/ / Language: Русский / Genre:thriller, det_political

Измена по-венециански

Стив Берри

Отставной разведчик, а ныне успешный книжный торговец Коттон Маллоун случайно приоткрывает завесу тайны местонахождения гробницы Александра Македонского. Ему и невдомек, что поиском этой реликвии занимаются секретные службы нескольких враждебных держав и ради достижения цели они пойдут на любые жертвы. Ведь скрытое в гробнице сокровище сулит нашедшему его власть над миром.

Стив Берри

Измена по-венециански

Карен Элизабет с завершением путешествия

Отсутствие лености и наличие смелости — вот слагаемые славы.

Александр Македонский

Преимущество безумства заключается в том,

что ты не видишь подстерегающих тебя опасностей.

Неизвестный датский драматург

ГЛАВНЫЕ СОБЫТИЯ

20 июля 356 г. до н. э. Родился Александр Македонский.

336 г. до н. э. Убит Филипп II. Александр становится царем.

334 г. до н. э. Александр вторгается в Малую Азию и начинает свои завоевания.

Сентябрь 326 г. до н. э. Азиатский поход Александра заканчивается в Индии. В его армии вспыхивают мятежи.

Октябрь 324 г. до н. э. Умирает Гефестион.

10 июня 323 г. до н. э. Александр умирает в Вавилоне. Его военачальники, диадохи, начинают войну за раздел государства. Птолемей объявляет себя правителем Египта.

321 г. до н. э. Похоронный кортеж Александра выезжает в Македонию. Птолемей совершает нападение на него. Тело покойного увозят в Египет.

305 г. до н. э. Птолемей провозглашен фараоном.

283 г. до н. э. Птолемей умирает.

215 г. до н. э. Птолемей IV возводит Сому, мавзолей для последнего упокоения Александра.

67 г. н. э. Принял мученическую смерть святой Марк. Тело его спрятано.

391 г. н. э. Сома разрушена, тело Александра Великого исчезло.

828 г. н. э. Венецианские купцы забирают тело святого Марка из Александрии, привозят его в Венецию и хоронят во Дворце дожей. Со временем сведения о местонахождении могилы оказываются утраченными.

Июнь 1094 г. н. э. Тело святого Марка вновь находится в Венеции.

1835 г. н. э. Тело святого Марка изъято из склепа и помещено под главный алтарь храма, носящего его имя.

ПРОЛОГ

Вавилон

Май, 323 год до нашей эры

Вчера Александр Македонский решил убить этого человека собственноручно. Обычно он поручал это другим, но не сейчас. Отец научил его многим вещам, которые впоследствии сослужили ему неоценимую службу, но крепче всего он запомнил один урок: казни необходимы, если хочешь сам остаться в живых.

Шесть сотен его телохранителей, лучших солдат, собрались рядом с ним — бесстрашные воины, которые в каждой битве, прикрывая его, своего военачальника, первыми врубались во вражеские ряды. Именно благодаря им фаланги македонцев покорили Азию.

Но сегодня битв не предвиделось. Никто из мужчин не имел при себе оружия и не был облачен в броню. Устав от тяжелых доспехов, они были в легкой одежде и внимательно наблюдали за происходящим.

Александр, уставший не менее их, тоже смотрел на разыгрывавшуюся перед ними сцену.

Он правитель Македонии и Греции, властитель Азии и хозяин Персии. Одни величают его Властителем мира, другие — Богом. Один из его полководцев даже как-то сказал, что он единственный из философов, облачившийся в латы и взявший в руки меч.

Но — помимо всего этого — он еще и человек.

И вот теперь его любимый Гефестион лежит перед ним мертвый.

Для него этот человек являлся всем — наперсником, командиром конницы, главным визирем, любовником. Еще Аристотель учил Александра тому, что у каждого человека должно быть второе «я». Alter ego. И этим вторым «я» для Александра являлся Гефестион. До сих пор он удивлялся, вспоминая случай, когда Гефестиона ошибочно приняли за него. Это недоразумение вызвало большой скандал, но Александр только улыбнулся и сказал: то, что его спутали с Гефестионом, нисколько не обижает его, поскольку Гефестион — тоже Александр.

Он слез с коня. День выдался ясным и теплым. Весенний дождь, ливший вчера весь день, кончился. Доброе предзнаменование? Возможно.

Уже двенадцать лет его войска продвигались на восток, покорив Малую Азию, Персию, Египет и часть Индии. Теперь его цель — продвижение на юг и завоевание Аравии, а дальнейший путь лежит на запад, в Северную Африку, Сицилию и Иберию. Необходимые для этого корабли и войска уже в полной готовности. Поход скоро начнется, но сначала ему необходимо разобраться с безвременной кончиной Гефестиона.

Он двинулся по мокрой земле. Свежая грязь чавкала под его сандалиями.

Не богатырского телосложения, быстрый в движениях и речи, Александр носил на своем светлокожем приземистом теле множество шрамов — отметин бесчисленных битв. От матери-албанки он унаследовал прямой нос, короткий подбородок и рот, помимо воли обладателя выдающий все его чувства. Как и все его солдаты, он был гладко выбрит, его светлые волосы всегда находились в беспорядке, а глаза — один сине-зеленый, второй карий — постоянно были настороже. Обычно он гордился своей выдержкой, но в последнее время ему становилось все труднее контролировать гнев. Опасность Александра даже раззадоривала.

— Лекарь! — грозно проговорил он, приблизившись. — Считается, что вернее других в своих предсказаниях оказываются пророки.

Мужчина промолчал. По крайней мере, он знал свое место.

— Это написал Еврипид в драме, которую я очень люблю. Но от любого пророка всегда ожидают большего, ты не согласен?

Он сомневался, что Глуций ответит. Тот смотрел на царя безумными от ужаса глазами.

У него имелись все основания трепетать от страха. Вчера, во время дождя, с помощью лошадей склонили к земле стволы двух невысоких пальм, укрепили их кроны, а теперь лекарь, привязанный за руки веревками к стволам, распятый, находился между ними. Один удар ножом по веревке — и деревья, разогнувшись, разорвут его пополам.

И Александр подходил к нему с мечом.

— Излечить его был твой долг, — проговорил Александр сквозь сжатые зубы. — Почему ты не спас его?

Лекарь корчился и клацал зубами от страха.

— Я пытался…

— Как? Ты не дал ему снадобье!

Глуций в ужасе затряс головой.

— Несколько дней назад произошел несчастный случай. Большая часть снадобья разбилась, была пролита, погибла… Я послал гонца за новым запасом, но он опоздал… Приехал уже после смерти Гефестиона.

— Разве я не приказывал тебе всегда иметь достаточный запас снадобья?

— Я так и делал, мой царь! Это неожиданная, трагическая случайность!

Он начал всхлипывать.

Александра это не тронуло.

— Ты обещал мне, что такого, как в прошлый раз, больше не будет.

А раньше, два года назад, они оба — Александр и Гефестион — подхватили лихорадку. Запас лекарств тогда тоже оказался утрачен, но новая их партия поспела вовремя, и они были излечены.

От страха по лицу Глуция потоками стекал пот, выпученные глаза молили о пощаде. Но Александр видел только одно: мертвые глаза своего друга. Детьми они были учениками Аристотеля. Александр наследник царя, Гефестион — сын воина. Они обожали Гомера и его «Илиаду», играли в их героев. Гефестион был Патроклом у Александра, естественно, являвшегося Ахиллесом. Оба избалованные, беззаботные, привыкшие к власти и не блещущие особым умом. Гефестион для Александра всегда был чудом. Теперь его не стало.

— Почему ты позволил ему умереть?

Александр говорил так тихо, что его не слышал никто, кроме Глуция. Он позволил своим телохранителям расположиться вокруг, но в отдалении. Чтобы они только могли наблюдать за происходящим. Первые воины-греки, с которыми он покорял Азию, либо погибли, либо удалились от дел. Теперь большую часть его армии составляли персы, которые согласились пойти к нему на службу только после того, как он завоевал их страну. Они были хорошими воинами. Все до одного.

— Ты мой лекарь, — зловеще прошептал он. — Ты держишь в руках мою жизнь. В твоих же руках находились жизни тех, кто мне дорог, и ты подвел меня. — Самообладание изменило Александру, и он вновь едва удержал слезы. — Из-за какой-то «нелепой случайности», как ты это называешь.

Александр положил лезвие меча на веревку, которой были стянуты пальмы.

— Царь! Пощади! Умоляю! В этом не было моей вины!

Александр посмотрел на мужчину.

— Не было твоей вины? — Его горечь немедленно превратилась в ярость. — Как только твой язык осмеливается произносить такое? — Он поднял меч. — Твой долг заключался в том, чтобы спасти его!

— Царь мой! Я тебе нужен! Я единственный, кто знает о жидкости! Если она понадобится, кому ты отдашь ее?

Лекарь говорил торопливо, выкраивая каждую секунду.

— Можно научить других. Но на обучение, приобретения знаний потребуется много времени!

— Для Гефестиона твое знание оказалось бесполезным. Несмотря на все твои великие познания, его больше нет. — Слова давались ему с трудом. Наконец он собрал все свое мужество и произнес: — Он умер.

Время клонилось к закату. Нынче ночью в Экбатане должен состояться праздник Диониса с атлетическими соревнованиями и музыкальными представлениями трех тысяч недавно доставленных в Грецию артистов — специально чтобы развлекать войско Александра. Пьянство и гульба должны были продолжаться несколько недель, но все кончилось, когда заболел Гефестион.

— Я убеждал его не принимать пищу, — простонал Глуций, — но он не прислушался. Пока меня не было, он съел вареного петуха и напился допьяна! Но ведь я же предупреждал его!

— А где был ты в это время? — Александр не ждал ответа на свой вопрос, он уже знал его. — В театре! Смотрел представление! А мой Гефестион тем временем умирал!

Но и сам Александр в тот момент находился на стадионе, наблюдая скачки на колесницах, и мысль об этом только усиливала его ярость. На самого себя в том числе.

— Лихорадка, государь! Мне хорошо известна эта болезнь: она протекает быстро и очень тяжело. Во время нее нельзя принимать пищу. Никакой еды! Мы знали об этом еще по прошлому разу. Воздержание помогло бы ему дотянуть до того момента, когда прибыл груз лекарств.

— Ты должен был быть там! — проревел Александр так громко, что этот крик услышали стоявшие в отдалении солдаты. Поняв это, он заставил себя успокоиться и почти шепотом проговорил: — Лекарства должны были быть у тебя всегда под рукой!

Александр заметил, что его воины заволновались, и понял, что должен взять себя в руки. Чему учил Аристотель? «Царь говорит своими поступками!» Именно по этой причине он отступил от всех существующих традиций и велел забальзамировать тело Гефестиона. Подобно тому, как поступил Ахилл в знак скорби по своему Патроклу в «Илиаде» Гомера, Александр приказал своим воинам обрезать хвосты и гривы коней. Он запретил игру на любых музыкальных инструментах и послал гонца к жрецу Амона за советом относительно того, как лучше увековечить своего возлюбленного. Стремясь облегчить душевную боль, Александр в скором времени и со всей своей мощью обрушился на коссеев, предав огню и мечу весь народ — это была его дань растворяющемуся во времени и небытии образу его любимого Гефестиона.

Им часто двигала ярость.

И сейчас тоже.

Александр взмахнул в воздухе мечом и остановил его прямо возле бородатого лица лекаря.

— Лихорадка вновь овладела мною, — зловеще прошептал он.

— Тогда, владыка, я понадоблюсь тебе! Я смогу помочь!

— Так, как ты помог Гефестиону?

Сцены трехдневной давности до сих пор стояли перед его глазами: грандиозный погребальный костер Гефестиона высотой с пятиэтажное здание и с длиной стороны в фарлонг,[1] украшенный позолоченными орлами, носами кораблей, львами, быками и кентаврами. На погребение съехались посланцы со всего Средиземноморья.

И все из-за бездарности этого человека!

Он занес меч над головой своего лекаря.

— Мне больше не понадобится твоя помощь.

— Нет, государь! Заклинаю тебя! — закричал лекарь.

Александр резкими ударами стал рубить тугие канаты, удерживающие стволы пальм. В каждый удар он, казалось, вкладывал обуревающую его ярость. Когда канаты лопнули, обе пальмы распрямились, взлетев к небу с треском, напоминающим хруст костей. Одна — влево, другая — вправо. А между ними был привязан Глуциус.

Несчастный издал лишь один резкий вскрик, затем его тело на секунду остановило разлет деревьев, а потом руки вылетели из плеч, а из разорванной надвое груди хлынули потоки крови.

С ветвей пальм стекала кровь, словно после небывалого кровавого дождя, но они вновь вернулись в прежнее положение, и это, похоже, было для них важнее всего.

Мертвое тело Глуция шлепнулось на грязную, мокрую землю, его оторванные руки и часть грудной клетки остались висеть на ветвях пальм. Никто из солдат не произнес ни слова.

Александр повернулся к своим воинам и издал клич:

— Алалалалай!

Воины ответили тем же; их крики разнеслись над влажной от дождя землей и отразились эхом от крепостных стен Вавилона. Люди, смотрящие вниз со стен, тоже кричали. Александр дождался, когда шум уляжется, а потом крикнул:

— Никогда не забывайте его!

Он знал, что они будут гадать, кого он имеет в виду — Гефестиона или несчастного лекаря, казненного сейчас на их глазах за то, что разочаровал своего царя. Но это не имело значения.

Уже не имело.

Воткнув меч в мокрую землю, Александр вернулся к своему коню. Он сказал лекарю правду: лихорадка и впрямь снова овладела им. И он был рад этому.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Копенгаген, Дания

Суббота, 18 апреля

23.55

Коттон Малоун очнулся от запаха — острого, едкого, с примесью серы. И чего-то еще — сладкого и тошнотворного. Как смерть.

Малоун открыл глаза.

Он лежал плашмя на липком деревянном полу с руками, вытянутыми над головой.

Что же произошло?

Он пришел на апрельское собрание Датского общества торговцев антикварными книгами, в здании, располагавшемся всего в нескольких кварталах от его собственного книжного магазина, рядом с веселым парком Тиволи. Ему нравились сборища книготорговцев, и сегодняшнее не было исключением. Все было как обычно: несколько пропущенных стаканчиков, болтовня с друзьями и много-много разговоров о книгах. На завтрашнее утро он договорился встретиться с Кассиопеей Витт. Ее вчерашний звонок с просьбой о встрече удивил Малоуна. Они не виделись с Рождества, когда она на несколько дней приезжала в Копенгаген.

После собрания Малоун возвращался домой на велосипеде, с удовольствием вдыхая ночной весенний воздух, а затем решил осмотреть место, в котором Кассиопея назначила ему свидание — Музей греко-римской культуры. Привычка загодя осматривать то место, куда ему предстоит отправиться, выработалась у Малоуна давно благодаря его прежней профессии. Поскольку Кассиопея никогда и ничего не делала просто так, ему подумалось, что небольшая предварительная рекогносцировка не помешает.

Он нашел нужный дом, выходящий фасадом на канал Фредериксхолмс, и заметил, что дверь в темное здание полуоткрыта. Странно! Вообще-то по ночам двери музеев принято запирать и ставить на сигнализацию. Он слез с велосипеда, прислонил его к стене. Самым разумным в данной ситуации было закрыть дверь и по возвращении домой позвонить в полицию, однако последним, что помнил Малоун, было то, как он взялся за дверную ручку.

Теперь он внутри музея.

Оглядевшись, Малоун увидел, что находится в просторном помещении, выдержанном в типично датском стиле: прилизанная смесь стали, дерева, стекла и алюминия.

Как-то раз Малоун уже посещал этот музей, и местная коллекция греческих и римских экспонатов совершенно не впечатлила его. Всего лишь один из сотни, если не больше, разбросанных по Копенгагену частных музейчиков, собрания которых были столь же эклектичны, как население этого города.

Он оперся о стеклянный выставочный шкаф, и его руки вновь ощутили липкую слизь, издающую все тот же тошнотворный запах. Ею были вымазаны его рубашка, брюки, волосы, лицо, руки. Чем бы это ни было, оно покрывало его с головы до ног.

Малоун доковылял до входной двери и подергал за ручку. Заперто. Без ключа не отпереть.

Он снова осмотрел помещение. От пола до потолка было тридцать футов, деревянная лестница с хромированными поручнями вела на второй этаж, который терялся в темноте. Малоун нащупал на стене электрический выключатель и пощелкал им. Ничего. Нашел на столе телефон и снял трубку, но в ней царила гробовая тишина.

Внезапно в темноте послышались какие-то странные звуки — щелчки и гудение, как будто где-то поблизости работал некий механизм. Они раздавались со второго этажа.

Опыт работы агента министерства юстиции приучил Малоуна к осторожности, но в то же время развил в нем инстинкт, требующий исследовать все непонятное. Поэтому он бесшумно стал подниматься по лестнице. Ее поручни были влажными, как и покрытые ламинатом ступени.

Пятнадцать шагов вверх по лестнице — и он оказался на втором этаже, уставленном, как и первый, стеклянными ящиками с неразличимыми сейчас экспонатами. Мраморные плиты с барельефами и бронзовые бюсты на пьедесталах во тьме казались призраками. Внезапно примерно в двадцати футах от себя он заметил какое-то движение. По полу катилось нечто двух футов в ширину, серое, с округлыми боками. Оно напоминало автоматическую газонокосилку, которую Малоун как-то видел в рекламе. Когда на пути «газонокосилки» оказывалось препятствие — стеклянный шкаф или статуя, — она останавливалась, давала задний ход и катилась в другом направлении. В верхней ее части находилось маленькое сопло, из которого через каждые несколько секунд в разные стороны вырывалась струя распыленной жидкости.

Малоун подошел ближе.

Движение прекратилось. Словно почувствовав присутствие постороннего, сопло машинки развернулось в его сторону и прыснуло облачком вонючей гадости ему на брюки.

Что же это за диковинный прибор?

Словно потеряв интерес к пришельцу, машинка покатилась дальше, в темноту, продолжая опрыскивать все вокруг своим отвратительно пахнущим содержимым. Малоун перегнулся через перила лестницы, посмотрел вниз — и увидел на полу первого этажа рядом с очередным стеклянным шкафом еще одно такое же устройство.

Все это не предвещало ничего хорошего. Нужно было выбираться отсюда. От зловония Малоуна уже начинало выворачивать.

Машинка перестала гудеть, и он услышал новый звук.

Два года назад, еще до того, как он развелся с женой, уволился с государственной службы и неожиданно для всех переехал в Копенгаген, Малоун жил в Атланте, и однажды потратил несколько сотен долларов, чтобы купить гриль из нержавеющей стали. На гриле была красная кнопка электроподжига. Если нажать на нее, раздавался характерный треск и вспыхивал газ.

Точно такой же треск Малоун слышал сейчас.

Промелькнули искры, и пол вспыхнул — сначала желтым, как солнце, затем оранжевым и наконец голубым огнем, который принялся пожирать деревянный пол. Языки пламени одновременно набросились на стены. На Малоуна дохнуло жаром, и он поднял руку, чтобы прикрыть лицо. Пламя перекинулось на стены, и через считанные секунды весь второй этаж был объят пламенем.

Ожили укрепленные на потолке противопожарные разбрызгиватели.

Малоун спустился до половины лестницы и ждал, пока огонь будет потушен. Но тут он заметил странную вещь: от воды пламя только усиливалось.

Машинка, ставшая причиной катастрофы, внезапно разрушилась, из нее вырвались огненные шары и полетели во все стороны, словно волны в поисках берега. Один такой шар взметнулся к потолку и вспыхнул еще ярче, попав в струи воды. Жар раскалил воздух, тот стал густым, но не от дыма, а из-за какой-то химической дряни, от которой у Малоуна кружилась голова.

Он кинулся вниз по лестнице, перескакивая разом через две ступеньки. Еще один огненный смерч пронесся по второму этажу, затем еще и еще. Послышался звон лопнувшего стекла, что-то стало падать на пол.

Малоун метнулся к выходу.

Ожила вторая штуковина, дожидавшаяся своего часа на первом этаже, и, загудев, двинулась между стеклянными шкафами. И в без того отравленный воздух брызнули новые струи зловонного вещества.

Малоун думал только об одном: как вырваться наружу, но дверь открывалась вовнутрь. Железная рама, толстое дерево… Выбить ее не было никакой возможности.

Он наблюдал за тем, как огонь бежит вниз по лестнице, пожирая ступеньку за ступенькой. Словно сам дьявол спускался на первый этаж, чтобы поприветствовать его. Даже хром на перилах, будто от ужаса, чернел и корчился.

Из-за химического тумана и нехватки кислорода дышать становилось все труднее. Кто-нибудь из соседей непременно вызовет пожарных, но ему это уже не поможет. Если хоть одна искра попадет на его пропитанную горючим веществом одежду…

Огонь полыхал уже в десяти футах от пола первого этажа.

2

Венеция, Италия

Воскресенье, 19 апреля

12.15

Энрико Винченти посмотрел на обвиняемого и спросил:

— Имеете ли что-нибудь сказать Совету?

У мужчины из Флоренции этот вопрос вызвал лишь презрительную усмешку.

— А не пойти ли вам всем вместе с вашей Лигой в задницу?

— Вы, похоже, полагаете, что нас можно не воспринимать всерьез? — с неподдельным любопытством в голосе спросил Винченти.

— Послушай, жирняй, у меня хватает друзей, — с гордостью ответил флорентиец, — точнее, их много.

— Ваши друзья нас не волнуют, а вот ваше предательство — совсем другое дело.

Одежда флорентийца соответствовала торжественности случая: дорогой костюм от Занетти, рубашка от Шарве, галстук от Прада и непременные ботинки от Гуччи. Винченти мысленно прикинул стоимость этих вещей и решил, что наряд флорентийца стоит больше, чем обычный человек способен заработать за целый год.

— Вот что вам скажу, — заговорил флорентиец. — Сейчас я уйду, и мы забудем обо всем этом… как бы вы это ни называли, а ваши люди могут разойтись и вернуться к своим делам.

Ни один из тех девятерых, что сидели рядом с Винченти, не произнес ни слова. Винченти предупреждал их о том, что этот человек будет вести себя нагло и высокомерно. Флорентийца наняли для выполнения разового задания в Центральной Азии — работы, которую Совет рассматривал как крайне важную. Увы, наемник ловко извратил суть полученного задания — таким образом, чтобы оно помогло ему набить карманы. К счастью, обман был вовремя разоблачен и приняты необходимые контрмеры.

— Вы на самом деле считаете, что ваши компаньоны вступятся за вас? — спросил Винченти.

— Неужели ты так наивен, толстяк? Ведь именно они велели мне провернуть это дело.

Винченти снова пропустил грубое упоминание о своих габаритах и произнес:

— Они утверждают совсем иное.

Эти компаньоны представляли собой международный преступный синдикат, услугами которого Совет неоднократно пользовался. Флорентиец был наемником со стороны, и Совет сознательно закрыл глаза на обман со стороны синдиката, решив прижать к ногтю лжеца, стоявшего сейчас перед ними. Это поможет поставить на место и синдикат. Уже помогло. Синдикат вернул солидный задаток, переведенный Советом за выполнение задания. В отличие от флорентийца эти люди прекрасно отдавали себе отчет в том, с кем имеют дело.

— Что вам о нас известно?

Итальянец передернул плечами.

— Кучка богатеев, которым нравится играть в разные игры.

Его бравада забавляла Винченти. Позади флорентийца стояли четверо вооруженных мужчин, и именно поэтому неблагодарный чувствовал себя в безопасности. Присутствие телохранителей он выставил в качестве условия своего появления на Совете.

— Семьсот лет назад, — заговорил Винченти, — за жизнью Венеции надзирал Совет десяти. В него входили люди, достаточно пожилые для того, чтобы не поддаться страсти или искушениям, а в их обязанности входило обеспечивать безопасность общества и сокрушать политическую оппозицию. Именно этим они и занимались. Веками. Они тайно собирали улики, выносили приговоры, приводили в исполнение казни, и все это — именем Венецианской республики.

— Я не желаю выслушивать урок истории.

Винченти сложил руки на коленях.

— И напрасно.

— Этот мавзолей действует на меня угнетающе. Он принадлежит тебе?

Действительно, вилла была лишена очарования дома, который некогда был родовым поместьем, но под его кровом бывали цари, императоры, эрцгерцоги и другие коронованные особы. Одну из спален когда-то занимал даже Наполеон. Поэтому Винченти с гордостью ответил:

— Он принадлежит нам.

— В таком случае вам необходимо пригласить декоратора. Ну что, мы закончили?

— Я хочу довести до конца свой рассказ.

Итальянец нетерпеливо взмахнул рукой.

— Тогда заканчивай поскорее! Я хочу спать.

— Мы тоже являемся Советом десяти. Как и наши предшественники, мы поручаем приводить в исполнение наши решения инквизиторам. — Он взмахнул рукой, и из темной глубины зала выступили три мужские фигуры. — Как и в прошлом, наша власть — абсолютна.

— Вы не правительство.

— Нет, мы нечто совершенно иное.

Все сказанное, казалось, не произвело на флорентийца никакого впечатления.

— Я пришел сюда посреди ночи не из уважения к вам, а лишь потому, что это мне приказали сделать мои компаньоны. И привел с собой этих четверых, чтобы они защищали меня. Так что вашим инквизиторам будет непросто что-либо предпринять.

Винченти встал с кресла.

— Полагаю, необходимо кое-что прояснить. Вы были наняты, чтобы выполнить определенное задание, но решили изменить его ради удовлетворения собственных нужд.

— Если только вы не хотите провести в этом склепе остаток ночи, я еще раз предлагаю забыть обо всем, что было.

У Винченти кончалось терпение. Ему искренне не нравилась эта часть его официальных обязанностей. Он сделал знак — и четверо мужчин, пришедших с флорентийцем, схватили идиота. Надменность на его лице сменилась изумлением.

Один из мужчин разоружил его, а трое остальных держали. Подошел инквизитор и широкой липкой лентой скрутил за спиной руки бьющегося, как птица в силках, обвиняемого, а затем проделал то же самое с его коленями и лодыжками. Наконец той же лентой инквизитор залепил ему рот. Трое державших его мужчин отпустили свою жертву, и крупное тело флорентийца грузно шмякнулось на ковер.

— Совет признает вас виновным в измене по отношению к нашей Лиге, — проговорил Винченти.

Он подал новый знак. Распахнулись двойные двери, и в зал вкатили прямоугольный гроб из лакированного дерева. Его крышка была открыта. Глаза флорентийца округлились от ужаса. Он понял, какая участь его ждет.

Винченти подошел ближе.

— Пятьсот лет назад государственных изменников запирали в расположенных над Дворцом дожей обитых свинцом камерах, где летом стояла невыносимая жара, а зимой — ледяная стужа. Эти камеры назывались «гробами». — Говоривший сделал паузу, чтобы смысл его слов дошел до сознания осужденного. — Жуткое место. Большинство попадавших туда умирали мучительной смертью. Вы взяли наши деньги и с их помощью попытались получить для себя еще большие барыши. — Винченти осуждающе покачал головой. — Это непозволительно. И кстати, ваши компаньоны решили, что ваша жизнь станет той ценой, которую они заплатят за мир с нами.

Флорентиец с новой силой забился в своих путах, пытаясь что-то сказать, но, поскольку рот был залеплен лентой, лишь невнятное мычание вырывалось из его горла.

Один из инквизиторов вывел четверых мужчин, пришедших с флорентийцем, из зала, двое других инквизиторов подняли извивающееся тело с пола и уложили его в гроб.

Винченти заглянул в гроб и прочитал в глазах несчастного то, что тот хотел прокричать: да, он предал Совет, но ведь он всего лишь выполнил то, что приказал ему сам Винченти! Именно Винченти велел ему изменить задание, и флорентиец явился перед очи Совета только потому, что Винченти в частном порядке заверил его, что волноваться не о чем. Дескать, никаких проблем, чистая формальность. Проблема будет решена меньше чем за час.

— Жирняй, говорите? — переспросил Винченти. — Arrivederci.

И он захлопнул свинцовую крышку гроба.

3

Копенгаген

Малоун увидел, как огонь, спускавшийся к первому этажу, остановился, преодолев три четверти лестницы, и больше не двигался. Он стоял перед одним из окон и искал глазами что-нибудь, чем можно было бы разбить толстое стекло. Стулья, которые Малоун заметил, стояли слишком близко к огню. А тем временем вторая машинка продолжала колесить по залу, разбрызгивая горючую смесь. Малоун боялся двинуться с места. Можно было, конечно, избавиться от одежды, но его волосы и кожа тоже были покрыты той же смесью.

В стекло трижды стукнули.

Малоун резко развернулся и всего в футе от себя увидел знакомое лицо того, кто смотрел на него снаружи.

Кассиопея Витт.

Но как она здесь оказалась?

Впрочем, удивляться времени не было.

— Мне нужно выбраться отсюда! — крикнул он.

Кассиопея показала в сторону двери.

Малоун сплел пальцы рук, давая понять, что дверь заперта.

Тогда женщина сделала ему знак отойти от окна.

Как только он это сделал, из жужжащей штуковины посыпались искры. Малоун метнулся к железной твари и наподдал ей ногой. Когда она, крутясь в воздухе, отлетела в сторону, он заметил под ее брюхом колесики и какие-то механические приспособления.

Сзади послышался хлопок, потом второй, и он понял, что делает Кассиопея. Стреляет в окно. А затем Малоун увидел то, чего не заметил раньше. На стеклянных музейных шкафах лежали пластиковые баллоны, наполненные прозрачной жидкостью.

Стекло треснуло. Медлить дальше было нельзя. Очертя голову Малоун кинулся почти в самый огонь, схватил один из запримеченных им стульев и с силой швырнул его в поврежденное окно. Стекло брызнуло снопом осколков, и стул вылетел на улицу.

Механический поджигатель, словно придя в себя после пинка, выплюнул сноп искр. В центре зала, где находилась машинка, вспыхнуло голубое пламя и стало разбегаться во все стороны, включая и то место, где стоял Малоун. Он вскочил на подоконник и спрыгнул вниз, удачно приземлившись на ноги. Кассиопея стояла в трех футах от него.

Еще когда стекло разбилось, Малоун ощутил, как изменилось давление в зале. Он мало что знал о пожарах, но ему было известно, что сейчас огонь получил мощную подпитку в виде свежего кислорода, поступавшего с улицы. Да и изменение давления сыграло свою роль. Огнеборцы называют это «объемное развитие пожара».

А еще эти пластиковые баллоны на стеклянных шкафах… Малоун знал, что за жидкость в них содержится.

Он схватил Кассиопею за руку и потащил ее через дорогу.

— Что ты делаешь? — недоуменно спросила она.

— Пора поплавать.

Они перескочили через кирпичный парапет набережной в тот самый момент, когда из музея вырвался огромный огненный шар.

4

Самарканд

Центрально-Азиатская Федерация

5.45

Верховный министр Ирина Зовастина погладила коня и приготовилась к игре. Она любила эти игры — в предрассветный час, в трепещущем свете раннего утра, на поросшем травой поле, влажном от росы. А еще она любила знаменитых чистокровных жеребцов из Ферганы, которых оценили по достоинству свыше тысячелетия назад и продавали китайцам в обмен на шелк. В ее конюшнях насчитывалось более сотни таких коней — как для собственного удовольствия, так и для политических нужд.

— Другие всадники готовы? — спросила она конюшего.

— Да, министр. Они ожидают вас на поле.

На ней были высокие кожаные ботинки и подбитая ватином кожаная куртка поверх длинного чапана. Светло-серебристые волосы женщины прикрывала шапка, сшитая из шкуры волка. Она сама убила зверя — и очень этим гордилась.

Зовастина вскочила на коня.

Они в паре с этим животным уже много раз побеждали в бускаши. В эту древнюю игру когда-то играл степной народ, живший и умиравший в седле. Бускаши увлекался сам Чингисхан. В те времена женщинам не разрешали даже наблюдать за игрой, не говоря уж о том, чтобы принимать в ней участие.

Она изменила эту традицию.

Длинноногий конь с широкой спиной напрягся — и женщина погладила его по шее.

— Терпение, Буцефал.

Она назвала животного в честь коня, который носил Александра Великого по Азии из битвы в битву. Но лошади бускаши были особенными. Прежде чем конь мог принять участие в первом состязании, его годами тренировали, чтобы приучить к хаосу, царящему во время игры. Помимо овса и ячменя в его рацион включали яйца и масло. Со временем, когда животное набирало вес, его в полной сбруе и под седлом неделями заставляли стоять под солнцем, и вовсе не для того, чтобы сбросить несколько лишних килограммов, а чтобы научить терпению. Следующим этапом было обучение скакать галопом. Агрессия со стороны лошади только поощрялась, но — непременно контролируемая, чтобы наездник и конь стали командой.

— Вы готовы? — осведомился конюший.

Это был таджик, рожденный в горах на востоке, он служил здесь уже почти десять лет. Только ему она разрешала готовить себя и своего коня к игре.

Она похлопала себя по груди.

— Полагаю, я достойно защищена.

Отороченная мехом кожаная куртка и кожаные штаны сидели на ней как влитые. В ней было мало женственного. Коренастое тело, мускулистые руки и ноги стали крепкими от ежедневных физических упражнений и жесткой диеты. Плоское широкое лицо и глубоко посаженные карие глаза намекали на принадлежность к монголоидной расе. Этими чертами она была обязана матери, чья родословная уходила корнями на Дальний Север. Годы самодисциплины приучили Ирину внимательно слушать и мало говорить. Все ее существо так и излучало энергию.

Многие утверждали, что азиатская федерация невозможна, но она доказала обратное. Казахстана, Узбекистана, Киргизии, Каракалпакии, Таджикистана и Туркмении больше не существовало. Пятнадцать лет назад, после недолгого опыта независимости, эти бывшие советские республики объединились в Центрально-Азиатскую Федерацию. Девять с половиной миллионов квадратных километров площади, шестьдесят миллионов человек — огромная территория, которая могла поспорить с Северной Америкой в размерах, протяженности границ и ресурсах. То, что некогда было ее заветной мечтой, теперь превратилось в реальность.

— Будьте осторожны, министр. Они приложат все усилия, чтобы одержать над вами верх.

— Тогда им придется очень постараться, — улыбнулась она.

Они говорили по-русски, хотя государственными языками Федерации сегодня являлись и дари, и казахский, и таджикский, и туркменский, и киргизский языки. Однако — в качестве уступки многочисленным славянам и ради удобства — языком межнационального общения продолжал оставаться русский.

Двери конюшни распахнулись, и взгляду женщины предстало плоское поле, протянувшееся примерно на километр. В центре его, собравшись вокруг неглубокой ямки, гарцевали двадцать три всадника. В яме лежал боз — выпотрошенная туша козла без головы и ног, выдержанная сутки в холодной воде. Это было необходимо для придания ей достаточной крепости в преддверии того, что должно было произойти сейчас.

На каждом из концов вытянутого поля возвышался голый шест.

Другие наездники скакали по полю. Чопены, игроки, как и она, готовые к игре.

Служитель протянул ей хлыст. Сотни лет назад в игре использовались кожаные плетки-семихвостки с привязанными к концам свинцовыми шариками. Сегодня этот инструмент стал более гуманным, но по-прежнему применялся не только для того, чтобы погонять лошадь, но и чтобы атаковать соперников по игре. У хлыста Ирины была изумительно красивая рукоять слоновой кости.

Она поудобнее устроилась в седле.

Солнце только что поднялось из-за леса на востоке.

Ее дворец когда-то был резиденцией ханов, правивших этими землями до конца девятнадцатого века, когда сюда вторглись русские. Тридцать комнат, богато обставленных узбекской мебелью и наполненных восточным фарфором и керамикой. В том помещении, которое теперь являлось конюшней, когда-то располагался гарем. Благодарение богам, те времена ушли в прошлое.

Зовастина сделала глубокий вдох, ощутив сладкий запах занимающегося нового дня.

— Доброй вам игры, — пожелал конюший.

Она поблагодарила его кивком головы и приготовилась выехать на поле. Но при этом ей не давала покоя одна мысль: что происходит в Дании?

5

Копенгаген

Виктор Томас стоял в тени на противоположной стороне канала и наблюдал за тем, как горит греко-римский музей. Он повернулся к своему напарнику, но ничего не сказал, поскольку все было ясно и без слов.

У них возникли проблемы.

На непрошеного гостя напал Рафаэль, он же втащил бесчувственное тело внутрь музея. Каким-то образом после их тайного проникновения в музей входная дверь осталась открытой, и с лестницы, ведущей на второй этаж, он заметил тень, приближающуюся к крыльцу. Рафаэль, работавший на первом этаже, отреагировал мгновенно, прижавшись к стене прямо у входа. Конечно, ему следовало бы подождать и выяснить, каковы намерения незнакомца, но вместо этого Рафаэль попросту тюкнул мужика какой-то статуэткой в висок.

— Женщина, — проговорил Рафаэль. — Она ждала снаружи и была вооружена. Это не к добру.

Виктор согласился. Женщина с длинными черными волосами была одета в обтягивающий костюм. Когда в помещении музея начался пожар, она вышла из аллеи и стояла у канала, а после того, как мужчина подошел к окну, достала пистолет и расстреляла оконное стекло.

Мужчина тоже представлял собой проблему.

Светловолосый, высокий, мускулистый, он выбил растрескавшееся от выстрелов стекло стулом, а затем выпрыгнул из окна с такой легкостью, будто практиковался в этом занятии чуть ли не ежедневно. Вслед за этим он немедленно схватил женщину за руку, оттащил ее от музея, и они оба прыгнули в канал.

Уже через несколько минут прикатили пожарные, вытащили этих двоих из воды и завернули в одеяла.

«Черепашки» выполнили свою работу на славу. Так их назвал Рафаэль, поскольку они действительно во многом напоминали черепах. К счастью, теперь от них не осталось и следа. Каждая была сделана из горючих материалов, которые вызванный ими же огонь пожирал без остатка. Безусловно, любая экспертиза без труда установит, что причиной возгорания стал поджог, но определить, кем и как он был осуществлен, будет невозможно.

За исключением теперешнего случая. И все из-за того, что этот мужчина уцелел.

— Он сможет вызвать неприятности? — спросил Рафаэль.

Виктор продолжал наблюдать затем, как пожарные борются с огнем. Мужчина и женщина, закутавшись в одеяла, сидели на кирпичном парапете.

Судя по всему, они знакомы — и это беспокоило Виктора еще больше. Поэтому он ответил Рафаэлю коротко, но с непоколебимой уверенностью:

— Без сомнения.

Малоун пытался собраться с мыслями. Рядом с ним, закутавшись в одеяло, съежилась Кассиопея. От музея остались одни внешние стены, внутри выгорело все. Старое здание сгорело быстро. Пожарные продолжали заливать остатки пламени, стараясь не допустить его распространения. К счастью, на соседние дома огонь не перекинулся.

Ночной воздух наполнился запахом гари и еще одним — горьковато-сладким, тем самым, который Малоун вдыхал, будучи заточен внутри музея. К небу поднимались клубы дыма, затягивая грязной пеленой яркие звезды. К ним вперевалку — уже во второй раз — подошел грузный мужчина в грязно-желтой пожарной форме. Начальник экипажа. Полицейский уже снял показания с Малоуна и Кассиопеи.

— Вы рассказывали про какие-то диковинные машинки, распылявшие горючую смесь. От нашей воды горение только усиливалось.

— Как же вам удалось обуздать огонь? — спросил Малоун.

— Когда наши цистерны опустели, мы опустили рукава прямо в канал и стали качать воду оттуда. Это помогло.

— Соленая вода?

Все каналы Копенгагена соединяются с морем.

Пожарный кивнул.

— В здании что-нибудь нашли? — поинтересовался Малоун.

— Никаких маленьких машинок, о которых вы рассказывали полиции. Но внутри была такая температура, что плавились даже мраморные статуи. — Пожарный провел ладонью по мокрым волосам. — Очень мощное топливо. Нам понадобится ваша одежда для анализа. Возможно, удастся определить его состав.

— А возможно, и нет. Я ведь выкупался в канале.

— Верно подмечено. — Пожарный покачал головой. — Экспертов по расследованию поджогов это вряд ли порадует.

С этими словами толстяк пошел прочь.

Малоун повернулся к Кассиопее и приступил к допросу.

— Не соблаговолишь ли объяснить мне, что происходит?

— Ты должен был приехать сюда только завтра утром.

— Это не ответ на мой вопрос.

Пряди мокрых черных волос падали ей на плечи и обрамляли ее красивое лицо. Испанская мусульманка, она жила на юге Франции. Богатая, умная, отчаянная женщина, инженер и историк по профессии. Она сказала Малоуну, что приехала в Копенгаген вчера, и за этим приездом наверняка стояло что-то важное. Кроме того, она приехала с оружием, одетая словно для драки — в темные кожаные брюки и тугую кожаную куртку. Малоун размышлял о том, не станет ли эта женщина для него источником новых неприятностей.

— Ты должен радоваться тому, что я оказалась здесь и спасла тебе жизнь.

Малоун не мог понять, то ли она говорит всерьез, то ли подтрунивает над ним.

— Откуда ты узнала, что мою шкуру надо спасать?

— Это долгая история, Коттон.

— Мне торопиться некуда. Я в отставке.

— А я — нет.

Он услышал в ее голосе горькие нотки и испытал странное чувство.

— Ты знала о том, что это здание собираются сжечь?

Кассиопея не смотрела на него, уставившись затуманившимся взглядом на другой берег канала.

— Я сама хотела, чтобы оно сгорело.

— Не потрудишься объяснить почему?

Она сидела молча, погруженная в свои мысли, а затем заговорила:

— Я приехала сюда первой. Видела, как двое мужчин забрались в музей, а потом оглушили тебя и затащили внутрь. Мне нужно было последовать за ними, но я не могла… — Она сделала паузу. — Из-за тебя.

— Кто они такое?

— Те самые, которые оставили эти машинки.

Кассиопея слышала, как Малоун рассказывал полицейскому о том, что произошло с ним в музее, но он постоянно каким-то шестым чувством ощущал, что ей все это уже известно.

— Может, перестанешь играть в кошки-мышки и расскажешь мне все, что знаешь? Что бы ты там ни задумала, но меня из-за этого едва не сожгли заживо.

— Нечего по ночам лазить в открытые двери.

— От старых привычек трудно избавиться. Так что же происходит?

— Ты видел пламя. Ты чувствовал жар. Они не показались тебе странными?

Малоун вспомнил, как огонь спускался по лестнице, а потом остановился и уже не двигался дальше, словно ожидая приглашения.

— Можно сказать и так.

— В седьмом веке, когда флотилии арабов атаковали Константинополь, они, казалось бы, могли с легкостью покорить город. Они были лучше вооружены, имели преимущество в живой силе. Но византийцы преподнесли им сюрприз. Они называли это «жидкий огонь». Забросав этой штукой корабли арабов, они полностью уничтожили их флот. — Кассиопея по-прежнему не смотрела на Малоуна. — В разных формах это оружие существовало до начала Крестовых походов и со временем получило название «греческий огонь». Его состав и способ изготовления хранился в таком строгом секрете, что передавался от императора к императору. Формула настолько тщательно охранялась, что с падением империи исчезла и она. — Кассиопея глубоко дышала и продолжала кутаться в одеяло. — Теперь ее нашли.

— Ты хочешь сказать, что я час назад наблюдал «греческий огонь»?

— Немного видоизмененный. Эта его разновидность ненавидит соленую воду.

— Но почему ты не сказала об этом пожарникам сразу же, как они приехали?

— Мне не хочется лишний раз отвечать на вопросы.

Однако Малоун не отступал.

— Зачем было позволять этому музею сгореть дотла? Только потому, что там нет никаких ценных экспонатов?

Малоун посмотрел на почерневшие стены пожарища и скелет собственного велосипеда, валяющийся рядом. Кассиопея по-прежнему избегала его взгляда, и Малоун чувствовал: она недоговаривает. Ни разу за все время их знакомства он не заметил в этой женщине признаков страха, нервозности или уныния. Она всегда была сильной, энергичной, организованной и умной. Но сейчас Кассиопея выглядела по-настоящему подавленной.

В дальнем конце огороженной пожарными улицы показалась машина. Он сразу узнал дорогой английский седан и сгорбленную фигуру, выбравшуюся из нее.

Хенрик Торвальдсен.

Кассиопея встала.

— Он приехал, чтобы поговорить с нами.

— Откуда он мог узнать, что мы находимся здесь?

— Происходит нечто очень важное, Коттон.

6

Венеция

2.30

Винченти был рад тому, что потенциальная катастрофа с флорентийцем была предотвращена. Он совершил ошибку. Времени было в обрез, поэтому приходилось играть в опасную игру, но теперь, похоже, судьба подкинула ему еще один шанс.

— Под контролем ли ситуация в Центральной Азии? — спросил один из членов Совета десяти. — Удалось ли нам нейтрализовать то, что пытался сделать этот дурак?

Все мужчины и женщины собрались в зале заседаний после того, как флорентийца, отчаянно бьющегося в гробу, увезли. К этому моменту выстрел в голову, должно быть, уже прекратил его попытки освободиться.

— Все в порядке, — проговорил Винченти. — Я лично занимался этой проблемой, но верховный министр Зовастина любит театральные эффекты, и, я думаю, она устроит из всего этого настоящее шоу.

— Ей нельзя доверять, — заявил другой член Совета.

Враждебность этого заявления удивила Винченти, ведь Зовастина являлась их союзником. Тем не менее согласился.

— С деспотами всегда проблем не оберешься. — Он встал и подошел к карте, висящей на стене. — Но, несмотря на это, сделать ей удалось чертовски много. Она фактически перекроила карту мира.

— А как ей это удалось? — послышался вопрос. — Уж наверняка не средствами дипломатии.

Винченти была известна официальная версия. После развала Советского Союза и по мере того, как различные «станы» добивались независимости, Центральную Азию раздирали гражданские войны и распри. Так называемое Содружество Независимых Государств, ставшее наследником СССР, существовало только на бумаге. Пышным цветом расцвели коррупция и некомпетентность.

Ирина Зовастина возглавила в регионе реформы, проводившиеся в рамках объявленной Горбачевым кампании перестройки и гласности, став застрельщиком преследования многих продажных чиновников. Со временем, однако, она инициировала изгнание русских, постоянно напоминая коренным жителям о том, что русские захватчики оккупировали их земли и отравили окружающую среду, отчего азиаты умирали тысячами. Наконец она возглавила Ассамблею представителей Казахстана, и благодаря ее усилиям страна была объявлена республикой.

Через год она стала президентом.

Запад всячески поддерживал Зовастину. В регионе, который практически никогда не знал реформ, у нее был имидж реформатора. Затем, пятнадцать лет назад, она ошеломила мир, объявив о создании Центрально-Азиатской Федерации.

Раньше — шесть государств, теперь — одно.

И все же коллега Винченти прав. Никаких чудес, скорее манипуляция. Поэтому он ответил очевидное:

— Она достигла этого с помощью власти.

— И тем, что очень удачливо захватила политический капитал своих политических оппонентов.

— Это всегда было самым надежным путем к власти, — сказал Винченти. — Мы не можем винить ее за это, поскольку сами делаем то же самое. — Он посмотрел еще на одного члена Совета и спросил: — Деньги отправлены?

Казначей кивнул.

— Три миллиарда шестьсот миллионов долларов, размещенные в банках по всему миру. Направляются прямиком в Самарканд. Все деньги чистые.

— Я полагаю, члены нашей организации готовы?

— Новый приток инвестиций начнется немедленно. Большая часть членов организации планирует серьезную экономическую экспансию. В соответствии с нашими указаниями вплоть до сегодняшнего дня они были крайне осторожны.

Время действительно поджимало. Согласно практике, существовавшей со времен первоначального Совета десяти, половина нынешнего его состава вскоре должна была обновиться. В соответствии с правилами Лиги каждые два года менялись пять членов Совета. Полномочия самого Винченти истекали через тридцать дней.

Для него это было одновременно и благом, и бедой.

Шестьсот лет назад Венеция являлась олигархической республикой, управляемой торговцами с помощью сложной политической системы, главной задачей которой было не допустить деспотизма. Основной принцип гласил: никто не должен получить единоличную власть. Обсуждения, принятие решений и действия всегда предпринимались группами людей. Группами, которые через определенные промежутки времени менялись. Но при этом продолжали процветать коррупция и интриги, то там, то здесь плелась паутина заговоров.

Человек всегда найдет путь к своей цели. Нашел и он.

Тридцать дней. Этого больше чем достаточно.

— А что с верховным министром Зовастиной? — спросил один из членов Совета. — Какова будет ее судьба?

— Это, — ответил Винченти, — является особой темой для обсуждения.

7

Самарканд

Центрально-Азиатская Федерация

6.20

Зовастина пришпорила коня. Другие наездники сделали то же самое. С мокрой земли, которую успели размесить копыта, в нее полетела грязь. Она покрепче, обеими руками, ухватилась за узду. До этого момента никто не пытался схватить козлиную тушу.

— А вот теперь давай, Буцефал, — прошептала она в ухо коню. — Покажем им, на что мы способны.

Правила игры были просты: подхватить боз и, держа его в руке, доскакать до конца поля, затем обогнуть шест, вернуться к середине поля и бросить козлиную тушу в «круг справедливости», обозначенный известью на траве. На первый взгляд эта задача казалась простой, однако другим игрокам было позволено делать практически все, что угодно, чтобы отобрать у соперника боз.

Приглашение принять участие в бускаши с Ириной Зовастиной считалось большой честью, и она выбирала участников очень тщательно. Сегодня среди игроков были ее личные охранники и девять гостей: две команды по двенадцать человек в каждой. Среди них — единственная женщина. Она.

Ей это было по душе.

Буцефал, словно почувствовав, чего от него хотят, приблизился к бозу. Другой игрок ударил его по правому боку. Зовастина схватила зажатую в зубах плетку и попыталась хлестнуть противника по лицу. Тот увернулся от удара и продолжал наступать. Пытаясь остановить ее, к нему присоединились еще трое наездников.

Два члена ее команды атаковали троих противников.

Вокруг боза возникла круговерть коней и людей.

Еще до начала игры Зовастина сказала членам своей команды, что хочет первой обогнуть шест, и теперь они делали все, чтобы помочь ей в этом.

Приблизился четвертый участник команды соперников.

Теперь вокруг нее кружили все двадцать четыре игрока, и ей казалось, что кружится весь мир. Один из противников хлестнул Зовастину по груди, но толстая кожаная куртка погасила силу удара. В иных обстоятельствах ударить верховного министра было бы страшным преступлением, но во время бускаши действовали совершенно иные правила. Она не хотела, чтобы другие игроки давали ей послабление.

Один из всадников не удержался в седле и упал на землю. Никто не остановился, чтобы помочь ему. Не позволяли правила.

Сломанные ребра, порезы, синяки были непременными спутниками этой игры. Более того, за последние два года на этом поле погибли пять человек. Смерть также сопровождала бускаши. Даже уголовный кодекс Федерации освобождал от ответственности за убийство в ходе игры.

Зовастина обогнула ямку в земле.

Еще один игрок потянулся к козлиной туше, но она огрела его по руке плеткой, а затем натянула поводья, притормозив Буцефала, и сделала еще один круг вокруг ямки, пытаясь не допустить до боза других игроков.

Еще двое наездников свалились с коней.

С каждым вдохом она ощущала запах травы, грязи и конского пота, но ей нравилась смесь этих запахов.

Зовастина снова зажала плетку в зубах — и свесилась с седла. Держась одной рукой за луку, второй она потянулась к козлиной туше. С отрубленной головой и ногами, та до сих пор истекала кровью. Крепко схватив боз, она вздернула его вверх и бросила Буцефала влево.

Теперь действовали только три правила: не привязывать к седлу тушу, не бить по руке того, кто ее держит, и не калечить лошадей.

Настало время скакать к шесту.

Она пришпорила Буцефала. Противники нагоняли. Ее соратники скакали им наперерез.

Тяжелая туша весила не меньше тридцати килограммов, но для ее сильных рук такой вес был сущим пустяком. По ее руке, затекая в рукав, струилась козлиная кровь. Внезапно она ощутила удар по спине и обернулась. Рядом с ней скакали двое всадников из противоборствующей команды, остальные неслись чуть поодаль.

Стук многих копыт по влажной почве сливался в громоподобный звук, лошади бешено ржали. Но вот на помощь подоспели ее чопены. Начался ожесточенный обмен ударами. Она держала боз мертвой хваткой, уже начинали болеть запястья.

До шеста оставалось пятьдесят футов.

Поле для игры располагалось позади летнего дворца, на поросшей травой долине, за которой начинался густой лес. Во времена Советского Союза это был курорт для партийной элиты, потому место и уцелело. Она сделала тут перепланировку, но разумно сохранила некоторые напоминания о временах русской оккупации.

К драке присоединились еще несколько наездников. Команды отчаянно сражались. В воздухе свистели плетки, мужчины рычали от боли, обмениваясь ругательствами.

Она оторвалась от преследователей, но совсем ненамного. Пришлось сбавить скорость, чтобы обогнуть шест. Сделав это, она направила коня к «кругу справедливости». Хотя соратники по-прежнему пытались защитить ее, теперь любой из игроков противника имел право отобрать у нее боз.

Она решила преподнести им сюрприз — и направила Буцефала под углом вправо. Правила это не запрещают. Игрок имеет право скакать в любом направлении. Остальная масса наездников осталась слева от нее, она же скакала к краю поля, по периметру которого росли высокие деревья. Между ними можно было с легкостью лавировать, и она уже делала это раньше, но сегодня ей захотелось выбрать иной путь.

Прежде чем кто-то из игроков успел отреагировать на ее неожиданный маневр, она вновь изменила направление и поскакала влево, наперерез несущейся вперед ватаге конников, тем самым заставив их сбавить скорость. Секундное замешательство противников предоставило ей значительное преимущество.

Она подняла глаза. Впереди, метрах в пятидесяти, ее поджидал всадник. С бородой и нахмуренным жестким лицом, он высоко сидел в седле. Внезапно он вытащил из-под кожаной накидки руку — и она увидела зажатый в ней пистолет. Держа оружие у бедра, он ждал ее приближения.

— Давай покажем ему, Буцефал, что мы его не боимся.

Она продолжала скакать вперед.

Мужчина с пистолетом не двигался.

Она не сводила с него взгляда. Никто не заставит ее сдаться.

Рука с пистолетом поднялась на уровень груди.

Над полем разнесся грохот выстрела.

Мужчина с пистолетом пошатнулся, потом вывалился из седла и рухнул на мокрую траву. Его лошадь, напуганная звуком, унеслась прочь.

Она проскакала прямо по трупу. Тяжелые копыта Буцефала раздавили еще теплое тело.

Зовастина продолжала скакать, и вскоре впереди показался «круг справедливости». Доскакав до него, она бросила тушу козла в его центр, а затем остановила Буцефала.

Подъехали другие всадники и остановились возле мертвого тела.

Стрелять в игрока было против всех правил. Однако то, что произошло, и не являлось частью игры. Или все же являлось? Только — другой, с другими игроками и другими правилами. Игры, которую не поймет и не примет ни один из участников сегодняшнего соревнования.

Она дернула поводья и, выпрямившись в седле, бросила взгляд в сторону дворца. Снайпер, сидящий в одной из расположенных на крыше огневых точек, оставшихся с советских времен, качнул винтовкой в знак приветствия. Она ответила, подняв Буцефала на дыбы, и конь заржал, словно радуясь их общему успеху.

8

Копенгаген

3.10

Страшно уставшая, Кассиопея отправилась с Хенриком Торвальдсеном и Малоуном в книжный магазин Малоуна. Она предполагала, что ее ждет долгая ночь. Прошедшие месяцы — особенно несколько последних недель — вымотали ее до предела, а испытаний еще предстояло немало.

Малоун включил лампы.

Ей было известно о событиях прошлой осени: о неожиданном приезде в Копенгаген бывшей жены Малоуна, о том, как с помощью гранатометов разгромили, а потом и сожгли его книжный магазин. Однако строители и реставраторы совершили почти невозможное. Все здесь было новым, но выглядело старинным.

— Искусством ваших мастеров можно восхищаться, — произнесла Кассиопея.

Торвальдсен кивнул.

— Я хотел, чтобы все выглядело в точности так, как прежде. Этот дом — свидетель истории и не заслуживает быть взорванным какими-то фанатиками.

— Не хочешь вылезти из мокрой одежды? — спросил ее Малоун.

— Может, сначала отправим Хенрика домой?

— А если он хочет посмотреть? — засмеялся Малоун.

— Звучит заманчиво, — сказал Торвальдсен, — но сегодня я не в настроении.

То же самое Кассиопея могла бы сказать и о себе.

— За меня не беспокойся, — проговорила она. — Кожаная одежда сохнет быстро. Именно поэтому я предпочитаю ее, когда предстоит работа.

— Над чем же ты работала сегодня?

— Ты уверен, что хочешь это знать? Сам ведь постоянно твердишь, что давно перестал быть оперативником и превратился в мирного книготорговца — вышел в отставку, и все такое.

— Ты прислала по электронной почте сообщение с просьбой встретиться в музее. Исходя из того, что ты рассказала мне на пожарище, завтра там никакого музея уже не будет.

Кассиопея села в мягкое кресло с невысокой спинкой.

— Потому-то мы и должны были там встретиться. Расскажи ему, Хенрик.

Ей нравился Малоун. Он был умным, уверенным в себе и красивым человеком, и Кассиопея заметила это сразу, когда в прошлом году они впервые встретились во Франции. Блестящий юрист, он двенадцать лет проработал в министерстве юстиции, в его тайном подразделении, называющемся группа «Магеллан». Затем, два года назад, он неожиданно для всех вышел в отставку и купил у Торвальдсена книжный магазин в Копенгагене. Он всегда говорил то, что думал, и иногда даже бывал грубоват — в точности как сама Кассиопея, так что она не могла осуждать его за это. Ей нравились его живое лицо, опасный блеск в светло-зеленых глазах, его пшеничные волосы и вечно загорелая кожа. Она знала, что Малоуну сорок с небольшим, и понимала, что благодаря цвету молодости, которому только предстояло увянуть, он находится на пике своего обаяния.

Она завидовала ему.

Время — вот что главное. Ей казалось, что у нее самой его в запасе осталось так мало!

— Коттон, — заговорил Торвальдсен, — за последние три месяца в различных странах Европы произошли другие пожары. Сначала во Франции, затем в Испании, Бельгии и Швейцарии. Пожары в точности такие же, как сегодняшний. В каждом случае полиция установила поджог, но до сих пор связать их воедино никто не догадался. Два здания сгорели дотла. Они располагались в сельской местности, и поэтому никому до них не было дела. Все четыре здания являлись частными домами, в которых на момент пожара никто не жил, сегодня впервые подожгли коммерческую недвижимость.

— Какую же связь между этими случаями видите вы? — поинтересовался Малоун.

Ответила Кассиопея.

— Мы знаем, что им нужно, — сказала она. — Слоновьи медальоны.

— Знаешь, о том же подумал и я, — проговорил Малоун. — Пять поджогов, все — в Европе. Должно быть, дело действительно в слоновьих медальонах, в чем же еще?

— Они существуют, — сказала она.

— Приятно это узнать, но что такое, черт побери, слоновьи медальоны?

— Две тысячи триста лет назад, — стал рассказывать Торвальдсен, — после того как Александр Великий покорил Малую Азию, он устремил взгляд в сторону Персии. Но армия покинула его прежде, чем он успел захватить сколько-нибудь значительную часть этой страны. В Индии он участвовал в нескольких битвах, в которых впервые столкнулся с боевыми слонами. Эти животные сокрушали ряды македонцев, сея среди них панику. Слоны наводили ужас на солдат Александра. Впоследствии в память об этих событиях были отчеканены монеты, или, как их еще называют, медальоны, изображающие Александра, сражающегося со слонами.

— Медальоны, — добавила Кассиопея, — были отчеканены уже после смерти Александра. — Мы не знаем, сколько их было всего, но к сегодняшнему дню известны восемь. Четыре они уже прибрали к рукам, еще один — сегодня ночью, два находятся в частных коллекциях, а последний выставлен в Музее истории культуры в Самарканде.

— В столице Центрально-Азиатской Федерации? — уточнил Малоун. — Это часть территорий, покоренных Александром.

Торвальдсен тяжело опустился в одно из кресел. Из-за искривленной спины его голова опустилась вперед и мясистый подбородок уткнулся во впалую грудь. Кассиопея обратила внимание на то, что ее старый друг выглядит крайне уставшим и опустошенным. Одет он был в свой любимый мешковатый свитер и вельветовые брюки, которые были ему порядком велики. Кассиопея знала: он использует эту одежду для того, чтобы скрыть уродство своего скрюченного, изломанного тела. Она жалела о том, что невольно втянула его в эту историю, но он сам настоял на этом. Торвальдсен был хорошим другом. Пришла пора выяснить, насколько хорошим другом является Малоун.

— Что тебе известно о смерти Александра Македонского?

— Я читал книги на эту тему, но они в основном состоят из мифов и противоречащих друг другу фактов.

— Это твоя знаменитая эйдетическая память?

Малоун пожал плечами.

— Она досталась мне с рождения.

Кассиопея улыбнулась.

— Событие, случившееся в июне триста двадцать третьего года до Рождества Христова, заставило мир сильно измениться.

Торвальдсен сделал приглашающий жест в сторону Кассиопеи.

— Продолжай. Расскажи ему. Он должен это знать.

Так она и поступила.

«В последний день мая, находясь в Вавилоне, Александр пришел на пирушку, устроенную одним из его доверенных соратников. Он произнес тост, выпил большой кубок неразбавленного вина, а потом вдруг пронзительно вскрикнул, словно получил болезненный удар. Его немедленно уложили в кровать. У него началась лихорадка. Несмотря на это, он продолжал играть в кости, разрабатывал планы со своими генералами и совершал все необходимые жертвоприношения. На четвертый день Александр стал жаловаться на слабость. И действительно, соратники заметили отсутствие у царя прежней энергии. Еще несколько дней он почти неподвижно лежал в купальне, куда его перенесли, поскольку там царила прохлада. Но даже несмотря на слабость, он отправил приказ своей пехоте, веля ей быть готовой к выступлению через четыре дня. Флот должен был выступить через пять. Он планировал двинуться на запад и захватить Аравию. 6 июня, ощущая еще большую слабость, Александр передал свое кольцо Пердикке, чтобы не наступило безвластие. Это вызвало панику. Македоняне боялись, что он уже умер, и, желая развеять их опасения, Александр разрешил им по одному пройти мимо своего ложа. Каждого он приветствовал улыбкой. После того как ушел последний из них, он прошептал: «После моей смерти где найдете вы царя, заслуживающего таких людей!» Александр приказал, чтобы после смерти его тело перенесли в храм Амона в Египте, но никто из его товарищей и слушать не хотел такие обреченные речи. Состояние Александра продолжало ухудшаться, и 9 июня сподвижники спросили его: «Кому ты оставишь свое царство?» Птолемей утверждает, что услышал ответ «самому достойному», Селевк — «самому умному», Пифон — «самому сильному». Завязался ожесточенный спор относительно того, кто прав. Рано утром следующего дня, на тридцать третьем году жизни, после двенадцати лет и восьми месяцев своего правления Александр Македонский умер».

— По поводу последних слов Александра до сих пор ведутся споры, — сказала Кассиопея.

— Из-за чего же они так важны? — осведомился Малоун.

— Из-за того, что он оставил после себя, — ответил Торвальдсен. — Свое царство без достойного наследника.

— И все это каким-то образом связано со слоновьими медальонами?

— Коттон, — заговорил Торвальдсен, — музей, который сгорел сегодня ночью, я купил полгода назад, зная, что его непременно уничтожат. Мы с Кассиопеей ждали момента, когда это случится.

— Мы должны были опережать хоть на шаг тех, кто охотится за медальонами, — добавила Кассиопея.

— Но похоже, они вас обыграли. Они все же забрали эту штуку.

Датчанин и женщина обменялись взглядами, а затем Торвальдсен сказал:

— Не совсем.

9

Виктор расслабился лишь после того, как дверь их гостиничного номера на четвертом этаже была закрыта и заперта. Они теперь находились в противоположной части Копенгагена, рядом с каналом Нихавн, вдоль которого выстроились кафе, до отказа наполненные шумными посетителями. Он сел за стол и включил лампу, а Рафаэль занял позицию у окна, что выходило на улицу.

Теперь он завладел пятым медальоном.

Первые четыре не принесли ничего, кроме разочарования. Один оказался подделкой, а остальные три находились в плачевном состоянии. Еще полгода назад они мало что знали о слоновьих медальонах, но теперь считали себя вполне компетентными в этом вопросе.

— Успокойся, мы в полном порядке, — сказал он Рафаэлю. — За нами никто не следил.

— Я все же понаблюдаю, — откликнулся тот. — На всякий случай.

Он знал: Рафаэль пытается загладить свою вину за то, что переборщил в музее, и поэтому сказал:

— Все нормально.

— Он должен был погибнуть.

— Хорошо, что этого не случилось. По крайней мере, теперь мы знаем, с чем имеем дело.

Виктор расстегнул кожаный футляр и достал оттуда стереомикроскоп и цифровые весы, а затем положил монету на стол. Они нашли ее на одном из стендов музея, с подписью, гласившей: «Слоновий медальон (Александр Великий), декадрахма, ок. II в. до н. э.».

Сначала Виктор измерил ее диаметр. 35 миллиметров. Так и должно быть. Он включил электронные весы и взвесил монету. 40,74 грамма. Тоже сходится.

С помощью лупы он изучил изображение на одной стороне медальона — воин в парадной форме, состоящей из шлема с перьями, подшлемника, нагрудника и кавалерийского плаща до колен.

Виктор был доволен. Подделки можно было сразу распознать по одной детали: на фальшивках плащ воина обычно спускался до щиколоток. Торговля фальшивыми древнегреческими монетами процветала веками, и умные фальсификаторы научились обманывать простофиль и неопытных коллекционеров. К счастью, он не являлся ни тем ни другим.

Первый известный слоновий медальон всплыл в 1887 году, когда его преподнесли в дар Британскому музею. Он появился откуда-то из Центральной Азии. Второй был найден в 1926 году в Иране. Третий обнаружили в 1959 году, четвертый — в 1964-м. Затем, в 1973-м, у руин Вавилона нашли еще четыре медальона. Все эти восемь монет разошлись по музеям и частным коллекциям. Учитывая огромное количество предметов эллинистического искусства и древних монет, доступных коллекционерам, они не являлись чем-то из ряда вон выходящим, но определенный интерес, безусловно, представляли.

Виктор вернулся к изучению монеты.

Гладко выбритый воин в левой руке сжимал длинное копье, сариссу, увенчанное наконечником в форме листа, а в правой — пучок молний. Над ним парила Ника, крылатая богиня победы. Слева от изображения чеканщик оставил свою монограмму.

То ли ВА, то ли ВАВ — это было не совсем понятно, а уж о значении этих букв Виктору и подавно не было ничего известно.

Все, казалось, было в порядке. Ничего лишнего или недостающего. Он перевернул монету. Ее края были неровными, зеленоватый налет на ощупь казался гладким, как будто монету отшлифовала бегущая вода. Время мало-помалу стирало гравировку на обеих сторонах медальона. Удивительно, как вообще эти реликвии дожили до наших дней.

— Все спокойно? — спросил он Рафаэля, который по-прежнему стоял у окна.

— Не строй из себя начальника, — огрызнулся тот.

Виктор поднял глаза на напарника.

— Я просто спросил.

— Как же! Разве у меня может быть все в порядке! — с сарказмом произнес Рафаэль, и Виктор понял подоплеку этого восклицания.

— Ты увидел, что кто-то подходит к двери музея, — и среагировал на это, вот и все.

— Это было глупо. Убийство привлекает чересчур много внимания.

— Тело все равно не нашли бы. Хватит переживать по этому поводу. Кроме того, это я принял решение оставить его там.

Виктор вновь сосредоточил внимание на медальоне. Если на аверсе был изображен воин, то на реверсе — конник в таком же облачении, преследующий убегающего слона. На спине слона сидели двое мужчин. Один потрясал в воздухе сариссой, другой пытался вытащить из своей груди пику кавалериста. Нумизматы сходились во мнении, что воин и всадник, изображенные на монете, олицетворяют Александра, а сам медальон отчеканен с целью увековечить битву с боевыми слонами.

Но окончательно убедиться в том, что монета подлинная, можно было только с помощью микроскопа. Виктор включил подсветку и положил декадрахму на предметный столик.

Подлинные монеты отличались от фальшивых любопытной деталью. Вокруг изображений и между ними имелись крохотные микробуквы, которые древние чеканщики наносили, пользуясь при этом примитивными лупами. Эксперты полагали, что эти буковки выполняли примерно ту же функцию, которую выполняют водяные знаки на современных банкнотах, — функцию защиты денежных знаков от подделки. В те времена увеличительные стекла были большой редкостью, поэтому обычный человек увидеть микроскопические знаки не мог.

Микробуквы были обнаружены на поверхности самого первого медальона много лет назад, но из четырех медальонов, украденных Виктором и Рафаэлем, они имелись только на одном. Если этот медальон подлинный, в складках плаща кавалериста должны обнаружиться две греческие буквы — ZH.

Виктор отрегулировал резкость и увидел крохотные знаки.

Но не буквы.

Цифры.

36 44 77 55.

Он поднял голову. Рафаэль, заметив его озадаченный вид, спросил:

— В чем дело?

Их положение стало еще более затруднительным. Чуть раньше Виктор сделал несколько звонков из номера и теперь поглядел на телефонный аппарат и на список телефонных дежурных служб — четыре группы по два номера в каждой. Каждый из них начинался на «тридцать шесть», но они отличались от набора цифр, который он только что увидел в микроскоп.

Однако теперь он знал, что представляют собой цифры, выбитые на древнем медальоне.

Номер телефона в Дании.

10

Венеция

6.30

Винченти смотрелся в зеркало, пока камердинер облачал его необъятное туловище в рубашку и костюм от Гуччи. Щеткой из верблюжьей шерсти камердинер стряхнул с темной шерстяной ткани все до единой пылинки, поправил у хозяина узел на галстуке и вручил ему шелковый носовой платок цвета бургундского вина, который Винченти сунул в карман пиджака.

В изысканном костюме его тело весом в полтора центнера выглядело вполне прилично. Модельер-консультант из Милана, находившийся на содержании у Винченти, убедил его в том, что темные цвета не только придают ему властности, но и отвлекают внимание от его непомерных габаритов. А это было не так-то просто. Все в Винченти было большим: похожие на мешки щеки, покатый лоб, нос картошкой. Но он любил хорошо поесть, а садиться на диету казалось ему кощунством.

Он подал знак, и камердинер прошелся щеткой по его шнурованным ботинкам от Лоренцо Банфи. Винченти бросил последний взгляд в зеркало, а затем посмотрел на часы.

— Сэр, — заговорил камердинер, — она звонила, когда вы принимали душ.

— По частной линии?

Камердинер кивнул.

— Она оставила номер?

Камердинер сунул руку в карман и вытащил клочок бумаги. Винченти успел немного поспать и до, и после заседания Совета. Сон, в отличие от диеты, не являлся пустой тратой времени. Винченти знал, что его ждут люди, и ненавидел опаздывать, но сейчас все же решил потратить несколько лишних минут на телефонный звонок. Он позвонит из своей спальни. Не имеет смысла оповещать о своих делах весь мир с помощью сотового телефона. Камердинер удалился. Винченти подошел к телефону на прикроватной тумбочке и набрал код международного соединения, а затем — записанный на клочке бумаги номер. После третьего звонка ему ответил женский голос.

— Я рад, госпожа верховный министр, что вы все еще среди нас, живущих.

— А я рада, что ваша информация оказалась точной.

— Я бы не стал беспокоить вас ради каких-нибудь фантазий.

— Но вы до сих пор не сказали, откуда вам стало известно о готовящемся покушении на меня.

Три дня назад он сообщил Ирине Зовастиной о планах флорентийца.

— Лига заботится о своих членах, а вы, госпожа верховный министр, являетесь одним из самых важных.

Женщина усмехнулась.

— Вы само обаяние, Энрико.

— Вы выиграли в бускаши?

— Конечно. Дважды в течение одной игры. Мы оставили тело убийцы лежать на траве, и кони копытами буквально разнесли его в клочья. Теперь тем, что осталось, лакомятся птицы и собаки.

Винченти непроизвольно моргнул. В этом-то и заключается проблема Центральной Азии. Она отчаянно стремится стать частью двадцать первого века, но ее культура намертво застряла в пятнадцатом. Лиге придется приложить немало усилий, чтобы изменить это положение, хотя задача эта сродни тому, чтобы перевести хищника на вегетарианскую диету.

— Вы знаете «Илиаду»? — спросила Зовастина.

— Да.

Женщина процитировала:

Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их
                                                   в корысть плотоядным
Птицам окрестным и псам.[2]

Винченти хмыкнул.

— Вы желаете уподобиться Ахиллу?

— В нем многое достойно восхищения.

— Насколько мне помнится, он отличался непомерной гордыней.

— Но при этом он был воином — всегда и во всем. Скажите, Энрико, а как обстоит дело с вашим предателем? Вы решили эту проблему?

— Флорентиец удостоится чудесного погребения к северу от нашего города, у озера. Мы пошлем ему цветы. — Винченти нужно было выяснить, в каком настроении находится Зовастина. — Нам необходимо кое-что обсудить.

— Плату, причитающуюся с меня за то, что вы спасли мне жизнь?

— Нет, вашу часть договора, которую мы обсуждаем уже давно.

— Я буду готова встретиться с Советом через несколько дней. Сначала мне нужно довести до конца кое-какие дела.

— Меня больше интересует, когда мы с вами сможем пообщаться с глазу на глаз.

Женщина хохотнула.

— Не сомневаюсь. На самом деле я тоже в этом заинтересована. Но сначала я должна закончить дела здесь.

— Мои полномочия в Совете скоро заканчиваются, а после этого вам придется иметь дело с другими людьми. Они могут оказаться не столь приветливыми.

Зовастина рассмеялась.

— Приветливыми… Какая прелесть! Мне нравится иметь с вами дело, Энрико, честное слово! Мы понимаем друг друга с полуслова.

— Нам необходимо поговорить.

— Скоро поговорим. Однако сначала вам необходимо разобраться еще с одной проблемой, которую мы обсуждали. С американцами.

Она была права.

— На этот счет можете не волноваться. Я собираюсь заняться этой проблемой прямо сегодня.

11

Копенгаген

— Что значит «не совсем»? — спросил Малоун у Торвальдсена.

— Я купил фальшивый слоновий медальон. На рынке этих подделок — пруд пруди.

— А зачем тебе это понадобилось?

— Коттон, — снова вступила в разговор Кассиопея, — эти медальоны имеют очень большое значение.

— Надо же, никогда бы не подумал! — с нескрываемым сарказмом ответил Малоун. — Единственное, о чем вы мне пока не сообщили, — почему они так важны.

— Известно ли тебе что-нибудь о посмертной судьбе Александра Великого? — спросил Торвальдсен. — О том, что случилось с его телом?

— Да вроде что-то читал.

— Но вряд ли тебе известно то, что знаем мы, — проговорила Кассиопея. Она стояла возле одной из книжных полок. — Прошлой осенью мне позвонил друг, работавший в Музее культуры в Самарканде. Он там кое-что нашел и посчитал, что меня это может заинтересовать. Старый манускрипт.

— Насколько старый?

— Первого или второго века нашей эры.

— Ты когда-нибудь слышал о рентгеновском флуоресцентном анализе?

Малоун отрицательно мотнул головой.

— Это сравнительно новый метод, — сказал Торвальдсен. — В раннем Средневековье пергаменты были такой редкостью, что монахи придумали способ многократного их использования. Они удаляли с пергамента первоначальный текст, после чего заново писали на нем нужные тексты. Метод флуоресценции предполагает облучение неоднократно использованного пергамента рентгеновскими лучами. К счастью, чернила, которыми писали много веков назад, содержат много железа. Когда на них падают рентгеновские лучи, молекулы этих чернил начинают светиться, и возникающие изображения можно зафиксировать. Просто удивительно! Что-то вроде факса из прошлого. Написанные когда-то, а затем стертые слова вновь возникают в виде надписи из светящихся молекул.

— Коттон, — заговорила Кассиопея, — все, что нам известно об Александре, ограничивается трудами четырех человек, которые жили почти через пятьсот лет после его кончины.

«Эфемериды», или так называемые царские дневники Александра, предположительно составлявшиеся при его жизни, бесполезны, поскольку описание событий давалось в патетическом, приподнятом тоне и должно было льстить тщеславию великого полководца. «История Александра Великого», которую многие считают наиболее авторитетным источником, на самом деле является плодом фантазии и имеет мало общего с реальностью. Существуют еще два жизнеописания Александра, авторами которых являются Арриан и Плутарх. Эти двое считаются авторитетными историками.

— «Историю Александра Великого» я читал.

— Однако на этом список исчерпывается. Александр сродни королю Артуру, подлинная жизнь которого со временем была вытеснена романтическими легендами. Сегодня в представлении многих он является хоть и завоевателем, но благопристойным, эдаким собирателем земель, государственным деятелем. На самом же деле Александр безжалостно истреблял целые народы и опустошал завоеванные им территории. Движимый паранойей, он убивал друзей и гнал свои войска на верную смерть. Он был игроком, поставившим на кон собственную жизнь и жизни тех, кто его окружал. В его личности нет ничего магического.

— Не могу согласиться, — заявил Малоун. — Александр являлся выдающимся полководцем, первым, кто предпринял попытку объединить мир. Его походы были кровавыми и жестокими, поскольку такова война. Согласен, Александр был одержим завоеваниями, но лишь потому, что мир того времени был готов к тому, чтобы его покорили. Александр лишь проявил политическую проницательность и практичность. Грек, ставший впоследствии персом. Из того, что я о нем читал, вытекает, что он не гнушался использовать в своих целях и такое орудие, как национализм, и я не могу его за это осуждать. В результате после того, как Александр умер и его сподвижники, диадохи, поделили между собой его империю, греческая культура на долгие века оказалась доминирующей. Эпоха эллинизма коренным образом изменила западную цивилизацию, и все это началось с Александра.

Малоун видел, что Кассиопея не согласна с ним.

— В старом манускрипте как раз и говорилось о наследии Александра, — произнесла она. — О том, что произошло после его смерти на самом деле.

— Мы знаем, что произошло, — упрямился Малоун. — Его империя стала добычей его диадохов, и они прятали друг от друга его тело. Существует множество различных повествований относительно того, как каждый из них пытался перехватить погребальный кортеж, желая заполучить тело императора в качестве символа своей власти. Именно поэтому тело забальзамировали. Греки всегда сжигали своих усопших, но только не Александра. Его тело должно было оставаться видимым и осязаемым.

— Да, именно это, как следует из манускрипта, происходило в тот период, когда Александр умер в Вавилоне и его тело в конце концов перевезли обратно на запад, — сказала Кассиопея. — Затем прошел год. Год, имевший огромное значение для слоновьих медальонов.

Наступившее в комнате молчание нарушил негромкий звонок. Торвальдсен достал из кармана сотовый телефон и ответил на вызов. Это было очень необычно. Торвальдсен терпеть не мог эти игрушки и ненавидел, когда кто-то разговаривал по сотовому в его присутствии.

Малоун перевел взгляд на Кассиопею и спросил:

— Это так важно?

— Мы ждали этого звонка, — ответила женщина.

Ее лицо оставалось все таким же угрюмым.

— Ты сегодня весела, как канарейка, — иронично хмыкнул Малоун.

— Тебе будет сложно в это поверить, Коттон, но я тоже живая, и ничто человеческое мне не чуждо.

Его удивил едкий тон Кассиопеи. Во время ее приезда на Рождество они провели несколько приятных вечеров в Кристиангаде, поместье Торвальдсена, расположенном на морском побережье к северу от Копенгагена. Малоун даже преподнес ей подарок — редкое издание семнадцатого века об инженерном искусстве Средних веков. Во Франции она возводила замок — камень за камнем, используя материалы, механизмы и технологию, применявшиеся семьсот лет назад. Они договорились, что весной Малоун нанесет ей визит и заодно посмотрит, как продвигается строительство.

Торвальдсен закончил разговор.

— Это был один из воров, ограбивших музей.

— Откуда он узнал твой номер? — спросил Малоун.

— Я велел выгравировать его на медальоне. Мне хотелось дать им понять, что мы ждем. Я сказал ему, что, если он хочет заполучить настоящую декадрахму, ему придется купить ее.

— Возможно, вместо этого он просто попытается убить тебя.

— На это мы и надеемся.

— И как же ты собираешься помешать этому?

С каменным лицом Кассиопея шагнула вперед.

— Вот тут в игру и вступаешь ты.

12

Виктор положил телефонную трубку. Рафаэль, стоя у окна, слышал весь разговор.

— Он хочет встретиться с нами в три часа. — Виктор вертел в руке слоновий медальон. — Они знали, что мы за ним придем. Но до чего же мастерски выполнена подделка! Сделавший ее фальшивомонетчик — просто гений!

— Наверное, мы должны доложить об этом?

Виктор не мог с этим согласиться. Верховный министр Зовастина поручила эту миссию ему, поскольку он являлся самым доверенным ее лицом. Тридцать человек охраняли ее денно и нощно. Ее Священный отряд. Названная в честь знаменитого Священного отряда из Фив — отборного греческого подразделения, полегшего под копьями воинов царя Филиппа Македонского и его сына Александра, — гвардия верховного министра была и сформирована по тому же принципу. Виктор слышал, как об этом рассказывала сама Зовастина. Отвага Священного отряда произвела на македонян столь сильное впечатление, что в память о нем был возведен монумент, который до сих пор сохранился в Греции.

Придя к власти, Зовастина с энтузиазмом взялась за создание собственной гвардии, построив ее по образу и подобию Священного отряда. Ее первым рекрутом стал Виктор, и уже он подобрал двадцать девять остальных, включая Рафаэля, итальянца, которого он нашел в Болгарии — работающим на службу безопасности этой страны.

— Разве мы не обязаны позвонить в Самарканд? — вновь спросил Рафаэль.

Виктор посмотрел на своего молодого спутника. Непоседливая, беспокойная душа. Рафаэль полюбился Виктору, и именно поэтому ему прощались ошибки, которые для других стали бы роковыми. Как, например, то, что он пристукнул того мужчину в музее. Впрочем, может быть, в конечном итоге это не было ошибкой.

— Мы не можем звонить, — негромко произнес Виктор.

— Если об этом станет известно, она нас убьет.

— Значит, мы не должны позволить, чтобы об этом стало известно. До сих пор у нас все получалось.

Так оно и было. Четыре похищения, все — из частных коллекций, хозяева которых, к счастью, либо держали свои сокровища в хлипких сейфах, либо — еще более легкомысленно — выставляли их напоказ. Следы они заметали с помощью умело организованных пожаров, так что об их участии в похищениях узнать никто не мог.

Или все же мог?

Человек, с которым он только что говорил по телефону, похоже, знал о том, что они делают и какую цель преследуют.

— Мы сами решим эту проблему, — решительно заявил он.

— Ты боишься, что она обвинит меня?

Виктор почувствовал, что у него перехватило горло.

— На самом деле я боюсь, что она обвинит нас обоих.

— Мне неловко, Виктор. Ты так нянчишься со мной, — с виноватым видом проговорил Рафаэль.

Виктор постучал пальцем по медальону.

— От этих штуковин одни только неприятности.

— Для чего они ей понадобились?

Виктор недоуменно покачал головой.

— Она не из тех, кто объясняет свои поступки, но то, что они ей очень нужны, это точно.

— А я кое-что подслушал, — интригующим тоном сообщил Рафаэль.

— И где же ты подслушал это «кое-что»?

— Когда проходил инструктаж перед тем, как заступить на смену. На прошлой неделе, прямо перед нашим отъездом.

Все они посменно выступали в роли личных телохранителей Зовастиной и свято соблюдали одно железное правило: ничто из того, что они видят и слышат, не имеет для них никакого значения. Но тут был особый случай.

— Рассказывай, — велел Виктор.

— Она строит планы.

Виктор подбросил на ладони медальон.

— И какое отношение имеют к ним эти монеты?

— Она говорила с кем-то по телефону и сказала, что имеют. То, что поручено нам, поможет предотвратить какую-то проблему. — Рафаэль помолчал, а затем добавил: — Ее амбиции беспредельны.

— Но она столь многого достигла. Она сделала то, что не по плечу никому другому. Жизнь в Центральной Азии наконец-то наладилась.

— Но ей этого мало, Виктор, я видел это в ее глазах. Ей нужно больше.

Виктор попытался скрыть собственное возбуждение под маской удивления.

— Я прочитал биографию Александра — она ее очень хвалила. Она любит советовать разные книги, особенно посвященные ему. Ты знаешь историю про Буцефала, коня Александра?

Виктор слышал, как Зовастина пересказывала эту легенду. Когда Александр был еще мальчиком, его отец купил красавца коня, которого никто не мог объездить. Александр поклялся отцу и королевским конюшим, что сумеет обуздать дикий нрав лошади. Филипп сомневался в том, что сыну это удастся, но разрешил попробовать после того, как мальчик пообещал: если он потерпит неудачу, то возместит расходы на коня из собственных денег. Поняв, что конь просто боится собственной тени, Александр повернул животное мордой к солнцу и, приласкав, вскочил на него.

Он пересказал Рафаэлю то, что ему было известно.

— А знаешь, что Филипп сказал Александру после того, как тот укротил коня?

Виктор помотал головой.

— Он сказал: «Ищи, сын мой, царство по себе, ибо Македония для тебя слишком мала!» У нее — та же проблема, Виктор. Центральная Азия больше Европы, но для нее и она слишком мала. Ей нужно больше.

— Это не наша с тобой забота.

— Но то, что мы делаем, каким-то образом помогает ей осуществить свои планы.

Виктор ничего не ответил, хотя его все это тоже беспокоило.

Рафаэль почувствовал, что товарищ не хочет больше обсуждать эту тему, и спросил:

— Ты сказал, что мужчина, с которым ты говорил по телефону, хочет получить пятьдесят тысяч евро? Но ведь у нас нет денег.

Виктор действительно был рад сменить тему.

— Нам они и не понадобятся, — сказал он. — Мы получим медальон бесплатно. Необходимо уничтожить того, кто решил поиграть с нами в такие игры.

Рафаэль был прав. Верховный министр Зовастина не потерпит ошибок с их стороны.

— Согласен, — сказал Виктор. — Мы убьем их всех.

13

Самарканд

Центрально-Азиатская Федерация

11.30

Мужчина, вошедший в кабинет Ирины Зовастиной, был невысок, коренаст, с плоским лицом и упрямой выпирающей челюстью. Он был третьим по званию в Объединенных военно-воздушных силах Федерации, но при этом являлся тайным лидером небольшой политической партии, которая (и это не могло не тревожить Зовастину) в последнее время набирала все большую силу. Казах, сопротивляющийся славянскому влиянию в любой его форме, он любил разглагольствовать о былых кочевых временах, о свободе, царившей в степях за сотни лет до того, как пришли русские и перевернули все с ног на голову.

Глядя на этого вольнодумца, она недоумевала: каким образом, несмотря на лысый череп и глаза-щелки, этот человек умел расположить к себе всех и каждого? В отчетах говорилось, что он обладает острым умом, умеет ясно формулировать свои мысли и убеждать собеседников. Казаха привезли во дворец два дня назад, после того, как его в одночасье свалила болезнь: высокая температура, носовое кровотечение, иссушающий кашель и боль в боках, которую сам он сравнивал с ударами молота. Врач диагностировал вирусную инфекцию, осложненную пневмонией; обычные методы лечения не помогали.

Сейчас, однако, босоногий и в халате каштанового цвета, он выглядел вполне удовлетворительно.

— Вы неплохо выглядите, Энвер. Гораздо лучше, чем накануне.

— Зачем я здесь? — спросил он бесцветным голосом, в котором не прозвучало и намека на благодарность.

Ранее он уже задавал этот вопрос человеку, который присматривал за ним и даже намекал на то, что им известно о его измене. Любопытно, что полковник не выказал и тени страха. Он демонстративно не желал разговаривать по-русски, обращаясь к ней исключительно на казахском, поэтому она, желая пойти ему навстречу, отвечала на том же старом языке:

— Вы тяжело заболели, вот я и приказала перевезти вас сюда, чтобы вашим здоровьем занялись мои доктора.

— Вчерашний день полностью стерся из моей памяти.

Зовастина жестом предложила ему сесть и налила чай из серебряного чайника.

— Вы были очень плохи. Я беспокоилась — вот и решила помочь.

Мужчина смотрел на нее подозрительным взглядом.

Зовастина протянула ему чашку на блюдце.

— Зеленый чай с ароматом яблока. Мне сказали, вы любите именно такой.

Он не взял чашку.

— Что вам от меня нужно, министр?

— Вы совершили измену по отношению ко мне и к нашей Федерации. Ваша партия подстрекает народ к гражданскому неповиновению.

Мужчина не стал изображать удивления.

— Вы сами постоянно твердите о том, что у нас свобода слова.

— И вы мне поверили?

Она поставила чашку на стол и перестала изображать из себя гостеприимную хозяйку.

— Три дня назад вы были заражены смертоносным вирусом, который убивает человека в течение двух-трех суток. Смерть наступает от высокой температуры, скопления жидкости в легких и ослабления стенок сосудов, которое приводит к интенсивному внутреннему кровотечению. Когда вас привезли сюда, болезнь еще не достигла этой стадии, но, если бы не лечение, сейчас вы уже были бы мертвы.

— Почему же я все еще дышу?

— Я приказала остановить развитие болезни.

— Вы?

— Да. Я хотела продемонстрировать вам, что я могу с вами сделать.

Несколько секунд мужчина молчал, по всей видимости переваривая услышанное.

— Вы являетесь полковником наших военно-воздушных сил, человеком, принесшим присягу и поклявшимся защищать Федерацию до последней капли крови.

— Я готов выполнить эту клятву.

— И тем не менее вы пошли на предательство.

— Спрашиваю вас еще раз: чего вы от меня хотите?

В его тоне уже не звучало и намека на вежливость.

— Верности.

Мужчина промолчал.

Зовастина взяла пульт дистанционного управления, нажала на кнопку — и плоский экран телевизора, стоящего на углу ее письменного стола, ожил. На нем появилось изображение пятерых мужчин, пробирающихся через оживленную толпу рыночных покупателей. Под яркими разноцветными навесами были в изобилии разложены свежие овощи и фрукты.

Ее гость вскочил на ноги.

— Эта запись сделана одной их камер наружного наблюдения на рынке Навои. Они весьма полезны для поддержания порядка и борьбы с преступностью, но, помимо этого, позволяют следить за врагами. — Было видно, что он узнал лица тех, кто был изображен на экране. — Совершенно верно, Энвер. Ваши друзья. Противники Федерации. Мне известны все ваши планы.

Ей действительно была известна философия его партии. До воцарения коммунистического режима, когда казахи жили преимущественно в юртах, женщины являлись неотъемлемой составляющей общественной жизни, занимая более трети политических постов. Но в период между Советами и исламом женщины были отодвинуты в сторону. Независимость, обретенная в 1990 году, принесла с собой не только экономический спад. Она также позволила женщинам вернуться на передний край политической и общественной жизни, где их позиции неуклонно усиливались, а Федерация закрепила такое положение вещей.

— На самом деле вы не хотите возвращения к прошлому, Энвер, к тем временам, когда наш народ мыкался по степям, когда страной правили женщины. Нет, вы сами рветесь к власти. И если вам удастся разжечь народные страсти разговорами о славном прошлом, вы используете эту энергию в своих интересах. Вы ничем не лучше меня.

Мужчина плюнул, и плевок упал возле ее ног.

— Вот что я о вас думаю.

Женщина передернула плечами.

— Это ничего не меняет. — Она указала на экран. — Каждый из этих мужчин еще до заката солнца будет заражен точно так же, как это произошло с вами. Они ничего не поймут до тех пор, пока у них не пойдет носом кровь, не пересохнет горло, не начнутся мучительные головные боли и озноб. Вы ведь помните все эти симптомы, не так ли, Энвер?

— Вы еще большее чудовище, чем я о вас думал.

— Если бы я была чудовищем, я позволила бы вам умереть.

— Отчего же вы этого не сделали?

Зовастина направила пульт дистанционного управления на телевизор, нажала на кнопку, и картинка на экране изменилась. Вместо рынка на нем возникла карта.

— Вот чего мы достигли. Объединенное азиатское государство, на создание которого дали согласие все лидеры.

— Вы не спросили народ.

— Вот как? Федерация существует всего пятнадцать лет, а экономика всех вошедших в нее стран уже совершила огромный скачок вперед. Мы построили школы, дома, дороги. Значительно улучшилась система здравоохранения, модернизирована инфраструктура. Электричество, водоснабжение, канализация — все то, чего не было при Советах, теперь существует и исправно работает. Прекратилось разграбление русскими наших природных ресурсов. К нам пришли многомиллиардные инвестиции из-за рубежа, расширяется индустрия туризма. Наш валовой национальный продукт вырос на тысячу процентов! Люди счастливы, Энвер.

— Не все.

— Каждого счастливым не сделаешь. Максимум, на что мы способны, это удовлетворить потребности большинства. Именно к этому постоянно призывает Запад.

— Многих вы прессовали так же, как меня?

— Не очень. В большинстве люди сами видят положительные стороны того, что мы делаем. Я делюсь со своими друзьями благосостоянием и властью, и, уверяю, если кто-то из вас готов предложить что-нибудь получше, я готова выслушать. Однако горстка оппозиционеров, в число которых входите и вы, просто-напросто стремится заполучить политическую власть, и ничего больше.

— Легко вам быть щедрой, зная, что ваши микробы могут уничтожить всех нас в считанные дни.

— Я могла бы позволить вам умереть, и таким образом проблема была бы решена. Но убить вас, Энвер, — это глупость. Подобные ошибки совершали Гитлер, Сталин, римские императоры, русские цари и практически все европейские монархи. Они уничтожали людей, на которых могли бы опереться в трудную минуту.

— А может, они все же были правы? Сохранять жизнь врагу может оказаться опасным.

Несмотря на горькие нотки, голос собеседника все же немного потеплел, и, почувствовав это, женщина сказала:

— Вам что-нибудь известно об Александре Великом?

— Еще один завоеватель, пришедший с запада.

— И всего за дюжину лет покоривший Персию и Малую Азию — территории, превосходящие своими размерами все земли, которые удалось завоевать Римской империи за тысячу лет непрерывных сражений. А каким образом он правил? Нет, не с помощью силы. Завоевав очередное царство, он неизменно оставлял у власти прежнего правителя. Поступая таким образом, он приобретал друзей, которые по мере необходимости снабжали его воинами и припасами — чтобы Александр мог продолжать свои завоевания.

Трудно сказать, сумела ли Зовастина приблизиться к своей цели, но казах, должно быть, сделал немаловажный вывод: ее окружают враги. Сцена вчерашней попытки покушения до сих пор не поблекла в ее памяти. Она всегда стремилась либо уничтожить врагов, либо перетянуть их на свою сторону, но новые ростки оппозиции вылезали на свет божий буквально каждый день.

Даже сам Александр время от времени становился жертвой собственной беспричинной подозрительности. Она не должна повторять его ошибок.

— Так что скажете, Энвер? Присоединяйтесь к нам.

Мужчина размышлял над ее словами. Допустим, она ему не нравится. Однако ей докладывали, что этот солдат, военный летчик, обученный Советами и принимавший участие во многих из их глупых авантюр, ненавидел кое-что другое еще больше. Пришло время выяснить, так ли это. Зовастина указала на карту — ту ее часть, где располагались Пакистан, Афганистан и Иран.

— Вот наша проблема.

Она ясно видела, что мужчина согласен с ней.

— Что вы планируете делать?

— Покончить с ними.

14

Копенгаген

8.30

Малоун смотрел на дом. Он, Торвальдсен и Кассиопея покинули книжный магазин Малоуна около получаса назад и поехали на север по змеящемуся вдоль моря шоссе. Когда до похожего на дворец поместья Торвальдсена оставалось десять минут езды, они съехали с главной дороги и остановили машину возле скромной одноэтажной постройки, угнездившейся в прибрежной рощице кривых шишковатых деревьев. Вдоль стен из кирпича и бревен росли бледные весенние нарциссы и гиацинты, а венчала строение наклонная кровля. В пятидесяти ярдах позади домика плескались серо-коричневые волны пролива Орезунд.

— Я, по-видимому, должен спросить, кому принадлежит этот дом?

— Это уже не дом, а развалюха, — сказал Торвальдсен. — Он стоит на границе с моей землей, потому я его и купил, но морской вид отсюда открывается такой, что закачаешься.

Малоун не мог не согласиться. Первоклассная недвижимость.

— И кто же здесь должен жить?

Кассиопея ухмыльнулась.

— Владелец музея, кто же еще!

Он заметил, что ее настроение заметно улучшилось, но было очевидным и другое: и она, и Торвальдсен находятся на грани нервного напряжения. Перед отъездом Малоун переоделся и достал из-под кровати «беретту», полученную им еще во время службы в группе «Магеллан». Местная полиция дважды пыталась конфисковать у него пистолет, но Торвальдсен каждый раз пускал в ход личные связи (он был дружен с премьер-министром Дании) — и оружие возвращали. Несмотря на то что Малоун давно вышел в отставку, за последний год он неоднократно находил пистолету применение, и это не могло не беспокоить. Ведь одна из тех причин, по которым он перестал работать на правительство США, заключалась в том, что теперь он мог не носить с собой оружие.

Они вошли в домик. В окна, покрытые пленкой высохшей соли, лился свет. Внутреннее убранство представляло собой причудливую смесь старого и нового, смешение стилей, однако все вместе это производило довольно приятное впечатление. Помещение явно нуждалось в ремонте.

Кассиопея принялась обыскивать дом, а Торвальдсен присел на диван, застеленный куском пыльного твида.

— Все, что находилось прошлой ночью в музее, представляло собой копии. После того как я купил этот дом, оригиналы я перевез сюда. Особых ценностей в музее не было, но я не мог допустить гибели даже этих скромных экспонатов.

— Сколько же тебе пришлось хлопотать, — покачал головой Малоун.

Подошла Кассиопея.

— Ставки очень высоки, — проговорила она.

Как будто Малоун сам этого не понимал!

— Пока мы ждем, когда кто-то придет нас убивать, — ну, тот человек, с которым ты говорил по телефону, — может, ты объяснишь мне, почему вы дали им так много времени для того, чтобы подготовиться?

— У меня спланирован каждый шаг, — сказал Торвальдсен.

— Почему так важны эти медальоны?

— Тебе что-нибудь известно о Гефестионе? — спросил датчанин.

— Да, это был ближайший наперсник Александра. Возможно, любовник. Он умер за несколько месяцев до смерти Александра.

— Манускрипт, обнаруженный в Самарканде и подвергнутый флуоресцентной рентгенографии, заполняет некоторые лакуны в этой области исторического знания, — вступила в разговор Кассиопея. — Нам известно, что Александр был настолько раздавлен смертью Гефестиона, что приказал казнить своего личного лекаря, человека по имени Глуций. Он был разорван стволами двух пальм, к которым, предварительно пригнув их к земле, его привязали.

— Чем же провинился этот врач?

— Он не сумел спасти Гефестиона, — пояснил Торвальдсен. — Видимо, Александр обладал каким-то лекарством, которое как минимум однажды уже излечило лихорадку, убившую Гефестиона. В манускрипте оно называется снадобьем. Но есть там и другие интересные детали.

Кассиопея вынула из кармана сложенный вчетверо лист.

— На, почитай сам.

«Напрасно Александр казнил бедного Глуция. Лекаря не в чем было винить. Гефестиону говорили, чтобы он не пил и не ел, но он, вопреки предупреждениям, делал и то и другое. Воздержись он от обжорства и пьянства, и можно было бы выиграть время, необходимое для излечения. Это правда, у Глуция и впрямь не было под рукой снадобья. Сосуд с ним случайно разбился, но он ждал доставки с востока новой порции. За несколько лет до этого, когда Александр преследовал скифов, у него приключились жестокие рези в желудке. В обмен на перемирие скифы подарили ему снадобье, которым сами лечились на протяжении многих веков. Об этом знали только сам Александр, Гефестион и Глуций. Но лекарь однажды использовал чудодейственное снадобье, чтобы излечить своего помощника. У несчастного опухла шея, все горло покрыли нарывы — так, что он не мог глотать. Ему в глотку словно насыпали гальки, и с каждым выдохом он извергал из себя отвратительную слизь. Его тело покрылось чирьями, мышцы утратили силу. Каждый вдох давался ему с трудом. Глуций дал ему снадобье — и на следующий день больной выздоровел. Глуций сообщил помощнику, что он лечил этим снадобьем царя уже неоднократно, причем один раз тот находился почти при смерти, и правитель неизменно поправлялся. Помощник был обязан Глуцию жизнью, но спасти его от гнева Александра он не мог. Со стен Вавилона он видел, как стремительно разогнувшиеся деревья разорвали его спасителя надвое. После того как царь вернулся с места казни, он призвал помощника лекаря к себе и спросил, знает ли тот о снадобье. Подавленный зрелищем ужасной смерти Глуция, помощник был вынужден сказать правду. Царь приказал ему не рассказывать о снадобье ни одной живой душе. Несколько дней спустя, обессилев, царь уже лежал на смертном одре, сотрясаемый той же лихорадкой, что погубила Гефестиона. В последний день жизни, когда диадохи и генералы молились о том, чтобы боги указали им путь, Александр прошептал, что хочет лекарство. Помощник лекаря собрал все свое мужество и, припомнив жестокую казнь своего учителя, ответил отказом. На губах царя появилась слабая улыбка. Помощник лекаря наблюдал, как Александр умирает, и сознание того, что он мог бы спасти его, усиливало наслаждение».

— Эти строки написаны придворным историком, который также потерял дорогого ему человека, когда за четыре года до того Александр казнил Каллисфена. Каллисфен был племянником Аристотеля и служил придворным историком до весны триста двадцать седьмого года до нашей эры, когда он принял участие в заговоре с целью убийства Александра. К тому времени подозрительность Александра приняла болезненные формы, и поэтому он приказал казнить Каллисфена. Утверждают, что Аристотель так и не простил этого Александру.

Малоун кивнул.

— Некоторые даже говорят, что именно Аристотель отправил яд, от которого погиб Александр.

Торвальдсен тоже не удержался от комментария.

— Царь не был отравлен, — проговорил он, — и этот манускрипт является тому доказательством. Скорее всего, его погубила малярия. За несколько недель до своей смерти он с войском пересекал болота. Но наверняка сказать трудно. А это лекарство, снадобье, вылечивало его прежде и излечило помощника лекаря.

— Ты обратил внимание на симптомы? — спросила Кассиопея. — Температура, опухоль шеи, слизь, быстрая утомляемость, кожные высыпания. Напоминает какую-то вирусную инфекцию. Но при этом лекарство полностью излечило помощника лекаря.

Ее слова не произвели на Малоуна впечатления.

— Не надо так слепо верить манускрипту, которому перевалило за две тысячи лет. Ты вообще не знаешь, подлинный он или нет.

— Он подлинный, — твердо произнесла Кассиопея.

Малоун ждал, когда она пояснит свою уверенность.

— Мой друг был классным экспертом. Технология, которую он использует, совершенна, через нее не проскочит ни одна подделка. Речь идет о чтении текста на молекулярном уровне.

— Коттон, — заговорил Торвальдсен, — Александр знал, что впоследствии за его тело развернется настоящее сражение. Незадолго до смерти он сказал, что, когда он уйдет, его выдающиеся друзья затеют похоронные игры. Любопытное замечание, но теперь мы начинаем понимать, что за ним стоит.

Тут в голову датчанина пришла новая мысль, и он повернулся к Кассиопее.

— Ты сказала, что твой друг, работавший в музее, был экспертом. В прошедшем времени. Почему?

— Он умер.

Теперь причина горечи, сквозившей во всем ее облике, стала понятна.

— Вы были близки?

Кассиопея не ответила.

— Могла бы сказать мне, — произнес Малоун.

— Нет, не могла.

В ее голосе звучала боль.

— Итак, — проговорил Торвальдсен, — подводя итог, можно с уверенностью сказать, что за всем, что сейчас происходит, стоит стремление отыскать тело Александра.

— В добрый путь. Его не могут найти вот уже полторы тысячи лет.

— Это ловушка, — холодно ответила Кассиопея. — Мы, возможно, знаем, где оно находится, а человек, который идет сюда, чтобы убить нас, не знает.

15

Самарканд

12.20

Зовастина посмотрела на молодые лица студентов, их горящие глаза и спросила:

— Многие ли из вас читали Гомера?

В аудитории поднялось всего несколько рук.

— Когда я впервые прочитала его эпические поэмы, я была студенткой, как вы сейчас.

Зовастина приехала в Народный центр высшего образования на встречу со студентами. Всего таких встреч было запланировано пять. Прекрасная возможность показаться перед прессой и простым народом, дать им возможность послушать себя. Некогда финансируемый по остаточному принципу русский вуз, теперь это был уважаемый и процветающий центр академических знаний. Греки, как всегда, оказались правы: любое необразованное государство в конечном итоге обречено.

Она опустила глаза к страницам лежащего перед ней томика «Илиады» и прочитала:

Тут человек боязливый и смелый легко познается:
Цветом сменяется цвет на лице боязливого мужа;
Твердо держаться ему не дают малодушные чувства;
То припадет на одно, то на оба колена садится;
Сердце в груди у него беспокойное жестоко бьется;
Смерти единой он ждет и зубами стучит, содрогаясь.
Храброго цвет не меняется, сердце не сильно в нем бьется;
Раз и решительно он на засаду засевши с мужами,
Только и молит, чтоб в битву с врагами
скорее схватиться.

По лицам студентов Зовастина поняла: им понравилась ее декламация.

— Этим словам Гомера уже более двух тысяч восьмисот лет, но они и сегодня не утратили актуальности.

Из глубины аудитории на нее были направлены камеры и микрофоны. Оказавшись здесь, она вспомнила другую аудиторию и другого преподавателя. Это было двадцать восемь лет назад, в Северном Казахстане.

— Не стесняйся своих слов, — сказал ей Сергей.

Эти слова тронули ее сильнее, чем она могла ожидать. Она подняла глаза на украинца, обладающего столь необычным взглядом на мир.

— Тебе всего девятнадцать, — продолжал он. — Помню, когда я впервые прочитал Гомера, он подействовал на меня точно так же.

— Ахиллес — такая истерзанная душа!

— Мы все истерзанные души, Ирина.

Ей нравилось, когда он произносил ее имя. Этот человек знал вещи, которые были неведомы ей, и понимал то, что ей только предстояло познать. Она очень этого хотела.

— Я никогда не знала своих мать и отца. Я никогда не знала никого из своей семьи.

— То, что ушло, уже не имеет значения.

Годами Ирина силилась понять, почему она обречена на одиночество. Друзей мало, связи мимолетны. Вся жизнь представлялась ей погоней за тем, чего она хочет, но не имеет. В точности как у Ахиллеса.

— Ирина, тебе еще предстоит вкусить сладость борьбы. Вся жизнь — это непрекращающаяся борьба. Схватка за схваткой, битва за битвой. Вечное, как у Ахиллеса, стремление к совершенству.

— А если неудача?

Сергей пожал плечами.

— Она постигнет тебя, лишь если ты опустишь руки. Вспомни мысль Гомера: обстоятельства управляют людьми, а не люди — обстоятельствами.

А она вспомнила и процитировала другие строки поэмы:

Но и теперь, как всегда, неисчетные случаи смерти
Нас окружают, и смертному их ни минуть, ни избегнуть.
Вместе вперед! иль на славу кому, иль за славою сами!

Учитель кивнул.

— Никогда не забывай об этом.

— «Илиада» — удивительная история, — продолжала говорить Зовастина, обращаясь к студентам. — Война бушует девять лет, а на десятый — в результате ссоры — Ахиллес отказывается от дальнейшего участия в битвах. Гордый греческий герой, человечность которого происходит от великой страсти и у которого было лишь одно уязвимое место — пята.

Она увидела улыбки на некоторых лицах.

— У каждого свои слабости.

— А какие слабости у вас, министр? — спросил один из студентов.

Сегодня ей задавали хорошие вопросы.

— Почему вы учите меня этим вещам? — спросила она Сергея.

— Знать свое прошлое — значит понимать его. Известно ли тебе, что ты, возможно, являешься потомком греков?

Она удивленно посмотрела на учителя.

— Разве такое возможно?

— Давным-давно, еще до возникновения ислама, Александр завоевал эти земли, а после его возвращения домой многие греки остались здесь. Они осели на здешних равнинах, взяли в жены местных женщин. Кое-чем из нашего языка, нашей музыки, наших танцев мы обязаны им.

Этого она не знала.

— Моя слабость — это народ нашей Федерации, — сказала она в ответ на заданный ей вопрос. — Вы — моя слабость.

Студенты рукоплескали.

Она снова подумала об «Илиаде» и ее уроках. Слава, обретенная в войне. Торжество воинственного начала над семейными ценностями. Честь. Отмщение. Недолговечность человеческой жизни.

Храброго цвет не меняется…

Побледнела ли она сама, когда увидела своего убийцу?

— Ты говоришь, что тебя интересует политика? — спросил Сергей. — Что ж, никогда не забывай Гомера. Наши русские хозяева, в отличие от наших греческих предков, не имеют никакого представления о чести. Никогда не уподобляйся русским, Ирина. Гомер был прав: обмануть ожидания своего народа — самая худшая из неудач.

— Многие ли из вас знают об Александре Великом? — спросила она студентов.

И снова поднялось лишь несколько рук.

— Некоторые из вас, возможно, произошли от греков.

Она пересказала им то, что много лет назад услышала от Сергея.

— Наследие Александра — часть нашей истории. Отвага, благородство, стойкость. Он был первым, кто объединил Восток и Запад. Его слава достигла всех уголков мира. Он упоминается в Библии и Коране. Греческая православная церковь причислила его к лику святых. Он является героем еврейского фольклора. О нем говорится в германских и исландских сагах и даже в эфиопских сказаниях. На протяжении веков о нем слагались поэмы и саги. Для нас он — легенда легенд.

Она прекрасно понимала, почему Александр был так увлечен Гомером, почему строил свою жизнь по «Илиаде». К бессмертию можно прийти только дорогой подвигов. Для таких людей, как Энрико Винченти, понятие чести недоступно. Ахиллес был прав. Волки и агнцы не могут дружиться согласием сердца.

Винченти — агнец. Она — волк.

И вести с ним переговоры она не будет.

Эти встречи со студентами были полезны во многих отношениях — не в последнюю очередь потому, что помогали ей помнить о прошлом. Две тысячи триста лет назад Александр Великий прошел тридцать две тысячи километров и покорил весь известный в то время мир. Он создал общий язык, привил религиозную толерантность, основал семьдесят городов, проложил новые торговые пути и способствовал Ренессансу, который продолжался затем две с половиной тысячи лет. Он стремился к arête, греческому идеалу совершенства.

Теперь пришел ее черед. Встреча закончилась, и Зовастина тепло попрощалась со студентами.

Когда она выходила из здания, один из телохранителей протянул ей лист бумаги. Это была распечатка сообщения, поступившего по электронной почте полчаса назад. Оно содержало загадочный обратный адрес и одну короткую фразу: «ВЫ НУЖНЫ ЗДЕСЬ К ЗАХОДУ СОЛНЦА».

Зовастина сердилась, но выбора у нее не было.

— Готовьте вертолет, — приказала она.

16

Венеция

8.35

Винченти воспринимал Венецию как шедевр, как произведение искусства. В ней слились воедино византийская роскошь, исламские мотивы, аромат Индии и Китая. Наполовину западный, наполовину восточный, этот город стоял одной ногой в Европе, а другой в Азии. Уникальное человеческое творение, расположившееся на 118 островах, город когда-то представлял собой величайшее торговое государство, непобедимую морскую державу, просуществовавшую тысячу двести лет республику, возвышенные идеалы которой впоследствии вдохновляли даже отцов-основателей Америки. Предмет зависти, подозрительности и даже страха, этот город охотно торговал со всеми — и с друзьями, и с врагами. Город-делец, живущий ради прибыли и даже войны рассматривающий в качестве удачного вложения капитала. Такой была Венеция на протяжении веков.

Таким же он был и на протяжении последних двадцати лет.

Виллу на Большом канале он купил на первую прибыль от своей тогда еще едва оперившейся фармацевтической компании. Поэтому представлялось вполне логичным, что и он сам, и штаб его корпорации, которая стоила сегодня миллиарды евро, теперь квартировали здесь.

Больше всего Венеция нравилась ему в те ранние часы, когда, кроме человеческих голосов, не услышишь никакого другого звука. Утреннюю зарядку ему заменяла прогулка от его палаццо на канале до любимого ресторана на площади Кампо дел Леон. Он отказался бы и от этих упражнений, но не мог. Поскольку автомобили в Венеции запрещены, передвигаться по городу можно только пешком или по воде.

Сегодня он шел с удвоенной энергией. Беспокоившая его на протяжении последних дней проблема с флорентийцем была решена, и теперь можно переключиться на преодоление последних оставшихся трудностей. Ничто не приносило ему большего удовлетворения, чем тщательно продуманный и на совесть осуществленный план. К сожалению, это случалось реже, чем хотелось бы.

Особенно когда приходилось прибегать к коварству.

В утреннем воздухе уже не было противного зимнего холода. Сомнений нет: в Северную Италию возвращается весна. Ветер казался ласковым, нежно-розовое небо светлело по мере того, как из-за раскинувшегося на востоке океана поднималось солнце.

Он шагал по петляющим улочкам — таким узким, что два человека с раскрытыми зонтами вряд ли смогли бы на них разойтись, переходил через мосты, которые соединяли город в единое целое. Он прошел мимо магазинов одежды и канцелярских принадлежностей, винной лавки, магазина обуви и пары бакалейных лавок. В этот ранний час все они были закрыты.

Дойдя до конца улицы, он вышел на площадь.

На одном ее конце возвышалась старинная башня. Некогда это была церковь, теперь тут размещался театр. На противоположной стороне высилась колокольня действующей церкви. Между ними вытянулись дома и магазины, блестящие от времени и самодовольства. Ему не особенно нравились такие места. Они казались засушенными, старыми и чересчур городскими. Совсем другое дело — набережные каналов, где дворцы выдавались вперед, как человек высовывает голову из толпы, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Винченти оглядел пустую площадь. Все чинно и аккуратно.

Именно так, как он любит.

Он был одержим богатством, властью и будущим, жил в одном из величайших городов мира и вел образ жизни, подобающий человеку престижа и традиций. Его отец, простая душа, привил сыну любовь к науке и, когда тот был еще совсем мальчиком, учил: «Принимай жизнь такой, какая она есть». Хороший совет. Жизнь представляет собой череду неприятностей — минувших и грядущих. Человек либо выбрался из очередной неприятности, либо вползает в нее. Главное — понимать, на какой стадии ты в данный момент находишься, и действовать соответственно.

Винченти только что избавился от одной неприятности.

Чтобы найти новые.

Последние два года он возглавлял Совет десяти — высший руководящий орган Венецианской лиги. Четыреста тридцать два человека — мужчины и женщины — объединились, чтобы противостоять чрезмерному государственному регулированию, законам, ограничивающим свободу торговли, и политикам, стремящимся обобрать корпорации с помощью грабительских налогов. Хуже всего дело обстояло в Америке и странах Европейского Союза. Едва ли не каждый день там возникала какая-нибудь новая помеха для увеличения корпорациями своих прибылей. Члены Лиги тратили миллиарды, стараясь не допустить введения новых ограничений. И если на одну часть политиков успешно удалось повлиять с тем, чтобы они оказывали Лиге максимальное содействие, то другая их часть старалась заработать очки, преследуя первых.

Порочный круг.

Именно поэтому Лига решила создать место, где бизнес мог бы не только процветать, но и править. Место, аналогичное изначальной Венецианской республике, во главе которой веками стояли люди, обладающие торговыми талантами греков и политической дерзостью римлян, предприниматели, являющиеся одновременно бизнесменами, воинами, правителями и государственными деятелями. Город-государство в конце концов превратилось в империю. Время от времени Венецианская республика заключала союзы с другими городами-государствами — альянсы, позволявшие выживать общими усилиями, и эта тактика себя полностью оправдала. Ее современная инкарнация в виде Венецианской лиги исповедовала ту же философию. Для достижения этой цели он приложил немало усилий и был полностью согласен с мыслью, которую в разговоре с ним как-то высказала Ирина Зовастина: вещь ценится тем дороже, чем сложнее ее добыть.

Винченти пересек площадь и приблизился к кафе, которое ежедневно открывалось в шесть утра — специально для него. Утро было его любимым временем суток. До полудня его ум работал особенно плодотворно. Войдя в кафе, он приветствовал хозяина и проговорил, обращаясь к нему:

— Эмилио, могу я попросить тебя об одолжении? Скажи моим гостям, что я скоро вернусь. Мне нужно кое-что сделать. Это не займет много времени.

Хозяин кафе улыбнулся и кивнул, давая понять, что охотно выполнит просьбу.

Не заходя в соседний обеденный зал, где его ждали высшие должностные лица его корпорации, Винченти прошел через кухню. В ноздри ему ударил аппетитный запах жарящейся рыбы и яичницы. На секунду остановившись, он посмотрел на блюда, скворчащие на плите, а затем вышел через заднюю дверь и оказался в одном из бесчисленных венецианских переулков. Высокие кирпичные здания сомкнулись почти вплотную, и поэтому в переулке царила полутьма.

В нескольких метрах поодаль его ждали трое инквизиторов. Винченти кивнул, и они гуськом двинулись следом за ним. На перекрестке они повернули направо и оказались в другом переулке. Он ощутил знакомый запах, в котором смешались ароматы канализации и размокшего камня — типичный запах Венеции. Они приблизились к задней двери трехэтажного здания, на первом этаже которого разместился магазин готовой одежды, а на остальных — квартиры. Винченти знал, что сейчас они находятся на противоположной стороне площади, по диагонали от кафе.

Возле двери их ждал еще один инквизитор.

— Она здесь? — спросил Винченти.

Мужчина молча кивнул.

Он подал знак, и первые трое вошли в здание, в то время как четвертый остался караулить снаружи. Винченти вошел вслед за ними, и они стали подниматься по металлической лестнице. На третьем этаже они остановились перед дверью одной из квартир. Винченти ждал чуть дальше по коридору, наблюдая за тем, как трое инквизиторов извлекли из-под одежды пистолеты, а один приготовился вышибить дверь.

Увидев брошенный на него вопросительный взгляд, Винченти кивнул. В тот же миг тяжелый ботинок ударил в деревянную поверхность, и дверь с грохотом распахнулась.

Мужчины ворвались в квартиру. Через несколько секунд один из них выглянул в коридор и подал знак. Винченти вошел в квартиру и закрыл за собой дверь.

Двое инквизиторов держали женщину. Она была стройная, с распущенными волосами, не лишенная привлекательности. Ее рот был зажат ладонью одного из инквизиторов, к левому виску прижат ствол пистолета. Несмотря на видимый испуг, женщина сохраняла спокойствие. Она была профессионалом, а профессионал всегда ожидает чего-то подобного.

— Не ожидали меня увидеть? — спросил Винченти. — За вами следили почти целый месяц.

Ему было известно, что она работает на министерство юстиции Соединенных Штатов и является агентом специального подразделения, называемого группа «Магеллан». Несколько лет назад, когда Венецианская лига начала делать инвестиции в Центральной Азии, ей уже приходилось сталкиваться с этой компактной спецслужбой. Поэтому в сегодняшней встрече действительно не было ничего неожиданного. Америка продолжала испытывать подозрения. Из предыдущих расследований Вашингтон не почерпнул никаких важных сведений и теперь снова обратил свое внимание на Лигу.

Винченти осмотрел снаряжение агента. Длиннофокусная камера на треноге, сотовый телефон, ноутбук. Он знал: допрашивать женщину бесполезно. Вряд ли она сможет сообщить ему хоть что-то, чего бы он еще не знал.

— Вы помешали мне завтракать.

Он подал знак, и один из мужчин конфисковал ее игрушки. Затем Винченти подошел к окну и посмотрел на по-прежнему пустынную площадь. Его последующие действия определят будущее. Он собирался сыграть в опасную игру, которая не понравится ни Венецианской лиге, ни Ирине Зовастиной. И уж тем более — американцам. Он давно спланировал этот ход. Как говорил его отец, кротостью ничего не добьешься.

Продолжая смотреть в окно, Винченти поднял правую руку и резко сжал ладонь в кулак. В следующую секунду шея женщины была сломана — чисто и аккуратно. Он ничего не имел против убийств, но наблюдать их не любил.

Его люди знали, что делать дальше.

Внизу уже поджидала машина. Она отвезет тело на другой конец города, где ждет вчерашний гроб. Он просторный, в нем хватит места для двоих.

17

Дания

Малоун смотрел на гостя. Тот приехал один, на «ауди» с яркой наклейкой конторы, сдающей машины в аренду, на лобовом стекле. Это был невысокий, коренастый мужчина с копной взлохмаченных волос, в мешковатой одежде. Глядя на его широкие плечи и узловатые руки, можно было предположить, что ему пришлось долгое время заниматься тяжелым физическим трудом. Ему, вероятно, было немного за сорок, а черты его лица выдавали славянское происхождение: широкий нос и глубоко посаженные глаза.

Поднявшись на первую ступеньку крыльца, мужчина сказал:

— Я не вооружен. Можете меня обыскать.

Малоун держал его на мушке.

— Приятно вновь иметь дело с профессионалами.

— Вы — человек из музея.

— А вы — тот, кто запер меня внутри.

— Нет, не я. Но сделано это было по моему распоряжению.

— Как честен бывает человек, когда на него направлено оружие.

— Оружие меня не беспокоит.

Малоун был готов этому поверить.

— Я не вижу денег, — сказал он.

— А я не вижу медальона.

Малоун отступил внутрь дома и позволил гостю войти.

— У вас есть имя?

Мужчина остановился на пороге и посмотрел на Малоуна тяжелым взглядом.

— Меня зовут Виктор.

Спрятавшись среди деревьев, Кассиопея наблюдала за тем, как Малоун и приехавший мужчина вошли в дом. Будет несложно выяснить, прибыл ли он один или заявился с компанией.

Спектакль должен был вот-вот начаться. Она надеялась на то, что их с Торвальдсеном расчет окажется верен. В противном случае Малоуну не поздоровится.

Пока Торвальдсен и Виктор разговаривали, Малоун стоял чуть поодаль. Он был начеку, сохраняя настороженность, доступную лишь человеку, проработавшему двенадцать лет в качестве правительственного агента. Ему тоже не раз приходилось сталкиваться с неизвестным противником, и в подобных случаях приходилось надеяться только на собственный ум, опыт и молиться небесам, чтобы они помогли выйти из переделки целым и невредимым.

— Вы воровали эти медальоны по всему континенту, — говорил Торвальдсен. — Зачем? Они не представляют особой ценности.

— Про это я ничего не знаю. Но вы хотите получить пятьдесят тысяч евро — в пять раз больше, чем стоит медальон.

— И, как ни странно, вы готовы заплатить. А это значит, что вы не являетесь коллекционером. На кого вы работаете?

— На самого себя.

Торвальдсен саркастически хохотнул.

— У вас есть чувство юмора. Мне это нравится. В вашем английском явно слышится славянский акцент. Откуда вы — из старой Югославии? Из Хорватии?

Ответом ему было молчание. Малоун заметил, что гость не прикоснулся ни к одному предмету внутри дома.

— Полагаю, вы не станете отвечать на этот вопрос, — сказал Торвальдсен. — Каким образом вы предполагаете осуществить нашу сделку?

— Для начала мне хотелось бы осмотреть медальон. Если меня все удовлетворит, завтра утром я достану деньги. Сегодня воскресенье, и сделать это невозможно.

— Это зависит от того, какой у вас банк, — заметил Малоун.

— Мой — закрыт, — ответил Виктор. По его пустому взгляду было понятно, что от него больше ничего не добиться.

— Откуда вы узнали про «греческий огонь»? — спросил Торвальдсен.

— А вы неплохо осведомлены!

— Греко-римский музей принадлежит мне.

Малоуну показалось, что волосы на его затылке шевелятся. Люди вроде Виктора откровенничали только в одном случае: если знали, что их слушатели в самом скором времени отправятся к праотцам и не смогут процитировать их.

— Я знаю, что вы охотитесь за слоновьими медальонами, — говорил Торвальдсен, — и уже собрали все, кроме моего и еще трех других. Полагаю, вы наемник и понятия не имеете, для чего вашему нанимателю нужны эти монеты. Да вас это, вероятно, и не интересует. Главное для вас — выполнить задание.

— А вы кто такой? Уж точно не хозяин греко-римского музея.

— Могу заверить вас в обратном. Музей на самом деле принадлежит мне, и я желал бы получить компенсацию за все, что погибло в пожаре. Поэтому я и назначил столь высокую цену за медальон.

Торвальдсен сунул руку в карман, вытащил оттуда прозрачный пластиковый пакет и бросил его гостю. Виктор поймал пакет обеими руками. Малоун наблюдал за тем, как мужчина вытряхнул на открытую ладонь медальон — позеленевший от времени, размером с пятидесятицентовую монету, с изображениями, выбитыми на обеих сторонах. Затем Виктор выудил из кармана лупу, какими пользуются ювелиры.

— Вы эксперт? — спросил Малоун.

— Я знаю достаточно.

— Микротекст на месте, — сказал Торвальдсен, — греческие буквы ZH, дзета и эта. Даже удивительно, что древние были способны на столь ювелирную работу.

Виктор продолжал осматривать монету.

— Удовлетворены? — осведомился Малоун.

Несмотря на то что у Виктора не было с собой ни микроскопа, ни электронных весов, он был уверен, что в руках у него подлинный медальон. Пожалуй, лучший из всех, какие им пока удалось добыть.

Он приехал без оружия, поскольку хотел усыпить подозрительность этих людей. Здесь нужна была не сила, а хитрость. Его беспокоило только одно: где женщина?

Он поднял голову, и лупа упала в его правую руку.

— Могу я рассмотреть его возле окна? Мне нужно больше света.

— Сделайте одолжение, — милостиво разрешил Торвальдсен.

— Как вас зовут? — спросил Виктор.

— Птолемей вас устроит?

Виктор усмехнулся.

— Их было много. Вы который?

— Первый. Самый предприимчивый из генералов Александра. После смерти царя он в качестве трофея присвоил себе Египет. Умный человек. Его наследники впоследствии правили страной на протяжении веков.

— Но в конечном итоге они были разгромлены римлянами, — мотнул головой Виктор.

— Как и мой музей. Ничто не вечно.

Виктор подошел к мутному оконному стеклу. На пороге стоял мужчина с пистолетом. Чтобы выстрелить, ему понадобится доля секунды. Оказавшись в лучах солнца и на мгновение повернувшись к стоявшим в комнате спиной, Виктор сделал свой следующий ход.

Кассиопея увидела, как из-за деревьев у дальнего конца дома появился мужчина — молодой, стройный, подвижный. Ночью ей не удалось разглядеть лица тех двоих, что подожгли музей, но теперь она сразу узнала кошачью поступь и осторожную манеру двигаться одного из воров.

Он направлялся к машине Торвальдсена.

Вытащив нож, он проткнул оба задних колеса, а затем вновь удалился в чащу деревьев.

Малоун сразу заметил подмену. Виктор уронил лупу в правую руку, в то время как медальон находился у него в левой. Однако когда он снова водрузил лупу в глаз и опять принялся рассматривать медальон, тот уже оказался в его правой руке. Указательный и большой пальцы левой руки теперь были загнуты внутрь, прижимали к ладони настоящую монету.

Неплохо. Подойти к окну якобы для того, чтобы лучше рассмотреть монету и воспользоваться этим моментом, чтобы подменить настоящую монету на фальшивку.

Малоун встретился взглядом с Торвальдсеном, и датчанин едва заметно кивнул ему, давая понять, что он тоже все видел. Виктор по-прежнему стоял у окна, делая вид, что изучает медальон.

Торвальдсен качнул головой: пусть все идет, как идет.

— Ну что, довольны? — снова спросил Малоун.

Виктор уронил лупу в левую руку и сунул ее в карман — вместе с настоящим медальоном. Затем он поднял руку с зажатой между пальцами монетой — наверняка той самой фальшивкой, которую они с приятелем похитили из музея.

— Она настоящая.

— Стоит пятидесяти тысяч евро? — осведомился Торвальдсен.

Виктор кивнул.

— Я переведу деньги в ваш банк. Только скажите мне, в какой именно.

— Позвоните завтра по телефону, выбитому на монете, как сделали вчера, и мы обо всем договоримся.

— Положите монету обратно в пакет, — велел Малоун.

Виктор подошел к столу.

— В какую игру вы играете? — проговорил он.

— Это не игра, — ответил Торвальдсен.

— Пятьдесят тысяч евро!

— Как я уже сказал, это плата за то, что вы уничтожили мой музей.

Хотя и настороженный, взгляд Виктора все же позволил Малоуну понять, что аргумент показался ему убедительным.

Этот человек стал действовать, не изучив предварительно своего противника и считая себя умнее его, а это было чревато.

Однако сам Малоун совершил еще более непростительную ошибку. Он ввязался в эту историю вслепую, рассчитывая только на то, что двое его друзей знают, что делают.

18

Провинция Шэньян, Китай

15.00

Зовастина смотрела в иллюминатор. Вертолет только что покинул воздушное пространство Федерации и теперь летел над восточными районами Китая. Когда-то этот район представлял собой наглухо заколоченную и охраняемую огромным количеством войск заднюю дверь Советского Союза. Теперь границы были открыты: въезжай кто хочешь, торгуй чем пожелаешь. Китай был одним из первых государств, официально признавших Федерацию, свобода перемещения и торговли была зафиксирована в межгосударственных соглашениях.

Провинция Шэньян занимает шестнадцать процентов территории Китая, состоит в основном из гористых или пустынных местностей и богата природными ресурсами. Она резко отличается от остальных территорий страны. Здесь не столь сильна власть коммунистической идеологии, зато широко распространен ислам. Носившая прежде название Восточного Туркестана, эта провинция духовно принадлежит скорее Центральной Азии, нежели Поднебесной.

Инструментом в установлении дружеских отношений между Китаем и Федерацией стала Венецианская лига, что явилось одной из причин, заставивших Зовастину присоединиться к этой группе. Большая восточная экономическая экспансия началась пять лет назад, когда Пекин стал вкладывать миллиарды в инфраструктуру и экономическую перестройку провинции Шэньян. Члены Лиги получили множество контрактов в области нефтеперерабатывающей, химической, машиностроительной, горнодобывающей промышленности, дорожного строительства. У Лиги было много друзей в китайской столице, поскольку на коммунистической территории деньги столь же убедительны, сколь и в любом другом месте. Зовастина максимально использовала эти связи для достижения своих политических целей.

Полет на скоростном вертолете из Самарканда занял чуть больше часа. Она проделывала этот путь много раз — и теперь, как обычно, глядя в иллюминатор на безжизненный пейзаж, раскинувшийся внизу, думала о древних караванах, которые когда-то шли здесь на запад и на восток по знаменитому Шелковому пути. Торговали всем: жадеитом, кораллами, тканями, стеклом, золотом, железом, чесноком, чаем. Товаром служили даже девушки на выданье и кони — такие горячие, что, как рассказывают, они потели кровью.

Впереди показался Кашгар.

Город расположился на краю пустыни Такла-Макан, в ста двадцати километрах к востоку от границы с Федерацией, в тени белоснежных вершин Памира — самых высоких и бесплодных гор мира. Драгоценный оазис, самый восточный город Китая, он, как и Самарканд, существовал уже свыше двух тысяч лет. Когда-то кипящее скопление лавок и базаров под открытым небом, теперь он был занесен пылью, а единственными звуками, раздававшимися здесь, были пронзительные крики муэдзинов, призывавших правоверных в мечети, которых тут насчитывалось четыре тысячи. Триста пятьдесят тысяч городских жителей обитали в окружении отелей, складов, промышленных предприятий и культовых сооружений. Городские стены давно исчезли, и теперь город окружало скоростное шоссе — еще одно детище большой экономической экспансии, — по которому во всех направлениях сновали зеленые такси.

Вертолет направился к северной части города. Пустыня начиналась совсем близко, с восточной стороны. В буквальном переводе ее название — Такла-Макан — означало «войди и обратно не выйдешь». Вполне подходящее имя для места, где ветры столь горячи, что убивают караван за считанные минуты.

Она сразу увидела конечную цель своего путешествия: черное здание из стекла, стоящее посередине утыканного скалами луга, позади которого, примерно в полукилометре, начинался лес. На здании не было каких-либо табличек, указывающих на его принадлежность, но она знала, что здесь располагается «Филоген фармасьютик» — люксембургская корпорация со штаб-квартирой в Италии, главным акционером является экспатриант из США, носящий типично итальянское имя Энрико Винченти.

Чуть раньше она потратила некоторое время на то, чтобы ознакомиться с подноготной Винченти.

Он был вирусологом — одним из тех, кого в семидесятые годы нанял Ирак, новый правитель которого Саддам Хусейн был одержим идеей создания биологического оружия. Конвенция о запрещении биологического оружия 1972 года значила для него не больше, чем бумага, на которой она была написана. Винченти работал на иракцев до начала первой войны в Персидском заливе, когда Саддам быстренько заморозил исследования в области химических вооружений, а после появления в Ираке инспекторов ООН программа и вовсе была закрыта. Винченти переехал в Европу и организовал фармацевтическую компанию, которая в 90-х годах развивалась семимильными шагами. Сегодня это был крупнейший в Европе концерн, огромный транснациональный конгломерат, владеющий правами на внушительный пакет патентов. Неплохое достижение для никому не известного ученого-наемника. Мысль о том, как ему это удалось, многим не давала покоя.

Вертолет приземлился, и она направилась к зданию.

Внешние стеклянные стены представляли собой фальш-фасад. Внутри их, по принципу матрешки, находилось второе здание. По его периметру тянулась полированная сланцевая дорожка, по обе стороны которой зеленели комнатные растения. В стенах этой внутренней постройки имелось три входа, представляющие собой двойные двери. Зовастина знала, что комплекс оснащен уникальной системой безопасности, невидимой для постороннего взгляда. Никаких заборов с колючей проволокой, никакой охраны снаружи, никаких камер наблюдения. Ничего, что выдавало бы необычность этого сооружения.

Она пересекла внешний периметр и подошла к одному из входов. На ее пути оказались железные ворота. За мраморной стойкой стоял охранник. Ворота контролировались сканером руки, но ей не пришлось останавливаться. По другую сторону ворот стоял мужчина лет шестидесяти, с редеющими седыми волосами и злым мышиным лицом. Его глаза за стеклами очков в проволочной оправе ничего не выражали. Мужчина был одет в черный с золотом фирменный лабораторный халат, расстегнутый спереди, а прицепленная к лацкану ламинированная табличка сообщала, что его зовут Грант Линдси.

— Добро пожаловать, министр, — произнес он по-английски.

Зовастина ответила на приветствие раздраженным взглядом. Она не привыкла, чтобы ее кто-то куда-то вызывал, но из послания, пришедшего по электронной почте, было ясно, что дело носит срочный характер, поэтому она отменила все запланированные встречи и примчалась сюда.

Они вошли во внутреннее здание.

За главным входом дорожка разветвлялась. Линдси повернул налево и провел ее сложным лабиринтом коридоров, лишенных окон. Все здесь сияло чистотой, как в операционной, в воздухе пахло хлоркой. Каждая дверь была оснащена электронным замком. Остановившись у двери с табличкой «ГЛАВНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬ», Линдси отстегнул от халата карточку со своим именем и провел ею через прорезь замка.

Кабинет без окон напоминал монашескую келью. Каждый раз, оказываясь здесь, она поражалась этому: ни семейных фотографий, ни дипломов на стене, ни памятных сувениров. Складывалось впечатление, что у этого человека нет жизни. Впрочем, в определенном смысле так оно и было.

— Я должен вам кое-что показать, — сказал Линдси.

Он говорил с ней как равный, отчего ее раздражение только усиливалось. Подоплека его тона была очевидна: он живет в Китае и не является подданным Зовастиной.

Линдси включил монитор, и на нем появилось изображение женщины средних лет, которая, сидя в кресле, смотрела телевизор. Зовастина знала, что изображение транслируется со второго этажа, где располагались палаты пациентов. Ей уже приходилось наблюдать за ними по этому монитору.

— На прошлой неделе я забрал из тюрьмы новую партию заключенных, — сообщил Линдси. — Как мы делали раньше.

Она не знала, что проводится новая серия клинических испытаний.

— Почему мне ничего не сообщили?

— Не знал, что должен ставить вас в известность.

Зовастина услышала то, что мужчина не произнес вслух:

«Главный здесь — Винченти. Это его лаборатория, его персонал, его проект». Говоря с Энвером, Зовастина сказала ему неправду. Его излечила не она, а Винченти. Антивирусную сыворотку ей доставили специальным курьером. Хотя в ее распоряжении имелось некоторое количество биологического патогена, антигены оставались в руках Винченти. Система сдержек и противовесов, порожденная взаимным недоверием и предназначенная для того, чтобы, торгуясь, обе стороны находились в равном положении.

Линдси нажал на кнопку пульта дистанционного управления, и на экране возникли изображения остальных палат. Всего их было восемь. В отличие от обитательницы первой в них люди лежали на кроватях, подсоединенные к капельницам.

Без движения.

Линдси снял очки.

— Я использовал только двенадцать, поскольку они были реально доступны, причем в короткий период времени. Мне нужно было провести экспресс-исследование антигена против нового вируса. Месяц назад я говорил вам о нем. Страшная маленькая штучка.

— Где вы обнаружили его?

— В некоторых особях грызунов, обитающих к востоку отсюда, в провинции Хейлунцзян. До нас доходили рассказы о том, как люди заболевали, съев этих животных. Известно, что в крови крыс живет сложный вирус. Небольшая доработка — и он превращается в настоящего убийцу. Смерть наступает меньше чем за день. — Ученый указал на экран. — Вот — доказательство.

Она действительно просила, чтобы они разработали более агрессивный вирусный препарат, действующий даже быстрее, чем те двадцать восемь, которые уже имелись в ее распоряжении.

— Все подопытные находятся на системе искусственного поддержания жизни, а клиническая смерть у каждого из них наступила уже несколько дней назад. Мне нужно провести вскрытие тел, чтобы определить параметры заражения, но перед тем, как кромсать их, я решил показать их вам.

— Создан ли антиген?

— Одна доза — и они поправились бы в течение нескольких часов. Но вместо антигена я дал им пустышки — всем, кроме той, первой женщины. Теперь она совершенно здорова, вируса в ее крови нет.

— Для чего понадобились эти испытания?

— Вы хотели получить новый вирус, и мне нужно было убедиться в том, что модификация прошла успешно. Кроме того, — Линдси улыбнулся, — как я уже сказал, я должен был проверить действенность антигена.

— Когда я получу новый вирус?

— Можете забрать его хоть сегодня. Для этого я вам и позвонил.

Ей не нравилось возить вирусы, но только она знала местонахождение этой лаборатории. Сделка была заключена лично между ней и Винченти, и никто другой не мог быть посвящен в ее детали. Кроме того, китайцы ни за что не станут проверять вертолет Зовастиной.

— Готовьте вирус, — коротко бросила она.

— Препарат уже заморожен и упакован.

Она указала на экран.

— Что будет с ней?

Линдси равнодушно пожал плечами.

— Она снова будет заражена и умрет в течение завтрашнего дня.

Нервы Зовастиной были до сих пор напряжены. То, как она и ее партнеры по игре затоптали конями несостоявшегося убийцу, принесло ей некоторое удовлетворение, но вопросы относительно попытки покушения оставались. Откуда о нем стало известно Винченти? Может быть, он сам приказал его организовать? Трудно сказать, но то, что ее застали врасплох, — факт. Винченти опережал ее на шаг, и ей это не нравилось.

И Линдси ей тоже не нравился.

Она показала на экран.

— Приготовьте к отъезду и ее. Немедленно.

— Вы считаете это разумным решением?

— Предоставьте мне беспокоиться на этот счет.

Мужчина усмехнулся.

— Хотите поразвлечься?

— Желаете отправиться со мной и посмотреть?

— Нет, благодарю вас, я предпочитаю оставаться здесь, по китайскую сторону границы.

— Будь я на вашем месте, я бы тоже осталась здесь.

19

Дания

Малоун по-прежнему держал пистолет на изготовку, а Торвальдсен тем временем заканчивал переговоры с Виктором.

— Мы могли бы произвести обмен здесь же, — предложил он. — Завтра.

— Вы не похожи на человека, который нуждается в деньгах, — заметил Виктор.

— Денег много не бывает.

Малоуну стоило труда не улыбнуться. Его друг-датчанин тратил миллионы евро на свои прихоти, и Малоун частенько задумывался: не является ли одной из них он сам. Два года назад Торвальдсен не поленился самолично прилететь в Атланту и подарил Малоуну шанс изменить свою жизнь — переехать в Копенгаген. Шанс, которым Малоун воспользовался и с тех пор ни разу не пожалел об этом.

— Мне вот что интересно, — заговорил Виктор. — Качество поддельного медальона просто поразительно. Кто его сделал?

— Талантливый мастер, который гордится своей работой.

— Передайте ему мои комплименты.

— Часть ваших евро получит именно он. — Торвальдсен сделал паузу. — У меня тоже есть вопрос. Будете ли вы гоняться за оставшимися здесь, в Европе, медальонами?

— А вы как думаете?

— И за тем, что находится в Самарканде?

Виктор не ответил, но намек Торвальдсена наверняка дошел до его сознания: «Мне многое известно о ваших делишках».

Виктор встал, собираясь уходить.

— Я позвоню вам завтра.

Торвальдсен остался сидеть, провожая его взглядом.

— С нетерпением буду ждать вашего звонка.

Входная дверь открылась и закрылась.

— Коттон, — заговорил Торвальдсен, доставая из кармана пустой бумажный пакет. — У нас мало времени. Осторожно возьми пластиковый пакет с медальоном и положи его в этот.

Он понял.

— Отпечатки пальцев? Вот почему ты отдал ему монету?

— Ты же видел, он здесь не прикасался ни к чему. Но ему было необходимо взять в руки медальон, чтобы совершить подмену.

Стволом пистолета Малоун аккуратно подцепил пластиковый пакет с фальшивым медальоном и опустил его в бумажный, а затем завернул края, оставив воздушный карман. Он знал: в отличие от того, что показывают в кино, лучшим хранилищем для таких предметов являлся не полиэтилен, а именно бумага. Она уменьшает риск, что отпечатки будут смазаны.

Торвальдсен поднялся.

— А теперь пошли, — велел он и решительно двинулся вперед, пригнув голову к груди. — Мы должны спешить.

Малоун заметил, что Торвальдсен направляется к задней части дома.

— Куда ты идешь?

— Наружу.

Он поспешил за своим другом, и они вышли через дверь кухни, которая вела на огороженную открытую террасу, смотрящую на море. В пятидесяти ярдах дальше располагался причал, у которого ждала моторная лодка. Утреннее небо затянуло тучами стального цвета, резкий северный ветер пенил коричневую воду узкого залива.

— Мы уезжаем? — спросил он, когда Торвальдсен сошел с террасы.

Датчанин продолжал двигаться со скоростью, необычной для человека с больным позвоночником.

— Где Кассиопея?

— В беде, — ответил Торвальдсен. — Но это наше единственное спасение.

Кассиопея видела, как мужчина, вышедший из дома, сел в свою арендованную машину и быстро поехал по трехрядной дороге, ведущей к главному шоссе. После этого она переключила внимание на портативный жидкокристаллический монитор, соединенный через радиоканал с двумя видеокамерами, которые она установила на прошлой неделе. Одну — у выезда на шоссе, вторую — высоко на дереве, в пятидесяти метрах от дома.

Машина на маленьком экране остановилась.

Из леса вышел любитель прокалывать шины. Водитель открыл дверь и выбрался из автомобиля. Оба мужчины торопливо двинулись обратно, по направлению к дому.

Кассиопея отлично знала, чего они ждут, и поэтому покинула свое укрытие.

Виктор выжидал, желая убедиться в том, что он не ошибся. Он оставил машину за поворотом дороги и теперь наблюдал за домом, выглядывая из-за толстого ствола дерева.

— Никуда они не денутся, — сказал Рафаэль. — У них проколоты два колеса.

Однако Виктор знал, что где-то здесь еще должна быть женщина.

— Точно тебе говорю, — продолжал Рафаэль, — я действовал как лазутчик — и ничего не почувствовал.

Виктор достал из кармана украденный медальон. Приказ министра Зовастиной был недвусмыслен: найти и вернуть все медальоны — целыми и невредимыми. Шесть медальонов уже были у них, осталось добыть еще два.

— Какие они? — спросил Рафаэль.

— Странные.

Виктор действительно испытывал странное чувство. Он почти наверняка знал, что предпримут эти люди в следующий момент, и это беспокоило его.

Из-за деревьев появилась та самая женщина с повадками львицы. Она наверняка видела, как его напарник проткнул колеса их автомобиля, и, скорее всего, торопилась сообщить об этом своим компаньонам. Он был доволен, что предвидение не подвело его. Но почему она не попыталась помешать Рафаэлю совершить эту диверсию? Может быть, ей было поручено только наблюдать? Он заметил в ее руках какой-то предмет — маленький и прямоугольный. Какая жалость, что он не захватил с собой бинокль!

Рафаэль достал из кармана радиопульт.

Виктор мягко прикоснулся к руке напарника.

— Еще рано.

Остановившись возле машины, женщина посмотрела на спущенные колеса, а затем побежала рысцой к двери дома.

— Дай ей время.

Три часа назад, после того как была достигнута договоренность о встрече, они приехали сюда. Убедившись в том, что дом пуст, они заложили емкости с «греческим огнем» под пол и на чердак. Вместо «черепашки» заряды должен был воспламенить электрический радиоуправляемый взрыватель.

Женщина скрылась в доме.

Виктор молча досчитал до десяти и приготовился убрать ладонь с руки Рафаэля.

Малоун стоял в лодке, Торвальдсен — позади него.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что Кассиопея в беде?

— Дом начинен «греческим огнем». Они приехали раньше нас и заложили заряды. Теперь медальон у него. Виктор не собирается выпустить нас живыми после этой встречи.

— И они ждут того момента, когда Кассиопея окажется внутри.

— Именно так я думаю. Но сейчас мы выясним, думают ли так же и они.

Кассиопея подождала, пока за ней захлопнется входная дверь, и кинулась через весь дом. Счет шел на секунды. Оставалось надеяться только на то, что злоумышленники подарят ей несколько этих драгоценных секунд, прежде чем привести в действие заложенные заряды. Ее нервы звенели от напряжения, мозг лихорадочно работал, меланхолия была сметена адреналиновым взрывом.

В музее ее возбуждение каким-то образом передалось Малоуну. Он почувствовал: что-то не так. И не ошибся. Но в данный момент у нее не было времени заниматься самоанализом. Найти заднюю дверь — сейчас только это имело значение.

Она вырвалась в холодное утро.

Малоун и Торвальдсен ждали ее в моторке.

Дом скрывал их и их бегство от взглядов убийц. Она по-прежнему сжимала в руке жидкокристаллический монитор. До воды — шестьдесят метров.

Она спрыгнула с деревянного настила.

Малоун видел, как Кассиопея выскочила из дома и побежала к ним.

Пятьдесят футов.

Тридцать.

Послышалось громкое «вуф-ф-ф», и дом вспыхнул, как спичечный коробок. Только что он стоял темной глыбой, а в следующую секунду пламя вырвалось из его окон, из-под пола и взметнулось к небу через крышу. Это напоминало фокус, сотворенный руками умелого иллюзиониста. Никакого взрыва. Безмолвное уничтожение огнем. Полное. Тотальное. И — непреодолимое в отсутствие соленой воды.

Кассиопея пробежала по причалу и спрыгнула в лодку.

— Ты едва вывернулась, — прокомментировал Малоун.

— Пригнитесь, — велела она.

Все трое скорчились в лодке. Малоун следил за тем, как женщина настраивает монитор. На экране появилось изображение автомобиля. В него сели двое мужчин. Он узнал Виктора. Машина поехала и вскоре исчезла с экрана. Кассиопея нажала кнопку, и картинка сменилась. Они увидели, как машина выезжает на главное шоссе.

Торвальдсен выглядел довольным.

— Наша уловка сработала, — проговорил он.

— Может, вы все же объясните мне, что происходит? — осведомился Малоун.

Кассиопея бросила на него хитрый взгляд.

— Представляешь, как они сейчас веселятся?

— Но у них медальон.

— Это именно то, чего мы хотели, — сказал Торвальдсен.

Дом продолжал пожирать сам себя. В небо поднимался столб дыма. Кассиопея завела подвесной мотор и направила лодку прочь от берега. Поместье Торвальдсена располагалось всего в миле к северу от того места, где они находились.

— Лодку пригнали почти сразу после того, как мы сюда приехали, — сообщил Торвальдсен, взяв Малоуна под руку и ведя его к корме. Подпрыгивая на волнах, лодка выбивала холодные фонтанчики соленой воды. — Я благодарен тебе за то, что ты с нами. Мы собирались попросить тебя о помощи сегодня, после того, как должен был быть уничтожен музей. Вот зачем она хотела с тобой встретиться. Ей нужна твоя помощь, но я сомневаюсь, что она обратится к тебе с такой просьбой теперь.

В голове Малоуна теснилось еще множество вопросов, но он понимал: сейчас не время для этого.

— Она может рассчитывать на меня, — не сомневаясь ни секунды, сказал он. — Вы оба можете на меня рассчитывать.

Торвальдсен с благодарностью сжал его руку. Кассиопея смотрела вперед, ведя лодку по волнующемуся морю.

— Насколько хреново обстоят дела? — спросил Малоун. Свист ветра и шум волн приглушил его слова, поэтому их услышал только Торвальдсен.

— Достаточно хреново, — ответил датчанин. — Но теперь у нас хотя бы появилась надежда.

20

15.30

Пристегнутая ремнями безопасности, Зовастина сидела в заднем отсеке вертолета. Обычно она путешествовала в более комфортабельных условиях, но сегодня решила использовать скоростной военный вертолет.

Машиной управлял один из гвардейцев ее Священного отряда. Половина ее личных телохранителей являлись лицензированными пилотами.

Она сидела напротив женщины-заключенной из лаборатории. Рядом с узницей находился еще один ее гвардеец. На борт вертолета ее привели в наручниках, но Зовастина приказала снять их.

— Как ваше имя? — спросила она женщину.

— Это имеет значение?

Они разговаривали по внутренней радиосвязи на диалекте, который не понимал ни один из тех, кто находился на борту.

— Как вы себя чувствуете?

Женщина колебалась с ответом, словно решая для себя, как поступить — солгать или сказать правду. Наконец она сказала:

— Лучше, чем когда-либо.

— Я рада. Улучшать жизнь всех граждан — вот наша главная цель. Возможно, когда вас выпустят из тюрьмы, вы сумеете более объективно оценить преимущества нашего нового общества.

На изрытом оспинами лице женщины появилось презрительное выражение. В ней не было ровным счетом ничего привлекательного, и Зовастина подумала: сколько поражений она должна потерпеть, чтобы с нее окончательно слетела шелуха самоуважения?

— Сомневаюсь, что мне удастся стать членом вашего нового общества, министр. Меня приговорили к слишком долгому сроку.

— Мне говорили, что вас поймали на перевозке кокаина. Если бы здесь до сих пор были Советы, вас бы казнили.

— Русские? — Женщина рассмеялась. — Наркотики покупали именно они.

Зовастина не удивилась.

— Таков новый мир.

— Что произошло с другими, которых забрали из тюрьмы вместе со мной?

Она решила быть честной.

— Мертвы.

Хотя эта женщина явно привыкла к превратностям судьбы, сейчас даже она была шокирована. Это было понятно. Она находилась здесь, на борту вертолета, рядом с верховным министром Центрально-Азиатской Федерации, после того, как ее забрали из тюрьмы и подвергли каким-то непонятным медицинским экспериментам, после которых она оказалась единственным выжившим.

— Я добьюсь, чтобы срок вашего тюремного заключения сократили. Возможно, вы не оцените это, но Федерация ценит вашу помощь.

— Я должна быть благодарна?

— Вы сами вызвались.

— Не припомню, чтобы кто-нибудь спрашивал моего согласия.

Зовастина посмотрела в иллюминатор на молчаливые пики Памира, которые обозначали границу и начало дружественной территории.

Почувствовав на себе взгляд женщины, она посмотрела на нее.

— Хотите быть частью того, что должно случиться?

— Я хочу быть свободной.

В ее мозгу вспыхнули слова, давным-давно услышанные от Сергея: «Злость всегда была направлена против конкретных людей, ненависть — против классов. Время способно залечить злость, но ненависть — никогда». Поэтому она спросила:

— Почему вы ненавидите?

Женщина посмотрела на нее пустым взглядом.

— Я должна была быть среди тех, кто умер.

— Почему?

— Ваши тюрьмы ужасны. Из них мало кто выходит живым.

— Так и должно быть, чтобы никому не захотелось там очутиться.

— У многих нет выбора. — Женщина помолчала. — В отличие от вас, верховный министр.

Бастион горных склонов рос на глазах.

— Много веков назад греки двинулись на восток и сделали мир другим. Вам об этом известно? Они покорили Азию, изменили нашу культуру. Теперь азиаты должны пойти на запад и сделать то же самое. Вы готовы нам в этом помочь?

— Ваши планы меня не интересуют.

— Мое имя — Ирина. По-гречески — Арина, что означает «мир». Это именно то, к чему мы стремимся.

— Убивая заключенных?

Эту женщину явно не волновала собственная судьба. А вот у Зовастиной вся жизнь была предопределена. Она создала новый политический порядок — в точности как Александр. Еще один урок, который когда-то преподал ей Сергей: «Помни, Ирина, что говорил Арриан об Александре. Он всегда соперничал с самим собой». Лишь в последние несколько лет Зовастина поняла суть этого душевного недуга. Она посмотрела на женщину, которая разрушила собственную жизнь за тысячу рублей.

— Знаете, кто такой Менандр?

— Просветите меня.

— Древнегреческий драматург, живший в четвертом веке до нашей эры. Он писал комедии.

— Мне больше нравятся драмы.

Она начинала уставать от этого пораженчества. Не каждого можно переубедить. В отличие от полковника Энвера, который сумел разглядеть предложенные ею перспективы и охотно перешел на ее сторону. Люди вроде него будут полезны в грядущие годы, но эта жалкая душа не олицетворяла собой ничего, кроме неудач.

Менандр написал строки, которые являются абсолютной истиной: «Если хочешь прожить жизнь, не ощущая боли, ты должен быть либо богом, либо мертвецом».

Она протянула руку и расстегнула ремень безопасности, которым была пристегнута женщина. Охранник, сидевший рядом, открыл дверь кабины. Женщина окаменела от холодного ветра, ударившего ей в лицо, и грохота лопастей.

— Я — бог, — сказала Зовастина, — а вы — мертвец.

Охранник сорвал переговорное устройство с головы женщины, которая, поняв, что сейчас должно произойти, принялась сопротивляться. Охранник выбросил ее из вертолета.

Несколько секунд Зовастина смотрела, как ее тело, кувыркаясь в кристально чистом воздухе, летит вниз, пока оно не исчезло в горных пиках.

Охранник закрыл дверь. Вертолет продолжал свой путь по направлению к Самарканду.

Впервые за сегодняшний день она испытала чувство удовлетворения.

Теперь все было расставлено по местам.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

21

Амстердам, Нидерланды

19.30

Стефани Нелле выбралась из машины и торопливо набросила на голову капюшон плаща. С неба падал апрельский дождь; потоки воды, бурля и пенясь на грубой брусчатке, устремлялись по направлению к городским каналам. Гроза, которую принесло с Северного моря, прекратилась, но из темно-синих облаков продолжал моросить дождь, повиснув серой пеленой на фоне горящих уличных фонарей.

Она двинулась сквозь эту завесу, сунув руки в карманы плаща, перешла через выгнутый пешеходный мостик и вышла на Рембрандтплейн. Гнусная погода не разогнала завсегдатаев пип-шоу, гей-баров, стриптиз-шоу и кафе, где поджидали своих клиентов проститутки.

Направляясь в глубь района красных фонарей, она проходила мимо борделей, за стеклянными витринами которых живым товаром были выставлены девицы, обещающие любые виды наслаждений — хоть хлыстом, хоть лаской. В одной из таких витрин, туго затянутая в кожаную сбрую, на обитой плюшем козетке сидела женщина азиатской внешности и листала журнал.

Стефани говорили, что ночь — далеко не самое опасное время для посещения этого знаменитого квартала. Утром, когда на улицу выходят страдающие от ломки наркоманы, и середина дня, когда сутенеры начинают готовиться к ночной работе, сулят куда больше неприятностей. Однако ее предупредили, что в северной части района, в которой уже нет таких толп, как на Рембрандтплейн, опасно всегда. Поэтому, пересекая невидимую границу между безопасной и опасной зонами, Стефани внутренне собралась. Ее глаза обшаривали окружающее пространство, и она мягко, как крадущаяся кошка, шла по направлению к расположенному в конце улицы кафе.

«Ян Хэйвал» занимал первый из трех этажей складского здания. Темная забегаловка, одна из сотен таких же, которыми буквально утыкан Рембрандтплейн. Открыв дверь, она сразу же ощутила запах горящей конопли, но нигде не увидела знака с надписью «НИКАКИХ НАРКОТИКОВ, ПОЖАЛУЙСТА».

Кафе было забито до отказа, в теплом воздухе плавал дурманящий дым, пахнущий паленой веревкой. Эта вонь смешивалась с запахом жарящейся рыбы и орешков. У Стефани защипало в глазах.

А затем она увидела Клауса Дира. Тридцатилетний блондин с бледным обветренным лицом, он выглядел в точности так, как ей его описали.

Не в первый раз Стефани напомнила себе о цели своего прихода. А пришла она сюда для того, чтобы ответить услугой на услугу. Связаться с Диром ее попросила Кассиопея Витт. Поскольку Стефани была обязана подруге, она не смогла отказать ей в этой просьбе. Перед тем как идти сюда, однако, она проверила личность того, с кем ей предстояло встретиться. Дир родился в Дании, получил образование в Германии, а сейчас работал химиком в местной компании по производству пластмасс. Он был фанатичным нумизматом и, вероятно, обладал внушительной коллекцией монет. Именно эта страсть Дира и привлекла к нему внимание ее подруги-мусульманки.

Датчанин стоял возле высокого столика, пил пиво и жевал жареную рыбу. В пепельнице перед ним тлела самокрутка, и зеленоватый дым от нее был явно не табачным.

— Я Стефани Нелле, — сказала она, подойдя к мужчине. — Я вам звонила.

— Вы сказали, что хотите что-то приобрести.

Этот отрывисто-грубый ответ подразумевал: «Скажи мне, что тебе нужно, заплати — и я сделаю, что смогу».

Стефани заметила его слегка остекленевший взгляд. Даже у нее начинала кружиться голова.

— Как я уже сказала вам по телефону, мне нужен слоновий медальон.

Дир хлебнул пива из кружки.

— Зачем? Он не так уж ценен. У меня есть монеты получше. Готов предложить по сходной цене.

— Не сомневаюсь, но мне нужен именно медальон. Вы говорили, что можете продать его.

— Как я уже сказал, это зависит от того, сколько вы готовы заплатить.

— Могу я взглянуть на него?

Дир вытащил требуемый предмет из кармана, и Стефани стала рассматривать монету, лежащую в пластиковом кармашке. На одной стороне — воин, на другой — боевой слон и нападающий на него всадник. Размер — с пятидесятицентовик, чеканка почти стерта.

— Вы ведь наверняка не имеете понятия, что это такое? — спросил Дир.

Стефани решила не кривить душой.

— Я покупаю его для другого человека.

— Готов уступить монету за шесть тысяч евро.

Кассиопея велела ей заплатить столько, сколько запросит продавец. Цена ее не волновала. Но, глядя на истертую кругляшку, она удивилась: почему столь невзрачный предмет может быть столь важен для кого-то?

— Существует только восемь таких монет, — сообщил датчанин. — Шесть тысяч евро — хорошая цена.

Только восемь?

— Почему вы продаете ее?

Он взял из пепельницы тлеющий косяк, глубоко затянулся и медленно выпустил дым через ноздри.

— Мне нужны деньги. — Его масляный взгляд опустился к кружке с пивом.

— Что, дела так плохи? — спросила она.

— А вам не все равно?

По бокам от Дира возникли двое мужчин: один — светлокожий, другой — смуглый. В их внешности причудливо смешались арабские и азиатские черты. На улице продолжал моросить дождь, но плащи этих двоих были сухими. Светлый схватил Дира за руку и плашмя прижал к его животу лезвие ножа. Темный обнял Стефани за плечи жестом, который со стороны мог показаться дружеским, и легонько ткнул ее под ребра лезвием своего ножа.

— Медальон — на стол! — скомандовал Светлый, мотнув головой в сторону столика.

Стефани решила не спорить и выполнила приказ.

— Сейчас мы уйдем, — проговорил Темный, сунув медальон в карман. Его дыхание пахло пивом. — А вы оставайтесь здесь.

У нее не было никакого желания нарываться на дальнейшие неприятности. Она умела уважать оружие, направленное на нее.

Мужчины протолкались к двери и вышли из кафе.

— Они забрали мою монету, — проговорил Клаус, заводясь прямо на глазах. — Я догоню их!

Стефани не знала: то ли это обычная глупость, то ли результат действия наркотика.

— Лучше позвольте мне разобраться с этим, — сказала она.

Он окинул ее подозрительным взглядом.

— Уверяю вас, — сказала она, — у меня получится.

22

Копенгаген

19.45

Малоун заканчивал ужин. Он сидел в кафе «Норд» — двухэтажном заведении, окна которого смотрели на Хьёбропладс. Погода этим вечером выдалась гнусная: апрель одаривал почти пустую площадь противным дождиком. Сидя у окна, Малоун смотрел на струи дождя, наслаждаясь тем, что находится в сухом и теплом помещении.

— Я очень благодарен, что ты помог нам сегодня, — сказал Торвальдсен, сидящий напротив.

— Для того и существуют друзья.

Он прикончил томатный суп-пюре и отодвинул тарелку в сторону. Малоуну казалось, что так вкусно, как здесь, он не ел еще никогда. В его голове теснилось множество вопросов, но он знал, что ответы Торвальдсена будут, как всегда, скупыми.

— Там, в доме, вы с Кассиопеей говорили про тело Александра Великого. Что вы якобы знаете, где оно находится. Как такое возможно?

— Нам удалось многое узнать об этом.

— От друга Кассиопеи из музея в Самарканде?

— Он был ей больше чем друг, Коттон.

Малоун уже догадался об этом.

— Кто это был?

— Эли Ланд. Он вырос здесь, в Копенгагене. Они с моим сыном, Каем, были друзьями.

Когда Торвальдсен упомянул о своем покойном сыне, в голосе его зазвучала грусть, да и у Малоуна перехватило горло при воспоминании о том дне в Мехико, два года назад, когда молодой человек был убит. Малоун тоже находился там, выполняя очередное задание группы «Магеллан». Он застрелил убийц, но и сам получил пулю. Потерять сына… Он просто не мог представить своего пятнадцатилетнего Гари умирающим.

— Если Кай хотел работать на правительство, то Эли любил историю. Он получил докторскую степень и стал экспертом по греческим древностям, работал в нескольких европейских музеях, пока наконец не оказался в Самарканде. Тамошний музей располагает богатейшей коллекцией, а правительство Центрально-Азиатской Федерации всячески способствует развитию науки и искусств.

— Как они познакомились с Кассиопеей?

— Их познакомил я. Три года назад. Мне подумалось, что это пойдет на пользу им обоим.

Малоун сделал глоток из бокала.

— Что же произошло?

— Меньше двух месяцев назад он умер. Кассиопея очень тяжело переживает его смерть.

— Она любила его?

Торвальдсен пожал плечами.

— Разве ее поймешь? Она редко выпускает свои эмоции наружу.

И все же Малоун заметил признаки тоски, что грызла душу женщины. Грусть, с которой она смотрела на горящий музей. Ее отсутствующий взгляд, устремленный на другой берег канала. Ее нежелание встречаться с ним глазами. Не было произнесено ни одного слова. Все — на уровне ощущений.

После того как они пришвартовались к причалу Кристиангаде, Малоун потребовал ответов на свои вопросы, но Торвальдсен пообещал все рассказать за ужином. Малоуна отвезли домой, в Копенгаген. Он немного поспал, а остаток дня работал в книжном магазине. Он дважды заходил в отдел исторической литературы — и нашел несколько книг, посвященных Александру и Греции. Но больше всего ему не давала покоя фраза, произнесенная Торвальдсеном: «Кассиопее нужна твоя помощь».

Только теперь он начинал понимать.

Через открытое окно он увидел, как из дверей его книжного магазина — на противоположной стороне площади — под дождь выходит Кассиопея. Под мышкой у нее был зажат какой-то предмет, завернутый в полиэтиленовый пакет. Полчаса назад он дал ей ключ от магазина, чтобы она могла воспользоваться компьютером и телефоном.

— В центре поисков тела Македонского находятся Эли и обнаруженный им манускрипт. Эли попросил нас найти слоновьи медальоны, но когда мы занялись этим, то выяснили, что их ищет кто-то еще.

— Эли объяснил, каким образом связаны манускрипт и медальоны?

— Он исследовал тот, что хранится в Самарканде, и нашел на нем микротекст — буквы ZH. Вот они-то и связаны с манускриптом. После смерти Эли Кассиопея захотела выяснить, что за всем этим стоит.

— И она обратилась за помощью к тебе?

— Да, — кивнул Торвальдсен, — а я не смог отказать ей.

Малоун улыбнулся. Много ли найдется друзей, которые готовы купить целый музей и сделать копии всех хранящихся в нем экспонатов только для того, чтобы потом его сожгли дотла?

Кассиопея исчезла под козырьком кафе, и почти сразу Малоун услышал, как хлопнула входная дверь, а затем по железной лестнице, ведущей на второй этаж, застучали ее каблуки.

— Ты сегодня целый день мокнешь, — сказал Малоун, когда она поднялась наверх.

Ее волосы были забраны в хвост, джинсы и пуловер — мокрые от дождя.

— Девушке сложно всегда быть красивой.

— Не кокетничай. У тебя это получается.

Она бросила на него испытующий взгляд.

— Ты сегодня вечером само обаяние.

— Да, я бываю таким.

Кассиопея вынула из полиэтиленового пакета ноутбук и сказала, обращаясь к Торвальдсену:

— Я загрузила все.

— Если бы я знал, что ты будешь таскать мой компьютер под дождем, я бы потребовал внести за него залог.

— Вы должны на это посмотреть.

— Я рассказал ему про Эли, — буркнул Торвальдсен.

В почти пустом зале кафе царил полумрак. Малоун бывал здесь три-четыре раза в неделю, причем всегда приходил в один и тот же час и садился за один и тот же столик, наслаждаясь одиночеством.

Кассиопея посмотрела на него.

— Я очень сожалею, — искренне произнес он.

— Спасибо.

— А тебе спасибо за то, что ты спасла мне жизнь.

— Ты и сам нашел бы способ выбраться оттуда. Я просто немного ускорила события.

Малоун вспомнил жуткое положение, в котором он оказался, будучи запертым в горящем музее. Нет, в данном случае он не мог разделить оптимистическую уверенность Кассиопеи в его способностях.

Ему хотелось расспросить Кассиопею про Эли Ланда, выяснить, каким образом ему удалось преодолеть ее эмоциональный панцирь. Как и у самого Малоуна, у нее он был снабжен множеством замков и систем охраны. Однако он промолчал — как всегда, когда дело касалось сферы тонких человеческих чувств.

Кассиопея включила ноутбук и вывела на экран несколько сканированных изображений. Это были слова. Призрачно-серые, местами расплывчатые, и все — на греческом.

— Примерно через неделю после смерти Александра в триста двадцать третьем году до нашей эры в Вавилон приехали египетские бальзамировщики. Они обнаружили, что, несмотря на летнюю жару, тело не тронуто тлением, а цвет его кожи — как у живого человека. Это было истолковано как знак богов и указание на величие Александра.

Малоун уже где-то читал об этом.

— Он, возможно, был еще жив и просто находился в коме.

— Такова современная точка зрения, но тогдашней медицине такой симптом, как кома, не был известен. Одним словом, египтяне выполнили поставленную перед ними задачу и забальзамировали тело.

Малоун покачал головой.

— Уму непостижимо! Величайший завоеватель древности убит какими-то бальзамировщиками.

Кассиопея улыбнулась в знак согласия.

— Бальзамирование обычно занимало семьдесят дней. Основной смысл этой процедуры заключался в том, чтобы обеспечить мумификацию тела и уберечь его таким образом от разложения. Но применительно к Александру был использован другой метод. Его поместили в белый мед.

Малоуну было известно: мед является субстанцией, не подверженной гниению. Со временем он кристаллизуется, но никогда не портится, а в первоначальное состояние его легко вернуть с помощью разогрева.

— Мед, — продолжала Кассиопея, — должен был сохранить тело Александра лучше всякой мумификации. Тело было обернуто золотой фольгой, облачено в царские одежды и венец, а затем помещено в золотой саркофаг и залито медом. В таком виде оно оставалось в Вавилоне в течение года, пока строился катафалк, инкрустированный драгоценными камнями. Затем погребальная процессия тронулась в путь.

— И после этого начались «похоронные игры».

— Можно сказать и так, — согласилась Кассиопея. — Сразу же после смерти Александра один из его ближайших сподвижников Пердикка созвал экстренное собрание диадохов. Роксана, бактрийская княжна и жена Александра, находилась в то время на седьмом месяце беременности. Пердикка предложил дождаться, пока она родит, и только потом решать, что делать дальше. Если родится сын, он станет законным наследником Александра. Однако другие диадохи воспротивились, говоря, что не желают иметь монархом наполовину варвара. Они хотели сделать своим царем Филиппа, брата Александра по отцу, хотя, по свидетельству многих, тот страдал слабоумием.

Малоун напряг память и вспомнил, что ему приходилось читать по этому поводу. Вокруг смертного ложа Александра завязалась настоящая драка. Пердикка созвал ассамблею македонян и, чтобы сохранить порядок, поместил тело Александра между ними. Ассамблея проголосовала за то, чтобы отказаться от запланированного аравийского похода, и одобрила раздел империи. Полководцы передрались друг с другом, стали вспыхивать мятежи.

В конце лета Роксана родила сына, которого нарекли Александром IV. С целью сохранения мира было достигнуто соглашение, в соответствии с которым право на царство признавалось как за Филиппом, так и за сыном Роксаны, а диадохи тем временем правили доставшимися им областями империи, не обращая внимания ни на того ни на другого.

— Шесть лет спустя, — сказал Малоун, — сводный брат покойного царя Филипп Арридей был убит матерью Александра Олимпиадой. Она ненавидела его, поскольку он был рожден от танцовщицы Филины, ради женитьбы на которой Филипп Македонский развелся с Олимпиадой. Затем, через несколько лет, Роксана и Александр Четвертый были отравлены. Никто из них так ничем и не правил.

— Со временем была убита и сестра Александра, — добавил Торвальдсен. — Вся его ветвь оказалась срублена, и у него не осталось ни одного законного наследника. Величайшая в мире империя распалась.

— Но какое отношение имеют к этому слоновьи медальоны? — спросил Малоун. — И какое значение имеют те далекие события сегодня?

— Эли думал, что имеют, причем очень большое.

— А что думаешь ты?

Кассиопея сидела молча, словно не знала, стоит ли говорить о своих сомнениях.

— Ладно, — сказал Малоун, — расскажешь, когда будешь готова.

В голову ему пришла новая мысль, и он спросил Торвальдсена:

— А что с двумя оставшимися медальонами, которые находятся в Европе? Я слышал, ты спросил Виктора об этом. Наверняка теперь он отправится за ними.

— Тут мы их опережаем.

— Кто-то их уже забрал?

Торвальдсен посмотрел на часы.

— Надеюсь, по крайней мере один из них.

23

Амстердам

Стефани вышла из кафе и снова оказалась под дождем. Накинув на голову капюшон, она поправила в ухе микронаушник и проговорила в микрофон, спрятанный в рукаве:

— Отсюда только что вышли двое мужчин. У них то, что мне нужно.

— Они в пятидесяти метрах впереди, — последовал ответ. — Направляются к мосту.

— Задержите их.

Она нырнула в ночную тьму.

Направляясь сюда, Стефани прихватила с собой двух агентов Секретной службы, которых выпросила у президента Дании Дэниелса. Месяц назад президент пожелал, чтобы она сопровождала его в поездке на ежегодный Европейский экономический саммит. Лидеры государств встречались в сорока милях к югу от Амстердама. Сегодня вечером Дэниелс должен был присутствовать на надежно охраняемом официальном приеме в Гааге, поэтому ей и удалось заполучить двух помощников из числа президентских телохранителей. «Так, для страховки», — сказала им она, пообещав накормить ужином после того, как с делами будет покончено.

— Они вооружены, — сообщил один из агентов.

— В кафе у них были ножи, — сказала Стефани.

— А здесь — пистолеты.

По ее спине пробежал холодок. Дело оборачивалось скверно.

— Где они?

— На пешеходном мосту.

До ее слуха донеслись выстрелы, и она вытащила из-под плаща «беретту» — табельное оружие сотрудников группы «Магеллан».

Снова выстрелы.

Она завернула за угол.

Прохожие разбегались в разные стороны. Темный и Светлый были зажаты на мосту. Прижавшись к железным поручням, они отстреливались от двух агентов Секретной службы, занявших позиции по обе стороны моста.

Пуля попала в витрину борделя, и ее стекло разлетелось брызгами.

Закричала женщина.

Мимо Стефани бежали перепуганные люди. Она опустила пистолет и спрятала его за спину.

— Давайте сделаем передышку, — проговорила она в микрофон.

— Скажите это им, — ответил один из агентов.

На прошлой неделе, когда она согласилась оказать Кассиопее эту услугу, Стефани не ожидала никаких неприятных сюрпризов, но вчера какое-то шестое чувство подсказало ей, что сюда нужно идти, как следует подготовившись. Отчасти это было вызвано словами Кассиопеи о том, что она и Торвальдсен будут ей очень благодарны. Если в чем-то замешан Торвальдсен — жди неприятностей.

С моста донеслись новые выстрелы.

— Вам отсюда не выбраться! — прокричала она.

Светлый развернулся и направил на нее пистолет.

Стефани нырнула в нишу в стене. Пуля выбила фонтанчик штукатурки в нескольких футах от нее. Пробежав несколько метров, она укрылась за лестницей, ведущей к воде. С неба продолжал сыпать дождь, и одежда Стефани почти насквозь промокла. Она дважды выстрелила.

Теперь двое мужчин были зажаты в треугольнике, выхода из которого не было.

Темный решил поменять позицию на более выгодную, но тут пуля одного из агентов ударила ему в грудь. Он стоял, качаясь, пока его не настигла вторая пуля. Его тело бросило на поручни моста, а затем оно тяжело перевалилось через них и упало в канал. Прекрасно! Вот и трупы начали появляться!

Светлый подскочил к поручням, перегнулся и посмотрел вниз. Несколько секунд казалось, что он собирается прыгнуть в воду, но затем мужчина выпрямился и побежал к дальнему концу моста, беспорядочно стреляя в том направлении. Находившийся там агент отвечал прицельным огнем, но уложил злоумышленника не он, а его коллега, который догнал Светлого сзади и свалил его тремя выстрелами в спину.

Вдалеке послышались полицейские сирены.

Стефани выскочила из-за своего укрытия и поспешила на мост. Светлый лежал на брусчатке, и дождь смывал кровь, текущую из ран. Стефани махнула рукой, веля агентам подойти. Мужчины рысцой подбежали к ней. Темный покачивался на поверхности воды лицом вниз. В пятидесяти ярдах от них появились мигающие красные и синие огни. К мосту приближались три полицейские машины.

Стефани указала на одного из агентов.

— Я хочу, чтобы вы залезли в воду и достали из кармана этого человека монету. Она в пластиковом пакете, и на ней изображен слон. Когда вы сделаете это, плывите подальше отсюда и постарайтесь, чтобы вас не поймали.

Агент сунул пистолет в кобуру и перемахнул через поручень. Вот что ей нравилось в сотрудниках Секретной службы: никаких вопросов, только действия.

Полицейские машины затормозили у моста.

Стефани стряхнула с лица дождевые капли и перевела взгляд на второго агента.

— Уходите отсюда и обеспечьте мне помощь наших дипломатов.

— Где вы будете находиться?

В ее памяти вспыхнули воспоминания о событиях прошлого лета. Роскильде. Она и Малоун.

— Под арестом.

24

Копенгаген

Кассиопея потягивала вино из бокала, глядя на Малоуна, который переваривал услышанное от нее и Торвальдсена.

— Коттон, — заговорила она, — позволь мне объяснить, что привлекло наше внимание. Мы уже рассказывали тебе о рентгеновской флуоресценции. Этот метод был разработан ученым из музея Самарканда, но Эли первым предложил использовать его для исследования средневековых византийских текстов. Тогда-то он и обнаружил на молекулярном уровне древнюю рукопись.

— Пергамент, использованный вторично, называется палимпсест, — пояснил Торвальдсен. — После того, как монахи писали поверх смытого или соскобленного текста, они складывали листы и сгибали их пополам, в результате чего получалось то, что сегодня мы называем книгами.

— Конечно, многие пергаменты не выдержали подобного обращения и были утрачены, но Эли удалось найти несколько сохранившихся в сравнительно хорошем состоянии. На одном из них он обнаружил некоторые из считавшихся потерянными теорем Архимеда. Это просто поразительно, учитывая, что практически никаких рукописей Архимеда не сохранилось. — На втором, — Кассиопея посмотрела на Малоуна пристальным взглядом, — он нашел формулу «греческого огня».

— И кому он о ней рассказал? — спросил Малоун.

— Ирине Зовастиной, — ответил Торвальдсен, — верховному министру Центрально-Азиатской Федерации. Зовастина попросила сохранить эти открытия в секрете. Поскольку исследования оплачивала она, отказать ей в этой просьбе было трудно. Она также предложила Эли подвергнуть анализу другие хранящиеся в музее манускрипты.

— Эли понимал необходимость секретности, — продолжала рассказывать Кассиопея. — Технология была новой, и им было необходимо убедиться в том, что обнаруженные им тексты являются подлинными. Он не видел вреда в том, чтобы подождать с обнародованием своих открытий. Кроме того, перед тем, как выходить с этим к публике, Эли хотел изучить как можно больше старых документов.

— Но тебе-то он об этом рассказал, — заметил Малоун.

— Он был возбужден, ему нужно было с кем-то поделиться. Он знал, что я сохраню секрет.

— Четыре месяца назад, — подхватил эстафету Торвальдсен, — в одном из палимпсестов Эли наткнулся на нечто совсем необычное — «Историю» Иеронима Кардийского. Иероним был другом и земляком Евмена, одного из командиров и секретаря Александра Великого. До наших дней дошли лишь отдельные фрагменты трудов Иеронима, но он считается источником, заслуживающим доверия. Эли нашел полный текст, написанный во времена Александра компетентным и объективным ученым. — Торвальдсен помолчал. — Захватывающий документ, Коттон. Ты читал отрывки из него, в которых говорилось о смерти Александра и снадобье.

Кассиопея не сомневалась в том, что Малоун заинтригован. Иногда он напоминал ей Эли. И тот и другой умели высмеять реальность, мгновенно изменить тему спора, обернуть любой аргумент в свою пользу или, что раздражало оппонента больше всего, вообще уклониться от дискуссии. Но если Малоун распространял вокруг себя ощущение физической уверенности, властвовал над всем, что его окружало, Эли доминировал благодаря своей интеллигентности и тонкому восприятию мира. Они с Кассиопеей являли собой разительный контраст. Она — смуглая, черноволосая мусульманка испанского происхождения, он — светлокожий скандинав-протестант. Но ей нравилось быть рядом с ним. Она полюбила — впервые за долгие годы.

— Коттон, — снова заговорила она, — примерно через год после смерти Александра, зимой триста двадцать первого года до нашей эры, погребальный кортеж наконец тронулся в путь и выехал из ворот Вавилона. К тому времени Пердикка решил похоронить Александра в Македонии. Это противоречило пожеланию, которое Александр высказал на смертном одре. Царь хотел, чтобы его похоронили в Египте. Птолемей, еще один полководец Александра, которому после раздела империи достался Египет, уже находился там и правил этой территорией. Пердикка в это время выполнял функции регента при малолетнем Александре Четвертом. В соответствии с конституцией Македонии новый правитель был обязан достойно похоронить своего предшественника…

— А если бы Пердикка позволил Птолемею похоронить Александра в Египте, — проговорил Малоун, — это дало бы новому египетскому правителю основания для того, чтобы претендовать на трон.

— Верно, — кивнула Кассиопея. — Кроме того, тогда существовало поверье, что, если царей перестанут хоронить в земле Македонии, царский род прервется. Собственно говоря, так и получилось. Александр Великий не был похоронен в Македонии — и его род прервался.

— Я читал о том, что произошло потом, — сказал Малоун. — Птолемей захватил погребальный кортеж в местности, которая находится севернее современной Сирии, и привез тело в Египет. Пердикка дважды пытался вторгнуться в Египет, переправляясь через Нил. Во время второй попытки войска взбунтовались и убили его.

— Затем Птолемей предпринял нечто неожиданное, — сказал Торвальдсен. — Он отказался от регентства, предложенного ему армией. Он мог бы править целой империей, но ответил отказом и целиком посвятил себя Египту. Странно, не правда ли?

— Может, он просто не хотел быть царем? Насколько мне известно, самые циничные измены имели в то время настолько широкое распространение, что никто из властителей долго не жил. Убийство являлось неотъемлемой частью политической жизни.

— Но возможно, Птолемею было известно нечто такое, о чем не знал никто другой. — Кассиопея видела, что Малоун ждет дальнейших объяснений. — Например, что тело, доставленное в Египет, не было телом Александра.

Он ухмыльнулся.

— И про эти пересуды я тоже читал. Якобы после того, как Птолемей захватил погребальный кортеж, он подменил тело Александра на похожее, чтобы потом позволить Пердикке и прочим заполучить его. Но все это сказки. Никаких весомых доказательств этой теории не существует.

Кассиопея покачала головой.

— Я говорю совершенно о другом. В манускрипте, который обнаружил Эли, подробно рассказывается о том, как все произошло. Тело, отправленное для похорон на восток в триста двадцать первом году до нашей эры, действительно не было останками Александра. Однако подмена произошла еще в Вавилоне, годом раньше. Александр был похоронен, но местонахождение его могилы было известно лишь горстке людей, и они добросовестно хранили этот секрет. На протяжении двух тысяч трехсот лет никто ничего не знал.

«Два дня прошло после того, как Александр казнил Глуция под стенами Вавилона. То, что осталось от тела лекаря, лежало на земле и висело на деревьях, и животные все еще сдирали остатки плоти с костей. Ярость царя продолжала бушевать. Он был вспыльчив, подозрителен и несчастен. Пред очи царя был призван Евмен, и Александр сказал своему секретарю, что скоро умрет. Эти слова потрясли Евмена, ибо он не мог представить себе мира без Александра. Царь сказал, что у богов кончилось терпение и его время находиться среди живущих подошло к концу. Евмен выслушал это предсказание, но не поверил в него. Александр долгое время полагал, что он — не сын Филиппа, а смертное дитя Зевса. Подобное заявление казалось фантастическим, но после всех великих завоеваний многие поверили в него. Александр говорил о Роксане и ребенке, которого она носит под сердцем. Если родится мальчик, у него будут солидные основания претендовать на царство, но Александр понимал, что греки воспротивятся воцарению на троне правителя, который является наполовину чужеземцем. Александр также сказал Евмену, что его диадохи в любом случае станут драться друг с другом за его империю и он не хочет становиться частью этой склоки. «Пусть они сами решают свою судьбу», — сказал он. А его жизнь закончена. И он сказал Евмену, что хочет быть похороненным вместе с Гефестионом. Как Ахиллес, который пожелал, чтобы его пепел смешали с прахом его любовника. Александр хотел того же. «Я непременно сделаю так, что ваш прах будет смешан», — пообещал Евмен. Но Александр покачал головой. «Нет. Похороните нас вместе». Поскольку всего несколько дней назад Евмен наблюдал величественный погребальный костер, на котором Гефестион обратился в пепел, он спросил, каким образом это можно сделать. Александр объяснил, что покойник, сожженный в Вавилоне, не был Гефестионом. Оказалось, он приказал забальзамировать тело Гефестиона, чтобы впоследствии перевезти его в то место, где оно будет покоиться с миром. Александр хотел, чтобы точно так же поступили и с его останками. «Бальзамируйте меня, — приказал он, — а потом отвезите туда, где и я смогу лежать под чистым небом». Царь заставил Евмена поклясться в том, что он будет хранить это его пожелание в тайне и что о нем будут знать еще только два других человека, имена которых царь и назвал».

Малоун поднял взгляд от экрана компьютера. Дождь за окном утих.

— Куда они отвезли его?

— Вот тут все сложнее, — сказала Кассиопея. — Эли определил, что этот манускрипт был написан примерно через сорок лет после смерти Александра. — Она протянула руку к ноутбуку и прокрутила текст вниз. — Прочти вот это. Это тоже написано Иеронимом Кардийским.

«Какая несправедливость, что Александр Македонский, величайший из царей, обречен вечно покоиться в не известном никому месте. Хотя он сам стремился обрести тихое посмертное пристанище, он не заслужил того, чтобы место его упокоения навсегда осталось тайной для всех. Александр не ошибся относительно своих полководцев. Они передрались, принялись убивать друг друга и любого, кто мешал осуществлению их притязаний. Птолемей оказался, пожалуй, самым удачливым из всех. Он правил Египтом на протяжении тридцати восьми лет. В последний год своего правления он узнал о моих скромных усилиях, направленных на составление этих исторических записей, и призвал меня из Александрийской библиотеки в свой дворец. Он знал о моей дружбе с Евменом и с интересом прочитал то, что к тому времени я успел написать. Затем он подтвердил, что тело, погребенное в Мемфисе, не принадлежало Александру. Птолемей сказал, что ему было известно это с того самого дня, когда он наложил свою длань на погребальный кортеж. Годы спустя, обуреваемый любопытством, он затеял расследование. В Египет был доставлен Евмен, признавшийся в том, что останки Александра тайно погребены в одному лишь ему известном месте. Но к тому времени могила в Мемфисе, где якобы покоился Александр, успела превратиться в святыню. «Мы оба сражались бок о бок с ним и были готовы умереть за него, — сказал Евмену Птолемей. — Он не должен вечно покоиться в тайном месте». Мучимый угрызениями совести и чувствуя искренность Птолемея, Евмен раскрыл ему местонахождение подлинной могилы Александра. Она находилась высоко в горах, где скифы открыли Александру тайну жизни. Вскоре после этого Евмен умер. Птолемей вспомнил, что на вопрос о том, кому он оставляет царство, Александр ответил: «Самому достойному». И тогда Птолемей сказал мне такие слова:

О искатель приключений! Пусть мой бессмертный голос,
хоть и звучащий издалека, наполнит твои уши.
Услышь мои слова.
Плыви в столицу, основанную отцом Александра,
где мудрецы стоят на страже.
Прикоснись к сокровенной сути золотой иллюзии.
Разъедини феникса.
Жизнь является мерилом подлинной могилы.
Но будь настороже: есть лишь один шанс на успех.
Взойди на богом возведенные стены.
Когда достигнешь чердака, загляни в темно-желтый глаз
и осмелься найти отдаленное пристанище.

Затем Птолемей вручил мне серебряный медальон, на котором был изображен Александр, сражающийся со слонами. Он сообщил, что приказал отчеканить такие монеты в память о тех битвах. Птолемей сказал также, чтобы я возвращался после того, как разгадаю его загадку. Но месяц спустя Птолемей был мертв».

25

Самарканд

Центрально-Азиатская Федерация

23.50

Зовастина легонько постучала в белую лакированную дверь. Ей открыла ухоженная женщина лет под шестьдесят с тусклыми, седеющими черными волосами. Как обычно, Зовастина не стала дожидаться, когда ее пригласят войти.

— Она проснулась?

Женщина кивнула, и Зовастина прошла в холл.

Дом стоял в лесистой местности на южной оконечности города, где заканчивались приземистые постройки и живописные мечети. Когда-то здесь высились советские сторожевые башни, а теперь этот район активно застраивался особняками и поместьями. Экономическое развитие Федерации породило как средний, так и высший класс. Те, у кого появились большие деньги, теперь начинали тратить их. Этот дом, построенный десять лет назад, принадлежал Зовастиной. Сама она, правда, никогда не жила в доме, а поселила тут свою любовницу.

Она оглядела роскошную обстановку. На украшенном искусной резьбой столике эпохи Людовика XV стояла коллекция фигурок из белого фарфора, подаренная ей президентом Франции. Все здесь источало великолепие: лепной потолок, пол из наборного паркета, устланный украинским ковром — подарком от другого зарубежного лидера. В дальнем конце комнаты стояло немецкое зеркало, на трех высоких окнах висели портьеры из тафты.

Каждый раз, когда она оказывалась в этом холле, ее память возвращалась на шесть лет назад, в тот день, когда она подошла к тем же закрытым дверям. В спальне она обнаружила обнаженную Карин и мужчину с впалой грудью и курчавыми волосами. Она помнила его мускулистые руки на плечах Карин, помнила, как их пальцы изучали тела друг друга, в ее ушах до сих пор звучали их стоны. Созерцание этих двоих странным образом возбуждало ее.

Она долго стояла, глядя на них, пока эти двое наконец не отцепились друг от друга.

— Ирина, — спокойно проговорила Карин, — это Мишель.

Карин спрыгнула с кровати и откинула назад длинные волнистые волосы, обнажив груди, которыми Ирина столько раз наслаждалась. У Карин было худое, как у шакала, тело, безупречная кожа цвета корицы, тонкие губы, чуть искривленные презрительной усмешкой, вздернутый носик и щеки, гладкие, как фарфор. Зовастина и раньше подозревала, что любовница изменяет ей, но совсем другое дело — увидеть это воочию.

— Тебе повезет, если я не убью тебя.

Карин казалась совершенно спокойной.

— Взгляни на него. Для него важно, что я чувствую, он отдает все, на что способен. Ты же только берешь. На другое ты не способна. Отдавать ты умеешь только приказы, которые все остальные должны беспрекословно выполнять.

— Раньше я не слышала от тебя жалоб.

— Быть твоей шлюхой не просто. Мне пришлось отказаться от вещей, которые стоят гораздо больше, чем деньги.

Взгляд Зовастиной помимо ее воли переместился на обнаженного Мишеля.

— Он тебе нравится? — спросила Карин.

Пропустив вопрос мимо ушей, Зовастина резко сказала:

— Я хочу, чтобы до заката ты убралась отсюда.

Карин подошла ближе, источая аромат дорогих духов.

— Ты на самом деле хочешь, чтобы я ушла? — Ее рука легла на бедро Зовастиной. — Может, лучше снимешь эту одежду и присоединишься к нам?

Она хлестнула любовницу ладонью по лицу. Такое случалось и раньше, но сейчас она впервые сделала это, обуреваемая злостью. Из рассеченной губы Карин потекла струйка крови, и злость в душе Зовастиной переросла в ненависть.

— Убирайся. До заката. Иначе, обещаю, до утра ты не доживешь.

Шесть лет назад. Очень давно.

По крайней мере, ей так казалось.

Она повернула дверную ручку и вошла.

Спальня, как и раньше, была обставлена мебелью во французском провинциальном стиле. По обе стороны камина, отделанного мрамором и позолоченным металлом, стояли два египетских порфировых льва. Совершенно не к месту казалась респираторная маска, висящая по одну сторону кровати с балдахином, кислородный баллон, стоящий по другую, и капельница — мягкий пластиковый контейнер с раствором, подвешенный к стальной стойке.

В центре огромной кровати, разметавшись на подушках и укрытая до пояса шелковыми розовыми простынями, лежала Карин. К сгибу ее руки от капельницы тянулись прозрачные трубки. Ее кожа приобрела бурый цвет и напоминала вощеную бумагу. Ее густые, некогда светлые волосы поредели и спутались в неопрятные космы, а глаза, горевшие когда-то негасимым голубым светом, теперь глубоко запали и смотрели из темных глазниц, как зверьки, пугливо выглядывающие из норок. Щеки исчезли, кожа обтягивала череп, как у мумии, а носик пуговкой превратился в клюв хищной птицы. Шелковая ночная рубашка висела на ее иссохшем теле, словно мешок, надетый на шест.

— Что тебе нужно? — пробормотала Карин. Ее напряженный голос дрожал и ломался. Через трубки, подведенные к носу, в легкие поступал кислород. — Пришла проверить, не умерла ли я уже?

Ирина приблизилась к кровати. В нос ей ударил запах, которым пропиталась вся комната, — тошнотворный запах дезинфицирующих средств, болезни и угасания.

— Нечего ответить? — едва слышно выдавила из себя Карин.

Зовастина смотрела на лежащую женщину. Их отношения, в отличие от всего остального, что делала Ирина, развивались спонтанно. Сначала Карин была ее сотрудницей, затем — личным секретарем и наконец превратилась в наложницу. Пять лет они были вместе, еще пять провели порознь, пока в прошлом году Карин неожиданно не вернулась в Самарканд. Смертельно больная.

— Вообще-то я пришла проведать тебя.

— Нет, Ирина, ты пришла, чтобы посмотреть, как я умираю.

Зовастина хотела возразить, но воспоминание о предательстве Карин с Мишелем удержало ее от эмоциональных признаний. Вместо этого она спросила:

— Ну что, стоило оно того?

Карин годами занималась незащищенным сексом, бесконечно меняя партнеров — мужчин и женщин. И в конечном счете это ее погубило. Кто-то из ее бесчисленных мимолетных любовников заразил ее ВИЧ. Одинокая, испуганная и сломленная, в прошлом году Карин наступила на горло собственной гордости и вернулась сюда, в единственное место, где она могла найти хоть какое-то успокоение.

— Ты именно за этим сюда приходишь? — спросила Карин. — Чтобы полюбоваться доказательствами того, что я была не права?

— Но ты действительно была не права.

— Твоя желчь погубит тебя.

— И это говорит человек, который уничтожил себя собственными руками!

— Осторожнее, Ирина! Ты понятия не имеешь, когда именно я заразилась. А вдруг я успела поделиться вирусом с тобой?

— Я проходила тест.

— Какой же врач сделает такую глупость — скажет тебе, что ты заражена? — Ее слова оборвал приступ сухого кашля. — Кстати, доктор, который делал анализы, все еще жив? — осведомилась Карин, откашлявшись.

— Ты не ответила на мой вопрос. Стоило оно того? Говори же.

На обезображенном болезнью лице появилась кривая ухмылка.

— Ты больше не можешь мне приказывать.

— Ты вернулась. Тебе была нужна помощь, и я оказываю ее тебе.

— Я пленница.

— Ты можешь уйти, когда пожелаешь. — Она помолчала. — Почему мы не можем говорить друг другу правду?

— А в чем она заключается, эта правда? В том, что ты лесбиянка? Твой дорогой муженек знал это. Не мог не знать. Ты никогда не говорила о нем.

— Он погиб.

— В очень своевременно случившейся автомобильной катастрофе. Сколько раз ты использовала людей, играя на их добром к тебе отношении?

Карин знала слишком много о ее делах, что одновременно влекло к ней Ирину — и отталкивало. Чувство интимности, взаимное знание тайн друг друга связывало их. Только здесь она могла быть самой собой.

— Он знал, на что идет, когда согласился жениться на мне. Но он был амбициозен. Он хотел роскоши и комфорта, а ко всему этому прилагалась я.

— Как, должно быть, трудно жить во лжи.

— Тебе это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было.

Карин мотнула головой.

— Нет, Ирина. — Каждое слово, казалось, лишало ее сил, и Карин помолчала, прежде чем продолжить. — Почему ты просто не убьешь меня?

За этими горькими словами Ирина на мгновение увидела прежнюю Карин. Убить ее было одним из вариантов, спасти ее — было целью. Судьба не дала Ахиллесу возможности спасти своего Патрокла. Некомпетентность лекаря убила Гефестиона и отобрала у Александра Великого его любовь. Она не станет жертвой тех же самых ошибок.

— Неужели ты действительно веришь, что хотя бы один человек заслуживает такого? — Карин рывком распахнула ночную рубашку, и маленькие перламутровые пуговицы жемчужными брызгами разлетелись в разные стороны. — Посмотри на мои груди, Ирина.

Смотреть на нее было страшно. С тех пор, как Карин вернулась, Ирина много читала о СПИДе и знала, что болезнь влияет на разных людей по-разному. Некоторых она пожирала изнутри, вызывая слепоту, колиты, ужасную, доводящую до смерти диарею, воспаление мозга, туберкулез и пневмонию. Другие недуги поражали тело человека извне, как, например саркома Капоши или герпетическая лихорадка. Но любой из этих недугов сопровождался крайним истощением, и человек превращался в скелет, обтянутый кожей. Именно так сейчас выглядела Карин.

— Помнишь, какой я была красивой? Какая нежная у меня была кожа? Ты обожала мое тело.

Ирина все помнила.

— Прикройся, — сказала она.

— Что, противно смотреть?

Зовастина промолчала.

— Знаешь, как это происходит, Ирина? Ты срешь, покуда у тебя не начинает болеть задница, ты не можешь спать, а твой желудок скручивают судороги. Каждый день я жду, какие новые мучения приготовила для меня болезнь. Это настоящий ад.

Она выбросила женщину из вертолета, она организовала уничтожение несчетного числа политических противников, используя биологическое оружие, она убила тысячи врагов Федерации, но все эти смерти не значили для нее ровным счетом ничего. С Карин все было иначе. Именно поэтому она позволила ей остаться и снабжала лекарствами, необходимыми для того, чтобы поддерживать в ней жизнь. Она солгала студентам. Вот она, ее слабость. Возможно, единственная.

Карин слабо улыбнулась.

— Я не безразлична тебе. Я вижу это по твоим глазам каждый раз, когда ты приходишь сюда. — Она вцепилась в руку Ирины своими костлявыми пальцами. — Ведь ты можешь помочь мне, правда? Ты ведь давным-давно возишься со всякими там микробами, ты должна была много узнать о них. Я не хочу умирать, Ирина!

Зовастина пыталась держать эмоциональную дистанцию. Ахиллесу и Александру это когда-то не удалось.

— Я буду молиться за тебя, Карин.

Карин принялась смеяться. Из ее пересохших губ вылетало хриплое бульканье вместе с брызгами слюны. Это удивило и задело Зовастину.

Карин продолжала смеяться.

Ирина выбежала из спальни и кинулась к выходу.

Эти визиты были ошибкой. Больше она никогда сюда не приедет. Ни за что. Слишком много важных событий должно произойти.

Последнее, что она слышала, был отвратительный кашель Карин, поперхнувшейся собственной слюной.

26

Венеция

20.45

Винченти расплатился с водителем водного такси, поднялся на набережную и отправился в «Сан-Сильва», один из лучших отелей Венеции. Здесь не предоставляли скидок. Дом некогда принадлежал дожу, окна выходили на Большой канал. В отеле было сорок два роскошных номера. В оформлении просторного вестибюля, словно в зеркале, отражался упадок старого мира. Римские колонны, испещренный прожилками мрамор, мебель, достойная того, чтобы быть выставленной в музее, много людей, суеты и шума.

Питер О'Коннер терпеливо ждал в тихой нише. О'Коннер не являлся бывшим военным или разведчиком. Он просто отличался талантом к сбору информации и полным отсутствием совести.

«Филоген фармасьютик» ежегодно тратила миллионы на усиление своей службы безопасности с целью защиты торговых секретов и патентов, но О'Коннер отчитывался лично Винченти, являясь его глазами и ушами и выполняя самые деликатные поручения, которые нельзя было доверить другим. Винченти был рад, что у него есть такой человек.

Пять лет назад именно О'Коннер пресек бунт, затеянный значительной частью акционеров «Филогена» в связи с решением Винченти расширить компанию за счет стран Востока. Три года назад, когда американский фармацевтический гигант попытался осуществить недружественный захват, он буквально затерроризировал акционеров «Филоген фармасьютик», предотвратив массовый сброс акций. А совсем недавно, когда возник конфликт между Винченти и советом директоров, О'Коннер накопал на его членов достаточно грязи, чтобы с помощью шантажа Винченти не только сохранил пост генерального директора компании, но и возглавил сам совет директоров.

Винченти грузно опустился в кожаное кресло и бросил быстрый взгляд на часы, вделанные в мраморную стену позади стойки администратора. В четверть десятого он должен был быть в ресторане. Когда, поерзав в кресле, он устроился поудобнее, О'Коннер протянул ему несколько скрепленных степлером листов.

— Вот что мы пока имеем, — сказал он.

Винченти быстро просмотрел расшифровку записи телефонных разговоров и личных бесед Ирины Зовастиной. Все они были получены с помощью многочисленных подслушивающих устройств. Закончив, он спросил:

— Она охотится за этими слоновьими медальонами?

— Наблюдение, — сообщил О'Коннер, — показало, что она отправила на их поиски несколько человек из своей личной гвардии. Одну из групп возглавляет начальник ее охраны Виктор Томас. Вторая группа отправилась в Амстердам. Чтобы спрятать концы, они жгут здания по всей Европе.

Винченти знал о Священном отряде Ирины Зовастиной. Это было еще одним проявлением ее одержимости всем, что связано с Древней Грецией.

— Удалось ли им добыть эти медальоны?

— По меньшей мере четыре из них. Вчера они отправились еще за двумя, но о результатах мне пока неизвестно.

Винченти был озадачен.

— Мы должны знать о каждом ее шаге.

— Я работаю над этим. Мне удалось подкупить несколько человек в ее дворце. К сожалению, электронные средства наблюдения хороши лишь тогда, когда Зовастина находится там, но она почти постоянно в разъездах. Недавно она улетела в лабораторию, находящуюся в Китае.

Главный исследователь Грант Линдси уже доложил Винченти о визите Зовастиной.

— Видели бы вы, как она повела себя во время попытки покушения! Бесстрашно поскакала прямо на убийцу, который приготовился стрелять. Мы наблюдали за этим с помощью камеры большой дальности. Понятное дело, у нее был наготове снайпер, который и снял этого парня, и все же — мчаться прямо навстречу выстрелу… Вы уверены, что у нее между ног нет парочки яиц?

Винченти хохотнул.

— Я туда не заглядывал.

— Эта баба — сумасшедшая.

Вот потому-то Винченти и изменил свои планы относительно флорентийца. Совет десяти принял коллективное решение, в соответствии с которым необходимо было всесторонне изучить вопрос относительно возможного устранения Зовастиной. Для того чтобы провести предварительную рекогносцировку, и был нанят флорентиец. Винченти же решил использовать флорентийца по полной программе, поскольку для осуществления его личных планов было необходимо, чтобы Ирины Зовастиной не стало. Поэтому он втайне от всех предложил флорентийцу огромный гонорар в том случае, если тому удастся ее убить.

А затем его осенила гораздо более плодотворная идея.

Если он сообщит Зовастиной о готовящемся покушении, это развеет ее подозрительность в отношении Лиги, а он таким образом выиграет время, чтобы придумать кое-что получше — план, который он вынашивал на протяжении нескольких последних недель. План более эффективный и менее затратный.

— Она снова посетила загородный дом, — сообщил О'Коннер. — Буквально только что. Выскользнула из дворца и поехала туда на машине. Одна. Ее приезд зафиксировали три установленные вокруг дома камеры скрытого наблюдения. Она пробыла там полчаса.

— Что нам известно о состоянии ее любовницы?

— Пока держится. Мы подслушали их разговор из соседнего дома с помощью параболического микрофона. Странная парочка. Любовь, ненависть… У них там все перемешалось.

Винченти казалось любопытным, что женщина, правящая железной рукой, подвластна подобной слабости. Несколько лет она жила в браке с мужчиной, занимавшим должность среднего уровня в министерстве иностранных дел бывшего Казахстана. Разумеется, для нее этот брак был необходим лишь для того, чтобы замаскировать свою нетрадиционную сексуальную ориентацию. Но при этом в донесениях, которые ложились на стол Винченти, говорилось, что отношения между мужем и женой вполне дружеские. Муж погиб неожиданно, в автомобильной катастрофе, случившейся семнадцать лет назад, сразу после того, как Зовастина стала президентом Казахстана, и за пару лет до того, как она создала Федерацию. Карин Вальде появилась несколькими годами позже и надолго стала единственной личной привязанностью Зовастиной. Впрочем, связь эта закончилась скверно. Тем не менее год назад, когда Карин вернулась, Зовастина окружила ее заботой и обеспечила с помощью Винченти всеми лекарствами, необходимыми для лечения СПИДа.

— Стоит ли нам приступить к действиям? — спросил он.

О'Коннер кивнул.

— Да. Если мы промедлим, может оказаться слишком поздно.

— Организуйте это. Я приеду в Федерацию в конце недели.

— Работа предстоит грязная.

— Плевать. Только чтобы не оставалось следов. Ничего, что могло бы вывести на меня.

27

Амстердам

21.20

В последний раз Стефани оказалась в тюрьме прошлым летом, когда их с Малоуном арестовали в Дании. Теперь вот представилась возможность познакомиться с голландской каталажкой. Разница была не очень заметной. Она предусмотрительно держала рот на замке, когда на мост прибежала целая ватага полицейских и обнаружила мертвеца. Оба агента Секретной службы успели смыться, и Стефани надеялась, что тому, который прыгнул в воду, удалось забрать медальон. Однако теперь ее подозрения нашли подтверждение: Торвальдсен и Кассиопея вляпались во что-то очень серьезное, и нумизматика тут ни при чем.

Дверь распахнулась, и в камеру вошел мужчина лет шестидесяти с длинным костлявым лицом и буйной седой шевелюрой. Эдвин Дэвис, советник президента США по национальной безопасности, сменивший на этом посту Ларри Дейли. Какой разительный контраст! Дэвиса перевели на эту должность из госдепартамента. Это был карьерный дипломат, имеющий две докторские степени: в области американской истории и международных отношений. Он обладал блестящими организаторскими способностями и врожденным дипломатическим даром. Ему была присуща простая демократичная манера общения, как и президенту Дэниелсу, что окружающие зачастую недооценивали. Три государственных секретаря использовали его таланты, чтобы привести в чувство свое хромающее на обе ноги ведомство. Теперь он работал в Белом доме, помогая администрации достойно закончить три года, оставшиеся ей до новых президентских выборов.

— Я ужинал с президентом. Между прочим, в Гааге. Восхищался городом, чудесным вечером. Еда была великолепной, хотя я и не отношусь к числу гурманов. А потом мне приносят записку, в которой сообщается о том, где вы очутились. Я говорю себе: наверняка должно существовать какое-то логичное объяснение того, почему Стефани Нелле оказалась в голландской тюрьме, будучи задержанной возле трупа с пистолетом в руке.

Она открыла было рот, чтобы ответить, но мужчина остановил ее, подняв руку с раскрытой ладонью.

— Я еще не закончил.

Стефани сидела молча в своей промокшей под дождем одежде.

— Я был готов оставить вас здесь, поскольку мне не было известно, зачем вас понесло в Амстердам, но президент отвел меня в сторонку и велел ехать сюда. Похоже, в вашем приключении принимали участие и двое агентов Секретной службы. С одного из них ручьями стекала вода после купания в канале, и он просил передать вам это.

Дэвис бросил ей какой-то предмет, и, поймав его, Стефани снова увидела медальон с изображением слона. Монета, как и прежде, находилась в пакетике.

— Президент вступился за вас перед голландскими властями. Вы свободны.

Стефани встала.

— Прежде чем мы уйдем, мне хотелось бы узнать, кем были нападавшие.

— Я предвидел этот вопрос и поэтому предварительно навел справки. У обоих убитых обнаружены паспорта Центрально-Азиатской Федерации. Мы проверили. Они входят в отряд личной охраны верховного министра Ирины Зовастиной.

Стефани заметила, как изменился взгляд Дэвиса. Этот человек был гораздо более открытым, нежели покойный Дейли.

— Вы не удивлены, — даже не спросил, а констатировал он.

— Меня в последнее время вообще сложно чем-то удивить.

Дэвис снова заговорил, но его голос упал до шепота:

— У нас возникла проблема, Стефани, и теперь, к счастью или к несчастью, вы тоже имеете к этому отношение.

Следом за Дэвисом она вошла в гостиничный номер. Закутавшись в банный халат, президент Дэнни Дэниелс развалился на диване, положив босые ноги на журнальный столик со стеклянной столешницей и позолоченными ножками. Это был высокий мужчина с копной светлых волос, громким голосом и обезоруживающими манерами. Хотя Стефани работала с ним уже пять лет, по-настоящему понимать этого человека она начала лишь прошлой осенью, когда им пришлось распутывать нити предательства в деле о пропавшей Александрийской библиотеке. Тогда он уволил ее, а затем вновь взял на работу. В одной руке Дэниелс держал стакан с какой-то выпивкой, а в другой — пульт от телевизора.

— По телевизору все передачи идут на голландском языке. Ни на английском, ни с титрами ничего нет. Я ни фига не понимаю. А от новостей Би-би-си и Си-эн-эн меня уже тошнит. Снова и снова крутят одни и те же сюжеты.

Дэниелс выключил телевизор и бросил пульт на диван. Отхлебнув из стакана, он сказал, обращаясь к Стефани:

— Я слышал, у вас выдалась еще одна ночка из тех, какие оканчиваются крахом карьеры.

Она заметила хитрый блеск в его глазах.

— Видимо, таков мой путь к успеху.

Он сделал приглашающий жест, и Стефани села.

— Этим список плохих новостей не исчерпывается, — продолжал Дэниелс. — Пропал ваш агент в Венеции. От нее нет известий уже двенадцать часов. Соседи по дому, в котором она устроила базу, рассказывают о шуме, который они слышали рано утром. Четверо мужчин, выбитая дверь… Разумеется, официально никто ничего не говорит. Очень по-итальянски. — Президент театрально воздел руку к потолку и продекламировал: — «Мамма миа! Не впутывайте меня ни во что!» — Он умолк. Его лицо потемнело. — Не нравится мне все это.

Стефани одолжила Наоми Джонс Белому дому, которому понадобилось проследить за одной интересующей его персоной — Энрико Винченти, крупным финансистом, связанным с организацией, именуемой «Венецианская лига». Эта группа была ей хорошо известна. Один из бесчисленных картелей, существующих по всему миру. Наоми работала на Стефани много лет, именно она в свое время расследовала деятельность Ларри Дейли. В прошлом году она ушла из группы «Магеллан», но вскоре вернулась обратно, и Стефани была очень рада этому. Наоми была прекрасным работником. Слежка не предполагала какого-либо риска: фотографируй да записывай, когда и с кем встречался объект. Стефани даже предложила ей отдохнуть в Италии пару дней после того, как работа будет закончена.

Теперь она, возможно, мертва.

— Когда я выделила ее вам в помощь, ваши люди говорили, что работа будет заключаться в простом сборе информации.

Ни один из мужчин не ответил. Стефани переводила взгляд с одного на другого.

— Где медальон? — спросил наконец Дэниелс.

Стефани передала ему монету.

— Не хотите рассказать мне, что за всем этим стоит?

Стефани чувствовала себя грязной с ног до головы. Больше всего на свете ей сейчас хотелось принять ванну и лечь спать, но она понимала, что это несбыточные мечты. Она терпеть не могла, когда ее допрашивали, но, во-первых, перед ней находился президент Соединенных Штатов Америки, а во-вторых, он только что вытащил ее из тюрьмы. Поэтому она покорно рассказала про Кассиопею, Торвальдсена и их просьбу о «небольшом одолжении». Президент слушал ее, подавшись вперед, с напряженным вниманием, а когда Стефани закончила рассказ, сказал:

— Расскажи ей, Эдвин.

— Что вам известно о верховном министре Зовастиной?

В гудящей от усталости голове Стефани всплыли детали из досье Зовастиной. Родилась в рабочей семье на севере Казахстана. Отец погиб, воюя против нацистов за Сталина, мать и остальные ближайшие родственники — во время землетрясения, случившегося сразу после окончания войны. Она росла в детском доме, пока ее не взял в свою семью один из дальних родственников матери. Окончила ленинградский институт, стала экономистом, в двадцать с небольшим вступила в коммунистическую партию и выбилась в председатели местного Совета депутатов трудящихся. Затем Зовастина проложила себе дорогу в Центральный комитет компартии Казахстана, а оттуда — к должности председателя Верховного Совета республики. Она первой начала проводить земельную и другие экономические реформы и вскоре превратилась в непримиримого критика Москвы. После того как Казахстан обрел независимость от России, она стала одним из шести членов партии, принявших участие в первых выборах президента. Когда двое лидеров не набрали нужного большинства, они были сняты с дистанции, и во втором туре победила Зовастина.

— Я усвоил давным-давно: если тебе приходится убеждать кого-то в том, что ты ему друг, значит, в ваших отношениях что-то неладно, — философски проговорил Дэниелс. — Эта женщина считает нас кучкой идиотов. Нам такие друзья ни к чему.

— И все же вам приходится стелиться перед ней.

— Увы, — коротко ответил президент и снова отхлебнул из стакана.

— Центрально-Азиатскую Федерацию нельзя недооценивать, — заметил Дэвис. — Это земля закаленных людей с долгой памятью. Двадцать восемь миллионов человек, которые могут быть подняты по мобилизации, двадцать два миллиона уже прошедших военную подготовку и готовых к службе, полтора миллиона призываемых в армию ежегодно… Это серьезная сила. В настоящее время Федерация тратит на оборону миллиард двести миллионов в год, а наши вливания в этот регион в два раза превышают эту сумму.

— А хуже всего, — продолжил Дэниелс, — то, что народ ее любит. До нее в нищете жили шестьдесят четыре процента населения, сегодня — меньше пятнадцати. Она вкладывает средства во все, что можно: гидроэлектростанции, хлопок, золото, — и повсюду получает сверхприбыли. Преимуществом Федерации является ее выгодное геоэкономическое положение. Рядом — Россия, Китай, Индия, и от всех она имеет какую-нибудь выгоду. Умная дамочка. Она сидит на одних из самых больших в мире запасах нефти и газа, которые раньше полностью контролировали русские. Они до сих пор злятся из-за того, что потеряли эти месторождения, но Зовастина заключила с ними сделку: она продает им нефть и газ по ценам ниже рыночных, а Москва в обмен не лезет в ее дела.

Стефани была удивлена тем, насколько глубоки познания президента.

— Год назад, — продолжал говорить Дэниелс, — она заключила с Россией долгосрочное соглашение относительно эксплуатации космодрома Байконур. Он расположен посередине бывшего Казахстана. Шесть тысяч квадратных миль территории, которую русские теперь имеют право использовать эксклюзивно вплоть до две тысячи пятидесятого года. В обмен Москва списала ей часть внешнего долга. Затем она умиротворила Китай, разрешив в его пользу пограничный спор, который длился веками. Неплохо для экономиста, выросшего в детдоме?

— А у нас что, возникли проблемы с Зовастиной? — спросила Стефани. На ее вопрос снова никто не ответил, поэтому она задала другой: — Какое отношение ко всему этому имеет Энрико Винченти?

— Зовастина и Винченти связаны через Венецианскую лигу, — пояснил Дэниелс. — Они оба являются ее членами. Всего в ней состоят четыре сотни человек. Много денег, навалом свободного времени и амбиций, но Лига не стремится изменить мир. Ей нужно только одно: чтобы ее оставили в покое. Она ненавидит любые правительства, ограничительные законы, тарифы, налоги и вообще все, что ограничивает коммерческую деятельность ее членов. Ее щупальца проникли во многие страны мира… — Президент перехватил испуганный взгляд Стефани и поспешил успокоить ее: — Нет, здесь они не хозяйничают, мы проверяли. Главный предмет их внимания — Центрально-Азиатская Федерация.

Дэвис сказал:

— Все государства, вошедшие в состав Федерации, были отягощены огромными долгами, оставшимися после обретения ими независимости от России. Зовастина договорилась с некоторыми государствами-кредиторами о пересмотре этих обязательств, в результате чего значительная часть долгов была списана. — После короткой паузы Дэвис закончил: — В различных банках по всему миру на ее счетах лежит восемь миллиардов шестьсот миллионов долларов, переведенных туда членами Венецианской лиги.

— Первая ставка в большой карточной игре, — сказал Дэниелс.

Стефани поняла, что дело на самом деле обстоит крайне серьезно. Президент не имел привычки бить тревогу на основании шатких подозрений.

— В игре, которая только начинается?

Дэниелс кивнул.

— К сегодняшнему дню корпорации, действующие под крылом Центрально-Азиатской Федерации, приобрели или захватили почти восемьдесят компаний в различных странах мира. Фармацевтика, информационные технологии, автомобилестроение, телекоммуникационные системы — вот неполный перечень областей, на которые распространяются их интересы. Только вообразите, они даже приобрели компанию, которая является крупнейшим производителем чайных пакетиков! «Голдман сач» предсказывает, что, если нынешняя тенденция сохранится, Федерация вполне может стать третьей или четвертой сильнейшей экономической державой в мире после нас, Китая и Индии.

— Это не может не беспокоить нас, — добавил Дэвис, — тем более что все делается втихомолку. Обычно корпорации любят хвастаться своими достижениями, здесь же — наоборот. Федерация демонстрирует удивительную скромность.

Дэниелс развел руками.

— Зовастина нуждается в постоянном притоке капитала, чтобы шестеренки созданного ею механизма продолжали крутиться. У нас — налоги, у нее — Лига. Федерация богата хлопком, золотом, ураном, серебром, медью, свинцом, цинком…

— И наркотиками, — закончила за него Стефани.

— В этом отношении Зовастина тоже оказалась святее Папы Римского. Федерация сегодня на третьем месте в мире по объему конфискуемых опиатов. Она перекрыла все каналы транспортировки наркотиков через свою территорию, и европейцы полюбили ее за это. Попробуйте сказать в их присутствии что-нибудь нелестное в ее адрес! Она поддерживает эти нежные чувства по отношению к своей персоне еще и тем, что продает многим европейским странам нефть и газ по низким ценам.

— Вы отдаете себе отчет в том, что из-за всего этого Наоми сейчас, возможно, мертва?

Эта мысль болью полоснула ее по сердцу. Потерять агента было для нее самым ужасным. Хорошо хоть, такое случалось крайне редко, но когда все же случалось, она испытывала странную смесь злости и смирения.

— Мы все понимаем, — заверил ее Дэвис, — и это не останется безнаказанным.

— Она и Коттон Малоун были близкими друзьями, много раз совместно выполняли задания группы «Магеллан». Одним словом, были хорошей командой. Для него известие о смерти Наоми будет тяжелым ударом.

— И это является еще одной причиной, по которой вы сейчас находитесь здесь, — проговорил президент. — Несколько часов назад Коттон оказался в доме, объятом пожаром. Точнее говоря, в принадлежавшем Хенрику Торвальдсену Музее греко-римской культуры в Копенгагене. Из огня ему помогла выбраться Кассиопея Витт.

— Вы, как я погляжу, постоянно в курсе происходящего.

— Это часть моей работы, хотя, признаться, с каждым днем она нравится мне все меньше. — Дэниелс мотнул головой в сторону медальона. — Одна из этих монет хранилась в музее.

Стефани вспомнила слова Клауса Дира. «Всего восемь».

Дэвис ткнул в медальон длинным пальцем.

— Они называются слоновьими медальонами.

— Они так важны? — спросила она.

— Видимо, да, — сказал Дэниелс, — но, чтобы узнать больше, нам понадобится ваша помощь.

28

Копенгаген

Понедельник, 20 апреля

12.40

Малоун взял простыню и направился в другую комнату, где стоял диван. После пожара, случившегося прошлой осенью, он сделал в доме перепланировку, убрав одни стены и передвинув другие, в результате чего четвертый этаж его книжного магазина стал намного более пригодным для жилья.

— Мне нравится мебель, — сказала Кассиопея. — Вы с ней хорошо сочетаетесь.

Малоун отошел от датской простоты и заказал всю мебель в Лондоне: диван, стулья, столы, лампы. В обстановке мало что изменялось, разве что к обширной коллекции фотографий Гари добавлялась новая, полученная по электронной почте. Здесь было много дерева и кожи, тепла и уюта.

Малоун предложил Кассиопее остаться на ночь в его доме, вместо того чтобы ехать с Торвальдсеном в Кристиангаде, и она не стала спорить. Во время ужина он слушал всевозможные объяснения, ни на секунду не забывая о том, что Кассиопея имеет собственное непререкаемое мнение относительно всего на свете. Что было не очень хорошо.

Она сидела на краешке его кровати. Лампы — красивые, но не очень яркие — освещали стены горчичного цвета.

— Хенрик утверждает, что мне, возможно, понадобится твоя помощь.

— А ты этого не хочешь?

— Я не уверена в том, что этого хочешь ты.

— Ты любила Эли?

Он сам удивился тому, что задал этот вопрос, и она ответила не сразу.

— Трудно сказать.

Это был не ответ.

— Он, наверное, был не такой, как все?

— Он был совершенно особенный. Умный. Живой. Смешной. Видел бы ты его, когда он нашел эти утраченные тексты. Можно было подумать, что он открыл новый континент.

— Долго вы встречались?

— Встречались мы нерегулярно, зато целых три года.

Ее взгляд снова уплыл куда-то за грань реального мира — как тогда, когда горел музей. Они с Малоуном так похожи. Оба привыкли прятать свои чувства. Но все имеет свой предел. Малоун до сих пор мучается от осознания того, что Гари не является его кровным сыном, а появился на свет в результате интрижки, которую его бывшая жена крутила давным-давно с другим мужчиной. Фотография мальчика стояла на тумбочке возле кровати, и взгляд Малоуна переместился туда. Для себя он решил, что гены не имеют значения. Гари все равно был его сыном, а с бывшей женой они заключили мир. Кассиопея, видимо, не могла справиться со своим демоном.

— Что ты пытаешься делать?

Ее шея и руки напряглись.

— Жить своей жизнью.

— Это из-за Эли?

— Какая разница.

Отчасти она была права: это и впрямь не имело значения. Это была ее битва, и он был бы в ней лишним. Но его тянуло к этой женщине, хотя сердце ее со всей очевидностью принадлежало другому. Поэтому Малоун попытался отбросить эмоции и спросил:

— Отпечатки пальцев Виктора что-нибудь дали? За ужином никто из вас не сказал об этом ни слова.

— Он работает на верховного министра Ирину Зовастину. Возглавляет отряд ее личных телохранителей.

— Вы не собирались сообщить мне об этом.

Она пожала плечами.

— Со временем. Если тебе это интересно.

Поняв, что женщина поддразнивает его, Малоун подавил злость.

— Ты полагаешь, Центрально-Азиатская Федерация имеет к этому непосредственное отношение?

— Слоновий медальон из музея Самарканда не был похищен.

Верное замечание.

— Эли удалось найти четыре реальных указания на то, где может находиться могила Александра Великого, и он передал эту информацию Зовастиной. Я знаю это, поскольку он рассказывал мне о ее реакции. Она свихнулась на почве древнегреческой истории и Александра. Музей Самарканда получает столь щедрое финансирование именно благодаря ее интересу к эллинистической эпохе. Когда Эли нашел загадку Птолемея относительно могилы Александра, Зовастина пришла в восторг. — Помолчав, Кассиопея закончила: — Он умер через неделю после того, как рассказал ей об этом.

— Ты полагаешь, он был убит?

— Его дом сгорел дотла. Ни от дома, ни от него ничего не осталось.

Все сходится. «Греческий огонь».

— А найденные им манускрипты?

— Мы организовали несколько запросов от имени научного сообщества. Никто в музее о них даже не слышал.

— А теперь горят другие дома, и оказываются похищенными медальоны.

— Да, именно так.

— Что мы будем делать дальше?

— Я еще не решила, нужна ли мне твоя помощь.

— Нужна.

Кассиопея бросила на Малоуна подозрительный взгляд.

— Много ли тебе известно об исторических материалах, в которых говорится о могиле Александра?

— Сначала Птолемей предал его земле в Мемфисе, в южной части Египта, примерно через год после его смерти. Затем сын Птолемея перенес тело на север, в Александрию.

— Верно. Это произошло в промежутке между двести восемьдесят третьим годом до нашей эры, когда умер Птолемей Первый, и двести семьдесят четвертым. В новом районе города, на перекрестке двух главных улиц, где стоял царский дворец, был выстроен мавзолей, который сейчас называется Сома, что в переводе с греческого означает «тело». Величайшая могила в величайшем городе того времени.

— Птолемей был умен, — проговорил Малоун. — Он подождал, пока умрут все потенциальные наследники Александра, а затем провозгласил себя фараоном. Его собственные наследники тоже не были дураками. Они перекроили Египет под греческое царство. Если другие полководцы Александра в большинстве своем потеряли полученные ими наделы, то Птолемеи правили Египтом на протяжении трех веков умело используя Сому для достижения своих политических целей.

Кассиопея согласно кивнула.

— Удивительная история. Могила Александра превратилась в место паломничества. Чтобы отдать дань уважения великому полководцу и правителю, ее посещали Цезарь, Октавиан, Гадриан, Калигула и еще с десяток императоров. Многое бы я отдала, чтобы взглянуть на это: облаченная в золотые одежды мумия, с золотой короной на голове, лежащая в золотом саркофаге, наполненном золотистым медом! Полтораста лет Александр покоился в мире и покое — до тех пор, пока Птолемею Девятому не понадобились деньги. Он снял с тела все золотые украшения, забрал и переплавил золотой саркофаг, заменив его стеклянным. Сома простояла еще шестьсот лет. Последнее упоминание о ней датируется триста девяносто первым годом нашей эры.

Конец этой истории был известен Малоуну. И мавзолей, и останки Александра Великого бесследно исчезли. Их искали на протяжении тысячи шестисот лет, но великий завоеватель древнего мира, человек, которого почитали как живого бога, так и не был найден.

— Ты знаешь, где находится тело? — спросил он.

— Эли полагал, что знает. — Голос Кассиопеи казался далеким, словно она разговаривала с призраком.

— Думаешь, он не заблуждался?

Она пожала плечами.

— Нужно отправиться туда и самим посмотреть.

— Куда?

Наконец Кассиопея подняла на него усталые глаза.

— В Венецию. Но сначала мы должны заполучить последний медальон — тот, за которым сейчас наверняка отправился Виктор.

— И где же он находится?

— Забавно, но он тоже находится в Венеции.

29

Самарканд

2.50

Зовастина улыбнулась папскому нунцию — красавцу с чуть тронутыми сединой золотистыми волосами и пытливым взглядом. Американец, монсеньор Колин Микнер, он представлял здесь Ватикан, который впервые за всю историю Святого престола возглавил выходец из Африки. Нунций уже дважды приезжал к Зовастиной с просьбой разрешить деятельность католической церкви на территории Федерации и каждый раз уезжал восвояси несолоно хлебавши.

Хотя ислам являлся здесь главенствующей религией, кочевые народы, издревле населявшие Центральную Азию, всегда ставили во главу угла свои законы, считая их важнее даже законов шариата. Географическая изоляция воспитала в них стремление к независимости — даже от бога. Поэтому Зовастина сомневалась, что католицизм здесь будет встречен с пониманием. Однако ей было кое-что нужно от этого посланника Ватикана.

Пришло время поторговаться.

— Вы, судя по всему, не ночной человек? — спросила Зовастина. Было видно, что Микнер устал и даже не пытался этого скрывать.

— Разве это время суток не предназначено для сна?

— С нашей стороны вряд ли было бы разумно встречаться среди бела дня. Ваша церковь не пользуется здесь особой популярностью.

— Вот это мы и хотели бы изменить.

Она пожала плечами.

— Вы будете призывать людей отказаться от всего, что они почитали веками? На это не способны даже мусульмане, несмотря на свойственную им дисциплину и прочные моральные установки. Религия тут выполняет не столько духовную, сколько организационную и политическую функцию.

— Святой престол не намерен что-либо менять в Федерации. Он лишь просит позволить церкви взять под свое крыло тех, кто хотел бы исповедовать нашу религию.

Зовастина усмехнулась.

— Вам приходилось посещать наши святыни?

Нунций отрицательно покачал головой.

— Очень советую. Увидите много интересного. Мужчин, которые ходят вокруг почитаемых предметов, целуют и гладят их. Женщин, которые ползают под святыми камнями, выпрашивая плодородия для своего чрева. А еще не пропустите деревья желаний и монгольские шесты с конскими хвостами, которые устанавливают на могилах. Очень популярны также различные амулеты и талисманы. Люди распространяют свою веру на предметы, которые не имеют ничего общего с вашим христианским богом.

— Среди них появляется все больше католиков, баптистов, лютеран и даже буддистов. Всегда найдутся те, кто хочет исповедовать не ту религию, что большинство. Разве они не имеют на это права?

Еще одной причиной, по которой Зовастина все же решила ублажить этого святошу, являлась Партия исламского возрождения. Запрещенная много лет назад, она тем не менее, действуя в подполье, продолжала процветать, особенно в Ферганской долине на территории бывшего Узбекистана. Зовастина тайно заразила смертоносным вирусом ее главарей, но даже после того, как они умерли, партия подыхать не желала. Религиозная конкуренция, особенно с такой организацией, как Римско-католическая церковь, заставит исламистов перенаправить свою ярость на нового врага, еще более опасного, чем Ирина Зовастина.

— Я приняла решение открыть вашей церкви доступ на территорию Федерации, — сказала она.

— Рад это слышать.

— Но — на определенных условиях.

Радостная улыбка на лице святого отца угасла.

— Не пугайтесь, — поспешила успокоить его Зовастина. — У меня к вам всего одна небольшая просьба. Завтра вечером в главном соборе Венеции будет вскрыта могила святого Марка.

В глазах посланника вспыхнул тревожный огонек.

— Вы, без сомнения, знаете историю святого Марка и причину, по которой он был похоронен в Венеции?

Микнер кивнул.

— В соборе Святого Марка работает мой друг. Мы неоднократно говорили с ним на эту тему.

Что касается Зовастиной, то она знала эту историю наизусть. Марк, один из двенадцати апостолов Христа, был поставлен апостолом Петром епископом Александрии, а затем, в 67 году, принял мученическую смерть от язычников. Язычники хотели сжечь тело святого апостола. Но когда развели костер, все померкло, раздался гром и произошло землетрясение. Ливень залил костер, язычники в страхе разбежались, а христиане взяли тело святого и погребли его в каменной гробнице, где оно и покоилось до четвертого века.

После того как Александрия оказалась под властью христиан, над мощами святого апостола Марка была построена церковь. При назначении нового патриарха Александрии его вводили в должность именно там. Святыня пережила завоевание города арабами в седьмом веке, но в 828 году двое венецианских купцов вывезли мощи святого Марка.

Венеция хотела иметь материальный символ своей политической и теологической независимости. У Рима есть Петр — у Венеции будет Марк.

Это было связано еще и с тем, что духовенство Александрии было крайне озабочено судьбой святых реликвий. Арабы-магометане все сильнее теснили христианскую церковь, разрушали ее святыни. Поэтому с помощью хранителей гробницы тело апостола было перевезено в Венецию.

Зовастина обожала детали подобного рода.

Чтобы замаскировать пропажу, в могилу апостола Марка положили покоившиеся рядом мощи святой Клавдии. Благовоние бальзамирующих веществ было таким сильным, что ощущалось не только в церкви, но и по всему городу. Чтобы заглушить его и пронести мощи на корабль, купцам пришлось пойти еще на одну хитрость. Мощи святого Марка поместили в большую корзину, а сверху обложили капустными листьями и свиными тушами. Сарацины, проверявшие корабль перед отплытием, не могли прикоснуться к свинине и в ужасе разбежались. После этого мощи были завернуты в парус и подняты на нок-рею. Согласно преданию, на обратном пути в Венецию дух святого Марка спас корабль, не позволив ему разбиться во время ужасного шторма.

— Тридцать первого января восемьсот двадцать восьмого года мощи святого апостола были переданы дожу Венеции, — говорила Зовастина. — Дож поместил их во дворец, однако впоследствии святыня пропала и была вновь обретена только в тысяча девяносто четвертом году во время освящения только что построенной церкви Сан-Марко. После этого мощи положили в крипту церкви, затем, уже в девятнадцатом веке, перенесены под престол главного алтаря, где хранятся и поныне. Захватывающая история была у этих мощей, вы не находите?

— Таков удел реликвий, — развел руками папский нунций.

— Четыреста лет в Александрии, затем почти триста лет в Венеции… Тело святого Марка не могло быть найдено.

Нунций пожал плечами.

— Это вопрос веры, министр.

— Александрия всегда осуждала эту кражу, — продолжала она. — Особенно то, что венецианцы на протяжении веков прославляли этот акт, как если бы воры выполнили некую священную миссию. Будет вам! Мы оба знаем, что в основе лежала политика. Венецианцы воровали все подряд по всему миру. Настоящие стервятники, хватающие все, что плохо лежит, не упускающие ни одной возможности поживиться. Святой Марк стал, пожалуй, их самой ценной добычей. Вокруг его имени по сию пору вращается вся жизнь города.

— Но зачем они собираются вскрывать гробницу?

— Отцы коптской и эфиопской церквей требуют вернуть им святого Марка. В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году Папа Павел Шестой, стремясь умиротворить их, передал им несколько реликвий, но этого оказалось недостаточно. Это был дар Ватикана, а не Венеции. Они требуют вернуть им тело апостола и на протяжении долгого времени обсуждали этот вопрос с Римом.

— Я служил секретарем у Папы Климента Пятнадцатого. Мне известно об этих дискуссиях.

Зовастина давно подозревала, что этот человек не просто нунций. Новый Папа, видимо, подбирал посланников с большим тщанием.

— Тогда вы должны знать, что церковь никогда не расстанется с этими мощами. Но патриарх Венеции с одобрения Рима согласился на компромисс. Это должно стать частью примирения вашего африканского Папы с остальным миром. Часть реликвии из гробницы будет возвращена, что послужит удовлетворению обеих сторон. Но это очень чувствительное дело, особенно для венецианцев. Ведь будет потревожен их святой. Именно поэтому гробницу вскроют ночью, под покровом тайны. Часть мощей будет изъята, а затем гробницу вновь закроют. Широкой общественности о произошедшем сообщат лишь спустя несколько дней, когда будет объявлено об акте дарения.

— Вы отлично информированы.

— Просто в этом вопросе у меня есть свой интерес. В гробнице покоится не святой Марк.

— А кто же?

— Тело Александра Великого исчезло из Александрии в четвертом веке — почти тогда же, когда были вновь найдены мощи святого Марка. Марк был погребен в гробнице, аналогичной Соме Александра Великого, которой поклонялись так же, как мавзолею Александра в предшествующие шестьсот лет. Мои историки изучили ряд неизвестных доселе древних документов…

— И вы полагаете, что тело в венецианской церкви принадлежит Александру Великому?

— Я ничего не утверждаю. Ответ на этот вопрос может дать только анализ ДНК. Марк родился в Ливии, в арабской семье. Александр был греком. Между ними должны существовать заметные различия на хромосомном уровне. Эксперты также утверждают, что многое можно узнать с помощью изотопного анализа зубного вещества, томографии и радиоуглеродного датирования. Александр умер в триста двадцать втором году до нашей эры, Марк — в первом веке после Рождества Христова. Их останки должны отличаться друг от друга и по этой причине.

— Вы намерены осквернить святые мощи?

— Не более чем это собираетесь сделать вы. Скажите мне, какую часть отрежут у мумии?

Американец задумался. Еще раньше она почувствовала, что на сей раз он вернулся в Самарканд, будучи наделен гораздо более широкими полномочиями, чем прежде. Пора проверить, права ли она.

— Я хочу немногого: всего лишь побыть несколько минут в одиночестве у открытого саркофага. Если я и возьму что-то, этого никто не заметит. В обмен я дарую вашей церкви право свободно проповедовать на всей территории Федерации, обращая в свою веру столько людей, сколько у нее получится. Однако строительство любых построек должно быть предварительно одобрено правительством. Это необходимо для вашей же безопасности. Если к возведению культовых сооружений не подходить с осторожностью и тактом, это может спровоцировать вспышки насилия.

— Вы собираетесь лично посетить Венецию?

Она кивнула.

— Это будет неофициальный визит, организованный его святейшеством. Мне говорили, что у Святого престола хорошие связи в итальянском правительстве.

— Понимаете ли вы, министр, что любой предмет, обнаруженный в гробнице, будет являться величайшей христианской реликвией, сродни Туринской плащанице?

Зовастина понимала это, но она знала и то, что в саркофаге может оказаться нечто очень важное — даже не в религиозном, а в информативном плане. Что сказал Птолемей в своей загадке? «Прикоснись к сокровенной сути золотой иллюзии».

— Всего несколько минут без присутствия посторонних — это все, о чем я прошу.

Папский нунций молчал.

Зовастина ждала.

— Я велю патриарху Венеции выполнить вашу просьбу.

Она оказалась права: он вернулся не с пустыми руками.

— Для простого нунция вы обладаете большой властью.

— Тридцать минут. Начиная с часа дня в среду. Мы проинформируем итальянские власти о том, что вы приезжаете как частное лицо по приглашению церкви.

Зовастина удовлетворенно кивнула.

— Я договорюсь о том, чтобы вас впустили в собор через ворота Порта деи Фиори, расположенные в западном атриуме. В этот час на главной площади будет мало людей. А вы, кстати, будете одна?

Она устала от этого накрахмаленного попа.

— Если вас это не устраивает, мы можем просто забыть обо всем.

Он почувствовал ее раздражение.

— Министр, приводите с собой кого захотите. Его святейшество хочет любым способом сделать вам приятное.

30

Гамбург, Германия

1.15

Виктор сидел в баре отеля. Рафаэль спал наверху, в номере.

Выехав из Копенгагена, они пересекли всю Данию и въехали в Германию с севера. Согласно предварительной договоренности, в Гамбурге они должны были встретиться с двумя другими бойцами Священного отряда, направленными в Амстердам за шестым медальоном. Эти двое должны были приехать ночью. Украсть оставшиеся медальоны могли бы и они с Рафаэлем, но время поджимало, поэтому Зовастина подключила вторую группу.

Он потягивал пиво и наслаждался тишиной. В полутемных кабинках помимо него сидели всего несколько других посетителей.

Зовастина любила и умела держать людей в напряжении. Обслуга дворца, гвардейцы Священного отряда, министры — все боялись навлечь на себя ее гнев, хотя и злословили у нее за спиной. Удивительно, что женщина, для которой власть стала второй натурой, могла оказаться столь нечувствительна к недовольству, царившему в ее ближайшем окружении. Показная лояльность таит в себе опасность. Рафаэль был прав, предположив, что грядет нечто важное.

Будучи командиром Священного отряда, Виктор неоднократно сопровождал Зовастину в ее поездках в лабораторию, расположенную в горах, на границе с Китаем, к востоку от Самарканда. Лаборатория была укомплектована ее людьми, и именно там она хранила свои вирусы. Он видел подопытных — заключенных, которых забирали из тюрем, а затем предавали ужасной смерти, заражая различными вирусами-убийцами.

Он также обычно стоял на посту за дверями зала, в котором Зовастина проводила совещания со своими генералами. Федерация располагала внушительной армией, военно-воздушным флотом и некоторым количеством ракет ближнего радиуса действия. Большая часть этих вооружений была поставлена Западом в целях обороны, поскольку Федерация граничила с Китаем, Афганистаном и Ираном.

Хотя Виктор и не рассказал об этом Рафаэлю, он знал, что планирует Зовастина. Он слышал ее рассуждения о том, что творится в Афганистане, где «Талибан» все еще цеплялся за ускользающую власть, об Иране, радикальный президент которого постоянно бряцал оружием, и о Пакистане, превратившем насилие в главную статью своего экспорта.

Эти страны являлись ее первой целью. Умереть должны были миллионы людей.

В его кармане завибрировал сотовый телефон. Вынув его, он посмотрел на дисплей, и горло стянуло привычным узлом.

— Виктор, — раздался в трубке голос Зовастиной, — хорошо, что я тебя нашла. У нас возникла проблема.

Она рассказала ему о событиях в Амстердаме, где, пытаясь заполучить очередной медальон, были убиты двое бойцов Священного отряда.

— Американцы сделали официальный запрос. Они желают знать, почему мои люди открыли стрельбу по агентам их Секретной службы. Хороший вопрос.

Виктор мог бы сказать ей, что эти двое, по-видимому, боялись разгневать ее и поэтому вместо того, чтобы поступать обдуманно, стали действовать очертя голову. Однако у него хватило ума оставить эти соображения при себе и только сказать:

— Я бы предпочел решить проблему в Амстердаме самостоятельно.

— Да, Виктор, я вынуждена признать свою ошибку. Ты возражал против того, чтобы подключить к поискам вторую группу, а я не послушала тебя.

Это покаянное признание не могло его одурачить — удивительно, что оно вообще прозвучало.

— Но вы, госпожа министр, видимо, хотите знать, почему американцы оказались там?

— Да, меня это весьма интересует.

— Это может объясняться тем, что нас раскрыли.

— Я сомневаюсь в том, что их интересуют наши действия. Меня в большей степени беспокоят наши общие друзья из Венецианской лиги. Особенно — жирный.

— И все же американцы там были.

— Возможно, это простое совпадение.

— Что они говорят?

— Их представители отказываются сообщать какие-либо детали.

— Госпожа министр, — заговорил он приглушенным тоном, — выяснили ли мы наконец, что конкретно нам нужно?

— Я работаю над этим. Дело идет медленно, но теперь я знаю: для того чтобы расшифровать загадку Птолемея, необходимо найти тело, находившееся когда-то в александрийской Соме. Я убеждена, останки святого Марка, находящиеся в соборе Сан-Марко, это именно то, что нам необходимо.

Виктор впервые слышал подобное заявление.

— Именно поэтому завтра ночью я отправляюсь в Венецию.

Еще более шокирующая новость!

— Это разумно, госпожа министр?

— Это необходимо. Я хочу, чтобы в соборе ты находился рядом со мной. Тебе придется добыть еще один медальон и быть в соборе к часу ночи.

Ответ мог быть только один:

— Да, госпожа министр.

— Кстати, Виктор, ты так и не сообщил мне: медальон из Дании уже у нас?

— Так точно.

— Придется нам обойтись без голландского.

Виктор обратил внимание на то, что она не злится. Странно, учитывая, что в Амстердаме ее люди потерпели поражение.

— Виктор, я решила, что венецианский медальон станет последним, который мы заберем.

Теперь он понял почему. Собор и тело святого Марка. Но мысль о вмешательстве американцев все равно не давала ему покоя. Слава богу, ему удалось решить проблему в Дании. Те трое, которые пытались помешать ему, были теперь мертвы, и Зовастиной вовсе не обязательно знать об этом.

— Операция была запланирована мной. В Венеции тебя ждет все необходимое, так что не надо ехать на машине. Отправляйся туда самолетом. Вот адрес, по которому ты найдешь снаряжение. — Она продиктовала адрес склада и код электронного замка. — То, что случилось в Амстердаме, теперь не имеет значения. Главное — то, что произойдет в Венеции. Мне нужен последний медальон.

31

Гаага

1.10

Стефани с огромным интересом слушала рассказ президента и Дэвиса о происходящем.

— Известно ли вам, что такое зоонозы? — спросил у нее Дэвис.

— Заразные болезни, которые передаются от животных человеку.

— Если быть более точным, — добавил Дэниелс, — чаще всего это болезни, возбудители которых паразитируют в организме животных, не причиняя им вреда, но, оказавшись в организме человека, убивают его. Наиболее известные примеры зоонозов — это сибирская язва, бубонная чума, лихорадка Эбола, бешенство, птичий грипп и даже обычные глисты.

— Не знала, что вы в свободное время увлекаетесь биологией.

Дэниелс рассмеялся.

— Науки для меня — темный лес, но я знаю многих людей, которые в них разбираются. Расскажи ей, Эдвин.

— Известны примерно полторы тысячи патогенных возбудителей зоонозов. Половина из них преспокойно существует в животных и никого не заражает. Но когда один из них попадает в организм другого вида, он словно с цепи срывается. Именно так начинается бубонная чума. Ее возбудитель живет в крысах. Крыс кусают блохи, которые затем передают заболевание человеку, после чего возбудитель начинает свирепствовать…

— До тех пор, — вставил Дэниелс, — пока у людей не вырабатывается иммунитет против болезни. К сожалению, в четырнадцатом веке на это ушло десять лет, и за это время вымерло пол-Европы.

— Эпидемия испанки в тысяча девятьсот восьмом году тоже стала результатом зооноза? — спросила Стефани.

Дэвис кивнул.

— Люди заразились от птиц, а затем вирус мутировал таким образом, что болезнь стала передаваться от человека к человеку. От этой болезни пострадали двадцать процентов всего населения планеты, а пять процентов умерли. Только за первые шесть месяцев эпидемии болезнь убила двадцать пять миллионов человек. Для наглядности могу сказать, что СПИД убил столько же людей за двадцать пять лет.

— Китай и остальные страны Азии понесли ужасающие потери от птичьего гриппа, — заговорил Дэниелс, — но количество жертв там никто не подсчитывал. Некоторые историки предполагают, что всего от этой болезни в мире могло умереть до ста миллионов человек.

— Зоонозный патоген представляет собой идеальное биологическое оружие, — сказал Дэвис. Нужно только выбрать возбудитель — вирус, бактерию, протозоа или паразита. Если вы не дурак, то сделаете два патогена: один, который передается только от животного человеку, второй, мутировавший, который передается от человека человеку. Первый может быть использован для нанесения точечных ударов — устранения конкретного противника с минимальным риском заражения окружающих, второй — это уже оружие массового поражения. Заразите нескольких человек — и эпидемия начнет распространяться, как лесной пожар.

Дэвис рассказывал столь красочно, что по коже Стефани побежали мурашки.

— Остановить эпидемию можно, — заговорил Дэниелс, — но потребуется время для того, чтобы изолировать заболевших, выделить патоген и разработать контрмеры. За это время умрет множество людей. К счастью, для большинства известных зоонозов имеются антигены, для некоторых — даже вакцины, позволяющие предотвратить заражение.

Стефани никак не могла понять, к чему пытаются подвести ее эти двое.

— Для чего вы рассказываете мне все это? — спросила она.

Дэвис потянулся за папкой, которая лежала на стеклянном столике возле его босых ног.

— Девять лет назад из частного зоопарка в Бельгии украли двух гусей, относящихся к исчезающему виду. Примерно в то же время из зоопарков Австралии и Испании были похищены редкие грызуны и улитки. Обычно подобным происшествиям не придается большого значения, но проведенная проверка показала, что таких случаев по всему миру произошло как минимум сорок. Развязка произошла в прошлом году в Южной Африке. Воры были пойманы. Мы скрыли их арест, заявив, что они были застрелены во время задержания. Злоумышленники пошли на сотрудничество, поняв, что южноафриканская тюрьма — не самое приятное место для жизни. Именно тогда мы узнали, что за всеми случаями похищения редких животных стоит Ирина Зовастина.

— Кто проводил то расследование? — осведомилась Стефани.

— Пейнтер Кроу из «Сигмы», — ответил Дэниелс. — У них много экспертов в различных областях науки. Это их специализация. Но теперь мы передаем это дело вашей конторе.

Ей не понравилось, как прозвучала последняя фраза.

— Вы думаете, что Пейнтер не сможет довести его до конца?

Дэниелс улыбнулся.

— После того, что произошло этой ночью? Нет, Стефани, дело — ваше. В конце концов, вы у меня в долгу за то, что я вытащил вас из голландской тюрьмы. Вот и отрабатывайте.

Президент все еще держал в руке слоновий медальон, и Стефани спросила:

— Каким образом эта монета связана с тем, о чем вы мне только что рассказали?

— Зовастина гоняется за этими медальонами по всей Европе, и вот тут возникает проблема, — проговорил Дэниелс. — Нам известно, что она уже собрала весьма внушительную коллекцию зоонозных патогенов. Их у нее как минимум двадцать. И между прочим, она не дура: имеет по два варианта каждого — обычный и подвергшийся мутации. Как уже объяснил Эдвин, один — для точечных ударов, второй — передающийся от человека человеку. У нее имеется биологическая лаборатория, расположенная рядом со столицей Федерации — Самаркандом. Но вот что интересно. По другую сторону границы, в Китае, есть еще одна биологическая лаборатория, принадлежащая Энрико Винченти, и Зовастина частенько ее посещает.

— Поэтому вам и понадобилось установить слежку за Винченти?

Дэвис кивнул.

— Врага нужно знать.

— ЦРУ пыталось вербовать людей на территории Федерации, но дело идет туго. — Дэниелс тряхнул головой. — Хотя кое-какой прогресс все же имеется.

Стефани встрепенулась.

— У вас появился источник?

— Если угодно, можно сказать и так. Впрочем, я сомневаюсь, что от него будет много пользы. Зовастина представляет собой проблему для нас, причем во многих отношениях.

Стефани понимала, что имеет в виду президент. В регионе, где у Соединенных Штатов почти не было союзников, Зовастина во всеуслышание объявила себя другом Америки. Несколько раз она оказывала США незначительные услуги разведывательного характера в борьбе с террористической угрозой, исходящей с территории Афганистана и Ирака. Не в силу желания, а по необходимости Штаты обеспечивали ее деньгами, военной помощью и самым современным оборудованием, что, безусловно, представляло собой определенный риск.

— Вы когда-нибудь слышали притчу о человеке, который ехал по шоссе и увидел змею, лежавшую посередине дороги?

Стефани усмехнулась. Еще одна из бесчисленных баек Дэниелса.

— Человек остановился, вышел из машины и увидел, что змея ранена. Тогда он взял ее к себе домой и выхаживал до тех пор, пока змея не выздоровела. Когда змея окончательно поправилась, человек открыл дверь, чтобы выпустить ее на волю, но гадина укусила его за ногу. Перед тем как потерять сознание, человек обратился к змее: «Я подобрал тебя на дороге, кормил тебя, лечил твои раны, и вот как ты отблагодарила меня!» Змея повернула к нему голову и ответила: «Все верно. Но когда ты делал все это, ты знал, что я — змея!»

Стефани уловила смысл притчи.

— Зовастина, — продолжал президент, — что-то замышляет, и в ее планах есть место для Энрико Винченти. Я очень не люблю биологическое оружие. Мир объявил его вне закона тридцать лет назад, а те виды биооружия, о которых мы только что говорили, — худшие из всех. Она задумала нечто ужасное, а эта Венецианская лига, в которую входят они с Винченти, тут как тут — и помогает ей. Слава богу, она пока не начала действовать, но у нас есть все основания полагать, что это случится очень скоро. Чертовы дураки, которые окружают ее, руководя тем, что расплывчато называется нациями, не желают видеть того, что происходит у них под носом. Они слишком заняты противостоянием Израилю и нам. Она с радостью использует эту глупость в своих интересах. Она и меня считает дураком. Пришло время продемонстрировать ей, что она далеко не самая крутая.

— Мы бы предпочли еще некоторое время оставаться в тени, но то, что двое агентов Секретной службы застрелили ее телохранителей, наверняка встревожило Зовастину.

— Чего вы хотите от меня?

Дэниелс зевнул, и Стефани сама с трудом подавила зевок.

Президент махнул рукой.

— Зевайте, сколько угодно. Не стесняйтесь меня. Сейчас глубокая ночь, так что политес временно отменяется. Отоспитесь в самолете.

— Куда я лечу?

— В Венецию. Если Магомет не идет к горе, тогда, Бог свидетель, мы заставим гору идти к Магомету.

32

Венеция

8.50

Внутренне изготовившись, Винченти вошел в главный зал своего палаццо. Обычно он не отягощал себя участием в подобных встречах. В конце концов, в «Филоген фармасьютик» имеется огромный департамент маркетинга и продаж, в котором трудятся сотни сотрудников. Однако сегодняшнее мероприятие носило особый характер и требовало его персонального участия. Именно поэтому Винченти устроил встречу в своем доме. Рекламное агентство, штаб-квартира которого находилась в Милане, подошло к делу со всей серьезностью. Для доклада оно прислало аж четырех представителей: мужчину и трех женщин, одна из которых была старшим вице-президентом компании.

— Дамарис Корриган, — представилась та, а затем представила своих коллег. Это была привлекательная женщина чуть за пятьдесят, одетая в темно-синий костюм с белыми вставками.

На столике у стены дымился серебряный кофейник. Винченти подошел и налил себе чашку кофе.

— Мы все гадали, что тут у вас произошло, — проговорила Корриган.

Винченти расстегнул пиджак и сел в кожаное кресло.

— О чем это вы?

— Когда вы наняли нас полгода назад, вы сказали, что хотите получить предложения по маркетингу лекарства от ВИЧ. Вот мы и подумали: может, «Филоген фармасьютик» стоит на пороге величайшего открытия? А теперь, когда вы вызвали нас, чтобы ознакомиться с результатами нашей работы, мы задались вопросом: возможно, прорыв все же произошел?

Винченти мысленно поздравил себя с тем, что подготовился к этой беседе.

— Вы, по-моему, употребили слово «возможно». Безусловно, мы надеемся стать первыми, кому удастся открыть лекарство от ВИЧ, и тратим на исследования в этой области миллионы. Но если прорыв и произойдет, никому не дано знать, когда именно это случится. Однако потом мне не хочется ждать долгие месяцы, пока будет разработана эффективная маркетинговая кампания. Нет, я хочу быть во всеоружии.

Корриган кивнула в знак того, что объяснение принято, и подошла к переносному пюпитру.

Винченти бросил взгляд на сидящую рядом с ним женщину, статную блондинку лет тридцати — тридцати пяти, в обтягивающей шерстяной юбке, и подумал, действительно ли она является бухгалтером либо присутствует здесь в качестве декорации.

— За последние несколько недель я прочитала много всего увлекательного, — заговорила Корриган. — Похоже, ВИЧ ведет себя по-разному в зависимости от того, в какой части света он обнаружен.

— Вы совершенно правы, — согласился Винченти. — К примеру, здесь и в таких местах, как Северная Америка, заболевание можно сдерживать. Оно больше не является основной причиной смертности. Люди просто живут с этим вирусом. Имеющиеся лекарства сократили уровень смертности от ВИЧ более чем вдвое. Но в Азии и Африке дело обстоит совершенно иначе. Всего в мире за прошлый год ВИЧ унес три миллиона жизней.

— Именно поэтому, — сказала Корриган, — первым делом мы попытались определить наши потенциальные рынки. — Она сняла с пюпитра пустой белый лист, под которым оказалась таблица. — Эти цифры показывают, как распределяется заболеваемость ВИЧ по различным регионам мира.

Регион Количество инфицированных
Северная Америка 1 011 000
Западная Европа 988 000
Австралия и Океания 22 000
Латинская Америка 1 599 000
Черная Африка (страны к югу от Сахары) 20 778 000
Страны Карибского бассейна 536 000
Восточная Европа 2 000
Юго-Восточное Средиземноморье 893 000
Северо-Восточная Азия 6 000
Юго-Восточная Азия 11 277 000
ВСЕГО 37 112 000

— Каков источник этих данных? — поинтересовался Винченти.

— Всемирная организация здравоохранения. На этой схеме видны общие тенденции развития потенциального рынка сбыта лекарств. А на этой, — Корриган открыла другую схему, — представлена точная настройка по регионам. Четверть всех случаев заражения ВИЧ уже переросло в ярко выраженный синдром приобретенного иммунодефицита — СПИД. Сегодня в мире насчитывается более девяти миллионов больных СПИДом.

Регион Количество больных
Северная Америка 555 000
Западная Европа 320 500
Австралия и Океания 14 000
Латинская Америка 573 500
Черная Африка 6 300 000
Карибский бассейн 160 500
Восточная Европа 10 800
Юго-Восточное Средиземноморье 15 000
Северо-Восточная Азия 17 600
Юго-Восточная Азия 1 340 000
ВСЕГО 9 306 900

Корриган перекинула лист и открыла следующую схему.

Регион Количество инфицированных
Северная Америка 8 150 000
Западная Европа 2 331 000
Австралия и Океания 45 000
Латинская Америка 8 554 000
Черная Африка 33 609 000
Карибский бассейн 6 962 000
Восточная Европа 20 000
Юго-Восточное Средиземноморье 3 532 000
Северо-Восточная Азия 486 000
Юго-Восточная Азия 45 059 000
ВСЕГО 108 748 000

— А вот здесь, — сказала она, — представлен прогноз того, как заболеваемость распределится по регионам через пять лет. Эти данные также предоставлены Всемирной организацией здравоохранения.

— Поразительно! Весьма скоро в мире может появиться сто десять миллионов людей, инфицированных ВИЧ. Имеющаяся статистика позволяет сделать вывод, что у пятидесяти процентов от этого числа со временем разовьется СПИД. Еще через два года сорок процентов от этих пятидесяти умрут. Бесспорно, большая часть заражений и смертей будет иметь место в Африке и Азии. — Корриган покачала головой. — Завидный рынок сбыта лекарств, как вы полагаете?

Винченти производил вычисления в уме. Семьдесят миллионов ВИЧ-заражений… даже по самым консервативным оценкам лечение одного инфицированного стоит пять тысяч евро в год, значит, на круг выходит триста пятьдесят миллиардов евро. Разумеется, после того, как изначально зараженное население будет вылечено, рынок сократится, ну так и что же? Деньги к этому времени уже будут лежать на его счетах! Больше, чем кто-либо способен потратить за всю жизнь. Потом появятся новые зараженные, которые будут платить за лекарство, а значит, золотой поток не иссякнет.

— Наш следующий анализ представляет собой взгляд на возможную ситуацию в области конкуренции. Из информации, полученной от ВОЗ, мы выяснили, что сегодня для симптоматической терапии СПИД в мире используется около шестнадцати лекарственных препаратов. По самым грубым оценкам, на этом рынке действует примерно дюжина игроков. Ваша собственная корпорация в прошлом году заработала на продажах этих лекарств более миллиарда евро.

«Филоген» владела патентами на шесть лекарств, которые, будучи использованы в сочетании с другими, доказали свою эффективность в сдерживании вируса. Больному, правда, приходилось принимать около пятидесяти различных таблеток ежедневно, но эта так называемая смешанная терапия была единственным известным способом борьбы с ВИЧ-инфекцией. Она не давала излечения, а лишь угнетала вирус, подавляя его активность. То, что природа возьмет свое и переиграет микробиологов, было лишь делом времени. В Китае и других азиатских странах уже появилась разновидность ВИЧ-инфекции, устойчивой к существующим лекарственным средствам.

— Мы рассмотрели смешанную терапию, — сказала Корриган. — Лечение посредством комбинации из трех лекарств стоит в среднем двадцать тысяч евро в год. Но подобная роскошь доступна в основном жителям развитых стран Запада. Африканцы и азиаты о таком не могут даже мечтать. «Филоген» в качестве жеста доброй воли предоставляет правительствам наиболее страдающих от инфекции стран лекарство по сниженным ценам. Приобретение такого объема соответствующих медикаментов по рыночным ценам обходилось бы в миллиарды евро ежегодно, чего ни одно из этих правительств не может себе позволить.

Сотрудники его собственного управления маркетинга уже называли Винченти те же самые цифры. О лечении миллионов больных в опустошенных нищетой и войнами странах третьего мира говорить не приходилось. Единственным возможным способом противостоять страшной болезни было ограничение ее распространения. Первым и самым очевидным средством для этого являлись презервативы, и спрос на них был так велик, что одна из дочерних компаний «Филогена», занимавшаяся выпуском этой продукции, буквально задыхалась, не успевая выполнять все поступающие заказы. За последние двадцать лет продажи презервативов выросли на тысячи процентов. Равным образом как и прибыли от них. Однако в последнее время использование презервативов неуклонно шло на спад. Люди вели себя все более легкомысленно.

Корриган тем временем продолжала:

— Один из ваших конкурентов, компания «Келвуд-Лафарж», заявляет, что только в прошлом году на исследования в сфере разработки лекарства от СПИДа ею было израсходовано более ста миллионов евро. Вы потратили примерно треть этой суммы.

Винченти делано улыбнулся.

— Конкурировать с «Келвуд-Лафарж» — все равно что ловить кита на удочку. Это самая крупная фармацевтическая компания на планете. Любое сравнение тут будет некорректным, поскольку у этих ребят ежегодный валовый доход превышает сто миллиардов евро.

Он отхлебнул кофе, а Корриган открыла новую схему.

— Теперь давайте подумаем о названии продукта. Для любого лекарства название имеет первостепенное значение. Сегодня в число шестнадцати симптоматических препаратов входят такие известные лекарства, как бактриум, дифлюкан, интрон, пентам, видекс, криксиван, хивид, ретровир. Поскольку любой препарат от СПИДа будет применяться во всех странах мира, мы подумали, что его название должно быть простым и универсальным, как, например, АЦТ. Это было бы лучше с точки зрения маркетинга. Насколько нам известно, «Филоген» в настоящее время разрабатывает четыре варианта препарата. — Корриган открыла новую схему, на которой были представлены различные варианты упаковки. — Мы не знаем, в какой форме будет выпускаться препарат — в твердой или жидкой, будет ли он предназначен для перорального приема или для инъекций, поэтому мы разработали несколько вариантов упаковки, выдержав дизайн в ваших корпоративных цветах — черном и золотом.

Винченти рассматривал рисунки. Женщина указала на один из них.

— Мы оставили пустое место там, где будет помещаться название препарата. Оно должно быть выполнено золотыми буквами. Мы все еще работаем над этими вариантами. Вот что важно: даже если название будет непереводимо на тот или иной язык, упаковку нельзя будет перепутать ни с какой другой.

Винченти был доволен, но не стал открыто выражать своих чувств.

— У меня на примете есть одно название, — проговорил он. — Я ведь тоже давно думаю об этом.

Корриган подняла на него заинтересованный взгляд.

Винченти встал, подошел к пюпитру и, взяв маркер, написал на чистом листе: ZH.

Заметив озадаченное выражение на лицах рекламщиков, он пояснил:

— Дзета и эта. Греческие буквы. Они означают «жизнь».

— Годится, — кивнула Корриган.

— Я тоже так думаю, — согласился он.

33

Остров Возрождения

Центрально-Азиатская Федерация

13.00

Увидев толпу, Ирина Зовастина ощутила трепет. Помощники уверяли ее, что соберется около пяти тысяч человек, но, когда они летели в вертолете к северо-западу от Самарканда, секретарь сообщила Зовастиной, что ее прилета дожидаются не менее двадцати тысяч. По словам секретаря, это стало новым свидетельством ее популярности у народа. Теперь, глядя на раскинувшееся перед ней людское море, Зовастина не могла спрятать довольную улыбку.

— Посмотрите вокруг себя, — проговорила она в микрофон. — Взгляните, на что мы способны, когда наши сердца бьются в унисон и разум всех нас становится единым целым. — Она выдержала эффектную паузу, а затем, раскинув руки, выкрикнула: — Кантубек возродился!

Толпа, густая, как скопище муравьев, разразилась ликующими выкриками, к которым Зовастина уже начала привыкать.

Остров Возрождения, заросший кустарником клочок земли в Аральском море, когда-то являлся советским полигоном по производству и испытанию биологического оружия и еще одним трагичным примером эксплуатации народов Азии их бывшими хозяевами. Здесь производили и хранили споры сибирской язвы и бациллы чумы. После падения коммунистического правительства в 1991 году сотрудники лаборатории покинули остров, а контейнеры, в которых хранились смертоносные споры, со временем прохудились. Опасность биологической катастрофы возрастала в связи с усыханием Аральского моря. Питаемое обильной Амударьей, оно было поровну поделено между Казахстаном и Узбекистаном, но после того, как Советы изменили русло реки, направив воду в двенадцатикилометровый канал, предназначенный для поливки хлопковых полей, некогда крупнейший в мире пресноводный водоем стал неуклонно мелеть, превращаясь в безжизненную пустыню.

Зовастина изменила все это. Канал исчез, и Амударья вновь катила свои воды в Аральское море.

Большая часть других руководителей бывших советских республик, похоже, были обречены копировать своих завоевателей, подражая им во всем, но у Зовастиной мозги не атрофировались от водки. Она никогда не сводила взгляда с приза, который ждал ее в конце дистанции, и знала, как захватить и удержать власть.

— Двести тонн спор коммунистической сибирской язвы было уничтожено здесь, — говорила она, обращаясь к собравшимся, — Вся эта зараза уничтожена до последнего миллиграмма, и мы заставили Советы заплатить за это.

Толпа одобрительно загудела.

— Позвольте мне рассказать вам кое-что. После того как мы обрели свободу и вырвались из мертвой хватки Москвы, они набрались наглости и заявили, что мы должны компенсировать им потери. — Зовастина воздела руки к небу. — Представляете? Они насилуют нашу страну, уничтожают наше море, отравляют наши земли, а мы им, оказывается, еще должны платить! — Она видела, как тысячи людей гневно замотали головами. — Верно, то же самое ответила им я: нет, нет и нет!

Она смотрела на обращенные к ней лица, озаряемые лучами стоящего в зените солнца.

— Поэтому мы заставили Советы заплатить за то, что мы прибрались в свинарнике, который они оставили после себя. Мы закрыли их проклятый канал, который высасывал жизнь из нашего древнего моря.

Зовастина никогда не употребляла местоимение «я». Только «мы».

— Многие из вас наверняка помнят то время, когда в дельте Амударьи водились тигры, кабаны, когда весной сюда прилетали дикие гуси и утки, а в водах Арала плавали миллионы рыб. Наши ученые утверждают, что раньше здесь обитало сто семьдесят восемь видов рыб. Сейчас осталось только тридцать восемь. — Она покачала головой и горько усмехнулась. — Это называется прогресс по-советски. Коммунистическая эффективность. Преступники! Они просто банальные преступники!

Канал оказался полным провалом не только с точки зрения экологии, но и в практическом плане. Вода уходила из него, не успевая добраться до орошаемых полей. Как и от самой советской системы, мало заботившейся об эффективности, от канала было больше вреда, чем пользы. По мере того как Аральское море пересыхало, остров Возрождения превратился в полуостров, соединенный с берегом полосой обнажившегося морского дна, покрытого отложениями морской соли, смешанной с минеральными удобрениями и ядохимикатами, которые в течение десятилетий смывались поливной водой с полей и уносились реками в море. Возникла угроза того, что звери и рептилии, попав на остров, станут разносчиками инфекций. Теперь все эти страхи остались позади. Земля была очищена. Инспекция Организации Объединенных Наций, побывавшая на острове, назвала работу, проделанную по его дезинфекции, «мастерской».

Зовастина подняла над головой руку, сжатую в кулак.

— И мы сказали этим советским преступникам, что, будь это в наших силах, мы посадили бы их всех до одного в наши тюрьмы.

Толпа издала одобрительное рычание.

— Город Кантубек, на центральной площади которого мы сейчас стоим, Советы когда-то сровняли с землей, но теперь он восстал из пепла, и свободные граждане Федерации будут жить в нем, наслаждаясь миром и гармонией. На острове, который также вернулся из небытия. Возрождается и Аральское море. Уровень воды в нем с каждым годом повышается, и сотворенная злыми руками пустыня вновь становится морским дном. Это пример того, чего мы способны достичь сообща. Наша земля. Наша вода. — Она сделала паузу. — Наше наследие.

Толпа взорвалась криками ликования. Зовастина ощупывала взглядом лица слушателей, пытаясь понять, дошел ли до них смысл ее слов. Она любила общаться с простыми людьми. А они любили ее. Завоевать власть — это одно, удержать ее — совсем другое. Зовастина не собиралась выпускать ее из рук.

— Мои дорогие сограждане! Знайте: вместе мы можем добиться всего. Сколько недоброжелателей по всему миру пророчили нам раскол и гражданскую войну! Сколько утверждали, что мы не справимся своими силами! Но мы уже дважды проводили выборы — свободные, открытые, с участием многих кандидатов. Никто не может утверждать, что у избирателей не было выбора. — Она помолчала несколько секунд. — У нас есть конституция, которая гарантирует права человека, а также личную, политическую и интеллектуальную свободу.

Зовастина наслаждалась этими минутами. Открытие острова Возрождения после работ по его очищению, безусловно, являлось событием, требовавшим ее личного присутствия. Ее выступление транслировалось на всю страну национальным телевидением, а также тремя телеканалами, принадлежащими членам Венецианской лиги, которым она разрешила работать на территории Федерации. Их хозяева в частном порядке пообещали контролировать все, что будут делать телевизионщики, чтобы это шло исключительно на пользу верховному министру. Это было проявление царившего в Лиге духа товарищества и вполне устраивало Зовастину. Для постороннего взгляда эти телекомпании выглядели независимыми, и теперь никто не мог бы упрекнуть ее в том, что она контролирует средства массовой информации.

Она окинула взглядом заново отстроенный город, его кирпичные и каменные здания в стиле прошлого века. На улицах некогда мертвого Кантубека вновь будет кипеть жизнь. Министерство внутренних дел сообщило ей, что уже десять тысяч граждан подали заявки с просьбой о выделении им земельных наделов на острове. Это было еще одним свидетельством того, что люди поверили в нее, раз решили поселиться там, где еще двадцать лет назад не могло существовать ничто живое.

— Стабильность — вот основа всего! — выкрикнула Зовастина.

Она использовала этот броский лозунг постоянно на протяжении последних пятнадцати лет.

— Сегодня мы возвращаем этот остров народу Центрально-Азиатской Федерации! Пусть наш союз живет вечно!

Толпа восторженно выла и скандировала ее имя.

Зовастина спустилась с возвышения. Телохранители моментально сомкнули ряды и повели ее к взлетно-посадочной площадке. Вертолет по-прежнему стоял там, но в нем уже не было нужды. Рядом ждал самолет, который должен был доставить Зовастину в Венецию, где ее ждали ответы на многочисленные вопросы, не дававшие ей покоя.

34

Венеция, Италия

14.15

Лодка входила в Венецианскую лагуну. Моторкой правила Кассиопея, Малоун стоял рядом с ней. Прилетев из Копенгагена прямым рейсом, они приземлились в аэропорту Марко Поло час назад.

За годы работы в группе «Магеллан» он, выполняя различные задания, бывал здесь неоднократно, поэтому для него это была знакомая территория. Венеция расположилась на ста восемнадцати островах, но сердце города невелико и находится на острове длиной в две мили и шириной в одну. На протяжении всей своей истории оно было недосягаемо для любых врагов.

Нос лодки был направлен на северо-восток. Удаляясь от центра, они плыли мимо острова стеклодувов Мурано к острову Торчелло, одному из многих клочков суши, которыми испещрена лагуна.

Они взяли лодку напрокат неподалеку от аэропорта. Это было плоское деревянное суденышко с двумя крохотными каютами — на носу и на корме. Резвые катера то и дело обгоняли их тихоходную посудину, оставляя за собой зеленый пенистый след.

За завтраком Кассиопея рассказала ему о последнем слоновьем медальоне. Еще раньше они с Торвальдсеном, проанализировав кражи, совершенные в странах Европы, обратили внимание на то, что злоумышленники не покушались на медальоны, хранящиеся в Самарканде и Венеции. Именно поэтому они резонно предположили, что следующим станет медальон в Копенгагене. После того как из частной коллекции во Франции была похищена пятая монета, они стали терпеливо ждать появления воров.

— Они оставили венецианский медальон напоследок не без причины, — громко сказала она, пытаясь перекричать шум мотора. Навстречу им проплыл вапоретто — речной трамвай. — Ты, наверное, хочешь знать почему?

— Я уже задумывался над этим.

— Эли считал, что в гробнице святого Марка находится тело Александра Великого.

Интересная мысль. Странная. Сумасшедшая.

— Это длинная история, но, возможно, он был прав. Тело, которое находится в гробнице святого Марка, представляет собой двухтысячелетнюю мумию. Тело Марка было забальзамировано в Александрии, где он умер в первом веке нашей эры. Александр на триста лет старше — и тоже был мумифицирован. Но в четвертом веке, когда Александр исчез из своего мавзолея, останки Марка неожиданно появились в Александрии.

— Я надеюсь, помимо логических выкладок ты располагаешь более весомыми доказательствами этой теории?

— Ирина Зовастина одержима Александром Великим. Об этом мне рассказывал Эли. У нее имеется личная коллекция произведений древнегреческого искусства, обширная библиотека, она считает себя знатоком творчества Гомера, и в частности его «Илиады». А теперь она посылает своих телохранителей за слоновьими медальонами и приказывает им действовать, не оставляя следов. При этом монета, хранящаяся в Самарканде, остается нетронутой. — Кассиопея тряхнула головой. — Кража венецианского медальона станет последней, так что они непременно должны оказаться где-то рядом с Сан-Марко.

— Я бывал в этом соборе, — сказал Малоун. — Саркофаг святого находится под главным алтарем и весит тонны. Чтобы открыть его, потребуются гидравлические домкраты и уйма времени. Однако это невозможно хотя бы потому, что собор является главной туристической достопримечательностью и никогда не пустует.

— Не знаю, как Зовастина собирается это сделать, но я уверена, что она попытается добраться до могилы.

Но сначала, подумал Малоун, они наверняка попытаются заполучить седьмой медальон.

По трем узким ступенькам он спустился в носовую каюту, где стоял стол из полированного красного дерева и стулья с вышитыми сиденьями. В аэропорту он предусмотрительно купил путеводитель по Венеции и теперь решил почитать про остров Торчелло, куда они направлялись.

Первыми крохотный остров заселили римляне в четвертом и шестом веках. Затем, в восьмом веке, спасаясь от вторжения ломбардцев и гуннов, на Торчелло хлынул поток жителей с материковой части. К 1500 году население этой процветающей колонии уже составляло двадцать тысяч человек. На острове было много церквей, монастырей, дворцов, рынков — и оживленная гавань. Купцы, которые в 828 году похитили из Александрии тело святого Марка, также являлись гражданами Торчелло. В путеводителе говорилось: «Здесь Рим впервые повстречался с Византией». Эта напыщенная фраза подразумевала, что город разбогател на торговле с Константинополем. Но со временем гавань и каналы Торчелло заилились и превратились в зловонное болото, получившее название «мертвая лагуна». Торговля заглохла, жители, спасаясь от смертоносной лихорадки и малярии, бежали в Венецию, дворцы опустели. Строители с других островов по камешку разобрали заброшенные здания для строительства венецианских дворцов. Сейчас население острова состояло из шестидесяти рыбаков, живущих в нескольких уцелевших домах.

Малоун выглянул в переднее окошко каюты и увидел одиноко стоявшую прямо по курсу высоченную башню из красного кирпича. Ее фотография была и в путеводителе. Прочитав сопроводительный текст, Малоун выяснил, что это колокольня собора Санта-Мария Ассунта, возведенного в седьмом веке. Рядом, как следовало из путеводителя, располагалась миниатюрная церковь Санта-Фоска, построенная шестью веками позже в форме греческого креста.

Звук двигателя изменился. Кассиопея сбавила ход, нос моторки опустился в воду. Малоун выбрался обратно на палубу и снова встал рядом с Кассиопеей. Впереди он увидел тонкую охряную полоску песчаной отмели, поросшей камышом и шишковатыми кипарисами. Лодка уже едва ползла — и вскоре вошла в грязный канал. С одной стороны раскинулось заросшее сорняками поле, с другой тянулась мощеная дорожка. Слева от них, на единственной имеющейся здесь пристани, водный трамвайчик принимал на борт пассажиров.

— Торчелло, — сказала Кассиопея. — Будем надеяться, что мы добрались сюда первыми.

Виктор сошел с борта вапоретто на пристань, Рафаэль — следом за ним.

Водный трамвайчик доставил их от Сан-Марко до Торчелло, проделав извилистый путь между бесчисленными островами Венецианской лагуны. Он предпочел общественный транспорт, чтобы не привлекать к себе внимания. Им предстояло произвести рекогносцировку местности, где они будут действовать сегодня ночью.

Они прибились к стайке обвешанных фотокамерами туристов, которые направлялись к двум самым знаменитым церквям острова по улице шириной с тротуар, тянущейся вдоль канала со стоячей водой. Наконец улочка уперлась в скопление приземистых каменных зданий, в которых размещались пара ресторанов, несколько лавочек, торгующих сувенирами, и гостиница. Виктор успел выяснить, что остров представляет собой крохотный клочок суши, на котором разместились фермы по выращиванию артишоков и несколько роскошных домов. Однако предметом гордости островитян являлись две прославленные церкви и известный на всю Италию ресторан «Чиприани».

Виктор и Рафаэль прилетели сюда из Гамбурга с промежуточной посадкой в Мюнхене. После того как они выполнят последнее задание в Италии, их набег на Европу будет закончен и они смогут отправиться домой, в Федерацию. Согласно приказу верховного министра, Виктор должен был добыть седьмой медальон до полуночи и к часу ночи уже быть в соборе Сан-Марко.

Приезд Зовастиной в Венецию стал для него большим сюрпризом. Что бы она ни замышляла, судя по всему, это началось.

Что ж, по крайней мере, эта кража обещала быть легкой.

Малоун любовался архитектурной элегантностью кампанилы[3] — махины, сложенной из кирпича и мрамора, искусно соединенных пилястрами и арками. Колокольня взметнулась на сто пятьдесят футов в высоту, словно талисман, забытый каким-то великаном. Благодаря пандусу, который поднимался по внешним стенам на вершину кампанилы, она напомнила Малоуну Круглую башню в Копенгагене. Заплатив по шесть евро за вход, они поднялись наверх, чтобы осмотреть остров с его самой высокой точки.

Он стоял на смотровой площадке у стены, которая доходила ему до груди, и смотрел через открытую арку, как земля и вода сливаются, будто заключая друг друга в объятия. С заросших камышом болот в небо взлетали белые цапли, мирно зеленели засеянные артишоками поля и фруктовые сады. В остальном картина была унылая и безрадостная и напоминала мертвый город из времен американского Дикого Запада.

Внизу стояла церковь, в облике которой не было ничего теплого и доброжелательного. По виду она напоминала сарай, к тому же недостроенный. В путеводителе Малоун прочитал, что ее строили в спешке, поскольку жители острова были уверены, что в 1000 году наступит конец света.

— Странная аллегория, — сказал он Кассиопее. — Византийский собор рядом с греческой церковью. Соединение Востока и Запада. Очень по-венециански.

Перед двумя церквями раскинулась поросшая травой площадь. Некогда центр городской жизни, теперь она напоминала деревенскую лужайку. От нее отходили пыльные тропинки. Две из них — к другому, более извилистому каналу, остальные — к расположившимся в отдалении фермам. На пьяцетту выходили фасадами еще два каменных здания — небольшие, примерно сорок на двадцать футов, двухэтажные, с остроконечными крышами. В них размещалась экспозиция музея Торчелло. В путеводителе говорилось, что раньше они были дворцами и на протяжении веков принадлежали богатым купцам, а теперь являлись собственностью государства.

Кассиопея указала на здание, стоящее левее.

— Медальон — там, на втором этаже. Музей — так себе, захудалый. Фрагменты мозаики и капителей, несколько картин, какие-то книги, монеты, римские, греческие и египетские предметы старины.

Малоун повернулся к женщине. Та продолжала смотреть на остров. К югу виднелась береговая линия центральной Венеции, ее колокольни тянулись к темнеющему небу, предвещавшему сильную грозу.

— Что мы здесь делаем?

Она ответила не сразу. Малоун протянул руку и дотронулся до ее плеча. Она вздрогнула от неожиданного прикосновения, но не отстранилась. Ее глаза увлажнились. Может, панорама острова навеяла ей какие-то воспоминания, которым лучше не возвращаться?

— Этот остров умер, — пробормотала Кассиопея.

На смотровой площадке, кроме них, никого не было. Они стояли в ленивой тишине, нарушаемой лишь шарканьем ног да голосами других туристов, поднимавшихся наверх.

— И Эли тоже, — произнес Малоун.

— Мне его очень не хватает. — Она прикусила губу.

Малоун подумал: не является ли ее откровенность свидетельством того, что она стала ему больше доверять?

— С этим ты ничего не можешь поделать.

— Я думаю иначе.

Малоуну не понравилось то, как прозвучали эти слова.

— Что у тебя на уме?

Она не ответила, а он не настаивал на ответе. Они вместе смотрели на крыши церквей. На короткой тропинке, ведущей от поселка к пьяцетте, стояло несколько лотков, с которых местные жители торговали кружевами, изделиями из стекла и сувенирами. К церквям направлялась еще одна группа туристов, среди которых Малоун заметил знакомое лицо.

Виктор.

— Я тоже вижу его, — произнесла Кассиопея. — Тип, который идет рядом с ним, — тот самый, что проколол шины.

Двое мужчин направились прямиком к музею.

— Нужно спускаться, — сказал Малоун. — Им, возможно, тоже захочется посмотреть на остров с этой верхотуры. Не забывай, они считают, что мы умерли.

— Как и все здесь.

35

Венеция

15.20

Стефани выпрыгнула из водного такси и двинулась по лабиринту узких улочек с плотно примыкающими друг к другу кварталами. Она предварительно выяснила у таксиста, как пройти к отелю, в котором ее ждал номер, и послушно следовала его указаниям, но сориентироваться в Венеции — задача не из легких. Сейчас она находилась в самом сердце Дорсадуро — одного из шести исторических районов Венеции, тихом, живописном месте, издавна ассоциировавшемся с благополучием, и шла по его оживленным, напоминающим аллеи улицам, пестрящим магазинами.

Впереди Стефани увидела виллу. Строго симметричная, со стенами из красного кирпича, увитыми виноградом и отделанными мрамором, она создавала ощущение былого величия. Войдя в кованые железные ворота, Стефани постучала в дверь. Ей открыла одетая в форму прислуги пожилая женщина с веселым лицом.

— Я пришла, чтобы повидаться с господином Винченти, — проговорила Стефани. — Скажите, что я хотела бы передать ему привет от Дэнни Дэниелса.

Женщина окинула ее любопытным взглядом, и Стефани подумала: говорит ли ей хоть что-то имя президента Соединенных Штатов? На всякий случай она протянула женщине свернутый вчетверо лист бумаги.

— Передайте ему вот это.

Женщина, поколебавшись, все же взяла записку и закрыла дверь.

Стефани осталась ждать на пороге.

Через две минуты дверь снова открылась, и ей предложили войти.

— Впечатляющие рекомендации, — проговорил Винченти.

Они сидели в прямоугольной гостиной с позолоченным потолком. Элегантность комнаты подчеркивала лакированная мебель, возраст которой явно исчислялся не одним столетием. В воздухе стоял не очень приятный запах. Пахло кошками и лимонной полиролью. Хозяин дома держал в руках привезенную Стефани записку.

— Мне пишет сам президент Соединенных Штатов Америки!

Он буквально светился от осознания собственной значимости.

— Вы интересный человек, мистер Винченти. Родились в сельской местности штата Нью-Йорк, являетесь американским гражданином, зовут вас Август Ротман. — Она недоуменно покачала головой. — А теперь стали Энрико Винченти. Вы сменили имя. Почему, если не секрет?

Мужчина пожал плечами.

— Так лучше для моего имиджа. В имени Энрико заложен глубокий смысл. Я назвался так в честь Энрико Дандоло, тридцать девятого дожа Венеции, жившего в конце двенадцатого века. Он возглавил четвертый Крестовый поход, в ходе которого пал Константинополь и рухнула Византийская империя. Выдающаяся, легендарная личность. Фамилию Винченти я позаимствовал у другого известного венецианца, монаха-бенедиктинца и аристократа. После того как вся его семья погибла в Эгейском море, он подал церковным властям прошение освободить его от монашеских обязательств. После этого он женился, и родившиеся у него дети дали жизнь пяти новым ветвям рода Винченти. Изобретательный человек. Я восхищаюсь его гибкостью.

— Итак, вы теперь Энрико Винченти. Венецианский аристократ.

— Великолепно звучит, не правда ли?

— Хотите, чтобы я продолжила рассказывать о том, что мне известно?

Он кивнул в знак согласия.

— Вам шестьдесят лет. В университете Северной Каролины вы получили степень бакалавра биологии, в университете Дюка — степень магистра, в университете Восточной Англии — степень доктора в области вирусологии. Работали в институте Джонса Иннеса в Великобритании. Там вас завербовали работать на пакистанскую фармацевтическую фирму, имевшую тесные связи с правительством Ирака. Вы стали работать на Ирак в рамках их программы по созданию биологического оружия, начало которой было положено сразу же после прихода к власти Саддама Хусейна в тысяча девятьсот семьдесят девятом году. Работы велись в Центре технологических исследований в Салман-Парке, расположенном к северу от Багдада. Иран подписал Конвенцию тысяча девятьсот семьдесят второго года о запрещении биологического оружия, но Саддам ее так и не ратифицировал. Вы трудились на этом поприще до тысяча девятьсот девяностого года, когда началась первая война в Заливе. Иракцы закрыли программу, а вы, спасая свою задницу, навострили оттуда лыжи.

— Все правильно, мисс Нелле. Или лучше называть вас Стефани?

— Называйте, как хотите.

— Хорошо, Стефани, тогда скажите, чем я так заинтересовал президента Соединенных Штатов?

— Я еще не закончила.

Винченти жестом предложил ей продолжать.

— Сибирская язва, ботулизм, холера, чума, сальмонеллез, даже оспа — вы и ваши коллеги работали с возбудителями всех этих болезней.

— Неужели вы и ваши коллеги в Вашингтоне до сих пор не поняли, что все это была сплошная фикция?

— Возможно, это было фикцией в две тысячи третьем, когда Буш вторгся в Иран, но только не в тысяча девятьсот девяностом. Мне больше всего понравилась верблюжья оспа. Вы, мерзавцы, считали ее великолепным оружием, причем не просто биологическим, а скорее даже этническим, поскольку у иракцев, веками имевших дело с верблюдами, выработался против нее иммунитет. А вот для израильтян и жителей западных стран она была смертоносной.

— Еще одна сказка, — фыркнул Винченти, и Стефани подумала: сколько раз ему приходилось повторять эту ложь с такой же убежденностью?

— Вам не отпереться. Существует слишком много документов, фотографий, свидетелей. Именно поэтому вы смылись из Ирака после тысяча девятьсот девяностого года.

— Вернитесь к реальности, Стефани. В восьмидесятые годы никто не считал биологическое оружие оружием массового поражения, и Вашингтону было на него наплевать. Саддам, по крайней мере, сумел разглядеть перспективу.

— Теперь мы тоже видим огромную угрозу, которую оно в себе таит. Многие полагают, что первая биологическая война не станет катаклизмом наподобие обмена ядерными ударами. Это будет не глобальный, а локальный конфликт между каким-нибудь государством-злодеем и его соседом, подобный войне между Ираном и Ираком, в которой, кстати, были использованы некоторые из ваших вирусов-убийц.

— Интересная теория, но пусть по этому поводу голова болит у вашего президента. Я тут ни при чем.

Стефани решила изменить тактику.

— Ваша компания «Филоген фармасьютик» являет собой пример коммерческого успеха. Лично вам принадлежит два с половиной миллиона — или сорок два процента — акций компании. Вы главный акционер. Объемы ее деятельности впечатляют. Стоимость активов составляет почти десять миллиардов евро, включая на сто процентов принадлежащие вам дочерние компании, которые производят косметику, туалетные принадлежности, мыло, замороженные продукты, а также владеют сетью универмагов в странах Европы. А ведь пятнадцать лет назад вы купили эту компанию за гроши…

— И она в то время являлась практически банкротом. Надеюсь, это вам тоже известно.

— Что, в свою очередь, заставляет задаться вопросом: каким образом вам удалось купить компанию и сохранить ее на плаву?

— Размещение акций на рынке… Вам этот термин о чем- нибудь говорит? Люди вкладывали деньги в наши ценные бумаги.

— Не совсем так. Большая часть стартового капитала была вложена лично вами. По нашим оценкам, эта сумма составила сорок миллионов долларов. Неплохое яичко вы высидели в иракском гнезде.

— Иракцы не скупились. Работая на них, я пользовался целым набором социальных услуг, включая великолепное и полностью бесплатное медицинское обслуживание, а уходя, получил весьма щедрое выходное пособие.

— Да уж, вы и ваши коллеги, работавшие на Саддама, неплохо тогда нажились. Мы проверили финансовую историю каждого из них, в том числе и вашу.

Винченти, видимо, ощутил враждебность в ее голосе и спросил:

— Это и есть причина вашего визита?

— Знающие люди считают, что вы великолепный предприниматель, бизнесмен от бога. Но оценка вашей корпорации явно завышена. На выплату долгов уходят почти все ваши ресурсы, тем не менее вы продолжаете двигаться вперед.

Эдвин Дэвис не пожалел времени на инструктаж Стефани.

— А что, Дэниелс собирается вложить деньги в мою компанию? Сколько ему осталось сидеть в Белом доме — три года? Передайте ему, что, возможно, я подыщу для него местечко в своем совете директоров.

Стефани вынула из кармана медальон в целлофановом пакетике и кинула его Винченти. Тот поймал монету с удивительным проворством.

— Вы знаете, что это такое?

Он рассматривал декадрахму.

— Тут какой-то человек сражается со слоном, а второй стоит с копьем в руке. Боюсь, я не силен в нумизматике и истории.

— Знаю, вы сильны в вирусах.

Он посмотрел на женщину осуждающим взглядом.

— Когда после первой войны в Заливе эксперты ООН допрашивали вас относительно иракской программы по разработке биологического оружия, вы заявили, что из-за недофинансирования и скверного руководства никакие результаты так и не были достигнуты.

— Вы о производстве токсинов? Я был прав. Контейнеры с ними были слишком большими, громоздкими, их было сложно хранить и контролировать отсутствие утечек.

— Умные парни вроде вас умеют справляться с подобными проблемами.

— Я не настолько хорош.

— Я сказала то же самое, но другие со мной не согласились.

— Вам следовало прислушаться к их мнению.

Стефани пропустила его слова мимо ушей.

— Через три года после вашего отъезда из Ирака «Филоген фармасьютик» уже прочно стояла на ногах, а вы являлись членом Венецианской лиги. — Она помолчала, желая посмотреть, как отреагирует Винченти на ее слова. — Членство в Лиге, как мне говорили, обходится недешево.

— Не знал, что это незаконно, когда мужчины и женщины получают удовольствие от общения друг с другом.

— Вы — не Ротари-клуб.

— У нас, как у любого другого клуба по интересам, имеются цель, достойные члены и приверженность нашей миссии.

— Вы так и не ответили на мой вопрос. Вам когда-нибудь раньше встречались монеты, похожие на эту?

Он кинул монету обратно Стефани.

— Никогда.

Она пыталась понять этого толстяка, чья внешность была столь же обманчива, сколь и его голос. Из того, что рассказал ей Дэвис, Стефани знала, что он посредственный вирусолог, получивший заурядное образование, зато имеющий природную склонность к предпринимательству. Однако он вполне мог быть виновным в смерти Наоми Джонс.

Настало время выяснить это.

— Вы и вполовину не такой умный, каким себя считаете.

Винченти откинул назад непокорную прядь волос.

— Этот разговор начинает меня утомлять.

— Если она мертва, вы тоже можете считать себя покойником.

Стефани снова ждала от собеседника какой-нибудь реакции, но ее не последовало.

— Мы закончили? — спросил он с напускной вежливостью.

Стефани встала.

— На самом деле мы только начинаем. — Она подняла руку с медальоном. — На аверсе этой монеты, между складками плаща воина, выбиты микроскопические буквы. Удивительно уже то, что древние мастера были способны на такую ювелирную работу. Эти буквы выполняли функцию защиты от подделок, как сегодня — водяные знаки. На этой монете выбиты две буквы: ZH. Дзета и эта. Они вам о чем-нибудь говорят?

— Ровным счетом ни о чем.

Однако Стефани уловила момент, когда в его глазах на мгновение вспыхнул испуг. Или удивление? А может быть, даже шок?

— Я говорила с экспертами в области древнегреческого языка. Они утверждают, что ZH означает «жизнь». Любопытно, не правда ли? Зачем кому-то понадобилось тратить столько сил на гравировку букв, которые в то время и прочесть-то почти никто не мог? Ведь увеличительные стекла тогда были большой редкостью.

Винченти только пожал плечами.

— Меня все это не касается.

Винченти выждал не менее пяти минут после того, как хлопнула входная дверь палаццо. Он все так же сидел в гостиной и ждал, пока тишина успокоит его расшалившиеся нервы. Слышалось лишь щебетание канареек и хлопанье крыльев о прутья клетки.

Когда-то, много веков назад, палаццо принадлежал бонвивану, имевшему склонность к интеллектуальным занятиям, и он превратил его в место собраний венецианского общества книгочеев. Другой владелец палаццо воспользовался тем, что тот стоял на берегу Большого канала, по которому обычно плыли траурные процессии, и превратил его в похоронный дом. В комнате, где сидел сейчас Винченти, проводили вскрытия и хранили трупы. Позже хозяином дома стал контрабандист, и здесь хранились незаконно ввезенные товары. Контрабандист окружил дом высокой стеной и всячески способствовал распространению жутких легенд об этом месте, надеясь таким образом отпугнуть любопытных.

Как хотелось бы Винченти жить в те времена!

Визит Стефани Нелле, которую, как следовало из записки, прислал президент Соединенных Штатов, привел его в замешательство. Но не потому, что американцы, как выяснилось, знали всю его подноготную. Скоро это не будет иметь никакого значения. И не из-за того, что они разыскивали агента, которого послали шпионить за ним. Она мертва, похоронена, и ее тело никогда не найдут. Нет. Его живот сводили судороги из-за букв на монете.

ZH.

Дзета. Эта.

Жизнь.

— Можете войти, — крикнул он.

В гостиную быстрым шагом вошел Питер О'Коннер, слышавший весь разговор из соседней комнаты. Следом за ним в открывшуюся дверь прошмыгнул один из многочисленных котов Винченти.

— Что вы об этом думаете? — спросил хозяин дома.

— Она посланец и подбирала слова очень тщательно.

— Медальон, который она мне показала, — из тех, за которыми охотится Зовастина. Он полностью соответствует описанию, которое я прочитал вчера в отеле в предоставленных вами материалах.

Однако Винченти до сих пор не знал, почему эти монеты так важны.

— Есть новости. Зовастина прилетает в Венецию. Сегодня.

— С официальным визитом? Я об этом ничего не слышал.

— В том-то и дело, что визит не официальный, а частный. Она прилетит сегодня вечером и сегодня же улетит. У нее существует специальная договоренность с Ватиканом и итальянской таможней. Мне сообщил об этом по телефону мой источник.

Теперь Винченти знал наверняка: происходит что-то крайне важное, и Зовастина опережает его на несколько шагов.

— Мы должны знать, когда она прилетает и куда направится после этого.

— Я уже работаю над этим. Мы будем готовы.

Что ж, пришла пора и Винченти сделать свой ход.

— В Самарканде у нас все готово?

— Абсолютно все. Только дайте отмашку.

Он решил воспользоваться тем, что враг будет отсутствовать. Теперь ждать конца недели не имело смысла.

— Приготовьте самолет. Через час мы вылетаем. Но при этом позаботьтесь о том, чтобы мы постоянно были в курсе того, что делает здесь госпожа верховный министр.

О'Коннер кивнул, давая понять, что понял задачу.

— И вот еще что. Я хочу отправить Вашингтону послание, причем такое, которое будет без труда понято. Убейте Стефани Нелле и заберите у нее медальон.

36

17.50

Малоун с аппетитом поглощал спагетти со шпинатом, тертым сыром и ветчиной. Виктор и его подручный покинули остров около часа назад. Перед этим они провели двадцать минут в музее, а затем осмотрели пространство вокруг церкви и сад, отделяющий церковь от канала Боргоньоне — похожее на реку русло, протянувшееся от Торчелло до другого крохотного острова. Малоун и Кассиопея наблюдали за двумя ворами с разных позиций. Виктор, целиком сосредоточившись на задании, которое ему предстояло выполнить, похоже, не заметил слежки.

После того как Виктор и его сообщник уехали с острова на водном трамвайчике, Малоун и Кассиопея вернулись в поселок. Один из торговцев сувенирами сообщил им, что здешний ресторан «Локанда чиприани», который существует уже много десятилетий, считается одним из лучших в Венеции. Десятки посетителей ежедневно приплывают на остров специально, чтобы насладиться особой атмосферой, царящей в этом заведении.

Внутри ресторана на стенах из терракотовых кирпичей под деревянными потолками висели фотографии знаменитостей, которые удостоили ресторан своим посещением. А бывали здесь многие: Хемингуэй, Пикассо, Диана и Чарльз, королева Елизавета, Черчилль, бесчисленное множество актеров и певцов. На каждой фотографии были написаны теплые слова в адрес ресторана и стояла подпись изображенной на ней звезды.

Они сидели в беседке, увитой душистыми вьющимися розами, — тихом оазисе, расположившемся в тени двух церквей и кампанилы, по периметру которой выстроились цветущие гранатовые деревья. Малоун был вынужден признать, что еда здесь и впрямь отменная. Даже Кассиопея уплетала чудо-спагетти за обе щеки. После того как они позавтракали в Копенгагене, у них весь день маковой росинки во рту не было.

— Они вернутся после того, как стемнеет, — негромко произнесла она.

— Чтобы устроить еще один пожар?

— Это было бы в их стиле, но сейчас пожар не очень-то нужен. Этой монеты никто не хватится.

Когда Виктор со своим помощником уплыли с острова, Малоун и Кассиопея осмотрели музей. Кассиопея была права: здесь не было ничего ценного: фрагменты колонн, капителей, мозаики да несколько картин. На втором этаже стояли шаткие, закрытые стеклом стеллажи, на их полках — какие-то глиняные черепки, древние предметы домашнего обихода и украшения. В одном из стеллажей, почти затерявшись среди других монет, лежал слоновий медальон. Малоун обратил внимание, что музей не оснащен ни сигнализацией, ни какими-либо другими системами безопасности. Сторожиху — толстую тетку в невзрачном белом платье — волновало только одно: как бы посетители не растащили висящие по стенам фотографии.

— Я убью этого сукина сына, — пробормотала Кассиопея.

Это заявление не удивило Малоуна. Он почувствовал, как в ней поднимается злость, еще когда они стояли на смотровой площадке кампанилы.

— Ты считаешь, что Эли был убит по приказу Ирины Зовастиной? — спросил Малоун. Она перестала жевать. — У тебя есть какие-нибудь доказательства помимо того, что его дом сгорел дотла?

— Это сделала она. Я знаю.

— На самом деле ни черта ты не знаешь.

Они сидела не шевелясь. Над островом начинала сгущаться вечерня мгла.

— Я знаю достаточно.

— Кассиопея, ты притягиваешь выводы за уши. Я согласен, пожар — это очень подозрительно, но если убийство действительно организовала она, ты должна выяснить почему.

— Когда опасность грозила Гари, что ты сделал?

— Выручил его. Целым и невредимым.

Малоун не сомневался: Кассиопея осознает его правоту. Одно из главных правил оперативника гласило: никогда не выпускай из виду главную цель.

— Мне не нужны твои советы.

— Тебе нужно остановиться и подумать.

— Коттон, происходит нечто такое, масштабы чего ты не в состоянии постичь.

— Просто фильм-катастрофа!

— Коттон, отправляйся домой и оставь меня в покое.

— Этого я сделать не могу.

Его внимание привлекла вибрация в кармане брюк. Вынув оттуда сотовый телефон, он взглянул на номер вызывающего и сообщил Кассиопее:

— Это Хенрик.

А затем ответил на вызов.

— Коттон, — заговорил старый датчанин, — мне только что звонил президент Дэниелс.

— У вас наверняка состоялся интересный разговор.

— Стефани в Венеции. Ее направили туда, чтобы встретиться с человеком по имени Энрико Винченти. Президент встревожен. Они потеряли с ней связь.

— А с какой стати ему звонить тебе?

— Дэниелс искал тебя, хотя мне показалось, ему уже известно, что ты в Венеции.

— Это несложно выяснить с помощью элементарной проверки списков паспортного контроля аэропорта. Если, конечно, знаешь, в какую именно страну вылетел интересующий тебя человек.

— Видимо, он знал.

— Зачем Стефани было встречаться с типом, которого ты только что назвал?

— Дэниелс сказал, что Винченти связан с Ириной Зовастиной. Мне приходилось слышать о Винченти. Трудный случай. Дэниелс также сказал, что пропал еще один агент. От него нет известий уже целый день, и они подозревают, что его убили. Президент утверждает, что вы были знакомы. Это женщина, Наоми Джонс.

Малоун закрыл глаза. Они были коллегами по группе «Магеллан» и неоднократно работали единой командой. Она была хороша как агент и еще лучше в качестве друга. Таковы издержки его бывшей профессии: из спецслужб редко выгоняют. Ты либо увольняешься по собственному желанию, либо уходишь в отставку, либо погибаешь.

— Винченти замешан в этом?

— Дэниелс полагает, что да.

— Расскажи мне побольше о Стефани.

— Она остановилась в отеле «Монте-Карло», что находится в квартале от площади Сан-Марко, позади собора.

— Почему они не использовали для этого задания кого-нибудь из своих людей?

— По его словам, Наоми Джонс выполняла в Венеции задание Белого дома. Больше у них там никого нет. Он хотел, чтобы я нашел тебя и попросил связаться со Стефани. Это возможно?

— Я постараюсь.

— Как вы? Все в порядке?

Малоун посмотрел на Кассиопею, сидящую напротив, и ответил:

— Не совсем.

— Передай Кассиопее: все, что она заказывала, я вам отправил. Скоро получите.

Малоун закрыл телефон, сунул его в карман и спросил Кассиопею:

— Ты звонила Хенрику?

— Да, — кивнула она, — три часа назад. После того, как мы заметили наших воров.

Они тогда разделились и осмотрели оба здания музея по отдельности.

— Стефани находится в Венеции, и, возможно, ей угрожает опасность, — сказал он. — Я должен найти ее и, если нужно, помочь.

— Отправляйся, я тут и одна справлюсь.

Малоун в этом сомневался.

— Они дождутся темноты и только после этого вернутся на остров, — проговорила Кассиопея. — Я все выяснила. По ночам остров безлюден. Ресторан закрывается в девять вечера, а последний вапоретто отплывает в десять. К этому времени тут уже никого нет.

Официант принес и поставил на стол серебристую коробку, перевязанную красной подарочной лентой, и матерчатую сумку фута три длиной, также обвязанную яркой лентой. Он объяснил, что эти предметы несколько минут назад доставил шофер водного такси. Малоун дал официанту два евро на чай.

Кассиопея развязала ленту, приоткрыла коробку, заглянула в нее, а затем пододвинула к Малоуну. В коробке лежали два автоматических пистолета и запасные обоймы.

Он указал на сумку.

— А это что?

— Сюрприз для наших воров.

Малоун не понравился зловещий тон, которым были произнесены эти слова.

— Отправляйся на поиски Стефани, — сказала Кассиопея. — Здесь я разберусь самостоятельно. Пора Виктору увидеть привидение.

37

21.40

Благодаря объяснению Торвальдсена Малоун без труда отыскал отель «Монте-Карло» на утыканной магазинами и кафе улочке шириной с коридор, начинающейся в сотне футов к северу от собора Сан-Марко. Сквозь плотную вечернюю толпу гуляющих он протолкался к стеклянным дверям отеля, вошел в вестибюль и приблизился к стойке дежурного администратора, за которой стоял мужчина арабской внешности, одетый в белую рубашку с галстуком и в темные брюки.

— Prego, — обратился к нему Малоун. — Вы говорите по-английски?

Мужчина приятно улыбнулся.

— Конечно.

— Я ищу Стефани Нелле. Она американка, остановилась в вашем отеле.

Судя по выражению его лица, администратор понял, о ком идет речь, поэтому Малоун спросил:

— В каком она номере?

— В двести десятом, — ответил мужчина, а затем, бросив взгляд на доску с ключами, добавил: — Но ее сейчас нет. Она ушла несколько минут назад и сдала ключ. — Администратор показал тяжелую бронзовую болванку в виде груши с надписью «210» и подвешенным к ней ключом от номера. — Даме захотелось мороженого.

Насколько иначе все в Европе, подумалось Малоуну. В Америке, чтобы получить такую информацию, ему пришлось бы сунуть администратору не меньше сотни долларов. И все же сердце у него было не на месте. Вашингтон, по словам Торвальдсена, потерял с ней связь, но как это случилось? Им известно, в каком отеле она остановилась, и, кроме того, как и любой агент группы «Магеллан» на задании, Стефани должна постоянно иметь при себе спутниковый телефон. Ее ищут повсюду, а она, оказывается, только что ушла из отеля и отправилась на поиски мороженого!

— Не знаете, куда она могла пойти?

— Я посоветовал ей сходить в пассаж, что напротив собора. Там продается лучшее в городе мороженое.

Малоун тоже любил мороженое, так почему бы не полакомиться на пару со Стефани?

Кассиопея заняла позицию возле грязного канала, впадающего в лагуну, недалеко от причала, у которого швартовались водные трамвайчики. Если интуиция ее не подвела, Виктор и его сообщник появятся здесь в ближайшие два часа.

Остров обволакивала тьма.

Только в ресторане, где ужинали они с Малоуном, еще горели огни, но Кассиопея знала: еще полчаса — и заведение закроется. Она уже успела проверить обе церкви и оба здания музея. Все они были заперты. Обслуживающий персонал уехал на водном трамвайчике, который отчалил час назад.

Сквозь вечернюю дымку, повисшую над лагуной, Кассиопея видела снующие во всех направлениях лодки. Они направлялись в разные каналы, выполняющие здесь функцию скоростных автомагистралей.

Кассиопея собиралась перешагнуть грань морали, чего никогда не делала раньше. Да, ей приходилось убивать — но только когда не оставалось иного выхода. Теперь все было иначе. Она была абсолютно хладнокровна, и это пугало ее саму.

Но у нее был долг перед Эли.

Она думала о нем каждый день. Особенно о том времени, которое они провели в горах.

Она смотрела на крутые горные склоны, плавно переходящие в пологие холмы, ущелья и пропасти. Она узнала, что Памир — это край жестоких бурь и землетрясений, постоянных туманов и парящих в небе орлов, глухой и безлюдный. Тишину нарушал лишь волчий вой.

— Тебе здесь нравится? — спросил Эли.

— Мне нравится быть с тобой.

Он улыбнулся. Ему было под сорок. Широкоплечий, с веселым круглым лицом и лукавым взглядом, он был одним из немногих мужчин, рядом с которыми она начинала ощущать себя дурочкой. Однако когда Кассиопея находилась рядом с Эли, это чувство ей нравилось.

— Возможность приезжать сюда — одно из главных преимуществ моей работы, — сказал Эли.

Он давно рассказывал ей о своем убежище в горах к востоку от Самарканда, рядом с китайской границей, но приехала сюда Кассиопея впервые. Избушка с тремя комнатами была построена из толстых бревен и стояла в стороне от шоссе, в лесу, на высоте двух тысяч метров над уровнем моря.

— Этот домик принадлежит тебе? — спросила Кассиопея.

— Нет, — мотнул головой Эли, — вдове хозяина магазина, которая живет в поселке. Она предложила мне снять домик, когда я приезжал сюда в прошлом году. Деньги, которые я плачу за аренду, ей очень кстати, а у меня есть возможность наслаждаться всеми этими красотами.

Кассиопее нравилась его спокойная манера поведения. Он никогда не повышал голос, не упрекал ее в незнании того, в чем сам являлся экспертом. Он был обычным человеком, который любил прошлое человечества.

— Ты нашел то, что искал?

Он обвел рукой горы и указал на красную землю.

— Здесь?

— Нет, — мотнула головой Кассиопея, — в Азии.

Он умолк, обдумывая ответ, а она смотрела на далекую горную вершину, с которой в этот момент покатилась вниз снежная лавина.

— Мне кажется, нашел, — наконец сказал Эли.

Она улыбнулась уверенности, с которой он произнес эти слова.

— И что же именно ты нашел?

— Тебя.

Лесть никогда не действовала на Кассиопею, хотя мужчины постоянно прибегали к ней, желая завоевать ее расположение. Однако с Эли все было иначе.

— А помимо этого?

— Я понял, что прошлое не умирает.

— Расскажи мне об этом, — попросила она.

Вой затих, и до их слуха донеслось журчание какой-то далекой речушки.

— Не сейчас, — ответил Эли.

Она обняла его за плечи, притянула к себе и прошептала:

— В любой момент, когда ты будешь готов.

Воспоминания заставили ее глаза увлажниться. Эли был особенным буквально во всем. Его смерть стала для нее потрясением — столь же сильным, как известие о смерти отца и смерть матери, погибшей от рака, о существовании которого у нее никто даже не подозревал. Каждый раз Кассиопея испытывала такую сильную боль, что, казалось, не выдержит сердце.

Она заметила два желтых огня. Приближалась какая-то лодка, держа курс прямо на Торчелло. Чуть раньше приплыли два водных такси и, забрав задержавшихся посетителей ресторана, отбыли в сторону Венеции.

Она искренне верила в то, о чем сказала Малоуну. Эли убили. У нее не было доказательств, одна только интуиция, но она еще никогда не подводила Кассиопею. Торвальдсен, благослови его Бог, почувствовал, что ей необходимо покончить с этой проблемой, и поэтому без лишних разговоров прислал все, о чем она просила, — матерчатую сумку, которая сейчас висела у нее на плече, и пистолеты, один из которых она сунула за пояс. Она ненавидела и Ирину Зовастину, и Виктора, и любого из тех, кто довел ее до теперешнего состояния.

Лодка замедлила ход, звук мотора стал тише. Это было точно такое же суденышко, как то, на котором сюда приплыли они с Малоуном. Оно направлялось прямиком к устью канала. Когда лодка приблизилась, свет фонаря упал на лицо человека у штурвала, и Кассиопея увидела, что это не какой-нибудь таксист, а Виктор.

Они прибыли раньше, чем она рассчитывала, и это было даже к лучшему. Ей хотелось разобраться с ними без Малоуна.

Стефани непринужденной походкой шла через площадь Сан-Марко. С приближением ночи включилась подсветка похожих на пузыри куполов величественного собора. На тротуарах вокруг знаменитой площади симметричными рядами выстроились столики и стулья открытых кафе, бренчала вразнобой парочка музыкальных ансамблей. Быстро ухудшающаяся погода разогнала обычные для этого места толпы туристов, экскурсоводов, торговцев, зазывал и попрошаек.

Она прошла мимо известных всему миру бронзовых флагштоков и поражающей воображение кампанилы, уже закрывшейся на ночь. В воздухе пахло жареной рыбой, перцем и чесноком. Мутные озерца света от уличных фонарей окрашивали площадь в золотистый цвет, голуби, которые хозяйничали здесь днем, сейчас разлетелись. В любое другое время эта лубочная картинка вызвала бы в душе Стефани романтические чувства. Но не сейчас.

Сейчас она была настороже и готова ко всему.

Малоун обшаривал площадь глазами, выискивая среди людей Стефани. Колокола кампанилы пробили десять вечера. С юга подул ветер и немного разогнал повисшую в воздухе дымку. Он был рад, что надел куртку. Во-первых, пошел дождь, а во-вторых, она скрывала засунутый за пояс пистолет — один из тех двух, что прислал Кассиопее Торвальдсен.

На одной стороне древней площади возвышался ярко освещенный собор, на другой — музей. Каждое здание здесь осеняли века славы и роскоши. Посетители прохаживались по длинным галереям, разглядывая витрины с таким вниманием, как будто наделись обнаружить в них какое-то сокровище. Траттории, кафе и ларьки с мороженым работали на пределе сил.

Малоун осмотрел площадь. Около шестисот футов в длину и примерно триста в ширину, с трех сторон она была огорожена прекрасными, изысканными зданиями, которые издалека казались одним большим мраморным дворцом. На противоположной стороне мокрой от дождя площади, между разноцветными зонтами, он наконец заметил Стефани, быстрым шагом направляющуюся к южной галерее пассажа.

Он стоял у северной галереи, которая тянется от собора до музея и кажется бесконечной. Его внимание привлек человек, неподвижно стоящий в суетливо движущейся толпе.

Одетый в пальто оливкового цвета, он стоял один, засунув руки в карманы. Затем он двинулся вперед. Что-то в том, как он шел, как колебался, прежде чем заглянуть в очередную галерею, показалось Малоуну подозрительным. Решив воспользоваться тем, что он здесь никому не известен, он двинулся по направлению к странному субъекту. Не спуская с него глаз, Малоун держал в поле зрения и Стефани. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы убедиться: объектом интереса типа в оливковом пальто является именно она.

А затем у дальнего конца пассажа Малоун заметил второго — в плаще бежевого цвета. Этот тоже пялился на идущую по площади Стефани. У нее в одночасье объявились сразу два поклонника.

Малоун шел вперед, ощущая запах духов, слыша голоса, смех, цоканье каблуков. Двое мужчин покинули свои позиции, соединились и, повернув направо, направились к южной галерее, в которую как раз входила Стефани.

Малоун свернул налево и рысью пустился через площадь.

Преследователи Стефани двигались параллельным курсом, и каждый раз, когда они проходили мимо входа в очередную галерею, свет падал на их лица. Рядом, в одном из кафе, громко фальшивили музыканты, заглушая все остальные звуки.

Малоун пошел медленнее, лавируя между столиками с неубранной посудой, которые стояли под дождем, словно молчаливый упрек нерадивым официантам. В крытой галерее перед стеклянной витриной стояла Стефани, разглядывая мороженое.

В сотне футов от нее из-за угла появились двое мужчин.

Малоун остановился позади нее и произнес:

— Советую попробовать сливочное с шоколадной стружкой.

Стефани изменилась в лице.

— Коттон, какого черта…

— Не сейчас. У нас гости, и они направляются сюда. Прямо позади меня.

Он увидел, как Стефани бросила взгляд через его плечо, и обернулся.

В руках у приближающейся парочки появились пистолеты.

Малоун схватил Стефани за руку, потянул прочь от ларька с мороженым, и вдвоем они кинулись по направлению к выходу на площадь. Из-за пояса он выхватил пистолет и приготовился дать достойный отпор нападающим.

Однако они оказались в ловушке. Перед ними простиралась огромная площадь величиной с футбольное поле, и укрыться на этом открытом пространстве было негде.

— Не волнуйся, Коттон, — успокоила его Стефани, — у меня все под контролем.

Он посмотрел на женщину, всей душой надеясь на то, что она говорит правду.

Виктор медленно вел лодку по узкому каналу. Только что они проплыли под решетчатым выгнутым мостиком. Он не собирался швартоваться в конце канала, у ресторана, — только хотел убедиться, что поселок с наступлением ночи обезлюдел. Типичный итальянский шторм, пришедший с моря, был им только на руку. Дождь, который то заканчивался, то вновь начинался, раздражал, зато, что гораздо важнее, служил великолепным прикрытием.

Рафаэль ощупывал взглядом чернеющие берега канала. Благодаря высокому приливу, начавшемуся два часа назад, они могли пришвартоваться гораздо ближе к поселку, чем это было бы возможно в любое другое время. Виктор присмотрел место для швартовки заранее — неподалеку от церкви, где ленивая вода канала разрезала остров по всей его ширине. Они оставят лодку у бетонной пристани возле базилики. Впереди показался поселок, темный и молчаливый. Ни одной лодки.

Они только что побывали на складе, который указала им Зовастина. Надо отдать должное верховному министру: разработанный ею план работал как часы. Она прислала все, что было им необходимо: «греческий огонь», оружие, боеприпасы. Правда, приказ сжечь музей несколько смущал Виктора, поскольку он не видел в этом необходимости, но приказ Зовастиной не оставлял места для сомнений: от музея не должно остаться ничего.

— Вроде все нормально, — сказал Рафаэль.

Виктор согласился. Поставив ручку переключения передач в нейтральное положение, он включил задний ход.

Кассиопея недобро улыбнулась. Эти двое не настолько глупы, чтобы пришвартоваться в поселке. Они предусмотрительно произвели рекогносцировку и выбрали для швартовки другой канал, что вяло катил свои воды позади церкви.

Она наблюдала за тем, как лодка, развернувшись на сто восемьдесят градусов, вышла из канала. Кассиопея вытащила полученный от Торвальдсена пистолет и послала патрон в патронник. Затем, сжимая в руках пистолет и матерчатую сумку, она покинула свое укрытие, не спуская взгляда с воды.

Лодка вышла в лагуну. Взревел двигатель. Моторка стала огибать остров.

Кассиопея рысью бежала по направлению к церкви.

38

Стефани была озадачена неожиданным появлением Малоуна. Для того чтобы найти ее, существовал лишь один способ, однако сейчас было не самое подходящее время выяснять, каким образом это удалось Малоуну.

— Действуйте! — скомандовала она в микрофон, спрятанный в рукаве.

Над площадью прокатились звуки выстрелов, и один из вооруженных мужчин рухнул на мостовую. Второй заметался в поисках укрытия, а Стефани и Малоун юркнули за колонну. Малоун, вспомнив навыки оперативного агента, которым он проработал двенадцать лет, перекатился обратно к входу в галерею и дважды выстрелил, надеясь выгнать оставшегося убийцу на открытое пространство.

Люди в панике разбегались в разные стороны. На площади Сан-Марко воцарился хаос.

Малоун вскочил на ноги и прижался к мокрой от дождя арке. Его противник, стоя в пятидесяти футах от него, оказался под перекрестным огнем — Малоуна и снайпера, засевшего по приказу Стефани на крыше одного из зданий с северной стороны площади.

— Не потрудишься объяснить, что происходит? — спросил Малоун.

— Знаешь, что такое наживка?

— Знаю, это дура, которая висит на крючке, а какие-то непонятные мужики в нее стреляют.

— Не переживай, меня прикрывают мои люди на площади.

Малоун огляделся, но не увидел никого, кто выглядел бы бойцом группы поддержки.

— Они что, невидимые?

Стефани тоже обвела площадь взглядом. К ним никто не направлялся. Наоборот, все бежали прочь, в сторону собора. В ее душе стал закипать гнев.

— В любую секунду здесь может появиться полиция, — заметил Малоун.

Стефани понимала, что он прав. Правила, действовавшие в группе «Магеллан», требовали, чтобы агент ни при каких обстоятельствах не попадался местной полиции. Стражи порядка в любой стране не только не оказывали содействия — в большинстве случаев они проявляли враждебность по отношению к американским правительственным агентам. В последний раз Стефани убедилась в этом совсем недавно, когда оказалась в голландской тюрьме.

— Он уходит! — возбужденно выпалил Малоун и кинулся вперед.

Стефани последовала за ним, предварительно сказав в микрофон:

— Уходите с позиции.

Малоун бежал по переулку, удаляясь от площади и углубляясь в темное переплетение улиц Венеции. Закончившись, переулок уперся в пешеходный мостик, перекинутый над одним из каналов.

Стефани видела, как Малоун перебежал через мостик.

Малоун продолжал бежать. По обе стороны невообразимо узкой улочки тянулись запертые магазины. Впереди улица сворачивала направо. Из-за угла появилось несколько пешеходов. Малоун замедлил бег и, нащупав пистолет за поясом, крепко сжал его рукоятку.

Перед следующим поворотом он остановился и, жадно хватая ртом воздух, осторожно выглянул из-за угла. В следующий момент возле его уха просвистела пуля и ударила в каменную стену.

Сзади подбежала Стефани.

— Разве это не глупо? — спросила она.

— Не знаю. Это ведь твой праздник.

Он рискнул выглянуть из-за угла еще раз.