/ Language: Русский / Genre:sf,

Ключ От Снега Ключи Коростеля 2

Сергей Челяев


Челяев Сергей

Ключ от снега (Ключи Коростеля - 2)

СЕРГЕЙ ЧЕЛЯЕВ

КЛЮЧИ КОРОСТЕЛЯ

Трилогия

КЛЮЧ ОТ СНЕГА

вторая часть трилогии "Ключи Коростеля"

КНИГА ПЕРВАЯ

ОСТРОВ-КОЛДУН

ГЛАВА 1

ЗОВ.

- Ну, вот и ещё один, - вздохнул Ян Коростель, указывая рукой на маленький земляной холмик, куда их вывела узенькая, вечно петляющая тропинка. - Что же здесь было?

Он обернулся к спутникам. Друиды только что выбрались из лесной чащи, где изрядно перепачкались в липкой паутине - неизменной спутнице всякой еловой поросли. Подойдя к могильнику, они увидели, что пригорок весь зарос жухлой травой и усеян порыжевшими сосновыми иголками. Эгле осторожно наступила на краешек холмика, но сухая почва не поддалась, или, может быть, просто дерн был ещё крепок.

- Если верить русинским и балтским летописям, - ответил Травник, друид, настоящее имя которого было Симеон, озабоченно оглядывая окрестности, - то было здесь настоящее побоище, и пролилось крови с обеих сторон немало.

И он жестом указал влево, туда, где чуть поодаль от тропинки возвышались ещё шесть или семь таких же невысоких холмиков.

- Свейские хроники, между прочим, утверждают, что победа тогда осталась за ними, - хрипло отозвался Збышек и тут же закашлялся - проклятый ветер в Юре все-таки его продул. Эгле покачала головой, словно хотела возразить молодому друиду, но промолчала.

- Трудно назвать победой свеев бой, в котором погиб цвет их Морской Стражи, - заметил Травник. - Если ты теряешь лучших и за тобой не остается поле битвы, то какая же это победа?

- И лучшие русинские витязи там полегли, - добавил Март.

- Поляне говорили, что в отрядах балтов, которые приняли первый бой на этом острове, русинских воинов было больше всех, - заметила Эгле и со вздохом добавила: - Больше всех их здесь и погибло...

- Да, тут лежит много народа, - согласился Травник. - Деревянный могильный знак-идол чудинов мы уже видели, помните, там, на холме? Русины кладут своих мертвых в курганы, этого же обычая придерживаются и северные поляне. Так что это, наверное, свеи или норги. А может быть, даже ильмы или саамы.

И он кивнул на другие холмики, которых теперь все больше открывалось взгляду.

- Словно и не остров это, а все равно как погост какой-то окаянный, пробормотал Коростель. Никто из друзей ничего ему не ответил, да и что было говорить - нужно было двигаться дальше.

Тропинка между тем потихоньку спускалась вниз, теряясь в глубокой и длинной лощине, поросшей чахлыми рябинами и невысоким густым ивняком, которым всегда зарастают и речные берега, и морские острова. Маленький отряд друидов шел сейчас не таясь, готовый к любой встрече, ведь у каждой тропинки всегда бывает свой конец. Даже на этом диком и безлюдном острове, который окружили со всех сторон суровые острые скалы и утесы, встающие у безлюдных берегов из холодной, свинцовой воды. Понемногу на смену земляным курганчикам и травяным холмикам стали попадаться и настоящие могилы с замшелыми похоронными камнями и плитами, испещренными корявой вязью имен и скупыми буквами и рунами заупокойных молитв.

Ян, Травник, Эгле и Март шли по острову уже второй день, все дальше и дальше уходя в глубь его густых, непролазных чащоб. Надежда догнать зорзов ещё на побережье острова умерла сразу же, едва только нос ветхой лодки, найденной Травником на материке за час до прилива, после суточного плаванья по неспокойным волнам коснулся гальки пенного побережья. Места тут были глухие, необитаемые, все сплошь бесконечные леса с редкими полянами и прогалинами, усеянными кустами дикой малины и так любящей тень ежевики, время которой ещё не пришло. Поутру спутники вышли на крепкую, утоптанную тропинку, и им сразу же стали попадаться старые могилы. Сейчас Коростеля беспокоило, что прежде, преследуя зорзов на материке, друиды уверенно держали их след, а вот на этом острове следы Птицелова неожиданно растаяли, словно растворились в воздухе, уже холодном и чуть туманном, с легким запахом дыма и что-то уж слишком раннего тления первых умирающих листьев лета.

Травник знал, что один друид из его людей здесь когда-то уже побывал. В смертном скиту Круга этот кусок суши хорошо знали и называли Остров-Колдун. Но этим человеком был Книгочей, судьба которого до сих пор была им неизвестна. А пока друидам ещё ни разу не встретилось ни единого признака близости человеческого жилья, одни только бесконечные могилы, надгробия и невысокие насыпные курганы - немые и мрачные свидетели разыгравшегося здесь когда-то жестокого противостояния северных и восточных королевств.

Шедув осторожно коснулся ногой кромки воды и задумчиво посмотрел вдаль, туда, где свинцовые морские волны сливались в тонкую, едва различимую линию, слегка подсвеченную заходящим солнцем. Отпущенник искал образы и следы зорзов и друидов в серой акварели неба; какие-то расплывчатые фигуры поминутно всплывали перед ним неясными силуэтами и растворялись, не в силах обрести четкие формы и очертания, но Шедуву и этого было достаточно. Он уже твердо знал, сколько и когда уплыло здесь людей и других сущностей, кто выбирал путь, а кто - только спешил по чужому следу. Почувствовал Шедув и другое - сухой и колючий холодок смерти. Вот только это не серый, обволакивающий жизнь туман, и не стылые нити, уходящие вслед кораблю, которые должны с каждым часом твердеть и стекленеть до льдистой хрупкости, чтобы потом рассыпаться, как сухой клей, навсегда. Шедув ощущал словно холодный огонек свечи, ледяное пламя, а может маленький язычок мороза, но не застывший, а струящийся, медленно и как бы с трудом, где-то там, за размытым горизонтом. Ветер все усиливался, он уже свистел над головой, а отпущенник по-прежнему неподвижно стоял и смотрел на набегающую тяжелую пену волны. Он размышлял, какой ему сейчас избрать путь, и время пока не торопило его.

- Мне кажется, эти леса не обшаришь и за месяц, - озадаченно пробормотал молодой Март, оглядывая далекие зеленые рощи, раскинувшиеся внизу, под обрывом высоченного холма. Здесь усталые друиды собрались после нескольких часов безуспешных поисков. - А ведь есть и скалы у западного берега, и неизвестно еще, что нас ожидает на севере этого проклятого острова - тоже, наверное, сплошные чащобы и валуны.

- Лучше остерегаться таких слов в местах, где царит смерть, укоризненно заметил Травник и уселся на пригорок вытряхнуть песок из сапога. - Иной раз назвать проклятым или окаянным - все равно что самому заклятие наложить, тем более если ты ещё и служитель леса или кто другой из Знающих. Такое иногда может случиться и нечаянно, вот только потом придется расхлебывать уже всерьез. Поэтому предостерегаю, а ты обязательно прими это к сведению.

Март наклонил голову, а девушка громко вздохнула. Все обернулись к ней, и Травник успокаивающе улыбнулся.

- Ты, похоже, уверен, что пленные пока ещё на острове, и зорзы не увезли их ещё дальше, - не то спросила, не то констатировала Эгле. Но если это и был вопрос, то именно тот, который уже несколько часов кряду вертелся на языке у Яна, и помалкивал он лишь по той простой причине, что безгранично верил Травнику, его чутью, удивительным знаниям и опыту умудренного жизнью друида.

Второй день они прочесывали лесную глухомань забытого Богом и людьми острова в поисках зорзов, похитивших Снегиря и Книгочея, и поначалу надежда отыскать друзей была ещё крепка. Едва пристав к берегу, друиды уже через пару часов нашли следы разгрузки маленького корабля. Дно здесь изобиловало подводными камнями, и пристать к острову приплывшие со стороны материка могли либо только в нескольких, с виду безопасных местах, или же они безошибочно знали фарватер. Март, похоже, все-таки склонялся к мысли, что зорзы могли запутать следы и сделать вид, что они приставали именно в этом месте, а потом, обогнув остров, преспокойно уйти себе дальше, в открытое море. Эгле, напротив, была твердо убеждена в том, что пленных друидов спрятали именно на этом острове, потому что их везли именно сюда. Но цель Птицелова была неведома маленькому отряду Травника, и оттого, что зорзы захватили с собой тело одного из их товарищей, она казалась зловещей и мрачной.

Сам Травник в первый день поисков по большей части отмалчивался и только постоянно стремился расширить круг поисков, однако поутру отчего-то уверился, что искать похищенных товарищей нужно именно здесь. Он немедленно отправился с Эгле на восточное побережье острова, предоставив Марту и Коростелю обшаривать западные скалы, поросшие корявыми каменными соснами, невесть каким образом укоренившимися когда-то в неразберихе валунов и утесов. Словно некий могучий великан однажды в припадке ярости расшвырял тут во все стороны каменные глыбы, да так и оставил их лежать в беспорядке. Прощаясь, Травник строго-настрого наказал обоим молодым приятелям искать следы и вести наблюдение, но ни в коем случае не ввязываться в стычку, если они встанут на след зорзов.

После полудня напряженных и изматывающих поисков друиды и Ян встретились в назначенный час на высоком холме, виденном ими утром со скалы, ставшей отправной точкой их сегодняшних розысков. Увы, ни Травник с девушкой, ни Збышек с Коростелем не нашли ни единого следа - места здесь были дикие, глухие, и о человеке на острове напоминали только огромные кладбища, оставшиеся после давнего побоища. Зато Марту повезло в другом: с высокой скалы он разглядел избушку, одиноко стоявшую на берегу маленького лесного озера, и после короткого отдыха решено было отправиться туда. Для ночлега им сейчас очень нужны были стены и крыша над головой.

Патрик очнулся резко, словно от неожиданного удара по лбу. Он попытался пошевелить головой, но ощущение было такое, словно он закопан по самую макушку в плотный слежавшийся песок - ничего не вышло. Некоторое время Книгочей поочередно напрягал все мышцы, но ощущение было тем же связывающий, непреодолимый плен чего-то невидимого, но очень цепкого. Не получалось у Книгочея и разглядеть хоть что-нибудь вокруг - темень стояла непроглядная, лишь изредка края её будто подергивались каким-то сероватым маревом, которое спустя несколько мгновений тут же исчезало вновь. Тогда он расслабился и стал терпеливо ждать, покуда глаза привыкнут к темноте.

Так продолжалось несколько минут, и вновь Книгочей ощутил крепкий и упругий толчок, причем одновременно и в лоб, и в виски. При этом ему показалось, что тьма перед ним всколыхнулась и словно бы слегка прогнулась в его сторону под напором того, что сейчас - Книгочей уже в этом не сомневался - делало настойчивые попытки пробиться к нему извне. Следующий толчок, похоже, разбудил у него кровь в висках; она тут же глухо застучала, в ушах зашумело, словно к ним одновременно приложили две огромные морские раковины. Книгочею ещё ни разу не приходилось слышать звук движения собственной крови, причем это было как-то отвлеченно, со стороны. Он понимал умом, что этого не может быть, но, однако же это было! А последний толчок разорвал перед глазами пелену, в которую тут же стремительно хлынул рваный поток серого утреннего света, и Книгочей услышал зов.

Кто-то кричал, далеко-далеко от него, через равные промежутки времени, и, странное дело, больше всего этот крик почему-то походил на шепот, неустанно твердящий у него в голове одно и то же слово, короткое и непонятное. Книгочей с усилием встряхнул головой, и это у него кое-как получилось. Он осторожно протянул руки к голове, чувствуя, как рвется плотная невидимая паутина, что так крепко держала его все это время, коснулся висков и стал яростно их тереть. После этого биение крови в висках постепенно утихло, и когда в очередной раз Книгочей услышал зовущего, он разобрал слово. Это было слово "друид". Похоже, что звали именно его, и далекий голос явно приближался.

"Меня ищут..." - с облегчением подумал Патрик. Он стал напряженно вслушиваться, и ему даже показалось, что голос звучит уже у него за спиной. Тогда Книгочей попытался привстать и оглядеться. Удалось это друиду не сразу, но с пятой или шестой попытки он приподнялся и, опираясь на локти, с трудом повернул голову.

Книгочей лежал на каменном полу в каком-то темном помещении наподобие большой комнаты со стенами, тоже выложенными из камня. Он лежал ногами к выходу, но чтобы дойти до двери, нужно было преодолеть половину комнаты, а Патрик не был уверен, сможет ли он вообще сейчас сделать хоть один шаг. В дальнем углу что-то было навалено грудой, какой-то скарб, палатки, плащи или одеяла. Еще одна бесформенная куча тряпья, увязанная веревками, лежала справа от друида. Книгочей почувствовал, что на лбу у него выступила испарина и снова начинает кружиться голова. В этот миг он вновь услышал, как далекий голос тихо зовет его:

- Друи-и-и-д...

Патрик вздрогнул - ему показалось, что теперь голос звучал гораздо слабее, чем прежде; похоже было, что зовущий стал понемногу удаляться от него, обходя стороной. Тогда Книгочей перевернулся на бок, поджал под себя ноги и медленно встал на колени. В глазах у него тут же потемнело, очертания комнаты, и без того мутной и темной, заколыхались, поплыли, и в то же мгновение неожиданный удар потряс его грудь и ребра, словно в него ударила невидимая молния. Патрику вдруг показалось, что все его тело начало лопаться!

По спине, рукам, груди и животу стремительно побежали трещины, и он упал с колен, но тут же в ужасе пополз вперед, туда, где темнела дверь. Он почувствовал, что позади медленно осело нечто, скорее всего то, что прежде держало его, не давало двигаться, сковывало душу. Друид замер на миг, но не сумел найти в себе мужества и сил обернуться. Патрику вдруг стало холодно, и тогда он вновь отчаянно пополз к двери. Теперь только одна мысль подстегивала его и неустанно билась в мозгу: скорее, пока меня ищут, чтобы не разминуться, потому что оставаться здесь одному у него уже нет больше сил!

Дверь, как и следовало ожидать, была закрыта. Она была тяжелая, массивная, и дверная ручка располагалась высоко, слишком высоко для Книгочея, чтобы дотянуться до неё с пола. Друид толкнул створку, но с таким же успехом он мог попытаться сдвинуть с места каменную стену. Тогда он поднял голову и понял, что ручка, похоже, была сконструирована так, что её следовало было повернуть вниз, и тогда дверь, может быть, и открылась бы. "Если только она не заперта на замок", - мрачно подумал Книгочей, который в полутьме никак не мог разглядеть, есть ли на двери замочная скважина. Он вытянул руку вверх, насколько мог, и кончиками пальцев нащупал прохладный металл. Тогда он рванулся вверх и в последний миг судорожно ухватился за ручку. Она медленно, словно бы нехотя, опустилась, и дверь отворилась внутрь, потащив друида за собой. Петли были хорошо смазаны, дверь открылась бесшумно, и Патрик, придя в себя, решился осторожно выглянуть наружу.

Перед ним тянулся темный коридор, длинный, весь из камня, словно это был высокий замок или, напротив, подземелье. Кое-где, потрескивая, горели свечи, но перед глазами друида по-прежнему все плыло, и он решил идти наобум. Ноги его уже кое-как, но держали, и Книгочей, спотыкаясь и шатаясь, медленно побрел по логову зорзов. "Иди!" - поддержал его голос, который теперь опять зазвучал громче, но, похоже, только у него в голове. Книгочей с досадой мысленно отмахнулся от него.

- Теперь я уже и сам знаю... - вслух пробормотал друид, морщась от головной боли и мысли о Снегире, которая начинала тревожить его все сильнее. То, что голос, зовущий его, принадлежал явно не Казимиру, Книгочей понял сразу. Он шел наобум, не видя себя и не чувствуя холодного камня под ногами. Но силы вновь начали его покидать, и, сделав ещё несколько нетвердых шагов, друид мешком свалился на пол. Тут же раздались звуки шагов, железный лязг оружия, и из-за поворота коридора навстречу лежащему Книгочею вынырнул вооруженный отряд - человек десять светловолосых северян в остроконечных шлемах, с мечами и луками. Они направились к нему, и когда до стражи оставалась всего лишь несколько шагов, Книгочей мысленно попрощался с жизнью и закрыл глаза.

В комнате за дубовой дверью, которую только что покинул Патрик, было тихо. Сюда не проникал ни один звук из коридора, в ней не было никаких окон, кроме небольшого отверстия наверху, достаточного для того, чтобы из него проливался слабый свет. Но его только с большим преувеличением можно было бы назвать светом, и к тому же окно было, увы, слишком маленьким, чтобы из него, к примеру, мог выбраться человек. Куча тряпья в углу комнаты пошевелилась, из неё раздался тихий стон. Затем она заколыхалась, покачнулась и постепенно превратилась в человека довольно-таки плотного телосложения, туго связанного по рукам и ногам. Послышалось тяжелое дыхание, затем урчащие, чмокающие звуки, словно некое жвачное животное дорвалось-таки до любимой кормежки; потом человек замычал, застонал и с силой выплюнул скомканную замусоленную тряпку, которую кто-то щедро запихал ему в рот. Дернувшись несколько раз и тихо чертыхнувшись, связанный на минуту затих, после чего принялся на удивление ловко совершать всем своим дородным телом волнообразные движения, в результате которых он все ближе и ближе подбирался к лежащему слева от него неподвижному телу другого человека. Наконец связанный достиг своей цели и привалился к лежащему боком.

- Патрик... - послышался его свистящий шепот, после чего толстяк судорожно

закашлялся и принялся вновь отплевываться от мелких кусков кляпа, застрявших во рту. - Патрик, очнись, это я, Казимир...

Тело его друга, однако, сохраняло свою неподвижность, и тогда Казимир уперся лежащему в плечо головой, пропахав носом по каменной крошке испещренного трещинами пола. Затем, отфыркиваясь, он с огромным усилием перевернул тело, работая своей крепкой головой как рычагом. В сумраке перед ним проступили резкие черты лица человека: тонкий удлиненный нос, бледные губы, закрытые глаза. Черные смоляные волосы лежащего ниспадали до плеч. Дернувшись из стороны в сторону несколько раз, Казимир вновь подобрался к телу своего друга, с минуту таращился на губы лежащего, едва не касаясь их, однако дыхания не почувствовал и сам приник губами ко лбу того, кого он только что называл Патриком. Лоб его не был совсем уж ледяным, какое-то тепло в теле лежащего ещё таилось, но его явно было недостаточно, в этом слишком хорошо разбирался Казимир Снегирь, зеленый друид, знакомый со смертью накоротке. Тепла уже не было достаточно, чтобы жить Патрику Книгочею, и в сердце Снегиря, застывшего над телом друга, медленно, змеей, вползал могильный холод смерти. Посидев немного, прислушиваясь к собственному горю, Снегирь опустил голову и закрыл глаза, опустившись на пол рядом с телом Книгочея. Теперь он остался один против зорзов. Один в плену. Но зато он, наверное, мог ещё мстить.

ГЛАВА 2.

ИЗБУШКА ПРЕДАТЕЛЯ.

Маленькая избушка на берегу тихого, Домашнего, как окрестил его Март, озера была срублена на совесть, со знанием дела. Вода была совсем рядом, и в кустах возле дома лежала замшелая лодка-плоскодонка, на дне которой источала сомнительные болотные ароматы просочившаяся водица. Окна избушки густо заросли вьюнками и диким виноградом, а в довольно-таки сносной и крепкой крыше темнело отверстие для дымохода. Вот только двери в доме почему-то были сняты - обе створки валялись в траве рядом с дверным проемом, возле покосившихся ступенек.

Внутри избушка, несмотря на свой порядком запущенный вид, была довольно уютная; было только непонятно, когда её покинули хозяева: повсюду, кроме маленькой кухоньки, лежал густой слой пыли. Зато в подполе, люк которого Эгле нашла сразу, словно это был её собственный дом, друиды обнаружили настоящее изобилие съестных припасов. Тщательно увязанные мешки с крупой, бочонок с медом, соль, какая-то сероватая мука неопределенного происхождения и ещё кое-какие продукты, которые могут долго не портиться и не плесневеть, - все это давало друидам возможность в первые дни не умереть с голоду на острове, который покуда представлялся Яну необитаемым. Впрочем, Травник предположил, что на остров могли иногда заходить рыбаки, а в охотницких и рыбацких обычаях всегда было оставлять небольшой запас еды и кресало для огня в тайниках на лесных заимках или в старых избушках, невесть когда и кем срубленных. Их было немало на диких северных островах. Нашлись в подполе и несколько связок длинных свечей, правда, порядком изломанных, но вполне годных. Так что так или иначе, а у Яна, порядком приунывшего после безрезультатных блужданий по комариным лесам и обветренным скалам, стало немного спокойнее на душе, появилось чувство уверенности, чего нельзя было сказать об Эгле и Збышеке. Но если девушка, поворчав немного для виду о том, что теперь придется наводить порядок в этом запущенном хлеву, сразу принялась хлопотать по хозяйству, прибираться и приводить избушку в порядок, тихо напевая какой-то грустный мотивчик, то Март молча уселся за стол и принялся мрачно ковырять ногтем струганные доски. Они и без того были порядком изрезаны многочисленными зарубками и испещрены царапинами - видать, уже сиживали за этим столом постояльцы, из тех, что вечно пребывают не в духе. Травник, не обращая внимания на Марта, который уже напоминала мрачную черную тучу, сосредоточенно обследовал избу, каждый её уголок, только ещё стены не простучал. Наконец Эгле довольно невежливо согнала Марта с колченогой табуретки, вручила ему помятое ведро, которое она отыскала в подполе, и отправила за водой. Тот подчинился, но по угрюмому взгляду, которым Збышек одарил девушку, Коростель понял: неприятного разговора не миновать. Причиной его было давешнее решение Травника остаться на острове, которое и привело их в эту избушку. Ян сокрушенно вздохнул и принялся помогать Эгле хозяйничать на кухне, однако вскоре едва не схватил оплеуху, увернулся от шлепка мокрой тряпкой и под гневные требования не путаться под ногами выскочил из избы как ошпаренный. Смущенный и обуреваемый уязвленной гордостью бывшего домоседа, Ян неспешно побрел к озеру, благо оно было рядом и от него за версту веяло покоем и тишиной лесной воды.

Между тем за всеми хлопотами друиды и не заметили, как стало смеркаться. К этому времени деревянный дом если и не сверкал чистотой, то, во всяком случае, выглядел вполне опрятно: полы заметно посветлели, паучьи тенета и пыль исчезли, а из кухни вкусно пахло кашей. Эгле раскраснелась, разрумянилась, и настроение у неё основательно улучшилось, зато Март по-прежнему дулся и за едой хмурился и

сосредоточенно ковырял своей любимой деревянной ложкой в миске с кашей.

Некоторое время Травник внимательно смотрел на молодого друида, затем вздохнул и слегка хлопнул ладонью по столу.

- Я понимаю твое недовольство, Збышек. Но все уже порядком устали, а у нас теперь все-таки появилась крыша над головой. Поэтому сейчас будем спать. Первым дежурит Март. Я второй, последним - Ян. И давайте обо всем поговорим завтра.

Никто не проронил ни слова. Эгле быстро убрала со стола, а Травник, Збышек и Ян отправились навешивать двери.

- Ума не приложу, кому понадобилось снимать их с петель, - прокряхтел Коростель, когда они с Мартом с трудом взвалили на плечи одну тяжеленную створку.

- Видимо, бывший хозяин был не в меру широк или же растолстел так внезапно, что однажды просто не смог пройти в двери, - мрачно предположил Збышек, помогая Травнику вставить дверь в петли.

- Или же выйти, - добавил Травник, осторожно раскачивая створку из стороны в сторону и подбивая её кулаком.

- Так и мы тут, растолстеем как бочки, на каше да на меду, - процедил сквозь зубы Март, мрачно сопя и всем своим видом выражая явное неудовольствие.

- Об этом мы с тобой можем ночью поговорить, после первой стражи, сухо заметил Травник. - Но сначала ты подумай, пошевели мозгами, зачем мы все-таки на этом острове и что в наших силах сделать сегодня, а что завтра. А теперь давай-ка спать.

Все, кроме Збышека, улеглись, и последнее, что запомнил Коростель, глубокое дыхание лежащего рядом Збышека. Эгле устроилась спать в кухоньке, заявив, что рядом с мужчинами, конечно, было бы спокойнее, но уж слишком громко они храпят, так что и сторожей не надо - все лесные звери в страхе обойдут избушку стороной. Травник лег в сторонке, под оконным проемом, который Эгле затянула полотенцем - слишком хрупкой защитой от лесных комаров.

"Ладно, хоть кладбища отсюда далеко..." - подумалось Яну, и он тихо и незаметно погрузился в глубокий и тревожный сон.

Ян стоял в осеннем поле, на грязноватом и мокром от мелкого, моросящего дождика жнивье. Холодный и влажный северный ветер продувал его до костей, но он недвижно застыл посреди колючего желто-серого поля, широко раскрытыми глазами глядя на того, кто сейчас был перед ним. Напротив Коростеля стоял журавль. Большая длинноклювая птица, склонив голову, внимательно наблюдала за ним, изредка осторожно переступая тонкими суставчатыми ногами по жесткому ковру жнивья. Она не улетала, а только смотрела на Яна, словно что-то в нем притягивало её, и это явно не было простым птичьим любопытством. "Стрижи очень быстрые, аисты очень добрые, журавли очень пугливые..." - вспомнилась Яну какая-то фраза из далекого-далекого детства. И тут "очень пугливая" птица неожиданно смело шагнула к нему и подняла клюв. Клюв был идеально прямой, как показалось Яну, чуть-чуть приплюснутый с боков и весьма острый. И этот клюв был нацелен Коростелю прямо в сердце.

Ян облизнул разом пересохшие губы. Он вдруг понял, что впервые видит перед собой такую крупную, чуть ли не в его рост, птицу, которая...

"Аисты совсем не добрые, это только видимость, это только мы их делаем такими в своих мечтах о доме и семейном счастье, - вновь вспомнил Ян чьи-то такие знакомые слова, а журавли, хоть и осторожные, но очень опасные, и их ничто не может остановить, когда они защищают..."

Что защищают журавли, Ян так и не узнал - жесткая ладонь Травника разбудила его, потому что наступило время третьей утренней стражи. Надо сказать, что на этот раз Ян проснулся с явным удовольствием - этот странный, неуютный сон смутил его, а знакомиться с острым журавлиным клювом Коростелю не хотелось даже во сне. Поэтому он быстро поднялся, умылся во дворе ковшом, смыв остатки дурного сна и с лица, и с души, и отправился разводить костер. Март и Травник чаще всего сторожили без огня, а Ян решил показать лесу и всему острову, что этот дом теперь обитаем и с его хозяевами шутки плохи - лучше обойди стороной. Травник не имел ничего против огня и отправился досыпать, поэтому вновь они встретились уже только за столом, доедая остатки вчерашней каши с крупной красно-белой земляникой, собранной Яном на рассвете неподалеку от их нового дома. Правда, справедливости ради надо заметить, что несколько ароматных ягодок Коростель все-таки съел сам. Это были не самые крупные земляничины, но все с маленьким изъяном - про такие ягоды говорят: "их ящерица разок отведала", и они всегда - самые сладкие.

Март за едой помалкивал - видать, ночью они с Травником уже крепко перемолвились. Но Симеон начал разговор сам:

- Скажу сразу: все, что вас всех сейчас беспокоит, в равной степени тревожит и меня. Предвижу разные вопросы, поэтому постараюсь ответить на все, хотя многое мне по-прежнему непонятно, так же как и вам. Тогда с чего начнем?

Март что-то пробурчал себе под нос, Ян подсел поближе, а Эгле пожала плечами и принялась протирать миски, сделав вид: вы тут, конечно, говорите, это дела ваши, но последнее слово очень даже может остаться за мной, по крайней мере если все, о чем тут говорят, будет касаться меня напрямую. Травник неспешно достал свои любимые семена из мешочка на поясе и принялся их перебирать, одновременно размышляя вслух.

- В таком случае начнем - решать надо всем вместе.

- Правильно, - хрипло откликнулся Март, но в голосе его уже слышался вызов. - И лучше побыстрее, а то мне торчать без толку в этом сыром доме уже порядком надоело.

- Если тебе сыро, истопи печку, - огрызнулась Эгле и поджала губы.

- Наших там, может быть, уже на огне поджаривают, а мы тут будем у печки греться... - начал было явно заготовленную тираду Збышек, но Травник предостерегающе поднял руку.

- Помолчи, Збых! Я вижу, что ты дуешься, но только все это зря. Ты не думаешь, надеюсь, что тебе Патрик с Казимиром дороже, чем всем остальным?

Март опустил голову. Травник немного помолчал.

- В том-то и дело, дорогой мой Март, что нам сейчас нужно раз и навсегда уяснить две вещи: что нам делать и почему мы здесь.

- Ну, что делать, положим, понятно, - встрял Ян. - Искать и искать, пока не перероем этот остров и не найдем Патрика и Казимира.

- Или зорзы раньше не отыщут нас, - закончила Эгле.

- И такое возможно, - подтвердил Травник. - Поэтому поиски наши с сегодняшнего дня нужно будет изменить. А начать надо с понимания того, что происходит, что произошло и что ещё может случиться.

- А ты не боишься, Симеон, что, пока мы здесь сидим да размышляем, приходим к пониманию и все такое, проклятых зорзов на этом проклятом острове уже и след простыл? - с болью спросил Март.

- Ты правильно заметил - "проклятый остров", - сказал Травник. - Хотя и не стоит слишком часто упоминать проклятия и все, что с ними связано. Этот остров, похоже, действительно проклят, потому сюда, как стервятник, и стремился Птицелов. Потому он и притащил сюда...

Он замялся, но затем договорил:

- Потому и притащил с собой Казимира и Патрика, потому он никуда и не денется с этого острова, пока не сделает того, на что решился.

- Чего же он хочет, этот ваш Птицелов? - осведомилась Эгле, явно избравшая себе до поры до времени роль стороннего наблюдателя.

- Я-то это понял давно, как и ты, Симеон, только я предпочитаю действовать, а вот ты - выжидать и обсуждать. А ведь каждая минута дорога!

Збышек в отчаянии стукнул кулаком по столу.

- Не думаю, что все это время, пока мы на острове, мы занимались говорильней, - заметил Травник. - Но коли тебе и так все ясно, тогда сначала ты и поделись своими соображениями, хотя сразу предупреждаю: по-моему, в них закралась ошибка. Мы долго разговаривали со Збышком этой ночью, - пояснил для Яна и Эгле Травник. - Думаю, не мешало бы это знать всем - легче будет понять, что делать.

- Ну и давай тогда, Збышко-мишко, - сердито уперла руки в бока Эгле. А то мы с Яном слушаем - дураки дураками, о чем вы там своем спорите.

- Хорошо, я расскажу, - согласился Март. - Я думаю, все дело - в этом острове. И здесь я с Симеоном согласен. Битва ведь тут была страшная, погосты вы и сами видели: половина острова - одно сплошное кладбище. Так вот, как рассказывали уже на четвертый день, когда Север одолели, стали на этом проклятом острове всякие странности твориться. Бои ещё шли по всему острову, из скал и между утесами выкуривали свеев, чудь пряталась в болотах, нет-нет, да и озерные саамы вылезали откуда-то, как из-под земли, - в общем, дел ещё хватало.

- А ты сам, что ли, побывал на этом острове? - недоверчиво прищурилась Эгле.

- Бывать не бывали, но осведомлены о здешних делах хорошо, - сухо заметил Травник. - Но дело сейчас не в этом. Говори дальше, Збых.

- Так вот, на места сражений да на свежие погосты всегда стремится всякая нечисть, - продолжил Март. - Нелюдь разная ищет поживы, да и мародеров из числа людей хватает. Грабили мертвых, между прочим, здесь все - и свои, и чужие. Ладно, с чуди нечего взять, и совестью она большой не отличается, но и балты, и русины, и мазуры - все были не прочь после битвы пошарить в карманах у погибших. Одного-двух в стане литвинов, по-моему, даже повесили для примеру, да тут все само собой и прекратилось - подошли корабли, и войска стали увозить с острова. Но все это время, дня два-три, пока сборы да погрузка, стали замечать в лесах ходячих мертвецов - тех, что были побиты в сече.

- Это навроде ночных, что ли, как в деревне у Мотеюнаса? - поежился Ян, вспоминая лицо с усиками и шрамом убитого им оборотня.

- Да, пожалуй, нет, ночные - другого поля ягоды, - покачал головой Травник и жестом показал Марту - мол, продолжай.

- Поначалу видевших на смех поднимали, а затем, когда очевидцев стало уж слишком много, обратились за помощью к магам, что были в стане балтов и полян. А те и сказали - не можем ничего сделать, потому как на остров наложено заклятие, причем когда-то давным-давно. А для того, чтобы такое заклятие снять, перво-наперво нужно знать, кто наложил. Это все равно как следы в поле или в лесу: истерлись, и не знаешь чьи. А выберешь другой след - иной раз и бед не оберешься. Только и остается - стирать все следы.

- Ну и стерли бы все подряд, - недоверчиво протянул Коростель.

- Стереть - стерли, да, видно, не все, - ответил Збышек. - После рыбаки, что этот остров навещали, рассказывали, будто видели здесь жуть какую-то и в воздухе чуяли - словно колдовство разлито. Особенно часто летом и осенью. С тех пор и нарекли остров этот Колдуном. Говорят, будто сам остров ворожит, а кто приплывет сюда - так и вообще со свету сжить норовит.

- Ну, это-то скорее рыболовы сами выдумали, чтобы соперников по рыбацкому делу от своего острова отвадить, - улыбнулся Травник. - Такое сплошь в обычаях у охотников и рыболовов - задурить, запугать, но от своей вотчины, особенно если богата добычей, непременно отвадить.

- Поэтому, как я понял, для чего-то Птицелову и его оборотням нужны Патрик с Казимиром, - продолжил молодой друид. - Словно какой-то отбор он ведет. Средин нас всех, между прочим.

И Март на мгновение замолчал, словно в эту секунду вспомнил что-то, на что прежде, может, и не обратил бы внимания, а тут вдруг всплыло. Эта пауза не укрылась от внимания Травника, который заинтересованно придвинул лавку ближе к столу.

- Ну-ка, ну-ка, говори, что с тобой там, в замке, приключилось? Никак зорзы над тобой что-то учинить хотели?

- Не знаю, что хотели, а только не успели, видно... - Март провел рукой по лбу, словно вспоминая, и мимоходом сдвинул на бок свою любимую черную ленту, расшитую разноцветным узором. Ей он всегда перехватывал свои, в общем-то, совсем не длинные русые волосы, и Коростель был уверен, что это - чей-то подарок.

- Когда меня... ну, словом, когда я уже связанный был в замке Храмовников, водили они меня в одной башне в какую-то комнату или каземат крепостной, я не понял - глаза, подлюки, завязали. Но что-то там было такое необычное, ровно костры горели или один, только большой.

- Почему костры? Может, просто камин? - предположила Эгле.

Март покачал головой.

- Уж слишком жар сильный от огня шел, и еще... запах какой-то... странный. Сами знаете, в Кругу да в Служеньи всяких гадостей довелось нюхать, я и сейчас, наверное, любое лекарство с закрытыми глазами отличу, да и много каких порошков магических унюхаю. А тут... - Март задумался на мгновение. - Странное дело: показалось мне, что смесь запахов была каких-то чудных, они к тому же ещё и как бы переливались, перетекали будто бы один в другой. И все это - с едким дымом, так что, помню, закашлялся я жутко. Но самое главное: буквально перед тем, как меня к окну потащили - вам показывать, - при этих словах лицо Збышека залила пунцовая краска смущения, - один из них, кажись, Коротышка, как Ян его называет, сказал второму: добавь мол, зеленого еще...

- Чего зеленого? - почти одновременно проговорили Ян и Эгле.

- Сам не знаю, - пробормотал Март. - Просто "зеленого"... А второй Колдун, кажись, - ему ещё ответил: добавляй не добавляй - все равно синий с желтым уже миновали. Так и сказал. Если только я, конечно, цвета не перепутал...

- Получается, ты не смог узнать и запомнить зорзов в лицо - тех, что тебя в эту комнату водили? - спросил Травник.

- Только их мерзкие голоса, - сокрушенно покачал головой молодой друид. - Они мне ещё перед этим здорово по голове треснули, я как в забытье какое-то впал, а потом, перед тем как в эту комнату меня заводить, они мне плотно глаза завязали. В комнате же, где огонь был, меня тут же привязали к стене. Получается, что в ней какие-то крюки или штыри должны были быть ремням-то нужно на чем-то держаться?

И Збышек озадаченно замолчал, вновь вспоминая и переживая тот злополучный день, когда он в одиночку вознамерился штурмовать целый замок с зорзами.

- Думаю, это ещё одно подтверждение того, что зорзы кого-то ищут, сказал Травник.

- А я думала - что-то! - Эгле иронически скривила губы.

- И ты тоже права, - согласился Травник. - Видимо, они ищут кого-то, у кого есть что-то. И то, что Птицелов с такой легкостью отпустил Збышека, похоже, говорит о том, что у нашего Марта этого нет.

- А Патрик с Казимиром? - спросил Коростель.

- Тут одно из двух, - ответил Травник. - То, что они забрали их с собой, говорит о том, что Казимир с Патриком представляют для зорзов какую-то ценность, известную только им самим. А то, что они забрали обоих, свидетельствует за то, что Птицелова интересует каждый, либо он ещё не успел произвести их проверку. Если же только Молчун не ошибся... тогда у зорзов сейчас именно тот, кто им нужен.

- Но зачем тогда им... тело... другого? - смутился Ян. Эгле молча смотрела перед собой остановившимся взглядом.

- А тела может уже и не быть, - невесело покачал головой Травник. Хотя я почему-то уверен - оба наших у зорзов. И живые.

- Этот остров... он как-то связан с тем, почему мы здесь? - Эгле была внешне бесстрастна, как-то уж слишком, даже нарочито спокойна.

Травник глянул ей прямо в глаза.

- Да, девочка. Зорзов притягивает все, что связано со смертью. Если хотите, в широком смысле этого слова... Они буквально ищут встречи с ней. Поэтому они здесь, поэтому и приволокли сюда пленных.

- Если ищут, они её найдут, - тихо пробормотал Март, и его лицо вновь начало приобретать угрюмое выражение.

- А почему именно здесь? - одними губами произнесла девушка.

- Как всякие нелюди, которых притягивают к себе погосты, - процедил Травник, и Ян Коростель вдруг ощутил огромное нервное напряжение, которое сейчас, должно быть, испытывал этот человек, говоря с ними в уюте и безопасности деревянного дома - их маленькой крепости в суровом море непролазного леса и угрюмых скал. - То, что зорзы весьма интересуются смертью, я слышал ещё давно, когда в северных приморских лесах начали ходить недобрые слухи об их некромантских штучках, отдающих изуверством. Лесные стражи, от которых я слышал парочку таких историй, тогда ещё не знали точно кто это творит на заброшенных лесных дорогах и в глухих заимках, отчего иной раз пропадают одинокие путники, которых потом находили со следами того, что и пытками-то назвать трудно. Просто какое-то холодное любопытство бесстрастного насекомого по принципу: а что будет, если я ему это сейчас оторву, а это вот сюда воткну? Теперь-то я думаю, что зорзы искали свои, некромантские, пути к тому, что они нашли сейчас: вот этому острову, который называют Колдуном только потому, что не хотят выговаривать слово "Смерть", чтобы лишний раз не поминать безносую.

Травник помолчал - было видно, что свои теперешние слова он обдумывал долго, тщательно сравнивая все за и против.

- Этот мрачный кладбищенский остров, который и без того вечно подтачивают морские волны, мне сейчас представляется землями, столь тонко отделенными от того, Иного, мира, что, кажется, копни поглубже - и провалишься туда, откуда возврата нет никому, и для этого не нужно ни за откровения на Мосту Прощаний годами жизни расплачиваться, ни в Смертном скиту терять рассудок. Этот остров - такой вечный нарыв, который не проходит, но пока и не прорывается, потому что для этого нужно знать самое тонкое место. Или попытаться почувствовать его.

- Теперь мне все ясно, - твердо заявила Эгле. - Им нужен проводник. Туда.

- Получается, что они давно его ищут, - заметил Ян. Он был подавлен, но в душе его росло какое-то странное, доселе незнакомое ему чувство возмущения, как если бы он возмущался промочившим его дождем или негодовал по поводу пронизывающего до костей ветра.

- И вот теперь, похоже, нашли, - пробормотал Март и, зло сплюнув, прибавил совсем как Травник: - Посмотрим.

Эгле укоризненно посмотрела на русоволосого друида, а Коростель вспомнил, как точно так же Травник сказал "посмотрим", когда они выходили в деревне на двор Мотеюнаса навстречу Ночным.

- А кто же тогда был этот, черный, который Збышека помог вызволить? спросил Коростель и вдруг осекся - понял.

- Шедув это был, с которым мы с тобой на Мосту Прощаний говорили, больше некому, - тихо ответил Травник, и при этих словах на его лицо словно набежала какая-то тень: скулы резко обозначились под кожей щек, глаза прищурились, расширились ноздри - Травник сейчас походил на усталую гончую собаку, которая только что взяла новый след и теперь выбирает, по какому идти.

- Неужто мертвого оживил и отпустил Темный Привратник? - сокрушенно покачал головой Март.

- Думаю, решали оба, - задумчиво проговорил Симеон. - Видать, послали нам его охранителем, хотя, может быть, что это и не единственная его служба.

- А по мне, так лучше бы Привратники приставили Шедува к тем дверям, через которые Птицелов пройти хочет, - пробормотал Ян, вспоминая темную фигуру на заснеженном мосту. - Хоть и неясно, чего зорзам там надо, но не нравится мне это.

- Мне думается, ищут они в Посмертии силу, - предположил Травник. Силу или какие-то возможности. Такие, каких до сих пор ни у кого не было. Когда-то давно, когда ещё мой учитель был жив, Птицелов встречался с Камероном, тайно, в городе Аукмере. Сманить хотел его.

- Неужто на свою сторону? - недоверчиво воскликнул Збышек, а Яну отчего-то стало не по себе.

- Нет у Птицелова никакой стороны, - сказал Травник. - Он один. Один, как луна, которая думает, что у неё свой свет есть. И все слуги его для Птицелова не более чем псы, преданные ему, но уже заранее преданные им.

- Темно как-то ты говоришь, Травник, - пожала плечами девушка. - Зачем ему их предавать? И кому? Нам, что ли?

- Предать собаку можно, отобрав у неё себя, - ответил друид. - Не её прогнать - себя у неё отобрать. Как у женщины свое сердце назад вытянуть... А для собаки страшнее этого ничего нет. Так-то.

Травник медленно обвел потеплевшим взором друзей и неожиданно усмехнулся. Март удивленно вскинул брови, а Эгле и Коростель непонимающе переглянулись. Травник покатал на столе невзрачное семечко, потом указал пальцем на дощатый пол под ногами и заметил:

- Да... с жильем нам повезло, прямо-таки, не слишком. Стены-то крепкие, и крыша не худая. Худая память, однако. Помнишь, Март, историю Ивара?

- Какого Ивара? - осведомился молодой друид. - Ивара-изменщика? Из-за которого русинские разведчики полегли?

Травник кивнул.

- Помню эту историю, как же. Кто её хоть раз услышит - ни в жизнь не забудет, - осторожно ответил Збышек. - Особенно русины. Те, думаю, многое бы отдали, попади он к ним в руки. А ты это к чему сейчас про изменщика вспомнил?

- Ни в чьи руки так и не попался Ивар-изменщик, - заметил Травник. Осталась о нем только недобрая память. Да ещё вот изба...

- Эта, что ли? - недоверчиво протянул Збышек, а Эгле вдруг выпустила из рук пустой чугунок, который с грохотом покатился под стол.

- Именно, - невесело улыбнулся Травник и похлопал ладонью по стене. Это она и есть - избушка Предателя. Везет нам, а?

ГЛАВА 3

ИЗБУШКА ПРЕДАТЕЛЯ (окончание)

Ивар Предатель - никто и подумать не мог, ни в балтских дружинах, ни в литвинских полках, что когда-то назовут столь бесчестным именем рыжего Ивара, балагура и весельчака, который никогда не полезет за словом в карман. Никто не умел остро и тонко подшутить над приятелем, но так, чтобы не обидно было ему, а наоборот - настроение поднялось, сразу жить захотелось; никто не знал столько песен разудалых, иной раз и с перцем - из песни же, говорят, слова не выкинешь. Был Ивар разведчиком у балтов и подчинялся только Озолиню, вечно хмурому и всем недовольному человеку с постоянным выражением усталости и разочарования на лице. Командовал хмурый Озолинь маленьким отрядом ловких лазутчиков и неприметных проныр, которые запросто ходили в стан вражеских войск, как на приятную прогулку в соседнее село к куму, опрокинуть стаканчик-другой. По этой причине долго Ивар нигде не задерживался, бросали его то туда, то сюда, а куда он ходил и зачем - то никому было не ведомо, однако уважали Ивара крепко - знать, было за что.

На Остров Колдун Ивар тоже явился невесть откуда, но к тому времени на берегу озера уже стояла избушка, которую срубили для себя рыбаки, пару месяцев назад проплывавшие по своим надобностям и решившие остаться пожить недельку-другую на острове. Зачем им понадобилось на такой недолгий срок возводить себе целый дом, когда можно было и на лодках ночевать, так и осталось тайной. А потом поселился в избушке разведчик Ивар, да не один - с девицей-полюбовницей, которую привез себе из русинских земель. Что полюбовница - это уж потом говорили, когда проклинали разведчика Ивара в русинском стане, а немедля явившиеся в северную часть Колдуна лазутчики и проныры Озолиня переворачивали весь остров вверх дном в поисках Ивара, из-за которого столько доблестных воинов головы сложили. Похоже, была у них любовь - берег Ивар свою Славку, и потом, когда на остров стали прибывать войска и с той, и с другой стороны, видели приятели, как обнимал её Ивар прилюдно и не стеснялся называть самыми сладкими словами.

Но невдомек было никому, что Славка тоже была здесь, на острове, по секретному делу, и знали об этом лишь трое: друг её сердечный Ивар, Озолинь и русин Одинец, тот, что был в славенском войске навроде Озолиня у балтов. Правда, вместе они никогда не встречались, и даже когда в лесах стало тесно от разноязыких бойцов, любящих пошутковать, позадирать друг друга по горячей молодости, и все ходили друг к другу в гости, никто бородатого и вечно озабоченного Одинца рядом с хмурым балтом не видел.

Когда же на северном побережье острова высадились боевые дружины Севера, Фьордов и Приозерья, начала Славка в леса похаживать, да все чаще и чаще. Уходила с корзинкой, словно по ягоды, забираясь в глушь и скалы, и все время стремилась держаться ближе к палаточному лагерю свеев и шалашам норгов. Чудь, что тоже приплыла на узких, остроносых лодках явно свейского топора, Славка старательно обходила стороной - то ли неинтересны они ей были, то ли чуяли злыдни чужую девку издалека.

Ивар же все больше дома сидел да похаживал по лагерю литвинов, внимательно поглядывая на союзников, балагуря да посвистывая разные веселенькие мотивчики, которых он всегда знал неисчислимое множество. Но однажды собрались они в избушке Ивара втроем - разведчик, подруга его Славка и Озолинь - тот пришел ночью, когда стемнело. Потом уже один сотник, ходивший ночью порыбачить на озеро, рассказывал, что долго в избушке горела свеча и слышались оживленные голоса, причем Ивар, похоже, с чем-то решительно не соглашался, Славка ему перечила, а Озолинь изредка что-то говорил или коротко бросал пару слов, и Ивар тут же начинал кричать и ругаться снова. Сотник, которому в тот миг дороже всего была тишина, потому как страсть свежей рыбки хотелось, подождал немного, а потом взял и перебрался на другую сторону озера, где его и сморил сон, "и вся рыбалка дохлому псу под хвост", как впоследствии жалился мужик, рассказывая о том, как он последний раз видел бедную девку.

А бедную - потому что на рассвете ушла Славка опять к северным лагерям и не вернулась. Что-то она там разнюхивала у свеев, вот, видать, и попалась.

Два дня маялся Ивар, все ждал, что Славка его вернется, а на третий пошел к Озолиню и сильно кричал на него, причем прилюдно - несколько проныр, отдыхавших после ночного лазанья в скалах, где они считали вновь прибывшие лодки саамов, слышали, как Ивар "лаялся и поносил старшину непотребными словами". Выслушал Ивара старшина лазутчиков, плечами пожал, ничего путного ему не ответил, да и что он мог сказать - ясный день, попала девка в лапы к свеям. Плюнул тогда Ивар под ноги своему командиру, повернулся и ушел.

Той же ночью пробрался разведчик в свейский лагерь, поскольку проныра он был ловкий и по-свейски говорил отменно. Да только Славки нигде не нашел, а под утро нарвался на дозорных и еле ноги унес.

На вторую ночь полез зачем-то Ивар туда, где чудь табором стояла, хоть и обходила Славка этих страховидл, что носом чуяли не хуже собак. А на третье утро вернулся в свою избу с обломанной стрелой, торчащей из левого плеча. Наконечник у стрелы был саамов, хитро раздвоенный, так что не рискнул Ивар сам стрелу вынимать, сделал это ему озолинский лекарь, что всегда раненых и увечных лазутчиков и проныр пользовал. Перевязал Ивар плечо, попестовал раненую руку и даже лекаря не поблагодарил, а бросился на лежанку и провалялся там весь день. А ночью к нему в избушку пришел гость.

Был он со свейской стороны, и принес Ивару весточку от Славки, да только недоброй была эта весть. Попала Славка в руки к свеям, а те передали её мечникам - как раз только-только переправился на остров корабль Ордена, и на нем были двое людей Монаха - страшного, по слухам, человека, который ведал самыми тайными орденскими секретами. Монах окутал весь Север сетью доносчиков и осведомителей, работали его люди и в Балтии, и у литвинов, и в Новом Городе у русинов, были шпионы Монаха и в краях полян и мазуров. Платил он им крепко, да многие работали не за деньги, а за совесть, а ещё чаще - за страх, потому как умел Монах подцепить человека на крючок, с которого чем больше рвись, тем глубже острие уходит в душу. Везде, где пахло жареным, как из-под земли тут же являлись люди Монаха, а может, и он сам вылезал из орденской столицы, потому что как выглядел Монах, того никто не знал - на людях он никогда не показывался.

Человек Монаха прислал с лазутчиком всего несколько слов Ивару, но от этих слов задрожал разведчик, и смятение пришло в его душу. Сказал лазутчик Ивару о... родинках, сиречь родимых пятнышках, тех, что были на теле у его подруги, да в таких местах, что вслух не называются добрыми людьми при дневном свете. Передал человек Монаха, что с этих трех родинок, об одной из которых и сам Ивар не ведал, он и начнет забавляться с его милой подружкой. Еще сказал лазутчик, что человек, пославший его к Ивару, до таких забав большой выдумщик, и пересказал некоторые, что ему самому доводилось видеть на тайной службе.

Побледнел Ивар, и что-то в нем стало сгибаться, как молодой тополек, который наклоняют, чтобы петлю на кролика или лису привязать к нему было сподручнее. А лазутчик молвил, что может человек Монаха и подождать со своими страшными играми, если сослужит ему разведчик одну небольшую службу, и даже не службу - так, безделицу. И шепнул несколько слов ему на ухо, словно боялся, что стены избушки услышат и лесу расскажут или озеру. А уходя, добавил, что говорить о встрече с ним не советует - человек он подневольный и сейчас целиком в руках Ивара: захоти тот закричать, мигом ночная стража скрутит. Да только тогда Славке конец, и никогда Ивару её не видать не только живой, но и мертвой, хотя жизнь её будет такой долгой и нелегкой, что впору будет самой смерти возжелать всей душой. А может, и не свей был тот лазутчик - уж больно чисто говорил он на языке балтов, не иначе из латов был родом.

Не зарезал его Ивар, не скрутил и не выдал врага страже, что обходила дозором лагеря балтов и литвинов. У славенов и русин караул несли огромные свирепого вида собаки, так что невозможно было незамеченным подобраться к их шатрам и палаткам, а поляне, похоже, и вовсе не спали, подолгу засиживаясь у ярких костров за тихой беседой и грустными, протяжными песнями, до которых и они, и усатые мазуры всегда были большие охотники.

Приходил потом и второй лазутчик от свеев к Ивару, но это был уже совсем другой человек. Когда ему, раненному стрелой и потому выпавшему из лодки, что отчаливала с горящего острова после битвы, дознатчики Озолиня пригрозили огнем, он рассказал, что велено было ему ничего с Иваром не обсуждать, а только получить согласие. Согласие Ивар дал, но поставил условие: до главного боя организовать ему встречу со Славкой, можно и с завязанными глазами, но чтобы непременно услышать её голос! Хотел Ивар удостовериться, что не водят его свеи вокруг пальца. Ничего не ответил ему лазутчик, только вынул из кармана беленький платочек с вышивкой и отдал его Ивару.

И погиб Ивар, погиб, едва лишь лег ему в ладонь льняной квадратик с синим цветочком. Сказал, что сделает все, лишь бы не трогали Славку, достал из клетки, которая всегда была в его хозяйстве, большого сизого голубя и отдал его лазутчику, а взамен взял его почтовую птицу - серого неприметного вяхиря, что умеют летать без характерного голубиного свиста в крыльях. На том и расстались.

На обратном пути, пробираясь через лес, прежде чем миновать первые секреты балтов, вынул лазутчик голубя Ивара и одним ловким движением свернул птице шею. Был ему этот сизарь уже без надобности, потому что больше с Иваром встречаться ему не было нужды, а птица за пазухой только мешала ужом ползти мимо ночных дозорных. А Ивар закрыл клетку с голубями (специально одного дал проныре взамен свейского вяхиря, чтоб числом совпало, если заглянет к нему Озолинь или ещё кто из глазастых приятелей), достал платок Славки, бережно разгладил его на столе, за которым сейчас и беседовали друиды, и долго сидел у окна, не зажигая свечи. Кто знает, может, при свете и разглядел бы он, что один край Славкиного платочка светлее был остальной материи и явно застирывали его, причем долго, потому что не отмывалась кровь его милой Славки. В первый же вечер в плену, сказавшись на слабость животом по дороге к дому, где ожидал её допросчик Монаха, обманула девушка охрану; согнувшись, будто от колик, развернулась пружиной и ударила, как кошка, ногтями одного в глаза, другому саданула, не глядя, ребром ладони по шее и вырвалась - спасительный лес чернел неподалеку. Да на беду напоролась на вечерний дозор: сторожевые, услышав крики незадачливых Славкиных охранников, неожиданно выскочили из-за угла самого последнего дома, что отделял Славку от ночной темноты. Два меча пронзили её мгновенно, и сторожевые, ещё не отошедшие от шорохов и опасностей лесного секрета, приняли её, невысокую дивчину, за мужика - у страха, да по ночному времени, глаза особенно широки; уже лежащую, рубанули её ещё несколько раз, даже сами толком не поняв, кто это налетел на них со всех ног с ножом - успела его вырвать у полуослепшего стражника отчаянная Славка.

Человек Монаха, узнав о том, что случилось, долго молчал, потом кратко, двумя словами, решил судьбу нерадивых охранников и велел принести к нему в дом убитую лазутчицу. Смерть Славки вразрез шла с его планами, в голове у шпиона уже начинала складываться игра. Осмотрев бездыханное тело девушки, он нашел в кармане маленький платочек, один край которого был сильно окровавлен. Призадумался тогда человек Монаха и после приказал привести к нему трех своих лучших лазутчиков, которым всецело доверял. Объяснив дело, предложил решать добровольно, кто пойдет к разведчику балтов: могла выйти верная смерть, если только не переоценил человек Монаха силу чувства, что рано или поздно связывает мужчину и женщину, да только всех - по-разному. Вызвался один, знавший балтов не понаслышке - сам был родом из тех мест. Удивился, правда, откуда его начальник знает об Иваре со Славкой, почему верит, что не выдаст балт лазутчика, который принесет ему ночью весть, что самой смерти страшней. Ничего не ответил лазутчику человек Монаха, усмехнулся только и сказал, что на то, мол, и главный он в этом деле, чтобы все знать. После чего велел обмыть тело девушки и выстирать платочек, а сам сел с лазутчиком-балтом учить его, как поступать в том или ином случае, когда к Ивару пойдет. Перед этим решено было выждать два дня вино должно было взбродить, а на свете нет пьянее и крепче вина, чем то, что течет в людских жилах.

Всего этого несчастный Ивар не знал, а сделал как ему было велено. Вечером, накануне битвы, холмы уже ощетинились нацеленными друг против друга частоколами кольев и засеками для укрытия лучников. В сумерки и отправил он тайного голубя, серого, неприметного вяхиря с запиской о том, где будет стоять русинский полк из Нового Города, и самое главное - где будет биться отряд русинских таинников под командой бородатого воеводы Одинца. Где русины должны стоять во фронте, опытному разведчику понять было нетрудно по тому, как устраивались войска на ночлег: боевые машины да тяжелые, окованные листовым железом телеги для метания из-под прикрытия огня и горючей смеси на край поля утром не потащишь - подгоняли все с вечера, чтобы поутру только выдвинуть вперед. Как узнал Ивар, как разгадал местоположение лазутчиков Одинца, что в битве стояли особенно крепко, поскольку знали много нездешних и чудных приемов боя, - так и осталось загадкой для дознавальщиков, которые кинулись искать предателя в ту же ночь, ещё до начала битвы.

Но не знал Ивар, что так и не долетел свейский вяхирь в родную клетку - поймал его сокол, из тех ловчих птиц, что держали против почтовых голубей в одном секрете у балтов в самом дальнем лесном дозоре. Но пока разобрали, что в записке было сказано, пока разъяснили Озолиню, которого подняли прямо со сна, потеряли время. Хотели по голубю найти, да не все голуби знают две голубятни - большинство возвращаются только в родную клетку, которая единственная для них и дом родной, и надежное убежище. А если и знал вяхирь клетку, откуда его выпустили в стане союзных королевств, то все равно не судьба была - уж больно помял птицу ловчий сокол когтями, хотя и выучены были ручные перепелятники осторожности с почтовыми голубями.

Покумекал Озолинь, кто должен был наутро стоять слева от центра, как в секретной записке было сказано, да почему-то решил, что речь идет как раз о его таинниках, что стояли слева от балтской дружины. А секретные люди Одинца заступали как раз по правую руку от балтов, и решил Озолинь их не беспокоить в ночь перед сечей, а своих людей всех собрал втайне от посторонних глаз. Не нашли только лишь одного - рыжего Ивара, лучшего из лучших разведчика. Решили поначалу, что опять полез Ивар в стан к свеям или чуди разыскивать свою Славку, да нашли у рыжего в доме клетку с голубями, а один, приметливый, который тайком от всех приглядывал за своими по поручению Озолиня, вспомнил, что как-то видел Иваровых голубей, которые у разведчика всегда были на его службе, и по своему обыкновению - посчитал птиц, не специально, а потому что это уже ему вошло в привычку. И недосчитался таинник одной птицы - было их прежде у Ивара на одного вяхиря или сизаря больше.

Кинулись искать Ивара по всему лагерю, но тихо, как только одни проныры умели. Но не нашли рыжего балагура, и, посоветовавшись с балтским воеводой, решил Озолинь укрепить свой отряд перед боем. Поставил ещё две сотни лихих рубак, да не перед собой, а за спиною - гордый был Озолинь, даром, что хмурый и вечно всем недовольный.

В рассветный час постучал к Озолиню посыльный от людей Одинца, вроде как уточнить что-то хотел русинский тайных дел воевода. Да только едва отодвинул полог и шагнул в палатку русин, как пошли у него изо рта кровавые пузыри, хлынула пена, и упал русинский разведчик прямо на привставшего было навстречу посланцу Озолиня. Поспешили тогда балты в стан Одинца, а там словно смерть прошла косой - несколько воинов лежат лицом вниз, кровавой рвотой захлебнувшиеся, половина стонет - кого рвет, у кого понос, и все кровавое, пенное, без конца и без краю. Страшно стало Озолиню, понял он отравили ночью русинских таинников зельем. Что до Одинца, то он один метался меж своих, как загнанный зверь: глаза страшные, рот разинут - один воевода не пил вечером из общего котла горячего взвара. А, может, и в кашу сыпанули чего...

Кое-как навели порядок в стане русинских разведчиков, дали им в подмогу полусотню лучников - полудиких ильмов из союзных племен. Да только сторонились ильмы русинов, сильны были ещё старинные распри из-за земель, озер да охотничьих угодий, и в бою выпустили они все свои стрелы и поспешили укрыться за правым крылом балтской дружины. Та хоть прогибалась, да не ломала боевой порядок. Таинники же бились до последнего человека, но гибли один за другим, и даже не в отраве было дело. Ошибся где-то в расчете Озолинь или Одинец сплоховал, а может, просто было это неведомым коварством врага, да только навалились свеи и саамы на правое крыло балтов и перемололи отряд русинских разведчиков. Так жернова в итоге все равно, хоть и со скрипом, но перетирают твердое, закаменевшее зерно. Немного их осталось в живых, когда подошла подмога. Не смогли русинские воеводы спокойно видеть, как гибнут их таинники. Их Одинец год за годом подбирал друг к другу, как те же зерна в налитом колосе. Бросили на выручку скрытный отряд, что дожидался своего часа, раньше времени. Да к тому времени подоспели свеи, с остервенением кинулись в рубку, их взяла в копья пехота из Нового Города, и завязалась сеча, которая в итоге и решила исход битвы. Русины выстояли, хоть и гнулись, как полоса металла для сабли в уверенных руках кузнеца. Вместе с русинами уперлись литвины, шаг за шагом двинулись вперед поляне, за ними мазуры, висловчане, выровнялись балты, вернулись павшие было духом эсты - и чашу весов перевесили союзные дружины. Север дрогнул и побежал, усеивая поле боя телами, оружием и падшими стягами. Конница довершила разгром, но стычки продолжались на острове ещё до утра, пока свеи и норги грузились на свои корабли, не пуская до поры до времени под паруса своих полудиких союзников.

Два дня об Иваре никто не вспоминал - кругом были кровь, страдания, жестокость победителей, скорбь и тяжелые погребальные песни. Потерь союзники понесли много, и самая тяжелая - погиб старшина балтийских таинников Озолинь. Даже тела его разведчики не нашли, одну только руку командира в груде мертвых, которую отыскал бывший в отряде Озолиня советчиком тайный друид, и признали её по известной всем наколке - синяя ладья с парусом, плывущая под большим круглым солнцем с лучами, доходящими до запястья. Ивар, которого прокляли и его бывшие товарищи, и уцелевшие русины, так и не объявился, ни в разгромленном стане северных войск, ни в лагерях восточных союзников - балтийских королевств, славенских княжеств и вольных городов. Скрипнул зубами русинский воевода Одинец и поклялся собственноручно разорвать "рыжего" на кусочки, по одному за каждого павшего в его отряде. Однако в отличие от других земляков-воевод, которые в общем-то справедливо считали, что северяне намеренно нанесли удар по отряду Одинца, предварительно ослабив его силы, бородатый русин был почему-то твердо убежден, что разгром русинских разведчиков был очень выгоден кому-то в лагере союзников, отношения между которыми были всегда непростыми.

Будучи в этом абсолютно уверенным, много знающий и мало говорящий Одинец это ни с кем не обсуждал, только велел своим людям, уцелевшим в жестокой сече, оставаться на Колдуне до отхода последнего корабля и перевернуть на острове каждый камень, прочесать все леса, что успеют, заглянуть в каждую трещину, которых, увы, немало было в скалах на северной стороне побережья. Оттуда в беспорядке все ещё отплывал на лодках и больших плотах поверженный кочевой Север - не всем досталось места на кораблях, да и немало пожгли их лазутчики победителей.

Даже когда отплывали русины, Одинец долго и мрачно смотрел на отдаляющийся остров, очевидно, коря себя за то, что так и не нашел предателя. Скорбел он и о погибшем старшине балтских таинников, с которым его связывала если и не дружба, то большое и искреннее уважение - было немало случаев, когда союзным разведкам волей-неволей приходилось объединять свои усилия, и не было здесь места подозрениям и недомолвкам, всех объединяло дело, трудное и опасное. Разведчики балтов тоже ничего не знали о судьбе Ивара Предателя, втайне надеясь, что сгинул "рыжий" на острове от своей, чужой или шальной стрелы или меча, и вскоре рассеется тень предательства, которая легла на балтских таинников вовсе не по их вине.

Травник помолчал, глотнул воды из ковша, вытер губы.

- А после говорили, что видели на этом острове Ивара, или это только его тень неприкаянная бродила по кладбищам, как говорили проезжие рыбаки. Появился он здесь якобы через год, и на глаза обычным людям не попадался. Рыбаки слышали об Иваре от охотников, что повадились в первые годы после битвы на Остров Колдун за пушным зверем. Тот расплодился на острове, разжирев на мертвечине, и пушнина здесь была особенного блеска и отлива. Охотники будто бы видели порой тень проклятого, который по ночам выходил на берег, сидел там у самого прибоя неподвижно, словно окаменевший. А вот следов предателя Ивара охотникам не попадалось, оттого и пошла молва, что это только призрак, дух разведчика, который дорогой ценой заплатил за попытку спасти свою полюбовницу. А дом Ивара остался на острове, и потому он такой крепкий да нетронутый лихими гостями - видать, боятся призрака рыбаки, да и сам этот остров они посещают неохотно, говорят, что над ним навеки повис кладбищенский дух.

- Что до меня, то я призраков не боюсь, - решительно заявил Март. Мне непонятно другое: чего ради нужно было свозить сюда столько войска и тем, и другим? Неужто на материке биться было нельзя? Ерунда какая-то выходит...

- Мне бабушка когда-то сказывала, что против этой битвы на острове были и северяне, и Балтия, - подала голос Эгле, которая все это время молча слушала Травника, изредка поглядывая на Коростеля.

Ян уже давно приметил, что после Юры и встречи с Рутой Эгле стала чаще останавливать на нем задумчивый взгляд своих карих глаз. Да и звать его "Янчиком", как в день их первой встречи в лесу, Эгле перестала; теперь она чаще всего вообще не обращалась к нему по имени, словно оно чем-то смущало её. И странное дело: когда Коростель случайно ловил её взгляд, он чувствовал, что, глядя на темноволосую внучку друидессы, забывает о Руте и даже вообще ни о чем не думает в эти мгновения. А больше всего его смущало, что это ему было даже немножко приятно.

- Да, на первый взгляд, смысла перебрасывать сюда такую рать не было, - согласился Травник. Он нервно забарабанил пальцами по миске, куда пересыпал меру семян из своего любимого мешочка, потом вздохнул и встал из-за стола. - И самое странное, что теперь уже мало кто знает, из-за чего, собственно говоря, и разгорелся-то весь сыр-бор. Одно несомненно: тогда кто-то очень удачно подергал за ниточки.

- Какие такие ниточки? - удивился Коростель.

- Жаль, Гвинпина нет, - усмехнулся Травник, - он бы тебе разъяснил. Вся эта история с битвой на острове посередь моря очень напоминает мне страшный спектакль с куклами, которых тянут за ниточки, а они дрыгаются так, как этого хочет мастер-кукольник.

- Только хозяин кукол оказался таким хитрецом, что ловко подцепил обе стороны - и Север, и Восток, - покачала головой девушка.

- Верно, - засмеялся Симеон. - Очень верно, девочка. Вполне может быть, что этот мастер кукол считает себя здесь хозяином. А это значит...

- Что он - ни на той и ни на другой стороне, - подытожил Ян, и Март одобрительно кивнул.

- Ой, ребята, боюсь, не знакомые ли тут уши торчат, - покачал головой Травник, и его глаза на миг приобрели стальной оттенок. Коростель боковым зрением увидел, как у Марта сжались кулаки и заиграли желваки на скулах. Эгле отвернулась к окну. А Ян вдруг впервые за много дней вновь почувствовал на груди ключ Камерона, его тяжесть, остроту тонкого и крепкого шнурка, режущего, врастающего в шею холодной струной так и не открытой тайны.

- А вообще-то, я все утро спросить хотела, - неожиданно усмехнулась Эгле. - Ни у кого нет ощущения, что в нашем доме, как и на всем острове, словно бы смертью попахивает?

- По-моему, пока вроде бы нет, - улыбнулся Травник. - Хотя у меня после плавания в этой проклятой лодке до сих пор не проходит насморк.

- Нет, я серьезно, - поджала губки девушка. - Кто он такой, этот Птицелов, что все с ним так носятся? У меня уже сложилось мнение, что это настоящая Смерть во плоти. Нельзя, что ли, было его попросту придушить, на этом вашем поле возле замка Храмовников?

- Птицелов - не обычный человек, - согласился Травник. - Если хочешь, я могу тебе о нем рассказать, хотя и у Марта, и тем более, у Коростеля, думаю, сложились о нем свои собственные мнения.

- Тогда объясните мне, черт возьми, что это за птица, иначе я и дальше буду тыкаться вслепую, как щенок! - неожиданно гневно вспыхнула девушка, и Яну подумалось, что её бабушка, наверное, была не такого уж легкого нрава.

- Что ж, уделим немного времени и Эгле, - согласился Травник. Он на минуту задумался, после чего припечатал ладонь к столу.

- Птицелов - это некромант. Могучий адепт магии, замешанной на всепоглощающем интересе к смерти. А также ко всему, что с нею связано. О Птицелове я слышу уже давно, но, вполне возможно, что гораздо больше о нем знает твоя бабушка, Эгле. Виноват, прабабушка...

ГЛАВА 4

ОДИН И ДРУГОЙ

Книгочей долго не решался открыть глаза, хотя уже понимал: что-то случилось, причем настолько невероятное, что стража прошла буквально в одном шаге от него, едва не затоптав сапогами, и никто его не заметил. Это было просто невероятно, и, однако, это случилось. Поэтому пытливый ум Книгочея тут же принялся решать загадку. Если бы ещё так не болела голова, сокрушенно подумал Патрик и поднялся с пола, цепляясь руками за шершавый камни стены.

В глубине коридора тускло светил фонарь в железном кожухе, притороченный высоко под потолком. Он выхватывал маленький круг света, а дальше коридор, похоже, круто сворачивал направо. Патрик шагнул прямо в зеленоватую лужицу - обойти её у него просто не было сил, и, вовсе не почувствовав влаги, медленно побрел вперед.

Завернув направо, он сам не заметил, как миновал ещё одного стража коренастого беловолосого саама с копьем и маленьким круглым щитом, который тот прислонил к стене до появления первого разводящего. Воин тоже не обратил внимания на Книгочея, равнодушно скользнув взглядом, словно перед ним была пустота. Патрик знал о существовании заклятий, делающих их хозяина невидимым - магических сетей, фантомов, просто наведенных иллюзий, но сейчас он не чувствовал в воздухе присутствия магии. Ее приход прошедшие служение в Смертном скиту Круга всегда чувствовали как легкое покалывание и раздражение в самых чувствительных участках кожи - веках, ноздрях, некоторых областях ушей и краешках губ.

Настроение у Книгочея было хуже некуда, его не радовало даже то, что сейчас он, похоже, выбирается из логова врага. Врага, который решительно отказывался его замечать! Книгочей не понимал происходящего, разум не мог этого объяснить, а сердцу Патрик давно уже не доверял. Оставалось одно идти вперед, туда, где его кто-то ищет и ждет. И он шел, медленно, тяжело, хватаясь руками за стены, нагибаясь под балками, обходя тухлые лужицы и жаждая лишь одного - почувствовать легкое прикосновение ветерка, верный признак того, что выход из этого каменного мешка уже близок. А стражи, которых он рано или поздно встречал то за одним, то за другим поворотом, по-прежнему его не замечали, и мало-помалу Патрик уверился, что это, наверное, всего лишь очередной сон. Эта мысль придала ему тупого, безразличного спокойствия, и он ускорил шаг.

Двери открылись неожиданно. Книгочею даже показалось, что большие тяжелые створки сами медленно распахнулись перед ним. Он обернулся.

Позади была каменная галерея, скудно освещенная редкими фонарями. Ему показалось, что он уже не слышит далекие голоса перекликающихся стражей. Впереди была ночная тьма. Книгочей тяжело вздохнул, перевел дух и вновь шагнул вперед.

В ту же секунду перед ним вспыхнул яркий свет, затем снова сгустилась тьма, и он увидел Свечу. Маленькая, восковая, она возникала из чего-то, текущего и пульсирующего, что медленно колыхалось в ночи и постоянно перетекало само в себя. Наконец тонкий пылающий столбик обрел форму, и из Свечи вырвался легкий дымок - пламя умирало. Книгочей осторожно протянул руку, и Свеча, на кончике которой ещё теплился тонкий язычок огня, доверчиво легла ему в ладонь. Воск тут же начал плавиться, растекаться лужицей, и, удивительно, Книгочей сейчас совсем не чувствовал ни боли от ожога, ни даже тепла. Пламя было холодным, понял он. "Предназначение огня тепло, судьба свечи - свет" - словно шепнул Патрику на ухо незнакомый голос со странным, мягким и певучим акцентом. Книгочей согласно кивнул невидимому советчику, покрепче сжал в руке тлеющий огонек, чтобы не выпустить его, и пошел вперед. Теперь ему уже не нужен был Зов. Он знал, кто его ищет. Оставалось одно - не расплескать остатки света.

Человек в черном ждал Книгочея в поле. Оно походило на подстриженное море, и ветер, который то усиливался, то вновь спадал, не в силах был сотворить хоть сколько-нибудь стоящую волну на поверхности злаков, которые уже начали терять зерна из колосьев, но все ещё не верили, что впереди неотвратимая осень. Сквозь колыхание невысокой травы кое-где проглядывали блеклые пятна - васильки сгоревшего лета. Человек в черном усмехнулся, но только мысленно - ни один мускул его лица не шевельнулся, потому что все это теперь было уже напрасно - страсти, эмоции, воспоминания.

"В мире травы - трупы цветов... Старого лета старая любовь..." вспомнил Шедув. Нет, это не было коротким и емким "изречением души", слагать которые его учили так давно, ещё в прошлой жизни. А можно ли назвать жизнью его нынешнее постылое существование? Это был кусочек песни, которую он слышал когда-то у костра от приблудного юного менестреля или скальда, как уж там у этих морских людей с огрубевшими руками и мозолями на сердцах называют сказителей. Мелодию Шедув не запомнил из-за её северного однообразия, а вот слова остались, запали в душу. Может быть, потому, что они рассказывали о том, чему он, Идущий позади, а теперь - Ушедший и вновь Отпущенный, стремился следовать всю свою непростую жизнь. Об умении сделать из неудачи выигрыш, стремлении построить из своего сегодняшнего поражения завтрашнюю... нет, не победу, их было немало. Спокойствие. Спокойствие сосны на самом краю утеса, спокойствие орла, не верящего в смерть, спокойствие младенца у теплой груди. Спокойствие камня. Травы. Неба.

Мост Поражений над осенней рекой

Он звенящей струной дрожит под ногой.

Мост Поражений - он засыпан листвой,

Он пронизан луною, словно паутина звезд...

В мире колес нет острых углов,

Но мы снимся деревьям, мы - просто кусочки лиственных снов.

А мост Поражений, бесполезных Побед

Под мостками обманов прячет сотни слез и бед.

Луна отражает лики берез,

Петля захлестнула карман птицелова,

И хоть каждый имеет последнее слово,

Но не каждый сумеет построить из этого мост.

Шелест песка, шепот свечей,

Тающий воск, тающий мир старых ключей.

В мире травы - трупы цветов...

Старого лета старая любовь...

Но мост Поражений, как и прежде, стоит.

Он вьюнками увит и делает вид, что спит.

Но сыграет труба и запахнет войной

Снова в черную бездну нас потащит за собой

Мост Поражений...

"Ржавые гвозди..." - думал Шедув. "Ничего нет на свете более вечного, чем рыжие, ржавые гвозди. Их точит вода, разрушает время, а они только ещё прочнее сидят в дереве, срастаясь с ним. Сейчас бы я, наверное, сумел добавить что-то свое к словам того мальчика, а они, безусловно, хороши, если только их придумал сам безусый юнец. Но это вряд ли, слишком много сквозит здесь ветров времени... Я бы добавил только один вопрос. Или строчку? Почему же тогда, вроде бы не всерьез, снова ржавые гвозди мы вбиваем в старый мост?

Хотя откуда ему знать о ржавчине? Что ведает молодость о запекшейся крови на некогда раненом сердце? А ведь это посильнее шрамов, которые у нынешних мужчин уже выходят из моды, потому что их перестают ценить нынешние женщины. Ведь говорят же: что хочет женщина, то угодно Богу? Не потому ли богов чаще всего изображают в мужском обличии...

Сейчас он выйдет. Помню, как это случилось со мной... чуть не подумал "в первый раз". Тьма, потом блеск, свет. И Свеча Жизни. Говорили, где-то в глубинах мироздания есть пещера, в которой мириады, неисчислимое количество свечей. Одни ещё только зажигаются, другие горят ровно, иные угасают: кто-то - красиво, достойно, не чадя другим, кто-то - медленно и мучительно, цепляясь за каждую ниточку скрученного фитиля.... Не всякому суждено увидеть переворот собственной Свечи. Впрочем, ещё совсем не обязательно она загорится вновь. Все зависит от фитиля, от нити судьбы, которую нам скручивает жизнь, а чаще всего - мы сами. Говорят, если попадешь в эту пещеру и найдешь свою свечу, можно её унести с собой, чтобы поддерживать горение так, как желается: ярко или тускло, обжигающе горячо или холодно, как морозный блеск звезд зимой. И тогда сможешь уберечь её от ветра, от меча, от жара других свеч. А я... Я ведь всегда считал огонь свечи превыше взмаха меча. И всю жизнь стремился превратить свой меч в ещё одну Свечу, которая раздвигает тьму, рассекая её тонким, обоюдоострым клинком света. Но люди поклоняются свечам, а верят лишь в Меч. Потому что тепло изменчиво и преходяще, а холод не изменит никогда. Вот и все. Сейчас он выйдет...".

Патрик вывалился из тьмы в круг света - таким ему теперь показался окружающий мир. Освещенный круг стал расти, его границы поползли вширь и вверх, и друида словно вытолкнули на сцену. Сцену, где под ногами колыхались невысокие волны травы. Патрик обернулся.

За спиной темнела громада замка - высокие башни, глухие стены, редкие точки света в бойницах. Он не знал, что это за замок, чей он, откуда взялся на месте подземелья, в котором его заточили вместе с верным другом Снегирем. Обернувшись, Книгочей тут же признал стоящего возле него Шедува, человека, который помог им в Замке Храмовников. Может, за спиной и была цитадель монахов-воителей? Но где тогда зорзы, где Птицелов, где все остальные? И при мысли о Птицелове Патрик похолодел: вокруг стояла тишина. Мертвая тишина продуваемого ветром поля, места, в котором не пели птицы. Он похолодел. Или ему это только показалось?

- Я жду тебя здесь уже давно, - негромко проговорил человек в черном, и Книгочей сразу узнал ещё недавно шепнувший ему на ухо голос со странным, мягким и певучим акцентом. - Не скажу "добро пожаловать!", добра здесь нет. Как, впрочем, и зла. Здесь уже почти ничего нет.

В голосе отпущенника Книгочею послышались нотки иронии, и это потрясло его больше всего. Из рассказов Травника Книгочей знал, что Шедув теперь не живое существо, во всяком случае, не в привычных земных понятиях. И удивительное дело: он никак не мог отделаться от ощущения, что это не Шедув пришел к нему, а он, Патрик из земель айров, Зеленый друид по прозвищу Книгочей, сейчас пришел к Шедуву, явился в его мир, чтобы.... Чтобы...

- Чтобы быть здесь... - договорил за него отпущенник, словно ухватил за хвост ускользавшую от Патрика мысль. И когда Книгочей тоже осознал это, когда все возможные варианты его бытия свернулись в маленькую точку, страшную в своей неотвратимости тем, что её всегда ставят только в конце, в глазах Патрика все поплыло, закружилось, потеряло форму и очертания. И вдруг все его прежнее бытие взорвалось, разлетелось беззвучным взрывом дерева, остановленного в своем движении навеки; скалы, безнадежно устремленной ввысь; льда, застывшего некогда тугими струями бывшей воды. Ноги его подкосились, и друид рухнул, как подтаявший снежный ком, потеряв зрение, потеряв слух, потеряв чувства, потеряв все. Отпущенник медленно подошел к нему и некоторое время смотрел со своей щуплой высоты на фигуру друида, распростертую у его ног.

- Так я и знал, - тихо пробормотал Шедув. - Так я и знал, что все произойдет именно... так. Что ж, подождем. Самое страшное для этого человека уже позади.

И он усмехнулся своей непроизвольной шутке тонкими восточными губами, уселся рядом, в траву без жизни и запаха, вынул трубку и, посасывая янтарный мундштук, стал ждать, когда у Книгочея пройдет шок. Ничего, думал отпущенник. Умирать - всегда непривычно. Особенно, когда это - навсегда.

В этот миг далеко от острова, в тихой светелке, в которую не проникал шум большого приморского города, на кровати у окна открыл глаза человек. Подоконник перед ним был уставлен глиняными горшочками с разными цветами и рассадой. Как цветы, так и горшочки, были самых разнообразных форм и расцветок. За окном на ветке тихо пела птица, периодически покрикивая: "фьюить", "фьюить", "фр-р-р-р". Затем она на минуту замолкала, после чего вновь принималась за свою немудреную песенку: "фьюить", "фьюить", "фр-р-р-р". Человек, замотанный в бинты так, что были открыты только его глаза и часть лица, поднял взор к окну и некоторое время смотрел вверх, очевидно, в надежде разглядеть пернатого крикуна. Но невидимого певца не было видно из окна, и человек попытался поднять руку, которая, тоже забинтованная, лежала поверх одеяла. Рука не слушалась, подниматься не хотела, и человек опустил её, слабо улыбнувшись собственной немощи. Тут тихонько скрипнула дверь, и в комнату осторожно вошла сероглазая девушка с темно-зеленой ленточкой в длинной и толстой косе светло-русых волос. Она на цыпочках приблизилась к больному, наклонилась и тут же увидела его полураскрытые глаза.

- Проснулся! - всплеснула руками девушка. - Мама, мама, друид пришел в себя!

- Что такое, Рута? - В комнату быстро вошла высокая худая женщина в черно-красной шали, наброшенной на острые плечи. - Очнулся? Вот и хорошо. Сейчас будем умываться, а потом попробуем чего-нибудь поесть. Ну-ка, егоза, согрей воды, да побольше.

Девушка тут же стремительно умчалась в кухню, а мать присела у изголовья и принялась протирать раненому мягкой льняной тряпочкой глаза и лоб - все, что открывали бинты. Лежащий попытался сделать движение навстречу, но женщина успокоила его, взяв руку в свои длинные пальцы, украшенные перстеньком темно-медового янтаря. Губы её что-то беззвучно зашептали, и губы больного также открылись в ответ. Но даже если бы у него и были силы после нескольких дней бесчувствия, даже и тогда этот человек не сумел бы ничего ответить женщине. Он был немой.

Спустя несколько минут в комнату впорхнула Рута, неся в руках глубокий таз с водой так, как если бы она сейчас танцевала с грациозным и умелым кавалером. Гражина шикнула на неё и тотчас же отправила за губкой и мылом. Когда её приказание было исполнено, мать без церемоний вновь выставила дочь за дверь, заявив, что не девичье это дело - смотреть, как взрослого мужика моют. Она осторожно потянула размотанный бинт с головы, и больной друид вновь впал в забытье, чем порядком облегчил ей работу - раны уже начали затягиваться, и это было наиболее болезненно с тех пор, как друиды оставили своего товарища без сознания на попечение семьи Паукштисов. Гражина вспомнила Яна и девушку-друидку, Эгле. Она ещё тогда так недовольно взглянула на Яна, когда он прощался с Рутой. Черты лица Эгле вдруг что-то напомнили женщине. Она вздохнула и присела у изголовья больного подождать, когда он очнется. Вокруг её лучистых задумчивых глаз пробежали тревожные морщинки. Она силилась вспомнить, где могла видеть эту девушку прежде.

Книгочей очнулся от того, что почувствовал у своих ноздрей едкий и пряный запах, запах нездешний и тревожный. "Нездешний - это ещё как сказать", - вдруг подумалось ему. "Похоже, это я тут совсем-совсем нездешний". И следующая, запоздалая мысль: "Это Шедув дает мне какую-то свою заморскую смесь, чтобы привести в чувство".

Он резко вскочил, ошалело озираясь. Слабость миновала, только голова гудела, как после обильных возлияний, если бы только Книгочей, не одобрявший спиртного, знал, как это бывает в действительности. Отпущенник одобрительно покачал головой.

- Знаешь, что мне давалось труднее всего после того, как меня привезли маленьким глупым мальчишкой во Фьордстаг, резиденцию короля Олафа?

Патрик смотрел на Шедува в недоумении.

- Труднее всего мне было научиться мотать головой в стороны, когда хочешь сказать "нет", и мотать сверху вниз, когда соглашаешься. В моих родных краях все было наоборот, хотя там вообще по большей части предпочитают кланяться - и когда согласен, и когда нет.

И Шедув усмехнулся так, что трудно было понять, чего в этой улыбке было больше - горечи или иронии.

- Меня... тоже... привезли... издалека...

Книгочей с трудом разлепил склеившиеся губы, и ему показалось, что даже голос его здесь звучит необычно, словно бы не к месту. Это не ускользнуло от проницательного человека с Востока.

- Да, ты похож на скотта или айра, только чересчур темные волосы такие носят южные поляне и мазуры. Правда, и на моей родине тоже.

- Тебя взяли в рабство ребенком? - спросил Патрик, глядя прямо в черные миндалины чуть раскосых глаз.

- Нет, моя судьба не схожа с твоей, - вновь угадал подоплеку вопроса ошеломленного друида отпущенник. - Хотя сейчас я думаю, что это и было сродни рабству. В столице Ордена был мой земляк, человек, который учил людей Монаха и тайных шпионов Искусству одиночества. С тех пор в этом слове мне всегда слышится слово "искус" - искушение, соблазн.

Книгочей открыл, было, рот, но отпущенник жестом остановил его.

- Я понимаю, у тебя есть много вопросов, на которые ты бы хотел получить ответ немедленно. Однако время у нас хотя и не на исходе, но песок уже начал пересыпаться из одного сосуда. Пожалуй, нам нужно спешить.

Книгочей внимательно посмотрел на Шедува. Он понимал, что отпущенник уже знает то, что ему только предстоит открыть самому. Он чувствовал, что отныне это - его единственный союзник. Он знал, что борьба продолжается - о Шедуве ему рассказывал Травник, да он кое-что знал и сам. Оставалось одно понять.

- Ответь мне, Шедув, Тот, кто всегда за спиной, - тщательно подбирая слова, сказал ритуальную фразу Книгочей. - Я, Зеленый друид Патрик по имени Книгочей обращаюсь к тебе, не тая зла и не помня наших прошлых встреч. Где я? И что со мной?

С минуту Шедув молча смотрел на друида, как Патрику показалось, с сожалением. Наконец человек с Востока простер руку вокруг друида.

- Ты - в Посмертии, Патрик по имени Книгочей, бывший Зеленый друид.

- Это я уже, по-моему, понял.

Тем не менее, Патрик почувствовал, как губы его начинают предательски дрожать, и собрал всю оставшуюся волю в кулак.

- Это значит, что я... уже мертв?

- Это не значит, что ты мертв, Патрик Книгочей, - сухо ответил Шедув и предостерегающе поднял палец, видя, что друид сейчас облегченно вздохнет. Но это не значит и то, что ты - жив.

- Как это? - не понял Книгочей. - Объясни.

- Еще раз повторю: ты - в Посмертии. Это такое место, между Мостом Прощаний и Рекой без Имени. Жизнь человеческая осталась справа. Слева, там, вдали - река, которую каждый рано или поздно пересекает, но уже не в своей жизни.

- Как я попал сюда? - хрипло проговорил друид.

- Ты был убит зорзами на берегу моря возле города Юра. Убит и поднят на корабль, который взял курс на остров, который вы называете Колдун - там находится логово существа, которое вы называете Птицеловом.

- Почему же я здесь - стою, говорю, дышу?

Патрик вдруг почувствовал, что уже давно говорит о себе как-то рассудочно, отстраненно, словно речь идет совсем о другом человеке!

- Зорзы взяли твое тело с собой, потому что им нужна была твоя душа. И, быть может, душа твоего друга, толстого метателя ножей. Кстати, отпущенник криво усмехнулся, - я бросаю ножи не хуже. Бросал, - медленно оговорился отпущенник и замолчал. Книгочей - тоже, пытаясь переварить услышанное. Только ветер осторожно гладил траву, и, похоже, стало темнеть.

Наконец Шедув шагнул к друиду, издал тихое восклицание и указал рукой ему за спину. "Дешевый трюк!", - горько подумалось Книгочею, но он уже понимал, что в этих краях ему предстоит забыть о привычках и инстинктах его прошлой жизни. Здесь можно было или всецело доверять, или быть одному до конца. И он обернулся.

Вдали, за его спиной, сгущалась темнота, словно грозовая туча неожиданно сбилась с пути и стала сползать на землю по невидимой стене. Перед глазами Книгочея причудливо расплывались, таяли и исчезали зубчатые башни, разводной мост и стены замка. Далекие поля, дубравы, дороги - все исчезало, ползло потеками краски, как с холста, который какой-то безумный художник поливал водой, смывая свое неудачное или наскучившее ему творение. А, может, просто играя дождем. Через несколько минут все исчезло, а Патрик все ещё смотрел, как зачарованный, понимая, что это уходит его прошлое. Будущее же было темно и страшно.

- Пора, Патрик Книгочей, - сказал Шедув. Он был очень сдержан в жестах, а его интонации напоминали ровный частокол забора - правильные и гладкие, слова, произнесенные отпущенником, ложились через одинаковые паузы, и иногда казалось, что вместо Шедува говорит кто-то другой, сидящий внутри него. Но кто может быть внутри самой души? Только ветер...

- Куда держим путь? - осведомился друид. Он пытался заставить себя сбросить с души уныние, хотя усталость тела ощущал тоже. Подняв и согнув несколько раз руки, Книгочей вопросительно взглянул на своего спутника.

- В Посмертии может сохраняться телесная оболочка, - пояснил отпущенник. - По большей части, здесь обитают только души, хотя правильнее будет сказать, что

Посмертие для души - это не место нахождения, а место прохождения. Как длинная и тяжелая дорога, в конце которой усталую душу ждет переправа через Реку без Имени. Туда и лежит наш путь. Мы должны некоторое время, которое отпущено нам, смотреть за всеми, кто будет пересекать Реку. Те, кто, подобно нам, будут иметь... телесные оболочки... не должны попасть на другой берег. А они будут стремиться. Птицелов не сумел сделать из тебя проводника в Посмертие - ты сумел ускользнуть, уж не знаю как, хотя это мне очень интересно и вселяет определенную надежду.

- Надежду на то, что мы справимся, - поспешно добавил отпущенник. - Но он обязательно найдет другого проводника. Если уже не нашел.

Книгочей опять внутренне похолодел.

- Не бойся, - тихо вздохнул Шедув. - Это не твой друг. Легкую жизнь в лапах зорзов я ему не обещаю, но, думаю, что сюда их твой толстый друид не приведет. У него изначально не тот цвет, и он скорее умрет, чем будет его изменять. Хотя, наверное, может...

- Цвет? Какой цвет может быть у Казимира?

- Позже ты это узнаешь. Повторю, нам нужно спешить. Зорзы могут попытаться вернуть твою душу - она-то им как раз вполне подходит, и то, что ты здесь, - тому лишнее подтверждение. Хотя... Я многое бы дал, чтобы увидеть, кто это может сделать - вернуть душу из Посмертия, чтобы обрести над ней власть. Но со мной ты вне опасности. А все остальное - в руках провидения и Привратников.

- Нас могут опередить? - на этот раз взгляд друида был проницателен.

- Во всяком случае, попытаются, - согласился отпущенник. - Но мы поторопимся.

- Путь далек?

- Обычно он занимает пять недель и ещё пять дней - самых трудных, после чего душа должна пересечь Реку. Знаю, что это удается не каждому. Но у нас с тобой - свои тропы в этой стране, и мы будем у цели быстрее.

- Что же бывает с душой, которая не может переправиться через Реку без Имени? - искренне удивился Патрик.

- А что бывает с человеком, которому отказывают силы в бушующих волнах жизни? - спросил в ответ Шедув, надвигая на глаза капюшон. - То же - и с душой. Она тонет.

ГЛАВА 5.

ХИЖИНЫ В ГОРАХ, КРЕПОСТИ В ДОЛИНАХ.

"Кой черт!", - раздраженно думал Гвинпин, отчаянно пытаясь поспеть за широко шагающей старухой и Лисовином, который почтительно шествовал сбоку от своей повелительницы. Гвинпин уже провалился, по меньшей мере, в десяток кротовых нор и основательно перемазался рыхлой свежевырытой землей, липкой после очередного дождя. "Как они только умудряются оставаться там такими чистенькими, аж лоснятся" - размышляла кукла о хозяевах норок, напряженно глядя себе под ноги и нет-нет да спотыкаясь о торчащий из земли корень или предательскую кочку, засыпанную старой хвоей. Вдобавок он был уверен, что кусты шиповника и ветки малины, во множестве встречающиеся у них на пути, чуть ли не сами расступались перед Властительницей Круга, верховной друидессой полян и балтов, как торжественно провозгласил Лисовин. Но на Гвинпина ни титул, ни суровый вид старухи особого впечатления не произвели - натуры он был свободолюбивой и независимой. Вот колдовство - это другое дело, рассуждала деревянная кукла, силясь понять, как это друидессе удается не только себя, но и других делать невидимыми. "Наверное, набрасывает какую-нибудь магическую шаль" - решил Гвиннеус и тут же получил крепкого леща по голове незамеченной им из-за философствований толстой веткой орешника. Почесав ушибленный авторитет, кукла погрозила колышущейся ветке и чуть ли не вприпрыжку бросилась догонять друидов.

Как бы то ни было, несмотря на его неоднократные заявления Лисовину, что дерево не может уставать никогда, Гвинпин основательно запыхался. Поэтому когда они, наконец, выбрались из леса, деревянный философ вздохнул с облегчением. Бородач покосился на куклу, а друидесса поджала губы и на мгновение застыла, словно прислушиваясь и одновременно размышляя о чем-то. Затем она повернулась к Гвинпину и указала на него рыжему друиду длинным и тонким пальцем.

- Боюсь, твой деревянный приятель несколько хлипковат для лесных прогулок, - прокаркала она. - Природа экипировала его для иных надобностей, и скороход из него вряд ли получится.

- Мы разве ещё не пришли? - мрачно спросил, больше себе под нос, чем обращаясь к Лисовину, Гвинпин.

- Смотря куда ты собирался! - назидательно ответила за друида старуха. Лисовин же молчал, всем своим видом выражая глубочайшую почтительность. "Покорен судьбе" - сардонически хмыкнул, на всякий случай, опять же себе под нос Гвиннеус. Проницательная старуха, однако, тут же прочитала его деревянную мысль.

- Когда нечего сказать, лучше молчать, сударь. А задавать пустые и бессмысленные вопросы - ещё хуже! Поэтому приготовься к тому, что сейчас станет ещё тяжелее. А ты, друид, будь готов к тому, что тебе, может быть, придется тащить на закорках этот дубовый шар с глазами, носом и большим самомнением!

И друидесса, прищурившись, посмотрела куда-то вдаль и вверх. Гвинпин невольно проследил её взгляд, и в мгновение ока полностью, от кончика носа до хвоста, пал духом.

Сразу за опушкой начиналась гряда огромных валунов, словно когда-то сюда скатились обломки скал, вздымающихся неподалеку и обрамлявших лесистые холмы. Туда, вверх и смотрела старуха, явно примериваясь взбираться на эти горы скал, камня и деревьев.

- Я отведу вас в свой дом, - сухо сказала друидесса. - Вернее, в мой нынешний дом. Он теперь более чем скромен. Но вижу, что тебя это не удивляет, Лисовин?

Некоторое время друид почтительно молчал, после чего осторожно заметил:

- Госпожа и прежде не отличалась стремлением к особой роскоши. Это знают все в Круге.

- Попал в точку! - хохотнула довольная старуха. - За исключением одной детали. Этакой мелочи.

И друидесса поучительно воздела в небо указательный палец.

- В Круге все это знали. Там ведь всегда было немало интересующихся, особенно сейчас. Хотя даже эти умники ещё не ведают того, что погибшая старуха Ралина, которая многим насолила в этом подлунном мире и которой ещё больше народа сами пытались наперчить под солнцем, что эта древняя старуха вовсе не покоится на дне ущелья в глухой полянской деревне! Она вовсе не нашла там свое успокоение, а по-прежнему топчет камни и землю, да ещё и в такой странной, прямо скажем, компании.

И друидесса неожиданно весело, чуть ли не с заговорщицким видом, подмигнула мрачно сопящему Гвинпину.

- Впрочем, - добавила она, - странные компании - это верная примета нынешнего времени.

Ралина пристально взглянула на Лисовина.

- Времени боя после победы. Ты должен это понимать, друид,

Лисовин наклонил голову.

- Ну, ладно, хватит болтать, - кивнув, решительно заявила старуха. Вперед, господа заединщики, иначе мы до полуночи так и не обретем крыши над головой. Какая бы она ветхая ни была. Скоро окончательно стемнеет, а под луной тут бродить никому не след, между прочим, и мне тоже.

И они двинулись дальше уже втроем: друидесса - в свою лесную хижину, друид - за властительницей, которую он и не чаял встретить живой, а деревянная кукла - за ними обоими, чертыхаясь и начиная подумывать о том, что даже в мешке Кукольника у него, пожалуй, была вовсе не такая уж и скверная жизнь.

- Бой после победы - именно так мне сказал Симеон, ученик Камерона, после того, как его учитель отправился на север врачевать дикую чудь. Но дело-то совсем в другом: в этой войне победы не будет. Никому.

Властительница Круга, верховная друидесса полян и балтов Ралина, усталая хозяйка маленькой хижины, укрывшейся между скалами в горном лесу, печально улыбнулась своей удивительно осенней, прозрачной улыбкой мудрой женщины, которая уже никогда не будет молодой. После ужина вся компания, включая Гвинпина, который, естественно, ничего не ел, зато внимательно осматривал убранство лесного жилища, расположилась у входа в хижину на круглых и плоских пеньках. Приволочь их сюда старой женщине, пусть даже и обладающей колдовской силой, как считал Гвиннеус, было явно не под силу. Впрочем, рассуждал деревянный философ, такая может заставить себе служить кого угодно, была бы нужда.

У самых ног друидессы Лисовин быстро разжег маленький костерок, как раз настолько, чтобы согревать ступни, но не давать видимый из леса дымок. Такой карге очень бы подошла матросская трубка, размышлял Гвиннеус, в деталях представляя себе эту живописную картину: верховная друидесса пускает кольца дыма и отчаянно кашляет по ночам на своей лежанке, так что вокруг сотрясаются горы. Однако того, что кукла уже знала о друидах, хватало ей, чтобы понимать: для друида даже костер - всегда только печальная необходимость, и то он порой смотрит на сгорающий в костре валежник как на милого друга в погребальном огне. О курении же, видимо, не могло быть и речи, к тому же у старухи было немало и других неприятных свойств. Одним из них была прямо-таки фантастическая проницательность друидессы, особенно когда это касалось умнейшей и симпатичнейшей в мире куклы.

- В том, что вы очутились именно в этих краях, есть немалый резон судьбы, - продолжила друидесса. Непонятно было, специально ли она что-то сейчас внушает обоим приятелям, или только рассуждает вслух. Лисовин слушал очень внимательно, и было заметно, что некоторые мысли друидессы для него откровение. Поэтому Гвинпин тоже навострил уши, хотя и в переносном смысле - уши ему заменяли маленькие отверстия, такие же незаметные, как и у остальных настоящих птиц.

- Ваш Птицелов - это некромант чистой воды, если к этому неприятному народу применимо такое сравнение. Сиречь колдун, вся магия которого замешана на пристальном, болезненном интересе к смерти как таковой. И её атрибутах, - многозначительно добавила друидесса, покосившись на Гвинпина. Тот слушал властительницу Круга с самым невинным видом, мол, случалось ему и не раз внимать собеседникам и поважнее. - Ведь в свое время некромант уже приходил к Камерону в нелегкий для того час, и, надо заметить, они все-таки не поладили.

Лисовин чуть наклонил голову: этот знак мог означать в равной степени и почтительность, и осведомленность. Друидесса хмыкнула и продолжила свою мысль.

- Не получился у него и альянс с Севером - местные магики ревностно следят за тем, чтобы в их любви с правителями Озер и Фьордов не появился кто-то третий. Хотя на месте северных корольков я бы поостереглась водить дружбу с тем, кто так яростно и неудержимо стремится к власти, да ещё и такими причудливыми путями.

Сейчас Птицелов и, как вы их называете на полянский манер, зорзы усиленно ищут союзников. Или слуг, - со значением добавила Ралина. - И ищут они их в смерти ли, в Посмертии, на Мосту Прощаний, под Мостом ли или у Застав - не знаю точно, но уверена в этом абсолютно.

- Зорзы знают Другие Дороги? - осторожно осведомился Лисовин, никогда не бывавший в Смертных Скитах. Мало что понимающий в этом разговоре Гвинпин только переводил заинтересованный взгляд с одного собеседника на другого.

- Думаю, Сигурд исходил их, если и не вдоль и поперек, то в достатке, - поджала губы друидесса, и Гвинпину стало ясно, что это - любимый жест старухи, когда она не знает что сказать, не будучи до конца уверенной в своих словах.

- Мне незнакомо это имя, - удивился бородач. - О ком ты говоришь, госпожа?

- О Сигурде-Птицелове! - в свою очередь удивилась друидесса, даже всплеснув руками и едва не выронив нитку жемчуга, которую перебирала пальцами. - Неужели, столько месяцев преследуя своего злейшего и опаснейшего врага, вы даже не удосужились узнать его настоящее имя? Узнаю нынешнюю молодежь!

Гвинпин вытаращил, как ему показалось, глаза - он в мгновение ока вспомнил странный спектакль, привидевшийся ему наяву. Ведь так звали младшего сына короля!

- Сигурд нашел Другие Дороги, но у каждой дороги всегда есть свой конец. Впрочем, как и начало, - заметила друидесса. - Причем иногда трудно разобрать, где начало пути, где - его итог. Порой дорога даже замкнута в кольцо, и тогда идущий обречен бесконечно блуждать по кругу. Такое, между прочим, часто случается именно с Другими Дорогами. Адепт углубляется все дальше в Дорогу, её мельчайшие подробности, её повороты и изгибы, и уже не в силах сойти с неё - движение ведь всегда захватывает, увлекает. Для Сигурда же путь - ничто, его интересует только конечная цель. А её он видит, боюсь, уже совершенно отчетливо.

- Госпожа так хорошо знает нашего врага? - осторожно осведомился рыжий друид, тщательно подбирая слова.

- Лучше, чем ты думаешь, - язвительно огрызнулась старуха, и бородач мысленно проклял себя тридцать три раза за дерзость и дурость. Впрочем, старуха быстро сменила так и не успевший вспыхнуть в её душе гнев на великую милость дать себя почтительно слушать и мотать на ус.

- Камерону, прежде чем он отправился к милой его сердцу дикой чуди и безумным ольмам, неплохо было бы тогда призадуматься, с кем свела в этот раз его судьба, кому он отказал в компании для Других Дорог!

- Птицелов предлагал Камерону Другие Дороги? - в искреннем удивленнии прошептал Лисовин, привычно сдерживая свои эмоции в лесу.

- Да, и Камерон с негодованием отверг его. А Птицелов, разочаровавшись в себялюбивых и подозрительных правителях Севера, презирая их магов, не найдя общего языка с могущественным друидом Круга балтов и полян и не понимая желаний и воззрений восточных магов, решил искать свою Другую Дорогу. А потом понял: чего проще - не искать, а построить свою собственную, да такую, чтобы была короткой, как один день.

- И что - построил? - против желания вырвалось у Гвинпина.

- И даже не одну, - вздохнула друидесса, даже не пытаясь осадить любопытную куклу, как она сегодня сделала уже много раз. - Поэтому я и здесь. А то, что здесь оказались и люди Камерона, - друидесса задержала многозначительный взгляд на деревянной кукле, у которой от этого чуть душа не ушла в пятки, - повторяю, в этом я вижу немалый резон судьбы. Или, если хотите, рока.

- Где же он собирается заступить эти Дороги? - озадаченно пробормотал Лисовин.

- Начало одной мне известно абсолютно точно. Это некий остров, по-русински он называется Колдун.

- Тот, где была Жальникова сеча? Где погибли русинские таинники? удивился рыжебородый друид.

- Именно, - подтвердила друидесса. - Самое отвратительное, что Сигурд Птицелов в свое время все это и устроил.

- Один человек? Такую битву? - в сомнении покачал головой Лисовин.

- А это - не человек, - жестко ответила старая друидесса, и лицо её помрачнело. - Это - зорз. Ржавчина. Кровь. Кровь, которой умывается заря зорза. Так ведь говорят поляне?

Лисовин молчал. Гвинпин затаил дыхание. Ралина вздохнула.

- Всегда ищи - кому выгодно. Думаю, что этот принцип когда-нибудь на земле ещё восторжествует и станет краеугольным камнем познания. Сигурд всегда был и будет великим дипломатом, даром, что ещё так молод. Боюсь, что таковым он остается и по сей день, умело пользуясь плодами чужих побед и наживаясь на чужих поражениях. Разумеется, речь не идет о золоте или всяких там блестящих погремушках!

Ралина рассказывала, а угли в костерке тихо потрескивали, распространяя приятное тепло в прохладе летней ночи. Только об одном жалел сейчас Лисовин - что старой друидессы не оказалось рядом с ними на поле одуванчиков. Тогда бы друид, уже зная то, что он услышал только теперь, сделал бы все, чтобы никто из зорзов не ушел с поля живым. И Лисовин слушал, справедливо полагая, что планы он будет строить потом. Точнее, один план. Тот, в котором не было места ни его забавному деревянному спутнику, ни мудрой старой друидессе. В этом плане рыжего друида был только он. И никого другого.

Сигурд по имени Птицелов сошел с ума. Именно так это назвала друидесса Ралина. Потомок северных королей, высокого, но обнищавшего рода, он, было, избрал своим уделом завоевательные походы и грабеж. Это было привычным образом жизни многих венценосных обитателей Фьордов, однако в первом же набеге его флотилию разметала буря, и корабль Сигурда пропал. Когда он вернулся через несколько лет в родные пенаты, его уже было не узнать. Стремление к богатству и наживе у Сигурда сменила горячая, неуемная страсть к книгам вполне определенного рода. Магия и знахарство, колдовство и ведовство, лекарство и некромантия, тайные культы оседлых народов и запрещенные обряды кочевых племен - все это он уже знал, похоже, в совершенстве. Где, кто, каким образом сумел передать ему столько знаний, а самое главное - научил с ними обращаться? Ведь большинство этих знаний несло в себе смертельную опасность не только для окружающих Сигурда, но и для него самого? Это для всех, в том числе и для Ралины, осталось тайной. Друидесса черпала сведения о таинственном Птицелове от своего тайного человека, который много лет назад с величайшими трудностями и испытаниями, о которых он никогда не рассказывал даже своей повелительнице, проник в Орден. Магистр его с некоторых пор считал Сигурда своим духовным сыном и, возможно, наследником маленького государства и огромной тайной империи, простиравшей свои невидимые руки до земель белых полян, русинов и даже южных славенов.

Но Орден с его тайными службами и откровенным интересом к Балтии и землям русинов был для Сигурда всего лишь мелким озерцом, которое вполне можно перейти вброд, слегка закатав штаны. Власть и только власть - вот что определяло все его поступки, стремление владеть и властвовать. Причем, как считала Ралина, эта жажда Птицелова была сродни сундуку с двойным дном. Читая сообщения человека из Ордена, она не могла избавиться от ощущения, что Сигурд-Птицелов, придумавший, кстати, по слухам, себе это прозвище сам, пока только играет роль гончей, добывающей дичь для хозяина. Для кого-то, кто стоял за спиной Сигурда, чьи повеления он выполнял беспрекословно и умело, и чью сущность верховная друидесса постичь так и не смогла. Но Ралина чувствовала, что свирепая и умная собака с исключительным нюхом и столь же исключительной преданностью хозяину для Сигурда - только маска, почти сросшаяся с лицом, как козлиная шкура из старинной детской сказки. Всего лишь роль, с которой он сжился, но только до поры до времени. В том, что эта маска рано или поздно спадет, и Сигурд выйдет на сцену уже не как Птицелов, а под своим истинным именем и со своими действительными намерениями, друидесса никогда не сомневалась. Ее люди на Севере следили за каждым шагом Птицелова и его слуг, но он все равно умудрялся всегда опережать их сразу на несколько ходов.

Хижины волшебников должны стоять высоко в горах, чтобы люди могли строить свои крепости глубоко в долинах. Этому принципу Ралина, верховная друидесса балтов и полян следовала всю жизнь, начиная ещё с детства, когда она маленькой девчонкой однажды, тайком от взрослых, заглянула в мешок остановившегося на ночлег бродячего лекаря. В старом заплечном мешке лежал осколок мутного зеркала. Маленькая Ралина никогда за свою коротенькую жизнь ещё не видела зеркал, хотя уже много слышала о стеклах, которые будто бы отражают все даже лучше, чем самая чистая вода. Это был кусочек магического зеркала Валанда, которое может предсказывать будущее. Спустя много лет то же самое повторилось и с правнучкой Ралины - черноволосой веселушкой Эгле, которая больше всего на свете любила собирать на полянах цветы и играть со своим неразлучным ручным ужом. Тогда же прохожий, грязный и оборванный лекарь, который даже не проснулся, когда Ралина потянула за кончик грязной узорной ленточки, торчащей из его дорожной торбы, оказался одним из Высших друидов, пребывавших в Служеньи. Но это девочка узнала лишь потом, гораздо, значительно позже.

Знающие не должны жить рядом с людьми в своем истинном обличье, все время говорил её учитель. Слишком велик у человека соблазн воспользоваться чужой силой, а это - все равно, что заставить огромное море служить только одному рыбаку. Но того, кто повелевает морями и ветрами, можно ведь и принудить! Для этого существует множество способов, перед которыми порой бледнеет даже волшебство. Это должен знать и волшебник, и если он одинок никогда не должен селиться рядом с человеческим жильем. Только тогда люди будут возводить свои крепости, всяк на свой лад, но доступными им средствами, за которые можно быть спокойными, что они когда-нибудь не взбунтуются и не выйдут из людского подчинения. Оттого волшебники испокон веков строят свои хижины в диких, неприступных горах, а люди возводят свои крепости, замки и дома в уютных долинах. Каждому свое, и тогда ничто не будет пересекаться без доброй на то воли.

Одно ускользнуло от Верховной друидессы: каким же образом Птицелов все-таки сумел спровоцировать сечу на острове Колдун. Ясно лишь, что ему для чего-то нужны были горы трупов, и он их получил; ему нужно было превратить свой остров в кладбище - и он этого добился. Теперь ему нужно было найти путь вниз, чтобы обрести слуг, от которых должен содрогнуться и Север, и Восток. А, может быть, Птицелову просто наскучили люди...

- Твоя прабабка неоднократно твердила эти слова мне после того, как я прошел обряд Посвящения, - улыбнулся Травник. - Это была её любимая фраза. Для того чтобы люди могли спокойно поднимать свои крепости в долинах, волшебник всегда должен строить свою хижину вдали от людских глаз, и самое лучшее для этого место - где-нибудь высоко в горах. Повзрослев, я понял, что слова друидессы Ралины не стоило воспринимать столь буквально - Знающий может воздвигнуть для себя неприступную гору даже в большом, людном городе. Волшебство, магия, ведовство, словом, любые тайные знания непременно должны быть скрыты от глаз и, в особенности - от рук человеческих. Люди все равно рано или поздно попытаются ими овладеть, и для этого им не всегда будет нужно согласие обладающего Силой. Ибо на всякую силу найдется другая сила, и Знающие не должны вводить людей в соблазн. Простой человек должен жить в тихой и уютной долине, возводя крепости мира и спокойствия, пусть даже они и выглядят как ветхие хибары с обмазанными глиной крышами. Никакой замок не защитит волшебника от злого и завистливого глаза, и сейчас наступают времена, когда волшебники должны уходить подальше от людей. Ведь, что ни говори, удел Знающего - это одиночество, и так было всегда.

- Выходит, что и Птицелов следует этому правилу, уходя с глаз людских на затерянный, необитаемый остров? - Март даже присвистнул от осознания старой, но вечной истины: все правила одинаковы для всех, особенно если все им следуют!

- Можно сказать и так, - подтвердил Травник. - Жаль, правда, что здесь нет госпожи Ралины - уж она-то могла бы многое рассказать о Птицелове и зорзах. Ведь именно Верховная друидесса в свое время велела мне тщательно следить за их действиями и передвижениями. И если бы в Круге придавали больше значения этой, на первый взгляд, жалкой кучке людей с кукольной жаждой власти, как скептически сказал мне как-то Смотритель Круга, многое можно было бы изменить ещё раньше.

По лицу Травника пробежала тень. И тут заговорила Эгле:

- Бабушка сказала мне однажды: главное - не остановить их, важнее прежде - понять, чего они хотят. Потому что вполне может быть, что они только посланцы. И если их просто... остановить, придут другие, и так будет продолжаться бесконечно, пока рано или поздно зорзы не добьются своего.

- Никогда бы не подумал, что королевство, населенное людьми, можно захватить с помощью... мертвецов, - поежился Ян.

- Может быть, Птицелов и не будет захватывать страны сам, выводя на поле боя армии мертвых, - задумчиво проговорил Травник. - Вполне вероятно, что ему будет достаточно только одного... наглядного примера. Короли - они ведь тоже люди, и при этом, замечу, весьма впечатлительные особы.

- Получается, Птицелов хочет запугать всех правителей, без разницы, Севера ли, Востока, чтобы потом диктовать свои условия? - недоверчиво протянул Коростель.

- Если честно, я не очень-то верю в армии покойников и скелетов, вышагивающих по дорогам Балтии или Свеи, - пожала плечами Эгле, и Коростель сейчас, пожалуй, готов был с ней согласиться. - Уж больно все это отдает сказкой, пусть и очень страшной.

- А я верю, - неожиданно заявил Март, и Травник внимательно посмотрел на молодого друида. - Я когда-то читал летописи и свитки старых времен, и там сказано, что такие попытки уже были.

- Какие именно, Мартик? - сокрушенно вздохнула девушка.

- Чудинские хроники рассказывают, что несколько веков назад в одном племени младший брат вождя, обделенный властью, продал душу темным духам. А они дали ему за это дружину мертвецов, свирепых, как голодные волки. С их помощью младший брат сумел свергнуть старшего и стать хозяином Большого шатра - так у чудинов в те времена называли их князей.

- Разве у чудинов были собственные письменные хроники? - невинным тоном осведомился Травник. - Насколько мне известно, у них и в нынешние-то времена негусто людей, владеющих даже обычной грамотой.

- Своих хроник у них, конечно, не было, - почему-то покраснел Збышек. - Но в их стане нередки были послы от королей свеев и суоми, и те записывали предания прошлых лет со слов самых старых людей племен.

- Тогда я догадываюсь, где ты мог прочитать эти, как ты говоришь, предания прошлых лет.

Глаза Травника вдруг стали жесткими, даже злыми - Коростель очень редко видел друида таким разозленным.

- Ты пробирался в Смертный скит? Без разрешения Старшины Круга?

Март виновато молчал.

- А знаешь ли ты, что на всякого, входящего в Смертный скит, должно было быть наложено охранительное заклятие? А тот, кто его миновал, подвергался в этом скиту смертельной опасности? Более того - влияние Смертного скита на незащищенного заклятием может сказаться на человеке и через пять, и через десять лет. Ты это понимаешь?!

- Я не был в Смертном скиту. - Март опустил голову. - Свитки мне давал читать один... один друид. Только... я обещал тогда никому не называть его имени, если... если попадусь.

- Надеюсь, это был не Книгочей? - спросил уже более спокойным тоном Травник.

Збышек отрицательно замотал головой.

- В таком случае я знаю, кто это, - заявил Травник. - В Смертном Скиту был только один друид, который ведал древними рукописями и свитками. Это был Ткач, верно?

Март кивнул.

- Ткач?!!

Коростель увидел, что лицо Эгле покрылось смертельной бледностью, даже губы её побелели. От обоих друидов тоже не укрылась перемена в лице девушки. Збышек с тревогой смотрел на Эгле, Травник поднял брови.

- Эй, принцесса, с тобой все в порядке?

Эгле не ответила Марту, но её глаза в одночасье стали какими-то круглыми,

выпуклыми, чуть ли не бессмысленными, и она только медленно переводила взгляд с одного мужчины на другого. Неожиданно девушка крепко схватила Яна за руку, и вся подалась к Травнику.

- Он был старый или молодой, этот друид?

- Какой друид? - не понял Травник, тревожно глядя в её глаза.

- Ткач! - не сказала, а выдохнула Эгле, ещё крепче сжав ладонь Коростеля, который от смущения не знал, что и думать.

- Думаю, лет на десять-двенадцать постарше Збыха. - Травник был само недоумение. - А в чем дело, Эгле?

Эгле выпустила ладонь Яна и резко выпрямилась.

- Я должна побыть одна. Подумать кое о чем. Пожалуй, выйду на воздух, немного пройдусь.

Она оправила сарафан, мягко толкнула дверь, вышла на подворье и медленно зашагала к озеру, плавно, как утица на водной глади. А троим озадаченным мужчинам только и оставалось, что провожать её удивленными взглядами.

ГЛАВА 6

СНЕГИРИНЫЙ БОГ

"Если эта ведьма коснется меня хоть пальцем, я заору", - подумал Снегирь, глядя на седую, как лунь, старуху с крючковатым носом, в черном монашеском одеянии, которая раскладывала свои дьявольские причиндалы на огромной дубовой колоде. Колода служила здесь, по все видимости, и столом, и верстаком для таких ремесел, о которых связанному друиду вовсе не хотелось сейчас думать. Хозяйство старухи было обширным: разнообразные крючки самых вычурных форм, на манер тех, которыми пользуются зубодеры; молотки железные и деревянные; спицы, ножи, маленькая жаровня, кадушка, какие-то порошки, травы и куча других свертков, некоторые из которых, к счастью для Снегиря, укрывались от его взгляда за узкой спиной пыточных дел мастерицы.

Но самым страшным был не жуткий набор изуверских средств и инструментов, и даже не людоедское обличье карги, а то, что ведьма при этом... пела. Голосок её, старчески дребезжащий и чуть надтреснутый, выводил куплет за куплетом о том, как дева с молодцем только ночь всего и любилась - это слово старуха выводила как-то особенно жалостливо. А наутро улетел ясный сокол на бранное дело, оборонять землю родную от ворогов, да там свою буйну голову и сложил. А дева поплакала немного, поубивалась, да и наложила на себя белы руки, утопилась то есть. Так жалобно и тоненько напевала старушенция, а сама все раскладывала на верстаке пыточные инструменты, любовно протирала их мягкой тряпочкой, щелкала пружинами, проверяла, не испортились ли. При этом она изредка оглядывалась на связанного Снегиря и ласково улыбалась ему беззубой улыбкой, как иногда улыбаются глупые и злые дети, прежде чем оторвать любимой игрушке лапу или хвост. Крепкие веревки туго стягивали плотного Снегиря, и он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

Неподвижное тело Книгочея куда-то унесли двое зорзов, Старик и Лекарь. Снегирь был уверен, что зорзы намереваются использовать его для своих дьявольских некромантских ритуалов, но сейчас старался об этом не думать злость ему, по всей видимости, ещё должна была понадобиться.

Нервно следя за старушонкой-людоедкой, Казимир пытался представить себе свою дальнейшую судьбу. Если его не обманула наблюдательность, зорзы были весьма раздосадованы чем-то, связанным с Книгочеем. То, что Патрик даже своей смертью умудрился насолить оборотням, было слабым утешением для Снегиря. Но он поклялся, если только случится чудо, и он как-то сумеет выбраться отсюда, испробовать на зорзах и Птицелове первом все эти дьявольские инструменты, которые старуха уже закончила перебирать и теперь оглядывала, словно бы в сомнении, не зная, с чего начать.

"Ну, ладно, помучат немного, поизмываются, застращают, а дальше-то что?" - отстраненно размышлял Казимир, глядя, как ведьма остановила свой выбор на каком-то маленьком крючке и что-то удовлетворенно бормочет, опустив сухую головенку. О том, что его могут просто убить за ненадобностью, Снегирю и думать не хотелось. С одной стороны, это мог быть самой легкий и простой выход, который, однако, жизнелюбивого Снегиря никак не устраивал; с другой стороны, последние несколько часов Снегирь усиленно предавался единственному занятию, что он мог сейчас делать, связанный по рукам и ногам, - он размышлял. Все его тело чувствовало себя разбитым, и мнительному на этот счет Снегирю стоило немалых трудов отвлечься от мыслей о последствиях ранок, синяков, царапин, которые в сырости этих подвалов непременно должны воспалиться и загноиться. А о дальнейшем впечатлительному, несмотря на всю его внешнюю толстокожесть, друиду и думать не хотелось.

Поэтому он усилием воли отогнал от себя мысли о возможных хворях, которые он обязательно подцепит, что тут поделаешь! - и принялся рассуждать дальше. Спустя некоторое время он пришел к выводу, что вся цепь странных нападений на друидов Птицелова и его людей не случайна и, пожалуй, вполне объяснима. Если бы Казимир знал о том, что случилось с Лисовином и Гвинпином, как зорзы фактически свободно выпустили из своих когтей рыжего бородача, не только не бросившись в погоню, но, фактически, просто перестав охранять друида и куклу, только ещё не развязав его собственноручно, он бы ещё более уверился в правильности своих выводов. И Казимир чутьем понял: вот оно! После этого он стал мысленно собирать воедино разрозненные кусочки картины намерений зорзов и понял, что его ждет. Если только он уже не прошел испытание, пока был без чувств! В любом случае, ничего хорошего для него уже не предвиделось - в войне появились первые убитые, и скоро их должно было стать ещё больше. Так думал Снегирь, сжав зубы и не сводя глаз со старухи, которая стала тихонечко, мелкими шажками, словно пританцовывая, подступать к нему.

"Да она просто безумная!" - запоздало понял Снегирь и... заорал. Заорал что было сил, да так, что даже безумная старуха попятилась, озадаченно глядя на связанного друида и быстро поворачивая голову сбоку набок, как это делают встретившиеся с чем-нибудь необычным маленькие и злобные собачонки.

В стене с тихим скрипом приоткрылась низенькая железная дверь, и через нее, согнувшись, скользнула темная фигура. Тонкая рука, бледность кожи которой не ускользнула от лежащего Снегиря, откинула просторный капюшон, и друид увидел острый, словно вырезанный из камня, профиль Колдуна.

"Час от часу не легче!" - промелькнуло в голове друида, который и сам слегка оглох от собственного крика. "И почему только, как колдун или ещё какая-нибудь мерзость, так обязательно темный плащ и дурацкий капюшон на башке?" - с досадой чертыхнулся друид, словно ему сейчас не о чем другом было думать. Колдун остро глянул глубоко посаженными, словно провалившимися в ямы, глазами, цвет которых в полутьме разобрать было невозможно, протянул руку и взял у старухи облюбованный ею крючок.

- Ты торопишься, Клотильда, - хрипло и чуть картавя, сказал Колдун и кратким жестом остановил протестующее восклицание ведьмы. - Ты всегда немного торопишься. Я же тебе всегда говорил: жилы тянуть - не время валандать, для этого нужно обязательно предварительно немного поработать. Причем - головой. Ты поняла?

Зорз говорил с людоедкой, как с маленьким слабоумным ребенком, медленно, отчетливо проговаривая каждое слово. Старуха усмехнулась ртом, в котором было от силы четыре, но зато огромных зуба, словно старая дряхлая волчица ощерилась, и мелко-мелко закивала седенькой птичьей головкой. Колдун успокаивающе погладил её по сивым волосам, отчего Снегиря даже передернуло - он всегда побаивался старых женщин, и, как сейчас выяснялось, не без причины.

- Сначала нужно пленника порасспросить хорошенько, о житье-бытье, правильно?

Старушка снова послушно кивнула, преданно глядя снизу вверх в глаза Колдуну.

- Ну, вот, а потом уже как ты любишь, как в твоих сказках сказывают: напоить, накормить - и спать положить. Верно?

Старуха всем своим видом выражала полнейшее согласие и готовность услужить патрону во всем, что только в её хилых старческих силах.

Колдун повертел в длинных и тонких пальцах крючок, произвел им в воздухе пару замысловатых движений и с сомнением поглядел на связанного Снегиря, очевидно, принимая какое-то решение.

- Всему свое время, достойная Клотильда. Не забывай - он не должен умереть, - погрозил ведьме пальцем зорз. После чего, видя, что Снегирь смотрит на него, Колдун наклонился над друидом. Снегирь явственно ощутил еле различимый запах пряного мускуса, исходящий от зорза, который с неожиданной ненавистью прошипел ему прямо в лицо.

- Я хотел сказать - не должен умереть раньше времени. Понимаешь меня, друид?

Снегирь пожевал губами, собирая слюну для достойного ответа, но у него во рту и без того давно все пересохло, и он сумел издать губами только до крайности неприличный звук, так что даже старуха возмущенно засопела. Колдун, однако, весело расхохотался.

- Да ты, оказывается, большой затейник, - подмигнул он Снегирю и вдруг быстро нажал друиду куда-то за ухом. У Казимира мгновенно онемела правая часть головы и шеи, а боль была такая сверкающая, что из глаз посыпались настоящие искры. Колдун с удовлетворение отметил впечатление, которое он произвел на связанного Снегиря, - ему показалось, что в глазах друида на мгновение промелькнул страх.

- Мы тут затеи тоже любим, - заметил Колдун и указал за спину, особенно вот Клотильда. Ты даже не представляешь себе, друид, какая она затейница и веселая старушка. А особенно, - зорз хитро прищурился, бабушка Клотильда обожает из людей жилы тянуть. Большая она мастерица, знаешь ли, по этой части. Поэтому у тебя ещё будет возможность хорошо повеселиться, друид! Но сначала послушай, что я тебе скажу.

И Колдун вновь тихо зашипел прямо в лицо Снегирю, так что у Казимира не было никакой возможности отпрянуть от этого свистящего шепота, который, казалось, проникал в самую душу, как проникает в сердце человека шипенье змеи. Оно всегда вселяет в нас страх и смятение, даже если змея всего лишь греется на солнышке в нескольких спасительных шагах от тебя.

- Твой друг ушел от нас, друид. А он нам был нужен, очень нужен, потому что у него был Цвет. Он улизнул, сбежал, потому что решил, что иногда лучше выбрать себе любое убежище, даже если это будет смерть. Но как спрятаться в смерти, друид? Ты просто выходишь из игры, и тебя уже больше никто не ищет, понимаеш-ш-ш-шь?! Ты мертв, и поэтому уже больше никому не нужен. А я был уверен, что из черноволосого айра вышел бы хороший проводник, очень хороший. Но что поделать - он сам выбрал свой исход, и знаешь, друид, я его за это даже уважаю.

Снегирь молча лежал с закрытыми глазами, боясь, что все более распаляющийся зорз сейчас начнет плеваться ему прямо в лицо. Впрочем, он внимательно слушал, потому что сказанное Колдуном подтверждало его собственные выводы: зорзы отбирают их по какому-то признаку, который они именуют Цветом. И теперь они ищут вполне определенный Цвет, который им должен подойти... нет, помочь... нет...

- Но твой многознающий приятель нас обидел, - задумчиво продолжал зорз. - Не так-то легко подобрать нужный Цвет, друид, не так-то легко... Поэтому Проводники - большая редкость. Даже среди необычных людей. А ведь вы, лесники, люди необычные, верно?

- А вы... так просто твари... - прошептал Снегирь, с трудом разлепив сухие губы.

- Заговорил, наконец? - Лицо Колдуна приняло удовлетворенное выражение опытного кузнеца, горн которого уже разогрет. - Значит, скоро и запоешь. Слыхал, какие песни Клотильда выводит? Вот и будете с ней на пару. Так что убивать мы тебя, друид, не будем. Пока.

И Колдун показал Снегирю крючок старухи. Он был тусклый, с двумя остро заточенными лапками, на манер рыболовного, и от этого казался каким-то удивительно мирным, из другой, обыденной жизни с сидением на туманном берегу речки тихою, неяркою зарей. Снегирь попытался заставить себя отвести взгляд от режущих стальных кромок и не смог. Вместо этого в голове появилась дурацкая мысль: как же эта старуха им управляется? Это была ещё одна ипостась страха, которого, в общем-то, бесстрашный Снегирь не испытывал никогда, кроме как по отношению ко всяческим мелким болячкам. Но это за ним водилось с самого далекого детства, и причины этой боязни Казимир уже и не мог упомнить.

- Боишься, друид? - Голос зорза был вкрадчивый, почти доверительный. А вот от страха тебе надо начинать избавляться. Такой большой - и такой робкий, ты что? Ты нам ещё очень и очень нужен. Что? Хочешь что-то сказать?

- Зачем я тебе нужен... стервятник? - проговорил Снегирь, незаметно пробуя напряжением мускулов веревки на животе и ногах.

- Зачем? - усмехнулся Колдун, а ведьма вся так и подалась вперед, чтобы не пропустить ни слова из того, что сейчас будет сказано.

- Затем, что мы пока ещё не определили, есть ли у тебя Цвет, лесной друид. Редкий, вообще-то говоря, случай. Ты не находишь, Клотильда?

Ведьма отрицательно замотала головой. Было странно, что такая ветхая старушенция в монашеском одеянии обнаруживает столь удивительную резвость в движениях - у неё даже глаза блестели, как у молодой.

"Мандрагора" - сообразил Снегирь. - "А о ней ходят россказни, что она вырастает из мужской силы повешенного или задушенного на рассвете. Значит, эта ведьма знает толк в дурманных корнях. Тогда приготовься, что они сначала лишат тебя воли".

- Но мы это обязательно определим.

Колдун покачал головой.

- Даже если для этого придется извлечь наружу всю твою сущность, несчастный лесник, страж деревьев, пастырь лопухов и крапивы, повелитель лебеды. А пока Клотильда немного подготовит тебя к испытанию Цветом. Будь уверен, ты сам захочешь пройти его поскорее. И если тебе повезет, то из тебя может получиться хороший проводник, услужливый и сговорчивый.

- Проводник куда? - еле выговорил Снегирь. Ему вдруг показалось, что каменный мешок, который лишь с большим приближением можно было назвать милым домашним словом "комната" - скорее, это была камера пыток, - стал быстро заполнять белесый дым. Лица Колдуна и старухи изогнулись и медленно поплыли у него перед глазами.

- В смерть, друид, в смерть, - постучал пальцем ему по лбу зорз. Стук его жесткого пальца показался Снегирю грохотом молота по огромному и пустому железному ящику. Так он сейчас себя ощущал. Последним его воспоминанием об этом дне стало тихое пришепетывание старой ведьмы, которая что-то делала с его одеждой. Дальше было неясно: временами пронизывающая все его тело острая, дергающая боль, какие-то огненные вспышки перед глазами и постоянное ощущение того, что его губы беспрестанно двигаются. Видимо, он что-то говорил то ли старухе, то ли самому себе, то ли просто всему остальному миру, который, похоже, уже от него отвернулся.

Сделав несколько глубоких надрезов на спине, ногах и животе Снегиря, Клотильда ввела эликсиры, вонзила свой первый крючок поглубже в одно, особенно понравившееся ей место на теле пленника и уселась рядом терпеливо ждать. Действие снадобий приведет в чувство, а вернее - в бесчувствие, и развяжет язык пленному друиду. Он уже начал потихоньку бредить, но пока ещё бессвязно, перескакивая с одной мысли на другую.

"Вечно они несут какую-то околесицу" - недовольно думала старуха, поглядывая на краснеющие в очаге угли. "Обо всем-то их приходится спрашивать... Ну, ничего. Спрашивать я умею. Пожалуй, как никто другой".

Она захихикала своей шутке, которая показалась ей особенно удачной. Хорошо, что ночь начиналась так складно. Хорошо, что пока все складывается так, как она хочет. И если она сделает свое дело хорошо, у Птицелова, может быть, будет проводник в ту страну, свидание с которой Клотильду в последнее время очень страшило. И тогда молодой Сигурд исполнит свое обещание, которое он когда-то дал старой Клотильде, и она заплатит смерти свое отступное. А скучно ей сегодня не будет. В конце концов, с ней есть её песни, а это уже немало.

Кто не испытывал в жизни мук душевных, тот не знает истинной боли. Кто не страдал от мук телесных, тот не знает боли нестерпимой, превращающей человека в животное. Но если и есть на свете что-то ещё страшнее, то оно должно объединять насилие над душой и надругательство над телом, зрелости над детством, старости - над молодостью. Или наоборот?

Где та черта, за которой человек превращается в животное? Где тот барьер, переступать который нельзя даже в пытках, дабы не вызвать возмущение неба, земли и воды, которые должны, непременно должны бы стереть со своего лица следы неподобающего, не должного быть на свете. Ибо если такое творится под солнцем или при луне, то должно создать другое небо, разжечь на нем иное солнце и повесить совсем другую луну и звезды на небосвод. Ведь иначе небесные гвозди, на которых прежде покоились светила, непременно начнут кровоточить, а когда кровь хлынет с небес, то тогда и настанет обещанный уже невесть в какие времена конец всего сущего. Ибо в крови нельзя жить, в ней можно только стремиться выжить, не ведая, что ты уже перерождаешься...

А где та грань, которая отделяет жертву от мучителя? Та страшная грань, приближение к которой каждый чувствует в своей жизни хоть раз, а иные - часто, а кто-то живет в этом вечно, а кто-то - даже догадывается, где она, эта грань... Когда уже ничего больше не остается, как только отчаянное желание выжить, любой ценой, вымолить у добра, у зла ли ещё несколько минут, часов, дней возможности вдыхать и выдыхать воздух. А в нем порой столько же жизненного смрада уходящих в отчаянии, сколько и чистого дыхания тех, кто ещё не заглянул за окоем жизни и не ужаснулся той пустоте, что неизбежно ждет каждого в конце путей, независимо от того, пролегали ли они по солнечным долинам или по лунным дорожкам.

А раз так, значит, стоит рискнуть и заплатить всем ради малого? Только бы ещё немного, чуть-чуть пройти, проползти, протечь по этой жизни, слаще которой пока ещё ничего не придумано...

Мысли старухи и Снегиря текли как дымные колечки в белесой темноте камеры, пересекались и отталкивались друг от друга. И одна сейчас всецело зависела от другого; ну, может быть, и не этого, а того, кто будет следующий, но до следующей жертвы она уже может не успеть, ведь её душа все слабее держится за тело. И лучше всего сделать это именно сейчас, именно с таким, пока этот здоровяк ещё в путах, пока душа его в оковах тела тоже ещё связана. И можно заставить эту душу служить, приказать ей сделать шаг к той двери, за которой - несколько теплых дней, где качаются ветви давно отцветшей сирени и кричат стрижи в вечернем небе над городской площадью. Это для неё было тем единственно сущим богатством, ради которого Клотильда сейчас готова была превратиться в ещё большее чудовище, чем то, которым она, увы, стала уже давно. Эти несколько теплых дней давали ей шанс, пусть хоть и призрачный, сурово поквитаться с той, которой одной достались власть и богатство. Они давали шанс встретиться с высокой, суровой, бесконечно уверенной в себе седой женщиной, сумевшей обмануть время; женщиной, которая один раз уже избежала её кары, её мести, её руки. С той, которая была для неё единственным родным существом на земле. Ее сестрой.

Снегириный бог смотрел сверху из небесного далека на связанного друида. Лицо бога было в крови, и Казимир тихо и ласково говорил с ним, утешал, что-то обещал, с трудом шевеля разбитыми губами. Снегириный бог внимательно слушал друида, ведь это было единственным, чем он сейчас мог ему помочь.

ГЛАВА 7

ФАЛЬШИВОЕ ЗОЛОТО

- А вот что я тебе скажу, Рябой! Вечно ты во всем ищешь подоплеку, причем норовишь обязательно выбрать худший вариант. Хоть ты и молчишь всю дорогу, я же вижу, что у тебя на лице написано! Натура что ли у тебя такая мрачная, или ты в жизни так уж неудачлив? Не проще ли делать то, что нужно или велено, а потом уже только думать и рассуждать молчком: верно - не верно?

Двое мужчин средних лет, судя по одежде - привычные к кочевой походной жизни, осторожно пробирались между скалами, кое-где поросшими хилыми сосенками и камнеломкой. У каждого за поясом удобно висел меч в ножнах; у того, что был повыше и поразговорчивее, был хитро приторочен в петле подмышкой куртки небольшой боевой топорик, а за плечом висел лук. Второй держал в руке хитроумное устройство: маленький лук на станине, сработанной из легкого дерева, с барабаном и стальной пружиной. Это был свейский боевой арбалет, только необычно маленькой конструкции, уменьшенный до размеров женского локтя. Все оружие путников было устроено так, чтобы не доставлять их обладателям никаких неудобств, и вместе с тем им можно было воспользоваться в мгновение ока.

- Я тебе уже несколько раз говорил, Ткач, что меня зовут Рябинником, а не Рябым или как там тебе ещё хочется, - недовольно отвечал говоруну мрачноватый коренастый крепыш, все лицо которого действительно было усыпано слегка изъевшими его пятнышками наподобие оспинок. От этого их обладатель, по всей видимости, и так тихо и молча страдал. - А если у тебя память коротка, то я могу так двинуть, что вовек забудешь, куда нитка вставляется и зачем иголки на свете нужны.

Ткач даже тихо присвистнул от изумления.

- Ну, надо же! Скала заговорила! Красный снег завтра пойдет, это уж точно.

Рябинник только сплюнул с досадой и не принял руки, которую его приятель протянул ему, помогая выбраться из очередной расщелины между валунами.

- Чем же тебе твое новое имя не нравится, а, Рябой?

Он повторил "рябого" с видимым удовольствием, словно покатал во рту кусочек сахара, и весело расхохотался.

- Возможно, ты и был красавчик писаный, приятель, пока эта старая ведьма Ралина не пыхнула тебе прямо в морду огнем. Ровно дракон пламенем плюнул! Хотя, помню, ты и прежде в Круге особенной смазливостью не отличался

Они наконец-таки выбрались из круговерти валунов и осколков скал на поляну выбегающего к морю, рыжего от старых, высохших сосен леса.

- Говорил я тебе, Ткач, надо было спуститься, посмотреть, убилась ли старуха до смерти... Старухи - они, брат, живучие, не в пример нам, молодым, - пробурчал сквозь зубы Рябинник.

Ткач удивленно и весело воззрился на приятеля.

- А камень ты забыл, что я на ведьму сверху скатил? Уж поверь, такой валун ни одна иллюзия не выдержит. Ты-то глаза прикрыл, непривычный, видать, а я своими глазами видел, как он ей на живот и ноги шмякнулся - аж брызги во все стороны полетели, право слово!

- Да ладно тебе, право слово, меня сейчас вывернет наизнанку от твоих рассказов!

Рябинник замахал на Ткача руками.

- А от колдовских художеств и причуд Птицелова тебя, мил-друг, не выворачивает? - расхохотался Ткач. - Я, брат, в Смертном скиту несколько лет подвизался, так там таких страхов натерпелся! Но все равно к этим зорзам до сих пор привыкнуть не могу. Поверишь ли, как Птицелов на меня своими зенками последний раз зыркнул, что углями раскаленными, как вспомню - так до сих пор оторопь берет.

- Не оторопь тебя берет, приятель, а жадность одолевает, - заметил рябой. - И деньги. Ты за них кому угодно служить будешь, и у Птицелова, и у самой костлявой будешь на посылках бегать.

- А знаешь, друг ты мой ситный, - ответил на миг посерьезневший Ткач, - мы ведь с тобой, похоже, эту службу как раз и служим. Правда, твои мысли для меня всегда потемки, а что до меня, то есть в этой компании, к которой мы идем в гости, один чудак, который мне в свое время одну оч-ч-ень нужную дорожку перешел! И перешел-то так погано, что ни себе, ни людям: и сам ничего не выгадал, и мне все дело загадил. Хотя, как говаривал один мой знакомый свей, да упокоится его грешная душа в воинских полях на том свете, дальше мы ещё будем посмотреть!

- Бабу, что ли, не поделили? - небрежно бросил проницательный Рябинник.

- Можно сказать, и так, - ответил Ткач и мстительно сплюнул. - Но, думаю, наш главный дележ ещё впереди, а у меня, уж поверь, друг ситный, всегда есть, что бросить на свою чашу весов. А теперь хватит болтать без толку и давай-ка решим, когда их будем скрадывать: ночью или по светлому времени?

- Что сказал Птицелов, кого - куда? - осведомился Рябинник, поправляя снасть арбалета.

- Старшего можно убивать сразу - Птицелов неоднократно говорил, что на Мосту Прощаний тот был не меньше, чем дважды, а значит, уже растерял большую часть своей жизненной силы. Его молодого помощника надо бы взять живым - если с ним повозится Колдун со своей милой старушенцией, может быть толк. Да и мне есть, о чем с ним потолковать. А с девчонки ни один волос не должен упасть, имей в виду, Рябой!

И Ткач предупреждающе похлопал по рукоятке топора. Рябинник усмехнулся, но ничего не ответил - у него на этот счет были свои инструкции, о которых Ткач и не подозревал.

- А вот относительно проводника у Птицелова, похоже, крыша поехала, в свою очередь криво улыбнулся Ткач. - Представляешь, что он мне сказал насчет этого Яна?

Рябинник молча смотрел на компаньона.

Ткач хмыкнул, не дождавшись вопроса. Сколько он уже исходил разных дорог с этим рябым, и все равно его равнодушие до сих пор оставалось для друида Ткача загадкой.

- Ты все равно не поверишь, - покровительственно сказал Ткач. Черт-те взбредет в голову этим волшебникам: стоит им что-нибудь туда вбить, и уже никаким молотом обратно не вышибешь. Птицелов велел их проводника оставить в живых, по возможности не калечить, лучше даже не ранить, и самое главное - знаешь что?

Рябинник кивнул головой.

- Он велел нам отпустить его?

- Да! - растерянно улыбнулся Ткач, что водилось за ним крайне редко. Его привлекательное, где-то даже красивое лицо, из тех, что так нравятся женщинам благодаря своей ярко выраженной, может быть, даже чуточку показной мужественности, сразу же приобрело выражение какой-то незащищенности, крайней неуверенности в себе, почти откровенной слабости. И только глаза Ткача оставались холодны и непроницаемы, заставляя думать, что этот человек - талантливый актер, способный лицедей, и любого, поверившего ему, могут в дальнейшем поджидать крайне неприятные открытия.

Любого, но только не Рябинника, знавшего своего напарника не первый год по многим опасным предприятиям. Желтые друиды Ткач и Рябинник, чье служение прошло в скитаниях, неожиданных появлениях и таинственных исчезновениях из Круга, истинная причина которых была не всегда известна даже Властительнице Круга, были мастерами оружия. Но не в изготовлении, а в применении. Таких неприметных, но очень эффективных исполнителей охотно нанимали в любой стране для выполнения особых поручений, иногда требующих лишь одного точного удара ножом, единственной меткой стрелы или тонкой отравленной иглы, незаметно пущенной из миниатюрного свейского арбалета. В Круге об этой стороне жизни двух малоразговорчивых друидов знал лишь один человек, через которого Ткач с Рябинником и получали конфиденциальные предложения. Он же их и прикрывал, будучи их учителем и наставником, в том числе и по части владения различными секретными приемами убийства. В Круге были и свои исполнители политических решений, которые изредка приходилось принимать высшим друидам Балтии и Полянии, однако они были на виду. А о том, что в соседней обители (все семеро Красных друидов, которым было разрешено проливать кровь во имя и по поручению высших интересов Круга, жили в Смертном скиту), за высоким забором и белоствольными березами жили двое их коллег по запретному для друидов ремеслу, Красные, конечно, и не подозревали.

Рябинник и на этот раз промолчал. Правда, теперь уже по другой причине. Перед уходом наемных убийц из подземной островной цитадели зорзов Птицелов вызвал обоих друидов по отдельности и каждому напоследок шепнул кое-что, не предназначавшееся для ушей его напарника. Ткач, по-видимому, не сдержался, решил не утаивать от старого приятеля странности зорза. Может быть, он даже рассчитывал впоследствии посоветоваться с напарником: стоит ли в действительности оставлять живыми нежелательных очевидцев того, что должно было произойти уже через день или два в маленькой избушке Ивара Предателя. О том, что сказал Птицелов Рябиннику, молчаливый друид говорить Ткачу не собирался - пусть в будущем это станет для него сюрпризом.

При этой мысли Рябинник даже усмехнулся, что не ускользнуло от Ткача, решившего, что тот заметил его растерянность. Переубеждать приятеля Ткач не собирался - знал, что это бесполезно, и дальше отправился уже в угрюмом молчании. Рябинник пожал плечами и двинулся за ним след в след - они уже выходили к просеке, от которой было рукой подать до озера. На другом берегу, в избушке, если верить Старику, должны были быть Травник, Март, Эгле и Ян. Ткач и Рябинник уже знали о каждом из них многое. Теперь дело было за малым - выбрать для каждого смерть.

После короткого совещания решено было идти в открытую - Травник и его люди не могли ведать, чем же в действительности занимались желтые друиды Ткач и Рябинник. Поэтому, выйдя к тихому, уютному озеру, Ткач остановился. Рябинник предпочел не показываться на глаза друидам и остался в просеке, спрятавшись за чудом уцелевшим большим деревом. Он тут же принялся разглядывать затянутые тряпицами окна избушки на противоположном, чуть заболоченном берегу. Дом сейчас был пуст, но Ткач на всякий случай трижды прокричал рассерженной сойкой - знак, который издавна был принят у друидов вне Круга, чтобы распознавать своих в исключительных обстоятельствах, когда требуется помощь. Однако ответного крика не последовало, и Ткач, пожав плечами, отправился в обход. Рябинник шел поодаль, держа свой арбалет наизготовку.

Возле избушки тоже никого не было - похоже, друиды отправились на очередные поиски. Ткач и Рябинник знали, что компания Травника может ещё долго тыкаться на острове, как слепые щенята, - подземная цитадель Птицелова строилась на славу, и дверь в камне под силу найти было лишь какому-нибудь кобольду. Скалы, утесы и особенно пещеры - его излюбленное место обитания, и пустоты в камне кобольд чует нутром. Но откуда взяться кобольду здесь, на острове-кладбище? Ткач даже усмехнулся этой невероятной мысли. При всем их сволочном характере и угрюмых привычках, кобольды на дух не переносят запаха падали и мертвечины, они даже с варгами, и теми не уживаются. Хотя варга кобольды не интересуют - уж больно жесткое, говорят, у них мясо, прямо как милый их сердцу камень. Ткач тихо засмеялся при мысли о маленьком народце - живут себе, в ус не дуют и уверены, что случись чего - пересидят в своих зачарованных холмах да пещерах, как и прежде пересиживали. Что ж, время покажет тщетность их надежд...

Несколько бревен лежали у старого колодца, в одном торчал заржавленный топор. Зато на веревке, натянутой между двумя невысокими березками, ветерок полоскал две зеленые куртки, выцветшую рубашку и зеленый же сарафан. Ткач молча указал на ещё непросохшую одежду. Рябинник кивнул в ответ, мол, понимаю, и тут же попятился за угол дома, встал там, тихо взводя барабан механического лука.

- Есть кто дома, хозяева? - нарочитым небрежно-миролюбивым тоном крикнул Ткач. Ответа не последовало, и друид отворил дверь.

Внутри избы было прохладно, но ещё холоднее было лезвие ножа, которое Ткач тут же ощутил на своем горле.

- Будет лучше, если ты не раскроешь рта, пока я тебе этого не скажу, тихо прошептал Травник, слегка крутнув в руке нож, тем самым давая Ткачу почувствовать остроту лезвия.

Ткач судорожно сглотнул и согласно кивнул, показывая пустые ладони.

- Где второй? - спросил Травник, показывая два пальца, но не отнимая ножа. - Говори, но очень тихо.

Ткач предпочел промолчать, указав пальцем на окно, которое выходило на озеро. Он уже немного пришел в себя от неожиданности, но послушно выполнял приказы зеленого друида, тем более, что остальных из его отряда в избушке пока не было.

Рябинник легко справился с подкравшимся из-за спины Яном: резко крутнувшись на каблуках, он ногой отпихнул Коростеля, который намеревался придушить его локтевым захватом. Ян попятился, но удержался на ногах и выхватил нож. Однако тут же увидел нацеленную ему прямо в лоб тонкую стальную стрелку арбалета, и несдобровать бы ему, если бы в стену у самого носа Рябинника не вонзилось гудящее лезвие оленьего ножа Марта. Нож ему когда-то подарил Лисовин. Опытный Рябинник понял предупреждение и опустил арбалет. Збышек тут же вышел из-за ствола огромного дуба, за которым можно было спрятать чуть ли не весь отряд Травника.

- Забери у него эту штуку, Янку, - сказал Збышек со сквозившим в голосе торжеством победившей молодости. - А ты, приятель, - обратился он к Рябиннику, - отдай свой чертов лук, только держи его одной рукой, ладно?

Рябинник, не говоря ни слова, отдал Коростелю арбалет, однако предварительно нажал куда-то, щелкнул барабан, раскрутился, и с ложа упала тонкая стальная игла, как стрелка с узким опереньем. Ян наклонился поднять стрелку, и в это время Март, уловивший короткое движение противника, быстро приставил к груди друида свое излюбленное в скоротечных схватках оружие короткий меч с широким обоюдоострым лезвием.

- Не дергайся, хорошо?

Рябинник застыл, слегка подавшись к стене от острия, которое он почувствовал кожей.

- Вот так, неплохо, - покладисто заметил Збышек. - А теперь пошли в избу, а то что-то ты в гости в двери не ходишь. Хозяев уважать надо.

- Это не твой дом, - бесстрастно проговорил Рябинник.

- А чей же? - удивленно воззрился на него Март. Коростель тем временем пытался приладить на руке кожаные ремни арбалета.

- Это дом рыжего Ивара, друид, - пояснил Рябинник. Взгляд его карих глаз теперь приобрел обманчивое, откровенно скучающее выражение.

Ишь ты, - усмехнулся Март и подмигнул Яну, - начитанный у нас гость. Ну, пошли в избу, многознай, там и поговорим. Сдается мне, твой приятель тебя там уже дожидается.

И вдруг Коростель увидел, что в глазах Збышека мгновенно вспыхнул огонек такой откровенной ненависти, что он сразу понял: Март знает кого-то из этих двоих, и, скорее всего, того, длинного, что сейчас находится в избе с Травником. Причем не просто знает - этот блеск глаз мог означать только откровенную ненависть.

Допрос, устроенный двум пришлецам, дал Травнику и его друзьям изрядную пищу для размышлений. По словам Ткача - Рябинник большей частью отмалчивался - получалось, что Птицеловом всерьез заинтересовался Круг. Долговязый Ткач рассказал, что после ухода отряда Травника в Круг поступили кое-какие любопытные сведения, касающиеся Птицелова и зорзов, которые прежде высших друидов не интересовали. Сведения эти показались настолько важными Старшине Круга, который остался главным после странной гибели Верховной друидессы, упавшей с высокого утеса в реку, что он немедленно связался с дружественными Кругу королем балтов Ольгердом и властителем белых полян Беркутем. Результатом их встречи стала отправка нескольких групп с целью поимки Птицелова. От Круга почему-то (при этих словах Ткач развел руками и с откровенной наглостью усмехнулся) отправили Ткача и Рябинника. О судьбе других лазутчиков они ничего не знают, а сами все это время фактически следовали по маршруту отряда Травника, отставая от них буквально на два-три дня пути.

- Странные времена творятся нынче в Круге, - покачал головой Травник, выслушав вполне убедительный рассказ Ткача. - Уходит из Круга без доброго слова вослед величайший друид, которых только рождала земля, уходит в земли диких племен врачевать людей и скотину, а двуногие скоты спешат объявить его предателем и изменщиком. Его ученик уходит на поиски и выясняет, что учитель убит какими-то исчадиями тьмы, которые спокойно разгуливают по землям литвинов и полян, занимаясь колдовством и некромантией, а попутно смущая и северных, и восточных королей.

Травник пристально глянул Ткачу прямо в глаза, но тот сохранял самое невинное выражение лица, делая вид, что не понял сентенции. Рябинник же устало облокотился на стену, и было похоже, что сейчас ещё минутка - и он сползет с табуретки на пол и уснет мертвым сном.

- Смотрим дальше, - продолжал Травник, делая вид, что не замечает угрюмых глаз Збышека, которыми тот буквально сверлил Ткача.

- Годом раньше в глухой деревушке гибнет Верховная друидесса балтов и полян, высокая госпожа Ралина. Из того, что мне было лично, - Травник нажал на это слово, и Ткач дурашливо поклонился, - известно о друидессе, следует, что она была не очень-то большой любительницей разъезжать по забытым Богом селеньям, да ещё и без охраны. Поэтому вся эта история выглядит очень странно, если не сказать больше. И вот после всего этого Круг неожиданно просыпается, буквально подскакивает во сне! Его тайные эмиссары спешно бегут договариваться, как ты говоришь, с дружественными друидам королями, которые на самом деле уже давно не прочь прибрать к рукам владения Круга, а самих друидов превратить: высших - в придворных магов, пусть и самого низкого ранга, а прочих - в звездочетов, астрологов и садовников. А по моему следу отправляют в запоздалую погоню за Птицеловом убийц, наравне с королевскими шпионами. А где же был Круг прежде? Почему Птицелову так легко простили смерть Камерона? Почему мешали мне, и моим людям пришлось покидать Круг под покровом ночи, едва ли не с боем? Ведь причину гибели Камерона в Круге рано или поздно узнали? А теперь вдруг спохватились? И это только первые из вопросов, которые я хотел бы задать, но не тебе, а достопочтенному Старшине Круга, высокочтимому Смотрителю Круга, Хранителям деревьев, Отправляющим ритуалы и ещё многим высшим друидам, бездеятельность которых слишком смахивает на предательство. Камерона уже предали, интересно, кто следующий...

- Еще предали мою бабушку! - раздался звонкий девичий голос. В двери ворвалась раскрасневшаяся, с запутавшимся в черных волосах зеленым листиком Эгле, которая час назад первая заприметила в чаще на другом берегу озера внезапно вспорхнувших птиц и сообщила об этом мужчинам. Все это время она сидела поодаль в кроне высокого вяза, наблюдая, не появятся ли ещё гости, кроме этих двоих. Ткач и Рябинник прошли всего лишь в нескольких метрах рядом с деревом, где затаилась Эгле, и девушка могла видеть их лица. Узнав в одном из них друида по имени Ткач, Эгле до крови прикусила губу, сдерживая невольное восклицание. Но если ещё год или два назад она с удовольствием окликнула бы этого статного, высокого и красивого друида, то теперь она затаилась в листве, как лесной кот, стараясь не шелохнуться. В ушах у нее, казалось, все ещё звучал чуть надтреснутый, но по-прежнему полный достоинства и скрытой силы, властный голос бабки Ралины: "учти, Эглуте, этот - сущий дьявол!".

- Сударыня! - иронически поджал губы Ткач и сделал вид, что хочет расшаркаться перед ней в церемонном придворном поклоне. - Рад видеть Вас в добром здравии и неизменном цветении вашей неописуемой красоты.

За его спиной Рябинник тихо фыркнул, а Март недобро сжал кулаки.

- А я тебя - не очень, - с негодованием отрезала девушка и бросила быстрый и тревожный взгляд на Марта. Молодой друид поигрывал желваками, попеременно глядя то на высокого друида, то на Эгле.

- В чем дело, Эгле? - спросил Травник, озадаченный столь резким натиском обычно спокойной и уравновешенной девушки.

- В чем дело? - переспросила Эгле, и в голосе её послышалась неприкрытая ярость. - А дело в том, что ты даже не поинтересовался, Симеон, цветом наших гостей. Спроси его, какого цвета удостоен господин Ткач в Круге, и если только он не соврет, он тебе откроет: этот цвет - желтый!

- Одна маленькая неточность, дорогая повелительница ужей и прочих зверушек, - улыбнулся Ткач, ласково глядя на девушку. - Не желтый золотой, моя красавица.

При этих словах Збышек неожиданно вскочил, так что чуть не перевернул стол.

- Желтых друидов было только двое в Круге, когда уезжала госпожа Ралина, и, поскольку она не захотела воспользоваться охраной никого из Красных, в её последней поездке друидессу сопровождали двое Желтых друидов.

- Золотых, мой юный друг, золотых, - вновь поправил Ткач и вздохнул:

- Мы действительно были последними, кто видели высокую госпожу Ралину. Но, к сожалению, уже неживой. Если ты помнишь, Травник, вернувшись в Круг, мы дали все необходимые объяснения назначенным дознавателям, и они удовольствовались нашими ответами. Поэтому подозрения этого юноши, мягко говоря, уже изрядно запоздали.

- Зато оторвать тебе нос никогда не поздно, - запальчиво бросил юноша, но Травник остановил его.

- Ничего не будет хорошего в том, если вы начнете ссориться. Кстати, о причине вашей вражды я догадываюсь.

Травник взглянул на смутившуюся Эгле, и девушка быстро отвернулась.

- Поэтому настоятельно советую и тебе, Збых, и тебе, господин Ткач, попридержать в узде и руки, и сердца. Коли уж вы оказались в одной повозке, придется вам пока смотреть в одну сторону, а при случае, может, и помочь друг другу. Ты свободен, господин Ткач, и ты - к сожалению, пока не знаю твоего имени, сударь.

- С твоего позволения, господин, мое имя - Рябинник, - учтиво наклонил голову тут же проснувшийся рябой друид.

- Тоже Желтый друид? - спросил Травник.

- Да уж не золотой, как некоторые, - усмехнулся Рябинник и покосился на своего напарника. Тот воздел очи к небу.

- А в чем разница? - полюбопытствовал доселе молчавший Ян и тут же поймал на себе быстрый и внимательный взгляд высокого Ткача.

- Желтые друиды выполняют особые поручения, в которых, как правило, заинтересован весь Круг, - охотно пояснил рябой друид. - Его не может отправить по своим надобностям ни Старшина, ни Смотритель, и никто другой. В свое время этот цвет придумал Смотритель. Он сказал, что мы должны уметь быть легкими, как сухой песок, и пластичными, как сырой, никогда не иметь своей формы и уметь просачиваться между пальцев.

- А золотой? - заинтересовался Коростель, и Эгле обернулась, взглянув на Ткача в упор.

- Золото - это высшая проба, - важно сказал Ткач, а Рябинник равнодушно пожал плечами. - Золото тоже может течь, как песок, но с ним не может совладать никто: ни щелок, ни кислота, ни огонь, ни мороз. В старинных книгах писано, что только драконья кровь может растворить золотой слиток, только где теперь те драконы!

Он махнул рукой, однако затем задержал взгляд на собственных пальцах, пошевелил ими в воздухе и усмехнулся.

- Впрочем, иногда золото стремится не растечься между пальцев, как пустой песок, а задержаться на прелестных ручках.

И он кивнул на руку Эгле, безымянный пальчик которой украшало маленькое серебряное колечко.

- Право, так жаль, прелестная сударыня, что подлинным сокровищам мира вы предпочитаете нищенский белый ободок, ценность которому - ломаный грош в базарный день.

- В один прекрасный день этот, как вы выражаетесь, нищенский ободок, может открыть дверцу к подлинным сокровищам мира, - словно её любимый уж, который всегда прятался где-то поблизости от своей хозяйки, язвительно прошипела Эгле. Она была так прелестна сейчас в своей рассерженности, столь привлекательны были её раскрасневшиеся щечки, блестящие глаза, порывисто дышащая грудь, что Ян невольно залюбовался девушкой. Эгле же сделала резкий разворот на каблучках, шагнула к двери, но тут же обернулась и, прищурившись, холодно сказала, обращаясь только к Ткачу.

- А может и указать на одного мерзкого злодея, который живет, будучи уверен, что он - в полной безопасности, ничто ему не грозит, и никто его не признает.

- О чем ты, Эгле? - удивленно воскликнул Збышек.

Травник молчал, по своей излюбленной в таких случаях привычке, как уже заметил Коростель, равнодушно глядя в окно.

- Девушка грезит, - сакраментально констатировал Ткач, и Рябинник понимающе закивал. - Ей везде чудятся враги, и это понятно - мы все скорбим о высокой госпоже Ралине. Только это дело уже быльем поросло, и кому ныне под силу размотать этот узелок?

- А разматывать и не обязательно, - презрительно скривила губы Эгле. Достаточно просто поглядеть.

- Куда-а-а? Куда глядеть, девочка? - Ткач сокрушенно всплеснул руками, обернувшись к напарнику, словно призывая его в свидетели, но рябой друид, похоже, уже снова дремал. - Пойми, мы видели твою прабабушку последними, и тогда она уже была мертва. Кто сейчас сможет разглядеть больше?

- Тот, кто носит обруч, - тихо, но твердо сказала девушка, и Коростелю показалось, что белое колечко на её пальце сверкнуло. Но, оглядевшись после того, как девушка уже вышла из избы, Ян понял, что это померещилось только ему.

ГЛАВА 8

МИР КОСТЕЙ

"В этих землях тени живут сами по себе", - думал Книгочей, стараясь не отставать от Шедува. Восточный человек, или кем он теперь уже стал спустя столько дней после смерти, шагал легко и неслышно, продвигались ли они через песок старых дюн или спрямляли дорогу лесным бором, поросшим кустарниками, которым никогда уже не принести ягод. "Впрочем, откуда здешним деревьям знать о ягодах и плодах?", - мрачно размышлял друид, не особенно задумываясь, откуда вообще тут взялась эта зелень - серая, пыльная и жесткая, словно вырезанная из грязной бумаги. Да и какая это зелень один только пожухлый можжевельник да бесконечные ракиты со светло-серой оборотной стороной листвы, печально склонившиеся по обочинам всех дорог.

Чего-чего, а теней за минувшие несколько дней Книгочей насмотрелся довольно. Ночи здесь тоже были, только тусклые, выцветшие, словно местной природе не хватало сил даже на полноценную тьму. Но и дни, и ночи, и смутные рассветы, и неявные вечера мимо них струился бесконечный поток печальных теней, спешивших к месту своего последнего привала на берегу страшной огненной реки - Реки без Имени.

Больше всего Патрика повергали в смятение животные. Первая, кого он здесь встретил, - молодая косуля, грациозно вышедшая из кустов полакомиться тонкими веточками ивняка - увидела двоих людей, доверчиво подошла к путникам. Но вдруг взглянула пристально в глаза Книгочею - именно Патрику, а не Шедуву! - и от страха даже подскочила на месте. А затем в панике бросилась обратно в лес, далеко выбрасывая в разные стороны, как несмышленый детеныш, тонкие тростины ног с маленькими изящными копытцами. Патрик опешил и только растерянно смотрел вслед испуганному животному, легкий топот которого уже стих в лесу, и вновь воцарилась мертвая тишина. Стоял и смотрел, пока Шедув не положил ему на плечо легкую ладонь.

- Она чует, друид, - тихо сказал отпущенник. - Лесная коза слышит, как в нас борются холод и тепло.

Книгочей молчал. Он не ощущал в себе этой внутренней борьбы жизни и смерти, но ему было страшно оттого, как постепенно мертвели его чувства. Наконец он разлепил сухие, дрожащие губы:

- Это как зимой... Когда озера покрываются снегом, в некоторых остаются полыньи для раненых и больных уток. Пока ещё есть время между водой и льдом...

- У души всегда есть крылья, друид, - помолчав, ответил Шедув. Он взглянул в сереющее небо, словно надеясь что-нибудь увидеть среди острых росчерков летящих теней и быстро ползущих темных облаков. - В конце концов, это просто перелет. С правой на левую сторону бытия.

После этого Книгочей несколько часов молча шагал рядом с отпущенником, ничего не замечая вокруг. Он не заметил, как проходящая мимо древняя старуха в платке, из которого выглядывал лишь тусклый глаз да кончик крючковатого носа, которым природа почему-то всегда наделяет под старость недобрых женщин, замахнулась на него клюкой и с шипением отскочила лишь после того, как отпущенник сделал в её сторону странный жест, и доверительный, и предостерегающий одновременно. Он не видел, как с высокого холма всего лишь в сотне локтей от них спустилась странная процессия людей в спущенных до пояса рубищах, неустанно хлещущих себя плетьми по спинам, и без того уже покрытым кровавыми рубцами и огромными черными язвами. Книгочей не слышал горько рыдающую веснушчатую девчонку лет двенадцати, прижимающую к груди нечто вроде тряпичной куклы из разноцветных лоскутков, которая брела, опустив голову, по дорожной пыли, громко стуча по камням огромными деревянными башмаками, потерявшими и форму, и цвет. Не видел он и высокого прихрамывающего мужчину с исцарапанным лицом и мокрыми черными волосами, с которых постоянно стекала вода; мужчина обнимал за плечи похожего на серого галчонка маленького мальчика в одной домотканой рубашонке, которую буйно облепили старые гниющие водоросли. Водоросли были повсюду и на одежде мужчины, но он не обращал на них внимания, крепко обнимая ребенка и улыбаясь ему с высоты своей силы и уверенности. И так они тихо шли вдвоем, обнявшись, ободряюще улыбаясь друг другу, безмолвные, потрясенные случившимся и вновь обретшие друг друга, шли к берегам другой реки, которая уже никогда не сможет их разлучить.

Все это видел Шедув, но он смотрел на проходящие мимо и остающиеся позади души и тени, как смотрит на людей дерево - видя, но не воспринимая внутренне, будучи заключенным в плен собственной сущности, собственной бренной оболочки, сколь бы истонченной она уже ни казалась. Он больше не разговаривал с друидом, понимая, что тому поначалу предстоит остановить разговор с самим собой. Это вечный диалог, который человек всегда творит внутри себя, зачастую помимо сознания, механически отмечая изменения внешнего мира и упорно лелея целостность своего мира внутреннего - того космоса, что медленно вращается в нас, сияя звездами достоинств и светя планетами слабостей, которые на самом деле горят лишь отраженным светом далеких звезд. Для этого друиду необходимо было впасть в оцепенение, в неподвижность мыслей, опуститься в прозрачное стекло льда безвременья, опочить в бурьяне травы забвения и, наконец, заснуть. Чтобы потом суметь проснуться во сне и сделать первый шаг к Себе, уже не обремененному чувствами, мыслями, плотью, ибо только после этого душа человеческая обретает подлинные чувства, мысли и силу духа, перед которой не устоит ни одна плоть. Такой Книгочей был нужен Шедуву уже очень скоро - берега Реки без Имени неуклонно приближались, и переправа должна была стать последним испытанием для отпущенника, который уже принял свое последнее, как ему думалось, решение. А если не удастся - превратить свое поражение в Мост, по которому пройти к нужному решению ценой всего, что останется у него в этот час.

"Они злобны и хитры", - думал Шедув, размеренно шагая по дорожной пыли мимо косогора, за которым уже садилось бесполезное здесь и какое-то издевательское в своих яркости и блеске солнце. "Я должен убить их главного, их бога и дьявола, стереть его с лица земли, все в нем превратить в ничто. Или, в конце концов, просто остановить его, иначе может так случиться, что его уже не сумеет остановить никто. А ведь он сам стремится в Смерть, ищет лазейки в этот мир, подбирает ключи, громко звенит ими у железной двери, у которой, как я всегда думал, нет обратного хода. Он словно сам идет сейчас ко мне в руки, и мне остается только легонько его подтолкнуть. Он ведь уже смотрит почти моими глазами. И он боится. Служит языческие обряды, разбрасывает трупы цветов в поле, на котором надеется меня поймать. Но я пока всегда ступаю только по белому полю, а он уже одной ногой - на черном. Это простое Правило цветов - один цвет, поглощая другой, меняется, но никогда - на противоположный. Значит, я все рассчитал верно. Если только у него есть хоть какой-нибудь цвет..."

Книгочей молчал, глядя прямо перед собой остановившимся взором, изредка спотыкаясь о придорожные камни и уже - о вылезающие тут и там из земли, как древесные кости, побелевшие корни исполинских деревьев. Они достигли границы Последнего леса, за которым, как говорил отпущенник, должны были начинаться холодные пески побережья Реки без Имени.

Если волею судеб ты однажды попадаешь в исключительную ситуацию, то и вести себя в ней следует исключительно, а именно - исключая все, что мешает воспринимать эту ситуацию как нормальную и обыденную. А исключительными обстоятельствами может быть все, что угодно: от гвоздя в сапоге, смертельно мешающего жить, до самой смерти, в условиях которой жить не то чтобы затруднительно - попросту невозможно. Но уж коли ты попал в самое страшное и тем не менее продолжаешь чувствовать окружающее и ощущать себя хотя бы внутренне, значит, ещё не все потеряно, и тебе есть за что бороться. Ведь больше ничего, в общем-то, тебе и не остается, потому что ты только что утратил Все.

Так или примерно так думал друид Патрик Книгочей, когда они с отпущенником из страны мертвых, человеком с Востока по имени Шедув, Стоящий за спиной, вошли в Последний лес, который поляне и русины в погребальных песнях зовут Поминальными дубравами, айры и скотты - Рощами мертвых, а племена чуди - Миром костей. Чудины, похоже, ближе всех к истине, мрачно размышлял Книгочей, ещё не видевший в жизни мест более мрачных и угрюмых. Ну, так то - в жизни, тут же поправил себя рассудительный друид, а в Посмертии, возможно, ещё столько придется повидать, что и самой жизни не хватит. Внутренне усмехнувшись невольной шутке, Патрик поднял голову от тропинки, которую то и дело пересекали все те же бесконечные корни, что и час назад, и два, и три; но теперь они поразительно напоминали друиду самые настоящие кости древних исполинских существ, высохшие и побелевшие. Теперь эти кости, похоже, норовили во что бы то ни стало выбраться из земли и вот только что на мгновение застыли на поверхности, отдыхая перед последним рывком из могучих и цепких объятий земли. В тот же миг Книгочей едва не налетел на отпущенника. Шедув стоял на тропинке, как-то по-женски сдвинув ноги; носки его странных остроносых туфель слабо шевелились, словно восточный человек сейчас осторожно нащупывал почву под ногами кончиками пальцев.

Впереди, прямо посередь тропинки росла высокая сосна исполинских размеров. Ее крепкий и толстый ствол был непохож на привычные Книгочею корабельные сосны, крона которых всегда начинается только высоко в небе. У этой сосны ветви опускались до земли, образуя своеобразный шатер из порыжевшей хвои. Шедув стоял неподвижно, не отводя глаз от сосны. Его правая рука была чуть отведена в сторону, очевидно, подавая предупредительный знак друиду и преграждая ему путь. Осторожно выглянув из-за плеча своего спутника, Книгочей заметил, что далее, за сосной, их тропинка продолжается и после пары изгибов скрывается в ближайшей рощице. Как выросло посреди крепко утоптанной тропы такое большое и явно немолодое дерево, почему тропа за ним появляется вновь, и самое главное - почему нигде не видно следов вокруг этого дерева - было непонятно.

Неожиданно возле сосны раздался резкий и высокий крик, одновременно и птичий, и звериный, похожий и на возмущенное карканье, и на визгливое тявканье. Книгочей даже вздрогнул - такие звуки не издают даже болота в стране чуди по ночам, а ведь старые торфяники - это неисчерпаемый кладезь всяких таинственных шорохов и странных криков неведомых существ. Шедув же повел себя неожиданно: он закрыл глаза, а руки сложил перед грудью лодочкой, почти касаясь солнечного сплетения прижатыми друг к другу большими пальцами. Затем он медленно развел руки в стороны, устремив их на подножие сосны ладонями вперед. В желтой хвое у самой земли что-то зашуршало, сосна качнулась, и раздался тот же самый странный крик, в котором Книгочею теперь послышались угрожающие нотки. Отпущенник тут же открыл глаза и крестообразно сложил руки на груди.

- Выходи, варг, - негромко проговорил Шедув и обернулся к Книгочею, приложив палец к губам, - молчи, мол.

- А ты повтори ещё раз! - раздался из-за дерева вкрадчиво-ироничный голос, нечто среднее между мужским и женским, если сравнивать его с человеческим. Но, честно говоря, сравнивать было нелегко: тот, кто прятался за деревом, выговаривал слова, непривычно для человеческого уха растягивая гласные буквы, словно позевывая, и тут же коротко взлаивая перед взрывным "эр". Каким образом существо при таком выговоре умудрилось в нескольких словах ещё и добиться разных оттенков интонации, для Книгочея было непостижимо.

- И у меня останется только одна попытка? - по-восточному бесстрастно ответствовал Шедув. - Не надейся, нежить, я знаю твое имя.

- И кто же я, по-твоему? - осведомилось невидимое существо, и Патрик опять к своему удивлению уловил не только вопросительную, но и тревожную нотку в мягких горловых звуках.

- Кицунэ, - коротко бросил Шедув и, чуть не задев Книгочея правой ногой, принял боевую стойку: ладони ребром параллельно одна другой, словно отпущенник собирается стряхнуть с них прилипший песок, голова полуопущена, вес тела переброшен на отставленную назад правую пятку. "Вот тебе раз", досадливо промелькнуло в голове Книгочея. "И после смерти придется драться, да ещё голыми руками?" Привычно пошарив рукой за поясом, Патрик не обнаружил там никакого оружия и, вспомнив, где он находится, и что с ним приключилось, шагнул назад и в сторону, прикрывая отпущеннику правый бок.

Сосна задрожала всем своим огромным стволом, с её верхушки посыпались игольчатые стрелки старой хвои, и из-за дерева на тропинку грациозно, чуть ли не пританцовывая, вышло существо, удивительнее которого Книгочею в своей жизни видеть ещё ни разу не довелось.

Патрика никогда особо не трогали и не пугали сущности явно нечеловеческой наружности. Он считал, что любой монстр, даже обитатель самого страшного сна, все-таки всегда естествен в своей необычности, чуждости человеку, потому что любой человек для любого другого чудовища или даже обычного лесного кролика тоже чаще всего выглядит монстром, да ещё каким! Но чтобы существо настолько совмещало в себе черты человека и животного - такого Книгочей не встречал даже у варгов и прочих оборотней-вервольфов. А их он немало повидал за годы служения, место которого Патрик всегда держал в тайне даже от друзей, кроме, пожалуй, только Симеона.

Перед ними была кицунэ - лисий человек. Черты её лица больше всего напомнили Патрику смазливые физиономии тех порочных личностей, что делили страсти с себе подобными. Однако у лисьего человека жесткие мужские черты настолько плавно переходили в мягкость женского обличья, что приходилось думать о совершенно новом существе, возможно, соединяющем в себе и мужские, и женские свойства. К тому же это двойственное человеческое обличье было настолько органично спроецировано на звериную наружность крупного, матерого лиса, что если долго смотреть на кицунэ, голова могла пойти кругом. На этом, собственно говоря, и была построена магия человека-лисы: удивить, вскружить голову естественностью сказки, чуда, которое только что вышло на лесную тропу перед тобой из старинных легенд и детских страхов, смешанных с острым, сладким ядом запретной тайны.

Человек-лиса некоторое время стояла неподвижно, наблюдая за двумя людьми, пришедшими в Лес костей по её тропинке, и явно наслаждаясь произведенным на друида впечатлением. Отпущенник же вновь сложил руки на груди, и вся его поза теперь выражала расслабленность и покой. Он знал, что если кицунэ не нападает на путника сразу, с ветви дерева или, пользуясь своим оборотничеством, из-за спины, то предстоит долгий разговор, и в конце его обязательно будет торг. Но Шедув сейчас очень спешил, потому что превосходно понимал: Лес Костей уже выслал сторожа, который вполне может оказаться и охотником - лесу всегда нужны новые кости.

- Ты угадал, человек, - хищно улыбнулась кицунэ. - Хотя мне любопытно, откуда ты... был родом, раз знаешь имена таких, как я. Ты же понимаешь, что в этом лесу обо всех говорят "был" а не "есть".

Женщина-лиса хищно осклабилась, и в её причудливом обличье теперь явственно проступили глубоко звериные, лисьи черты.

- Кроме меня, конечно...

Книгочей смотрел на существо во все глаза. Он слышал прежде о подобных сущностях, но всегда считал, что эти оборотни обитают на дальних землях таинственного востока. Впрочем, там, где он был сейчас, вряд ли были такие понятия - восток, запад, север, юг. Скорее, они все присутствовали здесь воедино.

- Ты знаешь, что заступил мою тропу, странный человек, который назвал меня с первого раза?

- Если нужно, я могу сойти с нее, - поклонился Шедув оборотню, но голос его, и без того обычно бесстрастный, теперь был холоднее льда.

- Но ты уже не сойдешь со своего пути, - заметила кицунэ и совсем по-кошачьи зевнула, выгнувшись всем телом и высунув тонкий красный язык. Зубы её были отнюдь не человечьи.

- Я никогда не схожу со своего пути, - ответил отпущенник, и в его раскосых глазах блеснул лед холодных звезд. - Ты хочешь биться, сато?

- Ты знаешь и это? - теперь в голосе кицунэ послышалось откровенное удивление, она даже выговорила последнее слово как человек - без грассирующей издевки.

- Просто я помню сказки, которые в детстве мне рассказывала мать, сказал Шедув.

Несколько мгновений кицунэ размышляла. Затем резко и неожиданно разинула широченную пасть, мгновенно превратив глаза в узенькие щелки, и медленно, нарочито медленно закрыла её, явно демонстрируя двум людям, стоящим на её тропе, свои острые желтые клыки. Через минуту она вновь была подобна человеку, только с очень тонкой талией и непомерно большой головой, поросшей рыжим подшерстком и украшенной остроконечными ушами

- Тогда посмотри вокруг себя, человек встающего солнца, - промяукала человек-лиса, поднимая лапу, вооруженную изогнутыми и весьма острыми когтями. - И ты тоже, Знающий.

Патрик вздрогнул, услышав, как назвала его проницательная кицунэ. И обернулся.

Кругом, куда только ни кинь взгляд, простирались огромные частоколы костей. Недавний лес куда-то пропал, и вместо деревьев из земли торчали белесые трубы позвоночных столбов, изогнутые стволы каких-то гигантских бивней или исполинских зубов, бесчисленные полукружья ребер, мослы берцовых костей и бесчисленные россыпи костей поменьше и пожелтее. И повсюду были разбросаны черепа, в основном, людские, хотя попадались и лошадиные, ослиные, коровьи, которые легко были распознать по пустым рогам, иногда вывернутым под неестественным углом. Сбоку от тропинки на своеобразном пьедестале из костей человеческих рук восседал целый костяк огромного медведя. Из его черепа торчала рукоять тяжелого топора. Эта жутковатая картина производила странное впечатление застывшего эпизода жестокой охоты; казалось, трагедия разыгралась здесь совсем недавно. В том, что это трагедия, усомниться было невозможно: повсюду, в радиусе десяти-пятнадцати локтей вокруг скелета бурого лесного хозяина беспорядочно валялись кости и черепа людей и собак. Медвежий исполин приоткрыл зубастую пасть с огромными желтыми клыками, словно улыбаясь Книгочею жуткой, застывшей навеки ухмылкой смерти.

Наверное, подобных картин вокруг было множество, и бесчисленные кости и скелеты, зачастую растущие прямо из серого жухлого дерна, действительно напоминали страшный, дремучий лес из костей и черепов, над которыми обломала себе зубы даже безносая госпожа. И только раскидистое дерево, которое закрывало собой вход в мир кицунэ, было настоящим: хвоя осыпалась лишь внизу кроны, а верхние ветви упрямо зеленели темным малахитом липких сосновых гроздей.

- Я обожаю загадки, странный человек. Если вы ответите, - вновь то ли зевнула, то ли улыбнулась кицунэ, - то сможете пройти дальше. Если нет даже не знаю, чем я смогу вам помочь.

- На каждый вопрос всегда существует несколько ответов, - невозмутимо заметил Шедув. - Что скажешь, друид?

- Насчет "существует" - не думаю, а то, что найдется не один - в этом я уверен, - подыграл отпущеннику Книгочей, и оборотень снова улыбнулся.

- Тогда поищите, но помните - время ваше истекает.

- Ну, что ж, время повсюду имеет ценность, - подтвердил Шедув. "Даже в твоей вонючей лисьей норе", - подумал Патрик, но, разумеется, вслух ничего не сказал.

- Мой вопрос очень прост, - грассируя, словно ворона, на взрывных "эр", прокаркала женщина-лиса, отчего-то сверкнув треугольными глазами на друида. - Есть ли равновесие без равновесия, и как его уравновесить вне равновесия? И останется ли тогда равновесие равновесием?

- Мудрено, - заметил отпущенник и тут же сделал странный знак кистью: обведя ею окружность, он собрал пальцы в кулак и неожиданно резко выбросил их вперед, словно раскрыл веер или выпустил из руки нечто, устремившееся к оборотню. Кицунэ тут же отпрянула назад и остро ощерилась, а в её треугольных глазах вновь явственно промелькнули искорки угрозы.

- Не по нраву, оборотень?

Шедув усмехнулся и кивнул Книгочею.

- Нелюдь всегда норовит напустить туману, смешать мысли, подчинить себе разум человека. Хочешь сражаться по своим правилам - тогда давай играть по честному.

Кицунэ что-то проворчала, став в эту минуту похожей на самую обыкновенную лису или собаку, недовольную тем, что от неё только что ускользнула мелкая добыча. Но надежда поймать крупную ещё оставалась.

- Так-то, - сказал Шедув и опустил руку. - Знаешь ответ, друид?

Книгочей покачал головой, но тут же поспешно спросил.

- А сколько есть времени думать?

- Сколько? - вопрос Патрика, кажется, озадачил Шедува, но только на миг. Отпущенник указал рукой на застывшую, как каменное изваяние, кицунэ.

- Очевидно, пока ей не надоест.

- И что тогда? - спокойно осведомился друид.

- Наверное, тогда она будет драться, - предположил Шедув. - Эти лисьи оборотни, знаешь ли, обладают очень скверным характером. А к тому же приличными когтями и зубами. Да и силы им не занимать, даром, что она все время нам улыбается. Впрочем, я, пожалуй, попробую разгадать, во всяком случае, хотя бы первую часть её вопроса.

Шедув почесал подбородок, задумчиво глядя в землю. Кицунэ спокойно ждала, скрестив мягкие лапы с крупными подушечками когтей. Книгочею же, как назло, ничего не шло на ум. Тогда он постарался расслабиться и прикрыл глаза, продолжая, однако, зорко следить за хитрой тварью.

Наконец Шедув поднял голову и в упор взглянул на человека-лису.

- Я отвечу так, исчадие тьмы. Мне помогут два цвета - черный и золотой.

- Очень любопытно, - сообщила кицунэ, - что вообще может знать о земном равновесии житель Посмертия. Давай, валяй свои цвета, но предупреждаю: ошибочный ответ может быть только один. Как, впрочем, и правдивый - тоже.

И оборотень засмеялся, быстро облизав красным языком мохнатые щеки.

- Первый цвет - это мед, - сказал Шедув. - Второй - деготь.

- И что же? - подхватила человек-лиса.

- Вся суть ответа - в нынешнем устройстве мира, - продолжил отпущенник. - Известная притча гласит: единственная ложка дегтя всегда портит целую бочку меда. Ты с этим согласен?

Патрик заметил, что Шедув назвал кицунэ существом мужского пола. Сам он считал оборотня причудливым сосудом, вмещающим обе сущности.

Кицунэ кивнула, с интересом следя за руками Шедува - тот продемонстрировал оборотню одну ладонью вперед, другую - тыльной стороной.

- Но ложка меда не делает бочку дегтя слаще, верно?

Оборотень вновь кивнул в знак согласия.

- Но в то же время ведь ты не отрицаешь, что земное устройство покоится на равновесии?

Шедув склонил голову набок и взглянул на кицунэ едва ли не с лукавинкой.

- Пока ещё да, посмертный, - медленно кивнул оборотень. - Впрочем, как на это посмотреть. Это - очень спорный вопрос.

- Как ни смотри, а мир пока ещё не источает мед, но и дегтем не истекает, - заметил отпущенник.

- Слова твои сладки как мед, но смысл их наоборот - отдает дегтем, скривилась кицунэ, и Книгочей едва не расхохотался - такую уморительную гримасу недовольства сейчас состроил оборотень, что можно было позабыть о его желтых клыках и кривых когтях.

- Стало быть, ты согласен, что мир равновесия зиждется на вопиющем неравновесии дегтя и меда?

Оборотень заколебался. С одной стороны, он, как и всякая нелюдь, не мог ответить неправдой на прямо поставленный вопрос, с другой, почувствовал, что стена его лисьей логики понемногу прогибается.

- Согласен или нет? - возвысил голос Шедув.

- А если и согласен, то что? - визгливо выкрикнула кицунэ, и Книгочею показалось, что это не голос, а её острые и кривые когти проскрежетали по ржавому железу.

- Тогда это означает, что на земле как раз и достигнуто равновесие без равновесия, поскольку в основе земного устройства лежит неравенство добра и зла, или, если угодно, меда и дегтя. Два цвета - черный и золотой. Это и есть ответ на первую часть твоего вопроса.

- Допустим, что так, - не удовольствовался первой истиной оборотень. А как же тогда его уравновесить вне равновесия? И останется ли оно тогда равновесным?

- Уравновесить его можно, - вмешался Книгочей, и отпущенник удовлетворенно потупил взор. Кицунэ посмотрела на друида с явным неудовольствием, даже фыркнула и принялась искаться лапой в загривке с самым презрительным видом.

- Просто нужно уравновесить свой мед и свой деготь. Внутри себя.

- На очень далеком востоке это называют "состояние между водой и льдом", - заметил Шедув. - Именно с этого шаткого состояния, с маленького зернышка, с затравки и начинаются подлинные кристаллы.

Оборотень молча смотрел медленно разгорающимися глазами на Книгочея; казалось, кицунэ готова сейчас броситься на друида и растерзать его, если бы... если бы не Шедув. Отпущенник холодно глядел на женщину-лису, а его рука уже лежала на рукояти меча, скрывавшегося в складках одежды.

- Найдя, а вернее, - придя к этому равновесию, можно прийти и к равновесию со всем остальным миром, - заключил Книгочей. - Это ли не означает "уравновесить вне равновесия"?

Шедув улыбнулся Книгочею, а тот подмигнул ему в ответ.

- Ну, что, нелюдь, мы ответили на твою загадку?

- Почти, - облизнула губы кицунэ. - Почти, посмертный, и ты, слишком много Знающий.

- Чего же тебе ещё не хватает? - усмехнулся отпущенник. От внимания Книгочея не ускользнуло, что Шедув сделал короткое вращательное движение рукой, словно пробуя меч в невидимых ножнах.

- Последней части ответа, - прошипел оборотень. - Когда равновесие перестает быть равновесием.

В ту же секунду раздался жуткий треск и скрежет, как будто накренились и стали валиться вниз десятки высоченных сосен - кажется, звук исходил из самого поднебесья. Задрожала земля, и из неё неожиданно полезли наружу зазубренные обломки огромных костей, все перепачканные красно-коричневой глиной. Они исторгали из глубины целые потоки серого грязного песка, который тек подобно воде, струился и обволакивал костяные стволы леса, а в том лесу не было ни единого зеленого листика, ни единой свежей травинки, а только все сухое, выгнутое, закругленное, белесое, выгоревшее, неживое. Мертвое, но все же бывшее когда-то живым. И когда потоки песка залили подножие страшной медвежьей статуи, у её подножия вскипели буруны, забурлили фонтанчики, и из-под земли снова полезли черепа - человечьи, звериные и ещё Бог знает чьи. Медвежья фигура медленно зашаталась, накренилась и стала стремительно падать. Кицунэ что-то пронзительно выкрикнула по-восточному, как показалось Книгочею, прежде чем у него заложило уши от невыразимого визга. Это завизжал медведь, который, разрушив пьедестал из костей человеческих рук, вдруг шагнул вперед огромной ножищей. Патрик был абсолютно уверен, что сейчас гигантский костяк непременно рассыплется, и могучие мослы с грохотом покатятся, дробя и ломая под собой всякую мелкую ость. Удивительно, но массивный топор все ещё торчал из костяной башки исполинского медведя, который отчаянно мотал ею из стороны в сторону. Пасть зверя при этом хлопала, как старая форточка под ветром в забытой Богом хибаре, желтые клыки клацали один о другой, и мрачная ухмылка смерти становилась все зловещее. Против ожиданий Патрика, костяк, однако, не развалился, а довольно резво двинулся прямо на Шедува и Книгочея. Кицунэ же продолжала пронзительно визжать, так что с сосны дождем сыпались иголки старой хвои.

Медвежий скелет выпростал из ползущего песка две свои опоры громадные берцовые кости, на которых монстр покачивался, как на массивных кривых ходулях, и ступил на тропинку, где стояли люди. Но в тот миг, когда белесые кости медвежьей плюсны коснулись земли, Шедув одним молниеносным движением выхватил свой длинный меч, на гарде которого висел витой шнур, скрученный из разноцветных нитей, и ударил им чудище вдоль грудной клетки. Лезвие провизжало по ребрам, оставив на них глубокую борозду, но удар был скользящим, и зверь отклонился назад. При этом его носовые отверстия издали странный свистящий звук. Отпущенник тут же сделал шаг в сторону, повернувшись к врагу спиной, - прием, который замерший рядом Книгочей счел безрассудным. Шедув под странным, казалось бы, невероятным углом ударил над своим правым плечом сверху вниз, протолкнув лезвие вперед, едва только раздался скрежет и последовавший за ним сухой треск ломающейся грудной клетки. Следующее движение отпущенника вновь изумило Книгочея, впервые наблюдавшего такую странную технику боя и обращения с мечом. Ухватив рукоять меча двумя руками, Шедув резко провел ею дугу над головой, одновременно чуть пригнувшись, и в тот миг, когда лезвие пробило в костяных доспехах чудовища широкую брешь, он уже развернулся, и теперь стоял к зверю лицом. Патрик быстро поднял с песка выпавший из медвежьего черепа топор и с коротким хаканьем врубился им в оживший скелет, сокрушая и выворачивая ребра. Кицунэ завизжала так, словно это её рубанули в живот, и, согнувшись и выставив когтистые лапы, ринулась на незащищенную спину друида.

Но её встретил Шедув и, не глядя, ударил прыгнувшую кицунэ высоко поднятой ногой в грудь. "Опять спиной!" - восхитился изумленный Книгочей. Оборотень жутко закашлялся, зашелся лающим перханием и остановился, плюясь и задыхаясь.

- Держи бэра подальше от себя, не давай ему приблизиться, - громко крикнул отпущенник, кивнув на медведя и поворачиваясь к лисьей женщине лицом. Меч уже вращался в его руках, угрожая, держа на почтительном расстоянии. Оборотень тем временем уже пришел в себя и теперь примеривался прыгнуть вновь. Все это Книгочей видел лишь краем глаза, отчаянно отмахиваясь ржавым топором от медведя. Тот, впрочем, двигался уже вяло и словно вслепую, нанося беспорядочные удары передними лапами, загребая воздух длинными кривыми когтями, каждый длиной с ладонь друида. Пару раз Книгочей задел зверя тяжелым обухом и теперь намеревался рубануть его в ногу, прямо в сочленение здоровенных мослов. После нескольких попыток, во время одной из которых Патрик только чудом увернулся от удара широкой коленной чашки, тупое, но массивное лезвие топора с жутким хрустом врубилось в толстый желтый хрящ. Издав страшный рев, чудище зашаталось и стало медленно оседать на подрубленную ногу. Огромная берцовая кость затрещала и сложилась с мощной голенью. Медведь отчаянно зарычал и рухнул на бок, взметнув тучу пыли и песка.

Кицунэ оскалилась и медленно попятилась к своей норе под сосной. Шедув, однако, не преследовал её. Он просто стоял и ждал, что нового предпримет враг. В оборотне, без сомнения, сейчас боролись два противоположных чувства. Кицунэ медленно повернула голову, оценивая расстояние до убежища, затем быстро взглянула на соперника, который явно оказался ей не по зубам, и решилась - вытянув вперед лапы, вновь медленно пошла на Шедува. Восточный человек переложил меч в левую руку и неуловимым движением скользнул правой за пазуху. Оборотень рванулся, справедливо считая левую руку врага не такой ловкой, ударил когтями, но наткнулся на умело подставленное лезвие меча, да так, что посыпались искры. Кицунэ взвыла и быстро замахнулась на противника другой лапой. В этот миг отпущенник выхватил что-то из-за пазухи и резко швырнул оборотню прямо в морду. Раздалось удивительное позвякивание, словно в воздухе закружился целый сонм мельчайших металлических капелек. Удивленный Книгочей обернулся. Блестящий серебристый рой засыпал оборотню всю морду, шею и часть груди. Кицунэ глубоко всхрапнула, отфыркиваясь, и вдруг отчаянно завопила металлические блестки раскалились докрасна и в мгновение ока вспыхнули. Кицунэ, объятая белым магическим пламенем, заревела так, будто сущностью её были не лиса, а тигр или лев. Она мгновенно отпрянула к своей сосне, ожесточенно растирая морду, силясь сбить пламя, но удалось это ей не сразу. Морда её стала черной, с кроваво-красными разводами, и Патрик явственно увидел, как из обугленной щеки просвечивают мощные зубы оборотня.

Кицунэ замотала головой, как слепая, и сделала несколько нетвердых шагов назад, к своему убежищу. Шедув по-прежнему не преследовал её, хотя Книгочей, убедившийся, что поверженное медвежье чудище затихло, подавал недвусмысленные знаки. Он считал, что уже настал удобный момент добить коварную лисью морду. Отпущенник покачал головой и сохранял неподвижность все время, пока скулящая кицунэ нащупывала никому не видимое отверстие у корней, пока она медленно опускалась в дыру, пока где-то в глубине не стих последний возмущенный вопль, словно рассерженная лиса только что скрылась в норе от своры зловредных собак. Наконец отпущенник повернулся, в несколько шагов миновал расстояние до поверженного медвежьего костяка и, наклонившись, резко дернул топор, застрявший в сочленении костей колена. Колун подался, и Шедув вернулся к сосне. Он медленно глянул наверх, в пожелтевшую крону, затем примерился и ударил под корень. Туча хвои и сора посыпалась сверху. Шедув ударил ещё раз. После третьего замаха где-то в глубине земли раздался вой. Тогда отпущенник стал рубить наискось, как это обычно делают лесорубы. С каждым его ударом подземные вопли становились все глуше, пока не затихли. Наконец сосна заскрежетала, накренилась и рухнула наземь. Между её корней зияла большая дыра, и оттуда вился удушливый дымок.

- И осиновый кол не понадобился, - пробормотал Книгочей, брезгливо морща нос от сладковатого запаха паленой шкуры.

- Это все сказки неразумных селян, - покачал головой отпущенник. Огонь - самое лучшее средство очистить нечистое. Он просто уничтожает его. Хотя...

Он с сомнением посмотрел на ствол огромной сосны, валяющийся поперек тропинки. - Хотя и против кола ни имею ничего. Только никогда нельзя промахиваться.

Впереди быстро светлело. Мир костей остался позади, и перед ними лежали холодные пески дюн - последнее препятствие перед Рекой без Имени; последней рекой, которая ожидает рано или поздно всякого спустя пять недель и пять дней после того, как его душа расстанется с телом.

ГЛАВА 9

СПРАВА И СЛЕВА

Ночь в избушке Ян Коростель по прозвищу Дудка вспомнил потом не раз, как, впрочем, и все последовавшие за ней события. Эгле наотрез отказалась спать одна в маленькой кухоньке и заявила, что будет ночевать рядом с мужчинами, а "пришлецы" пусть храпят себе вдвоем в кухне. Травник не возражал, Ткач с Рябинником тоже, и девушка, минуя мгновенно покрасневшего как рак Марта, устроила свою постель у стенки, немного потеснив Яна. Коростель был немало смущен этим предпочтением, и поэтому он твердо решил заснуть пораньше, ещё не дожидаясь, когда придет спать Эгле. Что, в сущности, у него и преотменно получилось: набродившись по острову, он еле приволок ноги в избу и заснул, еле добравшись до своей лежанки. Столь же быстро заснул и Збышек, и только Травник не смыкал глаз, пока с озера не пришла накупавшаяся перед сном девушка. Вихрем проскочив через кухню, где тихо переговаривались пришлые друиды, причем говорил главным образом длинный Ткач, Эгле что-то тихо шепнула Травнику, тот так же тихо и коротко ей ответил, и она стала устраиваться под одеялом. Травник быстро встал (в лесу чаще всего он спал под своим походным одеялом одетый, чего Коростель и Збышек никак не могли понять) и прошел в кухню.

Через несколько минут они вышли на двор с Рябинником, которому в эту ночь предстояло дежурить первым. Самым подробным образом проинструктировав гостя, Травник вернулся в дом. Все его товарищи, включая и правнучку друидессы, уже спали. За окнами, которые хозяйственная Эгле затянула найденными в подполе тонкими тряпицами, густо гудели ночные осы; изредка налетал охотящийся на них большой гундосый шершень, а в комнате серебристо и нудно позванивали залетевшие вездесущие комары. Изредка кто-нибудь из друидов спросонок размахивал ладонью над головой и вновь погружался в сладостную негу ночного небытия.

Коростель проснулся под утро. Эгле, спавшая рядом, разметалась во сне, и прядь её темных, блестящих волос случайно легла Яну на щеку. Он почувствовал сквозь дрему, как что-то щекочет ему нос, и собрался было уже чихнуть, как вдруг ощутил сладковатый аромат девичьих волос. От неожиданности Ян замер, боясь даже пошевелиться, но девушка лежала неподвижно, сладко сопя во сне. Он затаил дыхание и попытался немножко отодвинуться, больше всего опасаясь, что эту сцену может случайно увидеть кто-то другой, и в особенности - Март. Темные волосы легко соскользнули с его щеки, но Эгле что-то тихо и несвязно пробормотала сквозь сон и, придвинувшись, уткнулась носом прямо ему в щеку. Коростеля тут же бросило в жар, и одновременно сердце его похолодело.

В военную годину ему приходилось иметь дело с девушками, хотя и не часто. Может быть, из-за врожденной скромности или опасения привязаться к кому-то всерьез, что для солдата, которого судьба мотает по дорогам и весям, было невозможно. Кроме того, Ян знал, что он легко привыкает к людям, и в каждой девушке с самых юных лет стремился видеть свою потенциальную спутницу жизни. Солдатская же судьбина подсовывала Коростелю девиц по большей части легкомысленных, падких до дешевых приключений, и Ян старался по возможности уклоняться от веселых хмельных пирушек, столь любимых пьяной солдатней. Этим он неизменно вызывал шуточки и смех товарищей по палатке, но ничего с собой поделать не мог. Даже те редкие случаи, когда мужская природа брала свое, он старался не вспоминать из-за неизменно возникающего при этом неприятного чувства ненужности и незначимости для него этих случайных связей. Хотя иногда и ему хотелось просто забыть о дымящейся крови на шлемах, разинутых в беззвучном крике ртах, продавленных доспехах, из которых их обладателя зачастую приходилось выковыривать по частям, страшным своим видом и цветом. А, может быть, в памяти его всегда подсознательно жило воспоминание о босоногой сероглазой девчонке, зачарованно глядящей вслед улетающему желтому махаону, плавно проплывающему над полем, большому, как птица, и яркому, как медовый цветок?

Коростель осторожно обернулся, подложив под голову Эгле ладонь. Марта, к счастью, в комнате уже не было - ему досталась предутренняя стража. Травник крепко спал, редко и глубоко дыша. Ян успокоенно повернул голову, но руку не убрал, побоявшись, что разбудит девушку. Невольно он залюбовался Эгле.

Длинные ресницы, мягкий овал лица, круглый подбородок и пухлые щеки, словно подернутые дымкой самого крепкого на свете рассветного сна, - все это делало и без того привлекательную девушку удивительно красивой во сне. Она была тонкая в талии, и вместе с тем от неё исходило такое домашнее тепло и сила молодой, крепкой и здоровой девушки, что Яну стало не по себе. Он тут же вспомнил, как вечером Эгле предпочла выбрать себе место для отдыха рядом с ним, и задумался.

Коростель и раньше замечал быстрые взгляды, которые изредка бросала на него принцесса лесных ужей, как в шутку, смеясь, иногда называла себя Эгле. Ее ужа по имени Клевер со времени их первой встречи на лесной поляне Коростель видел всего раза два. Для него всегда оставалось тайной, куда эта змея периодически исчезала: Ян мог поклясться, что в лодке, которая привезла их на Остров Колдун, никакого ужа не было - ему просто некуда было бы спрятаться, если только не в маленькой корзинке, с которой правнучка Верховной друидессы никогда не расставалась. То ли змей был какой-то заколдованный и появлялся лишь тогда, когда этого желала его хозяйка, то ли он обладал способностью просачиваться в самые мельчайшие щелочки жизни и затаиваться там, пока не услышит зов своей юной повелительницы...

Коростель был уверен, что мимолетные, но красноречивые признаки внимания, которые оказывала ему Эгле, имели своей целью позлить бедного Марта, дружески изводить которого, похоже, доставляло девушке немалое удовольствие. Он считал, что она излишне жестока по отношению к молодому друиду. Тот явно был влюблен, пусть и несчастливо. В таких случаях Коростель всегда говорил себе: это не мое дело, не вмешивайся и, упаси тебя Боже, давать советы. И старался вспоминать Руту. Поэтому не сразу, чтобы ненароком не разбудить девушку, Коростель потихонечку убрал ладонь, отодвинулся и успокоенно закрыл глаза. Впрочем, до утра уснуть Ян больше так и не смог.

Март, неся охрану, несколько раз проходил мимо избушки, заглядывая в окна. Что он видел и чего нет - так и осталось тайной, во всяком случае, наутро Март помалкивал. Он по-прежнему продолжал сверлить сумрачным взглядом Ткача и Рябинника.

Пополнившийся отряд друидов Травник решительно разделил по своему усмотрению, и трудно было не согласиться с его выбором. Первую пару составили Март и Эгле, вторую - Ткач и Рябинник. Травник и Ян выступили вслед за ними. Поиски Книгочея и Снегиря продолжались.

Когда неравнодушные друг к другу девушка и парень вместе путешествуют по лесу, они обязательно либо подружатся ещё больше, либо в скором времени рассорятся в пух и прах. Слово пошло за слово, неосторожное предположение натолкнулось на возмущенный отпор, ирония, обида, язвительное замечание, и, наконец, насмешка - все это обычные слагаемые обычной ссоры, время которой - от минуты и до целой жизни, что, правда, бывает реже. Так или иначе, но спустя каких-нибудь пару часов Збышек и Эгле стали все больше расходиться по лесу, делая все большие паузы перед тем, как бросить друг на друга очередной косой взгляд. Кусты и заросли вовремя подвернувшихся орешника и сирени способствовали тому, что скоро оба потеряли друг друга из виду. Самому же окликнуть того, кто так к тебе несправедлив, уже мешал тот упрямый барьер, который так часто лежит у нас между умом и сердцем.

Травник и Ян разошлись позже, предварительно договорившись о месте, куда они должны были выйти после тщательных поисков. В свое время Травник, Март, Коростель и Эгле внимательно рассмотрели и изучили ближайшие окрестности южной части острова с одного из высоких холмов, показавшихся им удобной точкой для наблюдения. К слову сказать, левее их по уговору должны были выходить Март с Эгле, а справа, ближе к берегу моря, было место ожидаемого появления Ткача и Рябинника. Напоследок Травник посоветовал Коростелю держаться левее и выходить к морю лишь в том случае, если он явно начнет плутать.

Желтые друиды сразу опередили всех, и скоро Ткач с Рябинником вышли далеко вперед и стали обходить по дуге Яна и Травника. Расчет их был верен - они действовали, как и договорились с самого начала. Одно было неясно Рябиннику: зачем стоило идти в дом открыто, втираться в шаткое доверие, ночевать вместе со своими будущими жертвами и теперь тратить время, шатаясь по лесам, подкарауливая каждого по одному. Однако на законный интерес и неудовольствие Рябинника, которые тот высказал напарнику, Ткач самодовольно похлопал приятеля по плечу и заметил:

- Вот именно поэтому я тут и старший. Надо всегда уметь видеть на несколько шагов вперед, приятель! Просто убить эту рвань можно, но это мало что нам даст. В игре соперник порой раскрывает такие козыри, которые неплохо иметь в будущей схватке с гораздо более сильным и опасным соперником. За этот вечер я кое-что сумел разнюхать, и, черт возьми, игра начинает казаться мне вполне интересной. Во всяком случае, уж поверь моему опыту, она того стоит!

Что это был за будущий соперник для Ткача, Рябинник догадывался. Сейчас ему оставалось только решить: на чью сторону встать в последующем и по-настоящему последнем противостоянии. А в том, что Птицелов не оставит их в покое даже после того, как его задание будет выполнено, рябой друид не сомневался. Проклятый колдун слишком любил игры, цель которых не ограничивалась единственным, пусть даже и смертельным ударом. Правда, у Рябинника был и козырь для собственной игры - его разговор с Птицеловом перед их уходом с Ткачом на остров. Но со своим выбором молчаливый друид решил пока не спешить - предстоящие события неизбежно все поставят на свои места, а кое-что - прояснят для него самого.

"Все-таки я, похоже, заблудился" - с досадой, которая бывает лишь первым маленьким шажком к отчаянию, подумал Ян. Сейчас он мучительно решал: обойти ли правее и взять в сторону моря, от чего его настойчиво предостерегал Симеон, либо дальше продираться сквозь колючие заросли малины. Здесь, к счастью, не было риска встретиться с их самым опасным бурым завсегдатаем. "На островах медведи не живут" - успокоил сам себя Коростель, но суть его рассуждений неизбежно сводилась, увы, к одному: блуждай, не блуждай, а все равно надо выбираться к берегу - там со скал можно и оглядеться.

Однако малоприятная перспектива снова лезть в колючки его вовсе не устраивала, и Коростель отправился в обход. На его пути был раскидистый дуб, и, огибая дерево, Ян некстати запнулся о выступающий из земли могучий корень. Он с трудом удержался на ногах и в ту же секунду почувствовал, как в спину ему уткнулось острое лезвие ножа.

- Стой и не шевелись, - услышал он шепот. Голос показался Коростелю знакомым - опять эта постоянно сдерживаемая интонация... Интонация бахвальства!

Больше он понять ничего не успел, потому что его сзади ударили ребром ладони по шее, и Ян как подкошенный рухнул под дерево в высокую траву.

В себя он пришел довольно быстро - тело должно было дышать, легкие требовали воздуха, а горло словно сжимали давящие тиски. Руки Коростеля были крепко связаны за спиной так, что локти поднялись выше лопаток, чуть ли не до плеч, и от этого горло болело ещё сильнее. Рот был забит чьим-то грязным платком, и Ян отчетливо чувствовал горько-сладковатый запах то ли табака, то ли какого-то другого нюхательного зелья. Даже кашлять было трудно, хотя Ян и попробовал.

- Ну, вот, - склонился над ним Ткач. В его глазах были искорки каких-то сумасшедших смешинок. - Что же теперь с тобой делать, дружище?

В голосе долговязого друида Яну послышались нотки даже некоего сочувствия, но глаза Ткача обмануть не могли. Коростель отчетливо понимал: он собирается меня убить! Видимо, непроизвольно Ян сделал какое-то движение связанными руками, потому что Ткач тут же схватил его за подбородок и потянул вверх.

- Советую тебе не дергаться, щенок, - прошипел он, почему-то продолжая улыбаться Яну. - Иначе ты омрачишь свои последние минуты жизни вовсе не нужными тебе страданиями.

- Проводника не велено трогать, - холодно напомнил вышедший из зарослей малины невысокий и коренастый Рябинник. - Ты же знаешь - ему не понравится, когда нарушают его волю.

- Плевать я хотел на его волю, - спокойно ответил долговязый убийца.

- А на свою жизнь? - язвительно поинтересовался Рябинник.

- Моя жизнь в моих руках, - холодно ответил Ткач и кивнул на Коростеля. - Так же, как и его.

Рябой пожал плечами, а Ян попытался ударить своего врага ногой, однако тут же получил жесткий тычок в грудь.

- Я же сказал тебе - не трепыхайся, - назидательно погрозил ему пальцем Ткач. - Ты же не хочешь, надеюсь, чтобы быстрое и безболезненное превратилось в долгое и мучительное?

Коростель в ответ что есть силы отрицательно замотал всем телом, чем вызвал ещё одну кривую ухмылку долговязого.

- А ты, рябой, - Ткач повернулся к напарнику, - я смотрю, что-то уж больно печешься об этом хлипаке! Понравился он тебе, что ли?! То-то, я гляжу, кое-какие твои повадки отдают странным!

И Ткач глумливо захохотал, а Рябинник плюнул в сердцах и отправился обратно в кусты дикой малины.

Это показалось Яну плохим предзнаменованием, и он принялся отчаянно извиваться, безуспешно силясь разорвать крепкие путы. Ткач некоторое время с усмешкой наблюдал за ним, как кошка за мышкой, после чего ухватил одной рукой за пояс и рывком поставил на ноги. Затем сильно толкнул Коростеля вперед.

- Давай, шагай-знай, потолкуем с тобой по душам с глазу на глаз.

В эту минуту Рябинник взял Ткача на прицел арбалета. Тонкая стальная стрелка-игла смотрела долговязому друиду прямо в висок. В то же время он размышлял, что может принести ему, Рябиннику, смерть того или другого. Или обоих вместе - Коростель при любом исходе оставался связанным в его власти. После некоторого колебания, рябой друид опустил ложе арбалета. Решение было принято, и пока оно расходилось с тем, что ему велел Птицелов с глазу на глаз. Рябинник решил подождать.

Ткачу тоже совсем не был нужен раздор с напарником по поводу того, что делать с проводником Зеленых друидов. "Я настаиваю на убийстве свидетеля очень и очень редко, и Рябинник об этом знает, поэтому сейчас особо и не протестует" - размышлял Ткач, уводя связанного Яна с опушки к высокому обрыву. Отсюда удобно будет сбросить убитого, чтобы замести следы хотя бы на время. Высокие обрывы и глубокие пропасти вообще были излюбленным местом работы Ткача, и его даже не останавливало то, что когда-нибудь можно будет определить убийцу по почерку. Сбрасывая очередную жертву, прежний забитый мальчишка, сбежавший когда-то от жестокого лупцевания отца - вечно пьяного деревенского бондаря и от насмешек жестоких сердцем соседских мальчишек, дразнивших его "мослатым пигалицем" и "голоногим аистом", Ткач как будто вновь возвращался в свой самый последний вечер в постылом родительском доме.

Тогда его подобрал бродячий монах на размытой нескончаемым осенним дождем проселочной дороге, вечный пилигрим, мало чем отличающийся от обычных разбойников с большой дороги. Он решил взять мальчишку с собой, надеясь сделать его инструментом для удовлетворения свой противоестественной похоти - обычное дело для некогда усердно смирявших плоть и вдруг обнаруживших, что вместо этого переродился дух. На счастье, в первой же корчме мальчишку вытащил из лап развратника случайно оказавшийся в зале Красный друид, спешивший по мазурским землям по каким-то своим надобностям. Красный передал мальчика на воспитание в Круг, в скит подмастерьев. Но юный Ткач запомнил, что друиды, которых в его деревне иначе как полоумными жрецами дубов и омелы и не называли, оказывается, могут остановить в дорожной корчме целую толпу пьяной голытьбы и злобных нищих, которых разозлившийся монах попытался в тот вечер натравить на друида. Друид был глазастый и с отменным слухом - подметил, как у монаха масляно разгорались свинячьи глазки, когда он глядел на испуганного парнишку. Увидел он и то, как монах поспешно и тихо заказал у плутовского вида хозяина, который держал и постоялый двор, комнату наверху, "и чтобы непременно с одной кроватью", сыпанув ему в жадную ладонь для убедительности пару-тройку звонких монет. Незнакомец подсел к монаху, шепнул ему пару слов, и пилигрим сразу съежился, отодвинулся от друида, часто-часто закивал головой, соглашаясь и заискивающе лебезя. Тогда друид взял мальчишку за руку, отвел и усадил за свой стол. Там он досыта накормил мальчишку уже порядком остывшей кашей и хлебом с молоком. Монах же незаметно выскользнул на подворье, и через несколько минут оттуда ввалилась в корчму компания подвыпившей голытьбы.

Друид не стал особо разговаривать - он просто запихнул мальчишку под стол, и дальше корчма уже пошла ходуном. Ткач видел только, как на пол сыпались глиняные черепки от разбитых горшков, слышал крики и проклятия раненых, после чего вдруг наступила тишина. Затем над головой пацаненка появилась рука, нащупала его плечо и осторожно извлекла из-под стола. В корчме царил страшный раздрай, повсюду валялись стонущие и охающие люди, а хозяин забился в угол между столом и буфетом и поминутно икал от страха. Друид бросил на стол большую серебряную монету, прихватил с другого стола чудом уцелевшую там ковригу хлеба и быстро вывел мальчишку с постоялого двора. Этот эпизод должен был бы круто повернуть всю тогда ещё коротенькую жизнь Ткача, но днем раньше в ней случилось то, о чем не подозревали ни друид, ни монах, ни одна живая душа на свете.

После очередных побоев и угроз придушить "этого маленького гаденыша" мальчишка выждал момент, когда отец в очередной раз решил отправиться проведать свой погреб на предмет очередных возлияний. Он осторожно, на цыпочках, подкрался сзади и с воробьиным замиранием сердца что было сил толкнул родителя вниз, так что тот, и без того, будучи изрядно во хмелю, пересчитал все ступеньки спиной и головой. Так он и остался лежать возле столь желанной им бочки с брагой. Мальчик долго сидел на краю, ничего не видя и не слыша. Наконец встал, собрался с духом, сполз вниз и, зажурившись, с размаху несколько раз ударил шилом в грудь уже испустившего дух родителя. После этого он оттащил тело подальше, в глубь погреба, и, оглядевшись, заметил большой мешок из дерюги, валявшийся тут с незапамятных времен. Стараясь не глядеть в сведенное гримасой судороги отцовское лицо, он натянул на него мешок и тут увидел, что из дерюги торчит большая ржавая игла с мотком крепкой нитки. Сообразив, что так отца вообще не скоро найдут, он вынул иглу и наспех стал зашивать мешок, который теперь стал походить на десяток таких же других, кучей сваленных в углу просторного погреба, где бондарь обычно хранил свои ржавые обручи и старые, рассохшиеся бочки.

Много позже случилось мальчишке проходить родные прежде места с толпой подмастерьев. Они ежегодно носили свою работу на местную ярмарку, где и бочки его отца когда-то были в большой цене. Там маленький убийца узнал, что отца его, оказывается, порешил один захожий злодей-душегуб по прозвищу Ткач, а прозвали его так, потому что он местного бондаря не только сгубил лютой смертью, но ещё и схоронил следы своего душегубства, спрятав несчастного в мешок и искусно зашив крепкими нитками. Говорили еще, что прежде чем несчастного бондаря убить, он и рот ему зашил суровой ниткой. Дальше парнишка слушать не стал, он уже и так разузнал все, что хотел. Кличка, однако, ему понравилась, и с той поры стал он не Приблудой, как окрестили его в скиту скорые и острые на язычок подмастерья, а Ткачом. Учителю его кличка понравилась, но мало-помалу стал он вдалбливать в голову пареньку совсем другие науки, нежели челночную ловкость, потому что сразу разглядел в мальчике злобу затравленного зверька. И хотя о прошлом учитель его особо не расспрашивал - и так было все видно мастеру Золота, которого так звали отнюдь не случайно; не было для него превыше ценности, нежели самая главная драгоценность на свете - молчание.

Возможно, именно с тех пор и приклеилась к Ткачу странная привычка: любил он сбросить свою жертву непременно с обрыва или в пропасть. Может быть, потому что считал и саму смерть долгим ощущением падения, которое никак не хочет закончиться, и, сбрасывая свою жертву, Ткач словно сам устремлялся за ней, вниз, вглубь, в вечную и оттого - такую притягательную тайну. Во всяком случае, Ткачу казалось, что с каждой сброшенной жертвой от него как будто отрывался кусочек его самого, отправляясь в далекие, неведомые странствия. Но никто никогда не возвращался, чтобы рассказать Ткачу - как там, есть ли там хоть что-то, и есть ли во всем этот хоть какой-то смысл или ценность. И потому друид подолгу смотрел на падающее тело, чувствуя, как в этот миг что-то умирает в нем самом. Это бесконечно притягивало, завораживало, давало ощущение преодоления собственной маленькой смерти, и теперь можно было спокойно жить дальше, жить дольше, жить всегда.

Может быть, поэтому сейчас, подведя Яна к краю обрыва, на дне которого бежал бурный ручей, Ткач не испытывал угрызений совести. Ни по поводу того, что ему предстоит просто и буднично убить ни в чем не повинного человека, ни того, что он нарушает приказ очень опасного человека, а скорее всего, и не человека вовсе. Ткач был игроком, обожавшим позабавиться с противником, как это делает кошка с пойманной и полузадушенной, но ещё живой мышью; и он с равным спокойствием оберегал для последней потехи главные фигуры и смахивал с игрового стола фигуры, отслужившие свое, и тем более - попросту не нужные или не укладывающиеся в его дьявольский замысел. В то же время Ткач был уверен, что никто и никогда не сможет так же управлять им самим, и в тот день, когда к нему пришла эта уверенность, судьба уже начала потихонечку отворачиваться от него.

Может быть, поэтому и сейчас все произошло не так, как должно бы. Подталкивая Коростеля к обрыву, Ткач достал из-за пояса и надел на руку стальной кастет. Удар железом по голове в висок был его излюбленным методом тихого убийства. Хотя потом Ткач никогда не ленился проверить, дышит ли все ещё его жертва или уже нет. Он остановил Коростеля и, положив ему руку на плечо, развернул лицом к себе. Но в тот же миг, когда Ткач уже наносил удар катетом, молодой проводник Травника вдруг отклонился назад и что было сил пнул друида носком сапога в колено. Коростелю досталось сильнее - из щеки брызнула кровь от проехавшего ребром кастета, а основная сила удара железом пришлась чуть выше виска. Ян свалился и почувствовал, что небо начинает все быстрее и быстрее крутиться у него перед глазами, и на него наплывает какая-то темная и горячая туча. Когда кровь уже залила пол-лица, Коростель потерял сознание. Ткач напротив - не ожидал от молодого парня такой прыти и от этой неожиданности пропустил удар ногой, который поверг его наземь. Боль была нестерпимая, и друид уже приготовился вскочить, чтобы располосовать стервеца-проводника ножом от уха до уха, как он иногда, хотя и очень редко поступал в приступе дикой ярости, как вдруг тяжелая подошва наступила ему прямо на горло, и он задохнулся.

"Неужели Рябой?" - в отчаянии подумал Ткач, и не думая высвободиться из-под сапога, чтобы не очутиться, ненароком, с раздавленным горлом. Но тут же понял: сапог был другой! Рябинник всегда носил высокие и жесткие, из плохо выделанной свиной кожи - так уж ему нравилось, а это был мягкий, олений полусапожек, в каких удобно странствовать по лесам. Через дыру в носке просвечивал палец того, кто сумел опередить Ткача, любящего всегда быть последним. Затем сапог убрали, но перед самым носом Ткача тут же появился большой зазубренный нож с парой каких-то странных отверстий на широком и массивном лезвии.

- Ти-ш-ш-ш-е-е... - прошипел обладатель ножа, и, странное дело, даже по этим малоприятным для Ткача звукам ему показалось, что он распознал легкий акцент, но не мягкий, литвинский, а, скорее всего, твердый, балтский. Друид осторожно поднял глаза и увидел склонившегося над ним человека. Прежде всего, в глаза бросалась его шевелюра: светлые, по всей видимости, некогда рыжие волосы кое-где прореживали пряди седины, отчего человек казался пегим, как выгоревшая трава осени, на которой медленно тает первый выпавший за год снег.

- Если будешь молчать, проживешь побольше, - сообщил незнакомец. Это действительно был балт - выдавал твердый, чуть гортанный акцент, сближающий этот народ с эстами и саамами. - Понятно?

Ткач молча кивнул, чувствуя, как мучительно медленно начал происходить в нем психологический переход от положения охотника до состояния жертвы. В такие минуты, а они выдавались в его жизни крайне редко, друид мог быть очень опасен для любого, кто пытался низвести его до роли мышки в острых когтях хищника.

Незнакомец бросил быстрый взгляд на лежащего рядом Коростеля. У Яна была разбита голова, обильно текла кровь, и он, похоже, потерял сознание. В последние мгновения, когда его ощущение себя в этом мире медленно угасало, Коростель ещё видел, как рухнул его убийца. А откуда-то сверху и сбоку внезапно надвинулся человек в выцветшем желтом охотничьем кафтане, на котором местами проглядывали дыры, и склонился над поверженным Ткачом. Но был ли это его, Коростеля, спаситель, или просто ещё один сообщник предателя-друида, Ян так и не успел понять - его сознание затуманилось, и мир в глазах тихо погас.

- Нападать из-за спины не есть хорошо, - пробормотал незнакомец и крутнул нож перед лицом смирно лежащего Ткача. - Только рысь прыгает с ветки на плечи, а это - мерзкий зверь. Ты, видимо, тоже?

И он уставился на поверженного друида, словно пытаясь определить в нем степень мерзости и сопоставить её с повадками нелюбимой им лесной кошки.

Ткач счел лучшим пока промолчать, хотя в голове его быстро мелькнуло: этот не знает проводника и вступился за него просто из каких-то дурацких соображений, идиотской справедливости или дурацкого рыцарства. Хотя на странствующего идеалиста этот оборванец вряд ли смахивает, больше - на обыкновенного бродягу. Хотя и очень умелого по части подкрадываться из засады.

Тем временем незнакомец перевел взгляд на окровавленного Коростеля, потом снова на Ткача, оглянулся на кусты малины и приложил палец к губам.

- Второй там? - он указал на неподвижные колючие заросли.

Ткач кивнул, глядя немигающими, больными глазами на оборванца.

- Окликни его, - приказал незнакомец и предостерегающе покачал перед носом друида ножом. - Только два слова.

Ткач судорожно сглотнул слюну и облизал губы.

- Эй, рябой, - выкрикнул он, но горло изменило Ткачу, и получилось неубедительно - хрипло, неуверенно, без его прежней наглинки в голосе.

- Чего? - раздалось небрежное из кустов.

Ткач вопросительно взглянул на незнакомца. Тот быстро кивнул и показал сначала на неподвижного Яна, затем провел пальцем по своему горлу.

- Щенка я пришил. Иди сюда, - крикнул Ткач.

- Сам иди, - неохотно откликнулся рябой друид. - У меня тут малины невпроворот. Сладкая, зараза...

Ткач опять посмотрел на оборванца. Тот несколько мгновений размышлял, потом шепнул.

- Скажи, что сейчас придешь, только спрячешь тело.

В душе Ткача все возликовало. Это ему и было нужно: он знал, что Рябинник прекрасно знает его привычки и сразу почувствует неладное. Друид тихо прокашлялся и крикнул, стараясь придать словам наиболее спокойную, чуть ли не будничную интонацию. В это же время незнакомец связывал ему руки и ноги длинным ремнем.

- Ладно, приятель, только сейчас суну его под куст - будет там лежать смирно-смирно, и ни гу-гу!

И он попытался для убедительности расхохотаться, но незнакомец мгновенно сунул ему в раскрытый рот большую шишку вместо кляпа, да ещё и вбил её до половины, так что у друида глаза полезли на лоб. После этого таинственный островитянин легко упал наземь рядом с Ткачом, изогнулся невероятно, словно его тело было совсем без костей, и, пластаясь змеей, скользнул в малинник. Ткач ожидал шума борьбы, вскриков, предсмертного хрипа - он был полностью уверен, что Рябинник прочитал его предупреждение. Но все было тихо, и тогда он решил воспользоваться моментом и попытаться разорвать ремень. Однако очень скоро Ткач понял, что все его попытки тщетны: такой жесткости сыромятную ножу не всякий и нож сразу бы взял. Спустя некоторое время появился незнакомец. Он шел, пригнувшись, сторожко, оглядываясь. Присел рядом с Ткачом, глянул на него. Затем рывком выдернул у друида изо рта шишку, так что Ткачу показалось, что у него зашатался передний зуб.

- Предупредил, кат? - тихо спросил оборванец, переведя дух. Ткач молчал, хотя и сознавал, что эта избранная им тактика уже не поможет.

- Я-а-а-с-но, - протянул незнакомец. Вытер о штанину лезвие ножа, изрядно перепачканное землей, повертел его в руках, потрогал пальцем остроту. Цыкнул зубом. Вздохнул.

- Ну, и что же мы с тобой теперь будем делать, душегуб?

Ян пришел в себя, когда солнце в лесу уже начало клониться к закату, или же это у него вновь начало темнеть в глазах. "Живой!" - была первая мысль. Голову ломило нестерпимо. Он осторожно ощупал её пальцами и наткнулся на твердую корку уже давно запекшейся крови. Перед глазами все периодически начинало снова кружиться, глаза норовили закрыться сами собой, но тогда свистопляска только усиливалась, все застилали красные и желтые круги, и его поминутно мутило. Наконец Коростеля вывернуло наизнанку, и, судорожно отдышавшись, он почувствовал некоторое облегчение. Память прояснилась, и он вспомнил последние минуты перед тем, как лишился чувств. Ни Ткача, ни Рябинника поблизости не было, и он лежал здесь совсем один! Один в сумеречном лесу, в крови, но живой и способный двигаться. В этом Ян убедился, стоило ему только попытаться привстать. Ноги его сразу не удержали, голова закружилась, и он рухнул, но тут же пополз вперед, подальше от обрыва. Тот начинался сразу за соседним буком, из-за которого, скорее всего, и явился тот седо... рыже... в общем, чужой. И если рядом нет предателя Ткача, то, по всей видимости, этот чужой его... что-то... что-то с ним сделал... Сделал так, что теперь того... нет... и слава Богу... А где он, я не хочу об этом и знать, думал Коростель, медленно отползая от полянки, которая едва не стала местом его последнего успокоения.

Если бы его нежданный спаситель был тут, рядом, возможно, Коростель и сумел бы объяснить, что по-прежнему жив... наверное, ещё жив и тот, второй, с оспинами на лице... или это ожоги... А друзья-друиды Коростеля теперь в опасности, в страшной опасности... Но того, рыжего нигде нет. Может быть, все это ему просто почудилось? А рыжий... или седой... может, это был не человек, а просто дух? И теперь он гневается? Нет, выбрось... выбрось все это из головы. Теперь тебе нужно только ползти... Только ползти... Туда... к озеру... Но зачем... туда?

Теперь... да, теперь дело не в этом... А в чем? В чем... дело? Ах, да: надо поскорее на озеро, к Травнику, предупредить наших... скорее... скорее... как только можно... скорее!

И Ян пополз, кусая губы и боясь оглянуться назад, чтобы не увидеть за собой кровавый след - ему показалось, что рана на голове открылась. А, может быть, были и другие болячки; все его тело и так настолько болело и саднило, что трудно было выделить в общей боли какую-то отдельную, независимую от всех остальных. Под пальцами ползущего Коростеля осыпался сухой песок, перемешанный с хвойными иглами, карябались сосновые шишки, щекотались муравьи, а он все полз и полз туда, к далеким кустам, над которыми самозабвенно творили свой безудержный танец комариные тучи. Там должна была валяться хоть какая-нибудь коряга, на которую можно бы опереться и встать... только встать... иначе он не дойдет... Если только второй уже всех не убил. Из своего арбалета. Ничего... Надо ползти. Все потом. Только бы успеть. Только бы...

Рябинник быстро пробирался по лесу, сжимая в руках свой неизменный арбалет. Если было нужно, он мог двигаться беззвучно, если наоборот - мог произвести очень много шума. Так, чтобы потом помнили долго. Если только ещё оставались, кому помнить.

Зеленый сарафан Эгле Рябинник заприметил издали, ещё когда вышел к небольшой сосновой рощице. Ее со всех сторон окружили обломки скал и круглые валуны, невесть как очутившиеся здесь, в самом сердце острова. Перед этим Рябинник неоднократно слышал далекий голос молодого друида, Марта, которого Птицелов велел не трогать, а живым доставить к Колдуну. Но, как теперь считал рябой друид, не на предмет проверки Цветами, а для чего-то совсем другого. У Рябинника был исключительный, прямо-таки нечеловеческий нюх на любую ложь по отношению к нему, как бы её ни маскировали в одежды фальшивого правдоподобия. Но у него была и ещё одна, весьма полезная для жизни и здоровья черта характера: рябой друид никогда не подавал виду, о чем догадывался, особенно когда истину по каким-то причинам от него хотели скрыть.

Молодой друид несколько раз окликал Эгле; видать, эта парочка повздорила и разошлась, да так, что и парень, и девушка надолго потеряли друг друга из виду. Как понял Рябинник, молодая друидка вполне могла откликнуться на зов своего друга - спрятавшись в кустах, Желтый друид отлично слышал далекий зов парня и даже в чем-то ему посочувствовал: попадется же такая язва! Ведь слышит же, а на тебе - характер выдерживает... Ну, что ж, для кокетства у неё оставалось уже совсем мало времени. Рябинник осторожно взвел барабан арбалета, и острие стальной стрелки тихо задрожало, медленно поднимаясь на уровень склоненной головы молодой друидки. Та неожиданно увлеклась поиском и собиранием цветов на полянке, сидя спиной к уже совсем не такому далекому от неё Рябиннику.

Зов Марта раздался снова, уже немного ближе. Парень явно приближался, а для Рябинника преждевременное появление молодого друида сейчас было бы очень нежелательно. Нужно было скорее использовать выпавший шанс. Друид нацелил арбалет, и вдруг почти над его головой, в кроне близстоящей сосны неожиданно завозилась какая-то крупная птица. Она захлопала крыльями, и на Рябинника посыпались труха и сосновые чешуйки. В ответ с окрестных сосен закаркали её товарки, а птица, видимо, сама испуганная произведенным ею шумом, взмахнула крыльями и сорвалась с дерева куда-то в сторону, между тем как друид протирал глаза и отчаянно ругал, конечно, про себя, безмозглую пернатую тварь. Восстановив прицел, Рябинник увидел, что краткий птичий переполох даже на миг не отвлек молодую друидку, увлеченную своим исконно девичьим занятием. Эгле по-прежнему собирала букет, изредка переползая от одного семицветика к другому. Рябинник пожал плечами, усмехнулся, приложился к ложу арбалета и выстрелил.

Тонкая стальная стрелка беззвучно вонзилась молодой друидке под левую лопатку с такой силой, что, похоже, пронзила девушку насквозь, в мгновение ока пробив сердце. Именно поэтому тело мягко ткнулось прямо в рассыпанные цветы, и при этом не раздалось ни крика, ни вздоха. Девка была мертва.

Рябинник уже собрался подойти к трупу за стрелой, как вдруг вновь послышался голос Збышека, и теперь уже совсем рядом. Молодой друид шел прямиком к поляне. Тогда Рябинник осторожно выбрался из кустов, осмотрелся и, определив направление, направился в заросли. У него уже оставалось совсем мало стрел, а запасной колчан был в суме у Ткача. Возвращаться же на это место Рябиннику уже не было надобности. Поразмыслив, он решил дать возможность всем предстоящим событиям идти своим чередом, а сам он будет лишь использовать их, плывя по уже ясному ему течению. Теперь Рябиннику нужно было убить старшего, дождаться, когда в избушку сам прибежит обезумевший от горя и отчаяния молодой Збышек, а потом постараться решить загадку седого луня. Рябиннику показалось, что он признал этого некогда рыжего лиса, сменившего только цвет волос, но явно - не повадки. А если так, то Рябинник Ткачу сейчас совсем не завидовал.

Ветер прошелся по кронам сосен. Рябой друид поднял голову, вслушался. Нужно было спешить.

Если бы Рябинник в тот миг обернулся - а суеверный друид всегда считал это плохой приметой, - то он бы увидел, как, потревоженная ветром, с ветки сосны, у корней которой лежало тело Эгле, сорвалась большая шишка. А если бы задержался ещё на миг, то был бы очень удивлен, видя, как шишка, падая, пронзила тело друидки, как нож разрезает воду - легко и незаметно. После чего, шмякнувшись на мягкую хвойную подстилку, шишка отскочила от неё и завалилась за сосновый ствол. Но даже и тогда он не разглядел бы большой черный глаз лесной птицы, неотрывно следящей за ним с дерева. Друид все дальше уходил в густую чащу, и ворона скосила круглый, умный глаз, взмахнула крыльями и прыгнула с ветки, топорща на лету перья. Однако тут же тихо каркнула, закатила глаза и без сил упала на бок, неловко подогнув крыло. А под высокой сосной с тихим шипением таяла иллюзия Эгле, которая в свое время так невнимательно слушала свою прабабушку - Верховную друидессу балтов и полян, и сейчас вполне могла бы заслужить хороший подзатыльник, будь суровая бабка Ралина рядом. Иллюзии нужно закреплять от всех возможных внешних воздействий, сказала бы она, ухватив за ухо нерадивую девчонку, у которой вечно в одно ухо влетает, из другого вылетает; бездельницу и хулиганку, бездарную лоботряску, из которой никогда не получится ничего путного. И - любимую внучку, в которой она души не чаяла, и которая иногда все-таки умудрялась запоминать главное. Самое главное, что нужно для того, чтобы выжить. Быть всегда начеку. Как и учила её добрая бабушка.

ГЛАВА 10

МЕЖДУ ЗЕМЛЕЙ И НЕБОМ

Избушка казалась пустой, но Рябинник все же несколько раз обошел вокруг удостовериться, что здесь его никто не ждет. План друида был прост подкараулить Травника или молодого Марта - не важно, кто первым обогнет озеро, в их доме. Он был спокоен как обычно и вполне хладнокровен Рябинник знал, что друиды после своих поисков непременно вернутся в избушку. Захватить одного и убить другого рябому не представлялось особенно сложным делом, в его практике случались предприятия и похлеще. Но хотя Птицелов и велел оставить молодого друида в живых в качестве проводника для Колдуна и Лекаря, а старшего, который ему не был нужен, убить, у желтого друида на уме было иное. Он считал, что наиболее ценная фигура в этом раскладе - почему-то именно проводник, длинноногий, симпатичный, хотя и немного нескладный парень по имени Ян. Кто-то за ним должен был присматривать от Птицелова, а они с Ткачом были хоть и верными, но, скорее всего, не основными фигурами, а только лишь исполнителями. Но с парнем пока придется отложить, потому что на острове появился и взял его под свою опеку тот, с кем Рябинник предпочел бы не встречаться один на один. По той простой причине, что тот никак не мог быть живым. Зная же, что на острове зорзов могут шататься и духи, и призраки, и самые что ни на есть мертвяки, невозмутимый Рябинник решил заняться решением этой загадки в последнюю очередь, когда ему никто уже не сможет помешать.

Молодой друид появился на противоположном берегу озера первым из тех, кого поджидал возле избушки человек с арбалетом. Однако против ожиданий Рябинника Збышек не пошел к дому, а почему-то решил устроить себе купание. Видимо, скитания по острову порядком утомили юношу, и Рябинник сейчас ему даже слегка позавидовал. Март разделся, осторожно вошел в воду, стараясь не взбаламутить ил на дне, и, издав какое-то восторженное восклицание, стремительно погрузился с головой в воду. Затем он вынырнул уже далеко от берега, огляделся и поплыл, отфыркиваясь, широкими саженками на середину озера.

Странное дело, подумал человек с арбалетом, парень вовсе не производил впечатления убитого горем из-за потери любимой девушки. А в том, что Збышек был влюблен в Эгле, пусть и когда-то давно, Рябинник был уверен полностью: несколько взглядов, которые молодой друид на памяти Рябинника бросил на девушку ещё утром в избушке, убедили его, что здесь была немалая сердечная заноза. Неужели он не нашел тело своей зазнобы? Тут что-то было не так, и человек с арбалетом насторожился.

Март плескался в воде как рыба при лунном свете, но сейчас он ни на минуту не терял из виду избушку на другом берегу. Он цепко обшаривал взглядом её окрестности, ловя малейшее движение в окрестных кустах и прислушиваясь к самым лучшим на свете сторожам - лесным птицам. Март ждал прихода Травника или Яна. Эгле должна была подойти ещё нескоро - искусство наведения иллюзии требует затраты невероятного количества сил и порой на несколько часов в буквальном смысле сбивает наложившего чары с ног.

Девушке только-только и хватило сил, чтобы выбраться из путаницы древесных стволов и кое-как доползти до каменной расщелины. Благо сосновая роща, где она сумела обмануть друида-убийцу, была окружена россыпью валунов и обломков утесов. Дикого зверя она не боялась, на острове должны были жить только травоядные; во всяком случае, ей, пару раз заметившей в здешних лесах диких коз, очень хотелось в это верить. Эгле собрала, докуда только сумела дотянуться, старых веток и кое-как заложила вход в свою маленькую импровизированную пещерку. Здесь она и погрузилась в тяжелую дрему, а через час её тут нашел Март. Как он сумел сделать это, что его привело сюда, молодой друид и сам не понял - это было просто какое-то наитие. Эгле с трудом говорила, но суть её сбивчивой речи Збышек понял сразу, после чего спрятал все ещё слабую Эгле простеньким заклятьем, оставил ей на всякий случай свой нож и помчался к Домашнему озеру, как он окрестил его вместе со склонным к домовитости Коростелем.

Март решил, что он разгадал план Рябинника, если только это был единственный план Желтого друида, и прежде чем беспечно выйти на берег, долго высматривал любые признаки того, что друид-убийца сейчас прячется возле дома или внутри избушки. Интуиция говорила ему, что враг уже здесь и только поджидает удобный момент. Март представлял себе дальнобойность арбалетов, но он не знал о дальности стрельбы именно этого. Поэтому он решил изобразить уставшего от поисков, ничего не подозревающего новичка в лесу, не знающего об опасности купания на открытой воде на виду у любого недоброго глаза. Однако Март на всякий случай упорно держался подальше от другого берега и ни в коем случае не переплывал середины озера. Збышек был уверен, что Рябинник не разгадал фокус с иллюзией Эгле. Он не подозревал только об одном: для своих его беззаботное купание вполне может издали оказаться свидетельством того, что в доме все спокойно и можно идти без опаски. Это его и подвело.

Травник появился неожиданно, и совсем не стороны озера, где его ждал к тому времени уже тщательно вытирающийся Збышек, а сбоку от дома. Видимо, возвращаясь, сегодня Травник сделал порядочную петлю, прочесав ясеневые рощи у двух высоких холмов, где было самое большое кладбище русинов. Симеон уже подходил к избушке с левой для Марта стороны, когда Збышек подал запоздалый сигнал - крикнул рассерженной уткой-кряквой. Травник в замешательстве остановился и уже бросился было на землю, когда в воздухе просвистела железная стрелка и пронзила друида чуть ниже левого плеча. Арбалетная стрела остановила Травника в падении, и он неуклюже присел на одно колено. А Март уже стремительно бежал, огибая озеро справа, потому что к Травнику бежать было вдвое дальше. Збышек никак не ожидал, что Травник может вернуться с противоположной стороны, и в который уже раз проклял все на свете. И, прежде всего, этот день, когда он в который уже раз вновь опаздывал. Желтый друид быстро перезарядил арбалет, и тетива вновь глухо звенькнула. В неподвижную фигуру рябой друид промахнуться, конечно, не мог, но Травника спасло то, что рядом валялась старая прогнившая бочка без дна, и Симеон успел заслониться ей, с трудом ухватив бочку одной рукой. Левая рука Травника уже безвольно повисла как плеть, а из плеча по-прежнему торчала арбалетная стрела. И вновь счастье в этот день было на стороне Травника: одной рукой удержать тяжелую бочку было невозможно, рука друида медленно поехала вниз, и выпущенная стрела попала в широкий ржавый обруч. Она пробила его, но потеряла силу и еле вышла наружу, лишь слегка оцарапав плоский живот ошеломленного друида. Этой заминки хватило Марту, который мчался легконогим оленем, чтобы обежать озеро и налететь на Рябинника рассвирепевшим петухом.

Збышек был вооружен предусмотрительно выломанной в лесу дубинкой нож, оставленный Эгле, здесь бы ему не помог. Как оказалось, не помогла и дубинка: Рябинник, мгновенно оценив ситуацию. Он понял, что вновь зарядить арбалет уже не успеет, аккуратно опустил свое хитроумное устройство на пень, служивший друидам лавкой, и молниеносно выхватил меч, отбив страшный, как казалось Збышеку, первый удар его импровизированного оружия. После чего Рябинник сам перешел в наступление и ловким финтом чуть не вышиб дубинку из рук Марта, заставив его отступить. Травник уже встал на ноги, но, увы, так и остался стоять, пошатываясь и не двигаясь с места - после первых мгновений после ранения, промелькнувших, как ветер, у него начался болевой шок. Видя это и трезво оценив свои способности фехтовальщика, которые могли подарить ему от силы ещё несколько минут жизни, Збышек по-мальчишески, изо всех сил запустил дубинкой прямо в голову Рябиннику и выхватил из жалкого подобия забора, окружавшего правую сторону подворья, здоровенную, хотя и узковатую жердину. Та, к счастью, не застряла, и через миг в руках Марта было если и не оружие, то эффективное средство отпугнуть противника и держать его какое-то время на почтительном расстоянии. На конце спасительной жердины весьма удачно торчали несколько гнутых ржавых гвоздей, которыми Збышек норовил зацепить друида-убийцу за одежду. Увернувшись пару раз, Рябинник остановился как вкопанный и, замерев, стал внимательно следить за прыжками и наскоками Марта. Впрочем, он один раз быстро оглянулся на Травника, но, видя, что тот полностью выключен из боя, явно приободрился и все свое внимание вновь сосредоточил на Марте. Збышек между тем двинулся в наступление, широко загребая перед собой жердью и угрожающе крутя ею, демонстрируя сопернику утыканную гвоздями верхушку.

Рябой друид счел необходимым осторожно отступить, однако, упершись в угол избы, неожиданно нырнул вниз, под жердину, которую Март поднял неосмотрительно высоко, норовя попасть убийце в голову. К чести Марта, он ожидал такого хода соперника и встретил его сокрушительным ударом колена, на миг ошеломив Рябинника. Однако инициатива была уже на стороне желтого друида, который поднятым мечом легко отвел в сторону оружие Марта. Жердину из-за её длины и веса было не так-то легко удерживать в руках, и Рябиннику тут же открылись незащищенные живот и бока молодого друида. Он резко опустил уже занесенный меч, чтобы разрубить Збышека наискосок. Однако случилось удивительное.

Далеко за домом кто-то громко выкрикнул резкое, гортанное слово, и в тот же миг с крыши избы на Рябинника упала какая-то длинная и узкая черная лента. Она обвила меч Рябинника и тут же, соприкоснувшись с металлом, изменила свой цвет, вспыхнув на солнце ослепительным серебром. Меч Рябинника мгновенно налился такой тяжестью, что сильно качнулся в его руке, словно он сейчас весил несколько пудов. Пальцы друида разжались, и меч выпал. Едва оружие коснулось земли, как серебристая лента снова стала черной и вдруг ожила. И Март, и Рябинник оба глубоко вздохнули от неожиданности: это был огромный уж, на шее которого продолжала сверкать белым калением серебряная полоска - тонкий обруч. В ту же минуту за домом раздалось ужасное воронье карканье, и из-за окна разъяренной птицей, отстаивающей свое гнездо, выскочила Эгле.

"Ворона!", - всегда говорила ей старуха Ралина, - "Вот это тайна! Всегда смотри, как себя ведет ворона. Умнее нет птицы, она самая осмотрительная, но при этом всегда оказывается там, где надо, и только в самый нужный момент. Подражай ей, узнавай её имена, изучай повадки, пойми её магию. Когда поймешь - перевоплотишься. Когда перевоплотишься - познаешь себя ещё глубже. А когда познаешь себя до конца - магия тебе уже не будет нужна, и ты расстанешься с ней без сожаления, как со старой, выцветшей игрушкой, отслужившей свой срок и исполнившей свою службу. Только все делай постепенно, и ты не почувствуешь острых краев ступеней".

Теперь Эгле вспомнила слова бабки. Несколько часов назад она впервые перевоплотилась, весьма удачно создав иллюзию для того, кто - она это сразу почувствовала - подстерегал её в лесу на расстоянии одного полета стрелы. Но самой ей спрятаться было негде, и она перекинулась вороной, в несколько минут сжав свою сущность до серого комка перьев и чуть не умерев при этом от кипения крови и декомпрессии, жестоко ломящей кости и мучительно вытягивающей мускулы.

Травник, бледный как смерть из-за того, что уже потерял немало крови, стоял на коленях и силился выдернуть арбалетную стрелу из плеча. У него ничего не получалось, и он шатался все сильнее и сильнее. Эгле что-то крикнула Марту на литвинском наречии, и тот услышал, метнулся к Травнику. Март успел подхватить и удержать друида как раз в тот миг, когда силы покинули Травника окончательно, и он стал валиться на траву. Арбалетная стрела по-прежнему торчала у него из плеча, и вокруг неё на рубашке друида быстро расплывалось темное пятно. А в это время девушка с яростью и азартом двадцати лет атаковала Желтого друида-убийцу, и это была магическая атака.

Эгле пела. Странную мелодию сейчас выводили её горло и губы, мелодию, у которой не может быть ни начала, ни конца. Она стояла, прижав ладони к щекам, и бесконечно, кажется, не беря ни одного вздоха, издавала длинный заунывный звук, который вибрировал на низких, горловых нотах и рассыпался там полутонами. Казалось, это далекий ветер тоскливо завывает в трубе старого дома, упорно выдувая призраки забытых мелодий, которым уже никогда не зазвучать наяву. Эгле пела, и в лесу медленно и тяжело поднималась буря.

Рябинник как зачарованный смотрел на молодую друидку, рот его был слегка приоткрыт, глаза блестели. Он стоял, словно позабыв обо всем на свете, внимая странной, чарующей мелодии колдовства. Сосны шумели над его головой в такт песне Эгле, но даже древний лес не мог постичь хитросплетений причудливой вязи, которую выводил голос молодой друидки, и оттого он шумел беспокойно, тревожно, с затаенной угрозой. Так нить послушно тянется за иглой, не видя, какие узоры она оставляет за собой на глади скатерти, но скатерть грозится в любую минуту обратиться бушующим морем и поглотить, вобрать в себя все, что вывела умелая рука вышивальщицы. В воздухе отчетливо пахло магией, и хоть это искусство и питалось силой крон и корней, оно всегда шло, прежде всего, от сочных побегов и веселой молодой листвы. А здесь её окружали только смолистые ветви, высохшая хвоя и сухие, чешуйчатые стволы вековых деревьев, которые умеют отражать солнце и не видят сны о воде. Поэтому магия Эгле билась, как птица в клетке, и оттого сила её с каждой минутой росла.

Конечно, голос Эгле был всего лишь голосом человека. Но, подкрепленный магией, он вдруг проник сквозь толщу дерева и камня и вызвал потрясение воздуха и тихую вибрацию в одной неприметной и очень уютной пещерке. Пещерка была вытесана в толще скалы неподалеку от берега, где острые утесы удивительным образом гасили в себе все звуки моря и даже неумолчный плеск трудяги-прибоя. В этой пещерке уже третий день спало зачарованным сном странное существо, словно все сбитое из углов, черное как смоль и поросшее лохматой, нечесаной шерстью. Существо намеревалось оставаться в спячке ещё долго, но вибрация камня нарушила его долгий и спокойный сон, и существо заворочалось, заскрипело зубами и, наконец, проснулось. Но, пробудившись, оно не сдвинулось с места, а так и продолжало лежать, смотря узкими щелочками полуоткрытых глаз в каменный потолок над головой. Оно учуяло чужую магию и сейчас силилось прочитать её отзвуки, которые слабели с каждой секундой и, наконец, стихли окончательно. Но для существа этого было достаточно, чтобы понять: на его острове сейчас появилась ещё одна страшная сила, от которой, наверное, придется уходить ещё глубже в толщи камня. Или же следовало разобраться в её природе и подчинить себе, чтобы с её помощью вновь сдвинуть с места неподвижное, застывшее время, в котором прежде было так уютно раскачиваться на его упругих, невидимых волнах.

Последний невольный участник драмы у озера - Ян Коростель - появился на берегу в тот момент, когда Рябинник, очнувшись от магической атаки, схватил арбалет и навел его на Эгле. Та заплясала перед ним в странном, неестественном танце, черпая из воздуха что-то полными горстями и отправляя друиду это невидимое нечто прямо в лицо. В глазах и горле рябого арбалетчика тут же защипало, но он упрямо дернул головой, отгоняя наваждение, и выстрелил, как никогда в жизни, - со злости. Стальная стрелка свистнула перед лицом похолодевшей Эгле и глубоко ушла в дверной косяк. Друид наложил новую стрелу, взвел барабан маленького механического лука, и тут на Рябинника с разбегу налетел Збышек.

Ян, кое-как доковылявший до избушки, видел, как оба друида, Зеленый и Желтый, покатились кубарем на подворье. Они вскочили разом, причем, к глубочайшему изумлению Коростеля, Рябинник умудрился не выпустить из рук арбалет, но это увидел и Збышек.

Все прежние сомнения Коростеля по поводу горячности и молодой неопытности Марта мигом улетучились, когда он увидел его в бою. Воспользовавшись тем, что он поднялся на ноги раньше, и Рябинник, вскочив и ошеломленно ища противника взглядом, на какое-то мгновение оказался к нему боком, Збышек обхватил врага сзади. Но не за шею, а, как ни странно, за живот, перехватив его руки, сжимающие арбалет, и прижав к себе и собственные локти, и рябого. Это спасло Марта от молниеносного удара локтями назад, который тут же попытался нанести Желтый друид. Следующий удар, опять же назад, невысокий Рябинник нанес головой, пытаясь разбить Марту лицо и подбородок, но молодой друид ловко отклонился назад, продолжая сжимать врага. При этом Март почти завалил его на себя, чуть не оторвав при этом Рябинника от земли. Тот инстинктивно рванулся вперед, в надежде вырваться из цепких объятий Збышека, и тогда ему оставалось только развернуться, чтобы пустить в ход свое оружие, которое сейчас только связывало ему руки. Рябинник очень дорожил арбалетом, много раз выручавшим его в смертельных схватках, и он пуще всего боялся выронить боевой механизм, чтобы не повредить хрупкий барабан. Однако это все же произошло. Март на мгновение высоко поднял руки, словно горестно всплеснул ими, - мол, что же это на свете-то делается! - и резко ударил рябого друида в сгибы локтей.

Ян никогда не видел ничего подобного, но у него на глазах обе руки Рябинника мгновенно разжались. Арбалет выпал из трясущихся пальцев друида, лицо которого тут же свела гримаса мучительной боли. Ян неоднократно в своей жизни ушибался локтями и помнил горячее ощущение удара странного, проникающего внутрь тупого пламени, сводящего чуть ли не половину руки холодной судорогой. Но он не знал, что подобное можно проделать с человеком, ударив по внутренней стороне локтя. Рябинник пришел в себя, ужом вывернулся в объятиях Збышека, и они вновь покатились по земле, чуть не врезавшись в лежащую рядом дубовую колоду. Ян был уже в нескольких метрах от борющихся, когда вдруг услышал раздавшийся у дома громкий сдавленный стон. Это Эгле, схватившись за живот, медленно оседала у стены. Магия, которой она сдерживала Рябинника до последней минуты, исчерпала все её силы, а они и без того давно были на исходе. Слева в траве лежал на боку лишившийся чувств Травник, и Коростель поразился, какой урон уже успел нанести их отряду этот невысокий коренастый друид с лицом, испещренным множеством следов от мелких язвочек или былых ожогов. В голове у Яна шумело, висок саднил, и он тоже был близок к обмороку. Но перед ним в траве ложем вниз лежал арбалет Рябинника, и короткая стальная стрела была на боевом взводе. Барабан выдержал падение на мягкую хвойную подстилку, и Ян с трудом наклонился. Все его движения сейчас казались самому Коростелю невероятно медленными, тягучими, как во сне с погоней и бегством на ватных ногах. Он осторожно взял механический лук.

Рядом слышались тяжелое дыхание борьбы и рвущийся хрип - это один из дерущихся сумел-таки ухватить другого за горло. Март отчаянно отбивался, изо всех сил дергая рябого за руку, все сильнее сжимавшую хватку на шее молодого друида. Коростель приподнял арбалет, мучительно пытаясь разобраться в его принципе действия. На войне ему приходилось видеть, как стреляли арбалетчики, но сам механический лук, да ещё и с барабаном, он держал в руках впервые. Неожиданно шум и возня прекратились, и Ян поднял голову.

На земле корчился и извивался полузадушенный Март, кашляя и отплевываясь. Рябинник, привстав на коленях, молча и неотрывно смотрел на Коростеля, точнее, на арбалет, который медленно покачивался в его руках. Стальная стрела лука была направлена рябому друиду прямо в грудь.

- Стреляй, Ян, - еле прохрипел Март, пытаясь подняться и отчаянно разминая и массируя рукой горло. Другой он тянулся к дубовой колоде, за которой явно что-то лежало, видимое только ему одному. Коростель не ответил, он во все глаза смотрел на Рябинника, который тоже замер.

- Лучше опусти, - прошептал Желтый друид, гипнотизируя Яна взглядом.

- Не слушай его, бей, - закричал Збышек. Рукой он что-то осторожно тянул к себе из-за колоды.

- Брось арбалет, щенок, - теперь уже громко и отчетливо проговорил Рябинник и сделал неуловимое движение рукой. Но Март оказался быстрее. В мгновение ока он выхватил из-за колоды огромный ржавый колун и швырнул его в спину Рябиннику. Тот вскрикнул и зашатался.

Коростель все ещё стоял, сжимая обеими руками арбалет и не решаясь спустить тетиву. Глаза его округлились. На губах Желтого друида медленно выступила и запузырилась кровавая пена; он открыл рот и вдруг прошептал, тихо, свистяще, но так отчетливо, что Коростель расслышал каждое его слово.

- Дурак, тебя бы и так... пальцем не тронули!

- Что ты сказал? - у Яна уже не было сил даже удивиться.

Но Рябинник не ответил. Колени его подогнулись, и в это время из-за спины друида-убийцы вывалилась рука, сжимавшая маленький потайной нож. Рябинник упал навзничь, и топор выпал из широкого разреза в его спине, который тут же стал сочиться темной, густой кровью. А Ян Коростель все стоял с арбалетом перед мертвым телом, в ушах его рос неумолчный, ватный шум, и без конца, со страшным, раздирающим голову, эхом в ней повторялось одно и то же слово

- Дурак...

_________________________________________________________

Все живут между землей и небом. Глядя вверх, уходят вниз.

Жизнь - как сон, смотри: он был - и не был. Но перед уходом оглянись...

Эти бесхитростные и, в общем-то, безрадостные строчки почему-то уже с самого утра не шли у Марта из головы. Когда-то он сложил их, как ни странно, ярким майским утром, но так и не удосужился записать, как часто записывал другие свои рифмованные и нерифмованные мысли. Сегодня он думал о Птицелове, и эти слова вдруг всплыли, рельефно обозначились в сознании, настойчиво требуя разъяснения.

Март не знал, откуда к нему приходят строчки, похожие иногда на стихи, иногда - на пророчества, а чаще всего - на бессвязный набор слов. Порой он видел во сне, как невидимое стило быстро пишет их перед глазами его, лежащего где-то на самом дне мира. Строчки появлялись быстро и ещё быстрее исчезали, и он иногда запоминал ещё во сне отрывочные слова, иногда - целые выражения. Но поутру они неизменно стирались в памяти, оставляя за собой лишь прозрачный след чего-то важного и ожидающего ответа только от него.

"Почему так устроена жизнь, что чем хуже она, тем всегда лучше для стихов?" - думал Збышек, ища глазами Эгле. Девушка с самого рассвета хлопотала у огня. Над маленьким костерком был подвешен котелок с пенящейся водой. Набросав в кипящие пузыри всяких травок, без просу вытащенных из мешочка раненого Травника, Эгле мешала отвар ложкой, тихо напевая. Сейчас она была точь-в-точь как маленькая серая мышка из старой полянской сказки, которая вознамерилась однажды стать ведьмой и сварить волшебное снадобье, выпив которое, всякий зверь тут же непременно превратится в человека. Ночь отчасти восстановила силы молодой друидки, но теперь Эгле очень мерзла и беспрестанно куталась в большую темную шаль, которую всегда таскала с собой. Эта старинная шаль когда-то явно согревала ещё острые плечи её суровой прабабки - кое-где просвечивали дыры, но их, в общем-то, всегда аккуратная Эгле почему-то никогда не стремилась зашить.

Март стал вслушиваться, и, поскольку Эгле сидела к нему спиной, он с тайным удовольствием залюбовался фигурой девушки. Она тихо напевала, устремив задумчивый взгляд на недвижную водную гладь Домашнего озера, ещё подернутую дымкой рассветных испарений. Над костерком легко струился и поднимался к верхушкам сосен еле видимый дымок. Голоса лесных птиц были по-утреннему чисты и прозрачны, и ничто не напоминало о ночном бое, кроме стального стержня оперенной арбалетной стрелки, по-прежнему торчащей из косяка над дверью.

Голос девушки был немного хрипловат, не столько от природы, сколько от переживаний минувшего дня и ночной сырости, но слова вполне можно было разобрать. Теперь Эгле запела новую песню высоким, печальным голосом, и Збышек вдруг почувствовал, как что-то кольнуло его в душе. Да-да, именно в том самом месте, где, как он считал, уже давно была только тупая, ноющая боль, и где мягкими и прохладными кольцами мудрой змеи свернулась тихая и присмиревшая от времени и долгих раздумий светлая и безнадежная тоска.

Збышек слушал, и чувствовал, как ногти пальцев против его воли врезаются в судорожно сжатые кулаки. Эти слова он слышал впервые.

Сколько лет, сколько зим он идет по дорогам,

По тревогам земным и по душам убогим...

Там, где тлеет закат, там, где звезды горят,

Там, где травы по пояс...

Мне тебя не понять,

Мне тебя не догнать,

Но я слышу твой голос.

Он приходит во сне, сны уходят за ним вслед.

Он идет по весне, но в руках его спит снег...

Он приходит в свой срок, он меня ещё встретит,

Может быть, это - рок,

Может быть, это - бог,

Или, может быть, ветер...

Не разбив зеркала - не сбежать от судьбины

Не познать дикий мед - не вкусивши рябины

Старых снов легкий дым я однажды утрачу

И пойду вслед за ним,

Побегу вслед за ним,

И вослед мне заплачут...

Что бы ни пел мужчина, в трудах ли, на пиру или в дороге, он всегда поет о женщине. Причем поет зачастую не о какой-то конкретной женщине, со своим именем и судьбой, а о той, что воплощает в себе память о многих, и даже о тех, кто ещё не встретился ему ни в трудах, ни на пиру, ни в дороге. Женщина же, порой проживая в маленькой песне целую жизнь, как правило, тоже думает о мужчине, но она всегда знает его имя и думает, что знает судьбу. Март знал, что Эгле поет не о нем. Сердцу его сейчас было так холодно, что он зябко передернул плечами, ещё раз оглянулся, опустил голову и тихо побрел в дом. После ночного бдения, когда он единственный оказался способен держаться на ногах, Збышек очень устал. Но сейчас Марту показалось, что душа его опустошена, а это было неизмеримо, в тысячу крат хуже и тяжелее любых ран и увечий. По крайней мере, так ему сейчас это казалось.

Поить целебным отваром раненого Травника собрался у кровати друида весь отряд. У Марта был сумрачный вид, но ему досталось всю ночь сторожить, и Эгле настояла, чтобы он выпил чашку горячего снадобья для подкрепления сил. Ян тоже получил свою порцию зелья. Голова его была крепко забинтована прокипяченной тряпицей, из тех, что всегда лежали в общей торбе друидов, а носить её в пути почти всегда приходилось любящему на этот счет попетушиться и похорохориться Марту. Пролежав полночи в горячем бреду, Травник, наконец, уснул и, проснувшись утром, почувствовал себя лучше, даже пытался улыбаться и шутить. В ту пору каждый уже рассказал о том, что с ним приключилось минувшим днем в лесу, и особенно всех заинтересовали таинственный спаситель Коростеля и судьба предателя Ткача. Ведь когда Ян пришел в себя у обрыва, рядом с ним не было никого... Но сейчас все, словно по обоюдному согласию, решили отложить трудные думы хотя бы на час, потому что и тело, и душа каждого нуждались в отдыхе и добром слове.

- Вот и опять провели безносую, - усмехнулся Коростель, сосредоточенно дуя на чашку с горячим отваром.

- Да уж, - буркнул Март, а Ян так похоже загнул вниз кончик собственного носа, выпучив глаза, и в сочетании с его перевязанной головой это было настолько уморительно, что Эгле не выдержала - совсем по-девчоночьи прыснула, тут же быстро прикрыв рот ладошкой.

- Жаль, Гвинпина нет, - размягченно улыбнулся Травник. - Этот бы сейчас показал цирк. Хотя у тебя, Ян, тоже неплохо получается.

- Ты так сказал, Ян, будто со смертью в прятки играешь - как с равной, - заметил Збышек, поудобнее усаживаясь в ногах друида.

- Равный смерти только тот, кто её не боится, - заметил Травник. - А кто ж её не боится, а?

Он строго обвел глазами всех сидящих вокруг него, словно ожидая увидеть здесь такого безумца. Коростель удивился: он бы никогда не подумал, что Травник вообще чего-то боится, и тем более - смерти, которой он не раз смело смотрел в глаза.

- Поэтому, Янек, это не прятки, а, скорее... - Травник призадумался на миг и хитро подмигнул, - скорее, догонялки будут, вот что. Она за тобой гонится, а ты удираешь. Так же, как мы вчера...

Коростель засмеялся, Эгле мило улыбнулась, и даже пасмурный Март слегка скривил губы, изобразив подобие усмешки.

- А если смерть все-таки окажется хитрее, Симеон? - не унимался Ян. Возьмет и перекроет тебе все пути отступления, каждую лазейку, что тогда?

Коростель опять засмеялся, весьма довольный тем, что, наконец, припер-таки друида к стенке.

- Что тогда? - усмехнулся Травник, а глаза его на мгновение стали словно глубже, и на дне этих темных озер далеко-далеко заблестели звезды. Казалось, они когда-то опустились глубоко вниз, но все ещё продолжали светить и оттуда, с самого дна души.

- Тогда ступлю на лунную дорожку, - сказал Симеон и обвел друзей хитрым взглядом. - И стану подниматься понемножку!

При этих словах все - Март, Коростель, Эгле - буквально обомлели: друид, может быть, впервые в жизни заговорил стихами, пусть и похожими на нескладную детскую считалочку. Травник угадал невысказанный вопрос и мечтательно зажмурился, как сытый кот, хотя он и меньше всего сейчас был похож на любителя дармовой сметанки.

- Я так придумал себе ещё в детстве. Помню, мы с сестренками играли в прятки, только не в обычные, а как бы это сказать... в такие... волшебные, что ли.

При воспоминании о сестрах по лицу друида пробежала тень, но Травник справился с собой, упрямо мотнул головой, словно отряхивая тяжелые думы.

- Так вот, мы часто спорили, где самое лучшее место, чтобы прятаться. Сойка любила говорить, что лучше всего - в пещерах, которые были в нашей округе ещё с незапамятных времен. Младшая, Лутовинушка, все норовила сманить нас вырыть укромную землянку, только маленькую, как раз, чтобы мы втроем поместились. Хотела забраться туда на весь день, взять молока, хлеба и до ночи рассказывать друг другу всякие страшные и чудные истории. А я как-то возьми да скажи, причем помню - ни с того, ни с сего: если придется мне прятаться, я убегу в ночь. Так и сказал!

- А они? - улыбнулась Эгле, и у Марта отчего-то вновь защемило сердце. Он отошел к окну и стал смотреть на противоположный берег Домашнего озера, слушая Травника и одновременно следя за лесом - на миг ему показалось, что между высокими прямыми стволами дальних сосен что-то мелькнуло.

- Они и спрашивают: почему в ночь-то, там же всякие призраки, и, говорят, сама Смерть с косой там живет! А я, помню, почему-то ответил, видно, уж понесло, что ли: тогда, говорю, ступлю на лунную дорожку... А девчонки заулыбались. Мы, помню, тогда ходили с отцом корову искать, что заблудилась, да на обратном пути свернули к реке, и отец показал нам лунную дорожку над водой. Луна, помню, светила тогда прямо над течением... И Сойка тут же стала придумывать стишок: тогда ступлю на лунную дорожку и стану... А чего "стану" - не может придумать. А мне как раз в голову и пришло: и стану, говорю, подниматься понемножку. Девчонки обрадовались, запрыгали и побежали матери да отцу стишок пересказывать. Матери, помнится, стишок понравился, но она все равно потом отцу выговаривала, чтобы поздно ночью нас к реке не брал - стремнины там, да и русалки балуют, нечисть всякая, речная и луговая. Папаня тогда смеялся и сказал матери, что она просто ревнует. А я тогда ещё не знал этого слова, и весь день голову ломал: с кем мать отца "ровняет" и почему?

Вот мне с тех пор и запомнилось: "дорожку - понемножку". - Травник вздохнул, и блеск в его глазах стал постепенно угасать. - Уж и отца с матерью на свете нет, и сестренок... Вот как все вышло...

Эгле раскрыла было рот, но что она собиралась сказать Травнику, так никто и не узнал. Март быстро отпрянул от окна и обернулся к друзьям.

- На том берегу стоит какой-то человек и подает нам знаки. Ну-ка, Янку, глянь! Сдается мне, что, судя по твоему описанию, это и есть твой давешний спаситель.

Коростель подбежал к окну. На том берегу озера у самой воды стоял человек. Тот самый. Ян ошеломленно посмотрел на друидов.

- Точно, он.... А я-то, дурак, думал, что он мне примерещился!

ГЛАВА 11

НИСХОЖДЕНИЕ

Снегирь говорил. В беспамятстве говорят многие, в счастье - некоторые, в боли - все без исключения. Нет на свете такой силы, что может вытерпеть любую боль, оттого боль душевная порой и кажется горше физических мучений, ведь каждый её терпит в одиноком молчании. Боль тела быстрее развязывает язык, нежели тяготы души, потому всегда нужно уметь выговориться, излить из себя сжигающий изнутри огонь, вне зависимости от того, угли ли это ужаса или ледяное пламя спокойствия. И так важно, чтобы оказался рядом в минуты твоих телесных и душевных испытаний хоть кто-то, пусть даже тебе незнакомый, пусть даже и равнодушная толпа. На миру, говорят, и смерть красна, терпеть же боль в одиночестве - значит, уверенно стучать в двери безумия.

Но Снегирь говорил, и не было рядом с ним никого, кроме злобной старой ведьмы, отрешенно перебиравшей дьявольский скарб пыточных инструментов под свои жуткие напевы. Снегирь говорил уже не от боли - был он в беспамятстве, и вело его сейчас мрачное колдовство зорзов, пробившее брешь в стене его отчаянного упорства, где до того не справились ни железо, ни вода, ни огонь. Ведьма Клотильда слушала, перетирала мягкой тряпочкой и без того блестевшие ножницы, клещи и крючки и вспоминала мужчин своей молодости. Они вставали перед ней могучими богатырями, повергавшими врагов одним мановением руки; красиво ухаживавшими за невинными девушками, бравшими их в жены или в плен в зависимости от обстоятельств и никогда не совершавшими бесчестных поступков. Бесчестные поступки в её молодости совершали только женщины, причем не все, а только одна - воровка, разлучница, гадина. И ещё - родная сестра.

Впрочем, Клотильда внимательно слушала бессвязные монологи некогда упитанного, а сейчас уже порядком исхудавшего друида. Колдовство дает время, но отнимает силы, думала ведьма, изредка помешивая черпаком на длинной ручке темно-красный отвар, тихо кипевший на медленном огне в котелке. Отвар состоял из разных компонентов, одно упоминание которых могло вызвать у людей слабонервных отвращение и даже рвоту, но главным компонентом готовящегося зелья была обыкновенная человеческая кровь, которую ведьма умело оберегала от свертывания. Это была кровь друида, который без устали что-то шептал заплетающимся языком, часто облизывая обветренные, посиневшие губы. Друид был намертво прихвачен железными тисками и крепкими ремнями к железному же столу с желобом - чтобы было удобнее собирать вытекающую из человека жидкость. А где-то там, в лесу, ветер гулял по верхушкам высоченных сосен, бил в скалы прибой, разбивался барашками пены. И никто, даже пройдя в двух шагах, не мог бы заметить в черном камне скалы скрытую от глаз дверь, лестница за которой вела глубоко вниз, в самое логово таинственных зорзов. Оно было построено в незапамятные времена для самого магистра Ордена, а теперь отдано могущественным адептам никому не понятной магии, в основе которой не лежали ни добро, ни зло одно только великое Безразличие. К людям, к миру, ко всему остальному, что не носило цветов зари, которая на ветру иногда так походит на запекшуюся кровь. Или ржавчину, если только кровь может быть у холодного железа. Эту скрытую от глаз дверь невозможно было обнаружить и тем более - открыть никому из тех, кто не знал, где искать. Даже случайно никто не мог увидеть эту дверь в камне. Разве что кобольд.

В комнату, где ещё недавно лежали двое связанных друидов, отворилась дверь. Тихие, легкие шаги проследовали в один из её углов. Два холодных глаза, полускрытые капюшоном, внимательно изучали каменный пол. Видели ли они былые очертания тел, некогда брошенных сюда, как кули с мукой, или, может быть, следы миновавших движений и возмущений воздуха, ещё не растворившиеся? Во всяком случае, осторожные шаги уверенно проследовали в центр каменного мешка, точно повторив маршрут проползшего здесь Снегиря, надеявшегося в тот миг, что его верный друг ещё жив. Затем человек в сером плаще вернулся обратно, осторожно коснулся дверного косяка. Тонкая рука в кожаной перчатке аккуратно обследовала ручку двери, несколько раз повернула её, после чего человек вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Дальше его маршрут следовал вдоль каменной стены, на которой кое-где висели ввинченные между балками тусклые светильники. В этом коридоре стоял спертый и чересчур влажный воздух, и потому масло горело плохо, с треском и шипением. Человек шел странной походкой: маленькие шаги, поминутные остановки, а раза три-четыре он даже улегся на каменный пол, тщательно подобрав полы плаща. На самом же деле странного в этом не было ничего просто он шел по следу. На этом понятие "просто" и заканчивалось. То, что пытался проделать этот человек, пожалуй, не удалось бы никому из простых смертных, потому что человек в плаще, как дьявольская ищейка, шел сейчас по следу бежавшей из плена души. И след этот он взял только что. Это был Лекарь, зорз, которого побаивались все его собратья, кроме Птицелова, и даже равнодушный к вопросам жизни и смерти Старик всегда старался по возможности держаться от угрюмого Лекаря подальше. Лекарь был непредсказуем, и сейчас он решил в одиночку совершить первый обряд Перехода. Об этом он не предупредил никого, даже Птицелова - впрочем, тот всегда поощрял инициативу. Для успешного выполнения обряда Перехода необходимо было пройти по следу души, которая ещё совсем недавно рассталась с телом. Тело Книгочея предусмотрительный Лекарь распорядился содержать в холодном погребе-кладовке, в одном из потаенных убежищ подземной цитадели зорзов. А вот о том, как пройти сквозь стену этого мира, как это удалось Книгочею, можно ли при этом сохранить свой телесный облик, и что будет с ним потом, за гранью, Лекарь не знал. Впрочем, этого не знал и никто на свете. Но Лекарю было решительно наплевать на всех остальных. Зорз шел по следу и знал, что этот свежий след его обязательно куда-то выведет. Уверенность крепла в нем с каждой минутой, а смерти Лекарь не боялся, ведь он шел к ней в гости с подарком.

Дыхание последней Реки, о которой мало что знал даже мудрый Шедув, Книгочей ощутил сразу. Влажный огонь - так определил он для себя это непонятное ощущение тревоги. И ещё - великого спокойствия, исходящего от могучего русла действительно великой и грандиозной реки, которой не может быть ни на какой земле. Она не была широкой - но другого её берега, казалось, просто не было, или же он терялся в облаках пара и тумана, встающих на горизонте. А он в то же время был удивительно близок, словно над рекой свернулись пространство и время, и далекое прежде теперь казалось невозможно близким, только протяни руку. Но самое поразительное в Реке было то, что в ней... тек огонь. Была здесь, конечно, и вода, и по большей части здесь текла обычная речная вода. Однако она периодически вспыхивала, словно на её поверхности изредка загорались лужицы нефти или чего-то другого, что невидимо, но горит на воде - так в знойном июне на городских площадях порой воспламеняется от солнечного жара нежный тополиный пух.

Шедув и Книгочей вышли к переправе, когда от неё только-только отошел паром. Темная платформа с низкими бортами неспешно уходила вдаль, туда, где сгущался то ли пар, то ли туман. Язычки речного огня порой лизали обугленные до половины борта, но паром неуклонно продвигался перед, и на берегу натужно скрипели обыкновенные блоки с накрученными на них бухтами обыкновенных железных тросов. На пароме Шедув и Книгочей с берега никого не разглядели, даже самого Паромщика. Видимо, верны были предания и песни, рассказывающие, что всякий, кто ступил на паром, пересекающий Реку без Имени, в тот же час становится невидимым для людского глаза. Вот только откуда там могли оказаться людские глаза, предания и песни скромно умалчивали.

Перед маленьким причалом из длинных, прогибающихся под ногой досок Книгочей проверил их прочность и на всякий случай поспешно сошел с помоста - в песок было врыто несколько рядов лавок, очевидно, для поджидающих своего часа печальных душ. Вся эта картина, несмотря на пламенные барашки, изредка вскипавшие на речных волнах, была настолько будничной и как-то особенно, по-сельски неяркой, что Книгочею стало не по себе. Он немного побродил вдоль воды, не рискуя, однако, замочить ног, затем нерешительно поднял валяющийся под ногами камень. Это был круглый и плоский голыш, которых полно лежит по берегам земных рек и которыми мальчишки так любят пускать по воде "блинчики". Книгочей рассеянно повертел его в руке и вернулся к Шедуву, стоически восседавшему на скамье. Это был их последний рубеж, и отпущенник знал: кто-то уже вышел по их следу.

Паром вернулся, когда лавки на берегу были уже заполнены. Души людей вели себя так же, как и в их земном существовании: большинство чинно сидело в немом ожидании, и только некоторые тихо переговаривались, выслушивая советы и вспоминая наставления людей бывалых.

"Обычная переправа, обычный паром, обычные путники" - думал Книгочей, тоже сидящий на краю лавки рядом с Шедувом. По примеру отпущенника друид изредка окидывал цепким, внимательным взглядом только что пришедших. Это входило в его теперешние жизненные обязанности - наблюдать и ни в коем случае не пропустить того, кого пропустить нельзя, в то время как Шедув читал души, окружавшие их уже не один час.

"Просто здесь никто никуда не спешит, не нервничает и не ругается" думал Книгочей, который до сих пор ещё не свыкся с его нынешним состоянием одушевленной телесной оболочки. "Ты в любом случае пока ещё будешь мыслить по-земному" - предупредил его Шедув, когда они покинули костяной лес кицунэ. До каких пор? - спросил его тогда Книгочей. Но отпущенник только пожал плечами и рассказал о двух Привратниках.

Насколько знал Шедув-отпущенник, Привратники встречались в одной плоскости времени крайне редко, почти никогда. Не могут встретиться день и ночь в один час - их отделяют друг от друга вечер и утро. Но теперь каждый из них сделал шаг по направлению друг к другу, и для этого была веская причина. Причиной этой было странное поведение Времени.

Для кого-то время вдруг понеслось стремительно, проскакивая секунды, минуты, часы. Так молоко скисает не в срок, и ненароком пролитое на стол вино испаряется чуть ли не на глазах у нерадивого трактирщика. А для кого-то время стало вязнуть, словно на его крыльях налипла тяжелая грязь несделанного, невыполненного, не успевшего совершиться. Так тянется время в комнате больного или снаружи будки городского нужника, уже занятого более расторопным любителем пива или жирного окорока. Где-то должна была находиться граница, преграда, поставленная на пути потока прежде всесильного времени. Она пропускала его медленно, нехотя, и оттого время где-то задерживалось, словно заблудилось, а потом стремительно прорывало запруду, раскручивая неумолимые стрелы часов. Конечно, так было не везде. Более того, задержка времени происходила только в одной малюсенькой точке, мельчайшей и незаметной для человека и чуть ли не гибельной для Привратников миров. Мудрые знают: любой камень, лежащий на пути воды, сколь бы стремителен ни был её поток, неизбежно обрастает илом. Илом и грязью, которые всегда несет в себе вода, сколь бы чистой она поначалу ни казалась.

Кто-то оседлал время, сказал отпущенник Книгочею, когда они медленно и уныло брели по холодному песку дюн. Оседлал, как удобно подвернувшуюся по дороге лошадь, причем целью седока не было просто прокатиться. Он спешил в далекий город, на ярмарку, где единственно можно было найти тот товар, который ему был нужен. Но лошадь была резва, и седоку приходилось сдерживать её горячий нрав и быстрые ноги, чтобы попасть на ярмарку именно к назначенному часу, а не околачиваться в предутренней тьме у ещё запертых городских ворот.

У зорзов было свое время, свой город и свой товар. Товаром этим должны были стать их новые слуги - бессловесные, покорные, страшные для людей и равнодушные к земным страстям. Городом этим были края, которых нет ни на одной карте - холмы небытия, равнины посмертья, поля забвения. Временем для обряда Перехода в эти места были часы, промежуточные между ночью и днем, между зимой и летом. Временем зорзов были весна и осень. Но весна уже погасла, отгорела веселыми и хмельными огоньками страстей, и для обряда перехода у них оставалось только холодное пламя осени. К тому же, это пламя нужно было ещё и поддерживать, потому что зима почему-то перекрывала для зорзов дороги в Посмертье. Так же, как и лето. Каждый Привратник знал только свою половину этой разгадки, но эти половинки почему-то не соединялись вместе. Оставалось ждать время Темного Привратника - время снега, потому что лето уже кончилось, завершило свой круг раньше срока. А беспечные люди об этом ещё не подозревали и только шутили о традиционной быстротечности этого щедрого на тепло времени года. И первым лето покинуло остров, который суеверные люди окрестили Колдуном.

Сейчас там уже безраздельно царствовала осень, на живых ветках листья скручивались в сухие трубочки, умные звери тащили в норы зерна и шишки, не доверяясь яркому летнему солнцу, а веря лишь в свое безошибочное чутье. Оно настойчиво подсказывало им: скоро в воздухе запахнет первым снегом. Только в этом ошибались простодушные зверушки: снега не будет, решили зорзы, зиме не быть. И раздували пламя осени, сдерживали шпорами норовистое время, превратив остров в одинокий, никому не нужный клочок суши, который теперь со всех сторон обтекали не только морские волны, но и течение всесильного времени. Время остановилось на острове, пока не будет совершен обряд Перехода. И, возможно, он уже начался.

Воин сидел сбоку от Книгочея, скрестив руки на груди. Он равнодушно смотрел перед собой ничего не выражающими глазами, и, казалось, полностью ушел в себя. Служил он явно где-то на Севере, судя по чертам лица и особенностям одежды, а длинный плащ напрямую выдавал в нем десятника, а то и сотника кавалерии. Пару раз он словно бы заметил на себе изучающие взгляды Книгочея, однако не подал виду. Земные дела его явно уже не интересовали: воин периодически начинал тихо шептать себе под нос молитвы, а во взгляде, которым воин изредка окидывал других, ожидающих переправы, не было и искорки интереса к окружающим его душам. Тем не менее, воин был первым, на кого указал Шедув за несколько часов сидения на лавке, показавшихся Книгочею вечностью. Поэтому, когда на горизонте показалась яркая солнечная вспышка - верный признак возвращающегося парома, Патрик как бы невзначай поднялся с лавки и прошелся за спиной воина, цепко оглядывая малейшие подробности его телосложения и одежды. Ожидающие, завидев скорбную ладью, зашевелились: со всех лавок раздался еле сдерживаемый плач, а некоторые женщины завыли в голос. Паром между тем приближался.

Шедув тоже встал. Он не спеша подошел к реке и остановился у причала, у самой кромки воды. У берегового песка она казалась самой обыкновенной желтой речной водой, в меру холодной, и вовсе не собиралась вспыхивать огнем. Там отпущенник и замер, не сводя глаз с парома, который уже был близко. На борту его, тем не менее, никого разглядеть было нельзя.

На переправе у Реки без Имени не было ничего, что говорило бы о правилах ожидания парома, увозящего души в небытие. Однако все ожидающие вели себя как один: никто не вскакивал с места, никто ничего ни у кого более не расспрашивал, и все продолжали сидеть на своих местах, словно впали в оцепенение. На Шедува и Книгочея никто не обращал ни малейшего внимания - каждый был погружен в собственные переживания перед тем великим, что скоро неизбежно должно было произойти. У парома уже были видны его обгорелые борта, и на его палубе неожиданно раздался низкий звук, словно кто-то дунул что есть силы в огромный горний рог. Эхо несколько раз волной прокатилось над всей рекой. На берегу царила мертвая тишина, и скоро стал слышен мерный плеск волн, которые торжественно рассекал паром . Огромная платформа медленно подошла к причалу и мягко коснулась его. Затем на палубе парома высокая и могучая фигура. Книгочей вгляделся, и глаза его округлились.

Паромщиком на Реке без Имени было существо с человеческим телом и волчьей, либо собачьей головой. Острые уши, мощный загривок, узловатые руки, будто связанные из узлов крепких мускулов, плотно сбитый торс, плоский живот и крепкие ноги - все это делало паромщика фигурой почти мифической, если бы только он не стоял сейчас на пароме перед Книгочеем воочию. Желтые глаза паромщика медленно поворачивались из стороны в сторону, обозревая берег и всех, кто на нем находился. Когда Шедув поднялся на пристань, паромщик тоже внимательно оглядел его с ног до головы и остановился у края платформы, скрестив руки на груди.

Шедув шел нарочито медленно, цепко ступая по доскам, которые тихо раскачивались под его ногами. Швартовочные канаты легко подрагивали в такт волнам - над рекой дул ветер. Не всходя на паром, Отпущенник остановился на краю причала. От палубы исходил легкий запах тлеющей древесины и гнилых водорослей.

- Что тебе нужно, посланник Привратников?

Голос паромщика был громкий и звучный, но казалось, что собакоголовый говорит двумя голосами - низким и ещё более низким. Наверное, такой голос был бы у двух вдруг заговоривших одновременно матерых волков.

- Я послан к тебе, Гар, чтобы не допустить через реку чужих, - ответил Шедув, неотрывно глядя паромщику прямо в его желтые, по-волчьи горящие глаза.

- Чужие хотят проникнуть в мир неживущих?

Было видно, что псоглав не слишком-то поверил словам Шедува. Он даже голову склонил, как это обычно делает озадаченная собака.

- Точнее - живущие, - пояснил Шедув, не сводя глаз с паромщика. В эти мгновения отпущенник должен был убедиться, что псоглав по-прежнему служит обоим Привратникам.

"Сторожевой пес", - подумал Книгочей, но тут же поспешил изгнать эту мысль - собакоголовый вполне мог оказаться Читающим в душах.

- Живущим нет места на этом берегу, - отрезал псоглав.

- И все-таки я послан к тебе, Гар-паромщик, чтобы помочь тебе не совершить ошибку, - мягко заметил отпущенник. - Большую ошибку, которую Привратники тебе не простит.

- Я не боюсь Привратников, - покачал огромной башкой псоглав. - Я вообще никого не боюсь. Сам посуди: чего мне бояться, посланник?

- Не знаю, Гар, - пожал плечами Шедув. - Может быть, огня?

- Огонь Реки не властен над Гаром, пока он на пароме, - ответил собакоголовый. - Паром принадлежит мне, и мне дела нет до реки.

- Так было не всегда, Гар, и ты это знаешь, - сказал отпущенник и чуть приподнял кончики губ, видя, как псоглав непроизвольно сглотнул.

- Нынешнее положение вещей устраивает обоих Привратников, и оно должно сохраняться таковым, - продолжил Шедув. - На твой паром должны подняться живущие, один или несколько. Это может произойти уже сейчас.

И Шедув указал рукой на сонм душ, ожидающих своей участи на берегу.

- Хорошо, - согласился паромщик. - Что нужно сделать, посланник Привратников?

- Делать буду я, - ответил Шедув. - Сначала ты должен допустить меня на паром.

Псоглав наклонил голову.

- Я буду смотреть входящих на палубу, а мой помощник будет это делать на берегу.

Собакоголовый перевел взор на Книгочея, несколько мгновений сверлил его желтыми глазами, после чего кивнул.

- Я сделаю, что ты просишь, посланец. Сделаю ради тех, кто тебя отправил сюда.

- Они не забудут этой любезной услуги, Гар, - дипломатично заверил Шедув. - Всегда хорошо иметь Привратника в должниках.

Псоглав свернул и убрал канат, открыв тем самым Шедуву путь на паром. Отпущенник легко и изящно шагнул над виднеющейся внизу полоской воды и оказался на пароме. Затем улыбнулся Гару.

- Со мной помощник, и он угоден Привратникам.

Псоглав только наклонил голову, и Книгочей, повинуясь жесту Шедува, быстро миновал помост причала и взошел на паром. После первого же касания платформы ему вдруг показалось, что его подошвы на мгновение приросли к посудине, и теперь он не может сделать ни шагу. Но затем наваждение исчезло - Паром Слез принял друида.

Собакоголовый взял в руки изогнутый бычий рог, рев которого Книгочей слышал на берегу, и вновь затрубил. На этот раз звук был глухой и жалобный. Повинуясь ему, души стали подниматься со скамей. Они выстроились вереницей и по очередному сигналу рога стали подниматься на дощатый причал.

Воин шел почти в самом конце, и друид согласно уговору с отпущенником быстро покинул паром. Обойдя причал вдоль борта, Книгочей спрыгнул вниз и оказался у лестницы как раз перед тем, как к ней подошел воин, опередив его на несколько ударов сердца. Возле причала воин весь изогнулся, словно стремясь сделаться меньше, пропустил несколько душ и осторожно шагнул на изъеденную морской солью деревянную ступеньку. В тот же миг Книгочей услышал еле различимый скрип. Это была старая доска, которая на мгновение ожила под ногами души. У него была телесная оболочка! Патрик быстро шагнул к сгорбленной фигуре и, положив руку ей на плечо, повернул к себе.

В ту же секунду его ладонь обожгла ослепительная вспышка белого пламени, и Книгочей непроизвольно отшатнулся.

Воин был одет в темный плащ, скрывавший его руки. Едва только Патрик прикоснулся к плащу, по нему побежали белые сполохи огня, который и сверкнул под рукой друида. Несколько душ, следовавших за воином в хвосте процессии, в ужасе отпрянули от воина - его плащ вдруг стал влажным и блестящим. А в следующую минуту он уже буквально стекал с тела его обладателя темными волнами, тая в воздухе с легким дымом. В руках, прежде скрытых плащом, воин держал два обоюдоострых меча, которыми он широко повел вокруг себя.

Окружающие с жалобными криками в страхе полезли в разные стороны, боясь и холодных лезвий, и непредсказуемой воды под мостками. Воин ударил клинками один о другой и неожиданно сделал быстрый выпад одной рукой назад, в сторону Книгочея. Патрик отпрянул и немедленно отступил на несколько ступеней вниз по трапу. Толпа уже сгрудившихся у парома душ волновалась и глухо шумела. Псоглав вытянул шею, силясь разглядеть, что это там происходит на причале. В это время мимо него черной тенью скользнул вперед Шедув. Отпущенник легко, почти танцующей походкой, перешагнул узкую полосу над водой между паромом и причалом, но был тут же остановлен.

Собакоголовый только с виду казался громоздким и неповоротливым. Он неожиданно цапнул Шедува за плечо, осторожно сжав пастью его одежду. Тот оглянулся и встретился с широкой хищной улыбкой, обрамленной здоровенными зубами, между которыми гнездился толстый красный язык паромщика.

- Я хозяин на пароме, - не то проговорил, не то пролаял псоглав. Никто тут не смеет не подчиняться моим приказам.

- Это не умерший, Гар, - покачал головой отпущенник. - Это тоже посланец, как и я. Но только совсем других сил. Думаю, они могут превысить твои возможности.

- Ты ещё не знаешь эти мои, как ты выражаешься, возможности, осклабился паромщик. - Я никому не позволю тут безобразничать.

Шедув пожал плечами и шагнул в сторону, а собакоголовый ощетинил шерсть на загривке, направил вперед выпущенные когти мощных рук и устремился на причал.

Воин невозмутимо ждал его, широко расставив ноги на середине дощатой платформы. Мечи медленно вращались в его руках, глазами он поводил из стороны в сторону в такт движения клинков. На боку у него висела перевязь с дюжиной метательных ножей, на другом - массивная булава на короткой ручке, утыканная широкими стальными треугольниками, которые, конечно, были остро отточены.

Все это псоглав быстро оценил своими маленькими бульдожьими глазами. Он остановился напротив воина и глухо зарычал, отчего длинная и густая шерсть на его загривке вновь встала дыбом. Воин не издал ни звука, и молчание его было завораживающим и пугающим одновременно. Рычание псоглава между тем поднялось на очень высокую ноту, и он стремительно ринулся в атаку.

Клинки сверкнули почти одновременно, раздался лязг, и Книгочей, готовящийся было напасть на воина сзади, ошеломленно замер. Псоглав отбил мечи руками, то ли когтями, то ли внутренними сторонами ладоней, которые были у него цвета сухого песка. Мечи просвистели вновь, и паромщик отступил.

Патрик чертыхнулся в душе - оружия не было никакого. Тогда он принялся выламывать из парапета, который огораживал настил причала, легкую и узкую доску, чтобы орудовать ей на манер копья. Доска не хотела поддаваться, и Книгочей, увлеченный своим занятием, совсем не заметил, как воин очутился рядом с ним. Друид попытался заслониться локтем, но холодный клинок уже кольнул его в плечо. На месте укола сразу же вспыхнули боль и жжение, запылала кожа, словно друида укусила огромная оса или шершень. Воин легко перекинул один меч влево, прижал его подмышкой и протянул руку. Темная ладонь быстро опустилась Книгочею на грудь, и он почувствовал, как внутри него что-то пронзительно кольнуло и тут же засосало под сердцем, словно прилепилась гигантская пиявка. Все внутренности друида ринулись вперед, наружу, сдерживаемые лишь шаткой преградой телесной оболочки. Но, теряя последние силы, Книгочей все-таки сумел качнуть ногой, причем самым неблагородным приемом, попав врагу в низ живота, и воин отпрянул. А сзади на него уже летел распластавшийся в прыжке, как охотничья собака, паромщик Гар.

Удар гаровского торса был так силен, что воина отшвырнуло на несколько шагов, и он, наверное, свалился бы с причала за борт, если бы не вцепившийся в него разъяренный псоглав. С ладоней Гара стекала кровь - мечи все-таки нашли свою цель. Однако через несколько мгновений алым окрасились и кончики пальцев паромщика. "Собаки не втягивают когтей, как это делают кошки", - пронеслось в голове Патрика. Он сидел на досках, судорожно растирая грудь, которая уже болела нестерпимо, словно была одним сплошным дергающим нарывом. Между тем псоглав наносил врагу удар за ударом, полосуя его и разрывая в клочья, а к шее воина уже тянулись огромные зубы. Воин отчаянно сопротивлялся, силясь оторвать от себя собакоголового. В какой-то миг это ему удалось: человек уперся, что было сил, паромщику в горло, не обращая внимания на рвущие его бока длинные когти, страшно закричал что-то на высоком, гортанном наречии и отбросил псоглава. Тот отлетел назад и крепко приложился своей остроухой башкой о борт причала.

Воин был весь в крови, он ею буквально истекал, и, тем не менее, он, не обращая внимания на валяющиеся рядом мечи, прижал к груди руку, которой касался Книгочея, и опять что-то прокричал срывающимся голосом. Из-под пальцев воина ударил тот же самый - белый свет, ослепительный даже днем, и он осторожно отнял от своей окровавленной груди маленькую коричневую птицу. Это был воробей. Подвижный самец с умным, живым взглядом маленьких глаз-бусинок. Воин протянул трясущуюся руку, воробей вспорхнул с ладони и взмыл куда-то высоко-высоко, тут же пропав из глаз. Шедув среагировал мгновенно: выбросил руку, из которой в небо ушел маленький диск, сверкнувший на солнце остро отточенными гранями. Но полет воробья был так стремителен, что смертоносный диск просвистел далеко от птицы и скользнул в воду за паромом без единого всплеска, как нож в горячее масло. А воин тихо опустился на дощатый причал и ничком упал на бок. Псоглав сделал к нему несколько шагов, но его остановил подбежавший Шедув - из груди воина показался и заструился к небу легкий белесый дымок, в который все больше вплетались жирные черные хлопья. Книгочей видел, как клубы дыма становились все гуще, и, наконец, полыхнуло пламя, окутавшее лежащую темную фигуру. Странное дело: от огня совсем не ощущалось тепла, хотя он был точь-в-точь как настоящий, земной, только - холодный и бесшумный, словно огонь заклятий. Души по-прежнему в страхе безмолвно жались к бортам парома. Отпущенник покачал головой.

- Я должен был в неё попасть...

- Куда полетела эта колдовская птица? - Паромщик опустил окровавленные руки в большую бочку с водой, стоящую на платформе, и отмачивал там истерзанные ладони.

- Думаю, обратно, - пробормотал Шедув, прищурившись, оглядывая горизонт.

- Разве Посмертие её выпустит? - недоверчиво прорычал псоглав.

Шедув перевел взгляд на Книгочея, который медленно брел по причалу, держась за грудь. Обернулся к паромщику:

- Может, и не выпустит. Но она знает дорогу. Иначе к чему все это?

Книгочей подошел, пошатнулся, ухватив Шедува за плечо. Тот его поддержал крепкой, гибкой ладонью.

- Что... это было? - устало спросил Патрик. Лицо его сейчас не выражало ничего, кроме равнодушия, как у смертельно уставшего человека, который вот-вот свалится тут же и заснет беспробудным сном.

- Это зорзы, - сухо сказал отпущенник. - Они приходили за тобой и теперь взяли твой след.

- Что это значит? - одними губами прошептал Книгочей.

- Это значит, что они придут, - ответил Шедув. - И очень скоро.

Книгочей махнул рукой - он так устал, что ему сейчас было уже все равно. Псоглав нерешительно покосился на отпущенника.

- И что мы будем делать?

Шедув сплюнул на причал. Это совсем не вязалось с его образом молчаливого и культурного собеседника, знатока коротких и мудрых "изречений души". Но отпущеннику сейчас на это было наплевать.

- Отправляй паром, Гар. Время не должно останавливаться надолго. Вместо него тут останемся мы.

- Ждать гостей? - через силу сделал попытку улыбнуться Книгочей.

- Ждать.

Ответная улыбка Шедува была как у кошки: поднялись только краешки губ - и все. Друид махнул рукой и побрел, стараясь обойти кучу угольев, подбирать мечи. В скором времени они должны были понадобиться.

ГЛАВА 12.

ОДИНОЧЕСТВО КАМНЯ.

- Сначала я хотел принести свои извинения, что не сумел вас встретить согласно, как говорится, законам гостеприимства, - пояснил гость, прихлебывая уже вторую чашку наваристого смородинового чая. - Но потом понял, что вы в них и не нуждаетесь. И в доме, смотрю, уже освоились.

Незнакомец покосился на длинную веревку рубах и курток, которые сушились на подворье.

- Вот я и решил, когда воротился на остров, поначалу присмотреться к вам до поры, до времени. Поэтому и в дом наведаться не спешил.

- Между прочим, ваша избушка и так не производила впечатления такой уж сильно обжитой. Пыли и грязи, которую я отсюда вымела, хватило бы на добрую конюшню, - не преминула огрызнуться Эгле. - Поэтому лучше бы за чистотой следили, да и окна давно уже надо было чем-нибудь затянуть, если уж у вас нет стекла или, на худой конец, рыбьего пузыря.

- Все это суета, суета, - пробормотал незнакомец, спаситель Коростеля. - Хотя вину свою с себя не снимаю, и впредь буду поаккуратней.

- А пока расскажи-ка нам, любезный, кто ты есть и почему этот дом своим называешь? - потребовал Травник, и все одобрительно закивали и захмыкали, мол, давай-давай, расскажи, а мы послушаем.

Незнакомец скорчил страдальческую мину, да делать было нечего: вид четырех вооруженных и весьма решительно настроенных людей убеждал лучше любых аргументов. Поэтому гость поначалу истребовал ещё одну чашку чая, к которой, однако, не притронулся, а рассеянно отставил её в сторону и первым делом заявил:

- Своим я этот дом называю, потому что он теперь мой и есть. А построили эту избушку, насколько я знаю, ещё до побоища, по приказу одного командира балтов, светлая ему память и всяких благостей на том свете. Между прочим, срубили этот дом в очень короткий срок, а стоит до сих пор как новенький.

И незнакомец неожиданно со всего маху заехал носком рваного сапога в стену, да так, что на столе звякнула чашка.

- Видали? - удовлетворенно воскликнул он. - Вот как таинники у балтов всегда строили, не чета нынешним работным людям: им что строить, что в носу ковырять. А вы про побоище-то, надеюсь, слыхали?

- Как не слыхать, - голосом былинной бабки-ведьмы откликнулся Март. Тут на каждом шагу напоминание найдешь. А вот все-таки скажи, к примеру, по какой части ты тут обретаешься? Да и как звать своего спасителя вот наш Ян очень бы хотел знать.

- Что с вами делать, - развел руками гость и улыбнулся. - Придется, видно, сказывать. Звать меня Гуннаром, обретаюсь я все больше по купецкой части, а на острове этом частенько отдыхаю от трудов своих тяжких.

Друиды, однако, смотрели недоверчиво, а Эгле только скептически хмыкнула.

- Зря не верите, между прочим, - вздохнул Гуннар. - Человек я неженатый, семейством да хозяйством не обременен, а что ещё в жизни надо, как не отдохновение в глуши, где ты сам себе хозяин?

- Надо-то в жизни многое, - иронически заметил Травник, - да и больно горчат что-то твои радости жизни, почтеннейший. Уж слишком гиблое место ты выбрал для своих отдохновениев - сплошное кладбище. Не ровен час, ночью из курганов гости пожалуют - про остров-то этот всякое сказывают.

- Никого тут нет, - убежденно сказал Гуннар, - уж поверьте мне, не один год здесь бываю. Все это бабьи бредни да россказни рыбаков и травознатцев. Последние - не без умысла, между прочим.

- А что такое? - невинным тоном, совсем, как это умел делать Снегирь, осведомился Март.

- Говорят, что возле острова морская рыба уж больно хороша, промысел тут богат: скумбрия, палтус, сельдь опять же.

- А травознатцы что бают? - не унимался с расспросами Збышек.

- То-то и оно, что бают. Опять все сказки да выдумки. Говорят, что на острове растет трава редкая, снежный корень под названием. Да только врут все, думаю.

- Почему же врут, вовсе нет, - улыбнулся Травник. - Есть такая трава, снежный корень, её ещё иногда зовут корень снов. Сок у неё такой белесый, как у молочая, и порождает сон крепкий, но с видениями. Я слыхал о таком корне от верных людей, правда, самому находить не приходилось. А растет он как раз на островах, потому как любит сосновый лес и морской воздух какая-то в нем есть для этого корня польза.

Ты вот, похоже, тоже любишь сосновый лес - а в свой собственный дом, если верить твоим словам, зайти боишься, гостям незваным допрос учинить. Между тем, нашего Яна ты от смерти спас, но и сам сбежал - отчего бы? И какая судьба выпала тому, кто его убить хотел? Вот что нас интересует, а не твоя селедка да камбала.

Гуннар вздохнул и посмотрел на друидов, как виноватый ученик, не подготовивший домашнего задания, глядит на учителя, ожидая неминуемой трепки.

- Вышло-то все случайно. Лес этот я знаю, глядь - безвинного парня порешить хотят! Ну, сами посудите, как тут не вмешаться? Я ведь прежде, и то сказать, в военном деле подвизался и охоч был до него, да только хворь подхватил, лихоманку. Да такую злую, что как начну кашлять - право слово, не продохнуть. А с этим делом на воинской службе, да ещё и на моей, никуда не податься - пропадешь.

- Таинник что ли? - покосился Март.

- И то можно сказать, - хитро улыбнулся Гуннар. - Был я по хозяйственной части - бивуаки там, жилье, продукты всякие опять же. А это дело, я вам скажу, похлеще будет самой что на есть разведки. Только и успевай нос по ветру держать - как бы соседи не обскакали, не заняли места потеплее да посытнее. А у меня проворность ног уже стала не та, да и кашель мой распознавали маркитанты с других отрядов за десять полетов стрелы, потому шли по следу да обгоняли, занимали тепленькие места. Вот и пришлось уйти в негоцианты - удача стала изменять, а дружинники - роптать, что хуже всех их устраиваю, да и пожрать частенько получалось не густо.

- Как же ты со своим кашлем-то подкрадываешься, что тебя матерый убийца не чует?

- Ну, если бы я знал, что он - матерый, может, ещё и не подошел бы, искренне заявил Гуннар. - Я-то думал - так, рыбаки балуют, аль наказать хотят ворюгу какого-нибудь. В их дела я не встреваю - голову можно потерять. А тут гляжу - парню смерть приходит, ну, думаю, нет, не бывать тому на моем острове. Надавал по башке, да и прогнал взашей.

- Неужто отпустил? - вздыбился Март.

- А что ж, убивать, что ли, было? - по-крестьянски искренне удивился Гуннар. - Я ведь ни с кем не воюю - ни с вами, ни с вашими недругами.

- Ничего себе "не воюю", - подал голос доселе молчавший Ян. - Ты играючись справился с одним злыднем, а другой ушел и едва нас всех не перебил. Не верю чего-то я, что ты купец - больно уж ловок.

- Так ведь никому и не потребно столько ловкости, нежели купцу или акробату, - почесал в затылке Гуннар. - Так и крутимся, как шустрая белка в деревянном колесе: и вылезти вольны, да только сами себя, добровольно толкаем снова и снова в эту круговерть.

- Ну, хватит, - звучно припечатал ладонь к столу Травник. - Будь ты хоть самим королем купцов, но скажи на милость - зачем ты отпустил убийцу?

- А вот это уже мое дело, друид! - жестко сказал Гуннар, и желваки на его скулах решительно шевельнулись раз, и другой, и третий.

- Ты и о нас знаешь? - недобро усмехнулся Март. - Откуда бы это?

- На лицах у вас написано, - с вызовом ответил Гуннар. - А об остальном лес рассказал.

- Лес или кто-то, кто живет в этом лесу? - напирал Збышек.

- И хорошо разбирается в одеждах и обычаях людей? - заметил Травник.

- Добавь сюда ещё магию и искусство наложения иллюзий, - выдержал направленные на него три гневных взгляда Гуннар. Эгле пока предпочитала отмалчиваться.

- Ты читаешь следы магических искусств? - недоверчиво спросил Травник.

- Нет, - нехотя ответил Гуннар, словно он был недоволен тем, что случайно сболтнул лишнего. - Так, один мой знакомый...

- А я думал, что Остров Колдун необитаем! - выкинул пробный шар Коростель.

- Я прежде тоже так думал, - невесело согласился Гуннар. - Но потом я обнаружил здесь ещё одного обитателя, если можно так выразиться. Сначала мы с ним немного повздорили, но потом потихонечку нашли общий язык.

- Это человек? - поинтересовался Травник.

- Нет, конечно, - покачал головой Гуннар. - Люди не любят этот остров. Его зовут... Хрум. Во всяком случае, я его так называю.

- И кто же он, этот твой Хрум? - поджала прелестные губки Эгле. Упырь? Вурдалак? Или же просто гуль? Больше на этом острове есть нечего!

Гуннар с сожалением глянул на девушку.

- На этом острове есть чего поесть, юное создание, - назидательно заметил он. - Здесь может прокормиться целая дружина голодных полян или мазуров, если только они не лентяи и не предпочитают жить на всем готовом, что им припасли более рачительные хозяева.

Друиды смущенно переглянулись - они сразу поняли, куда ветер дует.

- Мы действительно воспользовались твоими припасами, Гуннар, - сказал Травник. - Ведь у твоей избушки и впрямь был весьма нежилой вид, и мы решили, что она заброшена. К тому же, кто рискнет селиться в Избушке Предателя?

- Действительно, - улыбнулся Гуннар. - Только друиды да я.

- Или её хозяин, - проворчал Збышек, но его никто не услышал, или же никто не захотел подать виду.

- Ты говорил о существе по имени Хрум, которое умеет читать магию леса, - напомнил Травник.

- Да-да, он умеет. Он все умеет, господа друиды. Если только захочет. Он - скальный фэйри, из Подземного народа.

- Гном? На острове? - недоверчиво протянул Збышек.

- Не гном, - вновь покачал головой хозяин избушки. - Кобольд.

Часа через три они вышли на светлую опушку, кое-где тронутую следами старинной гари. То ли здесь когда-то жгли костры, то ли, что было более вероятным, тут пытался зародиться лесной пожар - у одного из огромных дубов торчал высокий обугленный сук, какие остаются после прямого удара молнии. Гуннар удивительно тихо и ходко продвигался в лесу - как и подобает негоцианту, с улыбкой подумал Ян, которому после вчерашних треволнений так далеко ходить бы не стоило. Где-то слышался тихий ритмичный шум - море было совсем рядом. Однако дорогу к берегу друидам преграждала сплошная толща высоких древес и серого камня. Именно здесь, по словам Гуннара, где-то и должна была находиться неприметная маленькая пещерка, подобная глубокому гроту, вытесанному в скале совсем неподалеку от места, где шипел пенный прибой. Повсюду вздымались острые вершины утесов, места были суровые, глухие и какие-то совсем уж безрадостные.

Гуннар пробежался мимо одной из скал, легко вскочил на обломок утеса, огляделся. Кругом был только сплошной серый камень, кое-где поросший бурыми лишайниками, плотными из-за близости моря.

- Он где-то здесь, если только на нашу беду уже не спит.

Лицо хозяина избушки было сосредоточено, он внимательно всматривался в сплошную сеть трещин, покрывавшую скалы.

- А разве ты не знаешь входа в его дом? - Эгле отвела рукой непослушную прядь волос, с которой заигрывал легкий шаловливый ветерок.

- Кобольды частенько норовят сменить секретные заклятия, которые открывают двери в их гроты и пещеры, - ответил Гуннар. - Сегодня дверь здесь, а завтра она может быть совсем в другом месте и даже в другой скале. Что ж, придется звать. Только бы он не завалился спать, старый чертяка Хрум!

Хозяин избушки обернулся к Эгле и подмигнул ей.

- Давай, девочка, пой - теперь настала твоя очередь.

- А как же ты находишь своего кобольда без меня? - иронически прищурилась Эгле.

- Обычно когда он не спит, Хрум находит меня сам.

- А когда спит? - спросила Эгле.

- Тогда его лучше не беспокоить, - задумчиво ответил Гуннар. - Но делать нечего - будем будить. Пой так, как ты пела вчера, возле моего дома. Это его разбудит, я знаю.

Пока девушка готовилась пустить в ход свою странную магию, сотканную из необычных звуков и глотков тишины, угловатое и лохматое черное существо в пещере прислушивалось сквозь толщу скалы к тому, что наверху затевают люди. Оно тихо поскрипывало крепкими зубами и смотрело, закатив глаза, в сплошную стену камня над головой. Кобольд чуял носителей магии, и это ему не нравилось. Правда, здесь была совсем не та ворожба, которая изредка исходила из северной части острова, из тех скал, которые кобольд стремился всегда обойти далеко стороной. Благо остров был велик, и на нем вполне можно было ужиться всем. Подсознательно кобольд чувствовал, что носители магии, для чего-то расположившиеся прямо у него над головой, не представляют для него серьезной опасности. Но он был готов самоотверженно защищать свой дом в случае любого посягательства на его темный и сырой покой.

Одного из тех, кто стоял сейчас на поверхности, кобольд знал. На самом деле кобольд видел этого человека гораздо глубже, чем тот мог подозревать, но фэйри не любил проявлять излишнюю осведомленность, держа знания, как хомяк за щекой - впрок. Но то, что он знал этого человека, сейчас для кобольда не значило ровным счетом ничего. Кобольд не доверял никому. А человеку - в особенности.

Вибрации камня стали беспокоить кобольда лишь в тот миг, когда Эгле намеревалась уже закончить свое пение, отнимавшее у неё немало и душевных, и физических сил. На самом деле он вполне мог потерпеть и неприятное жжение в ноздрях, и легкие судороги, волной пробегающие по его лохматому телу, и даже весьма ощутимые спазмы в желудке, породившие у него несколько рвотных движений. Но желудок кобольда был уже пуст, а его сухие позывы фэйри, привыкшего есть самую причудливую пищу, от которой человек мог надолго потерять не только аппетит, но и сон, не особенно беспокоили. Гораздо серьезнее сейчас были разговоры, которые он, хотя и был отделен от людей приличной глубиной и скальными породами, все-таки слышал, хотя и не очень отчетливо. Выручало особое устройство его ушных раковин, позволяющих издалека распознать шум камнепада, рокот надвигающейся горной лавины и гул обвала в старой заброшенной шахте или подмоченной штольне. Люди сейчас говорили о том, что уже давно серьезно тревожило кобольда, чего он не без оснований опасался и что обходил стороной. Поэтому кобольд слушал, затаив дыхание.

- Почему ты считаешь, что скальный фэйри может разыскать такую же тайную дверь в скале или камне, как и у него, но запечатанную чужим заклятием, досточтимый Травник?

Гуннар беседовал с Травником, проверяя крепость скалы крепкой палкой. Палка глухо стучала, срывая с камней лишайниковый дерн и распугивая насекомую мелюзгу, спешащую немедленно укрыться в трещинках и расщелинах.

- Обитатели скал и Горный народ очень чувствительны к магии, - ответил Зеленый друид, внимательно оглядывая камни, разбросанные вокруг. Особенно, когда дело касается волшбы, связанной со звуком, музыкой, пением, даже просто громкими криками. Гномы и кобольды ощущают сотрясение горных пород, вибрацию камня. Хотя вибрации воздуха они тоже отлично чувствуют сказывается жизнь под землей. Они ведь - настоящие отшельники!

- А может, его вообще тут нет, этого заморыша? - осведомился Збышек, ковыряя утес носком сапога.

В ту же секунду его нога по щиколотку ушла в глубокую черную дыру, неожиданно открывшуюся в скале, и Збышек едва не провалился туда. Оттуда немедленно послышалось глухое угрожающее ворчание. В следующую минуту из дыры вырвался спертый воздух, так что стоявшая рядом Эгле отчаянно закашлялась и схватилась рукой за горло. Вонь была терпимая, но крепкий запах мускуса и немытого тела довершал остальной букет - через мгновение девушка была уже в добром десятке шагов от потайной двери в пещеру кобольда. Когда она открылась, Коростель тоже попятился. Збышек брезгливо зажимал нос кусочком оленьей замши, которой он всегда чистил лезвие своего охотничьего ножа. И только Травник сохранял спокойствие, лишь ноздри его расширились и слегка трепетали, как от возбуждения. Гуннар же, по всей видимости, был привычен к ароматам своего необычного приятеля, поэтому оставался спокоен и сосредоточен. Его волевое лицо сохраняло каменное выражение невозмутимости.

Миазмы стали слабее, зато доносившееся из дыры недовольное ворчание переросло в злобный рык, и оттуда, как пробка из бутылки со скисшим вином, выскочило темное, заросшее клочьями шерсти существо, лишь отдаленно напоминавшее человека. Это и был фэйри - скальный кобольд. А если верить Гуннару - просто Хрум, что немедленно и подтвердилось.

- Хр-р-р-ум-м-м, - громко хрюкнуло существо, с шумом втягивая свежий лесной воздух. - Это кто же, интересно мне знать, хрум, тут заморыш? А-а-а? Не обо мне ли речь, часом? Хрум и хрум!!! Кому-то жить надоело? То есть, как я понимаю, совсем и окончательно? Или, может, кто-то тут смерти не боится? А может, - фэйри аж затрясся от злости, - тут кто-то, хрум, больно умный?

Последнее обвинение, по всей видимости, было самым страшным в устах кобольда, потому что он тут же изобразил страшную гримасу. При этом Хрум вывернул до чрезвычайности свое и без того весьма подвижное лицо, более всего напоминавшее тощую свиную морду с пятачком вместо носа и живыми, бегающими глазками. Гуннар шагнул к нему и успокоительно поднял руку.

- Успокойся, ради всего святого, Хрум, дружище! Поверь, здесь никто тебя не считает ни заморышем, ни чем-нибудь другим, столь же обидным для тебя.

Существо покосилось на приятеля и фыркнуло.

- Если оно, положим, и так, то следите за своими языками, господа волшебники. Между прочим, вовсе не стоило меня будить вашими завываниями я музыку люблю только после обеда. И кстати - зачем я вам понадобился?

- Ты нам нужен, чтобы помочь найти и открыть тайную дверь в скалах, сказал Травник. - Там прячутся наши общие с тобой враги.

Гуннар только сокрушенно покачал головой.

- Как зовут наших общих врагов? - осведомился кобольд тоном убеленного сединами профессора, вещающего с любимой кафедры начинающим студиозусам. При этом он медленно обводил взглядом друидов, словно размышляя, не включить ли и эту компанию в вышеупомянутый неприятный круг

- Это зорзы, если ты знаешь, о чем идет речь, - ответил Травник.

Кобольд наклонил голову, то ли соглашаясь, то ли просто в задумчивости.

- А вы кто такие? - изрек кобольд, по-прежнему внимательно изучая окруживших его людей.

- Мы - Зеленые друиды. Зорзы - враги и для нас, и для тебя, - сказал Травник. - Они держат в плену наших людей, и, боюсь, кого-то уже убили. Мы пришли их наказать.

- Месть - плохой советчик, - заметило существо и лениво почесало круглое волосатое пузо.

- Мы не ищем советов, - отрезал Симеон. - Мы просто ищем помощи, потому что, по нашему мнению, время останавливается, досточтимый фэйри. Думаю, ты уже это тоже почувствовал.

Кобольд помолчал, прикрыв глаза и задумчиво расчесывая брюхо. Затем открыл один глаз, который блеснул холодным желтым огнем на Травника.

- Если я вам помогу, какая мне за это будет награда?

- Наградой будет твоя дальнейшая спокойная жизнь на этом острове, уверенно заявил друид. - В противном случае здесь скоро яблоку будет негде упасть от очень неприятных существ, которые тебе и не снились.

- Почему? - последовал вопрос.

- Потому что придет смерть, - ответил Травник. - И зорзы приведут её очень быстро. Но сначала выкурят тебя из твоей норы, как кролика. Им не нужна тут ничья другая магия, даже такая безобидная, как твоя, и скоро здесь останется место лишь для одной магии - магии Перехода из Жизни в Посмертие. Как фэйри, ты ведь знаешь, что это такое?

Кобольд весь напрягся, но ничего не ответил, хотя друид и так знал ответ.

- Весь остров превратится всего лишь в ступеньку для дороги в Посмертие, и зорзы будут ходить по нему туда и обратно, как на базаре. А заодно и водить мертвецов. Тебя устраивает такое положение вещей, фэйри?

- Мое дело - сторона, я никого не трогаю, и меня никто не беспокоит, быстро ответил встревоженный кобольд. - А в мир уснувших кобольдов они, часом, не собираются заявиться, эти зорзы? - тут же спросил он, и его насупленные глазки враз ожили, забегали под мохнатыми, кустистыми бровями.

- Думаю, это не составит для них труда, - заключил Травник, и Гуннар сделал друиду какой-то предостерегающий знак.

- Тогда это отвратительно, хрум, - скривилось существо. Было заметно, что оно очень взволновано, даже потрясено, но его мимика совсем не соответствовала человеческой - у кобольда как-то по-другому были устроены лицевые мышцы.

- Это, хрум-хрум, мерзко, - повторило существо. - Нельзя нарушать покой уснувших кобольдов - иначе нарушится равновесие во всем мире.

Оставив без внимания весьма самоуверенные позиции кобольда, явно считающего свой народ центром мироздания, Гуннар подошел к Хруму и дружески положил ему руку на мохнатое плечо. При этом Збышек поежился, Коростелю тоже стало не по себе, а брезгливую Эгле откровенно передернуло.

- Используй свою магию, дружище, и мы поможем друидам, а они помогут нам.

- Если просит Гуннар, я ему помогу, - заявил кобольд. - Но если просит друид, я подумаю.

- Думай скорее, Хрум, - чуть ли не взмолился хозяин лесной избушки; во всяком случае, в его голосе появились неожиданно плаксивые интонации. Яну отчего-то подумалось, что этот человек - великий лицедей; там, на обрыве, был совсем другой Гуннар - суровый, решительный, бесстрашный и какой-то очень справедливый. Где он был настоящим, каково его истинное лицо - об этом Коростелю ещё предстояло хорошенько поразмыслить.

- Медленнее думаешь - не быстро умираешь, - проворчало существо и вновь засопело. Видимо, этими звуками у него обычно сопровождалась особенно напряженная умственная деятельность. Через минуту оно ожило, зашевелилось и торжественно возгласило.

- Я помогу людям, а значит, впоследствии - и кобольдам. Но люди будут обязаны оплатить мне труды, силы и время. Причем все три платы будут разными.

И после платы будничным тоном добавил.

- Лучше соглашайтесь.

Последняя фраза была почти что доверительной, хотя и несколько издевательской в своей простоте и наивности. Однако Травник тут же согласно кивнул.

- Мы согласны, Хрум. Поверь, нам действительно нужна твоя помощь.

Кобольд ничего не сказал, но явно приосанился и тут же напустил на себя величественный вид. Между тем все молчали, глядя на него с надеждой. Гуннар нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Именно он теперь был в ответе за своего своенравного приятеля. Хрум любил, когда от него кто-нибудь зависел, поэтому, прежде чем ответить, он поломался ещё пару минут и, наконец, решительно хрюкнул.

- Ладно, будь по-вашему. Говорите, кого искать и где.

- Ты не знаешь о зорзах? - удивленно вскинул брови Збышек, а Гуннар страдальчески схватился за голову.

- Я знаю о многом, - уклончиво заявил кобольд. - Но наши знания могут расходиться в оценках. Поэтому я хочу знать, как обстоит ваше предприятие, и чего вы от меня хотите. Просто в этом случае мне будет легче искать, добавил он и выжидательно уставился на Марта.

- Тогда нужно рассказать ему о наших делах, хотя бы в общих чертах, что да как. Хотя бы в общих чертах, - Збышек повторил, вопросительно взглянув при этом на Травника. Тот кивнул. Март сразу повернулся к Хруму и скептически окинул взглядом кобольда с ног до головы:

- Слушай, чудо подземное, и мотай себе на ус. Сдается мне, что о своих соседях на этом проклятом острове ты и так знаешь немало, хотя и делаешь удивленные глаза. Поэтому будем думать вместе. Идет?

Ответом Збышеку было особенно раскатистое "хр-р-р-у-у-ммм". Март решительно сплюнул прямо под ноги лохматой образине, играя грубого и решительного воина, и собрал в кулак все свое терпение. Он напоследок оглянулся на друзей, словно ища у них поддержки, и стал быстро рассказывать кобольду о зорзах. Правда, поначалу его не покидало ощущение, что он распинается перед скалой или куском утеса - за все время в начале его повествования кобольд не издал ни звука. Но в один миг, когда друиду уже казалось, что паршивый лохмач заснул, Збышек случайно поймал взгляд узких глаз обитателя пещер. Они были уже открыты и задумчиво смотрели на молодого друида. Март осекся: он вдруг увидел, что в тусклых глазах кобольда застыло выражение жгучей тоски и кромешного одиночества. Збышеку тут же подумалось, каково ему там, этому фэйри, проводить полжизни в толще скал и подземной тьме. В горле его отчего-то пересохло, Збышек сглотнул, и его вдруг словно бы что-то отпустило. Он стал рассказывать подробнее, внимательнее следя за малейшей реакцией собеседника, который тоже мало-помалу стал проявлять признаки интереса. Март, который недолюбливал всякие подземные народцы, сейчас ни за что бы не признался себе, что он почему-то уже, кажется, сочувствует этому пахучему и не очень-то опрятному кобольду. Но это было так! Видимо, Март просто слишком хорошо знал, что такое - одиночество человека. А кобольды в этом отношении вряд ли сильно отличались от людей. В этом Март был абсолютно уверен.

Когда Збышек закончил рассказ, Яна больше всего удивила реакция даже не кобольда, а Гуннара. Тот, хотя и знал в общих чертах об экспедиции, как он выражался, друидов на Остров Колдун, был сейчас весьма некоторыми озадачен подробностями рассказа Марта. Он периодически качал головой, чесал затылок и сокрушенно вздыхал. Коростель никак не мог отделаться от мысли, что Гуннар откуда-то и так знает многое из сказанного, а, может, и того больше, особенно, что касалось зорзов. Хрум же под конец рассказа, похоже, потерял к нему всякий интерес и дослушивал уже только из вежливости. Тем не менее, по окончании повествования кобольд задал несколько конкретных и дополняющих рассказ вопросов, после чего безапелляционно заявил:

- У вас есть много времени?

- Пожалуй, нет, - ответил Травник. - Хотя - смотря для чего.

- Для всего, - передразнил Хрум друида. - Тогда ждите здесь. Можете спать, если хотите. Я отправляюсь искать. Мне кажется, я знаю, как это можно сделать.

- А ты далеко? - с тревогой спросил Збышек. - Ты знаешь, где искать?

- Мне не нужно знать, Где искать, - с сожалением посмотрел на молодого друида кобольд. - Достаточно того, чтобы я знал, Как искать. И тогда Где уже не будет иметь никакого значения.

Друиды как по команде растерянно повернулись к Гуннару, но тот только махнул рукой: этого упрямца, мол, не переспоришь, и ни к чему это.

- А как ты будешь искать, Хрум? - улыбнулся Травник. И удивительное дело: кобольд, избравший в отношении друидов маску покровительственного превосходства, разукрашенную легкими мазками пренебрежения, на этот раз не ответил Травнику ни колкостью, ни порцией поучений. Он лишь задумчиво поглядел на друида и пообещал самым что ни на есть серьезным тоном:

- Я тебе потом скажу.

И умчался с неожиданной для него прытью в лес, так что только кусты прошелестели, и все стихло. Эгле скептически покачала головой, а Гуннар развел руками:

- Чудо в перьях. Одно слово.

Почему - в перьях, "негоциант" так и не объяснил, правда, сейчас дело действительно было вовсе не в словах.

ГЛАВА 13

НЕПОДВИЖНЫЕ СТРЕЛЫ ЧАСОВ

Книгочей почувствовал, как на лбу у него выступает испарина. Сейчас он перестал быть собой, растворился в потоках снов, исходивших из него, как гаснущий костер ещё долго источает дым. Шедув спал или делал вид, что спал - узкие глаза его всегда были чуточку приоткрыты. Патрик со страхом прислушивался к своим ощущениям. Среди ночи он вдруг почувствовал, что его мутит, у него неожиданно поднялся жар, и голова горела. Практичный Книгочей не стал будить Шедува, разумно решив, что, прежде всего, нужно очистить тело. Он с трудом отполз под дерево, невесть как выросшее здесь, в сплошном песке, без кустика, без камешка, и стал производить рвотные движения. Но у него ничего не вышло, и после нескольких неудачных попыток друид без сил откинулся на ствол могучего тополя.

Через некоторое время его привели в чувство муравьи, облюбовавшие дерево для своих хлопотливых маршрутов. По лицу друида деловито направилась целая колонна трудолюбивых мурашей, и Книгочей, стряхивая их со щеки, вновь едва не потерял сознание. Тогда он решил продолжить попытки очиститься, встал на четвереньки и, опустив голову, раскрыл рот. Внезапно пришло ощущение холодной волны. Она зародилась где-то между желудком и сердцем, несколько мгновений неприятно колыхалась внутри, отчего сердце Патрика поминутно замирало, и, наконец, устремилась наружу. Книгочей даже не успел вздохнуть от облегчения, что сейчас все из него выйдет наружу, и он будет себя чувствовать гораздо лучше - изо рта друида хлынула наземь мощная струя чего-то серебристого, пахнущего снегом или речным льдом. Если только у льда и снега есть другой запах, кроме холодной свежести! Жидкий поток, однако, не достигал земли, а стлался над песком на высоте коленей Патрика. Ощущение было такое, что из друида выходит расплавленная смола, которой конопатят крыши городские кровельщики, вот только эта смола была серебряная и больше всего напоминала чистую ртуть - единственный жидкий в естественном виде металл, который был известен Книгочею и которого он всегда опасался, производя магические опыты в служении. Ртуть была ему известна как страшно ядовитое и чрезвычайно летучее вещество.

Наконец поток серебра из его рта иссяк, но теперь все лицо друида, включая губы и язык, затвердело, будто вмиг замороженное, а в животе что-то вновь зашевелилось, заворочалось. Глаза Книгочея чуть не вылезли из орбит, когда из его рта вновь хлынул поток, но теперь это была мутная, темная кровь. Одновременно пришло ощущение пустоты в теле, легкости, голова прояснилась. Но оказалось, что дурная кровь только отворила дорогу очередному потоку серебра, который долго выбивался толчками, не давая друиду дышать и глотать. Третий позыв обернулся серебряным дымом, просочившимся изо рта, ноздрей и даже ушей Книгочея. Он понял, что не властен над тем, что с ним сейчас происходит, и покорно отдался на волю судьбы, упав на песок. В тот же миг выходящие из него потоки серебристого тумана иссякли, и теперь друид слышал только собственное тяжелое дыхание. В голове он почувствовал острый укол - кто-то пробивался в его сознание? Книгочей обхватил голову, решая, не вдариться ли что есть силы головой о ствол дерева, чтобы прекратить уже эти муки, и тут услышал тихий, но отчетливый голос.

- Друид! - сказал голос. - Тебе даровано великое. Снись!

Книгочей замотал головой и замычал, силясь вытряхнуть из себя этот голос. Ему казалось, что в голову пролезла большая уховертка и сейчас ворочается там, устраиваясь поудобнее, чтобы начать проедать мозг. Но Книгочей твердо знал, что уховертки никогда не залезают в ухо человека, что все это - досужие идиотские россказни о, в общем-то, совсем безобидном насекомом, и в голове его сейчас был кто-то совсем другой. Он подумал о зорзах, но они не могли ещё появиться так рано и тем более - таким путем. И тогда Патрик собрал все оставшиеся силы, и ватным языком между распухшими губами еле-еле вытолкнул из себя слово.

- Шедув!

- Да! - услышал он преспокойный голос отпущенника. Оказывается, Шедув все это время не спал!

- Помоги... - прохрипел Книгочей.

- А ты нуждаешься в помощи? - невозмутимо возразил отпущенник.

Книгочей даже задохнулся от растерянности и возмущения. Он что, издевается над ним, что ли? Отдышался, взял себя в руки, успокоился. Шедув по-прежнему лежал, завернувшись в походный мешок, не делая никаких попыток встать и помочь. На миг в голове Книгочея шевельнулась тревожная мысль о предательстве, но она была просто несуразна - кому мог предать его отпущенник там, где уже и жизни-то в людском понимании не было? Тогда он снова обратился к напарнику.

- Что со мной, Шедув? Я только что чуть не умер.

- Ничего страшного, друид, - ответил отпущенник. - Я все вижу.

- Что, что ты видишь, чего не вижу я, ответь мне, заклинаю тебя!

- Отвечу и без заклинаний, - усмехнулся невидимой во тьме улыбкой Шедув. - На тебя снизошло величайшее благо, которое только может испытать человек в своем земном или посмертном существовании. Привратник сейчас говорил с тобой.

- Привратник? - осекся Книгочей. - Привратник миров?

- Да, это был он. Темный Привратник, - уточнил отпущенник и, повернувшись, лег на спину.

- А как ты узнал, что это был он?

- Видишь ли, - Шедув говорил неторопливо, как человек, рассказывающий что-то уже сквозь сон. - Темный Привратник теперь в некотором роде мой хозяин.

Книгочей закусил губу. Он опять вспомнил, кто такой Шедув. Из глубины сознания всплыла насильно загнанная туда глубоко-глубоко мысль о себе - кто теперь Я? Но пока было не до нее, и Книгочей усилием воли, без сожаления загнал эту мысль обратно, до лучших времен, которые, может быть, теперь уже никогда и не настанут.

- И что он хотел, этот... Привратник? - Патрик все никак не мог справиться с трясущимися губами - так они словно отходили от мороза.

- Он же тебе сказал, друид, - сумрачным голосом тихо молвил Шедув. Снись!

- А ты это слышал? - удивлению Книгочея не было предела.

- Скоро ты сам начнешь понимать такие вещи, - с бесконечным терпением в голосе отозвался дремлющий Шедув. - Как и многие другие. Тебе открылось здесь многое. И ведь ты же хочешь поведать обо всем своим бывшим друзьям?

Книгочей кивнул, хотя в темноте это и было бесполезным жестом, проглотив слово "бывшим".

Шедув что-то проворчал, вздохнул, устраиваясь поудобнее, и легонько махнул рукой.

- Ты сейчас уснешь, но во сне думай о том, что ты им хочешь поведать. К сожалению, ты не сможешь назвать им свое имя.

- Почему? - недоверчиво спросил Книгочей.

- Потому что у нас во сне нет имен, - просто ответил отпущенник. - Ты, конечно, можешь назвать себя тому, кому снишься, но это будет ложное имя, и оно не останется в его памяти. Может быть, какое-то впечатление, ощущение, но и только...

- И еще, - добавил он. - Направляй свои мысли только к тем, кому они адресованы. Ни в коем случае не думай о врагах, иначе они могут попытаться открыть место, где ты сейчас находишься. Хотя вряд ли у тебя это получится - скорее всего, твой сон накроет как дождем и друзей, о которых ты думаешь во сне, и тех, кто находится рядом с ними. Или очень хочет проникнуть в твои сновидения. В любом случае, скажи своим друидам все, что ты теперь знаешь о зорзах. Снись! Но помни - не все, что ты хочешь, будет передано напрямую. И потом как можно быстрее уходи из сна. Когда почувствуешь чье-то присутствие рядом - уходи. Те, кто увидят тебя во сне, должны понять все, что тебе хотелось сказать. Если же нет - значит, так тому и быть. Но они, по крайней мере, задумаются, ведь увиденное, очевидно, будет отличаться от образов, которые пошлешь им ты.

- Почему? И как будет тогда?

- Посмотри на воду - ты действительно такой, или это просто вода тебя так отражает? А в наведенных снах ещё сложнее - там чаще всего бывают только неподвижные картинки. Но хватит! Не теряй времени. Снись!

Когда Книгочей стал поспешно устраиваться на ночлег, тщательно кутаясь в одеяло и отчаянно думая куда-то в темноту обо всем, что ему нужно передать Травнику и остальным, Шедув вновь его окликнул.

- Эй, друид, ты ещё не спишь?

- Нет, Шедув.

- Тогда перед сном подумай и о том, что эту милость, которую тебе только что оказал Привратник, никому из людей на земле не оказывали уже сотни лет.

- Что ж, - ответил после минутной паузы Книгочей. - Это ведь людям...

- Ты быстро учишься, - хмыкнул отпущенник. - И осваиваешься в своем новом качестве. Поэтому, прежде всего, подумай хорошо обо всем, что ты расскажешь во сне своему Травнику. А от меня добавь, хоть я это ему уже и говорил: и в размышлениях, и даже в снах бывают ошибки. Его ошибка направление. Цвет он увидел правильно. Но если не поймет направления - не поймет и цвета. Хотя у часов тоже могут быть стрелы. Скажи ему это, друид. Он поймет.

Ян провалился в сон, как в большую и глубокую яму, наполненную мягкой трухой истлевшей прошлогодней листвы. Какое-то время он ещё балансировал на грани сна и яви, но потом все силы куда-то исчезли, его тело стало невесомым, и он, сам уподобившись перезревшему ореху или старому желудю, тихо просочился вглубь. Он опустился туда, где не было ни времени, ни пространства, а только один сплошной туман, в котором так удобно предаваться блаженному ничегонеделанью, ничегонедуманью и, самое главное ничегонечувствованию. Хотя на этот счет Коростель, конечно, ошибался, чувства во сне могли обостряться до предела. Простая житейская проблема порой вырастала во сне до вязкой, неразрешимой ситуации, а мелкая ссора раздувалась до масштабов страшной войны со всем и вся. Правда, рассветным утром его обычно спасали сороки. Хлопотливые болтуньи-трескуньи ещё засветло принимались обсуждать в соседних кустах свои неотложные птичьи дела, и под их треск Коростель благополучно просыпался, некоторое время лежал в сладкой дремоте и часто засыпал вновь, чтобы увидеть уже другой, свернутый в тугой туманный узел Большой Утренний Сон. Поэтому ночью сны приходили к нему редко, будто специально оставляя место для странных утренних откровений, которые всегда приходили неизвестно откуда. Но этот сон пришел ночью, сразу, едва он только уснул. Сон, который давно уже в нетерпении топтался за дверью, ожидая, когда же его впустят.

Сначала Яна охватила круговерть цветов. Могучий, бесконечный вал самых разных, зачастую противоположных цветов и оттенков медленно захлестывал его сознание, стремясь подмять под себя, поглотить, растворить в себе. Навстречу валу медленно поднималось широкое колесо темных и серых оттенков, в котором кое-где поблескивали успокоительные звездочки соли или кварца, крупинки которого иногда так ослепительно сверкают в яркий солнечный день по берегам рек. Это колесо тоже норовило вобрать Коростеля в себя, подчинить своей тупой, бездушной воле, сделать частью смутно угадываемых спиц, чтобы бесконечно крутить одним из многих таких же, прямых и гладких стержней. Тех, что уже утратили и свой цвет, и свою душу, которыми они, может быть, обладали когда-то. Ян ощущал себя между надвигающимися колесами, как между двух огней, которые, независимо от того, что один обжигал, а другой - морозил, оба были гибельны и неотвратимы.

Яну прежде уже снились эти колеса, или валы, или моря. Это чаще всего бывало в детстве, когда он заболевал. И когда одно из колес, бархатно-шероховатое и противно мягкое побеждало, подкатывало к горлу неминуемой тошнотой, он просыпался в холодном поту, чувствуя, что вот-вот, ещё миг - и содержимое его желудка выплеснется наружу. Ян ненавидел это состояние подбирающейся на мягких лапах тошноты, но подтолкнуть её, как это запросто проделывали на боевых позициях его товарищи, объевшись тухлого мяса или неумеренно употребившие злодейского самогона, просто сунув палец поглубже в рот, - это было для Коростеля выше его сил. И он зачастую предпочитал терпеть, ожидая, когда организм сам справится с бедой, мучаясь и проклиная свою нерешительность.

Но теперь все было по-другому. За этими колесами, по крайней мере, за одним из них что-то было. Наваждение должно было просто пройти, может быть, проехать по нему, может - раздавить, но и тогда Ян был уверен, что это только гроза, неизбежный спутник облегчения. Или же всеобщего потопа. Он мужественно принял на себя две тяжелые вращающиеся, хищные волны, и они сразу поглотили его, закрыли все чувства, превратили в крохотную песчинку, которая положилась на волю судьбы. И ужас схлынул. Над ним забрезжило ночное небо, и Коростель уже было подумал, что проснулся. Видя эти колеса, Ян всегда какой-то маленькой частью своего "я" осознавал, что это - только сон, и в этот раз ему тоже не суждено сбыться наяву. Нужно только перетерпеть и побыстрее проснуться.

Коростель увидел человека, стоящего на ночном берегу реки. Рядом лежал кто-то еще, то ли спал, то ли просто отдыхал. Человек был закутан в плащ, невысокого роста, и фигурка его на фоне темной воды была удивительно тонкой и хрупкой для мужчины. Хотя, может быть, это был обман зрения. Ян не чувствовал себя, не знал, где он сейчас находится, но лицо человека было обращено к нему, он это знал.

- Слушай, Ян Коростель по прозвищу Дудка, - произнес человек у реки. Слушай и запоминай, ибо время мое коротко. Сон длинен только для спящего, для тех же, кто населяет ваши сны, время мимолетно. Мне трудно говорить долго, поэтому я тебе просто покажу.

- Кто ты? - испуганно спросил Коростель. Сон был слишком явным, и ему показалось, что он различает даже легкий гнилостный запах тины, идущий от прибрежной воды.

- Я не могу назвать своего имени, - ответил человек у реки. - У снов свои законы, и я, чтобы иметь возможность говорить с тобой, обязан их соблюдать. Смотри же.

Ян поднял ладонь. В ней лежало зеркало, маленькое, обрамленное простой деревянной рамкой на манер картины с незамысловатой резьбой в виде изогнутых листьев и веток.

- Это - зеркало Валанда, - сказал человек у реки. - Заглянув в него, можно узнать свою будущность. Но это нельзя сделать во сне.

- Зачем же оно мне? - удивился Ян. Зеркало не отражало абсолютно ничего, поверхность его была гладкой, матовой и тусклой.

- Ты можешь увидеть в нем сны, Ян Коростель, - пояснила фигура в плаще. - Это иногда бывает важнее - правильно прочитать сны. И это избавит тебя от леденящего ужаса перед неизбежностью.

Ян был озадачен. Впервые во сне он слышал само слово "сон". Тут было что-то не так.

- Зачем мне смотреть на сны в твоем зеркале, когда я могу видеть их и так, просто закрывая глаза?

- Ты видишь только свои сны, Ян Коростель. Зеркало Валанда покажет тебе сны другого человека или даже нескольких.

- Зачем они мне? - воскликнул Ян. - Мне, между прочим, хватает по горло и своих снов, особенно всяких страстей и ужасов.

- Ты увидишь то, что поможет тебе и твоим друзьям. Это мой сон, но я попытаюсь поймать и несколько других. И береги время - мы снимся вам только в определенные дни.

- Кто это - мы? - не понял Коростель. - Тебе не надоело ещё говорить загадками?

- Это не загадки, - ответил человек у реки. - Отнюдь. Думаю, ты все поймешь утром. Или же утром следующего дня. Ведь такие сны помнятся только по утрам.

- А откуда у тебя это самое зеркало? - продолжал допытываться Коростель. - Ты кто - волшебник? Откуда ты пролез в мой сон?

- Я не волшебник, - покачал головой человек. - И уже никогда им не буду. Я не пролезал в твой сон. Просто я тебе снюсь, и ты мне тоже. И я хочу извлечь из этого выгоду.

- Для кого?

- Для тебя... Для себя... Для твоих друзей. Да мало ли для кого! А зеркало мне тоже только снится. Поэтому я и даю его тебе, ведь во сне можно сделать все, что угодно, верно?

На этот раз Коростель не нашелся что ответить, а фигура в плаще сделала жест, который мог выражать только нетерпение.

- Торопись же, Ян Коростель. Зеркала недолговечны, а в наших снах особенно. Смотри и запоминай.

Матовая поверхность полированного стекла стала расти, постепенно перетекая за рамку, и Ян увидел перед собой ступеньку. Повинуясь какому-то необъяснимому наитию, будто кто-то подталкивал его сзади, Коростель шагнул на эту ступеньку, ведущую неведомо куда, и перед ним открылось окно. В окно немедленно ворвался бешеный морской ветер, завывая и хлопая створками. Ян подошел к окну и глянул вниз.

Глубоко внизу, на берегу бились о скалы волны. На большом плоском камне, причудливо отполированном морем, стоял человек в монашеской рясе и высоком, остром колпаке. Высунувшись из окна и оглядевшись вокруг, Коростель не увидел никаких стен башни или вышки, из окна которой он сейчас смотрел вниз. Его окно словно парило или висело, оставаясь неподвижным в воздухе, и Ян судорожно вцепился в подоконник. При этом он тут же ощутил предательскую слабость и противное щекотание внизу живота, что Коростель всегда чувствовал только на большой высоте. Видение вдруг стало приближаться, будто у Яна глаза превратились в зоркие очи какого-нибудь морского орла; он видел все детали одежды человека в колпаке, развевающиеся на ветру седые волосы, брызги пены, летящие на его одежду, и маленькое темное пятнышко, быстро летящее над морем. Пятнышко росло медленно - это была какая-то мелкая птица, и человек на камне ждал её. В какой-то миг вздыбившийся морской вал едва не захлестнул отважного летуна, но пернатый смельчак взмыл вверх, едва ли не из последних сил, прорвался сквозь водяную завесу и устремился к человеку, поджидающему его на камне. Под ногами человека с плеском разбивались волны нарождающегося шторма. Седоволосый протянул к морю ладони, сложенные лодочкой, и через несколько мгновений ему в руки камнем упал с неба маленький коричневый воробей, издавший при этом громкое чириканье, не то от страха, не то от радости быть спасенным.

Человек в колпаке прижал его к груди, словно воробей был бесценным сокровищем, наклонился к птице и что-то прошептал ей, а может, просто согрел её дыханием. Потом он торжествующе что-то крикнул морю, повернулся и, весьма довольный, едва не приплясывая на ходу, быстро исчез между скал. Земля, утесы и море под Яном тут же подернулись рябью, на миг исчезли, и Коростель увидел прямо перед собой человека, сидевшего за столом. Он сидел, отвернувшись от Коростеля. На столе горела свеча на маленьком блюдце, стояла миска с остатками какой-то снеди, а в руке человек держал острый нож. Он делал им себе на ладони маленькие надрезы, и оторопевший Коростель неожиданно почувствовал, как что-то тонкое и острое будто бы тоже разрезает ему руку именно в том месте, где вел сейчас лезвием незнакомец. Большая и темная, как сургуч, капля крови показалась на руке человека, медленно поползла по коже, миновала ребро ладони и вдруг звучно шлепнулась на край блюдца под свечой. Ян вскрикнул от неожиданности, и человек резко обернулся. Ян даже отшатнулся. Этого человека Коростель узнал бы в обличье любого сна. Перед ним был Птицелов.

Где-то далеко от острова Колдун, на высокой горе, вздымавшейся над лесом, где царил вечный май, спала деревянная кукла. Она была окрашена в черно-белые тона, а на одном боку её заметно облупилась краска, то ли от влажности, то ли наоборот - от жара огня. Кукла, разинув рот, оглушительно храпела. Возможно, именно по этой причине она и была выдворена из маленькой избушки, где ночевали старая друидесса и Лисовин. Нужно было отдохнуть перед завтрашним днем, обещавшим большие перемены. Но Гвинпин не обижался. Он спал и видел сны - необычные, причудливые, и человеку, наверное, не совсем понятные. Он видел сны деревянных кукол.

Гвиннеус не обратил особого внимания на человека в плаще и остроконечном колпаке, стоящего на плоском камне. Зато птица его весьма заинтересовала. Он сроду не видел, чтобы воробьи летали в шторм над бурным морем. Правда, Гвинпин и бурного-то моря никогда не видел, как, впрочем, и спокойного - тоже. Но сразу его узнал. Море было во сне именно таким, каким Гвинпин его себе и представлял, поочередно дергая две тяжелые занавески, раскрашенные под цвет бурных синих волн и белой пены. Это случалось ему частенько в маленьких пьесках, когда деревянный философ таскался по свету с бродячей труппой зорза Кукольника. Зато Гвинпин видел в своей жизни воробьев, причем видел во множестве и сразу понял, что это - неправильный воробей. Таких воробьев просто не бывает, Гвинпин это знал и не верил этому воробью. Поэтому он не верил и этому человеку, а значит - и его морю. Оставалось только решить, верить ли этому сну.

Гвинпин не был мнительной куклой. Дело было в том, что он иногда считал себя ещё и птицей, пусть в чем-то и деревянной. А, будучи птицей, он неплохо разбирался в полетах пернатых. Этот воробей просто не мог так лететь, потому что у него не было ног! Коростель не мог этого рассмотреть, потому что он смотрел сверху. Гвинпин все видел со стороны. Воробей был безногий, кукла это сразу поняла. И вместе с тем он летел, причем так, что, казалось, ноги ему вовсе и не были нужны для полета. И ни для чего другого. Значит, он не был воробьем. А это уже было интересно.

Кроме того, за этим воробьем по небу тянулся след. Именно след Гвиннеус мог бы в этом поклясться Создателем всех игрушек. Легкий, еле различимый и быстро тающий, след тянулся почти прямой линией откуда-то издалека, и истоки этого следа терялись за размытой линией морского горизонта. Потом они исчезли, но кукла была уверена - человек в плаще и остроконечном колпаке, спрятавший странного воробья без ног у себя на груди, проследил эту светлую полоску. А значит - и сможет пройти по этому следу, даже если ему придется пересечь море или само небо.

Но этот сон не показался кукле таким уж занятным. Конечно, в нем была тайна, но над ней можно было поразмыслить и позднее. То, что Гвинпин увидел дальше, захватило все существо куклы без остатка, и она буквально задрожала всем телом от возбуждения.

В полутемной комнате у стола с засаленным огарком свечи сидели двое Лекарь и Птицелов. Именно Лекарь был тем человеком, что ждал птицу, но воробья с ним уже не было - руки зорз держал в карманах странного кожаного кафтанчика, испещренного множеством пятен. Видимо, от всяких чудодейственных и знахарских порошков и снадобий, догадался Гвин. Зорзы говорили, не подозревая, что деревянная кукла слышит их, и от того, что он услышал, Гвиннеусу стало по-настоящему страшно. Тем не менее, он судорожно вцепился всеми лапами и крыльями в свой сон, силясь удержаться на его краешке, чтобы услышать все.

Зорзы намеревались проникнуть в мир Посмертия - в потаенные серые края и мрачные долины, что простираются между жизнью и небытием. Им были нужны мертвые. Для чего - Гвинпин не совсем понял, потому что зорзы иногда переходили на незнакомый ему гортанный язык, непохожий ни на один, ему известный или хотя бы когда-то услышанный. Однажды они уже совершили страшное - спровоцировали кровавое побоище на одном из островов в море Северной Балтии. Тогда полегло огромное количество людей. Возможно, зорзы каким-то образом научились использовать страдания людей, которые испускали их тела и особенно - души перед смертью или в минуты величайшей опасности. И зорзы добились своего. После битвы этот остров-кладбище стал своего рода тонкой пленкой между миром живущих и страной Посмертия, и именно здесь Птицелов собирался провести обряд Перехода. В его руках были Книгочей и Снегирь. Похоже, что первый был им нужнее, но он каким-то образом сбежал тут Гвинпин опять не понял. Зорзы много говорили что-то о бежавшей душе и ненужном теперь теле. Но они каким-то образом выследили Книгочея, и тут Гвиннеусу стал ясен его первый сон о человеке и воробье.

Воробей как-то узнал, обнаружил, где скрывается Книгочей, и теперь зорзы собирались выходить на его след. Снегирь же был целиком и полностью в их власти, но его зорзы держали на какой-то крайний случай, в котором они, похоже, не были уверены. Лекарь, по-видимому, нашел начало дороги, по которой ушел Книгочей, пустил по его следу воробья, чтобы тот запомнил весь путь, и теперь, возможно, зорзам уже не был нужен проводник. Правда, Гвинпин не сумел разобраться, собираются ли зорзы сразу отправляться в края Посмертия, или же намерены поначалу захватить Книгочея...

Где скрывался Книгочей, кукла так и не поняла, а связывать воедино две разные ниточки событий, рассуждая и анализируя, она ещё пока не умела. К тому же, Гвиннеус очень обрадовался известию, что Книгочей сумел-таки как-то убежать от зорзов, и сейчас он от души желал черноволосому друиду удачи.

Но самым главным было другое: странный сон, похоже, был специально послан Гвинпину кем-то, кто ему явно симпатизировал. Вместе с тем, Гвиннеус не мог отделаться от ощущения, что это не только его сон, и его видит сейчас кто-то еще, но как бы с другой стороны. Словно они с куклой были по разные грани стекла, прозрачного для каждого из смотрящих, но не дающего возможности видеть друг друга. Поэтому Гвин буквально впал в отчаяние, услышав слова Птицелова о том, что зорзы могут совершить обряд Перехода лишь в промежуточные времена года - весной или осенью, и сейчас они торопят, гонят лето, толкая на землю осень раньше срока и непозволительно быстро вращая колесо времени. Травник и остальные, которые, как понял Гвин, уже высадились на этом острове, во что бы то ни стало должны были это узнать. И если только известная мудрость и могущество друидов не превышают подлинную власть их тайных знаний, то они могут попытаться остановить замыслы Птицелова. Хотя что легче - разыскать логово зорзов и перебить их всех, или же просто взять и остановить осень - этого кукла не знала. Но она чувствовала, что зорзы - не люди в привычном смысле слова, и прямого столкновения с ними, скорее всего, не выдержит никто. Даже друиды.

Это было последнее, что увидели в своих снах этой ночью Ян Коростель и Гвинпин, друид Травник и старая друидесса Ралина, юноша Збышек по прозвищу Март и девушка Эгле по прозвищу Принцесса ужей, рыжий друид Лисовин и некогда рыжий разведчик, а ныне негоциант, третью сущность которого знал только Ткач - ироничный и хлопотливый Гуннар, на дне задумчивых глаз которого навеки застыла тихая и ставшая уже привычной боль. Это было последнее, что увидели в своих снах этой ночью и зорзы - Кукольник и Коротышка, в своих поисках старого кладбища друидов несколько раз прошедшие мимо горы, где в укромном месте затерялась избушка Ралины; Лекарь, бережно поглаживающий маленький комочек перьев, безучастно взирающий на мир затянутыми пленкой глазами - из Посмертия ещё никто не возвращался истинно живым; Колдун и вечно кашляющий человек, стоящие над бесчувственным телом Снегиря, впавшего в забытье; увидел, но не понял Старик, потому что он просто никогда не понимал сны, и для него все это осталось только сплошной вихрящейся круговертью звуков, разноцветных красок и замысловатых линий. Этим последним, увиденным в наведенных снах Книгочея его друзьями и врагами, были часы, большие, просто огромные. Для кого-то - на городской башне, для кого-то - под озерной водой, тронутой первым ледком, для кого-то - в глазах того, кто стоял напротив. И ещё несколько мгновений назад замедлявшие, а теперь остановившие свой ход, застывшие, неподвижные стрелы часов. Стрелы, нацеленные во всех и каждого. Ждущие своего часа.

Не видел этот сон только Птицелов. В эту ночь Сигурд не спал.

ГЛАВА 14

МЕЖДУ ВОДОЙ И ЛЬДОМ

"Пожалуй, за всю свою жизнь я ещё ни разу не попадал в такую идиотскую ситуацию" - размышлял Ткач, тщательно разделывая и потроша острой веткой лесную курочку. Ему удалось добыть птицу после долгих часов выслеживания в засаде хоть какой-нибудь дичи. - "Очутиться на огромном острове одному, в непролазной чаще, без оружия, даже без маломальского ножа - такой переделки я что-то не припомню".

За свою богатую событиями и опасными предприятиями жизнь долговязый друид повидал всякое, но всегда с ним рядом обязательно был кто-то еще, и чаще всего - Рябинник, который чувствовал себя в диком лесу как рыба в воде. Если приходилось ночевать под открытым небом, рябой друид непременно находил место, защищенное от ветра и дождя. Он с полуслова зажигал костер, даже если вокруг лило, как из ведра, и самое главное - мог на пустом месте добыть пищу и приготовить её так, что Ткач только пальчики облизывал. Все эти преимущества Рябинника Ткач компенсировал одним, но чрезвычайно важным обстоятельством - он всегда был старшим, потому что был мозгом их маленькой группы. Но сейчас Ткач остался в лесу один, и ему предстояло серьезно поразмыслить о том, что же теперь делать дальше.

Во-первых, он не выполнил приказание зорза. Из того, что Ткач знал о Птицелове, выходило, что в этом случае ничего хорошего друида не ожидает. Не ожидает его пока и ночлег под крышей, если так можно назвать подземелье, на редкость большое, обустроенное и по сравнению с остальным проклятым островом - даже уютное; гораздо более уютное, нежели подобные секретные убежища, которых Ткач за время своей тайной войны тоже перевидал немало. По договоренности с Птицеловом, их с Рябинником должен был встретить кто-то из зорзов, не то Старик, не то Колдун. Встреча должна была состояться в Избушке Предателя, к тому времени уже захваченной Желтыми друидами. Самым неприятным для долговязого Ткача было то, что он не знал, где находится вход в логовище зорзов, да и немудрено - этого не знал никто, потому что дверь в камне всякий раз исчезала и открывалась на новом месте. Дверь открывало заклятье, которого Ткач, естественно, не знал. Более того, он не знал и заклятья, которое помогло бы найти путь к невидимой двери, спрятанной в скале. Попытка дождаться посланника Птицелова возле озера у избушки ни к чему не привела: то ли зорз просто не пришел, то ли учуял, что Ткач провалил дело, а исправлять его ошибку, видно, было тому не с руки. Или же были ещё какие-другие соображения, друиду неизвестные. Прождав всю ночь напролет, Ткач ушел обратно в лес.

Ночью он основательно продрог. Вроде бы и лету ещё идти и идти, а по ночам такая стынь, что поневоле октябрь вспомнишь. И вот теперь друид собирался полакомиться пахучей дичинкой, а заодно и на что-то решиться, благо, в отличие от пищи для желудка, пищи для размышлений хватало по горло.

Ткач никак не мог себе признаться, что все его беды с холодом, голодом и проваленным заданием - ничто по сравнению с тем, что с ним произошло возле обрыва. И главное - ему не удалось прирезать щенка-проводника. Перед Ткачом вновь и вновь всплывал в памяти его спаситель - мокрый, грязный, какой-то пегий из-за клочков пробивающейся. седины Он не мог, не должен был выжить, но вот выжил ведь! Торчит здесь на этом проклятом острове и вновь сует нос не в свои дела! По всем статьям этот тип должен был прикончить Ткача - такие люди ничего не свете не забывают. Желтого друида спасли только его вечная предусмотрительность и звериное чутье, не иначе как дарованные ему свыше его ангелом-хранителем. И ещё - крошечный кусочек золота, тонкий перстенек - неизмеримо малый для того, чтобы выкупить хотя бы одну человеческую жизнь, и бесконечно великий для того, чтобы владеть неисчислимыми богатствами человеческого духа и нечеловеческой магии.

В тот роковой для русинских таинников день, когда была выбита большая часть отряда Одинца, погиб и Озолинь. Точнее, никто не видел его тела, нашли только руку с известной наколкой. Рубка была такая, что многих посекли буквально в куски, и, по-видимому, эта же печальная участь постигла и командира балтских разведчиков. Даже отрубленная рука, и та не досталась людям Озолиня для похорон в целости. На ней не хватало безымянного пальца, что впоследствии, у поминального костра, дало кое-кому повод поудивляться превратностям боя, в котором у человека как ножом срезало не мизинец, не большой и не указательный, а именно безымянный палец, до которого, не повредив соседних, не так-то легко добраться ни мечу, ни бердышу,. Впрочем, бывали в деле раны и ещё причудливей, так что удивляться было нечему. Лишь один человек в изрядно поредевшем отряде балтских таинников не принимал участия в обсуждении печальной судьбы командира. Это был приглашенный в отряд самим Озолинем для каких-то, одному ему известных тайных надобностей, улыбчивый долговязый друид по имени Ткач. Друид и был как раз тот, кто случайно нашел на поле боя руку Озолиня. Через день Ткач отплыл на корабле вместе с балтскими дружинами, и больше его в отряде разведчиков не видели. Впрочем, любопытных там не было, и о долговязом друиде скоро забыли.

Когда Ткач почувствовал на своем горле сапог незнакомца, который сумел подкрасться к нему без единого шороха, друид решил, что ему пришел конец. Проводник, похоже, потерял сознание, но теперь Ткач думал, что незнакомец вряд ли был знаком с Коростелем прежде. Светлые или некогда рыжие волосы, обильно тронутые сединой, говорили о жизни, полной испытаний; выцветший охотничий кафтан был заметно дырявым, а нож со странными отверстиями в лезвии выдавал человека бывалого. Но чем больше Ткач вглядывался в лицо незнакомца, тем с большим страхом он чувствовал, что возвращаются старые легенды и оживают призраки былого. Друид понял, кто был перед ним, и поэтому был вынужден исполнять все приказы незнакомца. А наиболее унизительным для себя он счел то, что ему пришлось предать компаньона.

Конечно, Ткач надеялся, что Рябинник в том, что его напарник заподозрит подвох в том, что он по привычке не сбросил тело с обрыва. Рябинник и заподозрил. Более того, похоже, он прекрасно разобрался в ситуации и попросту утек. Когда же наступил черед Ткача, тому в голову пришла неожиданная мысль. Он даже похолодел при мысли, что этой вещицы может не оказаться в его заплечном мешке, или же незнакомец ему попросту не поверит. Впрочем, почему незнакомец? Он видел этого человека несколько раз и кое-что знал о нем от Озолиня, всегда носившего на безымянном пальце легкий золотой перстенек. Старшина балтских таинников был скрытный, малоразговорчивый человек, об истинной сущности которого не знал никто из его отряда. Кроме друида Ткача, которого отправил к балтам его учитель, чтобы найти и встретиться с очень нужными ему людьми.

Старшина балтских таинников Озолинь был на самом деле Озаринем членом таинственного ордена рыцарей-храмовников. В его отряде был и ещё один человек храмовников, о котором старшина ничего не сказал ни в первую, ни во вторую встречу с Ткачом, ни даже потом, когда друид остался в отряде ожидать корабля на материк.

Ткач любил наблюдать, умел видеть и подмечать, а самое главное - умел делать интересные и далеко идущие выводы. Он довольно-таки быстро сообразил, что старшина разведчиков Озолинь и рыжий таинник по имени Ивар связаны меж собой какими-то интересными и невидимыми постороннему глазу ниточками. Сопоставив наблюдения за каждым по отдельности, долговязый друид уверился в мысли, что Озолинь и Ивар - одного поля ягоды. Это его весьма заинтересовало. В таких случаях Ткач сам напоминал себе гончую, у которой чуть ли не слюнки текут от предчувствия близкой добычи. Более того, он решил, что целых два храмовника, тайно присутствующие в стане балтских дружин, на один небольшой отряд разведчиков, - это, что ни говори, многовато. Храмовники явно присматривались к балтской дружине, а это означало только одно: монашествующие рыцари испытывают к балтам какой-то, без сомнения, далеко идущий интерес.

Свой собственный интерес, помимо задания учителя встретиться с представителями храмовников, был тогда и у Ткача. Однако он предпочитал помалкивать, видя подозрительность Озолиня, так и не уяснившего, каким же образом его отыскал на острове Ткач. Тем не менее, признать сейчас в незнакомце, так ловко подкравшемся к нему в лесу у обрыва, проклятого разведчика, Ивара-предателя, которого молва уже не раз похоронила, было для Ткача поначалу превыше его сил и разумения.

Справившись с первым ошеломлением и удушьем, друид мгновенно собрался внутренне и решил попробовать наудачу, рискнуть. Поэтому он послушно молчал, пока ему не разрешали говорить, но как только у него появилась эта возможность, Ткач ухватился за неё с молчанием обреченного, но при этом - с холодным сердцем и трезвым рассудком. Неизвестным образом возникший или воскресший в лесу Ивар убедился, что напарник душегуба исчез, брезгливо глянул на друида и вынул у него изо рта импровизированный кляп в виде большой шишки. В тот же миг друид откашлялся и быстро заговорил.

- У меня в заплечной котомке, там, в кустах, где был мой напарник, есть маленький кожаный кошелек. Он лежит в боковом кармане мешка. Достань оттуда то, что в нем лежит.

- А что там должно лежать? - лицо рыжего склонилось над ним. - Часом, не змея ядовитая?

Некоторое время Ткач смотрел снизу вверх на рыжего, рассеянно поигрывающего своим страшным ножом у него перед носом. Затем медленно приоткрыл сухие губы и даже нашел в себе силы усмехнуться, стараясь сыграть спокойную уверенность.

- Ни один яд не живет так долго, как память.

По лицу Ивара пробежала тень, и друид с удовлетворением отметил, что попал рыжему в самое больное место.

Ивар не спеша встал, проверил путы, стягивающие тело плененного друида, и быстро направился в малинник. При этом он внимательно смотрел по сторонам на случай какого-либо подвоха. Через минуту Ивар вернулся, держа в руках кожаный кошелек. Открыв его, рыжий достал маленький легкий перстень, который тут же тускло блеснул в лучах заходящего солнца.

- Что это? - спросил бывший разведчик.

- Ты должен знать, - слегка приподнявшись, коротко ответил, как отрезал, друид и, словно вмиг обессилев, откинулся на траву.

- Ты знаешь меня? - сосредоточенно разглядывавший перстень Ивар встревоженно поднял голову. - Откуда, душегуб?

В голосе бывшего разведчика Ткач расслышал нотку удивления и сразу приободрился.

- Я был в вашем отряде у Озолиня перед битвой, - сказал Ткач. - Ты там редко появлялся, все больше оставался в своей избушке. Но я тебя запомнил. Мы с тобой сражались на одной стороне.

И после паузы Ткач добавил.

- Я не верю в твое предательство, проклятый Ивар. Ивар-разведчик. Ивар несчастный.

Некоторое время рыжий молчал, поигрывая ножом. Затем он посмотрел на перстень, поднял его в руке, полюбовался золотой игрой в лучах заходящего солнца и спросил.

- Зачем ты дал мне эту штуку, душегуб?

- Я не душегуб, - покачал головой долговязый друид. - Тебе ведь тоже приходилось убивать, верно? И это случалось совсем не обязательно в бою, лицом к лицу? Это работа.

- Нет такой работы - убивать беспомощных и безоружных, - жестко промолвил бывший разведчик.

- Работа бывает разная, - не согласился Ткач. - И чаще всего нам приходится просто её выполнять, а не думать, насколько это правильно. А этот перстень перед смертью мне дал твой командир.

Ткач лгал вдохновенно, вплетая в ложь нити правды, и в голосе его было столько горечи и неподдельной искренности, что бывший разведчик на мгновение заколебался. Ткач это увидел и понял: сейчас решатся его жизнь и судьба.

- Зачем старшина дал тебе свой перстень?

- Он дал его в ночь перед боем и сказал, что я должен показать перстень его человеку, и тот выполнит все, что я ему прикажу.

- Все это уже давно быльем поросло, - покачал головой Ивар. - И я теперь уже не храмовник. Я - легенда этого острова. Горькая легенда и страшная сказка, которой на ночь пугают детей, обещая, что придет рыжий злодей, из-за которого пролились реки крови.

- Ты ведь знаешь, как все было на самом деле... Я тоже, - наугад сымпровизировал друид и не ошибся.

- Если это и так, то что же? - спросил рыжий, по-прежнему не расстававшийся со своим ножом. Только теперь мысли его вдруг стали для Ткача непроницаемыми.

- Это значит, что тебе придется отпустить меня на веру и не задавать никаких вопросов, - в голос друида вновь вернулись присущие ему начальственные интонации. Он знал, что развязность - его бич, но ничего с собой не мог поделать - Ткача постоянно заносило. Однако друид интуитивно понимал, что он на верном пути, и внутренне уже ликовал.

- Озолинь не нашел ничего лучшего, как отдать тебе свой перстень?

Ткач на добрую минуту закашлялся: на самом деле он напряженно решал, не сказать ли бывшему разведчику, что Озолинь хотел назначить его своим преемником. Перстень храмовника явно означал его высокий ранг в иерархии рыцарей-монахов, и передача его другому вполне могла давать такие полномочия. Но, поразмыслив, Ткач все-таки не стал рисковать и, прокашлявшись, выпалил.

- Этот перстень - моя охранная грамота. Так мне сказал Озолинь.

Теперь рыжий в свою очередь задумался. Наконец он решился, быстрым движением ножа развязал (а не разрезал!) хитроумный узел, связывающий путы на теле Ткача, и, сильно встряхнув друида, посадил его на землю.

- Допустим, я в это поверил, - размышлял вслух бывший разведчик. - Не тебе, конечно, а перстню. Я знаю это золото. Но если я тебя отпущу, это будет означать, что ты немедленно уберешься с этого острова и не будешь здесь больше никого убивать. Потому что тут и без тебя хватает смерти. Твои дела мне неведомы, но сдается, что парень, которого ты тут собирался лишить жизни, вряд ли заслуживает такой участи. К тому же убивать безоружного не делает чести тебе, обладателю перстня храмовника. А здесь больше не будет смертей. Это говорю тебе я, а в моих правилах всегда сдерживать свои обещания.

Ткач почтительно молчал, но в душу у него все пело.

- Я тебе скажу и ещё кое-что, - добавил Ивар. - Только учти: выслушав, ты все забудешь. Навсегда. Понял?

- Зачем слушать, если потом это забывать? - Ткачу явно опять начинала лезть вожжа под хвост.

- Чтобы ты понял один раз - и навсегда, - последовал ответ.

"Как же!" - подумал друид. "Держи карман шире!". Мысленно он уже праздновал победу.

Теперь обратного хода к зорзам Ткачу не было. У Ивара-предателя на берегу в камнях была спрятана лодка, и он велел друиду воспользоваться ею и немедленно уплывать с острова на все четыре стороны. Ткач же думал иначе. Правда, сейчас у него не было оружия - бывший разведчик забрал у него даже охотничий нож. Нужно было добывать себе пищу, где-то ночевать, как-то спасаться от раздражающих Ткача кровопийцев-комаров, а костерок раскладывать он пока не решался - дым всегда виден издалека. Но самое главное - друида не покидало, а все более распаляло жгучее ощущение тайны, которая в самом скором времени должна была разрешиться. А то, что он, Ткач, из главных актеров этой пьесы вынужденно перешел пока в разряд зрителей, его даже радовало. Наблюдать со стороны за развязкой - друиды явно разыскивали зорзов не случайно, и дело было даже не в мести, - в таких вопросах безошибочное чутье Ткача никогда его не подводило.

А вот зачем зорзам нужны были друиды, и кто из них конкретно - над этим он думал долго и, внезапно похолодев, понял. Ткач понял, что едва не прирезал, возможно, самую любопытную фигуру, которая пока держалась в тени, - молодого проводника друидов по имени Ян. Ткач ещё раз возблагодарил Бога за то, что тот отвел его руку и послал предупреждение, пусть и в лице этого страшного человека, который спокойно отпустил его, как отпускают затравленного лисенка - мал еще. Был у Ткача и ещё один интерес - Эгле, правнучка покойной друидессы, но он предусмотрительно отодвинул вопросы плоти на задний план, справедливо считая, что главное - появиться в нужный момент. Вот тогда и можно будет выхватить каштаны из уже затухающего огня, вовсе не обжигая при этом рук. А момента этого он обязательно дождется, нужно только чуточку потерпеть.

ГЛАВА 15

ПЕТЛЯ ПТИЦЕЛОВА

Этой ночью Сигурд не спал. Половину ночных часов он провел в камере с Клотильдой, завершая последние приготовления к обряду Перемены цвета. Но что-то шло не так, как он рассчитывал: сущность пленного друида оставалась по-прежнему бледно-малиновой, и не было никакой возможности добиться ни желтого, ни тем более - синего цвета в спектре его судьбы. Птицелов не мог найти ни одной магической краски, оттолкнувшись от которой, можно было начать обряд. Наконец, изрядно утомившись и перенервничав, Птицелов велел старухе вернуть друиду дар речи - в её дьявольских экспериментах способность жертвы говорить ведьме была совсем не нужна и только причиняла лишние неудобства. Клотильда произвела несколько отворяющих пассов. Тело Снегиря несколько раз дернулось в ремнях, и рот друида медленно раскрылся, выпустив тонкую струйку слюны. Птицелов вздохнул, подсел ближе и стал ждать, когда пленник придет в себя. Это должно было проихойти, когда откроются глаза друида. Эликсир из мандрагоры всегда действовал безотказно, в течение нескольких минут.

Выглядел пленник ужасно. Все его лицо было в мелких ожогах, которые Клотильда любила наносить попавшим в её власть длинной раскаленной спицей. Ресницы и веки друида были обожжены, их кончики были белесыми, как остывшая зола. Один глаз Снегиря почти полностью заплыл, видимо, после очередного эксперимента ведьмы; все тело друида было в запекшейся бурой крови и следах ожогов. Клотильда любила подольше оставлять истязаемых в сознании; держать пленника на грани ощущаемой боли и избавительной потери чувств и час, и два, и больше было высшим мастерством ведьмы. В это время пленник мог рассказать все, о чем он знал и не знал, поведать любую правду и возвести на себя любую напраслину, предать отца и мать и навеки отказаться от жены и детей. В такие минуты Клотильда особенно любила запереть пленнику рот, чтобы лишить его крика - единственного спасения от бесконечной боли, дать почувствовать безысходность, сломать, лишить человека и своего "Я", и всех прочих человеческих чувств. Птицелов нечасто обращался к услугам Клотильды, только когда было нужно подготовить пленника, а значит - подвести его к самой грани, за которой были только смерть или, в лучшем случае, сумасшествие. Птицелову был нужен проводник, мягкий, как тесто, пластичный и податливый, как воск, покорный как старый, преданный пес, готовый в любую минуту на все и жаждущий лишь одного - умереть за своего господина. Птицелов верил в мрачные, людоедские таланты Клотильды, но сейчас был раздражен: он уже смог сменить пленнику три цвета его судьбы, перебирая краски и дойдя до светло-малинового. Отсюда уже было всего несколько шагов до светло-серого или даже желтого - цветов, способных вобрать в себя любой другой оттенок и трансформироваться в новое качество. Светло-серый или желтый, а, может быть, бледно-зеленый или бирюзовый должны были стать охранными цветами для зорзов, чтобы выйти из этого скучного и давно уже объясненного во всех отношениях мира в другой - непознанный, таящий в себе неисчислимые возможности изменить уже привычную Птицелову землю. А потом превратить её во что-то новое, в таинственную и манящую к себе игрушку, с которой можно какое-то время забавляться, пока не потянет на другое, за чем, конечно же, дело тоже не станет.

В мире Посмертия проводник, скорее всего, должен был непременно разрушиться, отдав свою сущность в жертву, как трескается, лопается и, в конечном итоге, рассыпается по весне старая зеленая куколка, которая ещё зимой была прочной, без единой трещинки. Из куколки всегда выходит бабочка, но это здесь, на земле; там же, в серых краях, из куколки выйдет змея с острыми зубами и смертельным ядом, страшным даже для тех, кто уже никогда не умрет больше. А змея всегда находит дорогу в свое логово, ей ведь достаточно узкой щели. Потом тайную лазейку расширят слуги, которых у змей всегда водится в достатке. Значит, нужно действовать сейчас.

Бледные, некогда пухлые щеки друида слегка порозовели, он задышал глубже, судорожно сглотнул, после чего открыл глаз. Птицелов поднес к лицу пленника зажженную свечу, и зрачок шевельнулся, уходя от света; веко дернулось, и глаз пленника открылся ещё шире. Друид пришел в себя. Сигурд вздохнул: предстоял трудный разговор, а он не знал, с чего начать.

- Ответь мне, лесной служитель, - мягко, почти успокоительно сказал Птицелов. - Почему ты упорствуешь? Я знаю, что ты не можешь противиться нашему искусству, и все-таки что-то происходит не так. Я, право, даже голову сломал, думая, как тебе это удается. Но самое главное - чего ради, служитель? Мы ведь вовсе не собираемся тебя убивать. Более того, нам просто нужна твоя помощь, после чего ты даже получишь награду.

Пленник не ответил. Видимо, он раздумывал, что сейчас для него лучше: молчать по-прежнему или все-таки ответить, чтобы попытаться выведать у своих мучителей что-нибудь полезное для себя. Птицелов видел это по глазам, вернее, по единственному глазу пленника; на другой он приказал старухе наложить примочку из крепкого чая. Не хватало еще, если у него будет одноглазый проводник, думал он ещё час назад, строго отчитывая увлекшуюся ведьму и приказав ей к утру восстановить друиду полноценное зрение.

Наконец пленник, похоже, на что-то решился. Он с трудом открыл распухшие губы, сейчас больше напоминавшие два куска сырого красного мяса, и после долгого молчания тихо прошептал шелестящим голосом.

- Зачем я нужен тебе, зорз? У меня нет ничего, что тебе пригодится. Разве что жизнь... Но на что она тебе, нелюдь?

Сигурд мысленно усмехнулся: сам того не ведая, пленный друид попал в точку. Ему нужна была именно жизнь Снегиря, вернее, она должна была стать платой.

- Мне вовсе не нужна твоя жалкая жизнь, друид, - пожал плечами Птицелов. - Я говорю тебе "жалкая" не для того, чтобы тебя унизить. Просто твоя жизнь с каждым часом все быстрее теряет цену.

Пленник ничего не ответил, но теперь слушал Птицелова внимательно, не делая попыток закрыть глаз. Сигурд удовлетворенно вздохнул.

- Хочу тебе ещё раз сказать, а надо заметить, что я очень не люблю повторять дважды. Мне нет никакого дела до вас, друидов; у меня на этой земле совсем другая миссия, которая вас никаким боком не касается. Это я уже пытался объяснить вашему Травнику, но он, похоже, уперся, и, скажу тебе, почем зря. Я ведь при желании могу вас всех попросту раздавить. Вот как человек идет по траве и, походя, давит уйму всяких мелких букашек. А ведь я к букашкам ничего не имею!

- Камерон тоже упирался? - прошептал пленник, и Сигурд с неудовольствием отметил, что друид не чужд хоть и горькой, но иронии. Это было неверное направление разговора, а Сигурд сейчас вовсе не желал углубляться в высокие материи.

- Он хотел мне помешать, - ответил Птицелов. - И был наказан. У тебя же есть возможность искупить его заблуждения. Отпусти свою душу и вступи на ту дорожку, по которой ты пройдешь совсем немного, после чего я отпущу тебя. Потому что мне, в сущности, тоже нет до тебя никакого дела.

- Так отпусти сейчас, - прошептал пленник. - Я всего-то и сделаю, что сверну шею твоей ведьме, на большее у меня, наверное, уже просто не хватит сил.

- Не могу, - грустно развел руками зорз. - Мне нужен проводник, я ведь тебе уже говорил в самом начале наших бесед. А ты ведь теперь знаешь - я не люблю талдычить одно и то же.

- Видимо, я тебе просто не подхожу, - попытался усмехнуться пленник, и в этот миг из краешка его рта выкатилась струйка крови.

- Подойдешь, - пообещал Птицелов. - Просто это обойдется тебе очень дорого. А ведь к боли, говорят, привыкнуть нельзя, верно?

Снегирь ничего не ответил.

- Пойми, лесной служитель, - сокрушенно вздохнул Птицелов, - я ведь все равно добьюсь своей цели. И я знаю наверняка, что ты нам подходишь, нужно только ещё чуть-чуть поработать. Из основного цвета ты станешь нейтральным, который способен вобрать в себя другие оттенки и стать совсем, совсем другим. Но хочу тебя предупредить: пока ты бездумно упорствуешь, твоя жизнь стирается безвозвратно, и её, увы, потом я уже не сумею восстановить.

- Думаю, её уже не восстановить, - прошептал Снегирь. - Зачем тогда все эти сделки...

- Ну, - неопределенно протянул Птицелов, - всегда остается какой-то шанс.

Но друид понял фразу зорза по-своему.

- Со мной у тебя этого шанса не будет, - сказал Снегирь, стремясь прибавить своему ослабевшему голосу побольше уверенности.

- Посмотрим, - скучным тоном ответил Сигурд. Он уже и так для себя все понял. Теперь дело было только за магией. Еще два-три маленьких шажка, и тогда воля пленника, которая оказалась на удивление твердой, уже не будет иметь никакого значения.

Лес, в котором волею случая пребывали сейчас Лисовин и Гвинпин, был ничем иным, как Лесом по имени Май - местом весеннего служения друидов. Это служение они проходили перед тем, как уйти в мир или продолжить осваивать новые магические искусства в Круге уже на уровне мастеров. Если Осенние леса, в одном из которых проходили свои первоначальные служения и Симеон Травник, и сам Камерон Пилигрим, были сокрыты Кругом, то на Весенние леса власть друидов распространялась не полностью. Это объяснялось тем, что осеннее служение учило друида в большей мере природным магическим искусствам, весеннее же - ремеслам магического свойства, которые зачастую были сопряжены с прямой опасностью для жизни. Но если из Осени друида, с которым произошло несчастье, Круг обычно вытаскивал, как из дурного сновидения, то Весенние леса могли навеки отнять жизнь испытуемого. Правда, знающие истинное положение дел высшие служители Круга об этом не очень-то распространялись, но слухи просачивались, и, главным образом, - из-за кладбища, которое располагалось в лесу по имени Май.

Оно было небольшим, и покоились здесь не прошедшие служение по единственной возможной для друида причине - его обрывала случайная или необъяснимая смерть. Были и один-два случая в служениях, когда испытуемые сами накладывали на себя руки, но подробности этих невероятных для всякого лесного жреца поступков не знал никто. И даже причины этого были неизвестны, хотя они, безусловно, должны были быть настолько серьезны, что, по всей видимости, красноречиво свидетельствовали о безвыходных ситуациях. Так или иначе, в Лесу по имени Май было кладбище друидов, в короткой жизни которых так и не успел завершиться очень важный цикл. Этого и боялась старая друидесса Ралина, и потому ожидала вероятного вторжения зорзов именно здесь.

Если Гвинпин в своей пока ещё короткой жизни в ипостаси одушевленной деревянной куклы и видывал кладбища, то это совершенно не вписывалось ни в какие ворота его представлений о месте упокоения людских душ. Первое, что он увидел, - это было целое поле ярких весенних и летних цветов. Море ромашек, больших и высоких, тех, что у городских людей принято называть садовыми; стройные синие и фиолетовые люпины; скромные васильки меж редкими колосьями одичавшей пшеницы; плотный ковер белого и розового клевера - все это, казалось, было способно утопить в разноцветных цветущих волнах любую печаль о тщетности всего преходящего. К тому же, цветочное поле было окутано таким густым и медвяным ароматом разнотравья и разноцветья, что воздух здесь можно было просто пить, как диковинный цветочный напиток. Правда, Гвинпин, в силу своего деревянного происхождения не отличавшийся изрядным обонянием, хотя и не лишенный его полностью, остался довольно-таки равнодушен к изобилию запахов и сразу взял быка за рога - отправился на поиски могил.

Однако ему не удалось обнаружить ни роскошных памятников, ни суровых обелисков, ни замысловатой резьбы деревянных идолов. Над захороненными друидами лежали в траве скромные каменные плиты, на которых были выбиты имена и какие-то неизвестные кукле символы. Это были охранные знаки литвинов и полян, балтов и русинов, мазуров и прусов. Знаки охраняли могилы от посягательств, хотя кому здесь могло прийти в голову нарушить покой уснувших навеки друидов? Гвинпин не испытывал особенного пиетета перед смертью, но он внимательно смотрел себе под ноги, чтобы случайно не наступить на край какой-нибудь могилы или не коснуться серой упокойной плиты. В общем-то, это кладбище чем-то даже понравилось его жизнелюбивой натуре, потому что в глубине души Гвин надеялся, что если где-нибудь на свете и существуют кладбища Уснувших кукол, то они тоже должны быть светлыми и беспечальными, как и сами их обитатели. Гвинпин не знал, как ещё можно назвать тех, кто упокоился на кладбище; он перебрал много слов, но ни "жильцы", ни "покойники", ни "спящие", ни что-то другое ему не понравилось, а вот "обитатели" - это было хорошо, словно они там все ещё живут и чего-нибудь делают. Правда, Гвинпину совершенно не приходило в голову, что можно делать там, под землей, кроме как просто лежать и надеяться, что, может быть, когда-нибудь, пусть даже очень нескоро, все равно удастся проснуться и вылезти наружу. А ради этого можно и подождать, решил Гвинпин и вдруг понял, что он едва ли не разговаривает с могилами. Ему стало не по себе, но он не дал проникнуть в сердце липкому, обволакивающему страху и принялся расхаживать меж плит, пытаясь вспомнить какой-нибудь по возможности веселый и беззаботный мотив.

Отправить Гвина сторожить потаенное кладбище друидов было идеей Ралины. Старая друидесса, подобно Гвиннеусу, свято верила, что дерево не может уставать, а, стало быть, и не должно заснуть, если только само этого не захочет. Лисовин, понятно, был другого мнения, но перечить своей госпоже не стал. Однако перед уходом Гвина в дозор бородач выразительно продемонстрировал ему из-за спины друидессы внушительных размеров кулак. Но Гвинпин и так слишком хорошо помнил свой давешний конфуз, после которого они попали в плен и выпутались из этой крайне неприятной ситуации лишь благодаря помощи старшины кукол. Поэтому он ничего не сказал, только тихо шмыгнул носом и отправился восстанавливать свою честь.

Нельзя сказать, чтобы Гвинпин так уж сильно боялся кладбищ и всего мрачного и таинственного, что обычно связывают с ними люди. Но он совершенно не мог себе представить, что будет делать, если на кладбище вдруг явятся чудины и примутся раскапывать могилы. Правда, старая друидесса несколько раз повторила Гвину, что его дело на кладбище - только наблюдать и сторожить врага, а как только он появится, стремглав мчаться в избушку друидессы. Но роль стороннего наблюдателя Гвинпину изначально не нравилась, и он утешал себя мыслью, что если и произойдет самое страшное именно в ночь его дежурства, он обязательно что-нибудь придумает, а раз так - то и не надо напрасно портить себе нервы до поры до времени. Вот только никакой веселый мотивчик пока не приходил на ум, но это пустяки, успокаивала себя кукла, до рассвета у неё ещё есть уйма времени.

- И чего ради хозяину вздумалось посылать нас в эту мокрятину? недовольно протянул Коротышка, рассеянно поигрывая большим стеклянным шариком, нашитым в кистях шнуровки его необыкновенного одеяния. Маленький, приземистый зорз был облачен в причудливую клоунскую одежду желтых и зеленых тонов с широкими манжетами. На голове его красовался аккуратный остроконечный колпачок такой же расцветки, и было впечатление, что этот чудной коренастый клоун с полудетскими чертами круглого лица только что на ходу выскочил по нужде из фургона какого-нибудь заезжего театрика или цирка и вот-вот бросится со всех ног догонять своих. Но это впечатление было только от его одежды. Коротышка со скучающим видом лениво развалился возле костра и, высоко подняв брови, наблюдал за тем, как его напарник наводит порядок в своем кукольном хозяйстве.

Сухопарый и тощий, как жердь, Кукольник вынимал из своего внушительных размеров походного мешка деревянных и картонных героев, принцесс, зверей и птиц. Каждую куклу он хорошенько встряхивал и раскладывал на траве рядом с набирающим силу огнем для просушки. Куклы зорза были мастерски сработаны и, по всей видимости, стоили очень дорого. Шелковые платья, блестящая мишура, фосфоресцирующие глаза, стойкие краски, которым не страшны ни сырость, ни наоборот - чрезмерная сухость, и, конечно же, сложные, хитроумные механизмы, приводившие в движение обитателей этого маленького заплечного театрика, - это был целый мир. Помимо кукол, среди которых были и перчаточные, и подобные обыкновенным игрушкам с отверстиями для ручного управления, и марионетки, и даже одна тростевая, Кукольник извлек из своего мешка тонкий шнурок серого цвета, весь усеянный многочисленными узелками. Он аккуратно положил его рядом с куклами на траву и стал выискивать на дне мешка завязанные в мешочек мелкие и хрупкие части разобранных механизмов некоторых кукол, которые в походе он предпочитал отделять от деревянных и картонных корпусов, чтобы не повредить. Впрочем, куклы были не единственным содержимым арсенала сурового зорза. Неподалеку от лежащих кукол, по правую руку их хозяина возле костра лежал большой кинжал с широким лезвием внушительных размеров, больше смахивающий на короткий меч, а рядом с ним странного вида длинная деревянная трубка с утолщением на конце. Кукольник был увлечен своим занятием и не обращал внимания на ленивые подначки своего разряженного как попугай приятеля, который, глядя на его хозяйство, откровенно скучал.

- Этот проклятый дождь здесь никогда не кончается, - чертыхнулся Коротышка, критически осматривая собственное одеяние. - Поэтому все эти деревья и травы и растут тут как бешеные!

- А мне это по нраву, - откликнулся, не поворачивая головы, Кукольник. Он завершил раскладку своей труппы и теперь подкармливал тлеющий костер содранной с мокрого хвороста корой. - Весна - это такое время... такое... Мне всегда особенно хочется есть весной, - заключил зорз, ласково глядя, как огонь пытается лизать волглую бересту.

- Вот те на! - весело расхохотался Коротышка. - А я думал - весна, любовь, страсть, все такое! А тебе, мил друг, лишь бы живот потуже набить! Где же чувства, где парения души, я тебя спрашиваю?

- По душам у нас хозяйничает Птицелов, - отрезал Кукольник, у которого все-таки поселилась на губах узкая щель полуулыбки. - Он ими играется.

Непонятно было, с какими чувствами сказал это Кукольник - здесь в равной степени могли быть и восхищение, и осуждение, и равнодушие одновременно. Он и сам немного напоминал своих деревянных питомцев: такие же застывшие, резкие черты лица, на котором жили только глаза и рот; угловатость движений, словно его тело было искусно собрано на тростях; немного скрипучий, почти лишенный эмоций деревянный голос. И самое примечательное, что среди кукол лежала одна, очень похожая на кукольника

Она была наряжена в мышиный костюм с почти коротышкиными манжетами на рукавах. Ноги куклы были обуты в изящные ботфорты, а шею закрывал широкий вафельный воротник, которого кукле хватало ещё и на плечи. Наряд завершали остроконечный колпачок с кисточкой, весь в серебряных звездах, на которую изготовитель не пожалел тонкой фольги, и грязноватые, некогда белые перчатки, опять же из тонкой дорогой материи. Длинный и острый нос куклы, её высокие костистые скулы в точности являли собой портрет её хозяина. Кукла лежала на боку, и в этом положении у неё были открыты глаза. Было ощущение, что деревянная игрушка внимательно прислушивается к разговору и даже склонила голову немного набок, чтобы не пропустить ни единого слова. Это был Мастер - любимец Кукольника, которого он однажды сделал, глядя на себя в зеркало. В глазах куклы была глубокая печаль, или это просто так падали отсветы костра, который уже начал разгораться.

- А когда же все-таки появляется это чертово кладбище проклятых друидов? - продолжил разговор желто-зеленый клоун, подвигаясь ближе к огню. - Оно что - умеет проваливаться сквозь землю?

- Я об этом знаю не больше твоего, - отозвался Кукольник, который тоже начал устраиваться возле костра. - Чудины Гнуса и союзные ильмы уже третий день прочесывают лес. Думаю, что рано или поздно они его найдут. А нам с тобой не грех и побездельничать немного, верно?

Коротышка усмехнулся и саркастически покачал головой, отчего его дурацкий колпак едва не свалился в костер.

- Закинуть сюда целое племя этих диких ублюдков, наверное, стоило Сигурду немалых сил...

- Я думаю, это сделал Колдун, - сухо сказал Кукольник. - Хозяин не будет разменивать свой дар на пустяки.

- Конечно-конечно, - поспешно согласился Коротышка, которому показалось, что он заслышал в голосе Кукольника кое-какие недобрые нотки. Пустяками у нас занимаются только такие, как мы с тобой, дружище. Лекарь ошивается где-то в подземельях, оправдывая свое безделье тем, что он, якобы, ищет след, по которому от нас улизнул мерзкий друидский знайка. Старик никогда не отходит от Сигурда ни на шаг, бросаясь выполнять любую его прихоть, как верный, но слишком уж шелудивый пес. Мне кажется, со Стариком в последнее время происходят странные вещи: помнишь, как он однажды принял Кашлюнчика за друида?

Кукольник внимательно посмотрел на приятеля:

- Для меня Птицелов - это всегда Хозяин. А ты, маленький уродец, всегда называешь его людским именем. Думаешь, так тебе будет легче почувствовать себя на одной доске с ним?

- Вовсе я так и не думаю, - отозвался Коротышка, играя обиду и легкий испуг. - Просто я не какая-нибудь там собачонка безмозглая, у меня свои понятия имеются.

- Пока ты должен иметь понятие о том, как друидских мертвяков из-под земли будешь вытаскивать да оживлять, - мрачно сказал Кукольник. - Гнус скоро все равно найдет этот погост, чует мое сердце, и вот тогда тебе и предстоит доказать, что ты не зря землю топчешь и хлеб Хозяина ешь. Там как раз и пускай в ход все свои, как ты говоришь, "понятия". Если только, прибавил Кукольник и скривился в усмешке, - перед этим в штаны от страха не наложишь!

- Может, и наложу, - согласился Коротышка, метнув на своего напарника быстрый и злобный взгляд. - Да только ещё посмотрим, кто мои штаны потом отстирывать будет!

Кукольник раздраженно отмахнулся от Коротышки, как от назойливого комара, и собрался уже плотнее закутаться в плащ, как вдруг неподалеку из лесной темноты раздалось нетерпеливое квохтанье дикого селезня. Длинный зорз медленно повернул голову на звук, вынул из кармана штанов замысловатой формы деревянный манок и ответил таким же коротким кряканьем. Квохтанье повторилось ближу, и где-то рядом хрустнула ветка.

- Чертов Гнус! - в сердцах пробурчал Коротышка. - Говорили ему - в друидских лесах надо соблюдать осторожность, если хочешь голову уберечь.

- Гнус, между прочим, не такой дурак, и леса этих древесных колдунов он знает почище тебя, - огрызнулся Кукольник. - Если он возвращается, не таясь, значит, дело сделано, а тут в округе хоть день на коне скачи - ни одного друидишки не найдешь. Вот, кстати, и он сам.

Из темноты к пылающему костру степенно вышел статный седобородый воин, одетый во все черное; исключение составляла только толстая золотая цепочка, висевшая на его широкой груди. Это был старшина чудинов, и звали его, конечно, никак не Гнус, а Гнооз Росомаха, изображение которой было его родовым знаком. Гнусом его окрестил Коротышка, но вовсе не из-за каких-то черт характера - старшина чудинов был человек ненадоедливый, немногословный и порядком себе на уме. Просто зорзам так легче было произносить это имя, большее созвучное протяжному языку саамов или ильмов, нежели отрывистым, короткосложным именам чуди. Седобородый широко улыбался, а появившиеся как тени четверо воинов с копьями и луками подозрительно уставились на зорзов, сидящих у костра. Они знали, что это - союзники, однако чудины привыкли не доверять никому, а могущественным друзьям - в особенности.

- Как прошла охота? - церемонно спросил чудина Коротышка.

Проницательный и хорошо разбирающийся в людях Гнус вежливо улыбнулся низенькому зорзу и повернулся к длинному.

- Мы нашли могильник лесных колдунов, - торжественно провозгласил он, после чего понизил голос. - Теперь я тоже должен найти что-то для себя и своих воинов.

- Тебе не придется долго искать, могучий Гнооз, - заверил его Кукольник и резко осекся. Дело в том, что они с Коротышкой уже настолько привыкли переиначивать имя чудина на свой, более привычный, хотя и обидный лад, что оно у зорза сейчас невольно прозвучало больше похожим на "гнуса", и Коротышка беззвучно захохотал, предусмотрительно отвернувшись в темноту. Чудин, не очень знакомый с особенностями балтийских выговоров, не обратил внимания, или же он был большим дипломатом.

- Ты получишь свою долю, - твердо сказал справившийся с собой Кукольник. - Но, как мы и договаривались, не раньше того, как приведешь нас на место. Твои люди будут охранять нас до тех пор, пока мы не изгоним злых духов, которые поселились на могильнике лесных колдунов. И потом, может быть, ты останешься ещё довольнее, чем ожидаешь сейчас.

Чудин ничего не ответил, но вновь широко улыбнулся Кукольнику и Коротышке, который теперь с самым благопристойным видом взирал на старшину. Гнооз гораздо более проницателен, чем думают о нем ржавые утренние волшебники, как он называл про себя зорзов - и длинного, как палка, сурового колдуна, и разряженного в женские одежды сумасшедшего зорза, мешая два толкования этого слова в двух разных и чужих для него языках. Волшебники в этом ещё убедятся сами.

ГЛАВА 16

ПЕТЛЯ ПТИЦЕЛОВА (ОКОНЧАНИЕ)

- Сегодня он уже отлично выглядит, мама, - радостно крикнула матери, хлопотавшей на кухне, Рута. С утра у неё было удивительно светлое, приподнятое настроение, потому что ей приснился Ян. Она не помнила всех подробностей сна, как это бывает, когда ночные видения быстро сменяют утренние грезы. Рута уже давно заметила: если проснешься ранним утром, но не будешь сразу вставать из постели, а решишь поспать ещё хоть чуточку, обязательно заснешь, и в это время непременно приснится сон, который можно потом помнить весь день. Причем, вот удивительное дело: этот утренний сон всегда очень короток, может длиться даже меньше часа, но за время этих сновидений с человеком обязательно происходит невероятно много самых разных событий. Можно даже прожить целую жизнь в одном коротком сне. Время в течение этого удивительного утреннего сна словно стягивалось, сжималось как губка, и, просыпаясь, Рута всегда удивлялась, как много всего только что произошло перед её глазами и как же, оказывается, давно она когда-то ложилась спать в последний раз. Но сегодня сон был какой-то дальний, на уровне ощущений, прикосновений, почти осязаемых, что Руту и смущало, и радовало одновременно. При мысли же о некоторых, особенно запомнившихся моментах, на её щеки стремительно набегал легкий румянец.

Руте снилось, что они с Яном вдвоем спят на каком-то сеновале в большом и совсем заброшенном деревянном доме без дверей, с пустыми оконными проемами. За стенами шуршит дождь, стучит по полуразвалившейся крыше, льют струи воды, и дом протекает; тут и там просачиваются капли, весело звенят по каким-то листам железа, заливают стол, наполняют кружки и пустые кастрюли. А над ними не каплет, им так сухо, тепло и уютно друг с другом, и Рута уже не может понять, где руки Яна, а где - её. Их тела слились, словно срослись друг с другом, и они уже давно спят, и никак не могут проснуться. Над головой гремит то ли ранний майский, то ли запоздалый октябрьский гром, шумит гроза, заливает чистой, пенящейся водой всю землю, а они с Яном спрятались в маленьком гнездышке, которое сами и соорудили из душистого сена. Как они здесь очутились, что было потом - Рута так и не запомнила, хотя, наверное, во сне было и об этом. Но сейчас у неё было радостно и светло на душе, несмотря на понятное девичье смущение и легкое тревогу - в руку или не в руку этот странный, сладкий и хмельной сон пробуждающегося чувства...

С самого начала, как только он попал на излечение в дом Паукштисов, раненый Молчун стал для Руты настоящим мостиком к удивительному и ставшему незаметно таким дорогим для неё молодому человеку, которого судьба подарила ей второй раз, словно решив исправить свою когда-то допущенную ошибку. К счастью для девушки, Бог даровал ей добрых и многое понимающих родителей, готовых на все ради счастья горячо любимой дочери. Они безропотно приняли на себя тяготы по выхаживанию раненого товарища парня, при одном упоминании о котором у Руты теплели глаза, а её нежное и серьезное лицо приобретало мечтательное выражение. Зная свою дочь, и сам Паукштис, и его супруга чувствовали, что в её жизнь, наконец-то, пришло сильное и какое-то очень правильное чувство, перед правильностью которого рушились все житейские обычаи и привычные порядки. Родители девушки и прежде догадывались, что Ян вовсе не того лесного или деревенского происхождения, которое уравнивает всех и каждого, будь ты хоть семи пядей во лбу. Родительской любви не бывает без родительского расчета, но пока оба, и Юрис, и Гражина, по обоюдному молчаливому согласию не затрагивали этой темы до будущих времен. А то, что эти времена неизбежно придут, и очень скоро, родители тихой, сероглазой Руты знали по себе - сами такими были когда-то.

Сегодня Молчун впервые попросился выйти в сад. Рута уже давно научилась понимать его жесты, подкрепленные мычанием и скупой артикуляцией губ. Поэтому девушка наспех соорудила ему из двух толстых и крепких веток подобие клюшек, чтобы опираться, и тихонечко вывела из дома. Молчун, обняв Руту за плечи одной более-менее зажившей рукой, увлеченно заковылял, но у садовой калитки устал, сник и долго стоял, прислонившись к заборчику, пока Рута бегала в дом за полотенцем вытирать мгновенно выступившие у него на лбу крупные бисерины пота. Хвори уходили, огрызаясь, не желая так просто отпускать столь долго терзаемое ими сильное и молодое тело.

Первый страх он ощутил, когда деревья, прежде мирно шумевшие за окном Рутиной девической светелки, в которой он отлеживался у Паукштисов, впервые оказались рядом, тревожно шурша и переговариваясь листвой. Он вдруг подумал, что деревья вот-вот протянут к нему длинные и кривые руки-ветки, снова обхватят его, задушат, разорвут на части и каждую частичку его тела и души утащат вниз, под корни, в душную темноту земли. Лицо Молчуна перекосила гримаса ужаса и отчаяния, и он резко отпрянул, отчего едва не сломалась одна из его клюшек. Он бы точно упал, не подхвати его встревоженная девушка. Глаза у Молчуна на миг закатились, и он был близок к настоящему обмороку. Не на шутку перепуганной Руте понадобилось только лишь раз взглянуть в мечущиеся, больные глаза друида, чтобы она поняла длительные прогулки больному ещё пока в тягость. Подтащив легкое, плетенное из ивовых прутьев кресло с широкими подлокотниками, Рута бережно усадила в него друида, после чего закусила губу, поразмыслив, и тут же, подойдя к самой ближней яблоне, без сожаления отломила у неё полусухую нижнюю ветку. Затем она присела рядом с Молчуном, с облегчением откинувшимся на спинку своего садового трона, и мягко вложила ему в ладони яблоневую ветвь с редкими прожилистыми листьями.

Вопреки её ожиданиям, молодой друид не отдернул рук, а напротив осторожно расправил листики на узловатых, мягких веточках; ощупал пупырчатую кору, от которой исходил еле ощутимый дымный аромат осени, и улыбнулся. Улыбка его получилась робкой, почти детской, как у ребенка, которому наконец-то вернули тщательно спрятанную от него игрушку. Рута почувствовала, что к горлу её вдруг подкатил ком, судорожно сглотнула и вдруг обняла, прижала голову Йонаса к себе. Так она стояла несколько минут, не шелохнувшись. Затем Молчун осторожно отодвинулся, улыбнулся ей и сделал пальцами движение возле губ, словно играл на дудочке, а потом поднял большой палец вверх, промычав что-то одобрительное. Рута поняла, вспомнив, что Ян рассказывал ей об этом своем прозвище, и благодарно улыбнулась в ответ. Молчун помахал ей рукой, мол, иди, отдохни, а я тут посижу немного. Рута шагнула к дому, оглянулась, но немой друид успокоительно улыбнулся, помахал ей снова, и девушка с легким сердцем ушла в дом.

Йонас дождался, когда она исчезнет в дверях, оперся о подлокотники и с усилием поднялся. Затем встал на ноги и медленно двинулся к ближайшему дереву. Подойдя, он прислонился к стволу и склонил голову, словно прислушиваясь к яблоне сквозь толстый слой коры. Сад тихо шумел, разговаривал, листва вкрадчиво шепталась, изредка прерываемая серебристыми трелями какой-то невидимой птахи, обосновавшейся где-то в самых высоких ветвях. А Молчун, перед мысленным взором которого все ещё стояли изумленные, широко раскрытые от боли и ужаса глаза Книгочея и жесткие, превратившиеся в темные щелочки глаза Снегиря, изо всех сил бросающего в голову ему, Молчуну, свой тяжелый, убойный нож, Молчун все ещё стоял, вспоминая. Его пальцы невольно гладили бугристую яблоневую кору, а перед глазами друида покачивалось совсем другое дерево. То, что разбудил кто-то из его друзей, Патрик или Казимир, он этого не знал; разбудил, чтобы это дерево вдруг ожило, и страшная в своем растительном безразличии ко всему, что ходит, летает и плавает, древняя Сила Древес задушила его, отомстив за его... за его... за то, что он их...

Молчун стоял под яблоней, ощущая в воздухе ломкость и сухость осени, которой отчетливо дышал этот сад, хотя лето должно бы ещё стоять на этой земле в самом разгаре. Он смотрел на листья. Слышал шепот не то веток, не то людей, не то снов, которые вновь стали посещать его душными, влажными ночами. И он улыбался.

"Ты - это не ты" - звучал в его голове голос. Тихий, спокойный, чуть хрипловатый. "Все хорошо. Просто ты - это не ты".

"Я - это не я" - думал он, словно записывал в голове одну и ту же бесконечную строчку. "Все хорошо. Все правильно. Просто я - это уже не я. Наверное, тот "я" уже умер". Молчун думал словами, неподвластными его горлу, но все же словами, потому что их произносил в его голове этот голос. Он улыбался снова. И уходил в дом

С этого дня бывший друид Йонас Молчун, бывший член отряда Травника, бывший друг Книгочея и Снегиря, и ещё много кем бывший прежде пошел на поправку. Видя это, за него очень радовались и переживали и светлая Рута, и задумчивая Гражина, и внешне простодушный, а на самом деле - себе на уме, радушный и рачительный одновременно хозяин дома Юрис. Не радовался этому только сам Молчун. Он теперь думал, как будет себя убивать, когда снова услышит этот страшный, невыносимый, спокойный голос...

Крики раздались одновременно с двух сторон. Кричал Коростель, видимо, что-то увидев во сне, и торжествующе вопил Хрум, неожиданно вынырнувший из кустов. Кобольд был весь мокрый, вымазанный желтой глиной и основательно посыпанный сосновыми иголками и какой-то трухой. Но, несмотря на столь неприглядный вид, Хрум имел выражение лица очень довольное.

- Я нашел их, хрум! - испустив в очередной раз свой победный клич, удовлетворенно захрюкал кобольд. - Они сидят там!

И он указал мохнатой рукой куда-то в глубь чащи, которая сужалась вдали, осторожно вползая в хитросплетение скал, тянувшихся вдоль северных берегов.

Друиды и Гуннар уже были на ногах. Изрядно утомленные неудобным ночлегом на лесной хвойной подстилке, они отчаянно терли глаза. Дежуривший последним, Гуннар с тревогой тряс за плечо мычащего и отбивающегося Яна, который продолжал бормотать что-то несвязное сквозь сон. Наконец Коростель вскочил на ноги и очумело оглядел друзей.

- Послушайте меня, немедленно, - воскликнул он. - Я только что видел сон.

Кобольд встретил это сообщение саркастическим смехом. Он сейчас чувствовал себя на высоте положения и желал наслаждаться им ещё долго, оставаясь в центре всеобщего внимания. Збышек недовольно шикнул на Хрума и, подойдя к Коростелю, слегка встряхнул его.

- Все понятно, - констатировал молодой друид. - Как водится, поднять подняли, а разбудить - не разбудили! Хрум что-то нашел, Ян. Приходи в себя, да поскорее, сейчас, наверное, тронемся в путь.

Ян хотел что-то ответить, но его губы неожиданно задрожали, запрыгал подбородок, словно он сейчас расплачется, и перехватило горло.

- Не трогай Янку! - неожиданно резко и сердито крикнула Эгле, подбежала к Коростелю и с силой, как-то зло оттолкнула Марта; слегка приобняв Яна одной рукой, девушка другой ладонью принялась сильно гладить его лицо, массировать виски, растирать щеки и уши. Хрум фыркнул и широко зевнул, презрительно отвернувшись от этих телячьих нежностей, Травник с болезненным интересом взирал на девушку, а Гуннар смущенно потупил взор. Март же, пораженный до глубины души, если не сказать больше, только и делал, что переводил широко раскрытые глаза с Эгле на Яна, от столь неожиданно проявленной симпатии девушки, да ещё такой прилюдной и откровенной, не в силах выговорить ни слова. Эгле же, не обращая ни на кого внимания, на секунду отстранилась от Коростеля и вдруг... с размаху прильнула губами ко рту Коростеля, прижавшись к нему всем телом. Гуннар не выдержал и присвистнул, а Март страшно покраснел, как вареный рак, и опустил голову.

И вдруг Травник неожиданно крикнул каким-то напряженным, чужим голосом:

- Держи его голову, девочка...

Эгле, не поворачиваясь, молча кивнула, продолжая, как всем показалось, поцелуй. Наконец она отстранилась от Коростеля и, метнув сердитый взгляд на мужчин, крикнула почему-то задыхающимся голосом:

- Чего встали? Держите его.

Травник был уже рядом, подхватывая валящегося Яна. Март пришел в себя, но по-прежнему ничего не понимал. Эгле глянула на него и всплеснула руками со слезами в голосе.

- Посмотри ему в глаза, дурак несчастный!

И тут Збышек увидел, что расширенные темно-карие глаза Коростеля стали сплошного темного цвета - из них исчезли зрачки, или же они расширились во всю ширину глаз. Март никогда в жизни не видел ничего подобного. А Травник так же, как до этого Эгле, припал ртом к губам лежащего Яна и сильно выдохнул. По телу Коростеля пробежала глубокая судорога, он закашлялся и вдруг неожиданно вскочил на ноги, сбросив с себя Травника и оттолкнув склонившегося рядом с ним для подмоги Гуннара. Глаза Коростеля были как у безумного, но в них уже появились темные точки, которые быстро росли, превращаясь в большие черные зрачки. Эгле протянула к его лицу руку ладонью вверх и стала медленно двигать ей по кругу, прямо перед глазами Коростеля. Мало-помалу дыхание Яна успокоилось, он отдышался и теперь только удивленно взирал на девушку, не ведая, что его глаза медленно останавливают свое бешеное вращение, и лицо приобретает уже вполне осмысленное выражение.

- Это посланный сон? - спросил девушку Травник, поднимаясь с земли.

- Думаю, да, - одними губами проговорила девушка, не сводя взора с Яна и замедляя движение ладони. Наконец она опустила руку и кивнула друиду.

- Все в порядке, он вышел.

Коростель замотал головой, отгоняя наваждение, и, опомнившись, воскликнул:

- Вы не знаете, что я только что видел! Это невероятно!

- Идти можешь? - будничным, подчеркнуто спокойным тоном спросил Травник.

- Думаю, что да, - удивленно пробормотал Коростель. - А что?

- Хрум что-то нашел, Ян, - тихо сказал Март, все ещё не пришедший в себя от всего увиденного. - Похоже, то, что мы ищем уже столько дней.

- Правда? - с глупым выражением лица спросил Ян и почему-то улыбнулся.

- Расскажешь по дороге, - заключил Травник. - Ты только что видел посланный сон - он был адресован кем-то именно тебе. И, похоже, в нем была заключена страшная сила, потому что она тебя только что чуть не раздавила. Поэтому помолчи немного, приди в себя и дыши глубоко. Хрум!

Кобольд важно выступил вперед.

- Веди. От души надеюсь, что ты не ошибся.

Кобольд умудрился бросить на друида снизу вверх покровительственный взгляд и подмигнул Гуннару.

- Идем, господа друиды. Только предупреждаю: отстающих ждать не буду. Поэтому меньше болтайте, а больше глядите под ноги, неровен час, веткой глаз выколите. Часа через три будем на месте.

К тому времени, когда они добрались до одинокой замшелой скалы, вздымающейся у воды, как гигантская створка давно разрушенных каменных ворот, Коростель уже успел рассказать все, что видел. Большую часть пути друиды молчали, обдумывая услышанное.

Март и Эгле склонялись к мысли, что это плененные Снегирь или Книгочей каким-то образом подают им весточку. В логовище у зорзов они что-то узнали или просто сами догадались, но каким образом им удалось отправить магический сон, было непонятно. До сих пор посланный или, как называли его маги, наведенный, сон могли создать только сами маги или их ближайшие адепты. Магия друидов была для этого слишком слаба, поскольку власть над снами давалась только тому, кто годами погружался все глубже в самые сокровенные тайны запретных наук. В друидских тайных скитах ходили слухи, что живущему это вообще не под силу, и большинство наведенных снов приходили как вести из Посмертия, и тогда их называли вещими. Но природа Посмертия была друидам неведома по той простой причине, что оттуда ещё никто не возвращался. И вот здесь, у скалы, заросшей бурым мхом, в утренней стыни, Ян Коростель впервые увидел магию кобольдов - мастеров находить закопанные клады и двери в камне, запертые могучими заклятьями.

За это удивительное свойство своей природы - умение читать в глубине камня и земли - кобольды и были всегда в цене у всяческих искателей приключений. Нашедшему сокровище традиционно полагалась десятая часть, а с некоторых пор обитатели скальных пещер стали требовать четвертину, а порой и треть найденных богатств. Отсюда происходило патологическое недоверие кобольдов к людям, которые, получив в свои руки спрятанный клад, частенько норовили избавиться от ставшего уже ненужным компаньона, попросту похоронив его в только что выкопанной яме или же выдолбленной кирками нише, откуда только что извлекли окованный сундучок либо древний манускрипт. А иной свиток был для ищущих тайных знаний порой дороже многих и многих земных сокровищ.

Была знакома кобольдам и Сила камней, но у неё была иная природа, нежели у Силы древес, и к тому же кобольды не могли видеть внутреннюю сущность дерева - тут их магия была бессильна. То же самое касалось и воды, но её кобольды, как и многие другие подземные жители, попросту недолюбливали и не хотели иметь с водой никаких дел. Камень же им был близок и понятен, ведь, по людским легендам и преданиям, почти все подземные народы вышли из камня и после смерти уходят в него обратно. Теперь же Хрум силой своей магии медленно погружал взор в каменную толщу. Удивительный секрет того, как он разыскал эту скрытую дверь, кобольд так и не захотел открыть.

Под цепким, ощупывающим взором Хрума скала тихо звенела, и у друидов было ощущение, что её твердь изредка тихонько прогибается и вновь возвращается на прежнее место. Кобольд помнил скалу, но не мог пометить место: в пути он уже объяснил друидам, что двери в камне чаще всего затворены блуждающими заклятьями и постоянно смещаются, иногда передвигаясь на достаточно большое расстояние. Причем двери в камне отнюдь не всегда являлись собственно отверстиями, прямо ведущими к углублению, выдолбленному для сокровищ, или же в подземные комнаты, скрытые от посторонних глаз. Некоторые из потаенных дверей каким-то образом изменяли структуру камня, имея выход совсем в другом месте, а не в том, которое могли приметить внимательные глаза, проследившие за теми, кто хоть раз входил в каменные убежища, надежно скрытые в утесах и горах.

Около часа кобольд нащупывал что-то, видимое только ему, и, наконец, в одном месте, там, где лишайники были испещрены особенно прихотливой линией трещин и изломов, камень зашипел, и из скалы пошел тонкий и едкий дымок. Казалось, будто в ней начала плавиться какая-то старая смола. Хрум ощетинился, прикрыл глаза и стал что-то невнятно бормотать. Прислушавшись, Ян не услышал ни одного не то чтобы знакомого слова, а даже сочетания звуков; одни согласные и шипящие вырывались из горла кобольда, в котором что-то хрипло клокотало, как у лягушачьего кавалера в самый разгар апрельских болотных свадеб. Гуннар сделал Коростелю предупреждающий жест: не подходи, мол, лучше, не мешай. Травник не сводил глаз с кобольда, а тот уже почти беззвучно бормотал себе под нос некое подобие песенки, состоящей из одной, назойливо повторяющейся строчки:

Всяк камень знает свой шесток,

В одном из них сидит цветок.

Заклинание Хрума более всего походило на детскую считалочку, но Коростелю вдруг показалось, что у него начинает мороз побирать по спине. Между тем струйка дыма из камня все росла, и, наконец, из скалы густо повалил седой дым с черными барашками гари. По каменной поверхности пробежала волна, вздыбившая, ломающая и рвущая лишайниковый дерн. Большой прямоугольный пласт мха медленно отвалился, и за ним взорам друидов предстало той же формы зияющее отверстие, действительно чем-то напоминающее дверь. Только после этого кобольд открыл глаза и удовлетворенно прошептал свое неизменное "хрум". Травник первым подошел к отверстию, сделал друзьям предостерегающий жест и осторожно заглянул вглубь. После чего подозвал остальных и велел Эгле достать свечи. За дверью была тьма.

Сырость и тлен, которыми здесь пропиталось буквально все, красноречиво говорили о том, что если это даже и действительно вход в логово зорзов, то он, скорее всего, не основной, а из запасных, да к тому же и порядком заброшенный - в этом воздухе жить долго невозможно. Даже кобольд крутил носом, отнюдь не желая втягивать ноздрями миазмы подземелья. У Коростеля даже возникло желание завязать рот платочком Руты, который он всегда носил с собой как ладанку с завернутым в него ключом Камерона на шнурке. Но он отбросил это, как ему сейчас показалось, неуместное и даже кощунственное желание, ведь платочек словно сохранял в себе запах того теплого и домашнего чувства, которое было связано у Коростеля с девушкой. И он даже решил наоборот - поглубже спрятать ключ в платке у себя на груди. Это движение не укрылось от Эгле, и девушка чуть заметно усмехнулась. Ян сделал вид, что не обращает внимания на ехидные издевочки молодой друидки, слегка потеснил Травника и первым шагнул в темноту.

Первое впечатление было у всех одно: здесь, по-видимому, давно уже не ступала ничья нога, будь то человек или какое-то другое существо. Под ногами тут и там хлюпали лужи, наполненные явно не хрустальными родниковыми струями, а затхлой зеленой водицей, местами напоминавшей густую грязную жижу. Затем ход завернул вправо и заметно расширился. На стенах стали попадаться ржавые болты от светильников, которые, по-видимому, когда-то здесь висели. Хорошенько осмотреть весь ход до потолка не было никакой возможности: толстые свечи, благоразумно прихваченные хозяйственной Эгле, почему-то горели в подземелье плохо, без конца трещали, и пламя постоянно колебалось, угрожая погаснуть совсем.

Друиды шли, все время придерживаясь только левой стороны коридоров. Кобольд, которому самой его природой должно было бы чувствовать себя здесь как рыба в воде, напротив, плелся сзади; видно было, что мужество его почему-то очень быстро покинуло. Но держался он ближе не к Травнику, сразу же обнажившему в подземелье кинжал, а к Гуннару, который вовсе не был вооружен.

Ощущение было такое, что они уже целый час продвигаются в полутьме подземных коридоров, как вдруг кобольд предостерегающе засопел и поднял лапу. Травник, уже было свернувший в очередной коридор, немедленно остановился и вопросительно глянул на подземного жителя. Хрум кивнул на маленькую нишу в стене, которую друиды едва не прошли, не заметив в темноте. Ниша, больше походящая на маленький коридорчик, заканчивалась дверью.

- Там, - испуганно прошипел кобольд, указывая на дверь. - Холодно...

- Что он говорит? - беспокойно спросил Збышек.

- Хрум почуял что-то холодное за дверью, - объяснил Гуннар. - Что там такое, дружище? - И тут же осекся - лицо кобольда было перекошено от страха.

- Там... лед, - прошептал подземный житель. - И смерть...

- Войдем? - предложил враз посуровевший Збышек.

- Что скажешь, Хрум? - сказал Травник, положа ладонь на рукоять кинжала.

- Не знаю, - смешался кобольд. - Там смерть, за дверью... Но опасности для живых я не чую. Совсем. Странно это все...

- Тогда давайте её откроем, - велел Травник. - Не хотелось бы оставлять смерть за спиной. Проверь замок.

Все в ожидании обратили свои взоры на кобольда. Хрум прищурился, смерил дверь взглядом из под лохматых и кустистых бровей и спокойно сказал.

- Преграды нет. Дверь открыта.

- Что-то мне это не нравится, - заметил Гуннар. - Походит на ловушку. Кто знает, что может нас ждать за этой дверью. Она словно специально открыта, мол, заходите, милости просим.

- Хрум войдет и все расскажет, - вдруг решился кобольд. В пути он почему-то весь как-то сник, видимо, заклинания высосали из подземного жителя немало сил. Но теперь, стоя у загадочной двери, Хрум пришел в себя и приободрился. - По-моему, я уже знаю, что там. Это не опасно.

И он косолапо шагнул вперед и, уцепившись за торчащий из двери вместо ручки большой ржавый гвоздь, осторожно открыл дверь. С минуту кобольд стоял, разглядывая с порога маленькую тусклую комнатку, размерами с кладовку, затем повернулся и взглянул на друидов.

- Сдается мне, тут кто-то из ваших... - тихо сказал он и опустил косматую голову.

Травник быстро скользнул мимо него, вошел в комнату. Следом за ним Март, Эгле, Коростель. Последним в дверь вошел Гуннар, и в комнате наступила тишина. Здесь было очень холодно, по всей видимости, в комнате где-то был ледник. Но никто сейчас об этом не думал. Друиды в молчании обступили узкий железный стол, стоящий в углу. На нем лежал человек с закрытыми глазами, губами цвета серого февральского снега и заострившимися чертами воскового лица, обрамленного смоляными волосами. По всей видимости, лежащий был мертв уже давно. Это был Книгочей.

Они сидели под высокой раскидистой сосной: четверо мужчин и девушка возле неподвижного тела Книгочея. Было утро, и в лесу уже проснулись птицы, весело щебетавшие в кронах деревьев. Где-то вдали неутомимый дятел пробовал на прочность очередной ствол какого-нибудь вяза или ясеня, основательно подгнившего изнутри. Было светло, солнечно и мирно. Даже слишком.

А перед этим было все. Минутный шок, попытки прощупать пульс, услышать удары сердца, хотя одного взгляда на тело было достаточно, чтобы понять: оно лежит здесь бездыханное уже не один день. Рассвирепевший Март бросился обратно в подземелье и в остервенении принялся бешено колотить в стену коридора, туда, где он заканчивался тупиком. А вернее, просто скалой, из которой дальше не вело ничего, ни явного, ни скрытого заклятьями. Так сказал усталый Хрум, тщательно исследовавший глухую стену, куда привел его бледный Збышек. Дальше была скала, просто скала, и за ней не было даже врага. Оставалось одно только горе.

Март не хотел отсюда уходить, как во сне снова и снова обшаривая все закоулки, все ответвления подземных ходов. Но они тоже приводили либо в тупик, либо в пустые комнаты, без мебели, без утвари - просто холодные и сырые каменные мешки. И без единого следа человека.

Из подземелья его увела Эгле, просто подойдя и взяв за руку, как маленького. Она вывела Марта и усадила его под деревом, и Збышек молча обнял сосновый ствол, спрятав за его крепким и клейким телом свое лицо. Книгочея вынесли из подземного хода Травник и Коростель, а рядом шли, понурив головы, Гуннар и кобольд, готовые в любую минуту помочь. Тело друида было удивительно легким, и от него совсем не исходило запаха тления - видимо, сказалось то, что зорзы отнесли его на ледник. Кобольд ещё раз обследовал всю скалу вдоль и поперек, но не нашел ни двери, ни даже следа блуждающего заклятья. Друиды прочесали все вокруг, но с тем же успехом. Предстояло отнести Книгочея домой, похоронить тело, а потом возвращаться, и если понадобится - разнести всю эту скалу до основания и докопаться до зорзов, где бы они ни скрывались. Даже если для этого придется перевернуть на острове каждый камень.

- Значит, Молчун был прав, - тихо проговорил Травник, сидя в головах у покойного. - Один убит, другой в плену. Значит - Снегирь.

- Получается, что этот сон был, скорее всего, послан ему тем, кто остался в живых и уже знает все о зорзах, - сказала Эгле. - Значит - это тоже Снегирь.

- У меня в этом и сомнений нет, - заметил Март. Его отсутствующий взгляд блуждал где-то на земле, там, где хлопотливо сновали юркие, деловитые мураши.

- Снегирь хочет нам помочь, но он почему-то не назвал себя в этом сне, - задумчиво сказал Ян. - Почему он не мог назвать себя - мне не понятно...

- Может быть, он просто не мог, - предположил Гуннар. - Много ли мы знаем о таких снах? Он же сказал тебе, что у наведенных снов свои законы, значит, наверняка существуют и какие-то границы того, чего можно и чего нельзя... А ты, Хрум, не слыхал о наведенных снах?

- Хрум вообще редко видит сны, - отрицательно мотнул головой кобольд. - К чему вообще нужны эти ваши сны? От них одно расстройство, вот и все.

- А ты что скажешь, Симеон? - спросил Травника Ян. Коростель уже привык, что друид никогда первым не высказывает свое мнение, но оно всегда чем-то отличается от других. Так произошло и на этот раз.

- Я думаю, что в этом сне ты разговаривал не с Казимиром, - ответил друид.

- А кто же это тогда мог быть? - недоверчиво протянул Збышек.

- Может быть, этот страшный Шедув? - предположила Эгле.

- Нет, хотя и мог, - наполовину согласился Травник. - На мой взгляд, разгадка этого сна, вернее, того, кем он был послан, лежит на поверхности, а мы

все пытаемся разглядеть её на глубине.

- Как это? - удивился Коростель, и все воззрились на Травника.

- Пожалуй, сон Яна - это тот редкий случай, когда вместо сути надо приглядеться к обычным, вроде бы ничего не значащим словам, - сказал друид. - Вспомните, ведь неизвестный человек говорил ему во сне, что Ян увидит то, что должно помочь ему и его друзьям. Что он сказал затем, парень?

- Ну, - Коростель замешкался, вспоминая... - То, что нужно беречь время - "они" снятся нам только в определенные дни.

- Кто это - они? - переспросил Травник.

- Я тоже это спросил, - сказал Ян. - А человек из сна ответил, что все загадки я пойму утром. Или же утром следующего дня. Потому что такие сны снятся... нет, он сказал "помнятся" только по утрам.

- Ты упустил одно слово, - мягко заметил Травник. Он осторожно взял желтоватую кисть Книгочея в свои ладони, словно пытаясь её отогреть. Вспомни: в первый раз, когда ты рассказывал, я, между прочим, сразу обратил внимание на это слово. Как он тебе ответил насчет загадок, этот человек?

Ян наморщил лоб, напряг память, вспоминая.

- Значит, так. Он сказал: "Это не загадки. Отнюдь. Думаю, ты все поймешь утром".

- Вот теперь ты вспомнил верно, - улыбнулся одними краешками губ друид. - В этом и кроется разгадка твоего сегодняшнего сна.

- Да в чем разгадка-то? - вскочил на ноги Март. - Объясни по-человечески, Симеон!

- Все дело тут - в слове "отнюдь", - ответил друид. - Ну, сами посудите: разве наш пончик говорил когда-нибудь такие слова? Правильно. Не говорил. Я ни в коем случае тут не хочу охаивать Снегиря, но слово "отнюдь" - это не его язык. Казимир такие слова не употребляет. Да и все мы, между прочим.

- А такие слова, - продолжил Травник, - говорил только один из нас. Тот, кто знает их больше всех. Знал... - оговорился друид и опустил голову.

- Но как... как это может быть? - потрясенно пробормотал Коростель, быстро и с некоторым страхом глянув на восковое, мертвенное лицо, обрамленное длинными, спутанными, черными как смоль волосами. Но Травник только пожал плечами. А кобольд хмыкнул и после серии своих неизменных "хрум-хрум-хрум" проворчал:

- Как-как? Именно так и бывает! Как во сне...

ГЛАВА 17

РЫБАК ЗАКИДЫВАЕТ СЕТЬ

Маленькая лодочка-плоскодонка легко скользнула в воду и теперь тихо покачивалась на легкой волне. Так и люди, подумал Рыбак: кто-то ползет по земле, прижимаясь к ней всем телом или стремясь всей душой, а кто-то живет, постоянно взрывая её своей беспокойной натурой как килем, или как хлебопашец - острым лемехом безучастного к ранам земли плуга. Он засучил штаны до колен и осторожно вошел в воду. Только в августе речная вода порою норовит неожиданно обжечь тело холодным огнем, а сейчас стояло и вовсе непонятное время. Нет-нет, да и показывалось из-за туч яркое солнышко, но тут же принимались стонать и причитать от ветра огромные клены и тополя возле дома Рыбака, и от этого почему-то становилось ещё холоднее и на реке, и на душе.

Юркая стайка мальков как всегда подбежала к ногам Рыбака и стала играть, веселиться вокруг; рыбьи малыши тихонько пощипывали ступни человека своими губастыми беззубыми рыльцами, носились друг за другом вокруг его ног, как вокруг больших и высоких столбов, норовили проскочить под опускающейся пяткой. Над чистым песком мелкого дна уже улеглась мутная взвесь, взбаламученная плоскодонкой, и теперь в прозрачной воде текли волны от солнечных бликов. Рыбак на минуту остановился, залюбовавшись игрой света, после чего решительно шагнул к борту и залез в лодку. Оттолкнуться веслом, развернуть плоскодонку и направить её по течению было делом одной минуты, и теперь плоскодонка уже медленно и плавно скользила по реке, на которой сегодня было удивительно тихо.

На дне лодки, в зеленоватой лужице, натекшей за ночь, лежала небольшая сеть, в которой тускло посверкивали блестки чешуи. Столь же тусклы были и глаза Рыбака, проведшего эту ночь в бдении за столом, у свечи. Но в это раннее утро он вышел на лодке вовсе не для того, чтобы освежиться, что всегда лучше делать на речной воде сразу после рассвета. Ему сейчас предстояло поставить последнюю точку, подвести итог тем размышлениям, которые ночью лишили Рыбака сна. И теперь пришло время закинуть сеть, но отнюдь не ту, что лежала в его лодке. Сеть Рыбака не была предназначена для ловли.

По дальним берегам над водой кое-где ещё лепились редкие клочья влажного утреннего тумана. Движение воды было столь плавное, что, казалось, лодка сама стала частью реки, и нет никаких сил, чтобы заставить её плыть против извечного течения вещей. Да, именно "течение вещей", думал Рыбак, внутренне готовясь к тому, что он последний раз проделывал очень давно, словно в какой-то другой жизни. Время течет сквозь нас, и вещи, попавшие в струи его движения, неизменно становятся аморфными, бесплотными, не имеющими уже того важного значения, которое когда-то мы придавали им ещё при их создании. Видимо, природа вещей, её суть - все-таки в нас самих, и мы сами даем жизнь вещам и отбираем её, когда приходит срок, или подчиняясь каким-то капризам обстоятельств, называя это судьбой. Мы - тоже вещи, которые, будучи брошены в течение времени, плывут по нему, кувыркаются, иногда тонут, порой всплывают, а если вздумают пойти наперекор движению часов, дней, лет, веков, в лучшем случае стоят на месте, бесполезно борясь с противодействием времени, пока не иссякнут последние силы.

Это борение с могучим и непобедимым временем Рыбак чувствовал уже давно, более того, он ощущал столь же мощную силу, направленную сейчас наперекор течению бытия, чем был очень встревожен. Впрочем, сейчас он уже выплывал на середину реки, где течение было наиболее сильно. Теперь он был должен все понять.

Долгая ночь для недремлющего ока и короткая для усталого тела была затрачена Рыбаком не зря. Он сжег несколько пучков тайных растений и всего одну высокую, но тонкую свечу, словно движение времени истончилось и замедлилось даже в его избушке. Он сплел воедино прутики и стебельки нетайных злаков, но фигура, которая в итоге получилась на его сетке, могла озадачить любую мастерицу ввязать соломенные узоры и любого моряка морского волка, в совершенстве владеющего замысловатым искусством создания невероятных морских узлов. К тому же сетка, сплетенная Рыбаком во время его ночного бдения, была лишь земным отображением той действительной сети, которую можно сплести лишь при свете свечи из воска пчел, собирающих горьковатый цветочный мед, не смешанный с соком деревьев, ибо это была магия Цветов. Удивительное дело, думал Рыбак, выгребая на середину реки и поеживаясь от утреннего холодка, норовящего забраться за ворот или куснуть щиколотки: в магии существует две стези фактически под одним именем, разница лишь в углах поворота слов. Это - цветы и цвета. В чем-то они связаны друг с другом, в чем-то - разительно отличаются, поскольку одна магия непосредственно соприкасается с воздухом и землей, другая же - с искусством создания образов и качеств. Соки земли - основополагающее условие для магии неприметных маргариток, горделивых роз и независимых люпинов, поиск и создание качества - то же самое для магии желтого и черного, красного и зеленого, серого и голубого.

А есть ещё более древняя магия - магия Соцветий. У неё свои правила, но правила Цветов, на первый взгляд, проще и доступны любому подмастерью. И многие художники и даже жалкие маляры успешно их используют, не подозревая ни о какой таящейся в них магии - оттого порой так ярко блестят на солнце свежевыкрашенные стены и заборы, и так тусклы и безрадостны иные картины блестящей жизни или портреты ослепительных особ. Правила Соцветий - тайна за семью печатями, ибо умение сочетать качества и их оттенки - суть великого искусства, грозящего очень большими неприятностями в случае неудачи, прежде всего, для самого адепта. Может быть, поэтому магию Цветов и магию Соцветий большинство Знающих старательно обходят стороной, ибо не может одна магия сочетать в себе две столь разнящиеся половины - святую простоту Цвета и непостижимую тайну Соцветия.

После того, как друиды покинули его дом, Рыбак часто размышлял о них. Он испытывал почти родительские чувства, вспоминая Травника и Збышека, улыбался, думая о других, но когда перед ним вставал образ молодого Яна, принявшего его за своего отца, он подолгу задумывался.

Рыбак, конечно, понимал, что Знающий, коим, без сомнения, был Травник, старший друид, сумел разглядеть в нем то, что, по его убеждению, было тщательнейшим образом скрыто от глаз любого смертного. Но он знал и то, что друид не был способен сделать вывод о том, что действительно было скрыто гораздо, неизмеримо глубже. И дело было не в том, что Рыбак не умел прятать. Причина крылась в самом Рыбаке, который прежде знал этого друида, но теперь ему казалось, что это было когда-то очень давно, в его прежней и во многом - ошибочной жизни. Думал Рыбак и о том, чье обличье разглядел в нем молодой парень, которого отнюдь не подвели ни глаза, ни сердце. Сразу два столь разных человека сумели-таки разглядеть в нем, Рыбаке, два слоя, тоже различных и отчасти противоречивых, которые и составляли уже много лет сущность его натуры. Она отнюдь не была двойственной, просто одна из половин его сущности уже давно опустилась на дно души Рыбака и тихо дремала там до поры. И вот сейчас он не случайно страшился, закидывая магическую сеть: была большая вероятность того, что он мог вытащить на поверхность совсем не то, что было нужно ему сегодня. И тогда все пошло бы совсем не так, как должно - ускоряясь, ширясь, и в итоге - сметая на своем пути и людей, и их дела, которые уже не имели бы после этой страшной ошибки для Рыбака никакого значения.

Но время шло, а для того, что собирался сотворить Рыбак, было потребно только самое раннее утро. Он вынул два куска прочной бечевки, аккуратно натянул их между бортами плоскодонки, закрепил и осторожно набросил на веревки сплетенную ночью сеть. Больше всего он сейчас опасался нечаянно забрызгать соломенный коврик, словно состоящий из одних сплошных дыр, за исключением середины рукоделья. Там четко вырисовывался крайне неровный круг, обрамленный столь же неровными и нескладными лучами, словно к сетке приложил руку пьяный в дугу сапожник, никак не попадающий не только в подошву, но и в дратву. Однако внешняя кажущаяся несуразица и несоразмерность деталей этой картинки была на самом деле тщательнейшим образом выверена, ибо ничего нет на свете симметричного, и внешнее сходство двух половин непременно скрывает за собой внутренние различия.

Думая об этом, Рыбак осторожно вынул из кармана теплого армяка, нахлобученного им по причине рассветной прохлады, маленький непромокаемый кожаный мешочек, бережно хранимый им долгие годы от лихих людей, непогоды и превратностей судьбы. Столь же осторожно он ощупал содержимое, словно стремясь ещё раз убедиться, что оно на месте, до того времени, когда это уже будет поздно. Лодка между тем уже самостоятельно выплыла на самую середину реки и тихо покачивалась на волнах поодаль от стремнины, облюбовавшей себе левую часть русла. Оно изобиловало подводными камнями, которые кое-где выглядывали над поверхностью воды. Рыбак неслышно вздохнул, слез с широкой лавки, медленно опустился на колени и осторожно лег на дно лодки, прямо в изредка побулькивающую донную воду, пахнущую илом и речными ракушками-перловицами. Лицо его оказалось как раз между двух натянутых бечевок. Рыбак закрыл глаза и быстро погрузился в зачарованный сон.

Сон его был чуток и продолжался от силы всего-то несколько минут, после чего Рыбак открыл глаза. Он почувствовал себя бодрым, свежим и отдохнувшим. Это для него сейчас было самым главным, и он, не долго думая, расшнуровал свой кожаный мешочек и погрузил внутрь ладонь. По лицу Рыбака сейчас никто бы не сумел догадаться, что было в этом мешке, но в первый же миг на его лбу сразу пролегла глубокая морщина, наподобие тех, что у сильных, волевых мужчин всегда свидетельствуют о выпавших на их долю нелегких испытаниях. Так или иначе, но из своего мешочка Рыбак бережно достал пригоршню мелких цветных крапинок, немного напоминающих опилки от разных металлов, в том числе - заморских и тех, что можно отыскать только в арсенале какого-нибудь маститого придворного алхимика, да и то не при всяком ещё дворе. Отложив мешочек - там ещё оставалась немалая толика его странного содержимого, Рыбак принялся тщательно разминать в руках разноцветную пыльцу, словно вознамерившись стереть её совершенно в порошок. Усилия его скоро увенчались успехом, во всяком случае, Рыбак приподнял руку с цветной мишурой и с усилием подбросил её вверх. После чего, кряхтя и ворча, он выбрался из-под сетки и стал смиренно ждать, наблюдая за порханием многоцветья. И удивительное дело - всякая порхающая и зудящая мошкара, непременный спутник прогулок по небыстрым рекам, тут же поспешно ретировалась от лодки. Не было слышно ни противных шпанских мушек, ни березовой мошкары-острицы, которая так любит жечь путников в руки и шею меж налитых соком черно-белых стволов, и даже привычная любому рыбаку комариная рать схлынула и опасливо гудела где-то поодаль. Рыбак обычно не замечал докучные насекомые воинства, но сейчас отсутствие въедливой мошки, нахальных слепней и даже стрекоз, переставших обращать на него свое любопытствующее внимание, он воспринял с неудовольствием. Крылатая насекомая братия недолюбливала магию, и выносить её могла только семейная, домашняя мелюзга - муравьи да пчелы. Но у пчел было и свое волшебство, до поры, до времени скрываемое за семью восковыми печатями в желтых ароматных сотах.

Разноцветные пылинки тихо кружились над лодкой, образуя в воздухе расширяющийся книзу конус, который поблескивал в лучах набирающего силу утреннего солнца. Иногда какая-нибудь шаловливая блестка выскакивала из круга, и тогда было заметно, как более дисциплинированные товарки принимались обтекать её в плавном танце, обжимая и подталкивая назад, и явно норовя загнать обратно в теперь уже новую форму, которую принимал конус.

Над лодкой Рыбака медленно вращалась клубящаяся фигура, очертания которой были подобны человеческим. Пока ещё она плыла над лодкой, но уже постепенно опускалась, потому что разноцветную пыльцу ловила и притягивала к себе соломенная сетка, натянутая между лодочными бортами. Рыбак вернулся на свою лавку и спокойно ожидал, когда посверкивающая фигура полностью опустится. Долго ждать не пришлось. Через полчаса над ним уже возвышалась человеческая фигура, более всего напоминающая невидимку, облепленного фосфоресцирующими муравьями. Рыбак глянул в небо - солнце уже высоко поднялось над прибрежными ветлами. Он спешно пробормотал несколько тайных слов, в душе совсем не веря в них, но, выполняя некий, не им установленный ритуал, от которого, по совести говоря, никого не убудет.

- Ты ли это, Рагнар - Поздний Зимородок? К тебе взывает известный тебе Снегур - Лесной Клест

Контуры фигуры слегка колыхнулись, причем Рыбак почему-то явственно ощутил запах свечного дыма, после чего вновь наступило молчание. Он повторил условную фразу. Но только на третий раз Рыбак услышал тихое шипенье, и голос, напоминающий скорее шепот мхов на вершине утеса, ответил ему.

- Слышу тебя, Камерон, мой многознающий наставник и почитаемый учитель. Не слишком ли рано ты воззвал ко мне?

- Говори громче, досточтимый и отважный Рагнар, мы на реке одни.

- Помню уроки речной магии и озерного колдовства, - шепот, словно из глубокой, бездонной пещеры, заметно потеплел. - Что заставило тебя воспользоваться такими рискованными знаниями?

- Я видел твоего сына, Рагнар, - сообщил Рыбак. - Он проходил мимо моей избушки вместе с друидами.

- Травник ищет твоих убийц? - осведомился голос, в котором понемногу стали отогреваться эмоции.

- Он ищет твоих убийц, - с нажимом поправил Рыбак, и голос тихо зашелестел смехом. Но в этом смехе только бездушный камень не расслышал бы сейчас горькие нотки.

- А твой сын явно ищет тебя, - продолжил Рыбак, и далекий смех тут же стих. - Впрочем, я не исключаю того, что он ищет вас двоих - тебя и твою жену.

Молчание было ему ответом, и, выждав некоторое время, Рыбак заговорил вновь.

- Зорзы хотят во что бы то ни стало остановить время. Им нужна осень для свершения обряда...

- Да, я знаю, - перебил его голос странного, невидимого собеседника. Им нужна осень - время очищения, совсем не нужно лето - время завязи, и очень опасна зима - время кристаллизации. И что же?

- Они не должны попасть в Посмертие, - покачал головой Рыбак. - Только в отведенный им черед.

- Ты по-прежнему норовишь пошутить над самым страшным, - также, наверное, покачал невидимой головой Рагнар.

- Тебя не заинтересовало известие о сыне? - сменил тему Рыбак.

- Не знаю, как тебе ответить, - сказал Рагнар. - Не знаю, что тебе ответить. Я вообще ничего об этом не знаю. Мне кажется, я его не помню.

- А зачем тогда ты поперся в эти литвинские леса, как не выяснить судьбу своего сына? - в сердцах воскликнул Рыбак. Сейчас старик не удержался - вновь затронул тему застарелого спора, в котором никто пока не одержал верх.

- Ты забываешь, Камерон, что отказ от воспоминаний и полное забвение всего прошлого были главным условием того, что мы тогда с тобой совершили.

- Да ведь не вырежешь же из сердца память, как вредную опухоль из тела! - гневно отмахнулся Рыбак, которого невидимый голос назвал Камероном.

- Чего же ты хочешь теперь, учитель? - незримый собеседник пожилого друида был гораздо спокойнее и сдержаннее его, но Камерон уже закусил удила.

- Я знаю, чего я хочу, да. Нам нужно совершить обратную метаморфозу.

- Зачем? - спросил бесстрастный голос. - И как ты себе это представляешь теперь, когда меня... словом, когда все так получилось?

- Наступают другие времена, мой мальчик, - Камерон нервно поежился, несмотря на то, что утреннее солнце припекало все сильнее. - Похоже, грядет новая война, тайная, которая ни в коем случае не должна коснуться людей. Короли ещё и так не завершили свои бесконечные споры из-за стад овец и чахлых пастбищ, опять же, для скота и своих крестьян, которых они скоро низведут тоже до скотского положения. Но если зорзы выведут на поверхность хотя бы одного острова воинства из краев Посмертия, свершится катастрофа, обратить которую уже не сможет никто. Они будут бесконечно черпать все новые и новые воинские ресурсы, причем таких бойцов, сражение с которыми не может себе вообразить ни один здравый смысл.

- То, что мы говорим сейчас с тобой, учитель, тоже не подвластно здравому смыслу в привычном для людей значении. Что до меня, то я сразу отказался от привычных понятий, едва лишь понял, кто ты и что ты. Поэтому давай просто подумаем, что мы можем сделать с тобой вдвоем: старый, но, надеюсь, ещё могущественный друид, и дух его ученика, который лишился своей телесной оболочки.

- Ну, положим, своей телесной оболочки ты как раз таки ещё и не лишился, - пробурчал Камерон.

- Даже и не думай об этом, учитель, - отрезал Рагнар. - Должна же быть на свете хоть какая-то справедливость...

- А, может, справедливее было бы, если бы на моем месте сейчас оказался ты? - проговорил Камерон, непонятно к кому обращаясь - то ли к ученику, то ли задавая вопрос самому себе. - Уж ты бы не сидел теперь на месте, как я...

- Это уж точно, - согласился невидимый Рагнар. - Но судьба распорядилась по-другому. К тому же, единожды не совладав с Сигурдом, я не уверен, что сумел бы остановить его сейчас.

- Но ты бы хоть попытался это сделать! - воскликнул Камерон, и теперь он удивительно напоминал себя, когда был помоложе - пламенного, бескомпромиссного друида, не побоявшегося бросить вызов всем союзным королям, прилюдно обвинив их в зле и перерождении.

- А что мешает это сделать тебе? - спросил невидимый собеседник. Контуры его фигуры уже начали слегка прогибаться под напором речного ветра, который усилился.

- Я для себя все решил уже давно, - покачал головой Камерон. - Я не хочу бороться силой ни со злом, ни с добром. Мне иногда кажется, что я перестал их различать.

- Это опасная позиция, учитель, - мягко заметил Рагнар. - Вспомни, ты сам говорил мне, что во все времена существовал и существует и поныне соблазн объявить тьму равной свету, признав их двумя сторонами одной монеты. Это красивая и далеко идущая мысль, но только до тех пор, пока тебя самого не коснется темная сторона. Самое трудное - научиться принимать зло как должное. Это обессиливает, лишает веры и в конечном итоге - рассудка.

- Зато к добру мы привыкаем очень быстро, как к лекарству, которое очень скоро перестает действовать, и нам требуются уже все более сильные дозы, - сказал Камерон, берясь за весла - лодку начало понемногу сносить на стремнину.

- Согласен, - ответил Рагнар. - Кому, как не нам с тобой, учитель, знать это. Но добро или зло - всего лишь слово, и от замены одного на другое, увы, вовсе не меняется заведенный порядок вещей. Назови добро злом и отныне поклоняйся тьме - на твой взгляд, истинному добру, а всех окружающих стремись тоже уверить в этом! Но кем ты будешь в итоге? Жонглером словами? На городской ярмарке за это искусство не дадут и ломаного гроша. Есть немало стремящихся назвать тьму истинным светом, но разве будет от этого на земле светлее? Не уверен.

- Мой выбор уже сделан, - напомнил Камерон. - Я много думал, взвешивал, сомневался. К тому же, я не ушел из мира. Я просто шагнул в сторону. И, между прочим, обнаружил, что здесь тоже очень много людей и других существ, которым, по большому счету, наплевать на судьбы мира и великие откровения. Они хотят просто жить и радоваться этой жизни. И я, между прочим, очень бы хотел научиться такому отношения к бытию. Я, знаешь ли, устал бороться. И теперь уже не вижу в этой бесконечной борьбе никакого смысла.

- А ты думал когда-нибудь, учитель, почему во всех сказках или песнях мертвецы так враждебно настроены к людям? - спросил голос. - Особенно бывшие родственники, знакомые, друзья?

- Разве? - улыбнулся Камерон, до сих пор не будучи уверенным, как видит его дух Рагнара: как человека или тоже - лишь как бесплотные очертания души. - Пожалуй, я никогда особенно не интересовался этим.

- Увы, но это так, - поучительно изрек голос. - Люди верят, что большинство умерших теряют все связи с ними, кроме одной. Но очень прочной. Это - обида и зависть к живущим.

- Неужели все так плохо? - удивился старый друид. - И ты это говоришь со знанием дела, основываясь на собственных чувствах?

И поспешно добавил:

- Извини, если я ненароком тебя сейчас обидел.

- Ты не обидел меня, учитель, - ответил Рагнар, и Камерон мог поспорить на что угодно, что невидимый дух сейчас улыбнулся. - Я ведь не мертвый в принятом понимании этого слова. Я - дух, душа, которую лишили телесной оболочки, уязвив её и разрушив. Свеча моей жизни, тем не менее, перевернулась и горит вновь, просто огонь её никому не виден. Мертвые же лишены тепла по отношению к кому бы то ни было. Они холодны ко всему, и если они почему-то не умирают до конца, оставаясь существовать на земле или изредка приходя на нее, они любыми путями стремятся к теплу. А память о нем всегда живет в душе. И поэтому они жаждут его, как умирающий без воды в пустыне, в котором уже не осталось ничего человеческого. Вот только теперь им уже безразлично, каким способом поглощать это тепло. Это их единственная цель, и они идут к ней напролом.

- Ты говоришь о вампирах и вурдалаках? - осведомился Камерон.

- И о них тоже, - сказал невидимый дух. - Хотя этими движет голод чувство, которое при желании можно какое-то время обманывать. Жаждущего же не может остановить ничто, муки подлинной жажды - самые страшные. Потому-то и не могут мертвые на земле найти общий язык с людьми - у них уже нет чувств, кроме одного - жажды. Представляешь, что будет, если это воинство повалит на землю!

- Да, - согласился Камерон. - Я всегда думал, что самое странное человеческое существование - это первые дни после смерти, когда душа уже покинула человека, но все ещё связана невидимыми нитями с телом. Знаешь, я, наверное, хотел бы испытать эти чувства, когда ты уже не замутнен страстями, желаниями плоти; когда переносишься в какое-то иное состояние, не знаю, чистоты, пустоты, свободного парения... Мне кажется, это должно настолько захватывать тебя, что ты уже забываешь о своей земной жизни, как взрослый и сильный мужчина знает, что он был когда-то ребенком, но уже с трудом представляет себе это, потому что мысли его устремлены только вперед. Поэтому я ещё раз говорю тебе, Рагнар, мой ученик и друг! У тебя здесь есть дело - нам предстоит страшная жатва, если только никто не остановит зорзов. Я думаю, Птицелов просто сошел с ума. То, что он задумал, не осуществлял до него на земле ещё никто.

- Ну, это спорный вопрос, учитель, - в голосе духа не чувствовалось насмешки, но Камерон все равно удивленно вскинул брови. - Всегда существовали дикие племена, в том числе - и на севере, дикость которых на самом деле - это близость к небу или к земле, у кого как. В этом вечное преимущество дикарей перед нами - им легче постучать в двери необъяснимого для нас, но привычного и будничного в их мире. Им все равно - оборотень перед ними или волк, оживший мертвец или обычный медведь. Они разговаривают с ними на одном языке, и животные их понимают, потому что это - язык жизни и смерти. Мы же научились на земле только языку жизни, язык смерти нам недоступен. Но не спеши учиться ему, наставник, все придет в свой срок.

- На весах сейчас - спокойная жизнь людей и её страшный конец. Я не могу представить себе, что на земле откроются Другие дороги! А их будет не одна, и число их будет расти; а потом по этим страшным дорогам сюда хлынет то, чему нет, не должно быть места на земле. Знаешь, Рагнар, мне до сих пор не верится, что такое возможно, что это не какая-то глупая детская игра в Страшное.

- Это очень опасная игра, учитель, - заметил Рагнар. - И поэтому кому-то должно вмешаться, пока она ещё не стала явью. Неужели ты не видишь примет того, что игра заходит слишком, непоправимо далеко?

Сигурд - не человек, вернее, не совсем. Он мыслит какими-то другими понятиями. Когда человек всерьез уверен, что солнце над ним - зеленого цвета, он сумасшедший. Но когда он пытается сам перекрасить солнце в цвет весенней травы, я даже не хочу знать, где он возьмет для этого краски и кисти. Я должен поспешить и вырвать их у него из рук, даже если придется отрывать их вместе с его руками.

- Узнаю былую жесткость моего Рагнара, - улыбнулся Камерон. - Ты всегда был сторонником крайних методов. Почему же ты не хочешь теперь воспользоваться тем, что предлагаю тебе я? У тебя снова будет телесная оболочка, и заметь, твоя собственная. Ты вновь обретешь себя во всей своей целостности. И теперь тебе уже не нужно будет прятаться под чужой личиной большинство твоих злейших врагов, кроме зорзов, давно пребывают в холодных краях, откуда уже не вырваться никому. Если только у твоего брата не выйдет...

- А ты по-прежнему собираешься лечить коров и сушить травки для врачевания прострелов и подагры у бедных селян, не ведающих, какие тучи сгущаются над ними? - тихо спросил дух.

- Не знаю, - пробормотал Камерон. - Теперь я уже ничего не знаю. Но вот, что я хочу сказать тебе, Рагнар. Знаешь, твой сын очень похож на тебя... Может быть, уже не столько внешне, а более - внутренне. Я немного покопался в его памяти и вытащил на поверхность ту ночь, когда тебя накрыли в Аукмере люди Монаха. У него странная память: он вспоминает не кусочками, а целые картины, словно смотрит сверху. Он запомнил такие детали вашего дома, нападавших, боя, которые очень сложно увидеть заспанному, перепуганному ребенку. Сам он их не ощущает, они не на поверхности, но я их разглядел - они все ещё там, в глубине его сознания. И я даже не знаю, что может случиться, когда они начнут всплывать на поверхность! А один только Бог знает, что там хранится еще...

Дух помолчал, затем негромко сказал:

- Я это тоже увидел. Я его узнал.

- Ты узнал своего Яна спустя столько лет? - вскричал Камерон в крайнем изумлении. - Этого не может быть! Где ты его встретил? И когда?

- В последнюю ночь моего земного существования, - прошептал дух. После стычки с зорзами в лесу мой конь вывез меня к маленькому дому, который стоял в лесу неподалеку от одной деревни. Я уже терял себя, поэтому сумел только укрепить моего Гнедка, наложив заклятие сохранения, потому что он тоже получил смертельные раны. Боюсь, после распада твоего тела конь тоже рассыпался в прах - он и без того продержался даже слишком долго для одного заклятия, на которое у меня толком уже не хватило сил. Парень, живший там один, втащил меня в дом и помог справиться с волчьим наговором, который наложили на ранивший меня меч. Мысли мои уже путались, но, помнится, я был удивлен, что мне не удалось тут же разрушить наговор; я тогда так и не понял, на чем он держался. К слову сказать, не понимаю я этого и сейчас, а у меня, как ты понимаешь, было немало времени обдумать все, что произошло. Теперь-то я знаю, что зорзы применяют магию, подобную которой я не встречал ни разу. У неё какие-то иные принципы, наши каноны к ним не подходят.

Чтобы снять волчий наговор, я применил полное заклинание абсолютного очищения. Когда я лежал у парня в доме, из меня уже дым шел, а наговор держался. Понимаешь, учитель, он держался! Тогда мне стало страшно, и я вспомнил о самом простом средстве - стряхивании наговора в воду, как делают иногда деревенские знахарки с черным глазом или лихоманкой. И, представь себе, получилось! Получилось, когда уже началось перерождение! Но тело уже нельзя было спасти, да и дух был весь изломан. Я успел чудом, иначе бы пришлось убивать себя самому. И в последний час - не дай Бог никому испытать то, что я чувствовал тогда! - я вдруг увидел в его душе нечто, что окончательно помутило мой разум. Это был мой дом, наш дом с Мирдзой и Янеком в Аукмере! Может, и не сам дом, а только ступеньки, которые вели на крыльцо. Одна ступенька у нас долгое время была сломана - знаешь, как-то все руки не доходили!

Камерон улыбнулся понимающе, вытер пот со лба - солнце припекало.

- Потом-то я уже её починил, но прежде у моего сына появился и закрепился в сознании какой-то маленький, совсем малюсенький страх перед ступеньками. Мирдза как-то сказала ему, чтобы бегал по ним осторожнее, не провалился бы случайно ногой. А он не слушал и как-то, помчавшись на двор играть с приятелями, как раз и провалился ногой под эту злополучную ступеньку и сильно подвернул ногу. Помню, тогда она распухла, а парень здорово напугался. И вот этот страх, маленький детский страх, ты не поверишь - я вдруг увидел в душе этого парня! Ты ведь знаешь, после снятия заклятий, ведущих к перерождению, чрезвычайно обостряются все чувства, проявляются внутренний слух, зрение. Наговор удалось стряхнуть, хотя я чуть ли не соскоблил его с себя - это было ужасно. Парень помчался выливать воду, к счастью, не зная, что в ней было, иначе бы, наверное, умер со страху. Что ж, иногда приходится использовать людей, даже самых близких...

- И ты сумел разглядеть в нем этот страх?

- Скорее, воспоминание о нем, - задумчиво прошелестел дух. - Видимо, он очень торопился обратно в дом: может быть, на дворе было холодно, ночь все-таки, или просто хотел мне помочь... И когда он влетел в комнату, я увидел в нем что-то такое... запоздалое опасение провалиться и сломать ногу, пожалуй, так. В тот миг я ещё не придал этому значения, да, честно говоря, и не был в состоянии. Я отослал его на двор, чтобы он не видел того, что произойдет - перерождение неохотно отступает, и это, знаешь ли, не самое приятное зрелище.

Дух немного помолчал, видимо, пытаясь справиться с тяжестью воспоминаний.

- Уже теряя сознание и тело, я вспомнил увиденное, понял все в один миг и успел нацарапать ему записку, в которой все было очень путано. Я ведь до конца ни в чем не был уверен! Последнее, что я тогда успел - оставить ему одну вещь, внешне бесполезную, но очень дорогую для меня, и нанес на письмо несколько охранных рун на случай, если наговор ещё оставался в доме.

- Ты говоришь, бесполезную? - спросил Камерон.

- Да, это была больше память, - явно замялся дух. - Все, что у меня осталось от прошлой жизни.

- Даже бесполезная вещь, становясь Смертным даром, может приобрести новые свойства, сынок, - заметил старый друид. - Тем более - твоим. Я не очень-то доверяюсь словам, но, думаю, что в наши с тобой лучшие времена даже магам стоило бы нас сторониться. Но я отвлекся. Что же было дальше?

- Больше я ничего не помню. Видимо, дальше уже вступило в игру провидение.

- Да, и у этого провидения есть имя. Эго зовут Симеон, а в кругу друидов - Травник, - уточнил Камерон. - Я всегда верил в этого молодого человека, жаль вот только, что ученичество его давно прошло. Но в наши с тобой дела я не рискнул его вовлекать, удел Симеона - другое.

- Как видишь, все повернулось иначе, - заметил Рагнар.

- А не кажется ли тебе, Рагнар, дружище, что все сейчас поворачивается в одну сторону? - задумчиво проговорил старый друид. - Словно море выбрасывает на берег ракушки только одного цвета, и они ложатся в песке одна к другой, и остается лишь подобрать крепкую нитку, чтобы нанизать на неё уже готовое ожерелье?

- Я боюсь, что мы потом не сможем провести обратную метаморфозу...

- И ты боишься, что я останусь без тела, как ты сейчас? - усмехнулся Камерон. _ Знаешь, мой мальчик, мне иногда кажется, что мне и души-то уже многовато на одного - так устал от этой жизни, что, наверное, с радостью побегал бы зайцем по полям или полетал птицей над лесами.

- Ну, это-то у тебя и сейчас неплохо получается, - заметил дух, и Камерон рассмеялся, но через мгновение лицо его вновь посуровело.

- Сейчас нужен боец, Рагнар, - твердо сказал старый друид. - Не лекарь овечьих душ да телячьих туш, а воитель, способный на равных противостоять Сигурду. Ведь ты это тоже понимаешь, ученик!

- Однажды я уже попытался, сам не зная того, противостоять магии зорзов и Сигурду. И потерпел неудачу. Что изменилось сейчас, учитель?

- Многое, - твердо сказал Камерон. - Ты станешь собой, это раз. Во-вторых, у тебя есть сын, у которого есть верные друзья, которые уже действуют, а не сидят, сложа руки. И, в третьих...

- Я знаю, что ты хочешь сказать, учитель, - тихо прошептал дух. - Но знай: я не верю в это. И теперь не поверю уже никогда.

- Кровь много значит, сынок, - покачал головой Камерон. - Молодость об этом ещё не догадывается, а старость знает об этом слишком много, уж поверь мне, старику. Ты обретешь свое собственное тело, а мне вполне хватит пока сильных крыльев и острого клюва клеста. Я думаю, Сигурд и сейчас все-таки помнит о том, что у него когда-то был брат. Причем, заметь, старший по крови. И я не знаю, что будет, когда он увидит тебя и поймет, кто заступил ему дорогу.

ГЛАВА 18

ВРЕМЯ СОВЫ

Шедув и Книгочей стояли на берегу реки, которые местами были опалены, будто здесь когда-то бушевала горящая на воде нефть. Они оба неотрывно смотрели вдаль, туда, где маленькой лодочкой медленно скользил по водной глади паром. Он увозил покинувшие земную юдоль души мужчин и женщин, стариков и детей, чьих-то братьев и сестер, ушедших и разлученных навсегда жен и мужей. Скорбный Паром Слез увозил их в иные пределы, туда, где не росли над водой печально склоненные ивы; где по утренней росной траве не скакал, заливисто ржа и высоко подбрасывая длинные ноги-тростинки, рыжий жеребенок с белой звездочкой на лбу; где в траву не падали вишни, налитые темной августовской тяжестью. Туда, где сонные, ещё не проснувшиеся губы не сливались с другими губами на тихой бледной заре; где маленький ребенок, похожий на ангела в длинной, до пят рубашке, облокотившись острыми локотками на подоконник, не дышал на замороженное стекло, силясь разглядеть, как по вечернему двору, заваленному пушистым и, увы, совсем ещё не липким снегом, торопливо шествует озабоченный, но веселый и румяный новогодний дедка.

Отпущенник из мира мертвых и утративший себя друид ждали возвращения парома. Их место было на этом берегу. Может быть, это было и последним местом их бытия. Но они старались не думать об этом, особенно друид. Они просто ждали, зная, что гости скоро пожалуют. Это была их граница, и они были теперь её стражи. И они надеялись, что когда за ними явится смерть, они сумеют узнать её в лицо.

Март тихо плакал, кусая губы, над телом Книгочея. Он лежал на чисто выскобленном столе в избушке Гуннара, укрытый одеялом и цветами, собранными Эгле в лесу. Мертвое тело было холодным, и этот холод некогда живого был во сто крат страшнее самых лютых зимних морозов. Лицо Книгочея было исполнено покоя, глаза закрыты, губы сжаты. Удивительно, но, судя по всему, жизнь покинула тело друида уже несколько дней назад, а черты лица Патрика почти не изменились, лишь заострившись, и тление ещё не успело тронуть его члены. Эгле смотрела на Книгочея сухими горячими глазами, и губы её тихо дрожали. Ян часто-часто моргал, слезы душили его, но никак не могли найти выход. Травник сидел в ногах своего друга, низко опустив голову, и никто не увидел бы сейчас ни того, что было у него на лице, ни того, что творилось теперь в душе друида. Только серебра прибавилось на голове Травника в одночасье.

Поодаль сидел Гуннар, бледный как полотно, без движения и, кажется, почти не дыша. Рядом с ним сочувственно шмыгал носом понурый Хрум; кобольд тихо сопел и изредка почесывался, стараясь делать это как можно более незаметно для окружающих. За окном с крыши изредка падали капли дождя, который шел сегодня весь день, и его шелест, казалось, пронизал весь лес, сделав его неуютным, чужим, скрывающим все звуки, в том числе - и возможной опасности.

Друиды и прежде знали, что один из их товарищей убит, хотя до сегодняшнего дня у них ещё теплилась робкая надежда на то, что Молчун мог ошибиться. Теперь надежды больше не осталось. Вместо неё было мрачное подземелье - каменный мешок, безразличный ко всему и всем тупик, который так и не вывел их пока к врагу. И где-то ещё в его лапах оставался Снегирь. Страшный счет начался.

Снегирь лежал на грязной соломенной подстилке и мрачно смотрел в потолок. Сегодня он твердо решил умереть, но не делать ничего, к чему бы его ни принуждали. Снегирь уже успел привыкнуть и к угрозам Колдуна, и к людоедским песням Клотильды, и даже к пронзительным холодным глазам Птицелова, зрачки которых то увеличивались, то сужались, как у человека, пристрастившегося к эликсиру из мандрагоры или вороньего глаза. У друида уже не оставалось ни сил, ни ненависти, ни каких-нибудь других желаний. Ему казалось, что в этих подземельях из него медленно, по каплям высасывают жизнь, и он был недалек от истины. Путей для побега Казимир не видел. Даже сны с трудом проникали сюда сквозь огромную толщу камня, только иногда казалось, что он слышит шум не то ночного ветра, не то бурлящего моря.

Неплохо бы утащить с собой во тьму и кого-нибудь из зорзов, но дьяволы были осторожны и никогда не развязывали ему рук. Казимиру все время мучительно хотелось пить, и он иногда прикладывался растрескавшимся ртом к сырому камню стены. Но влаги, которую он высасывал, было недостаточно, чтобы сделать даже один глоток, а на большее у него просто не хватало ни сил, ни терпения. Жизнь сжалась в Снегире маленьким ощетинившимся клубком, который теперь раскрывался все реже и реже. Единственное, что оставалось сейчас Казимиру, - это воспоминания. Ломать голову над колдовством зорзов он перестал уже давно, поскольку ничего не мог в нем понять. Еще он иногда думал о друзьях. Снегирю почему-то все чаще казалось, что Травника и остальных на этом проклятом острове, ставшем его тюрьмой, нет. У него были основания так думать, потому что последняя мысль, неизменно приходившая ему перед сном, который больше походил на тягостное, больное забытье, была всегда о Молчуне. И тогда Снегирь бешено кусал губы и тихо мычал от отчаяния и ощущения собственного бессилия. И ещё - ненависти.

Гвинпин сидел на могильной плите и смотрел на луну. Она сияла прямо перед ним, и он смотрел на её блеск, не мигая, потому что мигать ему было нечем - вместо ресниц Создатель кукол снабдил его белесой пленкой, которая могла затягивать ему глаза, совсем как у настоящих птиц. Над луной вились мошки, а Гвинпин воображал, что это весело кружатся маленькие звездочки, которые опустились с неба так далеко вниз, к нему, просто так, из чистого любопытства. Комары Гвина не беспокоили, и он не беспокоил их. Тревожило его совсем другое: ему все больше начинало казаться, что старая желчная друидесса сейчас толкает их с Лисовином в самое пекло, прямо в когти, и даже не Коротышке или Кукольнику, а диким и жестоким чудинам. А этим ничего не стоит принести в жертву даже деревянную куклу.

Конечно, думал Гвиннеус, силясь разглядеть на луне человеческое лицо, которое там было, если верить рыжебородому друиду, есть такие вещи как военная хитрость. Но почему-то ещё никто не признался, что на свете может существовать и военная глупость, а он уже почти уверился, что сейчас - как раз именно тот случай. Перед Гвинпином утопало в ночных цветах кладбище друидов, лежащее в заветном Лесу их служений по имени Май. Гвинпин смотрел на луну, и на душе у него скребли тупыми когтями большие деревянные кошки.

Рута стояла под своей любимой старенькой яблоней, на которой с каждым годом появлялось все меньше и меньше плодов. Отец уже который год грозился её спилить, но Гражина каждый раз вставала на его пути то со скалкой, то со сковородой. На самом деле родители никогда не ссорились - как говорила мать, отчудили в молодости сполна, и это была только своеобразная игра. Правда, Рута видела, как мать однажды подошла к яблоньке и, размашисто орудуя деревянным молотком, вбила в ствол длинный ржавый гвоздь. Но деревенские приметы не сбывались, и Рута с грустью видела, как высыхали ветви, отмирала кора, а из весеннего розового и белого марева лепестков получались все больше пустоцветы. Сегодня девушка тревожилась весь день, несмотря на то, что Молчун очень быстро шел на поправку. Она теперь почему-то постоянно думала о том, как там Ян, а ранним утром слышала, как в небе над городом пролетали журавли. Куда направлялись птицы посреди лета, она так и не поняла; клин летел молча, следуя за своим опытным вожаком. Над садом сгущались сумерки, и над самыми верхушками деревьев кто-то проплыл на неслышных крыльях. Руте даже почудилось, что её обдало слабым ветерком, и она вздрогнула от неожиданности, когда кто-то сзади обнял её за плечи. Это была мать, которая подошла так тихо, что девушка даже не заметила.

- Ты что, дочка? - мягко спросила Гражина, с затаенной материнской любовью глядя на Руту.

- Так, мама... Просто отчего-то немного взгрустнулось.

Они немного постояли под яблонькой, помолчали. Потом мать вздохнула.

- Что-то сова разлеталась. Слышала?

Рута молча кивнула, зябко кутаясь в принесенный матерью большой и теплый платок.

- Странно, - задумчиво проговорила Гражина. - Рановато бы ещё для них. Время совы - август, а то и сентябрь. То-то я гляжу, будто в воздухе по вечерам какая-то стынь появилась. Чуешь?

Девушка безразлично пожала плечами. Ей почему-то захотелось плакать. Мать обняла её крепче, увлекла к дому.

- Ничего, дочка. Вернется он, обязательно. А друг его уже здоровый, окрепнет маленько, и весточку с ним отправишь. Все будет хорошо. Мы же с отцом тебя любим.

Рута порывисто обернулась к матери, прильнула к ней грудью.

- Правда, мам?

- Ну, конечно, что ты! Пойдем в дом.

Они вошли в дом, оставив за дверью вечерний туман, но когда в кухне зажглась свеча, над садом вновь неслышно пролетела сова.

Осень тихо и незаметно шагала по небу, осторожно переступая через холсты картинок, разбросанных уходящим летом. Лето - веселый и беззаботный художник, любящий жизнь и потому покинувший свою мастерскую, увлекаемый очередной дамской шляпкой или поворотом прелестной головки. Он мчался по пятам за последней иллюзией остановившегося времени. Но время вряд ли способно сохранить навек то единственное мгновение, ради которого стоит и жить, и умереть, и к которому иная женщина идет всю жизнь, чтобы сгореть красиво и щедро глазастой бабочкой в пламени чьих-то безумных глаз. Но знало ли лето, что под паутинной вуалью и соломенной шляпкой, которой не в силах противостоять упорному и упругому полуночному ветру, ждет его не обольстительный вечер июня, не хмельная июльская ночь, и даже не тяжелая страсть налитых и ядреных плодов августа, а похмельное утро? Утро, раскрашенное тяжелым свинцом безысходности октября и выцветшей робостью морщинистого, унылого жнивья?

Времени жаворонков шло на смену время совы; птицы вставали на крыло и делали прощальные круги над городами, в которых до них уже никому не было дела. Время опускало голову под крыло, как большая взъерошенная ворона, забивалось под стреху, как голодный растрепанный воробей, бессмысленно топталось на месте, как самодовольная курица, равнодушная к пролетающим над головой стаям добровольных пернатых изгнанников. Но у времени были и другие крылья - большие, сильные крылья журавля, который вдруг оставил родной клин и, не оглядываясь, полетел вниз, тяжело взмахивая крылами и высматривая кого-то; туда, к земле, где грязно желтело колючее поле, уже отдавшее свой урожай неведомо кому, зачем и за какие заслуги. Журавлиное время ещё не пришло, и птица мелкими шажками, как танцующая балерина, шла к далекому человеку, который только что появился из темного леса.

Люди всегда выходят из лесов, знала птица, но опасны они только в полях, на открытой местности. А раз так, то надо успеть предупредить, остановить этого долговязого молодого охотника, который сам ещё не знает, какое оружие попало в его руки. Иначе потом он поймет, и уже всегда будет смотреть на летящего журавля в небе только как на добычу, но никогда - как на равного ему, живущего под этими облаками. А журавлю ведь только того и надо, чтобы на этом свете жили одни журавли - языков других журавлю не понять, а, значит, и нет в них смысла. Глупые люди, радуются, совсем как малые дети, аистам, селящимся на их крышах, и журавлям, пролетающим в небе. А журавль - птица хищная, нападает первой, лишь бы только до врага остался один шаг. Всего один шаг, крохотный шажок, как последнее содрогание застывших, неподвижных стрел, пронзающих время, как клюв журавля.

КНИГА ВТОРАЯ

КЛЮВ ЖУРАВЛЯ

Кто зубами стучит в облаках октября,

Кастаньетами клацает у колоколен?

Это осень, мой друг! Это клюв журавля,

Это звук сотрясаемых в яблоке зерен.

Ю. Мориц.

ГЛАВА 1

ОСЕННИЕ ИГРЫ ЦВЕТОВ

Когда приходит осень, каждый узнает об этом по своим приметам. Коростель обычно всегда узнавал о приходе желтого времени года тихим и безжизненным утром. Он выходил во двор и втягивал ноздрями холодный, ядреный воздух, который уже начинает потихоньку покидать пряная мягкость лета.

Из всех времен года только у осени запах неизменный. Осень всегда пахнет горьковатым дымом, и даже если поблизости соседи не жгут кучи опавшей листвы, все равно этот дым всегда чувствуется в воздухе - листья уходящего лета сами тлеют, горят изнутри невидимым огнем, тают и рассыпаются под холодными дождями, что идут уже все чаще и чаще. Так думал Ян, поеживаясь от струек воды, норовивших забраться за ворот его куртки. Дождь шел над островом, не переставая, уже третий день, и это было больше всего похоже на начало октября.

Осенью на дворе поселяются заморозки, небо чисто промыто, и бегут за ворот мелкие холодки и капельки дождей, которыми осень традиционно обильна. Ибо смывает она чистой и студеной небесной водой из наших душ все пустое и наносное, грехи наши прошлые и воспоминания тяжелые. Оставляет в нас осень души чистые, как хорошо промытое, прозрачное окно, и далеко видно вокруг, ведь облетают с дерева - листья, а с души - ворохи ненужных забот и обид.

Может быть, поэтому многие и любят осень, и ждут её каждый год, и надеются на обещанные ясность и чистоту. Приходит в это время к человеку и охота к перемене мест, но в отличие от хлопотливых птиц, на юг сбегающих от наших зим да метелей, ищет он в своей натуре новые местности и неосвоенные территории. И тело его в эти времена - как подрамник, который порою красотой своей или уродством соперничает с творением живописца, а душа его - как чистый холст. Душа ждет, что именно сейчас-то и должно случиться чудо, и возникнет в ней сама собой удивительная дверь, в мир, прежде неизвестный и неизведанный, в который ведет один единственный путь - в будущность и надежду; тихая и светлая осенняя дорога, усыпанная желтыми узорными листьями октября.

Темной ночью я сижу у окна,

Но дорога черна, и бумага бела.

Дым туманов, увяданье травы

Это август, это время совы.

Кто скользит на мягких крыльях в тиши,

Кто когтистой лапой в душе ворошит,

Кто глядит с усмешкой горькой вдовы

Это август, это время совы.

Я смотрю, но я не вижу нигде

Росчерк крыльев и следы на воде

Так неслышно облетают мой дом

Чьи-то мысли в облике ночном.

А к окошкам подбирается лес,

Был один лишь крест, да и тот исчез,

И мне кажется, что я навсегда

Заблудился в краю чудес.

А с рассветом все исчезнет, как сон

Полуночных мыслей лихорадочный звон.

Дым озерный растворится в полях,

И запутается солнце в ветвях.

Но растерянно я буду молчать,

Будет в пальцах онемелых тетрадь.

Странным знаком будет вид головы

На бумаге проступившей совы.

Март почувствовал неожиданно навернувшиеся слезы, резко захлопнул тетрадь с расплывшимися буквами, прежде значившими для него так много, а теперь - уходящими все дальше в прошлое. Так первые листья мая безумно радуют глаз и душу, но осенью те же листья на городских тротуарах, почерневшие и вымоченные дождями, гонимые пронзительными ветрами и метлами дворников, вызывают только брезгливое чувство жалости. И ещё - какой-то щемящей грусти, преодолевать которую всегда помогает так рано выпавший первый снег. А человек, мыслями о котором наполнено каждое слово, каждый штрих, каждый всплеск стила на этих пожелтевших страницах, спокойно и небрежно меняет мир этих мыслей на какой-то другой, который просто не может быть достойным этих слов, этих чувств, этих глаз. Но это происходит, и чистые листы, исписанные былыми стихами, все больше напоминают увядшие листья, исписанные увядшими мыслями, чувствами, делами, ведь даже слова имеют привычку устаревать... И так - до новой весны, хотя на свете ведь может быть и вечная осень?

После похорон Книгочея друиды сменили прежнюю тактику поисков. Теперь они подолгу сидели в засаде на том месте, где кобольд отыскал невидимую дверь, увы, оказавшуюся входом в заброшенное логовище Птицелова. Нужно ли говорить, что Март чаще всего оказывался в одной паре с Коростелем, а Эгле - с Травником или же Гуннаром? Март все никак не мог отделаться от мысли, что зорзы не могли уйти далеко от этой скалы, потому что их подземное логовище не может быть таким уж огромным, чтобы выходы из него отстояли друг от друга на очень большом расстоянии. Но тут как раз зарядили нудные проливные дожди, от которых нельзя было укрыться ни в скалах, ни в лесу под сосновыми кронами, и друиды решили вновь собраться в избушке все вместе обсудить, что же делать дальше. Дни шли, а они до сих пор не увидели ни одного зорза, наверняка зная, что Птицелов и его подручные уж точно должны оставаться на этом ненавистном друидам острове.

- Мы излазили весь Колдун вдоль и поперек, и никакого результата. Даже Ткач нам ни разу не попался под горячую руку, - взял на себя роль председательствующего Март. - Между тем, скоро нам уже не придется рассчитывать на магическую помощь Хрума - проклятый кобольд уже второй день норовит завалиться в спячку. И, кстати, может быть, надо, наконец, вспомнить и о ключе Яна? - сказал Збышек и оглядел всех присутствующих, призывая их проникнуться важностью сказанного. - Он не может открыть нам никакую дверь? Зачем этот ключ так был нужен Птицелову? А почему он отдал его в замке Янеку обратно? У меня это вообще в голове не укладывается!

- Чем больше я думаю об этом ключе, тем меньше его понимаю, задумчиво проговорил Коростель, поглаживая маленький мешочек на груди. Он по-прежнему носил ключ Камерона завернутым в платочек Руты.

- А разве можно понимать ключи? - удивилась Эгле.

- Наверное, я неправильно выразился, - согласился Ян. - Мне кажется, все дело в том, что мы не понимаем сущности этого ключа. По-моему, сущность - это правильное слово.

- Час от часу не легче, - взгляд девушки было одновременно и ироничен, и удивительно мягок. - Какая же у ключа может быть сущность?

- Ну, заложенная кем-нибудь, - неуверенно поддержал Яна Збышек. Например, тем же Камероном. Ведь это - его дар.

- То, что это его дар, мне и так понятно, - заметила Эгле таким тоном, словно вот-вот покажет молодому друиду язык. - Мне только не понятно, как можно заложить в один кусок железа волшебные свойства на все случаи жизни. Вы ведь не будете отрицать, что именно ключ Коростеля разбудил его дудочку? Ян ведь уже рассказывал, как почувствовал, что ключ шевелится, как живой, и ведь именно после этого дудочка стала обрастать листьями, чтобы победить Силу Древес!

- Ну, положим, укрощение Силы Древес - это ещё не все случаи жизни, вмешался в разговор Травник, до этого мирно перебирающий семена из своего мешочка. Яну показалось, что для полноты картины сейчас очень не хватает Книгочея, уткнувшегося в его неизменную книгу, в которой на самом деле были одни чистые листы, и он грустно вздохнул. Не хватало ещё и Снегиря, и Молчуна, и Лисовина, да и к непоседливому Гвинпину они в свое время успели неожиданно быстро привыкнуть. Неужели когда-нибудь придет время, когда они смогут собраться вместе где-нибудь в тихом садике, за деревянным садом, уставленным чашками с душистым чаем и яблочным.... Нет, думать о Руте сейчас нельзя, сказал он сам себе и усилием воли отогнал воспоминание. Оно тут же обиженно забилось в самый дальний уголок его души и поглядывало оттуда огорченными глазенками. Но иначе нельзя - можно просто тихо и незаметно сойти с ума.

- Но все-таки, Симеон, - упрямо стоял на своем Март. - Неужели даже у такого ключа не может быть своей сущности?

- Дело не