/ / Language: Русский / Genre:sf_horror, sf_detective, det_classic, det_history, sf_detective / Series: Лучшее

МИСТИКА. Антология

Стивен Джонс

Новая антология — это поистине потрясающая коллекция произведений детективного жанра, главными героями которых стали одни из величайших литературных сыщиков, когда-либо сталкивающихся со сверхъестественным в своем практическом опыте. Томас Карнаки Уильяма Хоупа Ходжсона, Джон Танстоун Мэнли Уэйда Веллмана, Солар Понс Бэзила Коппера — все они противостоят силам Тьмы; все они вторгаются в запретные области человеческой психики, исследуют паранормальные явления, пытаются постичь природу Зла, чтобы освободить мир от всего, что наводит ужас.

Настоящим шедевром антологии стала повесть Кима Ньюмана, написанная специально для этого издания и впервые выходящая на русском языке.


ным и телесным недугам, напечатав рассказы о нем в «В зеркале отуманенном» (In a Glass Darkly, 1872), в то время как русский детектив принц Залески из одноименной повести М. П. Шиля использовал логику, чтобы раскрывать преступления, не покидая своего готического замка.

Рассказы о подвигах охотника за призраками мистера Джона Белла, «лучшего специалиста по тайнам», впервые появились в «Cassell's Family Magazine» в 1897 году, а в следующем году Л. Т. Мид и Роберт Юстас издали сборник «Специалист по тайнам» (A Master of Mysteries). Хотя соавторы, мать и сын Кейт и Хескет Причард, начали сочинять рассказы о Флаксмане Лоу в 1896 году, в «Pearsons Magazine» они увидели свет лишь двумя годами позже, подписанные «Е. и X. Герон». Предполагалось, что Флаксман Лоу — вымышленное имя ведущего психолога того времени, расследующего всякие сверхъестественные случаи. За 1898–1899 годы в «Pearsons» было опубликовано двенадцать рассказов, включая «Историю поместья Бэлброу» (The Story of Baelbrow), где исследователь темных сил сражается с ожившей мумией. Напечатанные в виде сборника с незамысловатым названием «Призраки» (Ghosts) в 1899 году, эти двенадцать рассказов были переизданы в 1993 году в сборнике «Истории призраков» (The Ghost Story Press) под заголовком «Флаксман Лоу, паранормальный детектив» (Flaxman Low, Psychic Detective).

Между 1830 и 1837 годами в «Edinburgh Magazine» Блэквуда печаталась серия, названная «Отрывки из дневника покойного врача» (Passages from the Diary of a Late Physician), в которой безымянный доктор сталкивается с физическими и психическими заболеваниями, граничащими с чем-то сверхъестественным. Когда издатель был вынужден обратиться в суд, чтобы защитить свои авторские права, выяснилось, что автором этой успешной серии был Сэмюэль Уоррен.

Дайсон, персонаж Артура Мейчена, впервые столкнулся со сверхъестественным в «Сокровенном свете» (The Innermost Light, 1894), прежде чем этот же герой вновь обнаружился в цикле рассказов 1895 года «Три самозванца» (The Three Impostors) и вновь — в «Сияющей пирамиде» (The Shining Pyramid, 1925). Писатель Роберт У. Чамберс, хотя и известен больше как автор «Короля в желтом» (The King in Yellow, 1895), породил на свет также Уэстрела Кина, использующего научные методы для розыска пропавших людей в серии рассказов, появившихся в «The Idler» в 1906 году. В том же году эти рассказы были собраны под одной обложкой, объединенные общим названием «Агент по розыску пропавших людей» (The Tracer of Lost Persons).

В 1908 году был опубликован сборник Алджернона Блэквуда и, благодаря проведенной издателем мощной рекламной кампании, быстро стал бестселлером. Блэквуд основывал истории о докторе Сайленсе, необыкновенном целителе, на собственном опыте путешественника по Европе в начале XX века. Обычно истории были представлены в форме записей, сделанных партнером доктора Сайленса, мистером Хаббардом. Среди самых известных из них — «Древние чары» (Ancient Sorceries), «Психическая атака» (A Psychical Invasion) и рассказ про оборотня «Собачье логово» (The Camp of the Dog). Несмотря на феноменальный успех книги, Блэквуд опубликовал всего лишь еще один рассказ про Джона Сайленса — «Жертва высоты» (A Victim of Higher Space), вышедший в декабре 1914 года в «The Occult Review»; он был написан ранее и не попал в книгу потому, что автор считал его не слишком удачным.

Во «Вратах для монстра» (The Gateway of the Monster, «Idler», январь 1910) Уильям Хоуп Ходжсон представляет читателям Томаса Карнаки, который использует сочетание науки и магии, чтобы победить сверхъестественное. В том же направлении, что Джон Сайленс, действует еще один паранормальный психолог, доктор Ксавье Уичерли, Исцелитель умов, австралийца Макса Риттенберга. Всего было опубликовано восемнадцать рассказов, начиная с «Человека, который жил снова» (The Man Who Lived Again, «London Magazine», февраль 1911), и лучшие из них позднее вошли в сборник «Читающий мысли» (The Mind-Reader, 1913).

Явно созданный по образу и подобию Шерлока Холмса, детектив Эйлмер Вэнс обладает даром ясновидения, у него есть кабинет на Пиккадилли в Лондоне и верный помощник не только в литературном деле, по имени Декстер. Восемь рассказов, написанных Эллис и Клодом Эскью, появились в «The Weekly Tale-Teller» в 1914 году и были позднее объединены в сборник «Эйлмер Вэнс: видящий духов» (Aylmer Vance: Ghost-Seer, 1913) издательства «Ash-Tree Press». Пожалуй, более занимательным героем стал антиквар Морис Кло, Спящий Сыщик, созданный Саксом Ромером.[1] Кло раскрывает дела, с которыми к нему обращаются, засыпая на месте преступления и впитывая в себя нематериальные вибрации. Первый рассказ вышел в 1913 году, но в виде книги — «Спящий детектив» (The Dream Detective) — они появились лишь семью годами позже. Похожим талантом наделен и Годфри Ашер, персонаж Германа Ландона, который консультирует полицию и настраивается на вибрации на месте преступления в серии рассказов, появившихся в «Detective Story Magazine» в 1918 году.

В этот период паранормальные детективы во множестве заполоняют дешевую еженедельную и ежемесячную периодику. Среди них гипнотизер Миланн (из книг Бертрама Аткея); Космо Toy, персонаж, созданный Мори Дальтон; Нортон Вайз, медиум из рассказов Роуз Чампион де Креспиньи; доктор Дин Дугласа Ньютона, рассказы о котором публиковались в «Cassell's Magazine»; и его же Пол Тофт в «Pearson's Magazine»; и Барнабас Хилдрет, придуманный Винсентом Корнером, который, возможно, был бессмертным древнеегипетским жрецом.

Вероятно, первой женщиной — паранормальной сыщицей стала Шейла Крерар, сражавшаяся с призраками и оборотнями в серии рассказов в «The Blue Magazine» в 1920 году, созданная Эллой Скраймсор. Профессор Арнольд Раймер Эля (Сэмюэля) Кея — «специалист по привидениям», противостоит попыткам Германии использовать потусторонние силы против Британии в Первой мировой войне. Пять рассказов были собраны в книгу «Сломанный клык» (The Broken Fang, 1920). Охотник за привидениями Эллиот О'Доннелл вспоминает реальные истории из собственного опыта в серии рассказов про Дэймона Вэнса, появившихся в «The Novel Magazine» в 1922 году.

Как и Алджернон Блэквуд, Дион Форчун[2] тоже была членом Герметического Ордена «Золотая Заря», одного из многих мистических течений, возникших в конце Викторианской эпохи, а позднее она основала собственную Общину Внутреннего Света. Используя свой опыт медиума и знание оккультизма, Форчун создала образ доктора Тэвернера, психолога, который содержит частную клинику и расследует сверхъестественные случаи с помощью своего помощника и биографа доктора Родса. Форчун всячески намекала, что у ее героя есть реальный прототип, и это, скорее всего, МакГрегор Мазере, один из основателей Ордена «Золотая Заря». Некоторые из этих рассказов впервые появились в «Royal Magazine», а позднее были собраны в книгу «Секреты доктора Тэвернера» (The Secrets of Dr. Taverner), опубликованную в 1926 году.

В 1925 году Сибери Куин создал героя по имени Жюль де Гранден, французского детектива, живущего в Нью-Джерси, который распутывает фантастические дела с помощью врача графства, Сэмюэля Троубриджа. Куин, издатель журнала для владельцев похоронных бюро, боролся за новые идеи в литературе, и Фарнсуорт Райт, редактор «Weird Tales», предложил ему сделать щеголеватого детектива главным героем серии рассказов. Первый, «Ужас на поле для гольфа» (The Horror on the Links), был напечатан в октябрьском выпуске «Weird Tales» за 1925 год, и на протяжении последующих двадцати шести лет Куин написал девяносто три рассказа про Грандена и Троубриджа, многим из которых читатели дешевого журнальчика голосованием присуждали первые места. Впоследствии автор отобрал и переработал десять наиболее популярных приключений для изданного «Mycroft & Могап» в 1966 году сборника «Сражающийся с призраками» (The Phantom-Fighter).

Виктор Руссо придумал своего доктора Мартинуса для конкурирующего бульварного журнала «Ghost Stories», представив читателям исследователя сверхъестественного — Мартинуса, датчанина, живущего в Нью-Йорке, и его помощника Юджина Брэнскомба в рассказе «Кто — дитя или демон?» (Child or Demon — Which?), включенном в октябрьский выпуск 1926 года. Одновременно с этой серией Руссо также живописует подвиги доктора Бродски, Хирурга Душ, в «Weird Tales». В «Strange Tales» сочинитель приключенческих рассказов Гордон МакКрег опубликовал две истории про доктора Мунсинга — Изгоняющего бесов, где описал его противоборство с отвратительным демоном. Несколько поживее был созданный Генри А. Херингом мистер Псише из конторы «Псише и Ко. — Поставщик духов и призраков, Архипелаг-стрит, Сохо», который появился в 1927 году в первом рассказе серии в журнале «Windsor».

Десять историй про паранормальных детективов, где действуют оккультный сыщик Фрэнсис Чард со своим помощником Торрансом, написанные А. М. Барриджем, появлялись на страницах каждого выпуска «Blue Magazine» за 1927 год. Эти истории были собраны издателем Джеком Адрианом в книге «Оккультные дела Фрэнсиса Чарда: Несколько историй о призраках» в 1996 году. В это же издание вошли и два ранних рассказа Барриджа, где фигурирует герой по имени Дерек Скарп, «человек, чьим хобби были дома с привидениями», впервые опубликованные в июньском и июльском выпусках «Novel Magazine» за 1920 год.

После того как в 1927 году Конан Дойл опубликовал последние рассказы о Шерлоке Холмсе, молодой писатель из Висконсина Огюст Дерлет написал автору, прося разрешения продолжить серию. Когда его просьба была отклонена, Дерлет все равно не сдался и создал Солара Понса, чьим Ватсоном стал доктор Линдон Паркер. Персонажи впервые появились в «Приключении Черного Нарцисса» (The Adventure of the Black Narcissus), напечатанном в «Dragnet» (февраль 1929), и до своей смерти в 1971 году Дерлет успел завершить шестьдесят восемь рассказов про Понса. Впоследствии серию продолжил Бэзил Коппер, а издательство «Мусгоft & Могап» в 1998 году вновь начало печатать «Последние приключения Солара Понса» (The Final Adventures of Solar Pons), представляющие собой подборку из романа и шести ранних рассказов, написанных самим Дерлетом.

Грегори Джордж Гордон, бывший полицейский, ставший частным детективом по прозвищу Джиз, появился в серии небольших рассказов, написанных английским автором Джеком Манном.[3] После дебюта в не имевшем никакого отношения к сверхъестественному рассказе «Первое дело Джиза» (Gees' First Case, 1936) герой сталкивался с оборотнями, древними магами и даже египетской богиней с головой кошки, прежде чем оказывается втянутым в историю с ведьмой в последнем рассказе «Смерть — ее ремесло» (Her Ways Are Death, 1940).

На протяжении 1930-х годов многие персонажи дешевых журналов — такие как Тень Максвелла Гранта, Паук Гранта Сток-бриджа, доктор Ярость Кеннета Робсона, доктор Смерть Зорро[4] и доктор Дьявол Пола Эрнста — сочетали в себе черты паранормальных детективов с признаками супергероев или злодеев из комиксов. Разошедшиеся по всему свету истории Гордона Хиллмана про Краншо были более традиционны и на протяжении десяти лет появлялись в «Ghost Stories». Однако публика начинала терять интерес к историям о сверхъестественном, потрясенная реальными ужасами Второй мировой войны, и многие дешевые журналы перестали существовать.

Одним из последних редутов литературы подобного рода оставался журнал «Weird Tales», где в январе 1938 года начали печатать новую вещь, вышедшую в трех частях, представив читателям оккультного сыщика судью Кейта Хилари Персиванта. Рассказ «И косматые будут скакать там» (The Hairy Ones Shall Dance) был написан Мэнли Уэйдом Веллманом под псевдонимом Ганс Т. Филд. Автор живописал приключения Персиванта еще в трех рассказах, включая рассказ «Наполовину одержимые» (Half-Haunted, «Weird Tales», сентябрь 1941), в котором герой забавно совещается с Жюлем де Гранденом и доктором Троубриджем Сибери Куина.

Другой псевдоним, Хэмптон Уэллс, Веллман использовал для «Бессонницы» (Vigil), рассказа, вышедшего в декабрьском выпуске «Strange Tales» (1939). Это единственный рассказ Веллмана, где повествуется об ученом, исследующем сверхъестественное, профессоре Натане Эндерби и его слуге — китайце Куонге. Гораздо дольше продержался другой герой Веллмана, Джон Танстоун, нью-йоркский плейбой, изучающий оккультные науки и сражающийся со Злом при помощи своей трости с вкладной серебряной шпагой. Он дебютировал в рассказе «Третий плач Легбы» (The Third Cry of Legba, «Weird Tales», ноябрь 1943) и до 1951 года появился еще в четырнадцати рассказах, также напечатанных в этом журнале. Веллман вновь вернулся к этому персонажу в 1980-х, написав еще одну повесть и несколько новелл.

Опять же в Британии Деннис Уитли создал Нейлза Орсена, «величайшего в мире паранормального сыщика», героя четырех рассказов, которые были опубликованы в сборнике «Бандиты, храбрецы и привидения» (Gunmen, Gallants and Ghosts, 1943). Этот персонаж был списан с реального оккультиста Генри Дьюхерста, который, как говорили, в точности предсказал успех Уитли-писателя еще даже до того, как тот начал писать. Тем временем название рассказа «Квир-стрит, 7» (Number Seven Queer Street, 1945) Марджери Лоуренс означало адрес медиума доктора Майлза Пенноуэра, о чьих делах рассказывал его юный друг, обладающий оккультными способностями, адвокат Джером Латимер.

1950-е годы были не слишком добры к паранормальным сыщикам. Норман Парселл был вынужден сам издавать свой сборник «Костелло, паранормальный сыщик» (Costello, Psychic Investigator, 1954) под псевдонимом Джон Николсон. Мэнли Уэйд Веллман продолжал поддерживать существование жанра своими историями про Джона — Певца Баллад, который странствует по горам Каролины и сражается с силами Зла при помощи гитары с серебряными струнами. Изначально опубликованные в «The Magazine of Fantasy and Science Fiction», приключения Джона были в конце концов собраны в книге издательства «Arkham House» «Кому страшен дьявол?» (Who Fears the Devil? 1963).

Эдвард Д. Хох представил своего, предположительно бессмертного, детектива Саймона Арка в рассказе «Деревня мертвецов» (Village of the Dead, «Famous Detective Stories», декабрь 1955). После этого Хох опубликовал около пятидесяти рассказов, в которых фигурировал Арк, многие из них вошли в сборники «Судьи Гадеса» (The Judges of Hades, 1971), «Латунный город» (City of Brass, 1971) и «Расследования Саймона Арка» (The Quest of Simon Ark, 1985).

Герой Джона Рэкхема египтолог доктор К. Н. Вильсон впервые появился в декабрьском выпуске английского журнала «Science Fantasy» за 1960 год. На протяжении следующих двух лет за первым рассказом последовало еще три. Рои Гуларт представил читателям растяпу-детектива из викторианских времен — доктора Пламроуза из одноименного рассказа «Пламроуз» (Plumrose), напечатанного в июне 1963 года в «Fantastic Stories». В том же году появилось еще два рассказа, прежде чем автор переключился на комического ученого — сыщика Макса Кирни.

Долгожданное возрождение жанра пришло с выходом на сцену Люциуса Леффинга, героя Джозефа Пейна Бреннана. Леффинг — современный детектив, который живет в своем доме в Нью-Хейвене, в штате Коннектикут, в окружении викторианских вещиц. Сам Бреннан — партнер и летописец Леффинга, и они впервые объединяются, чтобы разрешить загадку «Одержимой домохозяйки» (The Haunted Housewife) в зимнем выпуске принадлежащего автору небольшого журнала «Macabre» за 1962 год. На протяжении следующих пятнадцати лет рассказы про Леффинга появлялись в «Mike Shayne's Mystery Magazine» и «Alfred Hitchcock's Mystery Magazine» и были собраны в книги «Записные книжки Люциуса Леффинга» (The Casebook of Lucius Leffing, 1972) и «Отчеты Люциуса Леффинга» (The Chronicles of Lucius Leffing, 1977). Издатель Дональд M. Грант в сотрудничестве с Бреннаном написал небольшой рассказ «Дело Провидения» (Act of Providence, 1979) про Леффинга для участия во Всемирном конвенте фэнтези (World Fantasy Convention), а также сборник новых рассказов «Приключения Люциуса Леффинга» (The Adventures of Lucius Leffing), вышедший в 1990 году, в год смерти Бреннана.

Лорд Дарси Рэндала Гаррета обычно занимается самыми загадочными магическими тайнами. Дарси, живущий в альтернативном мире в Англии, является главным сыщиком при дворе доброго короля Джона, и ему помогает судейский маг Шон О'Лохлайнн. Серия про лорда Дарси состоит из романа «Слишком много волшебников» (Too Many Magicians, 1967) и двух сборников — «Убийство и Магия» (Murder and Magic, 1979) и «Лорд Дарси расследует» (Lord Darcy Investigates, 1981). После смерти Гаррета в 1987 году Майкл Курланд, ранее опубликовавший пару очень неплохих стилизаций под рассказы про Шерлока Холмса, продолжил серию еще двумя приключенческими историями — «Десять маленьких волшебников» (Ten Little Wizards, 1988) и «Школа волшебства» (A Study in Sorcery, 1989).

Развивая собственную версию прославленного мифа о Ктулху Г. Ф. Лавкрафта, Брайан Ламли познакомил читателей с оккультным детективом Титусом Кроу из «Подтверждающего доказательства» (An Item of Supporting Evidence) в летнем 1970 года выпуске «The Arkham Collector». Этот рассказ вместе с несколькими другими, героем которых был Кроу, вошли в первый сборник автора — «Вызывающий черноту» (The Caller of the Black, 1971), после чего этот персонаж объявился во многих других рассказах и сериях успешных новелл.

Рассказ Фрэнка Лауриа, без затей названный «Доктор Ориент» (Doctor Orient, 1970), представил читателям доктора Оуэна Ориента, врача и знатока паранормальных явлений, в своем развитии далеко опередившего остальных людей. Этот мастер телепатии, посвященный в темные тайны, вновь вернулся в рассказах «Рага Сикс» (Raga Six, 1972), «Леди Сатива» (Lady Sativa, 1973) и «Барон Оргаз» (Baron Orgaz, 1974). Запоздалым окончанием серии стали «Бумаги Сетха» (The Seth Papers, 1979), где за Ориентом охотятся разные государства и адепты неофашистского культа, желающие использовать его оккультный дар.

Френсис Сент-Клэр, называющий себя «единственным в мире практикующим паранормальным сыщиком», является детищем Р. Четвинда-Хейса. Этот консультирующий детектив и его сексапильная помощница Фредерика Мастерс впервые появились в рассказе «Кто-то мертвый» (Someone is Dead, «The Elemental», 1974) и после этого стали действующими лицами в более чем полудюжине рассказов и романе 1993 года «Паранормальный сыщик» (The Psychic Detective).

Стилизация кинодраматурга и режиссера Николаса Мейера про Шерлока Холмса «Семипроцентный раствор» (The Seven Per-Sent Solution, 1974) стала бестселлером, и он продолжил «посмертные записки» великого сыщика в «Ужасе Уэст-Энда» (The West-End Horror, 1976) и «Учителе для канарейки» (The Canary Trainer, 1993), причем в последнем принимает участие знаменитый Призрак Парижской Оперы Гастона Леру. В следующем году эти два персонажа столкнулись снова, на этот раз в «Ангеле оперы» (The Angel of the Opera) Сэма Сицилиано. В «Неверморе» (Nevermore) Уильяма Хьортсберга, также вышедшем в 1994 году, сэр Артур Конан Дойл и фокусник Гарри Гудини объединяются, чтобы разгадать серию странных убийств, совершенных по мотивам коротких рассказов Эдгара Аллана По.

В 1970-х Мэнли Уэйд Веллман вернулся к жанру паранормального детектива, написав немало историй про горца Ли Коббета, друга судьи Персиванта. Они выходили в журналах «Witchcraft & Sorcery» (№ 9, 1973), «Whispers» (июнь 1975) и сувенирном издании «Всемирного конвента фэнтези» за 1983 год, оба персонажа обнаружились в рассказе «Честель» (Chastel), включенном в сборник «Лучшие серийные рассказы ужасов за год» (The Year's Best Horror Stories Series, VII, 1979). Хол Страйкер, молодой бродяга, интересующийся оккультизмом, был еще одним из горцев — героев Веллмана. Он появлялся в трех рассказах, опубликованных в «The Magazine of Fantasy & Science Fiction» (март 1978), «Whispers» (октябрь 1978) и «New Terrors-1» (1980).

Более современной вариацией на эту тему является Наладчик Джек Ф. Пола Уилсона, дебютировавший в повести «Могила» (The Tomb, 1981). У Джека, добровольного изгоя, благодаря несовершенству законов современного общества нет ни удостоверения личности, ни номера социального страхования; он не платит налогов. Он подряжается за плату «уладить» ситуации, которые не могут быть разрешены законными методами. Последующие повести и рассказы выходили в антологиях «Сталкеры» (Stalkers, 1989), «Всемирный конвент фэнтези» за 1990 год, «Холодная кровь» (Cold Blood, 1991), «Тьма в сердце» (Dark At Heart, 1992) и «Ночные крики» (Night Screams, 1996), а также этот персонаж фигурирует еще в двух романах Уилсона — «Ночной мир» (Nightworld, 1992) и «Наследство» (Legacies, 1998).

Марк Сабат Гая Н. Смита — бывший священник, прошедший подготовку в парашютно-десантных частях особого назначения, киллер и экзорцист, чьей миссией является выследить и уничтожить своего смертельного врага, собственного брата, избравшего Неправый Путь Зла. Герой был представлен читателям в романе «Сабат 1: Кладбищенские падальщики» (Sabat 1: The Graveyard Vultures, 1982), и автор продолжал эксплуатировать его в опусе «2: Торговцы кровью» (2: The Blood Merchants, 1982), «3: Культ каннибалов» (3: Cannibal Cult, 1982) и «4: Друидская связь» (4: The Druid Connection, 1983). Первый рассказ про Сабата, «Деревня вампиров» (Vampire Village), появился в «Fantasy Tales-1» (1988), а однотомник «Омнибус Сабата» (The Sabat Omnibus) был опубликован в 1996 году.

Июльский выпуск итальянского журнала мистического фэнтези «Kadath» за 1982 год был полностью посвящен оккультным детективам. В нем были напечатаны не только новая повесть Мэнли Уэйда Веллмана про Джона Танстоуна и новый рассказ Брайана Ламли про Титуса Кроу, но состоялся также дебют двух новых серий о паранормальных сыщиках: «Происшествие в Дармэмни-Холле» (The Affair at Durmamnay Hall) Брайана Муни впервые явило миру Рубена Калловея и его помощника, католического священника Родерика Ши, в то время как Майк Чинн в рассказе «Мандат на право умереть» (The Death-Wish Mandate) представил читателям практически бессмертного авиатора Дэмиана Паладина и его делового партнера Ли Освина. Еще две повести про Паладина вышли в «Winter Chills-2» (1987) и «Fantasy Tales-И» (1987), после чего все три были переработаны и вместе с новыми историями включены в сборник «Поручения Паладина» (The Paladin Mandates, 1998).

Когда семью Дэна Брейди похищают сверхъестественные силы, он становится мстителем, врагом оккультизма. Роман «Ночной охотник 1: Выслеживание» (Nighthunter 1: The Stalking, 1983) был написан Робертом Холдстоком под псевдонимом Роберт Фолкон. Брейди продолжал свои странствия в поисках жены и детей и сражениях с темными силами, забравшими их, в «2: Талисман» (2: The Talisman, 1983), «3: Пляска призраков» (3: The Ghost Dance, 1983), «4: Склеп» (4: The Shrine, 1984), «5: Колдовство» (5: The Hexing, 1984) и «6: Лабиринт» (6: The Labyrinth, 1987).

Придуманный австралийцем Риком Кеннетом мотоциклист Эрни Пайн расследует происшествие в облюбованной призраками деревне в «Дорогах Доннингтона» (The Roads of Donnington, в «The 20th Fontana Book of Great Ghost Stories», 1984), его дальнейшие встречи со сверхъестественным описаны в небольшом сборничке «Охотник на призраков поневоле» (The Reluctant Ghost-Hunter, 1991). Кеннет также обнаружил, что они с А. Ф. Киддом независимо друг от друга пишут новые истории про Карнаки, героя Уильяма Хоупа Ходжсона. Эти рассказы плюс еще один, написанный совместно, были со временем собраны в альманах «Чейни-Уок, № 472» (№ 472 Cheyne Walk, 1992).

Ральф Тайлер Марка Валентайна исследует оккультные явления ради удовольствия. Впервые он сотрудничает с автором в «Могиле Эни» (The Grave of Ani, «Dark Dreams-1», 1984), а последующие рассказы вышли в небольшом сборнике в 1987 году под заголовком «Беллчамбер Тауэр, 14» (14 Bellchamber Tower). Валентайн создал также персонажа по имени Знаток, коллекционера всего странного и необычного, который дебютировал в выпуске «Dark Dreams» за 1990 год.

Гарри Д'Амур — детище автора фантастических бестселлеров Клайва Баркера. Бывалый сыщик в лучших традициях Раймонда Чандлера, Д'Амур впервые появляется в шестом томе «Книг крови» Клайва Баркера (Books of Blood, 1985) и рождественском выпуске «Time out» за 1986 год, и впоследствии мы встречаемся с ним в романах «Явление тайны» (The Great and Secret Show, 1989) и «Эвервилль» (Everville, 1994), прежде чем он станет героем фильма Баркера «Повелитель иллюзий» (Lord of Illusions, 1995).

Джеймс Герберт — еще один автор бестселлеров, решивший в своем романе 1988 года «У призраков в плену» (Haunted) попробовать себя в жанре паранормального детектива. Чем отличается его герой Дэвид Эш, так это своим знаменитым отрицанием всего сверхъестественного до тех пор, пока три ужасные ночи в доме, по общему мнению населенном привидениями, не заставляют его пересмотреть свои взгляды. «У призраков в плену» был экранизирован в 1995 году режиссером Льюисом Гилбертом с Эйданом Куинном в роли Эша, и персонаж этот вновь появился в романе Герберта «Возвращение призраков» (The Ghosts of Sleath, 1994), расследуя тайное прошлое одноименной деревеньки.

Пенелопа Петтивезер, норвежская охотница за призраками, — еще одна из редких женщин — паранормальных детективов, выведенная Джессикой Амандой Салмонсон в сборнике «Безобидные привидения» (Harmless Ghosts, 1990). Впоследствии писательница вновь вернулась к этой сыщице — любительнице сочинять письма — в одной из частей книги «Таинственный рок и другие истории о призраках Тихоокеанского Северо-Запада» (The Mysterious Doom and Other Ghostly Tales of the Pacific Northwest, 1992). В 1991 году вышел в свет сборник «Отсутствующие: призраки Чарли Гуди» (Absences: Charlie Goode's Ghosts), включавший в себя пять рассказов Стива Расника Тема, где действует некий собиратель древностей и археолог-любитель, испытывающий тягу к оккультизму. После этого герой-археолог появился в рассказах, напечатанных в «All Hallows-2» (1990) и «Fantasy Macabre-14» (1992).

Ким Ньюман впервые представил читателям паранормального детектива Чарльза Борегарда, искателя приключений, состоящего на службе у клуба «Диоген», в своей новелле про альтернативный мир «Багровая власть» (Red Reign), сюжет которой он развил в романе «Анно Дракула» (Anno Dracula, 1992). С тех пор влияние секретного агента Борегарда и загадочного Тайного Совета, на который он работает, распространились на сиквелы «Кровавый Красный Барон» (The Bloody Red Baron, 1995) и «Слезный суд: Анно Дракула 1959» (Judgement of Tears: Anno Dracula 1959, 1998), послужив объединяющим звеном для многих рассказов и более поздних романов.

Парапсихолога Раерсона Биргартена описал Т. М. Райт в романе 1992 года «Призраки Гудлоу» (Goodlow's Ghosts). Повесть «Сонный покой» (Sleepeasy, 1994) была продолжением, в котором умерший в предыдущей книге герой воскрес; Биргартен вернулся еще раз, на этот раз идя по следу серийного убийцы, в рассказе «Восхождение» (The Ascending, 1994).

В «Списке Семи» (The List of 7, 1993) Марка Фроста молодой Артур Конан Дойл сотрудничает с таинственным специальным агентом Джеком Спарксом (возможно, прототипом Шерлока Холмса), и они вместе противостоят неким сверхъестественным планам Тайного Совета. Два героя снова встретились в рассказе «Шесть Мессий» (The 6 Messiahs, 1995).

Вымышленный персонаж, актер Марти Бернс был некогда знаменит. Потом он стал одной из закатившихся звезд Голливуда, работая низкооплачиваемым частным детективом, пока поиски пропавшего пьянчужки в «Небесных псах» (Celestial Dogs, 1996) Джея Рассела не втянули его в имеющий многовековую историю конфликт с японскими демонами. После этого Рассел продолжал использовать Марти в ряде рассказов и в своем втором романе, «Светлогорящий» (Burning Bright, 1997).

Разумеется, выходили и антологии историй о паранормальных детективах. Хотя и удивительно, что Огюст Дерлет так и не составил ничего подобного для своего издательства «Mycroft & Могап», в сборнике Мишеля Пари «Сверхъестественное решение» (The Supernatural Solution, 1976) были переизданы девять историй про сыщиков и призраков — Дж. Шеридана Ле Фану, Е. и X. Герон, Уильяма Хоупа Ходжсона, Л. Т. Мида и Роберта Юстаса, Дион Форчун, Артура Машена, Сибери Куина, Мэнли Уэйда Веллмана и Денниса Уитли. Пари также собрал шесть переизданий (половину из которых — из своей предыдущей книги) Ходжсона, Юстаса, Е. и X. Геронов и сэра Артура Конан Дойла для небольшого сборника 1985 года «Укротители призраков» (Ghostbreakers).

Куда интереснее оказалась подборка «Сыщики и сверхъестественное» (Supernatural Sleuths, 1986) от маститого редактора Петера Хайнинга, в которой было опубликовано двенадцать рассказов Марка Лемона, Алджернона Блэквуда, Сакса Ромера, Генри А. Херинга, Гордона МакКрега, Гордона Хиллмана, Марджери Лоуренс, Джозефа Пейна Бреннана и все тех же безотказных Конан Дойла, Е. и X. Герон и Уитли.

Несмотря на такое же название, что и у книги Хайнинга, сборник «Сыщики и сверхъестественное» (Supernatural Sleuths, 1996), составленный Чарльзом Г. Вогом и Мартином Ш. Гринбергом, отличался большим охватом, и в числе авторов четырнадцати произведений, отобранных для этого издания, оказались Уильям Ф. Нолан, Рон Гуларт, Огюст Дерлет и Марк Рейнолдс, Роберт Вейнберг и Лари Нивен, наряду с уже знакомыми именами Веллмана, Ходжсона и Куина.

Во многих отношениях данный сборник можно рассматривать как продолжение моих предыдущих антологий, «Тени над Иннсмутом» (Shadows Over Innsmouth, 1994) и «Антология Дракулы» (The Mammoth Book of Dracula, 1997). Как и в обеих предшествующих книгах, в ней сочетаются новые произведения и переиздания, выстроенные в соответствии с достаточно свободной хронологией: от Древнего Египта до XXI века. Поэтому я бы советовал для получения максимума удовольствия читать эту книгу от начала до конца, а не проглядывать, выискивая отдельные истории. Это особенно относится к состоящему из нескольких частей небольшому роману Кима Ньюмана, написанному специально для этого сборника.

Итак, настала пора встретиться с некоторыми из величайших литературных сыщиков (и их верными секретарями), когда-либо сталкивавшимися со странным и загадочным. Уже повсюду властвует Тьма и собираются таинственные силы. В вечной борьбе между Добром и Злом эти сыщики, расследующие неведомое, призваны разрешать древние загадки и разоблачать современных призраков при помощи своих уникальных способностей к дедукции и — порой — серебряных пуль.

И вновь для паранормальных сыщиков игра продолжается…

Стивен Джонс,

Лондон, Англия

КИМ НЬЮМАН

Семь Звезд

г

В ЗЕМЛЕ ЕГИПЕТСКОЙ

се Фивы, весь Египет был пропитан вонью. Пай-нет'ем обмотал голову холщовой тканью, упрятав под нее нос и рот, словно готовил самого себя к погребению. Вонь проникала внутрь, забивая ноздри и глотку, заставляя язык скручиваться в трубку.

Глаза его почти совсем заплыли от мокнущих нарывов. Вокруг его кровавых слез роились насекомые, возвращавшиеся сразу после того, как он смахивал их. Из яиц, отложенных в липкие истечения вокруг глаз, беспрестанно вылуплялась все новая мошкара. Новорожденные мухи кусались крошечными зубками.

Путь через город оказался небыстрым. Дороги были завалены трупами — животных и людей. Тьму рассеивали одни лишь расползающиеся пожары. Большинство людей были слишком поглощены своими несчастьями, чтобы бороться с огнем.

Воистину это было время бедствий.

Жрец, ученый, ближайший советник фараона, он пал ниже больного проказой. Его разум не в силах был постичь то, что произошло за последний месяц. Глядя на красно-лиловые шишки и раны на теле, он не мог бы сказать, где следы от укусов насекомых, а где — шрамы, оставшиеся после града.

Должно быть, боги возненавидели Египет, раз позволили свершиться подобному.

Пай-нет'ем не мог счесть, сколько из его домочадцев мертвы. Он растратил всю свою скорбь во время менее значительных бедствий — на болеющий скот и бунтующих рабов. Теперь, когда его брат и сын сражены болезнью, жена умерла, наложив на себя руки, а трупы слуг валяются по всему поместью, будто камни, у него нет больше ни горя, ни каких-либо иных чувств.

Мимо дворца фараона текла кровавая река. Крохотные лягушки прыгали в покрасневшей воде. Живой ковер — полчища саранчи, мух и мошек — покрывал улицы, медленно превращая мертвецов в скелеты. Насекомые набрасывались на ноги тех, кто, подобно Пай-нет'ему, упрямо брел мимо, будто звезды, сосредоточенно следующие своим путем.

Мертвые стражники лежали на своих постах, на их лицах колыхались маски из мух. Пай-нет'ем прошел в открытые двери. Даже здесь, в доме фараона, кишели и жалили насекомые. Хлеб и скот были заражены, а значит, даже после того, как тьма рассеется, многие еще умрут от голода.

По городу били молнии.

Пай-нет'ем нашел фараона в комнате для утренних приемов, скорчившегося на кушетке, с лицом распухшим и перекошенным, как у последнего из рабов. Великим пощады тоже не было; в действительности фараон, похоже, страдал больше, чем его подданные, поскольку ему было что терять. Если все живущие под его властью погибнут, имя его изгладится из памяти грядущих поколений.

Прежний фараон многое сделал, чтобы сохранить свое имя: он построил храмы, а писцы неустанно запечатлевали его деяния в летописях. Нынешний фараон, молодой и столь приверженный к роскоши, что пренебрегал государственными трудами, теперь был вынужден вписывать свое имя в таблички с надписями поверх имен его царственных предшественников. Это был жест отчаяния, вопль против возможности забвения.

— Пай-нет'ем, — сказал фараон (перекошенный рот, распухший язык). — Что навлекло эти бедствия на Египет?

Пай-нет'ем понял, что у него нет сил подняться с коленей.

— Израильтяне утверждают, что это кара, повелитель.

— Израильтяне? Тот покоренный народ?

— Да. Они говорят, что их Бог обрушил на Египет свой гнев.

Глаза фараона расширились:

— Почему?

— Эти люди владеют магией. Но их слова глупы. У них всего один Бог, младенец по сравнению с нашими богами.

— Это сделали не боги.

Пай-нет'ем был согласен с фараоном.

— Мы оба знаем, в чем истинная причина всего этого, — продолжал фараон.

— Он здесь, повелитель? — спросил Пай-нет'ем.

Фараон поднялся с кушетки, и с его одеяния посыпались мухи. По ногам фараона текла кровь. Кожа на его впалой груди распухла от болезни, а местами была расчесана до мяса.

Пай-нет'ем встал, откашливая мокроту в холстину, которой был замотан его рот.

Фараон открыл деревянную коробку. Сумрак комнаты, предназначенной для утренних приемов, осветил красный огонь. Пай-нет'ем помнил, как впервые увидел это сияние. Тогда фараон был строен, и быстр, и силен. И уверен в своем здоровье, в своей власти.

Фараон храбро достал предмет из коробки. Казалось, будто он погрузил руку в огонь и вытащил изрядную пригоршню пламени.

Пай-нет'ем подошел ближе и взглянул на сокровище. Рубин величиной с мужской кулак. Внутри него сверкало семь красных огненных точек, будто семь звезд в ночном небе. Он упал в Нил с самих звезд и обратил речную воду в кровь. Это был не драгоценный камень, посланный фараону в дар. Это было проклятие, насланное на Египет с небес. Причина всех несчастий, насекомых и молний, тьмы и смерти.

— Какая великолепная вещь, — задумчиво произнес фараон, — и такое проклятие.

Пай-нет'ем видел красоту пылающего камня, и все же тот был ужасен, исполнен невидимой мерзости.

Он покачал головой, с горькой усмешкой вспомнив про слова израильтян. То, что происходит, неподвластно богам какого бы то ни было народа. Это смерть, заключенная в предмете. Его нельзя уничтожить — сделать это уже пытались при помощи инструментов и огня, — можно лишь передать кому-либо несведущему.

— Возьми его, — сказал фараон, бросая рубин Пай-нет'ему.

Тот поймал камень, ощутив его жуткую пульсацию.

— Унеси его подальше отсюда.

Пай-нет'ем склонил голову.

Выполняя это поручение, он умрет. Но иной цели у него и не было. За эту жертву имя его будут помнить. Пока существует Египет, будет существовать и Пай-нет'ем.

Оказавшись за стенами дворца, он прижал сокровище к груди, прикрыв его ладонью. Он казался себе центром урагана, где царит спокойствие. Вокруг в кровавой тьме кружились насекомые и смерть. Камень источал зло, но Пай-нет'ем был защищен от него. Как если бы он находился внутри рубина, а не рубин у него в кулаке.

Все вокруг окрасилось красным, словно он смотрел сквозь камень. Ноги его отяжелели, и пришло ощущение, будто он в западне.

Он пустился бежать прочь от дворца.

Начало печь грудь, там, куда он прижал камень, как будто туда угодила капля расплавленного металла и принялась прожигать себе дорогу к его сердцу.

Он уронил руку, но камень прилип к его телу, погрузился в него. Его грудную клетку затопила боль, и он, вопя, сорвал с лица холщовые пелены.

Но он все еще бежал, с трудом пробиваясь сквозь полчища лягушек и саранчи. Слабость в ногах исчезла. Он больше не чувствовал ничего.

Он знал, что умирает, но знал и то, что камень не даст его телу исчезнуть. Он внутренне ссыхался, погружаясь в рубин, растворяясь среди «Семи Звезд». Это была не та смерть, какую он знал, — тихий переход к достойной загробной жизни, где ждали его родные и слуги, но странное изменение бытия. Он останется в этом мире, но будет существовать отдельно от него. Как он служил фараону, так теперь станет служить «Семи Звездам».

Из самого сердца красной ночи он смотрел на разорение того, что было Землей Египетской.

И не мог заплакать.

ПИТЕР ТРИМЕЙН

Наша Леди Смерть

уткое завывание ветра сливалось с леденящим душу волчьим воем. Они были поблизости, эти свирепые ночные хищники. Сестра Фидельма знала об этом, но не могла их увидеть из-за холодного снега, летящего ей в лицо тучами крохотных клубящихся колючек. Все вокруг исчезало за снежным покрывалом, Фидельма едва различала дорогу на расстоянии вытянутой руки.

Если бы не крайняя необходимость добраться до Кэшела, резиденции королей Мамха, она никогда бы не отправилась на север через эти величественные и неприступные вершины Слиаб-он-Камерага. Фидельма пригнулась к шее лошади. Только ранг судов пяти королевств Ирландии позволял ей путешествовать верхом. Простая монахиня не могла рассчитывать на подобный способ передвижения. Но Фидельма была не просто монахиней. Дочь последнего короля Кэшела, защитник права она обладала степенью , которая лишь на одну ступень уступала высшему судейскому рангу в Ирландии.

Ветер непрестанно бил в лицо. Слипшиеся от снега непокорные рыжие пряди волос выбивались из-подшерстяного головного убора, и прилипали к бледному лбу. Фидельма мечтала о том, чтобы ветер хоть на несколько мгновений сменил направление, — если бы он дул в спину, продвигаться было бы намного легче. Однако ветер упрямо набрасывался на нее с севера вновь и вновь.

Угрожающий вой волков звучал все громче. Мерещилось ей это или волки постепенно подбирались все ближе, по мере того как она углублялась в безлюдные горы? Фидельма поежилась и в очередной раз пожалела о том, что не остановилась на ночлег в последнем бруйдене,[12] чтобы переждать непогоду. Но снежная буря началась и грозила продлиться еще несколько дней. Раньше или позже ей пришлось бы двинуться в путь. В послании ее брата Колгу говорилось о том, что присутствие Фидельмы в королевском доме крайне необходимо, так как их мать лежит при смерти. Только это заставило Фидельму отправиться на север по опасным тропам через заснеженные горные вершины в такую лютую непогоду.

От встречного ветра и снега у нее замерзло лицо и окоченели руки. Тяжелый шерстяной плащ не спасал от стужи, от холода у Фидельмы зуб на зуб не попадал. Вдруг всего в нескольких ярдах перед собой она увидела темный расплывчатый силуэт. У Фидельмы сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда ее лошадь с испугу шарахнулась в сторону. Силуэт оказался царственным оленем, он нервно дернул головой в сторону всадницы и отскочил прочь, за укрывавший все вокруг снежный полог. Фидельма совладала с собой, выдохнула и успокоила занервничавшую лошадь.

Наконец Фидельма, как ей показалось, достигла гребня горы. Ветер там был настолько сильным, что грозил выбить ее из седла. Даже лошадь склонила голову к земле и, спотыкаясь, продвигалась вперед, пытаясь противостоять ледяной стуже. Буря срывала с места массы снега и с диким завыванием разбрасывала их во все стороны.

Фидельма прищурилась, пытаясь разглядеть в снежной мгле лежащие перед ней горные склоны.

В какое-то мгновение она была уверена, что видит впереди свет. Но может быть, это ей только показалось? Фидельма поморгала и пришпорила лошадь, понуждая ее идти вперед и стараясь при этом сосредоточить все свое внимание на той точке, где, как она думала, она видела свет. Фидельма непроизвольно подняла повыше ворот плаща.

Да! Она видела это. Так и есть — свет!

Фидельма остановила лошадь, соскользнула вниз на землю и покрепче обмотала вокруг руки удила. Снег доходил до колен, идти было практически невозможно, но Фидельма не могла пустить лошадь по заснеженному горному склону, не убедившись в том, что это безопасно. Через минуту-другую она добралась до деревянного шеста. Посмотрела вверх. У нее над головой раскачивался едва различимый в снежной мгле штормовой фонарь.

Фидельма удивленно огляделась по сторонам. За пеленой кружащегося снега ничего не было видно. Но Фидельма была уверена — фонарь на шесте указывает на бруйден, находящийся поблизости. Закон предписывал зажигать перед всеми гостиницами фонари, дабы указывать путь к ним ночью или в непогоду.

Фидельма еще раз взглянула на фонарь и, выбрав направление, с трудом двинулась вперед по глубокому, рыхлому снегу. Вдруг ветер на мгновение стих, и она увидела темные очертания большого дома. Затем ветер ударил с новой силой, и Фидельма, склонив голову, пошла ему навстречу. Большей частью благодаря везению, а не по какой-то другой причине, она вышла к привязи для лошадей и оставила там свою кобылу, а затем на ощупь добралась вдоль холодной каменной стены до входной двери.

К ней была прибита табличка, но разобрать надпись на ней Фидельма не смогла из-за залепившего все вокруг снега. Она обратила внимание на венок из сухой травы, что висел на двери и практически целиком был укрыт белым покровом.

Она нащупала медную дверную ручку, подергала за нее, потом толкнула. Дверь не поддавалась. Фидельма недовольно нахмурилась. Закон предписывал бруг-феру, хозяину гостиницы, и днем и ночью в любую погоду держать двери в свою гостиницу открытыми. Фидельма еще раз попробовала войти в дом.

Ветер начал терять силу, его дикий вой стихал вдали и перешел в приглушенные стоны.

Фидельма в нетерпении заколотила кулаком в дверь.

Послышалось ей, будто кто-то тревожно вскрикнул или это просто завывание ветра?

Больше ни звука.

Фидельма постучала еще, на этот раз сильнее.

А потом она действительно услышала какой-то шум. Звук шагов и хриплый мужской голос.

— Господь и все святые, оградите нас от этого зла! Убирайся прочь, мерзкий дух!

Фидельма окаменела от неожиданности. Потом вскинула голову:

— Открывай, хозяин! Открывай судов, сестре аббатства Килдар! Будь милосерден, дай путнику укрыться от бури!

На несколько мгновений воцарилась тишина. Затем Фидельме показалось, что она слышит голоса, которые спорят друг с другом. Она снова постучала.

Послышался звук отодвигаемых засовов, и дверь отворилась вовнутрь. Фидельму окутал поток теплого воздуха, и она поспешила в дом, стряхивая на ходу снег с шерстяного плаща.

— Что это за гостиница, где не соблюдаются брегонские законы? — возмущенно спросила Фидельма, поворачиваясь к человеку, который закрывал за ней деревянную дверь.

Это был высокий, худой мужчина средних лет с изможденным лицом и седыми висками. Одет он был бедно, сутулость делала его ниже, чем он был на самом деле. Но не внешность мужчины заставила Фидельму насторожиться. Это был страх, не мимолетный испуг, а глубоко засевший, неизбывный ужас, который отражался на его мертвенно-бледном лице. Какое-то горе закралось в его душу.

Мужчина не отвечал, а просто стоял и смотрел на Фидельму. Тогда она резко сказала:

— Моя лошадь на привязи у дома. Несчастное животное околеет от холода, если о нем не позаботиться.

— Кто ты? — дрожащим голосом спросила женщина за спиной у Фидельмы.

Фидельма обернулась. Женщина, которую она увидела, когда-то, судя по всему, была хороша собой, но со временем на ее лице появились морщины, кожа на щеках обвисла. Она, не мигая, смотрела на Фидельму черными, словно лишенными зрачков, глазами. Создавалось впечатление, что однажды в какой-то жуткий момент кровь замерзла в жилах своей хозяйки и так и не начала пульсировать вновь. Но еще больше Фидельму поразило то, что женщина эта держала перед собой большое распятие. Она держала его так, словно хотела защититься им от чего-то ужасного.

Женщина и мужчина были похожи друг на друга.

— Говори! Кто ты такая?

Фидельма презрительно фыркнула:

— Если вы хозяева этой гостиницы, все что вам следует знать, так это то, что мой путь лежит через эти горы, я устала и нуждаюсь в убежище, чтобы переждать снежную бурю.

На женщину не подействовал высокомерный тон Фидельмы.

— Это не все, что нам надо знать, — не менее сурово возразила она. — Скажи, желаешь ты нам зла или нет?

Фидельма удивилась:

— Я пришла сюда, чтобы укрыться от стужи, и это все! Я — Фидельма из Килдара, — раздраженно сказала монахиня. — Более того, я — судов, обладаю степенью и я — сестра Колгу, таниста[13] законного престолонаследника этого королевства.

Высокопарность ответа Фидельмы указывала на раздражение, которое она испытывала в тот момент, так как обычно она предпочитала говорить о себе не больше, чем это было необходимо. Никогда прежде она не ощущала потребности упоминать о том, что ее брат Колгу законный наследник престола Кэшела. Как бы то ни было, она почувствовала, что должна вывести этих людей из их странного состояния.

С этими словами Фидельма, давая разглядеть себя, сбросила с плеч шерстяной плащ и заметила, что женщина перевела взгляд на распятие тонкой работы, которое висело у нее на груди. Исчез ли страх из этих холодных, безжизненных глаз? Мелькнуло ли там облегчение?

Женщина опустила распятие и склонила голову:

— Простите нас, сестра. Я Монха, жена Белаха, хозяина этой гостиницы.

Белах у дверей растерянно переминался с ноги на ногу.

— Я присмотрю за лошадью? — нерешительно спросил он.

— Если только ты не хочешь, чтобы она умерла от холода! — огрызнулась Фидельма и прошла к большому открытому очагу, где, наполняя теплом комнату, распевали песни горящие пласты торфа.

Боковым зрением она увидела, что Белах еще немного потоптался у двери, а потом, накинув на плечи плащ, взял стоявший у двери меч и вышел из дома в снежную бурю.

Фидельма изумилась. Никогда раньше ей не приходилось видеть хозяина бруйдена, которому требовался бы меч для того, чтобы поставить лошадь в стойло.

Монха подвесила котел на перекладину над пылающим торфом.

Фидельма выбрала себе стул, чтобы расположиться у очага.

— Что это за место? — спросила она.

Комната с низким потолком выглядела уютно, но была лишена какого-либо убранства, не считая высокой статуэтки Мадонны с Младенцем, выполненной из гипса. Эта безвкусная, раскрашенная алебастровая фигура стояла во главе большого стола, за которым, по всей видимости, ужинали постояльцы.

— Это Бруг-на-Белах. Вы только что спустились по склону горы, известной как Трон Фионна. Река Туа всего в миле отсюда. Зимой в наших краях мало путешественников. Куда вы направляетесь?

— На север, в Кэшел, — ответила Фидельма.

Монха зачерпнула чашку дымящейся жидкости из котла над очагом и подала ее Фидельме. Хоть чашка и должна была нагреться, Фидельма этого не почувствовала. Она обхватила ее замерзшими ладонями и втянула носом пар. Пахло вкусно. Фидельма сделала маленький глоток, ее вкусовые ощущения подтвердили то, о чем говорило обоняние.

Она подняла голову и посмотрела на женщину:

— Скажи, Монха, почему дверь вашей гостиницы была закрыта на засов? Почему я должна была просить, чтобы меня впустили? Вам с Белахом известен закон, установленный для хозяев гостиниц?

Монха поджала губы.

— Вы доложите о нас нашему

Так называли местного мирового судью.

Мне больше хочется услышать ваши объяснения, — отвечала Фидельма. — Какой-нибудь путник мог умереть от холода, ожидая, когда ты и твой муж откроете дверь.

Женщина заволновалась и прикусила губу, словно хотела высосать из нее кровь.

Дверь резко открылась, с порывом ледяного ветра в комнате спиралью закружился снег. Женщин обдало холодом.

Покачиваясь, Белах секунду постоял на пороге, лицо его было искажено от ужаса, а потом, издав звук, похожий на сдавленный стон, он шагнул в комнату и закрыл за собой дверь. Он по-прежнему был вооружен мечом.

Фидельма с интересом наблюдала за тем, как Белах задвигает засовы.

Монха замерла, прижав ладони к щекам.

Белах повернулся к ним лицом, губы его дрожали.

— Я слышал это! — пробормотал он, взгляд его метнулся от жены к Фидельме, словно он не хотел, чтобы она его услышала. — Я слышал это!

— О Мария, Матерь Божья, спаси нас! — воскликнула женщина и покачнулась, казалось, она вот-вот упадет в обморок.

— Что все это значит? — как можно строже спросила Фидельма.

Белах умоляюще посмотрел на нее.

— Я был в сарае, сестра, стлал подстилку для вашей лошади. И я услышал это.

— Но что? — повысила голос Фидельма, стараясь держать себя в руках.

— Дух Магрэна, — вдруг взвыла Монха и разрыдалась. — Спаси нас, сестра. Ради Христа! Спаси нас!

Фидельма встала, подошла к женщине, мягко, но уверенно взяла ее за руку и подвела к очагу. Она поняла, что Белах слишком разнервничался, чтобы позаботиться о своей жене, поэтому сама подняла кувшин, оценила его содержимое как самогон из ячменя, и налила немного в маленькую чашку. Потом подала чашку Монхе и приказала выпить.

— А теперь говорите, в чем дело? Я не смогу помочь вам, пока вы мне все не расскажете.

Монха посмотрела на Белаха, будто спрашивала разрешения, он медленно кивнул в ответ.

— Открой ей все, с самого начала, — пробормотал он.

Фидельма ободряюще улыбнулась женщине и попыталась пошутить:

— Отличное начало.

Но жена хозяина гостиницы никак не отреагировала на мягкий юмор монахини.

Фидельма села напротив Монхи и выжидающе на нее посмотрела.

Жена хозяина гостиницы немного помолчала и начала говорить, сначала запинаясь, а потом все быстрее, словно рассказ вселял в нее уверенность.

— Я была совсем молоденькой, когда приехала в эти места. Я приехала как невеста бруг-фера, хозяина гостевого дома. Тогда им был Магрэн. Понимаете, — торопливо добавила она, — Белах — мой второй муж.

Монха умолкла, но Фидельма никак не среагировала, и она продолжила:

— Магрэн был хорошим человеком. Но им часто овладевали дикие фантазии. Он чувствовал музыку, прекрасно играл на волынке. Он часто играл вот здесь, в этой комнате, и люди приходили со всей округи, чтобы послушать его. Но у него была беспокойная душа. Не сиделось на месте. Я поняла, что делаю всю работу, пока он гоняется за своими мечтами. Кано, младший брат Магрэна, помогал мне, но старший брат очень на него влиял.

Шесть лет назад вождь нашего клана зажег огненный крест в Таре[14] и послал гонца от деревни к деревне. Он призывал кланы собрать войско на битву с Гвайре, королем Коннахта,[15] состоявшим на службе у Кталку, верховной королевы Кэшела. Как-то утром Магрэн объявил, что он и молодой Кано уходят, чтобы присоединиться к этому войску. А когда я стала протестовать, он сказал, что мне не стоит за себя беспокоиться. Сказал, что оставил в гостинице наследство, которое спасет меня от нужды. Мол, если с ним что-нибудь случится, я ни в чем не буду нуждаться. А потом они с Кано просто встали и ушли. — Даже сейчас в голосе Монхи звучали нотки негодования. — Время шло. Лето сменила зима. Потом, когда сошел снег, явился гонец и сказал мне, что на берегах Лох-Дерга была великая битва и мой муж погиб в этой битве. Как знак его смерти мне передали его поломанную волынку и окровавленный китель. Кано вроде бы тоже погиб вместе с мужем, и в доказательство мне передали его испачканный в крови плащ.

Монха замолчала и усмехнулась:

— Нет нужды говорить, что я горевала о нем. Не по мужчине, которого звали Магрэн. Мы редко бывали вместе, он ведь постоянно где-то рыскал в поисках чего-то нового, искал, чем бы занять свое воображение. Мне было проще приучить нашу кошку приходить и уходить по моему желанию, чем привязать к себе его сердце. И все же гостиница была моей, моей по праву, так же как и наследство.

Разве не я работала, чтобы содержать ее, пока муж гонялся за своими фантазиями? После этих новостей, подтвердил, что, раз уж мой муж погиб на берегу далекого озера, а я продолжала содержать гостиницу, она принадлежит мне. Жизнь была тяжелой, я яростно сражалась, чтобы выжить. Путники — редкость в этих безлюдных горах, и постояльцы заглядывают не часто.

— Но как же наследство, которое Магрэн оставил в гостинице, чтобы уберечь тебя от нужды? — спросила заинтригованная рассказом Фидельма.

У Монхи вырвался смешок, похожий на сиплый лай:

— Я искала-искала и ничего не нашла. Это была просто очередная мечта Магрэна. Одна из его бесчисленных фантазий. Он, наверное, сказал это, чтобы я не жаловалась, когда он уходил.

— И что потом? — настойчиво спросила Фидельма, когда Монха замолкла.

— Прошел год, и я встретила Белаха. — Женщина кивнула в сторону мужа. — Мы сразу полюбили друг друга. Не как пес любит овцу, понимаете, а как лосось любит ручей. Мы поженились и с тех пор работаем вместе. И я настояла, чтобы мы переименовали эту гостиницу в "Бруг-на-Белах". Жизнь была тяжелой, но мы работали, и все наладилось.

Белах шагнул вперед и взял Монху за руку. Этот жест убедил Фидельму в том, что они после всех прожитых вместе лет все еще любят друг друга.

— У нас было пять лет счастья, — сказал Белах Фидельме. — И если теперь злые духи пришли за нами, им не украсть у нас эти пять лет.

— Злые духи? — нахмурилась Фидельма.

— Это началось семь дней назад, — мрачно сказала Монха. — Я была во дворе, кормила свиней, и тогда мне показалось, что где-то высоко в горах звучит музыка. Я прислушалась. И правда где-то высоко в горах играла волынка. У меня вдруг похолодело внутри, потому что я узнала мелодию, которую любил наигрывать Магрэн.

Я вернулась в гостиницу и позвала Белаха. Но он не услышал музыки. Мы стояли возле гостиницы, но не могли уловить ничего, кроме завывания ветра, который предсказывал надвигающуюся бурю.

На следующий день, это было в полдень, я услышала какой-то стук по входной двери. Я подумала, что это путник не может поднять щеколду. Я открыла дверь. Там никого не было… По крайней мере, мне так казалось, пока я не посмотрела под ноги. На пороге… — Монха торопливо преклонила колена, — на пороге лежал мертвый ворон. Не было никаких следов того, как он умер. Казалось, он налетел на дверь и убил сам себя.

Фидельма откинулась на спинку стула и поджала губы.

Она понимала, куда ведет история Монхи. Звуки музыки, мертвый ворон. Для простого люда пяти королевств это были знамения смерти. Фидельма вдруг обнаружила, что, несмотря на то что она никогда не была суеверна, у нее мурашки пробежали по спине.

— После этого мы еще несколько раз слышали музыку, — впервые вмешался в разговор Белах. — Я ее слышал.

— И откуда исходила эта музыка?

Белах повел рукой, словно указывал на окружавшие гостиницу горы.

— Она звучала повсюду, высоко, высоко в воздухе.

— Это погребальная песнь, — простонала Монха. — На нас лежит проклятие.

Фидельма ухмыльнулась:

— Проклятия нет, пока нет на то Божьей воли.

— Помоги нам, сестра, — прошептала Монха. — Я боюсь, — это Магрэн пришел забрать наши души в наказание за то, что моя любовь принадлежит Белаху, а не ему.

Фидельма с легким изумлением посмотрела на женщину:

— С чего ты это взяла?

— Потому что я слышала его плач. Я слышала его голос, он взывал ко мне из загробного мира. "Мне одиноко, Монха! Мне одиноко! Приди ко мне, Монха!" — звал он. О, как часто я слышала зов этого призрака!

Фидельма видела, что женщина говорит серьезно.

— Ты слышала это? Когда и где?

— Это было три дня назад в сарае. Мы держим там коз, я как раз их доила, когда услышала голос Магрэна. Он нашептывал эти слова. Я клянусь — это был его голос. Он шептал со всех сторон.

— Вы обыскали сарай? — спросила Фидельма.

— Искать духа? — Монха была искренне поражена. — Я побежала в гостиницу и схватила распятие.

— Я обыскал, — вмешался более трезвомыслящий Белах. — Я обыскал сарай, потому что, как и вы, сестра, прежде чем обращаться к загробному миру, я ищу ответы в мире этом. Но ни в сарае, ни в гостинице не было ничего, что могло бы издавать такие звуки. Я закрыл гостиницу, взял с собой жену и спустился в долину к вождю клана, который был рядом с Магрэном в битве на берегу Лох-Дерга. Он поклялся, что Магрэн мертв уже шесть лет и что он своими глазами видел его тело. Что мне было делать дальше?

Фидельма медленно кивнула:

— Значит, только ты, Монха, слышала голос Магрэна?

— Нет! — снова вмешался Белах, чем удивил Фидельму, — Клянусь апостолами святого Патрика, я тоже слышал этот голос.

— И что он говорил?

— Он говорил… "Берегись, Белах. Ты занимаешь место человека без благословения его духа". Вот что он сказал.

— И где ты это слышал?

— Как и Монха, я слышал голос в сарае.

— Очень хорошо. Вы видели мертвого ворона, слышали далекую музыку и голос, который, как вы думаете, принадлежит Магрэну. И все же должно быть какое-то логическое объяснение подобным явлениям.

— Объяснение? — резко переспросила Монха. — Тогда объясните мне, сестра, вот этот случай. Прошлой ночью я снова слышала музыку. Она меня разбудила. Буря к тому времени стихла, небо было чистым, свет луны отражался от снега, и кругом было светло, как днем. Я снова услышала музыку.

Я набралась мужества и подошла к окну. Открыла ставни. Там был небольшой сугроб, не дальше чем в ста ярдах от дома, маленький снежный холмик. И на нем стояла фигура человека. В руках человек держал волынку и наигрывал погребальную песнь. Потом он перестал играть и посмотрел прямо на меня. "Мне одиноко, Монха! — звал он. — Скоро я приду за вами. За тобой и за Белахом". Потом он повернулся и…

Она вдруг разрыдалась и рухнула в объятия Белаха.

Фидельма задумчиво смотрела на Монху.

— Эта фигура была телесной? Она была из плоти и крови?

Монха подняла на Фидельму испуганные глаза.

— В том-то и дело. Она мерцала.

— Мерцала?

— Вокруг нее было какое-то странное свечение, словно ее освещал призрачный огонь. Я уверена — это был демон из загробного мира.

Фидельма повернулась к Белаху.

— А ты видел это? — Она была почти уверена, что тот подтвердит рассказ жены.

— Нет. Я слышал, как Монха закричала от страха. Ее крик меня и разбудил. Когда она рассказала мне, что произошло, я вышел из дому и пошел к этому сугробу. Я надеялся найти там следы. Следы человека, который там стоял. Но никаких следов не было.

— Никаких признаков того, что снег потревожили? — настойчиво переспросила Фидельма.

— Говорю вам, там не было следов человека, — раздраженно сказал Белах. — Снег был ровным. Только вот…

— Рассказывай.

— Снег, казалось, светился жутким свечением, как-то странно светился.

— Но ты не видел никаких следов живого существа?

— Нет.

Монха начала плакать.

— Это правда, правда, сестра, — всхлипывая, говорила она. — Призрак Магрэна скоро придет за нами. Недолго нам осталось жить на этой земле.

Фидельма откинулась на стуле, прикрыла глаза и глубоко задумалась.

— Только Господь всемогущий решает, сколько нам отпущено, — с отсутствующим видом произнесла она.

Монха и Белах стояли и растерянно смотрели на сидящую у огня Фидельму.

— Ладно, — наконец сказала она, — пока я здесь, мне нужны еда и постель.

Белах склонил голову и сказал:

— Вы можете на это рассчитывать, сестра, и на наше гостеприимство. Но если бы вы помолились Богородице… Пусть зло оставит нас. Ей не нужна смерть Монхи и моя смерть, чтобы доказать, что Она благословенная мать Христа.

Фидельма раздраженно фыркнула.

— Я бы не стала перекладывать вину за мирские недуги на Святое семейство, — жестко сказала она, но, увидев перед собой испуганные лица Монхи и Белаха, умерила свой богословский пыл. — Я помолюсь Богородице. А теперь принесите мне поесть.

Что-то разбудило Фидельму. Тело ее напряглось, сердце колотилось в груди. Казалось, этот звук — часть ее сна. Звук падения тяжелого предмета. Теперь она лежала и пыталась определить его происхождение. Снежная буря, очевидно, утихла, пока Фидельма спала в маленькой комнате, куда ее проводил после ужина Белах. За закрытыми ставнями стояла тишина. Сверхъестественная тишина. Фидельма не шевелилась и напряженно вслушивалась.

До ее ушей донесся какой-то скрип. Давным-давно построенная гостиница была полна скрипов и стонов деревянных досок. Может быть, она слышала такой звук во сне? Фидельма хотела было перевернуться на другой бок и тут снова услышала какой-то шум. Она нахмурилась, недовольная тем, что ей не удается определить, что это. Вот снова этот звук. Глухой удар.

Фидельма выскользнула из теплой постели и поежилась от холода. Было уже глубоко за полночь. Она закуталась в тяжелую мантию и, крадучись, подошла к двери, тихонько ее открыла и замерла, прислушиваясь.

Звук доносился снизу.

Она знала, что в гостинице, кроме нее и хозяев, никого. А Монха и Белах отправились спать вместе с ней, и комната их была на самом верху. Она посмотрела в сторону их комнаты — дверь плотно закрыта.

Фидельма беззвучно, по-кошачьи, подкралась к перилам и посмотрела вниз, в темноту.

От этого звука она на секунду застыла на месте. Это был странный звук, словно что-то мягкое, но тяжелое тащили по деревянным доскам.

Фидельма, не двигаясь, смотрела в пролет. Главную комнату гостиницы жутковатым красным светом освещали тлеющие в очаге угли. Тени преследовали друг друга во мраке. Фидельма закусила губу и поежилась. Она пожалела, что не взяла свечу, чтобы осветить себе путь. Медленно, ступенька за ступенькой, она начала бесшумно спускаться вниз.

Она преодолела уже половину лестницы, когда наступила босой ногой на расшатанную доску. Скрип доски прозвучал как гром среди ясного неба.

Фидельма замерла.

В следующую секунду она услышала в окутанной мраком комнате внизу какую-то возню и оставшиеся ступеньки преодолела бегом.

— Если здесь есть кто-то, назовись во имя Христа! — крикнула Фидельма, стараясь придать голосу уверенность и не обращать на внимания на то, как бешено колотится ее сердце.

Послышался отдаленный глухой удар, и наступила тишина.

Фидельма быстро огляделась в пустой комнате. Красные тени плясали на стенах. Она ничего не смогла разглядеть.

А потом… раздался шум у нее за спиной.

Фидельма мгновенно обернулась.

На лестнице стоял белый, как покойник, Белах. Монха испуганно выглядывала из-за плеча мужа.

— Вы тоже это слышали? — нервно спросил Белах.

— Слышала, — подтвердила Фидельма.

— Не оставь нас, Господи, — выдохнул он.

Фидельма нервно махнула рукой:

— Зажги свечу, Белах, обыщем это место.

Хозяин гостиницы пожал плечами:

— Это бесполезно. Мы слышали эти звуки раньше и обыскивали комнаты. Ничего так и не нашли.

— В самом деле, — вторила ему жена, — зачем искать мирские следы призрака?

Белах неохотно зажег лампу. Фидельма начала тщательно обыскивать комнату, а хозяин гостиницы с женой остались стоять возле лестницы. Она только начала поиски, когда Монха вдруг пронзительно вскрикнула и рухнула на пол.

Фидельма метнулась к ней. Белах похлопывал жену по рукам, слабо пытаясь привести ее в чувства.

— У нее обморок, — зачем-то пробормотал Белах.

— Принеси воды, — приказала Фидельма.

Когда вода смочила лоб Монхи, а несколько капель проникло между ее губ, веки ее дрогнули, и она открыла глаза.

— Что случилось? — настойчиво спросила Фидельма. — Из-за чего ты упала в обморок?

Несколько секунд Монха непонимающе смотрела на Фидельму, лицо ее побледнело, зубы стучали.

— Это в-волынка! — запинаясь, сказала она. — В-во-лынка!

— Я не слышала никакой волынки, — сказала Фидельма.

— Нет. На столе… волынка Магрэна!

Фидельма оставила Монху на попечение Белаха и обернулась, подняв свечу высоко над головой. На столе она действительно увидела волынку. Обычная волынка, ничего особенного. Фидельма видела и получше, и покрасивее.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Фидельма, когда Белах подвел к ней свою дрожащую от страха жену.

— Это волынка Магрэна. Это ее он взял с собой на войну. Значит, все правда. Его дух вернулся. О святые, защитите нас!

Монха в отчаянии вцепилась в мужа.

Фидельма шагнула к столу и осмотрела волынку. Такие волынки назывались у них имелось четыре тона: вдувная трубка, два коротких бурдона и один длинный. Обыкновенная волынка, которую можно найти практически в любом ирландском доме. Фидельма поджала губы, припомнив, что, когда она и хозяева гостиницы отправились спать, на столе не было никакой волынки.

— Почему ты уверена, что это волынка Магрэна? — спросила она.

— Я узнала ее! — с чувством воскликнула Монха. — Как ты узнаёшь — какое платье твое или какой нож? Ты узнаешь их по узору, плетению, по пятнам, отметинам…

Женщина начала истерически рыдать.

Фидельма приказала Белаху отвести жену в постель.

— Будь осторожна, сестра, — пробормотал он, уводя Монху наверх. — Мы точно имеем дело с нечистой силой.

Фидельма едва заметно улыбнулась:

— Я представляю большую силу, Белах. На все Его воля.

После того как хозяева гостиницы поднялись к себе, Фидельма еще некоторое время постояла, неотрывно глядя на волынку, потом вздохнула и перестала ломать голову над этой загадкой. Она оставила волынку на столе и поднялась в свою комнату. Кровать еще не остыла, чему Фидельма очень обрадовалась, потому что только в этот момент почувствовала, как заледенели у нее руки и ноги. Ночь была по-настоящему холодной.

Какое-то время Фидельма лежала и раздумывала: и о той ситуации, в которой оказалась в этих безлюдных горах, и о том, можно ли ее разрешить каким-нибудь сверхъестественным способом. Она сознавала, что существуют силы Тьмы. В самом деле, только дурак верит в Бога и отказывается верить в дьявола. Если есть добро, вне всяких сомнений, есть и зло. Но жизненный опыт подсказывал Фидельме, что зло склонно выступать в образе человека.

Она уснула. Но ненадолго. Когда она проснулась, все еще было темно.

Через одну-две секунды она поняла, что разбудило ее во второй раз за эту ночь.

Где-то играла волынка. Это была приятная, нежная мелодия. Звуки сна — прекрасная, грустная колыбельная.

"Codail re suanan saine…"

Фидельме была хорошо знакома эта колыбельная, не раз в детстве она засыпала под эту мелодию.

Она села и быстро выскочила из-под одеяла. Музыка была реальной. Она звучала за окнами гостиницы. Фидельма подошла к окну и осторожно приоткрыла ставни.

Снег белым хрустящим ковром укрывал горные склоны. Небо все еще было затянуто тяжелыми бледно-серыми тучами. Но несмотря на то что луна была окружена лишь слабым светящимся нимбом ледяных кристаллов, ночь стояла ясная. Можно было видеть на мили вокруг. Воздух был ледяным и неподвижным. Дыхание Фидельмы вырывалось перед ней недолго живущими облачками пара.

В этот момент сердце ее заколотилось, как барабан, призывающий восстать мертвых.

Фидельма окаменела от ужаса.

В ста ярдах от гостиницы она увидела небольшой сугроб. На сугробе стоял одинокий волынщик и наигрывал колыбельную, которая и разбудила Фидельму. От неожиданности этого зрелища у нее голова пошла кругом. Но не музыка была тому причиной. Фигура человека мерцала, словно от нее исходил странный свет, который искрился на фоне яркого снега.

Фидельма не двигалась. Мелодия стихла. Человек повернулся в сторону гостиницы и издал дикий, жалобный крик.

— Мне одиноко! Мне одиноко, Монха! Почему ты покинула меня! Я совсем один! Скоро я приду за тобой!

Возможно, именно этот крик и заставил Фидельму действовать.

Она отвернулась от окна, схватила кожаные туфли и плащ и побежала вниз по лестнице в темную главную комнату гостиницы.

— Не выходите, сестра! Это дьявол! Это тень Магрэна! — кричал у нее за спиной Белах.

Фидельма и не подумала остановиться. Она откинула засовы на входной двери и выскочила в морозную тихую ночь. Она бежала по глубокому снегу к сугробу, и холод цеплялся за ее голые ноги. Но задолго до того, как она достигла цели, Фидельма поняла, что человек исчез.

Она добралась до сугроба и остановилась. Вокруг не было ни души. Ночной волынщик исчез. Фидельма плотнее запахнула плащ и содрогнулась. Но скорее холод, чем мысль о странном свете, заставил ее дрожать.

Фидельма восстановила дыхание и огляделась по сторонам. Никаких следов человека она не увидела. Но снег вокруг сугроба при ближайшем рассмотрении не был таким уж нетронутым. Его поверхность была неровной, словно покрылась рябью от порывов ветра. А потом Фидельма заметила в нескольких местах свечение. Она наклонилась, набрала горсть снега и рассмотрела его. Снег мерцал и отражал свет.

Фидельма глубоко вздохнула и пошла обратно в гостиницу.

Встревоженный Белах стоял на пороге. Фидельма обратила внимание на то, что он вооружился мечом, и недобро улыбнулась.

— Если там и в самом деле был дух, меч не поможет, — сухо заметила она.

Белах ничего не сказал, но закрыл дверь за Фидельмой на засов. Он молча поставил меч на место, а Фидельма прошла к очагу, чтобы согреться после вылазки в ледяную ночь.

Монха стояла возле лестницы, она скрестила руки на груди и тихо постанывала.

Фидельма отыскала кувшин с ячменным самогоном и налила немного в деревянную кружку. Отпила глоток сама и передала кружку Монхе.

— Вы видели это? Вы слышали? — завывала жена хозяина гостиницы.

Фидельма кивнула.

Белах закусил губу.

— Это дух Магрэна. На нас лежит проклятие.

— Ерунда! — отрезала Фидельма.

— Тогда объясните это! — сказал Белах и указал на стол.

На столе ничего не было. И тут Фидельма поняла, чего там не хватает. Уходя спать, она оставила на столе волынку.

— До рассвета остался час или два, — медленно сказала она. — Я хочу, чтобы вы оба вернулись в постель. Мне тут надо кое с чем разобраться. Что бы ни случилось, я не желаю, чтобы кто-нибудь из вас покидал комнату, пока я сама вас не позову.

Белый, как смерть, Белах не сводил глаз с Фидельмы.

— Вы хотите сказать, что собираетесь сразиться с дьяволом?

Фидельма слабо улыбнулась.

— Именно это я и хочу сказать, — с выражением ответила она.

Белах неохотно помог Монхе подняться наверх, и Фидельма осталась одна в темной комнате. Некоторое время она стояла в задумчивости. Инстинкт подсказывал ей — что бы ни происходило в этой забытой богом гостинице, события близились к развязке. В этом не было никакой логики, но Фидельма давно убедилась в том, что собственным инстинктам следует доверять.

Она отвернулась от стола и прошла в темную нишу в дальнем конце комнаты, в глубине которой стояла деревянная скамья. Фидельма закуталась в плащ, уселась на скамью и приготовилась ждать. Чего ждать, она не знала, но была уверена, что ждать, когда это нечто проявит себя, осталось недолго.

Вскоре она снова услышала звуки волынки.

Но это не была милая колыбельная. Теперь волынка дико выла. Это была погребальная песнь, от которой волосы вставали дыбом, исполненная боли, тоски и печали

Фидельма склонила голову набок.

Музыка звучала уже не снаружи старой гостиницы, а разносилась эхом внутри, просачивалась через пол, сквозь стены, слетала с балок.

Фидельма дрожала, но не пыталась обнаружить источник звука. Все это время она не переставала молиться о том, чтобы Монха и Белах следовали ее указаниям и оставались в своей комнате.

Фидельма выждала, пока не смолкла музыка.

В старом доме воцарилась тишина.

А потом она услышала звук, точно такой же ее разбудил в первый раз. Тихий, будто что-то тащили по полу.

Фидельма напряглась и подалась вперед. Прищурившись, она вглядывалась в темноту.

В противоположном конце комнаты появилась фигура человека, казалось, она медленно поднималась из-под пола.

Фидельма затаила дыхание.

Наконец фигура выпрямилась в полный рост. Человек держал волынку и, как-то странно прихрамывая, двинулся к столу.

Фидельма заметила, что временами, когда отсветы от тлеющих в очаге углей падали на плащ человека, он вспыхивал мириадами огненных искр.

Фидельма встала.

— Игра окончена! — резко крикнула она.

Человек уронил волынку и повернулся, пытаясь определить, кто кричал. Потом замер.

— Это ты, Монха? — с издевкой прошипел он.

А затем, не успела Фидельма приготовиться, фигура, казалось, перелетела к ней через комнату. Фидельма увидела, как блеснул поднятый над нею клинок. Она инстинктивно схватила руку нападавшего обеими руками и повернулась, принимая на себя вес противника.

Мужчина зло замычал, когда его внезапная атака провалилась.

После столкновения Фидельму отбросило обратно на скамью в нишу. Она застонала от боли. Человек избавился от хватки Фидельмы и снова занес над нею нож.

— Надо было бежать, Монха, пока у тебя была возможность! — прорычал мужчина. — У меня не было никакого желания причинить вред тебе или твоему старику. Я только хотел, чтобы вы убрались из гостиницы. А теперь вы должны будете умереть!

Фидельма метнулась в сторону, отчаянно пытаясь нащупать в темноте какое-нибудь оружие, хоть какой-нибудь предмет, которым она смогла бы стукнуть противника.

Наконец ее рука на что-то наткнулась. Фидельма смутно припомнила гипсовую фигуру Мадонны с Младенцем. Она непроизвольно зажала фигуру в руке и замахнулась, как палкой. Она ударила мужчину в то место, где, как она предполагала, у него был висок.

Отдача от удара поразила Фидельму. Гипс разлетелся на куски, как она и ожидала, но удар был жестким и тяжелым, у нее даже рука задрожала. Раздался звук, как от удара тупым предметом по живой плоти.

Человек издал странный звук, будто разом выдохнул весь воздух, и повалился на пол. Фидельма услышала, как о доски звякнул металл, — мужчина выронил нож.

Фидельма постояла несколько секунд, она тяжело дышала, стараясь восстановить дыхание и успокоить нервы.

Потом медленно подошла к столу и позвала уверенным голосом:

— Теперь можете спускаться. Я угомонила вашего призрака!

Фидельма, спотыкаясь, сделала несколько шагов, отыскала свечу, зажгла ее и вернулась к тому месту, где находился поверженный ею противник. Мужчина лежал на боку, вытянув перед собой руки. Это был молодой человек. Увидев страшную рану у него на виске, Фидельма тихо вздохнула. Она наклонилась над телом, взяла его за руку — пульса не было.

Фидельма с интересом осмотрелась. Удар гипсовой статуэткой не мог оказаться смертельным.

Осколки и пыль разлетелись по полу. Но здесь, рядом с мужчиной, лежал похожий на дубинку цилиндрический предмет, завернутый в мешковину. Он был не больше фута длиной и около дюйма диаметром. Фидельма подняла цилиндр. Тяжелый. Она вздохнула и положила его обратно.

Монха и Белах к этому времени, крадучись, спустились по лестнице.

— Белах, у вас есть лампа? — спросила Фидельма.

— Да. А что?

— Будь любезен, зажги ее. Я думаю, загадка появления вашего призрака разгадана.

С этими словами Фидельма подошла к тому месту, где призрак как будто вырос из пола. Там она обнаружила люк и несколько ступенек, которые уводили в туннель.

Белах зажег лампу.

— Что произошло? — спросил он.

— Ваш призрак был обычным человеком, — объяснила Фидельма.

Монха застонала.

— Вы хотите сказать — это Магрэн? Его не убили на берегу Лох-Дерга?

Фидельма присела на край стола и покачала головой. Она протянула руку и взяла со стола волынку.

— Нет, это был человек, который немного походит на того Магрэна, которого ты помнишь. Взгляни на его лицо, Монха. Я думаю, ты узнаешь младшего брата Магрэна, Кано.

Вздох изумления подтвердил предположения Фидельмы.

— Да, но почему, что…

— Грустная, но простая история. Кано не был убит у Лох-Дерга, как тебе сказали. Вероятно, он был ранен и вернулся в родные места хромым. Я полагаю, он не хромал, когда уходил из дому?

— Нет, не хромал, — согласилась Монха.

— Магрэн погиб. Кано взял волынку Магрэна. Почему он так долго не возвращался, мы никогда не узнаем. Быть может, до настоящего момента он не нуждался в деньгах. А может, ему это просто в голову не приходило…

— Я не понимаю, — сказала Монха и тяжело опустилась на стул возле стола.

— Кано помнил, что у Магрэна были кое-какие сбережения. Он скопил достаточно денег. Магрэн говорил тебе, что в случае его гибели для тебя оставлены в гостинице деньги и ты никогда ни в чем не будешь нуждаться. Все верно?

Монха закивала.

— Но я же вам говорила, это были лишь очередные фантазии Магрэна. Мы обыскали всю гостиницу и не нашли никаких денег. Все равно мы с мужем довольны тем, что у нас есть.

Фидельма улыбнулась:

— Возможно, именно в тот момент, когда Кано узнал, что вы не нашли припрятанное братом богатство, он и решил найти его сам.

— Но богатства здесь нет, — запротестовал Белах, поддерживая жену.

— Оно находится здесь, — настаивала на своем Фидельма. — Кано знал об этом. Но он не знал — где. Ему нужно было время, чтобы найти. А как он мог вынудить вас покинуть гостиницу на достаточно долгое для поисков время? Тогда-то ему и пришел в голову хитроумный план — избавиться от вас, притворившись призраком старшего брата. У Кано была волынка брата, и он умел играть те же мелодии, что и брат. Внешность и голос позволяли ему сойти за человека, которого ты когда-то знала, Монха. Но, конечно, на расстоянии и приглушая голос. И он начал выживать вас отсюда.

— А это свечение? — спросил Белах. — Как это у него получилось?

— Мне приходилось видеть похожее на глину вещество, которое способно так странно светиться, — успокоила его Фидельма. — Его можно соскрести со стен пещер к западу от этих мест. Его называют или фосфор. Это вещество светится в темноте. Если ты осмотришь плащ Кано, то заметишь, что он вымазан этой желтой глиной.

— Но он не оставлял следов, — возразил Белах. — Не оставлял никаких следов на снегу.

— И все же он оставил один предательский след, — заметила Фидельма. — Понимаешь, он отламывал от кустов ветки и, уходя от сугроба, заметал свои следы. Ветки, конечно, заметали человеческие следы, но заметно нарушали ровную поверхность снега. Это старый трюк, так воины заметают свои следы, уходя от врагов.

— Но как он мог выжить на холоде все эти ночи? — спросила Монха.

Это обстоятельство она не могла объяснить с помощью своей женской логики.

— Кано и не жил на холоде. Он спал в гостинице или на крайний случай в конюшне. Пару раз он пытался обыскать гостиницу, пока вы спали. Отсюда все эти звуки, которые вас будили. Однако он понимал, что по-настоящему обыскать гостиницу сможет, только если выживет вас отсюда.

— Кано жил в гостинице, здесь, вместе с нами? — с ужасом спросил Белах.

Фидельма кивнула в сторону открытого люка:

— Похоже, он знал больше секретных ходов в этой гостинице, чем вы оба, вместе взятые. В конце концов, Кано вырос в этом доме.

Наступила тишина.

Монха тихо вздохнула.

— Кто бы ни искал — богатства здесь нет. Бедный Кано. Он ведь не был злодеем. Вы могли не убивать его, сестра?

Фидельма на секунду поджала губы.

— Все в руках Божьих, — со смирением сказала она. — Когда мы боролись, я схватила статуэтку Мадонны и ударила ею Кано. Попала в висок, и она разлетелась на куски.

— Но это же был просто гипс. Статуэтка ведь не могла убить Кано?

— Его убило то, что было внутри нее. Как раз то, что он искал. Это лежит здесь, на полу.

— Что же это? — прошептала Монха, а Белах наклонился и поднял с пола завернутый в мешковину цилиндр.

— Это столбик монет. Богатство Магрэна. Он, как железная дубинка, ударил Кано и убил его. Мадонна охраняла сбережения Магрэна все эти годы и в конечном счете подвела черту под жизнью того, кто не имел права наследовать это богатство.

Тут Фидельма заметила свет, который просачивался в гостиницу сквозь ставни.

— Ну, вот и день начинается. Мне пора сниматься с якоря и отправляться в Кэшел. Я оставлю письмо вашему и все в нем объясню. У меня неотложное дело в Кэшеле. Если я ему понадоблюсь, я вернусь.

Монха задумчиво разглядывала гипсовые осколки.

— Надо будет купить новую статуэтку Мадонны, — тихо сказала она.

— Теперь вы можете себе это позволить, — со значением отозвалась Фидельма.

КИМ НЬЮМАН

Семь Звезд

Эпизод первый

н был размером с человеческое сердце. Чарльз Борегард заслонил его ладонью с расставленными пальцами и зажмурил один глаз, но камень все равно был виден.

— Обычно рубины бывают меньше, не так ли? — спросил он.

Профессор Трелони пожал плечами. — Наверно. Я египтолог, а не геолог. Строго говоря, рубин — это совершенно прозрачный красный корунд, хотя в широком смысле этот термин применяют просто для красных драгоценных камней вроде некоторых разновидностей шпинели и фаната. Среди специалистов по драгоценным камням идет спор, истинный ли это рубин. Корунды, как вам известно, — сапфир и прочие, — уступают по твердости алмазу. "Семь Звезд" по меньшей мере так же тверд, как и алмаз.

Трелони постучал по "Семи Звездам" костяшками пальцев, касаясь его перстнем с бриллиантом. Он не попытался поцарапать им бесценный камень. Вероятно, из страха повредить кольцо.

— Так это красный бриллиант? — предположил Борегард.

Трелони приподнял пышные брови.

— Вполне возможно, если таковые существуют. Или, может, неизвестный современной науке драгоценный камень. Разновидность, возможно, некогда известная правителям-фараонам, канувшая в безвестность и теперь вновь открытая во славу нашей дражайшей королевы.

С того самого момента, как развернули материю, обнажив камень, Борегарду хотелось потрогать его. Но он держал руки подальше. Как ни глупо, у него было ощущение, что камень горяч, как огонь, словно его только что выплюнуло из жерла вулкана.

— Почему он называется "Семь Звезд"?

Трелони улыбнулся, сморщив обветренное лицо.

— Не будете ли вы любезны прибавить света в газовой лампе?

Борегард подчинился. Пламя взметнулось со змеиным шипением, давая больше света. Цокольный этаж Британского музея был разделен на множество запасников, кабинетов и лабораторий. Берлога Трелони, в которой на удивление царил порядок, предназначалась в данный момент для изучения загадочного камня.

Трелони натянул белые хлопчатобумажные перчатки и поднял предполагаемый алмаз. Ему пришлось широко раздвинуть большой палец и мизинец, чтобы надежно обхватить его.

— Взгляните камень, на пламя.

Борегард обошел вокруг стола. Трелони держал драгоценный камень на манер линзы. В красной глубине горело семь звезд. Борегард переместился, и огни исчезли. Он передвинулся обратно, и они вспыхнули снова. Семь огненных точек, знакомый узор.

— Большая Медведица, — прокомментировал он.

Трелони положил камень обратно.

— Большая Медведица, Повозка Шарлеманя, старый добрый Плуг.[17] Известная также, насколько я знаю, под названиями Семизвездие, Семь Пашущих Быков и — у индусов — Семь Старцев, или Семь Праведных Древних Мудрецов. Или, как сказали бы наши американские сородичи, Большой Черпак. Кстати, ради Аида, как вы думаете, что такое черпак?

— Ковшик. Вы интересуетесь астрономией, профессор?

Трелони рассмеялся и указал на камень:

— Я интересуюсь вот этим. Все остальное я узнал из энциклопедии.

— Это природный эффект?

— Если нет, то древнеегипетские ювелиры владели забытыми нынче секретами. Что, между прочим, является не такой уж невероятной гипотезой. Мы до сих пор толком не знаем, как они ухитрились построить пирамиды. Я склонен, однако, считать эти звезды естественным, или сверхъестественным, явлением.

— Сверхъестественным?

Брови Трелони снова изогнулись.

— Видите ли, существует проклятие.

— Ну разумеется.

Теперь, без света позади, камень казался мертвой глыбой, огромным сгустком крови. Наверняка его история связана с кровью, и немалой.

— Я не могу принимать проклятия слишком всерьез, — объявил Трелони. — Любое древнее место по меньшей мере трижды проклято. Если учитывать всю коллекцию вредных для живущих людей предметов из разных нечестивых могил, пришлось бы считать Британский музей самым проклятым местом во всей империи. Но сотни посетителей каждый день бредут но его лестницам без всяких дурных последствий для себя. Разумеется, если только до этого они не побывали в пирожковой на Грейт-Рассел-стрит.

Борегарду подумалось, что профессор, возможно, пытается скрыть страх.

— И все же, — задумчиво добавил тот, — у этой маленькой вещицы есть свои секреты.

— Уверяю вас, профессор, меня не было бы здесь, если бы эти секреты не воспринимали вполне всерьез высокопоставленные люди.

— Я понимаю.

Трелони был открытым человеком, вовсе не похожим на занудного профессора. Он провел в пустынях и на раскопках гораздо больше лет, чем в аудиториях и запасниках. Борегарду он понравился с первого взгляда. Однако профессор был осторожен с ним.

Должно быть, Борегард казался ему загадкой: не полисмен, не дипломат, и все же ему поручили это щекотливое дело. Предполагалось, что, если Борегарду придется объяснять, кто он такой, тот назовет себя слугой королевы и не станет упоминать о клубе "Диоген", этом придатке государственной власти, с которым он был связан.

— С того момента, как "Семь Звезд" был найден…

— В Долине Мага, два года назад, — уточнил Трелони.

— Умерло девять человек. В связи с этим камнем.

Трелони пожал плечами. Борегард знал, что большинство умерших были коллегами профессора.

— В этом нет ничего таинственного, Борегард. Этот камень представляет огромный академический интерес, но и стоимость его тоже огромна. Традиционные расхитители гробниц считают, что египтологи, так сказать, браконьерствуют в их угодьях. Для нас эти останки — удивительные отсветы утраченной истории, но для поколенийзахоронения давно умерших все равно что поля с картошкой, которую надо выкопать и продать.

Взгляд Борегарда все время возвращался к камню. Это был один из тех предметов, что наделены притягательной силой. Даже без света позади в нем был огонь.

— Насколько я понял, он был найден мумии?

Трелони кивнул:

— Вещь необычная, но уже известная. Это была мумия Пай-нет'ема, одного из слуг Менептаха III. Судя по обрывочным записям, фараон, похоже, полагался на него, как наша добрая королева — на лорда Солсбери.[19] Влиятельный советник. А Менептах — бездельник, переложивший скучнейшую управленческую рутину на людей вроде старины Пай-нет'ема.

— Он и есть тот самый маг, в честь которого назвали долину?

— Почти наверняка нет. Тело Пай-нет'ема было втиснуто между множества других гробниц. Место погребения очень скромное, особенно учитывая его влиятельность. По справедливости, он должен был бы быть похоронен в фиванском подобии Вестминстерского аббатства. Сначала мы думали, что это мумия одного из слуг Пай-нет'ема, но факты — "Семь Звезд" не в последнюю очередь — показали, что это его собственное тело.

— А камень?

— Мы перевезли мумию сюда для исследования. Когда мы с сэром Джозефом Уэмплом наблюдали за тем, как ее разбинтовывали, нам показалось, что в груди у нее вспыхнул огонь. Игра света, но потрясающе. Это уникальная находка. Каирский музей древностей принялся бекать и мекать и просить свою мумию назад и камень, разумеется, тоже! Однако лорду Кромеру удалось убедить хедива,[20] что самым достойным образом действий будет преподнести "Семь Звезд" в дар королеве в честь ее юбилея.

— Впоследствии сэр Джозеф был убит?

Трелони кивнул:

— Какой-то злодей перерезал ему горло. В его же кабинете. Четырьмя дверьми дальше по коридору. Тупым ножом. Вид был такой, будто ему рвали шею голыми руками.

— Но камень уцелел?

— Вообще-то, он был в сейфе. Для особо ценных вещей у нас есть специальные стальные камеры.

Борегард видел полицейские отчеты. Была осторожно допрошена половина лондонских ученых-египтологов, подозреваемых в приверженности некоему изуверскому культу. Никаких арестов не последовало.

Смерть сэра Джозефа привлекла к "Семи Звездам" внимание клуба "Диоген". Майкрофт Холмс, член Тайного Совета, вырезал заметку из "Таймс" и предсказал, что это дело переадресуют по их ведомству.

— Мумию вернули в Каир?

Борегард полагался на свою излюбленную тактику, задавая вопрос, ответ на который знал. Майкрофт учил, что факты сами по себе часто менее важны, чем то, как человек их преподносит.

— В том-то и дело, — ответил Трелони, хмуря брови. — Тот, кто убил сэра Джозефа, похитил мумию. Эти останки были довольно легкими. И все же не так-то просто было бы миновать нашего крепкого ночного сторожа. И в денежном плане не слишком выгодно. Мумий у нас полно. Погребальные украшения большинства из них были разграблены тысячелетия назад. Не находись драгоценный каменьПай-нет'ема, грабители забрали бы его вместе с прочим могильным имуществом.

— Древние мертвецы нужны тем, кто занимается некой оккультной практикой, — заметил Борегард.

— Боже правый, для чего?

— Амулеты, зелья, тотемы и тому подобное. Составная часть магических ритуалов.

Трелони ничего не ответил. В Оксфорде он был членом оккультного сообщества, Ордена Овна.

— Глаз мумии, собачий коготь и всякое такое, — не отступал Борегард.

Наконец Трелони фыркнул.

— Некоторые болваны в самом деле интересуются всей этой чушью, — признал он. — В студенческую пору я и сам ввязался в такую компанию. Сыновья тех дурней, с которыми я был знаком, возможно, все еще платят бешеные деньги за толченый конский навоз, выдаваемый за прах магов Атлантиды. Может быть, бедные кости Пай-нет'ема чего-то и стоят на этом странном рынке. Надеюсь, полиция расследует эту сторону дела.

— Я тоже.

Борегард снова взглянул на "Семь Звезд".

— Я не слишком стану убиваться, если камень отправится в Тауэр, — сказал Трелони. — Не побоюсь сказать вам, что смерть сэра Джозефа напугала меня. Ученый во мне говорит, что я не должен выпускать камень из рук, пока все его тайны не будут разгаданы. Но осторожность подсказывает, что пусть лучше о нем позаботится кто-ни-будь другой.

— И этот другой — я?

Трелони печально улыбнулся. Он накрыл "Семь Звезд" покрывалом.

— От Менептаха к Пай-нет'ему, — сказал профессор, — а теперь от Абеля Трелони к королеве Виктории. От фараона к правительнице империи всего за каких-то три тысячи лет. Может быть, этим все и окончится. Что касается моей роли, то я очень на это надеюсь.

Борегард спустился по лестнице. К концу дня людские толпы поредели. Он коснулся полей шляпы, приветствуя Дженкса, человека из "Диогена", который был одет в униформу служителя и работал здесь, присматривая за происходящим, особенно с момента убийства сэра Джозефа.

Древнеегипетский зал, всегда такой популярный, сейчас был почти пуст. В помещении господствовала над всем огромная безносая голова с жуткими бесстрастными глазами. Борегарду захотелось взглянуть на мумии, чтобы получить представление о пропаже.

Под стеклом лежало обмотанное бинтами тело молодой девушки.

Борегард подумал о своей покойной жене, Памеле. Она похоронена в горах Индии, бесконечно далеко отсюда. Окажется ли она тысячелетия спустя выставленной на всеобщее обозрение, типичный экземпляр из XIX века нашей эры?

На мгновение он ощутил связь. С этой девушкой.

Табличка гласила, что имя ее неизвестно, но она дочь богатого человека. В ее захоронении были обнаружены глиняные фигурки — которые должны были стать ее слугами в загробной жизни. Бинты покрывали лицо и тело замысловатым узором — "елочкой". Под древней материей все еще выделялся нос.

У Борегарда возникло ощущение, что он — лишь миг, краткая пауза в истории, которая началась задолго до него и будет еще долго продолжаться после его смерти. Люди приходили и уходили, но некоторые вещи оставались, будучи вечными.

Он подумал о "Семи Звездах", чей покой никто не тревожил три тысячи лет. И кто знает, каким древним был этот камень, когда его погребли внутри Пай-нет'ема?

По хребту Борегарда пробежал холодок. Он чувствовал спиной чей-то взгляд, но единственным, что отражалось в стеклянной витрине, была слепая каменная голова.

Он обернулся и увидел женщину, бледнолицую, в дымчатых очках. Почти девушку, прекрасную и хрупкую. На миг ему подумалось, что она, должно быть, тоже слепая, но она наблюдала за ним.

Он уже был готов заговорить с ней, но она стремительно исчезла.

В другой жизни…

Он снова взглянул на мумию, не понимая, почему это он так разволновался.

Он пожелал Дженксу всего наилучшего и покинул музей.

Улица Пэлл-Мэлл была разукрашена донельзя. Лондон постепенно исчезал под жизнерадостными полотнищами патриотических украшений в цветах национального флага в честь семидесятипятилетнего юбилея королевы. За шестьдесят лет ее пребывания на троне в Британии и Британской империи произошли невообразимые перемены. Королева пережила конституционные кризисы, являя собой пример правителя, недосягаемый для многих из ее подданных, включая ее собственных детей.

От Британского музея он взял открытый кеб, наслаждаясь ранним июньским вечером. Юбилей, хотя еще и не полностью обрушился на город, все же заставлял готовиться к этому событию. Люди надели праздничные шарфы и ленты во славу королевы, которая правила при помощи любви, а не страха, которым Менептах и ему подобные орудовали будто плетью.

За годы службы Борегард видел взлеты и падения империи. Он ненавидел мелочность и жестокость, которые существовали в этом городе так же, как и в самых отдаленных уголках земли, но искренне восхищался стремлением к порядочности и благородству, живущим в возвышенной душе Виктории. Для него Юнион Джек[22] был не торговой маркой некоего гигантского финансового концерна или знаком, которым ощетинившийся британский бульдог метил свою территорию, но знаменем, означавшим, что невинные и беспомощные находятся под его защитой.

Он вошел в фойе клуба "Диоген", и его предупредительно проводили в помещение Тайного Совета. Майкрофт Холмс, игравший роль огромного паука в центре национальной разведывательной сети, восседал в своем изготовленном на заказ кресле, сложив пирамидкой пухлые пальцы и задумчиво хмуря брови. Целую минуту он не реагировал на Борегарда, заканчивая какие-то мысленные расчеты.

— Борегард, — произнес он наконец. — Это тонкое дело.

Борегард согласился.

— Вы видели безделушку?

— Это отнюдь не безделушка. Рубин величиной с мой кулак.

— Это не рубин.

— Я не в силах понять, при чем тут геология.

— Этот камень следует рассматривать со всех точек зрения, чтобы лучше разобраться в его многогранности. Это драгоценный камень, не имеющий себе подобных.

— Совершенно с вами согласен.

— Вероятно, он не привлечет к себе такого внимания, как "Кохинор", или "Лунный Камень", или "Глаз Маленького Желтого Бога". Но он куда более поразителен.

— Он омыт кровью.

— Как и все великие камни.

— У этого и вид соответствующий.

— Скажите, Борегард, а что насчет огоньков?

— Семь Звезд. Расположенных точно как в Большой Медведице. Просто невероятно. Как будто камень — это звездная карта.

— Стент, королевский астроном,[23] предположил, что "Семь Звезд" — упавший на землю метеор. Возможно, это послание с тех звезд.

Борегарда снова передернуло. Ему не хотелось думать о красной вспышке, которая мчалась к Земле тысячелетия назад.

— Это странная штука, — признал он.

— А что насчет убийства сэра Джозефа Уэмпла и похищения мумии?

Борегард вновь мысленно перебрал то немногое, что услышал.

— Трелони всячески старался не относиться всерьез к предположению, что мумию могли украсть для того, чтобы использовать в магических ритуалах. И все же он, правда в юности, сам участвовал в подобных ритуалах. На мой взгляд, он именно это и подозревает, но не осмеливается предложить такую версию, чтобы не стали слишком пристально приглядываться к его прошлому.

Пухлое лицо Майкрофта скривилось в легком раздражении.

— Нам многое известно об Абеле Трелони и Ордене Овна. Вы слышали про Деклана Маунтмейна?

— Из фениев?[24]

— Не совсем. Мы вплотную подобрались к нему, чтобы посадить в тюрьму в связи с той историей, когда на "Лордз"[25] был заложен динамит, но он ускользнул из сети, нашел мелких сошек, принявших на себя удар.

Борегард помнил это отвратительное злодеяние. Чудом никто не погиб. — Маунтмейн — псих, — провозгласил Майкрофт, — но опасный. Большинство сторонников ирландского гомруля[26] дистанцируются от него. Братство фениев считает его наихудшим из пустозвонов. Он сочинил памфлет, который был запрещен как непристойный, где утверждалось, что известные члены кабинета министров и церковные деятели создали культ, исповедующий языческое поклонение богине, воплотившейся в нашей королеве. Предположительно мы похищаем девиц легкого поведения с улочек Ист-Энда и ритуально потрошим их в храме под Букингемским дворцом.

Борегард считал, что подобное предположение просто омерзительно.

— Сам Маунтмейн во все это не верит. Он просто пытается перенести свои собственные методы и повадки на тех, кого считает своими врагами. Он знаток оккультных наук и остается Великим Пуу-Ба[27] Ордена Овна. Его верования — смесь язычества и сатанизма, с небольшой примесью индуизма и древнеегипетского вздора. Он мелет чушь об Атлантиде, и Р'льех на плато Ленг,[28] и Старших Богах со Звезд. Без сомнения, все это очень таинственно и жутко.

— Вы полагаете, что за покушением на "Семь Звезд" стоит этот Маунтмейн?

— Я не полагаю ничего, что не может быть доказано. У Маунтмейна давние связи с Трелони. Он коллекционер всяких загадочных диковин. В его распоряжении целое состояние, пополненное деньгами, выманенными у тех, кто поддерживает его сомнительные политические игры. Он никоим образом не единственный мерзавец такого рода — вы слышали, как я говорил, что горец Алистер Кроули[29] является молодым человеком, за которым стоит понаблюдать, — но в настоящее время он наихудший из всего этого ничтожного сброда.

— Должен ли я осторожно навести справки о Деклане Маунтмейне?

— Если полагаете, что это имеет смысл.

Как всегда с Майкрофтом, Борегард чувствовал, что его провели но лабиринту мыслей к заранее известному умозаключению. Такова была манера Великого Человека — вытягивать свои собственные идеи из других.

— Отлично. Думаю, я знаю, с чего начать.

Всего в сотне ярдов от клуба "Диоген" находились помещения "Пэлл-Мэлл Газетт". Борегард неспешно прогуливался, обдумывая две стороны стоящей перед ним в данный момент задачи.

Когда Майкрофт упомянул Дектана Маунтмейна, он понял, что ему следовало бы ввести в игру Кэтрин Рид. Среди сотрудников "Газетт" она была единственной женщиной-репортером с постоянной занятостью, во всяком случае, когда не оказывалась за решеткой за суфражистскую[30] агитацию. Кейт знала про ирландский гомруль не меньше любого мужчины, потому что сама участвовала в нем, хотя, глядя на ее очки, вы бы этого никогда не подумали. Она была также мастерица разузнавать о важных персонах информацию, не делавшую им чести. Борегард был уверен, что Кейт наверняка что-нибудь да известно про Маунтмейна.

Другой стороной медали являлось то, что Кейт обладала ненасытным любопытством и цепкостью клеща. Всякий раз, когда ей задавали вопрос, она отвечала на него вопросом. И требовала ответа за ответ. С этими своими обезоруживающими манерами и хватким, как капкан, умом, она могла смекнуть, что к чему, и проследовать за ним по пятам к тому, что, на ее взгляд, могло сгодиться для печати. Клуб "Диоген" гордился тем, что является наименее известным из подразделений Британского правительства.

Майкрофт решительно питал отвращение к появлению названия их организации в газетах, не говоря уж о своем собственном имени. Подобные вещи он оставлял для своего более знаменитого, хоть и менее проницательного брата.

Кейт была подругой Памелы. Как и его покойной жене, ей удавалось видеть Чарльза Борегарда насквозь, словно он был сделан из оконного стекла. А теперь он собирается завербовать ее для конфиденциального поручения.

Ему подумалось, уже не в первый раз, что он, должно быть, спятил. Он знал, где находится укромное местечко Кейт в недрах издательства, но легко смог бы отыскать его в любом случае. По крику.

Крупный, хорошо одетый мужчина, с налившейся кровью от ярости шеей неистовствовал.

— Только вылези из-под стола, и я тебя отхлещу!

Борегард узнал Генри Уилкокса, финансового магната.

Он сразу догадался, что "Газетт", должно быть, напечатала некую историю за подписью Кейт, разоблачившую какие-нибудь неблаговидные делишки Уилкокса.

— Вылезай, трусливая душонка! — ревел магнат.

Уилкокс стоял возле прочного стола. Он бил по нему хлыстом для верховой езды.

Стол вздрагивал.

Кейт, сделал вывод Борегард, спряталась под ним.

Он подумал, не стоит ли ему вмешаться, но отказался от этого намерения. Кейт Рид не любила, когда другие сражались вместо нее, хотя сама имела привычку ввязываться в любую случившуюся драку.

Уилкокс свирепо хлестнул пишущую машинку.

Стол подпрыгнул, и маленькая женщина вылетела из своего убежища.

— Как вы смеете! — завопила она. — Генри Уилкокс, вам должно быть воистину стыдно!

Магнат, столь же внушительный телесно, как и финансово, опешил. Кейт, рыжеволосая и веснушчатая, часто нерешительная в приличной компании, была в ярости. Поднявшись на цыпочки, она приблизила свое лицо вплотную к лицу Уилкокса и поправила очки с толстыми стеклами.

— Эта заметка, в которой упоминается мое имя, — начал он.

— Вы отрицаете факты? — перехватила инициативу Кейт.

— Дело не в этом! — прорычал он.

— А я думаю, что в этом. Может, нам следует опубликовать дополнительную статью? Вы хотите, чтобы была изложена ваша позиция. Что же, мистер Уилкокс, это ваш шанс.

Кейт подняла свой стул и заправила в пишущую машинку лист бумаги.

— Прежде всего вопрос насчет возраста девочки. Как вам показалось на первый взгляд?

— Я пришел сюда не для того, чтобы меня оскорбляли.

— Правда? А куда вы ходите, чтобы вас оскорбляли? Я догадываюсь, что то заведение, в котором работает ваша юная подружка, предлагает немало разнообразных удовольствий.

— Подобное поведение не пристало вашему полу.

У Кейт Рид был такой вид, будто она вот-вот начнет выдыхать огонь.

— Я полагаю, что стремление познать детей в библейском смысле этого слова — благородное и достойное занятие для могущественного мужского пола.

— Это клевета!

— Нет, это злословие. Клеветой оно будет, только если мы напечатаем это. И если будет доказано, что это ложь.

— Она ни за что не даст вам доказательств.

— Ваша оскверненная голубка? На сколько вы готовы держать пари?

Все лицо Уилкокса налилось кровью. Борегард гадал, не хватит ли его вот-вот удар. Судя по тому, что он смог понять, мужчина был совершеннейшей свиньей.

Кейт быстро печатала, вонзая в клавиши пальцы, будто маленькие ножи.

— Не угодно ли вам взять адреса адвокатов "Газетт"? Ваш юрист сможет связаться с ними, когда эта статья будет напечатана.

Уилкокс пробормотал слово, которое Борегард никогда не предполагал услышать в присутствии дамы. Кейт, не краснея, продолжала печатать.

Финансовый магнат нахлобучил шляпу и удалился, раздраженно протиснувшись мимо Борегарда.

— Глупая маленькая потаскушка, — сказал он.

— Девочка или я? — крикнула ему вслед Кейт.

Борегард заменил Уилкокса на линии огня, встав у стола Кейт. Она подняла глаза, чуть улыбнулась и продолжала печатать.

— Чарльз, привет тебе! В какую неприятность я угодила на этот раз?

— Ты, похоже, вполне способна сама отыскать их сколько угодно.

— Этот человек покупает детей для ужасных целей. И все-таки для него это, похоже, окончится получением титула. Пожалованием в рыцари!

— Сомневаюсь.

— Другие до него получали. — Она разом перестала печатать и взглянула на него. — О, я понимаю. Словечко, замолвленное кому надо. Зачеркнутое имя в списках. Сомкнутые ряды. Ничего в открытую, знаете ли, если это может взбудоражить толпу. Только недомолвки. Кое-что еще не доделано, видите ли. У него все в порядке с деньгами, и с домом, и с видами на будущее. Но онТы, наверно, можешь это сделать. Я не недооцениваю вашего призрачного влияния. Но увидеть, как этому чудовищному типу набросают черных шаров, — вовсе не предел моих мечтаний. Я бы охотнее посмотрела, как его лишат шаров вовсе.[31]

Борегард был шокирован. Кейт всегда была резкой, но он никогда не слышал, чтобы ее голос звучал с таким чувством.

Она успокоилась и оперлась локтями о стол. Прическа ее растрепалась.

— Прошу прощения. Я не должна была налетать на тебя. Ты здесь ни при чем.

Борегард вытащил лист из машинки. Кейт печатала детские стишки.

— Мистер Стед больше не напечатает ничего про Уилкокса, — призналась она, имея в виду редактора. — Он готов провозгласить целый крестовый поход, с жаром разоблачая "роль падших девиц в современном Вавилоне", но, честно говоря, нашим юристам далеко до тех, которых может себе позволить Уилкокс. Стед хочет остаться в бизнесе.

Кейт взяла бумажный лист, скомкала его в шарик, кинула и промахнулась мимо мусорной корзины.

Борегард прикидывал, как лучше подступить к делу.

— Какие у тебя планы насчет юбилея? — спросил он.

— Никак ты желаешь сопроводить меня на эту небольшую церемонию в Тауэр, и при этом предполагается, что я не буду знать, что ты затеваешь? Будь это так, я бы заподозрила, что ты просто заманиваешь меня туда, чтобы меня смогли заковать в кандалы и заточить в самую глубокую из подземных тюрем.

— Я подумал, что тебе как репортеру это могло бы быть интересно.

— Она довольно славная старушка, наша королева. Но я не считаю, что она должна править на моей земле. Или еще в нескольких красных пятнах на карте. Я предполагала, что отпраздную юбилей, уютно приковавшись к какой-нибудь славной ограде, одетая в цвета ирландского флага и оплевываемая патриотическими толпами.

Борегард не мог не заметить слабую трещинку в рассчитанном возмущении Кейт.

— Могу я повлиять на твой выбор?

Она посмотрела на него с комической жалостью.

— Конечно не могу, — продолжил он, улыбаясь. — Однако нужда заставляет. Что тебе известно о Деклане Маунтмейне?

Комическое выражение разом стерлось с лица Кейт.

— Чарльз,

— Не понял.

— Во что бы ни ввязался Маунтмейн, не суйся в это. Бывают дураки, и мерзавцы, и мошенники, и изверги. Он — все это разом. По сравнению с грехами Маунтмейна делишки Генри Уилкокса — просто небольшие шалости.

— Всплыло его имя.

— Я не желаю иметь с ним ничего общего. Что бы это ни было.

— Значит, ты не хочешь быть моей гостьей в Тауэре. Увидеть Камень Семи Звезд.

— Это совсем другое дело. Это предложение я принимаю. Благодарю вас, любезный господин.

Она поднялась и перегнулась через стол, чтобы поцеловать его в щеку.

— Что мне надеть? Что-нибудь зеленое?[32]

Он рассмеялся:

— Неужто осмелишься?

Она хихикнула.

Глубина ее антипатии к Маунтмейну омрачала их веселье. Борегард с тревогой подозревал, что Майкрофт направил его на верный путь и что ему крайне не понравится, куда этот путь его приведет.

Во внутреннем дворе Британского музея расхаживали полисмены. В нескольких высоких окнах горел свет. Борегард понял, что освещенное помещение — это зал Древнего Египта.

Его вызвали из дома в Челси шифрованной запиской. Перед тем как его разбудил слуга, Бэрстоу, ему снился египетский сон, и он плыл вниз по Нилу на барке, преследуемый оравой людей Махди — что действительно было с ним в этой жизни — и фараона времен Исхода, — чего, конечно, не было.

В зале констебли в касках стояли над укрытым простыней телом. Маленький человечек с бакенбардами и в котелке был раздражен.

— Доброе утро, Лестрейд.

— Доброе? — переспросил инспектор. В окнах розовел рассвет. — На мой взгляд, это больше похоже на начало очередного проклятого долгого дня.

Вокруг все было вверх дном. Витрина мумии, которую он недавно разглядывал, была разбита, осыпав египетскую девушку стеклянными осколками. Другие экспонаты сброшены со своих мест и раскиданы вокруг.

— Не нужно говорить вам, как все это неприятно, — заметил Лестрейд, кивая констеблю, который поднял простыню.

Это был Дженкс. С разорванным горлом.

— Мы думали, он был просто смотрителем, — сказал Лестрейд. — Потом нашли его документы, и похоже, что он из вашей компании.

— Да-да, — произнес Борегард, не вдаваясь в комментарии.

— Без сомнения, крутился здесь в связи с последним делом. Убийством Уэмпла. За спиной у работающей не покладая рук полиции.

— Дженкс лишь приглядывал за некоторыми предметами. Вы же знаете, что здесь в подвале хранится драгоценность короны.

— Хранилась.

Слово прозвучало, как удар молота.

— Хранилище было взломано. Никакой хитрости или ума. На мой взгляд, похоже на динамит. Взрыв перебудил сторожей во всем здании. Тех, что проспали все это.

— Камень Семи Звезд исчез?

— Еще бы.

Борегард глянул на рану Дженкса.

— Это похоже на то, что было у Уэмпла?

Лестрейд кивнул:

— Разорвано от уха до уха, чем-то зазубренным и не слишком острым.

Борегард видел отметины на убитых тиграми в Индии, следы нападения крокодилов в Египте, работу львов в Трансваале, жертв волков в Сибири и на севере Канады.

— Может, это животное, — сказал он.

— Мы думали об этом. В случае с Уэмплом все было на месте, если вы понимаете, о чем я. Изорвано так и сяк, но не изжевано, не порвано на куски, не съедено. Звери так не делают. Они всегда хотя бы попробуют съесть то, что убили.

По какой-то причине он подумал про женщину в дымчатых очках, которая была здесь, когда он в последний раз видел Дженкса. В его воспоминании зубы у нее были острые, как у гурмана-каннибала.

— Это странно.

— Я не люблю странностей, сэр. Они всегда означают, что бедных полицейских типа меня отпихнут в сторону и запустят на мою территорию умников вроде вас или того парня с Бейкер-стрит. Что мне по душе, так это убийца, который напивается, лупит дубиной жену, потом сидит и рыдает, пока не явится полиция. Вот правильное убийство. А это — просто злодейство.

— Ваш убийца совершил сегодня ночью две грубые ошибки, Лестрейд. Забрав "Семь Звезд", он ограбил королеву. А убив Дженкса, возбудил гнев клуба "Диоген". Я не хотел бы оказаться на его месте.

Лондонским адресом Деклана Маунтмейна был георгианский особняк на Уимпоул-стрит. Подходящее логово для змеи, норовящей свить гнездо на самой груди империи.

Борегард посчитал, что лучше будет действовать напрямую. Интересно было, учитывая события прошедшей ночи в музее, оценить состояние Маунтмейна этим утром. Не звенит ли у него в ушах, как если бы он оказался вблизи от места взрыва в замкнутом пространстве?

Он постучал в прочную дверь парадного входа особняка Маунтмейна и дожидался на ступенях, пока дворецкий не открыл ему.

— Мистер Маунтмейн не принимает посетителей, сэр, — сказал слуга с заостренным лицом. — Он захворал.

— Меня он примет, — уверенно заявил Борегард.

Дворецкий колебался:

— Вы доктор, сэр? доктор?

Борегард посмотрел вверх и вниз по улице, словно подозревая, что за ним следят. Как и следовало ожидать, в дверном проеме за дюжину домов от них виднелся какой-то мешок, очертаниями подозрительно похожий на человека. А это был совсем не тот район, в котором джентльменам дозволялось свободно спать посреди дороги под звездами.

— Вы полагаете, следует говорить о таких вещах на улице, где всякий может услышать вас?

Дворецкий был укрощен и — если только Борегард не ошибся самым жестоким образом — перепуган.

Дверь широко распахнулась, и Борегарду позволили войти. Он попытался поддерживать впечатление, что он — скомпрометировавший себя врач, явившийся с тайной миссией милосердия. Выдавать себя подобным образом за другого было на удивление легко, особенно если не пытаться на самом деле быть тем, кем стараешься казаться, а просто позволить остальным строить предположения и не противоречить им.

В передней у Маунтмейна было темно. Окна все еще занавешены. Полоска дрожащего света под дверью свидетельствовала, что одна из комнат занята, и можно было расслышать тихие голоса. Дворецкий повел Борегарда не к этой двери, а к другой, и открыл ее.

Горела одна-единственная лампа — тусклый фонарь на столе. На диване лежал человек, накрытый простыней. Он стонал, и на добрую четверть простыни расползлось черно-красное пятно.

Дворецкий добавил света в лампе, и Борегард взглянул на лежащего мужчину. Тот был смертельно бледен под глубоко въевшейся грязью, зубы стиснуты, на лбу крупные капли пота.

Борегард приподнял простыню.

В человеке словно долотом выдолбили дыру, разорвав на нем рубаху и обнажив ребра.

Раненый мужчина схватил Борегарда за руку.

— Священник, — вымолвил он. — Позовите священника.

— Ну хватит, Бэкон, — раздался басистый голос. — Неужто ты так легко отступил от своих принципов и вернулся к жалкой вере твоих ничтожных предков?

Борегард обернулся.

В дверном проеме стоял человек, который, как он понял, и был Декланом Маунтмейном. Невысокий и плотный, с высоким лбом, кажущимся еще выше оттого, что в его черных волосах появились залысины, Маунтмейн в любом случае выглядел впечатляюще. Он был в широкой куртке с поясом и сапогах для верховой езды, испачканных, без всяких сомнений, кровью. Не самая подходящая одежда, чтобы слоняться по дому в ожидании завтрака, но идеальная для полуночных приключений с кражей и убийством.

Рана Бэкона неоспоримо напоминала смертельные ранения, полученные Дженксом и Уэмплом.

— Кто вы такой, сэр? — осведомился Маунтмейн. — И что вам за дело до открытой раны молодого Бэкона? Вы не чертов врач, это ясно.

Борегард подал ему свою визитную карточку.

— Я хотел проконсультироваться с вами как с экспертом по оккультным вопросам.

Маунтмейн взглянул на визитку, насмешливо приподнял бровь, затем отвесил дворецкому пощечину, отбросившую того к стене.

— Ты никчемный болван, — бросил он своему слуге.

— Этот человек нуждается в заботах врача, — сказал Борегард. — И, как он сам сказан, священника.

Маунтмейн шагнул к нему.

Борегард почувствовал, как Бэкон сильнее сжат его руку при приближении Маунтмейна. Потом хватка внезапно ослабла.

— Нет, он нуждается в заботах гробовщика, — возразил Маунтмейн.

Мертвая рука Бэкона упала. На рукаве Борегарда была кровь.

— Очень печально, — заметил Маунтмейн, стараясь говорить неспешно, невзирая на раздражение, душившее его. — Несчастный случай. Его сбил кеб.

Если верить Майкрофту, люди, которые добровольно пускаются в объяснения, которых от них никто не просил, наверняка лгут. Борегард понял, что Маунтмейн настолько презирает всех остальных, что даже не потрудился сочинить более правдоподобную историю.

Куртка Маунтмейна запылилась и воняла. Он узнат запах Дня Гая Фокса,[33] остающийся после взрыва динамита.

— Теперь в результате моего мягкосердечного решения предоставить приют этому незнакомцу меня ждет множество утомительных хлопот. Я был бы вам признателен, если бы вы покинули этот дом, чтобы я мог заняться надлежащими, причем прискорбно дорогостоящими, приготовлениями.

Борегард взглянул на лицо мертвого мужчины. На нем все еще лежала печать страха.

— Если я могу вам чем-то помочь, — рискнул он, — я готов сообщить о случившемся в полицию. Я до некоторой степени формально связан с ней.

Маунтмейн смотрел на Борегарда, размышляя.

— В этом нет необходимости.

— Как, вы сказали, звали этого молодого человека, Бэкон?

— Так он сказал, когда его принесли в дом.

Маунтмейн развел руками и оглядел свою испачканную кровью и грязью одежду. Он не сказал этого прямо, но подразумевалось, что он в таком виде, поскольку тащил с улицы раненого прохожего. Теперь, когда ярость его поостыла, он отчасти демонстрировал хитрость, которой Борегард ожидал от столь опасного человека.

— Дело, по которому я обратился…

— Нельзя ожидать, чтобы я мог думать об этом теперь, — заявил Маунтмейн. — Здесь труп, нарушающий нормальную обстановку. Изложите ваши вопросы в письменном виде и отошлите моему секретарю. А теперь, если вы будете гак любезны удалиться…

Дверь Маунтмейна захлопнулась за Борегардом. Он стоял перед домом, мысли так и роились у него в мозгу.

Он посмотрел туда, где в дверном проеме раньше валялся бродяга, но там было пусто. Он почти готов был думать, что тем самым кулем, возможно, была Кейт, заинтересовавшаяся этим делом. Она, конечно же, не погнушалась бы замаскироваться под уличного мальчишку.

При нем умер человек.

Как бы часто такое ни случалось, это шокировало. Смерть глубоко потрясала его, затрагивая ту частицу его сердца, которая, как он думал, была погребена вместе с Памелой. Всякая смерть возвращала его в тот горный край, к его жене, залитой кровью, и их мертворожденному сыну. Тогда он рыдал и бесновался, и пришлось держать его, чтобы он не зарубил пьяного врача. Теперь его долг был не выказывать никаких чувств, делая вид, что он испытывает их так же мало, как, по-видимому, сам Маунтмейн. Как будто бы смерть была, самое худшее, нарушением привычного комфорта.

Он сосредоточился. Руки его не дрожали. Ровной походкой он направился прочь от дома. Наблюдающему за ним не пришло бы в голову, что он занят важным делом.

Маунтмейн и Бэкон и бог знает сколько еще их сообщников были в музее прошлой ночью и, несомненно, установили заряды, которые разнесли сейф. У этого человека привычка иметь дело с динамитом. Должно быть, он хотел заполучить "Семь Звезд", хотя пока неясно, интересовал ли камень Маунтмейна из-за своей стоимости, политической значимости или же, неведомой на данный момент, оккультной силы.

Он как бы ненароком остановился и достал портсигар. Потом шагнул под кров дверного проема, чтобы раскурить сигару, развернувшись и немного пригнувшись, чтобы заслонить огонек спички от ветра. Он помедлил, дожидаясь, когда спичка загорится на всю длину и осветит дверной проем. За железную скобу для очистки подошв обуви зацепился обрывок материи, какая-то серая тряпица, заскорузлая от грязи.

Он выдохнул дым своей превосходной сигары и подобрал лоскуток, как будто выронил его, когда доставал из кармана спички. Тот едва не рассыпался у него в руках, и он осторожно убрал его в свой серебряный портсигар.

Мимо катил двухколесный кеб, выискивавший клиентов. Борегард остановил его.

Утрата "Семи Звезд" потрясла Трелони. В его кабинете все было вверх дном, коридор рядом почернел от взрыва. У Борегарда создалось впечатление, что Маунтмейн переборщил с динамитом. Вокруг все еще бесцельно слонялись люди Лестрейда.

— И вот так с самой Долины Мага, — сказал Трелони. — Кровь, выстрелы, смерть. В Египте подобных вещей ожидаешь, но не здесь, в Лондоне, в Британском музее.

— Вы знаете человека по имени Маунтмейн?

— Деклан Маунтмейн? Наихудший тип из всех, кто сует нос в оккультные дела. Поверхностные теории и отвратительные личностные качества.

— Разве вы не были близки с ним в Оксфорде? В Ордене Овна?

Трелони был изумлен, что об этом стало известно.

— Я бы не сказал "близки". Я лишь ненадолго заинтересовался этими вещами. Невозможно преуспеть в египтологии, не попытавшись понять оккультную практику. Мы с Маунтмейном без конца спорили, и я давным-давно порвал с ним. Для него это все — ради, а не ради знания.

— Я полагаю, что прошлой ночью Маунтмейн похитил "Семь Звезд".

Пораженный Трелони сел.

— Он общается со многими мерзавцами. Он мог знать ювелиров и скупщиков краденого, которые согласятся иметь дело с такой добычей, — продолжал Борегард.

Трелони покачал головой:

— Если это был Маунтмейн, то он похитил камень не ради денег. Кажется, я упоминал, что "Семь Звезд" тверд, как алмаз. На самом деле он намного тверже. Сомневаюсь, чтобы его можно было разрезать на более мелкие камни для продажи. Будь это возможно, это было бы просто счастье, хотя, быть может, в результате бедствия просто рассеялись бы по всему свету.

— Если не деньги, то?..

— Магия, Борегард. Маунтмейн верит в эти вещи. И что касается его, похоже, это действует. В Оксфорде у него вышла ужасная ссора с одним из преподавателей, и он наложил на того парня заклятие. Это было что-то страшное.

— Он заболел и умер?

— В конечном итоге. Сначала он лишился своего места, положения в обществе, репутации. Его признали виновным в ужасных вещах, а он утверждал, что его заставили голоса.

— И "Семь Звезд"?

— Был бы неизмеримо важен для Маунтмейна. Есть упоминания в неких книгах, из тех, что мы держим под замком и не указываем в каталогах. Там есть упоминания о Камне Семи Звезд, хотя и потерянном со времен Менептаха. У него зловещая репутация.

— Маунтмейн мог знать об этом?

— Разумеется.

— Мог он захотеть использовать камень в чем-то вроде ритуала?

— Несомненно.

— С какой целью?

Трелони покачал головой:

— Что-нибудь циклопического масштаба, Борегард. Если верить безумного араба Аль-Хазреда, в последний раз камень был средоточием оккультных сил в разгар казней египетских.

Борегард достал свой портсигар.

— Что вы скажете об этом?

Трелони осмотрел обрывок материи.

— Это что, с места взрыва?

Борегард не ответил.

— Я слышал, что одна из мумий наверху повреждена. Это похоже на погребальные пелены. Ткань, безусловно, древняя. Знаете, вам не стоило бы забирать это в качестве сувенира.

Борегард взял лоскуток у него из рук и снова сложил его.

— Думаю, я еще немного подержу его у себя.

Кейт не выманила у него всю историю, но несколько наименее секретных фактов он ей все-таки подкинул.

Они были на Ковент-Гардене, в кафе. Тент был задрапирован флагами. На самом видном месте горделиво красовался портрет королевы.

— Ты считаешь, что камень у Маунтмейна? В его городском доме? И что там же находится еще и труп?

Борегард отпил маленький глоток чаю и кивнул.

— Если тут замешаны Ирландия и динамит, подобные мелочи, как надлежащие правовые процедуры и ордера на обыск, обычно идут коту под хвост. Так почему на сцене не появился Лестрейд с дюжиной полисменов и не перерыл этот дом снизу доверху?

— Это не так-то просто.

— Именно так просто, Чарльз. И ты это знаешь.

— Должен тебе сказать, что твой соотечественник меня не слишком интересовал.

Кейт едва не рассмеялась:

— "Мой соотечественник"! Я думаю, ты не стал бы возражать, если бы я начала регулярно называть Черную Бороду, Чарли Писа, Джонатана Вайлда[35] и Бэрка и Хэара "твоими соотечественниками".

— Извини. А Бэрк и Хэар[36] были ирландцами.

— Я верю в гомруль для народа Ирландии, и Египта, и Индии, коли на то пошло. Интерес Маунтмейна к своей родной стране состоит в замене бестолкового и несправедливого правления Англии чудовищной и тиранической властью Деклана Маунтмейна. Ты читал его памфлеты? Он возводит свой род к ирландским магам-королям, кем бы они ни были. Если он когда-нибудь доживет до семидесятипятилетия, то отпразднует его, вырывая еще бьющиеся сердца у девственниц Уиклоу.[37] Как бы противен мне ни был Юнион Джек, Вики хотя бы не настаивает, чтобы ее министры резали людям глотки в Букингемском дворце. Во всяком случае, со времен Палмерстона.

— Тебе не случилось сегодня утром проходить мимо городского дома Маунтмейна в костюме, позаимствованном у бродяги?

Глаза Кейт округлились:

— С чего ты это взял?

— Просто заметил кое-что уголком глаза.

— Что ты собираешься делать с этим своим проклятым камнем?

Борегард задумался.

— Я тут подумал, что мог бы попытаться тоже украсть его.

Кейт улыбнулась, прищурив глаза под очками. Она куда привлекательнее, чем принято считать, подумалось ему. Лицо, которое делает красивым характер (и ум), куда лучше того, чья красота — заслуга природы (и косметики).

— Вот это отличная идея! Чарльз, меня всегда восхищали твои редкие попытки заняться воровством. Даже не думай ввязаться в такую авантюру без меня.

— Кейт, ты же знаешь, что это совершенно невозможно.

— Тогда почему ты упомянул об этом? Ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы думать, что я просто помашу тебе платочком на прощание и предоставлю храбро заняться своим делом, а сама всю ночь напролет буду дрожать за твою жизнь. Будь уверен, Чарльз, тот юнец, которого ты видел, — не первый труп, который отыщется в непосредственной близости от Деклана Маунтмейна.

Он мог сдаться сейчас или мог проспорить целый день и сдаться к вечернему чаепитию. А мог уступить теперь и сказать Кейт, что ограбление намечено на завтрашнюю ночь, а потом попытаться проделать это сегодня же.

— Кстати говоря, — заметила она, — если ты раздумываешь, не сказать ли мне, что ты не собираешься лезть в тот дом сегодня ночью, так я тебе не поверю.

— Хорошо, Кейт. Ты можешь пойти со мной. Но в дом ты не полезешь. Ты будешь ждать снаружи, чтобы предупредить меня о любой опасности. Свистом.

— Мы обсудим детали, когда до них дойдет дело.

— Нет, теперь. Кейт, обещай мне.

Она сморщила нос и смотрела куда угодно, только не на него.

— Обещаю, — сказала Кейт. — Я буду на стреме.

Он поднял чашку, и она чокнулась с ним своей.

За кражу, — сказала она, — и за погибель мерзавцев всех национальностей!

Условившись с Кейт встретиться позже, Борегард взял кеб до Челси. Он хотел нанести визит одному из своих ближайших соседей по Чейни-Уок.[38] Он был не слишком сведущ в оккультизме и хотел узнать о нем побольше, прежде чем соваться в логово Маунтмейна.

Сэр Томас Карнаки, прославленный "охотник за привидениями", пригласил Борегарда в свою уютную гостиную.

— Прошу прощения, что помешал вам.

У Карнаки в гостях был похожий на актера мужчина. Хозяин отмахнулся от его извинений.

— Мы с Машеном просто болтали. Вы, несомненно, знакомы с его последним трудом.

Борегард не знал такого автора.

— Рад познакомиться с вами, мистер Борегард, — сказал Машен, протягивая костлявую руку. В его речи слышался валлийский акцент, смягченный жизнью в Лондоне.

— Я пришел порасспросить вас о предмете, имеющем отношение к вашей сфере деятельности.

— Возможно, Машен тоже сумеет помочь, — заметил Карнаки.

Щеголеватый маленький человечек предложил Борегарду бренди, от которого тот отказался. Он хотел сохранить голову ясной для ночного дела.

— Вы слышали про Камень Семи Звезд?

Карнаки и Машен ничего не ответили, но переглянулись, демонстрируя характерное поведение людей, которых вынуждают ступить на зыбкую почву.

— Вижу, что слышали. Думаю, вам известно о том, что его недавно обнаружили внутри мумии?

— Я сомневался в его подлинности, сказал Машен, — Это подделка.

— Профессор Трелони убежден, что камень подлинный, — сообщил Борегард Машену. — Он, безусловно, столь же древний, как и мумия. Три тысячи лет.

— Что просто означает, что это древняя подделка. Имитация предмета, который, вероятно, никогда не существовал.

— Конечно, существует проклятие, — вставил Карнаки.

— Разумеется, — согласился Борегард.

— Можно даже сказать, проклятие проклятий.

— Трелони упоминал про казни египетские.

— Лягушки, саранча, чирьи, кровь, мошкара и так далее, — нараспев перечислил Машен.

— Кровь уже была здесь.

— Я думаю, едва ли нам нужно бояться казней египетских. Фараон, в конце концов, держал израильтян в рабстве. В нашей империи все свободны.

Карнаки, сияя, прихлебывал свой бренди. Для него этот разговор был чем-то вроде настольной игры. Он гордился тем, что никогда не волнуется.

— Это ошибка — слепо принимать Исход[39] за истину, — отметил Машен. — В египетских документах мало что говорится о племенах израильтян. А записи о казнях почти вовсе удалены оттуда. Конечно, египтяне верили, что если забыть вещь или человека, то они перестанут существовать. Стереть казни из истории означало как бы предотвратить их в ретроспективе.

Борегарду подумалось, не мог ли Маунтмейн счесть себя этаким ирландским Моисеем. Он решил назвать имя.

— Вы знаете Деклана Маунтмейна?

Какой бы бурной ни была реакция на это имя Кейт, Карнаки и Машен превзошли ее. Охотник за привидениями поперхнулся, выплюнув бренди обратно в стакан, а тонкие губы Машена сжались в нитку от злости и отвращения.

— Это ведь один из ваших собратьев по оккультизму, не так ли? — не без хитрости подсказал Борегард.

— Маунтмейн хочет вернуть вещи, — сказал Машен. — Старые вещи. Вещи, которые лучше было бы оставить потустороннему миру.

Это он охотится за "Семью Звездами"? — спросил Карнаки. Борегард позабыл, что у этого маленького человечка — природное чутье детектива. — Камень и Маунтмейн вместе — это было бы ужасным сочетанием.

Во время поездки в кебе он отвлекся на размышления о казнях египетских. Во-первых, воды Нила превратились в кровь. Во-вторых, полчища лягушек. В-третьих, пыль обернулась тучами мошкары. В-четвертых, нашествие мух. В-пятых, мор скота. В-шестых, эпидемия фурункулеза. В-седьмых, молнии и град побили урожай зерна и домашнюю живность. В-восьмых, саранча. В-девятых, тьма, накрывшая землю на три дня. И в-десятых, смерть всех первенцев в стране.

В Исходе эта история объясняется как-то странно. Все это из-за Бога и фараона. Создается такое впечатление, что Господь насылает на Египет казни, но при этом поощряет фараона игнорировать их, "ожесточив его сердце" против того, чтобы дать свободу израильским племенам. Борегард знавал в Индии чиновников, которые вели себя так же, одновременно вводя ужасающие наказания и поощряя преступников не обращать на это внимания, в качестве оправдания тому, что наказания продолжаются.

В целом это было не то поведение, которого можно ожидать от приличного Бога. От кого-нибудь из жутких и таинственных древних Маунтмейнов — возможно.

Карнаки, кажется, предполагал, что израильтяне на самом деле тут ни при чем. Все дело в казнях.

Результатом всех десяти должно было стать величайшее опустошение. После случившегося, когда не осталось ни зерна, ни скота, а большинство людей сошли с ума от болезни или утрат, хаос продолжался бы на протяжении жизни нескольких поколений.

Будь Борегард фараоном, он испытывал бы законное возмущение несоразмерностью наложенного наказания.

Он вышел из кеба на Кавендиш-сквер.

Кейт прикатила на велосипеде. На ней были бриджи и твидовая кепка. Он предпочел не спрашивать ее, не замаскировалась ли она под мальчишку.

Они пошли по Уимпоул-стрит.

— Как ты думаешь, где Маунтмейн держит камень? — спросила она.

— Я не надеюсь найти его. Просто хочу прощупать почву. Потом Лестрейд со своими крепкими молодцами смогут обшарить особняк и вернуть украденное.

— Плохой из тебя взломщик.

— Хотелось бы верить, Кейт.

— Это здесь? Выглядит не так уж зловеще.

Дом Маунтмейна стоял темный. Борегард не заблуждался насчет того, что, следовательно, дом либо пуст, либо в нем все спят. У него сложилось впечатление, что Ирландский Маг многие свои дела творил подальше от окон. В комнате, где умер Бэкон, окон не было вовсе.

Ты предпочитаешь для своего незаконного вторжения окна первого или второго этажа, Чарльз?

— Ни то ни другое. Я надеюсь попасть внутрь через подвал.

Перед домом была установлена металлическая ограда с заостренными вверху прутьями. Ступени к парадной двери поднимались над рядом окон, расположенных на уровне земли. Он предполагал, что они ведут в кухню или в винный погреб.

— А ты заметил изображение над аркой двери?

Борегард поднял глаза. В камень было вделано нечто, напоминающее блестящие шляпки гвоздей.

— Большая Медведица.

Блестящие точки выстроились в виде созвездия. Он взглянул в ясное небо. Несмотря на теплый свет газовых ламп, в небесах сверкали звезды.

— Все это ведет к Большой Медведице, сказала Кейт, — К звездам.

— Я пошел. Запомни, если что, свисти. Если я не вернусь, сообщи Лестрейду.

— И клубу "Диоген"?

Ему было неловко слышать это название из ее уст.

— И ему тоже.

— И еще одно, — настойчиво сказала она.

Он посмотрел на нее. Она поцеловала его, поднявшись на цыпочки, чтобы чмокнуть его в губы.

— На счастье, — пояснила она.

Он ощутил горячую нежность к Кейт Рид. Добрая душа. Он сжал ее плечо, быстро пересек улицу и ловко перескочил через решетку.

Первое окно, которое он попробовал, было заперто. Он вытащил перочинный нож и выковырял им древнюю замазку. Оконное стекло вынулось целиком, и он отставил его в сторону. Черная штора внутри заколыхалась под порывами ночного ветерка.

Он проскользнул за штору, коснувшись резиновыми подошвами вымощенного плитами пола примерно в шести футах ниже окна. Под ногами у него хрустнуло стекло.

В комнате было темно. Он стоял недвижно, как статуя, прислушиваясь к хрусту, оглушительному, будто орудийный залп. Его дыхание было ровным, сердце билось размеренно. Он привык к ночным похождениям такого рода, но это не повод для самонадеянности.

Кто-то что-то разбил здесь?

Он рискнул зажечь спичку и увидел, что находится в кладовой. Тут было холодно, как в погребе, но банки и бутылки на полках, рядами выстроившихся вдоль стен, не имели отношения к домашнему хозяйству. Плавающие в них мертвые глаза таращились на него.

Если бы он проверил следующее окно, то увидел бы, что оно разбито. Каким-то незадачливым или же менее опытным взломщиком.

За осколок стекла, все еще торчащий в раме, зацепился крохотный лоскуток. Это был обрывок материи, похожий на тот, что все еще лежал в его портсигаре. Он подумал о ворохе тряпок в виде человеческой фигуры и вздрогнул. Спичка обожгла ему пальцы. Он взмахнул рукой и выронил ее.

В глазах у него плясали отсветы язычков пламени. Он сосредоточился на двери и взялся за ручку. На случай, если бы та оказалась запертой, у него была при себе отмычка. Он потянул, и дверь отворилась легче, чем он ожидал. Он ощупал косяк и понял, что дверь была заперта, но ее взломали. Сам замок вырвали из дерева, но металлический язычок был по-прежнему выдвинут и неподвижен.

Он вышел в коридор. Глаза его постепенно привыкали к темноте. Он двинулся по проходу, пробуя двери. Все они были взломаны, с вырванными замками. Кто-то уже проник в этот дом до него.

Он достал револьвер.

Все помещения были, как и то, в котором он побывал, хранилищами магических предметов. Он узнавал некоторые оккультные принадлежности. Одна комната, закуток без окон, была отдана под древние книги, и в ней все было перевернуто вверх дном. Бесценные фолианты валялись на полу, страницы торчали из них, будто мясо из ран.

В дверь наверху оглушительно застучали.

Это не могла быть Кейт. Она бы свистнула.

Вниз просочился свет. В передней зажгли газовую лампу. Послышались шаги и раздраженные возгласы.

Маунтмейн сам шел отворять собственную дверь. Наверно, он выгнал дворецкого.

Борегард не мог сдержать улыбки.

Свет высветил в конце коридора двойные двери из какого-то металла. Они были помяты, замок вырван.

— Какого дьявола вам надо? — прорычал Маунтмейн.

— "Семь Звезд", — громыхнул знакомый голос.

— Что это такое? И кто вы такой?

— Вы знаете это не хуже моего, Деклан. Я не настолько изменился со времен Оксфорда.

Это был Трелони.

— Убирайтесь из дома, или я вызову полицию!

— И прекрасно, — отозвался Трелони на угрозу Маунтмейна.

— "Семь Звезд", вы сказали?

— И мумию! Где Пай-нет'ем?

Маленькая ручка дернула Борегарда за рукав.

Сердце его сжалось, он развернулся, вскидывая револьвер и целясь прямо в перепуганное лицо.

Кейт свистнула, почти беззвучно.

Он не стал тратить слова на протесты. Она нарушила данное ему обещание и вошла в дом. Должно быть, она видела, как сюда вломился Трелони.

Маунтмейн и Трелони продолжали переругиваться. Похоже, скоро начнется потасовка. Едва ли Маунтмейн услышит, как они ходят у него под ногами.

Он кивнул Кейт и двинулся к двойным дверям.

Сделав глубокий вдох, он толчком отворил их.

Комната была большая, ее тускло освещали масляные светильники. Кейт открыла рот при виде непристойных барельефов, покрывавших стены и алтарь. Похожие на рыб химеры и перепуганные нимфы совокуплялись с угрюмым неистовством.

Борегард изумился, увидев Камень Семи Звезд, открыто лежащий на алтаре. Он впитывал в себя свет ламп, и его звезды пылали.

Едва увидев камень, Кейт задохнулась.

На полу лежал еще один украденный предмет, лицом вниз перед алтарем. Пелены на его лодыжках и руках были размотаны, и он лежал, будто огородное пугало, но не свернувшееся клубком, чтобы отдохнуть, а скорее скорчившееся в муках.

Мумия Пай-нет'ема.

Кейт перешагнула через мумию, глядя на "Семь Звезд". Ее протянутые к камню пальцы дрожали, кончики их покраснели от его сияния.

— Какая красота, — выдохнула она.

Борегард не рассчитывал, что все будет так легко.

— Может, просто взять его и уйти? — спросила Кейт.

Борегард колебался.

— Пошли же, оставим Маунтмейна в дураках!

Она схватила камень и вскрикнула.

Тонкая длинная рука метнулась вперед, и сильные пальцы ухватили ее за ногу, бросив наземь.

Не может быть, чтобы это была мумия. Должно быть, кто-то, завернутый в сгнившие бинты, гротескный страж камня.

Услышав крик, Маунтмейн и Трелони прекратили спор.

Человек-мумия поднялся — руки и ноги разбинтованы — и отшвырнул Кейт прочь. Кепка ее свалилась на пол, и волосы рассыпались. Драгоценный камень отбрасывал кровавые отсветы на впалую грудь мумии.

С мертвой маски смотрели живые глаза.

Борегард поймал Кейт и крепко обнял ее. Он держал человека-мумию под прицелом своего револьвера.

Маунтмейн влетел в комнату и обомлел.

— Что, во имя Глааки!..

Безгубый рот улыбнулся под древним полотном.

За плечом Маунтмейна возник Трелони. Он протиснулся мимо ирландца и навис над мумией.

— Держитесь подальше, профессор, — предостерег Борегард.

Трелони потянулся к "Семи Звездам". Мумия выбросила руку с костлявыми пальцами к горлу профессора и вырвала ему глотку. Кровь дождем хлынула на камень, и тот, казалось, вобрал ее в себя.

Трелони упал на колени, еще пытаясь вдохнуть воздух разорванным горлом. Потом он повалился вперед, уже мертвый. Мумия склонила голову, словно отдавая ему дань.

Борегард трижды выстрелил в грудь монстра, туда, где должно было находиться сердце. Он увидел, как из замотанного в тряпье тела брызнули фонтанчики пыли. Мумия пошатнулась, но не упала.

Маунтмейн пятился от алтаря.

— Назойливый идиот! — рявкнул он на Борегарда. — Теперь вы довольны?

— Что это? — указал Борегард на мумию.

— А вы как думаете? Это Пай-нет'ем, который хочет получить обратно свой камень. Единственное, чего он всегда хотел.

Мумия встала перед алтарем.

Борегард видел, что ошибся. Это не мог быть переодетый человек. Ноги были слишком тонкие, будто забинтованные кости. Это было древнее, иссохшее существо, каким-то образом ожившее, в котором еще теплилась душа.

— Он — спасение вашего прогнившего мира, — сказал Маунтмейн. — Но он разорвет вас в клочья. Пусть мой план не завершен, но вам от этого радости будет мало. Мистер Борегард, и вы, юный господин, кто бы вы ни были, желаю вам всего наилучшего.

Ирландский Маг выскользнул за дверь и, захлопнув, запер ее за собой.

Они оказались в ловушке лицом к лицу с Пай-нет'емом.

— "Юный господин!" — усмехнулась Кейт, — Каков наглец.

Эта мумия убила Уэмпла, Дженкса, Бэкона и Трелони. И других. Всех, кто стоял между нею и Камнем Семи Звезд. Теперь Маунтмейн полагал, что она убьет Борегарда и Кейт.

Мумия легонько подергивалась, словно мягкая кукла. Ошметки плоти еще свисали с ее когтистой руки. Она застыла перед алтарем, где покоился камень.

Борегард готов был броситься на Пай-нет'ема, защитить Кейт. Он не думал, что сумеет победить в рукопашной схватке. Так же ясно было, что его револьвер бесполезен против этого живого мертвеца из древней могилы. Неужели все три тысячи лет, что он лежал там, семь искр в камне согревали его?

Сквозь тонкие пелены Борегард видел, что Пай-нет'ем в замешательстве.

— Возьми его, — сказал Борегард, указывая на камень. — Он был украден у тебя. От имени моей королевы я с почтением возвращаю его тебе.

Услышал ли его Пай-нет'ем? Смог ли он понять?

Мумия схватила камень и прижала его к груди. "Семь Звезд" погрузился в нее, и отверстие затянулось. Казалось, в груди Пай-нет'ема пульсирует красное пламя. Он бессильно осел на пол.

Кейт выдохнула и уцепилась за Борегарда.

Он поцеловал ее волосы.

На рассвете Деклан Маунтмейн был в тюрьме, его задержали на вокзале Виктория, когда он пытался сесть на поезд, согласованный с отплытием парохода. Учитывая два трупа (три, считая мумию) в его доме, некоторое время ему придется провести под стражей. "Семь Звезд", решил Борегард, должен остаться гам, где он есть. Камень уже не казался ему подходящим дополнением к коллекции Ее Величества, и он взял на себя смелость уступить его нации фараонов и пирамид. У него была идея, которую Виктория одобрила бы.

Кейт, которой пришлось держаться в сторонке, пока в доме крутился Лестрейд, сидела на ступенях крыльца, поджидая его.

— Дом битком набит ворованным добром, — сказал он ей. — Манускрипты из университетских библиотек, вещи из музеев. Нашлись даже части тел, слишком отвратительные, чтобы говорить о них, похоже, не слишком древнего происхождения.

— Я же тебе говорила, что Деклан Маунтмейн — скверный тип.

— Больше он нас не побеспокоит.

Кейт странно взглянула на него.

— Я бы не была в этом так уверена, Чарльз. Мы ведь не можем просто заявиться в суд и честно рассказать все, как было, правда?

Кейт почесала ногу, там, где мумия схватила ее.

— Как бы мне хотелось написать об этом, просто чтобы увидеть лицо Стеда, когда он забракует эту статью.

Она встала, взяла его под руку и повела прочь от дома Маунтмейна. Был день юбилея. Флаги развевались, и улицы заполнял народ. Лондон начинал свой великий праздник.

— Я не попаду в Тауэр, — сказала Кейт. — А я ведь уже выбрала платье.

— Вполне возможно, что ты все-таки окончишь Тауэром.

Она шлепнула его по руке.

— Да ну тебя, Чарльз!

— Боюсь, лучшее, что я могу предложить, — это прогуляться в Британский музей, взглянуть на Пай-нет'ема, вернувшегося в свой саркофаг. Сомневаюсь, что он будет выставлен в экспозиции. Я рекомендовал, чтобы его убрали из каталогов и затеряли где-нибудь в недрах коллекции.

Кейт была задумчива.

— Ничего не разрешилось, Чарльз. "Семь Звезд" остался загадкой. Мы не закрыли эту книгу, а просто перелистнули страницу, оставив ее тем, кто еще не родился. Так ведь всегда и бывает, верно?

УИЛЬЯМ ХОУП ХОДЖСОН

Призрак лошади

тот день я получил приглашение от Карнаки. Когда я вошел в комнату, он сидел в одиночестве. Увидев меня, детектив с заметным усилием поднялся и протянул левую руку. Его лицо покрывали синяки и царапины, как мне показалось довольно глубокие, а правая рука была забинтована. После рукопожатия хозяин предложил мне свою газету, но я отказался. Тогда он протянул мне пачку фотографий и снова занялся чтением.

Такой уж он, Карнаки. Ни слова объяснения с его стороны, ни одного вопроса с моей. Он все нам расскажет потом. Около получаса я разглядывал фотографии, которые в большинстве оказались снимками (часть из них была сделана со вспышкой) чрезвычайно симпатичной девушки. Хотя некоторые карточки вызывали удивление, привлекательность девушки совершенно не оставляла сомнений. Даже несмотря на панический ужас, застывший у нее на лице, глядя на который поневоле возникала мысль, будто ее фотографировали перед лицом надвигающейся смертельной опасности.

Однако, дойдя почти до конца пачки, я наткнулся на нечто действительно экстраординарное. На этой фотографии изображение стоявшей девушки получилось резким и четким благодаря ослепительному сверканию вспышки, судя по качеству снимка. Лицо девушки было слегка приподнято вверх, словно ее внезапно напугал какой-то шум. Прямо над ней виднелось нечто, напоминающее наполовину размытое и выплывающее из тени очертание огромного копыта.

Я долго изучал фотографию, но понял только одно: все это, вероятно, было связано с каким-нибудь странным случаем, заинтересовавшим Карнаки.

Когда пришли Джессоп, Аркрайт и Тейлор, Карнаки молча протянул руку за фотографиями, я так же молча их вернул, и все сели обедать. Час за столом прошел в тишине, а затем мы поставили стулья в круг, устроились поудобнее, и Карнаки начал рассказ.

— Я ездил на север, — медленно, с трудом произнес он, попыхивая своей трубкой. — В Восточный Ланкашир к Хисгинсу. Случай был весьма необычный. Да, приятели, думаю, вы согласитесь с этим, когда я закончу. Еще до поездки я слышал кое-что о так называемой "истории с лошадью", но никогда не предполагал столкнуться с ней напрямую тем или иным образом. Хотя сейчас мне понятно: я никогда не относился серьезно к этой истории вопреки своему правилу всегда сохранять объективность. Странные мы, люди, существа.

Итак, я получил телеграмму с просьбой о встрече и, конечно же, понял, что случилась какая-то неприятность. Я назначил дату, и старый капитан Хисгинс появился у меня собственной персоной. Он сообщил мне массу новых подробностей, касающихся предания о лошади, хотя, естественно, суть ее я и так знал. И вот в чем она заключается: если в семье первым ребенком оказывается девочка, то, как только у нее появляется жених и она становится невестой, ее начинает преследовать призрак лошади.

История, как вы сами уже понимаете, выходит за привычные рамки, и хотя я всегда о ней знал, тем не менее никогда не сомневался в том, что это просто старинная легенда, и больше ничего. Видите ли, в течение семи поколений у Хисгинсов первыми всегда рождались мальчики, и даже сами Хисгинсы давно стали относиться к преданию практически как к сказке.

И вот в нынешней семье первенцем оказалась девочка. Друзья и родственники постоянно ее дразнили и в шутку напоминали, что впервые за семь поколений старший ребенок — девочка, и теперь ей придется держать своих поклонников на расстоянии или пойти в монастырь, если она надеется избежать встречи с призраком. И подобное отношение, я думаю, служит доказательством того, что семейное предание превратилось в забавную шутку, по поводу которой не стоит вообще и задумываться. Разве вы не согласны?

Два месяца назад мисс Хисгинс обручилась с Бьюмонтом, молодым морским офицером, и вечером того самого дня, когда это произошло, еще даже до официального объявления помолвки, произошла очень странная вещь, из-за которой старик Хисгинс попросил меня о встрече. И в итоге я отправился к ним, чтобы выяснить, в чем дело.

Из просмотренных семейных архивов и документов, предоставленных мне, я пришел к следующему заключению: нет ни малейшего сомнения в том, что в истории Хисгинсов, предшествующей последнему периоду примерно в сто пятьдесят лет, произошел ряд весьма непонятных и неприятных событий, и это мягко говоря. На протяжении двух веков до указанного периода из семи поколений в пяти случаях первенцами оказались девочки. Все они выросли и обручились, и все умерли, не успев выйти замуж. Две из них покончили жизнь самоубийством, одна выпала из окна, еще у одной случилась остановка сердца (предположительная причина — шок от испуга). Пятая девушка однажды вечером была убита в парке возле дома. Точного ответа на вопрос, каким образом она убита, не нашли, однако возникло впечатление, что ее ударила копытом лошадь. Девушку обнаружили уже мертвой.

Конечно, вы понимаете, с одной стороны, все эти смерти, даже самоубийства, могли бы быть объяснены естественными причинами, то есть не сверхъестественными. Согласны? Однако каждую из девушек перед свадьбой, несомненно, преследовали непонятные и пугающие события, поскольку во всех архивных записях упоминается либо ржание невидимой лошади, либо стук ее копыт, а кроме того, описывается еще множество удивительных и необъяснимых явлений. Теперь, я полагаю, вы начинаете понимать, каким странным оказалось дело, с которым меня попросили разобраться.

Как говорилось в одной из летописей, преследования были такими настойчивыми и настолько пугающими, что два жениха просто сбежали от своих возлюбленных. И наверное, именно их бегство, больше чем какие-либо другие факты, заставило меня поверить: все случившееся — не простая череда неблагоприятных совпадений.

Чтобы собрать эту информацию, мне понадобилось несколько часов, а затем я принялся за детальное изучение того, что произошло в день помолвки мисс Хисгинс с Бьюмонтом. Как я понял, в тот промежуток времени, когда сумерки уже наступили, а лампы еще не зажгли, влюбленные шли по большому мрачному коридору и внезапно рядом с собой услышали жуткое ржание. И тут же Бьюмонт получил страшный удар, а точнее, удар копытом, и в результате — перелом правого предплечья. Остальные члены семьи и слуги бросились к ним узнать, в чем дело. Зажгли свет и осмотрели коридор, а затем и весь дом, но ничего необычного не обнаружили.

Можете себе представить, какое волнение поднялось в доме и какие толки пошли по поводу старинной легенды, перемешивая скептицизм с суеверным страхом. А потом, посреди ночи, старого капитана разбудил стук копыт снова и снова проносившейся вокруг дома огромной лошади.

После этого происшествия влюбленные несколько раз говорили, что слышат с наступлением темноты, находясь в разных комнатах и коридорах, как поблизости пробегает лошадь.

А три ночи спустя Бьюмонт проснулся от непонятного ржания, раздававшегося в темноте и доносившегося, по всей вероятности, из спальни невесты. Он бросился к капитану, и вместе они побежали в комнату девушки. Мужчины увидели, что она не спит, полуживая от страха. Ее разбудило ржание, исходившее, как ей показалось, прямо из-за кровати.

В ночь перед моим приездом случилось еще одно событие, поэтому все пребывали в довольно нервическом состоянии, как вы догадываетесь.

Большую часть первого дня я провел, собирая информацию, но после обеда решил отдохнуть и поиграть в бильярд с Бьюмонтом и мисс Хисгинс. Мы закончили около десяти, а затем я сел пить кофе и попросил Бьюмонта дать полный отчет о том, что произошло накануне. И вот, что он рассказал.

Они с мисс Хисгинс тихонько сидели в будуаре ее тетушки. Пожилая дама, под чьим присмотром находились молодые, читала книгу. Начинало темнеть, и лампа стояла на том конце стола, где сидела тетушка. Остальное освещение еще не зажгли, так как стемнело чуть раньше обычного.

Дверь в холл, скорее всего, была открыта, и неожиданно девушка воскликнула: "Тихо! Что это?"

Они замерли, и Бьюмонт услышал стук копыт на улице перед входом в дом.

— Твой отец? — предположил молодой человек, но его невеста напомнила, что капитан не ездит верхом.

Естественно, молодые люди были готовы поддаться страху, но Бьюмонт взял себя в руки и пошел проверить, нет ли кого у дверей. В сумеречном холле он различил стеклянные панели внутренней двери, ясно очерченные в темноте. Бьюмонт подошел и посмотрел сквозь стекло на подъездную дорожку, но никого не увидел.

Он растерялся, занервничал, открыл дверь и вышел на круговой подъезд для экипажей. Практически в тот же момент тяжелая дверь холла с грохотом захлопнулась за его спиной. Как сказал Бьюмонт, у него внезапно возникло ужасное чувство, что каким-то образом он оказался в ловушке, — так он сам выразился. Молодой человек молниеносно развернулся и схватился за ручку двери, однако с другой стороны кто-то — по его словам — держал ее мертвой хваткой. Но не успел он толком осознать происходящее, как ручка повернулась и дверь открылась.

На мгновение Бьюмонт задержался в дверях, вглядываясь в темноту холла, поскольку сам едва ли до конца понимал, что происходит на самом деле. А потом услышал, как возлюбленная посылает ему воздушный поцелуй из сумерек просторного неосвещенного коридора, и был уверен, что она пошла из будуара вслед за ним. Молодой человек послал ответный поцелуй и шагнул через порог, намереваясь подойти к невесте. Но потом вдруг ослепляющей вспышкой пришло осознание: поцелуй послан ему не возлюбленной. И теперь Бьюмонт понимал, что некая сила пытается заманить его, именно его, в темноту и что его невеста вообще не выходила из будуара. Он отпрыгнул назад и в то же мгновение раздался еще один поцелуй, уже ближе. Бьюмонт заорал во весь голос: "Мэри, оставайся с тетей! Не двигайся с места, пока я не приду к тебе!" Услышав, как Мэри из будуара что-то прокричат в ответ, он достал примерно с десяток спичек, зажег все и, подняв огонь над головой, огляделся. В холле никого не было, но стоило спичкам догореть, как тут же раздался стук копыт скачущей по пустой подъездной дорожке лошади.

Вы видите, и Быомонт, и девушка слышали стук копыт. Однако когда я стал глубже вникать в это дело, то выяснил, что тетушка ничего не слышала, хотя она и правда немного глуховата, да и сидела подальше. Конечно, молодые люди находились в чрезвычайно нервном состоянии и готовы были услышать что угодно. Дверь могла захлопнуться внезапным порывом ветра из-за того, что где-нибудь в доме открыли другую дверь. А ручку, возможно, никто не держат, и всему виной был просто застрявший камешек.

Касательно поцелуев и стука копыт я напомнил, что эти звуки могли бы показаться вполне обыденными, если бы молодые люди не находились в таком напряжении и были способны рассуждать спокойно. Я объяснил Бьюмонту, да он и сам знал, что стук копыт разносится ветром на большие расстояния, поэтому слышали они, вероятно, всего лишь всадника, который скачет где-то вдалеке. Ну а поцелуи — на них в той или иной мере похоже множество приглушенных звуков, например шуршание бумаги или листьев, особенно для человека чрезмерно взволнованного и готового вообразить самое невероятное.

Я закончил свою скромную проповедь, призывавшую следовать здравому смыслу вместо того, чтобы поддаваться истерии, а затем мы выключили свет и покинули бильярдную. Однако ни Бьюмонт, ни мисс Хисгинс не захотели признавать, что всему виной их воображение.

Итак, мы вышли из комнаты и направились вдоль по коридору. Я все еще старался изо всех сил убедить молодых людей в вероятной ординарности и естественности всего случившегося, когда произошло нечто, от чего я, как говорится, потерял дар речи: в бильярдной, где мы были всего пару секунд назад, раздался стук лошадиных копыт.

Я почувствовал, как в то же мгновение мурашки поползли у меня по спине к затылку, а мисс Хисгинс судорожно всхлипнула, словно ребенок с коклюшным кашлем, и побежала по коридору, лихорадочно вскрикивая. Бьюмонт же стремительно развернулся на каблуках и отпрыгнул на пару метров назад. Я тоже сдал назад, как вы можете догадаться.

— Вот оно, — сказал Бьюмонт еле слышно. — Может, вы хоть теперь поверите!

— Да, что-то, безусловно, есть, — зашептал я, не отводя глаз от двери в бильярдную.

— Ш-ш! — остановил меня он, — Опять!

Впечатление было такое, будто по комнате медленно, не спеша расхаживает лошадь. Чудовищный ужас сковал меня до такой степени, что казалось невозможным даже нормально дышать, вы знаете это ощущение. Мы, похоже, какое-то время пятились назад, поскольку внезапно обнаружили, что стоим в конце длинного коридора.

Здесь мы остановились и прислушались. Звук из комнаты шел равномерный, и была в нем какая-то пугающая монотонность, словно животное испытывало что-то вроде злобного удовлетворения, вышагивая взад и вперед по комнате, в которой совсем недавно находились мы. Понимаете, о чем я?

Потом звук прекратился, и наступила абсолютная тишина. Только из глубины огромного холла доносился взволнованный шепот нескольких человек, поднимавшихся к нам по широкой лестнице. Наверное, они собрались возле мисс Хисгинс, желая ее защитить.

По-моему, мы стояли в конце коридора примерно минут пять, прислушиваясь, не происходит ли чего в бильярдной. Потом я понял, до какой степени перепуган и сам, однако сказал Бьюмонту:

— Пойду посмотрю, в чем там дело.

— Я с вами, — ответил молодой человек.

Он как будто даже дрожал, но отваги ему было не занимать. Я попросил его подождать немного и бросился в свою спальню за фотоаппаратом и вспышкой. В правый карман я засунул револьвер, а на левую руку надел кастет, чтобы он был наготове и в то же время не мешал мне оперировать вспышкой.

Я вернулся к Бьюмонту. Он протянул руку, демонстрируя свой пистолет. Я кивнул, но предупредил шепотом, чтобы он не спешил стрелять, поскольку, возможно, все это — просто-напросто чья-то глупая шутка. Поврежденной рукой Бьюмонт прижимал лампу, которую снял с кронштейна в верхнем холле, поэтому света нам хватало. Мы направились по коридору к бильярдной комнате, и, как вы можете себе вообразить, оба изрядно нервничали.

Все это время мы слышали какой-то звук, но внезапно, когда нам оставалось до цели метра два, тяжелый удар копытом обрушился на прочную деревянную дверь бильярдной. В следующее мгновение мне показалось, что все кругом задрожало от стука копыт какого-то огромного существа, несущегося в направлении двери. Сначала мы оба инстинктивно отступили на пару шагов, но затем, как говорится, взяли себя в руки и, сохраняя мужество, остановились и стали ждать. Яростный топот приблизился к двери и прекратился. Последовало мгновение абсолютной тишины, хотя, что до меня, так я практически был оглушен пульсацией крови в горле и висках.

Могу сказать, ждали мы почти полминуты, а потом снова раздались безудержные удары огромного копыта. И вдруг звуки двинулись прямо на нас, словно кто-то невидимый прошел сквозь закрытую дверь и мы вот-вот попадем под его тяжелую поступь. Мы отпрыгнули в разные стороны, и помню, что я распластался вдоль коридорной стены. Цок-цок, цок-цок — гигантские копыта, казалось, прямо между нами и, не торопясь, с ужасающей нарочитостью двинулись дальше по коридору. В ушах и висках у меня стучала кровь, поэтому лошадиные шаги я слышал словно сквозь туман; тело совершенно закостенело, и мне категорически не хватало воздуха. Голова моя была повернута так, что я мог видеть весь коридор, и некоторое время я стоял не двигаясь. Я сознавал только одно: нас окружает смертельная опасность. Понимаете?

А затем, неожиданно, ко мне вернулось мужество. Я слышал, что стук копыт идет практически из другого конца коридора. Изогнувшись, я взял фотоаппарат на изготовку и блеснул вспышкой. Следом Бьюмонт выпустил целый град пуль и бросился вперед с криком: "Мэри в опасности. Бежим! Скорее!"

Он ринулся по коридору, а я вслед за ним. Выскочив на главную лестничную площадку, мы услышали, как копыта простучали по ступеням, а потом все стихло. И дальше — ничего.

Внизу, в большом холле, я увидел домочадцев, сгрудившихся вокруг мисс Хисгинс, которая, по-видимому, была без сознания. Несколько слуг сбились в кучку и замерли чуть поодаль, не отрывая глаз от лестничной площадки. И все молчали. А над нами, примерно ступенях в двадцати, застыл старый капитан Хисгинс с обнаженной саблей в руке — он остановился чуть ниже того места, где раздался последний удар копытом. Наверное, мне не приходилось в жизни видеть картину более трогательную, чем этот старик, вставший между своей дочерью и дьявольской силой.

Думаю, вы догадываетесь, какое непонятное чувство страха я испытал, проходя мимо тех ступеней, на которых прекратился стук копыт. Было ощущение, словно чудовище все еще там, просто мы его не видим. А самое удивительное заключалось в том, что мы больше не услышали ни единого лошадиного шага — ни выше, ни ниже по лестнице.

Мисс Хисгинс отнесли в ее комнату, и я послал записку, сообщая, что приду туда, как только мне позволят. Вскоре получил ответ с разрешением входить в любой момент. Я попросил отца девушки помочь мне с инструментами, и, взявшись за ящик с двух сторон, мы принесли его в спальню мисс Хисгинс. Я велел выдвинуть кровать на середину комнаты и соорудил вокруг постели пятиугольное электрическое заграждение.

Затем я приказал, чтобы в комнате поставили лампы, однако ни при каком условии не зажигали света внутри пентаграммы. Кроме того, никто не должен был входить в пятиугольник или выходить из него. Мать девушки я поместил внутрь заграждения, а горничной велел остаться снаружи, так чтобы она смогла передавать любое сообщение и у мисс Хисгинс с ее матушкой наверняка не возникло необходимости пересекать границы пятиугольника. Я также рекомендовал отцу девушки провести ночь в спальне дочери, и лучше с оружием в руках.

Покинув спальню, я обнаружил у дверей несчастного обеспокоенного Бьюмонта. Я сообщил ему о принятых мерах и объяснил, что мисс Хисгинс защищена достаточно надежно и что в помощь отцу, который остался в спальне на ночь, я решил караулить снаружи у дверей. Я добавил еще, что был бы рад, если бы молодой человек составил мне компанию, поскольку ничуть не сомневался: в таком состоянии он не сможет уснуть, а мне совсем не повредит его присутствие. Кроме того, мне не хотелось выпускать Бьюмонта из поля зрения, так как, по всей видимости, в определенном смысле ему угрожала даже большая опасность, чем девушке. По крайней мере, я гак думал и думаю до сих пор, и впоследствии вы тоже, вероятно, согласитесь со мной.

Я поинтересовался, не станет ли Бьюмонт возражать, если на ночь я очерчу его пятиугольником, и вынудил его согласиться, хотя и видел, что бедный малый не знает, верить ли в магическую силу пентаграммы или отнестись ко всему этому как к дурацкой пантомиме вроде тех, что представляют на Рождество. Тем не менее он воспринял всерьез мой рассказ, где я изложил некоторые подробности дела о Черной вуали, помните, когда умер молодой Астер. Вы также помните, как он сказал, что это всего лишь глупое суеверие, и пожелал остаться за пределами пентаграммы. Бедолага!

Ночь прошла спокойно, но уже почти перед самым рассветом мы оба услышали стук копыт мчавшейся вокруг дома огромной лошади — точно в соответствии с описанием старины Хисгинса. Можете себе представить, какое странное чувство возникло у меня, и тут же раздались какие-то звуки из спальни. Обеспокоенный, я постучал в дверь. Из комнаты вышел капитан, и я поинтересовался, все ли в порядке. Он ответил утвердительно и немедленно спросил, слышал ли я стук копыт, из чего я заключил, что он тоже его слышал. Я высказал предположение, что, возможно, дверь спальни стоит оставить чуть приоткрытой до тех пор, пока не рассветет, поскольку в доме определенно творится неладное. Мы так и сделали, и капитан вернулся в комнату к жене и дочери.

Надо сказать, я сомневался, сработает ли "защита" в случае с мисс Хисгинс, поскольку, как я их называю, "характерные звуки" наблюдаемого в доме явления носили столь реалистичный характер, что я поневоле проводил параллель со случаем Харфорда, когда детская рука постоянно материализовалась внутри пятиугольника и стучала по полу. Вы помните эту отвратительную историю.

Тем не менее больше ничего не произошло, и, как только полностью рассвело, мы все отправились спать.

Бьюмонт разбудил меня около полудня, и, спустившись в столовую, я позавтракал, а вернее, пообедал. Мисс Хисгинс тоже сидела за столом и пребывала, похоже, в прекрасном расположении духа, учитывая обстоятельства. Она сказала, что благодаря мне чувствовала себя почти в безопасности впервые за несколько дней. И добавила, что из Лондона приезжает ее кузен Гарри Парскет, который, без всяких сомнений, окажет любую помощь в борьбе с привидением. А затем они с Бьюмонтом направились в парк, желая побыть немного наедине.

Я тоже решил прогуляться и обошел вокруг дома, но не заметил каких-либо следов копыт. Остаток дня я потратил на обследование самого дома и опять ничего не обнаружил.

Закончив поиски до наступления темноты, я отправился в свою комнату и переоделся к ужину. Спустившись, я узнал, что кузен уже приехал, и он показался мне одним из самых приятных людей, которых я встречал за долгое время. Парень обладал неимоверной отвагой и был именно тем, кого я бы хотел видеть рядом с собой в таком тяжелом деле.

Я заметил, что больше всего его поражала наша уверенность в реальности происходящего, и мне почти захотелось, чтобы привидение как-то себя проявило, дабы молодой человек перестал сомневаться в правдивости наших слов. И оно проявило. Да еще как!

Перед самыми сумерками Бьюмонт и мисс Хисгинс вышли на прогулку, а капитан пригласил меня в кабинет. Мы собирались кое-что обсудить, пока Парскет отнесет свои пожитки наверх, поскольку приехал он без камердинера.

Мы долго разговаривали со старым капитаном, и я заметил, что, по всей вероятности, нет никакой связи между привидением и домом, зато наблюдается связь между привидением и мисс Хисгинс. Поэтому было бы лучше выдать ее замуж как можно скорее, тем самым предоставив Бьюмонту право постоянно находиться рядом с девушкой. А возможно даже, привидение и совсем исчезнет после заключения брака.

Капитан кивнул в знак согласия, особенно с первой половиной моего замечания, и напомнил, что три из тех девушек, которые, по слухам, страдали от привидения, были отосланы из дому и нашли свою смерть вдали от родного очага. А затем наш разговор оказался прерван весьма пугающим образом: внезапно в комнату влетел старый дворецкий, побелевший от страха:

— Мисс Мэри, сэр! Мисс Мэри, сэр! — выдохнул он. — Она кричит… в парке, сэр! И говорят, там лошадь…

Капитан бросился к оружейному шкафу, схватил старую саблю и ринулся из кабинета, на ходу обнажая клинок. Я выскочил из комнаты, поспешил наверх к себе, схватил фотоаппарат со вспышкой, тяжелый револьвер и, крикнув у двери Парскета: "Лошадь!" — сбежал вниз по лестнице и распахнул входную дверь.

Откуда-то из темноты доносились беспорядочные крики, а меж деревьев мне послышались звуки выстрелов. А потом из непроглядной черноты слева раздалось сотрясающее душу адское ржание. Я тут же обернулся и щелкнул вспышкой. Яркий свет мгновенно озарил трепещущие от ночного ветерка листья большого дерева, которое стояло поблизости, и больше ничего не было видно. Опустилась кромешная тьма, и я услышал, как из-за моей спины кричит Парскет, пытаясь узнать, удалось ли мне что-нибудь разглядеть.

В следующую секунду он оказался возле меня, и благодаря его присутствию я почувствовал себя уверенней: поблизости происходило нечто невероятное, а я на мгновение ослеп из-за яркого света вспышки. "Что это было? Что это было?" — повторял Парскет взволнованно. А я механически отвечал, уставившись в темноту: "Не знаю. Не знаю".

Где-то впереди опять закричали, а затем раздался выстрел. Мы побежали на звук, во весь голос призывая не стрелять, поскольку в панике и темноте была велика опасность попасть под пулю. А вскоре показались двое лесничих с фонарями и ружьями, мчавшиеся по подъездной дороге. И тут же мы увидели ряд пляшущих огоньков, направлявшихся к нам со стороны дома: несколько слуг вышли на подмогу.

Когда место действия осветили, я увидел, что мы стоим рядом с Бьюмонтом. Возвышаясь над мисс Хисгинс, он держал в руке револьвер. Я взглянул на его лицо: на лбу зияла огромная рана. Возле молодого человека отец девушки делал выпады саблей то в одну сторону, то в другую, пристально вглядываясь во мрак ночи. Чуть позади стоял старый дворецкий с алебардой, прихваченной с одного из оружейных стендов в холле. А вокруг не было ничего необычного.

Мы отнесли мисс Хисгинс в дом и оставили ее на попечение матери и Бьюмонта. Конюх поскакал за доктором, а все остальные, с присоединившимися четырьмя другими лесничими, вооружились, взяли фонари и отправились прочесывать парк. Но ничего не нашли.

Вернувшись, мы узнали, что приезжал доктор. Он перевязал рану Бьюмонта, которая, к счастью, оказалась неглубокой, и велел мисс Хисгинс лечь в постель. Мы с капита

Пока я находился в спальне, наверх поднялся Парскет. Из рассказа Бьюмонта мы получили некоторое представление о том, что случилось в парке. Похоже, влюбленные возвращались после прогулки домой и шли по направлению от охотничьего домика, расположенного в западном конце парка. Стало довольно темно. Внезапно мисс Хисгинс прошептала: "Тихо" — и замерла. Ее жених тоже остановился и прислушался, однако поначалу не мог различить ни звука. А затем уловил: по-видимому, где-то вдалеке по траве скакала лошадь, и двигалась она к ним. Бьюмонт сказал своей спутнице, будто ничего не слышит, и поторопил ее домой, но обмануть мисс Хисгинс, естественно, не удалось. Менее чем через пять минут стук копыт раздался уже совсем рядом, и молодые люди бросились бежать. А потом мисс Хисгинс споткнулась и упала. Она начала кричать, ее крик и услышал дворецкий. Приподняв девушку, Бьюмонт обнаружил, что лошадь несется прямо на него. Он заслонил возлюбленную и выпустил туда, откуда приближался звук, все пять зарядов своего револьвера. Он нисколько не сомневался, что в свете вспышки последнего выстрела видел прямо над собой нечто похожее на огромную лошадиную голову. И тут же Бьюмонт получил сокрушительный удар, который сбил его с ног, а потом с криками подбежали капитан и дворецкий. А продолжение мы уже знали и сами.

Около десяти часов дворецкий принес нам поднос с ужином, которому я очень обрадовался, так как прошлой ночью сильно проголодался. Однако я предупредил Бьюмонта, что он не должен пить ничего спиртного, а кроме того, заставил его отдать мне свою трубку и спички. В полночь я начертил вокруг него пентаграмму, а мы с Парскетом сели по обе стороны от молодого человека, но снаружи пятиугольника, поскольку у меня не возникало опасений, что привидение может причинить вред кому бы то ни было, кроме Бьюмонта и мисс Хисгинс.

Какое-то время мы сидели довольно тихо. В каждом конце коридора стояла большая лампа, поэтому света хватало, к тому же у нас было оружие: мы с Бьюмонтом запаслись револьверами, а Парскет пистолетом. А я еще принес фотоаппарат и вспышку.

Периодически мы переговаривались шепотом, и дважды капитан выходил из спальни перекинуться с нами словечком. Около половины второго мы совершенно затихли, и вдруг, минут через двадцать, я молча поднял руку, так как с улицы вроде бы послышался стук копыт. Я постучал в дверь, капитан открыл и вышел в коридор, и тогда я прошептал, что мы, по-видимому, слышали лошадь. Какое-то время мы прислушивались. Капитану и Парскету показалось, будто они тоже слышат стук копыт, но теперь я не был уверен, да и Бьюмонт тоже. Однако потом я, кажется, снова услышал этот звук.

Я сказал капитану, что ему, по моему мнению, лучше вернуться в спальню и оставить дверь приоткрытой. Он так и сделал. Однако с этого момента мы больше ничего не слышали, а вскоре наступил рассвет, и мы все с облегчением отправились спать.

Когда меня позвали обедать, капитан удивил меня, так как сообщил собравшимся, что на семейном совете было решено внять моим рекомендациям и устроить свадьбу как можно скорее. Бьюмонт отправился в Лондон за специальным разрешением, и брак надеялись заключить уже на следующий день.

Новость меня порадовала, поскольку это казалось самым благоразумным выходом в подобных экстраординарных обстоятельствах, а я тем временем продолжил бы свое расследование. Однако, пока брак не был заключен, моя главная задача состояла в том, чтобы не спускать глаз с мисс Хисгинс.

После обеда я решил сделать несколько экспериментальных снимков девушки и ее окружения. Иногда фотоаппарат видит то, что неподвластно зрению обычного человека.

С этой целью и отчасти чтобы дать повод мисс Хисгинс как можно дольше оставаться в моей компании, я попросил девушку помочь мне с экспериментом. Идея ей, кажется, понравилась, и мы провели вместе несколько часов, блуждая по всему дому, из комнаты в комнату. Всякий раз, ощутив некий импульс, я фотографировал со вспышкой мисс Хисгинс и помещение, в котором мы оказывались в тот момент.

Когда подобным образом мы обошли весь дом, я спросил, чувствует ли она в себе достаточно смелости, чтобы повторить эксперимент в подвале. Она ответила согласием, и тогда я отыскал капитана Хисгинса и Парскета, поскольку не собирался вести девушку в темноту, пусть даже искусственно созданную, без помощи и поддержки надежных товарищей.

Подготовившись, мы спустились в винный погреб. Капитан взял пистолет, а Парскет специально подготовленный фоновый экран и фонарь. Я поставил девушку в центре погреба и, пока Парскет и капитан держали за ее спиной экран, сделал снимки. Потом мы переместились в следующее помещение и повторили опыт.

В третьем погребе, огромном помещении, где царила тьма кромешная, случилось нечто страшное и непонятное. Мисс Хисгинс стояла в центре, а ее отец и Парскет держали экран, как и раньше. Когда все было готово и я нажал рычажок вспышки, в погребе внезапно раздалось ужасающее, леденящее душу ржание, какое я уже слышал в парке. Создавалось впечатление, будто источник звука находился где-то над головой девушки. В резком сверкании вспышки я увидел, как мисс Хисгинс напряженно смотрит вверх, на нечто невидимое. А затем снова наступила темнота, и я крикнул Парскету и капитану, чтобы они вывели девушку на свет.

Они немедленно выполнили приказ, а я закрыл и запер дверь, произвел Первый и Восьмой пассы ритуала Саамаа возле обоих дверных косяков, а затем соединил их через порог тройной линией.

Тем временем Парскет и капитан отнесли девушку к матери и оставили ее в полубессознательном состоянии, я же остался сторожить дверь в погреб и чувствовал себя при этом довольно скверно, так как осознавал: внутри находится какая-то отвратительная сила. А еще я мучился от стыда за то, что подверг опасности мисс Хисгинс.

У меня остался пистолет капитана, а когда мои товарищи вернулись в подвал, то у них при себе были ружья и фонари. Невозможно описать, какое облегчение снизошло на мой дух и тело, стоило мне услышать приближение Парскета и капитана. Попытайтесь просто представить, что я испытывал, стоя возле двери в погреб. Можете ли вы это вообразить?

Помню, перед тем как отпереть дверь, я обратил внимание на побелевшее, мертвенно-бледное лицо Парскета, посеревшую физиономию капитана и подумал, может, и я выгляжу точно так же. И эта мысль подействовала на мое психическое состояние совершенно особым образом: чудовищность всего происходящего словно обрушилась на меня заново. Я знаю, одна только сила воли заставила меня подойти к двери и повернуть ключ.

Помедлив долю секунды, я распахнул дверь нервным рывком и поднял над головой лампу. Парскет и капитан встали слева и справа от меня и тоже подняли свои лампы, однако погреб был абсолютно пуст. Естественно, беглый осмотр меня не удовлетворил, поэтому с помощью своих товарищей в течение нескольких часов я исследовал каждый квадратный сантиметр пола, потолка и стен.

И все же в конце концов я вынужден был признать, что помещение само по себе ничем особенным не отличается, и мы оттуда ушли. Но я опечатал дверь и выполнил Первый и Последний пассы ритуала Саамаа с наружной стороны возле каждого косяка, соединив их, как прежде, тройной линией. Вы представляете, каково нам было обыскивать этот погреб?

Поднявшись наверх, я, обеспокоенный, поинтересовался здоровьем мисс Хисгинс, но девушка сама вышла ко мне. Когда я попросил у нее прощения, она сказала, что с ней все в порядке и что мне не стоит волноваться или винить себя.

Я немного успокоился и отправился переодеваться к столу, а после ужина мы с Парскетом оборудовали одну из ванных комнат для проявки отснятых мною негативов. Однако ни одна из пластинок ничем нас не удивила, пока мы не дошли до снимка, сделанного в погребе. Парскет занимался проявкой, а я взял несколько закрепленных пластин и вышел на свет, чтобы получше их разглядеть.

Только я дошел до последнего снимка, как услышал крик Парскета. Я кинулся обратно и обнаружил, что он поднес к красной лампе полупроявленный негатив и смотрит на него. Там ясно виднелась мисс Хисгинс с поднятыми вверх глазами — такая, какой я видел ее в погребе. Но что поразило меня — так это очертания огромного копыта прямо над ее головой. Оно словно опускалось на девушку из темноты. И знаете, ведь именно я подверг мисс Хисгинс такому риску. Лишь эта мысль и вертелась у меня в голове.

Закончив проявку, я закрепил изображение и тщательно изучил пластину при нормальном освещении. Никаких сомнений не оставалось: над головой девушки было изображение огромного, выплывающего из тени копыта. Тем не менее подобное открытие никоим образом не приблизило меня хоть к какому-то пониманию ситуации. Единственное, что я мог сделать, — это попросить Парскета ничего не рассказывать девушке — она только напугалась бы еще больше. Однако я показал фотографию ее отцу, так как, по моему мнению, он должен был знать истинное положение дел.

Этой ночью мы приняли точно такие же меры для обеспечения безопасности мисс Хисгинс, как и в две предыдущие. Парскет опять составил мне компанию, но ничего необычного не произошло, и с рассветом мы пошли спать.

Спустившись к обеду, я узнал, что Бьюмонт прислал телеграмму, где говорил, что приедет вскоре после четырех. Кроме того, уже уведомили письмом приходского священника. Да и все женщины в доме, совершенно очевидно, пребывали в состоянии неимоверного переполоха.

Поезд запоздал, поэтому Бьюмонт приехал только в пять, однако священника все еще не было, и дворецкий пришел с сообщением, что кучер вернулся один, поскольку священника куда-то срочно вызвали. Дважды еще посылали за ним экипаж в этот вечер, однако святой отец так и

Ночью я устроил "защиту" вокруг кровати девушки, и капитан с женой опять приготовились бодрствовать в спальне дочери. Быомонт, как я и ожидал, настоял на том, чтобы остаться со мной на посту. Он, похоже, был необычайно напуган, но боялся не за себя, а за мисс Хисгинс. По его словам, у него возникло ужасное предчувствие, что в эту ночь привидение совершит решающее, самое страшное нападение на его возлюбленную.

Естественно, я успокоил его, объяснив подобные страхи расшатанными нервами, и ничем более, однако на самом деле волнение молодого человека вызвало во мне серьезное опасение, так как я слишком много повидал и знал: не всегда виноваты только нервы, если человек заранее убежден в том, что надвигается опасность. А Бьюмонт был искренне и абсолютно уверен: этой ночью произойдет какое-то жуткое событие. Поэтому я попросил Парскета протянуть вдоль коридора, до двери спальни мисс Хисгинс, длинный шнур, который соединялся бы со звонком дворецкого.

Дворецкому я велел не раздеваться и дать такое же указание двум лакеям. В случае моего звонка он должен был немедленно явиться вместе со слугами и принести лампы, которые следовало держать зажженными всю ночь. Если же по каким-либо причинам звонок не сработал бы и я бы дунул в свисток, то на этот сигнал надо было реагировать, как на звонок.

Обговорив все эти мелкие детали, я начертил пентаграмму вокруг Бьюмонта и чрезвычайно серьезно наказал ему не выходить за пределы пятиугольника, что бы ни происходило. Приготовления были закончены, и нам оставалось только ждать и молиться о том, чтобы ночь прошла так же спокойно, как и предыдущая.

Мы почти не разговаривали, однако примерно к часу ночи до такой степени взвинтились, что Парскет поднялся и принялся ходить взад-вперед по коридору, чтобы немного успокоиться. Скинув туфли, я тут же присоединился к нему. Мы стали вышагивать вместе, периодически перешеп

Когда я поднялся, Парскет слегка подтолкнул меня локтем.

— Вы обратили внимание на то, что звонок так и не зазвенел? — прошептал он.

— Боже мой, — ответил я, — вы правы!

— Погодите минутку, — сказал Парскет. — Наверняка шнур просто перекрутился в каком-нибудь месте.

Оставив свое ружье, он скользнул вдоль коридора, снял лампу и на цыпочках пошел обследовать дом, держа на изготовку в правой руке револьвер Бьюмонта. Храбрый малый, помню, подумал я тогда. Эта же мысль пришла мне в голову еще раз несколько позже.

Как раз в этот момент Бьюмонт жестом призвал меня к полной тишине. Я тут же уловил то, к чему он прислушивался: звук копыт скачущей в ночи лошади. Тут надо сказать, меня прямо-таки затрясло. Звук замер, оставив в нас жуткое, мрачное чувство опустошения. Думаю, вы понимаете меня. Я протянул руку к шнуру с надеждой, что Парскет устранил неполадки, и стал ждать, озираясь по сторонам.

Прошло, наверное, минуты две абсолютной, как мне показалось, неестественной тишины. А потом, неожиданно, в дальнем освещенном конце коридора раздалось буханье огромного копыта, и сокрушительный удар немедленно сбросил лампу на пол, а мы погрузились в темноту. Изо всех сил я потянул за шнур и дунул в свисток, а затем поднял фотокамеру и сверкнул вспышкой. Коридор озарился ярким светом, но в нем никого не было, и затем темнота оглушила нас. Я услышал шаги капитана возле двери и велел ему немедленно вынести лампу. Но тут в дверь забарабанили, и из комнаты раздались крик капитана и пронзительный вопль женщин. Внезапно я испугался, что монстр проник в спальню, но в тот же момент в противоположном конце коридора вдруг раздалось отвратительное злобное ржание, которое мы уже слышали в парке и в подвале. Я снова засвистел, на ощупь отыскал шнур и крикнул Бьюмонту, чтобы он ни при каких обстоятельствах не выходил их пятиугольника. Потом я снова попросил капитана вынести лампу, но тут дверь спальни содрогнулась под мощным ударом. Я достал спички, пытаясь хоть как-то осветить пространство, пока мы не стали жертвой невероятного невидимого чудовища.

Спичка чиркнула по коробку и загорелась тусклым светом, но тут я услышал слабый звук у себя за спиной. Охваченный паническим ужасом, я обернулся и увидел в свете спички нечто ужасное — громадную лошадиную голову, приближавшуюся к Бьюмонту.

— Осторожно, Бьюмонт! — пронзительно закричат я. — Она за тобой!

Неожиданно спичка потухла, и тут же прогремел выстрел из двустволки Парскета (из обоих стволов одновременно), произведенный, очевидно, Бьюмонтом возле моего уха, как мне показалось. Вспышка озарила на мгновение лошадиную голову и гигантское копыто, которое в извергнутом пламени и дыму, похоже, опускалось на голову Бьюмонта. Незамедлительно я выпустил три пули из своего револьвера. Раздался звук тупого удара, а затем это ужасное злобное ржание разразилось возле меня. Я дважды выстрелил в направлении звука, немедленно получил удар, непонятно от кого, и упал на спину. Встав на четвереньки, я во все горло позвал на помощь. Я услышал за закрытой дверью спальни женские крики, и дверь, как мне показалось, вышибли изнутри, а потом я обнаружил, что возле меня Быомонт борется с неким отвратительным чудовищем. Сначала я отпрянул, парализованный тупым страхом, а затем безрассудно, практически цепенея от паники, позвал молодого человека и кинулся на помощь. Надо сказать, на меня нашел такой ужас, что я чуть сознание не потерял. Из темноты послышался тихий, придавленный вскрик, и туда-то я и прыгнул. Я схватился за огромное лохматое ухо монстра, а затем на меня снова обрушился удар колоссальной силы. Еле живой я вслепую ударил в ответ, а другой рукой вцепился в чудовище. Вдруг в мое затуманенное сознание проник новый звук: за моей спиной раздался неимоверный грохот, и тут же вспыхнул яркий свет. В коридоре появились еще огни, послышались чьи-то шаги, крики. Мои руки оторвали от того, что они держали. Я трусливо закрыл глаза, услышал над собой громкий крик, потом тяжелый удар, словно мясник отрубил кусок мяса, и затем на меня что-то свалилось.

Капитан и дворецкий помогли мне встать на колени. На полу лежала огромная лошадиная голова, из которой торчало человеческое тело и ноги. На запястьях рук были закреплены копыта. Настоящий монстр. Капитан что-то разрезал саблей, которую держал в руке, нагнулся и поднял маску, поскольку это была именно она. Я увидел лицо человека, ее носившего, — Парскета. У него зияла глубокая рана на лбу, в том месте, где сабля капитана пробила маску. Я изумленно переводил глаза с него на Бьюмонта, который сидел, прислонившись спиной к стене коридора. Затем снова посмотрел на Парскета.

— Господи! — наконец выговорил я и замолчал — мне было ужасно стыдно за этого малого. Вы понимаете меня? А тот стал открывать глаза. А ведь я испытывал к нему такую симпатию.

Потом, когда Парскет начал приходить в себя, разглядывать нас всех и припоминать случившееся, произошла странная и непостижимая вещь. В другом конце коридора неожиданно застучали гигантские копыта. Я посмотрел в ту сторону, а потом сразу же на Парскета и увидел неподдельную панику на его лице и в его глазах. Он с трудом повернулся и в сумасшедшем испуге уставился туда, откуда доносились звуки, а мы все замерли, застыв на месте. Я смутно помню полувсхлипывания-полушепот, доносившийся из спальни мисс Хисгинс все то время, пока я испуганно вглядывался в коридор.

Молчание длилось несколько секунд, и затем, внезапно, далеко в конце коридора снова застучали копыта. И потом — цок-цок-цок — стали приближаться к нам.

И даже тогда, понимаете, большинство из нас подумало, что это все еще работает какой-то механизм Парскета, и мы попали под влияние чрезвычайного смешения чувств, испытывая одновременно сомнение и страх. Кажется, все смотрели на Парскета. Неожиданно капитан закричал:

— Немедленно прекратите этот дурацкий розыгрыш. Вам еще недостаточно?

А я не на шутку испугался, поскольку появилось ощущение, будто происходит что-то страшное и нелогичное. И тут Парскет выдохнул:

— Я тут ни при чем. Господи! Это не я! Господи! Это не я!

И тогда, понимаете, до нас мгновенно дошло: по коридору действительно движется какая-то страшная сила. В сумасшедшем порыве все кинулись прочь, и даже капитан отпрянул назад вместе с дворецким и слугами. Бьюмонт упал без чувств, как я узнал позже, поскольку был изрядно покалечен. А я, по-прежнему стоя на коленях, в оцепенении и ошеломлении только прижался к стене и не смог даже побежать. Практически тут же возле меня прогрохотали копыта, и, казалось, прочный пол задрожал под массивными ударами. Внезапно все затихло, и мое воспаленное воображение подсказало: чудовище остановилось перед дверью спальни мисс Хисгинс. А потом я понял, что в дверях комнаты, пошатываясь и раскинув руки, стоит Парскет. Он словно хотел закрыть своим телом проем двери. Мозг мой стал проясняться. Парскет был необычайно бледен, по его лицу из раны на лбу струилась кровь. А потом я заметил его удивленный, пристальный, полный отчаяния и в то же время невероятного самообладания взгляд. Он вроде бы смотрел на что-то, а ведь смотреть было не на что. И вдруг опять: цок-цок-цок. Копыта последовали дальше по коридору. В этот момент Парскет рухнул на пол лицом вниз.

Из коридора послышались мужские крики. Дворецкий и двое слуг кинулись прочь, унося с собой лампы. Однако капитан прижался спиной к стене и поднял свою лампу над головой. Глухие удары лошадиных копыт проследовали мимо него, не причинив никакого вреда, и я услышал, как чудовище удаляется дальше и дальше в тишину дома, и наконец все совсем смолкло.

Капитан направился к нам. Его походка была медленной и неуверенной, а лицо абсолютно серым.

Я пополз к Парскету, капитан пришел мне на помощь. Мы перевернули молодого человека на спину, и, знаете, я тут же понял, что он мертв. Но можете себе представить, каково мне было в этот момент.

Я взглянул на капитана, а тот внезапно сказал: — Он… он… он…

И я понял. Он пытался сказать, что Парскет встал между его дочерью и силой, которая двигалась по коридору, чем бы она ни была. Поднявшись, я попытался поддержать капитана, хотя сам нетвердо стоял на ногах. Но внезапно его лицо искривилось, и, упав на колени возле Парскета, он заплакал, словно напуганное дитя. Из спальни вышли женщины, я повернулся, оставив капитана на их попечение, и направился к Бьюмонту.

Вот и вся история, в общем-то. Осталось лишь объяснить некоторые непонятные моменты.

Возможно, вы догадались: Парскет любил мисс Хисгинс, и этот факт проливает свет на многие сверхъестественные явления. Он, несомненно, сам организовал все эти мистические происшествия или почти все, как мне думается. Но доказательств у меня нет, поэтому я могу предложить вам, главным образом, только результаты своего дедуктивного анализа.

Во-первых, совершенно очевидно, что главной целью Парскета было напугать и прогнать Бьюмонта. Осознав, что дело не выгорело, Парскет так отчаялся, что действительно вознамерился убить соперника. Неприятно это признавать, однако факты говорят сами за себя.

Я почти уверен, что руку Бьюмонту сломал именно Парскет. Он знал все подробности так называемой легенды о лошади и решил воспользоваться старинной сказкой для собственного блага. Похоже, он нашел способ, как незаметно проникать в дом, возможно, через одно из французских окон, которых в доме так много. Или у него был ключ к одной из двух садовых дверей. Все думали, что Парскет далеко, а на самом деле он тихонько пробирался внутрь и прятался где-нибудь поблизости.

Случай с поцелуем в темноте я приписал бы исключительно воображению и нервному состоянию Бьюмонта и мисс Хисгинс, однако, должен признать, стук лошадиных копыт снаружи объяснить несколько труднее. Тем не менее я по-прежнему придерживаюсь своей первоначальной версии и считаю, в этом не было ничего сверхъестественного.

Лошадиные шаги в бильярдной и коридоре — дело рук Парскета: этажом ниже он стучал по обшивке потолка деревянной балкой, привязанной к одному из оконных крюков. Это подтверждают следы на дереве, которые я обнаружил, осматривая помещения.

Лошадь, скачущая вокруг дома, вероятно, тоже проделка Парскета. Он, по-видимому, привязал где-нибудь поблизости лошадь или сам изображал эти звуки, я только не очень понимаю, как он мог так быстро передвигаться, чтобы создать иллюзию скачущей лошади. В любом случае абсолютной уверенности на этот счет у меня нет. Я не сумел найти никаких следов копыт, как вам известно.

Ужасающее ржание в парке — чревовещательный трюк Парскета, и на Бьюмонта напал там тоже он. Я предполагал, что наш приятель у себя в комнате, а в действительности он, скорее всего, держался где-то неподалеку и присоединился ко мне, когда я выбежал из дому. Парскет оказался всему причиной — такая теория весьма вероятна, так как, если бы существовало нечто более серьезное, малый бросил бы свою дурацкую затею, понимая, что в ней больше нет нужды. Не могу представить, как его не застрелили в парке или потом, во время этого сумасшедшего действа в коридоре, о котором я вам только что рассказал. Чувство страха за свою жизнь, как вы видите, в Парскете напрочь отсутствовало.

А в тот момент, когда Парскет находился с нами и вроде бы слышался стук копыт скачущей вокруг дома лошади, мы, скорее всего, ошиблись. Ни один из нас не был абсолютно уверен, кроме, конечно же, Парскета, который, естественно, подогревал нашу веру в происходящее.

Ржание в погребе, полагаю, впервые вызвало у молодого человека подозрение в том, что, кроме его фальшивого привидения, в доме действует какая-то иная сила. Ржание Парскет производил тем же способом, как и в парке, но, вспоминая его побелевшее лицо, я понимаю, что звук приобрел, по-видимому, некий страшный оттенок, испугавший его самого. Однако впоследствии Парскет убедил себя: это

Теперь по поводу священника, которого куда-то срочно вызвали. Позже мы выяснили, что дело было подстроено, то есть вызов оказался фальшивым, и сфабриковал его Парскет, поскольку хотел получить несколько дополнительных часов для осуществления задуманного. Немного воображения — и вы догадаетесь, какой получился результат: Парскет обнаружил, что запугать Бьюмонта не удастся.

Я абсолютно уверен, что именно Парскет запутал шнур, идущий к звонку дворецкого, чтобы потом у него появился убедительный повод ускользнуть. К тому же это дало ему возможность унести одну из коридорных ламп. А затем ему нужно было всего лишь разбить вторую лампу, и коридор погрузился во мрак. И тогда Парскет напал на Бьюмонта.

Опять же именно Парскет запер дверь спальни и забрал ключ (он лежал у него в кармане). Поэтому капитан не смог вынести лампу и прийти на помощь. Однако капитан Хисгинс выбил дверь тяжелым бордюром каминной решетки, и этот грохот в темноте коридора вызвал такое смятение и страх.

Что мне менее всего понятно — так это гигантское копыто над головой мисс Хисгинс, запечатленное на фотографии, сделанной в погребе. Парскет мог подделать снимок. Меня ведь в комнате не было, а подобная фальсификация не проблема для человека, понимающего толк в деле. Но понимаете, фотография похожа на настоящую. Тем не менее вероятность того, что она подлинная, такая же, как и того, что она поддельная. Изображение слишком расплывчато, поэтому никакой анализ не поможет вынести категорического решения. Так что я не дам вам однозначного ответа. Но фотография, конечно, страшная.

А теперь о последнем ужасающем эпизоде. С тех пор не произошло ничего сверхъестественного, поэтому я в высшей степени неуверен в своих заключениях. Если бы мы не слышали тех последних звуков и если бы Парскет не испугался смертельно, всю историю можно было бы объяснить в том же ключе, в каком я уже истолковал предыдущие проявления. И честно говоря, практически все из случившегося объяснимо, кроме этих последних звуков и паники Парскета.

Его смерть… Нет, она ничего не доказывает. Расследование представило довольно расплывчатую причину его смерти — нечто вроде сердечного спазма. Звучит вполне правдоподобно, однако оставляет нас в неведении. Отчего же он умер? Оттого, что встал между девушкой и какой-то невероятной чудовищной силой?

Выражение лица Парскета и его возглас при звуках огромных лошадиных копыт, приближающихся из дальнего конца коридора, по-видимому, доказывают, что он внезапно убедился в существовании чего-то, о чем раньше, вероятно, только подозревал. А его страх и предчувствие надвигающейся смертельной опасности были, наверное, неизмеримо сильнее, чем мои. И потом он совершил этот благородный, возвышенный поступок!

— А причина? — спросил я. — Что было причиной?

Карнаки покачал головой.

— Кто знает, — ответил он с особенным неподдельным благоговением в голосе. — Если это было тем, чем казалось, можно предложить объяснение, которое не будет противоречить мотивам, но все равно может оказаться неверным. Хотя и понадобится длинная лекция на тему "Мыслительная индукция", чтобы заставить вас оценить мои доводы, я скажу о своих выводах: тяжелые мысли и отчаяние Парскета произвели на свет "индуцированное привидение", как я мог бы это назвать, нечто вроде индуцированной симуляции его внутренней идеи. В общем, трудно объяснить это в двух словах.

— А как же старая легенда? — удивился я. — Может, в ней все-таки что-то есть?

— Может, и есть, — ответил Карнаки. — Только, думаю, она не имеет ничего общего с нашим делом. Правда, я еще не сформулировал для себя четкое объяснение, но впоследствии, возможно, расскажу вам, почему так считаю.

— А свадьба? А погреб? Там нашли что-нибудь? — поинтересовался Тейлор.

— Брак заключили на следующий день, несмотря на трагедию, — продолжил Карнаки. — И это было самое мудрое решение, учитывая те обстоятельства, которые я не могу объяснить. Да, я все перевернул в погребе, поскольку у меня было чувство, что я смогу там что-то найти. Но безрезультатно. Знаете, дело это необычное и страшное. Я никогда не забуду выражение лица Парскета. И отвратительные звуки гигантских копыт, топочущие в тишине дома.

Карнаки встал.

— А теперь уходите! — дружелюбным тоном произнес он знакомую фразу.

И мы незамедлительно вышли в тишину набережной и отправились по домам.

КИМ НЬЮМАН

Семь Звезд

МАГ И ЛЮБИМЕЦ ПУБЛИКИ

Катрионы О'Каллаган. Ньюман снова вернулся к ним, как и к остальным персонажам пьесы, в романе "Яго" (/ago, 1991), а Эдвин является главным действующим лицом в его романе "Кровавый Красный Барон" (The Bloody Red Baron, 1995). Он также удостаивается крохотного упоминания в "Демоне загрузки" (Demon Download) Джека Йовила[41] и появляется в повести "Большая рыба" (The Big Fish, 1993), опубликованной в британском журнале фантастики "Interzone".

евральский холод заставил Катриону Кей пожалеть, что в этом сезоне в моду вошли наряды выше колена. Ее коротко подстриженные волосы, упрятанные под шляпку-"колокол", оставляли тонкую шею открытой, заставляя плотнее кутаться в меховой воротник.

Родившейся вместе с веком и достигшей теперь двадцатидвухлетия, ей порой казалось, что обязанность следовать моде — это проклятие. Ее отец, священник из Уэст-Кантри, всегда ворчал на нее из-за ее скандальной манеры одеваться, не говоря уже о какофонических американских предпочтениях в музыке. Эдвин же никогда не осуждал Катриону за пристрастие к моде, замечая, что она — полезный барометр: когда она на подъеме, то же происходит и с миром; когда у нее спад — жди беды.

В данный момент настроение у Катрионы было как у тех десяти тысяч солдат старины герцога Йоркского. Ни туда и ни сюда.[43] Ветер, дующий вдоль Бейкер-стрит, был зимним, но прозрачный воздух — ни тумана, ни дождя — весенним.

Все вот-вот должно было измениться.

Две почтенные дамы неподалеку заметили звезду экрана. Они откровенно таращились на своего кумира, будто дети в цирке. Катриона подумала, что они прямо-таки наслаждаются всем этим.

Звезда экрана только что вышел из двери, на которой значился номер столь же знаменитый, сколь и несуществующий: 221 Б. На звезде были шапка с козырьком и длинное свободное пальто с поясом в викторианском стиле. Он обернулся, окинув окрестности орлиным взором, — четко продемонстрировав характерный резкий профиль, и поднес к глазам лупу.

— Неужели это… — начала одна из матрон.

Предмет их изумления предстал перед ними в компании какого-то мужчины, ниже его ростом, пухлого и отдувающегося, в котелке и с усами. Он держал в руке револьвер.

— Уверена, что так и есть, — согласилась другая женщина. —

Великий Профиль повернулся к восхищенным поклонницам анфас, при этом один глаз его, сильно увеличенный лупой, сверкнул тускло-зеленым огнем, и галантно снял свой шлем.[44] Одна дама в экстазе обмякла на руках у другой.

Катриона не сумела сдержать смешок.

Коротышка с мегафоном начал вопить, распекая звезду за "игру на публику".

— Боюсь, я никогда не привыкну к этим киносъемкам, — посетовал Бэрримор.

Катриона поняла, что актер сосредоточен главным образом на своем будущем Гамлете и слишком мало что оставляет на долю этого фильма-спектакля по "Шерлоку Холмсу" мистера Конан Дойла, или, точнее, знаменитой постановке господина Уильяма Жиллетта. Судя по тому, что она увидела на съемках, сыщик Бэрримора таил в себе изрядную толику сумрачного датчанина и больше строил глазки героине, чем трудился на месте преступления вместе со стариной Ватсоном. Майкрофт Холмс перевернулся бы — очень медленно и с превеликой важностью — в своем гробу.

Эдвин, "ее всё", делал вид, будто заинтересован хитроумным устройством кинокамеры, и выспрашивал операторов о мельчайших технических деталях. Ей был знаком этот его трюк — изобразить небывалый энтузиазм, чтобы выудить любую не относящуюся к делу информацию из тех, кого он вежливо и незаметно расспрашивал.

Не в первый раз она почувствовала себя чем-то вроде старины Ватсона. Они с Эдвином были партнерами, но слишком многие люди — хотя и не сам Эдвин — считали ее лишь декоративным приложением к гению Великого Человека.

Конечно, она не ждала лестных публикаций с описанием их с Эдвином Уинтропом совместных подвигов. В большинстве случаев их наниматели определенно не захотели бы увидеть факты из своей частной жизни в массовой прессе. Коли на то пошло, эти чертовы Баскервили вряд ли были в восторге, когда вся нация оказалась посвящена в их грязные семейные делишки. Существовали, кроме того, и соображения государственной безопасности, связанные в ряде случаев с тайными нанимателями Эдвина во время недавней войны, и их тоже следовало учитывать.

Бэрримор донимал режиссера, человека по имени Паркер, своими колебаниями. Будучи равнодушен к этой своей роли, он был склонен игнорировать известный совет принца датского — "не суетиться". Она заметила, что Роланд Янг, тот тип, что играл старину Ватсона, с истинно британским тактом пытается не раздражаться — то есть так, что его истинные чувства становятся всем очевидны. Вот где было настоящее представление.

Проболтавшись два дня возле американской киногруппы, ведущей натурные съемки, она привыкла, что ее принимают за актрису или даже за одну из множества подружек Великого Профиля. Помня совет Эдвина, она никогда не старалась ни опровергать, ни подтверждать предположения, выдвинутые окружающими.

Судя по их теперешнему правительственному поручению, едва ли все это имело особое значение. Обычно их работа была связана с живыми, которых беспокоили мертвые; в данном случае они находились здесь для того, чтобы защитить умершего от клеветы. Эдвин оказывал неофициальную любезность клубу "Диоген", организации, которая нашла ему легальную работу на время Великой войны и которая все еще время от времени нуждалась в его услугах.

Майкрофт Холмс, брат консультирующего детектива, менее знаменитый, но более проницательный, некогда заседал в Тайном Совете клуба "Диоген", в кресле, которое ныне занимал несколько менее объемный мистер Чарльз Борегард, перед ним и отчитывался Эдвин.

В прошлом году клуб "Диоген" втянул Эдвина и Катриону в схватку с призрачным самураем, который орудовал очень даже материальным мечом в японском посольстве, срубив головы нескольким безропотным сотрудникам. Это кровавое дело в конечном счете пришло к удовлетворительному завершению, человеческая злоба была обнаружена, а всякая паранормальная чушь разоблачена. Теперь, насколько известно Катрионе, она стала единственной женщиной в мире, у которой в ящике комода лежит личное благодарственное послание от японского императора.

Здесь все было куда обыкновеннее. Дело касалось репутации. Великий Детектив пару-тройку раз помогал своему брату (хотя никогда — по заданию клуба "Диоген"), так же как Эдвин и Катриона помогали теперь Борегарду. Причиной чего-то вроде размолвки, вышедшей между мальчуганами Холмс, стало то, что старый добрый Ватсон и мистер Дойл описали эти небольшие приключения и зашли даже так далеко, что упомянули в печати организацию и намекнули на истинную роль Майкрофга Холмса при британском правительстве.

Теперь все это в прошлом. Но Борегард, в основном из уважения к памяти своего прежнего шефа, хотел, чтобы завеса секретности, за которой привычно скрывались клуб "Диоген" и его агенты, вновь опустилась.

— Это будет почти что праздник, — сказал Борегард. — Пообщаетесь с людьми из мира кино. Просто убедитесь, что они держатся подальше от фактов.

Паркер снова ругал Бэрримора, теперь за его знаменитые усы. Они были все еще не сбриты. Возможно, на дальних планах они будут незаметны, но на крупных — станут видны.

Катриона гадала, случайно ли усы Эдвина точно такие же, как у актера. Он делал вид, что выше моды, посмеиваясь над ее кимоно и короткими стрижками, но и сам бывал чуточку франтоват.

"Тебе бы тоже захотелось утонченности, — сказал бы он, — проведи ты четыре года в заскорузлой от грязи форме".

Война многое объясняет.

Паркер ринулся прочь от актеров. Бэрримор, принимая широкие ступени дома 221Б за подмостки, поклонился галерке. Толпа зевак бурно зааплодировала. Директор свирепо сверкал глазами и бормотал насчет кнута, когда компания вернется в Штаты.

— Вы, технический консультант, — обратился Паркер к ней. — Что не так в этой сцене?

— Мне бы не хотелось об этом говорить, — уклончиво ответила она.

— Но это ведь то, для чего вы здесь, верно? Это та треклятая растительность на губе у Джона!

— Может, он гак замаскировался. — Она пыталась быть великодушной.

Паркер горько рассмеялся.

— И адрес, — пискнула она. — На парадном входе должен быть номер двести двадцать один. А, и В, и, судя по всему, С должны находиться на дверях, выходящих на лестничные площадки.

Паркер помотал головой и зашагал прочь.

— Но я права, — сказала Катриона его спине.

Хотя они жили — вместе! во грехе! скандально! — в Сомерсете, в доме, который Эдвин унаследовал от своего имевшего сомнительную репутацию отца, в последнее время они больше времени проводили в лондонском съемном жилище, славной маленькой квартирке в Блумзбери, которую Катриона официально называла своим домом, чтобы у ее отца не приключилось сердечного приступа, ибо так он мог верить, что она проживает отдельно от Эдвина. В этот вечер, поставив на граммофон "Шепот" Пола Уайтмена, они обсуждали сегодняшний день за танцем, время от времени роняя стесняющие их предметы одежды.

— Старине Борегарду не о чем беспокоиться, Котенок, — сказал Эдвин ей на ушко. — На протяжении цепочки Холмс — Ватсон — Дойл — Жиллетт — Бэрримор исчезло все, что можно было счесть правдой или намеком на правду.

— В сценарии фильма не фигурируют члены "Диогена"?

Крепко поддерживая ее одной рукой за поясницу, Эдвин запрокинул ее назад. Ей часто казалось, что она вот-вот потеряет равновесие, но Эдвин всегда успевал вовремя поднять ее.

— Нет.

Они поцеловались. Песня закончилась. Они устроились на диване.

Позднее, обложившись турецкими диванными подушками, затягиваясь сигаретой в длинном мундштуке, в наброшенном на плечи кимоно, она снова вспомнила о задании.

— Наверняка после всех этих лет никому больше нет дела до проклятых планов Брюса — Партингтона.

Эдвин лениво рассмеялся. Он уже задремывал, тогда как она все больше просыпалась. Он утверждал, что наверстывает сон, упущенный за четыре года непрерывной пальбы.

— Таков закон, крошка. Секретность. Если бы все всё знали, началась бы массовая паника.

Она обдумала это.

— Тьма[45] слишком для многих стала привычкой, Эдвин.

— Ты зажжешь свет, Котенок. Ты у нас маяк.

Он погладил ее ногу. Она подумала, не ткнуть ли его горящей сигаретой.

— Негодяй, — фыркнула она.

Эдвин сел, бессознательно провел пальцами по своим (Джона Бэрримора) усам и приготовился слушать.

— Старые секреты, дорогой, — сказала она. — Их слишком много. А поверх них громоздятся новые.

— Нам просто нужно побездельничать еще несколько дней среди киношников, — ответил он, взяв ее за руку. — Потом, обещаю, мы найдем какое-нибудь славное дело с привидениями, жутко стенающую призрачную монахиню или замкового призрака в бряцающих цепях. Мы найдем этому объяснение при помощи сияющего света науки и разума. Мало-помалу мы изгоним тьму с этих островов.

Она стукнула его подушкой.

Чаще всего тьма действительно исчезала после их вмешательства. Но порой…

— Что еще нам нужно узнать про этот дурацкий фильм?

— Вообще-то, ничего. Я звонил Борегарду и сообщил ему все, что мы разнюхали. Он очень просил, чтобы мы присутствовали на следующей натурной съемке, представляя интересы нации.

— Интересы

— Именно. "Голдуин компани" добыла разрешение снимать фильм в закрытых помещениях хранилища национальных коллекций, в подвалах Британского музея, — некую схватку между Холмсом и тем недоброй памяти профессором математики, — и мы должны быть там, присмотреть, как бы они ничего не сломали. Съемки будут идти всю ночь, после того как все сотрудники разойдутся по домам.

Катриона покачала головой.

— Я важная персона, — объявила она. — Я научный исследователь. Мое поле деятельности, где я публикуюсь и где меня хорошо знают, несмотря на юные годы, — исследование паранормальных событий. Я не возражаю, при определенных обстоятельствах, послужить своей стране в качестве более или менее тайного агента. Однако я категорически отказываюсь работать бесплатным ночным сторожем.

Он обнял ее, и она знала, что в конце концов сдастся.

— Неужели тебе никогда не хотелось узнать, что хранится во всех этих тайниках? Мы сможем порыться в артефактах и рукописях, запретных для публики.

Это было нечестно. Он знал, что она не устоит перед таким искушением.

Она поцеловала его, вновь горя желанием.

— Ты будешь сиять во тьме, — сказал он.

Подвал был огромен, сводчатый потолок уходил вверх над заполненным ящиками пространством. Хотя кафельные стены были холодными на ощупь, в подвале было на удивление сухо. В одном из его концов незапакованная голова с острова Пасхи, задевая макушкой потолок, обозревала окрестности. Статуя была такой же длиннолицей и носатой, как и тот непривлекательный тип, которого изображал теперь классически красивый актер, сцепившийся в решающей схватке с эрзац-Наполеоном преступного мира.

— Похоже на подземную станцию метро, — заметила Катриона.

— Совершенно верно, умный Котенок, — согласился Эдвин. — Здесь и планировали сделать станцию "Британский музей", но строительство так и не было закончено. Компания обанкротилась. Большая часть линий была засыпана, но эту музей забрал себе под самые глубокие хранилища. Некоторые предметы слишком огромны, чтобы держать их в обычном подвале.

— Как глупо, — сказала она. — Ясно же, что подземной железной дорогой должна заниматься одна компания ради блага народа, а не соперничать и интриговать с конкурентами, которые источат всю землю под Лондоном, пока город не провалится.

Он не стал спорить.

Паркер воскликнул "стоп!", его усиленный мегафоном голос гулко раскатился по подвалу.

Бэрримор — губа наконец выбрита, без всякого ущерба для его внешности — остановился, и к нему кинулась девушка, чтобы подновить грим на его щеках. Место его боя с Мориарти теперь кишело обслугой, занимавшейся подобными же мелкими делами.

Юноша в бриджах помог Мориарти подняться на ноги. Профессора изображал довольно жуткого вида тип с всклокоченными волосами, глазами, будто огоньки поминальных свечей, и тонкогубой усмешкой. Помощник режиссера, который, она знала, был слегка влюблен в нее, сказал, что Мориарти играет австриец с совершенно ужасным именем Густав фон Зейффертиц. Во время недавней войны он взял себе дурацкий американский псевдоним Г. Батлер Клонбло.

Бэрримор мог включать и выключать своего Шерлока, будто электрическую лампочку, — мелодраматичный, когда

играл своего Датчанина. То же, что испытывали первые зрители театра "Глобус".

I

III