/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Магистр

Пожиратели Душ

Селия Фридман

Мир, в котором за магию люди платят самую высокую цену на свете – цену жизни, либо собственной, либо чужой. Мир, который живет под угрозой возвращения древних врагов людей – таинственных пожирателей душ. Здесь «низшая каста» волшебников – сельские ведьмы, колдуны и целительницы – отдает за каждое магическое действие частицу своего невосстановимого душевного огня, а каста высшая – магистры – хранит мрачные тайны своего ордена. Болезнь Угасания уносит все новые и новые жертвы. Но что хуже всего, один из могущественнейших королей этого мира, сын которого умирает от Угасания, изгнал из страны магистров и призвал на помощь силы зла…

2007 ruen Н.И.Виленская509ad880-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 Snake fenzin@mail.ru doc2fb, Fiction Book Designer 14.09.2007 http://oldmaglib.com/ Вычитка – Сергей Городов e931acbe-b64e-102a-94d5-07de47c81719 1.0 Пожиратели душ АСТ, АСТ Москва, Хранитель М. 2007 978-5-17-039078-6, 978-5-9713-4988-4, 978-5-9762-1586-3 C. S. Friedman Feast of Souls

Селия Фридман

Пожиратели душ

Полу Хофферу – за плодотворные усилия любви

Эта книга никогда бы не появилась на свет без участия одного необыкновенного человека. Не могу, к сожалению, назвать вам ее настоящее имя. У нее, видите ли, две разные жизни. Одна из них – та самая, которую собиралась изучить я, – полна тайн и до того отличается от моей, что одним чтением литературы я решила не ограничиваться. Мне требовалась реальная женщина, готовая вспомнить вместе со мной самые темные моменты своего прошлого и при этом способная понимать, как отразились эти моменты на ее дальнейшей судьбе.

Среди своих клиентов она известна как Анна.

С редкостной готовностью и великой щедростью она открыла мне свое сердце, поделилась воспоминаниями – хорошими и плохими, радостными и тревожными. Поделилась отчаянием, которое впервые побудило ее продать себя, и ощущением собственной силы, которое она обретала порой, несмотря ни на что. Благодаря ей я стала понимать, какие социальные и сексуальные факторы сформировали характер моей главной героини, и сумела сделать эту героиню реальной. Без помощи Анны я вряд ли осуществила бы свой проект.

Спасибо тебе, Анна, – ты помогла Камале родиться!

Благодарю также моего агента Расса Гейлена за его творческий вклад в эту работу; Дэвида Уолдона – самого тонкого моего критика и самого рьяного болельщика; Пола Хоффера и Карла Сипра – за ценные замечания в процессе работы. Без вас, ребята, я не справилась бы.

ПРОЛОГ

Проснувшись, Имнея поняла, что ее ждет Смерть. Имнея уже некоторое время чувствовала ее присутствие. В сквозняках, гулявших по дому, в тенях, не желавших перемещаться вместе со светом. В холоде, охватившем ее тело, когда она врачевала дочку Хардингов, и в дрожи, сотрясавшей ее еще долго после этого.

Зеркало, с другой стороны, почти ничего не показывало. Ведьмы старятся и умирают не так, как обычные люди. Они – словно печь, куда запихнули весь зимний запас дров сразу. Пламя полыхает ярче некуда, но и гаснет быстро, задушенное собственным пеплом и золой.

Как давно началось ее умирание? В юности, когда она открыла, что способна творить маленькие чудеса, или позже? Что заставило Смерть впервые обратить на нее внимание? Огненный танец, который она в бессознательном детском восторге отплясывала на подоконнике? Ох и доставалось ей за это от матери… Или осознание собственной духовной силы, которую мистики называют атрой, и подчинение этой силы себе? Когда был подписан их договор и что привело Смерть к решению расторгнуть его? Исцеление сына Аткинов? Дождь, который Имнея вызвала в засуху девяносто второго года? Очищение Дирума от гангрены, спасшее ему ногу?

Тридцатипятилетняя Имнея на вид казалась сорокапятилетней, а чувствовала себя так, будто ей все восемьдесят.

«Скоро, – прошелестела Смерть, словно падающие снежники. – Скоро».

Она со вздохом добавила в кухонную печь еще дров, попыталась разворошить гаснущие угли. Больше года она не пользовалась атрой, надеясь восстановить этим хоть часть своих жизненных сил. Какой бы внутренний источник ни питал атру, он должен помешать угасанию жизни, если перестать из него черпать. Но даже если и так, сколько сил уже растрачено безвозвратно? Каждый раз, исцеляя ребенка, изгоняя демона, заговаривая чье-то поле от нашествия саранчи, Имнея расходовала часть собственной жизни. Все ведьмы знают, что запас этот не безграничен. Не только тело со временем становится немощным – духовное пламя тоже начинает колебаться, коптит и, в конце концов, потухает.

Но как же это возможно – иметь целительскую силу и не пользоваться ею? Можно ли смотреть, как синеет от удушья дитя, и не вдохнуть в него жизнь, даже если это должно отнять от твоей собственной несколько драгоценных минут?

Поначалу эти минуты казались ей сущим пустяком. Что могут знать молодые о времени, особенно когда Сила распирает их изнутри, требуя выхода? А когда ты начинаешь понимать, что минуты складываются в часы, часы в дни, а дни в годы, Смерть уже стучится к тебе.

«Довольно, – пообещала себе Имнея год назад. – Не стану колдовать больше. Даже если мне отпущено совсем мало времени, я оставлю его для себя». Она дала односельчанам знать, что не может больше лечить их. Если они возненавидят ее за это, так тому и быть. Ненависть – плохая награда за долгие годы служения, но Имнею бы это не удивило. Люди становятся поразительно неблагодарными, когда ожидают, что кто-то будет жертвовать собой ради них.

И это уже началось. Она слышала, как шепчутся у нее за спиной. Если ребенок умирает от оспы, виной тому ее невмешательство. Если тяжелая рана приводит к смерти, виной тому ее черствость. Им нет дела до того, что болезни и раны – естественная часть существования и только чудо способно их одолеть. Нет дела, что она потратила на эти чудеса два десятка лет своей жизни. Нет дела, что Смерть дышит ей в затылок из-за этих самых чудес. Ее отказ творить чудеса далее – только это они и видят.

Люди есть люди.

Она придвинулась ближе к огню, стараясь прогнать из мыслей вопрос, который все ведьмы задают себе под конец: стоило ли оно того? Слишком они опасны – разговоры с самой собой. Ответишь «нет» – и проведешь остаток дней в сожалениях. Ответишь «да» – и будешь твердить себе, что сама виновата в своей ранней смерти.

Стук в дверь прервал ее думы. Кто может стучаться к ней теперь, когда все селение смотрит на нее как на парию? Открыв тяжелую дубовую дверь, она увидела при свете меркнущего зимнего дня две фигуры. Нет нужды спрашивать, зачем они явились сюда. У одной в руках маленький сверток, и можно не сомневаться, что это укутанный в одеяло ребенок. Горячая игла гнева, подкрепленного чувством вины, кольнула Имнею в самое сердце.

Мало им того, что она отказывает им на рыночной площади, в храме, на улице? Теперь они вознамерились приносить болящих прямо к ее порогу?

Она чуть не захлопнула дверь у них перед носом, но многолетнюю привычку к гостеприимству преодолеть оказалось не так-то просто. Имнея неохотно отступила и дала посетительницам войти. При тусклом свете огня из печки она рассмотрела их лучше: высокую изнуренную женщину – крестьянку, явно знававшую лучшие дни, и маленькую девочку, тоже отнюдь не цветущую здоровьем. Из тех, кому оказываешь посильную помощь и кого отправляешь домой, зная, что на будущий год Смерть все равно приберет их – с помощью голода, лишений и всего остального, против чего никакое чародейство не действует. По девочке видно, что она уже повидала гнилую изнанку этого мира и притерпелась к ее вони. В ее-то годы… А женщина – та просто отчаялась.

Первой заговорила как раз женщина:

– Прости, мать, что беспокоим тебя…

– Я больше не занимаюсь врачеванием, – отрезала Имнея. – Если хотите горячего чаю на дорогу, я вам налью. Хлеб тоже найдется, но это и все.

Она приготовилась к тому, что женщина начнет спорить. Не первый случай, видят боги, скорее уж сотый. Но та просто откинула уголок одеяла, и блестящая зеленая сыпь на воспаленном младенческом личике обо всем сказала без слов.

Зеленая чума. Имнея сталкивалась с ней только однажды, давно, когда болезнь выкосила половину деревни. Все целители тогда объединились – явление столь же редкое, как Охотничья Луна, светившая им в ту пору. Их целью было не только лечение, но и окончательное изгнание заразы за пределы общины. Говорили, что в давние времена зеленая чума убила две трети всего населения, но на сей раз дело обошлось куда меньшими жертвами. Быть может, чуму остановили целители, а быть может, боги, видя, как люди не щадят собственной жизни ради спасения других, решили оказать милосердие. Или же Смерть, слишком занятая в ту ночь сбором новой жатвы, не стала более утруждаться.

Имнея, даже не прикасаясь к мальчику, знала, что он весь горит и что его ожидает неминуемая мучительная смерть.

– Я больше не занимаюсь врачеванием. – Ее словам недоставало убежденности. Будь прокляты эти двое – с чего им вздумалось тащить ребенка к ней в дом?

– У тебя есть Сила. Говорят, ты уже имела дело с этой болезнью.

– Больше я этим не занимаюсь. Сожалею, но это так. – Каждое слово обжигало ей горло каленым железом. Неужели эта женщина не понимает, какой ценой дается лечение подобных болезней? Что дает ей право распоряжаться жизнью целительницы?

Скоро у мальчика начнутся судороги. Он будет кричать, страдая от жажды, но не сможет выпить ни глотка. Это будет длиться несколько дней, если родные не избавят его от мучений, а они этого ни за что не сделают. Они будут давать обеты и молить богов, чтобы их мальчик стал одним из немногих, переживших чуму. В конце концов от маленького страдальца останется только иссохшая оболочка – душа, так и не дождавшаяся последней милости, покинет его.

За ним последуют другие. Рано или поздно чума охватит все селение, а там и на Гансунг перекинуться может. Мало кто способен сдержать чуму, когда она вырывается на волю.

Мальчик пока еще в ранней стадии. Если заняться им незамедлительно и если он не успел никого заразить, деревню еще можно спасти.

Полено, добавленное Имнеей в огонь, не желало загораться – угли едва тлели.

– Прошу тебя, – прошептала мать.

Имнея заранее укрепила себя против посулов и угроз, но эта мольба была сильнее и тех, и других. Как бороться с совестью, вонзающей раскаленное лезвие прямо в сердце?

Дать бы нож самой матери и велеть ей прекратить страдания сына. Если не прикасаться после этого к телу, зараза может и не пойти дальше.

Имнея, вздохнув, снова повернулась лицом к матери с дочерью. Хотя бы это она должна для них сделать – посмотреть им в глаза, прежде чем лишить их всякой надежды. На этот раз ее взгляд остановился на девочке. Ясные глаза – слишком ясные для впалых глазниц и темных кругов, оставленных тяжкой жизнью. Зеленые, припорошенные золотой пылью. Но притягивают к ним не цвет и не чистота, а нечто другое… нечто, столь же неуместное в этой хижине, как сошедшая с неба звезда.

Какая глубина, необычайная в таком юном возрасте! Быть может, девочка обладает Силой? Имнея отогнала от себя эту мысль. Не время теперь размышлять о Силе и оценивать одаренность девчонки, которая скорее всего умрет от голода и холода на улицах Гансунга, так и не успев обрести наставника.

Возможно, именно эта мысль послужила последней каплей. Или память о собственных ученицах, о детях, которых она родила, о людях, обращавшихся к ней за помощью, за советом и просто за утешением. Возможно, именно Сила позволила ей услышать их голоса, просящие помочь бедной матери… или это Смерть играет с ней шутки. Торопит ее, чтобы не опоздать на встречу со следующей по списку колдуньей.

«Будь ты проклята, костлявая! Мою жизнь ты получишь, но этот мальчуган тебе пока не достанется».

– Дай его мне, – суровым, как зима, голосом сказала целительница.

Женщина безмолвно вручила ей сверток. Ребенок весил меньше, чем ему полагалось. Он и прежде был невелик, а болезнь совсем изглодала его хрупкие косточки. Имнея ощутила ломоту в собственных костях, взяв его на руки. «Бедное дитя! Одно утешение: если ты выживешь, чума, по крайней мере, станет тебе не страшна».

Имнея на миг закрыла глаза. Отдохнуть немного, собраться с духом, отогнать подальше боли и немощи своей преждевременной старости, чтобы разум мог выйти вперед. Этого боги ее пока еще не лишили.

Ей не хотелось бы пережить еще один чумной год. Одного такого ужаса для человека более чем довольно.

Она принялась тихо напевать, собирая в пучок волшебную Силу. Женщина с девочкой, чувствовала она, следили за ней как зачарованные. Если бы она только могла показать им, каково это! Если бы только могла разделить с кем бы то ни было боль, радость, страх и восторг своего чародейства! Пойми хоть один из них, что такое Сила и какой ужасной ценой за нее расплачиваются, это искупило бы все. Ибо тогда они поняли бы и всю огромность ее жертвы. Тогда ее любили бы за самоотречение, вместо того чтобы ненавидеть за неудачи.

Приготовив все: мелодию, комнату – и дитя, и мать, и время, и ночь за окном, – она углубилась в свою душу, где помещалось средоточие ее Силы. Душа порядком истощилась за последнее время – где тот яркий маяк, что светил Имнее в юности? Больше года она не протянула бы, убедилась ведьма, и весь этот год ей пришлось бы жить одиноко, окруженной ненавистью односельчан.

Ты уверена? – прошептала ей на ухо Смерть. Вполне уверена, Имнея? На сей раз пути назад для тебя не будет.

– Убирайся к дьяволу, – прошептала в ответ Имнея.

Тепло живой души наполнило тело, изгоняя холод зимней ночи, и стало струиться наружу, в тело мальчика. Чистый поток, животворный дар. Имнея снова закрыла глаза – ей не требовалось зрения, чтобы наблюдать, как крепнет дух ребенка, как наливается силой его атра. Мальчик громко закричал, ощутив огонь в своих жилах, но ни мать, ни девочка даже не поморщились.

Болезнь, крепко укоренившаяся в его теле, норовила выпить всю ее атру и высосать душу мальчика. Некоторые ведуньи говорят, что болезнь наделена собственной жизнью и борется, когда ты хочешь ее убить, но Имнея думала о ней как о тысяче или десятках тысяч живых существ, способных сражаться, прятаться, зарываться глубоко в плоть. Надо отыскать их всех, иначе болезнь вернется с новой силой. Сколько же жизненных соков ушло у нее, юной чародейки, на этот урок?

Полено в печи так и не занялось, огонь угасал. Холод проникал в хижину и в ее кости, но Имнея не препятствовала ему. Силы, оставшейся в ней, не могло хватить и на лечение мальчика, и на обогрев собственного тела. Ни одна разумная ведунья не стала бы тратить Силу на себя, пока в доме есть дрова. Сила слишком драгоценна, чтобы расходовать ее на подобные пустяки. Если бы она это знала на заре своего ведовства! Слеза скатилась у нее по щеке при мысли о множестве фокусов, сделанных напоказ или ради мелких удобств. Сколько бы они добавили ей, будь у нее возможность вернуть их обратно? Еще неделю, еще год?

Поздно, шепнула Смерть.

Итак, это все. Она умирает. Вот, значит, что ты испытываешь, когда угли твоей души гаснут окончательно. Последние огоньки атры слабо мерцали внутри. Так сколько же ей остается? Считанные минуты или час, чтобы успеть задуматься, правильно ли она поступила?

– Это все, – тихо сказала Имнея.

– Но он каким был, таким и остался, – усомнилась мать.

– Его душа очистилась, а сыпь пройдет через пару дней. После этого считай его излеченным.

«Но если ты, голубушка, заразилась от него, за помощью идти будет уже не к кому».

Имнея попыталась встать, чтобы проводить гостей, однако ноги не держали ее, а сердце… сердце трепыхалось так, будто барабанщик, задававший ему ритм тридцать пять лет, вдруг сбился и начал стучать как попало.

«Холодно. До чего же холодно!»

– Матушка?

Девочка смотрела на нее, не отрываясь. Какой глубокий, голодный взгляд… с какой жадностью он пьет знание. «Смотри, дитя, и постигай, что делает с человеком Сила». Но ни изумления, ни страха нет в этих зеленых глазах – только голод.

«Затверди этот урок хорошенько, дитя. Вспомни его, когда Сила тебя поманит. Вспомни о цене».

– Пойдем, дочка. – Имнея с трудом расслышала голос матери. Ее слух слабел. Мир наполнялся шорохом, пением ветра, тенью. – Пойдем отсюда.

Ты готова? – спросила шепотом Смерть.

Имнея подержалась за жизнь еще миг. Только миг, чтобы насладиться мечтами, которые вели ее за собой, и пожалеть о несбывшемся.

А потом она прошептала беззвучно: Да. Да, я готова.

Угли в печи погасли, и комната погрузилась во тьму.

ЧАСТЬ I. НАЧАЛО

Глава 1

Рынок на Королевской площади всегда был людным, но в этот день там собралось столько народу, что неосторожного покупателя могли задавить до смерти. Одни сказали бы, что в этом повинен славный ясный весенний денек, так и манящий прицениться к овощам и пощупать кур после долгой зимы в предвкушении большого летнего праздника. Другие сослались бы на хороший прошлогодний урожай – многие зажиточные крестьянки, распродав свой товар, и правда проталкивались с монетами в кулаке к чужестранным диковинкам.

Третьи, однако, назвали бы совсем другую причину.

Человек, чужой в этом городе, посмотрел на толпу опытным взглядом, прежде чем войти в нее самому. Ростом он был выше большинства местных жителей. Черные до плеч волосы, такие же черные глаза, орлиные черты лица и оливковая кожа говорили о дальних странах и смешанной крови. Не одна женщина оглядывалась на него, но к этому он давно привык. Высокий, гибкий и грациозный, он всегда нравился женщинам.

Одет он был просто, в черную рубашку и штаны. Многие приняли бы его за крестьянина в воскресном наряде или за дворянина, уставшего от пышных одежд, подобающих его званию. Впрочем, при одном взгляде на его безупречно чистые ногти о крестьянине можно было забыть. Швея могла бы обратить внимание на отменный покрой и тонкую ткань рубашки, но тут требовался острый глаз, присущий одним только мастерам. Крестьяне порой тоже одеваются в черное.

Кое-кто, как уже говорилось, мог бы сказать, что народ нынче собрался на рыночной площади не ради купли-продажи. Прошел слух, что сегодня во дворец прибудет магистр Аншасский со своей свитой, а площадь была ближайшим к дворцовым воротам местом, куда имели доступ люди простого звания.

Аншаса. Немало здешних мужчин принимали участие в войнах против этого южного государства, у многих женщин погибли на поле брани мужья, сыновья и отцы. Вопреки непрочному миру, длившемуся несколько лет, оба народа так и не примирились по-настоящему, и самые заядлые говоруны, усиленно обсуждавшие приезд магистра, терялись в загадках относительно причины его визита. Самоубийца он, что ли, хоть и магистр, – ехать в чужую страну, полагаясь на единственное хлипкое перемирие, выдавшееся за долгие века жестокой вражды?

Человек в черном смотрел на толпу, как на скопище невиданных ранее зверей, чьи повадки ему предстояло изучить. Девицы в передниках, явно служанки, так и стреляли глазками во все стороны. Он улыбнулся им, и они захихикали еще пуще. Зверушек этого рода он знал хорошо.

Он взял какой-то плод из повозки, увидел, что тот помят, и положил на место. Женщина позади него, как ни странно, нашла тот же плод совершенно целым.

Ветер дунул на огонь рыночной кузницы и наполнил дымом палатку. Как только незнакомец прошел, воздух очистился.

Обреченный на казнь цыпленок умер еще до того, как ему отрубили голову, избавившись таким образом от страха и боли.

Расстроенная мандолина уличного певца настроилась сама собой.

Мальчишка-карманник споткнулся и шлепнулся в грязь, рассыпав свою добычу всем напоказ.

Женщина, которая даже и не догадывалась, что у нее в груди зародилась смертельная опухоль, вернулась домой.

Избранная чужеземцем дорога привела его к палатке, стоящей в стороне от всех прочих. Развешенные на ней талисманы звенели, как колокольчики, а маленькая, но яркая вывеска приглашала всех желающих посоветоваться с «настоящей колдуньей». Человек в черном, помедлив немного, нагнулся, откинул полотнище и вошел. В устланном богатыми коврами шатре стоял густой аромат благовоний. Женщина сидела на подушках, вышитых лунами и звездами, перед столиком, покрытым такой же скатертью. Недурно устроилась, подумал вошедший. Перед ней лежали карты, шар из горного хрусталя с изъяном, горка рунических камней.

– Хотите услышать свою судьбу? – спросила она.

– Это зависит от того, настоящая ты колдунья или ярмарочная.

Она улыбнулась. Несмотря на кажущуюся молодость, один из ее передних зубов украшала золотая коронка.

– Это зависит от того, сколько вы мне заплатите, сударь.

Он достал из кармана горсть монет, даже не взглянув на них, и высыпал перед гадалкой. Золото сверкнуло при свете лампы и притянуло к себе солнце, льющееся в дверной проем. Женщина ахнула, вызвав улыбку на лице посетителя – обычно столь опытная мошенница скорей всего ведет себя куда сдержаннее.

– Ну что, довольно этого для настоящего волшебства? Она подняла на него глаза, словно ища понимания. В другое время он, возможно, дал бы ей поблажку, но сейчас остался тверд и принял меры против любого направленного на себя чародейства – пусть оно плавает поверху, как масло на воде.

– Что вы желаете знать, сударь? И на чем мне вам погадать?

Ах уж эти декорации… что это для нее – часть спектакля или искреннее заблуждение? Некоторые доморощенные ведьмы до того невежественны, что действительно полагаются на какие-то инструменты для пользования своим душевным огнем. Это не переставало его изумлять.

– На чем пожелаешь. А узнать я хочу вот что… – Он бросил взгляд наружу, где толпились и судачили горожане. – Этот город в самом деле готовится к приему высокого гостя или за торжественным фасадом таится нечто иное?

Гадалка, уже протянувшая руку за картами, откинулась назад и пристально посмотрела на посетителя:

– Вы же знаете, сударь, что я не могу на это ответить. Секреты короля защищены его магистрами, и никакие карты и хрустальные шары не пробьют такую защиту. Если бы я даже сумела это сделать и стала торговать подобными тайнами, долго бы я здесь, по-вашему, прожила? – Она отодвинула от себя монеты. – Сожалею. Возьмите ваши деньги назад.

От него не укрылось голодное выражение ее глаз. Она хотела знать правду, но не смела спросить. С ведьмами всегда так: они чуют нутром, кто он такой, но не доверяют собственному чутью.

– Умение хранить тайны тоже заслуживает награды, – сказал он тихо. – Оставь их себе.

Выходя из палатки, он был уверен, что она тотчас же схватится за карты и раскинет их, пытаясь узнать, кто он и что он. Что ж, на здоровье. Если она не прочь тратить на это драгоценные мгновения своей жизни, не ему ей мешать.

В дальнем конце площади торговать не разрешалось, и чужестранец, подойдя ближе, понял причину запрета. Оттуда был виден дворец – вернее сказать, из дворца было видно это место. Боже сохрани, если король Дантен, выглянув из окна, увидит копошащихся на рынке грязных простолюдинов! Пусть лучше здесь будет променад, где гуляет по утрам чистая публика. Кто-то из принцев, заметив среди гуляющих юную и прелестную особу, сможет спуститься вниз и предложить ей жить отныне в неге и роскоши. Можно не сомневаться, что все дурнушки, фланирующие об руку с неуклюжими юнцами, которые им даром не нужны, только об этом и мечтают.

Сегодня народ давился вдоль променада, пытаясь разглядеть дорогу, ведущую к дворцовым воротам. Именно по ней должен был проехать чужеземный магистр – в черных шелках, на черном коне, в сопровождении бог знает скольких вельмож. Ни одного визита аншасских государственных мужей в памяти горожан не сохранилось, и они не собирались упустить ничего, что касалось количества и пышности ожидаемой процессии.

Есть вещи, которые никогда не меняются.

Человек в черном подождал немного, не испытывая особого интереса. В конце концов, это только слухи, ведь официального объявления не было. Возможно, никакой процессии не появится вовсе. Простолюдинам с их врожденным почтением к роскоши это трудно понять, да и король Дантен никогда не упустит случая устроить блестящее зрелище… но так принято далеко не везде, и тому, кто распоряжается судьбами целых народов, парадные въезды просто скучны. Не говоря уж о том, как они утомительны в такие жаркие дни. Впрочем, магистр мог бы отправить вперед свой обоз, разукрасив его подобающим образом. Этим он развлек бы народ и нанес завуалированное оскорбление королю, принимающему его весьма неохотно.

Незнакомец, продолжая бродить без видимой цели, перешел через дорогу. Он утолил голод куском вяленой оленины и купил бутылку медовухи, чтобы запить свой обед. Эта скромная трапеза могла бы иметь самый изысканный вкус, но он редко баловал себя таким образом. Его наряд, хоть и черный, но успевший пропотеть и запылиться, теперь никто не принял бы за магистерское одеяние.

Он мог бы, конечно, почиститься, но не стал.

Он остановился на задах дворцовых земель, за оградой. Здесь начинались королевские леса, заслонявшие вид на дворец, и вокруг не было никого. Незнакомца это устраивало. Он вызвал к себе птицу. Откликнулся ястреб, сильный, в блестящих перьях. Человек шепотом дал ему указания, вручил свое серебряное кольцо и отпустил. Ястреб взмыл над деревьями и полетел ко дворцу.

Прождав полчаса, человек доел свою оленину и пожалел, что не купил бутылку побольше.

Наконец он почувствовал какую-то перемену в воздухе – мерцание, дрожь, всколыхнувшие его собственный душевный огонь. Когда колебания воздуха стали видны, он уже приготовился, а когда колеблющееся поле достаточно расширилось и устоялось, прошел сквозь него.

По ту сторону его ждал огромный сумрачный чертог, заполненный людьми в черных мантиях. Узкие, как щели, окна едва пропускали свет, а сводчатый потолок и стены из темного камня вбирали в себя огонь двух ламп, поставленных над большим камином.

Магистры стояли вокруг длинного темного стола, отодвинув стулья. Здесь были представлены все возрасты, все народности, все виды человеческих форм, и все до единого – мужчины. Природа женщин воспрещает им участвовать в подобных собраниях.

Новоприбывший оглядел всех поочередно. Его знакомцы кивали ему, но таких здесь было немного. Те, кто подвизался при дворе короля Дантена, не бывали в южных землях, а магистры южных земель редко отваживались посещать эти враждебные широты.

– Я Коливар, королевский магистр Аншасы, состоящий на службе у его величества Хасима Фараха Милосердного, победителя Татиса и правителя всех земель к югу от Моря Очей. – Северные слова выговаривались трудно после привычной напевности родного языка. Надо ли удивляться, что северяне в отличие от его соотечественников не жалуют поэзии – изволь-ка слагать гимны любви на столь корявом наречии.

– Ты прибыл чуть раньше срока, Коливар, однако добро пожаловать.

Говоривший избрал для себя облик седовласого мудреца, но вряд ли это свидетельствовало о его подлинном возрасте. Его длиннейшая белоснежная борода была холеной, как шерсть породистой кошки.

– Мой обоз придет вовремя.

Веселый ропот, не переходящий, однако, в смех, пробежал по залу, но взгляд старца остался холодным.

– Король может счесть это за обиду.

– Я не обещал устраивать зрелище ему на потеху, – пожал плечами Коливар.

– Мы тоже не обещали тебе ничего, кроме безопасного пути туда и обратно. Остерегайся вызвать гнев правителя здешних мест.

Искренний звонкий смех Коливара прокатился по залу, потревожив лежащую на подоконниках пыль.

– Так здесь правит король? Неужели? В таком случае ты, должно быть, кастрируешь своих магистров – я не знаю другого города, где мужи Силы мирились бы с таким положением дел.

– Тише, – сказал один из собравшихся, бросив взгляд на двойные дубовые двери. – У него, между прочим, есть уши.

– И слуги.

– И у всех у них умы поддаются лепке, как глина, – подхватил Коливар, – а гончары – это мы с вами.

– Быть может, и так, – согласился седовласый магистр, – но у нас на Севере ценится скромность.

– Вот как. – Коливар смахнул пыль с одного рукава рубашки, потом с другого. – Ты сам скажешь, зачем пригласил меня сюда вопреки всем политическим соображениям, или хочешь, чтобы я угадал? Знай, однако, – взгляд пришельца на миг стал жестким, – что мои отгадки могут тебе не понравиться.

Седобородый посмотрел на него и едва заметно кивнул.

– Быть может, дело несколько прояснится, когда я представлю тебе всех присутствующих. Я Рамирус, магистр короля Дантена. – Он назвал еще двоих, также служивших королю. – А это, – указал он на коренастого человека в черном бурнусе и тюрбане, – Севираль из Тарса.

Весь сарказм мигом слетел с Коливара.

– Тарсиец? Сколь долгое и тяжкое путешествие даже для того, кто распоряжается душевным огнем! Почитаю за честь знакомство с отважным землепроходцем.

– Это Дель с островов Полумесяца.

Коливар приподнял бровь и кивнул, воздавая должное и этому путешественнику.

– Сур-Алим из Хайлиса. Фадир из Коргштаата. Тир-стан из Гансунга.

Имена и страны сыпались как из рога изобилия. Даже Коливар, хорошо знавший карту мира, впервые слышал названия некоторых земель.

– Поистине избранное общество, – сказал он, когда Рамирус представил всех. Голос его утратил насмешливые интонации, и в нем появился холодок. – Никогда еще не видел, что столько наших собратьев со всего мира собрались вместе. Ведь мы не слишком-то доверяем друг другу, верно? Предполагаю, что дело и впрямь чрезвычайное, иначе наш брат Рамирус не созвал бы нас всех к себе.

– Если я скажу, что самое наше существование под угрозой, удовлетворит ли это тебя? – тихо промолвил Рамирус.

Коливар должным образом поразмыслил над сказанным и кивнул.

– Превосходно. В таком случае пойдем со мной, и ты сам все увидишь. – Не сказав более ни слова, Рамирус вышел из зала, и недоверчивый гость последовал за ним.

Глава 2

Итанус вспоминает

Кто бы ни был там, за дверью, так просто он не уйдет. Итанус старается не обращать внимания на стук, но неведомый гость всегда возвращается. Стучатся не настолько громко и часто, чтобы вызвать открытый гнев хозяина, – как будто посетитель хочет всего лишь напомнить о себе, ни на что больше не претендуя.

В конце концов он вздыхает, отрывается от шантонийских иероглифов, которые пытался расшифровать, и идет посмотреть, кто же это так назойливо добивается встречи с ним.

Итанус открывает дверь, и в его святилище врывается свежий, насыщенный цветочной пыльцой, полный жизни воздух. Надо было, пожалуй, сделать в доме побольше окон и меньше заботиться о том, чтобы не замерзнуть зимой.

На пороге стоит девушка. Уже не ребенок, но по-детски худенькая. Не требуется волшебства, чтобы увидеть, какой суровой была ее недолгая жизнь, – это читается на ее лице, даже в ее дыхании. Итанус видит также, что она отреклась от своей среды и вознамерилась добиться большего. Холодную решимость, которой сверкают ее глаза, поэт Бельзариус нарек когда-то «алмазным взором». Лицо и руки она отмыла дочиста не более часа назад, но все остальное явно не привыкло к частым омовениям. Из крестьян, определяет Итанус, росла в нужде, воспитания не получила, но старается вести себя вежливо. Любопытно.

Он подумывает даже прибегнуть к Силе, чтобы узнать о ней что-то еще. Но он давно утратил эту привычку, и искушение быстро проходит.

– Мастер Итанус, магистр Ульранский?

Он мрачнеет, и любопытство, которое он почувствовал к девушке, угасает мгновенно.

– Я давно уже не пользуюсь этим титулом, как и всеми прочими. – Голос его резок: каков вопрос, таков и ответ. Зачем эта фитюлька явилась к нему в дом, построенный в чаще леса именно для того, чтобы никто сюда не ходил? За приворотными чарами? Подумать только, ради чего ученого могут оторвать от занятий. – Найди ведьму, если тебе нужна помощь, – их в округе полным-полно.

Он собирается захлопнуть дверь и вернуться к своим трудам, но девушка ловко просовывает ногу в щель, и у него, к собственному удивлению, недостает духу прищемить эту ножку.

Он сердито смотрит ей в глаза. Поистине алмазный взор, ничего не скажешь.

– Я пришла поучиться у вас магии, сударь, – заявляет она и приседает в подобии реверанса.

– Я уже сказал, найди себе ведьму. Я никого не учу. Он снова пытается захлопнуть дверь в надежде, что она испугается и уберет ногу. Но девушка не шевелится, а калечить ее, чтобы потом лечить, ему совершенно не хочется. Вздохнув, он смиряется и решает довести разговор до конца.

– Я не хочу учиться у ведьмы, сударь. Я хочу изучать настоящую магию.

– Это невозможно, потому что ты женщина, – с тяжким вздохом говорит он. – Могу я теперь вернуться к моим занятиям?

Но девочка не трогается с места, и алмазный взор остается непоколебимым.

– Можно спросить, почему вы не учите женщин, сударь? – За учтивыми словами скрывается сталь: ясно, что абы каким ответом от нее не отвяжешься.

Итанус открывает дверь пошире и нагибается, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

– Потому что женщины не способны овладеть Силой, девочка. Это простая истина. Думаешь, другие до тебя не пытались? Ваша натура противоречит требованиям подлинной магии. Многие из вас пользуются волшебной силой как ведьмы и умирают как ведьмы, истощив свой запас. То же и с тобой будет, если вздумаешь идти этим путем. Забудь о волшебстве и будешь жить долго и счастливо. – Итанус выпрямляется. – Вот тебе мой совет.

– Но мужчины-маги долго живут.

– Мужчины – да. – Впрочем, многие мужчины, желавшие стать магистрами, тоже не поднялись выше уровня ведьм. Если заниматься этим в одиночку, провал почти неминуем. Это означает короткую жизнь в погоне за мечтой, которую удалось осуществить очень немногим, и преждевременное угасание душевного огня. В худших же случаях желанный успех приводит с собой безумие.

Сделаться магистром – одно. Понять во всей полноте, чем ты стал, и жить с этим – совсем другое.

– Что во мне мешает этому? – продолжает допрашивать девушка. – Если это какой-нибудь женский орган, я его удалю.

Ему делается смешно, но тон девушки смертельно серьезен.

– Воткнешь нож себе в живот и вырежешь? – поддразнивает он. – Если я тебе прикажу?

– Нет, – невозмутимо отвечает девушка, – я пойду к ведьме и попрошу об этом ее, чтобы – не умереть. Потом вернусь и покажусь вам. Если вы скажете, что осталось еще что-то лишнее, я и это вырежу. Пока во мне не останется только то, что и у мужчин есть, и вы не возьметесь меня учить.

Он отступает на шаг и обводит рукой свои стены.

– Взгляни на это, дитя. Видишь ты здесь какую-то магию? Есть ли здесь хоть один кирпич, уложенный на место душевной силой, есть ли мебель, сделанная чем-то, помимо обычного человеческого труда? Я сам строил этот дом – руками, ничем более. И ты хочешь учиться у такого, как я? Твоя настойчивость достойна восхищения, но ты пришла не туда. Ступай ко дворам Сельдена или Амариса – быть может, тамошние магистры прислушаются к твоим доводам. Итанус Ульранский больше не магистр и не принимает учеников – ни мальчиков, ни девочек, готовых искромсать себя и стать мальчиками.

– Вон там, – указывая на что-то, говорит девушка.

– Что «там»?

– Вы сказали, что здесь нет Силы, а там она есть. – Тонкий пальчик с каемкой грязи под ногтем, не поддавшейся воде и мылу, показывает в дальний угол.

Итанус оглядывается, готовый отрицать… и понимает, что малютка права. В том самом месте в год великих дождей… его мастерство каменщика оказалось бессильно против грунтовых вод, и он запечатал течь. В одном-единственном месте. Со всем остальным он управился без колдовства.

– И я не дитя, – добавляет девушка.

На этот раз он смотрит на нее более пристально, оценивая не только внешность, но и душевный огонь. Яркий, очень яркий. Ведьма с такой атрой может прожить много лет… и если бы мужчина, в равной степени одаренный, бросил вызов смерти и безумию, чтобы стать магистром, он мог бы добиться успеха.

Притом у нее есть Глаз, а это большая редкость.

– Не дитя? В чем же разница? Алмазный взор не мигает.

– Детей родители продают на улице, чтобы получить деньги и сделать новых детей. – Девушка мгновение молчит. – А взрослые продают себя сами.

Какой холод. Какая твердость. Что же ему открылось на самом деле – Сила или больная душа, которая сломается при первом же испытании?

– За этим ты и пришла? – спрашивает он. – Чтобы продать себя?

– Если понадобится, – спокойно отвечает она. Если бы он мог вообразить себе женщину, годную в магистры, способную вынести Переход и его последствия, она была бы как раз такой.

Итанус снова нагибается, ища в ее глазах то, что скрывает плоть, – то, что мужчина может искать годами и все-таки не увидеть.

– Ты когда-нибудь плясала огненный танец на подоконнике? – спрашивает он тихо. – Приманивала на ладонь светлячка в летнюю ночь? Сбывалось ли когда-нибудь то, чего ты желала? Случалось ли, что люди, причинившие тебе вред, исчезали без всякой причины?

– Нет, сударь. – Ни намека на слабость в алмазном взоре. – От всего этого умереть можно, а я умирать не хочу.

Да. Это именно то, что надо. Жажда жизни любой ценой. Основа основ – всем прочим можно и пренебречь.

– А если я скажу, что обмануть Смерть можно, только слившись с ней воедино? Что ты на это ответишь?

Лукавая улыбка пробегает у нее по губам и пропадает.

– Когда всю жизнь промышляешь на улице, такие сделки становятся для тебя привычными.

Да, пожалуй.

Он снова разгибается, замечая, что она больше не заклинивает ногой дверь – нужда в этом отпала. Она заинтересовала его и знает об этом. Городской магистр, у которого полно своих дел, скорей всего отверг бы ее… но лесной отшельник, отказавшийся от всех магистерских дел до конца своих дней и не особенно знающий, чем эти дни занять… такой вполне способен взяться за обучение женщины. Просто так, ради самой невероятности и бесцельности подобной задачи.

Магистров женского рода в природе нет, не было и не будет.

Она ждет его решения молча. Добрый знак. Дисциплина – это всегда хорошо.

Допустим, что одна такая появится. Какой поднимется шум! Каким славным подвигом это станет!

– Как твое имя, дитя?

Ее глаза гневно сверкают при этом слове, которое он произнес намеренно, но голос остается ровным и вежливым.

– Камала, сударь.

– А если я откажу тебе, Камала? – столь же спокойно и учтиво произносит он. – Если скажу, что поклялся никогда больше не брать учеников – и это чистая правда; что есть причины, по которым ни одной женщине так и не удалось овладеть магией; что мне эти причины известны, что тебя они касаются точно так же, как и других, и что я не намерен тратить на тебя время, – если я скажу тебе все это и закрою перед тобой дверь, что тогда?

– Тогда я поселюсь у вашей двери. И буду служить вам чем только могу, пока вы не передумаете. Буду платить за обучение, как и пристало ученику. Рубить дрова, пропалывать огород, носить воду из ручья – все одними руками, без всякого колдовства, хотя кое-что мне и доступно, пока вы не научите меня, как пользоваться Силой, не умирая. Вы каждый день будете видеть, как я работаю на вас, сознавать в глубине души, что я не сдамся, – и когда-нибудь дадите мне это знание.

Алмазный взор блещет упорством и вызовом.

Он медленно выпрямляется во весь свой рост, намного превышая ее, и поворачивается спиной. Ни шагов ему вслед, ни возражений. Хорошо. Он находит среди своих инструментов тяжелый топор, только крупному мужчине под силу, и возвращается к порогу. Она ждет по-прежнему молча – его это радует.

Он бросает топор ей под ноги и говорит:

– Поленница у задней стены.

Потом закрывает дверь, поскольку ее нога больше этому не препятствует, и садится за стол. Прибавляет огня в своей лампе, разворачивает очередной шантонийский свиток, прижимает края речными камнями.

Читать он начинает, только услышав, как она рубит дрова.

Глава 3

Дворец короля Дантена, построенный из древнего камня, внутри был увешан гобеленами – некогда, должно быть, яркими и нарядными, но давно поблекшими от времени и от солнца. Они либо имели немалую историческую ценность, либо его величество питал к ним сентиментальную слабость – для чего же иначе оставлять на стенах весь этот ужас?

Коливар остановился перед одним, изображавшим батальную сцену. Рамирус не возражал. На огромном ковре умещались сотни солдат. Знамена обеих армий выцвели, как и все остальное, но узнать их было легко.

– Битва при Колдорре, – произнес Коливар.

– Ваши ее, кажется, проиграли? Коливар на это не клюнул.

– Тогда они еще не были «моими». – Он потрогал проеденную молью дыру с выбившимися нитками. – Вы их не чините, потому что…

– Его величество желает, чтобы они оставались такими, как есть. Ему нравится «старина».

– Понимаю, – кивнул Коливар. – Теперь я знаю, что посоветовать королю Фараху, если он решит послать дары вашему государю. – Дождавшись, когда Рамирус отвернется, он коснулся поврежденного места пальцем, и дыра исчезла. «Это мой дар тебе, мастер Колдоррский».

В том крыле, куда наконец привел его Рамирус, было несколько веселее. Окна, как им и положено, пропускали солнце, но выходили они во двор, и это позволяло предположить, что во внешних стенах осторожный Дантен таких больших отверстий не допускает. Весь дворец представлял собой странную помесь великосветского особняка и укрепленного замка, точно его строители так и не решили, для чего он, собственно, строится. Возможно, однако, что существовал он так долго и использовался для таких разных целей, что теперь эти самые цели наросли толстым слоем и одну от другой отличить уже трудно. В этом дворец похож на своего царственного владельца. Любопытно, какие меры безопасности приняты у главных ворот, которые Коливар с такой легкостью обошел.

Встречная девушка-служанка присела перед магистрами, не смея поднять глаза.

– Что угодно мастеру?

– Принц Андован у себя? – спросил Рамирус. Она кивнула.

– Он нынче хорошо себя чувствует?

Девушка, помедлив, кивнула опять.

– Мы хотели бы его повидать.

– Как прикажете доложить? – Девушка взглянула на Коливара.

– Скажи, что я привел гостя, ничего более. Принц меня ожидает.

Девушка, продолжая приседать, попятилась к двустворчатым дубовым дверям, приоткрыла одну створку и юркнула внутрь.

– Принц Андован еще молод, – сказал Рамирус. – Он третий по старшинству и потому вряд ли унаследует трон. Тем не менее его величество очень обеспокоен здоровьем принца. Он велел нам не щадить ни средств, ни усилий, чтобы выяснить причину болезни сына и найти лечение от нее. – В глазах магистра зажглись огоньки, не то веселые, не то презрительные. – Именно это распоряжение позволило заговорить о твоем приезде, и король не нашел повода отказать нам.

– Ты привел меня сюда, чтобы я вылечил сына моего врага? – поднял бровь Коливар.

– Нет. Я хочу, чтобы ты сказал, чем он болен. – Рамирус помрачнел. – Если это то, что мы думаем, излечить его никому не под силу.

Дверь открылась, и служанка сказала:

– Его высочество готов принять вас, мастер Рамирус. – Коливар ступил вперед, но Рамирус удержал его за руку.

– Не хочешь ли сначала одеться подобающим образом?

– Разве это так важно?

– В вашей стране, быть может, и нет. – В тоне Рамируса явственно читался непроизнесенный эпитет «дикой». – Здесь – да.

Коливар пожал плечами. Его собственный покровитель не слишком заботился о том, как магистр одет, было бы дело сделано, но северные страны известны чопорностью и любовью к этикету. Со вздохом проведя рукой по своей одежде, он почистил ее, отгладил, а главное – придал выгоревшей ткани тот оттенок черного, которого можно добиться лишь волшебством. Гильдии красильщиков уже много веков пытаются получить такой цвет, но даже лучшие их произведения рано или поздно выгорают на солнце. Только магия способна противостоять природе.

Вот за такие дешевые трюки покупается и продается жизнь, подумал Коливар, оглядывая рубашку и штаны, чью черноту теперь даже полуденное солнце не могло посрамить. Кто заплатит на этот раз?

Молодой человек, встретивший их в своих покоях, казался не столько больным, сколько беспокойным и раздраженным. Белокурые волосы и красивые черты он унаследовал явно не от сурового крючконосого отца. До своей загадочной болезни принц определенно был крепким, подвижным юношей. Коливар отметил охотничьи гобелены на стенах, арбалеты, развешенные у большого окна, собрание звериных зубов и когтей над кроватью. Андован любит бывать на свежем воздухе, любит ветер в волосах, любит гоняться за какой-нибудь бедной тварью, собравшейся спокойно перекусить. Но если так, то очень уж он бледен даже для человека с северной кровью.

– Это и есть твой южанин? – Принц откинул со лба золотой локон – девушки от таких жестов с ума сходят. – Ты говорил, что хочешь его позвать, но я так и не понял зачем.

Рамирус слегка наклонил голову.

– Мастер Коливар – прославленный целитель, ваше высочество. Ваш отец разрешил мне пригласить его на консилиум.

– Казалось бы, магистру Фараха выгодней ускорить мою смерть, чем предотвратить.

– Ваше высочество, – с почтительнейшим поклоном промолвил Коливар, – теперь между нашими державами мир, и я прибыл сюда как мирный посланник.

– Да-да. – Принц отмахнулся от его слов, как от мухи. – Я не стал бы мешаться в ваши магистерские дела, но доверить тебе собственную персону, извини, не так-то легко. Многие твои соотечественники, как тебе хорошо известно, охотнее всадили бы нож мне в спину, чем стали щупать мой пульс.

«Как и я, – подумал Коливар, – но здесь у нас, как вы изволили выразиться, дело магистерское».

– Я не говорил ему ничего о самочувствии вашего высочества, – словно не слыша речей принца, молвил Рамирус, – чтобы не влиять на его суждение.

– Хорошо, хорошо. Отец доверяет вам. Он знает о магистрах больше моего, и я подчиняюсь. Итак… – Он взглянул на Коливара светло-голубыми глазами, слегка покрасневшие белки говорили о бессоннице. – Что вы собираетесь делать, магистр? Мять меня и выстукивать? Предупреждаю, вам трудновато будет выискать нечто новенькое.

– Сначала несколько вопросов. Можно? – Коливар указал на стул.

Он чувствовал, что Рамирус этим недоволен – ну и пусть его. Он, Коливар, не для того преодолел столько миль, чтобы изображать придворного перед сыном короля неприятельской державы. У Фараха он садился когда хотел, и незачем оказывать чужеземному принцу больше уважения, чем своему.

– Расскажите мне о симптомах вашей болезни, – сказал он, приготовясь слушать не только слова, но и теневую игру памяти за ними.

Молодой человек кивнул. Видно было, что он рассказывал об этом уже много раз и устал повторять.

– Это началось почти ровно год назад. Я только что вернулся с прогулки верхом. Внезапно на меня напала страшная слабость… точнее не могу описать. Раньше я ничего подобного не испытывал. Отец в большом огорчении вызвал ко мне мастера Рамируса, но к его появлению уже все прошло. Силы вернулись ко мне в полной мере, и магистр не нашел признаков какой-либо болезни.

– Опишите эту вашу слабость подробнее, – попросил Коливар.

Принц, вздохнув, прислонился к спинке стула.

– Я как будто очень устал. Не только телесно, но и душевно. Я не то что лишился сил – у меня просто пропало желание что-либо делать. Мой рассказ кажется странным, я знаю. Это трудно передать, особенно теперь, когда прошло столько времени. Но именно так я запомнил мои тогдашние ощущения. Слуга подал мне кувшин с элем. Я взял его в руки, но не смог поднести ко рту. Не из-за тяжести, а потому что это… было бессмысленно.

– Продолжайте, – сказал Коливар, становившийся все мрачнее.

– В тот первый раз больше ничего не случилось. Отец принес жертвы всем богам, которых я мог прогневить, и сказал, чтобы я больше не беспокоился.

– Но это повторилось опять.

Принц кивнул:

– Да. На второй раз и на третий я уже не так ужасался. И поправляюсь я теперь далеко не так быстро. Припадки слабости путаются с днями хорошего самочувствия, и мне уже трудно провести между ними границу. Порой в душе у меня светит солнце, и я чувствую, что мир хорош, порой же не могу подняться с постели. Быть может, настанет день, когда я с нее вовсе уже не встану.

Коливар чувствовал на себе взгляд Рамируса, но сам намеренно на него не смотрел.

– Говорят, это Угасание. – Принц произнес это спокойно, что свидетельствовало о недюжинном мужестве. Очень многие обмочились бы при одном упоминании этой страшной болезни.

– Возможно. – Собственные чувства Коливар закрыл на замок. – Или какая-то другая болезнь с чередованием приступов и выздоровлений. У нас в южных землях много таких.

– Потому-то я и пригласил к нам магистра Коливара, – вставил Рамирус.

Изящным движением рук, точно открывавшим гостю объятия, принц почти сумел скрыть обуревавший его страх. Почти – но не совсем.

– Что дальше, магистр?

Коливар протянул руки, и принц, поняв его, вложил в них свои.

Кожа теплая, кровоток в порядке, сердцебиение тоже, пульс слабый, но ровный… Коливар проникал в тело принца, пробовал на вкус его жизнь, оценивал здоровье смертной оболочки. Болезни нет и следа. Он подозревал, что ответ будет именно таким, но все-таки надеялся на ошибку.

Болезни поддаются лечению.

Коливар вложил в дело еще частицу своей Силы и проник глубже, ища хоть какую-нибудь материальную причину болезни: паразитов, заражение, новообразование, невидимое повреждение… Ничего, кроме давно зажившего перелома – от падения с лошади, как подсказывала память принца.

Лишь теперь магистр заглянул туда, куда заглядывать не хотел, за ответом, который не желал находить. В душу.

В столь молодом человеке она должна гореть ярко. Иного просто не может быть. Сказать, что ее огонь догорает, значит заявить, что этот юноша, этот славный принц – по сути своей дряхлый старец.

Однако дело обстояло именно так, и не было для этого никакой материальной причины.

Коливар взглянул на Рамируса, понимая теперь, отчего королевский магистр так подавлен.

– Ну как? – спросил принц. – Нашли что-нибудь? Коливар отпустил его руки. Теперь, зная, что нужно искать, он явственно видел в Андоване все признаки Угасания и прикладывал все усилия, чтобы принц не прочел этого по его лицу. Не ради больного, а ради себя самого. Неизвестно, как поступит принц, узнав о себе всю правду. Или что предпримет его отец.

«Ты ничего не преувеличил, Рамирус, сказав, что мы все под угрозой».

– Я должен посоветоваться с моим собратом, – медленно произнес Коливар. – На юге известны болезни со сходными симптомами… нам нужно обсудить это, прежде чем поставить диагноз.

Принц, излив свою досаду в нарочито шумном вздохе, согласился. С магистрами не спорят. Смелый, неугомонный, независимый, он напоминал Коливару молодого льва. Будь его врагом человек, принц встретил бы его как подобает льву, пустив в ход зубы и когти. Но болезнь – это противник из мира тайн и теней; он до сих пор не сумел ее победить, и видно, что это ранит не только его плоть, но и гордость.

«И если ответ таков, как я полагаю, мой принц, победы вам не одержать вовсе».

Коливар вышел вместе с Рамирусом, едва не забыв откланяться. Он закрыл за собой дверь и постоял немного, пытаясь освоиться с тем, что узнал, и размышляя о возможных последствиях.

– Сам видишь, – тихо сказал Рамирус.

– Он умирает.

– Да.

– И мы…

– Ш-ш. Погоди. – Сделав Коливару знак молчать, Рамирус повел его обратно той же дорогой. Приезжий магистр, погруженный в мрачные думы, не замечал теперь ни пыли, ни выцветших гобеленов.

Дойдя до места, где Андован и слуги не могли их подслушать, Рамирус сказал:

– Дантен подозревает, но полагается на меня, а я… еще ничего не объявлял вслух.

– Это Угасание, – без обиняков сказал Коливар. – Излечить от него невозможно.

– Да, – угрюмо кивнул Рамирус.

– И это значит, что принца убивает кто-то из нас. Из магистров.

– Да. – Рамирус сжал челюсти так, что выступили желваки. – Теперь ты понимаешь, зачем я всех вас собрал сюда.

– И когда Дантен узнает…

– Он не узнает, – отрезал Рамирус. – Не может узнать.

– Но если…

Королевский магистр предостерегающе вскинул руку:

– Не здесь, Коливар. Дело слишком секретное. Вернемся в мою палату, где приняты надежные меры от посторонних ушей. Магистры ждут твоего доклада.

– А ты? – с вызовом произнес Коливар. – Ты тоже ждешь моего доклада?

Рамирус взглянул на него непроницаемыми светло-серыми глазами.

– Я не позвал бы сюда неприятеля моего короля, если бы не ценил его мнения. – Узкие губы магистра дрогнули в мимолетном намеке на улыбку. – Но зазнаваться не стоит.

Глава 4

Итанус вспоминает

Она стоит на пороге, истая амальгама противоречий. Рыжие волосы огненной короной обрамляют призрачное лицо, отдавшее свою Силу ночи. Жилистая и крепкая, она теперь движется со старческой осмотрительностью. Обычная для нее кошачья гибкость уступила место скованности, как будто связь между ее телом и разумом внезапно оборвалась, каждый шаг стоит ей усилий. Труд, с которым ей дается самая обыкновенная жизнь, превратил молодую девушку в изможденную старуху-крестьянку, лакомый кусок для Смерти.

«Скоро, – думает он. – Уже скоро».

– Я смотрю в себя, как вы учили, – тихо говорит Камала, – но даже это мне теперь трудно.

– Что ты там видишь?

– Слабую, едва тлеющую искру. Он кивает.

– Вы гоните меня к смерти.

– Да. Это необходимо.

– Но не говорите ни слова о том, что меня ожидает.

– Опыт показывает, что преждевременное раскрытие тайн ничего не дает испытуемому, поэтому дальше ты будешь двигаться в полном неведении.

– Разве эти тайны не понадобятся мне, чтобы выжить? Алмазный взор – единственное, что осталось в ней неизменным. Итанус встречает его грубой откровенностью.

– Никакая наука не поможет тебе сейчас, Камала. Той частью твоей души, которой предстоит испытание, руководит инстинкт. Ему знание не нужно. Кое-кто полагает, что оно даже вредит делу, мешает сосредоточиться. Я подготовил тебя хорошо, как только мог. Дальше ты пойдешь одна – туда, где Смерть попытается завладеть тобой. Ты сама должна догадаться, как ее победить, иначе все твое учение окажется бесполезным. – Он делает паузу и продолжает: – Поверь мне. Магистры испробовали самые разные способы, и этот был признан наилучшим.

«И ни одна женщина, – думает он, – еще не выигрывала этот бой. Ни одна, по крайней мере, не возвращалась назад, когда узнавала, чего это ей будет стоить».

– Так бывает с каждым? – Да.

– И с вами так было?

Он пытается вспомнить то, что происходило давным-давно.

– И со мной. Но я был не столь упрямым учеником и, думается мне, раздражал своего наставника куда меньше.

От озорной улыбки ее лицо на миг снова становится молодым.

– Ну, дом-то ваш при мне сильно похорошел.

«Что ж, верно», – мысленно признает он, невольно усмехнувшись в ответ. Стремясь загрузить ее работой, он предоставил ей делать с домом все, что угодно. Стены теперь подрагивают от вложенной в них магической силы. Нельзя сказать, чтобы он полностью одобрял эти новшества, но его хижина перестала быть той незатейливой каменной коробкой, которую он когда-то возвел.

Если она умрет, ему придется рубить дрова самому, как прежде.

– Ни одна женщина после этого не выживала, – замечает девушка. В ее тоне слышится вопрос – впервые она осмелилась спросить о чем-то таком напрямую.

Он хочет ответить шуткой, но потом решает: нет. Она заслуживает правды. Заслуживает хотя бы такой малости, чтобы взять ее с собой в Переход.

– Ни одна женщина до сих пор не объявляла себя магистром. – Он тщательно выбирает слова, не желая говорить лишнего. – Опасность существует всегда. Ученик, узнавший истину, может повести себя… неправильно. В старину, когда принципы обучения были иными, некоторые, услышав рассказ мастера, бросались бежать. Один едва не ушел от своего магистра и готов был в приступе ложного человеколюбия выболтать бесценные тайны всему честному народу. Этот случай заставил магическое сообщество спохватиться, и теперь такой возможности больше никому не дают. Да, у нас принято говорить, что ни одна женщина не пережила Перехода, но я не уверен, что хоть кто-то знает это наверняка. Какое-то число новоиспеченных магистров во время испытания сходят с ума, и учителям приходится убивать их. Возможно, такое случалось и с женщинами. Никто не хочет рассказывать о своих неудачах.

– Почему они сходят с ума?

Итанус укоризненно цокает языком:

– Полно, Камала. Ты же знаешь, что этого я тебе не скажу.

– Это входит в список того, что я узнаю только на месте?

– Да.

«Скоро. Совсем уже скоро».

Она вздыхает, и рыжие прядки падают ей на глаза. Она откидывает их прочь – пусть лежат как хотят, лишь бы не мешали. Пренебрежение собственной внешностью, как ни странно, ничуть не лишает ее привлекательности. Природа капризна, и принцесса в своей башне из слоновой кости всю жизнь с помощью красок и щипцов для завивки тщится обрести красоту, которой та прихотливо одарила уличную девку крестьянской породы. Любитель ямочек на щеках не удостоит Камалу вниманием, но мужчина, ценящий в женщине огонь и независимый нрав, предпочитающий остроту томной прелести, лишится рассудка из-за нее.

Если она, конечно, снова появится среди живых, мрачно напоминает себе Итанус.

– Так что же задано мне на сегодня, мастер? Гонять облака туда-сюда, пока моя атра не истощится?

Он смотрит на нее с такой глубокой, обезоруживающей серьезностью, что ее робкая улыбка гаснет, как свеча на ветру.

– Да. Гонять облака.

Она вздрагивает, но больше не задает никаких вопросов. Это хорошо. Она все понимает.

Она выходит из дома, он следом. Синее вечернее небо, чернеющее по краям, мучительно прекрасно. Над самыми кронами деревьев висит полная луна, занавешенная легкими облаками. Превосходная ночь для предприятий такого рода.

Он смотрит, как девушка становится в середине поляны, лицом к луне. Сейчас она, чувствует он, погружается в себя, к источнику своей Силы – «выворачивает душу наизнанку», по ее выражению. Он видит, каких трудов ей это стоит на сей раз и как слаб результат. Ее жизненные силы почти на исходе – их сожгли годы магических упражнений, направленных на то, чтобы лишить душу природной мощи. Камала еще молода и крепка телом, но внутренний огонь, который поддерживает жизнь в человеке, в ней еле теплится. А в эту ночь погаснет последняя драгоценная искра. И если девушке посчастливится, если она будет сильна, если – прежде всего – не дрогнет ее решимость… тогда на пепелище родится нечто иное.

Сможет ли она жить с этим «нечто» – уже другой вопрос.

С грацией скорее призрачной, нежели человеческой, она воздевает руки к небесам, подчиняя облака своей воле. Он поставил перед ней нелегкую задачу. Ведьмы в засуху иногда показывают подобные фокусы, однако погодой управлять трудно. Нужно вложить душу в субстанцию земли и неба, чтобы она, твоя душа, отзывалась на свет каждой звезды и на каждое дуновение ветра. Тогда, и лишь тогда, человек способен изменить что-то, не затронув целого.

Она делает глубокий вдох – быть может, последний…

Он следит за ней только земными очами, не собираясь прибегать к более глубокому наблюдению. Но связь между мастером и учеником сильна даже при занятиях светскими науками – между теми же, кто делит тайны душевного огня, она сильнее тысячекратно. Он и без магистерского взгляда видит, как ее посыл устремляется в небеса, и блеск этой чистейшей струи на миг ослепляет его. Какой мощью наделена эта его неистовая худышка! Он с удовлетворением глядит, как она вплетает душу в материю ветра, отмечает, с каким искусством она подчиняет себе каждый слой небесной сферы; когда она приведет облака в движение, на месте не останется не единой прядки. Как хорошо овладела она мастерством чародея! Напрасно она не вняла доводам рассудка и не спаслась, пока еще было время.

Но срок, когда спасение было еще возможно, давно миновал, и мастер, едва успев подумать об этом, видит, что Камала слабеет. Поначалу не заметно ничего, кроме легкой дрожи, пробегающей по ее поднятым к небу рукам, но он знает: вся кровь в ее жилах сейчас превратилась в лед. Он помнит это по собственному Переходу. Помнит, какая паника охватывает человека, когда искра жизни, горевшая в нем от рождения, вдруг гаснет, словно свечка. Помнит молитвы – тщетные молитвы! Какой же бог, годами следивший за дерзостным чародеем, поверит его раскаянию в этот роковой миг? Сердце сжимается в груди, словно кулак, силясь удержать последние капли жизни. Поздно. Жизнь истрачена, и Смерть вырастает перед своей жертвой, выжидая, пока атра окончательно сменится тьмой…

Слышен крик Камалы. Этот звук издает не тело, но гибнущая в муках душа. В нем сплелись вызов, страх, решительность… и упрямство – самая сильная ее черта. Но даже всего этого теперь недостаточно. «Ты должна оставить позади свою прежнюю суть и стать чем-то столь темным и страшным, что люди шарахались бы в ужасе, если бы могли почувствовать твое присутствие. Должна решиться на это по собственной воле, без чьего-либо руководства. Должна захотеть этого так, чтобы отбросить все остальное».

Отбросить все остальное. Делает ли это мужчина? Женщина – поневоле должна. Она предназначена Природой давать и взращивать жизнь. Душа ее вылеплена для этой цели и в естественном своем состоянии не может совершить Переход и пережить последующее испытание. Способна ли Камала избавиться от всего, что по воле богов делает ее женщиной, способна ли возжаждать жизни до такой степени, чтобы чужая жизнь ничего не значила для нее? Мужчине это присуще от рождения, ибо его Природа предназначила для войны, – женщина же должна восстать против своего естества.

«Ты рождена, чтобы даровать жизнь, – теперь тебе придется ее отнять, чтобы выжить самой».

Камала стоит на коленях, сотрясаясь в предсмертных судорогах. Итанус слышит ее полные отчаяния вопли. Слышит, как она зовет его, моля открыть тайну, без которой ей не спастись, – слышит и безмолвствует. Каждый ученик, по традиции магистров, должен сам найти путь к истине. Если изменить этот порядок, недостаточно сильный искатель может благополучно совершить Переход, но с дальнейшим все едино не справится.

«Прости меня, потаскушка моя неистовая. И богов, определивших, что всякое рождение должно быть сопряжено с муками, тоже прости».

И вот…

Он чувствует, как она внезапно осознает нечто за пределами своего «Я». За пределами облаков, ветра и всего, чему дал имена человек. Источник Силы, и похожий, и не похожий на иссякающую в ее душе атру. Она хватается за него, но он ускользает. Нет! – кричит она. Я добьюсь своего! Огонек загорается вновь, и она сосредоточивает на нем свою волю, торопясь завладеть им, пока ее плоть еще жива. Итанус чувствует на вкус ее решимость, ее внезапно пришедшее понимание. Вот оно, то открытие, которое ей следовало совершить, – эта искра, которая не есть душевный огонь, но призвана занять его место. Почему Итанус не сказал ей этого сразу? Почему не научил, как укротить чужеродное пламя? Теперь она вынуждена бороться со Смертью, пытаясь в то же самое время соединиться с живительной искрой – соединиться так, чтобы ни человек, ни бог не могли разорвать эту связь.

Он раньше нее понимает, что она одержала победу. Понимает, потому что видел, как другие испускали дух именно в этот миг, на самом пороге бессмертия. Огонь в их душах угасал прежде, чем они успевали обрести эту новую Силу, и Смерть уносила их, горестно вопиющих, в небытие. Но лед, сковавший жилы Камалы, ломается… оцепеневшее сердце сызнова делает первый удар… остановившееся дыхание вновь пропускает воздух в легкие. Он понимает все это раньше нее, ибо знает, каких признаков следует ожидать. Сама она чувствует лишь, как посторонняя Сила начинает биться в ней, точно второе сердце, и ее плоть при каждом вздохе все больше свыкается с этим новым источником жизни.

Поняв, что сделанного не воротишь, девушка смотрит на Итануса. На глазах у нее слезы, кровавые слезы, выжатые недавними муками. Этого следовало ожидать. Свои слезы он вытер еще до того, как она их заметила. Ей незачем задумываться, какие чувства вызвали их.

– Я жива, – говорит она, и эти слова вмещают в себя целое море невысказанного, целое море вопросов.

– Да, – говорит он, отвечая этим на все.

– И теперь я… магистр?

Он чувствует к ней такую любовь, которую не чаял испытать никогда. Пусть она побудет невинной еще мгновение – сейчас он разрушит эту невинность навеки.

– Ты можешь пользоваться Силой по своему усмотрению, – говорит он тихо, – для всякой угодной тебе цели. Смерть тебе больше не грозит. Ты научилась черпать атру извне, и отныне так будет всегда. Когда один источник иссякнет, ты отыщешь другой. Это доступно любому магистру, который по-настоящему хочет жить.

– Что же тогда не так? Вы говорили об испытании – я прошла его?

Он смотрит на нее, запечатлевая в себе ее облик, прежде чем истина превратит ее в нечто иное. В легендарное существо, принимая во внимание ее пол. В порождение Тьмы, принимая во внимание ее выбор.

– Осталось еще кое-что, – говорит он. – Один последний урок.

Она ждет.

– Знай, Камала: лишь один источник атры во всей вселенной способен питать твою жизнь, и это – души живых людей.

Облака закрывают луну. Мрак и тишина опускаются на поляну.

– Вот теперь, – говорит он, – ты магистр.

Глава 5

– Итак, – голос Рамируса прокатился под сводами, как замогильный стон в склепе, – принц Андован умирает, и повинен в этом какой-то магистр. – Распростертыми руками он обвел зал и всех, кто присутствовал в нем. – Теперь вам ясно, для чего я собрал вас здесь.

Магистр по имени Дель издал нечто среднее между кашлем и смехом.

– Мне ясно, что боги сыграли жестокую шутку с твоим августейшим покровителем, Рамирус, – но чему же тут удивляться? Переход не различает ни страны, ни возраста, ни положения. Вполне понятно, что жребий рано или поздно должен был выпасть на члена королевской семьи. Меня удивляет лишь то, что этого не случилось раньше.

– Ты не понимаешь. – Голос Рамируса был тих, как предостерегающее рычание льва.

Коливар всеми силами сдерживал улыбку. Дело наисерьезнейшее, это так, но до чего же приятно видеть вражеского магистра посрамленным при стольких свидетелях. Хоть какая-то награда за долгое и пыльное путешествие.

– С твоего позволения… – Он с учтивостью придворного дождался кивка Рамируса. – Суть не в том, что Андован умирает, – до этого никому из нас дела нет; даже не в том, что умирает принц Дантеновой державы, – до этого дела нет большинству из нас; суть в том, какие последствия может иметь его смертельная хворь. Так ли?

– В точности так, – согласился Рамирус. Он махнул рукой в сторону двух ламп над камином, заставив их гореть ярче. Даже теперь они недостаточно заменяли солнечный свет, переставший проникать в зал сквозь узкие окна. Из-за обилия темного дерева и нетесаного камня казалось, будто ночь уже наступила, и Коливар не мог догадаться, который теперь час. – Все мы знаем, что такое Угасание. Все знаем, сколько трудов положили магистры, чтобы скрыть эту истину от непосвященных. Разве и мы с вами не способствовали этому на своем веку? Не наводили на больного лихорадку, чтобы представить болезнь естественной? Не наделяли его оспинами, гнойниками или чем-нибудь в этом роде?

Столетия подобных уловок убедили людей, что Угасание есть то самое, чем его называем мы, – изнурительная болезнь, и только. Даже лекари, сокрушаясь, что самые действенные их снадобья пользы не принесли, иной причины не ищут. Они расточают свое время, составляя новые зелья или бальзамы, могущие дать облегчение недужному. Мы же, зная истинную причину, знаем и то, что облегчения быть не может. Если уж душа магистра начала пить из человека его жизненные соки, иного исхода, кроме смерти, для жертвы нет.

– Есть еще вероятность, что магистр просто перестанет пить эти соки, – небрежно заметил Коливар, – но вряд ли кто-то из нас согласится на это лишь ради спасения чьей-то жизни.

– Совершенно верно, – кивнул Рамирус. – А ведь в этом случае речь идет не о крестьянине, умирающем в своей мазанке без ведома всего остального мира. Речь о принце крови. Его окружают лекари, желающие его спасти не менее рьяно, чем сам Дантен. Они испробуют на нем все известные средства и все запишут до мелочей. Сюда свезут всех известных свету целителей – не добром, так силой. Король уже заявил, что не пожалеет никаких денег и пойдет на все, лишь бы мальчик был жив… и в этом таится нешуточная угроза для нас.

– Магистерских секретов ни за какие деньги не купишь, – сухо вставил Келлам из Ангарры, – а без них они вряд ли доведаются правды.

– Ты так крепко в этом уверен? – возразил ему Рамирус. – За тысячи лет каких только сказок и суеверий не наросло вокруг этой болезни. Многие ведьмы на смертном одре были на волосок от прозрения. Невежды в подпитии высказывают домыслы, пугающе достоверные для ушей простолюдина. Кто поручится, что теперь, когда король готов платить за всякую досужую сплетню, никто не соберет эти россказни воедино и не захочет в них покопаться?

– В природе есть существа, которые питаются атрой, – заметил Дель. – Отчего подозрение непременно должно пасть на людей?

Рамирус сощурился. В сочетании с белыми бровями это придало ему до странности хищный вид, словно у старого филина, в чьи владения вторгся чужак.

– Ты недостаточно образован, брат. Известно лишь одно существо, которое питается таким образом, и на землях, населенных человеком, оно не встречается уже много веков. Все прочее – это сказки, придуманные нами самими, чтобы скрыть от людей наши мерзостные обычаи. Долго ли продержатся такие басни, когда владыка наподобие Дантена вложит все свое богатство и всю свою власть в раскрытие истины?

– Болезнь изнуряет тело, – промолвил Лазарот, – а магистр – душу. Любая ведьма, которая не зря ест свой хлеб, способна увидеть разницу… если найдет нужным до нее доискаться.

– Стало быть, надо убить принца и тем избавить себя от хлопот. – Коливар все-таки не сдержал улыбки. – К тому же время обеденное, – добавил он, взглянув на стену, где висели часы.

– Невозможно.

– Отчего так? – Коливар зловеще сощурился. – Он нужен королю? Нужен государству? Политические соображения магистру должны быть чужды, Рамирус.

– А твое предложение политики не касается? – вскинулся Рамирус. – Недурную награду ты получишь от своего короля, Коливар, приехав домой с вестью о смерти Андована. Особенно присовокупив, что сам ей поспособствовал.

– Господа, – вмешался Келлам. – Я никого не хочу обидеть, но опасность для нас действительно велика, не так ли? В сравнении с ней все прочее и плевка не стоит – и кто на каком троне сидит, и сколько у него сыновей. Пусть Коливар тебя раздражает, Рамирус, но значит ли это, что он не прав? Объясни нам, почему юноше нельзя умирать. Кстати, обед – не такая уж плохая мысль. Многие из нас с утра ничего не ели.

Сердитый Рамирус все же подчинился законам гостеприимства и позвонил в колокольчик. В дверь робко постучали, появился мальчик-слуга, явно опасавшийся входить в покои магистра.

– Холодный ужин моим гостям, – приказал Рамирус. – Позвони, когда он будет готов.

Глядя на Коливара, он поднял бровь, словно желая знать, доверяет ли тот местной пище и местным слугам. Тот ответил поклоном и суховатой улыбкой. В этом сквозила надменность – он как будто побуждал Рамируса нарушить долг гостеприимства и быть на том пойманным.

«Не подзадоривай меня стать твоим убийцей, – подумал Рамирус. – Против такого искушения мало кто устоит».

Когда дверь опять затворилась и шаги мальчика затихли, Рамирус заговорил снова.

– Дело вот в чем. Зло, причиненное принцу открыто или даже тайно, грозит нам разоблачением. Дантен уже обратился к ведьмам, и некоторые из них довольно сведущи. Трудно ли расследовать подобное деяние? Любой из нас на это способен, и есть возможность, что ведьма тоже сумеет – быть может, и не одна.

– Так убьем ведьм, – пожал плечами Коливар.

– Лучшего совета ты дать не можешь? – вспылил Рамирус. – Уморить всех – и кончено?

– Магистры, – вмешался Дель, – вы ведете себя неподобающим образом. Гость не должен говорить в таком тоне, брат, – укорил он Коливара.

– Южные манеры, – проворчал Рамирус.

– А ты, – напустился Дель на королевского магистра, – позволил делу зайти слишком далеко. Нам следовало собраться еще до того, как Дантен прибег к помощи ведьм. Тогда мы покончили бы с принцем без шума, приписав это несчастному случаю. Теперь же… – он переводил взгляд с Коливара на Рамируса, – теперь все значительно усложнилось.

– Вот именно, – подтвердил Коливар, поблескивая темными глазами при свете ламп.

– Послушайте-ка меня, – подал голос Фадир, смуглый, широкоплечий и мускулистый. Коливар предполагал, что до обретения Силы тот был воином. – В моих краях такого бы никогда не случилось. Нельзя забывать, что мы ходим по канату и всякое уклонение в сторону равносильно гибели. У нас каждый, кто грозит раскрыть секреты магистров, умирает. Таков Закон. Я согласен с моим братом, -сказал он, глядя прямо в глаза Рамирусу, – ты слишком долго тянул. Однако сделанного не воротишь, – обратился он уже к Коливару, – и мы должны принять существующее положение дел. Возможно, когда все останется позади, нам следует определить, как поступать в таких случаях далее, чтобы это больше не повторилось.

– Согласен, – сказал Коливар.

– Надо найти виновного, – высказался Анши.

– Быть может, он среди нас, – предположил Келлам.

– Нет, – решительно возразил Рамирус. – Помните – я, приглашая вас, спрашивал каждого, не брал ли он себе нового консорта последние два года? Даже если предположить, что кто-то солгал… – он улыбнулся углами губ, – никого из вас здесь и близко не было.

– Если уж лгать, так о более свежем союзе, – произнес Коливар.

– Вот-вот.

– Стало быть, среди нас его нет, – проворчал Фадир. – Что же тогда? Найти звено, выяснить, кто пожирает мальчишку? Вы знаете, что этого делать нельзя. Всякий, прикладывающий магию к консорту, рискует, что его самого съедят. Паскудный способ покидать этот мир, доложу я вам. Не так бы я желал завершить свои дни.

– А хоть бы мы его и нашли? – тихо промолвил Дель. – Я не стану убивать брата ради какого-то смертного.

– И я тоже. И я, – хором подхватили остальные.

– Для того-то я вас и созвал, господа, – твердо произнес Рамирус. – Для того, чтобы лучшие умы, когда-либо управлявшие атрой, поразмыслили вместе и нашли решение более мудрое, чем доступно одному-единственному магистру.

Где-то вдали, в каменных коридорах, зазвонил колокол.

– Вот и ужин готов. Предлагаю после трапезы отправиться на покой, а утром поделиться мыслями и вместе разрешить эту неприятную ситуацию.

– Быстрые же у вас слуги, – сказал Коливар. – Или на здешней кухне ведьмы работают?

Среди чувств, с которыми посмотрел на него Рамирус, явственнее всего проглядывала надменность.

– Я, разумеется, велел все приготовить заранее. Не нужно недооценивать меня, Коливар. Когда-нибудь дело может коснуться не ужина, а чего-то большего.

Ночь, теплая и влажная, не удручала, однако, духотой. Две луны на противоположных сторонах небосклона освещали рыночную площадь, которой до рассвета завладели гуляки и продажные девки. Обыкновенный человек не разглядел бы их из дворца, но магистр мог наблюдать за ними почти без труда.

Рамирус, стоя на крепостной стене, смотрел в ночь. Коливар поначалу следил за ним издали, скрытый тенью восточной башни, затем подошел, ступая намеренно громко. Седовласый магистр слегка кивнул, но не повернул головы.

Коливар, остановившись на приличном расстоянии, стал смотреть туда же, куда и он. В королевских лесах перемещались неясные тени, с площади доносились голоса. Густые запахи смоченной дождем зелени сбивали магистра с толку. На юге дождь выпадает редко, и каменные изваяния там привычнее дикой растительности. Коливар сам не знал, нравится ему здесь или нет.

Видя, что Рамирус не намерен нарушать молчание, он заговорил первым.

– Знаешь, что сказали бы о тебе на Юге? «Он кормит свою семью верблюжьим навозом».

Рамирус посмотрел на него.

– Я помню время, когда ты одевался в меха и проклинал обычаи северных жителей. – Взгляд старого магистра снова устремился на площадь. – Тогда ты был мне больше по вкусу.

– Бог хамелеонов наделил меня редкой способностью приспосабливаться ко всему.

– Бог этот переменчив, как подсказывает мне память.

– Он не требует особых почестей – надо лишь жить одним мгновением и не цепляться за прошлое. А вот ты, брат мой, никогда не меняешься. – Коливар издал тихий смешок. – Признаю, однако, что борода твоя во время стригущей чумы вселяла немалое почтение.

– И каждую ночь кто-то тратил несколько минут своей драгоценной жизни, чтобы я мог ее сохранить. – Рамирус погладил бороду любовно, точно молочно-белое плечо куртизанки. – Хочется думать, что это была женщина.

– Ты можешь в таких делах отличить мужчину от женщины? – встрепенулся Коливар.

– Мне нравится воображать, что могу, – пожал плечами Рамирус. – Природа мужчин и женщин столь различна, что их атра должна как-то отражать это. Но можно ли знать наверняка? Консорты безымянны для нас и в жизни, и в смерти. Наши догадки о них подтвердить нечем. Я порой задумываюсь, могли бы мы делать то, что делаем, будь все по-другому.

Его глаза на старом лице казались поразительно молодыми, и это тоже была ложь.

– Зачем ты пришел, Коливар?

Гость вместо ответа задал свой вопрос:

– Почему жизнь этого мальчугана так много для тебя значит?

– Я уже говорил тебе почему. При встрече.

– Верблюжье дерьмо.

Рамирус вздохнул, продолжая смотреть в темноту:

– Твои манеры просто невыносимы. Не знаю, как король Фарах тебя терпит.

– Ты же знаешь, что смерть мальчика – наилучший для нас исход. Никакие твои мудреные северные речи этого не изменят. В чем же дело? Для чего ты из кожи вон лезешь, чтобы убедить нас в обратном?

Рамирус молча стиснул зубы.

– Хочешь, угадаю?

– Если это тебя забавляет.

– Я думаю, ты боишься.

Рамирус помрачнел, но опять не сказал ни слова.

– Чего же, однако? Не телесного вреда, в этом я уверен. Слыханное ли дело, чтобы кто-то осмелился тронуть магистра? Нет, тут материя другая, потоньше. Политика, что ли? Но разве стал бы великий Рамирус мараться политическими дрязгами смертных…

– Ты переходишь все границы, Коливар, – процедил сквозь зубы седобородый.

– Кто? Я? – Южанин отвесил поклон – скорее насмешливый, чем почтительный. – Я всего лишь усталый путник, проделавший много миль в пыли, чтобы дать моим собратьям совет. Кое-кто сказал бы, что нехорошо звать человека в такую даль, а потом отделываться полуправдами и увертками.

– Кое-кому лучше вспомнить, где он находится, и не давать воли своему языку, чтобы не оскорбить кого-нибудь ненароком.

– Одно мое присутствие здесь уже оскорбительно, и ты это знаешь. Можно только догадываться, с какой пеной у рта Дантен встретил твое предложение.

Слабая, почти неприметная улыбка тронула губы Рамируса.

– Ну… не то чтобы с пеной у рта.

– Думаешь, я не слышу, как стражники шмыгают у моей двери крысиной побежкой, подслушивают и подглядывают? Я бы им показал представление, да не хочу сжигать нынешнего моего консорта до времени.

– Чего же ты ждал? Он король, а ты служишь его врагу. Удивляться нечему.

– Неужто он вправду ждет какой-то пользы от своих соглядатаев? Мало же он знает о нас, если хочет подкрасться к магистру незаметно.

– Быть может, я веду более тонкую игру, чем ты, хамелеон. Быть может, мои покровители в отличие от твоих видят только тень правды.

– Быть может.

– Магистра убить трудно, однако возможно. И я знал нескольких, к которым в самом деле «подкрались незаметно», когда они были чем-то отвлечены. – Рамирус снова взглянул на Коливара. – Короля Дантена тоже опасно недооценивать. Те, кто совершал такую ошибку, теперь кормят червей.

– И магистры в том числе?

– Нет, насколько я знаю. Но я видел, как он довел до гибели ведьму. Это… внушает тревогу.

– Должно быть, она была не очень искусна.

– Напротив, большая мастерица. Он ловко провел ее, побуждая видеть врагов в каждой тени, и она сожгла себя за пару недель, обороняясь от них, так и не поняв притом, кто все это затеял. – Рамирус помолчал и добавил задумчиво: – Не совершила ли она Переход вопреки своему полу? У нее достало бы духу на это. Достойно она отомстила бы Дантену в таком разе.

– Вряд ли свет когда-нибудь увидит подобное.

– Да, – согласился Рамирус. – Есть границы, которых Природа нарушать не дозволяет.

Сказав это, он устремил взгляд в чащу леса, давая понять, что разговор окончен.

– Так что же мальчик? – стоял на своем Коливар.

– Он принц, – вздохнул Рамирус, – и все наши затруднения проистекают из его титула. Только и всего.

Коливар больше из любопытства, чем по необходимости, протянул магическое щупальце, чтобы исследовать ложь другого магистра. Щупальце, как и следовало ожидать, тут же отскочило назад.

– Я думаю, ты боишься, – повторил он. – Боишься, что в случае смерти Андована тебя притянут к ответу. Не за то, что ты вызвал болезнь, а за то, что не сумел ее вылечить.

– Люди то и дело умирают от разных болезней. А Угасание, как все знают, излечить почти невозможно. Моей вины в этом никто не усмотрит.

– О да… особенно Дантен. Он как раз из тех, кто способен понять.

На лице Рамируса снова проступили желваки.

– А если бы Андован умер по другой причине? Ну, скажем, камень свалился бы с крыши ему на голову? Вина и в этом случае наверняка пала бы на тебя, разве нет? Кто же, как не королевский магистр, должен предвидеть и предотвращать удары судьбы! Вот почему ты не позволяешь нам действовать. Вот почему мы следуем этим опасным путем, рискуя, что наши тайны будут раскрыты.

– Допустим, он в самом деле меня обвинит – что из этого? Не в его силах причинить мне вред, что бы он там себе ни воображал.

– Может, и так, но с насиженного местечка тебя прогонят.

– Найду другое. Не бывало еще, чтобы магистр не нашел себе покровителя.

– После того, как ты вызовешь недовольство Дантена Аурелия, короля Высоких Земель? Его слово много значит, Рамирус, – и не только в пределах подвластных ему стран. Если он объявит тебя бездарностью – или, хуже того, изменником, – тебе куда как не скоро удастся найти столь же удобный насест. В пустыне, конечно, всегда отыщутся кочевые вожди, готовые взять к себе неудачливого магистра, только бы он держался подальше от их сыновей… и коз. По нраву ли тебе пустыня, Рамирус?

– Твой тон просто несносен, – пробормотал тот.

– Есть, правда, другое решение. Сначала убить мальчика, а затем, если отец начнет доставлять хлопоты, убить и его. Но тогда королевство отойдет к наследному принцу, напыщенному болвану Рюрику… что чревато революцией, вещью столь же нежелательной в послужном списке королевского магистра, подыскивающего себе новое место. – Коливар тихо, невесело рассмеялся. – Да, Рамирус, не хотел бы я сейчас быть в твоей шкуре. Твоя репутация грозит разлететься вдребезги, и все, что ты можешь сделать для ее спасения, – это уговорить два десятка магистров выследить еще одного. А потом что? Убить его? Посадить под замок, пока принц Андован не состарится и не умрет своей смертью? Или ты придумал нечто такое, чего братство еще не додумалось запретить?

– Я надеюсь, – Рамирус тщательно подбирал слова, словно боясь, что иначе они не достигнут цели, – что мы, отыскав виновного, сумеем разорвать связь между ним и принцем. Магистру тогда придется всего лишь взять себе другого консорта, Андован же будет свободен.

– Превосходно, Рамирус! – Коливар беззвучно похлопал в ладоши. – Мудрая мысль. Правда, раньше такого ни разу не делали…

– Вернее, ни разу не пытались сделать.

– Но тебе по-прежнему нужны союзники, чтобы убедить остальных. Так?

Седая бровь недоверчиво выгнулась.

– Ты предлагаешь себя? Верно ли я расслышал? Быть может, я перебрал меду за ужином, и это помутило мой разум?

– Все зависит от цены.

– Ага, – одобрительно кивнул Рамирус. – Все тот же старый стервятник.

– Все мы стервятники. Иначе никого из нас давно не было бы в живых.

– И то правда.

– Враг для тебя сейчас особенно ценен. Когда все увидят, что даже Коливар, имеющий веские причины желать тебе зла, на твоей стороне… это будет куда убедительней вялой поддержки друзей, разве нет?

При упоминании о друзьях Рамирус вздернул кверху уголок губ. Как будто между магистрами может существовать что-то, кроме честного соперничества. Это в лучшем случае – в худшем соперничество перестает быть честным, и борьба приобретает столь грозный характер, что смертным, не умеющим пользоваться душевным огнем, такое и во сне не привидится.

Чего не сделаешь, чтобы скоротать пару веков.

– Какова же твоя цена? – спросил Рамирус. – Назови ее.

– Она вполне разумна, – развел руками Коливар. – Какая-нибудь мелкая услуга, возможно. Слово, сказанное на ухо королю Дантену, когда он попросит совета.

– Сущий пустяк, – холодно признал Рамирус. – Ты, как я понимаю, подразумеваешь какой-то определенный совет?

Коливар огладил свою бородку – более обидчивый собеседник счел бы, что его передразнивают.

– Я подумываю об… Авремире. У Рамируса перехватило дыхание.

– Ты в самом деле перешел все границы.

– Прелестный порт, не находишь? Дантен явно думает именно так – я слышал, он замышляет войну с правителями этого города.

– Это задевает интересы твоего хозяина? Я не знал.

– Мой покровительне имеет к этому никакого касательства.

– Неужели? – поднял бровь Рамирус. – Значит, ты сам теперь подался в политику?

– Люди смертны, даже короли. Мудр тот, кто не зависит от воли одного-единственного монарха… и одного-единственного народа.

– Истинная правда, хотя и за рамками традиционной магистерской философии.

– Ты скоро узнаешь, что меня трудно вместить в какие-то рамки, – сумрачно усмехнулся Коливар.

– Начинаю это понимать. Так что же порт? Он нужен тебе самому?

– Ничего похожего. Он вполне устраивает меня таким, как есть, – маленький вольный город, окруженный врагами. Меня беспокоит одно: если кто-то из упомянутых врагов нарушит равновесие в тех местах…

– … то это дурно скажется на политике смертных.

– Вот именно.

– Кому-нибудь всегда надлежит печься о них. Коливар почтительно склонил голову:

– Теперь ты меня понимаешь.

– Я понимаю, как много ты просишь. Авремир – один из самых важных портов в Вольных Странах. Если Дантен положит глаз на такую жемчужину – я говорю «если», заметь, – отговорить его будет трудненько.

– Не труднее, чем спасти репутацию магистра, когда могущественный монарх вознамерился ее погубить, – развел руками Коливар. – Я прав?

Молчание затянулось надолго. В конце концов Рамирус повернулся спиной и к лесу, и к Коливару. Ветер раздул его черную мантию, как крылья летучей мыши.

– Я не считаю полезным для Дантена занимать Авремир сейчас. – Голос магистра не выдавал ни одного из чувств, которые излучала его аура. – Такой совет он от меня и получит. – С этими словами он сердито направился к башне, заранее приказав тяжелой двери открыться, чтобы не задерживаться ни на миг.

Коливар, в свою очередь, позаботился о том, чтобы Рамирус не услышал его смеха.

Глава 6

Итанус вспоминает

Трудно сосредоточиться на переводе древних рун в этот вечер. Как и на чем бы то ни было.

Она не находит себе места.

Иногда ему кажется, что он чувствует ее у себя в душе. Странное, беспокойное чувство. Он не привык к такой сокровенной близости. Быть может, это потому, что она женщина? Быть может, знак женственности, который носит вторая половина уравнения, делает узы между наставником и учеником совершенно иными? Или он просто ищет себе оправданий, ночь за ночью отгораживаясь от той простой истины, что она теперь магистр и скоро возжаждет всего, что сопряжено с этим званием. Это столь же неизбежно, как дождь летом и снег зимой.

– Мастер Итанус!

Он поднимает глаза и видит ее на пороге. Нынче она держится до странности спокойно, но при этом напряжена, будто ожидает чего-то. Такое же спокойствие он замечал в кошке, решавшей, съесть мышь или сперва поиграть с ней.

Неужто он настал, этот день?

Она, как всегда, ждет его ответа – служанка в той же степени, что и ученица. Он, свернув лежащий перед ним свиток, встает и потягивается. На дворе сумерки, луна уже вышла, и легкая прохлада, прикрываясь летним теплом, дает знать, что осень близка.

– Пойдем прогуляемся, – говорит он.

Ее длинные ноги без труда приспосабливаются к его шагам. Бок о бок они идут по тропинке, протоптанной ими в лесу за столько прежних ночей, мимо беззаботно пасущихся оленей. Камала часто их кормит – странное милосердие в той, что теперь питается жизнью себе подобных, – и они при виде нее вздергивают головы, точно спрашивая, что вкусного она на этот раз принесла.

Но сегодня она занята другим. Он чувствует, как вопросы теснятся в ней, точно споря, которому выйти наружу первым.

У тропинки, на склоне каменистого холма, есть выступ, с которого открывается великолепный вид на небо и лес вокруг. На нем мастер часто давал Камале уроки. Теперь он снова ведет ее туда, и они становятся рядом. Дневные обитатели леса, шурша в траве, уступают место ночным.

Стоя молча на гранитном выступе, они любуются наступающей ночью.

– Почему вы покинули Ульран? – наконец спрашивает Камала.

Он тяжело вздыхает.

– Если вы не хотите, я не стану допытываться.

– Не в этом дело. Ты имеешь право знать. Он снова вздыхает и потирает лоб.

– Король Ульрана, Амбулис Четвертый, хотел, чтобы я занялся фейерверком. Ты знаешь эту потеху, которую смертные устраивают с помощью черного пороха. Но королю одного пороха было мало. Он хотел не просто разноцветных огней, но волшебства, которому дивились бы его подданные. Хотел, чтобы смертные догадались, что к этому приложил руку магистр, покорный его королевской воле… – Итанус умолкает.

– И вы отказали ему? – спрашивает Камала.

– Нет. Не отказал. Не так это просто – отказать королю, когда служишь магистром у него при дворе. Ты привыкаешь к роскошной и легкой жизни, к власти, привыкаешь управлять людьми… но все это обязывает тебя выполнять королевскую волю, любую волю, если она не противоречит напрямую Закону Магистров.

Закон, конечно, ограничивает нас кое в чем. Ни один смертный не должен узнать, откуда мы черпаем нашу Силу: узнав это, они восстали бы против нас во всем своем множестве и пропитали бы своей кровью землю. Поэтому мы всеми мерами стараемся не привлекать внимания к нашей тайне, а смерть слишком многих консортов за одну ночь как раз и вызвала бы такое внимание. Мы сами определяем границы, в которых можно использовать Силу, а королям называем ложные причины. Забавно, не правда ли? Не будь Закона, мы могли бы одним взмахом руки исполнять любые свои желания и не имели бы нужды в королях.

Итанус качает головой, вспоминая давно прошедшую ночь.

– Я мог бы сказать «нет», но не сделал этого. Я потребовал собрать все, что нужно для устройства такого зрелища без применения волшебства. Король разгневался, решив, что я не желаю выполнять его приказание, я же просто хотел обойтись сколько возможно естественными средствами, не платя слишком дорогую цену. В итоге он предоставил мне петарды, изготовленные наилучшими мастерами, не переставая жаловаться, что отдал за них слишком много.

За невозможностью сказать ему, что золото – ничтожная плата по сравнению с человеческими жизнями, я прибегал к отговоркам: не в обычаях, дескать, магистров делать за королей вещи, на которые те сами способны.

Он гневался, а я притворялся и все гадал, правильно ли я поступил, стоит ли платить так дорого за какую ни на есть услугу, которую мог оказать нам король.

И вот роковой день настал. Праздновали какую-то победу на поле брани, и на улицах столицы толпился народ. Крыши домов едва выдерживали зевак, и я, признаться, не одну из них спас от обрушения. Магистры, прибывшие из соседних стран, развлекали придворных, пока я готовился. Я краем глаза следил за ними как ястреб, зная, что любой тотчас же займет мое место, стоит мне оплошать, – всего лишь ради забавы, быть может.

– Ради забавы? – повторяет Камала.

Она редко прерывает его таким образом. За ее вопросом чувствуется жгучее желание понять то, что называется обществом магистров. Само это название содержит в себе противоречие, предполагая единство тех, кто смотрит друг на друга с величайшим подозрением. Их сплачивает одно: необходимость хранить великую тайну.

«Скоро, скоро она покинет меня», – думает Итанус.

– Вне наших рядов у нас нет противников, достойных упоминания, – говорит он. – Смертные по самой своей природе не могут быть опасны для нас, но способны создавать… мелкие неудобства. Магистр, которому противостоит смертный, только и должен, что ждать. Выжди лет сто, и смерть сделает все за тебя. Какой в этом интерес? Какой прок начинать поединок, исход которого заранее предрешен?

Так минуют века, и все это время мы сознаем, что могли бы иметь все, что пожелаем, если б не наша страшная тайна, а наши консорты все умирают и умирают. Это делает нас бесчеловечными, ведь избыток человечности губит магистpa. В конце концов все утрачивает для нас значение, кроме тех, кто делит с нами тайну, кто владеет той же Силой, кого снедает тот же непокой.

И я, видя их, моих братьев, моих соперников, хорошо понимал, что каждый из них сместит меня при малейшей возможности, потому лишь, что это было бы занимательно. Они, разумеется, знали, какую задачу передо мной поставили, – все королевство об этом знало. Они окружали меня, как голодные стервятники, и ждали… ждали.

Итанус потряс головой, точно пытаясь отогнать эти воспоминания.

– И вот начался праздник. Солнце закатилось, настала темная, безлунная ночь… король намеренно выбрал такую. На большой площади и за ее пределами собралось столько хмельных гуляк, что можно было опьянеть от одного их дыхания. Развеселые горожане в нарядных одеждах клубились вокруг приезжих магистров, словно мотыльки… король же рядом со мной был пьян своей властью, предвкушением грядущего зрелища и славой, которую оно сулило ему.

Сперва в темное небо взвились обычные пороховые ракеты. При всем их великолепии этого королю было мало – он хотел не просто отпраздновать победу, но заставить всех дивиться его чародейскому искусству. И я через некоторое время сделал фейерверк вдесятеро ярче, роскошнее и живее. Я наполнил небо легким туманом, отражавшим каждую вспышку, устроил настоящее северное сияние. Огни постоянно менялись, складываясь то в женскую улыбку, то в солдатскую алебарду, то в королевский герб. Я обратил ночь в день, но и самый красивый закат вряд ли мог бы соперничать с моим мастерством. Даже хмельные мотыльки перестали хлопать крыльями и разинули рты, глядя на потеху, которую затеял для них король.

Потом… потом случилось то, чего я и ожидал. Небо преображается дорогой ценой. Это большой риск даже с молодым и здоровым консортом. Я истратил больше атры, чем было у моего тогдашнего, и его смерть пронзила меня ледяным копьем, нарушив мою сосредоточенность.

Обычно это происходит не с такой внезапностью, но в разгаре крупного чародейства такое событие поистине ужасно. Настолько ужасно, что магистры всемерно стараются выдоить истощенного консорта заранее, не отваживаясь на новый Переход посреди колдовства. Я к таким убийствам не прибегал никогда и теперь за это расплачивался.

Я утратил власть над небом и чуть было не лишился жизни. В отчаянии моя душа устремилась в небо – ставшее темным, когда мои чары оборвались, – ища новый источник атры. В этот страшный миг все мои соперники поняли, что случилось. Еще бы! Они ведь ждали этого, затаивая дыхание при каждом новом огненном чуде, они на это надеялись. Только в такое мгновение у магистра возможно отнять жизнь… или совершить нечто худшее.

Не знаю, какие чары они применили против меня. Вероятно, такие, что лишь оставляют в душе зацепки с расчетом на будущие покушения, наносят увечья, смертным невидимые. Мы, магистры, жестокосердны, и ничто так не разжигает нашу жестокость, как беспомощность противника. Смертные между тем оставались слепы – их занимало только, почему угасли прекрасные огни и когда те зажгутся вновь.

В конце концов, я, почти бездыханный, соединился с новым консортом, припал к нему, как к роднику в пустыне, и отогнал чары, обступившие меня в темноте. Я был уверен, что победил, но как знать? Быть может, с того раза во мне осталось нечто чуждое, нечто, связующее меня с одним из соперников. Не зря же мы опасаемся присутствия других магистров, когда меняем консортов… и не зря все магистры стремятся присутствовать при чужом Переходе.

Для того-то они все и явились. Услышав о нашем представлении, они сразу смекнули, чего это мне будет стоить.

Кое-как очнувшись, я увидел над собой короля Амбулиса с пылающими гневом глазами.

«Ты подвел меня, магистр! – Он говорил тихо, чтобы не слышал народ, но я-то знал, что другие магистры его слышат. – В небе темно, а я не давал такого приказа!»

Я с усилием встал и опять занялся фейерверком. Бледные лица магистров внизу следили за мной, пьяная толпа требовала продолжения. У меня раскалывалась голова – падая, я ударился о перила помоста, – а в желудке змеем свернулся страх. Я спрашивал себя, что сотворили со мной магистры в миг Перехода и что будет в следующий такой миг, если Амбулис доведет меня до крайности и мне понадобится свежая атра?

«Итак?» – вопрошал мой король. И я, черпая жизнь из нового консорта, зажег ночь его душевным огнем. Зрелищем распоряжалась сама Смерть, хотя это понимали одни лишь магистры.

И ради этого кто-то умирает, говорил я себе, расцвечивая небо огнями. Не ради победы над врагом, не ради того, чтобы я остался в веках, даже не ради какой-то моей прихоти. Кто-то умирает, чтобы потешить гордость этого человека. Стоит ли оно того?

Наутро я уехал, ни разу не оглянувшись назад, – помолчав, завершает рассказ Итанус.

– И обрели покой здесь? – тихо спрашивает Камала.

Он долго смотрит в ночь, прежде чем ответить.

– Где же и найти его, как не в лесу? Нужды мои немногочисленны. Мои консорты, как правило, умирают от старости… чуть раньше, чем естественным порядком, но не столь рано, чтобы люди обращали на это внимание. И хищники в черных одеждах не окружают меня, карауля миг моей слабости. Да, я полагаю, что обрел покой, насколько магистр способен об этом судить.

Теперь, в свой черед, замолкает она. Ему не нужно смотреть на нее, чтобы знать, о чем она думает, – этим насыщен воздух вокруг нее.

– Тебе этого мало, не так ли? Она молчит.

– Мне в дни моей молодости было бы мало.

Алмазные глаза, не мигая, глядят во мрак.

– Последнее время мне снятся странные сны. – Она закусывает губу. – Я думаю, они… о моем консорте.

– Это невозможно, – цепенеет Итанус.

– Да, вы говорили.

– Что ты видишь? Почему думаешь, что тебе снится он?

– Лица я не вижу. Ничего такого. Просто… чувствую чье-то присутствие. И связь между нами. Я знаю, что он такое, но не могу узнать, кто он. – Она поднимает глаза на учителя. – Есть ли способ сделать эти сны более ясными? Я пытаюсь каждую ночь, но у меня ничего не выходит.

– Не надо ничего выяснять, – шепчет он.

Она не спорит с ним – она никогда не спорит, – но ее глаза блещут вызовом, слишком хорошо знакомым ему.

– Камала… послушай меня. – Он берет ее за плечи, поворачивает к себе. – Это смерть, понимаешь? Боги в милосердии своем обрекли наших консортов на безымянность, даровав нам неведение. Будь по-другому, как могли бы мы делать то, что делаем?

– Я хочу знать, – шепчет в ответ она. – Разве вы никогда не думали о тех, кто поддерживает ваше существование? По-моему, такое любопытство только естественно.

– Камала… – Он подбирает слова, зная ее железное упорство. Если он не поможет ей понять все магистерские «как» и «почему», вряд ли она будет уважать их обычаи. – Мы больше не люди в понимании смертных. Мы крадем чужую Силу, разжигая собственную, давно охладевшую жизнь. Если ты хоть на миг усомнишься в своем праве, пожалеешь о своем деянии… связь прервется, и ты умрешь. Не доведывайся о его имени. Не пытайся разглядеть во сне его лицо. Поверь мне, этого нельзя делать.

– По-вашему, эти сны правдивы? – не уступает она. – Значит, если я все-таки увижу его лицо, оно будет настоящим, а не измышлением спящего разума?

Итанус качает головой, его губы сжаты.

– Я не знаю. Говорят, будто некоторые магистры пытались получить сведения о своих консортах путем волшебства, но все их попытки проваливались. Ни одному магистру еще не удалось узнать, с кем он связан… ни одному мужчине. – Его голос звучит не громче ночного бриза, но зарядом не уступает молнии. – Ты же – нечто такое, чего еще не бывало. Может быть, женщине свойственно такое желание – узнать имя того, чьей жизнью она пользуется, но это не значит, что ее желание разумно.

– Может быть, именно поэтому они умирали. Другие женщины. Вы говорили, что некоторые из них совершали Переход, но потом умирали.

– Я говорил просто так, без задней мысли.

– Я умирать не собираюсь, – с мрачной решимостью произносит она.

– Тогда не пытайся узнать.

– Я и так уже далеко зашла. Если я увижу его лицо, меня это не убьет.

– Камала…

Ее глаза сверкают холодным огнем.

– Вы сомневаетесь во мне, мастер? Вы думаете, что я откажусь от этой жизни – вечной жизни – из страха погубить одного человека? Думаете, что я настолько слаба?

Он снова ищет слова, чтобы убедить ее в своей правоте.

– Преступникам не напрасно закрывают лица перед повешением. Человека, которого ты не знаешь, легче убить.

– Палач, отказываясь совершить казнь, лишается только платы, магистр же теряет жизнь. Я хорошо понимаю, в чем разница.

Как дерзновенна она! Как самоуверенна! Он видел в ней это с самого начала. В ранней юности она пережила множество бедствий и теперь не верит, что хоть что-то способно ее победить. До сих пор упрямство служило ей броней против всех испытаний… но доспехи эти с изъяном. Тот, кто не верит в опасность, никогда не будет готов достойно встретить ее.

«Ты еще не показала себя как магистр, – думает он. – Не померилась силами с равными тебе. Пока этого не случилось, ты остаешься всего лишь диковинкой, рискованным опытом… и одни боги знают, что станется с тобой, когда другие проведают о твоем существовании».

– Я больше не твой учитель. – Эти слова тяжким грузом ложатся на его совесть, но их нужно произнести. – Теперь я могу только советовать, ничего более. Прошу тебя, поверь мне, как верила прежде. Ты едва ступила на новый путь, и ни ты, ни я не знаем, куда он приведет. Не губи свою душу в самом начале. Держись испытанной, торной дороги. Для дерзаний у тебя еще будет время.

Молчание и сверкающий взор служат ему ответом. Он тяжело вздыхает. При всем ученическом послушании она в основе своей остается все той же, какой впервые пришла к нему: сердитым, обиженным судьбой ребенком, который намерен схватить этот мир за волосы и силой вырвать желаемое. Теперь это в ее власти.

– Подожди хоть немного, – просит Итанус. – Обещай мне.

Она молчит долго, очень долго. До ее Перехода он знал бы, как она ответит, но теперь она совершенно непредсказуема.

– Хорошо, я подожду, – говорит она наконец. Итанус знает, что слово ее твердо, но огонь в глазах ясно свидетельствует о том, что долго ждать она не намерена.

Оставив его, она поворачивается и сходит по каменистому склону в лес.

Он молча провожает ее взглядом.

Глава 7

Когда рынок уже закрывался, поднялся ветер, и амулеты на шатре гадалки зазвенели, нестройным хором встречая ночь.

Гадалка Ракель сочла немногие монеты в своем кошельке и вздохнула. Мало она сегодня выручила, но иного и ждать нечего. Когда людям хорошо живется, они не обращаются за предсказаниями, а местные жители куда как довольны хорошей погодой после недавних дождей. Надежды растут вместе с зелеными всходами – какая же тут нужда к гадалке ходить? Даже болезни, обычные в летнюю пору, в нынешнем году обходят город стороной, точно сама Природа вознамерилась оставить здешних ведьм без работы.

Тем удачнее, что к ней недавно заглянул чужеземный магистр. Благодаря его щедрости она как-нибудь переживет трудные времена… хотя при каждом прикосновении к его монетам ее пробирает дрожь. То недоброе, что связано с ними, недоступно глазам простых смертных, но она от рождения способна видеть то, чего не видят другие, и ее не обманешь. Но что же это – зло, заключенное в нем самом, или качество, присущее ему как магистру? Она никого из магистров не знала достаточно близко, чтобы судить об этом, а после получения денег от давешнего надеялась, что и впредь не будет иметь с ними дела. Уж очень страшное это золото… словно и не людское.

Полотнище у входа шевельнулось явно не от ветра, и гадалка поспешно упрятала деньги поглубже.

– Кто там?

– Ты сегодня больше не принимаешь? – спросил мужской голос, густой и бархатистый, словно добрый эль.

– Отчего же? Пожалуйте.

Она встала навстречу гостю и расправила вышитую юбку.

Мужчина слегка нагнулся при входе. Высокий, с лицом, говорящим о красоте не только внешней, но и внутренней, он двигался с грацией, присущей молодости. Ракель заметила, что его одежда хоть и проста, но отменно скроена. Золота он тоже не носил, но Глаз показал ей следы прежних украшений.

Побуждаемая любопытством, она позволила себе толику магии, чтобы узнать, кто он такой. От узнанного дух у нее захватило, колени подкосились, и она отвесила вошедшему земной поклон.

– Ваше высочество…

– Не надо этого. Пожалуйста, встань.

Она повиновалась, и легкая улыбка у него на лице приободрила ее, хотя Глаз не преминул увидеть таящийся за этой улыбкой мрак.

– Так ты знаешь, кто я? – спросил он.

– Да, принц.

– Андован. Меня зовут Андован.

С бешено бьющимся сердцем она кивнула:

– Мой принц оказывает мне великую честь. Чем я могу служить вашему высочеству?

Принц огляделся. Такой клиент не чета простым посетителям, его расшитыми шелками да талисманами не проймешь – в шелках он ходил с детства, а вместо мраморных шариков играл, поди, дорогими каменьями. Однако он как будто остался доволен, и при новом его взгляде Ракель затрепетала не столько от различия между ними, сколько от его мужской привлекательности.

– Тебя зовут Ракель, не так ли? – Он показал на подушки, предназначенные для гостей. – Можно присесть?

– О да, мой принц, разумеется. – С чего она так оторопела? Клиент как клиент. Заслонив рукой глаза, она попыталась вернуть себе приличествующие колдунье манеры, но сердце билось все так же часто. Сперва магистр, потом принц. Что замышляют боги, посылая к ней столь важных персон?

Раскрыть тайну было в ее власти, но работа это сложная, и цена за нее высока. Одно дело потерять мгновение жизни, чтобы узнать чье-то имя, другое – отдать годы за малую толику знания.

«Тот магистр мог бы узнать, – подумалось ей. – Если найти его и попросить, он, возможно, согласился бы мне помочь».

Но тогда она станет его должницей, а если ведьм и учат чему-то с колыбели, так это никогда не одалживаться у магистров.

– Ничего, если я буду называть тебя по имени?

Слегка покраснев, она опустилась на подушку напротив него, по ту сторону столика с шелковой скатертью.

– Конечно, ваше высочество. Хотя меня удивляет, что оно вам известно.

– В городе о тебе ходит громкая слава. Говорят, у тебя подлинный дар, чем немногие могут похвалиться.

«Точь-в-точь как магистр пару дней назад».

– У меня есть Глаз, мой принц. И даже больше того, коли будет нужда.

– Тогда ты в самом деле можешь мне услужить. – Принц больше не улыбался и говорил так, будто остерегался чего-то. – Согласна ты посмотреть для меня, Ракель? Как ведьмы смотрят?

– Само собой, мой принц, да только… Разве магистры…

– К моим услугам королевский магистр, и еще куча его собратьев к нам понаехала – ты хочешь спросить, почему же я к ним-то не обращаюсь?

Ракель, прикусив губу, молча кивнула.

Он опустил глаза – не иначе, думает, можно ли говорить о таком простолюдинке, хотя бы и ведьме, – и, наконец, сказал:

– Королевский магистр служит, прежде всего, моему отцу и говорит ему то, что отец хочет слышать. Что до остальных, я их не знаю, а их господа соперничают с моим отцом. – Глаза у принца были голубые, как небо поутру. – Могу ли я доверять им, Ракель? И кто из них даст мне правдивый ответ?

– Да, понимаю, – прошептала она.

– Но ты… – Голубые глаза завораживали, она не могла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась. – Ты скажешь мне правду, ведь верно? Даже если подумаешь, что мне не захочется ее слышать? Я заплачу тебе, сколько ты скажешь, Ракель. Обеспечу тебя на всю жизнь, если ты меня не обманешь.

Прежде чем ответить, она постаралась как-то сладить с сердцем и с голосом, не желая выдавать своего страха.

– Конечно, мой принц. Служить вам – честь для меня.

Что же это за правда, которую скрывают от него столь могущественные люди? И что будет с ней, если она вмешается в дела магистров? Она спрятала дрожащие руки в складках юбки, надеясь, что принц этого не заметит, и спросила шепотом:

– Что же вам угодно?

Голубые глаза смотрели на нее испытующе. В таких глазах женщине легко утонуть… если она не ведьма, а мужчина не принц, пришедший к ней с крайне опасным и таинственным делом.

– Последнее время я недомогаю, – тихо заговорил он. – Магистры объявили, что бессильны меня вылечить, но я знаю, что никто из них даже и непытался. Вопрос, почему это так пугает их, как оленей – звук охотничьего рога. Судя по их глазам, Ракель, они знают больше, нежели говорят. Принцы умеют распознавать такие вещи. – Он оперся на столик. – Скажи, что со мной. Назови, чем я болен, и я клянусь наградить тебя за честность, будь это даже Дьяволов Сон.

Стук сердца помешал ей ответить. Сколько же здесь ловушек, сколько тайных ям, способных поглотить ведьму!

Затем она вспомнила о необходимости дышать и о том, что перед нею не Дантен. Король, как известно, готов изничтожить тех, кто приносит ему дурные вести… но Андован? Она никогда не слыхала, чтобы он поступал жестоко или несправедливо. Женщины, говоря о нем, все больше хихикали, а мужчины хмурились и делали вид, будто его вовсе на свете нет.

Она прибегла к волшебству, чтобы узнать о его истинных намерениях. Все верно: он хочет знать правду. Хочет так страстно, что она чувствует это на вкус.

– Я не магистр, но сделаю для вас все, что возможно, – пообещала она.

Принц кивнул. Она протянула ему руки, он вложил в них свои. Она повернула их ладонями вверх и некоторое время просто разглядывала знаки на них, мозоли и царапины – приметы лучника и охотника, не придворного щеголя.

Разглядев все это, она заглянула глубже и тут же ощутила слабость, проникшую в тело принца. Странную слабость, не имеющую как будто источника, но разлитую повсюду. Кровь струилась вяло, как ручей, обычно бурный, но обессиленный летней засухой. Ракель, однако, не находила ничего, что препятствовало бы ее течению. Сердце стучало глухо, но и этому никаких причин не было. Самим мышцам недоставало юношеской упругости, но не обнаружилось ни болезней, ни зловредных паразитов, ни врожденных пороков, которые могли бы все объяснить.

Ракель посмотрела на душевный огонь – и ахнула.

Едва тлеет! Словно догорающий костер, где последние угли присыпаны пеплом. Вот где зло, вот где затаилась болезнь, чье имя она теперь уже знала.

Между ведьмами говорится, что нельзя смотреть слишком пристально на чужой душевный огонь, иначе он испепелит твою собственную душу. Но не смотреть она не могла. Ей доводилось слышать, что огонь души может угаснуть до срока, однако сама она с этим не сталкивалась ни разу. Можно ли исцелить атру, как плоть, устранив причину ее болезни? Сумеет ли она вылечить принца, если докопается до этой причины? Говорят, что ведьмы лечат лучше магистров, что их натура больше подходит для целительского искусства. Неужто она добьется успеха там, где потерпели неудачу все королевские лекари?

Вся дрожа, она сосредоточила свои особые чувства вокруг умирающего огня. Глубоко внутри таилась жаркая искра, способная, возможно, воспламенить весь костер заново, но по краям лежали тени и пахло Смертью. Можно было подумать, что Андован умирает от старости, оставаясь наружно молодым. Но должна же быть хоть какая-то причина! Без причины люди не умирают.

Собрав всю свою волю, Ракель проникла еще глубже. Туда, куда посторонним входить опасно, – в самую сердцевину души, где рождается жизненная сила…

Там-то она и нащупала то, что искала. Нечто, укоренившееся в ослабевшей душе принца, вело куда-то вне ее. За все свои колдовские годы она не испытывала ничего подобного, даже слыхом об этом не слыхивала. Душевный огонь замкнут в себе и у смертных никогда не выходит за пределы плоти, здесь же он явно уходил… но куда? Ракель пустила в ход всю свою волшебную силу, чтобы пройти по этому нематериальному каналу, узнать его имя…

Внезапно сокрушительный удар обрушился на нее со всех сторон сразу, выдавив воздух из легких. Она тут же попыталась уйти из души принца – и не смогла, точно что-то незримое удерживало ее на месте. Принц, даже умей он распоряжаться атрой, не мог бы этого сделать – это делало нечто другое, некто другой, связанный с ним, и теперь это нечто оплетало саму Ракель. Магические щупальца, как голодные змеи, буравили плоть и стремились к огражденной ею душе.

У ведьмы вырвался крик, жуткий даже для ее собственного слуха. Как ответил на него Андован – заметался или просто застыл в изумлении? Она больше не владела своими чувствами настолько, чтобы за ним наблюдать. Что-то вцепилось в ее душу и тянуло ее прочь из тела, оставляя за собой пустой футляр плоти. Ракель боролась, но тщетно: душа, словно рыба, попавшая в невод, беспомощно трепыхалась, увлекаемая в губительную для нее среду. Черные звезды плясали перед внутренним взором Ракели. Она закричала снова и не сумела издать ни звука.

– Ракель? – Она слышала издали голос и не могла ответить. Кто зовет ее – Андован или приятели с рынка? На ее крик должен был сбежаться народ. – Ракель, что с тобой?

Вокруг сгущался мрак, сопротивление Ракели слабело. Страшное чуждое начало высасывало из тела огонь, помогавший ей бороться. Оно терзало ее душу, будто изголодавшийся зверь. Она чувствовала, как ее кровь утекает в ночь, в холодный, вечный мрак Смерти.

На краю гибели она прекратила борьбу. Она рванулась вперед, желая узнать, что губит ее, – и узнала.

– Это она тебя убивает! – хрипло прошептала Ракель. Сумела ли она выговорить это вслух? Перед собой она видела молодую женщину с волосами как огненная корона вокруг бледного лица. Она попыталась передать ее образ Андовану, но так и не поняла, удалось это ей или нет.

В ушах стоял рев – остатки атры утекали прочь, в ту же ненасытную прорву, что пожирала жизнь Андована. У нее не осталось больше сил, чтобы сопротивляться. Веки медленно сомкнулись, последний земной свет погас. Душа догорала, трепетала, меркла.

– Прости, – беззвучно пролепетала Ракель. – Прости. За что она просит прощения – ведь не по своей же вине она умирает?

Последние угольки догорели, и наступила Тьма.

Глава 8

– «Это она тебя убивает», – проговорил Рамирус и повторил с силой: – ОНА.

Слова упали в настороженную тишину большого чертога.

– Возможно, виновница – какая-нибудь ведьма, – сказал наконец Дель. – Это скорей всего и хотела сказать гадалка.

– Причуда магии могла бы позволить даже простой ведьме… – поддержал его Фадир.

– Позволить – что? Питаться чужим душевным огнем? – мрачно перебил Лазарот. – Если так, ваша ведьма по праву должна называться магистром. Разве не это служит нашим отличительным признаком?

– Быть может, он все же страдает не Угасанием, – настаивал Фадир. – Быть может, это нечто похожее, но проистекающее из другого источника.

Рамирус впился в него темными прищуренными глазами.

– Андован болен Угасанием. В этом сомнения нет.

– Да, – голос Коливара в кои веки звучал задумчиво, а не насмешливо, – это, безусловно, Угасание. Я сам осматривал принца.

– Значит, здесь замешан магистр? И мы опять упираемся в ту же стену?

– Женщина могла быть первопричиной…

– В каком смысле? – фыркнул Севираль. – Ты подразумеваешь, что некая женщина уговорила магистра взять Андована консортом? Стало быть, она превосходит любого из нас. Мне еще не доводилось слышать о магистре, способном выбрать себе консорта… или хотя бы определить, кто он, уже совершив Переход.

– Что же нам остается? Магистр женского пола? – процедил Лазарот. – По мне, эта мысль еще безумнее.

– Согласен! – подхватил другой, а третий сказал:

– Невозможно!

– Будь такое возможно, мы бы знали, – кивнул Фадир.

– Вероятностей много, – ровным голосом произнес Рамирус. – Ведьма, гадавшая Андовану, могла попросту ошибаться. Или какая-то другая женщина желает зла принцу, и ведьма, увидев эти злые намерения, приняла их за причину болезни, в то время как они не имеют ничего общего с его нынешним… состоянием. – Рамирус вздохнул, и на миг стало заметно, как он устал. – Будь это даже так, вред уже причинен. Дантен знает о гадалке, и половина дворцовых сплетников тоже знает… стало быть, слух того и гляди разойдется по городу. У Андована Угасание, и болезнь вызвана ведьмой… это возбудит нежелательные мысли в народе, даже если подробности неверно изложены.

– Но ведь кто-то уже пытался провести женщину через Переход? – спросил Келлам. – Я что-то слышал об этом.

– Кто-то постоянно пытается, – ответил ему Коли-вар. – Когда думает, что нашел подходящую женщину или новый способ обучения… или просто скучает. Да только зря все это. – Магистр невесело усмехнулся. – В женщинах, как видно, отсутствует то, что требуется для пожирания человеческих душ.

– А та, в Вольных Странах? – сказал Севираль. – Как бишь ее… Королева-колдунья?

– В Санкаре, – уточнил Рамирус, с внезапным подозрением посмотрев на Коливара.

«Неужели он только теперь смекнул, – подумал южанин, – что Санкара граничит с Авремиром и я, не пуская Дантена в этот город, защищаю тем самым Санкару? Если так, то болезнь Андована прискорбным образом повлияла на разум королевского магистра. Прежний Рамирус нипочем бы такого не упустил».

– Она всего лишь ведьма, – пожал плечами Коливар. – Сильная, честолюбивая, опасная, как сто чертей… но все-таки ведьма.

– Ты ее знаешь. – В тоне Рамируса слышалось обвинение.

Снова пожатие плеч.

– Она приглашает в гости всех, кто посещает ее владения. Разве ты сам не бывал у нее, Рамирус? – Коливар насмешливо-неодобрительно покачал головой. – Тебе следует чаще путешествовать.

– Я бывал, – с сухой улыбкой заметил Келлам. – Она хотела со мной переспать.

– И ты отказался?

– Я слышал, отказаться не так-то легко, – вставил Телас. – С помощью зелий она будто бы делает с мужчинами все, что хочет.

– А мне говорили, что она оставляет себе на память яйца магистров.

«И все вы скорей всего побывали когда-то ее любовниками, – подумал Коливар, – только признаться в этом не хотите». Из всех магистров в этой части света разве только Рамирус не имел плотских сношений с правительницей Санкары. Понимает ли он, что остальные болтают просто так, для отвода глаз, или в самом деле не знает, сколько его собратьев связано с Санкарой нежными узами? Последнее маловероятно, но и времена нынче необычные.

– Братья, – резко заметил Лазарот, – вам не кажется, что мы несколько отвлеклись от обсуждаемого нами предмета?

– Разве? – Рамирус не сводил глаз с Коливара. – Я не уверен.

Коливар с совершенно непроницаемым лицом еще раз пожал плечами.

– Займись ею, если хочешь. Я, к примеру, не вижу, какая ей выгода может быть от болезни младшего сына Дантена. Вряд ли он унаследует что-то существенное, пока Рюрик здравствует, но учинить следствие тебе ничто не мешает.

– Тебе это все равно? – вкрадчиво осведомился Рамирус. – Тебя не заботит, что это следствие может ей повредить?

Черные, как безлунная ночь, глаза Коливара смотрели жестко и холодно.

– Сидерея Аминестас – смертная, – отрезал он. – Жизнь ее по сравнению с нашими – что мгновение ока, что легкий ветерок. Кому есть дело до его дуновения перед лицом раздуваемых нами бурь?

– И мы пока не знаем, виновна она или нет, – указал Келлам. – Просто для смертной она достаточно сильна, чтобы привлечь к себе наше внимание.

– Честолюбивые замыслы Дантена тоже устремлены к ней, – напомнил Фадир. – И нам об этом не следует забывать. Мы, чужестранцы, – обратился он к Рамирусу, – неплохо осведомлены о намерениях вашего короля. Санкара украсила бы собой корону любого завоевателя. Скажу за себя: мне не хочется ввязываться в следствие, истинная цель которого – опорочить смертную соперницу вашего королевского дома.

Косматые белые брови грозно сдвинулись.

– По-твоему, я использую наше братство в целях политики смертных?

– Прошу вас! – воздел руки Лазарот. – Мы все здесь не дети и не дураки. Нет на свете ни единого магистра, который когда-нибудь не использовал других магистров ради каких-нибудь земных благ. Не будем терять время, делая вид, будто это не так.

– Да уж, – сказал Севираль. – Не будь смертных с их политическими играми, нам пришлось бы иметь дело только друг с другом. Не знаю, кто как, а я бы от такой жизни спятил.

– Недолюбливаем мы друг друга, что верно, то верно, – блеснул глазами Коливар.

Из темного угла подал голос Сур-Алим:

– Предпринималось ли что-то для розысков этой таинственной женщины?

– Ты подразумеваешь магию? Сур-Алим кивнул.

– Слишком опасно, – ответил Келлам. – Если Андован страдает от Угасания, как уверяет наш любезный хозяин, любая попытка выяснить причину магическим путем была бы фатальной. Ведьма, с которой принц советовался, узнала это на себе.

– Ведьмы часто умирают во время ворожбы, поскольку именно она их и убивает, – заметил Коливар. – Знает ли кто-нибудь в точности, от чего умерла эта? Или все только предполагают? – Над столом повисло молчание. – Ну что ж. Вот случай наконец-то заняться делом.

– Ты предлагаешь свои услуги? – спросил Рамирус. Черные глаза сверкнули при свете ламп.

– Зачем мне браться за то, что вполне по силам тебе? Некоторые магистры сочли бы это оскорблением, я же отнюдь не хочу никого оскорблять.

– Есть меры, которые можно принять без ненужного риска. – Сур-Алим говорил с более заметным акцентом, чем остальные, и его напевная речь вызывала в уме золотые закаты над бескрайними песками пустыни. – Рассмотреть жизнь принца, узнать о его прошлых знакомствах… если эта женщина что-то значила для него, она будет найдена. Ничего опасного в этом нет, если не заниматься напрямую связью с консортом.

– Это задача для тебя, Рамирус, – веско провозгласил Лазарот. – Полагаю, ты не откажешься от нее?

В зале на миг стало совсем тихо. Коливар боролся с противоречивыми желаниями – подзадорить Рамируса и прийти к нему на подмогу. Первое было бы лишним, второе не в его характере. Он просто ждал, что само по себе уже было вызовом.

– Я попытаюсь, – произнес наконец седовласый магистр. Он говорил тихо, но смотрел на Лазарота убийственным взглядом.

Коливар подавил улыбку. Это верно, такие сведения можно добыть, не боясь быть втянутым в канал, связующий магистра с консортом, но Рамирус никогда не был сторонником новшеств и вряд ли изобретет нечто из ряда вон. Когда он пробьется над этим несколько ночей кряду, Коливар, возможно, предложит ему кое-что… Не задаром, конечно.

А игра-то становится все занимательнее!

– Значит, решено. – Лазарот отодвинул стул, скрежетнув им по каменному полу. – Не обижайтесь, но я не вижу повода возвращаться к обсуждению, пока королевский магистр не закончит свое расследование. Надеюсь, что в итоге он представит нам нечто существенное, а не просто сказки о вымышленных существах. – Он окинул взглядом всех остальных, неприязненно кривя губы. – Не могу назвать здешнее общество особливо приятным.

Поклонившись Рамирусу не ниже и не сердечнее, чем того требовал этикет, он вышел из зала. Миг спустя за ним с таким же поклоном последовал Фадир. Затем Келлам. Затем Телас.

Под конец в зале остались только Рамирус и Коливар. Южанин вольготно развалился на стуле под стальным взглядом Рамируса.

– Если я узнаю, что в этом замешан ты, – сказал седобородый, – или что за этим стоит твоя королева-колдунья, а ты знал об этом или хотя бы подозревал… тогда – да помогут мне боги, я не посмотрю на Закон и расправлюсь с тобой. Ты понял меня, Коливар?

– Я пребываю в таких же потемках, как и ты. И точно так же хочу отыскать ответ. Мы все под угрозой, не так ли?

Рамирус долго смотрел на Коливара, пытаясь, возможно, разгадать его намерения колдовским путем. Пусть его – Коливар позаботился о защите. Никто не ходит на встречу с магистрами, не облачив прежде свой разум в броню.

Любопытно, сколько присутствующих пытались сегодня проникнуть в чужие секреты, говоря совсем о другом. Что за волшебный ковер ткался здесь в этот вечер, соединяя всех липкими нитями паутины! Коливар почти сожалел, что сам не вступил в столь увлекательную игру. Но он предпочитал способы более тонкие… способы смертных, как могли бы сказать иные… и никогда не снисходил до топорного колдовства в обществе равных себе. В теории все магистры должны соблюдать мир, но он не поставил бы свою жизнь на то, сколько продержится этот мир, случись кому-то из них застать его в беспомощном состоянии Перехода. Магистра, ищущего соединения с новым консортом, можно оплести тысячью чар – недоставало еще рисковать этим в окружении самых завзятых своих недругов.

«Ах если б мы в самом деле могли управлять этой связью, – думал он. – Если б магистр мог отпускать своего консорта, не истощив его атру окончательно, а затем выбирать надлежащее время и место для следующего Перехода. Оставляли бы мы им жизнь, будь это так? Или просто выбирали бы мгновение, удобное нам, не думая о тех, кого губим? Не будь у нас больше необходимости убивать консортов, чтобы остаться самим в живых, продолжали бы мы это делать просто так, по привычке? Дали бы себе по крайней мере труд над этим задуматься?»

Эти вопросы как-то странно встревожили Коливара. Но они были для него внове, а новое в жизни магистра всегда желанно. Когда ты живешь так долго, отдаленный от обычного порядка человеческой жизни, то понимаешь, что самая большая опасность – это не предательство твоих соперников и даже не чародейские неудачи, а скука и те каверзы, которые подстраивает самому себе человеческий разум, будучи лишен внешних отвлечений.

«Теперь можно этого не бояться», – сухо заметил про себя Коливар.

Глава 9

Увидев поленницу, Итанус все понял.

Камала воздвигла ее вдвое выше обыкновенного, с необычайной даже для себя аккуратностью. Поленья лежали прямо-таки художественно, как камни в стене, сооруженной ими когда-то вокруг дома, с выровненными по невидимому шаблону торцами.

Сознает ли она, что сегодня работала не так, как всегда? Знает ли почему?

Он-то знал. Хорошо знал.

Она ждала его в доме, опрятная, как ее поленница, с приглаженными против обычного волосами, в чисто отстиранной после трудов одежде. Ее глаза были устремлены на вошедшего Итануса. Он мельком подумал, как красивы они и как ему будет недоставать их. Даже ногти у нее безупречно чисты. Этому он научил ее первым делом, когда взял в ученицы.

– Мастер Итанус… – начала она. Он остановил ее жестом.

– Мне что-то пить захотелось, Камала, а тебе? День нынче жаркий.

Он прошел мимо нее к очагу, где грелся чайник. Сейчас лучше сосредоточиться на чем-то другом, не вызывающем никаких чувств. Подняв крышку, он увидел, что от воды идет пар, и удовлетворенно кивнул. Поставил рядом две глиняные чашки, достал с полки коробку, где хранил травяной чай. Бросил щепотку в каждую чашку, убрал коробку, снял чайник с огня. Долил кипяток, глядя, как кружатся в струе чаинки.

Все это молча, стараясь не думать. Не чувствовать ничего.

Завершив обряд, он подал Камале ее чашку. Вода постепенно наливалась цветом, аромат трав наполнял маленький дом.

– Итак, тебе пора уходить, – тихо промолвил он. В его тоне не было вопроса.

Она на миг прикусила губу, глядя в чашку, потом кивнула.

– Я многому научилась у вас, мастер Итанус. Многое узнала в этом лесу. Но есть вещи, которым я здесь не могу научиться.

Он проворчал что-то и отпил глоток чая. Молчать было безопаснее.

– Вы могли бы пойти со мной, – предложила она. Они оба знали ответ, поэтому он опять ограничился молчанием, продолжая пить чай.

Почему это так тяжело? Всех своих прочих учеников он сам готов был выгнать из дома еще до того, как они собрались уходить. Почему же теперь все по-другому?

Камала, допив чай, встряхнула чашку и стала смотреть, как легли чаинки на дне. Гадает, точно простая ведьма. Итанус со своего места увидел в чашке ровный круг. Колесо судьбы. Время идет. Все меняется. Всему свое время.

– Сила полыхает во мне, как огонь, – сказала она. – Ночами мне порой кажется, что она сожжет меня, если не найдет выхода.

– Ты знаешь, чем это грозит. Она кивнула.

– Если не будешь повелевать душевным огнем, станешь его рабом.

Солнце понемногу закатывалось. Случайный луч, проникший в окно, зажег волосы Камалы и пропал. Эфемерная, слишком буйная, чтобы назвать ее ангельской, слишком совершенная, чтобы назвать как-то еще.

– Ты дитя городских улиц, – заговорил он, – дитя озлобленных толп, повседневного насилия, горючих слез, ропота доведенных до отчаяния людей. Ты ушла от них, чтобы приобрести власть и жить, когда они все умрут. Теперь ты ее получила… и вполне понятно, что ты хочешь вернуться. Испытать себя.

Она снова кивнула.

– Боюсь, что очень мало дал тебе в этом отношении. – Он отставил чашку. Чаинки лежали на дне невыразительной грудой. – Возможно, тебе следовало поискать учителя получше, чем старый отшельник.

Она опустилась перед ним на колени, взяла его руки в свои, теплые и нежные. Тонкие длинные пальцы обросли мозолями от работы, которую она из гордости продолжала выполнять. Теперь она может избавиться от этих мозолей в любой миг.

– Вы дали мне жизнь, и Силу, и жадность познать все, что только есть на свете. Чего еще я могла бы ждать от учителя?

– Я не подготовил тебя для мира.

– Спросите лучше, готов ли мир для встречи со мной.

Он улыбнулся помимо воли:

– Магистры не будут рады тебе.

В ее глазах играли озорные чертики.

– Мне уже доводилось втираться к мужчинам, которые не выражали радости при виде меня. Ведь так?

Он со вздохом сжал ее пальцы.

– Ты их недооцениваешь, Камала. Мужчины, живущие в мирке, где женщинам места нет, не потерпят вторжения. Не говоря уж о том, что самое твое существование опровергает то, чему их учили… а гордецы не любят, когда их уличают в ошибках.

Глаза Камалы сверкнули вызовом.

– Вы предлагаете мне скрываться от них?

– Тебе? Где уж там. – Уголки его губ приподнялись в улыбке. – Просто… будь осторожна. Веди себя скромно. Ты ведь способна на это, не так ли? Притворись ведьмой – хотя бы на время, пока не освоишься. Не давай им понять, что в мир пришло нечто новое, пока не будешь готова объявить об этом на своих условиях. – Она молчала, и он спросил: – Обещаешь?

– Насколько судьба позволит.

– Они подвергнут тебя испытаниям, как только узнают. Попытаются тебя провалить. Пустят кровь из твоей души. – Итанус теперь смотрел ей прямо в глаза. – Им очень нужно, чтобы ты провалилась, пойми это. Твое существование оскорбляет известный им порядок вещей. Признав тебя магистром, они не смогут больше покушаться на твою жизнь – это против правил, но все остальное считается у них честной игрой. Если же они найдут доказательства того, что ты не настоящий магистр, а самозванка, ведьма с манией величия и парой трюков в запасе… тогда они станут травить тебя всерьез, чисто для забавы.

Алмазные глаза Камалы сузились, голос стал серьезным.

– Учитель… Меня продавали на улице, когда еще не все мои молочные зубы выпали, и я это пережила. Я потеряла мать, умершую от заразной болезни, потеряла дом, но и это пережила. Я прошла через такое, о чем и говорить не хочу, испытала на себе самые низменные человеческие пороки и выжила. – Мозолистый палец погладил щеку Итануса, губы дрогнули в улыбке. – Отчего же вы думаете, что я не справлюсь с шайкой магистров? То ли я стану для них забавой, то ли они для меня.

Он еще крепче сжал ее руку. В ее глазах таилось что-то неуловимое, приковывающее к себе взгляд. На миг – всего на миг – он увидел перед собой женщину, и все преграды, поставленные им между собой, учителем, и ею, ученицей, рухнули. Он остро, как никогда прежде, ощутил тепло ее руки, легкий запах сосны от ее пальцев, ее дыхание – а в ее глазах читался вопрос, невысказанный, но от того не менее настоятельный.

Нет, не вопрос. Призыв.

«Запомни меня такой, какой я была для тебя, – говорили эти глаза. – И не только такой».

Медленно, осторожно он отпустил ее руку. Его ладонь увлажнилась от ее пота. Он подавил желание поднести ее к лицу, втянуть в себя запах. Ему казалось, что присутствие Камалы уже понемногу выветривается из дома, и его одолевала нужда окунуться в этот запах, чтобы никогда ее не забыть.

Но мгновение прошло, как всегда проходят такие мгновения, и он тряхнул головой, дав ответ и ей, и себе.

– Ты была самой одаренной и самой трудной из моих учеников. Такой я и буду тебя вспоминать.

– Это не в традициях магистров, – тихо заметила она.

– Нет, – согласился он и снял с пальца тонкое серебряное кольцо, подаренное ему много лет назад, – одно из немногих украшений, которые он сохранил после отъезда из Ульрана. Итанус вложил кольцо в руку Камалы и согнул ее пальцы. – Оно позволит тебе поговорить со мной, когда будет нужда, и даже перенестись ко мне, не выжимая атру из целой толпы.

– Разве мы с вами не соперники? Не противники? – Он не знал, чему верить – задорным глазам или голосу с нотками неуверенности. – Разве не так заведено у магистров?

– Так, – признал он. – И смертным жилось бы куда лучше, будь оно по-другому. – Он встал, и встряхнул обе чашки – посмотреть, не покажут ли чаинки еще чего-нибудь напоследок. – Но поскольку мой образ жизни и самое твое существование уже делают нас исключением, нарушение еще пары правил ничего не изменит. А хоть бы и изменило, – он вскинул бровь, – тебе-то какая печаль?

Она усмехнулась в ответ, и краденый жар ее души опахнул его.

«Да, – подумал он с болью в сердце, – пора тебе уходить. Такой огонь способен спалить любой дом, в котором его развели… И да помогут боги магистрам, если они сделают тебя своим врагом».

Глава 10

Настала полночь.

Ветер улегся, во дворах замка еще стояла накопленная за день жара. Часовые сменились под обвисшими знаменами, перекинувшись парой слов.

На самом верху – там, где позволялось бывать только королевской семье, – возникла чья-то фигура. Часовые не заметили ее, поскольку вверх не смотрели – в их обязанности входило следить за тем, чтобы враг не проник во дворец снизу. Враг, впрочем, едва ли мог преодолеть высокие крепостные стены, и капитан ночной стражи вздыхал, предчувствуя, как снова будет гонять из темных закоулков влюбленные парочки.

Таинственная фигура между тем вышла на самый край парапета. Взглянув наверх, капитан мог бы при свете двух почти полных лун разглядеть прядь белокурых волос и узнать полуночника. Только у одного человека из всей королевской семьи были такие волосы.

Но он не взглянул, а любитель ночных прогулок двигался бесшумно, словно призрак. Он явно того и добивался, чтобы никто его не заметил, – недаром же был одет во все темное. Появившись неведомо откуда, будто прорисованный лунным светом из мрака, он взобрался к одной из четырех надстроек для лучников на северной башне, бывших наивысшими точками замка.

Там, на высоте, он постоял немного, будто размышляя о чем-то. Потом широко раскинул руки, обнимая ночь. Случайный свидетель, оказавшийся рядом, заметил бы, как по его лицу пробежала мимолетная тень страха.

Миг спустя человек прыгнул.

После долгого падения он грянулся о камень внизу, и к нему со всех сторон бросились часовые. В числе первых к телу подоспел капитан. Как бы король не подумал, что он плохо исполняет свой долг! Дантена капитан боялся пуще всякого неприятеля, но благодаря многолетней выучке действовал четко, без промедления. Поднять тревогу. Обыскать местность. Тело явно упало сверху, то есть из замка. Удостовериться, что враг не проник внутрь. Не допустить нового злодеяния.

Один из солдат перевернул мертвого, и капитан похолодел, увидев то, что теперь едва ли могло называться лицом. Этого было довольно, чтобы узнать погибшего.

Андован.

В замке, услышав тревогу, зашевелились. В узких окнах замелькали огни, послышались голоса, отдающие приказания. На южной башне зазвонил большой колокол. Кому-то при звуках набата полагалось вооружиться, кому-то – покрепче запереть двери своих комнат.

Капитан, стоя над телом принца, с содроганием воображал себе гнев Дантена. Служба в королевской гвардии угрожала оборваться самым нехорошим для него образом.

– Капитан!

Начальник стражи, моргнув, обернулся к одному из своих солдат.

– Там, в руке, что-то есть.

Капитан, присмотревшись, тоже увидел клочок бумаги, покрытый знаками. Записка?

– Взять это у него, капитан?

– Нет, – ответил тот с покорностью человека, знающего, что ближайший час сулит одни только неприятности. – Дождемся его величества.

Рамирус сейчас должен проверить, нет ли в замке чужих: магистры это умеют. Если посторонний сыщется, магистр сам управится с ним.

Может, правда, статься и так, что злодеем окажется кто-то из иноземных магистров, – тогда времени понадобится больше обычного. Капитана давно уже беспокоило присутствие во дворце стольких чужестранцев, да еще таких, что способны пройти сквозь стену и одной только мыслью удушить человека.

Лишь по завершении этого розыска откроют ворота, и король, прозываемый Дантеном Свирепым, Дантеном Жестоким и Дантеном Беспощадным, выйдет посмотреть на окровавленные останки своего сына. Выйдет – и распорядится, что делать дальше.

Дорогой отец!

Прости меня.

Я знаю, какая у меня болезнь, хотя никто не произносит этого вслух. Знаю, какая смерть меня ждет. Я буду слабеть все больше и больше, и спасения от этого нет. Знаю, что протяну едва ли несколько лет, пока мой душевный огонь не угаснет совсем и от меня не останется одна шелуха.

Прости мне, отец, что нынче ночью я выбрал более быструю смерть. Прости за то, что решил остаться в твоей памяти полным сил принцем, а не прикованной к постели развалиной. Прости еще и за то, прежде всего, что я не спросил твоего совета. Я знал, что ты ни за что не дашь согласия на такой шаг, и цеплялся за надежду на исцеление, сколько мог.

Больше надежды нет. Ни один человек за тысячу поколений не сумел излечиться от этой болезни, и все магистры, которых ты собрал сюда, ничего не смогли поделать.

Прощай же, отец! Вспоминай меня таким, каким я был до болезни, и утешайся мыслью о славном времени, которое мы провели вместе.

Боги положили конец всему этому, и негоже человеку восставать против их воли.

Андован.

Король Дантен и в лучшие свои времена не слыл добродушным – теперь же, с лицом, искаженным горем и гневом, он вполне сошел бы за демона из тех, что стерегут врата преисподней. Самим демонам, пожалуй, стоило бы опасаться его.

Ни один смертный не смел подойти к нему, ни один не решался вымолвить ни слова. Даже магистры держались поодаль, напоминая любопытствующих стервятников – некоторые на всякий случай и впрямь придали себе птичий облик.

Рамирус и тот молчал. Величайший магистр величайшего из земных королевств стоял на коленях рядом с принцем, пытаясь разгадать причину траведии. Задача весьма опасная – ведь принц и мертвый оставался консортом. В душе Андована, насколько Рамирус знал, должны были сохраниться следы этой связи, и непрошеный сыщик, напав на такой след, сам мог стать пищей для неведомого магистра.

Объяснить все это Дантену не представлялось возможным. Король хотел одного: покарать виновных.

– Кто это сделал? – осведомился он. – Кто сотворил это с моей плотью и кровью? Отрубить ему голову!

– Я не вижу никаких знаков насильственного деяния, государь, – заговорил Рамирус. Он надеялся, что его спокойная речь поможет королю опомниться, но не был уверен в успехе. – Все указывает на то, что принц совершил это сам. Большего, увы, я сказать не могу. Мы в своих исканиях опираемся на жизненную силу, и трудно что-либо разгадать, когда она покидает тело.

Дантен издал горловой рык, как предостерегающий противника лев.

– Оправдания мне не нужны, магистр. Только ответы. Рамирус, сжав зубы, еще раз осмотрел тело. Он знал, что ни один его ответ Дантена не удовлетворит, но молчать было еще опаснее.

– Отчаяние окутывает его, как саван, – вымолвил он наконец. – Не сиюминутное – такое уже рассеялось бы к этому времени, – а куда более глубокое. – Рамирус умолк. К чему говорить то, что и так ясно?

– Мой сын был сильным мужчиной, – страдальчески (или гневно?) выдохнул Дантен. – Не каким-нибудь трусом. Он никогда не спасовал бы перед болезнью.

«Мог бы, если б знал, откуда эта болезнь взялась, – подумал Рамирус. – Если б знал, что какой-то магистр доит его, как корову».

– О чем говорится в его письме, ваше величество? Дантен, глядя на Рамируса с нескрываемой ненавистью, молча сунул ему листок.

Рамирус читал с каменным лицом, зная, что за ним наблюдает не только Дантен, но и другие магистры – враги, выражаясь иначе.

Закончив, он глубоко вздохнул и перечитал все еще раз. Нужно было разобраться, кто написал это и для чего, вникнуть в звучание слов, проверить, насколько они правдивы.

Все собравшиеся во дворе словно оцепенели – и люди, и птицы.

– Это писал не мой сын, – не выдержав, заявил Дантен.

– Увы, ваше величество, – шепотом ответил Рамирус. – Письмо написано им.

– Значит, его принудили. И сделал это кто-то из ваших. Вон вас сколько здесь собралось, и далеко не всех можно назвать друзьями моего государства. Уверен ли ты в том, что это не их работа? Можешь ли ты это знать?

Рамирус перевел дух, прежде чем ответить. Все в этом письме – правда, но Дантен эту правду принять не готов.

– Следов чужого вмешательства на бумаге нет. Слова идут от чистого сердца, принцу их никто не внушал, и написаны они его собственной рукой. Других причин, помимо желания самого принца, я здесь не вижу. Прошу прощения, ваше величество, но это так.

Король с ревом выхватил у него письмо.

– Я приказал тебе его вылечить, а ты? Я приказал тебе оберегать принца, и что же? Это ли ты обещал, поступая ко мне на службу?

– Ваше величество…

– МОЛЧАТЬ! – Король уставился на магистров, обернувшихся птицами, так, словно знал, кто из них кто и что у них на уме. Один даже попятился под его взглядом – движение, свойственное скорее человеку, чем птице. – Чтоб духу вашего не было в моем королевстве! Поняли? Ишь, слетелись полюбоваться страданиями моего сына! Посмеивались, поди, втихомолку, пока он угасал? А то и подталкивали его к отчаянию? Будет о чем доложить вашим хозяевам. Как же, сына самого Дантена уморили! – Бешеный взгляд короля снова уперся в Рамируса. – А созвал их не кто иной, как ты. Ты показывал им моего сына, как урода на ярмарке, чтобы они донесли о его слабости у себя дома, а сам сидел сложа руки и смотрел, как он умирает. Слушай же, Рамирус! Я изгоняю тебя навеки. Я дам тебе столько времени, сколько нужно смертному, чтобы дойти пешком до ближней границы. Если после этого ты хотя бы ногой ступишь на мою землю, пусть боги смилуются над твоей зловредной душой.

Король отвел глаза от коленопреклоненного магистра, показывая, что знать его больше не желает, и посмотрел на капитана:

– Возьмите моего сына и отнесите его во дворец. Стражники бросились выполнять приказ, а Дантен сказал магистрам:

– К рассвету вас здесь быть не должно. И да помогут боги тем, кто замешкается.

Полночь уже миновала, но рассвет еще не настал.

Свет заходящих лун едва проникал в густой лес, окружавший город. Потайной фонарь на земле светил чуть поярче, но на лесной поляне можно было различить разве что тени и силуэты. Человек сидит на камне, не шевелясь, словно он и сам каменный. Посох в его руке. Привязанная к дереву лошадь. Дорожная котомка из холста с кожей, скатанные одеяла при ней.

В лесу послышался шорох. Почти всякий счел бы, что это ветер или мелкий ночной зверек, но человек на камне решил иначе. Одной рукой он поднял фонарь, другой достал висящий на поясе охотничий нож.

На поляну вышла фигура в черном, с длинными, блестящими, как агат, волосами. Легкий жест руки отвел в сторону луч фонаря.

– Сегодня вы осторожны, – заметил пришелец.

– Как же иначе? – Андован снова поставил фонарь. – Ты по-прежнему остаешься врагом моего отца, Коливар. Этого не отменишь.

– От смерти вашего высочества я не получаю никакой выгоды.

– Не называй меня так. Принц Андован умер. Да почиет он в мире.

– Воля ваша.

Андован встал, вскинул на плечо дорожный мешок.

– Все ли прошло, как задумано?

– В точности.

– Я сам присмотрю, чтобы родные того человека получили обещанные им деньги.

– Об этом уже позаботились.

– Ты точен во всем, что касается смерти, – резко сказал принц.

– Как и во всем остальном.

Принц глубоко вдохнул лесной воздух.

– Итак, теперь я волен отправиться в путь, чего отец никогда бы мне не позволил. Волен идти по следам, которые мне пошлют боги. Волен искать твою ведьму.

– Вряд ли ее можно назвать моей, ваше… Андован.

– Отец поубивал бы их всех до одной в надежде, что та самая тоже окажется среди них. Он такой.

– Вы же знаете – нельзя поручиться, что она находится в пределах этого королевства.

– Он бы все равно это сделал, – тяжело вздохнул Андован. – Не удивлюсь, если он и теперь, еще до рассвета, найдет виновного и обезглавит его.

– Потому-то соседние правители и относятся к нему с таким уважением.

– Поосторожней, магистр, – помрачнел Андован. – Он все-таки мой отец.

– Да, разумеется. Виноват.

– Он поверил? Не усомнился?

– В чем ему было сомневаться? Крестьянина, сыгравшего вашу роль, я сделал точным вашим подобием. На смерть он пошел по доброй воле, соблазнившись деньгами, которые вы посулили его семье. Предсмертное послание написано вашей рукой, и мысли в нем подлинные. Даже магистр не заметил бы никакого подвоха.

– Да, это так. Я готов скорее покончить с собой, чем угасать немощным калекой на пышном ложе.

– Однако вы избрали опасный путь. Слабость станет расти и порой захватывать вас без предупреждения. Чем дальше, тем меньше будет у вас оставаться хороших дней.

– Я не хочу умирать в постели, – повторил, стиснув зубы, принц. – Сколько мне отпущено времени?

– Боюсь, предсказать это невозможно, но при наличии столь явных признаков… как правило, остается немного.

– Несколько лет?

Черные глаза Коливара сверкнули ониксом.

– Самое большее.

– Хорошо. – Андован был одет скромно, в темные тона, как простолюдин.

«Может, что и получится», – думал Коливар. Он сделал для принца что мог. Наложил чары, долженствующие привести его к загадочной женщине. Таких попыток, по правде сказать, никто еще не предпринимал, и следовало опасаться, как бы магическая цепь, связующая этих двоих, не притянула самого Коливара. И, конечно, нельзя было объяснять принцу истинную подоплеку этого дела. Андован – почтовый голубь, ничего более. Стрелка, указывающая путь Коливару.

Волшебница столь могущественная стоит того, чтобы ее отыскать. Даже если эта задача сопряжена с риском.

– К рассвету ты должен покинуть эту страну, – предостерег принц. – Не испытывай отцовского терпения. Ему уже доводилось убивать чародеев.

– Мне это известно… Андован, – почтительно поклонился магистр, – однако благодарю за беспокойство.

– Больше не Андован. Надо придумать что-то другое, верно? Не странно ли – покинуть прежнюю жизнь оказалось проще, чем отказаться от старого имени.

– Изменить имя значит изменить жизнь.

– Вот-вот, – тихо согласился принц. Не сказав больше ничего, он сел на коня и поехал на запад.

«Счастливой охоты, – мысленно произнес Коливар. – Хотя отныне ты не охотник, а просто приманка».

Когда всадник скрылся в лесу, у Коливара выросли длинные черные крылья. Чародей поднялся в воздух и полетел.

Пока еще не домой – вслед за принцем.

Где-то далеко, неведомый, безымянный, терял силы его собственный консорт.

Еще немного – и обе луны закатились.

ЧАСТЬ II. ПЕРЕМЕНЫ

Глава 11

– Мама? – Мальчик, моргая, смотрел на пустую улицу. Пахло на ней как всегда – копотью, помоями, пролитым пивом и блевотиной у харчевни, – но вокруг не было ни души. – Мама, ты тут? – Кое-как подстриженная светлая прядка упала мальчику на левый глаз, и он отвел ее грязной рукой. – Эй! Есть тут кто-нибудь?

Днем он удрал из дома, спасаясь от бешено орущего отца, и до вечера играл на выгоне – строил крепости из грязи и командовал травяными солдатиками. Они выступили в поход, чтобы освободить принцессу от людоеда. Людоед постоянно бил ее, но младший брат принцессы убежал, набрал войско и собрался мстить за сестру. Они победили людоеда, и солдаты затоптали его насмерть. К закату на поле боя образовался большой круг вытоптанной травы, и мальчику немного полегчало – совсем чуть-чуть.

Теперь отец, должно быть, ушел или валяется пьяный, подумал он, а мать лечит синяки всему семейству. Не попробовать ли вернуться – уж очень есть хочется. В доме найдется разве что черствый хлеб с засохшим сыром, но и это сгодится. Мать поругает его за то, что он убежал, но не сильно. Она и сама бы сбежала, если б могла.

– Эй!..

Тишина на улице пугала его. Пусть даже все попрятались по домам, что само по себе уже странно, но ведь ни единого звука из окон не слышно. Мальчика снедала тревога, для которой у него не было слов. Он чувствовал себя как собака, которая, чуя нечто сверхъестественное, поджимает хвост и стремглав бежит прочь.

Он шел по улице, выкликая дрожащим голосом знакомые имена, и волосы шевелились у него на затылке. Он старался быть храбрым. Днем он струсил и теперь, подходя к дому, стыдился этого. Не станет он убегать снова из-за какой-то тишины, пускай и самой таинственной.

Должен же кто-то здесь быть!

Пугливо, будто кролик, мальчик пробирался по улице. Хоть бы собака живая – так нет, никого.

Вот конские яблоки, довольно свежие, и мухи на них кишат. Увидев их, мальчик почему-то так испугался, что чуть не дал стрекача – но удержался. От одного дерьма и мух вреда не будет. Но что же это за страх такой, медленно сжимающий холодными пальцами его сердце?

Он прошел мимо маленькой харчевни их городка. Заведение не из важных, но для многих мужчин – что дом родной. Пиво дешевое, еда тоже. Крестьяне часто заходят сюда поесть. Помои хозяин выливает в проулке между домами, а не на улице, как делают почти все. Куча мусора опять привлекла внимание мальчика, и животное чувство чего-то неладного вновь пробрало его. Но он снова удержался от бегства и стал смекать, с чего он так обмирает при виде всякой дряни.

Еще немного – и он понял, в чем дело.

На улице не было крыс.

Он оглянулся. Нигде ни одной, а ведь они ввечеру всегда вылезают из своих нор на кормежку. Какой же город без крыс? Женщины ругаются, а мужчины давно смирились – все равно с этой напастью ничего поделать нельзя.

А теперь вот их нет – ни на улице, ни в темноте у домов, ни на помойке.

Мальчик попятился и вступил в кучу навоза. Мухи скатились с нее на землю, словно маленькие черные шарики. Дохлые мухи.

– Мама!

Ужас стиснул его сердечко, и он побежал – не из города, как требовало все его нутро, а по улице, к раскиданным в грязи лачугам, каждая со своей мусорной кучей без крыс и без мух.

– Мама-а!

И птицы ведь тоже не поют, сообразил он, остановившись перед своим домом. И комары не зудят. Неладно дело, ох, неладно!

Он забарабанил в дверь, и она отворилась. На его крики никто не отвечал. Заливаясь слезами, он опрокинул табуретку, но никто не отскочил в сторону и не обругал его.

Мать сидела у грубо сколоченного стола, уронив голову рядом с краюхой хлеба. Лицо у нее было почти мирным, если не замечать свежих синяков. Не наделай мальчик столько шума, что и мертвые бы проснулись, он подумал бы, что она просто спит. Сестренка свалилась с лавки и лежала, как сломанная кукла, на полу. Хлеб, выпавший из ее руки, откатился к очагу. Вокруг него сгрудились неподвижные тараканы.

Мальчику стало трудно дышать – казалось, будто гнетущая тишина в доме высасывает из него жизнь. Одной лишь силой воли он заставил себя заглянуть во все углы, где могли спрятаться ребятишки, и нашел самого младшего брата, совсем еще малыша. Младенец наконец-то угомонился – при жизни он все время вопил, требуя пищи и ласки. То, что умертвило жителей этого дома, подкралось так тихо, что шагов Смерти никто не услышал.

Неужели во всем городе то же самое? И каждый дом набит мертвецами?

Мальчик почувствовал, что его сейчас вырвет, и по привычке бросился к двери – отец побьет его, если он напачкает в доме. Но тень, промелькнувшая снаружи, так его удивила, что тошнота унялась, а с нею и страх.

Там что-то движется! Значит, живые все-таки есть?

Он боялся, как бы это живое не исчезло – но когда добрался до двери, что-то наподобие птицы повисло прямо перед ним, хлопая яркими крыльями в меркнущем свете дня.

Издали он принял бы это создание за стрекозу из-за длинного тонкого туловища и прозрачных крылышек. Но для стрекозы и для любого другого насекомого оно было слишком велико, а голова больше подошла бы ящерице или змее. Густо-синее тело отражало лучи заката и колебалось в такт со взмахами крыльев, удерживая существо перед самым лицом мальчика. Крылья переливались всеми цветами радуги, завораживая его своей красотой и своим движением. Он не мог оторваться от них, хотя и боялся. Ему мерещилось, что издали за ним следят чьи-то черные глаза – заглянув в них, он снова поддался бы ужасу, ибо в их глубине таился непостижимый разум. Но он смотрел только на крылья, на трепещущий в них свет.

Он, кажется, чего-то боялся? Память об этом ускользала, словно пойманный рукой угорь. Как она красива, эта стрекоза, – есть ли у нее имя? А если нет? Вдруг он первый, кто ее видит? Если мать, когда он ей расскажет, тоже не будет знать, как она называется, – сможет он тогда назвать ее сам? И согласятся ли люди с таким названием?

Мать…

В темной памяти шевельнулось что-то. Всего на миг, но он успел отшатнуться.

Летучее существо, трепеща крылышками, последовало за ним через порог, в темный дом.

Мама…

Продолжая пятиться, он налетел на лавку и чуть не упал. Ухватился за стол, и все, что было на нем, посыпалось на пол. Шум вывел мальчика из транса, и в глаза ему бросилось сползшее вниз тело матери.

– НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!

Прикрывая голову руками, он бросился мимо диковинной стрекозы, парившей между ним и дверью. Смотреть на нее он больше не смел. Вдруг она сейчас кинется на него? Вдруг у нее есть зубы, как у настоящей змеи? Но она пропустила его, и он вылетел на улицу – так быстро он еще в жизни не бегал. Теперь повсюду в наползающем сумраке чувствовалось движение и блеск крыльев, но он не смотрел туда. Мальчик знал, что они заберут его, если он остановится. Как забрали мать, и сестренку, и всех жителей его городка.

Остановился он, только пробежав добрую милю, и то лишь из-за боли в ногах. К этому времени стало уже темно, и мальчику, упавшему наземь, мерещились в сумраке парящие, мерцающие насекомые. Заслоняя согнутой рукой глаза, он плакал, глотал ртом воздух и пытался вспомнить, какую молитву надо прочесть, чтобы боги тебя защитили. Это стрекоза, наверное, украла у него голос, чтобы помешать ему молиться.

Ночь надвигалась медленно и неумолимо.

Глава 12

Гансунг был меньше, чем запомнилось Камале, и грязнее. Пахло здесь гнилью, чего она ни разу не замечала ребенком – а может быть, тогда это ее просто не беспокоило. Теперь этот гнилостный смрад пропитывал одежду, еду, даже в кожу въедался. Камала постоянно очищала себя с помощью магии, но избавиться от него не могла. Вероятно, свойства, изначально присущие тому или иному месту, неподвластны даже магистрам, и волшебство против них бессильно. Если отнять у города его запах, не исчезнет ли сам город?

Все годы, проведенные ею с Итанусом, ей снился один только Гансунг. Снилось, как она возвращается – уже не жалкой девчонкой-подростком, а колдуньей высшего порядка, для которой решить судьбу города – что другому позавтракать. Но теперь, в самом деле вернувшись сюда магистром, она понимала: не так-то это легко. Судьба города – непростая задача, по сложности напоминающая разгон облаков. Все в ней связано, словно части огромной головоломки. Переложишь один кусочек, и это отразится на тысяче других судеб, уберешь другой, и нечто худшее займет его место.

Можно, конечно, уничтожить все целиком. От сознания, что она сможет это сделать, если захочет, сладостный трепет, идущий из глубины души, пронизал Камалу до кончиков пальцев. Стоит ей захотеть, и от этих грязных улиц вместе с ворами и сводниками останется лишь куча зловонного щебня. Это будет стоить жизни многим консортам, но ведь и под обломками погибнет немало народу – их поглотит та самая гниль, которой они кормились. Подобные деяния измеряются в жертвах.

Это было бы справедливое возмездие.

На узких улицах рано темнело. Высокие дома из ветхого дерева, с облупленной штукатуркой, задолго до заката гасили солнечный свет. В преждевременных сумерках начинали копошиться городские стервятники крысиной и человечьей породы. Нищие, кишевшие повсюду в дневные часы, уползали в подвалы подсчитывать выручку, уступая место ворам и шлюхам, а те становились на проезжих улицах и у трактиров, поджидая, как волки, свою добычу – самых слабых, которых можно отбить от стаи и сожрать.

«Я больше не волчица и не добыча, – думала Камала – я нечто другое. Нечто новое. Сторонний наблюдатель, чье сердце не трогают ни слезы, ни кровь».

Она по-прежнему носила ту же одежду, что и в доме Итануса, приличную скорее мальчику, чем состоятельной горожанке. Черный цвет ее высоких сапог и кожаной куртки густотой уступал колдовскому, однако наводил на мысль о темных делах. С упрятанными под шапку рыжими волосами она могла на первый взгляд показаться мальчишкой, но взгляд более пристальный заставил бы прохожего усомниться. Это ее устраивало как нельзя лучше. Женскую одежду она терпеть не могла, при жизни матери они часто из-за этого спорили. Юбки вечно путались у нее в ногах и волочились по земле, собирая всю городскую грязь. Как-то раз она обрезала запачканный подол столовым ножом, превратив платье в нечто вроде туники. Мать поколотила ее за это, но дело того стоило.

Ее мать пришла с детьми в город вскоре после того, как брат Камалы оправился после чумы, – здесь она надеялась заработать больше, чем в их деревушке. Город ее разжевал и выплюнул, но прежде заставил продать обоих детей тем, кто соглашался купить. Камала не питала к ней ненависти, но и простить ничего не простила. Вместо чувств в ней поселилась какая-то пустота. Как бы она обошлась с матерью, встретив ее в каком-нибудь переулке, – признала в ней родную кровь или с отвращением прошла бы мимо? Но что толку в пустых фантазиях. Эта женщина давно умерла, подцепив какую-то заразу в трущобах, а Камала… Камала избрала новый путь, который, надо надеяться, приведет ее в лучшее место. Или, по крайности, в более чистое.

Она шла по городу своей юности, словно призрак, ничего не касаясь и все замечая. Жители уступали ей дорогу. Порой она видела постаревшие лица тех, кого знала когда-то, но они не узнавали ее. Да и кто мог бы связать нынешнюю Камалу с поколением ее сверстниц? Девушки, стоявшие с ней тогда на углах, ежась от зимнего холода – приходилось ведь обнажать все, что только возможно, чтобы завлечь мужчин, – раньше срока превратились в морщинистых старух. Сломленные духом, лишенные всякой надежды, они походили на ее мать.

Однако мужчины по-прежнему платят им, мрачно отметила про себя Камала. Такова природа продажной любви. Суть ее не в удовольствии, а в сознании своей власти, в возможности купить человека и какое-то время всласть поизмываться над ним. Знатные господа с Холма, предпочитающие утонченных дам и дорогих куртизанок, не мыслят себе ухаживаний без музыки и ароматных курений, но здесь, в бедных кварталах, все обстоит много проще. Здесь найдутся любители и на малых детей.

Ею овладел гнев, а с ним испытанное когда-то отчаяние. «Все уже позади, – сказала она себе. – Ни один мужчина больше тебя не обидит». Ей захотелось заступиться за тех, кто все еще вынужден торговать собой, но это желание быстро прошло. Слишком много таких на свете, чтобы один-единственный магистр мог исправить зло. И потом… нехорошо как-то тратить жизнь одних смертных, чтобы наказать других.

Магистерская мораль полна противоречий, говорил Итанус, и сегодня она впервые поняла смысл этих слов.

Настала ночь, улицы окутались зловонными испарениями. Камале захотелось есть, и она по давно забытой привычке нашарила кошелек. У нее еще сохранилось несколько монет с тех времен, когда она бежала из города в поисках лучшей доли. Теперь они праздно лежали в кошельке, привешенном к поясу, чтобы казаться такой, как все. Магистру деньги не нужны.

Миновав несколько харчевен, она нашла ту, где запах пива и стряпни пересиливал вонь застарелого пота. Это было не так-то просто. Харчевни помещались обычно в первых этажах узких домов, но в этой, угловой, воздуха было побольше, и дурные запахи хотя бы не застаивались внутри.

(Как хорошо пахло в лесу, как сладко… Особенно после дождя, когда букашки пьют влагу с чисто вымытых листьев.)

У двери торчал нищий, но она прошла мимо, даже не посмотрев. Она часто видела, как нищие считают свои доходы в конце дня, избавившись от фальшивых язв и мнимых увечий. Пожалеть можно только обряженных в лохмотья детей – у них-то рубцы и синяки зачастую подлинные: родители и глаз своему чаду способны выдавить, лишь бы подавали щедрее. Но взрослые сами выбирают свою судьбу, и нищие, как правило, не голодают.

На миг ей вспомнился брат. Мать снова и снова расковыривала следы от зеленой чумы у него на лице, он так и остался обезображенным… Давно уснувшие темные воспоминания зашевелились в Камале, как ядовитые змеи.

– Обедать будешь, парень? Еще малость, и опоздал бы.

Она вздрогнула. В харчевне было темно, и тот, кто к ней обращался, разглядел только мужской наряд.

– Да… спасибо. – Может, ей и впрямь удастся сойти за парня, если она и голос изменит. У нее даже пальцы на ногах поджались, так захватила ее эта игра. – Я возьму все, что есть. – Она побренчала монетами в кошельке, давая понять, что может себе это позволить.

Здесь сидели в основном мужчины, которые весь день работали… или бездельничали. Руки грязные, ногти черные – Итанус их нипочем бы к себе не пустил. Она улыбнулась, вспомнив, какой чумазой сама бегала в детстве. Почти все жители Гансунга полагают, что частое мытье вредно для здоровья. Если принять во внимание, что Низ строился на болоте и вода в его канавах не только грязная, но и соленая, то это, в общем, резонно.

Она села в самом дальнем и темном углу, спиной к стене. Вскоре ей принесли деревянную тарелку и кружку с коричневой пенной жидкостью. На тарелке лежал жирный мясной пирог, где лук и чеснок преобладали над мясом. Камала достала монету, напитала ее чарами и протянула хозяину. Пока тот рассматривал плату при тусклом свете, она ждала, затаив дыхание. Но вот он кивнул, отсчитал сдачу и сунул монету в карман. Отлично. Когда чары рассеются и станет ясно, что это всего лишь полушка, она уже перемешается с другими монетами.

Камала перевела дух, тиски, сжимавшие ее сердце, разжались. Она уже прибегала к волшебству после ухода от Итануса, но только наедине с собой. Впервые она пустила в ход магию, чтобы одурачить кого-то.

«Умами манипулировать легче, чем преобразовывать материю, – учил ее Итанус. – Овладей искусством иллюзии, и риск несвоевременного Перехода уменьшится».

Откинувшись назад, она отпила из кружки. Ничего, терпимо. Да и пирог, пусть и не первой свежести, тоже съедобен. Из своего темного угла она следила за посетителями.

Они толкались и перебранивались у дощатых столов, а Камала вспоминала, как боялась раньше таких мужчин. Грубые, здоровенные, они пугали ее своей силой. Теперь сила на ее стороне.

«Но какой ценой? – подумалось ей. – Кто оплачивает мое мошенничество? Кто отдает свою жизнь за этот мой жалкий обед?»

Она потрясла головой, отгоняя непрошеную мысль. Итанус предупреждал ее о вреде таких размышлений. Нельзя магистру страдать из-за своего консорта, учил он. Как только он усомнится в праве пользоваться чужой жизнью ради собственных нужд, связь оборвется, и магистр станет тем, чем и должен был стать в мгновение своего первого Перехода, – пустой, безжизненной оболочкой. Трупом.

«Я и не страдаю, – упрямо сказала себе Камала. – Просто мне… любопытно».

Ее внимание привлек внезапно усилившийся шум. Двое, как видно, перебрали и теперь лезли в драку, как все пьяные мужики. Повздорили они, похоже, из-за служанки, но судя по ее испуганным глазам и растерзанной рубахе, которой она поспешно прикрыла грудь, служанка бы только порадовалась, если бы оба забыли о ней навсегда.

«Не помочь ли ей?» – подумала Камала. То, что она может выбирать в таком деле, само по себе было ново. Раньше она могла лишь смотреть, как обижают женщин, и пылать бессильным гневом. Но если она сейчас вмешается, что это изменит? Положим, утихомирит она этих двух забияк, но кто поручится, что к девушке не привяжутся другие? Колдовством, да еще за одну ночь, ничего не поправишь. Все дело в бедности, в горькой нужде. В том, что кровь, бросаясь мужчине в пах, отливает от мозга. Эти забулдыги думают, что они, взяв на грош эля, вправе лапать любую подвернувшуюся им женщину.

«Так было и в Первый Век Королей, – угрюмо думала Камала. – Так будет всегда».

Эти хотя бы друг с другом дерутся, забыв на время про женщину. Камала поморщилась от грохота перевернутого стола – такого обшарпанного, что с ним подобное явно случалось каждый вечер, – и решила, что уже сыта. Другие тоже вступили в драку. Надо же как-то развлечься, раз больше заняться нечем. Камала поднялась, прикидывая, как бы половчее пробраться к выходу. Кое-кто даже ставки делал – не на победителя, очень уж это просто, а на то, кого сильней поколотят.

Она ненавидела их всех. Их – и мир, из которого они вышли, эти трущобы и смрадные переулки, ненавидела этот город и его обитателей. Ненавидела так, что Сила шевельнулась в ней, и Камала не без труда уложила ее на место, чтобы она не вырвалась и не поглотила всех, кто был в харчевне.

Выйдя в теплую ночь, она испытала боль от мысли, что сама к этому миру больше не принадлежит. Не то чтобы мерзкий город Гансунг был чем-то ей дорог, нет – она теперь, можно сказать, перестала быть человеком, и со шлюхами и ворами Низа у нее было меньше общего, чем у тех с городскими крысами… но ее угнетало внезапное ощущение собственной отверженности. Здесь, как и в мирных лесах Итануса, она чужая. В ней поселилось что-то, для чего у нее пока не было имени, что-то сотканное из волшебной силы и боли, слишком огромное для простой среды вроде леса и городских улиц. Она жаждала, сама не зная, чего жаждет. Что она могла бы назвать теперь домом? Какие люди в ее преображенном состоянии могли бы стать для нее своими?

Дверь харчевни распахнулась, и на улицу вывалилась куча народу. От волны пота и перегара, сопровождавшей это событие, Камалу чуть не стошнило. То ли она в юности совсем не ощущала этих запахов, то ли привыкла к ним как к неотъемлемому свойству мужчин. Истратив толику атры, чтобы преодолеть дурноту, она пошла прочь, желая оказаться как можно дальше от этого места. Но тут кто-то сгреб ее за плечо и развернул. Пуговицы посыпались наземь, куртка и рубашка на груди распахнулись.

– Видали? – Схвативший ее человек пьяно махнул рукой остальным. От него попахивало мочой. Не иначе сукновал, который работает по локоть в этой жидкости в тех редких промежутках, когда не пьет. – Говорил я вам, это девчонка!

Магическая змея шевельнулась снова. Опасно, очень опасно. Им невдомек, что они играют с огнем.

Призвав на помощь всю свою выдержку, Камала протянула руку, и пуговицы, оторванные от ее куртки, вернулись обратно. Двое-трое уставилась на нее, раскрыв рты, но прочие так напились, что не соображали уже ничего и не вняли ее предупреждению. Мясистая лапа снова вцепилась в нее, да так, что она чуть с ног не свалилась.

– В чем дело, ведьма? Мы для тебя недостаточно хороши?

Они окружали ее, ухмыляясь – одни сознательно, другие в хмельном тумане.

– Не, ребята, – забормотал один, не совсем еще, видно, пропивший мозги, – с ведьмой сношаться негоже.

– Черта с два! Не слыхал ты разве, откуда Сила берется?

– Я слыхал, они могут поджарить человеку его стручок.

– Ни хрена подобного. Станут они жизнь на такое тратить! Так, что ли, ворожейка? – Камала отпихнула грязную руку, схватившую ее за подбородок. – По мелочам-то колдовать – одно дело, а по-крупному – и окочуриться можно, так ведь? – Допросчик показал полный рот сломанных зубов. – Пожить-то еще охота, поди, а?

Кто-то другой обхватил ее сзади и норовил повалить. Хорошо помня, как это бывает, она напряглась, а змея внутри между тем рвалась на свободу.

«Держи Силу в узде, – вспомнила Камала. – Не позволяй ей собой управлять».

Третий ухватил ее за руку. Она вырвалась, но еще миг, и было бы поздно. Четвертый, дыша пивом и гнилыми зубами, тянулся к вороту куртки. Слишком их много. Не успевала она отогнать одного, на его место лез новый. Попробуй сосредоточься, когда тебя обступили со всех сторон. Вал ухмыляющихся вонючих самцов грозил сокрушить ее… но Сила мощной струей вырвалась-таки наружу.

Дикий огонь взревел, обжигая ее страхом, ненавистью и вызовом. Из нее кипящей лавой излилось все, что копилось двадцать лет. Ужас ребенка. Страдания юной девушки. Ярость женщины. Камала, сотрясаясь всем телом, утратила власть над этим мощным потоком. Извержение атры ослепляло ее, делало весь мир кроваво-красным, и вдали ей чудился стук сердца, питающего эту струю. Оно билось все реже: жизнь уходила из ее консорта, как кровь из раны. Никто не может потерять столько атры, не ощутив этого на себе. Неужели этот человек умирает? Неужели Переход застанет ее здесь, на грязной улице, в кольце врагов? В первый раз после разлуки с Итанусом она испытала страх. Сколько нужно, чтобы атра кончилась насовсем? На сколько подобных доз рассчитана жизнь человека?

Потом, целую вечность спустя, ревущее пламя утихло, узел в груди развязался, и Камала снова обрела способность дышать. Моргая, она прогнала застилавшую глаза красную пелену. Сделала она что-то вещественное или просто издала магическое подобие вопля ярости?

На улице было тихо, окружавшие ее мужчины исчезли. В глазах еще не совсем прояснилось.

На земле лежало что-то наподобие человеческих фигур – магия, должно быть, посшибала насильников с ног.

Услышав позади вздох, Камала оглянулась. На нее расширенными от ужаса глазами смотрел маленький мальчик. Как только она повернулась к нему, он, спотыкаясь, побежал прочь.

Озадаченная, она наконец прозрела – и увидела.

Тела. Части тел. Сломанные куклы, побывавшие в руках злобного великана. Один, обгоревший, как головешка, разинул рот в навсегда прервавшемся крике, другого скрутило винтом.

«Не позволяй Силе управлять собой», – предупреждал Итанус.

Она бросилась бежать куда глаза глядят – лишь бы подальше от этого страшного места. Всю ее кровь, еще недавно пылавшую огнем, сковал ужас. «Что я наделала!» – стучало у нее в голове. Мысли путались. Значение имело только одно: оставить эту бойню как можно дальше. Оказаться там, где стены не забрызганы кровью и не разит смертью пополам с пивом. Смерть чувствовалась особенно остро теперь, когда жаждавшая ее змея угомонилась.

Обессилев, Камала остановилась. Дрожащие ноги подкашивались. Она присела на корточки, пытаясь осмыслить случившееся. Изуродованные тела преследовали ее, даже когда она закрывала глаза. Кто же она такая, если способна творить подобные вещи? Она знала, как ответил бы на это Итанус… но, представляя себе его спокойный голос, она понимала эти слова так, как никогда прежде.

«Ты магистр».

Дрожащая, измученная, она закрыла лицо руками и сделала то, чего ни разу не позволила себе за все годы, прожитые ею в этом городе, – разрыдалась.

Глава 13

Темный ненастный день как нельзя лучше отвечал настроению короля Дантена. Монарх был мрачен с тех самых пор, как вышвырнул Рамируса и всех его черных стервятников вон из страны. Солнце еще порой пробивалось сквозь тучи и светило в узкие окна замка, но в душе короля царил непроглядный мрак.

Сейчас мрак, несмотря на середину дня, стоял и за окнами, а налетающий порывами дождь сводил короля с ума. Еще один раздражитель в длинном списке всех прочих. Подати из Кориалуса запоздали на несколько дней, что породило новые слухи о восстании… гарнизон замка поразила какая-то кишечная хворь… предъявленное Инаморандом обвинение в неверности сулит смуту на всей западной границе… продолжать можно без конца.

А ведь все это обернулось бы сущими пустяками, будь у него магистр!

Он беседовал уже с пятерыми, намереваясь подобрать замену Рамирусу. На должность придворного магистра ни один не сгодился, хотя трех он взял на службу в отдаленные области. Одного умения колдовать для королевского советника мало – он должен разбираться в политике, следить за приливами и отливами воинственных настроений, управлять человеческими страстями, но, прежде всего – разделять стремления, мечты и надежды своего короля. Пока что не находилось никого, кто подходил бы под эту мерку, и досада Дантена росла с каждым днем. Кто бы мог подумать, что предатель Рамирус окажется столь незаменим!

Разогнать магистров просто, а вот обходиться без них день за днем не так-то легко. Дантен познавал это на собственном опыте. Хочешь отправить письмо на дальнюю границу – изволь снаряжать верхового, каким бы важным и срочным ни было послание. А нет, так уповай, что безмозглая птица доставит его кому следует и что письмо не попадет в руки врагов. Так же обстояло дело и с другими удобствами, которые обеспечивал королю Рамирус и которые Дантен принимал как должное. Можно подумать, что снова настали Темные Века, когда королю приходилось полагаться только на собственные телесные силы и на мощь собственного голоса.

Все бы ничего, если бы его недруги страдали от тех же лишений, но это, конечно, не так. Самые ничтожные из его соседей держат на службе магистров, и те, как ни плохи, все-таки лучше тех, которыми теперь располагает он сам. Ни на войну выступить, ни вассалов призвать к порядку, ни даже погрозить королевским кулаком… поскольку он знает, что уступает даже слабейшим своим противникам, и его подданные это тоже знают. Рано или поздно кто-то этим воспользуется и выступит против него самого.

Проклятие богам Первого Века Королей, а с ними и всем магистрам! Неужели и тогда правитель государства сталкивался с теми же трудностями?

– Ваше величество…

– Что там еще? – прогремел король, сдвинув брови.

– Человек, назвавшийся Костасом, – доложил слуга, – полагает, что вашему величеству угодно будет принять его.

– Костас? Не знаю такого.

– Он одет в черное, ваше величество, – сообщил слуга.

– Магистр?

– Вероятно.

Любопытно. Возможно, буря пригнала к его порогу что-то полезное.

– Хорошо. Проводи его в аудиенц-зал.

Этот Костас, должно быть, издалека, раз король ни разу не слышал о нем. Дантен гордился тем, что знает всех местных магистров и их особенности. Не исключено, что Костас – имя вымышленное, взятое неким чародеем, который задумал уйти от прежнего господина. Если так, Дантен не станет пока требовать настоящего имени. Магистры твоих врагов стоят того, чтобы с ними обращались уважительно.

Аудиенц-зал представлял собой холодный, неприветливый чертог со стенами из грубого камня, казавшийся сырым даже в самый солнечный день. Он наводил оторопь и на смертных, и на магистров, хотя и по-разному. На простых смертных, приходивших с прошениями, король взирал со своего трона, словно коршун на добычу. Удивительно, сколько всего можно узнать о человеке при таких обстоятельствах! Что до магистров, то почти все они, входя сюда, начинали ворожить – кто тайно, кто явно. Один из них – подумать только! – посмел наколдовать себе стул, чтобы сесть против короля. Этим они, видимо, хотели угодить государю или – в случае последнего – показать, что не видят особой разницы между магистром и коронованной особой. Нет бы подумать о том, каких отношений между ними желает сам Дантен.

У него оставалась всего минута, чтобы занять трон, предназначенный для приемов. Это сооружение вытесали из дерева в начале Второго Века, но многочисленные слои краски и позолоты полностью скрыли от глаз первозданную древесину. Как только король воссел на трон, двери распахнулись, и вошел человек в черном.

Он сразу же вызвал в Дантене интерес. Магистры способны менять облик по своему желанию и поэтому внешний вид чародея может много сказать о нем. Большинство выбирают нечто эффектное или хотя бы запоминающееся. Одни предпочитают молодые лица, не затронутые обычными для людей испытаниями. Другие, напротив, предстают морщинистыми старцами, выходцами из минувших веков. Третьи принимают чудовищную личину, давая понять, что магия сделала их отличными от обыкновенных людей. Четвертые превращают себя в неземных красавцев, которым и сами боги бы позавидовали.

А у этого вид совершенно заурядный, что само по себе интересно.

Он тонок, как трость, и облегающее черное одеяние подчеркивает его стройность. Угловат – кости торчат везде, где только возможно. Из-за выступающих скул магистр кажется голодным, сухожилия на шее туго натянуты, руки – словно перчатки, напяленные поверх проволочного каркаса. Он напоминал Дантену северного рыбака с лицом, выдубленным ветрами и солью. Морщин тоже хватает, и не похоже, что они были прорезаны искусственно, а не возникли с годами сами собой, как это бывает у каждого человека.

Сделав несколько шагов вперед, магистр обвел взглядом зал. Дантен приметил глаза цвета ненастного неба и волосы столь неопределенного цвета, что он вполне мог быть естественным. Они падали до плеч, неровно подрезанные – к моде незнакомец, как видно, был равнодушен. Всего занятнее королю показались шрамы у него на лице – явно старые и зажившие без вмешательства лекаря. Несколько параллельных, наподобие следов от когтей, на щеке, один глубокий на челюсти, еще один у самых волос. Магистр нарочно заплел в косу белые жесткие пряди, которые росли у него в том месте. Шрамы опять-таки походят на подлинные, но зачем человеку, способному исцелить любую рану, носить на себе такие отметины?

Серые глаза остановились на короле, и тот на миг замер, ощутив за ними огромную силу и глубину, недоступную даже самой долгой человеческой жизни.

– Государь мой Дантен, – поклонился пришелец, – до меня дошло, что вам при дворе нужен муж Силы…

– Прежний вызвал мое недовольство, – напрямик заявил король, – и я его прогнал.

Это был откровенный вызов. Очень многие правители боятся прогневить черных колдунов и всячески стараются ублажить своих придворных магистров.

Слабаки, одно слово. Король Дантен им не чета.

Кое-какие соискатели, с которыми он говорил, осмелились обсуждать его действия. Другие промолчали, но по глазам было видно, что им неприятно.

Костас, однако, только кивнул. «Это твое королевство, – говорил кивок, – и никому, даже магистру, не пристало указывать тебе, как управлять им».

Для начала недурно.

– Я беседовал со многими, – продолжал король. – Никто из них не понравился мне.

– Дураков на свете полным-полно, – заметил магистр. – Даже среди волшебников.

Король приподнял уголок губ в улыбке.

– Меня зовут Костас, но если вы предпочитаете называть меня как-то иначе, это можно уладить.

– Смирение у вашего брата не часто встречается.

– Смирен тот, кто уступает в чем-то для себя важном, – пожал плечами магистр. – Тот, кто уступает в малом, просто расчетлив.

– У какого короля ты служил последнее время?

– Мне, увы, еще не случалось занимать такой пост. – Серые глаза слегка потемнели, как небо перед грозой. – Это непременное условие?

– Нет. Однако я удивлен.

– Я не испытывал в этом нужды.

– А теперь испытал, выходит?

Костас снова вздернул вверх плечи, угловатые, как и все в его облике.

– Мои интересы изменились. Политика этой части света занимает меня. – Легкая улыбка сделала его лицо холодным и хищным. – Говорят, что для наблюдения за ней нет лучшего места, чем подле вашего высокого трона.

Дантен пропустил лесть мимо ушей.

– Наблюдать – это все, чего ты хочешь? Грозовые глаза блеснули.

– Таков обычай, не правда ли?

Хороший ответ. Те пятеро, что предшествовали ему, отвечали по-другому и провалились. Трое делали вид, что им дела нет до политики смертных, двое высказались честно, но места при дворе не снискал ни один.

Само собой разумеется, что каждый магистр, претендующий на такую должность, интересуется политикой. Само собой разумеется, что он хочет манипулировать своим государем, а через него – судьбами многих народов. Всякий, кто утверждает обратное, полагает, что Дантен попросту глуп. И совершает ошибку. Мужчины могут обзывать Дантена как угодно, а женщины плакать из-за него, но он не дурак.

Король начинал думать, что этот магистр, пожалуй, ему подойдет.

– Расскажи мне о моем королевстве, – предложил Дантен.

– Сердце у него львиное, но обширность делает его уязвимым. – Магистр склонил голову набок, как разглядывающий добычу ястреб. – С помощью магии порядок можно поддерживать без труда, но вы лишены этой помощи уже две недели, и ее отсутствие начинает сказываться.

Темные брови Дантена гневно сдвинулись.

– Каким образом?

– Зачем говорить то, что король и так уже знает? Ни для кого не секрет, что чем больше империя, тем труднее обезопасить ее границы. В наше время не столь уж важно, есть ли на границе горы или болота, препятствующие прохождению вражеских армий, – магия преодолевает подобные преграды с легкостью… но без вмешательства мага такие барьеры надежно разделяют народы и государства.

Долгий и пристальный взгляд Дантена так и не сумел прочесть, что на уме у магистра, хотя король хорошо умел разгадывать мысли.

Не достигнув своей цели, Дантен встал и повернулся спиной к посетителю, показывая этим, что их братии ничуть не боится. Взял с нижней полки шкафа один из тяжелых свитков, развязал скреплявшую пергамент ленту и расстелил его на столе.

Костас, бросив взгляд на прижатый по краям грузами свиток, мгновенно понял, в чем дело.

Это была карта громадных владений Дантена – единственной обширной империи Второго Века Королей, если верить утверждениям придворных историков. Дантен давно преодолел преграды, которые его предки почитали непреодолимыми – во всяком случае, для войск, – и сделал он это благодаря магистрам. Дантен Аурелий объединил народы, всегда прежде жившие розно, – и если удержать их вместе могла только сильная и порой жестокая рука, короля это не смущало.

Ведьмы, конечно, существовали и в Первом Веке, но убедить ведьму расстаться со всей своей жизненной силой ради единственной военной кампании – задача почти невозможная. Это и обеспечивало непроходимость всевозможных естественных преград. Король мог, конечно, согнать вместе сотню ведьм и под ножом заставить их всех служить его целям. Это могло помочь ему в чем-то одном, но в дальнейшем принуждать уже было бы некого.

Теперь все изменилось.

Нельзя, впрочем, сказать, что магистры распоряжаются своей Силой по усмотрению августейших покровителей. У них тоже есть пределы, известные только им самим, и Дантен не раз проклинал магистров, отказывавшихся исполнить какой-нибудь его замысел. При этом они ссылались на равновесие небесных сил, от которого-де зависит устойчивость всей вселенной… пропади они все пропадом. Дантен подозревал, что дело не только в этом, но ни одному смертному королю, как видно, эту тайну у них не выпытать.

Тощий магистр тем временем подошел к столу и стал рассматривать карту. В профиль он вылитая ящерица, заметил король, недостает только раздвоенного язычка, который служит этой твари для слуха и обоняния.

– Дефрист неспокоен, – размышлял вслух Костас, – и близлежащие провинции тоже. Кориалус на юге… но это вы знаете, я уверен. Здесь, – он указал на ряд западных провинций, из которых кое-какие добились частичной независимости, – тоже заметны волнения, но это не страшно. Они будут представлять угрозу, только если объединятся.

– Когда они попытались это сделать в последний раз, мой отец предал их города огню.

– Уверен, что они помнят об этом.

– А что бы посоветовал ты, заняв пост моего магистра? Как поступил бы, будь это все твоим?

Эти слова заключали в себе двойной вызов. Серые глаза сузились, изучая карту.

– Пошлите войско против Кориалуса, – сказал наконец магистр. – Находясь между вами и Вольными Странами, он помешает вам вторгнуться в эти государства, если не взять его в руки. Скоро кориалы начнут испытывать ваше терпение, пробуя, как далеко они могут зайти…

– Уже начали, – буркнул Дантен.

– Тогда нанесите им упреждающий удар и дайте понять, что пощады не будет.

– А Север?

– Отвлеките их. Пусть сосредоточатся на чем-то таком, для чего войска не требуется. – В свинцово-серых глазах стоял такой холод, что Дантен, встретившись с ними взглядом, невольно вздрогнул. – Я могу это сделать для вас, государь.

– Как?

– С помощью разных страстей. Сказок про демонов и прочие темные силы. Они примутся воевать с тенями, не заботясь о своей южной границе. Люди легко поддаются страху, ваше величество… а мы хорошо умеем пугать.

– Но мало кто из вас признается в этом столь откровенно.

– Да. – Холодная улыбка заиграла на лице Костаса. – Вы увидите, что я… не такой, как все прочие.

– Значит, ты одобряешь мои военные планы?

– Империи свойственно разрастаться, ваше величество.

– Не все мои советники согласны с тобой, – хмыкнул Дантен. – Кое-кто заявляет, что наше государство достигло своих «естественных пределов», что бы это ни означало. Власть, натянутая слишком тонко, рано или поздно порвется, уверяют они.

Серые глаза заблестели.

– Все когда-нибудь рвется, государь. Величайшая империя Первого Века тысячу лет спустя обратилась в прах. С величайшей империей Второго однажды произойдет то же самое. Политика, руководимая приливами и отливами людских желаний, подчиняется законам, общим для всей вселенной. У животных все обстоит сходным образом… только мы рядим свои нужды в красивое платье да иногда пускаем в ход слова вместо зубов и когтей. А иногда и нет.

В серых глазах, устремленных на Дантена, нарастала Сила. Человек более слабый дрогнул бы, но Дантен знал, как важно удержать позиции за собой, особенно в такой беседе; то, что будет сказано здесь в этот вечер, определит их с Костасом отношения, пока они оба живы.

– Продолжай, – бестрепетно глядя в глаза магистру, молвил король.

– Все мы звери по сути своей, хотя телесной мощью им уступаем. Мы играем в цивилизацию и гордимся тем, что сочиняем стихи и музыку, но натура у нас та же, что у волков. Самец-вожак, повинуясь велению природы, стремится расширять свои охотничьи угодья, распоряжаться добычей и умножать потомство. Один метит деревья, помеченные его соперником, другой посылает к соседу войско, но особой разницы между ними нет. То, что вы битый волк, видно из вашей истории. Ясно также и то, что вы способны действовать сообразно вашей натуре. Мало кто может похвалиться и тем, и другим.

– Мало кто из магистров выразил бы это такими словами.

– Я уже говорил, что не похож на других.

– Тех, кто похож, я отослал прочь.

– И поступили, быть может, мудро.

Король теперь вглядывался в магистра еще пристальнее, пытаясь постичь его суть. Дантен обладал даром читать в сердцах людей, даже одаренных неограниченной Силой. В этом сердце он чувствовал… голод. Такой же, как в королях, о которых тот говорил, или в кровожадных диких зверях. Опасное свойство… а истинные побуждения магистра король редко способен понять. Но Рамируса Дантен понимал достаточно, чтобы повелевать им, – и остался в живых, оскорбив пару дюжин других магистров, на что многие монархи никогда не отважились бы… значит, он и Костасом научится управлять. Что бы этот магистр ни испытал на своем веку, каким бы сильным ни сделала его магия, какие бы тайны ни нашептало ему бессмертие – в основе своей он все-таки человек. Дантен давно понял, что это и есть секрет магистров, который они прячут за легендами и умолчаниями. Лев, как бы могуч он ни был, остается всего лишь львом, не более. Так же и с людьми. Они могут менять свой облик, могут жить вечно, однако они все-таки люди.

Король вновь обратился к карте. Его палец уперся в границу с Кориалусом и повел, сверкая кроваво-красным рубином перстня, по реке Кест, в самое сердце этого беспокойного государства.

– Итак, – произнес Дантен, – послушаем, что посоветует нам королевский магистр.

Глава 14

Его окружают тени. Когда он пытается что-то в них различить, тени тают. Он видит темные деревья на ночном небе и женщину среди стволов. Она одета тьмой, закутана во тьму, рассмотреть ее невозможно. Лунные лучи, падающие сквозь еловые ветки, не достигают ее.

Он знает, что она следит за ним, все время следит, и ее неотвязный взгляд отдает смертью. Он кричит, выражая свое возмущение. Бессильный вопль вырывается изо рта, словно дым. Он стискивает зубы, но дым все идет, отнимая у него силы. Он хочет убежать, но не может.

Женщина ждет, безмолвная, бесконечно терпеливая. Дым льнет к ее протянутой бледной руке, как ласковая собака, и она вдыхает этот дым, поглощая его силу, его жизнь… а тени смотрят на это.

Андован проснулся в холодном поту и некоторое время лежал неподвижно, радуясь, что это всего лишь сон.

Эта женщина снится ему не впервые. По правде сказать, она является каждую ночь с тех пор, как Коливар наложил на него заклятие, долженствующее привести к истоку его болезни. К убийце.

Каждую ночь она снится ему, но он не видит ее лица.

Каждую ночь он что-то кричит ей, но не знает, к кому обращен его крик.

Сон каждый раз все страшнее, смерть чувствуется все явственнее. Значит ли это, что заклинание Коливара подействовало и он приближается к причине всех своих бед? Или это знак того, что жизнь уходит, будто песок в часах, и на розыски остается все меньше времени?

«Я найду ее, – твердит он, как утреннюю молитву. – Я отниму у нее свою жизнь, чего бы это ни стоило, и заставлю ее расплатиться за содеянное».

Он хотел встать, но внезапная резкая боль бросила его обратно. Руки и ноги точно налили свинцом, голова раскалывалась. Закрыв глаза, он попытался преодолеть боль. Откуда она, собственно, взялась? Он не мог вспомнить. Он открыл глаза и увидел над собой незнакомый потолок. Медленно-медленно повернув пульсирующую от жара голову, он убедился, что и все вокруг ему незнакомо. Он лежал в какой-то бревенчатой хижине со щелями, законопаченными соломой и глиной.

«Во имя богов, где я?»

Пульсация сменилась острой болью в виске, и он поднес туда свинцовую руку. Голова была туго забинтована – суровым полотном, как подсказывало ему осязание. Источник боли помещался на левом виске – при каждом прикосновении к нему голову пронзала огненная игла. В этом месте сквозь бинты просочилось что-то вязкое. Сперва он принял это за свернувшуюся кровь, но на пальцах, отнятых от повязки, остались частицы каких-то трав, пахнущие уксусом. Целебный бальзам скорее всего. Кто-то о нем позаботился… но кто? Где он находится и что с ним случилось?

Андован попытался сесть, но тело не повиновалось ему. Тогда он стал вспоминать. Чтобы помочь делу, он опустил веки и сразу ощутил облегчение. Даже здешний неяркий свет, проникавший в маленькие оконца хижины, резал ему глаза.

В желудке плещется кислый эль, и грубая крестьянская пища никак не желает перевариваться. Он поворачивает обратно к лесу. Лучше уж заночевать там, чем снова в лачуге, где воняет нечистотами и потными натруженными телами. От этого его стошнит скорей, чем от Угасания. В лесу же чисто, свежо, и он уже не раз ночевал там, когда охотился. Можно заложить два пальца в рот, чтобы освободиться от скверного ужина, и добыть что-нибудь на замену. Солнце еще не совсем закатилось – значит ночные звери скоро выйдут искать пропитание. Если повезет, он затравит оленя… охота приободрит его, и желудок будет ему благодарен.

Он идет к месту, где привязал свою лошадь… и в какой-то миг замечает шаги за собой. Он замирает сам, как олень, почуявший близость охотника, и делает вид, что поправляет на плече походный мешок. Шаги затихают, но он чувствует запах преследователей и слышит их дыхание – а им-то, глупым, и невдомек. Никто не умеет скрадывать дичь так тихо, как он, и чутье у него, как у волка. Эти ребята спугнули бы оленя еще с тридцати шагов, даже насморочный волк учуял бы их.

Он снова трогается с места, вслушиваясь в ложное эхо собственных шагов. Все верно, он не ошибся. Медленно, осторожно он берется правой рукой за рукоять охотничьего ножа у себя на поясе. Они, должно быть, идут за ним от самой окраины города, опасаясь свидетелей. Знают ли они, что где-то близко у него привязана лошадь? Будут ли ждать, когда он доберется до нее, или нет?

Быть может, это Коливар предал его? Выманил из замка, чтобы убить? Нет, вряд ли. Он не сделал магистру ничего плохого… и потом, Коливар мог с тем же успехом убить его в замке, когда они договорились разыграть его, Андована, мнимую смерть. Зачем прибегать к грубым одушевленным орудиям, если колдовством можно умертвить человека без всякого шума?

Кроме того, Коливару от него что-то нужно. Не вызывает сомнений, что это как-то связано с женщиной, которая убивает принца – магистр сам так сказал, – но можно биться об заклад, что тот о многом умалчивает. Магистры никогда не открывают смертным своих истинных целей – каждый принц, достойный своего титула, это знает. А все остальные теперь должны думать, что Андован мертв. Кто же тогда подослал к нему наемных убийц, да еще таких неуклюжих и дурно пахнущих?

Он медленно идет по дороге, насторожив все свои чувства. Неизвестные футах в десяти позади него, не больше. Если быстро обернуться и напасть, можно застать их врасплох. Так порой поступает затравленный вепрь, и это смертельно опасно. Один такой чуть не запорол принца в юности, преподав ему этот урок.

Он готовится повернуться, крепко сжимая костяную рукоять ножа… и тут дурнота одолевает его. Этот приступ и похож, и не похож на прежние. Не похож тем, что во сто крат сильнее. Ноги превращаются в студень, перед глазами все плывет, как в обезумевшем сне, даже дышать нет сил. Андован падает на четвереньки, выронив нож. Ох, только не сейчас! Такого с ним никогда еще не было. Только не здесь! Шаги приближаются. Он хочет подобрать нож, но рука не слушается – она точно мертвая. Он весь как будто заключен в скорлупу мертвой, бесчувственной плоти. Но нет, он не сдастся. Раньше он побеждал такие припадки одной силой воли, а вот теперь… Руки и ноги подламываются, в глазах темнеет. Какие-то фигуры окружают его, но он их больше не видит. Впервые за много лет ему по-настоящему страшно.

«Сейчас я умру, – в отчаянии сознает он. – Не от рогов или зубов дикого зверя, как подобает, а под ножами трусливых двуногих шакалов».

Чем он так прогневил богов, что они так жестоки к нему? Он завыл бы от негодования, но не может издатьни звука. Что-то свистит в воздухе рядом с его головой, но он не в силах увернуться от удара… ночь разлетается на тысячу звезд, остатки сознания вытекают из него, словно горячая кровь, оставляя его на милость убийц.

Вспомнив все это, Андован долго лежал неподвижно. Он не привык поддаваться страху, но теперь он сражался не с вепрем и даже не с разъяренным львом. Болезни все равно, смел он или труслив; ей нет дела до его планов, она наносит удар, когда он меньше всего готов. На этот раз ему посчастливилось. Хорошо одетый путник, лежащий без чувств у дороги, – приманка для воров, а то и для работорговцев. Но он жив, цепей на нем нет, и кто-то перевязал его раны – значит худшее позади. В следующий раз удача может от него отвернуться.

Если болезнь зашла так далеко, начатое путешествие, пожалуй, окажется ему не по силам.

Он стиснул зубы, подумав об этом, и рану на голове снова прошила боль. Ну нет!

Друзья порой говорили в шутку, что его отец вовсе не Дантен. Он не похож на короля ни цветом волос, ни лицом, и грубых замашек, которыми отличался спокон веку род Дантена, у него тоже нет. Андован, не обижаясь на шутки, посмеивался в ответ – но если он чем-то и пошел в отца, так это упрямством.

Он отправился в путь под чужим именем, с весьма ограниченными припасами, но полный упрямой решимости найти ту, что сделала его немощным, нащупать те неведомые чары, которые наведут его на ее след. Вопреки слабости, делавшей его временами беспомощным, как ребенка. Что же изменилось теперь? Дураку ясно, что признаки Угасания становятся сильнее, когда конец близок. Он, правда, не слышал, чтобы страдающие этой болезнью теряли сознание, как недавно он, но и это вполне объяснимо. Если это новый симптом, он с ним справится. Он сын Дантена и не откажется от своей цели из-за телесной немощи, какой бы изнурительной она ни была.

– Вы очнулись? – мягко и чуточку неуверенно спросил женский голос.

Принц попробовал приподняться на локтях, и это ему почти удалось. Вдоль неумело законопаченных стен были сложены дрова. Сам он лежал на одном из соломенных тюфяков у холодного очага – четыре такие же постели были пусты. Солнечные лучи, льющиеся в окошко, освещали развешанные на крюках нехитрые инструменты, стопку изношенных одеял, глиняные горшки, некогда ярко расписанные. Все здесь было бедно, но чисто, и от тростника на полу пахло свежестью. Хозяевам это делало честь.

Потом он увидел девушку – соврем еще девочку, но обещавшую с годами стать настоящей красавицей. Залатанное, но опрятное платьице, волосы причесаны волосок к волоску. В крестьянском доме такую нечасто встретишь.

Голубые глаза напомнили принцу о его матери. Может быть, в девушке есть северная кровь.

– Вам уже лучше? – спросила она.

Он кивнул, и голова у него – о чудо! – от этого не развалилась. Продолжая творить чудеса, он улыбнулся.

– Ну, раз я не умер, то, стало быть, лучше.

– Мои братья не чаяли, что вы останетесь живы.

– Боги были милостивы ко мне… а может, за мной хорошо ухаживали.

Она вспыхнула, подтверждая его догадку. «Знали бы вы, кого спасли, добрые люди!» Он отважился сесть. Девушка помогла ему, но даже эта маленькая победа над болью и слабостью взбодрила Андована.

– Как тебя звать, милая?

Она опустила глаза, поняв по его тону, что он знатного рода, – или просто из девичьей скромности. Она достаточно юна для этого, хотя дочери бедняков недолго остаются невинными. Слишком дорого она ценится, их невинность.

– Дея, мой господин.

– Дея… – Он улыбнулся, хотя это причиняло ему боль. – Пожалуйста, не называй меня господином. – Ее почтительность смущала его. Неужто он так разительно отличается от простого горожанина? Надо будет принять это к сведению, когда он снова отправится в путь, и притвориться получше, чтобы обезопасить себя от новых покушений. – Меня зовут… – он сделал усилие, чтобы вспомнить, – Талсин.

Девушка улыбнулась в ответ. Право же, она будет прехорошенькой, когда округлится… если жизнь не растопчет ее еще раньше, не отнимет у нее прелесть этой улыбки.

Андован, вздохнув, попробовал встать – и, как ни странно, сумел это сделать. Его тело, должно быть, согласилось пожить еще немного и перестало чинить ему препятствия.

– Где же твои братья? Это они спасли меня, да?

– Нашла вас я, а они принесли сюда. Они сказали… – Дея замялась, – сказали, что вы по виду из благородных и за вас может быть награда.

«Еще какая – если б знать, к кому за ней обратиться!»

– С чего они взяли? У меня вон и руки все в мозолях. – Он показал ей ладони, затвердевшие от верховой езды и охоты.

– Зато ногти чистые, – возразила она. – И подстрижены ровно, не поломаны.

– И то верно, – хмыкнул он.

«Стало быть, впредь надо их обгрызать. В былые времена воспитатели за такое шкуру с меня спустили бы. Забавно».

– Расскажи мне все, что ты знаешь. Долго ли я здесь лежу?

– Я нашла вас прошлой ночью, когда из города шла. Вы лежали ничком у самой дороги – неровен час наедет кто и задавит. Лицо все в крови, и вас… – девушка, слегка покраснев, опустила глаза, – вас наполовину раздели, будто искали что.

«Деньги, конечно. Хорошо еще, что одежду не унесли».

– А дальше?

– Я пошла за братом, за Виктором, а он привел остальных. Они думали, что вы не жилец, но я-то видела… видела, что вы сильный.

– Значит, я у вас пробыл всего одну ночь? Она кивнула.

Он ощупал себя. Все, что было при нем, конечно, пропало. Если воры и оставили что-то, это, вероятно, прибрали к рукам его благодетели.

– Вам правда лучше? – спросила девушка.

– Раз я стою на ногах и разговариваю – стало быть, да. – «Стою» было сказано несколько сильно, но об этом он умолчал. – Их, должно быть, и след простыл.

– Уж не собираетесь ли вы гнаться, за ними?

– А что такого?

– Так ведь вы ранены… вам отдохнуть надо…

– Если буду отлеживаться, то уж верно их не найду. И как же я вознагражу тебя с братьями, – добавил он, с улыбкой посмотрев ей в глаза, – коли меня ограбили дочиста?

Потрогав повязку на голове, Андован поморщился и размотал ее. Под бинтами запеклась кровь, но череп как будто не проломлен. Боль свелась к горячему биению позади левого глаза. С ним и не такое случалось.

Оглядевшись, он поднял с пола свернутую веревку и взял из очага железный брус, на котором висел котелок.

– Можно мне позаимствовать это? – спросил он. Девушка, глядя на него во все глаза, кивнула. – Пойдем – покажешь, где ты нашла меня.

Дорога, ведущая к единственному в округе постоялому двору, была вся изрыта колесами, копытами и ногами пешеходов. Как тут отыщешь нужные следы? Андован осмотрел кусты у обочины – вдруг грабители позабыли что-нибудь из его имущества? К примеру, нож. Да нет, где там!

Девушку он отослал домой, чтобы не подвергать ее опасности.

Неподалеку от дороги он привязал свою лошадь. Надежда, что воры не заметили ее за густой растительностью, не оправдалась – лошадь исчезла вместе с сумками, где хранились его припасы. Но наиболее ценные вещи он, к счастью, всегда прятал, уходя надолго с бивака, и тайник остался необнаруженным. Теперь у него появились кое-какие деньги, хотя он их все бы отдал за хороший нож. В другой раз он и оружие спрячет – на всякий случай.

«Ты уверен, что хочешь их выследить? – спросил он себя. – Их много, а ты один. Они вооружены, а у тебя только железка да пеньковая веревка. Они в полном здравии и хорошо отдохнули, а ты…»

Он стиснул зубы, совсем как Дантен. Он и чувствовал себя Дантеном – упрямым, холодным, решительным. В нем живет сила его отца… и матери.

«Ты же охотник. Ты бьешь дичь, когда она меньше всего этого ожидает. В этом твое преимущество».

А вот и след. Коня они вели в поводу – не сумели, видно, договориться, кто поедет верхом, – и на сырой земле остались четкие отпечатки подков. Направлены они в другую от ближнего городка сторону – значит воры не местные жители, а бродяги, промышляющие грабежом. Это хорошо. Андован быстро пошел по следу и наткнулся на лошадиный навоз, не такой уж свежий. Разбойники прошли здесь довольно давно – но когда его ограбили, начинало смеркаться. Авось они остановились поблизости на ночлег и теперь только начали шевелиться.

Он двигался бесшумно, будто призрак или сова в полете. Навыки, приобретенные в охоте на дичь, в охоте на людей пригодятся вдвойне. Так и должно быть. На их стороне оружие, численность, здоровье, а на его – одна только внезапность.

Увлеченный преследованием, он перестал замечать, болит ли у него голова. Как в тот день, когда вепрь пропорол ему бок. Мать была вне себя, но он не замечал хлещущей из раны крови, пока зверя не добили.

Почуяв запах костра, Андован понял, что настиг добычу. Он описал круг, держась так, чтобы ветер дул на него, и высматривая признаки лагеря. Они скорей всего сочли его мертвым и не ждали погони, но все-таки позаботились о том, чтобы их стоянку не было видно с дороги, а ночью, возможно, и караульного выставили. Вряд ли кто-то караулит теперь, когда все проснулись, но принц все-таки поискал дозорного.

Впереди он увидел место, которое выбрал бы сам: просвет в лесу, где густой кустарник обеспечивал хорошее прикрытие. Присев за толстым древесным стволом, он стал наблюдать. Ему казалось, что он слышит голоса, разговор занятых чем-то людей. Пахло застоявшимся дымом и человеком. Не замечая в кустах никакого движения – и догадываясь, что эти молодчики вряд ли способны стоять на часах смирно, как солдаты, – он стал осторожно красться вперед, не наступая на ветки и не производя никакого шума.

Сквозь листву он уже видел их всех – четырех мужчин и свою лошадь. Других коней не было, но на его деньги они смогут купить их в первом же городке. Такими он и представлял их себе. Грязный сброд, одеты, судя по всему, в краденое, под рубахами поблескивают золотые цепочки.

Двое как раз начали укладываться, еще двое гасили костер, на котором, как видно, стряпали завтрак. Это не закоренелые разбойники, определил Андован, – просто они убедились, что вчетвером могут завалить кого угодно, не особо напрягая мозги. Вот и хорошо. Такие вряд ли окажутся готовы к внезапному нападению.

Горячая пульсация в голове напомнила ему, что он еще слаб, но, нацелившись на добычу, Андован не обратил на это внимания. Приготовив веревку, он снова пополз вперед, замирая всякий раз, как в лагере становилось тихо. Впрочем, грабители не ждали беды – они обсуждали женщину, которой недавно попользовались совместно, после чего, видимо, и сочли за благо уйти подальше от места, где она проживала. Андован, стиснув зубы, следил за ними и ждал, когда придет его миг.

Миг, поскольку эти четверо только что позавтракали, должен был прийти и пришел. Самый высокий сказал какую-то гадость про женщин и удалился в кусты, возясь одной рукой со своими завязками. Андован понял, что надо действовать быстро. На его счастье, бандит вечером плотно поел, и одной малой нуждой дело не обошлось. Как только он присел, Андован кошкой бросился на него и согнутой рукой захватил за шею. Стукнуть железным брусом по голове было бы надежней, зато не так тихо. Мускулистая рука принца сдавила мужику гортань, не давая крикнуть, и запрокинула назад его голову. Когда-то Андован задушил так горного барса, сильно, однако, пострадав от его когтей; на этот раз он перехватил руку противника и помешал ему прибегнуть к оружию.

Разбойник оказался достаточно крепок, чтобы оказать сопротивление, но Андован держал его как в тисках, и слабые тычки с пинками не возымели успеха. Вскоре тот прекратил борьбу. Андован не ослабил хватки, пока обмякшее тело не сказало ему, что враг мертв. Тогда он как можно тише опустил его наземь.

Пока все было спокойно. Он отважился выглянуть из кустов, разведя ветви. Трое болтали между собой и не слышали ничего. Это давало ему краткую передышку. Он быстро обшарил труп и шепотом выругался, убедившись, что тот безоружен. Многое бы он отдал сейчас за нож! Он зажал в кулаке железку, занял намеченное загодя место и, чутко прислушиваясь, стал ждать.

– Томас! – окликнул наконец кто-то.

– Пора бы уж, – после недолгого молчания сказал другой голос.

– Томас? Тишина.

– От зараза, куда он там подевался?

– Может, его какой зверь задрал?

– А то б мы не услыхали!

– Уж ты-то услыхал бы за своей трескотней.

– Томас!

Андован испустил стон, который, как он надеялся, могли приписать кому угодно.

– Ах ты!

– Томас, ты ранен? – Молчание. – Говорил я тебе, паскуда: смотри, куда прешь. Опять, поди, на змею наступил.

– Может, теперь она его за хрен тяпнула.

Кто-то из трех с руганью полез в кусты рядом с Андованом, продолжая звать своего приятеля. Лучшего и ждать было нечего. Принц, укрывшись за деревом, пропустил его мимо себя и треснул железной палицей по затылку. Звук удара пронесся по лесу, заставив замолчать двух остальных. Принц того и хотел.

– Мать твою! – выругался один, и оба, схватив оружие, побежали на шум.

Андован заворочался, нашумев еще больше. Они сперва услышали его, а потом увидели и круто свернули к нему. Выбежав на открытое место, он оглянулся и притворился, что очень испуган.

Под ноги ни один из двоих не смотрел. Первый наткнулся на протянутую Андованом веревку и рухнул. Второй успел вовремя остановиться, но споткнулся об упавшего и повалился на него.

В бой принцу вступать не пришлось. Железный брусок, оказавшийся незаменимым оружием, мигом оглушил обоих. Хорошо было забыться в сражении, хотя бы и ненадолго, хорошо ощутить, что кровь мчится по жилам бурно, как в прежние времена. Угасание ослабило его, но за себя он пока еще мог постоять.

Глядя на окровавленные тела, Андован снова занес брусок – и усомнился. По одному хорошему удару на брата, и они будут избавлены от своей жалкой жизни, если этого уже не случилось. Многие поблагодарили бы его за то, что он изъял этих скотов из человеческого обихода.

Однако…

Убить хладнокровно – не то же самое, что убить в пылу сражения. Перерезать горло человеку не то же самое, что оленю, которого забиваешь ради мяса и шкуры. Андован никогда еще не чурался убийства – но и двое человек никогда еще не лежали у его ног, забрызганные кровью и беззащитные.

Они должны умереть. Они это заслужили. Они натворили достаточно зла, чтобы другие люди порадовались их смерти.

Андован долго стоял, раздумывая над этим.

«Я им не судья», – сказал он себе наконец. И опустил свой карающий жезл.

Он связал их, порвав их собственную одежду – на случай, если они все же очнутся, пока он здесь. После он их оставит на милость леса или, иными словами, на милость богов. Если божества этого леса хоть сколько-нибудь похожи на тех, что правят на дальнем севере, проживут эти двое недолго. В кустах уже шебуршились какие-то мелкие зверьки, привлеченные запахом свежей крови. Когда придут другие, побольше и пострашнее, разбойникам будет о чем побеспокоиться и помимо него.

Он забрал их припасы, отыскал те вещи, что отняли у него, сел на коня и выехал на дорогу, где его следы скоро смешались со всеми прочими.

Вернувшись к бревенчатой хижине, он застал там одного из братьев и девушку. При ярком солнечном свете стало заметно, что избушка была когда-то срублена на славу, но обветшала от времени и недостатка хозяйских забот. Эта семья, как он догадывался, не строила ее и не покупала, а просто поселилась тут по воле судьбы. Возможно, они даже убили прежних хозяев, чтобы занять их дом.

Недобрый огонек в глазах брата Деи говорил, что тот и сам при случае мог бы вступить в разбойничью шайку, чтобы грабить и насиловать вволю. Принц взялся за нож и стиснул челюсти, но заставил себя успокоиться.

– Я Талсин, – назвался он. – Думается мне, я многим тебе обязан.

У парня в глазах вспыхнула жадность, и он метнул взгляд на Дею. Та стояла отвернувшись – не из застенчивости, а желая что-то скрыть. Внутренности Андована завязались тугим узлом. Уж не побили ли они девушку за взятые им из дома брус и веревку? Не прячет ли она от него свежий синяк?

Ему стало тошно и захотелось поубивать всех ее братцев до одного.

– Вот. – Он снял с пояса тяжелый кошель, туго набитый награбленным добром. Монеты, драгоценности, даже расписной дамский веер. Богачами это братьев не сделает, но позволит жить безбедно долгие годы. – Прими мою благодарность.

Брат взвесил позвякивающий кошель на руке и ухмыльнулся.

– Всегда рад служить вашей милостей.

Андован попытался заглянуть в глаза девушке, но та по-прежнему стояла вполоборота, не показывая другой щеки.

«Ты не можешь ударить человека, спасшего тебе жизнь, – сказал он себе. – Как бы он того ни заслуживал».

Андован полез в собственный кошелек и достал пригоршню монет – немалую долю того, что взял с собой. Этот расход порядком затруднит его путешествие, но делать нечего.

Золотые он подержал на солнце, поворачивая туда-сюда – на одной стороне портрет Дантена, на другой Гвинофар. Любопытно, заметят ли они сходство.

– Я покупаю невинность этой девушки, – заявил он. – Я откажусь от своих прав, если она выйдет замуж, если же нет – ею буду распоряжаться я один. – Он протянул деньги брату, который заметно оробел. Вот и ладно. Последние слова принц невольно произнес, как выражался его отец, царственным тоном. Эти люди могут не знать, какой титул он носит, но не могут не почувствовать в нем врожденного сознания собственного превосходства. – Если вы продадите ее кому-то или позволите другому овладеть ею против ее желания, я вернусь и убью вас всех. Как убил давешних разбойников. Как убиваю зверей.

Он достал железный брусок и бросил его у порога. Тот воткнулся в землю торчком. За бруском последовала свернутая, запачканная кровью веревка.

– Помни, что я сказал.

С девушкой он хотел бы проститься иначе, куда более нежно, но чувствовал, что брат их наедине не оставит. Поэтому он лишь взглянул в ее голубые глаза – полные сомнения, изумления, восторженной благодарности – и кивнул, призывая ее воспользоваться его подарком как можно лучше. Больше он не вернется сюда, чтобы ей помочь.

Мир жесток, и люди в нем – точно звери, пожирающие друг друга.

С тяжелым сердцем и опять разболевшейся головой он повернул коня на запад и ускакал.

Глава 15

Королева Гвинофар была одета в черное.

Не в тот безупречный черный цвет, который наколдовывают магистры, а в обычную черную ткань, которую могла бы носить любая простолюдинка. Все ее многочисленные одежды были разорваны по обычаю Протекторатов, где женщины изливают свою скорбь в причитаниях. Она перебирала пальцами эти траурные лохмотья и молилась богам своей родины, сомневаясь, услышат ли они ее здесь. Порой Протектораты с их божествами казались ей столь далекими, будто она жила в совершенно ином мире. Быть может, они – только сон, от которого она никак не пробудится, и все ее воспоминания – пустая фантазия.

Она была хрупкой северянкой с белоснежной кожей, под которой просвечивали голубые жилки, и мягкими золотистыми волосами, колыхавшимися от самого легкого ветерка.

У себя дома она почиталась образцом воздушной красоты, но не секрет, что Дантен Аурелий предпочитал красоту более земную – об этом свидетельствовала внешность его многочисленных местных бастардов. Даже ее собственные сыновья, рожденные от сознания королевского долга, больше походили на Дантена. Она легко могла представить себе, как его напористое крючконосое семя распоряжается в ее чреве, формируя несчастный зародыш по своему подобию, а тот и пикнуть не смеет. Лишь один посмел настоять на своем и бросил вызов отцу, унаследовав бледные черты своей матери.

Тот, которого больше нет.

В Андоване она видела снежные поля и глубокие фьорды, поросшие соснами горы и Покровы Богов, мерцающие на вечернем небе, – зрелище, красота и ужас которого повергает на колени всякого человека. В его глазах ей являлось северное летнее небо, в тоске по которому она пролила столько слез. Он был ее дитя, единственное, что по-настоящему принадлежало ей, единственное, что послали ей древние боги, чтобы утешить в безрадостном изгнании.

Теперь его больше нет.

Тонкие белые пальцы снова впились в подол платья, терзая ткань.

Королеву окружали голубые сосны ее родины – их, не посмотрев на расходы, насадил здесь король. На деньги он не скупится, чего не скажешь о его чувствах. Стволы деревьев скрывали каменную стену королевского парка – если прищуриться, можно вообразить, что ты дома и свободно бродишь по горам, а не сидишь в плену у собственной безопасности.

Мастера, которых она привезла с собой, растили сосны, как принято в их отечестве. Из стволов изваяли подобия предков королевы, а когда кора зажила, стало казаться, что деревья сами такими выросли. По таким соснам можно узнать, благосклонны ли к тебе духи твоего рода, – но здесь, под жарким солнцем, на глинистой почве юга, они поневоле чахнут. Так говорила себе королева. Просто ужасно, если их хилые стволы в самом деле показывают, как относятся к ней ее пращуры.

Дантен… Он разве что мимоходом склоняет голову перед богами своей жены. Еще бы – в его краях не знают, что такое зима, не совершают обрядов в глубоком снегу перед Копьями Гнева. Подданным Дантена не внушали с детства, что, если пренебречь своим долгом хотя бы на одну ночь, все человеческие земли могут оказаться во власти новых Темных Веков, и Второй Век Королей вновь станет Первым – временем, которое люди знают лишь по ученым трудам да по песням менестрелей. Южане беззаботны со своей жизнью и со своими богами, им дела нет до древних традиций. Гвинофар такого легкомыслия не может себе позволить.

В середине двора она воздвигла круг высоких заостренных камней, торчащих из земли, словно чудовищные зубы. Любая упавшая на них капля должна немедля скатиться вниз по гладкой поверхности, несмотря на все разнообразие и причудливость их форм. Они наводили дрожь на всякого, кто вступал в круг. Дантен их на дух не выносил, но королева, дочь лорда-протектора, знала, какой долг накладывает на нее наследие предков. Здесь, в священном кругу Копий, она могла уколоть палец и пролить каплю своей крови в подтверждение древнего договора с теми, кто спас от гибели род человеческий. Кровь Первого Века Королей, текущая в ее жилах, сулила благоденствие Второму. Дантен это хорошо понимал. Он мог не верить в то, что лежало за пределами обыденного, но понимать это ему не мешало.

Она уже поднесла к пальцу острую костяную шпильку, когда услышала какой-то звук за спиной. Здесь это было редкостью. Стражники не любили приближаться к капищу и доверяли защиту королевы высоким стенам вокруг. Даже сыновья королевы чурались этого места – в детстве мать постоянно водила их к Копьям, но теперь они всячески этого избегали. Если им приходила нужда поговорить с матерью, они ждали, когда она совершит свой обряд и вернется. Только Андован бывал здесь без принуждения, признавая ее святыню своей. Она часто размышляла о том, почему тяжкое бремя своего наследия сознает он один. «Ты рожден от крови Заступников, – говорила она ему в былые годы, гладя его белокурые волосы. – Если время испытаний настанет снова, тебя призовут. Будь же готов к служению».

Теперь его больше нет, а другим ее сыновьям, гордым, словно павлины, до северных традиций нет дела. Она не сомневалась: если Гнев дрогнет и пожиратели душ снова явятся в мир, они запрутся в этом замке вместе с отцом и пошлют многие тысячи умирать за себя, а сами кровь проливать не пойдут. Так же, по преданию, поступили Первые Короли – все, кроме очень немногих. И заплатили за это страшную цену.

Снова шорох в соснах. Она обернулась, прочертив изорванным шелковым подолом по опавшей хвое. Из тени на лунный свет вышел мужчина – и она, изумленно вскрикнув, бросилась ему на шею.

– Рес! Я уж думала, ты совсем обо мне забыл.

– Ш-ш. Тише, сестричка. Ты же знаешь, что это неправда.

Она обнимала его со слезами, но эти слезы были вызваны скорее радостью, нежели горем, и он это знал. Наконец она отстранилась и вытерла одну щеку рукавом, предоставив другую его ласковым пальцам. Такие вольности она позволяла лишь очень немногим мужчинам.

– Ты приехал со свитой? – шепотом спросила она. Он кивнул.

– Иначе отец не отпустил бы меня. Я оставил их наедаться за столом Дантена.

Она вытерла влажным рукавом покрасневший нос.

– Как же это я ничего не слышала о твоем приезде?

– Дантен согласился сохранить это в тайне, чтобы тебя удивить. – Он наморщил бледный лоб, вглядываясь в ее лицо. – Видишь, он не такой уж бесчувственный. Он понимает, что не в его власти дать тебе то, в чем ты порой нуждаешься.

Она опять припала к нему и, пожалуй, снова всплакнула. Он не препятствовал ей.

Он был высок, красив, с волосами такими светлыми, что при луне они походили на снеговую шапку. В юности они вились, как у Гвинофар, но теперь он, по обычаю Хранителей Гнева, заплетал их в множество тонких косичек, ниспадавших на плечи. В косах, обрамлявших лицо, поблескивали снежинками знаки его сана и отличия. Бледностью он не уступал королеве, но крепкое сложение и широкие плечи говорили о том, что он родился от более сильной женщины, чем хрупкая мать Гвинофар. Не странно ли? Насколько Гвинофар знала, его мать была тоненькой девочкой, которая привлекла взор лорда-протектора в один зимний вечер и до рассвета согревала ему постель. Боги, однако, в ту ночь благословили ее чрево, а заодно и ее внебрачного сына, снискавшего расположение лорда, благосклонность его супруги и дружбу их дочери, златовласой Гвинофар.

Теперь Рес уже далеко не ребенок. Королева снова отстранила его от себя и окинула внимательным взглядом. Неужто он за время их разлуки так сильно вырос? Или она просто чувствует себя маленькой в этой чужой стране? Оба они стали порядком старше с тех пор, как играли, принося жертвы соснам в лесу, как будто тот лес принадлежал только им одним. Он, судя по одежде, значительно продвинулся в своем ордене, но она слишком мало смыслила в тайнах Хранителей, чтобы знать, какой именно пост он там занимает. Шрам, нанесенный ему при посвящении, из красного сделался мертвенно-белым и пересекал щеку, как боевая раскраска дикаря Темных Веков, привлекая взгляды к его высоким скулам и холодным серым глазам.

«В тебе, как и во мне, течет кровь Первых Королей, – думала Гвинофар. – Ты несешь то же бремя, что и лорд-протектор, – по крайней мере половину его. Если Гнев не защитит нас и мир окажется под угрозой, ты станешь на поле битвы рядом с Заступниками, пока отпрыски Дантена будут трястись в своих постелях, как испуганные щенки.

Если рассудить, твое бремя даже тяжелее нашего, ибо я появилась на свет по воле королей, а ты – по воле богов. У них на тебя свои виды, брат мой, и я молюсь за тебя еженощно, ведь прихоти северных богов редко ведут к добру».

– Ты приехал только затем, чтобы меня повидать? – спросила она.

– Повидать тебя, рассказать тебе наши новости и привезти назад вести о тебе. Отец обеспокоен, хотя и не хочет этого признавать. Он знает, как ты горюешь об Андоване. – Он приподнял с ее плеча клочок шелка и помолчал, словно молясь про себя. – Что же, собственно, произошло? Нам никто ничего не сказал толком, а меньше всех королевский гонец. «С прискорбием извещаем вас, что принц Андован из дома Аурелиев, сын королевы Гвинофар и внук лорда-протектора Стевана из дома Кердвинов, покончил с собой. Торжественные похороны у нас в таких случаях не устраиваются». Понимай как знаешь.

Вздохнув, она охватила себя руками. Ей не хотелось, чтобы в ее голосе слышались слезы.

– Он страдал Угасанием. Дантен не хотел признаваться, но все это знали. Король даже магистров созвал в надежде, что они найдут другую причину болезни. Но они не нашли ее, поскольку другой причины не было. И вот… Я рассказывала тебе, Рес, о его нраве. Он терпеть не мог сидеть и чего-то ждать, всегда стремился к действиям, к независимости. Болезнь съедала его заживо, он знал, что умрет немощным… и однажды ночью решил, что этому не бывать. – Королева вздрогнула и опустила глаза. Слеза повисла на ее светлых ресницах. – Он даже мне ничего не сказал. Не думала я, что он так поступит, но, может быть, он боялся, что я стану его отговаривать.

– А ты стала бы? – тихо спросил Рес. Она задумалась на мгновение.

– Не знаю. Какую надежду я могла бы ему дать? Угасание неизлечимо. Это ужасная смерть, особенно для юноши, который минуты не может посидеть смирно. И все же я думала, что мне он захочет сказать… хотя бы проститься.

В ночной тишине она отвернулась от Реса к Копьям.

– Ты не приехал с посольством отца, – прошептала она, – а я так на это надеялась.

– Меня задержали другие обязанности.

Она кивнула, принимая его ответ. Как бы ни хотела она видеть Реса после смерти Андована, участие побочного сына правителя в похоронном обряде могли бы истолковать неверно. Собственным бастардам Дантен поблажки не давал и ко двору их, вопреки обыкновениям многих других держав, не допускал. Если бы Рес прибыл с траурными посланниками лорда-протектора, король мог расценить это как оскорбление.

Частный же визит к единокровной сестре был приемлем. Дантен, возможно, даже порадовался, что королеву будет кому утешать. У него самого, боги свидетели, это получалось куда как плохо.

– Ну, рассказывай, что нового у нас дома. Хочу послушать хорошие новости.

По лицу Реса пробежала тень, и у Гвинофар замерло сердце. Он долго молчал и, наконец, вымолвил:

– Знамения предвещают недоброе. Я не хочу тебе лгать. Прости.

Гвинофар выпрямилась. Она дочь Заступника и должна встречать подобные вести во всеоружии.

– Отец намекал на это, но подробно не стал говорить. – Она положила руку на плечо брата. – Но ты будешь честен со мной, правда?

Его глаза при луне мерцали, как голубой лед, скрывающий под собой страшные тайны. Да, он сделался истинным Хранителем. Она видела, как он борется с собой, решая, что открыть ей, а о чем умолчать, противопоставляя один долг другому. Это яснее всего остального говорило, как близко подступила беда.

– Что бы ты сказала, услышав, что я прикасался к Копью? – наконец спросил он.

– Но если Хранители сочли это необходимым…

– Без Хранителей, Гвин. – Он положил руки ей на плечи. – Один. Рядом не было никого, чтобы укрепить меня или поддержать мою руку, – ни Хранителей, ни магистров.

– Но это попросту… невозможно, – ахнула она.

– Так нас учили, – признал он.

– Когда это произошло?

– Ранней весной. Я возвращался домой с границы запретных земель, предоставив коню самому выбирать дорогу. Животные лучше чувствуют власть богов, чем мы, и по собственной воле он никогда не повернул бы на север. Так я думал – но вот я поднял глаза, и на горизонте передо мной возник черный шпиль. Так близко, что я мог ясно видеть его очертания. Лошади не делают этого по своей воле, Гвин. Они боятся Гнева больше, чем сами демоны, и мы, приезжая к Копьям, часто оставляем коней позади, иначе они обезумели бы от ужаса. Но в тот раз… мой конь вел себя так, словно Копье было самой обычной скалой.

Сам я, хотя должен был уже ощутить его близость, тоже ничего не почувствовал. Я должен был слышать вопль, идущий от его основания, от ужасной раны в земле… должен был испытать слепое желание бежать оттуда как можно скорее, столь сильное, что даже смотреть в ту сторону больно. Не почувствовав ничего, я решил, что ошибся и принял за Копье обыкновенный утес.

Успокоенный этим простым объяснением, я направил туда коня, желая рассмотреть любопытную диковину поближе, – и тут ощутил то самое, что ожидал прежде. Боги коснулись моей души, но слабей, чем обычно. Слабей, чем следовало.

Не могу описать тебе страх, охвативший меня в то мгновение. Если это в самом деле Копье, чем объяснить недостаток его Силы? Я снова послал туда коня, и на этот раз он уперся. Мне пришлось спешиться, но все же… он бесновался не так, как полагалось бы животному рядом с Гневом. И это тоже был дурной знак.

Ступая по мерзлой земле, я наконец испытал Гнев Богов в полной мере. Ах, Гвин, ты не знаешь, что это такое – оказаться там без всякой чародейской поддержки! Самое малое понятие, которое я могу тебе дать, – это буря, да такая, что ты едва держишься на ногах. При каждом твоем шаге вперед тебя отбрасывает на два назад. Гнев по самой природе своей гонит от себя все живое. Но, несмотря на ужас, наполнивший мое сердце, я знал, что должен идти вперед, чтобы по мере сил разобраться во всем и доложить ордену.

Гвинофар кивнула как зачарованная. В юности она тоже пыталась приблизиться к древним скалам, но зловещая сила Гнева обратила ее в бегство, как испуганную лань. Позднее, участвуя в ежегодном жертвоприношении как дочь лорда-протектора, она в окружении магистров сумела продвинуться несколько дальше, но даже магические обряды не защищают полностью от мощи богов. Ей помнилось, как она дрожала, желая от всей души, чтобы ритуал поскорей завершился и можно было уйти.

Отправиться туда в одиночку да еще и коснуться одного из каменных монументов – этого она даже вообразить себе не могла.

– Противоборствуя буре, я подошел вплотную. Витой шпиль высился надо мной, как башни отцовского замка. Я думал, что боги раздавят меня, как букашку, за то, что я дерзнул подойти столь близко, но они не сделали этого. И, наконец, да смилуются они надо мной… я протянул руку и дотронулся до холодного камня. – Рес говорил теперь шепотом, глаза его блестели, как лед. – Я дотронулся до него, Гвин. И тогда я услышал все голоса, что молчали ранее. Крики бога земли, чью священную плоть ранило упавшее с неба Копье; вопли всех людей и животных, которых Гнев карал на протяжении многих веков; вой демонов, тщетно кидавшихся на этот неприступный барьер. Эти звуки влились в меня черным водоворотом, и я упал на колени. Не отведи я тогда руку, они захлестнули бы меня целиком, и я бы никогда не вернулся к тебе.

Гвинофар видела, как он дрожит, – и это было так не похоже на него, что она похолодела.

– Но ведь Хранители иногда прикасаются к Копьям, – тихо заметила она, – разве не так?

– Да, когда Копья грозят растрескаться от ветра и льда, мы подновляем их на зиму. В людях, которые этим занимаются, течет кровь Заступников, которых сами боги укрепили для такой цели, и они никогда не делают этого в одиночку. Я Заступник только наполовину и едва гожусь на то, чтобы приближаться к святилищу в числе прочих. – Он легонько коснулся рукой ее подбородка. – Ты, прекрасная королева, обладаешь тем, чего бедному бастарду недостает, и могла бы в случае нужды смотреть прямо в лик Гнева.

– Даже не поминай об этом, – содрогнулась она.

– Отчего же? Быть может, такое время скоро придет – и все, кто носит в себе дар Заступников, должны будут встать на защиту мира… чтобы Второй Век Королей не впал в пучину варварства и безумия, как это случилось с Первым.

– Ты в это веришь? – упавшим голосом спросила она. – Ты говоришь все это не для того, чтобы меня напугать? Ты в самом деле веришь, что Гнев может оставить нас без защиты?

– По воле богов он будет хранить нас вечно, – торжественно произнес Рес. – Мы разослали гонцов, чтобы осмотреть прочие Копья, но пройдут месяцы, прежде чем картина откроется нам полностью. Хорошо, что теперь лето, иначе они не могли бы отправиться в путь. Я, как бы там ни было, остаюсь Хранителем и должен быть готов к худшему. Как и ты, дитя лорда-протектора.

Чувствуя, что напряжение слишком сгустилось – а быть может, раскаиваясь, что отяготил такими мыслями скорбящую мать, – Рес оглянулся на замок.

– Что еще у вас слышно? Дантен все такой же самодур? Рюрик все тот же напыщенный осел?

Гвинофар не сдержала улыбки:

– Выбирай слова, Рес. В один прекрасный день Рюрик станет королем.

– Это верно, да помогут боги нам всем. – Он провел рукой по своим косам, и вплетенные в них амулеты зазвенели. – А что королевский магистр? Говорят, Рамируса сменил кто-то другой? Мне на глаза он еще не показывался.

Она изменилась в лице – непроизвольно, как приготовившаяся обороняться кошка, – и процедила:

– Костас. Да проклянут боги тот день, когда это злобное существо явилось в наш дом.

– А ты не боишься… – Он снова повернул голову к замку.

– Он сюда не ходит. Он презирает их, – она указала на камни, – а с ними – и наши «северные суеверия». Порой я удаляюсь сюда лишь с целью избавиться от него. Он, как волк, пометил весь замок – меня то и дело тянет выкупаться, чтобы очистить себя от этого смрада.

Рес удивленно моргнул.

– Я никогда не слышал, чтобы ты о ком-нибудь так говорила. Что он тебе сделал, чем заслужил твою ненависть?

Она гневно сверкнула глазами.

– Он поощряет худшее, что есть в моем муже. Рамирус был умеренным человеком и достойным советником короля, а Костас – змей. Хуже змея. Он как чума. Дантен, проведя с ним четверть часа, начинает яриться, как бык в охоте, и рвется забодать кого-то или покрыть. Рамирус умел его успокоить. Костас даже и не пытается – можно подумать, что буйство короля доставляет ему удовольствие.

– И это все?

– О чем ты? – удивилась она.

– Мы знаем друг друга много лет, Гвин. Хотя наши обязанности мешали нам видеться часто, я, мне думается, еще не разучился тебя понимать. Даже те резоны, которые ты привела, не объясняют столь лютой ненависти. Должна быть другая причина. Не так ли? – мягко добавил он, не услышав ответа.

Она со вздохом отвернулась и оперлась рукой на ближайший священный камень, словно взывая к богам о помощи.

– Сама не знаю. Сущность любого другого человека я могла бы выразить в нескольких словах, но в случае Костаса слова бессильны. При нем я испытываю какой-то животный ужас, словно мышь, на которую упала тень ястреба. Мне хочется бежать… или ударить его так, чтобы кровь потекла. Я вынуждена притворяться и отделываться придворными любезностями, в то время как все мое существо вопиет: гони его прочь из своего дома, прочь от твоей семьи! – Гвинофар помолчала, глядя во мрак, и сказала шепотом: – Порой мне снится, что я прихожу к нему, спящему, и режу ему горло или пронзаю сердце. Его кровь брызжет мне на руки, и это приводит меня в восторг. В этих снах он не магистр, а нечто другое, для чего у меня нет названия. То, что нужно истребить, чего бы мне это ни стоило. Даже когда я просыпаюсь, это чувство не оставляет меня. Я всеми силами скрываю это от него – но в том, что он настоящий магистр, можно не сомневаться. Он служит мужу не менее преданно, чем Рамирус, а если он временами бывает жесток, если использует темные страсти Дантена в своих целях или просто для развлечения… то ведь они, живущие на много веков дольше отпущенного нам срока, все таковы. За время своего замужества я повидала достаточно магистров, чтобы это понять. И мирюсь с этим, как все высокородные особы, вынужденные полагаться на их колдовство. – Дрожа, она снова обхватила себя руками. – Чем же этот отличается от всех остальных? Отчего я не могу примириться с ним, как с другими?

Рес, став позади, взял ее за плечи. Видя, что она не противится, он привлек ее к себе, и она уронила голову ему на грудь.

– В твоих жилах течет кровь Заступников. В ней заключена магия, которую мы не можем уразуметь, мы знаем лишь, что боги даровали нам ее для защиты. Положись на нее.

– Мы для них суеверные дикари. Прямо этого мне никто не высказывает, даже Дантен, но я слышу это в их молчании. Дикари, которые приносят кровавые жертвы, молятся камням и разговаривают с деревьями, как в Темные Века. Дантен ни за что не попросил бы моей руки, если б не боялся, что лорд-протектор посмотрит косо на его северные амбиции. В договоре, заключенном благодаря нашему браку, говорится: ешь кого вздумается, только Протектораты не трогай. Ради такого и на дикарке жениться можно, – негодующе фыркнула Гвинофар.

– Все королевские дома меняют своих дочерей на какие-то политические выгоды. Ты же знаешь.

Она вздрогнула, словно от холода, и он обнял ее еще крепче.

– Да. Я знаю.

Вздохнув, он поцеловал ее в голову.

– Ах, Гвин, хотелось бы мне остаться с тобой подольше. Ты нуждаешься в ком-то из своих еще сильнее, чем я полагал. Но я не могу.

– Я все понимаю. Мой долг Заступницы – быть проданной на чужбину за безопасность отцовских границ. Твой – следить за тем, чтобы Гнев всегда был на страже. Не ты ли сам сказал мне об этом, предвосхитив все мои просьбы и мольбы?

– Мы оба повинуемся долгу всю свою жизнь, правда? – Он тихо разжал объятия. – Вряд ли это доступно пониманию «просвещенного» короля.

Она ответила ему едва заметной, грустной улыбкой.

– Я попрошу отца прислать тебе из дома побольше слуг, – пообещал он. – Чтобы тебе было с кем поговорить на родном языке и вспомнить наши обычаи. Пусть тебя окружают те, чье молчание ничего за собой не скрывает.

– Я бы к нему с такой просьбой не обратилась.

– Знаю, сестричка. Слишком ты для этого горда и упряма. Поэтому я попрошу его за тебя.

Опустившись на колени, он подобрал с влажной хвои то, что обронила она, – белую костяную шпильку с фигурками давно забытых существ.

– Ты собиралась принести жертву.

– Да.

– Скажи, согласятся ли боги принять смешанную кровь?

Накрыв его руку своей, она заглянула ему в глаза – больше не таинственные, а родные и близкие.

– Они с радостью примут жертву Хранителя. Жертву брата.

При свете двух лун, в кругу пращуров дома Кердвинов, они оба уронили на камни по капле крови и помолились о том, чтобы мир не погиб вторично.

Глава 16

– Не вы ли будете та ведьма, что наделала переполоху в харчевне?

Камала обернулась на голос. Может, это городская стража явилась за ней? Она собралась прибегнуть к магии, чтобы отогнать их, но этот человек был один и оружия не носил. Места, где могли бы спрятаться стражники, поблизости тоже не было.

– Кто вы? – резко проговорила она. – И почему меня об этом спрашиваете?

Человек, по всему видно, чувствовал себя весьма неуверенно в темных переулках Низа. Он то и дело оглядывался через плечо, как будто ожидал нападения. Под его шерстяным плащом Камала заметила мерцание шелка, но незнакомец тут же запахнулся опять. День был теплый, и он весь вспотел.

– Хозяин послал меня за вами. «Ищи высокую девушку, одетую мальчиком, – сказал он, – с волосами как Охотничья Луна. – Так описывают ее те, кто там был».

– Кто он, твой хозяин? И почему думает, что женщина, о которой идет речь, – ведьма?

Незнакомец оттянул ворот плаща, чтобы поту было куда стекать, и опять оглянулся.

– Очевидцы говорят, будто она в одиночку уложила целую кучу мужчин. Стало быть, либо сама колдовать умеет, либо у нее сильный покровитель.

Камала мысленно выругалась. Она надеялась, что никому не придет в голову сложить два и два после происшествия у харчевни, но, как видно, надеялась зря. Сама виновата. Надо было предпринять какие-то шаги, чтобы себя оградить, а не убегать сломя голову с места событий. Теперь она расплачивается за свою поспешность.

Придется, как видно, покинуть город. Не то чтобы она боялась местных властей – вряд ли они станут марать шелковые башмаки, расследуя приключившуюся в Низу свалку. Просто ей не хотелось начинать с этого свою новую жизнь.

Можно, впрочем, на время одеться в женское платье – тогда ее никто не узнает.

Человек в теплом плаще молча ждал ее решения, и то, что ее столь смиренно дожидается слуга знатного господина, было на удивление приятно.

– Ты не ответил на мой первый вопрос.

– Да, верно. – Он опять бросил взгляд через плечо, убедившись, что никто не подкрадывается к нему сзади, и отвесил поклон. Точно благородной даме, подумать только! – Моего хозяина зовут Падман Рави. Вы, конечно же, слышали это имя. – Камала недоуменно молчала, и он продолжил: – Хозяин просил меня приветствовать славную волшебницу, очистившую этот город от некоторого количества гнусного сброда, и передать, что имеет к ней деловое предложение, если она соизволит его посетить.

Она никогда не слышала об этом Рави, но догадывалась, что это какой-нибудь честолюбивый купец – в городе таких что мух над навозной кучей. У многих из них есть в Низу собственность. Имя владельца возникает, как газ над болотом, всякий раз, когда в борделе рушится крыша или дом, поставленный в неуказанном месте, перегораживает сточные воды и наполняет округу зловонием.

С помощью магии она определила, что приглашение – насколько, конечно, известно посланцу – никаких дурных намерений не прикрывает.

– Что ему от меня нужно?

– В это я не посвящен, госпожа. – Посланец чуть-чуть помедлил, прежде чем титуловать ее госпожой, словно ему это претило, – и она получила извращенное удовольствие, услышав это слово из уст лакея, существующего среди мощеных дорожек и шелковых драпировок. – Если вы соизволите принять хозяйское приглашение, он сам вам все объяснит.

Она задумалась, прикусив губу. Весь детский опыт предостерегал ее против приглашений такого рода. Рави, даже пораженный ее Силой, все равно должен смотреть на нее как на грязь под ногами. Сословные различия не исчезают лишь оттого, что кто-то владеет магией, – но умный человек способен ловко обойти их, если это в его интересах.

И тут ее осенило.

Он не знает, кто она такая на самом деле. Не знает, какого она роду-племени. Ее прошлое – чистая грифельная доска, на которой она может написать все, что захочет.

Она взглянула на свои чистые руки. Грязь Низа, въевшаяся во все поры ее тела, отмыта давным-давно – Итанус об этом позаботился. Быть может, и другие признаки ее низкого происхождения стали теперь не видны? Этот неведомый Рави знает о ней лишь то, что она убила каких-то жителей Низа, ничего более.

Эта мысль кружила ей голову.

Ей вспомнилось пугающее открытие, которое она сделала у харчевни. Хотя мощь ее душевного пламени почти беспредельна, чародейство требует времени и сосредоточенности – и это означает, что она уязвима. Вспомнила она и предупреждения Итануса, особенно относительно Перехода: «Когда твой теперешний консорт умрет, ты должна будешь сосредоточиться на поисках другого и окажешься беззащитной. Это длится всего мгновение, но и его будет довольно, если оно застанет тебя среди врагов». Магистерская сила, возможно, спасет ее и тогда, но во всех ли случаях можно полагаться на магию?

Однако помнилось ей и другое – пронзившее ее насквозь чувство собственного могущества, которому ни один человек не в силах противостоять. Точно кто-то огромный раздувал тогда мехами огонь ее души, разжигал ее голод и желание испытать себя в схватке со всем миром.

Ей ли бояться какого-то Рави? Ничего не зная о ней, он едва ли сумеет подстроить ей западню.

Слуга все ждал – он прождал бы весь день, будь на то ее воля. Такой он, судя по всему, получил приказ.

Это в конце концов и решило дело.

– Веди, – со всей доступной ей властностью сказала она. – Я повидаюсь с твоим хозяином.

Раньше она бывала на Холме только раз, вместе с матерью – та искала, где бы повыгоднее продать дочкину невинность. Даже в те детские годы Камала остро чувствовала, что им там не место, что между ними и знатью стоит непреодолимая стена, и тем, кто находится по ту сторону, это видно не хуже, чем ей. На лицах мужчин, выслушивавших предложение матери, читалась брезгливость, словно она, прислуживая за столом, подала им тухлое мясо.

Весь тот день Камалу трясло от стыда и от страха. Когда мать наконец отказалась от своих притязаний и отвела ее обратно в Низ, в их убогую лачугу, девочка убежала в свой тайник на пристани, в клетушку, где только ребенок мог поместиться, и сидела там, пока голод не вынудил ее вернуться к людям.

Позже самое дорогое ее сокровище досталось темнокожему чужеземцу. От него пахло потом и мускусом, и блуд с маленькими девочками он почитал самым естественным делом. Могло быть и хуже. Она знала девочек, которые после этого топились, не снеся бесчестья и унижения. Так ли уж скверно им приходилось по сравнению с ней? Или они просто были слабее, не цеплялись с такой страстью за жизнь, не понимали, что лучшее завтра может наступить лишь для пережившего сегодняшний день?

Ни один мужчина не будет больше владеть ею таким образом.

Ни один человек, будь то мужчина или женщина, не наживется больше на продаже ее достоинства, и да поможет дьявол тому, кто думает по-другому.

Улицы на Холме были вымощены камнем – не по необходимости, поскольку Холм в отличие от прочего Гансунга стоял высоко над уровнем моря, а в противоположность грязным мостовым и деревянным дорожкам бедных кварталов. Самый воздух, который Камала вдыхала здесь, был чище и суше. Башни возмещали высотой ту малую площадь, которую занимали на дорогих земельных участках. Они соединялись мостиками, чтобы господа могли посещать соседей, не ступая ногой на землю; шелковые занавески порхали в многочисленных окнах, как пестрые птицы. Лавки, расположенные в нижних этажах, прельщали драгоценностями, кожаной сбруей, сверкающими ножами и тонкими, как паутина, шелками. Камале очень хотелось рассмотреть все как следует, потрогать все эти великолепные товары и насладиться ими, но у ее провожатого и в мыслях не было задерживаться ради таких пустяков. Он проходил мимо всего этого каждый день, спеша по куда более важным делам, – и Камала, уделяя слишком много внимания роскошным витринам, могла бы невольно приоткрыть тайну своего происхождения.

«Ты сможешь получить все это, если захочешь, – сказала она себе. – Расплатиться фальшивой монетой или вовсе взять даром. Как-нибудь потом, на досуге».

Тяжелая дубовая дверь в серой башне, на которой был вырезан герб, распахнулась перед ними, прежде чем ее спутник успел постучать. Слуги, видимо, знали, кто такая Камала, – а если нет, то получили предупреждение о прибытии важной гостьи. Следуя мимо них, она встречала потупленные взоры, где почти не улавливалось презрения по поводу ее скромного наряда.

Внутри было чисто. Очень чисто. В Низу такую чистоту навести нельзя, как ни старайся, – одна плесень сводит на нет все усилия. Стены сияли белизной, в большие окна лился солнечный свет. Нигде ни пылинки – слуги и теперь суетились, спеша убрать принесенную Камалой грязь, пока не заметил хозяин. Он, должно быть, жесток, раз они так боятся вызвать его недовольство. Или принадлежит к тем людям, которых любой беспорядок выводит из себя. А может быть, и то, и другое.

Он ждал ее в комнате, где запросто мог поместиться тот домишко, в котором она родилась. Почти весь этот простор пропадал зря – всю мебель составляли резной письменный стол и два кресла у очага на другом конце. Хозяин дома склонил голову перед Камалой – вежливо, но без подобострастия. По стенам, занимая всю их верхнюю треть, тянулись живописные фрески, и каждая представляла какой-нибудь миф: рождение Охотницы, победа над пожирателями душ, основание Гансунга. Фигуры, изображенные в натуральную величину, казались на удивление живыми, но больше всего поразило Камалу то, что стоящий перед ней человек присутствовал в то же время на каждой из стен – не как участник событий, а скорее как праздный наблюдатель. При этом он взирал не на происходящее, а на зрителя, превращая тем самым великие исторические сцены в фон для своей персоны. Богини могли рождаться, а пожиратели душ умирать сколько им угодно – передний план всегда занимал он.

Камала в жизни еще не встречала человека, вложившего такие деньги в прославление себя самого.

Выходит, они тратятся не только на шлюх.

Оригиналу настенных портретов было лет тридцать, и одевался он с тем же безупречным тщанием, которое отличало его жилище. Тяжелые шелка, золотые перстни на пальцах – сразу видно, что человек богат и хочет, чтобы все остальные об этом знали. Длинную мантию, украшенную каким-то узором – вероятно, фамильным гербом, – перехватывал ниже живота наборный пояс из золота и рубинов. Собой Рави был довольно пригож, хотя его длинные черные локоны происходили скорее от горячих щипцов, нежели от природы, а тщательно выровненные брови Камала сочла чуточку женственными. Впрочем, ей, коротко стриженной и одетой в мужское платье, вряд ли подобало высказывать суждение о таких вещах.

Они рассматривали друг друга довольно долго, и одна выщипанная бровь слегка выгнулась при виде запыленных сапог Камалы. Опасается, видно, как бы эта пыль не осела на его чистых полах. «Вот что бывает, когда зовешь к себе кого-то прямо из Низа, – сухо заметила про себя Камала. – Не нравится, так не зови». Она направилась к нему уверенным шагом, весело оставляя за собой воображаемый пыльный шлейф.

– Падман Рави, – представился он. Вблизи от него пахло духами – запах, немного приторный, напоминал о засахаренных фруктах. – Добро пожаловать в мой дом.

Она смело встретила его взгляд.

– Вы ведь даже имени моего не знаете.

Он слегка изогнул губы – возможно, это была улыбка.

– Вы не назвали его, когда пришли, если мои люди расслышали верно. – Падман Рави потянул за плетеный шнур, висящий позади него и уходящий куда-то вверх.

– Можете называть меня Камалой. – Ее тон предполагал, что это не полное имя, но открыть все целиком она еще не готова. Именно так, по ее мнению, поступила бы благородная дама.

– Как прикажете. – Вошел слуга с двумя серебряными кубками и таким же графином на подносе. Он поставил все это на стол и вышел, пятясь и кланяясь. Рави, ни разу на него не взглянувший, налил в оба кубка что-то густое, вроде сиропа, и жестом предложил Камале присесть. – Из виноградников Сераата. – Он поднял свой кубок. – За ваше… могущество, Камала.

Глядя на него, она пригубила незнакомый напиток. Жидкость, похожая на сироп как видом, так и вкусом, обволакивала язык. Призвав на помощь магию, она немного разбавила эту липкую сладость. Все это время она не сводила глаз с Рави, а он все так же, уголком губ, улыбался.

«Твое испытание было недостаточно строгим, Итанус. Магистром может считать себя только тот, кто тратит чужую жизнь на чашу вина».

– Ваш слуга сказал, что вы хотите со мной говорить.

– Да. Располагайтесь, прошу вас. – Падман опять указал ей на кресла, и она, помедлив, опустилась в одно из них.

Он сел напротив и сложил пальцы домиком, как бы раздумывая, с чего начать. Она нашла этот жест неискренним – наедине с собой он наверняка репетировал свою речь много раз.

– Я слышал о вашей битве в Низу, – вымолвил он наконец. – Поразительный пример волшебства.

Она молча пожала плечами.

– Ведьмы редко расходуют себя таким образом.

– Ведьмы не любят насильников, – ответила она коротко.

Рави весело ухмыльнулся. Камале стало противно, но она подавила в себе неприязнь. Не надо недооценивать этого человека. За видом и повадками павлина может скрываться волк… или скорее стервятник.

– Однако многие ведьмы нипочем бы не стали тратить свою драгоценную жизнь лишь на то, чтобы спастись от насилия. Я прав?

Камала хотела ответить отрицательно… и промолчала. А что, если он в самом деле прав? И самые могущественные в мире женщины готовы позволить, чтобы их валяли в грязи, как последних шлюх, лишь бы только не приближать свою смерть? Ей сделалось тошно, но в глубине души она понимала, что так оно и есть.

«По мне, уж лучше смерть, чем такая жизнь», – подумала она и по выражению, промелькнувшему в подрисованных глазах Рави, поняла, что он это знает.

– Продолжайте, – тихо произнесла Камала. Он подался вперед.

– Сила ваша огромна, вы способны на то, что большинству людей и не снилось… но взимаемая за это плата не дает вам распоряжаться миром, как делают это магистры, и даже своей судьбой вы управляете разве что в мелочах. Я догадываюсь, как вы недовольны этим. – Он снова откинулся назад, скрестив руки, приковывая ее к себе цепким взглядом. – Я прав?

– Вы не знаете, кто я и чего я хочу, – сказала она.

– Быть может. – Холодный ответ его не смутил. Рави отпил из кубка непринужденно, словно обедал со старым другом, – но и в этом движении она почувствовала что-то заученное. – Позвольте, однако, высказать то, что я хотел бы предложить женщине, обладающей вашей Силой, но желающей… чего-то иного. Поступай ко мне на службу, сказал бы я, – и я дам тебе все, что ты не смела получить с помощью волшебства. Одену тебя в шелка, осыплю драгоценностями. Тебе будут подавать самые изысканные яства и вина, приводить мужчин, женщин, мальчиков – кого пожелаешь. Назови любое желание, и мы сделаем все, чтобы исполнить его. Пророни шепотом слово, и мои слуги собьются с ног, чтобы тебе угадить.

– А взамен? – подняла бровь Камала.

– Взамен? Разные мелкие услуги, которые могут понадобиться время от времени деловому человеку вроде меня. Заставить кого-то передумать. Помочь заключить сделку. Обеспечить то, чего одной дипломатией не добьешься… или сделать так, чтобы соперник ошибся.

Камала дышала медленно, с осторожностью. Слова и чувства клубились в ней, затрудняя выбор правильного пути.

– Вы же знаете, что за все это мы расплачиваемся собственной жизнью.

– Да, знаю. И не стал бы платить так много, будь по-иному. – Он снова подался к ней, будто в дружеской беседе, но алчный взгляд выдавал его. – Подарите мне какой-нибудь час, и прочие женщины будут завидовать вам всю оставшуюся жизнь. А если это не соблазняет вас, назовите свою цену. Я на все готов.

Он предлагал ей договор, как магистру… хотя не знал, не мог знать, что она и есть магистр. Он видел в ней только ведьму, которая не дорожит собой и тратит свою Силу на что попало. Которая готова умереть молодой, лишь бы теперь пожить вволю.

Это его мнение о ней так противоречило истинной сути Камалы, что она на миг онемела.

– Вы так уверены, что у меня есть цена? – спросила она наконец.

Ответ она прочитала в его глазах. Он, как всякий купец, думал, что на все есть своя цена.

Она безмолвно встала и отвернулась, не желая, чтобы он видел ее лицо. Негодование вместе с отвращением пылали в ней чересчур ярко, чтобы их скрыть… но разве узнал бы он их, даже если б увидел? Разве понял бы причину столь бурных чувств? Он полагал, что ничего дурного не делает. Все та же игра, в которую богатые и сильные спокон веку играют с низшими. За деньги можно купить все, в том числе и человеческую жизнь. Почему бы и в этом случае не попробовать?

– Ты хочешь сделать меня своей шлюхой, – сказала она.

Какой-то миг оба молчали. Возможно, он расслышал в ее голосе острую сталь и начал остерегаться. Тем лучше. Ее так и подмывало выплеснуть все, что в ней накопилось, огненной колдовской струей. Таких, как он, дураков в мире, конечно, не счесть – но как сладко было бы воздать по заслугам хоть этому разрисованному павлину! Объяснить ему перед смертью, кого он вздумал купить, и увидеть ужас в его взоре.

Она с усилием закрыла глаза, перевела дух и подавила свое желание. «Ты говорил мне, Итанус, как трудно научиться управлять своей Силой, но не сказал, что труднее всего будет справляться с собой».

Неприглядная истина заключалась в том, что предложение Рави при всей его оскорбительности было очень заманчивым. Не по тем причинам, которые он назвал и которые мог понять. Но после драки в Низу Камале стало ясно, что она еще не готова жить сама по себе. Она не умеет управлять своей необузданной Силой… и душа ее не знает еще, чего хочет. Она остро чувствовала, какая пропасть разделяет богатых и бедных – иными словами, ее и Рави. Одним колдовством такую не одолеть. Она нуждается в опыте. В укрытии. Падман способен ей дать и то, и другое.

Магистров тоже следует взять в расчет. Они наверняка живут и в Гансунге, служат здешним вельможам. Рави для них не более как мелкий купец, недостаточно богатый и значительный, чтобы иметь советника-чародея – зачем бы иначе он гонялся за ведьмами? – но как человек честолюбивый он должен бывать в тех кругах, где имеют вес волшебники в черном. При мысли об этом Камала ощутила легкий трепет. Как приближенная Рави она сможет встречаться с магистрами, не открывая им, кто она есть на самом деле. Она изучит их, выберет нужное время и лишь тогда снимет маску. Лучшего и придумать нельзя.

Она медленно повернулась к Рави, не выдавая обуревающих ее чувств. Она никогда не позволит ему заглянуть в нее, не даст никакого рычага, который помог бы ему управлять ею.

– Ты будешь выполнять все, что бы я ни сказала, без ограничений и лишних вопросов. Введешь меня в общество, как если бы я была твоей родственницей. Твои слуги будут относиться ко мне с должным уважением и научат меня всему, что мне следует знать. Никто не должен подозревать, что я состою у тебя на службе, – я дама, которой ты оказываешь внимание, и только. Женщины будут завидовать мне, а мужчины недоумевать, но нашу тайну никто не раскроет.

– А взамен? – уже не скрывая жадности, спросил он.

– Взамен, – холодно улыбнулась она, – можешь просить меня о любой услуге. Я прикину, сколько она будет стоить, и решу, оказывать ее тебе или нет. Если решение будет благоприятным, ты получишь то, что хотел. Если нет, – она пожала плечами, – ты всегда можешь расторгнуть наш договор.

«Ты хочешь купить меня, – думала она, – но не знаешь, какую власть имеет продажная женщина. У нее есть то, чего хочет мужчина, и она заставляет его за это платить. А захочет, так швырнет в грязь деньги, на которые, как он думал, можно купить все на свете».

Он смотрел на нее долго, не говоря ничего. Она могла бы прочесть его мысли, но не хотела разменивать жизнь своего консорта на такую мелочь.

«Я – единственная дичь в этом городе. Плати или оставайся голодным».

– Хорошо, – сказал он наконец, давая понять, что недоволен ее условиями, но вынужден согласиться. – Будь по-твоему.

Он снова потянул за шнурок, чтобы вызвать слуг и представить их новой хозяйке.

Глава 17

Братья такого путешествия не вынесли бы, думал Андован.

Рюрик, само собой, даже носу не высунет из дворца без многочисленной свиты. Отчасти это разумно – враги на многое бы пошли, чтобы захватить в плен наследника короля Дантена, – но истинная причина в том, что Рюрик жить не может, не слыша, как им все восхищаются. Андовану вот, к примеру, ненавистно, когда вокруг суетятся слуги – каждое утро он заново объявлял им, что способен одеться сам, – а Рюрик чулка не натянет без оравы лакеев, которые должны еще и восторгаться совершенством его туалета.

Оставшись в лесу один, как сейчас Андован, он спятил бы, не в силах понять, отчего белки не поют ему хвалу.

Сальватор – иная статья. Второй сын короля, как кое-кто утверждает, всегда был не в своем уме. В том, как придворные носятся с Рюриком, видна отчаянная надежда, что империю Дантена унаследует именно он – не потому, что он достоин такого наследия, а потому, что другая возможность намного хуже. Сальватор уверяет, что с ним говорят боги, и уже несколько лет как удалился в монастырь, чтобы научиться лучше их слышать. Дантен, которому это пришлось сильно не по душе, от запретов, однако, воздержался. Принцам крови никогда не запрещалось поклоняться любым богам по своему выбору. Сальватор, правда, выбрал какого-то очень уж захудалого, занятого больше людскими грехами, чем собственными Любовями и победами, но чем бы дитя ни тешилось… Рюрик здоров, крепок и вот-вот сам станет отцом – вряд ли трон достанется их богомольному братцу.

В лесу Сальватору тоже пришлось бы несладко – в монастыре-то ему охотиться не надо, и так накормят. Впрочем, поститься он там попривык. И он не был бы так одинок, как Рюрик. Боги составили бы ему компанию и всласть бы потолковали о прегрешениях Сальватора, обрекших его на подобную участь. Андован, думая об этом, весело покрутил головой. Его самого учили верить в материнских богов, холодных и беспощадных, как их родной край, богов, чьи битвы и распри имеют прямое отношение к судьбам смертных. Трудно чтить того, кто скрупулезно подсчитывает провинности каждого грешника. Очень уж это… мелко.

Вальмар, самый младший из них четверых, несколько раз охотился с Андованом – но когда Андован предложил отделиться от всех прочих охотников, братец чуть в обморок не упал. Вальмар у них дамский угодник – скорей по манерам, чем по наружности. Он, как и все братья Андована, унаследовал отцовские ястребиные черты, не способствующие обольщению прекрасных дев. Но власть и высокое положение привлекают женщин не меньше, чем красота, и Вальмар эти козыри разыгрывает искусно.

Вальмара тоже всегда окружала свита, и не только по обычаю: король боялся, как бы распутство не довело сына до беды. Даже во время самых тайных его свиданий слуги караулили где-то поблизости… чаще всего оставаясь незамеченными для предмета своих наблюдений. В лесу, без дам, придворных и своих сторожевых псов, Вальмар и шагу бы ступить не сумел.

Андован же всегда любил и одиночество, и лес. Увидеть под сенью листвы непуганого оленя – одно это стоило всех удовольствий, которые сулил королевский двор. Когда жена Рюрика объявила о своей беременности и Рамирус подтвердил, что ожидаемый ребенок будет мальчиком, король наконец, хотя и неохотно, примирился с причудами Андована и разрешил ему скитаться по своим землям без сопровождающих. Относилось это, впрочем, только к лесам, куда доступ простолюдинам был запрещен. Андован никогда еще не знал свободы, какую обрел теперь: ехать куда хочешь, делать что хочешь, без всяких слуг и придворных. Чувство этой свободы, доселе неведомой, пьянило его.

Как он наслаждался бы ею, если б не умирал!

Оставив позади многолюдные города и тенистые леса восточных владений, он выехал на холмистые зеленые равнины Великого Плоскогорья. Здесь деревьев было мало, а селения встречались нечасто и строились из земли, словно кротовьи норы. Крестьяне – в отличие от восточных жителей, которые сперва стреляют в незнакомца, а потом уже задают вопросы, – вели себя гостеприимно. Он немало ночей провел под их кровом, рассказывая свежие сплетни и давая советы касательно укрощения необъезженных лошадей.

Ночью звездное небо над равниной внушало веру в то, что оно бесконечно, а не замкнуто сферой, как утверждают ученые. Человек под ним особенно сильно чувствовал свое ничтожество. Соотечественники матери Андована взросли на таких же просторах, хотя и гораздо более холодных, и поклонялись своим грозным богам под такими же сияющими небесами. Именно в таком месте боги благословили род матери, род Андована, поставив его выше всех остальных и одарив тайной Силой, чтобы он мог в случае нужды спасти этот мир.

Трудно думать о себе как о спасителе, когда Угасание высасывает из тебя последние силы. Трудно предаваться земным радостям, когда Смерть дышит тебе в затылок. Андован продолжал ехать на запад, ведомый своими неясными снами.

Что за чары наложил на него Коливар? Как они действуют? Магистр сказал лишь, что они "приведут Андована к его убийце. Но что это значит? Как эта женщина может быть связана с ним? Узнает ли он ее, даже если увидит? Эти вопросы в числе других досаждали принцу в его долгие одинокие часы. Он жалел, что Коливара нет рядом, и в то же время понимал, что чужестранцу нельзя доверять. Андован никогда бы не обратился за помощью к врагу своего отца, не будь у него уверенности, что всякий другой магистр тут же расскажет Дантену о намерениях сына. В этом он мог положиться только на Коливара.

Однако он видел жадный огонек в глазах магистра, когда они вместе обсуждали свой план. Шестое чувство, присущее только особам королевского рода, подсказывало ему, что Коливар не меньше его хочет узнать, кто эта женщина, и поэтому будет верно служить Андовану. Так, по словам короля Дантена, поступил бы на его месте любой магистр, имеющий собственную тайную цель.

Принцу снились темные, порой очень страшные сны. Демоны терзали его заживо, пожирали его плоть, суккубы упивались его мужской силой. Он просыпался весь дрожа, в холодном поту. Частью души он хотел, чтобы эти сны прекратились, но другая его часть, жаждущая ответов, продолжала перебирать их и наяву – так ребенок переворачивает камни на морском берегу, ища укрывшуюся под ними живность. Он искал, но не находил никакого смысла, кроме прямого отражения собственных страхов. Никаких подсказок, которые могли бы навести на виновницу его бед.

Травяные равнины сменились бесплодными, где извилистые овраги отмечали западную границу Дантеновых земель. Андован нанял проводника, чтобы не блуждать по кругу или не упереться в какое-нибудь глухое ущелье. Лишь переправившись через рубеж на усталом коне и отпустив своего вожатого, принц понял, где он находится.

На западе высились горы, красные в лучах вечернего солнца. Кровавый Кряж. Предположительно он назывался так из-за растущих на нем красных кленов – так, по крайней мере, говорили Андовану его наставники. Но местные жители объясняли это название совсем по-другому и поминали зверства вторгшихся сюда королевских войск. Эта граница прочерчена кровью, говорили они. Сами боги сделали клены красными, чтобы потомки убитых Дантеном людей никогда не забывали о прошлом.

Знай они, что Андован принадлежит к роду Дантена, на этих склонах могла бы пролиться и его кровь.

Стоя в тени огромного клена, чьи узкие листья напоминали красные пальцы, хватающие солнечный свет, он чувствовал изнеможение вкупе с почтительным трепетом. Здесь кончается отцовская власть и начинаются чуждые земли. Женщина, которую он ищет, живет там, где род Аурелиев не имеет силы. Быть может, она враг отцовского дома и задумала извести всех отпрысков Дантена? Зачем бы иначе она стала из такой дали наводить порчу на Андована? Если она и в самом деле ее навела.

Если в сны можно верить, она где-то там, и он отыщет ее.

Большой ястреб кружил, сверкая на солнце красными крыльями. Когда Андован обиходил коня, поел и улегся спать, ястреб уже улетел.

Этой ночью принцу приснилась та, кого он преследовал.

… На улицах темно. Узкие башни теснятся, загораживая солнце. Внизу скорчился маленький попрошайка, бледный, весь в коросте после недавней болезни, с голодными, налитыми кровью глазами. Стоящая рядом изможденная женщина просит милостыню у проходящих мимо людей. «У меня есть дочь-девственница!» – выкрикивает она. Может быть, похоть проймет этих не знающих жалости богачей? Картина меркнет, теперь на улице нет никого. Да и как могла очутиться грязная нищенка в таком богатом квартале?

Вот башня, где нет ни окон, ни дверей, разве что на самом верху. Под ней, словно вывод утят, вытягивает шеи дюжина башен пониже. В их окнах крыльями трепыхаются занавески. Дующий с запада ветер пахнет гниющей рыбой, водорослями, стоячим болотом. Ему тоже не место здесь, на чистых и сухих улицах.

Между башнями появляется женщина, и он сразу понимает: это та самая, кого он ищет. Он хочет крикнуть, чтобы она повернулась к нему лицом, хочет узнать ее имя… но слабость перехватывает ему горло, и он падает на булыжную мостовую.

Она оборачивается сама. «Зачем?» – мысленно вопрошает он, глядя на нее снизу. Но в глазах у него темнеет, Угасание овладевает им, и он не успевает разглядеть ее лица…

Проснувшись, Андован почувствовал себя таким же слабым, как и во сне, и ему стало страшно. Он встал, желая доказать себе, что сон не окончательно отнял у него силы. Когда он убедился, что подниматься ему не труднее, чем прошлой ночью, сердце понемногу унялось. Он стал дышать медленно, укрепляя свой дух.

«Это только сон, Андован. Дурной сон, но не последний из тех, что приснятся тебе в пути. Не так уж ты малодушен, чтобы лишиться мужества из-за какого-то сна».

Знает ли эта женщина, что он ее ищет? Сон как будто намекал на это, но Андовану не хотелось толковать его таким образом. Страшные сны чаще показывают спящему, чего он боится, чем пророчат будущее, и этот тоже из таких.

Однако диковинные башни, стоящие так тесно, определенно имеют какой-то смысл. Что означает та, без дверей? И этот навязчивый запах болота… И кто эта нищенка, явно чужая там и пропавшая, как только он взглянул на нее?

Он долго пытался разгадать загадку, но так ни к чему и не пришел. Потом отломил кусок сыра и съел, прогнав стоящий во рту вкус болотной гнили.

Это освежило его память.

Гансунг!

Город, построенный на болотах западной дельты, на сваях и деревянных переходах. Говорят, там есть и возвышенная часть, которую не заливает при наводнениях. На этом каменном взгорье, разумеется, обитает знать. Ребенком Андована учили, что всякий город – живое существо, и если ему нельзя расти в одну сторону, он будет расти в другую. Богатеи Гансунга не могут расти вширь без того, чтобы не оказаться в болоте, поэтому они строят башни, выше и красивей которых, как они говорят, нет на свете. То, что рассказывал ему когда-то учитель, теперь казалось Андовану малоправдоподобным. И все же… Гансунг, если он помнил верно, лежал строго на запад от него. Значит, он все время ехал туда. Быть может, это чары Коливара направляли его? И если он будет двигаться быстро, то сможет застать врасплох женщину, которая его убивает?

Гансунг расположен по ту сторону Кровавого Кряжа, вспомнил принц. Отсюда до него какой-нибудь день езды.

Чувствуя себя увереннее, чем за многие прошедшие дни, Андован достал из седельной сумки туго свернутые карты и при свете одинокой луны наметил дорогу в Гансунг.

Глава 18

– Входи, дорогая.

Изодранные шелка колыхались вокруг Гвинофар, как черные ангельские крылья. Ее ясные глаза разом увидели всю картину. Ее муж сидел на резном деревянном стуле, придав своему лицу, как он полагал, выражение нежной любви. Магистр Костас в тесно облегающих черных одеждах восседал напротив него, наблюдая за ней, как коршун. Позади них располагался очаг, холодный по летнему времени, над ним мерцало серебряное зеркало. В зеркале отражалась она сама, бледная, в запыленном платье – призрак по сравнению с властным, напористым человеком, который вызвал ее сюда.

Для нее, заметила она, стула не поставили. Так, несомненно, распорядился Костас. При виде него в ней, как всегда, поднялась желчь, но королева скрыла все за любезной улыбкой, делая реверанс им обоим. Затем, не удостоив Костаса взглядом, сама придвинула себе стул и села. Этим она рисковала вызвать неудовольствие мужа, но легкая улыбка на губах Дантена сказала ей, что она угадала верно. Ему нравилось, когда она проявляла присутствие духа, лишь бы это не было направлено против него. Кому-то другому это могло стоить жизни.

– Изволили звать, государь?

– Да. – Он наполнил третий кубок и подал ей. Она приняла вино с благодарностью и попыталась вместе с напитком проглотить комок, вызванный присутствием Костаса. На бесстрастном лице королевского магистра двигались только глаза – словно у паука, подумалось ей. Стоит тронуть неверную нить в его паутине, и паук тут как тут. – Костас хочет узнать подробнее о верованиях твоей родины, – продолжал король, – и я счел, что ты расскажешь об этом лучше, чем я.

Гвинофар благосклонно кивнула, как будто разговор с Костасом был для нее самым приятным занятием. Она знала, что думает Дантен о ее религии – «поклонении камням», как говорил он. Возможно, он полагал, что делает ей одолжение, предоставляя самой высказаться на этот предмет. Она никогда не скрывала от мужа своей нелюбви к Костасу, но он понятия не имел, как глубоко укоренилась в ней эта неприязнь, как тяжко ей находиться рядом с магистром даже самое короткое время.

Она заставила себя повернуться к Костасу и взглянуть ему прямо в глаза. Он не должен даже подозревать, как она ненавидит его и как боится. Нельзя показывать магистру свой страх.

– Что же вы желаете знать? – спросила она, принуждая себя говорить ровно и даже небрежно.

Тихий шипящий голос самого магистра больше подошел бы змее или ящерице, а не человеку.

– Расскажите мне о лордах-протекторах. Гвинофар взглянула на Дантена. Тот кивнул.

– Они возглавляют семьи, призванные хранить Копья Богов, следить за тем, чтобы Гнев не ослаб, и выходить на битву первыми, если он все-таки ослабеет.

– Боги да избавят нас от женских рассказов, – вмешался Дантен. – Ты начинаешь с конца, между тем как он не знает начала. Поведай ему о войне… так ведь, Костас? – Магистр промолчал, глядя на королеву так пристально, что у нее мурашки поползли по коже. – Думаю, так будет лучше всего. Конец войны, явление Гнева – вот то, что ему нужно.

– Как скажете, государь.

Она набрала воздуха, стараясь держаться спокойно под взглядом Костаса.

– Давным-давно, в Темные Века, когда демоны свободно разгуливали по земле, пожирая человеческие души, собрались вместе сколько-то чародеек. Лишь они могли противиться власти демонов настолько, чтобы помнить Первый Век Королей. Лишь они верили, что человек сможет вернуть себе свои законные права, если эти злобные чудовища будут истреблены.

Решено было, что они разыщут последних воинов, у кого еще достанет духу сражаться – нелегкая задача, ибо магия демонов отнимала у людей всякое мужество, – а затем выйдут на решающий бой с врагом. Волшебницы не намеревались убивать демонов на занятых теми землях, бывших никогда Первыми Королевствами, ибо все прежние попытки неизменно терпели поражение. Они задумали иное – отогнать врага на дальний север, в край снега и льда, где нет места человеку. Ибо они верили, что тамошний холод подрывает силу демонов и это позволит людям одержать над ними победу.

– Какими они были, эти демоны? – Немигающие глаза Костаса смотрели холодно, как у ящерицы. Гвинофар не смела взглянуть в них, чтобы не выдать своего отвращения.

– Говорят, что они родились от злых людей, которые боялись уходить в страну Смерти, но в мире живых могли оставаться, лишь питаясь чужими душами. У них были огромные черные крылья, укрывавшие землю тенью всякий раз, как демоны пролетали над ней. Взгляд их обращал человека в камень, и ни один воин не мог устоять перед ними. Многие рати поначалу пытались сразиться с ними и все превратились в каменных истуканов.

– Но на этот раз вышло иначе? – предположил магистр.

– Да. – Королева посмотрела на Дантена. Она знала, что кое во что он верит, хотя и на свой лад. Его народ представлял себе демонов чем-то вроде страшных зверей и отмахивался от рассказов об их сверхъестественной силе. Но что-то ведь положило конец Первому Веку Королей и ввергло род человеческий во мрак на целых десять столетий, упрямо думала Гвинофар. В этом ни у кого нет сомнений. И что-то погубило захватчиков, положив начало Второму Веку. Это тоже бесспорно. Почему же история о чародейской войне менее достоверна, чем предположение, будто причиной всему были обыкновенные звери?

– На севере ходит много рассказов о том, как колдуньи пустились на поиски немногих уцелевших героев. Если почтенный магистр желает послушать… – Костас махнул костлявой рукой, дав понять, что не желает. – Кое-кто верит, что колдуньям помогли боги, ибо без помощи свыше они бы, конечно, ничего не добились. Наконец им удалось найти горстку бойцов, не поддавшихся демонам, – всего-навсего семь человек, которым предстояло собрать под свои знамена целое войско.

Она вспоминала сказания своего детства – их пели барды перед ревущим огнем темными зимними вечерами. Трудно было отрешиться от этих напевов, от этих полузабытых отрывков, трудно свести многовековой эпос к нескольким простым фразам для Костаса. В детстве ее занимали как раз поиски Семи Героев, всяческие связанные с этим чудеса… но Костас явно не это хотел услышать.

– Все колдуньи, существовавшие в те времена, присоединились к семи воинам. Боги посылали им сны о предстоящей великой битве, и они знали, что род людской должен либо победить в ней, либо погибнуть навеки. В жестокой войне, охватившей тогда всю землю, сражались не только земным оружием, но и колдовскими чарами. Там, где стояли некогда могучие королевства, лежали ныне тела – одни изодранные в клочья когтями демонов, другие целые, но с истерзанными душами, и призраки павших стенали в муках. Рядом с воинами лежали ведьмы, растратившие на колдовство всю свою жизнь. Весь мир обагрился кровью. Трусливые или немощные прятались в норах, как крысы, чтобы демоны не нашли их и не выпили из них жизнь и силу. Долго ли, коротко, но семеро военачальников все же оттеснили врага на север. Крылья демонов обледенели, и они лишились сил, как и предсказывали пророчицы. Но даже это не могло решить исход битвы. Кровь лилась рекой, и земля под ногами солдат сделалась красной. Лето уже уступало зиме, а битва все длилась, и люди знали, что одни они не одолеют врага до наступления зимней ночи.

Весной на родине Гвинофар девушки свивают венки из красных цветов, что растут на равнинах. Раньше эти цветы, по преданию, были белыми, но кровь героев обагрила их лепестки. Она до сих пор помнила лицо Дантена, когда он увидел ее в свадебном платье того же цвета. Что его так поразило? Разве цвет мужества и жертвы не годится для свадьбы?

– И вот колдуньи предложили принести последнюю жертву, – тихо продолжила она, – если боги даруют людям победу и освободят их от пожирателей душ. Боги услышали их и приняли жертву.

Костас, весь подобравшись, слушал ее внимательнее, чем прежде. Теперь он, длинноногий и длиннорукий, угловатый, с немигающим взглядом, казался ей изготовившимся к прыжку богомолом.

– Боги выковали из молний копья и сбросили их на землю одно за другим, в разгар битвы между людьми и демонами. Небесные копья пронзали заснеженную землю сплошной чертой, сколько хватал глаз. Кровь земли ударила из тех мест и застыла на морозе зубьями много выше человеческого роста. Так страшен был гнев богов, что ничто живое не могло ни приблизиться к этим зубьям, ни пройти между ними. Демоны, оказавшиеся за частоколом, на севере, завыли от ярости, ибо поняли, что побеждены. Ночное небо полыхнуло огнем, и кроваво-красные Покровы замигали от горизонта до горизонта. Воины перебили немногочисленных демонов, застрявших на южной стороне, а последние колдуньи, оставшиеся в живых, перешли Черту Гнева, чтобы расправиться с прочими. Они верили, что Север заморозит демонов окончательно и те больше не смогут биться.

Да разве чужой поймет, что значит родиться в краю, где до сих пор звучит эхо великой войны? Жрецы говорят, что демоны так и сидят там, за частоколом. Если Гнев уступит и битва возобновится, родичи Гвинофар станут в первых рядах. Даже женщины. Таков их долг.

Гвинофар думала о Ресе и других Хранителях. Они, рискуя собой, ездят от зубца к зубцу, осматривают монолиты застывшей земной крови, укрепляют их, если нужно, приносят жертвы воздвигнувшим их богам. Ведь если демоны вернутся, между ними и плодородными, изнеженными южными землями будет стоять только Гнев. Даже Дантен со всем своим войском не сможет отразить врага, если Гнев падет.

– Вот почему, – завершила она свой рассказ, – в начале Второго Века Королей не было ни единой колдуньи. Все, умевшие управлять душевным огнем, принесли себя в жертву.

– Перейдем теперь к семьям Заступников, – предложил Костас. – К той… Силе, которой они обладают. – Ни голос его, ни поведение нисколько не изменились… но этот вопрос пронзил душу королевы как нож. Она и раньше испытывала это, когда Рамирус пользовался магией, чтобы читать ее мысли. Вторжение в тайны ее души возмущало ее, как насилие, но она даже виду не подала, что знает о нем.

Она ненавидела Костаса – и не переставала гадать о подоплеке этого чувства, вспоминая то, что сказал ей Рес: «Те резоны, которые ты привела, не объясняют столь лютой ненависти».

«Королевские гончие, – подумала она, – тоже не любят нового магистра, но им не приходится объяснять, почему это так».

– Они произошли от уцелевших военачальников. Жрецы решили, что их потомки будут править Севером, – так с тех пор и повелось. – Гвинофар умолкла, пристально глядя на Костаса. – Что еще вы хотите знать?

– Боги одарили их чем-то, не так ли? Силой, которая позволит защитить мир от демонов, если те явятся вновь. Так по крайней мере говорят.

Гвинофар внутренне замерла, как лань, почуявшая охотника. С самого начала он только и ждал, чтобы задать ей этот вопрос. Для того ее сюда и позвали.

Она решила скрыть все, что только будет возможно.

– Мало ли о чем говорят люди, почтенный?

– Сказки все это, – фыркнул Дантен.

Она потупилась, надеясь сойти за женщину, смущенную мужским вольнодумством.

– Может быть, и сказки, ваше величество.

– Вы не ответили мне, – заметил Костас.

Она пожала плечами, делая вид, что этот предмет для нее мало что значит.

– Долг Заступников – забота о Копьях. Поэтому боги будто бы наделили их способностью подходить к ограде ближе всех остальных. Не знаю, можно ли назвать это даром, почтенный магистр. Гнев страшен, и только те, кто связан долгом, рискуют приближаться к нему.

– Говорят также, что в ваших жилах течет колдовская кровь.

Сердце Гвинофар дрогнуло, но она, дыша глубоко и медленно, сохранила спокойствие. Она не могла лгать, зная, что он видит ее насквозь, но и всей правды говорить не хотела.

– Не знаю, на какие предания вы ссылаетесь. Иногда рассказывают, что семь колдуний пережили битву. Они стали женами семи полководцев и родили им сыновей. Говорят также, что кровь всех погибших чародеек впиталась в землю и передалась первым Заступникам. Но все это было давным-давно, а магический дар не передается с отцовским именем и не зависит от сказок, которые мы слышим в детстве.

– Сама она точно не ведьма, если ты об этом допытываешься, – заявил Дантен. – Рамирус удостоверился в этом, прежде чем мы поженились.

– Магистр Рамирус? – Теперь Гвинофар смутилась по-настоящему.

– По моему приказу. – Дантен жестом пресек все ее возражения. – А ты как думала? Я бы не стал брать жену из рода колдунов, а про вас всякое болтали. Видно, боги пообещали дать Заступникам Силу, лишь когда в ней будет нужда. Боги ничего в простоте не делают, так ведь?

– Похоже на то, – тихо согласился магистр.

– Лорды-протекторы построили на таких побасенках недурную империю, и я за это их уважаю. Но чародейскую кровь поищи в другом месте, Костас. Жена моя – чистокровная Заступница, но Рамирус заверил меня, что от ведьмы в ней не больше, чем в любой другой знатной даме. Извини, дорогая, ты сама знаешь, что это правда.

Она молча кивнула – без слов чувствительная ко лжи магия Костаса не имела над ней власти.

– Удовлетворен ли почтенный магистр теперь? Или от меня еще что-то требуется?

Об этом нельзя было спросить, глядя в сторону, и ее пронизала дрожь. Серые глаза Костаса, светлые, почти как у самой Гвинофар, во всем остальном не были человеческими глазами. В их глубине ей мерещились темные тени, голодные твари, готовые всплыть наверх и пожрать ее душу. Или восторжествовать над ее слабостью, если она не выдержит взгляд магистра. Но Гвинофар выдержала, призвав на помощь все свои душевные силы. Целую вечность спустя, как ей показалось, Костас сказал:

– Нет. Я узнал достаточно.

Она, не слушая, что он говорит королю, вздохнула с тайным облегчением. Несмотря на свою наружную хрупкость, она была сильной женщиной, а принадлежность к Заступникам делала ее сильной вдвойне, но переглядеть магистра мало кто из людей способен.

Дантен осушил свой кубок до дна. Она не заметила, наполнял ли он его повторно во время ее рассказа. Если сегодня он пьет больше обыкновенного, это недобрый знак.

– Я говорил магистру, что в ваших преданиях мало толку, но он все-таки захотел послушать. Что, Костас, позабавили тебя сказки про демонов? Ты можешь идти, дорогая. – Поднимаясь и приседая, она увидела, что король уже думает о другом, и еще раз перевела дух.

Лишь покинув чертог и закрыв за собой дверь, она обмякла и прислонилась к прочному дубу. Для чего все это было устроено? Общение с Рамирусом убедило ее в том, что магистр ничего не делает просто так, и смертные редко догадываются о его намерениях.

Ей тоже, как она ни старалось, не удалось распутать замыслы Костаса, и она вернулась к себе. Здесь, по крайней мере, она могла отгородиться от королевского магистра и попытаться забыть о его нечистом проникновении в ее душу.

Дантен подлил в свой кубок вина и тихо проворчал:

– Ну так как, ты получил что хотел? – Костас медленно наклонил голову. – По мне, так это чушь несусветная. Предания сочиняются людьми, которые хотят занять место в истории. Все династии передают по наследству такие вот байки – или придумывают их сами.

– Вы, как я вижу, обходитесь без преданий. Дантен от души посмеялся.

– На свете, смею надеяться, есть такие места, где меня поминают как бога, хотя вряд ли благословляют. Мне это только на руку. Страх держит людей в повиновении. – Он выпил еще. – Только слабый правитель взывает к богам – без молитвы он и в нужник не ходит.

– А вы, значит, ходите? – усмехнулся магистр.

– Хожу и кладу на этих жалких людишек. И на их богов.

– За послушанием вашей жены таится мятежный дух, – заметил Костас.

– Ну так что же? – Король плеснул вина в кубок магистра. – Кобылка без норова хорошего жеребца не принесет, Костас.

– А у нее потомство хорошее, верно? Хотя в этом ей помогли.

– Как так? – выгнул темную бровь король.

– К вашему роду приложил руку Рамирус, не так ли?

– С чего ты взял? – потемнел Дантен.

– Полно, мой король. Четверо мальчиков подряд, без запинки, все здоровенькие, следом тем же порядком две пригожие, годные для нужных браков дочки… неужто вы верите, что все это получилось само собой? Природа редко бывает так добра к женщинам. И к королям тоже.

– Я Рамируса о помощи не просил.

– Я и не говорил, что вы просили. – Сделав легкое ударение на слове «вы», Костас отпил из кубка.

– Дом Аурелиев никогда не нуждался в помощи колдунов, чтобы продолжить свой род, – грозно нахмурился Дантен.

– Уверен, что не нуждался.

– Так ты думаешь, моя жена…

– Откуда мне знать? Это было еще до меня. Я хотел лишь сказать, что мужчина и женщина смотрят на такие вещи по-разному – это ведь она рискует жизнью, производя на свет дитя, а не он.

– Она знает, что я бы подобного вмешательства не одобрил.

– Я уверен, она ни в чем бы не пошла против вашей воли, – наклонил голову Костас. – Просто ей… посчастливилось. Случается и такое.

Дантен встал и приблизился к очагу. Он любил смотреть на пляску огня – это напоминало ему захваченный, пылающий с четырех сторон неприятельский город. Лето лишает человека этого маленького удовольствия.

– Рамирус без спроса ничего бы такого не сделал.

– Ваше величество знает его лучше, чем я.

– Он был моим слугой. Как и ты.

Не дождавшись от магистра никаких возражений, король вернулся на свое место, добавил себе вина и выпил так, словно хотел убрать дурной вкус изо рта.

– Мне вот что любопытно, – промолвил Костас.

– Да?

– Шестеро детей, по ребенку в год, превосходная королевская семья, а потом… как отрезало? Мне это кажется странным.

– Ничего странного, – фыркнул Дантен. – После рождения Тиресии она попросила меня освободить ее от супружеских обязанностей. Она хорошо потрудилась, и я удовлетворил ее просьбу.

– Значит, она… выставила вас из своей спальни?

– Осторожней, магистр! – вспылил Дантен. – Король может счесть такие слова оскорбительными.

– Я всего лишь пекусь о вашем благополучии. И о верности тех, кто вас окружает.

– Верность королевы не вызывает сомнений.

– Тем не менее это мой долг.

Дантен выпил, вытер рукой рот и шумно вздохнул.

– Очень уж она щуплая. Не за что ухватиться. Наш брак был заключен из