Гроза», Поспелов рассчитывал, что Заремба приедет сам и можно будет на месте обсудить складывающуюся ситуацию. Но в «треугольник» явился его помощник, человек совсем незнакомый да еще и слабый в оперативном отношении и совершенно не умеющий ориентироваться в лесах. Хорошо, что в группе оказались толковые оперативники, однако руководил ими помощник Выхристюк, а он никак не хотел поделиться властью. В результате был упущен «фраер», привозивший рюкзаки в Нижние Сволочи. За ним следовало бы всего-навсего установить негласное наблюдение и вести до конечной точки его пути, однако Выхристюк, оказывается, отдал приказ операм совершенно идиотский — в случае обнаружения слежки «фраером» задержать его во что бы то ни стало. Естественно, наблюдение на пустынных дорогах было им обнаружено и началась автомобильная гонка со стрельбой, попытками сбить машину с дорожного полотна — одним словом, голливудская погоня. В результате ловкий «фраер» просадил из «Макарова» двигатель оперативной машины. «Девятка» преспокойно умчалась на глазах оперов, а наблюдать за ней с воздуха не было возможности: вертолет тем временем кружил в районе болота у Нижних Сволочей, отыскивая исчезнувший из-под мха труп пришельца.

Отправив Выхристюка с командой в Москву, разозленный Поспелов, оставив Татьяну слушать эфир, — ночное происшествие, возможно, вызовет активный радиообмен у пришельцев, — сам выехал в Долину Смерти. Сопка, на которой распускалась «ромашка», оказалась не так и близко от пасеки, к тому же с восточной стороны была отрезана довольно широким и непроходимым болотом, посередине которого поблескивали «окна». Георгий двинулся в обход и, когда зашел с юга, внезапно обнаружил хорошо наезженную, но уже зарастающую дорогу, ведущую к подножию сопки. Через вытекающий из болота ручей была щебенистая насыпь с трубой для пропуска воды. Подобное благоустройство в этом глухом углу выглядело странно и неестественно, потому что ехать по дороге было некуда.

Через полкилометра дорога уперлась в подножие сопки, закончившись отсыпанной площадкой для разворота машин, густо заросшей малинником. А дальше в гору шла набитая и теперь затягивающаяся мхом тропа, виляла между валунов и деревьев, пока не пропала на каменистой лысине. Присутствия здесь людей не чувствовалось, однако старых следов оказалось достаточно: на камнях валялись какие-то ржавые металлические конструкции в виде ферм, обрезки алюминиевых труб, куски бетона с торчащей арматурой, проволока, доски и бревна. Весь этот искореженный хлам, беспорядочно разбросанный на сотню метров вокруг, наводил на мысль, что здесь, на сопке, что-то взорвали лет семь назад. И, кажется, с тех пор человек тут не бывал.

Он прикинул примерный эпицентр взрыва и скоро обнаружил остатки железобетонного фундамента, назначение которого пока оставалось неясным. Здесь стояло что-то громоздкое — может быть, высоковольтная опора. С такими трудами поднять на сопку строительные материалы, выстроить какое-нибудь сооружение, а потом его взорвать для России было делом характерным и привычным. Но каким образом, из чего в считанные минуты вырастала и распускалась здесь «ромашка»? Ведь это не было галлюцинацией, не оптический эффект и обман зрения! И если допустить, что «цветок» — вещь того же порядка, что и толпа стреляющих и воющих скелетов, то кто и что за этим стоит? Мертвецы в лохмотьях появляются, чтобы запугать фермеров, но с какой целью распускается «ромашка»?

После того как в абалаковском рюкзаке обнаружился какой-то суперсовременный радиоэлектронный блок, Поспелов сразу же связал его с происхождением «ромашки».

Летающие пришельцы, конечно же, причастны к ней, возможно, они и распускали тут блестящие лепестки, но что это за техника в их руках, если в течение двух минут можно раскинуть такую гигантскую конструкцию, на чем-то удерживать ее в воздухе, над лесом, а потом убрать и не оставить ни единого следа. Кто-то на этой сопке однажды построил сооружение в сотню раз меньше, однако так наследил, что и через тысячу лет еще будет заметно.

Поэтому, когда Георгий устанавливал на дереве портативную видеокамеру, включающуюся автоматически на всякое движение — можно сказать, верх современной технической мысли, — чувствовал заведомый неуспех такого предприятия. От «ромащки» часы остановились на расстоянии четырех километров — вряд ли выдержит, сработает этот хлипенький прибор в непосредственной близости. Все равно что на охоту за самолетом-истребителем выходить с луком и стрелой…

Он спускался с сопки, когда услышал приглушенные автоматные очереди. Стреляли где-то в Долине Смерти, со стороны Одинозера. Сначала коротко и робко, затем густо и яростно: кажется, там завязался настоящий бой! Слышны были «шмайсеры» и ППШ, к звукам которых Поспелов уже привык. Однако им отвечали уже знакомые, короткие очереди двух автоматов, бывших у пришельцев. Треск выстрелов сливался в один дребезжащий звук, напоминающий звук вибрации в самолете.

Прошла минута, вторая — бой не прекращался и лишь смещался из долины к западному склону. Похоже, автоматы времен Великой Отечественной наступали, давили количеством. Поспелов проверил свой пистолет и побежал на звуки выстрелов.

Расстояние было километра в три, небольше, и если сделать рывок, то можно успеть! И хотя бы со стороны посмотреть, кто с кем вступил в схватку. Возможно, это те самые, что вчера обстреляли его на «воздушном» пути из Нижних Сволочей, а возможно, и скелеты. А вообще не разобрать, кто из них кто, и не одна ли это банда, о которой упоминал милиционер Солодянкин?

С километр пролетел одним духом, вброд перешел речку и взял еще правее; «шмайсеры» по-прежнему наступали, выдавливая «тигров» в сопки. Неожиданно звук стрельбы покатился в сторону Поспелова, и он побежал ему навстречу и, выбрав удобную позицию среди нагромождения валунов, залег. Через минуту выстрелы стихли. В Долине Смерти пели только птицы, и это были единственные звуки в этот час.

Он поспел к шапочному разбору. Там, где недавно гремел настоящий бой, остались лишь следы и кое-где стреляные гильзы. Причем только от старых автоматов. Люди исчезли, будто растворившись в лесу: казалось, в этих благословенных местах никогда не было и не может быть войны. Георгий побродил вдоль каменной гряды, сориентировался и пошел назад.

И тут впервые наткнулся на человеческий скелет, точнее, на часть его среди валунов лежал почерневший череп и с десяток перемешанных костей среди сопревшего, превратившегося в грязь тряпья и заскорузлых, иссушенных на солнце ремней и обрывков телефонного провода. По рассказам Зарембы выходило, что вся долина усеяна костями, на самом же деле было далеко не так…

Определить, кто это — русский или немец, — оказалось невозможно: время стерло всякое различие, не оставив никаких примет. Георгий сковырнул палкой вросшую в землю одежду, порылся среди камней, но так ничего и не нашел, даже пуговицы. Он собрал кости, сложил их кучкой вокруг черепа и заложил валунами. Получился невысокий тур, какими обычно отмечают какие-либо пункты и точки на земле. Здесь была точка смерти…

На ферму он вернулся, несмотря ни на что, довольно успокоенным, будто факт похорон солдатских останков в Долине Смерти и правда обладал магическим воздействием. Однако благостное это состояние длилось только до порога дома:

Татьяна встретила его с шифрованным сообщением от Зарембы. Георгий уединился в «радиорубке» и через десять минут уже тихо матерился: «новые русские», Хардиков и Скарлыгин, находясь в петрозаводской психлечебнице, оба внезапно выздоровели и напрочь отказались от своих прошлых утверждений. На планету Гомос они не летали, никаких пришельцев не видели и вместо космоса залетели в зимовье егеря и все это время прогуляли там, время от времени гоняя вертолет за водкой и закуской в ближайшее село. И вот однажды егерь, посланный в магазин, исчез куда-то вместе с вертолетом, и «новым русским» пришлось выбираться из сопок пешком и на попутном транспорте. А чтобы избежать позора от такой бесславной охоты, они и придумали эту историю о контактах с внеземной цивилизацией.

Если бы Поспелов своими глазами не видел пришельцев, скорее всего, поверил бы в пятимесячную пьянку горе-охотников. Но теперь он не сомневался, что Хардиков и Скарлыгин действительно попадали в руки существ, летающих над сопками, и резкое «выздоровление» — не что иное, как новый ход, придуманный, возможно, с целью вырваться из психушки. Заремба предлагал немедленно выехать в Петрозаводск, разработать подходящее прикрытие и самому, в прямом контакте, побеседовать с «новыми русскими». А попросту их следовало долбить до умопомрачения, выжимать правду из горы вранья, запасных легенд и отвлеченных фантазий. И если бы это удалось, ситуация в «бермудском треугольнике» сразу бы конкретизировалась, таинственные порхающие в небе пришельцы, способные бесследно исчезать даже мертвыми, обрели бы наконец реальную форму, а там уже недалеко и до разрешения главной задачи — кто они на самом деле и с какой целью появились в Карелии. Это было заманчиво подобраться к истине через очевидцев, однако Татьяна заготовила ему еще один сюрприз.

Едва он вышел из «радиорубки», законная жена подбоченилась и встала со скандальным видом.

— Так, опять собрался уезжать. И вижу, надолго.

Она не владела шифром для строго секретной информации и сообщение прочитать не могла.

— Да, придется тебе пожить одной недельку, — посожалел Георгий. — У меня срочная командировка.

— Извини, но я не останусь одна, — вдруг заявила Татьяна. — Можешь доложить руководству… Или я сама сделаю это!.. В общем, я не могу находиться здесь одна. Ты обещал завести собак, но где они до сих пор? С собаками было бы не так страшно…

— Понял, опять приходили скелеты?

— Если бы скелеты… Понимаешь, возможно, у меня что-то с нервами, ее и в самом деле начало поколачивать, затряслись губы. — Или с психикой… Никогда такого не было, а тут не могу быть одна. Не дом, а… Хотела отдохнуть на ферме, но в пору хоть лечись.

— Ну-ка, ну-ка, — Георгий усадил ее и легонько похлопал по щекам. Давай все по порядку. Опять приходили гости? Кто?

— Да это не особенно важно… Дело не в гостях.

— Приезжал Ворожцов?

— Он еще днем приезжал, — не сразу проговорила Татьяна. — У него тут бочки оставались, четыре штуки. Забрал и уехал.

— Почему не сказала сразу?

— Вот говорю… Шифровка была важнее, поэтому…

— Хорошо, кто еще был?

— Не знаю, может, никого и не было, — она глядела в сторону. — А если и было, то… нечистая сила. Иначе никак не назовешь.

— Так, и как же выглядела эта нечистая сила? — про себя усмехнулся Поспелов, но она как будто услышала это.

— Тебе смешно! Конечно, ты не веришь в этот вздор. Но сам бы увидел!.. Скелеты — ладно, это все можно устроить. А вот когда призраки бродят! Наверное, здесь проклятое место. Были бы собаки…

— Думаю, тебе и собаки бы не помогли от этих призраков.

— Говорят, они чуют и отпугивают нечистую силу.

— Запомни! Нет ни скелетов, ни призраков! — жестко произнес Георгий. — И место здесь хорошее. А есть то, чего мы пока не можем понять. А потому и сидим с тобой здесь!

— Значит, я больна, — сокрушенно вздохнула Татьяна. — У меня галлюцинации… Можно подавать рапорт.

— Погоди с рапортом. Что ты видела?

— Только ты не смейся… Люди в скафандрах! И лица страшные, зеленые… Трое!

Пришли, было еще светло. Я их и так видела, и в бинокль. От леса двигались к дому…

— Ничего особенного, Таня, это пришельцы, — успокоил Георгий. Жители планеты Гомос.

— Ну что ты смеешься?!.

— Было бы смешно, если бы не было так печально. Я на днях одного такого… зелененького в скафандре подстрелил. И по этому случаю объявляли «Грозу».

— Но их нет! — закричала она. — Наружные камеры сработали почему-то и снимали пустоту! Я вижу, а камера — нет! Можешь сам посмотреть — чистое поле, только трава шевелится… И я не выдержала, открыла огонь…

— И конечно же мимо?

— Сильно разволновалась, весь магазин высадила.

— А что же эта нечистая сила?

— Исчезла… Возле самого забора, как будто в траве растворились. Были бы собаки! Я не надеюсь на электронику… Не могла выйти из дома, все казалось, спрятались и поджидают.

— Вот это уже нервы! — и в самом деле засмеялся Поспелов. — Но все равно ты молодец. Сунутся еще — молоти из всех стволов.

Татьяна искала защиты, прижималась, притискивалась к его груди, стремясь собраться в комок.

— Они в самом деле существуют? Пришельцы?.. Если они и правда явились с другой планеты… зачем же мы стреляем в них? Может, они ищут контакт?

— Стреляем, потому что они стреляют сами.

— Но эти… в меня не стреляли. Просто двигались к дому, как тени. А я не выдержала…

— Никаких контактов, — отрезал Поспелов. — Два друга из Петрозаводска имели контакт с пришельцами. Сейчас находятся в психбольнице… Успокойся, я никуда не поеду. А то ты свихнешься здесь и завалим всю операцию. Или, чего доброго, возьмут тебя в плен и отправят на планету Гомос.

— Неужели это возможно?

— Не знаю, давай спать!

— А скелеты? Сегодня не придут скелеты?

— Ну придут так придут. Ты же их не боишься?

Георгий выждал полночи, выглядывая на улицу и прислушиваясь к звукам, однако скелеты не появились. Он лег, однако же с автоматом в обнимку, и был разбужен через полтора часа: Татьяна стояла над ним, как призрак, в руке белел листок радиограммы.

— От кого депеша? — в полусне спросил он.

— Агент Ромул, — усмехнулась она. — Я подозреваю, что это женщина. И к тебе не равнодушна.

— Да, это женщина, — признался Георгий и включил настольную лампу. Очаровательная женщина…

Ромул снова требовала неотложной встречи. И это было нормально, когда агенты постоянно требовали внеплановых встреч — значит, началась хорошая, плодотворная работа, пошла информация, закрутилось колесо разведмероприятий. Георгий вскочил, торопливо начал одеваться. Татьяна стоял у двери тоскливым белым привидением.

— Надеюсь, эта очаровательная женщина накормит тебя завтраком? Или мне что-нибудь сготовить на скорую руку?

— Накормит, — заверил Поспелов. — Она классно готовит… Постараюсь долго не задерживаться. Да и скоро утро…

— Можешь задержаться, — ревниво позволила она. — Я же не собака на сене.

Ромул и вправду ждала его, приготовив завтрак — свиную поджарку с картофелем фри и острейшим соусом: будто знала его любимое блюдо и то, что он в пять утра не успеет поесть на ферме. Побочная, но сейчас основная профессия медика делала ее заботливой и участливой — надо же, кроме важного дела подумала и о том, что резидент приедет голодный. Хотя видно, что не спала всю ночь, под утро только вернулась домой и послала экстренный сигнал.

— Вкуснятина! — оценил он, набивая рот. — Ну, давай говори, зачем звала?

Завтраком покормить?

— А дома тебя не кормят? — засмеялась Ромул.

— Так, изредка, — отмахнулся он. — Чтоб с голоду не пропал… Ну, давай, давай!

— У меня принципы бабы-яги: сначала накормить, напоить, в баньке попарить, — довольно улыбалась она, скрывая какую-то интересную и важную информацию. — Потом можно и поговорить.

— Согласен! Топи баню!

— Нет у меня бани, — вздохнула она. — Хожу к бабушкам по субботам, хорошо, что зовут.

— Будет тебе баня, Ромул! — заверил он. — Выкладывай! Мужичка отбила у Демьянихи?

— Не просто отбила — выкрала, — похвасталась она. — Как и положено, под покровом ночи, по взаимной договоренности, так что обошлось без криминала.

По их предварительной договоренности летчик выбрался из своего полуподвала вместе с вещами и ждал у дороги с хутора в условленном месте. Посадила в машину и привезла в Верхние Сволочи. Спрятала пока в старой больнице, надо бы долечить.

В пору расцвета, в семидесятые годы, в Нижних Сволочах построили больницу на десять коек, прилично оборудовали, и поставили хирурга, акушерку, терапевта и четырех медсестер. Шесть лет назад все разорили, оставив одного фельдшера и медпункт. Больница стояла закрытая и постепенно разворовывалась. По инициативе конторы здание и остатки имущества взяли под охрану, прорабатывался запасной вариант внедрения разведчика под прикрытием сельского врача.

— Мужичка оторвала, а рассказываешь почему-то без особого задора, проговорил Георгий, доедая завтрак. — Не вижу блеска в глазах.

— А что с ним теперь делать, с таким мужичком? — усмехнулась она. Сколько волка не корми — все в лес смотрит. Альфонс! Но не на ту нарвался.

— Опять собирается в партизаны?

— Куда еще?.. Весь свой арсенал перевез от Демьянихи. Автомат ППШ, трехлинейная винтовка, полмешка патронов, гранаты и даже мины. Только самого миномета нет.

— Откуда столько оружия?

— Откуда — известно, а вот зачем — вопрос!

— Молчит?

— Попробовал бы помолчать, — с удовольствием сказала агент. — По дороге еще вытряхнула… Три года ведет войну. В одиночку. Воюет с пришельцами.

— Вот как! А с головкой у него?..

— С головкой полный порядок. Он романтик. Так и говорит: вступил в единоборство с «драконами». Никто не верит, что они есть, летают и ползают по России, только увидеть их мудрено. Они как тени, как совы, как летучие мыши. Он знает пути их перелета, но никак не может отыскать «логово».

— Кроме пули в бедре, другие успехи есть?

— Сказал, что победил троих. Одного выследил на тропе, другого взял из засады, третьего сшиб в воздухе, захватил летательный аппарат и оружие. Это не бред. Он показал камуфляж, в котором теперь выходит на тропу войны. Любопытная вещь…

— Я видел, — перебил Георгий. — А оружие показал?

— Нет. У него кончились патроны и пришлось спрятать. И крылья «дракона» тоже пришлось спрятать. Сел аккумулятор. В общем, самое надежное оружие против них трехлинейка и воинский дух витязя.

— Поздравляю тебя, — серьезно сказал Поспелов. — Думал, ты умыкнула мужичка, альфонсика. А ты покорила витязя!

— Георгий, а где ты видел камуфляж? — вдруг спросила она. — Летчик уверял, что о существовании «драконов» в Карелии никто не подозревает.

— Да я тут недавно тоже одного… победил, — признался он, хотя не имел права открывать агенту такие подробности. — Не только твой партизан выходит на тропу войны… А скажи-ка мне, Ромул, Ситников считает их пришельцами?

— Сначала был абсолютно уверен в этом. Даже рассчитывал вступить с ними в контакт и придумал своеобразный межпланетный язык. Но первый же встреченный им «дракон» не захотел общаться и открыл огонь. Тогда он был ранен в первый раз.

— А это уже что — второй?

— Не второй — четвертый, — вздохнула Ромул. — У него прострелено плечо навылет, касательное ранение головы и сломано три ребра.

— Так кто же «драконы»? Земляне?

— Теперь думает, земляне. Причем африканцы.

— Вот как?!

— Третий побежденный им «дракон» был негром. Трупы первых двух он не видел, потому что бой с ними был ночью и другие «драконы» утащили тела застреленных. А негра он закопал сам. Но через несколько дней обнаружил, что его нет, в могиле.

Кто-то выкопал и унес.

— Чем они в Карелии занимаются? — спросил Георгий. — Что думает твой витязь на этот счет?

— Почему — мой? — вдруг обиделась она.

— Потому что ты его соблазнила, увела из-под носа Демьянихи, — стал загибать пальцы Поспелов. — Поселила в своей больнице, вы уже целовались… А может, не только целовались.

— Ты ревнуешь?

— Еще бы! Бегаю к тебе на свидания по первому зову. А ты с партизанами водишься…

— Георгий, я должна предупредить тебя, — Ромул принесла кофейник с плиты. — Если ты станешь настаивать, чтобы я с летчиком… В общем, для добычи информации…

То я должна отказаться.

— Он тебе совсем не нравится?

— Нет, не нравится. К тому же после этой дуры… Мне не позволяет простое женское самолюбие.

— Каким же образом мы сможем удержать его в поле зрения? — спросил он. И под полным контролем? Он не открыл тебе тайны, куда пропал самолет вместе с десантом?

— Пока еще не открыл. Всякий намек на это начинает его волновать. Что-то с этим связано личное…

— Ну вот, а ты говоришь! Она налила кофе, поставила реред ним чашку и присела близко, напротив.

— Не подкладывай меня… ни под кого, Георгий. Запомни: я не постельная разведка, как твоя… «жена». «Ого!» — мысленно воскликнул Поспелов и взял ее руку.

— Ты знаешь мою «жену»?

— Знаю… Мы из одного «батальона».

— И хорошо знаешь?

— Она была нелегалкой. Контролировала нашего разведчика, завербованного немца.

Разумеется, в постели… Ночная кукушка всех перекукует, как говаривали в старину. И вернулась оттуда с ребенком.

— Они были муж и жена, — мягко сказал Георгий.

— Ну да, как вы сейчас с ней, — подтвердила Ромул.

— И меня сейчас… контролирует?

— Не исключено…

— Эх, Ромул, Ромул, — Георгий погладил ее по щеке, как девочку. — У тебя нет детей?

— Нет…

— У меня тоже. А у Татьяны есть! И она счастливее нас с тобой.

— Не обижайся, Георгий, но она у тебя — стерва, — жестко произнесла она. — Не знаю ваших… отношений.

Поспелов затушил окурок, отхлебнул кофе. И неожиданно обнял ее, посадил на колени.

— Это в тебе говорит женщина! Ты совершенно необъективна. Твоя информация, агент Ромул, есть домысел и простая бабья ревность. Правда?.. Кстати, как твое настоящее имя?

— Ирина, — она уткнулась ему в плечо. — Я уверена: она и из этой командировки вернется беременная. Или с ребенком.

— Хочещь сказать, с моим ребенком? — тихо засмеялся он.

Ромул промолчала, притаившись на плече, как зверек. От волос ее пахло медикаментами, от одежды — бензином и маслом: ездила ночью на машине и не успела переодеться. И только руки — кухонным, домашним очагом…

Три года эта нежная, хрупкая женщина сидела в жуткой глуши, моталась по округе, видела только старух, убого доживавших свой век, мужиков, от безысходности в гибнущем краю пьющих водку и не знающих, чем заняться. Видела черепа в лесу с белеющими зубами, когда ходила за грибами — будто бы за грибами, а на самом деле посмотреть, понаблюдать за жизнью в «бермудском треугольнике»; видела «новых русских», заезжающих сюда на охоту, сытых хозяев жизни, нанимающих за бутылку местных жителей в качестве загонщиков. Видела мародеров, промышляющих в Долине Смерти тем, что собирали дань с мертвых в виде оружия, золотых зубов, колец и серебряных портсигаров. Что сейчас было в ее голове, в ее душе? Наверняка ей давно уже опостылела эта работа, на которую она когда-то нанялась из своих романтических побуждений и теперь уже не в состоянии была развязаться с ней. Она давно отвыкла от своего дома, от родителей, от имени, данного от рождения.

Ей все было чужим в жизни. И хотелось самых простых вещей. Простых и вечных: дом, очаг, семкя и дети.

Поспелов держал ее в своих руках, согревая, и отчетливо понимал, о каких драмах и трагедиях предупреждал его многоопытный полковник Заремба. Суть их состояла в том, что в этой работе редко страдало дело и всегда женщины…

— Ирина, Ирина, — проговорил он, прислушиваясь к звучанию. — Улыбнись мне, пожалуйста. Мне так нравится твоя улыбка.

— Я могу, — сказала она. — Если хочешь, могу улыбнуться… Я все умею. Например, улыбаться и делать гадости одновременно. Работа у нас такая, забота у нас такая… Пусти меня. Мы отвлеклись от дела.

— Да! — отпуская Ромула, воскликнул Георгий. — Давай о деле. Итак, что думает твой… пациент? Какого лешего «драконы» ползают по Карелии?

— Он думает, что это какая-то космическая разведка, — она взяла сигарету.

— А никакой электронной аппаратуры он не встречал? Не находил?

— Нет… Не знаю. Попробую выяснить.

— Погоди выяснять. Ты уже свое дело сделала, хватит. Не стану же я ив самом деле подкладывать тебя под этого пилота, хотя он и витязь.

— Спасибо, — сдержанно проронила Ирина. — Он домогается, едва отбилась…

— Тем более! Побеседую с витязем сам. В конце-концов, его подвиги мне импонируют…

— Тебе же нельзя входить в прямой контакт…

— Бывает, что нужно, — не согласился Георгий. — Особенно, когда имеешь дело с «драконами».

— — А что же мне?..

— Тебе даю бессрочный отпуск. Просто пока живи, готовь мне завтраки буду приезжать каждое утро. Лечи бабусек… И еще отправлю ходотайство о награждении тебя орденом «За личное мужество».

— Вот уж спасибо, отец родной! Я так рада! Так счастлива! Женщине орден за мужество!

— Ну, прости, — повинился он. — Не подумал…

— А надо бы думать, милый резидент.

— Хочешь бирюзовое колечко? Лично от меня?

— Лично от тебя? Бирюзовое?.. Хочу!

— Значит, получишь.

— Как приятно! — она играла. — Можно, я тебя поцелую? Авансом? Мне так понравилось с тобой целоваться… Помнишь, когда ты мне в трусики… засунул план-задание? Чуть не умерла. Целый день чудилась твоя горячая… рука.

— Ох ты и стерва, Ромул! — восхитился он и поцеловал ее в губы.

— Вскормленная волчицей, шеф! Стервозность и хватка вошла с молоком матери. Что делать? — она сделала паузу. — А Рем — мой брат, такой же?

По правилам конспирации — а они соблюдались четко, — она не должна была знать, что где-то существует еще один агент, тем более не могла знать его клички. Это, скорее всего, была ее догадка…

— Рем? — спросил он и вдруг подумал, что если и Рем из «женского батальона», то Зарембу надо отправлять на пенсию по профессиональной непригодности. — Рем — это мужчина. Пожилой и серьезный.

— Хорошо! — засмеялась она. — На одну соперницу меньше… А Рим, который мы создали?

— Увы, Рима вы еще не создали. Потому что у тебя на губах молоко не обсохло.

— Мне двадцать восемь лет, Георгий, — вдруг грустно призналась Ирина. — Я давно должна создать Рим. Но где мой брат Рем? С кем я стану строить город мира?

— Все эти годы… у тебя никого не было? — спросил он шепотом, щекоча дыханием маленькое розовое ушко.

Она вздрогнула от пробежавшего по телу тока, сказала, прикрыв глаза:

— Не нужно… спрашивать об этом женщину… Даже если она — секретный агент спецслужбы.

— Спрашиваю потому, что ревную.

— Напрасно… Я ждала тебя. Нет, поклонники были. Говорили пылкие речи, замуж звали. А мне замуж нельзя, запрещено инструкцией. Один фермер… кстати, из Горячего Урочища, из-за меня с женой разошелся. Потом сошелся…

— Ворожцов?

— Он самый… Я его разрабатывала по заданию, проверяла связи, вскружила ему голову. До сих пор ходит с каждой царапиной в медпункт. А я ждала, ждала тебя…

— Хочешь, чтобы я в это поверил? — он прикоснулся губами к мочке уха, пощекотал языком. — Мы с тобой никогда не встречались.

— Много раз видела во сне… — прижимаясь к нему, прошептала Ирина. Лицо другое, имя другое… Но это был ты. Приходил, брал меня на руки и уносил…

Георгий поднял ее и понес за перегородку, уложил на кровать.

— Вот так, да?

— Почти так, — она протянула руки и с закрытыми глазами стала расстегивать на нем рубашку. — Я все сама, все сделаю сама. Так мне снилось…

Подрагивание ее пальцев, всякое прикосновение острых ноготков вызывало в мышцах горячую и одновременно знобкую силу. Она могла и умела кружить голову, превращая реальность в мечту и сон. На мгновение оторвавшись от него, Ирина раскинула на полу одеяло, стянула матрац с кровати, таким образом застелив почти всю комнату.

— Так мне снилось… Как прекрасно, когда сбываются сны!

Георгий уложил ее на пол, встал на колени и потянул замок-молнию на джинсовом платье. Открывал медленно, словно дорогую, таинственную раковину с жемчужиной, и матовая, гладкая кожа ее, казалось, отливает розовым перламутром и светится изнутри. И боясь нарушить эту целомудренную чистоту, он касался ее тела только губами и сдерживал рвущийся наружу крик восхищения и любви. А она, словно слепая, доверяла лишь своим рукам, и, должно быть, ладони ее узнавали того, кто приходил в снах, и становились твердыми и ласковыми одновременно, как птичьи крылышки…

Для вербовки агента требовалось разрешение вышестоящего начальства, сбор полной информации на кандидата, изучение его возможностей, план задействования в операции — короче, много бумаг, виз и хлопот. Однако на практике, к тому же в «боевой обстановке» все делалось наоборот, и эта несанкционированная вербовка сейчас была единственным способом удержать «народного мстителя», пилота Алексея Ситникова под контролем, пресечь его партизанщину, направить неуемную энергию в нужное русло. Собственно, требовалось только получить его согласие сотрудничать со спецслужбами и заставить подчиняться дисциплине; имея трехлетний опыт нелегальной жизни и войны с «драконами», он уже имел отличную подготовку, и, пожалуй, был самым лучшим специалистом по «бермудскому треугольнику».

Сельская больница была выстроена в великолепном месте — в сосновом бору на берегу неширокой речки за крайним домом Верхних Сволочей с северной стороны, — и в народе называлась просто усыпальницей. Если раньше старики спокойно умирали дома, в собственной постели, то с появлением этого лечебного учреждения их стали свозить сюда, чтобы потом выдать тело со справкой. Молодняк тихо разъезжался по городам, и потому в больнице умирало больше, чем рождалось.

Усыпальница приглянулась когда-то Зарембе тем, что была несколько изолирована от села: не видно, кто пришел, кто ушел. Окна ее были заколочены намертво досками и сверху — стальными листами, двери запирались по-магазинному, с железными коваными накладками, но воры все равно проникали, то разобрав потолок, то печную трубу, хотя кроме кроватей, тумбочек и шкафов там и тащить-то было уже нечего. Ромул засадила пилота через дыру в потолке, оборудовала ему спальное место — благо, что постели еще оставались — и обещала прийти вечером, сделать перевязку. Агента следовало выводить из игры сразу и навсегда, прекратить всякие дальнейшие контакты с пилотом. По свидетельству фельдшера, раны на витязе зарастали быстро и крепко, потому держать его в Верхних Сволочах не имело смысла. Кроме того, сюда вот-вот должна была нагрянуть Демьяниха, не знавшая, кто похитил ее сожителя и вообще куда он исчез, но имеющая небезосновательные подозрения, где его искать. А уж нагрянет, так найдет непременно, хотя ей невыгодно поднимать шум. Если вербовка пройдет без осложнений, пилота следовало переправить в более надежное место, скорее всего, в один из его схоронов, устроенных в сопках, если нет — дать ему срок подумать, к примеру, в подвальной комнате на ферме, куда отвезти с завязанными глазами.

Судя по наблюдениям Ромула, витязь чувствовал за собой какую-то вину, возможно, за пропавший самолет и команду десантников, и потому не хотел легализации, боялся ответственности, сторонился людей. К Демьянихе он тоже прибился не просто так: забрался в дом, пока хозяйка ходила с хутора в магазин, чтобы украсть что-нибудь съестное. И был пойман с поличным на месте преступления. Хуторянка огрела его коромыслом — тем, что попало под руку, и угодила по первой, тогда заживающей ране в плече. Пилот потерял сознание от боли, потекла кровь. Думая, что убила вора, Демьяниха сволокла его в полуподвал, чтобы ночью утащить в лес и закопать. Но вор очнулся и застонал. Тогда она выходила парня и склонила его к сожительству — по крайней мере, так рассказывай Ромулу он сам.

Так что в случае неудачной вербовки пилот все равно бы не побежал к людям, и скоре всего, спрятался бы в родной стихии — в сопках, — отлежался и вновь продолжил свою войну с «драконами».

Выводить Ромула из операции следовало осторожно, чтобы не возникло подозрения в предательстве, поэтому они с Поспеловым решили разыграть небольшой спектакль, в правдивость которого романтичный витязь должен был поверить. В условленный час «коварная женщина» постучала в забитое окно и, получив ответный сигнал, забралась на чердак. За нею, обратившись в тень, следовал Поспелов. Ромул спустилась с потолка на пол и угодила в объятья пилота. Тот был с ног до головы перемазан землей и грязью: опытный подпольщик, на всякий пожарный, рыл подземный ход, невзирая на свои раны. Ромул должна была отвлечь его, увести в другую комнату, а главное подальше от оружия, чтобы Георгий смог беспрепятственно проникнуть в помещение больницы. От арсенала она его оттянула, но в палату завести не удалось, поскольку пилот вдруг насторожился.

— За тобой никто не шел? — спросил он. — Что-то тревожно. Нехорошее предчувствие…

— Проверяла — чисто, — сказала Ромул и, чтобы отвлечь, приказала лечь на кушетку и снять штаны: от тяжелой и грязной работы повязка сбилась и могла свалиться.

Пилот с готовностью скинул брюки и улегся. Фельдшерица достала из сумки перевязочные пакеты, медикаменты и стала снимать старые, присохшие к ране бинты.

Витязь одной рукой держал мощный электрический фонарик, другой неожиданно схватил Ромула за ногу, застонали полез под юбку.

— Ну-ну, терпи! И руку убери.

— Вместо наркоза, — прокряхтел он. — По живому рвешь…

Неожиданно для себя Поспелов чуть не взорвался от ревности: пилот с ней особенно не церемонился, не вздыхал, как влюбленный и, несмотря на свою романтичность, был определенным и конкретным в желаниях. Может, давно привык получать такой «наркоз»?..

Георгий натянул чулок-маску и вынул пистолет. Как только закончится перевязка, придется сделать ему другой наркоз…

Свет внезапно погас и чрево усыпальницы погрузилось в непроглядную тьму.

— Включи, ты что? — попросила она.

— За нами кто-то наблюдает, — негромко произнес витязь откуда-то из угла. — Я чувствую взгляд…

— Перестань, Леша. Что ты в самом деле… Включи фонарь, я ничего не вижу!

— Тихо… Тебя выследили, старуха могла выдать.

— Глупость…

Внизу послышался негромкий шорох, что-то стукнуло — возможно, дверь, потом донесся звук сдавленного голоса и все стихло. Поспелов выждал минуты три, надеясь, что пилот затаился в усыпальнице и заставил молчать Ромула, однако там была полная тишина. Прыгать вниз — можно нарваться на автоматную очередь: что у него в голове? Кому могла выдать его старуха?.. А ждать еще неизвестно, что произойдет в следующую минуту. А если он уже отрыл подземный ход из больницы?..

Георгий встал под прикрытие балки, сказал громко и спокойно:

— Леша, не дури! Тут свои. Ни звука! Ушел, вместе с Ромулом! Он прыгнул вниз, в темноту и отпрянул к стене. Включил фонарь в отведенной в сторону руке — пусто!

Пнул дверь палаты: железная кровать с мятой постелью, рюкзак, трехлинейка в углу… и дыра в полу! Не раздумывая, спустился, нашарил лучом фонаря узкий лаз под стену — оттуда тянуло прохладой. Прорыл!

После темноты — на улице показалось светло, да и ночи уже белые. Георгий огляделся — куда, в какую сторону ушли? — и заметил что-то белое между сосен.

Пригибаясь, от дерева к дереву, добежал и увидел брошенный перевязочный пакет — умница Ромул! Примерное направление стало известно вдоль реки: здесь легче бежать раненому, меньше камней, и все равно далеко не уйдет! Если у пилота за три года войны с «драконами» появился звериный нюх и предчувствие, то наверняка такие же и повадки. Сделает большой круг, выйдет к своему следу и заляжет, чтобы понаблюдать за погоней. Сказать нечего, партизан он сильный, а какой бы из него получился разведчик!

Около получаса Поспелов рыскал вдоль реки, прячась за соснами, высматривал, слушал и скоро начал понимать, что прогноз не подтвердился. Кажется, витязь действовал по какой-то иной логике, возможно, уходил по прямой, вглубь леса, надеясь скрыться в сопках, где у него есть схорон. И утащить с собой Ромула!

И вдруг защемило в душе: ведь не хотел же больше пускать Ирину к пилоту, решил же выключить этот контакт, оставить дома и в усыпальницу идти одному. Так нет, уговорила, побоялась, что Поспелову не удастся накрыть витязя тепленьким в постели. Но и так не удалось, ускользнул на глазах! И все-таки, далеко не уйдет, не даст рана, и к тому же Ромул не станет терять времени зря, предпримет что-нибудь — заставит остановиться или вовсе уговорит, чтобы отпустил. Это при условии, что он ни в чем ее не заподозрил…

Через пару километров Георгий заметил на земле желтый резиновый жгут, конец которого вроде бы указывал на сопку за лесом. Был специально так положен или просто упал как упал?.. Нет, повернули на сопку! Кусочек медицинской ваты висел на сучке; белел в сумерках, будто крупная снежинка. Поспелов прибавил шагу: нужно сократить разрыв, догнать и держать в пределах видимости. Скоро он выскочил к чистому болоту, присел и осмотрелся — никого, и знаков больше нет, и следа на нехоженом белом мху…

Он пошел в обход, надеясь подсечь след, но болото оказалось длинным, ленточным, так что пришлось махнуть напрямую. Пилот был уже крепким, шел безостановочно и, видимо, путал следы. Возле сопки тоже не оказалось никаких знаков. С подступающим отчаянием, на одном дыхании он взбежал на вершину в надежде высмотреть беглеца с высоты, однако тихий лес в предрассветное время казался совершенно пустым, и кроме гулкого пения ночных птиц не было ни единого звука.

Хотел заполучить еще одного агента, но потерял последнего…

Душа рвалась вперед, требовала действий, глаза выискивали направления, и ноги готовы были нести его по лесам, и только холодный разум удерживал на месте: перехитрить этого витязя, три года рыскающего по сопкам, выследить зверя в его родной стихии было делом бесполезным.

На вершине сопки он выкурил три сигареты одну за одной и стал не спеша спускаться вниз. Первым делом следовало вернуться в усыпальницу, проверить, изучить все вещи, оставленные пилотом. Может, там найдется какая-нибудь зацепка, где его искать. Вся надежда оставалась на то, что Ромул все равно найдет способ усыпить бдительность витязя и попросту сбежать от него. Упертый этот вояка, одинокий рыцарь, вступивший в поединок с «драконами», видно, совсем одичал или потерял всякую веру, возомнил себя последним защитником Отечества. Нет, Ромул все равно выкрутится, вырвется от него и уйдет. А вот пилота жаль: эти «драконы», или кто они есть на самом деле, срубят его и зароют…

Георгий спустился с сопки, вышел на опушку болота и осмотрелся — нет, напрасно, ждать нечего… Скорее в усыпальницу! Он может дать круг и вернуться за вещами, там его и подождать. Вернется, поскольку ушел налегке, с одним автоматом.

Конечно, в схоронах у него могут быть боеприпасы и продукты, но такого арсенала, который он притащил в Верхние Сволочи, наверняка нет.

Он хотел пересечь болото напрямую, в открытую, и уже сделал несколько шагов по чистому месту и в этот миг услышал за спиной хруст валежника и шорох камешков под ногами. Кто-то шел тем же маршрутом, что и он, причем не два человека, а значительно больше. Поспелов заскочил обратно в лес и затаился между высоких кочек. Через минуту из ельника высунулся мужик со «шмайсером», поглядел по сторонам и стал мочиться. За ним появилось еше человек шесть, многие из которых были с оружием, с топорами и саперными лопатками на поясах, и у всех за спинами полупустые рюкзаки. Странная эта компашку остановилась на краю болота, потянуло табачным дымом, заговорили вполголоса — кажется, заспорили, идти сейчас в Верхние Сволочи или переночевать в сопках за болотом. Один из мужиков отсоединился от группы и пошел прямо на Георгия, расстегивая на ходу брюки — облюбовал место между кочек, где сидел на корточках Поспелов. Деваться было некуда: наставленный на мужика пистолет произвел впечатление, по лицу скользнула гримаса ошеломленного испуга…

И если бы он не крикнул от неожиданности, возможно, разошлись бы мирно; возглас у мужика вырвался непроизвольно, и сразу же товарищи его присели, будто воронье перед взлетом. Георгий метнулся в ельник, краем глаза уловив, как с мужика сваливаются штаны, а сам он уже тянет автомат из-под мышки. Звонкий, шелестящий звук очереди ударил за спиной, когда Поспелов был надежно прикрыт густым подлеском. Чуть запоздало вслед ей затрещали сразу два автомата и сиплый голос заблажил совсем рядом:

— Держи его, падлу! Тут он! Верхушки молодого ельника задрожали, затряслись с разных сторон — кто-то продирался через подлесок, смело, нагло, напористо.

Переговаривались:

— Мочи его, гада!

— А кто это? Кто был?

— Да х… какой-то с пистолетом! Чуть в брюхо не засадил!

Поспелов стал пятиться чуть ли не на четвереньках, отсидеться в подлеске вряд ли удастся — шли цепью, плотно, а никого не видать. Он отскочил за огромный валун, вросший в землю — дальше виднелся светлый прогал и начинался старый лес, куда соваться не следовало: все как на ладони. Георгий сделал бросок вдоль ельника и услышал голос в пяти метрах.

— Вот он, сука!

И сразу брызнул веер очереди, перед глазами упала срубленная елочка. Он стрелял наугад, на звук голоса и оружия, однако в тот же миг увидел, как из молодняка вывалился и распластался перед ним человек, мелко затрясся в конвульсиях.

Поспелов сунулся к нему, чтобы взять отлетевший автомат, но из ельника, чуть левее камня, вынырнули сразу четверо. И полоснули очередями от животов, словно немцы в кино. Они видели цель и еще бы мгновение изрешетили, настолько плотным был огонь и так близко пули ковыряли мшистую землю. Георгий кувыркнулся вперед, к противнику и трижды выстрелил по пригнувшимся фигурам. Один сел, схватившись за живот, остальные бросились в рассыпную.

— Стреляет, гад! Мочи его!

Поспелов кувыркнулся назад и упал на первого убитого, мгновенно ощутив мягкость и мерзость мертвого тела. А по нему били с трех сторон, срубая над головой мелкий ельник. Нельзя было пускать их себе в тыл могут выжать, вытеснить его на чистое болото и тогда крышка. Георгий сделал тройной бросок, резко меняя направление и расстреливая остатки патронов в магазине. Затаился на мгновение, вжался в мох, перезаряжая пистолет, и неожиданно услышал устрашающий крик:

— Не стреляйте! На хрен! Пришелец! Это пришелец… Уходим!

Странный этот, смертельно перепуганный крик в пылу боя подействовал мгновенно, как шоковый паралич. Огонь в тот же миг прекратился, автоматы захлебнулись на полуслове и с минуту слышался лишь треск сучьев и тяжелый бег, чем-то напоминающий бегущее стадо кабанов. Мародеры — по всей вероятности, это были они, — уходили, бросив своих убитых и раненого: тот, которому досталось в живот, еще катался, трепыхаясь на толстом моховом матраце — изредка в ельнике мелькали его руки и ноги.

Минуты через три затих и он. Поспелов осторожно встал и огляделся, опасаясь подвоха, но кругом была тишина, изредка прорезаемая свистом ночных птиц. И все-таки надолго оставаться здесь было рискованно. Он наскоро осмотрел убитых — давно не бритые мужики, по одежде напоминающие работяг из геологоразведки, приискателей, одним словом, таежных людей. В карманах одного обнаружил справку об освобождении из мест лишения свободы, у двоих других, кроме денег и курева, вообще не оказалось ничего. Собрав оружие, Георгий снова вышел на болото, одним броском перерезал его и отдышался на другой стороне. Тащить с собой три мешающих движению автомата было ни к чему, поэтому он два сунул под мох, заметив место, и двинулся налегке.

Назад он шел скорым шагом, без оглядки, и все равно ушло около часа, прежде чем впереди мелькнула полуоблезлая синяя стена больницы. Кажется, и здесь было пусто и тихо, только вместо ночных пели дневные птицы. Георгий пробрался в усыпальницу сквозь «партизанский» лаз под стеной, выглянул из дыры в полу, прислушался и посветил фонариком…

И было хоть смейся, хоть плачь: ни рюкзака, ни винтовки, ни даже портянок, которые сушились по-солдатски на головке кровати.

Даже для вполне здорового человека дать такой круг, а потом взвалить на себя груз килограммов в сорок и снова бежать — да еще так, чтобы не попасть никому на глаза! — было бы слишком. Мелькнула последняя слабая надежда, что вещи пилота могла спрятать Ромул, вырвавшаяся от своего пациента. Георгий выбрался из больницы и задами, чтобы особенно не светиться перед жителями, побежал к медпункту. Еще издалека он заметил распахнутую настежь входную дверь в жилую половину и сердце радостно забилось — ушла! Уговорила, уболтала усыпила всевидящего и могучего витязя! Каких же умниц воспитывали в этом «женском батальоне»!

Прячась за забором, чтобы не видели соседи, Поспелов одолел заросший лебедой двор, тенью скользнул в сени и замер у двери.

За нею явственно слышался характерный шум женской драки: визг, страстное дыхание и треск разрываемой одежды. Иногда тарахтели по полу ножки стола, что-то со звоном летело на пол, и тянуло вкусным, но уж горьковатым дымком от горящей на сковороде свиной поджарки.

Все звуки в доме сопровождались женским визгом и криком.

Как выяснилось чуть позже, Демьяниха выследила соперницу и теперь они выясняли отношения: делили летчика.

А сам он сидел в дальнем углу неприютных сеней с видом наблудившего кота и на немой взгляд Поспелова только подергал плечами: дескать, попался…

Георгий вызвал его знаком руки и повел через огороды за околицу.

Едва распутавшись с пассажирским лайнером, упавшим в тюменской тайге, доказав, что он не был жертвой террористического акта, а причиной катастрофы стала всеобщая бесхозяйственность и «дикий капитализм» в Аэрофлоте, когда из старых, давно негодных машин выдавливали остатки жизненных соков; отсидев положенный срок на всевозможных совещаниях и заслушиваниях, полковник Заремба наконец вернулся в свой «табор» и уже без нервотрепки погрузился в дела карельской разведоперации. Он знал, что это не надолго, ибо в расползающемся, как тришкин кафтан, государстве скоро снова что-нибудь случится и опять придется латать очередную дыру. А ее уже можно было вычислить, даже не прибегая к компьютерам и экстрасенсам: пресса и телевидение все чаще бубнили об опасности новой катастрофы на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС. В спецслужбах, да и не только в них, прекрасно понимали, что это очередной политический акт Украины, таким образом выдавливающей прощение невероятных долгов перед Россией и деньги из осторожного и скупого Запада. Понимали и, однако же, готовились к «плановой» катастрофе, ибо общественным мнением, а значит и государством давно уже управляли журналисты, во всю эксплуатируя неистребимую веру в печатное слово.

На две недели оторвавшийся от «бермудского треугольника» Заремба теперь наверстывал упущенное и спешно изучал последние «теракты» прессы. Интересующие службу заметки, статьи, пространные интервью аккуратно вырезались и складывались в папки, рассортированные по темам геологические, геофизические и метеорологические прогнозы, состояние ядерных объектов и химически вредных производств, нефте-и газопроводов, пожарная безопасность, инфекции и массовые заразные заболевания и, наконец, необъяснимые явления природы, влекущие за собой угрозу жизни и здоровья для населения. С этой последней папки Заремба и начал ликвидацию своего пробела в знании обстановки, прихватив газетные вырезки домой.

И за завтраком вдруг обнаружил четыре небольших заметки, подписанные знакомыми фамилиями — Хардиков и Скарлыгин, — и перепечатанные девяносто шестью газетами в разных регионах России. В этих коротких материалах, больше напоминающих рекламные объявления, сообщалось, что в Петрозаводске открыт и зарегистрирован Центр по изучению будущего России, сокращенно ЦИБР, имеющий целью предупредить и предостеречь народы от социальных разочарований, потрясений и грядущих катастроф. ЦИБР имеет в своем штате классных специалистов в области знаний о будущем, а также располагает уникальными материалами, которые вышлет бесплатно по любому адресу как внутри России, так и за ее пределами. Кроме того, в тех областях и городах, где есть люди, которым не безразлична судьба России и всего человечества, ЦИБР готов создать свои отделения, выделить безвозвратные ссуды на организацию структур, а особо посвященные специалисты по будущности, участники первой в мире совместной экспедиции на планету Гомос прочтут курс основополагающих лекций, Заремба ни минуты не верил в резкое выздоровление «новых русских». Они сменили тактику, чтобы вырваться из психушки, вероятно, как раз для создания такого вот ЦИБРа и выполнения возложенной гомосонами миссии подготовить Россию к концу света.

По своей новой версии они, разумеется, в космос не летали и на планете Гомос не были. Все было иначе: когда в третий и последний раз приземлились на лысой сопке, подбежали какие-то люди в белых маскировочных халатах, вооруженные автоматами и гранатометом, и, угрожая расстрелом, захватили вертолет вместе с пассажирами и пилотами. Хардикова и Скарлыгина отделили и увели в просторную, тщательно замаскированную землянку, отрытую в сопке. Но по звуку турбин они определили, что машину куда-то угнали, пилотов и егеря никогда больше не видели. «Новым русским» объяснили, что если они не «закосят» под сумасшедших, не расскажут легенду о космическом полете, то их самих отстреляют, как медведей и без всякой лицензии, причем в любой момент и где угодно. Другого выхода у них нет, чтобы вернуться домой в целости и добром здравии. Приняв эти условия, предприниматели будут обязаны платить дань по гроб жизни — половину от всех доходов. Скарлыгин был не так богат, потому согласился сразу; Хардиков же долго упорствовал, и тогда бандиты прибегли к новому способу — стали приносить ему убытки и постепенно разорять, поскольку контролировали в Петрозаводске два крупных банка и таможню. Наконец бывший капитан сломался, и «новых русских» стали натаскивать, как «косить» под дураков. Весь текст о полете на Гомос был отпечатан на машинке и детально проработан. Делиться с бандитами Хардиков не захотел — не позволяла бывшая милицейская совесть и характер, и потому он сам вздумал разорить себя, раздать свои магазины бесплатно и покончить с бизнесом.

Проверить все это через Поспелова не удалось из-за его упрямства и своеволия, поэтому пришлось направить в Петрозаводск оперативника, который воспользовался лишь материалами своих местных коллег и глубоко не копал. Однако тот же Поспелов, изучив материалы, выразил свое мнение, что «новые русские» на сей раз действительно «косят», ибо, по его наблюдениям, они были совершенно очарованными людьми, словно и впрямь побывавшими в мире ином. Их можно было заставить играть, однако всякое насилие никогда не вызовет душевной отдачи и органичности. Актер лишь на сцене актер; когда же нет публики — хотя бы единственной пары глаз и ушей, — он становится самим собой. Это случается редко, поскольку актеры ненавидят одиночества и все время хотят быть на виду, пусть даже у своих близких. А бывшие интеллигентные люди — «новые русские» — с удовольствием оставались в полном одиночестве и продолжали сохранять очарованность космических странников. «Выздоровевших» выписали из больницы и отправили по домам, что им и требовалось.

Уголовное преследование против них было прекращено за недоказанностью вины. В их новой подвижнической деятельности криминал отсутствовал, ибо что не запрещено законом, все разрешено. То, что они сейчас начнут оглуплять и сводить с ума налогоплательщиков, никого не касалось, поскольку в России уже сложился культ беспредельной свободы, тщательно охраняемой той же прессой.

Как старый чекист, Заремба задал себе вопрос — кому это выгодно? — и сразу же начал розыски, кому. Вместо обычного термина «предлагаю», он отправил Поспелову шифровку со словом «приказываю»: выехать в Петрозаводск и тщательно отработать «новых русских», используя всевозможные оперативные мероприятия и достижения электронной техники. Но строптивый разведчик и на сей раз умело отбрехался, заявив, что в данный момент выполнить приказ не в состоянии, поскольку осуществил вербовку нового агента, пилота авиалесоохраны Алексея Ситникова, исчезнувшего три года назад и сейчас отысканного, и в данный момент проводит операцию по его внедрению. Кроме этого, в «бермудский треугольник» на метеостанцию прибыл агент Рим, которого тоже следует адаптировать к среде и ввести в операцию. Заремба поверил ему и отложил исполнение приказа: создание крепкой агентурной сети по плану считалось основной задачей первого этапа.

Давить на Поспелова, заставлять его по принципу «кровь износа» Заремба не имел морального права, поскольку новый резидент в «бермудском треугольнике» показывал свое мастерство и талант в работе с агентурой. Сразу же пошла интереснейшая информация, начали вырисовываться контуры объекта разведки, до того абсолютно размытые и обозначавшиеся одним словом — чертовщина. Да и заполучить в качестве агента пилота АН-2, теперь носящего кличку Витязь, человека, в течении трех лет сражающегося с «драконами» (так теперь назывались в оперативной информации тайные обитатели «треугольника»), изучившего их пути перелета и места временного скопления, знающего повадки, тактику действий, наконец, открывшего загадку исчезновения самолета авиалесоохраны — получить в соратники такого витязя никто и не мечтал.

Пилот Ситников уверял, что остался живым до сих пор лишь благодаря открывшейся у него способности предчувствовать смерть. Он не мог толком объяснить, что ощущает в этот миг, ибо, избежав опасности, он эти ощущения как бы мгновенно утрачивал, и оставалось лишь какое-то похмельное состояние — головная боль, подавленность, слабость в мышцах. Дар открылся внезапно в тот самый момент, когда они с летнабом Дитятевым были еще в самолете и включилась пожарная сигнализация. Он не понимал еще, что через две-три минуты их обоих настигнет смерть; просто почувствовал непреодолимое желание бросить машину и прыгать. А было вроде бы еще все в порядке, нормально тянул двигатель, машина слушалась рулей и только приборы плясали, как сумасшедшие.

Перед тем как остановить кабину. Ситников отчетливо видел прямо по курсу большое, вытянутое в длину озеро и даже знал его название Колозеро. Но когда прыгнул и над головой раскрылся парашют, то глазам своим не поверил: вместо озера среди сопок оказался великолепный современный аэродром со всем полагающимся обустройством и оборудованием. Мало того, на стоянке стояли самолеты, кажется, ЯК-40 и АН-12. Дитятев тоже увидел взлетку, потому что резко сбросил обороты, что было ясно по звуку двигателя, и круто пошел на снижение.

Ситников ужаснулся своей трусости и в тот миг хотел единственного и невозможного — вернуться назад, в пилотскую кабину. Сейчас Дитятев приземлится и пилоту Леше приходит полный звездец — пропала судьба, даже в наземную службу никогда не возьмут…

В тот день была жаркая погода, над сопками вздымались восходящие потоки, и Ситников спускался очень медленно, поэтому успел увидеть момент, когда Дитятев чуть задрал нос, чтобы посадить машину на три точки. Потом кромка леса заслонила взлетку, однако в тот же миг в воздух поднялся огромный фонтан воды, будто от взрыва, и все пропало.

А еще через мгновение он и сам вырубился, неудачно приземлившись на лес все таращился на водяной столб и не смотрел, куда летит. Отделался сломанными ребрами… Несколько дней он бродил по лесам, как лунатик, не понимая, куда идет и зачем. Когда же сознание прояснилось и поутихла боль в боку, он решил схитрить и представить дело таким образом, будто не бросал машины, не прыгал, а вместе с Дитятевым до конца оставался в кабине и спасся каким-то чудом. Для этой цели он снял с дерева парашют, аккуратно уложил его и подался искать Колозеро, куда упал самолет. Надо было посмотреть, что от него осталось, в каком состоянии пилотская кабина, и непременно добыть «черный ящик» — главную улику против него. Все переговоры по СПУ записались на пленку…

Пропавший АН-2 в то время активно искали, над головой часто пролетали вертолеты и самолеты, от которых Ситникову приходилось прятаться. Через несколько дней — потерял счет времени, — он отыскал Колозеро, соорудил плот из трех бревен и поплыл искать свою машину. И нашел довольно скоро по масляному пятну, всплывающему на поверхность. Самолет здорово разломался, оторвало нижние крылья, искорежило верхние, так что он лежал на боку на глубине трех метров. Нырял Ситников только по ночам, опасаясь, чтобы не засекли с воздуха. Остекление оказалось целым, так что попасть внутрь можно было лишь через дверь. Он попытался сделать это раз двадцать, и каждый раз не хватало воздуха, чтобы добраться до пилотской кабины. Тогда Ситников раздолбил камнем лобовое стекло, занырнул в кабину и сначала обнаружил, что тела Дитятева там нет. После удара о воду самолет наверняка полетел кувырком, иначе бы так не изломался, и даже еслилетнаб оставался живым после падения, то разбился бы о приборную доску и вряд ли успел выбраться из пилотской кабины, прежде чем машина уйдет на дно. Тем более, он был не пристегнут к креслу… Значит… бывают чудеса…

Долго думал, вытаскивать ли «черный ящик», или уж не хитрить: вдруг летнаб остался жив? Все равно расскажет, как Леша Ситников струсил и бросил машину в воздухе… А если погиб? Ведь это же можно установить, добравшись до Покровского… Решился и нырнул еще раз — вползать в замкнутое пространство кабины было очень страшно… «Черного ящика» не было! Кто-то взломал крышку и вытащил его из гнезда…

После этого он хотел повеситься — сделал петлю из стропы, привязал за сук сосны, забравшись повыше в крону, и никак не мог прыгнуть вниз с петлей на шее. Сидел час, другой, уговаривал себя, но оттолкнуться от дерева не решался.

И тут впервые увидел «драконов». Их было двое, и внешне они напоминали суперменов из американского боевика — камуфляж, оружие, мягкая, крадущаяся походка. Если бы не жуткие зеленые рожи, виднеющиеся через выпуклые стекла скафандров. Они заметили плот Ситникова, его полураспущенный парашют на берегу, забеспокоились, и Леша снова ощутил дыхание смерти. Минуту помедлив — такое ощущение, будто связывались с кем-то по радио, — они молниеносно скрылись в лесу.

Все это произошло так быстро, что поначалу Леша решил, будто у него от переживаний плохо стало с головой и начались галлюцинации. Однако спустившись с дерева, он обнаружил следы на мху и в сырых местах, где грязь хранила отпечатки ботинок со стреловидным рисунком. Разговоров о том, что многие пилоты видят в небе и на земле неопознанные летающие объекты, было достаточно, и Ситников понял, что столкнулся с пришельцами из иной цивилизации, но вместо обычного страха ощутил сильнейшее любопытство и желание установить с ними контакт.

Земных языков, кроме русского, он почти не знал, хотя в школе учил немецкий, а в летном училище английский, поэтому для будущего общения составил набор фраз из тех слов, которые помнил и которые по его разумению должны были убедить инопланетян, что перед ними — существо с высоким сознанием и понятиями о мире и что он расположен к гостям мирно и благожелательно. Поиск пришельцев он начал от озера, закручивая окрест него все увеличивающуюся спираль. Едва заметив малейший шорох или движение в лесу, он начинал выкрикивать абракадабру на смеси трех языков, но чаще всего это оказывались туристы, грибники и ягодники. И вот наконец через несколько месяцев бесплодных поисков он подкрался к четырем пришельцам в скафандрах, которые что-то делали на сопке, где некогда стояла радиолокационная антенна. Подошел совсем близко и, чтобы не спугнуть гостей, сначала показался им на глаза и только затем поднял руку.

— Я — житель 3емли! Приветствую друзей! Аве камарада! Фае — но! Фройндшафт — я!..

И не успел он закончить обращения, как пришельцы вскинули автоматы и пошли на него. Леша машинально попятился, бормоча набор фраз, а они вдруг открыли огонь.

Да такой, что каменная крошка мгновенно иссекла лицо, а по плечу будто поленом ударили! Пилот заскочил в лес и помчался скачками от дерева к дереву, обсыпаемый автоматными очередями. Спасло его только отличное знание местности. Уйдя от погони, Леша напитался такой злостью, как рукав кровью. Пока заживала рана, он прятался в уцелевшей русской землянке в Долине Смерти и белыми ночами выходил на промысел — искал более-менее исправное оружие и боеприпасы. А добра этого вокруг было достаточно, и из нескольких найденных автоматов, например, можно было собрать один вполне исправный и действующий. Похуже было с боеприпасами, поскольку слежавшийся подмоченный порох не сгорал до конца и пули, бывало, застревали в стволе. Однако ему и тут повезло: раскопав обрушенную землянку, среди костей, гнилого тряпья и древесины он обнаружил две запаянные цинки с патронами к ППШ.

Подлечившись, пилот вернулся в район Колозера — отчего-то тянуло к затонувшему самолету, как преступника к месту преступления. И тут впервые увидел, что пришельцы не только бегают по земле, но и летают по ночам на планирующих парашютах, напоминая в сумерках драконов. Причем почти всегда по одному маршруту: вечером в сторону озера, утром — обратно. Точки, их приземления Леша засечь не смог и устроил засаду на одной из сопок. Он еще был неопытным партизаном, впрочем, и «драконы» были непугаными, летали под покровом темноты безбоязненно и довольно низко над лесом. Выйдя на чистое место, пилот открыл огонь сразу по всем парашютистам. Идущий первым в этом косяке сразу обвис, купол качнулся и медленно пошел к земле, однако двое других среагировали мгновенно и с неба задребезжали скорострельные автоматы. Пилот прыгал и кувыркался на каменном развале и не мог достичь спасительного леса, от которого отсекали густые свинцовые россыпи. «Драконы» кружились над головой и постепенно снижались, не давая ни секунды передышки или возможности стрелять в ответ. Леша заплакал от отчаяния: его хотели взять живым! И взяли бы, если бы он, в бессилии опрокинувшись на спину, не сломал свой страх. Старый, побитый ржавчиной и собранный из разных частей ППШ затарахтел в руках, как швейная машинка. Пилот отбивался, огрызался как волк, загнанный вертолетом и прижатый к земле. И волчья же ярость вставала в нем, будто огненный столб.

— А, воронье! — будто бы громовым голосом закричал Леша и стал на ноги, поливая парашютистов от живота. — Передавлю, гниды! Получайте!

И «драконы» порскнули в разные стороны, стараясь скрыться за склонами сопки.

Можно было отрываться и уходить под кронами деревьев, но пилот в тот миг увидел повисший на сосне парашют подстреленного пришельца и кинулся к нему. Пришелец же успел отцепиться от подвески и спуститься на землю. Вероятно, он был ранен, и потому уходил тяжело, цепляясь за деревья. Леша дал по нему очередь метров с пятидесяти, припав на колено, однако «дракон» продолжал ковылять, как ни в чем не бывало, разве что спина дернулась. Тогда пилот настиг его и врезал почти в упор, на что «дракон» неспеша обернулся и дал ответную очередь — пули выстригли над головой сноп веток. Шалея от его неуязвимости, Леша приблизился к нему метра на два и выпустил остатки патронов в магазине. Он видел, как пули пластают в клочья камуфляж на спине и… рикошетят! Со звоном разлетаются в стороны, словно водяные брызги! «Дракон» же вдруг оглянулся, и пилоту показалось, будто он рассмеялся, тряся своей мерзкой зеленой рожей!

Будто во сне, Леша примкнул новый круглый магазин к автомату и, преодолевая ощущение нереальности происходящего — точно такое чувство он испытал в самолете, когда отказали приборы, — полоснул очередью сверху вниз. И тут пришелец вдруг споткнулся, подломился и рухнул на землю, а стрелок, в яростном ликовании, кинулся к поверженному противнику и стал дубасить его прикладом по скафандру. И в пылу не заметил, как налетели парашютисты и открыли огонь сквозь сосновые кроны — осыпало ветками и хвоей. Леша бросил пришельца и, удовлетворенный, не торопясь, скрылся в бору.

С той поры он и находился в состоянии войны с «драконами».

Не верить ему не было никаких оснований, и потому Поспелов лишь убедился, что АН-2 до сих пор находится на дне Колозера, и настоял, чтобы, пока не закончится операция, не поднимать его: у «драконов» в районе этого озера были какие-то интересы. Они, по сведениям Ситникова, часто появлялись здесь, и здесь же он впервые вступил в ними в поединок, подстрелив одного из засады.

Он был уверен, что это инопланетяне, прибывшие на землю с агрессивными намерениями.

Новоиспеченный агент Витязь сам себе определил задание — искать логово «драконов». За три года он прошел «бермудский треугольник» вдоль и поперек десятки раз, отлично знал местность, и никто сейчас, кроме него, не смог бы заняться свободным поиском. Он получил жесткие инструкции — не вступать с «драконами» в перестрелки, а лишь отслеживать пути их движения, сферу интересов и передавать информацию по радиосвязи.

Вербовка Ситникова по времени почти совпала с появлением на метеостанции нового начальника — агента Рима. Таким образом, создание действующей агентурной сети завершилось, и теперь Поспелов рассчитывал, что начнется нормальная резидентская работа — сбор информации, обработка ее, выдача новых заданий. Он намеревался завтракать у Ромула, обедать у Рема, ну а на ужин возвращаться к своей «жене» в Горячее Урочище. Такой «треугольник» его вполне устраивал; из-за отдаленности встречи с Римом планировались один раз в неделю, исключая конечно, экстренные, а с Витязем и того реже. Сам Поспелов, кроме обязанностей резидента, хотел вплотную заняться «ромашкой»цветком, который расцветал довольно редко в самых разных местах «треугольника». Витязь за все время видел его раз восемь, но издалека, за несколько километров, и всякий раз в сознании вспыхивала лампочка пожарной тревоги: от «ромашки» веяло предчувствием смерти, и Ситников был не в состоянии перешагнуть этот барьер.

Рим тоже была женщиной, тридцати пяти лет от роду и, как говорили раньше, со следами былой красоты, и тоже из бывших «нелегалов». По сравнению с Ромулом и Ремом она казалась матронессой, опытнейшим разведчиком, так что Поспелов в ее присутствии ощущал себя несколько неуверенно. Рим имела дурную привычку перебивать, поторапливать, но все оттого, что схватывала на лету даже самую трудную задачу. И еще поражала ее стоическая, какая-то неженская невозмутимость.

Конечно, агента ввели в курс дела и проинструктировали в Москве, однако хоть бы мускул дрогнул на ее тонко вылепленном гордом лице, когда Георгий предупреждал о возможном нашествии солдатских скелетов из Долины Смерти.

И тогда еще мысленно позлорадствовал — погоди, вот явятся, тогда узнаешь, почем фунт лиха… Мертвецы не заставили долго ждать и явились буквально на третьи сутки после того, как Рим поселилась на метеостанции. Это говорило о том, что за каждым вновь прибывшим в «бермудский треугольник» устанавливается незримая слежка, а затем проверка на испуг, испытание на прочность нервов и последующую реакцию. Постоянные жители Одинозера, супружеская пара наблюдателей-метеорологов, ничего подобного никогда не видели, хотя слышали множество всяких историй о чертовщине, и были в ужасе после кошмарной ночи. В не менее ярком «восторге» оказалась и Рим, которая ничего другого не придумала, как после двух часов шабаша, устроенного перед домом прямо на метеоплощадке, вызвать милицию по радиостанции. Пока милиция добиралась до Одинозера, покойники благополучно отстрелялись холостыми патронами и удалились, не оставив ни следа. Сотрудники терпеливо выслушали потерпевших, поискали в траве стреляные гильзы и прочие вещдоки, разумеется, ничего не нашли и посоветовали в следующий раз вызывать, как только начнется вакханалия. С тем и покинули метеостанцию.

Рим на милицию больше не рассчитывала, а запросила экстренную встречу с резидентом.

— Прошлой ночью, — сказала агент, — я пережила страшный кошмар. Это просто фильм ужасов!.. У меня не выдерживают нервы. Я думала, что здесь будет обыкновенная работа, все-таки в России же, не за рубежом!.. Не знаю, смогу ли я работать в полную силу, как требуется…

— Фильм ужасов? — вдруг осенила его догадка. — А если это и в самом деле фильм?

— Не знаю, трудно было разобраться. Все так натурально… Если снова сегодня придут — не выдержу.

— Должно быть, придут, — пообещал Поспелов. — На нового человека всегда приходят не один раз… Но сегодня я буду с вами.

— Со мной? Вы останетесь на метеостанции на всю ночь?

— Да… Только прикажите вашим сотрудникам закрыть ставни, выключить свет, лечь под одеяло и включить громкую музыку.

— Хорошо, — растерянно пробормотала она. — А мы?..

— А мы с вами пойдем смотреть кино.

— Если это… не кино?

— Но вы же сказали — фильм ужасов? Вот и проверим. Ничего, я все время буду с вами. Со мной же вам не страшно?

Она была не просто барыня — скорее, царственная особа, и Георгий предположил, что в нелегальной своей жизни за рубежом она играла роль жены какого-нибудь крупнейшего мультимиллионера, привыкла к роскоши, прислуге, дорогим автомобилям и, «разлагаясь» от безделья, искала острых ощущений. И вот, наконец, нашла их, правда, оказавшись в «бермудском треугольнике», в старом финском домике с видом на озеро, и вместо «ролсройса» — хорошо побитый и растоптанный, как башмак, «УАЗ».

Весь остаток дня и вечер Поспелов проходил с удочкой по берегу Одинозера, вдали от метеостанции, и наловил больше десятка сазанов и голавлей, отнес рыбу в мащину, оставленную в километре от метеостанции, и отправился на «свидание», прихватив трофейный автомат. Рим оказалась уже на месте, устроившись в траве под четырехногой вышкой какого-то прибора. То ли это было предусмотрено легендой, то ли она еще не могла отвыкнуть от прошлой жизни, но на операцию агент явилась в вечернем платье, неудобно зауженном на бедрах, с глубоким вырезом и, уж вообще ни в какие ворота туфлях на шпилечке и с высокой прической. Георгий напрочь отрицал, что она вырядилась, дабы ему понравиться: такие женщины привыкли брать, но не отдавать. Рядом с ней он выглядел бичом, бомжом — недельная щетина, брезентовая куртка, под которой выпирает автомат, поношенные кроссовки и тонкая вязаная шапочка. Типичный фермер…

И отчего-то, при столь блистательном виде, у Рима на точеном, благородном лице сквозила презрительная и даже циничная улыбка. Возможно, так казалось, а возможно, это была защитная реакция от внешнего мира, тех самых острых ощущений, которых боялась. Вчерашней ночью скелеты бесновались прямо в этом месте…

Все началось ровно в полночь. Сначала из леса, а точнее, откуда-то из крон полился мерцающий зеленоватый свет и послышался отдаленный шум голосов с отчетливым костяным стуком. Поспелов машинально потянул из-под полы автомат, однако вовремя опомнился и достал сигареты из внутреннего кармана.

— Прошу, — вытряхнул из пачки сигаретный фильтр.

— С удовольствием бы, но не ко времени, — усмехнулась она. — И вам не советую…

Или вы волнуетесь?

Волна зеленого свечения спала с вершин на землю и покатилась в сторону метеоплощадки, вместе с нарастающим гомоном голосов. И уже можно было различить отдельные выкрики, требующие предать останки земле. Поспелов не заметил момента, когда мерцающая граница этой волны преодолела сетчатый забор метеоплощадки, и увидел, что все пространство вокруг как бы пронизано зеленоватыми сполохами и неясными, белесыми пятнами. Все это бродило, переливалось, как в калейдоскопе, и только звук был ясным, объемистым и вездесущим.

— Похороните нас!

— Мы устали…

— Предайте останки земле!

Голоса орали то над самым ухом, то громыхали откуда-то сверху, однако мертвящее это мерцание как бы разделило пространство, отрезав земное от небесного. Скелеты были уже вокруг, судя по вою и крикам, бренчание костей доносилось отовсюду…

Были и не были! Ничего, кроме зеленоватых проблесков! Поспелов осторожно выбрался из-под вышки и огляделся. Незримый параллельный мир бесновался повсюду, чуть ли не вплотную достигая жилых финских домиков метеостанции с черными окнами. И ни каких скелетов, покойников, мертвецов. Только сполохи, вращение зеленоватого свечения, как если бы он смотрел через осколок бутылочного стекла.

Только звук, один звук — оглушающий, сжимающий душу до смертной тоски!

И вдруг он увидел, узрел источник звука, проследив мысленно его направление, — над землей, в полутора метрах, выписывая плавные, широкие круги, парил эллипсообразный, обтекаемый предмет. Он взмывал вверх, затем медленно опускался вниз, чуть ли не касаясь травы и метеоприборов, а то начинал раскачиваться просто как маятник.

И лишь на короткие мгновения в неверном пульсирующем свечении был заметен тонкий фал, пружинистый, скрученный в спираль, как телефонный провод. Он уходил вверх и там словно обрывался, отрезанный зеленоватым маревом. Поспелов выждал момент, схватил в охапку этот невиданный динамик, изрыгающий крики, и метнувшись к забору, впихнул его между сеткой и железным трубчатым столбом. Фал тот час же натянулся, затем ослаб и появилась возможность обмотнуть его вокруг столба.

Якорь получился крепкий, динамик вибрировал от напряжения и эта вибрация отдавалась забору. Поспелов ухватился повыше и потянул на себя фал — он медленно поддался, сохраняя пружинистую напряженную силу, как если бы на другом конце его ходила на крючке большая сильная рыба. Схватываясь азартом рыбака, он попытался подсечь, резко дернул на себя, повис всем телом «леска» резко пошла в сторону, неожиданно поддалась, и Георгий успел выбрать метров десять. В этот момент на помощь подоспела Рим, на ходу вздергивая к талии узкую, стягивающую бедра юбку.

Они повисли на фале вдвоем — «рыба» задергалась, заходила толчками, потянула к горизонту, намереваясь уйти в «глубину», и все это под рев, крики и стрельбу, несущиеся из динамика.

— Раз-два — взяли! — крикнул Георгий и рванул на себя упругий фал. Подсечка удалась! «Леска» косо пошла к земле, задрожала от напряжения, затем резко ослабла и упала на траву.

Поспелов перемахнул через забор, на ходу высвобождая из-под куртки автомат, и, вырвавшись из зеленого марева, понял, что оружие не потребуется. Парашютист лежал без движения, прижатый к земле работающим ранцевым двигателем, лишенный воздуха купол медленно оседал на землю. Георгий отыскал реостат, выключил мотор и перевернул «дракона» на бок — он был без сознания, дышал, а жуткая зеленая физиономия оказалась в крови, стекающей на стекло скафандра.

— Ужас! — Рима колотило, руки, уцепившиеся за куртку Поспелова, дрожали. — Какое чудовище!.. Это же не человек!

— Типичный пришелец, — как можно спокойнее проговорил Георгий. Работал тапером в этом… кинотеатре.

Он снял скафандр: кровь стекала с губ и носа, если все это можно было назвать губами и носом…

— Жив, — сказала чуть осмелевшая Рим. — Вроде бы перелом ног…

— Быстро гони машину! — скомандовал он, освобождая «дракона» от ремней и постромок.

— А что, мы с вами уже на «ты»? — опросила она задиристо.

— Разговоры! — рявкнул он. — Сейчас они слетятся сюда, как воронье.

На животе парашютиста, упакованный в кожаный чехол, висел какой-то блок, скорее всего, магнитофон, который продолжал работать, поскольку из динамика все еще доносился крик и густая автоматная стрельба. Поспелов отставил его в сторону, нащупал на шее «дракона» цепочку с медальоном, снял и засунул в карман, туда же спрятал его портативную радиостанцию, которая была пристегнута к скафандру, и стал натягивать на себя подвесную систему парашюта. Рим пригнала «УАЗ» — догадалась не включать фар, распахнула заднюю дверцу. Вдвоем они втащили парашютиста в кабину, уложили на заднее сиденье. Для верности Георгий связал ему руки, хотя «дракон» оставался без памяти.

— Найдешь мою машину, — он объяснил, где стоит «нива». — Перегрузишь этого и назад. Если фильм ужасов пойдет к финалу, убавляй звук… В общем, разберись с этим магнитофоном, если что…

— Пожалуйста, покороче, — дерзко попросила она. — Очень много слов…

Препираться с ней не было времени, да, пожалуй, и не нужно что-либо объяснять:

Рим хорошо чувствовала ситуацию, между делом устраняя следы «преступления» с места падения парашютиста. Скафандр и маска уже лежали в машине…

— С этим тоже разберешься, — он бросил агенту в руки автомат, снятый с «дракона», и расправил стропы парашюта.

Взлетел быстро, почти без разбега и сразу же потянул в сторону от метеостанции, над самым лесом и, уйдя на приличное расстояние, стал круто набирать высоту.

То, что пляски мертвецов — это кино, голографический фильм, сомнений не оставалось. Важно было выяснить, из какой точки шла его демонстрация. Он взлетел метров на семьсот и пошел назад, к метеостанции. Хорошо было видно белесое Одинозеро, финские домики на берегу и площадку с приборами, огороженную забором.

Однако легкие сполохи над ней, с высоты кажущиеся голубоватыми и напоминающими северное сияние, висели как бы сами по себе. Были отлично слышны звуки, легко определялись размеры «экрана», но откуда проецировалось голографическое изображение, оставалось неясным. Поспелов сделал круг и зашел от озера, рискуя быть замеченным с земли на белесом горизонте: сияние на метеоплощадке усилилось, более контрастными стали очертания светового пятна. Прямо по курсу оказались три невысокие сопки, стоящие близко друг от друга — демонстрировать «кино» можно было с любой из них. За сошками открывалось свободное и ровное пространство — Долина Смерти, расширяющаяся к озеру километра на два и сейчас подернутая туманной дымкой. Всякий луч света отсюда немедленно бы выдал себя.

Оставались эти невзрачные сопки с густыми лесистыми шапками. Поспелов ушел в сторону от долины, набрал высоту около километра и, зайдя с юга, выключил двигатель. Он скользил бесшумно, медленно снижаясь к трем сопкам. «Северное сияние» возле метеостанции теперь казалось яркозеленым, шум из динамика поутих: если «драконы» всегда крутили одну и ту же пленку, то по сюжету сейчас скелеты разбивали бивуак и зажигали костры. Радиостанция в грудном кармане тоже помалкивала — похоже, киномеханики спокойно делали привычную работу.

Исчезновение «тапера», летающего с динамиком над метеоплощадкой, кажется, пока не обнаружили. Поспелов беззвучно пролетел над сопками и круто свалил в сторону: в последний миг показалось, что с крайней, левой сопки, ближе стоящей к Долине Смерти, мелькнул призрачный свет. Он пошел на новый круг с набором высоты, но услышал за спиной звучный хлопок взрыва. Георгий увидел облачко дыма над сопкой и почти сразу оттуда же донесся густой треск автоматов. Темная масса леса прорезалась огоньками, подсвечивая багровым черноту сосновых крон снизу. Бой шел на вершине, причем распознать голоса оружия было не возможно из-за плотности и непрерывности стрельбы. Еще пару раз прозвучали взрывы, взметывая над лесом дымные столбы в перемешку с сосновыми сучьями и хвоей, потом что-то беззвучно полыхнуло, озарив всю вершину, и через минуту донесся раскатистый гул.

Стрельба разом умолкла, бой длился минуты три-четыре не больше, и, отвлеченный им, Георгий на это время забыл о фильме ужасов и, когда снова Глянул в сторону метеостанции, увидел, что «северного сияния» на площадке нет и умолк громогласный динамик. Темная ночная земля наконец успокоилась, и только ветерок с озера тихо шевелил туманную пелену в Долине Смерти.

Если кино крутили с этой сопки, значит, кто-то опять воевал с «драконами». Исход боя оставался неясным, особенно смутила Поспелова последняя эта долгая, напоминающая электросварку, вспышка на сопке — будто взорвался термитный снаряд.

Когда еще представится случай познакомиться с партизанами, существующими в «треугольнике» так же незримо, как и сами «драконы»? Георгий высмотрел внизу чистый прогал змеящегося по лесу ручья и, выключив двигатель, пошел вниз. Это было далековато от сопки, но ближе ничего подходящего он не нашел, а садиться на лес побоялся, да и потом придется выбираться пешком.

Он подозревал, что партизаны — по всей вероятности, банда, промышляющая в «бермудском треугольнике» мародерством, грабежом туристов и сбором оружия на местах боев. Больше некому! Но отчего же они так расхрабрились? Давно ли была схватка с ними возле Верхних Сволочей, где они, напугав сами себя, драпали, как стадо кабанов. И убитых бросили. Неужели после этого случая осмелели и тоже объявили пришельцам войну?

Чего доброго, и сейчас могут подстрелить, опять приняв за летающего «дракона».

Так что лучше всего приземлиться подальше от сопки, чтобы не попадать на глаза ни пришельцам, ни партизанам-мародерам. Тем более в руки…

Поспелов приземлился прямо в воду и сразу же погасил парашют, чтобы не замочить.

Спрятав снаряжение в густых зарослях можжевельника, он сориентировался и побежал к сопке. В лесу было темно из-за плотных сосновых крон, под ногами громко хрустел пересохший беломошник, так что подойти неслышно все равно бы не удалось.

Лучше было в таких условиях выиграть время за счет скорости на подступах, чтобы затем бесшумно двигаться возле самой сопки.

Спустя десять минут он уже крался по склону Долины Смерти, предполагая, что отступающие партизаны уйдут именно сюда и непременно мелькнут в редколесье.

Когда впереди показалась сопка, на которой произошла стычка, он залег за валун и ждал около получаса. Бандитам хватило бы этого времени, чтобы собрать трофеи и спуститься в долину при условии, что они остались живы, однако в лесу стояла полная тишина, молчали даже ночные птицы. Георгий вышел из засады и осторожно двинулся вверх по склону. На вершине сопки стоял древний сосновый бор, видимо, не тронутый лесорубами из-за перезрелой древесины — деревья в три обхвата, ни в какую пилораму не влезут. В лесном сумраке невозможно было рассмотреть следов, но когда он взошел на вершину, заметил и осколочные насечки на замшелых стволах, и сбитые наземь мелкие сучья, да и в неподвижном воздухе еще оставался тухлый запах взрывчатки, к которому примешивался еще один, напоминающий запах горелой изоляции. Он приблизился к кромке бора и заметил легкий, курящийся дымок над черным, выжженным квадратом, будто от костра. Посередине оказался бурый оплавленный ком, внешне напоминающий пористый камень.

Чуть поодаль лежал пришелец без обуви, раздетый до пояса и… с нормальным человеческим лицом! Светлые волосы на голове, мертвые открытые глаза…

Поспелов встал на колени, ощупал это лицо руками — все так! Нормальный, земной «гомо сапиенс», лет тридцати пяти от роду…

Кто-то раздел «дракона», однако побрезговал сдирать с трупа камуфляжные брюки и белье — тонкий, серебристый комбинезон. На груди был уже знакомый медальон — радиомаяк, из-за которого пропал труп того первого пришельца, убитого на болоте у Нижних Сволочей. Тогда, в спешке, он не обратил внимания на этот пластмассовый контейнер на цепочке и оставил его на шее трупа. Наверняка по нему пришельцы и отыскали своего товарища…

Поспелов сдернул радиомаяк, присовокупил к нему снятый с «тапера» и зашвырнул в крону сосны. Оплавленный ком на земле был еще теплый пожалуй, это все, что осталось от «киноаппарата», уничтоженного взрывом термитного снаряда, заложенного в аппарат.

А метрах в тридцати от того места лежал еще один пришелец, тоже полураздетый и какой-то темный, словно обугленный. Георгий подошел к нему с чувством внутреннего содрогания, но обнаружил, что это — негр с крупным, неприятным, однако же человеческим лицом! А рядом валялось что-то окровавленное и бесформенное. Поспелов брезгливо перевернул ЭТО стволом автомата и отшатнулся: резиновая маска! Кошмарная физиономия пришельца!

Видимо, бандиты сдернули ее и бросили! Они знали, с кем имеют дело! Никакие это не пришельцы, а просто ряженные под пришельцев!

Поспелов забыл о брезгливости, скомкал маску и засунул в карман. Скорее всего, бой начался отсюда; возможно, «киношники» включили аппаратуру и, выбрав местечко, устроились либо охранять ее, либо отдыхать, и партизаны захватили их врасплох. Негр был убит разрывом гранаты — даже из маски торчал осколок в виде остроугольного обрывка жести, — когда другой имел многочисленные пулевые раны.

Поспелов отыскал место, откуда партизаны совершили нападение, нашел множество стреляных гильз от «шмайсера» и немецкого ручного пулемета «МГ». И еще нашел на мху и сучьях кровь — кто-то пострадал и из числа партизан, причем серьезно, потому что чуть дальше, под сосной, была целая лужица крови, растоптанная чьей-то ногой.

Нападавшие отступили не в Долину Смерти, как предполагал Георгий, а в сопки. Он начал было распутывать их следы, но вдруг услышал в стороне приглушенный вибрирующий звук. Тройка «драконов» шла на небольшой высоте, огибая сопку с восточной стороны, возможно, выискивали место ддя посадки. Вероятно, «киномеханики» успели подать сигнал тревоги…

За первой тройкой неожиданно с западной стороны показалась еще одна. В кармане хрипнула, но не включилась рация — похоже, прилетевшие «драконы» работали на смежной частоте. Поспелов еще надеялся, что парашютисты, покружив над сопкой, уйдут на посадку куда-нибудь на открытую площадку, однако первая тройка вдруг резко пошла на лес у подножия, а вторая — на кроны древнего бора, чуть ли не на голову Георгия…

Татьяна получила кодированный сигнал от агента Рима по местной связи в десятом часу утра. Он не требовал расшифровки, ибо набор цифр был выучен наизусть и означал только одно — резидент в опасности. Выполняя инструктаж, она немедленно объявила «Грозу» для московской конторы, затем вставила в компьютер нужную дискету, открыла ее шифрованным ключом и отыскала план расписанных для нее действий в случае внезапного исчезновения резидента. Новая инструкция предписывала немедленно передать сигнал опасности агентам Ромулу и Рему, а также зашифрованные инструкции, имеющиеся в компьютерной информации. Принять меры к обеспечению собственной безопасности: запереть ставни на окнах, двери, спустить с цепи собак и ждать у моря погоды…

После предыдущей «Грозы» Георгий внес поправку в план мероприятий по этому сигналу — на ферму должен прибыть оперативник для связи и охраны, но прошло полдня, и, судя по радиоинформации, в «бермудский треугольник» несколько часов назад забросили группы оперативной поддержки и поиска; на ферму же так никто и не прибыл. Командовал «Грозой» на сей раз сам Заремба, однако и он в Горячем Урочище не появился, обосновавшись где-то на берегу Одинозера, недалеко от метеостанции — в точке, где агент Рим в последний раз видела резидента Поспелова.

Вместо опера-охранника в пятом часу вечера к ферме неожиданно подкатил колесный трактор с телегой, из кабины выбрался бывший хозяин фермы Ворожцов и, весело улыбаясь, словно встретил свою давнюю подругу, направился к Татьяне, вышедшей на крыльцо. Кавказские овчарки, которых недавно наконец-то завел хозяин, рьяно отрабатывали свой хлеб, рвали цепи, изрыгая рев.

— Эй, хуторянка! Придержала бы свою псарню! — закричал незваный гость. Каких собачек завели! Надо же!..

Либо это было совпадение, либо Ворожцов точно знал, когда Поспелова нет на ферме, тогда и приезжал. И всякий раз после его визита случалась неприятность — то скелеты устраивали оргии перед домом, то являлись пришельцы… Георгий уверял, что бывший фермер никак не причастен к событиям в «треугольнике», что его многократно проверяли по всем статьям и не обнаружили никакого компромата.

Но Татьяне эта фигура казалась зловещей, и подозрение вызывали даже его улыбка и доброе расположение духа.

— Хозяина нет дома! — крикнула она с крыльца. — Должен скоро подъехать…

— А мне твой хозяин и не нужен! — засмеялся Ворожцов, безбоязненно приближаясь к собакам. — Мы все вопросы можем сами решить.

Рассчитывать на то, что он сейчас развернется и уедет назад, не приходилось, не затем трясся на тракторе столько километров, но и в дом запускать опасно, к тому же в передней на вешалке висит автомат сот спаренными магазинами…

Татьяна вышла к калитке — может, удастся отделаться…

— Да ты не бойся! — веселился гость. — Если поселилась в таком месте, значит, не должна бояться ничего.

— А я и не боюсь! — вызывающе бросила она:

— С какой стати?.. Что хотели-то?

На вид ему было лет под сорок, невысокий, белобрысый крепыш, типичный сельский житель, привыкший работать не большим, но начальником и, вероятно, по этой причине, разбалованный женским вниманием.

— Пусти во двор, тогда и спрашивай! — подмигнул он. — Нехорошо гостя держать за порогом.

— Без хозяина не пущу! — отрезала Татьяна. — Не велел никого пускать.

— Что же он так? Ладно бы незнакомого…

— Он у меня ревнивый!

— Я же по делу приехал, железо забрать. В гараже там кровельное железо осталось… Сама отдашь или хозяина подождать?

Хозяина он мог не дождаться ни сегодня, ни завтра, лучше уж отвязаться от него до темноты…

— Могли бы за раз все забрать, а то ездите, ездите, — заворчала жена-финка, укорачивая цепи собак. — Последний раз пускаю…

— А что такая сердитая? — хитровато засмеялся Ворожцов. — На кривой козе не подъедешь!

Татьяна молча ушла к гаражу и стала открывать замок. Гость по-хозяйски въехал во двор на тракторе, развернулся и подогнал телегу к гаражным воротам. Увидел новый грузовик «газель» — парадно-выходную машину, сверкающую, необъезженную, поцокал языком:

— Хорошо живете! Таких денег стоит!.. Да, вам и ферма по дешевке досталась. А я такие капиталы вложил в нее, столько труда!

Говорил, а сам рыскал взглядом по стенам гаража, будто выискивал что под потолком у задней стены стояла охранная видеокамера, хотя и замаскированная под кровельной балкой, но кабель от нее можно легко заметить. Татьяна попыталась отвлечь внимание, громыхнула дверью.

— Грузите свое железо, некогда мне с вами…

Он и ухом не повел, прогулялся по гаражу, не спеша вернулся к воротам, встал лицом к лицу.

— Эх, хуторянка-красавица!.. А ведь знаю, отчего ты такая сердитая. И не потому, что муж у тебя… ревнивый.

Должно быть, он всегда был с женщинами чуть нагловатый, что местным сельчанкам нравилось, считалось за достоинство — мужиков с телячьими нежностями в деревне не любили. А Татьяну это сейчас раздражало, и, вопреки здравой логике — следовало бы провести с ним разведочный разговор, если он сам на него напрашивался! — ей хотелось отработать на нем «банзай»: мгновенный удар по ушам, затем в пах и сцепленными руками по основанию черепа, когда загнется в бараний рог. После этого он долго бы не ухмылялся, стервец…

С трудом сдержалась, вновь натянула маску ворчливой, склочной жены, однако ее желание было замечено, правда, растолковано иначе.

— А! Вон как глаза блеснули! — засмеялся Ворожцов. — В точку попал! Знаю, все знаю… Как ни приеду, все хозяина нет. А хочешь скажу, где он болтается?

Хочешь — не хочешь, а надо было подыгрывать ему, проявлять интерес: возможно, он уже что-то знает о местонахождении Поспелова. Стоило лишь поднять взгляд, как этот белобрысый охотник мгновенно сделал стойку привык, что бабы долго перед ним не ломаются.

— Ну, вижу, хочешь! — заржал жеребчиком. — Знатный он у тебя кобель, я скажу!

— Будто ты не такой! — всплеснула она руками. — На себя-то посмотри. Все вы одинаковые…

— Против твоего — я ангел небесный!

— Ладно, ангел небесный. Говори, где он?

— Прямо тебе так и скажи, — закуролесил он и пощекотал талию Татьяны под тонкой блузкой. — Позвала бы сначала чаю попить, а то я дорогой пыли наглотался…

С точки зрения мужской солидарности он, конечно, был скотина: чтобы уговорить бабенку, не брезговал ничем. И знал, что Поспелов сегодня не вернется! Иначе бы не храбрился…

— Без чаю перебьешься, — усмехнулась она. — Так где мой благоверный? В Нижних Сволочах?

— Почему в Нижних? В Верхних! Но его сейчас там нет.

— У кого он там бывает, знаешь?

— А как же! Все на глазах, деревня…

— У продавщицы из продуктового магазина?

Ворожцов присвистнул, замахал руками, попытался приобнять.

— Ну! Да ты ничего и не знаешь! Не бывает он у продавщицы. Там у него новый объект — медпункт. Он что, заболел у тебя?

— Как зовут медичку? — она позволила пощекотать себя и отвела его руки. Валя?

— Ирина ее зовут, Ирина Михайловна, — с удовольствием сообщил он. Такая была неприступная! Холостые парни вокруг крутились… А твой, смотрю, раз заплыл, второй, и зачастил потом. Теперь даже повязку на руку не накручивают… — А выглядит как? Белобрысая?..

— Нет, темненькая такая, большеглазая… Красивая, стерва! — И зубки скалит, когда улыбается?

— Точно! Прямо сияет! Как на картинке! — Он мгновенно сообразил, что нахваливать медичку в присутствии хуторянки не следует, поправил:

— Но твой — дурак! Я бы от такой женщины… Ни на одну больше не посмотрел. Какие у тебя волосы… — он грубовато обнял, зашептал:

— Давай ему рожки наставим? Рога такие? Чтоб ходил