/ Language: Русский / Genre:sf,

Время Истинной Ночи

Селия Фридман


Фридман Селия

Время истинной ночи

Селия Фридман

Время истинной ночи

("Coldfire" #2).

Пер. - В.Топоров

Майклу Уэлану, изумительное искусство

которого превращает грезы в явь

ПРОЛОГ

"Не могу поверить в то, что мы этим занимаемся". Начальник колонии Леонид Кейз лежал, вытянувшись во весь рост, на влажной земле Эрны; выброшенные вперед руки стиснулись в кулаки. "Весь этот план - сущее безумие", - думал он. Его недавнее тайное исчезновение из поселка, его полуночный поход по здешним враждебным лесам и наконец его нынешняя засада, в ходе которой он кажется самому себе каким-то местным хищником, в любой миг готовым почуять запах грядущей жертвы... Строго говоря, если уж рассуждать о безумье, то более безумными, чем методы, какими он действовал, были разве что обстоятельства, заставившие его очутиться здесь. И человек, несущий ответственность за все происходящее.

Черт бы побрал этого Яна! Черт бы побрал его разглагольствования! Неужели в поселке не хватало собственных проблем и до его появления? Мало разве того, что люди принялись умирать - да-да, вот именно, умирать, попирая тем самым все достижения человеческой медицины? Неужели в этот кошмар непременно должен был внести свою лепту и Ян?

В груди у Кейза разлилась кромешная тьма отчаяния, а на смену ей накатила самая настоящая паника. Но ему нельзя поддаваться подобным чувствам. Он несет ответственность за судьбу колонии, а это означает, что жизнь ее питомцев зависит от него - от его совета, его участия, а главное, от его собственного хладнокровия. Он не может позволить отчаянию возобладать над собой, равно как не может позволить себе в открытую выразить возмущение поведением собственного главного ботаника. Но иногда ему казалось, что подобная выдержка выше его сил. Богу ведомо, он подписался на все заранее - на все хорошее и на все плохое, прекрасно осознавая, сколько трагедий придется пережить только что основанной колонии, но... ничто не подготовило его к испытаниям вроде нынешнего.

Умерло уже тридцать шесть человек. Тридцать шесть его подопечных. И они не просто умерли: они умерли противоестественной чудовищной смертью смертью, одна мысль о которой выходит за грани человеческого восприятия. Он вспомнил, как в руки ему рухнуло заиндевелое тело Салли Чанг настолько хрупкое, что, когда он попробовал приподнять его, оно разлетелось вдребезги, как треснувшее стекло. И тело Уэйна Райнхардта, представлявшее собой к тому времени, как его нашли, жалкий, похожий на медузу комок обтянутой кожей крови, в которой плавали внутренние органы. А тело Фароэна Уайтхавка... "Оно-то и было самым страшным", - подумал Кейз. Не потому, что оно выглядело с виду таким уж отталкивающим, нет, Фароэн сохранился прекрасно, пропорции не исказились, выражение лица казалось практически спокойным. Но во всем теле не осталось ни кровинки, а ведь не могла же вся кровь вытечь сквозь два точечных отверстия на затылке. И тем не менее, по мнению поселковых врачей, дело обстояло именно так. Господи небесный! Поглядев на те черные точки с запекшейся вокруг них кровью и кое с чем похуже, он понял, что они столкнулись с испытанием не такого рода, к встречам с которыми готовила их Земля. Чудовища, известные на Земле только в сказочных и жутких преданиях, кошмары человечества, внезапно обретшие плоть и кровь и набросившиеся на людей... Как бороться с такими тварями? С чего хотя бы начать борьбу? Когда за три ночи до нынешней некая крылатая гадина напала на спящую Кэрри Сэндс и убила ее во сне, а соседка описала Кейзу эту мерзость как существо из восточно-индийской мифологии, он даже не удивился. "Тварь, питающаяся нашими кошмарами", - подумал он. Правда, на этот раз она оказалась не бестелесной, да и полакомиться решила не чем-нибудь, а человеческой плотью.

О Господи... Настанет ли всему этому когда-нибудь конец?

Тридцать шесть мертвых. Из общего числа в три тысячи с лишним колонистов, переживших путешествие в состоянии глубокозамороженного сна, с тем чтобы, восстав под чужим солнцем, предаться душой и телом строительству нового мира. Его, Кейзова мира. И сейчас все они оказались в страшной опасности. Черт побери, на корабле-матке обязаны были предвидеть такую возможность! Предполагалось, что каждая планета, подлежащая заселению, подвергается инспекции - самой тщательной инспекции! До тех пор, пока не будут устранены любые сомнения, все сомнения!.. А уж только потом на планету должны выпускать колонистов. А если сомнения сохранялись, то корабль автоматически перепрограммировался на поиск другой системы. Теоретически подобная процедура обеспечивала стопроцентную гарантию, страхующую эмигрантов с Земли от бесчисленных и легко предсказуемых опасностей, связанных с самим процессом колонизации. Шла ли речь о речных хищниках, неприемлемых протеиновых структурах или о климатической нестабильности.

Ключевым словом во всех тех процедурах и процессах являлась предсказуемость.

Кейз посмотрел в беззвездное ночное небо - чудовищно черное, чудовищно пустынное, чудовищно чужое - и почувствовал, что его бросило в дрожь. Как поведет себя корабль-матка, обследовав тысячи солнечных систем, возможно, десятки тысяч, и так и не обнаружив мира, который целиком и полностью отвечал бы заранее сформулированным требованиям? Разве не может наступить момент, когда его микросхемы начнут "уставать", изнашиваться, когда механическое одряхление самого корабля заставит его сделать выбор, не совсем соответствующий идеальному? Или во всем виноваты программисты, не подумавшие заранее о том, что корабль может забраться в такую даль, пробыв в пути столько времени и так и не присмотрев по дороге ничего подходящего? "Только вперед, - инструктировали они корабль, - обследуй каждую планету, которая попадется на твоем пути, и если она не отвечает сформулированным требованиям, оставь ее и следуй дальше".

Кейз разглядывал ночное небо Эрны, пугающе беззвездное. А как поведет себя подобная программа, когда у нее иссякнет перебор альтернативных возможностей? Когда любой следующий возможный шаг неизбежно выведет корабль за пределы галактики и погрузит в пустоту, плыть по которой, так и не встретив хоть какую-нибудь звезду, от которой можно подзарядиться энергией, пришлось бы целую вечность? Был ли запрограммирован вариант, при котором корабль вслепую ринется в эту пустоту, при котором перспектива вечного одиночества не вызовет короткого замыкания в его микросхемах? Или, вместо этого, корабль примется отчаянно перебирать мало-мальски подходящие планеты, еще остающиеся у него в запасе, в судорожных конвульсиях логики, ищущей спасительное решение, убеждающей самое себя в спасительности или хотя бы в приемлемости этого решения, логики, подхлестнутой уже возникшим отчаянием? Чтобы сделать выбор, который позволил бы наконец разбудить три с лишним тысячи колонистов здесь, на расстоянии десятков тысяч световых лет от Земли, любые коммуникационные каналы с которой давным-давно оборваны.

"Вот этого мы никогда не узнаем", - горько подумал командор Кейз. Махина корабля-матки маячила сейчас высоко в небе, кружа над вроде бы девственной планетой, как приблудная луна. Разумеется, всю информацию, каждую наносекундную запись на протяжении тех девяноста лет, когда шло предварительное обследование, они взяли с собой на планету, - и Кейз изучал эти данные так часто, что теперь, казалось, помнил каждый бит информации наизусть. Ну и что толку? Даже если в записях, сделанных на корабле-матке, ему удастся найти какой-нибудь намек на возможную опасность, чем поможет хотя бы это? Вернуться они не могут. Помощи им ждать неоткуда. Из дома им и посоветовать ничего не смогут. Программисты, создавшие корабль-матку, давным-давно мертвы, равно как и вся культура, частью которой они некогда были. Связь с Землей означала бы необходимость прождать ответа сорок тысяч лет - в том случае, если Земле захочется ответить, если ей будет до их судеб хоть какое-то дело. А ведь никому не известно, во что превратилась родная планета за тысячелетия, ушедшие на то, чтобы они подыскали себе хоть какой-то дом? Временной разрыв чересчур велик, чересчур пугающ, чтобы начать над этим всерьез раздумывать. "Да и не имеет это все никакого значения", - горько размышлял Кейз. Следовало считаться лишь с тем, что они предоставлены самим себе - целиком и полностью, раз и навсегда. С точки зрения колонии и ее обитателей, никакой Земли вообще не существует.

Он осторожно перекатился с боку на бок в поросшей мхом канаве, уделяя все внимание тьме, все гуще и гуще обступавшей его со всех сторон. Какая густая тьма, холодная и пугающая, и настолько же не похожая на земную, насколько холодный блеск здешнего дневного светила отличается от ласкового тепла солнечных лучей на Земле. На мгновение на командора накатила ностальгия, удвоенная осознанием того, что родной планеты, в том виде, в котором он ее запомнил, более не существует. Колонисты, едва ступив на землю Эдема, сразу же распознали змеиную сущность этой планеты, но исход отсюда для них теперь невозможен. Особенно если учесть, что погружение в глубокозамороженный сон и пребывание в этом состоянии во второй раз имеют 86-процентный летальный исход.

Заслышав где-то поблизости шорох, он напрягся, левая рука скользнула вниз по бедру за оружием; мысленно он уже представлял себе, как на него обрушиваются всевозможные крылатые бестии. Но оказалось, что это всего лишь Лиз. Она решила присоединиться к нему. Кивнув женщине, он перекатился на бок, чтобы она могла лечь рядом. В узкой канаве едва хватало места для двоих.

Лиз Перец, доктор медицины. Бог да благословит ее. Пару ночей назад она спасла ему жизнь в ситуации, вспомнив о которой он и сейчас невольно вздрогнул. Еще ей чуть было не удалось спасти Тома Беннета, когда какая-то гадина, перемахнув через восточную ограду, опустилась прямо на крышу его дома, и в любом случае она помешала бестии схватить еще кого-нибудь, прежде чем повар снес страшилищу голову гигантским ножом для рубки мяса. Она была компетентной сотрудницей, всегда деловой и собранной, у нее имелся нюх на опасность, и уже почти месяц она вела записи, связанные с поведением Яна Каски. Бог благослови ее и за это.

- Сколько? - прошептал он.

Лиз посмотрела на часы:

- Полчаса. - И подняла взгляд на командора. - Он прибудет заранее.

На этот счет у нее не было никаких сомнений.

Если бы кто-нибудь попробовал заставить его прийти сюда, если бы кто-нибудь хотя бы предположил, что ему вздумается прийти в такое место ночью, предложив себя в качестве безукоризненной приманки любому пернатому чудовищу из кошмарного перечня этой планеты, - Кейз самое меньшее расхохотался бы. Но предложение исходило от Лиз, а он привык полагаться на ее суждение в каком-то смысле больше, чем на собственное. А с Яном все равно пришло время разобраться. От этого никуда не денешься. Надо было с самого начала отправить парня под арест, но вместо этого Кейз распорядился, чтобы Яну провели курс лечения, и вот теперь сам должен расплачиваться за собственное решение.

- Послушайте, - подала голос врач. - Вот и он.

Командор кивнул, одновременно обратив внимание на то, что, хотя куртка и брюки Лиз ничем не нарушали маскировку, ее белая кожа казалась в здешней тьме пятном под лучом прожектора. Следовало бы предусмотреть это заранее. Следовало бы натереть ее дегтем или машинным маслом... Одним словом, хоть чем-нибудь. Чтобы она целиком стала темной, подобно ему самому, чтобы они оба оставались невидимыми в ночи. "Сейчас уже слишком поздно", - подумал он. Мысленно выругался и знаком приказал женщине пригнуться пониже к земле, с тем чтобы спрятать лицо в здешней траве.

А ведь истинная ночь еще и не начиналась. Но до ее наступления оставалось уже менее получаса. Кейз принялся убеждать себя в том, что окружающий его мрак - не более чем условность, что даже на Земле сплошные тучи могут скрыть от взгляда луну и звезды, оставив человека в кромешной тьме, - но он понимал, что здесь происходит нечто качественно иное. Подлинную силу здешней тьмы он изведал однажды в полевых условиях, нарочно выключив фонарь, чтобы испытать это ощущение, - и на него нахлынула чернота, столь абсолютная, столь невыразимо бездонная, что с этим не шло ни в какое сравнение ничто из того, что ему довелось испытать на родной планете. От одной мысли об этом у офицера и сейчас побежали по коже мурашки. В это время суток весь лагерь залит огнями прожекторов, он весь сверкает именно для того, чтобы отпугнуть исчадия местной троекратной тьмы. Как будто одним только светом можно с ними справиться! Как будто стенами можно оборонить Эдем от ворочающегося снаружи Змия, можно помешать Змию вторгаться в сознания людей, считывать оттуда сокровенные страхи и желания и, материализовав их, обрушивать ужасы собственного подсознания на племя пришельцев.

Прислушиваясь к приближающимся шагам Яна, он вспомнил ночь, в которую Змий пришел за ним самим, - Змий, воплощенный в образе сущего ангела. Вспомнил о том, как стремительно оставили его все страхи, весь скептицизм, вся обычная опаска, - оставили так, словно их никогда и не было. Потому что существом, выступившим из тени, оказался его сын - да-да, вот именно! Его сын... столь же юный и цветущий, как десять лет назад, перед той страшной аварией. И в то мгновение командор не только не испугался - он даже не удивился, не говоря уж о том, чтобы усомниться. Любовь нахлынула на него с такой силой, что он задрожал и по щекам у него покатились слезы. Он прошептал имя сына - и существо шагнуло ему навстречу. Он протянул руку - и существо коснулось его руки... Без всякого сомнения, коснулось! И прикосновение было живым и теплым, он узнал сыновнюю руку и на ощупь, и по запаху, да и по тысяче других мельчайших примет. Господи на небесах, его сын воскрес! Он широко раскрыл объятия, схватил мальчика, зарылся лицом ему в волосы (узнавая их запах, и даже эта деталь совпадала!) и заплакал, он зарыдал в голос, захлестнутый подлинным цунами чувств, в которых были слиты воедино горе, любовь и чувство утраты...

И она спасла его. Лиз. Она пришла, увидела и поняла с первого взгляда. И отреагировала без промедления. То ли убив сверхъестественное существо, то ли каким-то образом спугнув его. И тут же отправила его в медицинскую часть. Едва-едва успела. Позже, когда к нему вернулись силы, достаточные для того, чтобы говорить, он спросил у Лиз, что она там увидела. И врач недрогнувшим голосом ответила: "Оно пожирало вас. Изнутри. Этим и занимаются все здешние твари, так или этак. Они нами питаются".

Ага, теперь и до него издалека донесся легкий перестук приближающейся платформы, ее солнечные батареи чуть дребезжали, пока она преодолевала кочки да канавы. Ян. Это наверняка он. Платформы, как выяснилось, оказались весьма ненадежным средством передвижения: две взорвались прямо на старте, а еще три так и не вздумали сдвинуться с места. Но Ян был одним из немногих умельцев, которым удалось поладить с капризными механизмами, во всяком случае, никаких номеров они ему не выкидывали. Кстати, и оружие в руках у этого человека стреляло, тогда как у остальных случались вечные осечки и промахи, а уж что касается лабораторного оборудования... Ботанику, вне всякого сомнения, можно было позавидовать. Но какую цену он платил за все это?

Мысленно Кейз представил себе омерзительную кучку, на которую Лиз наткнулась однажды вечером, отправившись из лагеря следом за Яном. Какие-то зверьки, птицы, одна-единственная ящерица... У одних были отрублены конечности, другие обезглавлены, третьи - и то и другое, и все они были спрятаны за кустом на опушке леса. Когда Кейз потребовал у Яна объяснений, ботаник не стал ни отпираться, ни оправдываться.

- В крови заключена сила. Сила жертвоприношения. Неужели вы не видите? Все на этой планете вертится вокруг этого. Вся сила в жертвоприношении, Лео.

Сила в жертвоприношении.

Теперь платформу уже можно было разглядеть - и саму платформу, и человека у пульта управления. В свете фонаря ослепительно сверкали огненно-рыжие волосы - Яна Каску не спутаешь ни с кем другим. В заднем конце платформы лежало что-то завернутое в одеяла. Предмет с равным успехом мог оказаться и одушевленным, и неодушевленным. Живым или мертвым. Пытаясь по размерам определить, что это такое, Кейз почувствовал, что его бросило в дрожь. "Это может оказаться и человеком. Вполне может оказаться человеком". Выражения лица врача ему не было видно, но он не сомневался, что она думает о том же самом.

"Кровь есть жизнь" - так вроде бы сказано в Ветхом завете. Лиз показывала ему эти слова в личной Библии Яна Каски - они были подчеркнуты ботаником до того, как начался здешний ужас... или уже потом.

Платформа прибыла на поляну, и, пробуксовав на месте несколько секунд, Ян вырубил мотор. Когда тот смолк, наступила тишина, столь абсолютная, что Кейзу показалось, будто он сам, по контрасту, дышит с шумом водопада. Даже насекомые вроде бы притихли, как будто их тоже страшило наступление истинной ночи.

Кейз стиснул рукоять пистолета. Застыл в ожидании.

"Старая формула сработает", - убежденно говорил ему Ян. Ботаник тем временем достал из багажного отделения мешок - стандартный мешок для сбора трав, мягкие бока которого округло выпятились, когда он опустил его наземь. Из мешка он извлек длинный лоскут красной материи и небольшой рюкзачок. "И единственное, что от нас требуется, - научиться считаться с этой мыслью". Намотал лоскут себе на шею наподобие шарфа, концы которого шуршали на его бедрах, пока он работал. Материя пестрела геометрическими символами, древнееврейскими письменами, древнегреческими иероглифами вперемешку с чем-то вроде астрологических знаков... Кейз удивленно покачал головой, а Ян меж тем вновь полез в мешок и вытащил пригоршню белого порошка. Его поведение - при всей очевидности безумия - было столь четким, столь выверенным в малейших деталях... "Из-за этого-то, - подумал Кейз, он и представляет собой такую большую опасность". Беспечный безумец уже давным-давно вытворил бы что-нибудь, позволившее бы упрятать его за решетку.

Лиз легонько взяла командора за руку. Он повернулся к врачу и увидел, что в глазах у нее застыл немой вопрос. Но Кейз покачал головой. Еще не время. Он вновь принялся следить за ботаником, который, начертив круг на земле, посыпал всю его площадь белым порошком. Покончив с этим, Ян стал рисовать довольно сложные фигуры, причем пальцы у него дрожали от страха или от волнения. Один из свертков на дне платформы затрепетал, и до кустов донеслись неясные стенания. "Все-таки человек, - решил Кейз. - Ни малейших сомнений на этот счет". Челюсти у него напряглись, но он заставил себя остаться в засаде. Еще не время. На Эрне нет тюрьмы, а судя по стремительности, с которой развивались зловещие события, у них может не остаться времени на то, чтобы возвести исправительное заведение. Если безумие Яна окажется опасным для окружающих, его для блага всей колонии надлежит ликвидировать. Отсечь, как отсекают пораженные раковой опухолью ткани, с тем чтобы спасти весь организм. Так что, выступая в роли судьи, присяжных и если понадобится, то и палача, Кейзу необходимо было максимально удостовериться в правоте трудного решения.

Ботаник уже закончил круг со всеми сопутствующими рисунками. Последнюю пригоршню порошка он, подумав, бросил обратно в мешок, затем застегнул его и отставил в сторону. Кейз подобрался, готовый вмешаться в тот самый миг, когда Ян возьмется за своих пленников. Но тот всего лишь сделал шаг вперед, в самую середину очерченного им круга, и застыл, закрыв глаза. На мгновение он замер, словно собираясь с силами. "К чему же он готовится?" подумал командор. Какая магическая операция, придуманная этим человеком, должна, по его мнению, дать ему власть над здешним грозным и непредсказуемым миром?

"Если бы все было так просто, - мрачно размышлял Кейз. - Начертить на земле несколько символов, произнести парочку древних заклятий - и, глядь, все проблемы как рукою сняло..." На какой-то миг ему даже стало жаль, что он не в силах разделить иллюзий ботаника. Он даже подумал, а не пошел бы и сам он на определенное кровопролитие, если бы искренне был убежден в том, что это позволит колонии уцелеть. Человеческое жертвоприношение? Пугающий вопрос, и углубляться в него не хотелось. Боже упаси вдруг выяснить, что панцирь его собственной этики столь же тонок и хрупок, как латы душевного здоровья Яна Каски...

Ботаник шевельнулся. Глубоко вздохнув, он медленно поднял руки и в конце концов открыл глаза. Свет фонаря едва выхватывал из мрака общие контуры фигуры, но и так Кейзу было видно, каким исступлением горят глаза Яна, какой испариной покрылся сейчас его лоб. Ян начал произносить заклятие - точнее, наполовину произносить, наполовину петь. Кейзу удалось разобрать несколько слов: вроде бы это была латынь с примесью сперва древнегреческого, потом древнееврейского, потом арамейского. Выглядело это так, словно Ян, обратившись ко всем мертвым языкам Земли сразу, проверил их словарный запас на предмет нужных ему слов, а затем вновь перемешал все найденное, чтобы создать свое собственное доморощенное заклятие. "Слова, дающие силу", - понял Кейз. На какой-то миг он подумал о том, что Ян, возможно, не прав и что магические традиции Земли вовсе не обладают во внеземных условиях какой бы то ни было властью... но стон, донесшийся из-под одеял, вернул его в здешний мир, рука сама собой потянулась к оружию. "Даже если его фокусы и срабатывают, - жестко решил он, - платить такую цену мы не согласны".

Но тут Ян умолк. И уставился в ночь. Все его тело оцепенело от предельного напряжения.

- Эрна, услышь меня, - воззвал он. - Я приношу тебе эту жертву. Я приношу в жертву тебе самое драгоценное, что у нас есть, - саму кровь планеты Земля. В обмен я прошу: прими нас. Позволь нам стать твоей частью. Мы вели себя в твоих владениях чужаками, и твои исчадия разбили нас. Так сделай нас частью своего мира, точно такою же частью, как сами эти исчадия. А взамен... Я предлагаю тебе самую сокровенную кровь Земли. Кровь из сердца ее. Души колонии, отныне и во веки веков. - Он закрыл глаза. Кейзу показалось, что Ян дрожит. - Возможно, это устроит тебя, - закончил он шепотом. - Возможно, ты сочтешь подобную сделку приемлемой.

Его руки вновь бессильно упали. На мгновение ботаник умолк; кто знает, может быть, он дожидался ответа? Кейз увидел, как заерзал на дне платформы один из свертков, словно тот, кто находился внутри, пытался освободиться. Судя по всему, заметил это и Ян. Движения на платформе вывели его из транса, он шагнул к платформе и ко всему, что на ней находилось. Выйдя из старательно расчерченного и испещренного сложными рисунками круга, он на ходу извлек из-за пояса складной нож.

Это послужило для Кейза последним сигналом. В то же самое мгновение он вскочил на ноги, а у него за спиной уже встала во весь рост Лиз. Пока врач, бросившись вперед, перекрывала Яну доступ к платформе, Кейз занял удобную позицию на краю поляны и прицелился прямо в сердце ботаника.

- Все, хватит, - объявил он. - Игра сыграна, Каска. Оставайся где стоишь.

Ботаник судорожно дернулся, словно слова офицера не только заставили его остановиться на полдороге к цели, но и вывели из своего рода транса. Обернувшись к командору, он застыл с широко разинутым ртом. Как будто сам факт появления Кейза здесь был чем-то совершенно невероятным.

- Лео, - в конце концов пробормотал ботаник. И шагнул было навстречу командору. - Но как ты?..

- Стой на месте! - рявкнул Кейз. - И держи руки так, чтобы я их все время видел. - Бросив быстрый взгляд в сторону Лиз, он удовлетворенно кивнул: пристроившись на дне платформы, она уже принялась за свертки. - И никаких резких движений, понял? Оставайся где стоишь и веди себя смирно.

Лиз уже надрезала путы одного из свертков, оказавшихся на поверку большими мешками, и помогала освободиться пленнику.

- Что там? - спросил Кейз.

- Эрик Филдер. - Проверив пульс несчастного, Лиз добавила: - Он жив. И врач срочно обратилась к содержимому второго мешка. - Лиз Бреслау. Без сознания. Вижу шрамы, сильные шишки на голове... точнее смогу сказать только в медчасти. Ее необходимо вернуть на корабль.

Прошла целая минута, прежде чем командор понял значение названных ему имен, а разобравшись что к чему, он еще более насупился. Выбор жертв, произведенный Яном, свидетельствовал о недюжинной практической сметке. Когда наступит истинная ночь, все остальные колонисты будут находиться в домах, ища относительной безопасности в обществе друг друга. И выдернуть из этого тесного круга одного-другого землянина было бы для Яна далеко не просто. Не говоря уж о том, чтобы не только выманить наружу, но и оглушить, а оглушив, оттащить тела в сторонку от лагеря. Другое дело Филдер и Бреслау. На ночь они были назначены в караул, что означает, что они вдвоем покинули лагерь и сторожат корабль вместе со всем его содержимым на расстоянии в добрую милю от лагеря. "Они были готовы к нападению со стороны кого-нибудь из здешних исчадий, - подумал Кейз, - но вовсе не к атаке точно такого же землянина, как они сами". А землянин мог завернуть к ним на огонек, поболтать, а потом, напав со спины, застичь их врасплох.

Губы его сжались, ствол пистолета пополз вверх.

- Что ж, для меня этого доказательства достаточно...

Внезапно в глазах Яна вспыхнули искорки понимания. Понимания... и страха.

- Лео, послушай...

- Вы обвиняетесь в поведении, опасном для блага колонии, - твердым голосом произнес Кейз. - Вердикт гласит: вы виновны. - Что-то зашевелилось в нем, что-то холодное и острое. Что-то, противящееся убийству, даже совершаемому во имя правосудия. Последние слова дались ему с великим трудом. - Вы приговариваетесь к смертной казни.

"Это не убийство, - уговаривал он себя. - Это профилактика. Это очищение. Яну надо умереть, чтобы уцелели остальные. Можно ли назвать это убийством?"

"А назови это искупительной жертвой".

- Послушай, - запротестовал ботаник. - Ты не понимаешь, что делаешь.

- Неужели? - резко возразил Кейз. Кончиком башмака он наступил на окружность, начерченную на земле Яном, стер меловой штрих. - Черт бы тебя побрал! Мы не первобытное племя, которому нужен шаман. Мы цивилизованная колония, первым правилом жизни в которой является единство. И так слишком много опасностей подстерегает нас со всех сторон, чтобы еще приглядывать за собственными людьми!

- А сколько еще смертей ты согласен воспринять как должное? возмутился ботаник. - И тебе и мне известно, что число смертей нарастает в геометрической прогрессии. Сколько еще ночей суждено провести колонии, прежде чем число ее обитателей достигнет минимальной черты, за которой мы потеряем возможность обслуживать жизнеобеспечивающий генератор?

- Два земных месяца, - сердито буркнул командор. - Но мы научимся справляться с этими тварями. Мы научимся...

- Как только вы уничтожите сегодняшних, Эрна создаст новых! А если справитесь и с этими, на смену им придут другие, причем качественно другие. Неужели ты не видишь, Лео, что нам приходится воевать с планетой, с целой планетой? С некой силой, контролирующей здешнюю экосферу и удерживающей ее в равновесии. И этой силе пока неизвестно, как абсорбировать нас. Или как вступить с нами в контакт. Но на подобные попытки она будет пускаться вновь и вновь. - Трясущейся рукой Ян смахнул прядь волос со лба, но та сразу же упала на прежнее место. - Лео, эта планета была само совершенство. Ни засухи, ни голода, ни циклов урожайных и неурожайных лет, подобно нашим земным... Только подумай об этом! Экология, замкнутая в гармоническое целое, - самый настоящий Эдем. И тут пришли мы. И самим своим существованием поставили под опасность наличествующую здесь гармонию...

- И тебе кажется, что подобные ритуалы способны что-нибудь исправить? презрительно бросил Кейз.

- Мне кажется, они могут послужить инструментом в наших руках. Коммуникационным каналом. Это же вызов, неужели ты не понимаешь? Нам только и остается, что попытаться земной символикой произвести впечатление на здешнюю силу, чтобы получить к ней хоть какой-то доступ. Чтобы взять ее под свой контроль, Лео! Если нам не удастся справиться с этим, можно укладывать чемоданы прямо сейчас. Потому что все наши технологии не помешают этой силе убивать, ведь она управляет здесь самими законами природы!

- И ты решил ответить на этот вызов дополнительными убийствами. Напоить эту силу кровью...

- Жертвоприношение - это самый древний и самый могущественный символ изо всех имеющихся в нашем распоряжении, - пояснил Ян. - Подумай об этом! Когда первобытный человек искал благосклонности своих богов, он проливал на жертвенном алтаре кровь себе подобных. Когда Бог Ветхого завета решил испытать Авраама, он повелел тому принести в жертву собственного сына. Моисей спас свой народ от Ангела Смерти, смазав основания дверей кровью животных. А когда Господь Бог протянул руку человеку в знак божественного прощения, Он породил Сына и обрек его на жертвенную смерть. Жертва представляет собой мостик между человеком и бесконечностью, и этот мостик может быть наведен и здесь, Лео. А со временем это может привести к тому, что прекратятся и убийства. Я верю в это. - Он помолчал, а поскольку Кейз ничего не ответил, в отчаянии повторил: - Неужели ты не понимаешь?..

- Понимаю, - тихо сказал Кейз. - Слишком хорошо понимаю. - Ствол пистолета скользнул в сторону. - Отойди от платформы.

- Ты не можешь остановить этого сейчас. Жертва уже обещана. Жертвоприношение...

- Отменяется, раз и навсегда. Прочь от платформы.

На мгновение Ян уставился на офицера ничего не понимающим взглядом. Наконец в глазах у него что-то забрезжило.

- Ты решил, будто я собираюсь убить их, - хрипло прошептал он. Было очевидно, что подобная возможность представляется ему самому немыслимой. Решил, будто я собираюсь убить своих товарищей...

- А что еще прикажешь думать! - рявкнул Кейз. - Ты похитил их. Ты объявил о том, что собираешься сделать жертвоприношение, а затем отправился по их душу. С ножом в руке. Объясни мне, какие еще выводы можно из всего этого сделать?

Ботаник разжал руку, нож упал наземь.

- Я собирался отпустить их. Я привез их сюда, чтобы они не пострадали... командор.

Кейз резко покачал головой:

- Ты забываешь о том, что мы были здесь. Что мы все слышали. "Я жертвую сокровенную кровь Земли..."

Он прервался. Уставился на ботаника. В глаза этого человека и в безумие, встающее из их глубин.

И все понял.

Понял.

О Господи...

Небо на востоке внезапно посветлело, затем запламенело; Кейз развернулся лицом к источнику света и, как выяснилось в то же самое мгновение, чудовищного взрыва. Пламя мощно рвалось в небо где-то на востоке, милях в пяти от того места, где они сейчас находились, озаряя непроглядную тьму сильнее, чем это сделали бы, ударив разом, тысячи молний. В отчаянии он качнулся назад, сопротивляясь потоку теплого воздуха, в котором чувствовался едкий запах горения.

- Идиот, - прошипел он. - Злосчастный идиот.

Корабль. Мысленно офицер видел его сейчас - не ту изящную и гордую керамическую капсулу, в которой они совершили приземление, но искореженный почерневший остов, тучу праха, обломков и осколков в воздухе - обломков и осколков того, что было компьютерной базой данных, лабораторным оборудованием, средствами и припасами биоинженерии... и внизу, у основания огненного столба, кипящее и моментально испаряющееся озеро жидкого металла... и вместе с ним испарялись все их надежды и воспоминания... все их наследие. Все это на данный момент уже исчезло. Все исчезло.

На глаза Кейзу навернулись горячие слезы, командор с трудом удержался на ногах. Сейчас их уже начало осыпать горячим пеплом, металлическими и пластиковыми крошками, донесенными и сюда невероятной взрывной волной. Поднеся руку козырьком ко лбу, он увидел Яна Каску - тот опустился на колени, руки его были молитвенно сложены, лицо застыло в гримасе чудовищного восторга... Командор прицелился и выстрелил. Выстрелил один раз, потом другой, потом расстрелял всю обойму, и пистолет принялся отвечать на новые нажатия лишь сухими щелчками, а командор все стрелял и стрелял. Ярость, обуревающая его, как будто обрела совершенно отдельное существование, и даже зрелище головы и груди Яна, превратившихся в сплошное кровавое месиво, не принесло ему ни малейшего успокоения и не ослабило отчаяния, накатившего на него.

В конце концов Лиз перехватила его судорожно застывшую руку, выбила пистолет из трясущихся пальцев. Ее белокурые волосы покрывал пепел, кровь запеклась на щеке, в которую вонзился раскаленный осколок.

- Мы потеряли его, - хрипло прошептал Кейз. - Мы потеряли все. И вы это понимаете. Все, что у нас было...

Как всегда настроенная на прагматический лад, врач возразила:

- Но поселок у нас остался. И несколько платформ. Парочка генераторов.

Он покачал головой:

- Этого не хватит надолго. Мы не сможем поддерживать их в рабочем состоянии. О Господи, Лиз...

Руки у него тряслись. С неба шел горячий дождь; брызги, упав на землю, с шипением испарялись. Он заставил себя думать четко, последовательно, заставил себя планировать. Да ведь разве не в этом и заключался его долг?

- Нам надо будет записать все, что мы знаем и помним. Все, что удастся... пока люди не начнут забывать. Занести на бумагу все, что мы сумеем вспомнить...

- Люди не захотят заниматься этим. - Лиз произнесла это мягко, но несокрушимая уверенность, сквозившая в ее голосе, произвела соответствующее впечатление. - Сперва им захочется вооружиться. Захочется почувствовать себя в безопасности. Никто не станет тратить время на то, чтобы записывать мертвые факты, пока снаружи дожидаются хищные твари, стремящиеся пожрать нас.

- Но это ведь не будет напрасной тратой времени...

- Я это понимаю. И вы это понимаете. Но поймут ли нас наши люди?

Командор закрыл глаза. Грохот взрыва все еще звучал у него в памяти, колокол сердца гремел погребальным звоном.

- Значит, мы утратим все, что у нас есть, - выдохнул он. - Все, чем мы, строго говоря, являемся.

На это ей возразить было нечего. Да и делать было нечего - разве что держать его за руку, пока по небу плыл черный пепел, оставшийся ото всех их надежд. Пепел жертвоприношения, осуществленного Яном Каской, последние развеиваемые по ветру крупицы их земного наследия.

В свете пожарища черный летучий пепел казался брызгами крови.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

1

ПИСЬМЕННЫЙ ОТЧЕТ

Дэмьена Килканнона Райса,

рыцаря Ордена Золотого Пламени,

члена Союза Восхода Земли-Звезды

Патриарху Яксому Четвертому,

Святому Отцу Восточных земель,

Хранителю Завета Пророка,

составленный и запечатанный 5 марта 1247 года Солнца

Ваше Преосвященство,

со смешанными чувствами радости и страха обращаюсь к Вам пятого марта из портового города Саттин. Радости - потому что могу доложить Вам, что наша миссия в здешние края в конце концов увенчалась успехом. Тираническая правительница, опустошавшая и иссушавшая здешний регион, уничтожена; варварские орды, приводившие в жизнь ее преступные помыслы, разделили участь своей госпожи. (Хвала Господу, делающему подобные триумфы возможными!) Страха же - потому что я пришел к убеждению, согласно которому над обжитыми человеком краями нависла опасность куда более грозная. И я опасаюсь, что одержанная нами - и давшаяся нам такой дорогой ценой - победа может оказаться прелюдией к бесконечно более кровавому побоищу.

Но позвольте доложить Вам обо всем в надлежащем порядке.

Мы покинули Джаггернаут 5-го октября 1246 г. втроем: Ваш покорный слуга, Магистр Знаний Сиани Фарад эй и близкий друг и подмастерье ученой Сензи Рис. Вы наверняка припоминаете, что вышеназванная дама подверглась нападению трех демонических существ, которым серией злонамеренных действий удалось лишить ее как памяти, так и большинства ее тонких умений. Мы установили, что эти существа прибыли из интересующих нас краев и удалились в том же направлении. Наше намерение заключалось в том, чтобы проследовать за ними в эти таинственные земли и уничтожить их и тем самым избавить нашу спутницу от их рокового влияния, равно как и все человечество, от какой бы то ни было связанной с ними угрозы.

Вам известно, что мы отправились в Кали, с тем чтобы уже из этого порта поискать какой-нибудь путь за Завесу. Подобное путешествие означает пять утомительных дневных переходов, чтобы ночи удалось провести в сравнительной безопасности и удобстве. Поскольку противостоящие нам существа ведут ночной образ жизни, подобный способ передвижения не сопряжен с излишним риском. По дороге мне не раз приходилось выступать в обеих своих ипостасях - священника и врачевателя. А однажды, в обстоятельствах, связанных с трагической смертью одного мальчика, я познакомился с человеком, пожелавшим присоединиться к нам в пути. Его звали Джеральд Таррант.

Как описать человека, которому позднее придется сыграть во всем нашем предприятии столь важную роль? Элегантен. Сдержан. Печален. Злонамерен. Совершенно безжалостен. Я называю лишь самые общие характеристики, но полное впечатление, производимое этим человеком, с помощью слов не передашь. Что же касается его замыслов... Достаточно сказать о том, что он не погнушался организовать весь тот спектакль - не погнушался замучить несчастного мальчика до смерти, до гибели самого его духа, оставившей после себя пустую оболочку, - только затем, чтобы позабавиться зрелищем искусства подлинного врачевателя.

Вопреки его очевидному могуществу - или, возможно, как раз из-за этого могущества, мы старались избегать его общества до тех пор, пока это оставалось возможным. Так или иначе, в Кали это уже не сработало. Тамошние потоки Фэа были слишком сильны, чтобы кто-нибудь из нас смог воспользоваться своим искусством, а это означало, что определить местонахождение противника с помощью земных энергий мы уже не могли. Вдобавок мы были незнакомы с портовыми и таможенными правилами, что предоставляло противнику чересчур серьезную фору. В конце концов нам пришлось положиться на Тарранта, как бы противен ни был он лично, и, забегая вперед, отмечу, что в данном отношении он зарекомендовал себя наилучшим образом.

Всей четверкой мы прибыли в порт Моргот, где надеялись сговориться с кем-нибудь из местных капитанов, чтобы он доставил нас к цели. Здесь-то на нас и обрушилась целая череда несчастий. Наши враги набросились на нас, удвоив свою численность подкреплениями, и остается возблагодарить Господа за дарованную нам победу. Но когда прах и кровь остались позади, выяснилось, что необузданные энергии Моргота противопоставили нам куда более могущественного и страшного соперника в лице нашего темного спутника. В разгар битвы Таррант набросился на Сиани и самым варварским образом лишил ее последних сил и памяти, которые у нее к той поре оставались. Когда мы попытались прийти к ней на помощь, он взял верх над нами и, воспользовавшись нашим бессилием, унес ее прочь - в гущу Запретного Леса, в котором обитало существо, именуемое Охотником.

Мы с Сензи пустились в погоню - израненные, измученные, но преисполненные решимостью вызволить Сиани, прежде чем ее предадут во власть владыки Леса. Чаща оказалась настолько дремучей, деревья в ней так переплелись ветвями, что солнечный свет не достигал земли, кишащей существами трех сортов - живыми, полуживыми и искусственно созданными, пребывающими на свете единственно затем, чтобы выполнять волю грозного тирана. В конце концов верхом на конях мы достигли самой сердцевины этих жутких джунглей, где и расположена цитадель Охотника и его рабов, черный замок, выстроенный по образцу крепости Мерента. И только здесь, к нашему прискорбию и отчаянию, нам открылась подлинная сущность нашего недавнего спутника...

Хотелось бы мне, Ваше Святейшество, найти слова, способные смягчить удар, связанный с подобным открытием, да только таких слов не существует в природе. Но выражусь просто... Существо, известное Вам под именем Охотника, существо, преследующее живых женщин как диких животных исключительно ради собственной забавы, существо, окружившее себя облаком страха и насилия, растворенном в Запретном Лесу, в иные времена было известно под другим именем - Владетель Меренты Джеральд Таррант. Пророк нашего вероучения.

Да, Ваше Святейшество, Пророк по-прежнему жив - если, конечно, омерзительное состояние, в котором он сейчас пребывает, можно назвать жизнью. Основатель нашей веры сам так боялся смерти, что в конце концов продал свою человеческую душу в обмен на бессмертие, - и теперь он пребывает в ловушке существования между подлинной смертью и жизнью, и каждое мгновение, проводимое им в состоянии бодрствования, он обречен вести борьбу за поддержание равновесия между этими двумя силами. Как прожить человеку в такой борьбе долгие столетия, если он не может приобщиться ни к жизни, ни к смерти и способен поддерживать собственное существование, лишь громоздя одно злодейство на другое - причем в такой степени, что человеческая молва возвела его в первородные демоны и исчадия ада? Я почувствовал в нем и кое-какие искры подлинных человеческих чувств, но они погребены на предельной глубине. К тому же он убежден - и, возможно, убежден справедливо - в том, что дать волю подлинным человеческим чувствам означает для него полную и бесповоротную смерть. Владыки Ада не склонны проявлять милосердие.

В Лесу ему не имело смысла маскироваться и впредь, и он горделиво раскрылся перед нами во всей своей омерзительной полноте, черпая новые силы в наших страданиях. Он заявил даже, будто по-прежнему, на свой лад, служит интересам Церкви, хотя я и представить себе не могу, что он под этим подразумевает. Он заявил далее, что нам будет дозволено покинуть Лес и забрать с собой Сиани, с тем чтобы мы могли осуществить свою миссию. Более того! Владыка Леса объявил, что присоединится к нам и придет в нужный час на помощь, раз уж могущество нашей спутницы окончательно уничтожено. Объясняя нам мотивы своего решения, он употребил такие слова, как "честь" и "долг", но подлинной подоплекой представляется следующее: Охотник придерживается правил поведения, зиждящихся отчасти на страхе, отчасти на тщеславии, отчасти на инстинкте выживания, и собственный "моральный кодекс" служит ему своего рода Щитом, с помощью которого он пытается отразить удары, обрушивающиеся на последние остатки его человеческой сущности. И согласно этому кодексу, - так он поведал нам, он отныне обязан, пусть и вопреки собственной воле, помочь нам в осуществлении нашего плана, заключающегося в спасении Сиани, всем своим темным могуществом. И отказать ему у нас просто не было возможности.

Один я, возможно, отверг бы подобную помощь. Один я, возможно, предпочел бы сразиться, пусть и безоружным, с вражескими скопищами, лишь бы не брать в союзники столь злокозненную мощь. Но я был не один, а мои спутники не разделяли со мной столь всеобъемлющего отвращения. Никогда ранее не осознавал я с такой остротой того, насколько глубокая пропасть разделяет нас, воспитанников Церкви, и людей мира. Хотелось бы мне обладать даром внушения, чтобы объяснить им: лучше умереть, нежели подвергнуться порче. Но моим спутникам предлагаемая помощь показалась куда более важной, чем страх перед природой этой помощи. Так что в конце концов воле Охотника пришлось подчиниться и мне.

Вчетвером мы отправились на восток, к порту Саттин, путешествуя только ночью, потому что солнечный свет являет собой сущее проклятие для чувствительной кожи и плоти Охотника. И добравшись до места, где воды Змеи сужаются настолько, что человеку кажется, будто он чуть ли не способен, стоя на этом берегу, увидеть противоположный, мы нашли капитана, дерзнувшего принять наше предложение и весь наш авантюрный план. Но опасность подстерегала нас не только на другом берегу. Неподалеку от него проходит барьер, который самостоятельно не в силах преодолеть никто из посвященных; место или зона, где энергии чрезвычайно могущественны и предельно хаотичны, так что разбалтывают сами человеческие души... Достаточно сказать, что меня по-прежнему преследуют воспоминания о той чудовищной переправе. И все же нам удалось оказаться на другом берегу, не понеся потерь, за что следует возблагодарить Господа; потребовалось не одно маленькое чудо, а целая череда таких чудес, чтобы все произошло именно так.

По полузатопленной прибрежной полосе мы с трудом продвинулись на запад к устью реки Ахерон. Оттуда повернули на юг, в глубь континента. Путь был не из лучших, поход выдался трудным, а главное, нас не покидало ощущение, будто кто-то - или что-то - следит за нами. После нескольких суток пути в одну из ночей произошло землетрясение, последствия которого оказались для нас едва ли не трагическими: две лошади погибли, да я и сам наверняка утонул бы в водоворотах Ахерона, не приди мне на помощь Таррант. Хуже того, в этот критический момент мы остались безоружными. И именно тогда на нас и напали ракхи.

В Вашей библиотеке имеется информация о том, каковы эти хищники были раньше; я прилагаю к письму несколько зарисовок, по которым вы можете судить о том, во что они превратились. Хотя эволюция и заставила их принять внешний облик человека, сама их сущность не имеет ничего общего с человеческой; их ум, на равных соперничающий с нашим, пребывает в постоянной борьбе со звериными инстинктами, обусловленными происхождением, поэтому их поведение непредсказуемо и зачастую весьма агрессивно. Они так и не забыли о том, что сделали с ними - или, по меньшей мере, попытались сделать - люди; память о том истреблении настолько жива, как будто древний - и не доведенный до конца - геноцид имел место лишь пару дней назад. Строго говоря, своим спасением мы обязаны только тому, что любопытство ракхов пересилило их же собственную злобу - пусть и ненадолго, - и, не убив нас на месте, они увели нас в свой лагерь в качестве пленников. О самом лагере и о том немногом, что мне удалось узнать относительно их общественного устройства, я набросал краткие заметки. Мы попытались вымолить у них собственную жизнь, обратившись к ним с помощью переводчика - двуязычного представителя касты Красти, - но что за доводы могли мы противопоставить столь закоренелой ненависти? В конце концов, мы спаслись, открыв ракхам подлинную цель своего путешествия. Ибо демоны, на поиск которых мы отправились, наносили им удары точно так же, как и нам; и глазами многих ракхов взирали на нас опустошенные демонами души, и эти глаза застилали слезы. Решение нашей задачи, таким образом, было выгодно ракхам точно так же, как и нам самим.

Они дали нам проводника, точнее, проводницу - красти по имени Хессет. Отношения с нею поначалу складывались напряженно, особенно в связи с тем, что Таррант и не думал скрывать свои убийственные способности. Но она провела нас по необъятным просторам, обжитым племенами ракхов, вступая в переговоры и мало-помалу убеждая враждебно настроенных вождей пропустить нас, и уже скоро мы поняли, что без нее у нас ничего не получилось бы. Нас затопила бы ненависть, не угасающая и не идущая на убыль на протяжении стольких столетий, в равной мере питаемая племенами, стоящими на совершенно разных ступенях развития.

Нам стало известно, что союзником демонов, которых мы разыскивали, является колдун из числа людей, - и мы сделали все возможное для того, чтобы перенаправить его Видение в ложную сторону. Поначалу нам это вроде бы удавалось, но вдруг среди одетых снегами горных вершин колдун нанес удар. Сензи Риса, отколовшегося от остальных, он убил самым беспощадным образом, да обретет покой его душа в той мирской послежизни, которую он для себя заранее создал. Да и Таррант едва не погиб. И в конце концов, лишь наше единство да сила Святого Огня, которую Вы даровали мне, позволили нам живыми выйти на границы тех мест, в которых обитали наши враги.

Здесь, по совету Хессет, мы заручились поддержкой местного племени ракхов, предки которого спустились под землю в период, как они это называют, "плохой погоды" (возможно, Малый Ледниковый период седьмого столетия), да с тех пор так и не вернулись на поверхность. Прилагаю в связи с этим заметки и зарисовки. Изучив их, Вы обнаружите, что подземные ракхи весьма приспособились к новой среде обитания и обладают теперь лишь весьма незначительным сходством со своими остающимися на поверхности единородцами. Поразительный пример того, как функционирует эволюция на этой планете там, где ей удается обойтись без вмешательства человека.

Воспользовавшись подземными ходами ракхов, мы проникли во владения противника. И только здесь мы узнали о том, что во главе хищников, напавших на Сиани, стоит человеческая особь женского пола, называвшаяся "женщиной с востока", и ее жажда власти оказалась настолько велика, что она принялась заточать души своих пленников и питаться ими, причем испытываемые ее жертвами страдания служили своеобразным фильтром, посредством которого она черпала земное Фэа. В конце концов нам удалось обратить против нее самой ее собственное безумие, использовав ее манию так, чтобы она не распознала истинной нашей цели, тогда как мы в буквальном смысле слова вырвали почву у нее из-под ног. Возникшее в результате этого землетрясение уничтожило ее цитадель и убило на месте большинство ее приверженцев и слуг, тогда как извержение Фэа, каким всегда сопровождаются подобные бедствия, захлестнуло ее волной той самой энергии, которой ей так отчаянно хотелось завладеть.

Милостью Божьей и при помощи Святого Огня Сиани, Хессет и мне удалось вырваться из обрушивавшегося подземного лабиринта, не получив никаких увечий. Охотнику повезло куда меньше. Вынужденно поставленный перед выбором принять стопроцентно гарантированную смерть от рук наших врагов или же почти столь же вероятную гибель под лучами солнца, Охотник выбрал последнее, и, возможно, к настоящему времени его уже нет в живых. Дай Бог и мне в свой последний час найти в себе такие же силы и мужество и покориться неизбежному с не меньшим достоинством. Принеся себя в жертву, он уничтожил и похитившего память Сиани демона, и к ней сразу же вернулись все ее былые способности. И мы пустились в долгую дорогу домой - в края, населенные людьми.

Как бы мне хотелось, чтобы все этим и закончилось.

В данную минуту, пока я сочиняю Вам это письмо, ракхи охотятся на последних из числа так называемых демонов, окончательно освобождая свою землю от их влияния. Да только, Ваше Святейшество, никакие это не демоны. Истину удалось открыть Хессет. Именно она обнаружила, что демоны - точно такие же ракхи, как она сама, некоей дьявольской волей обреченные на эволюцию в направлении, превратившем их в подлинных чудовищ. Что же за дьявол смог сознательно изменить саму природу аборигенов так, что их естественная натура оказалась полностью подавленной и они стали вынуждены питаться чужими душами? И какой смысл мог заключаться в том, чтобы сделать этих несчастных ночными созданиями - ночными в такой степени, что, едва попав под лучи солнца, они погибают? Я, Ваше Святейшество, страшусь ответов, которые можно получить на эти вопросы. Там, на востоке, угнездилось и пустило корни некое Зло, голод которого не ослабевает на протяжении веков, а терпение позволяет медленно и тщательно перестраивать в сторону извращения саму Природу, - и нам необходимо управиться с этим Злом как можно скорее, пока оно, потерпев поражение сейчас, не успело извлечь из него должного урока. Пока оно не получило возможности нанести ответный удар.

Я отправляюсь на восток, в гавани Шельфа, надеясь как-то пробраться на Новую Атлантиду. Сиани говорит, что в ее родном городе найдутся мореходы, готовые за хорошую цену пойти на риск подобного плавания, найдутся и люди, согласные предоставить деньги, если они усмотрят в этом для себя дальнейшую выгоду. Надеюсь, мне удастся собрать полный экипаж смельчаков. В прошлом переправиться через смертоносные воды пытались пять экспедиций, и, хотя никто так и не вернулся обратно, не исключено, что кому-то из них удалось достичь противоположного берега. А если это и впрямь так, то остается надеяться на то, что Господь оберег их от свившего себе гнездо на востоке Зла, и тогда они, не исключено, станут нашими союзниками. А если нет... Что ж, тогда, Ваше Святейшество, это означает, что сражение будет еще грандиозней. Разве не Вы сами сказали однажды, что человеку порой удается в одиночку одолеть целое воинство?

Со мной отправляется Хессет. Она говорит, что таково ее право и таков ее долг. Удивительно и трогательно наблюдать проявления альтруизма в ее душе - в душе ракхене по происхождению, но столь бесконечно похожей на человеческую. Что же касается падшего Пророка... Ему удалось избежать мгновенной смерти, и я не знаю, ликовать или рыдать должен мир живущих, обреченный и впредь терпеть с его стороны новые утеснения. Но если его сила обратится во благо в соответствии с нашими замыслами, то шансы на успех всего предприятия возрастут тысячекратно.

"Заставь зло служить благой цели, - писал Пророк, - и ты навеки изменишь его природу". Надеюсь, что с ним самим именно так и будет.

Таким образом, Ваше Святейшество, как только я запечатаю это письмо (и найду надежного гонца, что в этом городе дело весьма нелегкое), мы выедем в Фарадей. Если удача не оставит меня, то нам удастся найти корабль и собрать экипаж своевременно, и тогда мы воспользуемся весенними течениями и избежим сезона штормов. Но только если я сам не замешкаюсь. Ваше Святейшество, я прошу Вашего благословения. Благословения если уж не мне самому, то моему предприятию. Меня глубочайше печалит невозможность вернуться в Джаггернаут с тем, чтобы испросить Вашего благословения лично, с тем, чтобы встать перед Вами на колени в традициях нашего Ордена и возобновить свой обет, но на это никак не хватает времени. Да и кто возьмется сказать, как далеко зайдет Зло, пожирающее человеческие души, если предоставить ему отсрочку еще на год? Мне ведомо, что Вы одобрили бы мою миссию и санкционировали ее срочность, имейся у нас такая возможность. На этом я заканчиваю письмо и присовокупляю к нему всю информацию, собранную мною за последние месяцы, и отправляю все это в Джаггернаут вместо того, чтобы вернуться самому. Да послужат Вам собранные мною материалы наилучшим образом. С Божьей помощью я вернусь и с победой, и с дополнительной информацией.

Преданный и послушный

Слуга Ваш и Господа

Дэмьен Килканнон Райс,

Рыцарь Ордена Золотого Пламени,

Член Союза Восхода Земли-Звезды".

Живое воплощение гнева, духовный владыка Джаггернаута мерил комнату яростными шагами. От письменного стола к окну и обратно, по завершении каждого цикла бросая на Дэмьена укоризненный взор. Скованное внутренним напряжением тело; ряса цвета слоновой кости, качающаяся по комнате стрелкой грозного маятника.

И наконец плотину молчания прорвало.

- Как вы посмели!.. - прошипел Патриарх. Именно прошипел, однако ярость, которой было начинено шипение, производила эффект практически оглушающий. - Как вы посмели решиться на такое на свой страх и риск, прислав, вместо того чтобы приехать лично, эти бумаги... Как будто я и впрямь удовольствуюсь подобным суррогатом. - Он грохнул кулаком по стопке бумаг, лежащих на письменном столе. Письмо Дэмьена. Путевые заметки Дэмьена. Стопка, в целый дюйм толщиной, с записями из страны ракхов. С записями об Охотнике. - Как будто обыкновенная бумага может послужить оправданием личному отсутствию. Как будто заметки и зарисовки способны заменить надлежащую процедуру!

- Ваше Святейшество... - Дэмьен судорожно сглотнул, борясь с гневом, который в свою очередь уже поднимался волной из глубин его собственной души. Однако необходимо было сохранять хладнокровие, хотя бы внешне. Прав он или нет, не такого отношения к себе он заслуживает... но он понимал также, что Фэа, обволакивающее их обоих, частично провоцирует его на неподобающий ответ, ведь структура и силовые потоки этой силы уже изменены яростью Патриарха в такой степени, что и на него самого накатывает точно такая же ярость. "Все ты понимаешь, только нечего ждать помощи от своего понимания", - мрачно подумал он. Если он ответит Патриарху в той же мере, хуже того, если осмелится в его присутствии воздвигнуть Щит, это будет равносильно самоубийству. Так что священник заставил себя заговорить тихо, вкрадчиво, чуть ли не униженно. - Я прошу вас учесть и взвесить...

- Я все учел и взвесил, - резко перебил его Патриарх. - Уже несколько недель назад. Когда пришло ваше донесение. За вычетом часов, отведенных на сон, я только и делал, что взвешивал и учитывал... и с каждым новым доводом ситуация казалась мне все худшей и худшей. - В насмешливом изумлении он покачал головой. - Неужели вы и впрямь полагаете, будто я не разгадал ваших истинных планов? Неужели вы и впрямь полагаете, будто я не понял, ради чего прислали вы мне свою писанину?

- Я считался с возможностью собственной гибели, - твердо заявил Дэмьен. - И полагал, что на этот случай необходимо передать Вам всю информацию, которая понадобится в обращении с Охотником, если он вернется в мое отсутствие...

Взгляд синих глаз был устремлен на него, в их глубинах не промелькнуло и искорки понимания и прощения.

- Причина не в этом, и вы сами прекрасно это понимаете. Причина в том, что вы не смогли вернуться сюда. В том, что вы полностью пренебрегли моим авторитетом. Вы ведь не просто прислали мне донесение - вы прислали его вместо того, чтобы явиться лично! И, как мне представляется, нам обоим ясно, почему вы поступили именно так.

Это было обвинением, прямым и однозначным. Руки Дэмьена прилипли к бокам, сердце бешено заколотилось, его стук мешал сосредоточиться. Сейчас он мог лишиться всего. В полном смысле слова всего. Стоило ему произнести хотя бы одно неверное слово, прибегнуть не к той лжи, к которой следовало прибегнуть, - и тогда жизнь его пойдет прахом. Могущества у Патриарха для этого предостаточно.

- Важную роль играло время, - в конце концов произнес Дэмьен, выбирая слова с особой осторожностью. - Я попытался объяснить это в своем письме. Что же касается моих намерений...

Патриарх резким жестом велел ему замолчать.

- Ваши намерения, преподобный Райс, заключались в том, чтобы избежать личного контакта со мной. И неужели вы полагаете, будто мне неизвестны причины этого? Вы боялись того, что если бы вы обратились за разрешением на подобную экспедицию - а ведь именно так вы и должны были поступить, согласно церковной иерархии, должны и обязаны, - то вам было бы в этой просьбе отказано. И боялись вы совершенно справедливо. - Взгляд Патриарха двумя молниями впился в лицо священника. - Или, возможно, вы боялись того, что я дам согласие на экспедицию... но потребую, чтобы вы нашли себе более подобающих союзников.

Дэмьен, сделав глубокий вдох, подумал: "Вот оно. Вот где собака зарыта". Дело не в том, что он решил не возвращаться в Джаггернаут, не в том, что его донесение оказалось неубедительным, даже не в том, что он предпринял самостоятельные действия, не санкционированные высшим руководством... а в том, что он предпринял совместное путешествие с одним из главных воплощений величайшего Зла, признанного таковым в мире, в котором он обитает. Причем Зла столь хитроумного и изощренного, что оно может навести порчу даже на душу священника, даже на сны священника. А воспользовавшись душой этого священника, и на всю Церковь.

Да ведь и впрямь такое вполне возможно. И как знать, не началось ли гниение в глубинах его собственной души, - в тех глубинах, в которые он отказывается заглянуть? Мысленным взглядом Дэмьен увидел, как ухмыляется Охотник, а в уголках его рта дрожат капли свежей крови. И содрогнулся, вспомнив об этой заблудшей и извращенной душе, о прикосновении ее злонамеренных порывов к его собственному существу. Но Джеральд Таррант олицетворял также и мощь, грубую и однозначную силу, - а именно такая сила сейчас и потребовалась. И заручиться ее поддержкой следовало любой ценой, решил он. Даже ценой риска погубить собственную душу.

Да и как иначе?

"Эта мощь должна была оказаться на нашей стороне, - мысленно убеждал он себя. - Иначе нами всеми овладело бы куда более грозное Зло. Неужели союз с меньшим злом оказывается в таких условиях неправомочным?" Но внезапно эти доводы перестали казаться ему убедительными. Внезапно священник понял, что уже вовсе не уверен в чем бы то ни было. Одно дело - отказаться и отмахнуться от подобного существа на словах, особенно если учесть, что он не видел Джеральда Тарранта уже несколько месяцев. Но слова Патриарха, усиленные изменившейся структурой Фэа, пробудили в его душе воспоминания куда более живые и куда более страшные. Душа Охотника, ласкающая его собственную душу. Подлость Охотника, проникающая в самую глубину его собственного сердца, его души, его веры. И, проникая, оставляющая незаживающую рану, воспринимающуюся как своего рода паразит и остающуюся вечным напоминанием о существовании объединяющего их двоих канала. Что бы сказал Патриарх, узнай он об этом? Узнай он о том, что Дэмьен вынужденно пошел на духовную связь с Охотником и что связь эта не прервется до полной и подлинной смерти их обоих?

- Вот чего вы боялись на самом деле, - продолжил Патриарх. - Не так ли? Боялись того, что я распознаю вашу ложь в ее истинном качестве...

- Это не ложь!

- Хорошо, согласен, полуправда. Умолчания. Недоговорки. Но это, Райс, ничем не отличается от прямой лжи! - Он вновь грохнул кулаком по стопке бумаг. - Вы написали о том, что Сензи Рис погиб, но даже не коснулись обстоятельств, при которых это произошло! Не упомянули о том, что в свои последние мгновения он уничтожил священную реликвию, которую я доверил вам. О том, что это бесценное сокровище из далекого прошлого отныне безвозвратно пропало. Безвозвратно - и попусту! И тут мы подходим к разговору об Охотнике...

- Я могу объяснить...

- Что именно вы можете объяснить? То, что судьба свела вас двоих друг с другом? То, что он, желая сохранить вас в союзниках, не совершал в вашем присутствии новых злодеяний? - Холодные синие глаза горели такой же яростью, как взор самого Охотника. - Вы спасли ему жизнь, - обвиняюще процедил Патриарх. - Когда враги взяли его в плен, и связали, и обрекли на уничтожение, вы освободили его. Вы, именно вы! Неужели вы полагаете, будто такое долго могло оставаться для меня тайной? Поэтому-то вы и прислали мне эту... эту... - Он замешкался, подыскивая подходящее слово, наконец нашел и произнес, как выплюнул: - Эту пародию на донесение! В тщетной надежде на то, что я так и не узнаю истины!

Дэмьен отчаянно пытался найти необходимый ответ - будь это протест или мольба, все, что угодно, - но как и чем было ему возразить на обвинение такой силы? Когда он составлял свое донесение (мучаясь над каждым словом, буквально над каждым, тысячу раз анализируя и уточняя каждый смысловой или стилистический оттенок), он действительно был уверен в том, что Патриарху ни за что не удастся дознаться всей правды. Ни за что и никогда. Но сейчас он понял, что просто недооценил духовного владыку. Патриарх был посвященным от рождения, хотя и отказывался признаться в этом. Следовало считаться с тем, что Фэа, переструктурируя теорию вероятности в ответ на его волевой посыл, могла открыть ему доступ к любым источникам информации. Дэмьену следовало предвидеть это заранее. И соответствующим образом подготовиться...

- Вы спасли ему жизнь, - повторил Патриарх. К естественному в сложившихся обстоятельствах осуждению здесь, несомненно, добавилась и личная злоба. - Ради него вы отреклись от своего обета и от своего народа. И от самого Господа! От Верховного Судии! И теперь все зло, которое совершит Охотник вплоть до своего окончательного исчезновения, падет на вашу голову. Каждая рана, которую нанесет он Церкви своим могущественным влиянием, будет нанесена лишь потому, что вы освободили и спасли его. Потому что вы вдохновили его тем самым на дальнейшие злодеяния.

Патриарх подался вперед с неприкрытой агрессией. Изумленный Дэмьен отступил на шаг. Толстая белая шерсть ритуальной рясы запуталась полами на уровне щиколоток, создав незнакомое и раздражающее препятствие. Тяжелый золотой обруч Ордена впился, словно выпустив огненные жала, ему в шею. Для чего он явился сюда, разодевшись подобным образом? Неужели он решил, что регалиям Ордена удастся оградить его от патриаршего гнева? Какою глупостью было о таком даже помыслить!

- Именем Единого Бога, - начал Патриарх, - мне дарована духовная власть над всеми этими землями и, соответственно, над вами. - Он на мгновение смолк, давая священнику возможность полностью проникнуться могуществом церковного авторитета. - И именем Господа я употреблю сейчас эту власть. Именем тысяч мучеников, не пожалевших живота своего ради спасения нашего мира, выбравших смерть, лишь бы не подвергнуться порче. Именем мучеников нашего вероучения, служивших Святой Церкви в самые темные ее часы - и ни разу не дрогнувших, не усомнившихся, хотя испытания, выпавшие на их долю, были куда ужасней всего, что мы с вами в силах хотя бы представить. Именем этих святых людей, преподобный Дэмьен Райс, именем и светлой памятью их я отрешаю вас от сана...

Распознавшего ритуал отрешения Дэмьена поразил удар страха.

- Ваше Святейшество, нет...

- Их именем я изгоняю вас из касты священников и из Ордена, даровавшего вам...

- Не надо!..

Патриарх стремительно шагнул вперед и, прежде чем Дэмьен успел хоть как-то отреагировать, схватил золотой обруч Ордена.

- Дэмьен Килканнон Райс, я отлучаю вас от Церкви и изгоняю изо всех ее Орденов отныне и навсегда. - Он резко потянул на себя золотой обруч - с силой, которую могла вызвать лишь ярость. Драгоценный металл врезался в затылок Дэмьена, декоративные звенья начали разрываться; там, где они вспарывали кожу, сразу же проступала кровь. Наконец Патриарх сорвал массивный обруч со священника. - Ты не достоин находиться в нашем обществе. - Он швырнул регалию на пол и наступил на нее. - А может быть, и в человеческом обществе...

Какое-то мгновение Дэмьен молча глядел на Патриарха, будучи не способен хоть как-то ответить на его слова и поступки. Отчаяние овладело им наряду с ощущением беспредельной беспомощности. Да и что мог бы он сейчас сказать - что, способное изменить уже объявленный приговор? Власть Патриарха абсолютна. Даже Ее Святейшество, Матриарша Запада, поймет такое решение и согласится с ним. Что означает лишь одно: сам Дэмьен отныне перестает быть священником. А это в свою очередь означает, что он превращается в... ничтожество, если не в полное ничто. Потому что, как он внезапно понял, сама его личность связана с Церковью, у него нет и крупицы души, которая была бы не вовлечена в иерархию, дарованную Пророком.

Что ему теперь делать? Кем ему теперь быть? Казалось, будто вокруг него сомкнулись глухие стены; ему сразу же стало трудно дышать. Шею обагряла кровь из ран, оставленных обручем; она разливалась по плечам, окрашивая белоснежную рясу в алый цвет; на шее у него теперь словно красовался новый обруч - только не золотой, а кровавый. Чего ради он, направляясь на аудиенцию, нацепил эту регалию, значащую для него на самом деле совсем немного? Что побудило его сделать этот жест? Обычно он посмеивался над всей этой ерундой...

Обычно...

В водовороте мыслей Дэмьен попробовал отыскать спасительную ясность.

"Все не так. Почему-то. Не так..." Он попытался вспомнить хотя бы о том, почему он вообще явился на встречу с Патриархом, - попытался и не смог. Его прошлое выглядело полною пустотой. Настоящее - морем отчаяния. Он не мог сосредоточиться ни на чем.

"Да как я вообще сюда попал? И чего ради?"

Перед его взором все начало расплываться. Золотой обруч. Патриарх. Тяжкая белая ряса, которую он ни разу в жизни не надевал. И еще какое-то обстоятельство, запрятанное в глубине происходящего; нечто такое, что он чувствовал, но не мог подыскать своему чувству определения...

"Все не так, - снова подумал он. - Все не так".

И комната тоже начала исчезать. Сперва задрожала, задрожала едва заметно, подобно тому, как идет бахромою край старого ковра. Потом с нарастающей скоростью. Золотой обруч затрепетал на полу, а затем и вовсе исчез. Цвета слоновой кости ряса Патриарха превратилась в столб света и вдруг растаяла. А сама комната...

...превратилась в каюту корабля. Его собственного корабля. "Золотой славы".

- О Господи, - прошептал священник.

Его сердце бешено колотилось, горло стягивала удавка смертельного страха. Какое-то время он пролежал в полной тишине, его трясло, он дожидался минуты, когда реальный мир восстановится или, вернее, просочится в его поры, а только что пережитый ужас исчезнет. Он вслушивался, надеясь расслышать звуки, которые восстановили бы его связь с действительностью, будь то скрип деревянного корпуса, плеск океанских волн, свист ветра в парусах. Все это были знакомые - и поэтому сулящие утешение - звуки. Они помогали ему преодолеть точно такие же кошмары в другие точно такие же ночи. Только на этот раз все это почему-то оказалось бессильно помочь. На этот раз страх, объявший его душу, не исчезал. Его трясло - и дрожь не желала кончаться.

"Потому что на этот раз все было слишком похоже на правду, - подумал Дэмьен. - Потому что этот кошмар вполне может обернуться явью". Да ведь и впрямь: что должен был подумать Патриарх, получив подобное донесение? Поверил ли он своему священнику на слово или же заподозрил и разгадал тайный подтекст, вложенный в каждое слово? И так ли уж радушно и радостно встретят Дэмьена, когда он в конце концов вернется в Джаггернаут?

"Не следовало мне идти на такой риск. Не следовало идти на раскол. Если он когда-нибудь узнает..."

Страх вновь навалился ему на грудь черной тяжкой подушкой. Ему хотелось стряхнуть этот страх - ведь такое удавалось уже столько раз, едва ли не в каждую ночь этого бесконечного мореплавания, - но сейчас доводов здравого смысла явно не хватало. Потому что у страха имелась вполне реальная подоплека. И кошмар мог начаться заново в любое мгновение.

Через какое-то время он оставил дальнейшие попытки сопротивляться страху. И провалился в него, всецело предался ему во власть. И это стало прекрасным подарком его спутнику - ненасытный голод которого, облизываясь, витал уже где-то возле границ души Дэмьена именно в эти мгновения. Подарком тому, кто наслал на него этот кошмар и сейчас вознамерился поживиться его плодами.

"Будь ты проклят, Таррант!"

Тихая ночь. Домина ярко сияет над головой, волны мягко бьются о корму. Полный покой - повсюду вокруг. И лишь в душе у него нет покоя.

Дэмьен подошел к умывальнику и ополоснул лицо холодной обессоленной водой, смысл с кожи пот - свидетельство недавнего страха. Рубаха прилипла к телу, и под ночным ветром он быстро озяб; из рундука возле мачты он извлек шерстяное одеяло и набросил себе на плечо. Его трясло.

Океанская пена перехлестывала через борт и сверкала на палубе в лучах Домины. Паруса трепетали, несильный ветер выдался попутным. Какое-то время Дэмьен простоял на палубе, глядя вдаль и глубоко дыша. По воде пробегали черные, как тушь, волны - предсказуемые и потому безопасные. Он попытался задействовать Видение и - как почти всегда - потерпел неудачу. На океанском просторе отсутствовало земное Фэа - и ему не во что было погрузиться.

"А ведь будь мы сейчас на Земле, - подумал он, - и будь столь же бессильными, как сейчас, мы даже не почувствовали бы никакой разницы". Но сравнение хромало, и это было понятно ему самому. На Земле они неслись бы сейчас по водам со скоростью, обеспеченной технологиями, которых эта планета просто не выдерживала. Слепая технология и ее таинственная мощь. Здесь, на Эрне, она обрекла бы мореходов на неминуемую гибель задолго до того, как они вышли бы из гавани. Для этого хватило бы сомнений и страхов, обуревающих пассажиров, чтобы они совместились в замкнутом водонепроницаемом пространстве и начали проявлять свое пагубное влияние. И еще задолго до того, как они подняли бы паруса, Фэа совершило бы свою пагубную работу, разрушив одни детали, сточив изнутри другие. На Земле подобный психоделический мусор не обладает никакой силой. Здесь он непременно убил бы их еще перед выходом из гавани.

Поплотнее закутавшись в одеяло, он побрел на нос корабля. Священник не сомневался, что найдет там Охотника. Не сомневался также и в том, что тот вновь и вновь предпринимает безуспешные попытки найти над поверхностью кромешно-черных вод хоть какой-то намек на земное Фэа. Канал, связующий их, стал уже столь глубоким, что связь вышла на уровень, близкий к телепатии. И хотя Охотник заверил его в том, что оставил на время пути все дурные помыслы, потому что здесь, в изоляции от материка, любое Творение произвело бы тысячекратный эффект, - вопреки этим клятвам Дэмьену казалось, будто злокозненность этого человека паразитически привилась в его собственной душе до конца дней.

"Но ведь я на все пошел добровольно, - напомнил он себе. - Хотя, честно говоря, у меня не было особого выбора".

Таррант и впрямь стоял на носу, украшенном гордым и красивым изваянием человеческой головы. Даже после пяти полумесяцев пути Охотник выглядел столь же свежим и полным сил, как в тот день, когда они вышли из Фарадея. Что, с учетом отсутствия Фэа, было далеко не так просто, подумал Дэмьен. Сколькими долями и порциями своих сил пришлось пожертвовать Охотнику, чтобы внешне остаться в такой превосходной форме? Выйдя на нос, Дэмьен увидел, что Таррант обнажил меч и одной ладонью обхватил его острое ледяное лезвие. Втягивая в себя его заговоренную мощь, поддерживая тем самым свою противоестественную жизнь. Даже с порядочного расстояния Дэмьену было видно, что злонамеренное сияние, некогда ослепительное, сейчас уменьшилось до интенсивности слабого свечения, и он почувствовал у себя на руках замораживающее веяние холодной мощи не раньше, чем дистанция, разделяющая его с Таррантом, сократилась до трех футов. Какое бы количество злокозненной энергии не вмещал этот неестественно живой сосуд, сейчас он был почти пуст.

Таррант обернулся к нему - и на мгновение Дэмьен увидел его лицо без какого бы то ни было напускного выражения. В черных жестоких глазах Охотника горел голодный огонь. Затем он исчез - и вернулась обычная маска. Кивком дав понять, что согласен смириться с присутствием попутчика, Охотник опустил заговоренную сталь в ножны, загасив тем самым и ее свет. В лунных лучах можно было с особенной остротой разглядеть, чего стоило ему это плавание, какого количества энергии он лишился. Даже натурального цвета кожи. Или нынешний - землистый - и был нормальным цветом лица для этого полутрупа? Дэмьен обнаружил, что не помнит, как Таррант выглядел до начала плавания.

Встав рядом с Охотником, он прислонился к идущим на уровне пояса поручням. Уставился в океанскую даль, составив Тарранту безмолвную компанию. Наконец пробормотал:

- На этот раз было скверно.

- Вы же знаете, что мне необходим страх.

- Хуже, чем в любой другой раз.

Охотник негромко хмыкнул:

- Вы уже выработали иммунитет против большинства моих трюков, преподобный Райс. В начале было достаточно заронить семя сомнений в вашу голову и дождаться, пока это семя само по себе не разрастется в кошмар. А теперь, если мне хочется устрашить вас - и продержать в сонном состоянии достаточно долго для того, чтобы насытиться вашим страхом, приходится проявлять куда больше... творческого дара.

- Ну да. Это понятно. - Дэмьен глубоко вздохнул. - Мне просто хотелось бы, чтобы вы не слишком злоупотребляли собственными наслаждениями.

Океан за бортом был тих и спокоен, волны исчезли, по водам пробегала лишь легкая рябь да вздымалась пена там, куда устремлялся нос "Золотой славы". Охотник вновь уставился на воду в надежде углядеть хоть какие-нибудь искорки Фэа.

- Что-нибудь видите? - в конце концов прервал молчание Дэмьен.

Таррант самую малость замешкался с ответом.

- Свет, но настолько слабый, что вполне может всего лишь почудиться. Или, не исключено, это первый импульс энергии, идущей с противоположной стороны или из глуби вод. С определенными оговорками я мог бы предположить, что мы проплываем сейчас над континентальным шельфом и, следовательно, вышли на мелководье. Но вода не так мелка, чтобы можно было произвести Творение, - добавил он. - Даже мне это не удается.

- Но скоро все изменится.

- Изменится, - согласился Таррант. - И если там окажутся люди...

Он не договорил до конца, однако своих зловещих намерений скрыть от собеседника не смог.

"То ты получишь подкормку, - подумал Дэмьен. - Мучая и убивая здешних женщин точно так же, как у себя в Запретном Лесу. Сколько же невинных будет загублено в результате того, что я взял тебя с собою? В результате того, что я уговорил тебя поплыть со мной?"

Но на этот раз самообвинение прозвучало у него в голове без прежней убедительности. Потому что, глядя сейчас на Охотника, Дэмьен видел перед собой не только существо, питающееся чужими страхами, но и колдуна, рискнувшего собственными душою и телом, пустившись в крайне опасное предприятие. Он вспомнил о буре, настигшей их посреди плавания, - услышал вой ветра, увидел, как перехлестывают через борт исполинские валы высотой в сорок, в пятьдесят, а то и во все шестьдесят футов, - это и впрямь было подлинное цунами, - и вспомнил, как сам думал тогда: все пропало, мы пошли на слишком большой риск, и чудовище экваториальных широт сожрет нас всех еще до полуночи. И тут на палубе появился Таррант. Неестественная тьма, вызванная бурей, позволила ему выйти на палубу в дневное время, хотя под редкими солнечными лучами, пробивающимися сквозь черные тучи, его кожа тут же шла красными пятнами. В одеянии из тонкого шелка, разметанном и частично изодранном штормовым ветром, он стоял, переплетя длинные пальцы в стремлении оказать поддержку. И затем из ножен был извлечен его меч заветный меч! - и энергия заговоренной стали прянула ввысь, ударила в самое сердце бури. Следующая волна, обрушившаяся на корабль, на миг остекленела и разбилась о палубу, а когда отхлынула, оставила на память о себе плоский кусковой лед. Где-то наверху с треском, похожим на ружейный выстрел, лопнул трос, и его обледенелые обломки посыпались на палубу. Но Охотник словно не замечал ничего этого. Мороз превратил его волосы в заиндевелую шапку, когда он, собрав силу меча, направил ее ввысь, все выше и выше, в самое сердце бури, нащупывая в нем слабую точку, чтобы заставить бурю или попятиться, или хотя бы ослабить свой пыл. Задача была, разумеется, недостижимой, но Дэмьен понимал: если кто-то и способен справиться с этим, то только Таррант.

И буря неторопливо, но однозначно пошла на убыль. Нет, не прекратилась, ни в коем случае не прекратилась, - да и нельзя же такую страшную бурю разогнать одним-единственным Творением, но чуть попятилась или, точнее, вильнула, так что события в ее эпицентре разворачивались теперь чуть к северу от корабля. Ледяные волны больше не перехлестывали через борт. Порванные паруса безвольно поникли. А сам Таррант...

...рухнул на палубу, едва над головой у него разошлись тучи и высоко в небе вспыхнуло солнце. Дэмьен бросился к нему на помощь, не то бегом, не то вскользь по обледенелой палубе. Собственным телом он закрыл Тарранта от губительных для того солнечных лучей, одновременно стараясь разнять судорожно сцепившиеся пальцы Охотника. И удалось ему это лишь с превеликим трудом. В конце концов он внес падшего Пророка в каюту, находящуюся под палубой, а в небе меж тем уже вовсю сияли убийственные для Охотника лучи...

И сейчас, глядя на Тарранта и вспоминая о событиях того дня, он подумал: "Если бы не ты, мы бы все погибли. Четыре дюжины трупов гнили бы сейчас на морском дне, наша миссия завершилась бы полным провалом. И нашему врагу больше ничто не противостояло бы, ничто не мешало бы захватить власть над миром и навязать ему свою волю. И разве ради такой цели нельзя пожертвовать одной-двумя жизнями? - И тут он вновь почувствовал, что впадает в отчаяние. - Но где же найти равновесие? Золотую середину? Как вообще следует относиться к подобным вещам?"

Бледные глаза в упор смотрели на него. Холодные, невероятно холодные. Промеряя глубины и пределы его возможностей. Взвешивая на весах его душу.

- Взяв вас собой, я понимал, чем придется расплатиться за такое решение, - признался наконец Дэмьен.

За бортом мирно плескалась вода.

"С Божьей помощью я уж как-нибудь постараюсь со всем этим управиться".

2

Земля! Берег был явно вулканического происхождения: остроконечные скалы из голого базальта или гранита, лишь редкие пологие склоны которых были покрыты каскадами растительности, в своей совокупности похожими на зеленый водопад. Береговой полосы как таковой не было, равно как и чего-нибудь другого, за что могли бы зацепиться мореходы, - лишь сплошная уступчатая стена зигзагообразно уходящих в море утесов, омытая пеной разбивающихся о нее океанских волн. Выглядело все это, мягко говоря, негостеприимно... а впрочем, ничего удивительного. Планета Эрна не славится ни удобными гаванями, ни пляжами.

Земля. Даже издали можно было почувствовать ее запахи и уловить ее шумы: вечнозеленые растения стреляли во все стороны семенами, расцветали первые весенние цветы, над головами у мореплавателей разносились крики морских птиц, выискивающих спокойные участки на поверхности воды, чтобы нырнуть в глубину за рыбой. Пассажиры "Золотой славы", общим числом человек сорок, собрались на носу корабля, жадно всматриваясь в первые картины мест, слывших землей обетованной. Кое у кого из них имелись миниатюрные подзорные трубы - ими снабдил мореходов Таррант - и они бережно, как священные реликвии, передавали их из рук в руки, если не из благоговения перед Древней Наукой, то из страха перед самим Таррантом. Их собственные приборы давным-давно вышли из строя, как и почти все остальное корабельное оборудование; отсутствие земной Фэа на океанском просторе обесточило их, выжав досуха. Это удивило - и напугало - всех, кроме Охотника.

"Какой, должно быть, ужас испытали первые колонисты, - подумал Дэмьен. - Отрицая колдовство, они наверняка полагали, будто их техника сможет функционировать и здесь. Не понимая, что даже подсознательные порывы переструктурируют земное Фэа... и потому ни одно из изготовленных человеком орудий и приспособлений не сможет работать без сбоев". Может быть, именно поэтому больше ничего не слышно ни о каких звездолетах? А их корабли, должно быть, заплутались в океане, стоило выйти из строя приборам. Или вслепую прибыли в какую-нибудь из бухт и уже никогда не покинули берег, потому что мореходы поняли, что им ни за что не вернуться обратно? Дэмьену страшно хотелось разгадать эту загадку. Пять экспедиций, как-никак, сотни мужчин и женщин... и нечто, занесшее сюда Зло, - более убийственное и изощренное, чем все, что смог породить Запад. Вот с этим Злом ему нестерпимо хотелось встретиться. Он изнывал от желания это Зло уничтожить.

"Скоро, - пообещал он себе, - уже скоро. Не стоит перепрыгивать через ступеньку".

Он стоял в рубке "Золотой славы", держа в руке личную подзорную трубу Тарранта. Стоял рядом со столиком, на котором были разложены географические карты. Лучшая из них представляла собой копию с личной карты Охотника. На ней восточный континент был изображен как бы сверху, причем рельеф местности, в основном холмистый, был четко пропечатан механической техникой, которой обладали только основатели колонии. Аутентичная карта почти наверняка - или, вернее, ее точная копия. Слишком многие из своих сокровищ потерял в последнем путешествии Таррант, чтобы вновь пуститься в путь с бесценными оригиналами. Поверх карты врассыпную валялись измерительные приборы, которыми пользовалась женщина-штурман, и Дэмьен только что увидел, как она взяла со стола бронзовую астролябию. Что ж, это свидетельствует о ее нынешнем душевном состоянии: среди множества куда более изощренных инструментов она выбрала самый простой, чтобы не сказать примитивный; так Рася поступала всегда, если была чем-то взволнована.

Наконец она открыла ему причину своих волнений:

- Если мы действительно там, где, как я полагаю, мы находимся, то куда-то запропастился отмеченный на карте остров.

- Океанские воды поднимаются, - пояснил капитан. Сам он не отрываясь глядел на зигзагообразную береговую линию. - Полагаю, что здесь еще много чего куда-то запропастилось с тех пор, как была составлена эта карта. Так что не трепыхайтесь.

- Благодарю вас, - сухо проговорила штурман. - Вас ведь не для того наняли, чтобы мы так и не смогли высадиться на берег.

Капитан и штурман представляли собой столь кричаще противоречивую пару, что невозможно было вообразить, как это они выносят друг друга, не говоря уж о слаженной и эффективной работе, которой они отличались. Рася Марадез была высокой и стройной, с ясными голубыми глазами, загорелой, с короткими выцветшими на беспощадном солнце до платинового оттенка волосами. Гладкие мускулы играли под кожей длинных рук и ног, когда она передвигалась по кораблю, одетая лишь в короткие шорты и самодельный топ. Если атлетический тип женщины вам по вкусу, а Дэмьену он был по вкусу, - Рася показалась бы вам неотразимой красавицей. Капитан, напротив, был черноволос и темнокож; невысокий и широкоплечий, он мог, казалось, в случае необходимости послужить корабельным якорем. Его лицо и руки украшали многочисленные шрамы ("Должно быть, результат бесчисленных стычек на городских улицах", решил Дэмьен), и хотя с собственными позолоченными инструментами он обращался с превеликой осторожностью, такие руки и пальцы, как у него, скорее подошли бы простому матросу или, в лучшем случае, боцману, чем капитану. Столь же контрастными, как внешность, были и темпераменты капитана и штурмана, однако они оказались на удивление совместимы, и в результате возникло непростое, но эффективное товарищество, в отсутствие которого плавание по смертоносным водам Эрны было бы просто немыслимо.

Капитан медленно поворачивался, измеряя длину и ширину береговой линии собственными инструментами. В руках у него был золотой барабан с тщательно выгравированными на нем фигурками; барабан был к тому же украшен драгоценными геммами. По выходе из гавани этот прибор моряку подарил Таррант - и Дэмьен вспомнил, как поразил и восхитил его этот дар. Хотя восхищаться ему не следовало. Такой подарок, безвкусный, но драгоценный, мгновенно завоевал сердце капитана - и завоевал в пользу Тарранта. А за все добро, сделанное капитану и экипажу, Охотник в урочный час непременно потребует воздаяния.

Но и сам Дэмьен пристально всматривался в береговую линию: сплошные скалы с водопадами на крутых обрывах, лишь кое-где более или менее пологие склоны - такие, что, дав волю воображению, можно было бы назвать их берегом... Снова и снова смотрел он из стороны в сторону, остро сожалея о том, что не обладает Видением, присущим Тарранту. К настоящему времени Охотник наверняка проанализировал бы каждое движение, каждый энергетический поток, которые имеются в здешних местах, и считал бы каждую каплю какой-либо информации. "Да, - сказал бы он, - люди здесь живут, несколько к югу отсюда. Живут - и не подозревают о нашем появлении. Так что давайте пойдем по ветру..."

И тут Дэмьен судорожно сглотнул, увидев нечто не совсем естественного происхождения. Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы сфокусировать взгляд, - бледная полоса, в основном прямая, вьющаяся от подножия прибрежного утеса к его вершине высотой в несколько сотен футов. "Искусственного происхождения, - решил он. - Вне всякого сомнения, искусственного". Его пальцы стиснули тонкий корпус подзорной трубы, он настроил ее на саму дорогу, на движущиеся тени, которыми она была покрыта. И попытался идентифицировать эти тени.

И поняв, что это такое, чем эти тени непременно должны были оказаться, на мгновение затаил дыхание.

"О Господи. Вот оно!"

Капитан повернулся к нему:

- Что-нибудь увидели?

Дэмьен кивнул. Его сердце так отчаянно колотилось от волнения, что его удивляло, почему это никто другой не слышит.

- Там.

Он указал капитану на замеченную им полосу, затем передал подзорную трубу Расе. Ему не хотелось ничего говорить, пока они не увидят сами. Не увидят и не подтвердят увиденного.

Капитан, первым нашедший путь, чертыхнулся:

- Девятый мессия Валкина! Лестница?

- Скорее своего рода ступеньки, - поправила Рася. - Склон слишком крут для более или менее нормальной лестницы.

- Но ступеньки, высеченные человеком. Уж это-то наверняка.

"Человеком или человекообразным, - поправил про себя Дэмьен. - Кем-то принявшим человеческий образ и, соответственно, воспользовавшимся человеческими инструментами. Ищем ли мы приметы пребывания здесь потенциального союзника... или же речь идет о нашем враге?" Неуверенность заставила его внутренне захолодеть. Он попытался задействовать Познание с тем чтобы погасить сомнения, но энергия, витающая на этой планете над поверхностью суши, была еще слишком далека. И, следовательно, недоступна. Тарранту, возможно, удалось бы Творение и на таком расстоянии, но только не самому Дэмьену.

- Ну что, Рася? - спросил капитан.

- Высаживаться на берег здесь неудобно, - ответила она. - Даже с лодок. Да и на якорь "Золотую славу" поставить негде. По крайней мере, мы такого места пока не нашли. А это означает, что, высадив вас, придется отойти на десять, а может, и на сто миль от места высадки. Звучит достаточно скверно.

- Но если вы распорядитесь, мы так и сделаем, - заверил Дэмьена капитан. - Мы же с вами так и условились. Высадим вас там, где вам будет угодно... даже если это означает сбросить вас с палубы в пучину.

- И даже если нам этого категорически не захочется, - добавила Рася.

Дэмьен взял долгую паузу, пристально вглядываясь в береговую линию, словно в надежде на то, что это в какой-то мере рассеет его сомнения.

- А нельзя подождать здесь? До заката. Это составит...

- Семь часов, - сообщила Рася.

А капитан спросил:

- Это из-за его светлости?

- Мне бы хотелось, чтобы он посмотрел на это собственными глазами. Прежде чем мы примем окончательное решение.

- Прямо здесь мы оставаться не сможем, - предостерегла Рася. - Если, конечно, не захотим послужить живой мишенью для очередного шквала. Поглядите на береговую линию: все свидетельствует о том, что здесь постоянно бушуют бури. Оставаться здесь означает самим напрашиваться на неприятности. - В задумчивости она провела ладонью по коротко подстриженным волосам. - Вместо этого мы могли бы отойти в открытое море и вернуться сюда с лунным приливом... Ночью это рискованно, но если не изменится ветер, риск будет вполне терпимым.

Капитан посмотрел на Дэмьена, затем кивнул:

- Ладно. Так и сделаем.

Рася тоже кивнула, положила на стол подзорную трубу и вышла из рубки отдать команде распоряжения о перемене курса. Дэмьен двинулся было следом, однако на плечо ему легла тяжелая рука капитана.

- Не сейчас, - проворчал он. - Погодите.

Жестом он предложил Дэмьену снова припасть к подзорной трубе. Священник так и поступил, вновь настроив ее на береговую линию.

- На самом верху лестницы, - подсказал капитан. В голосе у него чувствовалось напряжение. - Возьмите ярдов на двести правее. И чуть дальше от края.

Тени. Тяжелые уступы. И нечто в форме правильной окружности, темнеющее в солнечных лучах, нечто иссиня-черное, нечто металлическое, нечто похожее на огромный глаз, загорающийся только ночью. Увидев тот круг, мысленно дополнить остальное было уже совсем просто. Несколько сложнее оказалось разглядеть очертания предмета, находящегося за кругом. Огромный металлический цилиндр на железной станине, гигантские бревна, закрепленные тяжелыми металлическими болтами. А рядом чугунные ядра, сложенные пирамидой. И канистры неизвестно с чем.

Дэмьен опустил подзорную трубу. И тихо выругался.

- Совершенно верно, - кивнул капитан. - Не то чтобы я с такими штуками частенько сталкивался, но, по-моему, это пушка.

Стемнело, хотя и не до мрака истинной ночи. На безоблачном небе сверкали звезды, тысячами лучей пронзая тьму. Напоминало это брильянты, выложенные в ювелирном магазине на черном бархате. В западной части неба звезд было столько, что их свет сливался воедино, образуя над горизонтом нечто вроде золотого щита, увенчанного огненной шапкой. Это второе солнце Эрны - ложное солнце, потому что оно образовано из миллионов звезд, скоро должно было закатиться, но до тех пор колонистам нечего было страшиться тьмы. Ночью это время суток могли называть лишь существа, которым страшен свет подлинного солнца.

Таррант стоял на носу и, прищурившись под сиянием Коры, смотрел на берег. Руками в перчатках он крепко вцепился в поручни; Дэмьен не сомневался в том, что костяшки под кожей перчаток побелели от напряжения. Все тело Тарранта было одновременно и неподвижно, и предельно напряжено, все внимание - сосредоточено на береговой линии. Пытается применить Познание? Наконец посвященный расслабился, глубоко вздохнул. Вид у него был явно огорченный.

- Все еще слишком глубоко, - пробормотал он. - А я-то надеялся... - Он покачал головой.

- И вам по-прежнему нечего сказать?

Серебряные глаза раздраженно сверкнули.

- Вот уж ни в коей мере! - Охотник вновь уставился на береговую линию, его ноздри затрепетали, словно вбирая запахи, приносимые издалека вечерним бризом. - Жизнь, - промолвил он наконец. И промолвил алчно. - Здесь человеческая жизнь, много жизней. Энергетические потоки полны ею. Полны страхами... - Его губы едва заметно дрогнули. Может быть, это было улыбкой. - Но это вас не интересует, верно?

- А что еще? - угрюмо спросил Дэмьен.

- Цивилизация. Но вы и сами это сообразили, увидев пушку, не так ли? Достаточно организованная, чтобы продумать самооборону, и достаточно дисциплинированная, чтобы пользоваться порохом.

- Значит, им есть от кого обороняться.

Бледные глаза уставились на Дэмьена. В сиянии Коры они казались чуть ли не золотыми.

- Да. Именно так.

- Наш враг?

- Возможно. Но кто возьмется определить, какой образ способно принять это Зло - особенно здесь, в краю, где оно зародилось? Я бы поостерегся всего - включая цивилизацию, - пока мы не обнаружим корни Зла.

- А сейчас вы сделать этого не можете?

- Все, что я могу сейчас сделать, - это последить за силовыми потоками и предположительно определить источник, от которого они питаются. Если бы я мог прибегнуть к помощи земной Фэа, мне, возможно, удалось бы выявить более конкретный и, соответственно, понятный образ... Но сейчас мои пределы доходят только до этого. Ведь взглянув на реку, вы можете по составу воды определить характер ее течения вплоть до самых истоков, но какой челн проплыл по ней самым последним, так и останется для вас загадкой. Это сравнение поможет нам и применительно к данным потокам.

- Значит, мы так ничего и не узнаем, пока не высадимся на берег. Скверно.

Таррант поглядел на Дэмьена, затем вновь уставился на береговую линию.

- Да, - тихо подтвердил он. - Так ничего и не узнаем, пока не высадимся.

Дэмьен внутренне подобрался. Слишком хорошо уже успел он узнать Охотника, чтобы его не насторожила внезапная перемена тона. А это означало, что и к буквальному смыслу слов надо подходить с особым вниманием. Пять месяцев, проведенные в море, научили его этому.

- Вы нас покидаете?

- Без этого не обойтись, - прошептал Таррант.

- Но почему же?

- Вам нужны ответы. - Голос Охотника звучал тихо и вместе с тем неистово. - А мне нужна... пища.

Дэмьен сделал глубокий вдох, стараясь максимально успокоиться перед тем, как произнести следующую фразу:

- Вы отправляетесь на берег, чтобы убивать.

Охотник промолчал.

- Таррант...

- Я таков, каков я есть, - резко перебил его Охотник. - И пригласив меня с собою в плавание, вы прекрасно осознавали, какова моя природа. Вы знали, что я буду убивать, причем убивать часто. Что убивать мне необходимо для поддержания собственной жизни. И, зная все это, вы тем не менее пригласили меня с собой. Так что давайте обойдемся без лицемерия. Он покачал головой. - Да и вам оно не к лицу.

Руки Дэмьена невольно сжались в кулаки. Из последних сил он постарался сохранить хладнокровие.

- И когда же?

- Как только мы выйдем из зоны слежения. - Таррант кивнул в сторону дальних скал. - Они ведь, знаете ли, следят за нами. Следят с того самого момента, как мы появились на горизонте. К настоящему времени они уже разослали гонцов, мобилизовали резервы... Они исходят из предположения, согласно которому мы представляем собой передовой корабль флота вторжения. И не откажутся от этой мысли до тех пор, пока нам не удастся убедить их в обратном.

- Что ж, вот еще одна причина для того, чтобы нам не разлучаться.

- Здесь я вам не помощник, - резко возразил Таррант. - Если завтра утром нас окружит вражеский флот, я буду бессилен спасти нас. А вот на суше я смогу следить за вашим продвижением, Познанием встречать врага, обращать нам на пользу силы земной Фэа...

- И подкрепиться.

Серебряные глаза в упор уставились на Дэмьена. Взгляд был колок, пронзителен.

- Я таков, каков я есть, - повторил Таррант. - Эта тема не подлежит дальнейшему обсуждению. - Он отошел от борта. - А сейчас, прошу прощения, мне необходимо кое-чем заняться перед отбытием. Мне необходимо к нему подготовиться. Так что я вас покидаю.

Не столько поклонившись, сколько обозначив поклон, он простился с Дэмьеном. Прошел мимо рубки и миновал середину палубы, на которой сейчас собралось довольно много народу - как членов команды, так и пассажиров, но при его приближении толпа отхлынула в обе стороны, подобно волнам заговоренного моря. Кое-кто проводил Тарранта почтительным взглядом, другие предпочли суеверно отвести глаза, как будто мимо них проследовал самый настоящий демон. Он же не обратил внимания ни на кого. Все они поначалу трепетали перед ним, как всегда трепещут люди перед любыми проявлениями демонического начала, а кое-кто даже бормотал вполголоса, что плавание сложилось бы безопасней, если бы люди силком вывели его на солнечный свет, а затем развеяли его прах над водами. Но его поведение во время ужасной бури заставило мореплавателей переменить свое отношение. Четыре дюжины мужчин и женщин, совсем недавно ненавидевшие Охотника, сейчас относились к нему с трепетом на грани истинного поклонения, а те немногие, кто находил новые веяния безвкусными и отвратительными, предпочитали держать язык за зубами.

"Толпа непосвященных непременно нарекла бы его истинным богом", мрачно подумал Дэмьен. И начал размышлять над тем, согласился бы на такое обожествление сам Охотник или нет. Или философия Святой Церкви по-прежнему находит отклик в его душе - отклик, достаточный для того, чтобы власть, полученная в такой форме, показалась бы отвратительной ему самому. "Слава Богу, мы никогда не узнаем об этом".

Он посмотрел вслед Охотнику, посмотрел на лица его новообращенных адептов и молча подредактировал собственную мысль: "Дай Бог, чтобы мы никогда не узнали об этом".

Каюта Тарранта находилась под палубой в темном и захламленном отсеке трюма, набитом всякой всячиной. Но такое помещение подобрал для себя он сам. Дэмьен собирался предоставить ему каюту рядом с собственной, тщательно задраив иллюминаторы, чтобы туда не проникал солнечный свет... Но Таррант предпочел по-настоящему темное помещение, в котором никто не смог бы подвергнуть его жизнь опасности, бездумно приоткрыв дверь. И Дэмьен понял этот выбор. Сама эта история только лишний раз подчеркивала уязвимость Охотника в дневные светлые часы.

Дубовая дверь, обитая листовым железом, преграждала вход в святилище Тарранта, не говоря уж - на этот счет у Дэмьена не было ни малейших сомнений - о темной Фэа, которую вобрала в себя старая древесина. И эта Фэа, должно быть, только усилилась из-за того, что в отсутствие солнечного света здесь безраздельно господствовала темная аура самого Тарранта. И мысль об этом была не из числа приятных.

Дэмьен уже собрался с духом, чтобы постучать, когда тяжелая дверь внезапно отворилась сама. Одна-единственная свеча горела в глубине помещения за спиной у Охотника, окружая его голову светлым ореолом. На мгновение Дэмьену показалось, будто и он воспринимает витающее здесь темное Фэа - голодную и злонравную силу, источником которой являются одиночество и тьма. Разумеется, ему всего-навсего почудилось. Видение не воспримет Фэа, да и ничто другое, пока ему не удастся соответствующим образом перенастроить собственные чувства.

- Заходите, - пригласил Охотник, и впервые за многие месяцы, прошедшие с тех пор, как отсек был перестроен в каюту, священник переступил через ее порог.

Во внутренних помещениях "Золотой славы" было довольно душно; здесь пахло навозом, затхлостью и соленой рыбой. Дэмьен понимал, что с этим смрадом придется смириться ("Надо только вовремя выгребать это дерьмо лопатой", - подсказал ему капитан), но его изумлял факт, что Джеральд Таррант при всей своей изнеженности терпел такое. И вот теперь, войдя в "пещеру" Охотника, он словно попал в иной мир. Здесь, в ночном святилище, все было абсолютно стерильно. Сила темной Фэа сумела вывести из воздуха все запахи - как жизни, так и смерти. И пусть Охотнику недоставало сил, когда он стоял на залитой лунным светом палубе, - здесь, в привычной для себя и желанной тьме, он был полновластным и всемогущим хозяином.

На постели хозяина каюты лежала Хессет, и света единственной свечи, стоявшей на столике у изголовья, было достаточно, чтобы озарить тело, оцепеневшее от напряжения и ощетинившееся всей шерстью подобно кошачьему. Во внутренних углах обоих глаз чернели полоски, придававшие ее лицу воистину нечеловеческий вид. Длинные мягкие уши были плотно прижаты к черепу, что свидетельствовало о владеющем ею ужасе. Или о враждебности. Или и о том и о другом сразу.

- С тобой все в порядке? - мягко спросил Дэмьен.

Хессет кивнула. Ее гримаса могла бы при иных обстоятельствах сойти за улыбку. Хотя хищные острые зубы придавали этой улыбке весьма зловещий оттенок.

Таррант подставил к койке стул и жестом предложил священнику сесть. Усевшись, Дэмьен заметил, что обе руки Хессет привязаны за запястья к краям кровати. Он резко поглядел на Тарранта.

- У нее когти, - напомнил тот. - И я счел подобную предосторожность... уместной.

Тронутые легкой шерстью ладони были стиснуты в кулаки. Дэмьен видел, как напрягаются мускулы Хессет, она явно стремилась вырваться из пут.

- Вы действительно думаете, будто она способна на вас наброситься?

- Я предпочитаю пребывать в готовности. К чему угодно.

Таррант поглядел на Дэмьена, и тот почувствовал, сколько недосказанного остается за этими словами. "Ее внутренние порывы по-прежнему примитивны. По-прежнему ее душе присуще зверство. Кто может сказать, что возьмет в ней верх - инстинкт или интеллект, - когда она почувствует, что ей угрожает опасность?" Но дело было даже не только в этом: темное подводное течение на миг вырвалось на поверхность серебряных глаз и тут же отхлынуло в глубину, внутрь.

"Он по-прежнему ненавидит ее, - подумал Дэмьен. - И всех ее соплеменников. Они взяли его в плен и связали, - и он им этого никогда не простит".

А если он когда-нибудь решит, что без нее можно обойтись, то поможет ей разве что Господь.

- Я начинаю, - тихо сказал Охотник.

И вновь в его голосе послышались предостерегающие нотки. И означало это: "Не вздумай вмешиваться".

Таррант сел рядом с красти на узкую койку и на мгновение застыл. Собираясь с силами. А затем наложил ей на лицо обе руки, расправил длинные пальцы так, что они теперь походили на голодного паука. Ракханка напряглась, охнула, потом тихо вскрикнула от боли, но не предприняла никаких попыток вырваться. Впрочем, и предприми она что-либо, ей бы это, конечно, не помогло. Темное Фэа держало ее сейчас куда надежней веревок, которыми она была связана. Дэмьена начало подташнивать от такого зрелища.

- Ну же, - выдохнул Охотник. Заклиная силу. Соблазняя ее. Пальцы с безупречно наманикюренными ногтями заскользили по заросшему щетиной лицу Хессет, их движения напоминали любовную ласку, но Дэмьен слишком часто видел этого человека за Творением, чтобы разгадать истинный смысл происходящего. Убийство - все всегда сводилось к убийству. Объектом его внимания могла стать одинокая испуганная женщина или рой бактерий - или щетина на лице ракханки, как в данном случае, - но вектор силы неизменно оставался направлен в одну сторону. Охотник черпал мощь у Смерти.

И под его пальцами щетина начала отслаиваться от кожи щек, начала виться в воздухе легким золотым пухом. Было ясно, что процесс протекает для Хессет мучительно; она шипела под воздействием Творения, ее длинные когти глубоко впились в деревянную раму кровати. Один раз она испустила крик - скорее звериный, чем человеческий, - и Дэмьен слишком хорошо знал Джеральда Тарранта, чтобы не заметить в глазах у него брезгливого отвращения. Однако, даже испытывая боль, она ничего не делала, чтобы избавиться от нее и, соответственно, от своего мучителя. В конце концов, он же занялся этим по ее собственной просьбе. И затеяла все это она сама. И - как ни противно было Дэмьену думать об этом - затея была просто замечательной.

"А ведь прощается она сейчас не только со своей щетиной, - мысленно напомнил он себе. - Но и со своим наследием. Со своим народом. Потому что ракхи слишком сильно ненавидят людей, чтобы принять ее к себе в таком виде". Прощание со щетиной означало окончательный разрыв со своей расой. И ему захотелось взять ее ладонь, пожать руку, утешить, как принялся бы он утешать женщину из человеческого племени, если бы та оказалась сейчас на месте Хессет, - но дюймовые когти, уже вспахавшие глубокие борозды в деревянной раме кровати, делали подобное проявление участия невозможным. Да и как бы восприняла она его жест? Большую часть пути она держалась ото всех наособицу, брезгуя человеческим существом - пусть люди и оказались ее единственными спутниками в ходе многомесячного плавания. И как воспримет она жест человеческого участия - как утешение или, наоборот, оскорбление?

Медленно, осторожно Таррант переделывал все ее лицо. Не обращая внимания на слабые стоны и даже на гораздо более громкие звериные вопли, время от времени испускаемые ракханкой; останавливаясь ненадолго, лишь когда все ее тело начинали сотрясать страшные конвульсии - но и тогда только потому, что эти конвульсии не давали ему возможности Творить спокойно, Он методично сдирал с ее лица естественную оболочку, обнажая нежную кожу. Щеки. Лоб. Веки. Нос... Теперь щетина летела во все стороны клочьями, как будто с Хессет заживо спускали шкуру. И все же она не жаловалась, хотя ее когти скребли деревянную раму, а запястья бились в узах так, что кое-где уже выступила кровь.

"И это, по-твоему, не человек, а животное, а, ублюдок?" - Дэмьен, разумеется, не произнес этого, а всего лишь подумал.

В конце концов Таррант вроде бы завершил свой труд. Стряхнул с ее лица последние прилипшие волосинки и откинулся, чтобы полюбоваться трудами собственных рук. Хессет лежала тихо, изнуренная и беспомощная, залитая потом, подобно раненому животному. А ее лицо...

Теперь оно выглядело поразительно. Экзотично. "Просто красивое", подумал Дэмьен. Чудом уцелевшие строго симметричные полоски щетины стали бровями и ресницами. Глаза, конечно, были нечеловеческими - со зрачками, ушедшими в самый угол. А шерсть надо лбом, отделенная от нежной кожи четкой линией, превратилась в шапку густых золотых волос. Скулы оказались высокими и четко очерченными, нос походил на человеческий в степени, которую Дэмьен нашел просто немыслимой, а что касается губ... Да, что касается губ... Таррант ухитрился что-то проделать с ее лицевыми мускулами, так что губы ракханки приобрели воистину человеческую полноту. В результате рот у нее стал безупречно сбалансированным и попросту восхитительным. И что удивительно: все это совершенство родилось в крови и в мучениях. Даже выступая в роли разрушителя, Охотник оставался эстетом. А ведь об этом так просто забываешь, подумал Дэмьен. Равно как и о том, что под его свирепой оболочкой живет творческий гений, некогда вдохнувший жизнь в вероучение Святой Церкви. Истинный Земной Бог - если бы только удалось обратить его к миру именно этой стороной столь противоречивого образа...

- С руками ничего не выйдет, - вздохнул Таррант. - Раз уж вместо ногтей когти. Лучше носить перчатки, чтобы смягчать возможные последствия контакта. Правда, осталось еще кое-что...

Он опустил пальцы ей на глаза, прикоснулся к зрачкам в уголках. Красти издала короткий, но яростный вопль; казалось, в глубине ее души рухнула какая-то плотина. Когда Таррант убрал руки, в глазах у Хессет стояла кровь. И слезы. И все ее тело сотрясали рыдания.

- Вот и все, - подытожил Таррант, оставаясь совершенно безучастным к ее страданиям. - Если она поведет себя осторожно, то все будет в порядке. Он кивнул, явно удовлетворенный результатами своих усилий. - Теперь ее можно развязать.

Дэмьен, с превеликой осторожностью, так и поступил. Медленно сложил ободранные в кровь запястья Хессет у нее на груди и подхватил ее на руки, как маленького ребенка. Она тихо стонала, прижимаясь лицом к его груди, стараясь окунуться в исходящее от него тепло. Священник невольно подумал: "Жаль, у меня нет третьей руки, а то бы я ее сейчас погладил". Подумал он и о том, что ему нечего сказать такого, что смогло бы смягчить ее боль или приглушить испытываемое ею унижение. Выдавить из себя ему удалось лишь одно:

- Все в порядке. - И потом, после некоторого размышления, он добавил: Мы найдем его, Хессет. Найдем и убьем того, кто все это затеял. Клянусь.

Медленно, осторожно он вынес ракханку из берлоги Охотника и поднял на палубу, на прохладный и целительный ночной воздух.

В полночь Таррант покинул корабль. Ночь выдалась светлой - у Домины было полнолуние, а Каска сияла в три четверти. Неспокойная ночь, с легким волнением на море; волны, увенчанные белыми гребешками, казалось, сами не знали, разбиваться им тучами и облаками пены или нет. Но Таррант заверил своих спутников в том, что ветер не станет сильнее еще на протяжении по меньшей мере часа, хотя как он - в отсутствие земной Фэа - сумел определить это, так и осталось тайной для Дэмьена. Итак, вопреки непогоде они подняли паруса. Или, если уж быть совсем точным, взялись за весла.

Дэмьен изо всех сил пытался разглядеть остров, который должен был находиться к востоку от них, но у него ничего не получалось. Что, впрочем, не означало, разумеется, что никакого острова там нет. Дэмьен неколебимо верил в наблюдательность, присущую Расе, и если она сказала, что там есть остров, он ни за что бы не усомнился в этом. Ни за что и ни при каких условиях.

Остров. А это означает, что из воды поднимается суша. Пусть небольшой клочок, но все равно суша.

А раз суша, значит, и земное Фэа.

Они спустили на воду спасательную лодку, раздался тяжкий, но добродушный шлепок, вроде как вильнул хвостом кит. Рася перелезла через борт и начала спускаться в легкое суденышко. Дэмьен вновь подумал о том, не подменить ли ее, не доставить ли ему самому Охотника на берег... но они уже спорили на эту тему, спорили не раз, и он неизменно проигрывал. Рася хотела плыть сама, и Таррант соглашался с этим - так чего ради вмешиваться? Чего он, собственно говоря, боится? Того, что она увидит его силу в действии и сразу же подвергнется порче? Нет, ей можно - и нужно доверять по-настоящему.

С отбытием Тарранта самого священника охватило странное беспокойство. И это было действительно любопытное ощущение. Как будто до сих пор он хоть в какой-то мере контролировал действия Охотника... Как будто кто-нибудь мог хоть в какой-то мере его контролировать.

В конце концов двое матросов, помогавших спустить спасательную шлюпку на воду, отошли, оставив Дэмьена наедине со своим темным союзником. Какое-то время Таррант молча смотрел на море, на залитые лунным светом волны, которые, под шапками пены, отливали ртутью. Он чего-то ждал. Наконец шаги матросов стихли вдали, и никто теперь не мог потревожить союзников в ходе предстоящего разговора.

- Вы никогда не спрашивали о том, почему я согласился отправиться с вами, - тихим голосом заметил Охотник.

- Я исходил из того, что у вас имеются на то свои причины.

- И вас никогда не интересовало, какие именно?

Дэмьен невольно усмехнулся:

- Вы не такой человек, чтобы выбивать из вас информацию, которой вы не желаете делиться сами.

- Что, однако же, не мешало тому, чтобы попробовать.

Дэмьен пожал плечами.

Таррант посмотрел вниз - туда, где дожидалась Рася. Дэмьен понимал, что давить на собеседника не следует ни в коем случае. Наконец шепотом, громкость которого едва превышала шорох ночного бриза, Таррант поведал:

- Он пришел по мою душу, знаете ли. Любимый демон нашего врага - тот, которого она называла Калестой. Калеста пришел по мою душу в Лес, когда я только-только закончил исцеление. Я запомнил его еще со времен, проведенных в ее цитадели... - Дэмьен увидел, как напряглось лицо Охотника. Значит, тот вспомнил о восьми днях и восьми ночах, проведенных в плену у существа, обладающего еще большими садистскими наклонностями, чем его собственные. - Именно этот демон открыл мне тайну. Оказывается, его госпожа пленила меня вовсе не солнечным светом, как я решил, а лишь его видимостью. Все это было всего лишь колдовским трюком! И я позволил взять верх над собой своему собственному страху! - Бледные глаза сузились, в них сверкала ненависть; Дэмьену показалось, будто Тарранта начало трясти от гнева. - Он пришел заключить со мной мир, как всегда поступают демоны, если умирают их господа. Я почувствовал себя в безопасности, почувствовал себя наконец полновластным хозяином собственных владений и совершил чудовищную ошибку, позволив себе прислушаться к его словам. - Он покачал головой, припоминая дальнейшее. - Он едва не заставил меня раскрыться полностью. В моих собственных владениях, где сама земля служит моей воле... Он едва не пересилил меня. - Говорил да и выглядел посвященный весьма впечатляюще, однако трудно было разгадать подлинную природу владеющих им чувств. Гнев? Унижение? Охотник никогда не умел проигрывать. - Пятьсот лет я потратил на то, чтобы превратить Лес в твердыню, в которой мне не смогли бы угрожать ни человеческое, ни божественное начала. Лес пережил войны: нашествия и стихийные бедствия, он стал частью меня - точно такою же, как мое собственное тело... И он настиг меня там! Там! Обманул меня и подверг опасности мою душу... - Он сделал глубокий медленный вдох. Попытался успокоиться. - И если даже в Лесу мне отныне нет надежного пристанища, значит, его нет нигде на свете. Нет и никогда не будет. Со всеми своими знаниями, почерпнутыми из книг, и умениями я мог бы схорониться на месяц, на год, на столетие... но угроза оставалась бы на протяжении всего этого времени. Она останется навсегда, если я не сумею отразить ее. - Бледные глаза пристально посмотрели на Дэмьена. - Вы меня понимаете?

- Полагаю, что так.

- Вы никогда не доверяли мне... что, разумеется, только естественно. Но, возможно, настанет день, когда недоверие станет опасной роскошью. Даже здесь, на корабле, наши отношения весьма натянуты, и я видел, как вас одолевают сомнения по поводу того, не ошиблись ли вы, пойдя на союз со мною. А такие сомнения со временем могут усилиться - и от этого станет только хуже. Наш враг научилась читать наши страхи и обращать их против нас - возможно, она даже питается ими, - поэтому я и решил, что лучше не таить от вас причин, заставивших меня принять ваше предложение. Не таить того, что я поставил на кон, пустившись на такую авантюру. Мне кажется, правда куда целесообразней, чем призывы к доверию или же клятвы на верность.

Дэмьен чувствовал мощь, исходящую из бледных глаз, уставившихся на него в попытке разгадать его подлинную реакцию. И на мгновение - только на мгновение - ему почудилось, будто в глубине серебряных глаз таится некая неуверенность, некая чудовищная уязвимость, столь неожиданная в этом человеке. Потому что после таких признаний сам Охотник уже не сможет извлечь из их союза такой пользы, как раньше, и он понимал это. Такая мысль подействовала на священника отрезвляюще.

- Я понимаю, - тихо отозвался он.

"Я клянусь, что убью его. И он знает, что, когда все это останется позади, я попытаюсь убить его. Насколько же хрупка нить, связующая нас друг с другом. Более того: насколько хрупкой воспринимает ее он сам?"

С поразительным изяществом Владетель перебросил тело через поручни и начал спускаться в шлюпку по веревочной лестнице. "Естественная ловкость хищника", - отметил Дэмьен. Зрелище столь же отталкивало его, сколь и восхищало. Уже из шлюпки Таррант поглядел на Дэмьена.

- Откройте мою каюту, - распорядился он. - Разрушьте перегородки, которые я построил. Вынесите все мои вещи на свет дневной, чтобы на корабле не осталось и следа моего присутствия.

- Как мне представляется, после высадки на берег мы так поступим со всем кораблем.

- Но это, священник, нужно сделать немедленно! Прежде чем местные жители вступят в контакт с нами. Нашим врагам также страшен солнечный свет, не забывайте об этом! Нечего привлекать их тьмой! - На губах у него появилась едва заметная улыбка. - Можете мне в этом отношении доверять.

- А ведь когда-то вы сами говорили, чтобы я никогда и ни в чем не доверял вам, - напомнил Дэмьен. - Но на этот раз я поступлю по-вашему.

- Едва рассветет.

Дэмьен сделал контрпредложение:

- Не дожидаясь рассвета. Обещаю.

Таррант хмыкнул:

- Вот и отлично.

Он собирался уже отбыть, но Дэмьен внезапно задержал отплытие шлюпки.

- Таррант!

Охотник посмотрел на него снизу вверх. И на мгновение Дэмьен увидел в нем не хладнокровного и безжалостного убийцу, каким тот являлся на самом деле, а человека, которым тот был некогда. Человека бесконечной мудрости. Человека веры.

"И все это по-прежнему хранится в нем. Должно храниться... Но как извлечь на поверхность спрятанное под спудом?"

- Спасибо, - в конце концов поблагодарил он. - Спасибо за то, что рассказали. Это мне поможет.

Охотник кивнул. Но лицо его оставалось суровым.

- Остается надеяться, что этого хватит.

Рася. Она приснилась ему, и, проснувшись, он почувствовал, что изнывает от желания. Как славно проводили они время в самом начале плавания, когда у него было полно энергии, у нее - чувств, и они торопились щегольнуть друг перед дружкой разнообразием сексуальной техники. Казалось, они образуют идеальную пару. И он надеялся на то, что так оно и останется. Но потом, когда навигационные приборы один за другим начали выходить из строя, у нее заметно испортилось настроение. Как штурман, она пребывала в постоянном напряжении и не могла расслабиться. И он ошибочно предположил, будто причина и впрямь заключается в трудности судовождения. А когда понял подлинную причину ее волнений, было уже слишком поздно для того, чтобы спасти былые чувства.

"Я принимаю кое-какие меры, чтобы не забеременеть, - объяснила ему девушка. - Но что, если этих мер окажется недостаточно? Тебе не кажется, что ни время, ни место никак не подходят для того, чтобы обзаводиться детьми?"

А потом они шли мимо вулканов Новой Атлантиды, огибали могучие течения у Восточных Ворот, - и у них просто не хватало времени на то, чтобы прибегнуть к самым проверенным и элементарным средствам. Да и не думали они, честно говоря, об этом. Они успели достаточно испортить взаимоотношения в спорах по самым пустячным поводам, прежде чем выплыла наружу подлинная причина ее дурного настроения и страхов. А к этому времени любить друг друга им расхотелось почти что напрочь. Глупость, конечно, но именно так устроены женщины.

"Скверно, - подумал он. - Но как хорошо было, пока длился их роман. И что же, тебе больше ничего не требуется, не правда ли?"

Он повернулся на бок, решив вновь уснуть и втайне надеясь на то, что сновидение возобновится в той самой точке, в которой оно прервалось. Но тут слабый стук в дверцу каюты напомнил ему о причине недавнего пробуждения.

Он на ощупь нашел лампу и ухитрился зажечь ее, не опалив себе пальцев. Затем, кое-как закутавшись в одеяло, спросил:

- В чем дело? Кто там?

Дверь тихо скрипнула. Стройная - это было видно даже под грубой штормовкой - фигура скользнула в каюту. Мелькнули голые ноги. "В шортах в такую погоду, - подумал он. - Что ж, это на нее похоже".

- Не спишь? - поинтересовалась Рася.

Слава Господу, у него достало ума не брякнуть чего-нибудь лишнего.

- Таррант уплыл?

Она кивнула:

- Растворился в ночи, как выразились бы поэты. Зрелище было весьма впечатляющим.

- Да уж. Он и сам человек впечатляющий.

Голубые глаза смотрели на него в упор. И в их глубине плясали насмешливые искорки. Насмешливые - и вместе с тем осторожные. О Господи, как же он ее желал!

- Не хочешь отдохнуть в женском обществе? - невинно осведомилась она.

- Что такое? Что-нибудь случилось?

- Еще нет. - Она не без напряжения улыбнулась. - Но, полагаю, что-нибудь произойдет непременно.

Она подошла к кровати и подсела на край. Рядом с ним. Так близко, что он даже сквозь одеяло почувствовал жар ее тела.

- А как же твои тревоги?

Она ухмыльнулась:

- Владетель избавил меня от них, едва мы ступили на берег. Да и как иначе? Почему, по-твоему, я напросилась к нему в гребцы? - Пока она говорила, штормовка соскользнула с ее плеча. Под штормовкой почти ничего не было. Можно сказать, вообще ничего. - Как мне представляется, мы только что завершили если не самое опасное путешествие, возможное на этой планете, то такое, которое бесспорно занимает второе место. И мне кажется, что это можно и нужно отпраздновать. Верно? - Наклонив голову, она посмотрела на него. - Разумеется, если это тебя не интересует, то...

"Женщины. Никогда не пытайся понять их. Никаких мозгов на это не хватит".

- Черта с два это меня не интересует, - пробормотал он, прежде чем наброситься на нее.

И только позже, глубокой ночью, значительно позже и уже совершенно обессилев, он додумался выяснить:

- А какое же путешествие, по-твоему, является самым опасным?

В темноте он не увидел, а только почувствовал, как Рася улыбнулась.

- Возвращение домой, - прошептала она.

3

Это был первый выход Сары в свет.

У нее за спиной, над ней и вокруг нее суровые служители Единого Бога несли стражу, предохраняя ее от опасностей, связанных с земной Фэа. Они осторожно вели ее вперед, при необходимости подталкивая и вполголоса чертыхаясь из-за ее упрямства. Чертыхались они теми же самыми устами, которыми практически одновременно с руганью шептали слова молитв Охоты. Она была так напугана, что фактически не могла сдвинуться с места, страх сковал ее члены, ей и дышалось-то с трудом... но она понимала, что так оно и должно быть. Именно ее страх и привлечет исчадия ночи. Именно ее страх заставит заявить о себе демонов, которые иначе так и остались бы невидимыми. Именно страх позволит Святой Церкви осуществить свою миссию... Да, она понимала это, понимала значение происходящего; просто ей хотелось, чтобы в центре событий оказалась не она, а кто-нибудь другой, хотелось, чтобы не она шла сейчас в самой сердцевине гротескной процессии, тогда как исчадия Фэа толпятся во тьме, начинающейся там, куда не достает свет их факелов, - толпятся, готовясь наброситься на добычу.

То есть на нее.

Не переставая твердить заклинания, охотники именем Церкви шли по извилистой тропе в самую гущу дикого и дремучего леса. Ветви еле-еле - и с откровенной неохотой - размыкались перед пламенем факелов и тут же жадно смыкались за спинами людей. В такой тьме ей еще не доводилось побывать - в тяжкой тьме, обволакивающей деревья густым сиропом, капающей с ветвей, лужицами расплывающейся под ногами. От одного прикосновения собственных ступней к политой ночной тьмой земле ее била дрожь отвращения. Отвращения и страха. Страх, этот вечный страх...

В конце концов мужчина, шедший во главе колонны, дал сигнал остановиться. Так она и сделала, задрожав теперь уже и от холода. Шерстяная накидка, в которой ее отправили на Охоту, оказалась явно недостаточным средством защиты от здешнего холода. Может быть, ее и одели бы потеплее, если бы она догадалась попросить об этом, но откуда ей было знать заранее, какая одежда понадобится? Она еще никогда не выходила в свет, если не считать прогулок по крытым угодьям самой Святой Церкви. Откуда ей было знать, как надо экипироваться на Охоту, если она провела все двенадцать лет своей жизни за высокими стенами Церкви и ничего не знала о ночных опасностях, кроме россказней - да и то с чужих слов кафедральных матрон, россказней, которыми они пугали юных послушниц?

"Да и какое это имеет значение? - в отчаянии подумала она. - Какое все это имеет значение? Мне ведь все равно не выбраться отсюда..." Конечно, ей объяснили, что на самом деле это вовсе не так. И она знала, что некоторые дети и впрямь возвращаются с Охоты живыми, потому что видела их собственными глазами. Конечно, они возвращались пустоглазыми. И души у них кровоточили. Кричали в невыносимом ужасе, оставаясь за стеклянной оболочкой, утратившей малейшее сходство с человеческим телом. И все эти люди вокруг рассчитывали на то, что и она сама когда-нибудь станет точно такою же. В этом и заключалась их подлинная цель. Понятно, если бы она задала им такой вопрос, они принялись бы все отрицать, - если бы она осмелилась задать им такой вопрос, - но она все равно знала это, знала с неколебимой уверенностью, присущей только совсем юным людям. И мысль об этом страшила ее куда сильнее, чем вся ночная нечисть, собравшаяся поохотиться на нее.

- Здесь! - объявил шедший во главе колонны.

Остальные взволнованно зашептались, в их голосах девочке послышалась жажда - жажда убийства и жажда вкусить ее страдания. И это заставило ее рвануться вперед, на поляну, самой природой предназначенную стать для нее роковою. И вдруг люди, окружавшие ее, показались ей гораздо более страшными, чем все чудовища, которые порождает или может породить ночь, и во внезапной панике она бросилась прочь от них. Но сильные холодные руки опустились ей на плечи, не успела она сделать и пары шагов, и мерзкий голос предостерег ее:

- Не сейчас, малышка. Тебе надо подождать. Мы еще не успели подготовиться.

Ее отвели на самую середину поляны. Низкий гранитный блок. Стальной круг, врезанный в него. Цепь...

- Пожалуйста... - взмолилась она. - Пожалуйста, отведите меня домой. Ну пожалуйста...

Но занятые молитвами люди ее не слышали. Они молились за живущих, молились за магическое обретение мудрости, молились за успешный исход Охоты. На ее ногах сомкнулись затворы тяжелой цепи. Затворы пришлись впору, как приходились они впору тысяче девочек, побывавших на этом месте и в том же положении до нее, потому что законы Избранничества предписывают весьма строгие внешние параметры.

- Пожалуйста... - Ее голос дрожал, а тело тряслось. - Отведите меня домой.

- Утром, - кратко ответил один из мужчин, проверяя прочность цепи по всей длине. Как будто какой-нибудь незначительный дефект позволил бы ей убежать и вернуться домой живой и невредимой. - Всему свое время.

Остальные и вовсе не произнесли ни слова. Им было запрещено утешать ее, и она сама это знала, но все равно было просто чудовищно видеть, как все эти мужчины, которых она так хорошо знала, внезапно превратились в бесчувственных истуканов. Истуканов, которым жаль пришедшего в негодность болта или упущенной добычи, но которые и глазом не моргнут, если ее сейчас у них на виду разорвут в клочья.

"Это неправда! - в отчаянии напомнила она себе. - Я им дорога. Мы же с ними люди - и я, и они!" Но тут девочка испугалась еще больше, внезапно осознав, что даже это уже не кажется ей наверняка верным. Она почувствовала себя жертвенным животным, окруженным какими-то страшными чужаками, собирающимися принести ее в жертву во имя каких-то загадочных для нее целей.

Приманка.

Они притаились в лесной чаще, черные и неприметные, так что никого было больше не видно. Факел, озарявший им дорогу сюда, накрыли железным колпаком, так что полную тьму рассеивали лишь лучи неярких звезд и отраженный свет трех четвертей Каски. При таком освещении едва ли что-нибудь разглядишь. И уж подавно его не хватит на то, чтобы отпугнуть чудовищ, обретших пристанище в ночной тьме, чудовищ, голод которых девочка чувствовала это - накатывает на нее из глубин мрака.

- Пожалуйста... - трепеща, просила она. - Пожалуйста. О Господи, только не это.

Услышала она их прежде, чем увидела. Услышала, как они крадутся меж деревьями, тогда как фигуры их по-прежнему оставались в глубокой тени. Услышала шорох, когда они занимали позицию, готовясь к прыжку. А высоко-высоко надо всеми ними витала в воздухе огромная тень с острыми, как бритвенные лезвия, крыльями, она еще больше застила свет луны. Девочка всхлипнула, дернула ножкой, окованной цепью, отчаянно стараясь освободиться, но массивные ножные кандалы, разумеется, не поддались.

- Пустите! - вскричала она. Как будто люди, услышав, прислушались бы к ее мольбам. - О Господи, пожалуйста, отпустите... Я буду вести себя хорошо, клянусь! Я сделаю все, что угодно! Только выпустите меня отсюда.

Она вновь и вновь дергала цепи, упираясь обеими ногами в наполовину промерзшую почву и натягивая цепь до предела, - как будто детских силенок могло хватить на то, чтобы разорвать железные кольца, если только как следует постараешься. И молилась - со страстью, вызванной беспредельным страхом. И даже молясь, понимала, что Господь ее веры никогда не поможет ей. Охота была его служением, его замыслом, его ритуалом - и с какой стати было ему отказываться от собственного замысла лишь ради нее, с какой стати нарушать собственные предписания во спасение одной-единственной жалкой души? Но когда тебе страшно, молитва является чисто рефлекторным действием, - и вот она шептала слова ритуальной молитвы, пока глаза ее метались от одной тени к другой, с ужасом ловя в их глубине малейшее шевеление.

И в конце концов она нашла то, что с таким ужасом искала. Затрепетала всем телом, когда затрепетала и сама тьма прямо напротив нее, когда липкая сиропообразная тьма превратилась в продолговатое чешуйчатое тело. Нечто подкрадывалось к ней. Продолговатое тело в чешуе, рога прямо над глазами, - оно напало на беспомощную жертву раньше, чем она успела вскрикнуть. Когти вонзились в кожу девочки, гнилостное дыхание окутало ее своим смрадом...

И тут чудовищу нанесли удар, причем ощутимый. Оно издало жалкий звук не то взвизг, не то всхлип - и отвалилось от приманки. Девочка смутно увидела, что из спины у чудовища торчит древко копья и из раны бьет струей темная кровь. А само страшилище пытается извлечь застрявшее в ней жало. Еще одно копье вонзилось в спину чудовищу, потом третье. От ярости и от боли оно отчаянно заревело, отпрянув к самой линии деревьев. И из тьмы вырвалось множество мелких тварей - это были паразиты, порожденные Фэа и питающиеся агонизирующей плотью; острыми зубками они впились в чудовище и принялись пожирать его, не дожидаясь, пока смолкнет предсмертный рев. Пока девочка смотрела на чудовище, кровь превратилась в тонкую струйку, а та бесследно исчезла в почве. Завершилась и отчаянная агония. Лишь крошечные паразиты продолжали свое дело, и девочке были слышны булькающие звуки, с которыми они отрывали кусочки порожденной Фэа плоти и проглатывали их.

Ее трясло. Трясло безудержно. Лицо ее саднило и чесалось там, куда впились когти чудовища, а когда она коснулась щеки рукою, пальцы у нее оказались в крови. Эта тварь едва не убила ее. Еще секунда - и чудовище разодрало бы ей горло, вырвало из груди сердце или сделало что-нибудь еще более ужасное, оставив ее в живых, но заставив страдать. И вдруг смерть сама по себе перестала казаться ей столь ужасной. По крайней мере, смерть положит конец страданиям. По крайней мере, она перестанет испытывать нынешний страх. Сара поглядела вверх - на небо, на луну - и тихо всхлипнула. А ведь с тех пор, как ее приковали и оставили в одиночестве, прошло всего несколько минут. А сколько еще предстоит ей провести здесь? Сколько часов муки и страха и беспредельного отчаяния, прежде чем заря принесет ей избавление? А если она и переживет эту ночь - если ее тело переживет эту ночь, если какая-то доля ее сознания останется с нею и сохранит способность испытывать страх, - то сколько еще ночей предстоит ей провести подобным образом, во славу Господа подманивая к себе порождения ночи, с тем чтобы слуги Господни могли уничтожать их?

И вдруг она поняла, что именно произошло с другими девочками. И позавидовала овладевшей ими безмятежности. Позавидовала их покою.

"Возьми меня, - взмолилась она к Господу. - Забери меня отсюда. Я согласна на что угодно..."

Ответа не воспоследовало. От Него. Но над головой у девочки огромная тень ненадолго закрыла луну. Девочка вовремя подняла глаза, чтобы увидеть контур черных крыльев, высвеченных сверху Каской, - исполинские когти отливали пламенем рубинов. И, словно в ответ на ее взгляд, черная мерзость, до сих пор парившая над головою, начала снижаться. Черные широкие крылья коснулись земли, острые когти напряглись. Девочка внезапно поняла, насколько предательски безмолвной стала ночь - даже демоны, порожденные Фэа, еще недавно перешептывающиеся в кустах, сейчас замолчали, как будто спустившаяся с небес тварь способна была внушить ужас даже им. Глаза гадины остановились на девочке - ртутные, бриллиантовые. Голод горел в этих глазах - и девочка слабо застонала. От ужаса. От беспомощности. От желания.

Она больше не ощущала цепей на ногах.

Она больше не чувствовала, как горят на лице порезы и ссадины. Ничего не осталось для нее во всей вселенной, кроме этих глаз, кроме этих страшных глаз, кроме глаз... и голода, который горел в них холодным пламенем. И когда гигантская птица вновь огляделась по сторонам - на предмет возможной опасности (так могло показаться), - девочка однозначно поняла, что ее земляки и соплеменники парализованы точно так же, как и она сама. Загипнотизированы самим явлением этого демона.

- Заберите меня домой, - прошептала она.

Но она сама уже не знала, к кому взывает. И не знала, чего на самом деле хочет.

Крылья вновь ударили воздух, и гигантская птица не без изящества опустилась на каменный блок посередине поляны. Девочка увидела, как сверкнули рубиновые когти, смыкаясь на стальном кольце, тогда как серебряные глаза вновь обежали лесную чащу в поисках врагов. Всего лишь в поисках врагов - или превращая их в камень? Затем из-под лап чудовища брызнул свет - настолько яркий, что девочке пришлось поднести руку козырьком ко лбу, иначе бы он ослепил ее. Сине-серебряное пламя обдало своей волной плоть чудовища. В неописуемом ужасе девочка увидела, что плоть, попавшая в круг огня, растаяла, преобразилась, начала перестраиваться и превратилась...

В мужчину. Или, скорее, в демона, принявшего образ мужчины, плоть которого вобрала в себя весь холод, накопленный ночью. Серебряно-синие потоки силы струились, извергаясь из него, как вода, разбиваясь о подножие постамента, на котором он сейчас стоял, растекаясь тысячами ручейков по земле, превращаясь в своего рода кровеносную систему, - и вот уже вся поляна оказалась затянута паутиной его власти. Он был поразительно прекрасен: черты столь же тонкие и скульптурно очерченные, как у мраморных статуй, украшающих собой главную арку собора, и в то же самое время столь же холодные и лишенные намека на человеческое тепло. Она затрепетала, осознав, что испытываемый ею страх подманил нечто, неизмеримо более могущественное, чем примитивные демоны тьмы, - этот крылатый красавец превосходил их настолько же, насколько ангелы превосходят людей. И она подумала: "Едва ли охотники именем Святой Церкви осмелятся бросить копье в существо такого могущества".

И все же, судя по всему, у одного из охотников хватило смелости, потому что из тьмы выстрелило нечто продолговатое и тонкое. Демон даже не обернулся посмотреть на предполагаемого противника, да и вообще никак не отреагировал на покушение, - но энергия, растекшаяся по всей поляне, вздыбилась в воздух разрядом молнии и ударила в благословленное Церковью копье. Мгновение спустя оно все-таки долетело до цели, но траектория полета была уже изменена, - и, пролетев в нескольких дюймах от демона, копье ушло в темные заросли в противоположном конце поляны.

И вновь все стихло. Наступила смертельная тишина. Девочка слышала, как колотится у нее в груди сердце, а демон в человеческом образе сошел меж тем со своего постамента и двинулся к ней - и она поняла, что он тоже слышит стук ее сердца, что этот заполошный ритм притягивает его точно так же, как кусок сахара притянул бы к себе насекомое. Беспомощная и вместе с тем очарованная, она больше не предпринимала попыток убежать, но неподвижно лежала на земле. Ее обуревали не только невыразимый ужас, но и волнующее желание.

Внезапно на краю поляны обозначилось какое-то движение - и девочка едва не вскрикнула, распознав его источник. Один из мужчин предпринял попытку спасти ее. И в то же мгновение она поняла, что его меч окажется столь же бессильным, как выстрелившее из мрака копье, поняла, что, едва выйдя на поляну, он превратится из охотника в добычу... Но голос замер у нее в горле, и сил предостеречь его не нашлось.

Демон смотрел на нее не отрываясь, глаза его теперь сузились. Нечто промелькнуло в них - и вновь из земли ударила молния. Она в один миг поразила самонадеянного охотника, объяв пламенем все его тело, - но кончилось дело не пеплом, охотник превратился в стекловидную замороженную массу, которая тут же, разбившись на тысячу осколков, рассыпалась по земле у ног демона.

Вокруг девочки внезапно зажглись рассыпающие искры огни, безлистые деревья четко высветило серебряно-синее пламя. Она услышала, как один из охотников закричал, а другой попробовал было обратиться в бегство, но удары демона поразили их всех - и вот уже от особого отряда воителей именем Святой Церкви не осталось ничего, кроме серебристой поземки, пробегающей по земле от одного неподвижного тела к другому.

И только теперь, медленно-медленно, он пошел по ее душу.

Глаза его сверкнули двумя зеркалами, в которых отражались все страхи, изведанные ею с самого раннего детства. Сутью его существа был голод, питавшийся ее страхом. Он олицетворял собой ночь со всеми присущими ей опасностями: разгулом Фэа, несмертью, тьмой. И еще чем-то, чего ей хотелось сейчас столь же отчаянно, как еще совсем недавно - освободиться из оков и вернуться домой.

Закрыв глаза и раскрыв рот, она погрузилась в море этого голода, в горько-сладостный экстаз умирания.

4

Удары. Ритмичные. Настойчивые. Они разрушили образы сновидения и вернули Дэмьена в реальность во всей полноте ее клаустрофобического восприятия. Замкнутое пространство каюты. Скрип палубы. И стук в дверь слишком сильный, чтобы его можно было проигнорировать.

- Время вставать, преподобный! - И новый стук. В дверь или прямо в его голове? Сон проходил медленно. - Капитан говорит, чтобы я поднял вас, или мне здорово влетит, так что давайте вставайте! Пора за работу!

Тихо выругавшись, Дэмьен закутался в одеяло, превратив его в своеобразную тогу. Конечно, он мог бы открыть дверь и голым - это послужило бы хорошим уроком матросу, если тому, конечно, не наплевать, но на борту были - пусть и немногочисленные - пассажиры, и неизвестно, что бы подумали они, так что обычная деликатность взяла верх. Солнечный свет струился в иллюминатор, просачиваясь сквозь плотную занавеску. "Раннее утро", - предположил Дэмьен, хотя и сам не знал, почему: ни о положении солнца на небе, ни о яркости света он судить не мог. Он провел достаточно времени с Таррантом, чтобы даже сейчас, когда этот ублюдок ушел, сохранить привычку к ночному образу жизни. "С этим пора кончать, - подумал он, протирая глаза после сна. - Кончать - и как можно скорее".

- Заходите, - пробормотал он, отпирая дверь.

Первый боцман стоял на пороге. Руки его еще были сжаты в кулаки, которыми он только что барабанил в дверь.

- Доброе утро, преподобный.

Кулаки лениво разжались, словно боцман только что заметил, что дальнейшая необходимость барабанить отпала. Он был в форме - морской куртке грубой шерсти, от которой сильно попахивало нафталином. И в башмаках. Сегодня он обулся в башмаки. Дэмьен покачал головой, мысленно оценивая значение этого факта. Когда в последний раз он видел членов экипажа обутыми?

- Капитан приказал разбудить вас, как только мы будем полностью уверены, а похоже, что мы сейчас полностью уверены, так что пожалуйте на палубу.

- Уверены относительно чего?

- Насчет компании. - Нервная ухмылка продемонстрировала отсутствие двух передних зубов. - Мы заметили их уже полчаса назад, но капитан сказал, что сначала мы должны быть полностью уверены...

И внезапно все сложилось одно с другим. Форма, башмаки... "Форма выходная парадная" - так называет это капитан. Но в этой части побережья никаких портов нет и быть не может... А если так, то в чем дело?..

- Корабль? - спросил Дэмьен. И расслышал волнение в собственном голосе. Волнение и тревогу. - Или еще одна крепость? Так в чем дело?

- Паруса, и пар, и пушки по бортам. Корабль, преподобный, - в последнее мгновение уточнил боцман, как будто Дэмьен и сам не понял этого из предыдущего описания. - Приведите себя в порядок и, пожалуйста, поскорее в рубку. Капитан желает встретиться с вами немедленно. В рубке, - повторил он, резко мотнув головой вверх. - А мне пора.

Корабль.

Господи небесный... Враги, союзники, что еще за корабль?

Он кое-как оделся - в помятые бриджи и в свежую, отложенную еще со вчерашнего вечера рубашку. Одеяние, конечно, так себе, но на данный момент и это сгодится. Вспомнив, что уже утро, он обулся в легкие мокасины, хотя уже давным-давно перенял привычку матросов расхаживать по грубым доскам босиком. А теперь подошвы непривычно заскрипели под ногами, и он едва не поскользнулся; потребовалось определенное время на то, чтобы вновь научиться ходить обутым, не пользуясь на каждом шагу поддержкой десятка маленьких якорей, какими стали в долгом плавании пальцы ног. Несколько неуверенной походкой, а главное, довольно растерянный, Дэмьен вышел из каюты.

Надо же, корабль!

Остальные пассажиры были уже на палубе. Они разбились на группы, причем состав каждой можно было предсказать заранее. За долгие месяцы плавания Дэмьен хорошо разобрался во всех возникших приязнях и неприязнях и - не без удовольствия, присущего стороннему наблюдателю, - присматривался к каждому малоприметному проявлению чувств, будь то любовное воркование, чисто партнерская настороженность, игровой азарт или даже злоба, оставшаяся после крупного проигрыша в покер. Каждая мимолетная буря эмоций заново перетасовывала сорок человек, находящихся на борту, создавала новые коалиции и кланы. В целом все это было довольно противно, вот почему, наряду с прочим, ему нравилось общество Тарранта, особые познания которого он впитывал с такой же жадностью, с какой сам Охотник кормился его сновидениями. Строго говоря, он уже и жить без этого не мог, на этот счет не могло быть никаких сомнений. Да и о самом по себе познании он раньше не думал в таких терминах, как после знакомства с Таррантом. Между ними явно возникла некая зависимость - и весьма опасная из-за того, что все в целом имело несколько зловещий характер...

Он чуть-чуть подивился тому, что все эти мужчины и женщины не столпились на носу корабля, ведь головы всех были обращены строго по курсу. Возможно, капитан просто-напросто прогнал их оттуда, чтобы они не путались у него под ногами. Если так, то им досталось поделом. Однажды и сам Дэмьен сравнил пассажиров "Золотой славы" с котятами, которые норовят потереться тебе о штанину, куда бы ты ни пошел. Подняв голову, священник увидел матросов на мачтах и реях: распластанные на фоне парусов фигурки казались гигантскими пауками. Лишь один человек держался на мачте без малейших усилий - ей не надо было цепляться за узлы, когти рук и ног надежно впились в грубое дерево. Дэмьен ухмыльнулся, подметив, что Хессет выбрала самый удобный наблюдательный пункт. Паруса бились вокруг нее, сейчас их переставляли, чтобы поймать западный ветер. И тем самым открывался дополнительный простор для наблюдений. В такие мгновения он завидовал ее когтям, кошачьей ловкости ее тела, обеспечивающей такую свободу передвижений. Насколько проще и безопасней была бы его собственная жизнь, обладай он подобной экипировкой!

Капитан тоже был в форме - и на нем она казалась еще более нелепой. Шерстяная куртка, черные бриджи, высокие кожаные сапоги, все чистое и отутюженное не облагораживало его, а, напротив, выставляло еще большим варваром. Правда, наряд придавал ему и мощи - даже двойной мощи, если к его безраздельной власти на корабле добавить и агрессивность, сквозившую в его нынешнем облике. Ничего удивительного в том, что ему с такой легкостью удалось распугать пассажиров.

- Там полно оружия, - сообщил он подошедшему Дэмьену. - Ни малейших сомнений на этот счет. Поглядите сами.

"А чего другого, собственно говоря, следовало ожидать", - подумал Дэмьен, вспомнив о пушке, которую они видели пару дней назад. Он поднес к глазам подзорную трубу и всмотрелся в морской простор. Сейчас они должны были находиться на расстоянии примерно в сорок миль от пролива, ведущего во внутреннее море. Сорок, самое большее - пятьдесят. Поэтому такого контакта вполне можно было ожидать. Строго говоря, удивительно, что они никого не встретили до сих пор.

Наконец он обнаружил объект, так встревоживший капитана, и навел на него объектив. Следовало, в конце концов, узнать, кого это выслали встретить дорогих гостей.

Все правильно, это действительно был корабль, и к тому же чертовски большой. Даже на его неопытный глаз зрелище внушало уважение, а истинные мореходы, сравнив этот корабль с собственным, наверняка должны были почувствовать себя униженными. Дэмьен насчитал двадцать с лишним парусов, горько пожалев при этом о том, что отсутствие соответствующих познаний не дает ему возможности истолковать форму, расположение и смысл каждого из них. Он всматривался в палубу, ища на ней предметы, назначение которых было бы для него понятно. Посреди палубы возвышались могучие колонны; в трюме, должно быть, имелась кузница, потому что из этих колонн, а на самом деле, конечно, труб, валил пар. Что же, они, помимо парусов, используют и паровую тягу? Небольшое количество надпалубных построек исключало мысль о том, что корабль может оказаться пассажирским. Добрый десяток возможностей тем не менее нельзя было сбрасывать со счета. Стройный и изящный, корабль легко скользил по водам, но Дэмьен не понимал, превосходит он скоростью его собственный корабль или, напротив, уступает ему. Над этим ему не имело смысла даже и задумываться. Он никогда не любил море и по возможности избегал морских путешествий, и вот теперь за эту нелюбовь приходилось расплачиваться закоренелым невежеством.

"Таррант наверняка понял бы все с первого взгляда. И разве не была Мерента когда-то морским портом? Он, конечно, уже знал бы в деталях все, что нам нужно знать".

Опустив подзорную трубу чуть ниже, он увидел по борту чужого корабля квадратные отверстия, совершенно одинаковые и расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга. Выглядевшие, даже на его неискушенный взгляд, весьма зловеще. Он почувствовал, как все в нем напряглось, когда он распознал эти отверстия и понял, что они не могут означать ничего другого, кроме того, что они означают на самом деле.

- Пушки... - прошептал он. Это слово, казалось, прилипло к его языку, как ледяное железо. Пушки, на корабле! - Это так, капитан?

- Вроде бы так, - подтвердил тот. - Я и сам такого раньше не видел, но если уж ставить на корабль пушки, то именно так. Если, конечно, собираешься вести морской бой, - добавил он.

"Пушки на корабле". Сама эта фраза означала нечто немыслимое. Порох находил ограниченное применение на суше - главным образом в руках у тех, чье могущество или удача позволяли им завладеть этим бесценным веществом, - но конечно же не в открытом море, где одна едва заметная оплошность могла превратить целый корабль со всем экипажем, пассажирами и грузами сперва в огненную, а потом в водяную могилу. Даже самые лучшие ружья порой палят сами по себе; войны раннего периода научили людей этому. Морские же войны велись крайне редко, а о пиратстве забыли и думать на протяжении уже... шестисот лет? Если не восьмисот...

"Но здесь ничего такого не произошло", - подумал Дэмьен. Непривычная дрожь охватила его душу. Любая цивилизация, которая оснащает свои корабли боевым оружием земного типа, должна быть неискоренимо глупа, или предельно самоуверенна, или... и то и другое сразу. И смертоносно опасна. На этот счет не могло быть никаких сомнений. И у них должны были иметься враги. Причем враги могущественные.

Он вновь поднял трубу и посмотрел на стяг, развевающийся на средней мачте чужого корабля. Подождал, пока ветер не развернет полотнище так, чтобы его можно было прочесть. Но стяг трепетал, изворачиваясь то так, то этак, свиваясь и развиваясь, пока наконец... не развернулся в западном направлении. Ненадолго, но этого хватило, чтобы распознать его. У Дэмьена перехватило дух.

- Преподобный?

Два круга. В одном из них контур, напоминающий континент Северная Америка древней Земли. А все вместе, выходит, земной шар? В другой круг была вписана некая змеевидная линия, которую он идентифицировал не сразу. Он попытался вспомнить карту Тарранта, представляющую собой взгляд на планету из космоса. Да. Так оно и есть. Вне всякого сомнения. Теперь он эту змею опознал.

Это была их новая страна. Здешний континент. Привязанный к планете Земля (если он истолковал все правильно) тем же символом, которым Святая Церковь провозглашает Единобожие и Единоверие... Да, этот стяг не мог быть ничем иным, кроме как символом его собственного, Дэмьенова, предназначения.

Истовая молитва вспыхнула в душе священника - та, которую он не осмелился прочитать ни разу за все долгие месяцы плавания:

"О Господи, дай этому миру стать Твоим. Даруй его обитателям свет Твоей святости, дозволь им стать на страже Твоего закона. Дозволь им служить лишь той же мечте, что и я, - и тогда мы победим! Тогда мы восторжествуем! Тогда мы прогоним Зло с этой планеты и тогда пошедшие за Тобою будут жить в мире и в согласии во веки веков..."

- Святой отец?

- Возможно, это церковный знак, - пробормотал он. - А возможно, и нет. - Теперь, когда первый порыв оптимизма схлынул, на место его встала хладнокровная прагматика. "Нашему врагу случалось обманывать нас и прежде, - подумал он. - А вдруг этот символ - всего лишь деталь очередного хитроумного плана? А что, если (и такое вполне возможно) ты неверно интерпретировал этот символ? Осторожней, Дэмьен. Не позволяй надежде лишить тебя разума". И потому он сказал: - Я ни в чем не могу быть уверен.

Отведя взгляд от корабля, он увидел, что к ним с капитаном присоединилась Рася. Синяя форма штурмана резко контрастировала с огненным блеском ее волос.

- Это каботажное судно, - пояснила она. - Такие паруса придают ему превосходную маневренность, однако оно не способно выходить в океан, подобно нашему кораблю. Все дело в парусах, - подчеркнула она напоследок. - У них они предназначены только для каботажного плавания. Разумеется, здесь, у береговой линии, это предоставляет им огромное преимущество. У нас нет ни малейших шансов удрать от них, даже пожелай мы этого. Что же касается паровой машины...

Она не договорила.

- Так что насчет нее? - напомнил Дэмьен.

Капитан приказал своей помощнице:

- Продолжай.

Рася поглядела на собственный корабль, посередине которого поднимались две тонкие трубы - высокие, чтобы пар не стлался по палубе, но довольно тонкие. Потом перевела взгляд на чужой корабль с его четырьмя толстенными трубами, заполнившими собой, казалось, чуть ли не все палубное пространство. Что было сейчас в глазах у нее - страх или зависть?

- Строго говоря, по-моему, тут речь идет вовсе не о поддержке хода паровыми машинами, - в конце концов заключила она. - Судя по внешней конфигурации... я бы сказала, что парусная оснастка является у них второстепенным фактором.

- Господи, - пробормотал капитан. - Настоящий пароход? Но сейчас-то он, по крайней мере, на парусном ходу.

- Потому что ветер попутный, - пояснила Рася. - Но если ветер подует в противоположную сторону, этот корабль хода не сбавит. Пойдет на машинном ходу.

- Огнестрельное оружие на борту корабля, - принялся перечислять Дэмьен. - Паровая машина. Возможность беспарусной навигации.

Он словно пробовал эти слова и выражения на вкус. Не говоря уж о выводах, которые из них проистекали.

- Корабль из другого мира, - согласилась Рася.

- Из того самого, который ваши единомышленники надеются сотворить, не так ли, преподобный? - Глаза капитана, прищурившегося на солнце, в упор смотрели на Дэмьена. "Скажи мне, что это и есть твои единомышленники, казалось, молил этот взгляд. - Скажи мне, что тебе известно, как с ними себя вести".

- Не знаю, - прошептал Дэмьен. Боясь выдать себя. Неужели и впрямь этой изолированной общине Святой Церкви удалось достичь своих целей, пусть и в ограниченном объеме. Или враг своими кознями способен подделать и это? Просто не знаю.

- Нам придется вступить с ними в переговоры, - заметила Рася. - И условия, я бы сказала, будут диктовать они.

Капитан кивнул:

- Это уж точно. - Не без усилия он отвел взгляд от чужого корабля и посмотрел на Расю: - Давно у нас закончили разработку геральдики? Опознают ли они наши флаги, увидев их?

- Нет, если они из первых двух экспедиций. Для этого слишком рано. Глаза штурмана сузились, она вспоминала точные даты истории мореплавания. - Когда вышла в путь третья группа? В Пятом веке?

- В 536-м году, - уточнил Дэмьен.

- Что ж, тогда сходится. По-моему, к тому времени все уже было определено. И, разумеется, экспедиция Янсена...

Ее слова потонули в грохоте взрыва. Дэмьен инстинктивно собрался, машинально схватился за меч - и тут же мысленно обозвал себя полным идиотом. С кем это и как это он, интересно, собирался сразиться? Им даже негде спрятаться, не говоря уж о том, чтобы отразить пушечные ядра, размахивая мечами. Этот корабль может разжевать и проглотить их, даже не сбавив хода. Он увидел, как подобралась Рася, потом посмотрел назад, на паруса, успеют ли члены команды переставить их с тем, чтобы попробовать ускользнуть? "Едва ли", - мрачно решил он. Священник приготовился к кораблекрушению и, скорее всего, к неминуемой гибели, когда с борта чужого корабля опять громыхнуло. Никогда еще он не чувствовал себя настолько беспомощным.

Третий залп. Потом четвертый. Потом пятый. Все орудия корабля палили строго одновременно, обстрел проходил без сучка без задоринки. Это напомнило Дэмьену ночной кошмар, однажды изобретенный для него Таррантом. В том кошмаре существовал мир, в котором отсутствовало Фэа. И следовательно, стрельба из огнестрельного оружия была вполне возможна. Точно такая же - согласованная по времени и ничем не осложненная...

Молчание тяжко повисло в воздухе, буквально пропитанном запахом страха. Из квадратных отверстий по борту чужого корабля клубился дым, он карабкался вверх по мачтам, как будто там решили поднять еще один флаг. Дэмьен, оцепенев, ждал точного попадания, которое должно было случиться с минуты на минуту. Господи, упаси, - если ядро попадет в обшивку и она треснет - все их планы будут похоронены в то же мгновение... Но ничего подобного не происходило. Ровным счетом ничего. Он ждал, затаив дыхание, он молча молился. И по-прежнему ничего не происходило. Дым змеями клубился вдали, затем рассеивался. И никаких других признаков канонады. Никаких других звуков в том числе.

Он посмотрел на капитана - и увидел лицо, настолько искаженное страхом, что с трудом узнал его. Неужели это тот самый человек, с которым он повстречался в Фарадее? Тот человек, послужной список которого свидетельствовал о несокрушимой отваге? Неужели это бесстрашный покоритель морских просторов, спасший два корабля от неминуемого крушения и голыми руками убивший портового демона и совершивший еще множество отчаянных поступков? И сейчас его объял такой страх?

Глубоко заглянув в глаза капитану, он увидел и кое-что иное. Более волнующее, чем обыкновенный страх. Более могущественное, чем самый невыразимый ужас.

Трепет, чуть ли не богобоязненный трепет.

- Ни одной осечки, - прошептал капитан. - Господи, вы можете себе такое представить? Если бы мы попробовали установить на борту полдюжины таких пушек, да каких угодно пушек... Нет, вы можете себе такое представить? Он медленно покачал головой. - И все пять палят одновременно, секунда в секунду... - Его голос дрогнул. - Неужели такое возможно, преподобный? Неужели на такое способны люди?

- Мы полагаем, что способны, - ответил Дэмьен, тщательно подбирая слова. Он покосился на Расю, которая, судя по всему, была поражена ничуть не меньше, чем капитан. В отдалении он услышал голоса пассажиров. Они стонали. Они молились. Они достаточно понимали, на какой планете живут, чтобы уяснить значение столь стройно согласованной канонады: залпы свидетельствовали о предельном владении ситуацией и о бесспорном могуществе. Больший страх не могли бы нагнать на них и прямые попадания. Церковь полагает, что такое станет возможным, когда в наше дело уверует достаточное количество душ.

Неужели здесь и впрямь произошло такое? Им хватило молитв, хватило религиозного рвения для того, чтобы исполнились предсказания Пророка? Значит, Фэа со всеми ее порождениями не представляет опасности для этих людей? Это было бы слишком хорошо, чтобы на такое можно было хотя бы надеяться. От одной мысли об этом у него закружилась голова.

"Полегче, Дэмьен, полегче. Ты ведь еще ничего не знаешь".

- Обратись к ним, - приказал Расе капитан. - Дай им знак, что мы пришли с миром.

Штурман ушла с носа, чтобы выполнить поручение. Немного погодя над головами, на средней мачте, замелькали сигнальные флажки. Красные и черные, слагаясь в прихотливые узоры. Дэмьен какое-то время следил за этим, а потом, когда текст сообщения пошел по второму разу, вновь перевел взгляд на чужой корабль. И затаив дыхание принялся ждать ответа.

Но никакого ответа не последовало.

- Кому-то придется отправиться к ним на шлюпке, - решил наконец капитан. - И поговорить напрямую. Другого выбора у нас нет.

- Это чертовски опасно, - пробормотал Дэмьен.

- Ага. А то я сам не понимаю.

Они помолчали.

- Ладно, - буркнул наконец Дэмьен. - Если кто-нибудь и может знать их язык, то только я. Просигнальте, что я плыву к ним.

- Они, скорее всего, не поймут...

- Или поймут, но сделают вид, будто не поняли. Так или иначе, просигнальте.

Он посмотрел на свою одежду, которая была сейчас в десять раз грязнее, чем когда он вышел из каюты.

- Мне нужна пара минут. Переодеться и... приготовиться.

- Я отправлюсь с вами.

- Черта с два!

- В конце концов, это мой корабль!

- Вот именно поэтому вам и надлежит оставаться на борту. Если со мной что-нибудь случится...

- Тогда мы все в любом случае погибнем, преподобный, а не все ли равно, где умирать, - здесь или там? Так что, поплыв с вами, я вроде бы ничего не теряю, верно? А может быть - это всего лишь допущение, - эти подозрительные ублюдки малость смягчатся, увидев, что мы полностью предаемся им во власть. Как будто мы и без того не находимся у них во власти. - Дэмьен промолчал, и капитан еще надавил на него: - Ну что, это звучит разумно?

- Разумно, - в конце концов признал священник. И в самой глубине души почувствовал облегчение из-за того, что капитан решил отправиться в опасный путь вместе с ним. - Но Расе и Тору это наверняка не понравится.

- Именно поэтому они и выполняют приказы, а я их отдаю.

Дэмьен многозначительно кивнул в сторону чужого корабля:

- Бывают ведь вещи и пострашнее смерти, не правда ли?

- Только не пытайтесь запугать меня, преподобный. - Слабая улыбка скользнула по высохшим на солнце губам. - На сегодня я уже нахлебался страху по самые уши. Что-нибудь еще?

Дэмьен посмотрел на иссеченное шрамами лицо капитана и невольно подумал: "А может, все эти шрамы получены вовсе не в пьяных драках? И слухи на этот счет неверны?"

- Ладно, - кивнул он. - Смелый вы человек, капитан. Этого у вас не отнимешь.

- Смелые люди трудно живут и рано умирают. - Капитану вновь удалось улыбнуться. - Будем надеяться, что на этот раз дело ограничится трудной жизнью, верно, преподобный? Я отдам распоряжения по кораблю. А вы идите переоденьтесь.

Дэмьен, кивнув, собрался было уйти. Затем кое о чем вспомнил.

- Вам необходимо напомнить экипажу...

- О том, что с настоящей минуты и вплоть до отбытия из здешних мест мы являемся преданными адептами Святой Церкви? Не беспокойтесь, преподобный. - Его темные глаза сверкнули. - Я уж прослежу за тем, чтобы все эти поганые безбожники вели себя как следует.

"Начиная с меня самого" - это можно было прочитать у него на лице.

- Вот и отлично, - прошептал Дэмьен.

Оставалось надеяться на то, что так оно и будет. Купцы, находившиеся на борту, были людьми верующими, в той или иной степени, но за команду он бы поручиться не мог. Он рассчитывал, что люди хотя бы на время забудут религиозные предрассудки. Здесь, на Эрне, за недолгую историю освоения планеты, прошло немало религиозных войн - и ему не хотелось становиться зачинщиком еще одной.

Он и впрямь собрался уйти, но на этот раз его остановил сам капитан.

- Преподобный Райс!

Пораженный таким обращением, Дэмьен повернулся к капитану.

А тот навел подзорную трубу теперь на него самого, рассматривая в нее Дэмьена точно так же, как чужой корабль.

- Перед отплытием я не спросил у вас, каковы ваши истинные намерения, напомнил капитан. - Во всяком случае, не расспросил об этом во всех деталях. Мне казалось достаточным знать то, чем вы изволили со мной поделиться, а если, высадившись на берег, вы наметили осуществить персональный крестовый поход, то это меня не касается. Верно? И это меня по-прежнему не касается. Поэтому я у вас и не спрашиваю. Но мне ясно, что многое остается недосказанным, а сейчас, когда мы отправляемся туда... он мотнул головой в сторону чужого корабля, - вы и сами должны признать, что мы все чувствовали бы себя в большей безопасности, если бы я знал, что, собственно говоря, происходит. Трудно играть в игру, если тебя не ознакомили с ее правилами, верно, преподобный? Так что поразмыслите об этом на досуге!

Его ряса так и лежала там, куда он положил ее, - под всеми остальными пожитками, на самом дне маленького, обитого железом сундучка. Священник осторожно и трепетно извлек ее - и не из-за страха порвать нежную ткань (пустившись в путь, он взял с собой не шелковую, а шерстяную рясу), но из преклонения перед ее ритуальным и духовным значением. Осторожно расправил наряд, прикинул, не надевая, на себя. Отлично выделанная и обесцвеченная до молочной белизны шерсть; вбирая в себя солнечные лучи, она удерживала их и начинала слабо фосфоресцировать. По вороту рясы вилась изубранная драгоценными камнями лента, провозглашавшая принадлежность к Ордену и иерархическое положение в рамках самого Ордена. Разумеется, ряса была не лучшей работы - но лучшая изо всех, что он смог раздобыть в Фарадее, причем заплатить за нее ему пришлось из собственного кармана. Да и не мог же он послать кого-нибудь за лучшими своими нарядами в Джаггернаут, не известив об этом Патриарха и не подвергнувшись в связи с этим ненужным расспросам. Золотое шитье уже чуть-чуть разлохматилось, под ним здесь и там проступила шелковая подкладка, но в целом ряса так и сверкала в лучах солнца, и едва ли кто-нибудь в ходе формальной встречи обратил бы внимание на столь незначительные погрешности.

Он накинул одеяние через голову: шерсть и впрямь была такой тонкой, что казалась шелком, струясь по голове и плечам, а потом по талии к ногам. Края доставали ему до щиколотки. "Слишком длинная", - подумал он, представляя себе трудности предстоящего плавания в шлюпке, но подрезать, конечно, не стал. Потом Дэмьен снял со стены панцирь, боевой меч и все остальное и поразмыслил над тем, как ему в данном случае поступить. Традиционно члены его Ордена носили оружие на всех церемониях - даже там, где это было запрещено всем остальным, - но на борту чужого корабля могли не знать о привилегиях Ордена, а он не мог решиться на жест, который там вполне могли бы расценить как враждебный. В конце концов он отцепил с оружейного пояса кинжал, решив взять с собой только его, а полы рясы подвернул до колен. Вот так будет гораздо лучше.

Напоследок он достал Священный Огонь, высвободив его из потертого кожаного кошеля, поднес к нему руку, с тем чтобы почувствовать его жар. Драгоценный талисман, символ доверия самого Патриарха... и, строго говоря, ничего более. Хрустальный фиал, содержащий Огонь, треснул за время пребывания в стране ракхов, а к тому времени, как Дэмьен обнаружил этот дефект, последние несколько капель драгоценной влаги успели испариться. Да и было-то ее там всего несколько капель. Дэмьен заделал щель в тщетной надежде сохранить хотя бы оставшуюся малость, но заточить в сосуде ему удалось лишь некое слабое свечение, беглый жар, призрачное воспоминание о самом могущественном Творении Святой Церкви. Какое-то мгновение он подержал сосуд в руках, черпая силу из воспоминаний, с ним связанных, - а затем осторожно и бережно убрал, зарыл в ворох одежд в сундучке.

Вымыл и тщательно расчесал волосы. Почистил ногти. Побрился. Мысленно пробежал по длинному перечню ритуалов, которые необходимо совершить человеку, возвратившемуся из долгого путешествия во дворец. Дэмьену приходилось заниматься этим столько раз, что он уже и сам забыл, лично ли составил этот перечень или получил его в дар от какого-нибудь дотошного и доброжелательного наставника.

В конце концов все было закончено. Среди его вещей имелось и небольшое - размером в две ладони - зеркало; он поднес его к лицу, а затем, медленно перемещая, осмотрел всю свою фигуру. Все было именно так, как ему хотелось: в зеркале отразился священник, а вовсе не воин. Превращение прошло безупречно.

"Ну вот, - подумал он. - Теперь я готов".

Шепча молитву, он отправился на палубу к капитану.

Вблизи корабль показался еще более огромным, чем это представлялось издалека; по сравнению с ним "Золотая слава" казалась невзрачной птичкой, а лодка, на которой они приплыли, и вовсе мухой. "Если так задумано, чтобы производить впечатление, то этот замысел вполне срабатывает", - подумал Дэмьен. Возвышающаяся над водой часть корабля подавляла не только размерами, но и сложностью исполнения, а также какой-то внутренней динамикой, о чем создатели "Золотой славы" могли бы только мечтать. Покосившись на капитана, Дэмьен увидел у того на лице откровенную зависть. Капитан наверняка думал сейчас о том, что если им всем удастся выйти живыми из этой переделки, если они смогут договориться с экипажем огромного корабля, то он уж как-нибудь позаботится о том, чтобы скопировать его чертежи.

По борту вилась лестница, снабженная железными поручнями. Матрос, правивший лодкой, ухитрился подогнать ее прямо под лестницу - так что не составило никакого труда ухватиться за нижние поручни - совершенно незнакомой конструкции, подтянуться на них и оказаться на нижней ступени.

- Вы первый, - распорядился капитан.

- А вам не кажется...

- Мне это приходилось проделывать не в пример чаще, чем вам, преподобный. Лезьте первым, а я вас подстрахую.

Дэмьен так и сделал, не упомянув о том, что раз уж он пробирался при помощи голых рук по скалам в Ущелье Смерти, то и со здешним подъемом как-нибудь справится. Время было не самым подходящим для спора.

На палубе их ждали: целая толпа, тихая и неподвижная, как, впрочем, повели бы себя в такой ситуации и они сами. Подавая руку капитану и судовым офицерам, Дэмьен пристально всматривался в их лица. Правда, при этом он старался не выглядеть слишком бесцеремонным. Среди моряков он увидел дюжину гвардейцев в парадных мундирах, крайне неудобных на море; их присутствие и форма означали, что на борту находится какая-нибудь высокопоставленная особа, личную стражу которой они составляли. Все они были хорошо вооружены и готовы при первом признаке опасности броситься в бой. Четверо мужчин и одна женщина в мундирах, отдаленно напоминающих те, что носят на борту "Золотой славы", были, конечно же, судовыми офицерами. По одежде трех мужчин и двух женщин не представлялось возможным судить, кто они такие, однако наряды были роскошными, а сами они, судя по всему, людьми светскими. Несколько человек сновали на заднем плане, в длиннополых одеяниях неопределенного назначения. И в самом центре палубы стоял человек, которого - не обладай он даже внешними атрибутами власти - по одной осанке следовало признать здесь самым главным. Высокого роста, с горделивой посадкой головы, явно недоверчиво разглядывавший непрошеных гостей, он носил рясу Святой Церкви, к которой принадлежал и сам Дэмьен, и сидела она на нем как влитая. Однако ворот белой шелковой рясы был распахнут - и под ним виднелась светская одежда; подобное смешение двух стилей могло бы показаться кощунственным, не внушай хозяин одеяния всем своим обликом и малейшим жестом: "Все, что я делаю, правильно, и неправильным быть не может". Темно-шоколадная кожа резко контрастировала с белизной рясы; яркие лучи солнца падали на высокий лоб, сильные скулы и твердую челюсть. Он был хорошо сложен и широкоплеч, а его вьющимися черными волосами можно было залюбоваться. Энергия исходила от него чуть ли не воспринимаемыми воочию волнами. Дэмьен подумал, что этот человек привык или сознательно уделяет много времени тяжким трудам - не ради них самих и не ради простой физической тренировки, а чтобы дать выход своей могучей энергии, выпуская ее безопасным образом с тем, чтобы она не пожрала его самого. Это был прирожденный вождь (или человек, решивший стать вождем) и вождь несомненно признанный.

- Меня зовут Эндер Тошида, - представился он. Голос у него был мягкий, певучий, что странно сочеталось с суровостью тона. Понимать его было несколько трудно, в чем, впрочем, подумал Дэмьен, не было ничего удивительного: хорошо еще, что за восемьсот лет, проведенных в изоляции, здешние люди совсем не позабыли английский. - Мой долг выяснить, кто вы, откуда и с какой целью прибыли к нам, а затем распорядиться вашей участью. Говорите! - Он посмотрел сперва на Дэмьена, потом на капитана. - Говорите и постарайтесь, чтобы я вас понял.

Вопроса о том, кому начинать, не возникло: без колебаний заговорил Дэмьен:

- Меня зовут Дэмьен Килканнон Райс, я священник, рыцарь Ордена Золотого Пламени Церкви Единого Бога. - Он пытался уловить реакцию на услышанное хоть какую-нибудь реакцию - на лице у собеседника, но тот оставался совершенно бесстрастным. - А это Лио Рошка, капитан "Золотой славы". А это Гален Орсвос, матрос "Золотой славы". - Ему хотелось добавить: "Мы прибыли с миром", но такие слова сами по себе ничего не означают, произнести их просто, любой посланец ада выговорит такое без малейших затруднений. А этого человека явно не стоило обременять банальностями. - Мы прибыли с Запада с целью определить, обосновались ли здесь люди, и в случае положительного ответа на этот вопрос провести с ними переговоры и по возможности установить взаимовыгодные торговые отношения.

Один из людей в партикулярном шепнул что-то другому, резкий взгляд Тошиды положил разговору конец.

- Торговая экспедиция?

- Некоторые из нас прибыли именно с этой целью.

- А не на предмет колонизации?

Капитан "Золотой славы" шумно выдохнул:

- У нас у всех есть дома, и мы собираемся вернуться к семьям, если вы спрашиваете именно об этом.

- Мы знаем, что уже пять экспедиций пытались добраться сюда, - вставил Дэмьен. В глазах Тошиды он не разглядел ни удивления услышанному, ни подтверждения, ничего такого, что могло бы выдать - известно местному аристократу что-либо о пяти экспедициях или нет. Сколько кораблей из этих пяти отрядов добрались сюда? Сколько исчезли в пути? - Мы предполагали, что по меньшей мере одной партии удалось добраться до новых земель - и, следовательно, эти края обитаемы. А поскольку последняя из известных нам экспедиций имела место четыреста лет назад... - И вновь в глазах у Тошиды ни малейшего признака удивления. - То мы полагали, что к настоящему времени здешние места уже заселены. И надеялись встретить здесь, у наших сородичей, радушный прием и одновременно удовлетворить свое любопытство.

- Переправа имела место, это так. И человечество здесь... расцвело. Сановник чуть замешкался, совсем ненадолго, но выглядело это весьма красноречиво. - А что касается радушного приема... - Его лицо помрачнело. - С этим еще предстоит разобраться. - Он посмотрел на "Золотую славу", дрейфовавшую достаточно близко, чтобы многие детали были видны невооруженным глазом. - Вы не подняли флага!

- Корабль принадлежит мне, - возразил капитан. - А я человек независимый. Команда у меня с бору по сосенке, из полудюжины городов по меньшей мере. И пассажиры тоже. - Он сделал паузу. - Я могу поднять на средней мачте собственные инициалы, если вам этого хочется.

Даже если Тошида услышал вызов в этих словах, то никак не отреагировал. При всей своей непроницаемости вид у него стал скорее благостным; выслушав капитана, он милостиво кивнул. Женщина, стоявшая рядом с ним, потребовала внимания; он наклонился к ней, давая возможность шепнуть ему что-то на ухо, затем вновь кивнул.

- Моя советница говорит, что вы те, за кого себя выдаете. Враг должен был бы выглядеть более опасным.

Последовали улыбки, правда, едва заметные. Дэмьен позволил себе наконец малость перевести дух. "Интересно, - подумал он, - атмосфера и впрямь несколько разрядилась или это мне только кажется?" Он решил, что пришла пора задать вопрос и ему самому:

- Так сколько же экспедиций сюда добралось?

В первый миг Тошида промолчал; он, как и Дэмьен, прекрасно понимал, что стоит ему ответить хотя бы на один вопрос, как тональность всего разговора существенно изменится - из допроса он превратится в почти равноправную беседу. В конце концов он сообщил:

- Из пяти кораблей экспедиции Лопеску одному удалось дойти до этих мест. Через десять лет прибыли корабли экспедиции Никвиста. Это и были наши предки.

- А другие экспедиции?

- Никто другой с Запада здесь не высаживался, - невозмутимо отозвался Тошида. И прежде чем Дэмьен успел задать еще один вопрос, заговорил сам: Эта страна принадлежит Единому Богу, и все ее обитатели веруют в Него. Правит страною закон Пророка, проводимая нами политика вытекает из нашей веры. Могу я считать, что этот ответ вас удовлетворил, преподобный Райс?

Дэмьен поклонился.

- Удовлетворил и обрадовал. Именно на это я и надеялся.

И вновь женщина шепнула что-то Тошиде. Он посмотрел на остальных людей в штатском - может быть, все они были его советниками? - и выслушал какое-то замечание шепотом от одного из них. Дэмьен посмотрел меж тем на капитана и заметил, что тот явно успокоился. Вот и прекрасно. Чутье этого человека, в отличие от самого Дэмьена, не затуманено религиозным оптимизмом. И если ему кажется, что все идет нормально, то так оно, наверное, и есть.

У самого Дэмьена отчаянно колотилось сердце, он сильно сожалел о том, что не может воспользоваться Фэа, чтобы обрести Познание. У этого Тошиды наверняка достаточно полномочий, чтобы устроить гостям с Запада радушный прием или отправить их на морское дно. Ему хотелось бы Познать этого человека как можно лучше.

Наконец Тошида заговорил:

- Прежде чем принять окончательное решение, я хочу осмотреть ваш корабль. Ясно? - Он сделал паузу, словно дожидаясь ответа. - Если вы, конечно, не против.

Без колебаний - ибо из всего увиденного ему стало ясно, что малейшее колебание может оказаться смертельным, - Дэмьен согласился.

- С Божьей помощью. - И в последний миг добавил: - Мы целиком к вашим услугам.

- Но, Ваше превосходительство... - вскинулся один из мужчин в штатском.

А другой запротестовал:

- Лорд-регент...

Тошида предостерегающе поднял руку - и ропот тут же смолк.

- Первая торговая экспедиция с Запада на Восток не может заслуживать меньшего, - объявил он. - Если это действительно торговая экспедиция. Я отправляюсь на иноземный корабль именно потому, что этого требует ситуация. Или вы когда-нибудь видели, чтобы я принимал решение, не будучи уверен в его правоте?

Советники молчали. Но вид у них был унылый.

Тошида обратился к капитану:

- Я собираюсь осмотреть ваш корабль. Экипаж, пассажиров, груз, каждый тюк или ящик с товарами. Если вы и впрямь те, за кого себя выдаете, тогда бояться вам нечего. Если же нет...

Он многозначительно пожал плечами.

- Купцов это не обрадует, - хмыкнул капитан.

- Купцов мало что радует.

- Им нужна гарантия того, что с их товаром ничего не случится.

- Если мы и впрямь найдем всего лишь обычные товары, такая гарантия у них есть.

- А кто ее выдает?

Тошида, казалось, совершенно не был задет этими препирательствами, напротив, счел их само собой разумеющимися. "Капитан защищает свой корабль, - подумал Дэмьен. - Где угодно подобное поведение считается пристойным". По какой-то причине именно эта короткая перепалка обнадежила его на предмет истинных намерений здешних властей более, чем что бы то ни было другое.

- Гарантию выдает лорд-регент Мерсии. Являющийся одновременно первосвященником и фактическим правителем столицы этого края, а значит, и всего края. Этого вам достаточно?

Капитан посмотрел на Дэмьена, тот едва заметно кивнул. Это не прошло незамеченным.

- Если здесь воюют, - пояснил Дэмьен, - то им надо убедиться в том, что мы не из числа их врагов. Любой поступал бы так же в сложившихся обстоятельствах.

Капитан отчаянно заморгал, но затем тоже кивнул.

- Ладно, - сдался он. И тут же, обратившись к Тошиде, заявил: - На таких условиях корабль в полном вашем распоряжении. Только проследите за тем, чтобы договоренность не была нарушена.

- Обещаю, - отозвался регент.

- Мы ни с кем не воюем, - разъяснял Дэмьену регент, пока они плыли в шлюпке к "Золотой славе". Полдюжины гвардейцев неподвижно сидели в каждой из двух лодок, недоверчивые и настороженные, словно из вод морских в любое мгновение могла вынырнуть какая-нибудь хищная гадина. Теперь Дэмьен радовался тому, что они находятся вдали от земной Фэа, потому что эта-то сила как раз и была способна породить подобную мерзость. - Мы ни с кем не воюем, - повторил регент. - Но на юге у нас есть враг. А лучшим способом предотвращения войны является тщательная подготовка к ней.

- Это мне хорошо понятно, - согласился Дэмьен.

И это и впрямь было ему понятие - и в куда большей степени, чем мог представить себе регент.

"Это-то мне как раз понятно", - мысленно повторил Дэмьен.

Корабль подвергся тщательному, эффективному и бескомпромиссному осмотру. Все это, с точки зрения регента, было совершенно необходимо. Кто мог бы поручиться в том, что какая-нибудь пакость не притаилась в темном углу, не свила себе гнездо за двухъярусными койками, не нашла прибежище в окантованном ящике с товарами, предназначенными для торговли в заморской стране? Их общий враг страшился солнечного света - и, соответственно, особо тщательным образом следовало обыскивать те места, в которых до поры до времени затаилась тьма.

Всех пассажиров вывели на палубу, чтобы регент смог познакомиться и с ними.

- Это все? - грубо спросил он.

Дэмьен начал было считать присутствующих по головам, когда Тирия Лестер сообщила, что ее брата Мелса разобрало такое похмелье, что он не нашел в себе сил подняться на палубу.

- Привести его, - распорядился регент, и Дэмьену почудился в этих словах несколько иной смысл: "Покажите мне его при свете солнца!"

Регент тщательно осмотрел каждого из пассажиров поочередно, пока капитан, представляя этих людей, называл имя, профессию и ранг каждого. Дэмьен видел, что людям страшно, и он невольно жалел их: не зная, что именно ищет регент, они не могли быть уверены в том, что опасность разоблачения обойдет их стороной. Но рассматривая пассажиров и приветствуя каждого из них коротким кивком, он давал понять, что человек выдерживает испытание.

Пока очередь не дошла до Хессет.

Красти была одета в дорожный наряд, то есть, проще говоря, закутана с ног до головы. Видно было лишь ее лицо - лицо, измененное Таррантом, - и оно, подвергшись воздействию солнечного света, пошло красными пятнами на скулах и переносице. До сих пор никому на борту не приходило в голову, что нежная кожа ракханки, раньше защищенная щетиной, не обладает свойством загорать на солнце. Дэмьен подумал: интересно, как регент воспримет эти ожоги? Неужели одного этого хватит, чтобы проклясть ее? Он напрягся, осознав, что наступил критический миг и что сейчас все их предприятие может провалиться. И одновременно задумался над тем, на какие меры он способен пойти и пойдет ради спасения Хессет.

И тут регент отступил на шаг и почтительно поклонился. Поклонился, подумать только! Глубоко и вместе с тем строго, как равной. Хессет кое-как удалось сохранить самообладание, однако ее испуганные глаза стрельнули в сторону Дэмьена с немым вопросом: "Почему?" На что он смог лишь покачать головой: "Я и сам не знаю".

Затем быстро и уверенно обыскали каюты. На протесты пассажиров и экипажа не обращали никакого внимания. Фаланга гвардейцев защищала Тошиду, когда он заходил в одну каюту за другой, тогда как еще несколько воинов несли стражу на палубе, чтобы убедиться, что никто не проскользнет в каюты, которые сановнику еще предстояло осмотреть, и не пронесет туда оружия. Тошида держался вежливо, насколько это позволяли обстоятельства, и тем не менее действовал основательно и методично. Никто живой не мог бы укрыться от такого осмотра.

В конце концов они отправились в трюм, во вместительные грузовые отсеки. Обыскали и здесь каждый закоулок. Каждый ящик, размер или вес которого привлекал к себе внимание, подвергли вскрытию, под аккомпанемент протестующих возгласов владельцев. Замелькали золото, пряности, флаконы духов, книги, драгоценные украшения, травы, меха, тюки и рулоны шелка, шерсть, серебряная чеканка. Только теперь сам Дэмьен впервые увидел, что же взяли с собой в дорогу его спутники, - увидел и поразился как разнообразию товаров, так и их общей стоимости. Ничего удивительного, что визит Тошиды нагнал на купцов такой страх, - он ведь мог конфисковать у них все, что ему вздумается, сославшись при этом на здешнее право. И что могли бы они противопоставить этому? Чтобы вернуть свое добро? К кому бы они могли обратиться в поисках правосудия?

Но ни товары, ни жалобы купцов не интересовали Тошиду. Он молча рыскал по всему кораблю, удостоив острым взглядом отсек, в котором еще так недавно скрывался Таррант. На мгновение он задержался здесь - и Дэмьен подумал, уж не привлекла ли его внимание какая-нибудь структурная аномалия, шепоток энергии, закравшийся в старую древесину и задержавшийся там, своим упорством избежав ритуального очищения, которому подвергли отсек после отбытия посвященного. И внезапно священник возликовал, что Тарранта уже нет с ними, и возликовал еще сильнее, вспомнив, что соответствующим образом расставив большие судовые зеркала, они подвергли отсек очищающему воздействию солнечного света. А если бы Таррант по-прежнему оставался здесь или что-нибудь в его каюте... Дэмьен аж передернулся, представив себе возможные последствия. Слава Богу, Охотник предусмотрел заранее и такое испытание.

Последними надлежало осмотреть кубрики. Они располагались в носовой части корабля, и по пути к ним предстояло миновать загоны, в которых держали лошадей. Регент остановился и пораженно уставился на них - было совершенно ясно, что таких животных он видит впервые. В конце концов он жестом приказал одному из гвардейцев осмотреть загон - и, при всем своем недоумении, отдал этот приказ без малейших колебаний. Да и не было у него оснований для беспокойства. Владельцы лошадей кормили своих подопечных в плавании особым сбором трав, в результате чего те пребывали практически во сне. И лошади, и даже жеребцы вели себя на удивление смирно.

- Какие красивые, - пробормотал регент. И спросил у Дэмьена: - Это вьючные животные?

- Главным образом, - солгал Дэмьен. - Но ездить на них тоже можно.

По какой-то причине он решил, что главные достоинства лошадей следует сохранить в тайне. Конечно, это предоставляло ему весьма небольшое преимущество, но и это было лучше, чем ничего.

- Мы и племенного жеребца прихватили, - сообщил Мелс Лестер. Пять лошадей из общего числа принадлежали ему. - Так, на всякий случай.

- Тогда позвольте поздравить вас. Вы повели себя на редкость предусмотрительно. Экспедиция Никвиста попыталась доставить сюда животных, которых они называли лошадьми, однако более половины погибли в пути. Включая всех самцов. Чудовищная потеря. - Тошида-протянул руку к ближайшей из кобыл, которая поглядела на него со сдержанным интересом. По ее глазам Дэмьен видел, что она еще не вышла из полусонного состояния, но, разумеется, тому, кто впервые видел лошадей, она должна была показаться замечательно красивым животным. - Возможно, это самый драгоценный груз из всего, что есть у вас на борту, - заключил регент.

Гвардеец меж тем закончил осмотр стойл и, поглядев на регента, кивнул. Здесь все нормально и можно идти дальше - вот что должен был означать этот кивок.

Регент повернулся к своим спутникам. В полумраке трюма взор его казался особенно пронзительным, белки глаз выглядели в обрамлении темной кожи лица двумя драгоценными камнями. Он посмотрел сперва на Дэмьена, потом на капитана.

"Вот человек, который способен без малейших колебаний послать на смерть любого из нас, - подумал Дэмьен. - И так он и поступит, если решит, что мы представляем хоть малейшую опасность для него и для его подданных". Оставалось только надеяться, что по завершении испытания они станут союзниками. Или по меньшей мере не превратятся во врагов.

- На борту этого корабля я не нашел ничего, что представляло бы опасность для моего народа, - подытожил регент. Единый вздох облегчения волной прокатился по толпе пришельцев с Запада; даже Дэмьен почувствовал, что он и сам бесконечно рад услышанному. - И не нахожу ничего, свидетельствующего о том, что вы не те, за кого себя выдаете. А следовательно...

Тошида улыбнулся. Улыбнулся доброй и искренней улыбкой, как день от ночи отличающейся от деланной улыбки, которой он улыбался до сих пор. И все же чувствовалось: и добрая улыбка, и строгое безжалостное лицо - это всего лишь две стороны одной медали.

- Добро пожаловать на землю обетованную, - пригласил он гостей.

5

Черные тени, разбросанные по белому песку, перебегали от одного валуна к другому и от дюны к дюне, на равном расстоянии и с какой-то хищнической грацией: все побережье содрогалось в ударах ритма вторжения. Сверху эти создания выглядели невзрачными крысами или даже насекомыми - чем угодно, только не людьми. "Черви, - подумал протектор, глядя, как они выползают на его благословенный берег. - Вот что они такое: черви". От одного взгляда вниз его начало подташнивать.

Он стоял на стене, воздвигнутой на самой вершине крутого утеса, и, обхватив себя руками, следил за приближением врага. Такую кару правитель края наложил на себя сам: он заставил себя подняться на смотровую площадку, чтобы полюбоваться плодами собственного предательства. В конце концов, не в силах больше выдержать это зрелище, он отвернулся и поглядел в сторону сада. Там раздавался хрустальный звон, изящно выточенные деревья трепетали на ночном ветерке. Сад был делом рук его жены - райский уголок со стеклянными цветами и бронзовыми листьями с выгравированными на них прожилками - находясь в саду, он всегда представлял себе, будто слышит ее голос. Интересно, что сказала бы жена, окажись она здесь нынешней ночью? "Зачем торопить события, любимый? Почему бы не выждать и не посмотреть, какие возможности предоставит будущее? Наверняка так оно будет лучше".

"Но у нас нет времени, - мрачно подумал он. - Неужели ты этого не понимаешь, Мира, неужели ты этого не понимаешь? Ради всех нас это дело надлежит совершить немедленно".

Вдруг - откуда-то издалека снизу - послышались крики. Человеческие крики. Крики его людей. Тени армии вторжения заплясали у него перед глазами. Демонические порождения ночной тьмы - что значила для них эта битва? Шанс напиться вражеской кровью, преуспеть в деле разрушения лучших сторон человеческой натуры? Протектор моргнул, услышав, как внезапно прервался один особенно отчаянный вопль, и мысленно упрекнул себя - причем далеко не впервые - в том, что принял именно такое решение. Но выбора у него не было. И кровь должна была пролиться. И на земле должны были остаться тела - достаточное количество тел для того, чтобы, когда начнется расследование, никто не смог бы сосчитать, сколько их на самом деле, или задуматься над тем, эффективно ли сработало оружие гвардейцев. Потому что оно не сработает. Потому что он сам проследил за тем, чтобы оно не сработало.

"Я сделал это для нашей дочери, Мира. Чтобы спасти ее".

И тут он прошептал вслух, словно жена и впрямь стояла сейчас рядом с ним:

- У нее твои глаза.

Когда крики стали чуть тише, он снова заставил себя посмотреть в нужную сторону. Низкая каменная стена опоясывала подножие утеса, и он спустился к ней, оставив хрустальный сад далеко позади. Вскоре он очутился во тьме, поглотившей все признаки человека и его пребывания на земле. Протектор шел к уступу стены, где крутая лестница - строго говоря, не лестница, а лишь ряд железных скоб и веревочных петель - врезалась в стену утеса, и только дальше начиналась тропа, петлявшая по склону.

Он слышал, как они царапают гранитную стену, как острые когти тщетно скребут непоколебимый утес. На мгновение он задумался над тем, как просто было бы сейчас перебить их всех, одного за другим, по мере того, как каждый вскарабкивается на вершину... И тут за край стены и впрямь ухватилась пара рук, а вслед за нею подтянулось и все тело, напряженное, по-кошачьи гибкое. И момент нерешительности остался позади.

Белая как мел кожа, черные как ночь глаза. Волосы, больше похожие на свалявшуюся шерсть, сильный и жестокий рот, практически совершенно безгубый. Как и лицо, тело внешне сильно напоминало человеческое, но в то же время выглядело предельно инородным. "Вот оно, лицо моего предательства, - подумал он. - Вот что я наслал на свою страну". И его вновь скрутил приступ тошноты.

Тварь ухмыльнулась, в лунном свете блеснули острые зубы.

- Ты, должно быть, протектор. - Голос был тонок, пронзителен, речь извивалась, как змея. - Что, неужели без охраны? И без оружия?

- У нас уговор, - резко ответил он. Его сердце бешено билось. - Я свою часть выполнил. - Еще одна тварь взобралась на край утеса, уперевшись руками, перебросила тело вперед. Меч, который страшилище держало в зубах, был обагрен чем-то жидким. Кровью конечно же. Человеческой кровью. Кровью его людей. - И мне обещали, что вы выполните свою.

Да и кто эти твари, собственно говоря, такие?

Ему ничего не ответили. На протектора просто смотрели, облизывая темным языком острые как бритвы зубы. Затем первая тварь перевела взгляд на дворец, и ее глаза сузились, словно она заметила чье-то приближение.

Протектор посмотрел в ту же сторону. И в тот же миг его ударили сзади, ударили чем-то твердым и острым, заставив опуститься на колени и скорчиться от боли. Он поднес руки к голове, оберегая ее от второго удара, и почувствовал липкую влагу на темени и в волосах.

- Насчет уговора нам крайне жаль, - прошипела тварь. - Но нам предстоит сделать здесь столь многое, а оставлять свидетелей... уж извини!

- Но мой народ! - выдохнул он. - Вы обещали. Они же ничего не знают!

Сквозь туман боли и крови он увидел: тварь трансформируется. Ее тщедушное тело на глазах набрало вес и стало гораздо выше. Бледная кожа потемнела. Черты, и поначалу почти человеческие, приняли еще более привычный вид, - и, всмотревшись в лицо твари, он узнал ее и содрогнулся от невыразимого ужаса. Протектор попробовал было закричать, чтобы успеть предупредить хоть кого-нибудь - своих приближенных, своих воинов, да кого угодно... но еще один удар - еще более сильный - швырнул его наземь. И крик захлебнулся в крови и пыли. Кровь заливала ему теперь и глаза.

- Нам крайне жаль, - глумился над ним пришелец. Используя _его_ интонации. _Его_ голос. - Но на войне как на войне, сам понимаешь. Разумеется, протектор, ты выполнил свою часть. А что до твоего народа... Пришелец хмыкнул, а когда заговорил вновь, то его тон показался протектору чудовищно знакомым: - К сожалению, нам придется его употребить. - Это был _его_ собственный голос. Это была _его_ собственная внешность. - К сожалению, нам придется употребить твоих людей до последнего человека.

"Я проиграл, Мира. Я проиграл нас всех. Да смилуется Господь над моей душой..."

И под хохот - под свой собственный хохот - он провалился в последнюю тьму.

Глубоко во внутренних покоях дворца протектора, в комнате без окон, Йенсени, играя, теребила подол ночной сорочки, извлекая из этого занятия сладостное звучание. Однажды она попробовала объяснить отцу, что изящно переплетенные друг с другом тонкие нити издают, если к ним особым образом прикоснешься, своеобразную музыку, но он так ничего и не понял. Он не слышал этой музыки, да и многого другого не слышал тоже: шума дождя, когда его капли падают на восковые листья, скрипа живых стеблей, когда их отрывают от земли, точного и тонкого ритма прялки за работой... Иногда, если Сияние было достаточно сильным, ей казалось, что она в состоянии различить даже шум ярмарки по соседству, крики торговок, не желающих сбавлять цену, а в это время руки ее отца теребили мягкую ткань, извлекая из нее звуки, подобные арфе. Она пыталась объяснить ему это, но все по-прежнему оставалось для него недоступным. Как много не слышал он изо всего, чем был наполнен ее мир!

Иногда он брал ее с собой на прогулку. Иногда, глубокой ночью, когда все его люди засыпали, он приходил к ней, будил, и они выбирались из дворца полюбоваться лунным светом, послушать шум ветра и прочую ночную музыку. И он рассказывал ей сказки о том, как устроен мир за пределами дворца, пытаясь изобразить все на словах так, чтобы она увидела это словно воочию. Он и не подозревал о том, что порой его слова и впрямь делали эти картинки реальными, так что ей стоило большого труда не потянуться и не дотронуться до них. А иногда он грустил - и для нее становилась зримой и сама его грусть: она облепляла все его тело комьями серого или... Или черного, как в дни после того, как умерла ее мать. Черного, как в тот страшный день...

Внезапно девочка услышала чьи-то шаги, и сердце у нее в груди взволнованно забилось. Как раз наступила ночь - именно в это время обычно и заходил к ней отец перед тем, как отправиться спать. Может, он и сейчас заглянет. А может, возьмет ее с собой на прогулку и позволит поглядеть на мир, созданный ее матерью. Йенсени оставила в покое подол и сложила руки на коленях, не обращая внимания на призывный звон, исходящий от ночной сорочки. Отца раздражает, когда она слышит то, что недоступно его собственному слуху. Он говорит, что это напоминает ему о причинах ее заточения здесь, равно как и о том, что Церковь непременно убьет ее, если обнаружит, что он прячет ее здесь все эти годы, давая ей возможность вырасти. Как всегда, подумав об отце, девочка почувствовала смутное беспокойство - беспокойство, замешенное на любви, почитании, тревоге, страхе и на тысяче других чувств сразу. Все это относилось и к нему самому, и к миру, который он представлял собой. Потому что она боялась внешнего мира и вместе с тем невероятно тосковала по нему - таким было ее отношение и к родному отцу.

И вот тяжелая дверь отворилась и появился отец. Лицо его лучилось любовью, гордостью и отеческой заботой; было совершенно ясно, как рад он тому, что сумел отложить в сторону все дела и выкроить несколько часов на общение с дочерью. Йенсени подбежала к нему, он обнял ее, прижал к себе, и тепло, исходящее от его тела, представилось ей надежным щитом, защищающим от любой опасности. О Господи, как она его любит! Мать она любила тоже, но теперь у нее остался только отец - и она прижалась к нему всем телом. Как будто тем самым она обнималась не только с отцом, но и с покойной матерью тоже.

Но нынче ночью что-то было не так. И она почувствовала это, не умея подыскать собственным чувствам словесного определения. Внезапно его объятия показались ей... какими-то не такими... Как будто он сам вдруг стал каким-то не таким.

Смущенная девочка отпрянула от отца. И вдруг поняла: "Это же та самая ночь! - Мимолетное веяние страха коснулось ее. - Они уже должны были прибыть".

- В чем дело, малышка? С тобой все в порядке?

На мгновение она просто уставилась на него, не понимая смысла вопроса. Или ему кажется, будто она не осознает опасности затеянного им предприятия? Или он думает, будто подобное осознание не вызывает у нее ужаса?

Йенсени попыталась придать своему голосу такую же бодрость, какая неизменно звучала у него в голосе. Она спросила:

- Они уже прибыли?

И голос ее лишь едва заметно дрогнул.

Широко раскрыв глаза, девочка пристально всматривалась отцу в лицо в попытке понять, что же такое происходит. Потому что у нее не было ни малейших сомнений в том, что что-то происходит. И вот он отвернулся, словно испугавшись этого настойчивого взгляда. Подумать только, отвернулся! Словно испугавшись того, что она раскроет его тайну. Словно вдруг перестал ей доверять. Эта мысль обожгла ее, оказавшись мучительней любой физической боли. Как будто он заранее не рассказал ей о своем уговоре с пришельцами. Как будто перестал доверять ей - плоти от плоти своей, - как будто она не сохранила бы любую его тайну!

- Прибыли, - подтвердил он в конце концов. Осторожно выбирая слова, вроде как толком не зная, в какой мере следует ей доверять. Глядя на него, Йенсени почувствовала неприятную щекотку. Даже не столько неприятную, сколько странную; хотелось бы ей знать, откуда эта щекотка взялась. Теперь все будет в порядке, - заявил он. - Все-все-все. Тебе не о чем беспокоиться.

"Не о чем беспокоиться", - отметила она.

"Я хочу защитить тебя, - говорил он в тот страшный день, когда умерла ее мать. - Больше всего на свете мне хочется оберечь тебя ото всего оберечь твою душу ото всего зла, которое существует в мире, ото всего знания, которое способно причинить тебе боль... но я не в силах сделать этого, Йен. Больше не в силах. Конечно, это всего лишь суеверие, но и оно способно однажды поранить твою душу. Потому что ты даже не знаешь, что случится с тобой, если все пойдет вкривь и вкось. Потому что не знаешь, что случится с тобой, если тебе когда-нибудь придется покинуть эти стены, а меня не окажется поблизости, чтобы помочь тебе. Поэтому мне придется научить тебя многому. Научить вещам, которые помогут справиться с любыми неприятностями, если тебе когда-нибудь придется столкнуться с ними в одиночестве. Вещам, которые помогут тебе выжить..."

С тех пор он взял за обыкновение делиться с ней всем. Вот именно, всем! Даже когда речь зашла о предательстве, настолько чудовищном, что простой намек на это, скажем, в разговоре с нянюшкой, означал бы для него пожизненное заключение в темнице. И все же он доверился ей... нет, даже не так: он счел себя обязанным довериться ей и поделиться с нею. И никогда не вел себя с дочерью так, словно она всего лишь маленькая глупышка, которой не нужно ничего, кроме ласки отеческой руки.

Так что же произошло? Что изменило его? Может ли отец обратиться к дочери с такими заверениями, а потом взять да и позабыть о них? Или... сделать вид, будто позабыл?

Неприятное ощущение, похожее не щекотку, усилилось, она почувствовала, что у нее начали дрожать руки. Но что делать, если правила поведения внезапно переменились, а никто не объясняет, каковы они стали? Когда человек, которого ты любишь больше всех на свете, - и единственный, которому ты доверяешь, - внезапно, прямо у тебя на глазах, превращается в какого-то незнакомца?

Может быть, именно эта мысль и повлекла за собой видение. А может, Сияние прорезалось именно в этот миг, заставив все вокруг резко перемениться. Или же... или ей так отчаянно потребовалось узнать и понять, что происходит, что она сама заставила Сияние прорезаться, может быть, Оно услышало ее беззвучный плач и только потому прорезалось - внезапной радугой, сверкнувшей с яркостью молнии. Блеск был таким ярким, что у нее защипало в глазах и она вскрикнула от боли. Прошло несколько мгновений, прежде чем ее зрение приспособилось к новой ситуации, - времени на это понадобилось несколько больше обычного, потому что на этот раз ей было страшно посмотреть. Посмотреть и увидеть.

И тогда...

И тогда...

Ее отец куда-то исчез. Нет, не так! На том месте, где он только что находился, появилось нечто иное - голодное четвероногое с перепончатыми лапами и черными, как сама ночь, ненавидящими глазами. Когда чудовище заскребло когтями по полу, девочка услышала стоны - человеческие стоны, как будто воскресли все люди, которых погубила эта тварь, - воскресли лишь затем, чтобы умереть заново, причем в чудовищных мучениях. Она поднесла руки к ушам, заткнула их как можно плотнее, лишь бы не слышать эти жуткие стенания. И еще ей стал слышен настоящий голос этой твари, а вовсе не голос ее отца, он вообще не был больше человеческим, - но девочка постаралась заглушить его, заглушить собственным изумлением, она просто-напросто отказалась его слушать. Сквозь слезы она видела, как кровь капает у чудовища с губ, увидела и кое-что иное: красные мокрые тряпки, в которые оно куталось. Радужное Сияние обернулось огненным вихрем, ослепительным ураганом, обступив девочку со всех сторон, - и она узнала эти обагренные кровью лохмотья. То был плащ ее отца. Плащ отца! Эта тварь сожрала ее родного отца!

И вдруг все это сломало ее - Сияние, вызванные им видения и порожденный видениями страх, - и она мягко осела на пол, и тошнота поднялась из глубин ее живота, подобно магме, извергающейся из недр вулкана. Девочку начало отчаянно и безнадежно рвать, все ее тело билось в судорогах ужаса - не способное ни уползти, ни затихнуть, раздавленное ощущением невыразимой утраты - утраты настолько абсолютной, что ей самой оставалась непонятна ее природа.

И тут послышались торопливые шаги. Нянюшка. Сильные руки обхватили ее сзади за плечи и заставили сесть. Сильные руки открыли ей рот, прочистили чем-то горло и вернули возможность дышать. Еще чуть-чуть задыхаясь, девочка закрыла глаза. "Убери ее, - взмолилась она. - Убери эту гадину". Ее тело содрогнулось еще раз, но уже не так сильно. Недавний страх и недавняя ярость уходили. Теплая рука гладила ее по голове. Горячие слезы катились у нее по щекам.

- В чем дело, Мира?

Существо, сожравшее ее отца, обратилось к ней. "Это не мое имя", захотелось ей простонать в ответ. Почему эта тварь называет Йенсени именем ее матери? Тут чудовище приблизилось на шаг, и девочка задрожала. Обнимавшие ее руки нянюшки удерживали свою подопечную, казалось, еще крепче.

- Дайте ей успокоиться, протектор, - заговорила нянюшка. Йенсени радостно окунулась в знакомый запах, в привычное тепло и в обычную надежность объятий. Зарылась в мягкие руки. - Дайте ей перевести дух.

- В чем дело? - повторило чудовище. И хотя голос его вновь звучал точь-в-точь как отцовский, Йенсени было больше не одурачить. Неужели нянюшка не замечает подмены? Неужели не чувствует кровавого дыхания этой гадины? - Что с ней случилось?

- Да просто нашло что-то, - спокойно ответила нянюшка. - С ней же такое бывает. Время от времени. Да вы и сами знаете. - Мягким платком она вытерла слезы из глаз девочки, очистила ее подбородок от остатков рвоты. С ней все в порядке, - прошептала старуха. - Все прошло. Только дыши глубже. И медленней.

Йенсени попробовала так и поступить - и тут же задохнулась. Попробовала еще раз - теперь уже с большим успехом.

- Такое находит на нее, - повторила нянюшка. Прозвучало это как заклинание, призванное и способное утешить. - То и дело с нею такое случается. - Она хотела было подняться на ноги, но Йенсени вцепилась в наставницу так крепко, что у нее ничего не вышло. Нянюшка погладила девочку по голове, мягко и нежно. - Все будет в порядке, - спокойно сказала она. Обращаясь к нему. К этому чудовищу. - Я о ней позабочусь.

Наступило молчание. Йенсени не осмеливалась поднять глаза - ведь ей пришлось бы тогда встретиться взглядом с чудовищем. Она чувствовала, что находится в невероятной опасности; невозможно было даже представить себе, как поступит чудовище, узнав о том, что девочка разгадала обман. Но, по крайней мере, к словам нянюшки оно отнеслось с доверием. Тяжелая рука опустилась девочке на голову и погладила - скорее лаская, чем утешая. Йенсени задрожала, пытаясь сделать вид, будто принимает эту руку за отцовскую. И наконец чудовище оставило ее наедине с нянюшкой, а само удалилось четким шагом из комнаты и захлопнуло за собой тяжелую дубовую дверь. Что ж, по меньшей мере, она теперь в безопасности. До поры до времени.

- Все в порядке, детка. - Нежно бормоча, нянюшка по-прежнему стирала с ее лица слезы и рвоту. - Все пройдет. Все всегда проходит.

"Оно сожрало отца, - захотелось крикнуть девочке. - Это чудовище сожрало моего отца!" Но эти слова застревали у нее во рту, произнести их казалось просто немыслимым. В комнате стало холодно, а ее ночная сорочка... Она печально вздохнула, потому что отец некогда прикасался к ней, он ее трогал, а теперь его не стало...

- Йен?..

Она все знает, и рано или поздно об этом догадается и чудовище. А догадавшись, убьет ее или сделает с нею что-нибудь еще хуже. Ей надо уйти отсюда, уйти как можно дальше, прежде чем это случится. Подальше и...

"За стены?"

За стенами лежал реальный мир. За стенами свирепствовало неукрощенное Фэа. За стенами орудовали служители мстительного Бога, Церковь которого обрекла ее на полусуществование в темнице без окон. Никто не впустит ее к себе в дом. Никто не поможет ей. Выйти за эти стены означает раз и навсегда остаться в полном одиночестве. Она подумала о том, что это значит, насколько опасно и страшно это будет... и тут вновь мысленным взором увидела окровавленные лохмотья. И капающую кровь. И ненавидящие глаза. И поняла, что больше не сумеет обвести чудовище вокруг пальца. И даже если попробует, оно ей не поверит.

- Ну вот, - шептала нянюшка. - Не о чем беспокоиться. Ты теперь в безопасности. Пока я и ты дома, с тобой никогда ничего не случится.

"Никогда... - подумала девочка, и по щекам у нее вновь покатились горючие слезы. - Никогда больше я не буду в безопасности и никогда не буду дома..."

6

Вслед за кораблем регента они пошли в южном направлении. Ветер всю дорогу оставался попутным, и Дэмьен не переставая думал о том, уж не дело ли это рук Тарранта. То есть принимал желаемое за действительное. Как хорошо было помечтать о том, что Охотник тратит время и энергию на заботы о благоприятной погоде, а не на... что-нибудь другое.

Между тем у них не было иных занятий, кроме как идти избранным курсом и гадать о городе, в который они прибудут. Купцов явно ободрили приметы роскоши в облике Тошиды и его спутников - большинство из них привезли сюда главным образом чрезвычайно дорогостоящие товары, рассудив, что предметами первой необходимости колонисты за восемьсот лет вынужденного уединения так или иначе ухитрились обзавестись; что касается Мелса, то его привело в восторг замечание регента по поводу лошадей. Так что общее настроение на борту было самым радостным, и выпадали из этой картины лишь сам Дэмьен да Хессет, время от времени перешептывавшиеся о том, как это вышло, что страна, обладающая столь замечательными достоинствами, дала приют Злу того рода, с которым они сражались в стране ракхов. Но все же довольство преобладало, попутный ветер приносил приятную прохладу, а если кто-нибудь ухитрялся озябнуть, его тут же согревало солнце.

Пройдя примерно тридцать миль от места первой встречи с Тошидой, они соединились с флотилией из еще четырех кораблей - меньшего размера и не так мощно вооруженных, как первый, но, на взгляд пришельца с Запада, все равно чрезвычайно внушительных. Не дожидаясь соответствующего приказа с борта флагмана, эти корабли попарно зашли "Золотой славе" во фланг и уже в таком строю продолжили плавание сперва на юг, а потом на восток. Почетный караул - так восприняли это купцы. И только Дэмьен с капитаном вовсе не были уверены в том, что дело обстоит именно так; спорить, однако, не имело никакого смысла. Пусть пассажиры предаются бездумному оптимизму, если так им спокойнее, распорядился капитан. А если и тогда дела пойдут не важно, всегда найдется время для того, чтобы развеять эти иллюзии.

Они шли каботажным маршрутом, не выпуская из виду скалистую береговую линию. Это косвенно свидетельствовало о том, как опасны должны быть свирепствующие здесь штормы, раз уж даже опытные капитаны предпочитали терять время, барахтаясь на мелководье, лишь бы оставаться возле хорошо знакомого берега. "Ничего удивительного в том, что на здешнем побережье почти никто не живет", - подумал Дэмьен. Он видел, как изнывает от безделья Рася, не в силах найти на берегу хоть какую-нибудь мало-мальски приметную веху, которая пригодилась бы на обратном пути. За работой она без умолку ругала Тошиду. И дело было не только в том, что он превратил их в практически беспомощных мореходов, поясняла она, лишив ее надежной карты, которая позволила бы "Золотой славе" совершить самостоятельную навигацию, - наблюдения за береговой линией с постоянными приливами и отливами могли бы снабдить их бесценной информацией относительно того, чего вообще следует ожидать на этом континенте. Это было естественное и законное желание, на этот счет не могло быть никаких сомнений, но Дэмьен чувствовал: сильнее всего ее бесит другое - у штурманов на всех пяти кораблях Тошиды имеются детальные карты, а у нее самой - нет. Дэмьен уже не раз подмечал, что под внешним покровом дружелюбия и взаимовыручки в среде мореплавателей господствует яростная конкуренция - и Рася не являлась в этом смысле исключением.

И вот наконец показалась их цель. Две горные вершины - одна к северу, другая к югу. "Ворота во внутреннее море", - объявила Рася, показывая своим спутникам место на карте, на котором узкий пролив вел в обширный внутренний водоем длиной примерно в шестьсот миль и шириной от пятидесяти до ста. "Внутреннее море мелкое, но соленое, - пояснила штурман, - и оно постоянно наступает на берег, потому что вода сейчас поднимается по всей планете. Люди с Запада давным-давно предположили, что если в здешних краях и имеется цивилизация, то она должна лепиться по берегам внутреннего моря. Судя по всему, эти догадки оказались правильными".

С нарастающим волнением мореплаватели облепили борта корабля, когда тот проходил через пролив. Гранитные скалы нависали над крайне узкой полоской воды, а множество подводных и едва выступающих из воды рифов, появившихся здесь в результате многочисленных землетрясений, делали прохождение через пролив еще более опасным. Кораблям, шедшим до сих пор справа и слева от них попарно, пришлось выстроиться в линию: два впереди, затем "Золотая слава" и два позади. Помимо рифов и бесчисленных островков, приходилось остерегаться и мощных водоворотов в кильватере флагмана Тошиды. Рася, уверенно ведя корабль, ухитрялась одновременно делать какие-то пометки, и Дэмьен угрюмо подумал о том, что она зря старается: все равно им никогда не выйти отсюда, если местные жители не захотят их выпустить. Любой дурак поймет, как легко запереть этот пролив, а если посмотреть вверх... Он и впрямь посмотрел и обнаружил, что вершины обеих гор оснащены столь же тяжелой артиллерией, что и флагман Тошиды. Гранитные крепости увенчивали стратегически важные вершины, а дула впечатляющих орудий были направлены на пролив, и воды его наверняка были прекрасно пристреляны. Что подсказало Дэмьену сразу несколько соображений, и ни одно из них не выглядело обнадеживающим. У здешних жителей есть враг, угрожающий им со стороны моря. В любую минуту они ожидают нападения. А этот опасный пролив представляет собой наиболее вероятный путь проникновения в богатые края по внутренним берегам континента - для купца, для путешественника и для захватчика.

"Они выслали корабль Тошиды нам навстречу, потому что, если бы мы вошли в этот пролив самостоятельно, им не осталось бы ничего другого, кроме как расстрелять нас. Хладнокровно, безжалостно и не задавая никаких вопросов. Правила войны предписывают именно такое поведение".

"Что ж, оно и неплохо", - мрачно подумал священник. Потому что если у него с местными жителями общий враг, то лучшего способа управиться с ублюдками просто-напросто не существует.

Ночь. Яркая Кора отражалась в зеркальной поверхности моря, превращая воду в золотые россыпи блесток. Дэмьен стоял на носу корабля, любуясь лунной дорожкой, умиротворенно вдыхая свежий морской воздух. Время отправляться спать. Точнее, время попробовать заснуть. Никто не сообщает им, когда именно они повернут к берегу, а протяженность внутреннего моря... Сколько там? Шестьсот миль? Было ясно, что Тошида на намерен дать им полюбоваться берегами, пока они не подойдут к конечному порту. Так что до поры до времени можно расслабиться. Или попытаться расслабиться. Разве не так?

Он обернулся и увидел, что за спиной у него стоит Хессет. Ее голова была туго обмотана шарфом, как когда на борт "Золотой славы" поднялся Тошида со товарищи. Находясь в пределах видимости аборигенов, лучше соблюдать меры предосторожности. С тех самых пор она выходила на палубу только в длиннополой одежде. Сейчас же, когда она оперлась на поручни, длинную тогу взметнул ночной ветерок.

- Я никогда не видела моря, пока не отправилась в дорогу с людьми. - Ее голос был нежен, наводя на мысль о таинственных дуновениях ветра, ее мягкий выговор превращал резковатый и угловатый английский язык в несколько загадочное, но пленительное наречие. - И по-прежнему я связываю море с человеческим племенем. Эти бесконечные водные просторы - столь же бесконечные, как сама суша... Понятно, это не творение рук человеческих, но тем не менее.

- А ты не боишься моря?

Красти остро взглянула на него, затем отвернулась.

- Лишь однажды я испытала истинный страх. Это произошло, когда я поняла, что сила, более могущественная, чем совокупная мощь моего народа, вознамерилась истребить его до последнего ребенка. И в тот день я поняла, что для отражения угрозы мне придется биться рука об руку с людьми. А вслед за этим... - Она замешкалась, потом пожала плечами. - С чего мне бояться воды? Плавать я умею. Шерсть быстро сохнет.

- А как насчет пути к Новой Атлантиде?

Она неохотно кивнула:

- Согласна. Там было страшно.

Какое-то время они помолчали, стоя бок о бок и вспоминая то испытание. Небо, почерневшее и яростно взревевшее над головой у пришельцев. Океан, закипевший, рождая из своих недр новый остров буквально под "Золотой славой", так что в кильватере у нее выткался ковер мертвой рыбы. Запах серы. Ядовитая двуокись углерода. Солнечный свет, которого не видно, потому что в воздухе носится черт-те что. Дымящиеся обломки невесть чего, рушащиеся с небес на палубу. Воспламенить паруса они вроде бы не могли, однако заставляли всех пребывать в постоянном напряжении, держа наготове и ведра с водой, и матросов с ведрами... Шестьсот миль в сплошном аду, по приблизительным оценкам Раси, и даже в редкие минуты относительного затишья постоянный страх перед тем, что самое худшее еще впереди. Да уж, плавание было не из приятных. И не так уж ему терпится совершить его вновь.

- Могу я задать один вопрос? - вдруг спросила Хессет. Выговаривая слова как-то пугливо, словно сама эта просьба могла обидеть его.

- Разумеется. - Он повернулся к ней, одной рукой держась за поручни. Удивленный, но вовсе не раздосадованный неожиданной просьбой. Она и вообще редко разговаривала с людьми, а еще реже обращалась к кому-нибудь за любого рода помощью; врожденная враждебность к людям все еще жила в ее крови. - Конечно, Хессет. Спрашивай о чем угодно!

- Мне интересно... - И вновь она замешкалась, словно будучи не в силах подыскать надлежащие слова. - Не знаю, как это выразить...

- Чем проще, тем лучше.

Она задумалась. Затем неторопливо кивнула.

- Что ж, ладно. Объясни мне вот что. Вашу Церковь. Вашу веру. Ты говоришь о ней так, как будто это настоящая религия, но это же не совсем верно, не правда ли? Я изучала человеческие религии - и думаю, что понимаю их, - но ваша от них отличается. Когда вы с Таррантом сошлись... Иногда это больше походило на сражение, чем на веру. Я никогда не видела ничего похожего. Так в чем же дело?

- Сначала расскажи мне, как Понимаешь другие религии, а потом уж я постараюсь ответить на первый вопрос.

Ее глаза, черные даже во тьме, сузились; какое-то время она размышляла.

- Люди привыкли верить, будто они являются центром вселенной. Некоторые религии говорят об этом в открытую. Вам необходимо управлять собственной судьбой, некоторые религии прямо заявляют об этом, по меньшей мере теоретически. Вам нужно добиться от мира неких вполне определенных вещей и поэтому вы изобрели богов, которые должны доставить вам эти вещи. Вы боитесь смерти - и боги поэтому должны заботиться о вашей жизни после смерти. Ну и так далее.

- А что, ракхи не испытывают подобных потребностей?

- Ракхи это ракхи, - невозмутимо ответила красти. - Мы очень отличаемся от вас. Как мне это объяснить? Наша раса представляет собой лишь малую часть очень сложного мира, мы ощущаем свое истинное место в этом мире - и принимаем его. Мы рассматриваем эту планету как живой дышащий организм и считаем себя одной из его частей. Мы понимаем, что означают для нас рождение и смерть, и это понимание вполне нас устраивает. Как мне это объяснить? Многие из этих вещей вообще не имеют понятийного обозначения, потому что у нас никогда не возникало потребности описывать их. Мир существует. В нем есть ракхи. И этого для нас достаточно.

- Люди всю жизнь борются за то, чтобы смотреть на вещи подобным образом, - заметил Дэмьен. - И мало кому это удается.

- Это я понимаю. Когда я устаю ненавидеть людей из-за их разрушительной агрессивности и не удивляюсь их глупости, я их иногда жалею. Именно об этом и говорят человеческие религии?

- Отчасти.

- А ваша?

- Тоже отчасти. - Он переступил с ноги на ногу, пристраиваясь поудобнее. - А как вы воспринимаете Фэа?

- Как часть всего. Как воздух, которым дышим. Как мне выделить себя из общего мира, чтобы ответить надлежащим образом?

- Я хочу сказать, как вы воспринимаете Фэа в ее воздействии на человека?

Губы ракханки скривились в презрительной усмешке.

- Ваш мозг находится в хаотически неупорядоченном состоянии. Поэтому в хаотически неупорядоченное состояние приходит и Фэа, когда эта сила взаимодействует с вами. Верно?

- Чертовски близко к истине, - пробормотал он. - Но послушай! Представим себе, что какое-то племя ракхов живет в краю, где не хватает воды, где и самих ракхов, и их скакунов постоянно мучает жажда, где даже траве крайне необходим дождь, чтобы она не засохла... что происходит тогда?

Хессет пожала плечами:

- Понятно, идет дождь. Но почему происходит именно так? Потому что все живое испытывает некую потребность, и эта потребность воздействует на Фэа, а тогда Фэа изменяет теорию вероятности, и дождь, вопреки этой теории, начинает идти... Следишь за моей мыслью?

Она кивнула.

- Ну, а теперь подумай о том, как функционирует человеческий мозг. Три различных уровня, мириады клеток, каждая из которых на свой лад разумна, если в данном случае уместно вести речь о разуме, - причем в одних заключен интеллект, в других только чутье, а в третьих - способности столь абстрактного свойства, что у нас нет слов, чтобы описать эти свойства. И все это взаимосвязано таким образом, что одна-единственная мысль, одна-единственная потребность может иметь своим результатом, тысячи реакций. В краю наступила засуха? Одна часть томится от жажды. Другая желает, чтобы поскорей пошел дождь. Третья боится, что он никогда не пойдет. Четвертая полагает, что раз уж смерти от жажды все равно не избежать, то надо постараться извлечь из оставшихся часов и дней максимум удовольствия. Пятая злится на природу за засуху и переносит свою злобу на других. Шестая превращает испытываемый ею страх в насилие, надеясь на то, что, начав вызывать страх у других, она перестанет бояться сама. Седьмая ликует из-за того, что вместе с нею гибнут ее враги, восьмая полагает, будто смерть от обезвоживания является карой за некое прегрешение перед природой, подлинное или мнимое. И все это одновременно происходит в голове у одного-единственного человека. Ничего удивительного в том, что твои соплеменники воспринимают это как хаос. Есть лишь одно средство, способное вывести человека из этого хаоса и заставить его смириться с тем, кем и чем он на самом деле является. Это то самое понимание, которое тебе и твоим соплеменникам-ракхам даровано по праву рождения.

Таким образом Фэа воздействует не только на вас, но и на нас. Но оно не распознает соупорядоченность всех этих уровней, а всего лишь хватается за ближайший и реагирует на него соответствующим образом. По крайней мере, мы воспринимаем происходящее именно так. У некоторых людей или, вернее, применительно к некоторым людям - эта реакция приобретает предугадываемые очертания, и они всегда могут контролировать ее сами или, наоборот, никогда не могут контролировать ее сами; у одних людей Фэа реагирует лишь на страхи, у других - на надежды, у третьих - на проявления ненависти... но применительно к подавляющему большинству людей Фэа ведет себя совершенно непредсказуемо.

Нам известно, что большинство религиозных образов являются в той или иной мере фантазиями. Так из ста с лишним богов и пророков, явившихся людям в первые двадцать лет после Высадки, едва ли не все оказались всего лишь иллюзиями: им не хватало собственной вещественности и совершенно отсутствовала собственная мощь. Они были лишь отражением человеческой потребности в божественном покровительстве, и не более того. Но по мере того, как одно поколение за другим вкладывало в них свои надежды и страхи, религиозные образы сами по себе начали набирать силу. Силу - и власть. Они и впрямь начали принимать вид, поначалу всего лишь приписываемый им, они стали верить в собственное существование. Нам известно, что кое-кто из колонистов верует в богорожденного мессию, который сойдет на землю и спасет их. В результате появились около двадцати лжемессий - и каждый новый был куда убедительней своего непосредственного предшественника. И каждый из них - порождение Фэа, которое слепо осуществляло все, чего мы больше всего хотим, или все, чего мы сильнее всего боимся. И разумеется, все эти порождения Фэа питаются нами - тем или иным образом. Вот почему даже самые невинные из них несут столь чудовищную опасность.

Настало время, называемое Темными Веками, когда миром правили страх и насилие. К счастью, и тогда нашлись немногочисленные люди, мужчины и женщины, сохранившие достаточную ясность восприятия для того, чтобы осознать: что-то должно быть сделано... что-то, способное переплавить человеческое воображение таким образом, чтобы оно перестало быть злейшим врагом самого человека. Именно тогда и зародилось Возрождение, представляющее собой эксперимент по внедрению традиционных ценностей планеты Земля в жесткие социальные структуры нового здешнего общества. Этот эксперимент увенчался умеренным успехом. Была основана Святая Церковь. Оказавшаяся поначалу лишь малозаметным духовным движением, едва замечаемым окружающими. Святая Церковь учила, что Бог планеты Земля является единственным существом божественного порядка, достойным религиозного почитания. Ибо концепция Единого Бога настолько всеобъемлюща и всемогуща, что воспроизвести ее повторно не по силам и Фэа планеты Эрна.

И тогда, наряду с прочими, появился один весьма одаренный человек, заявивший: "А что, если мы возведем эту концепцию еще на одну ступень? Что, если мы переплавим и преобразим нашу веру так, чтобы она направила здешние силы творческим образом, чтобы вера сама - вместо нас - творила мир, в котором нам хотелось бы жить?.." Как ты понимаешь, никто до него просто не задумывался над этой проблемой в таких категориях и масштабах. Никто даже не задумывался над возможностью манипулировать Фэа - а он ведь предложил именно это, - манипулировать коллективным сознанием человечества так, чтобы Фэа оказалось вынуждено реагировать на это желанным для нас образом. То было блестящее открытие, не имеющее параллелей в истории человечества. И это же - краеугольный камень нашей веры.

- Ты говоришь о своем Пророке.

- Да, - шепотом ответил он.

- О Джеральде Тарранте.

Он отчаянно заморгал.

- В своей жизни - в своей естественной жизни - он был для нас именно Пророком. Он взял наши молитвы и принялся переписывать их до тех пор, пока каждое слово не начало соответствовать его замыслу. Каждое слово и каждая фраза. Он переиначил все ритуалы, он изменил всю символику - он даже предписал сравнительную скудость внешней символики, представляющую собой опознавательную черту нашей веры, - с тем чтобы каждая молитва, прочитанная вслух или про себя, каждый вдох и каждый выдох адептов Единого Бога работал на торжество его замысла. Если найдется достаточно верующих, учил он, и если их вера окажется достаточно сильна, сама природа мира изменится в соответствии с его изначальным замыслом.

- А в чем именно заключается этот замысел?

На мгновение священник взял в разговоре паузу, приводя в порядок свои мысли. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз пытался изложить свое кредо в столь бесхитростных терминах? И все же, раз уж ракханке суждено совершить это путешествие в человеческой компании, она должна заручиться и этими знаниями. Манера, с которой держался с нею Тошида, делала это особенно важным.

- Цель была троякой, - в конце концов продолжил рассказ он. Во-первых, унифицировать человеческую религию, чтобы миллионы душ воздействовали на Фэа одними и теми же образами. Во-вторых, изменить присущее людям восприятие самой Фэа - дистанцироваться от нее, ослабив связующую нить, позволяющую этой энергии реагировать на все с такой непосредственностью. Это означает создать Бога, который не является по первому твоему требованию или без каких бы то ни было затруднений творит чудеса. Это означает испытания и вместе с тем означает жертвенность. Но Пророк верил, что в конце концов это спасет нас и позволит воспользоваться доставшимся нам от предков технологическим наследием. И в-третьих, обезопасить всем этим дух человека, чтобы, когда мы наконец покинем прибежище, даруемое этой планетой, и воссоединимся с нашими братьями с далеких звезд, нам не пришлось бы столкнуться с тем, что за долгие годы разлуки мы перестали быть людьми. Чтобы мы не стали чем-то меньшим, чем то, чем нам хотелось стать. - Он вновь ненадолго задумался. - Мне представляется, что во многих отношениях именно эта третья задача и является самой трудной. И наряду с этим самой главной.

- Ну и что же произошло?

- Человечество усвоило этот урок даже чересчур хорошо. Потому что если человек способен создать истинного Бога по своему образу и подобию, то почему бы ему, приложив к тому еще меньше усилий, не создать и какого-нибудь отвратительного божка? "То, чему ты поклоняешься, непременно осуществится, - писал Пророк. - Сила твоей веры придаст вещественность твоим мечтам". И так оно и оказалось. Тысячи самонадеянных людей придумали каждый по молитве, вызвав тем самым к жизни тысячи мелких божков, каждый из которых обладает своею - пусть и крошечной - властью и каждый из которых питается душой человека, одновременно осуществляя его земные желания. И хотя Святая Церковь постепенно набирала силу, весь этот разброд не прекратился, - и вот возникла сотня крошечных государств со своими религиями и своими божками и с собственной претензией на земную власть. Так что нам пришлось начать воевать: война - это последний довод человеческой дипломатии. И это, конечно, привело к катастрофе. Черт, будь война чистым и достославным конфликтом, наполненным образами веры и увенчанным безоговорочной победой, это могло бы преобразить людей и побудить их взять с нас пример. Но этого не произошло. Началась чудовищная резня, растянувшаяся на три столетия, и закончилась она, лишь когда мы отхватили кусок больше, чем были в состоянии прожевать, и вознамерились вступить в бой с самой Фэа, а точнее, со Злом, которое принялось распространять Фэа. И после того, как источник нашей мощи оказался разрушен, наш неземной образ померк и так далее - нам пришлось вернуться в монастыри и начать в вынужденном уединении зализывать раны.

- А что сейчас?

Он закрыл глаза.

- Мы, Хессет, делаем то, что в наших силах. По-прежнему стремимся к осуществлению все той же мечты, но поражение научило нас быть терпеливыми. Последовательный и поэтапный путь к полному претворению мечты Пророка больше не является для нас задачей, решаемой в течение одной человеческой жизни, а лишь неким идеальным образом, осуществление которого может быть отложено еще на долгие века. На целые тысячелетия. У нас, но не здесь... Вновь перейдя на шепот, Дэмьен посмотрел туда, где шел по курсу флагман Тошиды. - Изолированные, объединенные, набожные... Они, возможно, добились того, в чем потерпел такую страшную неудачу Запад. Создав государство, свободное от языческих влияний, воспитывая детей в неколебимой вере... Какая же у них мощь, Хессет! Такая мощь может изменить весь мир. И как знать, не началось ли это уже?

- А что Таррант?

Услышав это имя, священник чуть ли не вздрогнул.

- Раздавлен своим собственным творением, - резко ответил он. - Святая Церковь знала, что ей никогда не удастся добиться желательной реакции от Фэа, если она не покончит с такими вещами, как колдовство... А он не захотел от этого отказаться. Не захотел даже во имя того, чтобы спасти собственную душу! - Дэмьен глубоко вдохнул холодный ночной воздух, затем медленно выдохнул. - Он, знаешь ли, решил договориться с Адом. Избавиться от философского багажа, так он это сформулировал. Ад не имел никакого значения в том, что им было задумано. Он вычеркнул любые упоминания об Аде из всех текстов, исключил из литургии. Но люди не дали ему добиться своего. Они вернули все упоминания на положенные места. Земные образы и представления слишком глубоко запечатлелись в их мозгах, а образ Страшного Суда оказался слишком притягательным для праведных. В конце концов он проиграл эту битву.

"И не только ее", - мысленно добавил Дэмьен.

- А он по-прежнему верует в вашего Бога?

- Он утверждает, что, как и встарь, служит Святой Церкви. Правда, я не понимаю, как такое может быть. Мне кажется, он всего-навсего не хочет окончательно отказаться от собственного творения, равно как и признать, что оно одержало над ним победу. Он тщеславен, Хессет, весьма тщеславен, а Святая Церковь стала его шедевром. И самолюбие не позволяет ему отказаться от Церкви, даже если она проклинает его всею своей мощью. Что является составной частью владеющего им безумия.

- А как насчет твоего собственного колдовства? Как оно вписывается в набросанную тобой общую картину?

И вновь он закрыл глаза.

"Ничего себе вопрос! Интересно, как ответил бы на него Тошида".

- Все, что я делаю, делается именем Господа, Его Силой и Его Мощью. Наша Церковь - Западная матриархия - считает, что Творения такого рода совместимы с верой. Другие, правда, придерживаются противоположного мнения. И потому...

"И потому объединение так и не состоялось. Потому что не нашлось места для компромисса. - И сама по себе эта мысль подействовала на него отрезвляюще. По спине Дэмьена пробежал тревожный холодок. - Я никогда и ничего не вытягивал из Фэа собственным именем или в собственных интересах. Но какое это будет иметь значение для здешних людей? Уловят ли они столь тонкое различие?"

- В общем, поживем - увидим, - прошептал он. И вновь посмотрел на чужой корабль. И вновь удивился стране, способной создавать такие корабли. И вере, подвигающей народ на такие свершения. Все это было удивительно. Удивительно... и пугающе.

- Знаешь что, - тихо проговорила Хессет. - Вам, людям, не позавидуешь.

"Вот именно, - подумал он. - Она ухватила самую суть".

Они заключали пари о том, какова окажется Мерсия, - насколько велика, насколько влиятельна в здешнем краю. Джон Хает грубо скопировал космическую карту Тарранта, прикрепил ее к двери в свою каюту с внешней стороны и положил рядом острый карандаш. Пассажирам и членам экипажа было предложено делать ставки - в размере десяти фарадейских долларов или их эквивалента - и регистрировать их у капитана. Теперь примитивная карта была испещрена двумя десятками человеческих инициалов. Большинство пари заключали относительно дальней стороны внутреннего моря: имеется ли там высокогорное озеро или, напротив, сливаются две полноводные реки? Спорили и о возможном местонахождении столицы, в которой регентствовал Тошида. Судить об этом при практически полном отсутствии информации было очень трудно. Дэмьен поискал подпись Раси и обнаружил ее в нескольких милях к югу от широкой дельты. Это показалось ему странноватым, но он достаточно хорошо знал штурмана, чтобы не сомневаться: ее догадка базируется на глубоком проникновении в рельеф береговой линии - как нынешний, так и предполагаемый в связи с подъемом воды во внутреннем море. Он даже решил рискнуть десятью долларами, поставив на ту же самую точку.

Передавая деньги капитану, он заметил:

- Меня удивляет, что вы решили этим заняться.

Рошка пожал плечами:

- Надо же людям хоть как-то сбросить напряжение. А это, согласитесь, весьма безобидная забава. - И, пряча деньги в карман, добавил: - Когда подходишь к незнакомому берегу, люди, бывает, ведут себя и хуже. Гораздо хуже.

"Да уж, - подумал Дэмьен. - Могу себе представить".

И как раз при этом разговоре корабли авангарда наконец повернули на восток и пошли к берегу.

Те, кто сделал ставку на соответствующую часть карты, радостно заухмылялись. Все с волнением наблюдали за Расей, которая, в свою очередь, всматривалась в даль, ожидая, что вскоре появится берег. До сих пор время от времени она приказывала сбросить за борт ведро на веревке, и сама затем пробовала зачерпнутую воду на вкус. Как правило, после чего, нахмурившись, эту воду выплевывала, и только теперь, на четвертый день плавания во внутреннем море, дело пошло по-другому.

Дэмьен и капитан Рошка тоже были на капитанском мостике, когда Рася, улыбнувшись, передала им ведерко. Дэмьен, вслед за капитаном, зачерпнул пригоршню воды, отправил в рот и попробовал на вкус. Как раз в тот миг, когда он с отвращением выплевывал противную влагу, капитан, ухмыльнувшись, хлопнул Расю по спине.

- В чутье тебе не откажешь! Миль через десять, если я еще понимаю правильно. Ты бы еще подводные течения определила да и внесла их в судовой атлас.

Рася повернулась к Дэмьену, ее голубые глаза сияли.

- Ну? - гордо спросила она.

Вода была прохладной и несколько затхлой, но вполне пригодной к употреблению. Дэмьен попробовал еще раз в попытке разгадать, что же почувствовали в ней опытные моряки. Но для него это была самая обыкновенная вода. Он молча допил последние капли, отметив при этом, что и они не сказали ему ничего более вразумительного, чем первая порция.

- Обычная морская вода, - буркнул он наконец.

- Черта с два обычная, - огрызнулся капитан. - Ну как, неужели вы ничего не почувствовали?

- Нет морского чутья, - хладнокровно пояснила Рася.

- Чудак-человек, она же пресная! - воскликнул капитан. - Или, по меньшей мере, почти пресная. Это доказывает, что где-то неподалеку имеется река, причем весьма полноводная. Вода вроде этой не смешивается с морской сразу же, если только ее не выносит на простор мощное течение. Реку Вивию можно почувствовать в море на расстоянии в сто миль от ее устья; так ее, кстати говоря, и открыли. - Уперев руки в бока, он ехидно поглядывал на Дэмьена. - Когда попадаешь в незнакомые воды, надо рассчитывать и на то, что придется обойтись без лоцмана, а это означает, что ты должен научиться читать море, как если бы оно было открытой книгой. Богам ведомо, что повсюду расставлены вехи, - и остается только заметить их или распробовать на вкус. - Он вновь ухмыльнулся. - Мы с Расей считаем, что потренироваться никогда не вредно, верно, а? - Но когда Дэмьен вновь ничего не ответил, моряк всмотрелся ему в лицо еще пристальней. - В чем дело, преподобный? Чем-то вы недовольны, я это вижу. Давайте-ка выкладывайте.

- Да нет, я всего лишь подумал, - медленно начал Дэмьен, - что не зря мои знакомые в Фарадее утверждали, будто только вы двое способны совершить это плавание.

- Других таких сумасшедших нет, - согласилась Рася, а капитан опять ухмыльнулся.

- Чертовски справедливо! - Он ухмылялся уже во весь щербатый рот. Чертовски справедливо!

"А еще я подумал о том, что вода - столь же чужеродная для меня стихия, как космос, и что мне совершенно не нравится пробовать на вкус собственную беспомощность. И куда бы ни повела нас дорога по приходе в Мерсию, этот путь проляжет по суше. Конечно, если обстоятельства не принудят вновь отправиться в морское плавание".

Тарранту такое понравилось бы, сердито завершил Дэмьен свои размышления. И поднес к глазам подзорную трубу, подаренную ему Охотником, чтобы самому поискать столь желанный берег.

Большая восточная река вливалась в море с немалой стремительностью, неся с собой целые пласты грязи и земли, смытой с заливных лугов. В результате возникла обширная и разветвленная дельта, в которой нашлось место многим тысячам едва поднимающихся над поверхностью воды островков, часть из которых поросла камышами и диким кустарником, тогда как все прочие оставались голыми. "Именно в таких местах и захлебываются цунами, отметил про себя Дэмьен, - огромная волна обессиливает, катя милю за милей по мелководью, а там, где она наконец разбивается о берег, у нее уже нет энергии, достаточной, чтобы разрушить дома, возведенные человеком. Черт побери, - с известным цинизмом подумал он. - К этому времени ее высота составляет не больше тридцати или сорока футов. Не волна, а сущая малышка". Сам он, конечно, в подобной ситуации предпочел бы забраться на утес, куда-нибудь к двухсотфутовой отметке. Или очутиться на расстоянии в сотню миль от береговой линии. Чем дальше, тем лучше.

"Признайся себе, священник. Ты просто-напросто ненавидишь море".

В отдалении виднелись маленькие тени; между бесчисленными островами и островками скользили по воде какие-то темные пятнышки. Возможно, лодки, предположил капитан. Завозят что-нибудь на острова или, напротив, увозят. Когда-то на Дальнем Западе он наблюдал нечто сходное. А Дэмьен залюбовался стаями морских птиц, ныряющих в воду и выныривающих с рыбой в клюве, пока капитан в красочных деталях повествовал о наркотической "травке", которую можно приобрести в Династия-Сити.

Ветер по-прежнему не менял направления. Корабли сопровождения вели "Золотую славу" на северо-восток, преодолевая подводные течения. Милю за милей тянулся перед ними буро-зеленый ландшафт, море и берег сливались здесь воедино, разграничительную линию провести было невозможно. Запах водорослей настолько пропитал ветер, что даже блюда в ходе торопливого обеда - а перекусили они солониной и сухарями - пахли болотной травой и гуано. Дэмьен быстро проглотил свою порцию и вновь вышел на нос корабля. На ходу он отщипнул листок домашнего цветка из горшка в капитанской рубке и зажевал им съеденное. Бог да возблагодарит их уже в самом скором времени свежими фруктами и зеленью, не вымоченными в морской пене; консервированная еда, конечно, спасла их от морской болезни, но Дэмьен заранее благословлял день, когда ему не придется больше к ней притрагиваться.

"Еще один более чем своеобразный дар моря", - сухо подумал он. Облокотясь о поручни и прищурившись на солнце, Дэмьен принялся искать взглядом настоящую сушу. Кора только начала восходить в небе, что, разумеется, делу не помогало: в пространстве между ней и солнцем вообще ничего не было видно.

И тут что-то промелькнуло на поверхности воды - и это нельзя было назвать ни водорослями, ни сушей. Поморгав, Дэмьен попытался сфокусировать зрение. Зигзагообразный силуэт, темнеющий на фоне солнечных лучей; нет, два силуэта - продолговатые и над самой водой, сверкающие в лучах солнца белизной и золотыми носами.

"Будь я проклят, - подумал Дэмьен. - Это же корабли!"

И за двумя новыми кораблями появилось множество других: фрегаты, клиперы и с полдюжины судов других наименований, которые были неизвестны Дэмьену. Они легко скользили по воде, без усилий опережая "Золотую славу", и лишь кратко салютовали ей красными флагами. На мачте у каждого из кораблей был поднят один и тот же флаг: два кольца и тень Северо-Американского континента, но у части этих кораблей имелись и какие-то другие опознавательные знаки. Пропуская эти корабли по борту, Дэмьен пересчитывал их - и одно только их число вызывало у него трепет. Разумеется, сейчас, на приливной волне, плыть было особенно удобно, и многие, несомненно, решили воспользоваться этим (хотя Дэмьен и не понимал толком, каким образом морское расписание может быть связано с подводными течениями), - но чтобы столько кораблей устремились одновременно в (как он предположил) одну и ту же гавань... Это свидетельствовало о куда более интенсивной эксплуатации морских путей, чем все, с чем ему приходилось сталкиваться в своих странствиях, а уж поездил он по свету немало. Неужели этим людям удалось найти надежную гавань, - по-настоящему надежную гавань - и если она не осталась в единственном числе, то и наладить подлинную морскую торговлю? Одна мысль об этом поразила его. Он привык к тому, что море воспринимается в качестве всеобщего врага, непредсказуемого, как сам дьявол, так что даже самая невинная поездка по воде чревата самыми серьезными опасностями. Ну, а здесь?.. Священник удивленно глазел на здоровенные корабли, подмечая, что на большинстве из них имеются трубы и из этих труб поднимается густой дым. А это означает... это означает...

"Прямо как на Земле", - подумал он. И эта мысль вызвала у него трепет. И зависть к стране, в которой такое стало возможным.

Тем временем на горизонте показалась едва заметная тень, которая не походила ни на корабль, ни на заболоченный островок. Вахтенный, несший службу на добрых тридцать футов выше Дэмьена, первым сообразил, что это такое. "Земля!" - крикнул он и тут же принялся передавать вниз особенности маршрута, перейдя на специфический жаргон мореплавателей Запада. Дэмьен посмотрел в подзорную трубу: испещренная тенями зубчатая береговая линия занимала более половины горизонта. Материк? Большой остров? Священник пожалел о том, что рядом нет сейчас Раси, которая объяснила бы ему увиденное. Но у нее хватало дел и без того, чтобы удовлетворять докучное любопытство какого-то пассажира. Поэтому, ничего толком не понимая, он просто наблюдал за тем, как суша становится все ближе и ближе, и пытался хоть в чем-нибудь разобраться, исходя из своих ограниченных познаний.

Скалистый ландшафт с самыми настоящими горами на горизонте свидетельствовал о чем-то куда более солидном, нежели заболоченные острова, мимо которых они проходили, - и о чем-то куда более древнем. Когда "Золотая слава" подошла ближе к берегу, Дэмьен смог разглядеть, что его северный край теряется где-то за горизонтом, а южный, напротив, весьма четко очерчен, - и корабли местных жителей, успевшие обогнать их собственный, вроде бы туда и стремились, огибая обрывистый мыс по дороге. Да и сами они шли тем же курсом. Дэмьен понаблюдал за тем, как переговариваются между собой мореходы с разных кораблей на языке сигнальных флажков: красные, черные и белые полоски мелькали в утреннем небе, а берег меж тем становился все ближе и ближе, и "Золотая слава" со своим эскортом уверенно прокладывала себе путь среди множества не имеющих к ним отношения судов. Священник попытался прикинуть, далеко ли еще до берега и какова настоящая высота виднеющихся на горизонте гор, но у него ничего не вышло без какой бы то ни было точки отсчета, и уже не впервые он пожалел о том, что никто не додумался расставить по морю верстовые столбы.

Пара хлопков по плечу отвлекла его от размышлений. Это была Аншала Правери, торговавшая... (он попробовал вспомнить чем)... кажется, пряностями.

- Штурман велела передать вам это.

И она вручила Дэмьену бумажный свиток.

Развернув его, Дэмьен увидел карту, еще недавно прикрепленную к двери одной из кают. Никаких новых пометок на ней не появилось, и священник сначала даже не смог понять, зачем ему вообще прислали это. Но затем его взгляд остановился на инициалах Раси, расположенных в сторонке ото всех остальных. Несколькими милями к югу от речного устья в море вонзался узкий мыс, а за ним ряд узких каналов или протоков обеспечивал доступ в своего рода лагуну, которая, однако же, как решили все, не могла послужить пристанищем достаточно большого порта. Если, правда, время и приливы - и, разумеется, землетрясения - не преобразили берег, открыв проход в широкую ныне бухту...

"Да и море ведь постоянно поднимается", - напомнил он себе. И почувствовав, как бумага выпадает у него из рук, услышал шорох платья Аншалы, поспешившей подхватить карту.

- Что такое? - спросила она.

На мгновение он замешкался с ответом. Потом сказал:

- Надежная гавань. - Его голос звучал сейчас не громче шепота. По-настоящему надежная.

А сколько по-настоящему надежных гаваней имеется в краях, обжитых человеком? Он смог припомнить только три, и каждая из них, что, впрочем, совершенно естественно, превратилась в крупный торговый центр. Если Лопеску и Никвисту удалось найти здесь четвертую, то их плавания оказались воистину благословенными.

И тут "Золотая слава" обогнула скалистый мыс, и Дэмьен увидел все собственными глазами.

Корабли. По всей бухте, подобно тысячам птиц, разом опустившимся на землю, чьи яркие крылья трепещут на полуденном ветру. Корабли, предназначенные для плавания в открытом море, с потрепанными парусами и каботажные яхты со стройными мачтами; лодки и лодчонки, игриво снующие между своими гораздо более массивными собратьями, - иногда такие крошечные, что человеку достаточно пересесть с места на место, чтобы изменить курс. И сплошная белизна парусов - белизна повсюду, в двойном свете солнца и Коры, серебряном прямо над головой и золотом на востоке, создающем двойные тени, играющие на воде и рассыпающиеся в ряби едва заметных волн... И конечно же дым - главным образом из труб бесчисленных буксиров, сопровождающих крупные корабли и обеспечивающих им безопасный доступ на рейд. Но свежий северо-восточный ветер разгонял дымы и дымки и наполнял паруса, позволяя кораблям следовать в гавань, используя лишь силу, которой одарила их сама природа.

"Если они станут нашими союзниками, - подумал Дэмьен, - то мы сможем одержать победу. Но если они превратятся в наших врагов... тогда нам придется худо". От его взора не укрылось и то, что лишь на немногих из больших кораблей имелись орудия или какое-либо другое вооружение, и это почему-то подействовало на него обнадеживающе. К тому же очень трудно было представить себе существ, с которыми ему довелось вступить в бой в стране ракхов, - подлых и весьма чувствительных к солнечным лучам, обреченных обитать во тьме и едва отличающихся от зверей, - союзниками людей, которые создали такое великолепие и безмятежно теперь живут здесь.

"Но Зло, сразиться с которым мы прибыли, - весьма изощренное и может прибегать к самым разным орудиям и уловкам. Так что не вздумай расслабиться", - предостерег Дэмьен себя. Но ничего не смог с собой поделать: радужные надежды растекались у него по жилам, полня их драгоценным вином; от нахлынувших чувств у него начала кружиться голова. И хотя он по-прежнему старался сохранять хладнокровие и объективность, голос, прозвучавший из глубин его души, грянул с мощью величавого хора: "О Господи, это мой народ. И это Твой народ. И посмотри только, на какие чудеса они оказались способны Твоим именем!"

А восточный берег поднимался широкими террасами, уходя и переходя в горы, благодаря чему даже с такого расстояния уже можно было увидеть город. Огромная, расползшаяся во все стороны столица края устилала нижние ярусы предгорий своеобразным ковром невысоких строений из терракота, мрамора и белого кирпича. В самом центре Мерсии несколько зданий буквально подавляли собой все остальные, солнечный свет играл на их вознесенных в трудно представимую высь крышах. Одно из них, на взгляд Дэмьена, могло быть только кафедральным собором. А другие... Да чем угодно! Приглядевшись к верхним террасам, Дэмьен различил возделанные поля со сложной системой оросительных каналов.

Тут на корабле заскрипели лебедки - и это отвлекло священника от дальнейшего созерцания. Вокруг засуетились, убирая паруса, матросы. Судя по всему, Рошка получил сигнал с предложением встать на рейд, потому что, не дожидаясь, пока уберут последние паруса, в воду спустили тяжелые якоря. И тут же, словно в ответ на суету на борту "Золотой славы", от флагмана Тошиды к ним навстречу понеслась по волнам шлюпка.

Дэмьен поспешил к главному трапу, возле которого на палубе собрались судовые офицеры. Рася смотрела куда-то вдаль - на здешние корабли, понял Дэмьен, подметив в ее взгляде восхищение и зависть. "Интересно, - подумал он, - способен ли хоть кто-нибудь из мужчин вызвать у нее подобные чувства. Должно быть, нет", - решил он. Именно поэтому, заключил он, они и стали такими замечательными любовниками: сердца обоих были раз и навсегда отданы только их делам.

Трап покачнулся, раздался скрип; судя по звуку, на этот раз на борт "Золотой славы" поднимался один-единственный человек. И оказалось, что это вовсе не Тошида и не один из его советников, а гвардеец - и мундир и осанка которого свидетельствовали о том, что он является как минимум штаб-офицером. Тем не менее на палубу посланник взобрался несколько неуклюже, стараясь не выронить тяжелый свиток в одной из рук. Здесь он вытянулся во весь рост и обратился к гостям по всей форме:

- Его Превосходительство Тошида, лорд-регент Мерсии, просит вас пожаловать к нам, в Пять Городов, Божьей милостью расцветшие на здешнем берегу. Он просит вас проявить выдержку и терпение, пока он не позаботится о благополучии вашего пребывания в нашей стране во всех деталях. Уже несколько веков мы не видели пришельцев с Запада - и уж подавно не прибывало экспедиции, подобной вашей, - и поэтому приготовления к вашему сходу на берег займут больше времени, нежели это было бы желательно усталым путешественникам. И за это он просит у вас прощения.

Мне поручено осведомиться, не пожелаете ли вы чего-нибудь, что можно было бы доставить на борт, с тем чтобы сделать это ожидание более приятным. Мерсия стремится принять гостей по достоинству.

На мгновение наступила тишина. Членам экипажа и пассажирам потребовалось определенное время на то, чтобы переварить услышанное. В конце концов высказался капитан:

- Нам хотелось бы свежих фруктов.

- Ничего себе удовольствие, - вполголоса пробормотал кто-то из пассажиров.

- И свежего мяса, - вклинился другой.

А стоящая рядом с ним женщина добавила:

- Только ни в коем случае не рыбу.

По рядам прокатился смешок.

- Мыла, - вмешалась Рася. - И масла для светильников.

Полузакрыв глаза, она припоминала, что именно кончилось или подошло к концу на корабле за последнюю пару недель. Кое-кто из моряков высказал собственные пожелания, главным образом насчет съестного. И лишь один вспомнил о выпивке.

- Вот и все, - подвел черту боцман, вопросительно посмотрев при этом на капитана.

Рошка кивнул:

- И, разумеется, мы за все заплатим. Составьте, пожалуйста, счет и передайте его нам, едва мы высадимся на берег.

- Все присланное будет даром города, - возразил офицер. - Нам хочется как следует отпраздновать ваше прибытие - прибытие вопреки более чем непростым обстоятельствам. Его Превосходительство ничего иного не потерпит, - торопливо добавил он, чтобы предупредить возможные протесты капитана. - Пожалуйста, не надо настаивать.

Поморщившись, капитан решил не перечить, а затем отдал легкий поклон:

- Если такова ваша воля.

Дэмьен заподозрил, что вопреки напускному недовольству Рошка в глубине души обрадовался услышанному. И дело не в деньгах: подобный жест доброй воли служил добрым предзнаменованием.

- Его Превосходительство просит экипаж и пассажиров оставаться на борту, пока он вновь не выйдет на связь с вами, - объявил далее офицер. Он указывает, что в случае пренебрежения этой рекомендацией возникнут затруднения. И, кроме того, он просит вас поднять на мачте вот это.

Посланник передал капитану тяжелый свиток. Рошка с помощью боцмана развернул его.

Это был флаг - или, точнее, вымпел - с алой лентой внизу и с длинным черным языком, который наверняка закрутит даже самый легкий ветерок. Красную часть вымпела украшали несколько печатей, но слишком мелкие, чтобы их можно было прочитать на расстоянии. "Официальные печати, - подумал Дэмьен, - и наверняка свидетельствуют о том, что корабль взят под охрану".

- Что это такое? - поинтересовался капитан.

- Это предостережение другим кораблям не подходить к вам близко, пояснил офицер. - Большие корабли мы, как вы понимаете, можем отвадить и сами, но лодки, принадлежащие отдельным людям, иногда плывут куда им вздумается... Вот к ним-то и относится это предостережение.

- А если они все-таки подплывут и кому-нибудь удастся подняться на борт? - Дэмьен и сам удивился тому, что задал этот вопрос. - Как быть тогда?

- Они умрут, - невозмутимо ответил офицер. - Как умрут все, кому вздумается нарушить волю регента. Так что, сами понимаете, пусть они лучше увидят предостерегающий вымпел. Не так ли?

И не сказав более ни слова, он поклонился на прощание и отправился в обратный путь. На этот раз с трапом у него не возникло никаких затруднений, потому что обе руки были свободны.

На мгновение над палубой повисла тишина, тяжелая и гнетущая. Каждый невольно призадумался над тем, что же это за страна, в которую они попали, с легкостью сочетающая гостеприимство с безжалостностью и псевдоправосудие с невозмутимостью и с изяществом.

- Ладно, - буркнул наконец капитан, прерывая молчание. Он передал вымпел боцману, а тот в свою очередь кому-то из простых матросов. - Вы все слышали. Так что поднимайте-ка эту хреновину.

7

Тошида никогда не опускался до бега - он счел бы это ниже своего достоинства, но у него были длинные ноги и легкая походка. Путь от гавани до Материнского Святилища он покрыл в рекордном темпе, заметно опередив любого (как он надеялся), кому вздумалось бы отправиться следом за ним.

Ворота были раскрыты, и он решительно шагнул внутрь. Гвардейцы, несшие караул, остро глянули на вошедшего: имеет ли гость право войти? - а он ответил им столь же резким взглядом: разуйте глаза, идиоты! - и проследовал своей дорогой. Его лицо тысячи раз мелькало в местных газетах, а кроме того, украшало пятидолларовый банкнот и монету в восемьдесят центов; и если они ухитрились не узнать вельможу, то у него все равно нет времени на то, чтобы вправить им мозги.

Встретив церковного служку, он также не испытал необходимости объяснять цель своего визита; мальчишка просто кивнул, пропуская его на лестницу. Толстый плюшевый ковер скрадывал любой скрип под ногами - после прогулок по звонкой палубе это было более чем приятной переменой. Сверху и вокруг красовалось в своем великолепии все добро, накопленное его народом, белые мраморные стены с красными прожилками, барельефы и горельефы розового золота, оконные витражи, расписанные лучшими художниками Пяти Городов, всеми без исключения лучшими художниками, причем все они потрудились здесь бесплатно; Материнское Святилище вовсе не заставляло горожан делиться с ним своими сокровищами, равно как и налоговый департамент не облагал их соответствующими податями, все происходило на добровольной основе. "Как оно и должно происходить", - подумал он. Так, и только так.

На площадке второго этажа имелся небольшой холл, и служка предложил ему со всем удобством устроиться здесь, пока он доложит о прибытии гостя. Тошида побрезговал опуститься на златотканый диван и скоротал необходимое время, разглядывая две гравюры, висевшие на стене над диваном. На одной был изображен корабль под парусами, знавший, однако же, и лучшие дни: паруса были потрепаны, средняя мачта расщеплена надвое, а черный пепел застилал флаг, не давая возможности распознать герб. Должно быть, это Первое Священное Плавание, то есть экспедиция Лопеску. На второй можно было увидеть несколько кораблей, причаливающих в самую примитивную гавань. Это, конечно, Никвист. На других стенах висели пейзажи и натюрморты, но все картины буквально подавлял собой изумительный морской пейзаж, занимавший сразу три верхние панели. "А других экспедиций не изображено, подумал Тошида. - О чем это свидетельствует - о нашей честности или о нашем лицемерии?"

Дверь открылась, вошел служка.

- Вас примут немедленно, Ваше Превосходительство. Просим прощения за вынужденное ожидание.

Милостивым кивком сановник отпустил юношу и проследовал в зал для аудиенций. Это было просторное помещение, щедро устланное коврами; расписанные витражами окна преображали пространство, пронизывая его разноцветными тенями. Широкий письменный стол из полированного розового дерева занимал в зале главное место, вокруг него выстроились точно такие же кресла. Мать сидела за столом. Как всегда, в ее присутствии он испытал невольный трепет. И, как всегда, этот трепет был замешан на подспудном отвращении.

Она кивнула в ответ на его поклон.

- Газетчики утверждают, что в гавань пришел иностранный корабль.

- У этих газетчиков, должно быть, имеются крылья, Ваша Святость, потому что я прибыл сюда так быстро, как не смог бы никто другой.

Женщина улыбнулась:

- Честно говоря, мне нравится теория Рэя, согласно которой каждая из газет обладает одним коллективным разумом, тогда как тела газетчиков, снующих туда и сюда, являются всего лишь конечностями этого существа.

Она поднялась из-за стола и, выйдя к Тошиде, подала изящную руку. Мать уже нельзя было назвать молодой женщиной, но время обошлось с ней милостиво - и черты, поражавшие в юности своей красотою, производили не меньшее впечатление и в годы зрелости. Подол белой рясы Ордена тянулся чуть ли не шлейфом по полу; рукава узкие, юбки широкие, тугая шапочка, под которую убраны почти все волосы. Глаза большие и привлекающие к себе внимание, - и на какое-то мгновение (но только на мгновение) Тошида вспомнил Святительницу на борту заморского корабля.

Он взял руку и почтительно поцеловал, опустившись при этом на одно колено. То обстоятельство, что он тем самым, оставаясь фактически на ногах, не ронял собственного достоинства, придавало ситуации дополнительный драматизм, и он вполне осознавал это.

- Едва высадившись на берег, я поспешил к вам с докладом.

- Ну и?..

Мать вернулась за письменный стол, села в кресло и жестом предложила гостю поступить точно так же. Он сел в кресло напротив.

- Судя по всему, это торговое судно, - доложил он. - В общей сложности около сорока человек - команда и пассажиры, и значительный запас товаров. Утверждают, будто прибыли с Запада, и я не нахожу оснований им не верить. Насколько я смог понять, все они собрались из разных городов. Прежде чем мы позволим им высадиться на берег, я получу полный список.

- А судовой журнал вы проверили?

Он с трудом удержался от улыбки. За все время досмотра возникла лишь одна напряженная ситуация, причем как раз в штурманской рубке. Он вспомнил женщину - как же ее звали? Мараден? Марадес? - усевшуюся на толстые тома в кожаном переплете и зыркавшую на него голубыми глазами с предельным возмущением. "Нет! - заявила она. - И давайте поставим на этом точку. Мне наплевать, что вы за шишка такая! - Ее выцветшие на солнце практически серебряные волосы были непривычно коротко пострижены, и это ему странным образом понравилось. - Осведомьтесь у собственных моряков, что у нас за обычай!" Он так и поступил, и ему объяснили, что штурман действует в пределах правил. А поскольку ему не хотелось уничтожать ее судно или брать ее самое в заложницы по сугубо личным причинам, он оставил судовой журнал в покое.

- Я видел записи, сделанные капитаном, - спокойно ответил он. - И они подтверждают то, что рассказывают эти люди. Имеются и другие подтверждения. Так что я им верю.

Золотые глаза женщины пристально посмотрели на него.

- От справедливости вашего суждения зависит слишком многое.

- Именно так, Мать. Поэтому я и подошел к делу со всей скрупулезностью, уверяю вас.

- А груз? Вы его проверили?

- Главным образом предметы роскоши. Кое-что из съестного. Я насчитал семь ящиков, в которых хранятся в той или иной форме сушеные растения; разумеется, мы проверим их на предмет наркотического содержания, прежде чем разрешить выгрузку. Ничто другое не вызывает никаких опасений. Несколько замешкавшись, он добавил: - Все это весьма дорогостоящее, а никакой охраны у них нет. Так что с безопасностью могут возникнуть проблемы. Что за прием мне будет дозволено оказать прибывшим?

Задумавшись, Мать прищурилась:

- Двенадцать человек из вашей личной гвардии на первую неделю, за счет города. А после этого сообщите им, как обзавестись собственной охраной. Судя по тому, что вы рассказываете, у них найдется, чем заплатить за сохранность груза.

Тут ее взгляд встретился с его взглядом" и у него тут же закружилась голова, более того, ему показалось, будто он падает; на мгновение зрение отказало вельможе, и он смог различать лишь самые смутные очертания: алые, синие и янтарные тени по всему залу и темное пятно там, где должен был находиться письменный стол. Ему было трудно сделать вид, будто с ним ничего не случилось, было трудно не податься вперед и не ухватиться за край стола, чтобы сохранить равновесие. Но он скорее умер бы, чем позволил этой Матери - или любой другой Матери - спровоцировать себя на внешнее проявление слабости. Слишком далеко он зашел и слишком часто имел дело с ними со всеми, чтобы поникнуть перед их могуществом в данный момент.

- А порожденный ночью, - тихо сказала она. - Как насчет него?

Тошида не заговорил до тех пор, пока не понял, что полностью восстановил контроль над собственным голосом.

- Я не нашел никаких признаков ночных порождений в человеческом образе или в каком угодно другом.

- А корабль вы обыскали?

Его зрение восстановилось, только по-прежнему кружилась голова. Заговорив, он тщательно выговаривал каждое слово:

- Я обыскал все на борту при свете дня. Кое-кто из них был бледен, немногие обгорели, но ничего более опасного я не обнаружил. Я обыскал каждую каюту, обращая особое внимание на возможные тайники. Вскрыл каждый ящик, проверил собственным шагом каждый коридор... И не нашел ни порождений ночи, ни места, где могло бы спрятаться хоть одно из них. Прошу прощения.

Она отвернулась от Тошиды, и сразу же все в зале окончательно приобрело нормальные очертания.

- У меня было видение, - мягко начала Мать. - Корабль прибывает с Запада - как раз, как прибыл этот, и в точности в то же самое время... и на борту окажется он в сопровождении священника. А он опасен, Эндир, он враг нашей Церкви и нашего народа. И если вы говорите, что на этом судне не было никого, подходящего такому описанию, я вам поверю. Если вы говорите, что ему там негде было спрятаться, я поверю вам тоже. Но какова вероятность того, что это судно - единственное торговое судно, когда-либо прибывшее к нам с Запада и прибывшее именно сейчас, - даст моему предсказанию исполниться во всех отношениях, кроме одного-единственного? Бог не зря предостерег меня против этого человека, Эндир. И мы не ошибемся, прислушавшись к этому предостережению.

- Его не было на корабле, Ваша Святость, и никаких признаков его тоже не было. Клянусь вам. Но священник и впрямь имелся, как вы и сказали. И Святительница.

Мать удивленно посмотрела на него:

- Святительница? Но это невозможно! На Западе нет... - И тут же остановилась, решив впредь подбирать слова с большей тщательностью. Последняя экспедиция не дала нам никаких оснований полагать, будто на Западе саморазвился подобный Орден.

- Но я видел ее, Ваша Святость. Честное слово.

Она долго смотрела на сановника в молчании, продумывая услышанное.

- Ладно, - сказала она в конце концов. - Может быть, это тот корабль, прибытие которого я предсказала. А может быть, и не тот. Но в обоих случаях я хочу, чтобы со священника и с этой женщины глаз не спускали, едва они сойдут на берег. Но только тайно, понятно? А что касается остальных... Что, собственно говоря, порекомендуете вы сами?

- Мне кажется, Ваша Святость, торговля с ними принесет нам немалую выгоду. - У него перед мысленным взором промелькнули лошади, лишь с трудом погасил он это видение. - Разумеется, прежде чем они сойдут на берег, кое о чем нам предстоит позаботиться. Прежде всего это вопрос здравоохранения. На борту могут обнаружиться болезни, от которых у нас уже нет иммунитета. Мне хочется заранее удостовериться в том, что их культурные ожидания гармонически сочетаются с нашими, иначе они внесут в наше общество определенный разлад. И в настоящее время у нас нет импортных пошлин, которые соответствовали бы характеру и стоимости их грузов... Не мешало бы издать парочку новых указов, прежде чем мы начнем торговать с ними.

Мать улыбнулась, обнажив ослепительные зубы.

- Мне всегда нравился ваш стиль работы, Эндир. Проследите за тем, чтобы так оно и было. - Она вновь протянула Тошиде руку, и он подался вперед, чтобы поцеловать ее. - Благодарю, мой лорд-регент, за основательно проделанную работу. Впрочем, другого я от вас и не ожидала.

- Служенье вам означает служенье Святой Церкви.

Он произнес это предельно почтительно, без малейшей политической подоплеки. Ей не было места здесь - по меньшей мере в данной ситуации, политическая подоплека оставалась лишь в глубине его души. Там она свилась клубком, подобно ядовитой змее. Бессмертной и ничего не прощающей змее.

Отодвинув кресло, он поднялся с места. И чуть замешкался. У него оставался еще один вопрос, но он не знал, как именно его сформулировать.

- Ваша Святость...

- Слушаю вас.

- Когда все это останется позади... когда они все у нас увидят и продадут свои товары и соберутся в обратный путь... вы позволите им нас покинуть?

Ему показалось, будто на миг она сбросила улыбку. Во всяком случае, свет в ее глазах померк. Взгляд стал строгим, холодным, неожиданно напомнившим взгляд хищного зверя.

- Поговорим об этом, когда час пробьет, - сказала она.

8

В первый же день после того, как "Золотая слава" встала на рейд, и началось то, что можно было сравнить разве что с деятельностью инквизиции. Началось в полдень, когда на борт поднялся лорд Тошида с тем, "чтобы задать несколько вопросов". Разумеется, речь сперва зашла о том, где усесться для предстоящей беседы, кому заговорить первым, как распределить вопросы по степени важности, а ответы - по мере достоверности, что вносить в протокол, а что нет... И прежде чем вновь прибывшие толком сообразили, что, собственно говоря, происходит, регенту удалось устроить все так, что человек, вызванный им на допрос, лишился возможности посоветоваться с кем-нибудь из дожидающихся своей очереди. Все было проделано более чем пристойно, с максимальной вежливостью, так что большинство пассажиров даже не осознали, к какой хитроумной тактике прибег Тошида. Дэмьен, однако, осознал - и ему это не понравилось. Совсем не понравилось.

- Черт побери, - пробормотал он. Пробормотал вполголоса, иначе гвардейцы Тошиды - расставленные повсюду на корабле и всему внемлющие его бы услышали. Хессет резко посмотрела на него, и, хотя ее голову обтягивала тугая шапочка, у него создалось впечатление, будто ее острые уши встали торчком, ловя каждое его слово.

- Что, плохо дело? - шепотом спросила она.

"Крайне плохо", - ответил его внутренний голос. Но не желая пугать ракханку, Дэмьен буркнул:

- Не исключено. - И заставил себя добавить: - Будем надеяться, что все обойдется.

Он заранее готовил команду к такого рода допросу. И ведь подготовил, не так ли? Он внушил находящимся на борту язычникам, как важно для них заявить, будто они придерживаются его веры, предоставил им основную информацию, необходимую для того, чтобы сойти за приверженцев Святой Церкви... Но сработает ли это? И если регент начнет вдаваться в конфессиональные тонкости, то смогут ли они на основе только что полученных знаний достойно ответить, не выдав при этом собственного невежества? И как быть с Хессет? Запомнили ли купцы, что она намеревается выдать себя за представительницу человеческого племени? Озаботятся ли они тем, чтобы подкрепить эту ложь, если Тошида вдруг проникнется какими-нибудь подозрениями? Малейшая ошибка любого из них - и вся компания, возглавляемая Дэмьеном, сразу же окажется на краю пропасти. Стоит кому-нибудь упомянуть о щетине Хессет, о ее когтях, о ее инородном происхождении. Или, хуже того, - о колдовстве, практикуемом самим Дэмьеном. Может быть, именно намеков на это и ждет регент? И в поисках соответствующих доказательств он и взошел на борт?

И, разумеется, вопрос, связанный с Джеральдом Таррантом.

Холодный ветер трепал душу Дэмьена, стоило ему подумать об этом человеке. "Сломайте стены, - распорядился посвященный. - Выставите все мои вещи на солнечный свет. Проследите, чтобы ничего не осталось от моей мощи". Дэмьен сделал все это - и пошел в том же направлении еще дальше. Он попросил пассажиров и членов команды позабыть, что Владетель вообще когда-либо поднимался на борт корабля. Тогда это показалось ему удачной мыслью, и все с радостью согласились сотрудничать. Но хватит ли этого? Если Тошида заподозрит, что тут что-то не так, если он сумеет задать надлежащие вопросы - возможно, даже неприкрыто пригрозит или заманит кого-нибудь своим красноречием в тупик, оказавшись в котором лгать далее станет невозможно, - как знать, не проговорится ли кто-нибудь в этом случае? "А ведь достаточно будет лишь одного слова, - напомнил себе Дэмьен, - достаточно одного неосторожного слова..."

И тут пред ним предстал молчаливый гвардеец - и по его повадке стало ясно, что наступил черед самого Дэмьена отвечать на вопросы. Безмолвно помолившись, он проследовал за гвардейцем по палубе в маленькую каюту, в которой проводил допрос Тошида. Дэмьен вошел в каюту, гвардеец застыл у него за спиной. Иллюминаторы в каюте были занавешены, никто не мог заглянуть сюда, да и отсюда не было видно ничего, даже моря. Две лампы озаряли помещение и его обитателей, в их золотистом свете темнокожий регент казался древней бронзовой статуей.

- Преподобный Райс. - Регент заговорил сдержанно, но любезно. - Прошу садиться.

Дэмьен сел в кресло напротив Тошиды. Поглядел на разделяющий их письменный стол, заметил разбросанные записки, документы, обратил внимание на географическую карту. И тут же регент сгреб все это в сторонку, на край стола, куда не падал свет лампы.

- Мое правительство несколько озабочено, - тихо начал сановник. Его голос звучал на редкость ровно - это был голос человека, привыкшего к тому, что его приказы непререкаемы. - Вы не против разъяснить мне кое-что?

- Разумеется, не против, - ответил Дэмьен, стараясь не выдать голосом волнения.

"А если бы и был против - какое это имело бы значение?"

Допрос начался с самых элементарных вещей - с таких вопросов, какие задал бы любой чиновник владельцу иностранного корабля, бросившего якорь в его гавани. Дэмьен отвечал столь же просто и при этом честно, а когда у него недоставало необходимой для ответа информации, он отсылал Тошиду к тем, кто подобной информацией обладает. Затем пошли вопросы, затрагивающие самого Дэмьена. Действительно ли именно он организовал эту экспедицию? И с какой целью? Дэмьен отвечал на подобные вопросы осторожно, стараясь, когда это было возможно, быть честным, а в остальных случаях прибегая скорей к недоговоркам и умолчаниям, нежели к прямой лжи. Никто на борту, кроме Хессет, не знал о подлинной причине предпринятого им путешествия, поэтому было крайне маловероятно, что Тошида сумеет его на чем-нибудь в связи с этим поймать. И все же он проявлял предельную предусмотрительность, не забывая о том, что уже как минимум двадцать пассажиров побывали у Тошиды на допросе - и расспрашивали их, не исключено, и о самом Дэмьене, - и, соответственно, его собственные показания регент сверял с уже полученными.

В конце концов Тошида удовлетворился услышанным и резко переменил тему:

- А теперь расскажите мне о здоровье членов команды.

- А что, собственно говоря, вас интересует?

- Это ведь вы отвечали за подготовку экспедиции, не правда ли? - Темные пальцы забарабанили по столу. - Вот и расскажите о том, как вы готовились.

По лицу Тошиды нельзя было судить о том, известно ли ему, насколько зыбкой может оказаться почва, на которую они сейчас ступили. Что же успели рассказать ему остальные? Дэмьена бесило отсутствие необходимой информации - в особенности насчет того, какой статус имеет в здешних краях колдовство. Додумались ли остальные до того, что необходимо защитить его? Поняли они хотя бы, что такая защита необходима? И, заговорив, он подбирал слова с особой тщательностью.

- Я понимал, что возникнет существенный риск в связи с возможным контактом с обитателями колонии, в которой наличествует собственный набор болезней. Поэтому, подписывая контракт с каждым, я руководствовался двумя факторами: человек должен был обладать повышенной сопротивляемостью к инфекционным заболеваниям и сам не должен был быть носителем инфекции. В связи с этим мы приняли все мыслимые меры предосторожности, - заверил он Тошиду, искренне надеясь на то, что этого будет достаточно.

- Значит, вы положились на устные свидетельства, не так ли?

Дэмьен покачал головой:

- Всех подвергли осмотру. Пассажиров, судовых офицеров, простых матросов.

- А кто проводил осмотр?

Священник ответил без малейшей задержки, потому что любая задержка была бы в высшей степени подозрительна:

- Квалифицированные профессионалы.

"Я их Исцелил, сукин ты сын. Санкционированной Святой Церковью властью я применил Творение, призвав на помощь Фэа, чтобы вылечить или подстраховать каждого из них. Чтобы свести на нет любой риск по прибытии вот в этот твой неописуемый город восьмисотлетней обособленной эволюции. Я это сделал. И я использовал Фэа для того, чтобы усилить их иммунитет к здешним заболеваниям, и предпринял еще кое-какие меры предосторожности, названия которых тебе ровным счетом ничего не скажут. Вот что я сделал, регент. Вот что в моих силах".

Он сделал глубокий вдох и деланно закашлялся, маскируя эти мысли. Господи, этот человек его достал. И это было скверно. Это было опасно.

Тошида написал несколько фраз на клочке бумаги; в каюте было слишком темно для того, чтобы Дэмьен мог разобрать написанное.

- Преподобный Райс, я вынужден задать вопрос, который может показаться вам оскорбительным. Если так, то прошу прощения. Обстоятельства, в которые мы попали, беспрецедентны, не так ли? Отсюда и проистекает необходимость задавать такие вопросы.

- Я слушаю вас, - спокойно отозвался Дэмьен.

Взгляд регента впился ему в глаза. Глаза самого Тошиды были, как обнаружил сейчас Дэмьен, темно-карими, почти черными, - так что в здешней полутьме было невозможно отличить зрачок от радужной оболочки. И это настораживало, точно так же, как глаза Хессет в недостаточно освещенном помещении.

- Практиковали ли вы когда-нибудь колдовство? - спросил Тошида. И чуть погодя добавил: - Во имя достижения каких бы то ни было целей?

На мгновение наступила тишина. Абсолютная тишина. "Много ли ему известно, - в отчаянии подумал Дэмьен. - И что успели нарассказать ему остальные?" Если его поймают на лжи, окажись она сколь угодно ничтожной, тем самым будет поставлена под сомнение и правдивость всех остальных его высказываний. А это означало бы новую порцию вопросов - и крайне неутешительный результат в конце дознания.

Темные глаза смотрели на него в упор. Ожидая ответа. Требуя ответа.

- Я член Ордена, принадлежащего к Западной Матриархии, - в конце концов сказал Дэмьен. - Святая Мать учит, что колдовство Именем Господа является богоугодным делом. Позже я переехал на Восток и попал под юрисдикцию тамошнего Патриарха. Его взгляд на эту проблему не таков, и я согласно обету состоял у него на службе, исполнял его волю. - Он сделал глубокий вдох, после чего удвоил осторожность собственных высказываний. - Мой обет требует от меня послушания высшим иерархам Святой Церкви, каковы бы ни были их требования. Это означает и послушание вашим законам, Ваше Превосходительство, и уважение здешних обычаев. Обет и кредо моего Ордена требуют именно этого.

Регент отреагировал на эти слова несколько неожиданно. Он чуть напрягся - однако вовсе не в ответ на слова, подумал священник. Возможно, в ответ на что-то, за ними кроющееся.

И когда Тошида заговорил, голос его тоже прозвучал странновато. Дэмьен не смог определить природу этой странности. Голос зазвучал... тоскливо... чуть ли не алчно.

- Вы сказали, ваш Патриарх?

- Да, Ваше Превосходительство.

- Мужчина, - подчеркнул регент.

Дэмьен удивленно кивнул.

- И он ваш верховный иерарх? Именно это означает титул Патриарха?

Дэмьен кивнул вновь.

- Церковь объединилась под властью одного духовного лидера в конце Третьего столетия. Но географические барьеры между Востоком и Западом слишком труднопреодолимы, чтобы один человек смог эффективно управлять обоими регионами, поэтому решено было поставить по верховному иерарху во главе каждого. - И он добавил: - Ведь и у вас есть собственный верховный иерарх.

- В каждом городе имеется своя Мать, - ответил регент. В нем чувствовался темперамент почти звериного свойства; внутреннее напряжение, вступающее в противоречие с невозмутимостью его облика и хладнокровной манерой говорить. "Он почему-то готов взорваться, - подумал Дэмьен. Причем готов взорваться уже давным-давно". - Их совместные речения и образуют наш Закон.

- А как же институт регентства? - осмелился спросить Дэмьен. - Как он вписывается в общую картину?

Впервые за весь допрос регент отвел глаза.

- Матери обладают даром ясновидения, они являются нашими оракулами. Они слышат и истолковывают голос Единого Бога и живут вечными Святительницами Его Имени... а этот образ жизни не слишком соответствует потребностям управления государством, преподобный Райс. Вам ясно?

- Следовательно, на самом деле правите вы?

- В каких-то отношениях. Но неизменно покорствуя воле Матери. - Тошида вновь уставился на Дэмьена. И взор его был столь пронзителен и в то же самое время столь хищен, что выдержать это испытание было нелегко. Дэмьен не сомневался в том, что регент самым внимательным образом следит за малейшим проявлением его собственной реакции на услышанное. - Я обладаю высшим рангом, которого может в нашей стране достигнуть мужчина. Но меня удивляет, что вам это неизвестно, преподобный Райс. Разве не сам Пророк учредил именно такой порядок?

Правильно ли он понял его слова? Возможно ли, что в здешних краях высшая власть зарезервирована за женщинами - и, соответственно, этот мужчина - энергичный и властный мужчина - гуляет на коротком поводке нелепого сексистского суеверия? Внезапно Дэмьен с удовольствием вспомнил, что часто играет в покер и что хорошо умеет в него играть, - никогда еще напускное безразличие не требовалось ему в такой степени, как сейчас.

- Порядки меняются, - осторожно сказал он. - И даже слово Пророка становится объектом различных интерпретаций.

Он не осмелился ни сказать, ни спросить более прямо. Во всяком случае, сейчас. Во всяком случае, не раньше, чем он обзаведется кое-какими познаниями о жизни и жизненных устоях здешнего народа. Любое иное решение было бы равнозначно тому, чтобы поднести зажженную спичку к пороховой бочке - и лишь для того, чтобы посмотреть, что из этого получится. То есть было бы чистым безумием.

Несколько мгновений регент просидел молча. Продумывая услышанное. Всесторонне продумывая все сказанное и оставшееся недосказанным.

- Знаете ли, - заявил он наконец, - кое-что из того, что мы с вами сейчас обсудили, показалось бы моему народу... ну, скажем, тревожащим. Чуждая нам иерархия, отличающиеся от наших обычаи... - Его темные глаза сощурились. - И колдовство. Все эти темы настолько деликатны, что место им только в беседе с глазу на глаз. Вы согласны со мной, преподобный Райс?

Дэмьен обнаружил, что сидит затаив дыхание. Сейчас и ему стало трудно говорить.

- А как быть с моим народом?

"Иначе говоря: дорого ли ты дашь за мое молчание?"

- Надобность в дальнейшем дознании отпала, - невозмутимо ответил регент.

Этим было сказано все.

Неужели одна только религиозная вера удержала этого человека от того, чтобы еще давным-давно потребовать причитающееся ему по праву, от того, чтобы создать собственное королевство и разгромить, если понадобится, чужое? И удержит ли она его сейчас, когда он полностью осознал новые, открывшиеся в связи с прибытием заморского корабля возможности? Дэмьен подумал, что он и впрямь поднес зажженную спичку к пороховой бочке. А бочка оказалась лишь одной из многих в огромном погребе.

Регент, оттолкнув стул, поднялся с места.

- Ясно, что вы прекрасно подготовились к экспедиции, и я не вижу причин держать вас на карантине и впредь. Я извещу Мать о принятом мною решении. - Когда он произнес официальный титул правительницы, в его голосе послышались нотки враждебности - легкой, почти неуловимой враждебности, но Дэмьен не сомневался в том, что выйди он на Видение, то наверняка узрел бы в душе у этого человека разъяренных демонов. - Завтра мои помощники проведут для ваших людей небольшую экскурсию по городу с тем, чтобы впредь они могли ориентироваться сами. После этого вы свободны передвигаться без каких бы то ни было ограничений. Как мне представляется, купцы смогут выгрузить свой товар в конце недели. Если им захочется, они вправе перебраться на берег вслед за своими грузами.

- Благодарю вас, - поклонился Дэмьен. - Я все передам.

Регент кивнул, его темные глаза снова сузились. Пронизывающий взгляд, ничего не скажешь. Что за грядущее готовит он здешним краям, если, задумавшись над этим, смотрит таким пламенным взором? Что за секретные струнки затронули слова, произнесенные Дэмьеном, что за надежды и планы, доселе остававшиеся неизреченными?

- Нет, - сказал Тошида. - Это я вас благодарю.

Если Дэмьен и тревожился по поводу дополнительного расследования в связи с его подлинной ролью на борту "Золотой славы", то дальнейший ход событий не мог не внушить ему оптимизма. Экскурсия по городу, в которой приняли участие почти все пассажиры и все матросы и боцманы, прошла без сучка без задоринки. Конечно, как это можно было предвидеть заранее, вокруг пришельцев роем вились газетчики, сопровождая экскурсантов подобно уличным псам, преследующим случайного прохожего. "Поделитесь, чего вы ждали увидеть? Стоило ради этого пускаться на столь рискованную переправу? Какое мы производим на вас впечатление? Вы удивлены, разочарованы, потрясены, заинтригованы, чувствуете себя оскорбленными?" Таковы были расспросы газетчиков, тогда как художники осведомлялись главным образом о призрачных островах, о морских чудовищах и о сексуальной практике, принятой на Западе. В какой-то момент экскурсовод собрал своих подопечных в одну группу и объяснил им - попросту и без затей, - что их истории принесут газетчикам немалые гонорары и потому им самим не следует делиться информацией, ничего за это не получая. На что - с не меньшим высокомерием - за всех ответила Лишала: мы, мол, тоже не лыком шиты. После чего им предоставили вести себя как вздумается.

На третью ночь было объявлено о празднестве по случаю прибытия корабля с Запада, включающем в себя, наряду с прочим, салют и фейерверк после захода Коры. Приглашение капитану Рошке вручил лично капитан флагмана Тошиды, вне всякого сомнения, памятуя об упрямом отказе капитана "Золотой славы" сойти на берег накануне. И хотя Рошка вновь отказался посетить празднество да и вообще отправиться куда бы то ни было до тех пор, пока он окончательно не удостоверится в том, что его корабль в полной безопасности, оказанная честь явно пришлась ему по душе. И позже, когда тот же офицер возвратился на закате и предложил на время подменить его на капитанском мостике "Золотой славы", Рошка позволил увести себя в город.

Фейерверк представлял собой тщательно выверенные небольшие взрывы, проводимые в увеселительных целях. "Старинный земной обычай", - уверили пришельцев с Запада люди регента, и Дэмьен с удовольствием повторил про себя эти слова: "Старинный земной обычай". Им, людям Запада, пришлось так отчаянно бороться за элементарное выживание, что они начисто забыли все подлинные обычаи Земли и пользовались этим или сходными выражениями лишь изредка, обозначая ими ритуалы настолько древние, что об их происхождении ни у кого уже не было ни малейшего понятия. А здесь, где относительная стабильность была достигнута всего три столетия спустя после Высадки, устная традиция сохранила из земного наследия куда больше. "На Западе прилагали немалые усилия к тому, чтобы сберечь научное и технологическое наследие Земли, - подумал Дэмьен, - тогда как здесь, на Востоке, сберегли ее духовное наследие".

Что ж, впечатляюще. Подобно всему в здешних местах. Впечатляюще - и на редкость чужеродно.

Их привели в обширный парк в самом центре города. С одной стороны парк граничил с дворцом регента, а с другой - с комплексом правительственных зданий. Сам по себе парк казался бесконечным: многие и многие акры тщательно ухоженных растений. "Живой символ, - подумал Дэмьен, - того, как эти люди умеют распоряжаться своей землей. Ни одного случайно выросшего в неположенном месте куста. Ни одной сорной травинки. Розовые цветы цветут именно там, где им положено цвести, ряды высоких деревьев в строгом порядке обрамляют газоны, и все это представляет собой наглядное свидетельство торжества человека над природой в одном отдельно взятом уголке одной из планет во вселенной. - Дэмьен подумал: - Интересно, понимают ли это резвящиеся сейчас на лужайках дети - или же они воспринимают доставшееся им по наследству от отцов так же, как некогда ребятишки на Земле, что и испортило в конце концов ее обитателей".

На центральной площади собралось уже столько народу, что количество публики нельзя было ни сосчитать, ни определить хотя бы на глаз, а неискушенному в этом смысле Дэмьену показалось, что здесь уже толпится все население города, да к тому же кое-кто из пришлых. Многие явно пришли заранее, чтобы полюбоваться фейерверком. Они расстелили одеяла на искусственных пригорках, с которых все лучше всего видно. Их дети весело резвились на лужайках, обрадованные и взволнованные не только предстоящим зрелищем, но и самой возможностью отправиться сегодня в кровать гораздо позже обычного. Другие явно пришли поглазеть на пришельцев с Запада - эти стояли, сбившись так плотно, что их дети использовали это для того, чтобы, играя в прятки, прятаться друг от дружки за родителями. Время от времени кто-нибудь из взрослых хватал сорванца за ворот и строго отчитывал, объясняя важность намеченного на нынешнюю ночь события. Дэмьен с улыбкой наблюдал за этим, понимая, что любая нотация запомнится минут на пять, не больше. Он и сам был когда-то мальчишкой. И не забыл этого.

Солнце село уже три часа назад, но Кора последовала его примеру лишь только что. Небо стало странно синего цвета, в котором не чувствовалось ни холодного золота солнца, ни тепла Коры, а нечто промежуточное, нечто сумеречное. Тонкий туман навис над городом, намекая на возможный дождь. Тошида тем не менее заверил, что не о чем беспокоиться и что туман, напротив, придаст фейерверку дополнительное очарование. Дэмьен был бессилен объяснить ему, что человеку с Запада подобных резонов ни за что не понять. Если бы то же самое произошло в Джаггернауте, нервозная растерянность десятков тысяч зевак заставила бы любого отказаться от задуманного или, по меньшей мере, сделала бы праздник смертельно опасным. Страх имеет обыкновение питаться самим собой и тем самым изменять Фэа, которая в свою очередь способна преобразить или исказить любое физическое явление. Или здешние люди настолько доверяют своему руководству, что им и в голову не приходит оспаривать принятые властью решения? Или столетия веры настолько ослабили связь между страхом и существованием - как это и было задумано изначально, к чему, собственно, и стремился пророк? Но эта мысль внушала слишком серьезный трепет, чтобы задерживаться на ней.

"Сегодня у них фейерверк, - размышлял заинтригованный Дэмьен. - А завтра звезды".

Трибуна для публики была воздвигнута возле одного из больших газонов, примыкающих к дворцу регента. "И никакой суеты", - отметил Дэмьен, наблюдая за тем, как регент со свитой проследовали на уготованные для них места. Поглядев на самого сановника, Дэмьен увидел, что тот оживленно беседует с Расей. Штурман "Золотой славы", судя по всему, вызвала у Тошиды искреннее восхищение, хотя трудно было сказать, идет ли речь об истинном чувстве или о напускном. Дэмьен подумал, уж не оттолкнет ли она Тошиду своим откровенным безразличием к его всемогуществу... или, наоборот, предпочтет не отталкивать. Наверняка здесь присутствовала по меньшей мере сотня роскошных и явно высокопоставленных женщин, взгляды которых, прикованные к регенту, красноречиво свидетельствовали о том, что любая из этих дам отдастся ему по первому же знаку.

"Но, может, ему хочется отдохнуть как раз от такого обожания", - чуть ли не равнодушно подумал Дэмьен.

Но вот в одном из концов трибуны поднялась волна шепота, а затем и волна движения, и толпа заволновалась, уступая кому-то путь. Дэмьену удалось разглядеть женщину средних лет, в песочного цвета рясе, окутывающей ее с головы до ног, причем настолько свободной, что никто не взялся бы судить о достоинствах или о недостатках ее фигуры. Он вспомнил мужчин и женщин с корабля Тошиды, которые были одеты в сходные рясы; и странную реакцию Тошиды на присутствие Хессет на борту "Золотой славы". И впрямь, когда эта женщина приблизилась к Тошиде, регент низко поклонился ей, и в этом жесте сквозило подлинное уважение, может быть, даже почитание. И это вовсе не было данью обычаю. Да и сам Дэмьен почувствовал исходящую от этой женщины мощь.

- Мать выражает сожаление, - объявила меж тем женщина, обращаясь ко всем присутствующим. Из-под шапочки выбивались прядки белокурых волос, придавая ее лицу несколько призрачное сияние. - Она не сможет присутствовать на празднестве.

И вновь регент низко поклонился, на этот раз давая понять, что все услышал и понял.

- А вы окажете нам честь? - спросил он, указывая на подиум для ораторов, воздвигнутый в одном из концов трибуны.

- Ее именем, - согласилась женщина и проследовала на подиум.

Наступила полная тишина, как только все присутствующие осознали, что сейчас произойдет что-то истинно важное. По всему парку широкой волной прокатилась трепетная тишина, все головы повернулись в одну сторону, все голоса умолкли, все приготовились стать свидетелями события. Женщина в рясе раскинула руки, приветствуя собравшихся, и замерла. В конце концов, когда молчание стало абсолютным, а атмосфера ожидания - почти ощутимой физически, она заговорила:

- Славься, Единый Бог, Творец Земли и Эрны. Славься, Святой Основоположник рода человеческого, воля которого даровала нам жизнь и вера в которого дарует нам силу. Руки которого оберегают нас от порождений Фэа. Славься, Господь, наш единственный защитник, который в своей бесконечной мудрости уберегает нас от проклятых! Славься, его Завет, дарованный нашим предкам, который пребудет с нами, пока мы исполняем Его волю, пока соблюдаем Его закон, вручивший нам эту сушу, и эти моря, и это небо, и все, что обитает и произрастает в них и меж ними. Как это было с нашими предками на Земле, так будет во веки веков и с нашими потомками на Эрне. Аминь.

- Аминь, - откликнулась толпа.

"Очень мило, - подумал Дэмьен. Презирая себя за цинизм и вместе с тем самым тщательным образом анализируя факты. - Другими словами, это представление угодно Господу и, значит, ничему на свете, включая ваши собственные страхи и питающуюся ими Фэа, не дано сорвать его. Хорошо продуманная адресация воли плебса на решение конкретной задачи". Он вспомнил фигуры в рясах на корабле Тошиды и вдруг понял, ради чего они там находились. Чтобы в урочный час благословить каждую пушку, каждую закладку пороха, каждый поднесенный фитиль... так чтобы солдаты поверили - с воистину религиозным рвением и на каждом из уровней собственного сознания - в то, что пушка произведет залп точь-в-точь как это и запланировано. Да, эти люди прониклись теориями Пророка, ничего не скажешь. И сумели поднять их на новую ступень даже применительно к нему самому. Дэмьен подумал о том, способны ли такие молитвы предотвратить случайный и естественный, а вовсе не спровоцированный Фэа взрыв. А впрочем, что в этом мире естественно? И что случайно?..

И тут, без какого-либо предварительного оповещения, начался фейерверк. Взрыв за взрывом, стремительно сменяя друг друга, сотрясали небо, не давая залюбовавшимся зрителям и секунды на то, чтобы перевести дух. Искусственные звезды в пламени родились в темном небе, расцвели цветы, заструились потоки, изогнулись спирали, круги, мириадами алмазов брызнули водопады звезд, озарив небо светом, который был ничуть не слабее сияния Коры. И как будто самого этого представления было еще недостаточно, туман поймал разбросанный по всему небу свет, отразил его и распространил надо всем городом, озаряя собравшиеся толпы все новыми и новыми порциями призрачного мерцания, так напоминающего солнечное. И при всем этом неистовстве небесного пламени наземь не упала ни единая искра. Ни наземь, ни, скажем, на обнаженную руку кого-нибудь из зевак. Да, судя по всему, никто в толпе и не задумывался над тем, что такое вполне могло бы случиться. Исполнялась великая симфония Творения, включающего в себя не только свет, но и веру. Дэмьен почувствовал, что все это произвело на него чрезвычайное впечатление. Не зрелище само по себе - каким бы чудесным оно ни казалось, - а люди, собравшиеся полюбоваться им. Их предельная уверенность в собственном господстве над технологией. Мужчины и женщины, которые глядят в небо, не испытывая при этом страха, не испытывая трепета, а только любуясь ночным спектаклем. И если время от времени они разражались аплодисментами, то это были овации пиротехникам, а вовсе не собственной вере, сделавшей подобное чудо возможным.

"И все это они считают само собой разумеющимся, - подумал Дэмьен. И подобное представление о сути мироздания показалось ему столь чужеродным, что у него даже разболелась голова. - На девяти десятых суши, имеющейся на данной планете, такая демонстрация собственного могущества была бы просто-напросто невозможна, а им это кажется всего лишь ночным представлением!" Мог ли он когда-нибудь раньше представить себе нечто подобное? Да не только он, но и кто угодно? Его предки мечтали о том, чтобы перестроить здешний мир, придав ему параметры планеты Земля, но понимали ли они сами, что это значит на самом деле? Понимали не в большей степени, чем до сих пор сам Дэмьен, а он как-никак посвятил всю жизнь размышлениям на данную тему. Но вот оно, здесь и сейчас, самая суть иновоплощения планеты Земля: и это не только наука, это не просто технология, - это жизнь, проживаемая в безмятежной уверенности, в абсолютной ясности и непреложности окружающего мира и самого человека вера в физический детерминизм пустила здесь такие глубокие корни, что это не требует никаких дополнительных размышлений. Это воспринимается как нечто само собой разумеющееся.

Дэмьен закрыл глаза, его затрясло. Вот в чем суть его веры. Не в хитроумном планировании мира, не в умелом обращении с паровыми машинами, не в заранее задуманной неточности полудюжины предупредительных выстрелов с одного борта по другому. А в уверенности всей человеческой общины. В ее радости - и в воздействии, оказываемом этой радостью. В невинности - и в свободе, которую подразумевает такая невинность...

"К этому я стремился всю свою жизнь... и не пожалел бы и десятка жизней, будь этот срок мне отпущен, и радостно принял бы тысячекратную смерть, позволь это Эрне хоть на шаг приблизиться к такому единству".

Представление закончилось. Он даже не смог бы сказать, сколько оно длилось. Священник смотрел на мир глазами, на которые нахлынули слезы, слезы радости, слезы истинной веры, слезы умиления. Только что все небо было заполнено звездами, совокупный свет которых над городом казался ярче солнечного... и вот все пропало. На лету замерли последние искры. Туман восстановил свой изначальный цвет и окутал небо, повиснув своего рода прозрачным пологом между миром и звездами. И Дэмьен наконец начал более или менее ровно дышать.

- Ну как? - Из-за спины до его слуха донесся голос регента, ровный и сдержанный, но не без некоторого внутреннего напряжения. - Что скажете?

Встретившись с Тошидой взглядом, Дэмьен подумал: "Этот вопрос задан не случайно, точно так же не случайно организовано и все празднество. Тем самым ему хотелось сообщить мне нечто, и он в этом преуспел".

- Мало что производило на меня подобное впечатление, - сообщил он Тошиде.

И голосом и тоном он дал понять, что произносит эти слова вовсе не из простой вежливости. Более того, что в его ответе содержится тот же самый подтекст, который он уловил в вопросе. Эта ночь и впрямь потрясла его до глубины души. Тошида одобрительно кивнул и собрался, должно быть, продолжить разговор с Дэмьеном, не отвлеки его капитан "Золотой славы", выбравший именно этот момент для того, чтобы подойти, пожать руку и заявить, что за все годы, проведенные в плаваниях, - а лет этих было много, да и плавания где только не проходили, - он никогда не видел публичного представления, которое могло бы сравниться с только что состоявшимся. И тут же капитана оттер от регента один из пассажиров, затем пришла очередь Раси (и глаза ее при этом горели разве что не прямым призывом), а Дэмьен стоял в сторонке, осознавая, что, прежде чем регент управится со всеобщим восхищением, пройдет не меньше часа.

Никем не замеченный, священник прошел в дальний конец трибуны, а затем спустился с нее по лестнице. У него за спиной высился дворец регента; в лунном свете Домины он всмотрелся в тщательно ухоженные газоны в поисках тропы, которая привела бы его к желанной цели без опасности столкнуться с кем-нибудь из тысяч ночных гуляк. Наконец он нашел ее - узкую тропу, начало которой было замаскировано живой изгородью. И отправился по ней на север, пытаясь вспомнить план города. Навстречу ему попадались лишь немногие прохожие - парочка подростков разного пола, идущих взявшись за руки, небольшая группа горластых спорщиков, семья из пяти человек, включая троих детей, один из которых, младшенький, гордо восседал на отцовском плече, - однако по большей части тропа, а затем и узкая улица были пустынны, что выглядело по меньшей мере странно с учетом того, что целые толпы зевак должны были сейчас разбредаться по домам после ночного фейерверка.

И наконец он подошел к строению, которое искал. Оно стояло в центре обширной, совершенно круглой лужайки, подстриженная трава и аккуратнейше выровненные деревья которой поневоле привлекали внимание и к самому дворцу во всей его роскоши эпохи Возрождения. По карте Дэмьен помнил, что стоит теперь в геометрическом центре города Мерсия. И хотя другие дома могли ничуть не уступать этому в своем великолепии, само его расположение однозначно указывало на то, что здесь воистину находится сердце города.

Медленно и богобоязненно он приближался к кафедральному собору города Мерсия.

Он ожидал увидеть у ворот стража. Однако такового не обнаружилось. Дэмьен предположил, что в храме издалека заметили его приближение и, опознав в нем по одежде священника, предпочли скромно удалиться. За что он был только благодарен. Сейчас ему было бы трудно говорить с кем бы то ни было, кроме Единого Бога, к которому ему не терпелось обратиться. Кроме Бога, присутствие которого ощутимо проистекает из стен этого здания, подобно живой эссенции, завлекая в свой поток и самого Дэмьена.

С молитвой на устах и с колотящимся сердцем он открыл тяжелые врата и вошел в храм.

Святилище было пусто, и удивительная тишина обволокла Дэмьена. Тишина, столь абсолютная, что она объяла и заткала душу священника, успокоив водопад его крови и вихрь чувств. Свет Домины просачивался через окна-витражи в пятикратный человеческий рост, разбрасывая калейдоскопически-цветные тени по стенам и по каменному полу. Своды собора были так высоки, что терялись во мраке, непроглядные, как сама ночь. Простор и циклопичность внутреннего соборного пространства неотвратимо воздействовали на человека, заставляя вспомнить о собственном ничтожестве, да и о ничтожности самого человеческого существования, - но в то же самое время эти же факторы влияли и по-другому, заставляя его ощутить свою силу, заполнить всю эту пустоту пламенем человеческого духа. Находясь здесь, в Бога было не трудно уверовать. Находясь здесь, не трудно было уверовать и в то, что человек способен беседовать с Богом.

Дэмьен медленно прошел по центральному нефу в глубь собора, прислушиваясь к звуку собственных шагов в здешней тишине. Вера обволакивала его, как вечерний туман, долгие столетия истинной, не ведающей и тени сомнения веры наложили свой отпечаток на каменные плиты, по которым он сейчас ступал, на высящийся перед ним алтарь, на сам воздух, которым он дышал. Земное Фэа: человеком прирученная, несложная в обращении с нею сила. Она грезилась ему, даже когда он не понимал, что это такое. А теперь он это узнал. Теперь он это понял. Дэмьен вытянул руку, зная, что земное Фэа обовьет ее живым теплом, подобно пламени. Необходимость в Видении отпала, достаточно было одной веры.

Молча он опустился на колени на мягкий плюшевый ковер, подобрав под себя полы рясы. В его глазах все еще сверкал недавний фейерверк, искры вырывались из глаз и гасли, упав на великий алтарь города Мерсия. И какими ничтожными казались ему сейчас все эти ухищрения пиротехников по сравнению с триумфом веры, благодаря которому сами ухищрения только и стали возможными! "И здесь понимают это, - подумал он. - Может, простой народ и не понимает, а вожди понимают. Они это знают".

Затрепетав, он преклонил чело. И попытался прочитать вслух молитву, голосом, идущим из таких глубин души, что на мгновение дар речи и вовсе отказал ему. Какое-то время он только и делал, что окунал свою надежду, радость и любовь к Церкви в бескрайний резервуар истинной веры, объявший его здесь.

И лишь потом пришли слова:

- Благодарю тебя, Господи, за то, что Ты даровал мне этот день. Даровал эту радость. Благодарю Тебя за то, что дозволил мне вкусить красоту человеческого духа, являющуюся истинной сутью нашей веры. Благодарю за то, что Ты даровал мне мгновение, в которое меня перестали волновать человеческая алчность, неуверенность и злоба, за то, что мечту, каковою и является наша вера, явил Ты мне во всем ее устрашающем великолепии. Помоги же мне навсегда сохранить в сердце это мгновение, дабы черпать из него силу во дни испытаний, дабы черпать из него силу во дни сомнений. Помоги мне стать орудием, с помощью которого и другим открылось бы то, что открылось мне сейчас, орудием, с помощью которого можно будет создать достойное будущее. Самым святым из твоих имен заклинаю тебя, Бог Земли и Эрны. Самым святым из твоих имен и во веки веков.

Слезы навернулись ему на глаза, слезы хлынули по щекам. Но он не стал стирать их. Они тоже были своего рода молитвой, они тоже были выплеском чистых чувств.

- Странно, но в своей радости я ощущаю себя чудовищно одиноким. Священники у меня на родине отдают жизни за видения такой степени совершенства, но они знают, что при их жизни эти видения ни за что не станут явью. Здешние жители получают воздаяние на свое единство, но как им осознать подлинную цену этому, если им не с чем сравнивать это великолепие. Лишь переходя из одного мира в другой, видишь пограничную линию между ними и хрупкость равновесия, необходимого для того, чтобы эта линия не стерлась. Помоги мне сохранить это восхитительное видение, о Господи. Помоги мне послужить роду человеческому еще усердней из-за того, что я его обрел.

У него за спиной послышался какой-то шорох. Дэмьен даже не сразу расслышал его, погруженный в свою молитву. Как будто он воспарил в иной мир, как будто завис где-то между этой планетой и чем-то, не поддающимся человеческому определению. И увидел нечто столь прекрасное и мучительное одновременно, что не осмеливался ни поглядеть прямо, ни отвести глаза, а поэтому и повернуться на звук не мог.

- Отец?

Просторы бесконечности выпустили из своей хватки его душу и осторожно вернули ее на Эрну. Священник медленно, не без труда, поднялся на ноги, потом обернулся; его глаза, привыкшие к тьме, без усилий узнали человека, который только что к нему обратился.

- Капитан Рошка, - прошептал он. Не слишком удивленный. Но в значительно большей мере сконфуженный.

Рошка медленно приблизился к нему, переходя из темных участков зала в залитые цветным светом, а затем вновь во тьму. Здесь, в храме, освещение как бы пульсировало.

- Я не хотел помешать вам, отец. Если я не вовремя...

- Отнюдь, - кое-как выдавил из себя Дэмьен. Лицо у капитана было натянутое, словно тот изо всех сил старался скрыть охватившее его смятение. ("Но лучше не заговаривать об этом прямо, - подумал Дэмьен. Лучше пусть сам расскажет о том, что его мучает, и когда сам сочтет это нужным".) - А как вы меня нашли?

- Я следовал за вами из парка. Надеюсь, это вас не обидит. Мне показалось... то есть я почувствовал... Одним словом, мне захотелось поговорить с вами...

- Вот он, я здесь, - улыбнулся Дэмьен.

- Когда я увидел... я хочу сказать... У нас ведь такого не умеют, правда? - Капитан уже подошел поближе: достаточно близко, чтобы Дэмьен увидел, как он мучается, не умея найти нужные слова. - Фейерверк, я про него.

- Нет. - Дэмьен на мгновение закрыл глаза, припоминая. Ослепительный блеск. Радость. - Возможно, священники и умеют кое-что в этом роде, умеют имитировать что-то такое... но нет, не это. Не в таких масштабах.

- Вы говорили мне об этом на борту, - напомнил капитан. - О том, что если вашему Богу начнет поклоняться достаточное количество людей, то мир изменится. Не только в вопросах веры, как вы подчеркнули, или в каких-то там религиозных ритуалах, - изменится весь образ жизни, который мы ведем. Я вас по-настоящему не понял. Тогда не понял. Зато сейчас... - Он обескураженно посмотрел на разноцветное витражное окно. - Здесь я повидал вещи, на какие, так мне казалось, никакой бог не способен. И знаете, что меня достало по-настоящему? Что эти сукины дети относятся ко всему так, словно все само собой разумеется! Для них это всего лишь очередное веселое представление, еще одна выстрелившая пушка или еще один чертов пароход... Они даже не подозревают, отец, о том, как им повезло. Вы тоже это почувствовали? Или я просто схожу с ума?

- Нет, вы не сходите с ума. Вы правильно видите ситуацию, а такое бывает очень редко. И чрезвычайно ценится.

"Запомните навсегда это мгновение, - хотелось сказать Дэмьену. Возможно, оно никогда не повторится".

- Все дело в том, что я... ах ты, черт, как же это трудно! - Капитан повернулся к священнику, стараясь, однако, не встречаться с ним взглядом. - Я ведь, знаете ли, не думаю, будто все, что мы тут увидели, так уж прекрасно. Да и речи говорить я не мастер. Но я сегодня всю ночь продумал, я думал, пока длился весь этот фейерверк, и... - Он сделал глубокий вдох, потому что его начало трясти. - Я хочу, отец, чтобы вы приняли у меня обет.

На мгновение Дэмьен онемел. Слова были в создавшейся ситуации чем-то посторонним и ненужным; обычные в сходном положении, уста сейчас просто-напросто отказывались их произнести. И все же он заставил себя заговорить. Это были не те слова, произнести которые ему хотелось, но те, произнести которые он был обязан. Потому что подлинная честность входила в число его прямых обязанностей. И, возможно, была самой главной из них.

- То, что вы здесь увидели, произвело на вас огромное впечатление, и я понимаю это. Но когда наши дела здесь закончатся, вы отправитесь в обратный путь и нынешняя ночь останется для вас не более чем воспоминанием. Будет ли мире, из которого мы сюда прибыли, этого достаточно? Ведь моя вера не так проста, капитан, и далеко не популярна. Вы уверены, что вам хочется стать именно ее адептом?

- Отец, - настаивал капитан, - как мне кажется, жизнь человека распадается на несколько стадий. Сперва ты молод и честолюбив и тебе кажется, будто любые препятствия тебе нипочем, да и будут всегда нипочем. Затем доходишь до точки, в которой понимаешь, что наш мир - чертовски неприспособленное для жизни место, а порой так и просто отвратительное, и что крайне трудно все время высовывать голову из воды, оставаясь на плаву, не говоря уж о том, чтобы доплыть, куда хочется. В этой точке ты думаешь: а что, если какой-нибудь бог может сделать для тебя часть грязной работенки и благодаря ему удастся завладеть тем, чего желаешь? Но потом, продолжил он, - когда ты становишься старше, то начинаешь понимать и что тебе хочется чего-то иного. Чего-то, чему трудно подыскать хотя бы название. Чего-то, что получает или испытывает человек, написав песню, которую будут петь и после его смерти, или написав картину, которую будут держать на стене даже его праправнуки... или помогая измениться миру. Понимаете, отец? Есть множество обличий, которые может принять наш мир, но до нынешней ночи я над этим не задумывался. Моего крошечного настоящего мне вполне хватало, а до остального не было никакого дела. Но сейчас... Я понял, отец, каким может стать наше будущее. И я хочу помочь тому, чтобы оно стало именно таким. Даже если мне удастся сделать лишь самую малость. Все равно это станет моей личной лептой. - Он замешкался. А когда заговорил вновь, в его голосе прозвучало подлинное унижение, а ведь этого чувства не в состоянии подделать ни один мужчина. - Так вы примете у меня обет?

Дэмьен кивнул.

Капитан опустился перед ним на колени; было ясно, что такая поза ему в диковинку. Еще какое-то время помешкав, он поднял руки, прижав их ладонями друг к другу. Дэмьен наложил на его руки свои, почувствовав жаркий пульс под задубелыми запястьями капитана. И произнес те же самые слова, с которыми обращались и к нему самому, хотя было это давным-давно, в тот самый день и час, когда родилась на свет его душа.

- Таков путь Господа нашего Единого Бога, создателя Земли и Эрны, пославшего нас в звездный путь и даровавшего через веру в Него спасение роду человеческому...

И произнося слова, которыми будет обращена в веру Святой Церкви еще одна душа, он в то же самое время думал: "Слава тебе, Господи. За то, что Ты даровал мне это мгновение. За то, что Ты показал мне, что я нынешней ночью не одинок. За то, что ты показал мне: никто из нас не одинок, никто никогда не будет одинок. Никто из тех, кто служит Тебе.

И слава Тебе за то, что Ты прикоснулся к душе этого человека. За то, что позволил ему вкусить от нашей мечты. Ибо нет дара более ценного".

- Добро пожаловать в ряды служителей Святой Церкви, - прошептал он напоследок.

9

Беспримерный образец молчания, зубчатый пик Сторожевой горы, гранитный и неподвижный. На здешних крутых и суровых склонах не заводится жизнь, нет здесь и ничего, что могло бы привлечь ее сюда. Ласковые ветерки не обдувают голые скалы, хотя сильный и злобный ветер выл всего полчаса назад. Буря, устремившаяся было сюда, вильнула в сторону, потому что у того, кому хватает силы заставить ее повернуть, иссякло терпение переносить бури. Вершина горы была безжизненна, как сама Смерть, повторяя тем самым настроение того, кто стоял на ее вершине. Создавая тем самым зеркальный образ его души.

И тут рядом обозначилось некое движение. Для большинства людей оно, конечно, осталось бы невидимым, но только не для него. Дрожь земной Фэа, шепоток запретного. Мощь, витавшая до сих пор рядом с ним, сгустилась, сфокусировалась, начала приобретать материальные очертания. Начала обрастать плотью. Женским телом сначала, а потом - когда плоть еще более сгустилась - мужским: это было тело мужчины в подобающем одеянии. Бархатный плащ, драгоценные камни, меховой воротник, трепетавший так, словно здесь по-прежнему дул ветер... И поскольку он изменил свой внешний образ, точно так же повела себя и окружающая среда. Ледяная вершина исчезла, а на смену ей пришли внутренние покои дворца. Роскошные шелковые гобелены, фрески на стенах... Рожденный Фэа подождал какой-нибудь реакции от человека, стоявшего на вершине, затем, не дождавшись, равнодушно пожал плечами. На смену гобеленам пришли деревья, на смену стенам ослепительное сияние Коры. И по-прежнему никакой реакции. Тогда рожденный Фэа превратил окружающее во внутреннее пространство собора. А когда даже этот образ не вызвал интереса у человека, стоявшего на вершине, разрушил и собор, явив вместо него реальность кошмарного сновидения. Поле, сплошь устланное человеческими черепами, простиралось вокруг них на много миль, а в самой середине его - прямо у ног стоявшего на вершине - появилась чаша, полная крови. По золотой кромке чаши вилось стихотворение, написанное древним алфавитом планеты Земля. Рожденный Фэа увидел, что человек склонился к чаше, чтобы прочитать стихотворение, а затем медленно повернул голову в его сторону. И по его лицу было видно, что стихотворение ему не понравилось.

- Ты и впрямь лишен чувства юмора, - усмехнулся Кэррил.

- Я Призвал тебя еще пять ночей назад, - подчеркнул Джеральд Таррант.

- Ну, Призвал. И когда-нибудь, когда будешь в нормальном настроении, я расскажу тебе, чего мне стоило перебраться в Новую Атлантиду. Я и мои сородичи умеем обращаться только с земными потоками, не забывай об этом. Знаешь, каково мне пришлось в океане? Если бы твоя лошадь обошлась с тобой так, как со мной - Фэа, ты бы отшиб себе все печенки. - Быстрым жестом демон смахнул реальность кошмарного сновидения. Вместо нее явились черные стены, покрытые красными шторами с золотой бахромой, - это был интерьер дворца самого Охотника. - Ты сам поведаешь мне о том, что тебя гложет, или заставишь блуждать в потемках?

- Мне казалось, что ты умеешь читать мою душу.

- Боль я читать не умею. И тебе прекрасно известно об этом.

- Так вот в чем дело, - пробормотал Таррант. - Значит, это уже она?

- Сам расскажешь. - А поскольку Охотник промолчал, демон продолжил: Не зря же ты меня Призвал.

- Я Призвал тебя, чтобы узнать, могу ли я Творением прорваться отсюда на Запад.

- Ну? - Демон развел руками. - Я тебя услышал. И прибыл.

- Действительно, - спокойно подтвердил Таррант. - С тобой это сработало.

Какое-то мгновение демон просто всматривался ему в лицо. Затем, осторожно подбирая слова, предположил:

- Наверняка я ведь не первый, к кому ты обратился, не так ли? Конечно, ты предпринимал и другие попытки, только они остались безрезультатными. Ты пытался почерпнуть силу из своего западного резервуара - и у тебя ничего не получалось. Так оно и было?

Таррант неохотно кивнул.

- Что ж, мне кажется, в этом имеется известный смысл. Призвать демона, наделенного свободой выбора, - и тогда появится шанс на то, что он выберет морское путешествие. А если обратишься к силам Леса, не обладающим свободной и независимой волей...

- Этого я не мог, - прошептал Охотник. - Слишком велико расстояние. И потом, Новая Атлантида...

Демон изобразил ужас.

- Это-то я понимаю.

- Ты же понимаешь, что все это означает? - Голос Тарранта звучал тихо, однако в нем чувствовалось предельное напряжение; должно быть, пределы его самообладания подошли к концу. - Я не смогу вернуться. Не смогу вернуться тем способом, каким сюда прибыл.

- А мне-то казалось, что священник, твой друг, с готовностью поддержит тебя.

- Поддержит. Он питал меня своей кровью и своими ночными кошмарами полгода... И я умирал с голоду, Кэррил! Я на самом деле умирал от голода! Даже сейчас я по-прежнему чувствую этот голод. Но почему? Ничего подобного со мной раньше не было. Не было ничего, с чем бы я не мог совладать. До сих пор.

- Но, как я понимаю, ты уже подкормился.

Таррант закрыл глаза, вспоминая:

- Как только мы высадились, и много раз с тех пор. Страх, такой роскошный, что, когда я вкушаю его, у меня кружится голова. Кровь, такая горячая от ужаса, что, казалось бы, способна насытить на десять дней вперед. Эта страна созрела для меня, Кэррил, и ее аборигены лишены какой бы то ни было защиты. И все же... я вновь чувствую пустоту. Отчаянную пустоту. Запах жертв заставляет меня дрожать от голода... даже когда я знаю, что мои физические потребности удовлетворены. Но почему? Такого со мною не было никогда.

- И никогда еще тебе не приходилось голодать так долго.

- А какое это имеет значение? Вампира можно морить голодом на протяжении долгих веков, но в первую же ночь после того, как он напьется...

- Прошли уже долгие столетия с тех пор, как ты перестал быть просто вампиром. Или ты забыл об этом?

- Не улавливаю разницы.

- Но она имеется! У тебя, дружище, сложно организованная душа. Человеческая душа - и это главное, со всеми ее дьявольскими заморочками. Такие раны подлежат постепенному врачеванию. Да любая домашняя кошка, поголодав пять месяцев, будет потом с остервенением набрасываться на пищу. Так что всего-навсего погоди немного.

- Но у меня нет на это времени, - пробормотал Таррант. И отвернулся. Его руки, стиснутые в кулаки, все равно заметно дрожали. - Наш враг уже, должно быть, знает о том, что мы здесь, - прошептал он. - И у меня нет времени на проявления собственной слабости.

- Я бы помог тебе, будь это в моих силах, - мягко сказал демон. - И ты это знаешь. Но мои возможности не безграничны. - Он описал рукой круг по помещению, в котором они находились, словно желая сказать: вот к чему они сводятся. - Я могу вдохнуть в тебя иллюзию. Я могу усилить удовольствие, получаемое тобой от убийства, может быть, даже могу предоставить тебе роскошь мимолетного забвения. Но эскапизм никогда не был тебе свойствен, и я это знаю. Так чем еще я могу помочь тебе?

- Ты можешь предоставить мне информацию.

Демон тихо хмыкнул:

- Ага, теперь все помаленьку начинает сходиться. Значит, ради этого ты меня и Призвал?

- Я избрал именно тебя из примерно полудюжины духов, которые могли бы откликнуться на мой призыв. При всем своем позерстве, Кэррил, ты отличный помощник. И мне известно, что я не единственный, кто не против воспользоваться твоими услугами.

Демон ухмыльнулся:

- Но ты представляешь, каких усилий это потребует? В мире посвященного самым драгоценным предметом является знание. А мне-то в этом что? Но, конечно, фактик-другой подраздобыть никогда не помешает. И, будучи существом демонической природы, я обладаю в процессе раздобывания фактов несомненными преимуществами. Так что расскажи мне, что тебе нужно, Охотник. И я помогу тебе, если сумею.

Охотник повернулся к Кэррилу и посмотрел ему прямо в глаза, в глубине которых пылало черное пламя.

- В краю ракхов мы сражались с неким демоном. Позже он пришел ко мне и... - Таррант резко встряхнул головой, прогоняя ужасные воспоминания. Короче говоря, он попытался меня уничтожить. И это ему почти удалось. И я прибыл сюда, чтобы это не повторилось.

- Что ж, достойная цель для крестового похода.

- Я был не в силах Познать его без того, чтобы усилить нашу с ним связь, а в этом случае он стал бы еще сильнее. Это было бы слишком рискованно. Но мне необходимо выяснить, кто он такой, что он такое, каковы его силы... ну, и так далее. Ты можешь предоставить мне эту информацию?

- Если я его знаю. А если нет... - Демон хмыкнул. - Допустим, ради старинного друга я способен провести определенные разыскания. Есть ли у этого порождения тьмы какое-нибудь имя?

- Он называет себя Калестой.

Лицо демона побелело. Буквально побелело. Не телесной бледностью человеческого удивления или страха, при которой от лица отливает кровь, однако остается все остальное, а тою бесплотной призрачной белизной, которая может быть присуща только мороку, повторяющему человеческие настроения на автохтонном уровне.

- Калеста?

- Ты о нем слышал?

Долгая напряженная пауза.

- Я слышал о нем... Но не знал...

Демон растерянно замолчал.

- Мне нужна информация, Кэррил.

- Знаю. Нужна. - Демон отвернулся. - Но я не могу помочь тебе, Охотник. На этот раз не могу.

- Но почему?

И вновь молчание. Демон покачал головой.

- И на этот вопрос я не могу ответить, - прошептал он. - Прости меня.

- Ты меня разыгрываешь!

- Нет. Клянусь.

- Тогда помоги! Или объясни, почему не можешь помочь. Или то, или другое.

Демон промолчал. Яркие стены вокруг них померкли и истончились; сквозь одну из них уже можно было различить огни соседнего города.

Охотник шагнул к демону, его глаза вспыхнули гневом.

- Он заманил меня в ловушку, Кэррил! Он пришел по мою душу и чуть было не преуспел в этом. И теперь я проехал полмира, чтобы отомстить ему, и, поверь, отомщу. И ты мне в этом поможешь. - А когда демон ничего не ответил и на это, лицо Тарранта окончательно помрачнело. - А если я потерплю поражение из-за того, что ты отказываешься помочь мне, то, видит Бог, я закую тебя в оковы своего страдания...

- Но я же не могу, - взмолился демон. - Не на этот раз, Охотник. Прости.

- Но в чем причина? Ты никогда не отказывал мне раньше. Так почему же сейчас ведешь себя по-другому?

- Дело в том, что... Нет, не могу. - Будь Кэррил человеком, он сейчас наверняка обливался бы обильным потом, а так он всего лишь дергался из стороны в сторону, стараясь не смотреть в глаза Тарранту. - Мне запрещено вмешиваться. Запрещено участвовать. Понял? Или этого мало?

Голос Охотника стал ледяным:

- А кто ж тебе запретил?

- Никто из тех, кого ты знаешь. И не по любой из причин, какие ты бы счел справедливыми. Но тем не менее запрет остается запретом.

- Я могу побороться с этим.

- Не можешь.

- Я могу Изгнать...

- Только не это! Только не на этот раз! Мне очень жаль.

- И ты полагаешь, что я смирюсь с этим! - взревел Таррант.

Кэррил не отзывался.

Таррант схватил его за плечи, развернул лицом к себе:

- На карту поставлена моя жизнь, демон! Я должен воспользоваться всеми доступными мне ресурсами. И ты - один из этих ресурсов. - Он сделал паузу, давая демону возможность проникнуться услышанным. - Я всегда ценил наши отношения. С той самой поры, когда ты впервые пришел ко мне, много веков назад, я обращался с тобой честно и откровенно. И ты неизменно платил мне той же монетой. До сих пор. - Земное Фэа начало собираться у его ног, накапливаясь для Творения. - В последний раз, Кэррил. Ты добровольно расскажешь мне все, что знаешь, или же мне придется наложить на тебя Заклятие?

Демон долго смотрел на него, ничего не отвечая. Наконец тихим голосом сказал:

- Ты ведь не можешь - и сам знаешь это.

- Чего это я не могу?

- Наложить на меня Заклятие. Да и вообще - любым способом выдавить из меня информацию.

- Ты что - утверждаешь, будто находишься под особым Покровительством?

- Нет. Но говорю тебе, что существа моего разряда не подвержены такого рода воздействиям. И никогда не были подвержены.

- Твоего разряда... Ты хочешь сказать: твоего подтипа?

- Да, моего подтипа. Речь идет о моей семье, если тебе угодно. О демонах, которых ты называешь "Йезу".

- Я накладывал Заклятие на Йезу и раньше. Да, откровенно говоря, и на тебя самого...

- А я тебе подыгрывал. Потому что таковы правила игры, как это называют люди. Я свое место знаю. И мы все знаем свое место. Но истина заключается в том, что твое колдовство над нами не властно. И никогда не было властно.

На лице у Охотника была написана ярость и кое-что иное. Страх?..

- Ты блефуешь, - прошипел он.

- А что, разве я с тобой когда-нибудь блефовал? Разве так я себя веду? Наложи на меня Заклятие, если тебе хочется. И сам во всем убедишься. Людям нужна иллюзия собственного могущества, но, может быть, тебе захочется стать единственным исключением из этого правила? Может быть, ты смиришься с тем обстоятельством, что твое замечательное Творение никак на меня не подействует? Ну же, давай, пробуй!

Таррант отвернулся. Его руки дрожали. В груди у него бушевало черное пламя.

- В этом конфликте я не могу ни сказать, ни сделать ничего, способного повлиять на его развитие, - объяснил ему демон. - И я не могу снабдить тебя никакой информацией по делу, в которое вовлечен Калеста. Прости меня, дружище. Мне страшно жаль. Мне жаль куда сильнее, чем ты можешь себе представить. Но закон, которому я подчиняюсь, старше тебя и старше меня и сильней нас обоих, взятых вместе. Мне жаль, что это так, но это именно так.

- Уходи, - хрипло прошептал Таррант. - Пошел прочь отсюда! Ступай на Запад, если тебе этого хочется, или покрутись немного здесь и подкормись здешним народцем. Богу ведомо, что он для этого созрел. Но главное убирайся с глаз моих!

- Джеральд!..

- Прочь!

Его плечи ходили ходуном. За все время их знакомства, насчитывающее уже почти девять столетий, Кэррил не видел его настолько взволнованным. И никогда не видел настолько растерянным.

"Это отсутствие самоконтроля, - подумал демон. - Он столкнулся с тем, с чем ему не справиться. И сейчас не справиться - и никогда впредь".

- Я не знал, что ты собираешься сразиться с ним, - сказал демон. Сказал мягко, как можно более мягко, надеясь, что мягкие слова пробьются сквозь черную тучу бешенства, в которой обитал сейчас Таррант. - Я бы постарался предостеречь тебя. Постарался бы отговорить...

"А, собственно говоря, почему, - подумал Кэррил тут же. - Потому что я к нему хорошо отношусь? Но такое вообще не предусмотрено. Видишь, своим отношением к тебе я нарушаю правила игры".

Мысль о том, что он причиняет боль этому человеку, захватила его целиком. А осознание того, что, сказав несколько простых слов, он смог бы все это исправить, сделало его состояние попросту с трудом выносимым.

- Будь осторожен, - неожиданно для себя самого прошептал Кэррил. - Он, подобно мне самому, умеет читать тебя: он заглядывает тебе в душу, он видит все твои слабости. Не доверяй ничему, что увидишь или услышишь; помни, что пять чувств являются порождениями плоти, а плотью так просто манипулировать. - Он нервно огляделся по сторонам, словно для того, чтобы убедиться, что никто его не подслушивает. - Боги Земли! Я уже сказал тебе лишнее. Будь осторожен, друг мой. Тяжесть поражения окажется большей, чем тебе это мыслится.

Таррант резко развернулся, чтобы поглядеть на Кэррила, но тот уже исчез: растаял на вечернем ветру вместе со всеми питаемыми Охотником иллюзиями. Какое-то время Таррант смотрел на то место, на котором только что находился демон. Затем, с трудом подавив ярость, наложил на Кэррила Заклятие. Требуя, чтобы тот вернулся. Вернулся - и ответил на заданные ему вопросы.

Но ничего не произошло.

Ничего.

Он посмотрел вниз, на огни города, и ощутил неописуемую ярость. Гнев, жаркий, как камень очага, заставил его кровь воспламениться.

- Будь же ты проклят, - прохрипел он. - Проклят на муки адские!

И начал спускаться по склону в город, к его невинным жителям.

10

Посвящение новообращенных в истинную веру состоялось на пятый день после прибытия Дэмьена, в субботний вечер. Ему было предложено принять участие. Тошида снабдил его свободного покроя рясой в местном стиле, расшитой золотыми языками пламени, представляющими собой эмблему его Ордена. "Рясу пошили спешно, - подумал священник, - но тем не менее весьма удачно". Он попытался пригласить и Хессет, но при одном упоминании о Святой Церкви она зашипела с презрением и отвращением. Уже несколько дней она разыгрывала роль Святительницы - роль, навязанную ей собственным облачением, - и постоянная необходимость строить из себя нечто ей чуждое и к тому же непонятное сильно действовала ей на нервы. Дэмьен хотел было найти надежного собеседника из местных и раздобыть у него хоть какие-нибудь сведения о здешнем статусе Святительниц, но они с Хессет пришли к общему выводу: проявить свое невежество в этом плане было бы просто-напросто глупо. Да и уж слишком очевидными преимуществами обладала эта роль, позволявшая ракханке закутывать свое нечеловеческое тело и, вместе с тем, не вызывать в связи с этим никаких Подозрений; рисковать разоблачением им ни в коем случае не хотелось.

Так что Дэмьен оставил ракханку в их общих покоях - оставил в трудах над картами здешних земель. Им еще предстояло найти то место, которое они именовали "твердыней врага", хотя несколько точек на карте уже начали вызывать у них определенные подозрения. Какую бы игру ни затеял здесь с ними их общий враг, она наверняка окажется гораздо более изощренной, чем та, к которой он прибег в землях ракхов.

Если бы можно было напрямую спросить об этом у Тошиды... но нет. Одна мысль об этом почему-то повергала священника в тревогу, а с годами он научился доверять собственной интуиции. Возможно, настораживал его высокий пост Тошиды, его безраздельная власть над подданными. Но это никогда не останавливало Дэмьена в общении с Патриархом Джаггернаута, не так ли? Нет, дело заключалось явно не в этом. И мысль о том, что что-то здесь может оказаться не так, - настолько незначительная и, вместе с тем, неприятная, что он старался не выпускать ее из подсознания, - нервировала его все сильнее и сильнее.

К закатному часу, когда он прибыл на место, кафедральный собор был уже полон, и Дэмьен с удивлением вгляделся в лица истинно верующих города Мерсия. Люди здесь были темноволосыми и, чаще чем у него на родине, темнокожими - ничего удивительного в том, что Тошиду столь пленила Рася! Таррант, со своей неестественной белизной кожи и светло-каштановыми волосами, торчал бы здесь, как гвоздь из сиденья, - любой с первого взгляда безошибочно узнал бы в нем чужестранца. Оставалось надеяться, подумал Дэмьен, что Охотник и сам сообразит это - и примет соответствующие меры предосторожности. Где бы он сейчас ни находился.

Толпа заволновалась, когда к собравшимся вышел Тошида. В роскошной рясе он представлял собой живое воплощение Власти, как светской, так и духовной, вошедших в безукоризненное взаимосочетание. Кожа цвета темной бронзы, белоснежная ряса, - от него было не отвести взгляда, от него было не освободиться душой. Когда он воздел обе руки, благословляя паству, широкие рукава показались крыльями - и Дэмьен скорее почувствовал, чем услышал пронесшийся по рядам шепоток благоговения.

- Да защитит нас Господь от порождений Фэа, - начал регент. - Да обережет Он нас от покушений со стороны тех, кто порожден ночью, тех, кто обречен на тьму, тех, кто готовится нас пожрать. Да обережет Он и тела, и души наши с тем, чтобы мы могли жить, славя Господа!

- Аминь, - единодушно отозвалась паства.

Прислушиваясь к дальнейшему течению службы, Дэмьен невольно отмечал, как безупречно она организована, - вера многих тысяч укреплялась здесь не только ради того, чтобы поклониться Единому Богу (или, возможно, создать Единого Бога, на этот счет у теологов существуют различные точки зрения), но и ради того, чтобы превратить каждый город в крепость, неприступную для любых демонов. И, судя по всему, здешние люди в этом отношении полностью преуспели. Дэмьен провел на берегу всего две ночи, но уже успел убедиться в том, какой неслыханной свободой обладают местные жители. Потому что ни одному демону не удалось проникнуть в город. Не удается - и никогда не удастся. Возможно, в самом городе и существуют какие-то опасности, связанные с Фэа, - но это не идет ни в какое сравнение с теми страданиями, которые терпят жители Запада, на котором вампирические существа, переходя из одного города в другой, питаются человеческими душами, а потом скрываются в неприступных лесных крепостях, прячась от солнечного света, и вновь возвращаются на закате... А если какое-нибудь порождение Фэа изгоняют из этого города, ему уже никогда не суждено вернуться обратно. С ним раз и навсегда покончено. Благодаря чему шансы подвергнуться нападению со стороны порождения ночи оказываются примерно равными шансам стать жертвой уличного ограбления или насилия. Что для города с хорошо организованной полицейской службой означает исчезающе малую величину.

- Кротко склоняемся мы пред Тобой, - провозгласил регент. - Послушные Твоему Закону.

- Аминь, - подхватила паства.

Дэмьен еще не встречался с Матерью. Как ему представлялось, он уже понял ее роль в жизни города, но чем больше он узнавал, тем в более сильную растерянность впадал. Она казалась существом в высшей степени таинственным, появляющимся где-нибудь и уходящим откуда угодно с одинаковой непредсказуемостью, благодаря чему она становилась скорее некоей заочной инстанцией, нежели жизненно важной частью теократической системы управления. Что было довольно странно. Крайне странно. И совершенно не похоже на знакомый ему распорядок Истинной Церкви.

В конце концов слово предоставили ему самому. Уже подходя к амвону, он слышал, как представляет его своей пастве регент. И тут он почувствовал на себе взгляд невероятной, чуть ли не осязаемой силы. Он набрал полные легкие воздуха, собрался с мыслями... и замер, внезапно почувствовав, что все присутствующие смотрят не на него, а куда-то мимо.

Ему за спину.

Он обернулся - и тут же его сердце забилось еще быстрее.

Мать.

Тело ее было, наверное, невесомым, чего никак нельзя было сказать о ее присутствии, - пока она проходила вперед и занимала положенное ей место рядом с Тошидой, Дэмьен невольно поразился тому, сколько власти источает эта хрупкая женщина. Развевающаяся ряса тончайшего шелка лишь намекала на очертания ее фигуры, вуаль, скрывающая лицо, крепилась на тяжелой золотой короне, украшавшей ее волосы и лишь отчасти прячущей ее от взглядов толпы. Красавицей ее назвать было нельзя, но в подобном одеянии, играя роль символа красоты и могущества Истинной Веры, она была прекрасна, - и когда Тошида почтительно склонился перед женщиной, сразу же стало ясно, кто из этих двоих на самом деле управляет государством.

Она села рядом с регентом, уселась на изукрашенный трон, высившийся возле подиума. "Ну же, - приказал ее взгляд, обращенный к Дэмьену. Начинай!" И, как ему показалось, откидываясь на мягкие подушки, Мать едва заметно улыбнулась.

Немалого труда стоило священнику отвести от нее взгляд и начать речь. И еще большего труда стоило не прибегнуть к использованию земной Фэа для Познания, для того, чтобы побольше узнать о том, кто она такая и что такое. Но это - на глазах у стольких свидетелей - было бы непоправимой ошибкой.

И он обратил свое внимание на паству и именно ей адресовал свою речь. То есть не совсем речь, и не совсем проповедь, и не совсем урок по истории человечества... а так, нечто среднее, при помощи чего он надеялся навести мост между двумя обособленно существовавшими мирами.

Ему хотелось воздать хвалу здешним достижениям. Ему хотелось заставить паству поглядеть на это его собственными глазами. Ему хотелось наделить людей способностью собственного видения, хотелось отвлечь слушателей от повседневного, возвысить их с тем, чтобы местные верующие увидели и осознали, что они добились подлинного триумфа.

И более того. Ему хотелось ввести это понимание в общий контекст, чтобы им стало ясно, как мучительно борется человек Запада за обретение мира и покоя, который им уже дарован. И - главное! - ему хотелось дать им понять, какое значение будет иметь для Запада весть об их триумфе, когда он доставит ее туда. Ибо молва о достигнутых ими успехах, конечно же, разлетится повсюду, - и пройдет совсем немного времени, прежде чем жителям всей Эрны захочется воплотить в явь мечту Пророка. Наконец-то захочется.

Закончив, он поклонился аудитории, глубоко и чинно, а затем сошел с амвона. Тошида кивнул, и служба продолжилась, меж тем как Дэмьен занял свое прежнее место. Усевшись, он поглядел на трон, на котором восседала Мать, чтобы дать ей понять, что ее появление не осталось им незамеченным. И с удивлением обнаружил, что она уже ушла.

"Как это так?"

Она пришла послушать его, вот в чем дело. В этом - и только в этом. Пришла послушать заморского священника, пришла узнать, какова его вера, а затем поспешно покинула помещение, избегая почти неизбежного в противоположном случае дальнейшего контакта. Может быть, проповедь ей не понравилась? "Нет, - подумал он. - Едва ли". Скорее всего, она и впрямь ушла лишь ради того, чтобы случай или протокол не заставили их познакомиться. Но почему она так поступила? Этот вопрос томил его на протяжении всей службы и в последовавшие часы. Неужели в нем есть нечто такое, чего Мать стремится - или обязана - избежать?

Когда Дэмьен наконец прибыл во дворец регента, час был уже поздний, и он только порадовался тому, что Тошида оказался не в состоянии составить ему компанию. Ему необходимо было подумать. Во дворце имелся гостевой флигель для значительных персон, прибывающих из других городов, и Тошида настоял на том, чтобы Дэмьен поселился именно там. В целях его собственного благополучия или же для того, чтобы постоянно оставаться под наблюдением? Должно быть, и то и другое, сказала Хессет. Дэмьен настоял на том, чтобы и ее поселили здесь же, и хотя Тошида нашел это пожелание несколько странным, - ибо почему бы ей не поселиться в Доме Святительниц вместе с остальными представительницами ее Ордена, - он в конце концов согласился. Хессет и Дэмьен поселились на одном этаже, и теперь, поднимаясь по винтовой лестнице в гостевой флигель, он не сомневался, что застанет ее там. Более того, она будет его ждать.

Она и ждала его.

И Джеральд Таррант тоже.

На мгновение Дэмьен застыл в дверях, ведущих в собственные покои. Только что покинув собор, оказаться в обществе Охотника было равнозначно тому, как если бы его окатили ледяной водой из ведра. У него аж перехватило дыхание.

Затем, предельно осторожно и по возможности бесшумно, он прикрыл за собой дверь.

- Вас видели?

- Вы об охране? Нет.

- А вообще кто-нибудь?

Охотник покачал головой:

- Никому не известно о том, что я в городе. Никому не известно о том, что я на этом континенте, если уж на то пошло. И, мне кажется, лучше, чтобы так оно и оставалось.

Дэмьен натянуто кивнул:

- Корабль подвергли досмотру и обыску, как вы знаете. И весьма основательно. Именно так, как вы и предсказывали. - "Они искали вас", вот что хотелось ему сказать на самом деле. Но ведь наверняка он не мог судить даже об этом, не правда ли? - Искали порождения ночи, - сказал он в конце концов, в ответ на что Таррант кивнул.

Священник заставил себя пройти в комнату и, преодолев естественное отвращение, задал неизбежный вопрос:

- Вам полегчало?

- Я нашел пищу, - сухо ответил Охотник. - Если вы спрашиваете именно об этом. Ничего особо деликатесного, однако можно сказать, что от последствий путешествия мне оправиться все-таки удалось.

Дэмьен выпалил прежде, чем успел сдержаться:

- И каково же число?

- Вам действительно хочется это знать?

Бледные глаза пристально смотрели на него. Холодные, бесконечно холодные. Мгновение спустя ему удалось отвернуться.

- Нет. Наверное, нет, - пробормотал он.

- Моя сила еще не такова, что прежде... и какое-то время это, к сожалению, не удастся исправить. Поскольку здесь я не могу черпать мощь из Леса. - Стройные пальцы играли рукоятью меча, словно напоминая Дэмьену, что и меч утратил былую мощь. - Так или иначе, присущие мне познания вовсе не пострадали. И Хессет замечательно разобралась с картами.

Только тут Дэмьен обратил внимание на то, что по полу - по всему полу! - разложены карты страны, в которую они прибыли. Уличные планы, дорожные карты, ирригационные планы, карты географические, политические и экономические, расположение государственных зданий и монументов... По большей части это были дешевые издания, какими торгуют в каждом газетном киоске, но попадались и схемы, собственноручно выполненные или скопированные Хессет по библиотечным и прочим анналам. Пока сам Дэмьен играл здесь роль священника, ракханка претворяла в жизнь заветную мечту любого картографа.

- Что-нибудь нашли? - осведомился он, пытаясь не встречаться с неподвижным взглядом Охотника, пытаясь не спрашивать, где Таррант успел побывать и что успел сделать.

Охотник подошел к одной из карт и присел над нею. Как и все его движения, это было исполнено кошачьей грации.

- Есть три возможности. Но вам не придется по вкусу ни одна из них.

Дэмьен посмотрел на Хессет, которая меж тем подошла к той же карте, после чего и сам подсел к товарищам по заговору.

- Выкладывайте.

- Имеется одна область... - Таррант показал на карте точку между двумя рядами гор, расположенную милях в двухстах от Мерсии. - О которой почти ничего не известно аборигенам. Но они говорят о чудовищах, обитающих там, об омерзительных существах, похищающих, а затем и пожирающих неосторожных путников. Это может иметь для нас значение.

- А может оказаться и легендой.

- Или просто бандой порождений Фэа, сбившихся волей случая в разбойничью шайку, а вовсе не подданных того, кого мы ищем. Сами эти слова - "похищают и пожирают неосторожных путников" - могут быть отнесены к половине всего, что обитает только ночью. Но стоит обратить внимание на то, что путников в тех местах бывает мало. И явно недостаточно для того, чтобы прокормить целую ораву демонов.

- А наши - даже не орава, а целая орда, - заметил Дэмьен, вспомнив о том, в каких количествах держал у себя в подземелье пленных - и людей, и ракхов - их враг, выдаивая из их душ жизненные соки, с тем чтобы поддерживать боеготовность своего далеко не святого воинства. - Что-то это не звучит, а?

Охотник покачал головой:

- А вторая возможность?

Хессет оказалась ближе всех к соответствующему участку карты; она отгородила его длинными, поросшими золотой щетиной пальцами, давая Дэмьену возможность сосредоточить на нем все внимание.

- Южный континент, - пояснил Таррант. - Отделенный от этого узким проливом... а на момент прибытия Первой экспедиции там, возможно, никакого пролива еще и не было. - Он посмотрел на Дэмьена. - Там, преподобный, имеется поселение. Одно из тех, которых так боятся местные жители. Против кого и готовят свои пушки. И держат под охраной всю береговую линию. Если у здешней страны и есть свой собственный враг, то его твердыня именно там. - Изящно наманикюренный коготь ткнул в карту. - И этот враг может оказаться и нашим врагом.

Дэмьен поразмыслил над этим.

- А какова третья возможность?

- Она вам не понравится, - предостерег Охотник.

- Вы это уже говорили...

Таррант встал во весь рост. Осторожно, чтобы не наступить ни на одну из карт, подошел к окну. Дэмьен видел, как сузились его глаза, пока Охотник Творением собирал Фэа, вероятно, затем, чтобы выставить Охранение. Завершив это предупредительное мероприятие, он отодвинул тяжелую штору, которой было забрано окно. Перед ним предстал весь город, ярко освещенный даже сейчас, в полночь.

- Корни здесь, - прошептал Таррант.

- Корни чего?

- Могущества нашего врага. Неужели вы сами не видите этого? - Он кивнул в сторону городских огней. - Вот они все. Перед вами и вокруг вас.

Дэмьен на мгновение утратил дар речи.

- Вы с ума сошли, - вымолвил он наконец.

- Я же говорил, что вам это не понравится.

- Эти люди создали самое здоровое общество изо всех, какие мне доводилось видеть на Эрне. Они живут, не ведая ни страха, ни отчаяния. Их жизнь полна чудес, а их вера...

- И это все, что вы увидели? Вера и молитвы, безопасность и порядок? Я разочарован, преподобный Райс. Мне казалось, что вы малость ненаблюдательней. - Рука Охотника, лежащая на шторе, напряглась, он всмотрелся в ночь за окном. - Здесь что-то не так. Что-то такое скверное, что у меня нет слов, способных это выразить. Но симптомы этого зла у вас на виду, если вам, конечно, угодно их увидеть... если вы не отворачиваетесь нарочно. - Охотник развернулся лицом к Дэмьену, взор серебряных глаз был пронзителен. - Отворачиваетесь, правда?

Дэмьен с трудом не дал волю гневу самим тоном своего ответа.

- Только потому, что ваши глаза больше привыкли к порче, чем мои, это не значит, будто порчей охвачен весь здешний край. Может быть, как раз вы принимаете желаемое за действительное! А? Что скажете на это... Охотник?

Если Дэмьен рассчитывал вызвать у Тарранта гнев - или любую другую человеческую реакцию, то он ошибся. Изящные пальцы отпустили штору, сразу же вернувшуюся на положенное ей место. Серо-серебряные глаза смотрели на Дэмьена, холодные и всепонимающие.

- Ага. Вы уже прониклись уверенностью. Должно быть, успели много чего разузнать об этой стране, преподобный, раз с такой поспешностью встаете на ее сторону? Вот и расскажите мне, преподобный, если, конечно, сумеете, что, собственно говоря, случилось с последними тремя экспедициями, отправившимися сюда?

Священник попытался вспомнить точный текст высказывания Тошиды, но почему-то не смог этого сделать.

- Они сюда не добрались.

- Вот как? Вы верите их пропаганде. - Таррант посмотрел на ракханку: Хессет?

- Две из них добрались, - спокойно сказала она.

- И их всех перебили, - сообщил Охотник. - Мужчин, женщин и детей. В первый раз перебили только язычников, тогда как приверженцам Истинной Веры разрешено было здесь обосноваться. Но это вызывало проблемы - как политические, так и социальные, - поэтому на следующий раз всех перебили прямо на борту корабля. Говоря словами философа со старушки-Земли: "Бог разберет, где свои, а где чужие".

- Это есть в библиотеке, - доложила Дэмьену Хессет. - Они подожгли корабль прямо в море. А тех, кто спрыгнул за борт, перебили в воде.

- Точно так же они собирались поступить и с нами, - заверил их Таррант. - К этому и был готов корабль Тошиды. Собственно говоря, ради этого он и вышел в море. И если вы до сих пор живы, то только потому, что у вас хватило ума подбить экипаж и пассажиров на ложь. Иначе бы никто из вас не добрался до берега.

Дэмьен промолчал. Лишь до хруста сжал кулаки.

- Следует ли мне предположить, что вы погрузились в размышления, преподобный Райс? И думаете вы, должно быть, вот что: "Все это произошло четыреста лет назад. Сейчас это совершенно другой народ". Может, оно так и есть. Но нам ведь следует учитывать и противоположную возможность. Таррант подошел к сидевшему на корточках Дэмьену и тоже присел; теперь их разделяла только разложенная на полу карта. - А вот вам еще один факт: здесь имеется Орден Святительниц. Вам известно, чем они занимаются. Но известно ли вам, какой обряд очищения совершают они во искупление того, чем занимаются? Они дают обет безбрачия, преподобный. На три года, на пять лет или на всю жизнь. Ну, кое-кому такое может даже понравиться: чистота плоти для них равнозначна чистоте души, но вы-то читывали мои сочинения. И вам известно, как разрушительно встраивать в религию представление о том, что какие-нибудь естественные и здоровые порывы являются нечистыми. А наряду со Святительницами здесь есть и Святители, и они тоже приносят обет безбрачия. И хотя Святителей вдесятеро меньше, чем остальных, каждый нормальный мужчина терзается угрызениями совести всякий раз, как у него случается незапланированная эрекция. И вы полагаете, что Фэа благожелательно реагирует на эмоции такого рода? Не говоря уж о подавленных чувствах самих Святителей и Святительниц.

- Значит, они совершают ошибку, - прорычал Дэмьен.

- Вот как? Сомнительно. У людей, только-только прибывших сюда с Запада, подобная традиция отсутствовала. Так откуда она взялась здесь? И когда это началось? - Посвященный подался вперед. - Ну, и наконец Мать. Это вас не удивляет? Вас не поражает то обстоятельство, что Святую Церковь здесь могут возглавлять исключительно женщины?

- А почему это должно удивлять? - спросила Хессет. - Половое разделение при выборе профессии - часть вашего наследия с планеты Земля. И почему это вообще так важно?

- Во-первых, потому, что у колонистов, отобранных для отправки в этот мир, подобная традиция отсутствовала. Для каждой колонии был предусмотрен собственный социопсихологический профиль, а данная колония так или иначе может быть возведена истоками к нашей. Во-вторых, потому, что между мужчинами и женщинами имеются реальные биологические различия - и только они должны служить разграничителем в вопросах профессионализации. Так оно и было некогда, в мое время, когда мы воскресили так называемые традиционные роли в рамках эксперимента Возрождения. Мужчины боролись за власть, тогда как женщины занимались поддержанием домашнего очага и воспитанием детей. Такое распределение срабатывало, потому что оно соответствует нашему биологическому наследию; здешнее же - не соответствует.

- Тошида говорит, что они ясновидицы, - пояснил Дэмьен. - Оракулы.

Таррант покачал головой, презрительно отбрасывая эту мысль:

- Ни ясновидение, ни пророческий дар не являются сугубо женскими свойствами. Нет, естественной причины происходящему я не нахожу. А это заставляет меня задуматься над его источником.

Охотник уставился на карту, как будто что-то припоминая; взгляд бледных глаз пробежал по всему восточному побережью, от одного города к другому.

- И вдобавок идолы, - тихо проговорил он. - Религиозные символы на каждой колонне, на любых воротах, на въездах во все города. Эмблемы размещены даже на буях в гавани, судя по всему, они прикрывают стоящие на рейде корабли. Таким образом создается линия защиты настолько мощная, не говоря уж о том, что ее постоянно подпитывают религиозным рвением, что даже демону высшего порядка через нее не прорваться. Уж поверьте мне. Я был свидетелем нескольких безуспешных попыток. Ни один из ужасов, порожденных в этом мире и в нем распространившихся, не может проникнуть в эти города никоим образом. - Он вновь посмотрел на Дэмьена. Его бледные глаза пылали. - А мне это доступно. Для меня это никакая не преграда. Как будто эти идолы просто-напросто игнорируют мое существование. - Он решительно покачал головой. - В Джаггернауте меня тоже не могло остановить ни одно заклятие, но это не означает, будто я их не чувствовал. Иногда, столкнувшись с самими могущественными из них, мне даже приходилось применять Творение, частично выводя их из строя, чтобы пройти мимо. Но не здесь. Здесь я ни разу не почувствовал в этом необходимости.

- Вы уверены? - выдохнул Дэмьен.

Охотник кивнул:

- Я существо демонической природы, преподобный. Это совершенно однозначно. И если бы каждое мгновение, проводимое в состоянии бодрствования, я не боролся за подтверждение своей человеческой сути, я превратился бы в демона как духовно, так и фактически. Но сила, охраняющая здешний край, даже не распознает меня в качестве потенциальной угрозы и не предпринимает никаких попыток не допустить меня в свое царство. А если так, то кого и что еще она отказывается опознать? И кто вмонтировал в нее подобную слабину?

- И с какой целью? - добавил Дэмьен.

Таррант вздохнул.

- Господи! - Дэмьен стер пот со лба. Слишком многое обрушилось на него разом, как тут было не занервничать? - Но это все?

- А что, вам этого мало? - невозмутимо осведомился Охотник.

Дэмьен пристально смотрел на него:

- Так это все?

Таррант медленно покачал головой:

- Нет, не все. На моих глазах за стенами города к скале приковали ребенка, предложив его в жертву ночным чудовищам. И в каждом из городов специально готовят детей именно к этому: послужить приманкой для порождений Фэа, чтобы люди могли уничтожить каждого, кто явится насытиться страхом жертвы. И эти дети умирают. Или оказываются обречены на нечто гораздо худшее, чем даже смерть. То дитя, о котором я говорю, опознало меня и поняло, что мне нужно, и... приветствовало меня.

Дэмьен безмолвствовал. Он чувствовал, что у него дрожат руки - от обиды, от ярости. От вероломного предательства. Мечта сбывалась столь прекрасно и безупречно... Так что же навело на нее порчу? Что или кто?

- Послушайте меня, - резко сказал Охотник. - Я не знаю, каким образом связаны между собой все эти факты, но связаны они несомненно. На этот счет нет никаких сомнений. И тот или то, кто или что несет ответственность за все происходящее, явно не стремится выставлять себя напоказ, это мы знаем тоже.

Дэмьен заставил себя посмотреть на карту.

- Так вы полагаете, юг?

Таррант взглянул на Хессет, она кивнула:

- Самое вероятное.

Дэмьен сделал глубокий вдох, попытался унять дрожь в руках. "Девочка, прикованная к скале, приманка для демонов..."

- Нам нужны дополнительные сведения. Это прежде всего.

- Послушайте. - Таррант усилил свои слова земной Фэа, и они начали впечатываться в мозг Дэмьена подобно огненным письменам. - Не говорите ни с кем! Ни с кем! Вы меня поняли? Наш враг хитер, а его стратегия основана на многовековой практике. Даже вполне благонамеренные мужчины и женщины могут служить его целям, сами не подозревая об этом. И разве не с этим сталкиваемся мы здесь? Благие намерения, поставленные на службу недоброй цели! - Он встал, темный шелк заструился у него по бедрам. - В краю ракхов я позволил себе ослабить свою защиту - лишь один раз и менее чем на секунду - и в результате на восемь дней погрузился в геенну огненную. Наш враг хитер, Райс, потому-то он так и опасен. Не будь он так опасен, неужели здешние люди с ним не справились бы? Или, по меньшей мере, не признали бы самого его существования?

- Он должен знать о нашем прибытии, - пробормотал священник. Образ прикованного ребенка все еще витал перед его мысленным взором. - И если его влияние столь всеохватно, как вы утверждаете...

- Тем больше у нас причин действовать без промедления, - согласился Таррант. - Поскольку нам неизвестно, насколько далеко простирается его могущество или сколько людей находятся у него во власти. Мы должны выступить как можно скорее.

Он подошел к двери, осторожно огибая разложенные по полу карты. Перед уходом он обернулся и вновь посмотрел на Дэмьена - и что-то в гримасе священника явно не понравилось посвященному, потому что глаза его прищурились.

- В этих городах я совершил восемь убийств, - сообщил он. Его ноздри раздувались, словно он чувствовал и сейчас запах, которым сопровождались эти убийства. - Восемь женщин. И каждый раз идолы допускали меня к жертве, никак не отреагировав. Вспомните об этом, если вас одолеют сомнения. Если Мерсия вновь покажется вам земным раем. Задайте себе вопрос: что это за сила, готовая беспрепятственно допустить Охотника к его жертве?

И с этими словами он стремительно вышел из комнаты. Даже не остановившись, чтобы вызвать Затемнение, но просто закутавшись в Фэа, как в тогу, и став тем самым незримым. Дэмьену внезапно захотелось запустить в него чем-нибудь, но ничего подходящего под рукой не нашлось, лишь здешний скарб: слишком драгоценный и к тому же принадлежащий не ему, а хозяину. В конце концов он увидел торчащие из-под кушетки башмаки, которые снял накануне. Схватил один и запустил им в дверь. Со всей силы. Изрядно грохнув, башмак упал на пол. Дэмьен дал выход малой толике своего гнева. Но только самой малой толике.

- Из-за того, что он убил этих женщин? - поинтересовалась Хессет. - Или из-за того, что он рассказал нам об этом?

- Ни то и ни другое.

Дэмьен присел на край дивана, потер виски; он чувствовал, как пульсирует кровь под кончиками пальцев.

- Потому что он прав, - хриплым шепотом признался он. - Черт бы его побрал. Потому что он прав относительно всего этого.

11

Наступила полночь. Истинная полночь, когда силы заката и рассвета приходят в полное равновесие. Холодная воздушная волна шла навстречу теплой воздушной волне; линия столкновения пролегала как раз в районе Пяти Городов.

Домина сияла над головой, Каска была на востоке, Прима уже закатилась за западный горизонт. В согласии с комплексной математической динамикой их взаиморасположения, включая массу, гравитацию и положение на орбите относительно планеты, они достигли полной геометрической гармонии.

Верхнее течение в просторах неба всю ночь стремилось на восток. Сейчас оно стихло, готовясь повернуть на запад.

Вода конденсировалась в тучах, превращаясь из пара в капли влаги.

Невидимый и не воспринимаемый никакими чувствами Ангел Вины тихо плыл среди слабых потоков.

Ветер начал меняться.

...И сила излилась на землю, сила, порожденная не лунным светом, не землетрясениями, не приливами и отливами моря, но сочетанием всех этих стихий - и целой тысячей, и миллионом других... Сила, присущая планете Эрна, как присущи ей приливы и отливы, смена времен года, чередование дня и ночи. Сила, яркими полосами исчертившая континент, разноцветными силовыми линиями связующая город с городом, кафедральный собор с кафедральным собором...

Мать с Матерью...

Далеко на севере, где ожидают своего часа Учителя, некий разум сумел прикоснуться к хрупким нитям. Разноцветная паутина дрожала от напряжения, пока сообщение принималось, читалось, анализировалось и продумывалось.

Прилив и отлив поменялись местами. Сила волнами прокатилась по континенту, включая в себя полный спектр света.

Разум вновь сумел прикоснуться к паутине. И вновь его сообщение было принято.

Но вот чудесное мгновение миновало. Луны вышли из гармонического противостояния. Ветер задул в одну сторону. Рассвет начал теснить закат, с неба полил дождь. Верхнее течение в стратосфере устремилось на запад, чтобы удержать это направление до рассвета.

Сила рассеялась так же стремительно, как и излилась, так что от нее не осталось и следа. И какое бы сообщение она ни несла, оно тоже рассеялось в ночи, было теперь поглощено и стерто тенями забвения. Но не раньше, чем достигло адресата. Не раньше, чем его смысл оказался истолкован.

- Я поняла, - прошептала Мать города Мерсия. - Да. Я все в точности поняла. - И пообещала: - С утра я первым делом позабочусь о них.

12

Дэмьен не мог заставить себя открыть капитану Рошке истину. Не мог заставить себя лишить этого новообращенного его веры, такой пока еще хрупкой, взамен взвалив ему на плечи ношу своего неприятия. Да и с какой стати? Капитан уверовал в идеал, уверовал в Бога, а вовсе не в город или в социополитическую схему. "Пусть еще немного поблаженствует в неведении, решил Дэмьен. - Пусть вкусит этой сладости, пока она ему отпущена, прежде чем истинная горечь этой парадоксальной страны поднимется на поверхность и все испортит".

Зато он не утаил от капитана другого. Ничего другого. Да и нельзя было допустить, чтобы этот человек пошел на колоссальный риск, даже не осознав, что, собственно говоря, поставлено на карту; как можно было ожидать от него убедительного поведения в добровольно принятой на себя роли, если перед этим не ввести его в курс замысла священника, причем во всех деталях. Рошка воспринял все услышанное с достаточным спокойствием, задавая вопросы лишь в тех случаях, когда не понимал каких-то слов или фразеологических оборотов; а в остальном воспринял рассказ о ракхах и демонах, о мучении и возмездии почти точно так же, как выслушал бы за кружкой эля в портовой таверне рассказ какого-нибудь бывалого, как он сам, морехода. Случалось ему выслушивать истории и еще более безумные, пояснил он Дэмьену, хотя никогда раньше он сам не попадал в самую гущу событий в какой-нибудь из них. И все же он вроде бы вполне нормально отреагировал на новости. Возможно, человеку, посвятившему жизнь плаванию в смертоносных морях, удалось навидаться опасностей в таком объеме, что и эта новая - при всей своей непомерности - всего лишь вписалась для него в общий контекст жизни.

Дэмьена это очень ободрило. И когда он попросил у капитана то, ради чего и пришел к нему, то, ради чего он пришел до рассвета в гавань и поднялся на борт "Золотой славы", - капитан лишь кивнул и сказал, что не видит в этом ни малейшей проблемы. Или, точнее, видит проблему - и вполне определенную, - но полагает, что способен с ней справиться. И озорно ухмыльнулся, давая понять, что Лио Рошка готов к любым испытаниям, которые поджидают их на заморском берегу.

"Надеюсь, что так оно и есть", - мрачно подумал Дэмьен. И помолился за то, чтобы этому человеку не пришлось доказывать свою храбрость на деле уже совсем скоро.

На корабль Дэмьен прибыл на взятой напрокат лодке. Обратно же поплыл на шлюпке с "Золотой славы"; матрос, сидевший на веслах, всю дорогу отчаянно зевал. В этот час в порту уже вовсю кипела работа - малый прилив должен был начаться через час, а вскоре вслед за ним - и большой прилив, обусловленный Доминой, - хорошо еще, что зевак и газетчиков, как правило, сшивающихся на причале, сейчас, к счастью, не было. У каждого и у каждой, кто трудился в этот ранний час в порту, имелось свое дело, и, соответственно, им не было никакого дела до Дэмьена, так что он при удаче мог проскользнуть незамеченным. И это было замечательно. Это обнадеживало. А ему сейчас позарез необходима была надежда любого рода.

Разговор с Таррантом, состоявшийся этой ночью, глубоко потряс священника. Он практически не спал, а в те недолгие минуты, на которые ему все-таки удалось забыться, его одолевали кошмары, причем хорошо знакомые ему кошмары. И дело было не в том, что сказал Таррант, и даже не в том, как он это сказал. Дело было в том, что сам Дэмьен внезапно осознал, с какой недопустимой беспечностью он здесь держится. С беспечностью и с доверчивостью. Внезапно он понял, какому колоссальному риску подверг себя и своих товарищей, сосредоточившись на радостях веры, а вовсе не на собственной миссии. Но он ни за что не отказался бы от незабываемых мгновений, пережитых здесь. Они теперь стали частью его самого, стали костным мозгом его веры - и он отныне всегда сможет припасть к этому источнику. Однако ему следовало смотреть в оба. Следовало задавать правильные вопросы. Надо было... о Господи, сколько всего ему надо было делать.

Но сейчас не оставалось времени на сожаления и раскаяние. Можно было только надеяться, что он еще не опоздал. Пять дней прошло после того, как корабль вывели из карантина, а это в общем течении событий срок весьма небольшой. Хотя и достаточный для того, чтобы мобилизовать армию, если у тебя есть солдаты и им не терпится в битву...

С учетом бессонницы он сделал лучшее из всего, на что был способен. С первыми проблесками зари на небе отправился в порт на поиски Рошки. Сейчас эта часть его плана была уже выполнена - и он чувствовал себя в относительной безопасности. Позже он поговорит с Мелсом и Тирией Лестер и выяснит, готовы ли они помочь ему, сыграв роль куда менее рискованную, чем та, которая предстояла капитану, но столь же важную, - и тогда, если все пройдет нормально, Дэмьен со товарищи окажется под прикрытием. Они смогут покинуть Мерсию в любое мгновение по собственному выбору, и никто не догадается об этом, а погоня, которую смогут снарядить задним числом, неизбежно останется далеко позади.

"Мания преследования в действии", - подумал он. Что ж, весьма эффективный источник сил.

Таррант наверняка гордился бы им.

Когда Дэмьен вернулся во дворец регента, все еще было раннее утро. Он отказался от прямого пути, предпочтя другой, кружной, через рынок. С самого утра здесь уже теснились тележки, полные рыбы, дичи и свежих овощей, - и трактирщики вперемешку с покупателями из богатых кварталов Мерсии уже пробирались вдоль рядов к облюбованным товарам. Здесь пахло рыбой и кровью, и на мгновение Дэмьену почудилось, будто он вновь оказался в горах в стране ракхов, а в руке у него чаша, в которую собрана кровь Сиани. Проваливаясь по колени в снег и в лед, он несет кровь, чтобы напоить Охотника... Он покачал головой, с трудом прогоняя от себя воспоминание. Если бы не Таррант, его самого уже не было бы в живых. Тот несколько раз спасал его от верной смерти. Правда, иногда бывало и наоборот. И вот это следовало припомнить перед марш-броском в глубь неизведанных земель, где не на что было положиться, кроме как на союз и взаимовыручку.

Дорога с рынка вилась вкруговую, так что ко дворцу регента он подошел с задней стороны. Возможно, появись Дэмьен у главного входа, он так и прошел бы в центральный зал, не заметив никаких перемен, настолько он был погружен сейчас в собственные размышления. Возможно. Но что-то с обходной дороги привлекло его внимание во дворце и в его охране и заставило в нерешительности остановиться.

Что-то тут было не так.

Священник остановился под сенью дерева, удивляясь, что не может сразу разобраться, что, собственно говоря, его так встревожило. "Мания преследования в действии, - еще раз напомнил он себе, однако чувство волнения и тревоги не исчезало. - Никакая это не мания преследования, если на тебя и впрямь началась охота". Он осмотрел прилегающие улочки, осмотрел само здание, посмотрел на гвардейцев, застывших у ворот...

Гвардейцы, вот оно что!

Сердце в груди отчаянно забилось. Гвардейцы, их мундиры... Дэмьен отчаянно пытался вспомнить, во что они были одеты, когда он выходил из дворца. Красные туники, мечи, эполеты...

Вот оно что, эполеты...

Он не мог точно вспомнить, каковы они были прежде. Да и никогда не всматривался в них как следует. Но эти, нынешние, определенно отличались от прежних: более раззолоченные, более роскошные. Как будто гвардейцы, стоящие на страже у дворцовых ворот, не меняя полка, внезапно получили резкое повышение по званию.

Те, прежние, были из личной охраны регента. И выше их по статусу могли быть охранники только одной особы. И если не считать такой возможности, что в стране произошла революция, то единственной причиной, по которой здесь могли оказаться гвардейцы Матери...

"Ах ты, дьявол!"

Он завернул в ближайший переулок, стараясь не сбиться на слишком быструю - и потому вызывающую подозрение походку. Стараясь идти в одном темпе с остальными прохожими - в хорошем, но не в чересчур стремительном. Он позволил человеческому потоку унести себя прочь от дворца, он шел в толпе, пока белые стены здания не пропали из виду. И только здесь осмелился остановиться. Остановиться, чтобы как следует поразмыслить.

Все, что он видел и слышал в этом городе, свидетельствовало о том, что Мать и Тошида исключительно хорошо ладят друг с другом, как в личном, так и в политическом плане. И сколько бы сдавленной горечи не припас лорд-регент в связи с ограниченностью собственной власти, Дэмьен не сомневался, что тот не осмелится дать волю этому чувству. Да ведь Тошида чуть ли не принудил его поклясться никому не говорить о своих догадках. Так почему же Мать прислала своих гвардейцев, наказав им сменить личную охрану регента? Что за задачу возложила она на них, которую сам регент не мог - или не хотел - выполнить?

Чем дольше Дэмьен размышлял на эту тему, тем менее утешительными становились выводы. Он вспомнил обвинения, брошенные Таррантом, часть из которых была адресована самому институту матриархии. Могло ли случиться так, что правительница Мерсии оказалась союзницей их врага? Таррант, конечно, посчитал бы такое вполне возможным. Но если так, и если ее гвардейцы появляются на рассвете и окружают дворец регента...

"А где же Хессет?" - внезапно подумал он. И похолодел от ужаса при одной мысли о том, что ее могли арестовать. Черт побери, как ему это выяснить?

Отдышавшись, священник попробовал привести мысли в порядок. Прикидывая возможные варианты и вероятность каждого из них. И в конце концов вновь тронулся с места и пошел на этот раз в восточном направлении.

Безлюдное место в этом городе отыскать было просто невозможно. Никакой приватности, если он только не осмелится снять комнату в какой-нибудь гостинице или на постоялом дворе. Но это означало необходимость назвать свое имя и подразумевало немалый риск. Поэтому он решил воздержаться от гостиниц. В городе, в конце концов, имелось несколько парков с бесчисленными аллеями и тропинками, и он направился в самый большой из них в надежде найти укромный уголок, в котором ему не станут досаждать бесцеремонные взоры.

Удача сопутствовала ему. В парке почти никого не было, разве что несколько любителей пробежаться трусцой да одна нянюшка с целой оравой детишек. Дэмьен выбрал заросшую, стилизованную под дикую природу тропу, решив, что любителей бега она не привлечет, и прошел по ней довольно далеко - пока остальные дорожки не потерялись из виду и к нему не пришла уверенность в том, что никто ему здесь не помешает.

Тогда священник осторожно опустился на колени и попытался расслабиться. Короткая молитва помогла ему сфокусировать сознание, а элементарное Творение - обрести Видение. Теперь он видел клубящееся вокруг него земное Фэа - силу, которую человеческой воле так и не удалось приручить. Фэа текло на запад, что нельзя было счесть удобным, - теперь, чтобы получить информацию из дворца, ему придется Творить против течения. Но такое ему удавалось не раз, и раньше, порой в неизмеримо худших условиях. Он позволил словам Познания сорваться с губ, проследил их полет мысленным оком и увидел, как Фэа начинает собираться в одной точке, отреагировав на заклинание. Собираться в одной точке, формируя образ, который способен воспринять только он, формируя звуки, картины и смыслы, внятные его припавшему к силам земной энергии разуму.

"Хессет? - мысленно спросил он. - Где она?"

И увидел, как красти пробуждается на заре, услышав во дворце какой-то шум. Увидел чуть ли не звериную настороженность в каждом ее движении. Ее руки с когтями подхватили несколько вещиц, которые она сочла ценными, завернули их в простыню, а саму простыню она нацепила на себя как пояс. Теперь голоса слышались уже в коридоре, близко и страшно. Он почувствовал, как ракханка напряглась, почувствовал, как она испугалась, увидел, как она схватила географические карты и спрятала их в тот же самодельный пояс. Балансируя между риском и необходимостью по мере того, как голоса в коридоре звучали все ближе и ближе. Строго говоря, не голоса, а всего лишь шепот. Дэмьен невольно подумал о том, уловило бы это человеческое ухо. Возможно, они полагали, что никто их и впрямь не услышит, не подозревая ни о его колдовских способностях, ни о слухе ракханки. Но вот они собрались уже у самых дверей. Хессет припала к окну и с кошачьей ловкостью вскочила на подоконник. И как раз когда дверь с грохотом вышибли, она уже выбралась из окна и повисла снаружи, впившись в деревянную раму сильными когтями.

Голоса в комнате, возгласы звучат с непривычным акцентом. Дэмьен услышал, как едва заметно дышит ракханка, затаившись на внешней стене здания. И вот она решила спуститься на землю, осторожно цепляясь когтями за немногие деревянные части облицовки, попадающиеся ей по дороге. Один раз ей пришлось спрятаться за колонну, потому что внизу, прямо под нею, проследовал гвардеец. Но никому не пришло в голову посмотреть на внешнюю стену дворца. Священник увидел, как Хессет спрыгнула наземь, взобралась на высокое дерево, растущее у стены, полезла по ветвям, которым ни за что не решил бы довериться человек, перепрыгнула через стену, а оттуда, перебираясь с ветки на ветку, с дерева на дерево, отправилась куда подальше от дворца...

Дэмьен почувствовал страшное облегчение, поняв, что ей удалось ускользнуть целой и невредимой. Но если Мать и впрямь бросила против них свою гвардию, то в переделку они попали серьезную. Слава Богу, Таррант так разозлил его прошлой ночью, что он так и не смог уснуть. Слава Богу, что он вышел из дворца до рассвета и таким образом разминулся с гвардейцами Матери.

Целую минуту он отдыхал, ожидая, пока не уляжется охватившая его паника. Сейчас-то все в порядке. Матери ничего не известно о его колдовских способностях и о специфических умениях Хессет, а это обеспечивает им хоть какое-то преимущество. И к тому времени, как Мать что-нибудь придумает, уже сделает свой ход Рошка, а это наверняка на достаточно долгое время отвлечет внимание от беглецов... Дэмьен почувствовал, что разрозненные детали его плана сходятся воедино, как фрагменты головоломки, взаимодействуя со все большей гармонией. Первым делом ему необходимо найти Хессет. Затем - закончить начатое. А потом, когда все приготовления будут завершены, когда ему удастся компенсировать хоть какую-то часть времени из бездарно потраченного за последние пять дней...

Пора было убираться отсюда к чертовой матери.

Тошиде не понравилось, когда его на рассвете разбудил гвардеец Матери. Не понравилось, когда он обнаружил, что его собственных солдат отослали, а на смену им прислали чужих. Еще меньше сановнику понравилось, что его призвали к ней незамедлительно, всего через несколько минут после пробуждения, так что время, которое могло бы быть с толком использовано на то, чтобы собраться с мыслями, ушло на путь в ее покои в сопровождении, если не под караулом ее четырех личных гвардейцев.

По крайней мере, она не заставила его долго ждать. "Слава Богу, повезло хоть в этом", - подумал Тошида, когда один из служек предложил ему проследовать в зал для аудиенций. Он попытался взять себя в руки, с тем чтобы хотя бы с виду нельзя было определить, в каком бешенстве он пребывает; годы практики увенчались успехом, и теперь при любых обстоятельствах на его лице нельзя было прочесть ничего другого, кроме того, что ему самому хотелось выразить. Ни бешенства. Ни унижения. Ни одного из прочих чувств, которые он на самом деле испытывал.

- Ваша Святость, - поздоровался он.

И даже отдал ей легкий поклон. Поцеловал руку, разве что без особого воодушевления. Хотя и дал ей тем самым понять, что она его оскорбила. Дал понять, что на этот раз она зашла слишком далеко.

Но если она и заметила не слишком явные проявления его обиды, то не придала этому никакого значения.

- У вас во дворце двое гостей, - без обиняков заявила она. - Священник с корабля, пришедшего с Запада, и его Святительница. - Последнее слово она произнесла столь презрительно, что было ясно: она считает, что заморская гостья не заслуживает этого титула. - Так вот, они мне нужны.

- Они гости города, - невозмутимо ответил регент. И столь же невозмутимо добавил: - И мои гости.

Мать пренебрежительно отмахнулась от этих слов.

- Они представляют для нас опасность, мой лорд-регент, и поэтому ими следует заняться. Я уверена, что вы осознаете необходимость этого.

Тошида сохранил хладнокровие - и лицо, и голос остались безмятежными, но далось ему это нелегко.

- Пока я осознал, что вы уже послали за ними, Ваша Святость. Ваши гвардейцы взяли под свою стражу мои личные и служебные помещения; так почему вы просите у меня разрешения на то, чтобы предпринять и следующий шаг? Странное вы выбрали время для подобной церемонности.

- Мы сделали то, что было необходимо, - столь же спокойно ответила она. - Ничего оскорбительного за этим не кроется. Нам надо было действовать как можно быстрее, чтобы не спугнуть их.

- Ну, и это вам, я полагаю, удалось?

Женщина несколько замешкалась с ответом, что было для нее совершенно нехарактерно.

- Нет, - призналась она в конце концов. - Когда мои люди прибыли, обоих не оказалось на месте. И я надеялась на то, что вы, возможно, знаете, где они находятся.

- Они свободны передвигаться без каких бы то ни было ограничений, напомнил регент. - Или, по меньшей мере, так обстояло дело до нынешнего утра. И, как правило, они не ставили меня в известность о своих планах.

"Они гости, а не узники", - подумал Тошида. Он почувствовал, как гнев поднимается из глубин его души, и из последних сил преградил ему дорогу.

- К сожалению, ничем не могу вам помочь.

Возникла долгая пауза, на протяжении которой Мать в упор смотрела на него. Он ожидал привычного головокружения, которое ассоциировалось у него с ее могуществом, но на этот раз все прошло благополучно.

- Хорошо, - в конце концов кивнула она. - Их имущество по-прежнему во дворце, а это означает, что они за ним, по всей вероятности, вернутся. Я хочу, чтобы их арестовали. Вы меня поняли? Ваши гвардейцы или мои, но как только они появятся, оба должны быть схвачены.

- А на каком основании? - спокойно спросил он.

Ее глаза превратились в две янтарные щелки.

- Мне явилось Божественное Видение, Эндир. Откровение. Эти люди злы и представляют для нас великую опасность. Их следует арестовать немедленно и затем предать на Общематеринский суд. Так что сперва арестуйте, а уж потом подыщите этому какое-нибудь законное основание. Но главное, арестуйте как можно быстрее. Такова Воля Господа. Я...

Ее перебил внезапный, крайне деликатный, стук в дверь.

- Да? В чем дело?

В комнату вошел служка:

- Прошу прощения у Вашей Святости, но только что поступило донесение.

Войдя, он передал ей сложенный лист бумаги, затем низко поклонился и вышел. Мать быстро развернула и прочла письмо. Тошиде удалось увидеть лишь то, что оно было написано торопливым почерком.

Разгневавшись, она не столько заговорила, сколько зашипела:

- Двое моряков с "Золотой славы" пришли во дворец за вещами священника и женщины. Утверждают, будто им ничего не известно о местопребывании обоих, а они всего лишь выполняют поручение, отданное какое-то время назад. И гвардейцы, не имея применительно к такой ситуации никакого приказа, позволили им сделать это. - Она посмотрела снизу вверх на Тошиду. - Если они на корабле, их надо арестовать. Если не на корабле, надо арестовать их на причале. Вам это ясно?

Он едва заметно поклонился. Скорее даже сымитировал поклон.

- Как прикажете, Ваша Святость.

- Мне понятно, что это необычный приказ, Эндир. Но и обстоятельства экстраординарные. Мы пошли на риск, допустив на берег иностранцев, и, возможно, мы с этим поторопились. - "Может быть, ты поторопился, - вот что она хотела сказать на самом деле. - Это ты своим решением снял карантин". - Возьмите этих двоих, чего бы это ни стоило. С формальностями можно разобраться позже, когда они уже не смогут причинить нам никакого вреда. А на свободе они могут вытворить... все, что угодно.

- Слушаюсь, Мать.

Он произнес это кротким тоном, но в груди у него бушевало пламя. "Святительница и священник, - думал он. - Какой вред могут они принести? Если, конечно, ты не страшишься сведений, которые они привезли. Сведений о странах, где власть основана на деяниях, а вовсе не на видениях. Неужели и впрямь все дело в этом? Ты ведь не их самих боишься, а того, что они смогут донести до нашего народа. Как уже сумели донести до меня".

- Как прикажете, - сказал он.

Потому что ничего другого сказать не мог и поступить по-другому тоже не мог. В настоящее время он обязан был выполнять ее волю. Даже не совсем понимая, чего она хочет. Даже будучи с нею не согласен.

В настоящее время.

Капитан "Золотой славы" вносил записи в судовой журнал, когда в рубку заглянул один из членов команды.

- Он прибыл.

Капитан закрыл журнал в кожаном переплете и запер его на замок.

- Тошида?

Вошедший кивнул.

Капитан со вздохом поднялся с места и принялся молиться так недавно обретенному Богу. Не то чтобы Он и впрямь собирался помочь ему; но, с другой стороны, разве не в этом самая суть религии? Выйдя из рубки, он не без удивления отметил, что наличие или отсутствие господнего заступничества его ничуть не волнует. Честно говоря, было в каком-то смысле даже приятно думать о том, что твоя судьба всецело - и постоянно в твоих собственных руках.

Тошида ждал у трапа, точь-в-точь как и предсказал Дэмьен. Гвардейцы или советники, которых он, по-видимому, привез с собой, оставались в шлюпке, и их не было отсюда ни видно, ни слышно. И это хорошо. Мужчина, которому нужно сохранить лицо на глазах у своих подчиненных, куда опаснее, чем он же, оставшийся в одиночестве.

Рошка удостоверился в том, что поблизости нет и никого из его собственных людей, и лишь затем поприветствовал лорда-регента:

- Ваше Превосходительство! Какая честь! Чем могу быть вам полезен?

- Я разыскиваю двоих людей. И предполагаю, что они могут оказаться на борту.

- Пассажиров? Или членов команды?

- Священника по имени Дэмьен Райс. И Святительницу, которая составляет ему компанию. Вы их видели?

"Вообще-то, - подумал Рошка, - порой хорошее заступничество не помешает. Не столкнуть колесо с места, так хотя бы смазать. А предоставленный самому себе человек прямехонько шагает навстречу собственной гибели".

- Нет, - ответил он в конце концов. Становясь лжецом и сообщником. И понимая, какими могут оказаться результаты. - Нет, я их не видел.

- Но вы послали за их вещами. Не так ли?

Капитан пожал плечами:

- Его преподобие попросил меня об этом. Сказав, что они, возможно, отправятся в путь. Я не стал вдаваться в детали.

- Так что вы их ожидаете.

Капитан вновь пожал плечами.

Он чувствовал, как гнев овладевает регентом, как ярость поднимается в его душе подобно зною на раскаленной солнцем мостовой.

- Да или нет, капитан Рошка?

- Лорд-регент! При всем моем почтении к вам, отец Райс и его друзья вольны прибывать на борт и убывать, когда и как им заблагорассудится. Не докладывая ни вам, ни мне, ни кому угодно другому. Разве это не так?

- Да или нет, капитан Рошка?

Они стояли друг напротив друга, выпятив грудь и пристально глядя в глаза один другому. Бывалый моряк и отчаянный забияка и драчун в портовых кабаках, Рошка умел укрощать противника одним взглядом, и сейчас это искусство пришлось ему как нельзя кстати.

- Извините, - сухо сказал он. - Ничем не могу вам помочь.

- Вы допускаете серьезную ошибку, - предостерег его регент.

- Может, и так. - Рошка переступил с ноги на ногу. - Но ведь имею на это полное право, не так ли?

- Я могу обыскать корабль, ясно? И тогда получу ответ на свой вопрос.

Рошка сплюнул на палубу - не потому, что во рту скопилась слюна, а потому что этот жест показался ему самым уместным.

- Ну что ж. Этим и займитесь, если вам угодно. Но прежде чем начнете, вручите мне, пожалуйста, копию ордера на обыск, - я ведь правильно называю этот документ, не так ли? - потому что теперь, получив визу на въезд, мы полностью подпадаем под юрисдикцию ваших законов, правда? Включая неприкосновенность частных владений. Так, по крайней мере, я это себе представляю. - Он сделал паузу. - И если я правильно вник в текст вашей Конституции, даже лорд-регент Пяти Городов не может поставить себя над законом. Ясно?

Глаза регента превратились в две щелочки, из которых хлестало пламя. Человек послабее отпрянул бы непременно, но Рошка даже не шелохнулся. Правда, мысленно молясь о том, чтобы Дэмьен не ошибся в своих догадках по поводу здешней Конституции. А если ошибся... что ж, тогда она все увязли в дерьме по самые уши. Начиная как раз с него, с капитана.

В конце концов регент рявкнул:

- Я еще вернусь!

И не дожидаясь ответа, перемахнул через борт и начал спускаться по трапу.

Рошка облегченно вздохнул, глядя сверху вниз на то, как Тошида садится в шлюпку. Не то чтобы на этом все закончилось, но по меньшей мере самое худшее осталось уже позади. Та роль, играть которую ему было страшнее всего.

Когда шлюпка оказалась на порядочном расстоянии от "Золотой славы", капитан решил поискать штурмана и первого боцмана - и тут же обнаружил, что они уже стоят рядом с ним.

Сперва он обратился к Тору:

- Команда на борту?

Боцман кивнул.

- Припасы?

- Имеются. На месяц как минимум, если без пассажиров. Но я проверю.

- Проверь. - Капитан повернулся к Расе. - Выяснила насчет территориальных вод?

- Мерсия претендует на десять миль. А дальше - свободное море.

- Тогда отойдем на одиннадцать миль от берега, причем как можно быстрее. Прежде чем он выпишет ордер и вернется с ним на борт. Поняла? Рася кивнула. - Ты ведь понимаешь, что тут происходит? - Она снова кивнула. - Что ж, хорошо. Мы поплывем так, как будто у нас на борту двое пассажиров, которых нужно доставить на юг, быстро и по возможности незаметно. Договорились? - Рася хмыкнула. - Вот и хорошо.

Первый боцман проворчал:

- Так я примусь за дело, сэр?

Капитан жестом отослал их обоих. Мысль о том, чтобы вновь выйти в море, радовала в какой-то мере всех троих; правда, капитан не возражал бы, если бы отплытие протекало в не столь прискорбных обстоятельствах.

Со вздохом он облокотился на поручни и посмотрел на берег.

- Ладно, Райс, - буркнул он себе под нос. - Так-то вот. Как раз то, чего ты и хотел. - И вновь глубоко вздохнул. - Надеюсь, ты хотя бы сам понимаешь, что за авантюру затеял.

Мелс Лестер не был особенно храбрым человеком. Если бы его попросили дать себе самооценку, он, должно быть, прибег бы к таким эпитетам, как "нервозный", "нерешительный" и даже "в глубине души боязливый". Но если друг обращается к тебе с просьбой, утверждая при этом, что речь идет о жизни или о смерти, и если собственная сестра грозит запереть личный бар и перебить до последней все бутылки, которые ты принесешь домой, попробуй только не выполнить просьбу друга, - что ж, тогда тебе не остается ничего иного. И ты делаешь то, что нужно, стараясь не задумываться о неизбежных последствиях.

Вот почему он вдвоем с сестрой пригнал к городским воротам восемь лошадей, предъявил стражнику документы и вознес молитву о том, чтобы никто особо не заинтересовался ни лошадьми, ни их поклажей. Не то чтобы местные жители были способны что-нибудь заподозрить. Вьючные животные в самой Мерсии были слишком низкорослы, чтобы на них можно было ездить, так откуда ж им знать, что тяжелые кожаные седла, навьюченные на одну из лошадей, были вовсе не просто - как могло показаться - поклажей? И тем более им не должно было броситься в глаза, что ветровка на плечах у самого Мелса натянута поверх куда более теплой куртки, а под куртку поддет толстый свитер. (Разумеется, если его не выдаст обильно струящийся по лицу пот.) Что касается его сестры Тирии, то за спиной у нее был тюк, в котором нашлось место не только для всей необходимой ей одежды, но и для месячного запаса провизии. Прибавьте к этому посох, охотничий нож, - и то, что стража так и не задержала их, следовало признать своего рода чудом. Но преподобный Райс посулил им именно это, а поскольку он был священником... что ж, возможно, речь и впрямь шла о чуде.

- Видишь, - шепнула Тирия, когда городские ворота остались позади. Все у нас получилось.

"До поры до времени", - мрачно подумал купец. В конце концов регент так и не появился. Хотя он послушно послал Тошиде приглашение поприсутствовать при том, как лошади опробуют все аллюры в местных условиях. И не сомневался в том, что регент непременно прибудет, хотя Дэмьен и заверил его в том, что у лорда Тошиды "и без того дел полно". Так что, хотя Дэмьену, наверное, и удалось бы сыграть необходимую роль в присутствии столь могущественного человека, сам Мелс, конечно, выдал бы себя робостью. Так что, слава Богу, что регента отвлекли дела.

Они разбили временный лагерь неподалеку от городских ворот, но на достаточном расстоянии от главной дороги, чтобы поменьше путников обратили на них внимание. Здесь Мелс наконец смог снять с себя тяжелые одеяния и присоединил их к багажу Тирии - к ее собственным вещам и их общему походному снаряжению. Здесь они разделились - и попеременно то гоняли лошадей, то сторожили лагерь. Животные по-прежнему чувствовали себя несколько скованно после морского плавания - и понадобилось немало времени, прежде чем к ним вернулись былые грация и легконогость. На взгляд Мелса, к более суровым испытаниям их еще надлежало готовить и готовить. Впрочем, так или иначе, хорошо было видеть их на земле - они откровенно радовались твердой опоре под ногами и сам Мелс радовался вместе с ними. Скоро их сила полностью восстановится, и пока он любовался скакунами, лишь мысль о регенте заставляла его то морщиться, то трепетать.

Он во второй раз вернулся с выездки, когда Тирия сказала ему:

- Все. Пора.

И она кивнула на запад, где стремительно клонилось к закату солнце.

Они навьючили всю поклажу на трех лошадей: на изящного вороного с подковами в форме полумесяца, которого отчаянно хотелось заполучить самому Мелсу (но которого Джеральд Таррант наотрез отказывался продавать), на гнедую кобылу с экзотически длинной гривой и на могучего жеребца, серого в яблоках, неподкованного и поросшего густой шерстью.

От города к расположенным на уступах гор фермам вилась узкая дорога, и они следовали ее изгибам в южном направлении, пока не очутились в месте, где деревья совершенно скрывали из виду оставшийся внизу город. Здесь они устроили привал и напоили лошадей из узкого оросительного канала, тянущегося вдоль дороги.

- Может, они и не придут? - встревоженно проговорил Мелс.

- Тише.

Вокруг быстро темнело, все длиннее и длиннее становились тени. Скоро проснутся ночные создания. Скоро запрут на ночь городские ворота. Черт побери, так где же их носит?

И тут за спиной у них послышался шорох, и на лужайку вышла Хессет. Но это была не та Хессет, которую они видели в Мерсии, - закутанная с головы до ног и во многих отношениях подражающая человеку. Но та Хессет, с которой они плыли по морю, - одетая во что-то, казавшееся ее второй кожей, землистого цвета. Глаза ее были черны и широко распахнуты, прощупывая наступающую ночь, уши стояли торчком. Увидев лошадей, она произнесла только одно слово:

- Забираю!

И взяла поводья трех навьюченных лошадей - вороного, гнедой и серого в яблоках.

- Привезли, что сумели, - пояснила Тирия. - Дэмьен наказал не подходить к вашим собственным вещам и ни у кого ничего не просить, так что нам пришлось поломать голову...

- Вы пригнали лошадей, а это главное. Мы бы не сумели подобраться к ним, оставшись незамеченными.

- А почему вам вдруг приходится скрываться? - спросил Мелс. - Что тут вообще происходит?

Ракханка посмотрела на него, потом покачала головой.

- Чем меньше вы знаете, тем лучше для вас.

- Так и Дэмьен говорит, - согласилась Тирия.

- А где он сам? - поинтересовался Мелс.

- Проверяет потоки, - несколько загадочно ответила Хессет. - Он к нам скоро присоединится.

Что было ложью во спасение. Она не хотела говорить, как потрясен Дэмьен всеми последними событиями. Нет, у него, конечно, хватило силы воли на то, чтобы Творением отыскать Хессет и обеспечить им обоим Затемнение, под покровом которого они перелезли через городскую стену. Но потом... Как будто на него опустилась кромешная туча. Не исключено, он горюет из-за того, что подверглась порче его вера. Или терзается угрызениями совести из-за того, что настолько замешкался с побегом. "А может, и то и другое сразу, - подумала она, - с людьми такое бывает".

Красти поглядела через плечо на оставшиеся далеко позади и внизу городские ворота.

- Сейчас стражу уже сменили. Никто не заметит, что вы привели меньше лошадей, чем вывели, и что поклажа куда-то подевалась. - Она сделала паузу. - Мы вам бесконечно благодарны.

- Мы здесь, похоже, разбогатеем, - отозвалась Тирия. - А это заслуга Дэмьена. Так что поблагодарите его от нас.

- И удачи вам, - добавил Мелс. - Куда бы вы на самом деле ни отправились.

Если в этом и наличествовал намек на необходимость дополнительных пояснений, то Хессет оставила его без внимания.

- Спасибо, - кивнула она, не вдаваясь в дальнейшие разговоры: так было лучше для них самих.

Когда Мелс и Тирия повели пять оставшихся у них лошадей к городским воротам, Хессет, чуть-чуть задержавшись, еще раз продумала сложившуюся ситуацию. Городские архивы стали для них теперь недоступными. В любую минуту Мать может разоблачить их не особенно серьезный обман и снарядить полномасштабную погоню, к которой вполне могут подключиться другие города и даже южные протектораты. У них - спасибо Мелсу и Тирии - имеются кое-какие припасы, но большая часть того, что Дэмьен заранее приготовил для осуществления их миссии, осталась где-то между дворцом регента и "Золотой славой". Священник на грани нервного срыва. Таррант тоже явно взвинчен. И, по всей вероятности, их врагу известно о том, что они здесь.

- Удачи... - прошептала она с легким смешком. - Да уж! Она нам не помешает!

13

Йенсени бежала. Сперва на юг, потому что решила, что они не сразу сообразят разыскивать ее именно там. На севере остались хутора, равнина, хорошие дороги и мелководные реки - это были места, гораздо более легко проходимые, чем те, куда устремилась она. Девочка решила, что ее непременно сначала начнут искать на севере, вообразив, будто ребенок, подобно воде, устремится в сторону наименьшего сопротивления. На юге же поднимались горы, склоны которых поросли дремучими лесами; утесы и деревья чуть ли не сплошь покрывали плющ и дикий виноград, вследствие чего там господствовал вечный полумрак. И в тамошних лесах водились порождения Фэа, собиравшиеся поближе к городам в надежде поймать врасплох зазевавшегося путника или перескочить через городскую стену, осилив ее своей многочисленностью, - но она и сама боялась солнечного света, поэтому южные леса пришлись ей как раз впору. По крайней мере, до поры до времени.

На юге имелись и другие протектораты, и ей было известно об этом; они, подобно маякам, были разбросаны по всему скалистому берегу на одинаковом расстоянии друг от друга. Сначала девочка подумала, что сможет найти убежище в одном из них, но одна мысль о том, что ей придется иметь дело с чужаками - с чужаками любого рода, пугала ее до мозга костей. В состоянии внезапно свалившегося на нее ужаса, в котором она теперь пребывала, такие люди казались ей не личностями, а лишь фрагментами некоего целого, которое отвергло ее самое, прокляло, а теперь обрекло ее отца на чудовищную и позорную смерть за то, что он осмелился предоставить ей защиту. Они были Другими, а она сама...

Была одинокой.

Бесконечно одинокой.

Отец снился ей. Иногда это были светлые сны: фрагменты их беспечального совместного существования оживали перед Йенсени во всей своей полноте и яркости. Но пробуждение от такого сна отчасти напоминало смерть, потому что оно означало вспомнить о том, что отца нет и не будет, больше уже никогда не будет. Чаще скверными или страшными оказывались сами сны. Порой это были самые настоящие кошмары: чудовищные воспоминания о ее встрече с оборотнем, искаженные образы обстоятельств отцовской смерти. Бывали и другие сны - пожалуй, еще более пугающие, - в которых ее отец представал самим собой, тогда как она сама была на себя не похожа, - сны, в которых она кричала на него, обвиняя в том, что он покинул ее, что его нет с нею рядом, что он посмел умереть как раз когда так отчаянно ей понадобился, так позарез понадобился... Эти сны приводили ее в наибольшее смятение, после них она лежала на сырой земле, содрогаясь от раскаяния; она чувствовала, что каким-то образом ухитрилась предать их любовь, хотя и не понимала сама, как именно.

Иногда порождения ночи приходили по ее душу. Она, как правило, замечала их приближение, прежде чем видела их воочию, хотя и сама не понимала, как это ей дается. Может быть, все дело было в Сиянии. Подлинную сущность тварей ей при этом распознать не удавалось, - в отличие от ситуации с убийцей ее отца, - но иногда, если в воздухе возникало воистину радужное сияние, у нее по спине начинали бежать мурашки, и она понимала, что что-то вот-вот должно случиться. И тогда она пускалась бежать и на бегу молилась (богам здешнего мира, что, как объяснил ей отец, было надежной молитвой), чтобы ночные порождения подыскали себе какую-нибудь другую добычу и позабыли о ней и не заметили ее, когда она остановится и спрячется... и так оно всегда и случалось. Может быть, помогало все то же Сияние. Для нее оно никогда не было чем-то большим, чем некая перемена освещения и звучания, заставляющая голоса звучать четче, а краски - быть ярче, но не исключено, здесь, в ее новом мире, Сияние превратилось в активно действующую силу.

Надо было спросить об этом у отца, пока у нее имелась такая возможность.

Надо было спросить у него о многом...

Днем она спала, понимая, что это безопаснее всего. Перед сном подыскивала себе какую-нибудь пещерку или другое убежище. Однажды девочка, набрав веток, попыталась смастерить из своего одеяла нечто вроде палатки (отец научил ее этому), но солнечный свет "шумел" и сквозь этот полог так сильно, что она не смогла уснуть, даже замотав курткой голову. Почему он не предупредил ее об этом? Ведь отец предпринимал такие отчаянные усилия к тому, чтобы, если ей когда-нибудь случится выйти во внешний мир, она была бы к этому подготовлена, так почему же он не объяснил ей, что солнце восходит на заре с таким грохотом, как будто бьют сразу в тысячу бубнов, почему не объяснил, что полуденные лучи, достигая земли, взрываются на ней с такой силой, что сама Йенсени, лежа на траве, чувствует, как вся почва ходит под нею ходуном? Неужели он сам не воспринимал ничего подобного? Подобно тому, как он не слышал многого из того, что было внятно ей и в привычном для нее мире?

"Ах, отец..." Присущую ему ограниченность она оплакивала точно так же, как оплакивала его гибель, оплакивала тот факт, что и в минуты наивысшей близости между ними вечно оставались непреодолимые барьеры. Всегда существовало множество вещей, которые он не видел, не слышал, не чувствовал...

"Но ты любил меня. Ты всегда любил меня. И так сильно...

Почему же я тебя не спасла?"

День неторопливо переходил в ночь, ночь - в день, так тянулись дни за днями, - изнурительные и бесконечные часы беспредельного отчаяния. Однажды, когда Сияние стало особенно сильным (оно прошлось по лесу, треща ударами молний и озаряя ночной мрак всеми цветами радуги), она осмелилась задать вопрос, произнести который ей было невероятно трудно, а именно: разыскивает ли ее то самое чудовище, убившее ее отца? Как ей представлялось, раз уж Сияние позволяло ей видеть и слышать столь многое, то, не исключено, оно сумеет ответить ей и на этот вопрос. Девочка затаила дыхание, дожидаясь ответа. И вдруг ей показалось, что лес вокруг затих совершенно затих и полностью опустел... как будто здесь ничего не было, кроме нее самой. И тут Сияние пропало, а Йенсени осталась в недоумении, не зная, получила она ответ на свой вопрос или нет. Или же ей ответило ее собственное одиночество, в котором она отразилась, как в гигантском зеркале, только не лицом, а душою.

Ей нужен был отец. Или кто-то другой. Кто угодно. Лишь бы этому человеку можно было доверять. Но откуда такому взяться? Адепты Церкви убьют ее, как только увидят, а у чудовища, которое расправилось с ее отцом, наверняка имеются союзники... Со внезапно нахлынувшим ужасом она осознала, что если чудовище оказалось в силах сожрать ее отца и принять его образ, то точно так же оно может поступить с каждым, а это означает, что каждый может оказаться этим чудовищем или одним из ему подобных. Даже ее старая нянюшка. Даже другие протекторы. Все съедены и подменены... этими тварями.

Задрожав, девочка упала наземь и обхватила руками колени. Ее штаны были изорваны в клочья терновником и грубой корой деревьев, ее блузка так извалялась в грязи и запылилась, что по цвету почти не отличалась от кожи. И вдруг всего этого: грязи, царапин, усталости и страха - оказалось чересчур много для нее, и Йенсени, уронив голову, отчаянно всхлипнула. Сейчас ей хотелось только одного - чтобы все это так или иначе поскорее закончилось. Она уже сожалела о том, что отец своим воспитанием подготовил ее к борьбе, к беспощадной борьбе за выживание, потому что (как он всегда внушал ей) в самых страшных условиях всегда можно надеяться на будущее, и главное - это до него дожить. Но сейчас она не могла представить себе никакого лучшего будущего, не могла вообразить ничего, кроме бесконечного продолжения творившегося вокруг кошмара, в ходе которого ей постоянно приходится прятаться и бежать, заставляя себя питаться незрелыми ягодами, которые трещат, когда их отрываешь от ветки... и чувствовать себя такой одинокой. Предельно одинокой. И сейчас, и всегда.

Слезами этому было не помочь, но других средств у нее не находилось. "Считай слезы молитвами, - сказал ей однажды отец. - Считай, что каждая слеза, выкатившаяся у тебя из глаз, является посланием, адресованным твоей матери, где бы она сейчас ни находилась, и в этом послании сказано, как сильно ты ее любишь". Потому что в страну мертвых нельзя пройти, не умерев самому, объяснил он, лишь молитвы и любовь способны преодолеть незримую преграду. Она всегда вспоминала об этом, если ей доводилось плакать, даже если плакала по какой-нибудь другой причине. Так что в слезах как таковых, независимо от причины, было нечто хорошее.

А сейчас даже в них не было ничего хорошего. Лишь одиночество, настолько чудовищное, что оно высасывало из нее последние силы, лишь ощущение собственной беспомощности - и безнадежности - настолько абсолютное, что она не понимала, как переживет следующий час, а еще менее понимала, как переживет ближайшую пару дней. Да и какое это, собственно говоря, имеет значение? Что за будущее ее в любом случае ожидает? Почему отец потратил столько сил и времени на то, чтобы подготовить ее к выживанию в самых страшных условиях, когда единственное, на что она могла даже в самом лучшем случае рассчитывать, - это животное существование, одинокое и бездомное, поддерживаемое ягодами, да и то лишь до тех пор, пока не повалит снег, и никаких ягод не останется, и наступят страшные холода, и чтобы не умереть с голоду, ей придется охотиться, а рядом с нею все равно никого не будет и никто ни при каких обстоятельствах не придет на помощь...

"Ты мне нужен, отец. - Йенсени молилась отчаянно, молилась мысленно и шепотом, тающим в ночи. - Ты мне нужен. Вернись. Ну, пожалуйста..."

Ответа не было. И никто к ней не пришел.

С учетом особенностей планеты Эрна это следовало считать большой удачей.

Она спала, когда снизошло Сияние, поэтому оно и проникло в ее сны. Радужные сполохи света растворили образы сиюминутного сновидения и понесли ее вверх, все выше и выше, так что она смогла поглядеть на горы, по склонам которых блуждала, с высоты птичьего полета. И увидела собственное тело, замершее под гранитным утесом, с курткой, обмотанной вокруг головы, чтобы заглушить грохот солнца. Отсюда было видно, что она нечаянно свернула с заранее намеченного маршрута и попала в ущелье, глубокое, со скалистыми стенами, и полное тенями. И там, в отдалении...

Девочка проснулась. Внезапно. Видение никуда не исчезло, обрамленное все тем же радужным Сиянием.

"Люди", - подумала она.

Люди!

Ей надо было встать. Надо было встать и обратиться к ним.

Нет, ей надо было спрятаться. Они могут оказаться врагами. Они могут оказаться теми самыми врагами. Они могут оказаться...

Нет.

Это были дети.

Видение уже исчезло. Сияние угасало, а она отчаянно стремилась удержать и то и другое. Пять, шесть, семь детей - нет, даже больше, гораздо больше... Она не могла определить их возраста, видение становилось все слабее и слабее... Девочка обиженно всхлипнула, когда оно исчезло окончательно, руки у нее затряслись.

Дети.

Враг? Нет, не может быть. Чудовище убило ее отца, потому что он был могущественен, и она понимала это. А обычных детей он убивать бы не стал. Должно быть, это дети из ближайшего города, а может быть, из какого-нибудь протектората...

Только ни городов, ни протекторатов поблизости не было. И она знала об этом.

Так кто же они? И откуда они здесь взялись?

По-прежнему дрожа, Йенсени замерла в ожидании. Ее страшила нечаянная встреча. Страшила и возможность того, что они обойдут ее стороной. Одиночество стенало в ее душе с такой силой, что ей показалось, будто они смогут расслышать эти стенания... а может быть, уже и услышали. Может быть, именно поэтому они и пришли за ней.

Дети. Вроде нее самой. Они же ее не обидят, не так ли?

Где-то над головой, выше по склону, послышался какой-то шорох. Она осторожно выглянула из своего укрытия. А потом вышла и предстала перед ними, отбросив куртку. Прятаться больше не имело смысла. Думать о безопасности не имело смысла. Оставались только отчаянная потребность преодолеть одиночество и слабый лучик надежды. Но и это было больше того, что она испытывала на протяжении уже стольких дней.

Их было двенадцать и они врассыпную шли по склону. Самые старшие были вооружены примитивными копьями и ножами в кожаных ножнах, а кое у кого имелись луки и колчаны со стрелами. У самых-младших были только ножи. Одежда была самая разная: одни ребята носили наряды, которые можно раздобыть только в цивилизованных городах, другие - кое-как сшитые неопытными руками самоделки. Тем не менее каждый украсил одежду какими-нибудь примитивными побрякушками, у многих на рубашке или брючине была неуклюжим зигзагом нарисована молния. Безо всякого Сияния можно было догадаться о том, что, хотя часть детей явно происходила из благополучных семейств, все они уже довольно давно живут без опеки со стороны взрослых.

Самый высокий из них - бледный мальчик с черными курчавыми волосами протянул ей навстречу обе руки. Приглашая. Приветствуя.

И она побежала к ним, стараясь не обращать внимания на страшный грохот солнечных лучей под ногами. Бледный мальчик все время кивал, подбадривая ее. Кое-кто из детей помладше радостно ухмылялся. Хотя она не слышала, что они говорили - слишком уж грохотало солнце, их слова буквально растворялись в этом грохоте, - по их лицам она видела, что они рады встрече. Почти так же рады, как она сама.

И она поняла, и ни на мгновение не усомнилась в этом, что теперь все будет в порядке. Все с нею теперь будет в полном порядке.

И она по-прежнему карабкалась по склону навстречу к ним.

Почти два дня Сияние не снисходило или же было недостаточно ярко. Два дня она не могла понять, кто они такие, - кто они такие на самом деле.

А когда поняла, было уже слишком поздно для бегства.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЮДОЛЬ ТУМАНОВ

14

Охотник не присоединился к ним после заката. Не присоединился и после того, как села Кора, хотя закат лучезарного центра галактики произошел через два с лишним часа после захода солнца. "Скверное предзнаменование", - подумал Дэмьен. Но поделать с этим было нечего.

Они отошли уже на несколько миль от скалистого склона, на котором Мелс и Тирия встретились с Хессет. Идти было трудно - почва вязкая, то и дело приходится форсировать вброд ручьи, но, судя по всему, другой тропы просто не было. В здешних местах вся мало-мальски подходящая земля была закреплена за городами или за хуторами, поэтому беглецам трудно было рассчитывать на сносную дорогу. Дэмьен ругался, ему то и дело приходилось выковыривать камни из копыт своей лошади, но, даже ругаясь, он чувствовал, что напрасно попрекает судьбу. Наоборот, ее следовало благодарить за кособокие деревья, предоставляющие им свою сень, за близость гор, позволяющих не опасаться того, что их кто-нибудь случайно заметит. И особенно им следовало благодарить судьбу за то, что никто из демонов, наверняка вертевшихся около городских ворот, не обратил на них внимания. По крайней мере, до сих пор.

Наконец они устроили привал на время захода Коры. Разумеется, дело свелось не столько к палатке и костру, сколько к тщательному досмотру всего разрозненного скарба, которым снабдили их брат и сестра Лестер. У них оказалось довольно много одеял и теплой одежды, набор ножей и мелких слесарных инструментов, веревки, еда, утварь для стряпни, кое-какие средства первой медицинской помощи. Дэмьен был особенно благодарен за последнее - потому что он сам в суматохе забыл упомянуть об аптечке. Съестные припасы состояли из продуктов, которые, по мнению людей, не ходивших в походы, могут и должны пригодиться как раз в походе: главным образом засахаренные сласти и наборы для супов, но все же и немного солонины, и сыр, и галеты, как и действительно подобает снаряжаться в поход, равно как и несколько фунтов сухого корма для лошадей. "Могло быть и хуже, - подумал Дэмьен. - Могло быть и гораздо хуже".

Они развели небольшой костер и нагрели немного воды; Дэмьен почти не отрываясь смотрел в небо в поисках чего-нибудь, что могло бы оказаться Таррантом. Но деревья не только смыкались над ними своего рода пологом, но и закрывали большую часть неба, и он в конце концов сдался.

- Думаешь, они за нами гонятся? - осведомилась Хессет.

Дэмьен распечатал пачку крекеров - медовых, как значилось на обертке, и угостил ее. Крекеры были сладкими и воздушными - такого рода сладостями заботливые родители, как правило, перекармливают детей. Он хотел было положить сверху ломтик сыра, но подобная вкусовая гамма не очень-то привлекала.

- Думаю, если бы дело обстояло именно так, мы бы уже знали об этом, ответил он. - Мы не так уж далеко от городских ворот, и здесь не так много троп, на которые мы могли бы свернуть. А если пойдут в эту сторону, то нас неминуемо найдут.

- А они осмелятся покинуть город после захода солнца?

- Будем надеяться, что нет.

Но уходить надо было еще до рассвета - именно на тот случай, что отряды преследователей по приказу Матери все-таки пустятся в погоню. Понятно, раньше или позже лошади обеспечат им решающее преимущество, - но не раньше, чем они выберутся на открытую местность, да и сами лошади еще не до конца оправились после плавания. Дэмьен подумал о том, много ли времени пройдет, прежде чем Тошида сам сядет в седло и научится ездить верхом. Должно быть, совсем немного, решил он. Во всяком случае, произойдет это раньше, чем было бы желательно беглецам. И если он решит лично возглавить погоню, дело выдастся жарким. Им необходимо выйти на открытую местность как можно скорее, если они вообще рассчитывают хоть на какое-нибудь преимущество.

Тут Хессет пристально посмотрела в небо. Тихое шипение, которое она издала, Дэмьен уже научился связывать с предельной собранностью; он проследил глазами за ее взглядом, одновременно схватившись за меч. Но поначалу ничего не увидел. Затем широкий размах крыльев, принадлежащих хищной птице, закрыл в небе целую полосу звезд, и он почувствовал, что у него перехватило дыхание. Нечто с огромными крыльями кружило над головой на высоте верхушек деревьев. Форма была знакомой, но Дэмьен не позволил себе расслабиться. Нельзя было расслабляться до тех пор, пока Охотник если это именно он - не предстанет в своем подлинном образе.

Большая птица описала еще два круга над поляной, как будто осматривая окружающий лес, а затем медленно пошла на снижение. За неимением мало-мальски пригодного участка она опустилась на воду, причем широкие крылья едва не уперлись в оба берега ручья. В когтях у нее что-то было, подметил Дэмьен, какие-то белые перья в кроваво-красных когтях, но лапы слишком быстро нырнули под воду, чтобы он смог определить, что это такое.

По воде ручья побежало холодное пламя. Впервые видел Дэмьен, как Охотник трансформируется в воде, а зрелище оказалось меж тем прелюбопытным, - вода превращалась в лед, лед трещал, взрывался и разлетался острыми обломками по всей поляне. Две лошади, привязанные у ручья, тревожно всхрапнули и принялись рвать веревку; Таррант презрительно хмыкнул, словно сказав самому себе: "Хватит возиться!" Синее пламя яркое, но ничего не освещающее - пронзило ручей таким холодом, что изо рта у стоящего на берегу Дэмьена повалил пар, льдом подернуло и растущие над самой водой кусты.

Когда же холодное пламя унялось, Таррант остался стоять на ледяной корке, покрывшей поверхность ручья, поэтому он быстро ступил на берег. Лютым холодом веяло от его сапог, пока он карабкался вверх, где развели костер его союзники, ледяные кристаллы сверкали в его каштановых волосах. Здесь, на востоке, стояла ранняя весна, но Охотник брал с собой в странствия вечную зиму.

Таррант посмотрел на Дэмьена и на Хессет, на лошадей, на маленький лагерь. Священнику было видно, как вбирает все это в себя взор серебряных глаз, процеживая информацию на предмет того, что ему было нужно на самом деле. В конце концов посвященный кивнул, скорее себе самому, чем им.

- При необходимости вы легки на ногу. - И он бросил Дэмьену что-то белое, мягкое и обрызганное кровью. - Вот. Это вам еда.

Дэмьен поймал мертвую птицу и посмотрел на нее, краем глаза заметив, что Таррант швырнул еще одну птицу Хессет. В первое мгновение ему пришло в голову лишь то, сколь непривычным для себя образом ведет себя Таррант, охотясь ради них. Затем понял, в чем тут загвоздка. Покрасневшими от холода непослушными пальцами он отстегнул кожаный футляр, висевший на свернутой шее птицы. Заранее зная, что окажется в послании. И чертовски злясь, что там окажется именно это.

- Птицы-почтальоны, - пробормотал он.

Таррант кивнул.

- Их выпустили на закате и послали на юг, вскоре после этого они мне и попались. Первую я убил потому, что она показалась мне подозрительной. А поняв, в чем тут дело, я поймал и ее напарницу. - Он вышел на сравнительно твердый участок почвы, сел; тяжелый плащ не давал ему возможности испачкаться.

- Я поискал и других, но поблизости их больше не было. Что, конечно, не означает, что их все-таки не послали.

- Да уж, - проворчал Дэмьен, доставая письмо из кожаного футляра. Затем тщательно развернул его. - Наверняка не меньше сотни, судя по тому, как складываются обстоятельства нашего побега.

На бумаге стояла печать Матери. И хотя в глубине души священник понимал, что речь в письме идет именно о них, все равно он испытал настоящий шок, убедившись в этом собственными глазами. И еще большим шоком стало знакомство с инструкциями, содержащимися в письме: где, когда и как следует поймать его самого и Хессет. Не было только ответа на вопрос, почему это нужно сделать, отметил он. Отсутствовали ли эти пояснения из-за того, что протекторы наверняка поймут причину, или - что было более вероятно - из-за того, что никто здесь не осмеливается задавать Матери какие бы то ни было вопросы? Требования, изложенные в письме, выдавали скорее характер полицейского государства, чем теократического. Он подумал о том, насколько здесь преуспели в этом плане. И когда и с чего это, собственно говоря, началось.

- Господи небесный, - прошептал он. - Ну и дрянь эта их Мать, это уж точно. - Он поднес письмо к пламени костра так, чтобы можно было прочесть титул. - В протекторат Кирстаат.

Он вопросительно посмотрел на Хессет.

- В протекторат Чайкунг, - прочитала она.

- Черт побери! - Он еще раз пробежал глазами письмо, вчитываясь в детальные инструкции относительно того, как обращаться с пленниками после поимки. - Не больно-то утешительно это выглядит. Можно поручиться, что она известила все протектораты. А это означает... Ах ты, дьявол, это означает, что на побережье мы вообще выйти не сможем.

Он передал письмо Охотнику, тот внимательно прочитал его. Но никак не отреагировал ни видом, ни голосом.

- Деловитая она женщина.

- Мягко сказано.

- Наши враги весьма методично подходят к делу, - спокойно заметил Таррант. - А на что иное вы, собственно говоря, рассчитывали?

Дэмьен вспыхнул.

- Я рассчитывал на то, что им захочется поймать нас, тщательно допросить, выяснить, кто мы такие и что нам нужно...

- Им известно, кто вы такие, - перебил его Таррант. - И что вам нужно, им известно тоже. Эти документы представляют собой не что иное, как объявление войны. - А поскольку Дэмьен ничего не сказал, Охотник добавил: - Или вы сомневаетесь в их истинных намерениях? Или вы не догадываетесь, кому они на самом деле служат?

- Нет, - буркнул Дэмьен. Ощупывая остатки Материнской печати. Оставляя карминно-красный след на золотом воске. - Нет. Вы были правы. Какое бы Зло ни таилось здесь, Матери входят в этот заговор. Что означает...

Он не закончил. Эта мысль была для него слишком уж мучительна.

"Что означает, что в дело вовлечена и Святая Церковь".

- Хорошо еще, они полагают, будто мы отправились в путь по морю, вставила Хессет. - Это предоставляет нам какую-то отсрочку, а уж лучше это, чем ничего.

Дэмьен вновь уставился на письмо, выискивая строчку, имеющую непосредственное отношение к теме разговора. "Создалось впечатление, будто они отправились в путь морем на борту западного судна, именуемого "Золотой славой". Следует установить усиленный контроль во всех портах".

- Нам не следует полагаться на это, - предостерег он. Затем задумчиво закончил: - Скверно теперь придется капитану Рошке, ничего не скажешь.

- Рошка с этим справится, - ободрил его Таррант. - Единственное, что ему требуется, это согласиться на обыск корабля - и тут же отпадут все подозрения. Не так ли? А пока суд да дело, он дает нам возможность выиграть время. А время для нас сейчас важнее всего. - Он одобрительно кивнул. - Это было хорошо придумано, Райс. С учетом того, в каком цейтноте вы действовали, это было просто замечательно.

- Благодарю вас, - пробормотал Дэмьен. Выслушивая похвалы из уст Охотника, он испытывал на удивление неприятное чувство. - Ну, и что нам делать теперь?

Таррант посмотрел вниз, на город.

- Следующим шагом мы должны устремиться навстречу своему предназначению.

- То есть на юг, - неожиданно уточнила Хессет.

Оба с удивлением посмотрели на нее.

- Если, как вы утверждаете, Мать является союзницей нашего врага... и если она знает, ради чего мы сюда прибыли... тогда наш враг находится к югу отсюда. Это вытекает из ее письма.

И она помахала своей копией Материнского послания.

- Именно так, - согласился Охотник. - И у меня имеются кое-какие сведения, которые могут нам пригодиться... - Внезапно он пристально посмотрел на Дэмьена, серо-серебряные глаза стали двумя щелочками. Однако, мне кажется, у нас имеется и еще одна - и куда более насущная задача. Сколько вы уже не спали, священник?

- С рассвета, - пробормотал Дэмьен. Он пытался не думать о сне, пытался держаться молодцом, отложив сон и отдых на то время, когда для этого найдутся более подходящие обстоятельства, но слова Охотника напомнили, что он на грани полного изнеможения. И как только они были произнесены, отрицать очевидное уже не имело смысла. - Но и прошлой ночью я спал не больше часа или двух.

- Что ж, именно это, скорее всего, и спасло вам жизнь, - сухо заметил Таррант. - А вы, Хессет?

- Я еще держусь. Но, конечно, поспать было бы неплохо.

Таррант кивнул:

- Нам надо отъехать еще чуть-чуть подальше, пока мы не отыщем безопасное место...

- Вы думаете, они решат гнаться за нами ночью? - резко спросил Дэмьен.

- Нет. Но я думаю, что стены этого ущелья источены водами, и было бы глупостью похоронить наши планы под толщей паводка. А сейчас, знаете ли, самый сезон. - Он топнул, словно раздавил ногой змею. - Когда выберемся куда-нибудь наверх, вы двое поспите, а я постою на страже. Так что можете спать спокойно. По крайней мере, до рассвета.

"Как хорошо, что усталость мешает по-настоящему оценить только что полученное предложение, - подумал Дэмьен, помогая Хессет собрать поклажу. Иначе он наверняка испугался бы еще сильнее при одной мысли о том, что его безопасность всецело зависит от Тарранта. - Черт побери, - думал он. Привыкнуть можно к чему угодно".

Ушло еще почти два часа на то, чтобы найти подходящее место для привала. К этому времени они уже окончательно вымотались, даже лошади едва держались на ногах. Пять месяцев в полусне, конечно, подействовали на животных, и Дэмьен подумал о том, что пройдет немало времени, прежде чем им удастся полностью восстановить силу и стремительность, которыми они славятся.

Они нашли относительно ровный и твердый клочок земли и разложили там свои одеяла. Звезды Сердца уже давно закатились, оставив небо почти в сплошной тьме. Дэмьен сонно обратился к своим спутникам с вопросом: известно ли кому-нибудь, когда именно наступит истинная ночь? Может, они знают? Таррант заговорил о календарях, временных таблицах и о великом множестве сопутствующих обстоятельств... но по крайней мере, он сумел точно ответить на вопрос, когда. А это все, что нужно было знать Дэмьену. И все, что он способен был воспринять.

Он уснул, едва преклонив голову.

И ему приснился сон.

"...в кафедральном соборе было темно, сквозь витражные окна не просачивалась и полоска лунного света, ничто не освещало холодное великолепие заключенного в камень пространства, кроме одной-единственной жалкой свечи, мерцание которой напоминало свет далекой звезды...

...и он устремился к нефу, как человек мог бы устремиться на Свет Господень, чувствуя исходящее оттуда тепло, которое влекло и затягивало его с почти материальной силой...

...в воздухе чем-то пахло, слаще, чем ладаном, сильнее, чем духами, пряно и возбуждающе. Густой ласковый аромат, от которого першило в горле при дыхании, звенело в легких, покалывало в крови, отзываясь в каждом ударе сердца, проникая во все клетки, согревая, лаская, призывая...

У алтаря застыла фигура. Закутанная в покрывала, которые трепетали и шелестели при каждом вдохе и выдохе. Свет одной-единственной свечи проник сперва под одно покрывало, потом под другое и наконец озарил плоть. Это было женское тело, увидел Дэмьен, округлое, красивое и бесконечно обольстительное. В пламени свечи он разглядел изгиб груди, увидел темные соски, увидел глубокую тень между ног. Только лицо оставалось скрыто, и Дэмьен никак не мог понять, кто она такая. Но и поза женщины, и источаемый ею аромат несли в себе несомненный призыв.

Изящная рука скользнула к вороту прозрачной рясы и расстегнула его. Шелк, ниспадая, зашелестел, он скользил по гладкой коже, риза за ризой, пока все они не оказались внизу, у ее ног. Ее груди были полны, круглы и красивы, от бедер веяло влагой. Пряный аромат охватил его - и он почувствовал, как, отвечая на призыв, напряглось его тело. И руководила им сейчас не столько жажда наслаждения, сколько элементарная необходимость: первородный голод, не имеющий названия, потерявший название много тысячелетий назад, когда люди научились облагораживать свои животные инстинкты и тем самым управлять ими. Сейчас он, однако же, не мог с собой совладать. Ни душевных, ни интеллектуальных барьеров больше не оставалось. Он покорялся инстинкту, настолько глубоко вошедшему в плоть и кровь, что и миллион лет, проведенных человеком в статусе "гомо сапиенс", ничего не мог этому противопоставить.

Он потянулся к ней. Кожа вокруг грудей была немного темнее, и под каждой грудью рядком тянулись бурые родинки. И что-то в этом было не так. И у него разболелась голова от одной попытки задуматься, от одной попытки припомнить. Эти родинки, этот запах, осязательные ощущения тела, мягкого, как шелк, больше похожего на чрезвычайно тонкую шерсть, чем на человеческую кожу...

Стремясь к ней, он в то же самое время чувствовал, что весь холодеет. Что-то не так, что-то совершенно не так... Голова у него раскалывалась. Он отчаянно пытался как-то сориентироваться именно в те мгновения, когда его тело реагировало на ее призыв. Нет, на ее требование...

И наконец он взглянул ей в лицо. Пламя свечи заливало ее черты янтарным светом, давая возможность узнать ее.

Золотые глаза.

Золотая щетина.

Корона Матери..."

Он внезапно проснулся. Сорвав дыхание. Испытывая потрясение. Ушло не меньше минуты на то, чтобы сообразить, где он находится, увидеть проступающий во мраке силуэт Тарранта. Охотник смотрел на него во все глаза. Дэмьен поежился, с омерзением ощутив, что все еще испытывает сексуальное возбуждение. Не страстное, не стремящееся к разрядке, но туго налившееся ощущением опасности. И страхом.

Придерживая одеяло на бедрах, он еле-еле сел. И глубоко вдохнул ночной воздух, пытаясь немного успокоиться.

- Дурной сон? - поинтересовался Охотник.

- Да. - Священник взглянул на него снизу вверх. - Ваша работа?

Таррант вяло усмехнулся:

- Сейчас в этом нет никакой надобности, не так ли?

Дэмьен потер виски. Образы сна быстро исчезали из сознания. Однако важно было запомнить... что именно? Мысли не желали складываться в общую картину. Нечто важное. Нечто такое, что он уже чуть было не понял.

- Вам помочь? - тихо спросил Таррант.

Дэмьен заметил, что меч Тарранта воткнут в землю неподалеку от места, где стоял сам Охотник. Копит земное Фэа? Он и сам чувствовал, как холод темной энергии закрадывается под одеяло.

- Мне приснилась Мать... вроде бы так... Только это была не она. Это была ракханка...

Ракханка.

Теперь он все вспомнил. Вспомнил ракхене из лагеря Хессет. У кое-кого из их самок была течка - или как там она у них называется, - и их ничем не прикрытый голод притягивал к себе любого самца, которому случалось оказаться поблизости. Ясно, что этот образ запечатлелся у него в подсознании, наряду с гормональными импульсами, ими вызванными.

Теперь он вспомнил и другое. Вещи, которые он понял в ходе совместного путешествия. Теперь все начало сходиться воедино - пожалуй, даже слишком стремительно для восприятия.

- Ракхене, - прошептал он. - О Господи...

Кое-как ему удалось не упасть. Его трясло. Лицо Тарранта оставалось где-то в тени, но даже сейчас священник понимал, с каким вниманием за ним наблюдают.

- Вы спрашивали, почему только женщины могут быть ясновидящими и, соответственно, Матерями, если они обладают пророческим даром не в большей степени и не чаще, чем мужчины. Но это не так. И вы сами сказали это, когда... ах ты, черт, я не помню когда. Вскоре после нашей первой встречи. Вы сказали, что только женщины могут использовать приливное и отливное Фэа... Припоминаете?

- Я сказал только, что женщины иногда могут благодаря этой силе обретать Видение, - холодно отозвался Охотник. - Никто из людей не может воздействовать на нее Творением. Она не поддается такого рода контролю...

- Вы в этом уверены?

- Я и сам пытался заняться этим, преподобный Райс. И чуть не погиб. Позже, придя к выводу, согласно которому неудача была связана с моей мужской сущностью, я попытался манипулировать женщиной, обретающей Видение посредством приливной Фэа. - Он мрачно покачал головой. - Даже моей воле не справиться с такой мощью. А если уж не моей, то тогда чьей же?

- Воле ракхов, - прошептал Дэмьен. Понимая все безумие этой догадки и вместе с тем высказывая ее. - Именно это Фэа они и притягивают. Помните? А кое-кто из них наверняка умеет управлять этой энергией сознательно. - Он посмотрел на спящую Хессет. - Она умеет, - выдохнул он. - Мы обнаружили это вскоре после того, как вас взяли в плен. Ракхи практикуют колдовство. Все ракханки! Не человеческого типа колдовство, не то, что связано с земной Фэа... но все равно это колдовство. - Внезапно у него перехватило дух. Внезапно он испугался. - Вы понимаете? Только их женщины. Только ракханки.

Охотник возразил тихим и спокойным голосом:

- Значит, по-вашему, Мать - ракханка?

- По-моему?.. - Дэмьен потряс головой, словно желая прочистить ее. - Но разве такое возможно? Это кажется сущим безумием... но ведь и многое другое здесь кажется сущим безумием... Вы ведь сами задались этим вопросом: почему на должность высшего церковного иерарха здесь не допускают мужчин? Если речь идет о людях, то никакого разумного объяснения этому и впрямь подыскать невозможно. А если о ракхах? О ракханках?.. - Он вновь посмотрел на Хессет. Красти спала, должно быть, ей что-то снилось, ее когти слегка подрагивали, словно реагируя на незримую угрозу. - Она утверждает, что они пользуются приливной Фэа. А люди на такое способны?

Таррант колебался.

- Женщины, способные в связи с этим обретать Видение, встречаются, судя по моему опыту, крайне редко... и обычно бывают безумны. Приливное Фэа непостоянно, непредсказуемо, часто насильственно. И любое погружение в эту стихию...

- Окажется в равной мере непредсказуемым. Не так ли? Особенно если использовать ее для собственной маскировки. Им приходится прятаться на все время, на которое исчезает эта мощь, и выходить к людям, лишь когда Фэа достаточно стабильно для Творения. Неужели вы этого не понимаете? О Господи! - Он закрыл глаза, его по-прежнему трясло. От волнения? От страха? - Вот потому так и ведет себя любая Мать. Никому никогда не известно, когда она появится на людях или почему вдруг решит покинуть собрание. - Он пристально посмотрел на Охотника. - Вы побывали в других городах. Вот и расскажите мне. Всюду ли дело обстоит точно так же, как в Мерсии?

Таррант ненадолго задумался.

- Действительно, - хмыкнул он. - Судя по всему, так здесь заведено повсюду. Я приписывал это эксцентричности здешнего Ордена, но если это не так... если вы правы...

- Это означало бы пожизненное притворство. Годы, проведенные во вражеском окружении. Хессет говорит, что ей нестерпим даже человеческий запах...

- Это означало бы также, что Истинная Церковь попала здесь в руки ракхене, - перебил его Таррант. - И это произошло уже несколько столетий назад. Какова же их конечная цель?

- Вы сказали, что здесь организуют охоту на людей. На человеческих детей, - ответил Дэмьен. - А учитывая ненависть ракхов к людям, это обретает некоторый смысл, не так ли?

- Я говорил, что они используют детей для охоты на порождения Фэа.

- А разве это большая разница? Применительно к судьбе самих детей?

На мгновение Таррант молча уставился на Дэмьена. Затем отвернулся.

- Есть еще кое-что, о чем я вам не поведал, - тихо признался он. - В тот миг это показалось мне не заслуживающим особого внимания. Но, может быть, это не так. - Он стоял-вполоборота к Дэмьену, и все же тому показалось, будто по лицу Охотника пробежала тень. И когда тот продолжил, в голосе его прозвучали строгость и холод, отсутствовавшие ранее. Местные люди убивают всех посвященных, - сообщил Таррант. - Всех. Приканчивают еще в колыбели, пока те не обрели защиту - даже на рефлекторном уровне, - безжалостно убивают. Всех. Без исключения.

- Но как же их опознают?

- Такого не скроешь, - с неожиданным жаром ответил Таррант. - В первые годы жизни это свойство всегда проступает наружу. Дитя реагирует на вещи, которых не видит и не слышит никто другой. Посвященный живет в мире впятеро более сложном, чем мир его родителей, и должен бороться за то, чтобы разобраться в нем. А этого никак не скроешь. Поверьте мне. Люди пытались. В мои времена, когда этого дара страшились, принимая его за одержимость, когда за такой дар могли сжечь на костре... Этого не скроешь, преподобный Райс. Никогда и ни за что. - Он покачал головой, лицо его было чернее ночи. - Во всей этой стране не осталось в живых ни одного посвященного. Я знаю это наверняка. Я употребил всю свою мощь на то, чтобы проверить все потоки, на то, чтобы найти любые знаки - повторяю, любые! и ничего не нашел. Ничего! Быть посвященным - это величайшее счастье для человека, живущего в этом мире, это единственное возможное для него счастье, - а здешний народ истребляет таких счастливцев. Одного ребенка за другим.

На мгновение Дэмьену отказал дар речи. В конце концов он еле-еле выдавил из себя:

- И это показалось вам не заслуживающим особого внимания?

Охотник вновь повернулся к нему. Глаза его были черны, ледяным пламенем в них горела ненависть.

- Мне кажется, здесь все идеально согласуется одно с другим, - рявкнул он. - А вам так не кажется? Страна, управляемая железной рукой Святой Церкви, не терпит философического отношения к вере... не терпит подлинной и мнимой утопии, и существует, лишь пока никто не покушается на ее основополагающую доктрину. А посвященный непременно покусится на доктрину, иначе ему не выжить. - Он горько хохотнул. - Разумеется, в этой стране убивают всех посвященных, преподобный Райс. Я понял, что так и должно быть, едва распознав, что за народ тут живет - и как он живет. А вы этого не поняли?

- Нет... я... никогда...

- Вы ведь понимаете, что вся их система святости представляет собой лишь иллюзию, не так ли? Они фантастически преуспели в самообмане. Научились контролировать Фэа, это верно, но за это им пришлось заплатить собственными душами. - Охотник смотрел сейчас куда-то вдаль, возможно, в глубь прошлого. А может, и в глубь собственной души. - Именно этого я и боялся заранее, - прошептал он. - Именно против этого я и предостерегал. Он закрыл глаза. - Но почему меня не послушали? Почему меня никто никогда не слушал?

Таррант отошел в сторону, положил руку на круп своей лошади. Дэмьен с изумлением видел, что всегда невозмутимого Охотника бьет дрожь. Он боялся произнести хоть что-нибудь, боялся, что хрупкое мгновение разлетится вдребезги, как стекло, при одном только звуке его голоса. Нечто глубоко захороненное и предельно интимное внезапно всплыло на поверхность души Тарранта; возможно, это произошло впервые за несколько столетий. Дэмьену показалось, будто он услышал скрип двери, на мгновение и лишь чуточку приотворившейся, позволив бросить взгляд в душу Тарранта, но он чувствовал также, что стоит ему сказать что-то не так или вообще сказать хоть что-нибудь - эта дверь захлопнется раз и навсегда, захлопнется, словно крышка гроба. И короткое мгновение истинной человечности, прозвучавшей в последних словах Тарранта, бесследно пройдет и, возможно, не появится еще целую тысячу лет. А возможно, и никогда.

В конце концов Охотник убрал руку с лошадиного крупа, но трясло его по-прежнему.

- Все это не имеет теперь значения, - спокойно сказал он. - Не имеют значения даже мотивы, которыми они руководствовались. Конечный результат заключается в том, что в этой стране нет колдунов, как обладающих Видением, так и не обладающих им. И это означает, что местные жители совершенно беспомощны. И что бы ни имел в виду наш враг... мы единственные, кто сможет противостоять ему.

- И это также означает, что наш враг не готов к противоборству, не так ли? Если люди не прибегают здесь к колдовству, то и он отвык иметь с этим дело. - Дэмьен говорил медленно, осторожно, по возможности стараясь исключить ноты и обертоны страха. - И это может обернуться для нас преимуществом.

Охотник покосился на него. И вдруг Дэмьену показалось, будто серебряные глаза стали зеркалами, в которых отразился опыт стольких столетий, что одному-единственному человеку такого было бы просто не вынести. Отразилось больше ужасов, чем способна засвидетельствовать человеческая душа, как бы ни была она сама подвержена порче.

- Будем надеяться, что так, - прошептал Охотник.

15

Когда Истрам Изельдас вошел в покои протектора, там было совсем темно, и это показалось ему странным. Но, в конце концов, все в последние месяцы было каким-то странным. Сперва начали поступать донесения об отрядах захватчиков, продвигающихся побережьем, - слава милосердному Богу, что за этим так ничего и не воспоследовало, - а затем это исключительно загадочное сообщение от Матери города Мерсия. И наконец суматоха и аресты прошлой ночью... все это было очень странно. В высшей степени странно.

Он поднял тяжелый молоток (в форме головы гончей - символа здешнего протектората) и несколько раз постучал в массивную дубовую дверь. Солнце уже садилось, заметил он, что означало, что здесь ему, по-видимому, придется провести всю ночь. Бог свидетель, они с соседом-протектором вполне неплохо ладили, чтобы такое стало возможным.

Тяжелую дверь открыли. Слуга, которого он здесь никогда раньше не видел, уставился на него темными, ничего не говорящими глазами. Учитывая ранг Истрама и его частое появление в этих покоях, прием выглядел пугающе холодным.

- Протектор Изельдас, - представился он. - Я прибыл повидаться с Леманом Кирстаадом.

Слуга, не произнеся ни слова, отступил на шаг, благодаря чему у гостя появилась возможность войти. Темные глаза, бледное лицо, черные волосы, темное платье, - вид довольно угнетающий, подумал Истрам. И явно болезненный. Он бы давным-давно выгнал такого человека на улицу, чтобы тот подзагорел, как приличествует нормальному человеку.

- Если хозяин у себя в кабинете, я его найду.

- Следуйте за мной, - произнес бледный.

И Истрама, соблюдая полное молчание, повели по покоям, его шаги призрачно звучали в пустых коридорах. Вопреки тому, что время было еще практически дневное, здесь уже кое-где горели лампы, в результате чего тени, собиравшиеся в углах и за тяжелой мебелью, казались по природе своей чуть ли не ночными. Разумеется, Кирстаад сильно помрачнел с тех пор, как умерла его жена, - то ли скорбя по-настоящему, то ли изо всех сил изображая скорбь, этого Истрам не мог бы сказать наверняка, но атмосфера, стоявшая здесь, еще никогда не была столь гнетущей, как сегодня. Столь откровенно удручающей. Следуя за слугой, Истрам невольно вздрогнул: ему пришло в голову, что если уж дом таков, то каково же должно быть на душе у его старинного приятеля. Может быть, нагрузки, испытываемые протектором, и боль, ощущаемая вдовцом, в своей совокупности оказались для него непосильным бременем?

Но когда в конце концов его привели к Леману Кирстааду, комнату заливал яркий свет - свет янтарных лампад, струясь со стен, напоминал солнечный. Гость заметил, что здесь, как и повсюду в доме, были наглухо закрыты окна и опущены ставни, но какое это имело значение? Лампы горели ярко и празднично, и Истрам почувствовал, что настроение у него поднимается.

Протектор сидел в широком резном кресле, закутавшись в шерстяной плед. Он едва приподнялся, приветствуя гостя, и тут же опустился на место.

- Истрам! Какой сюрприз! Садись. - Он жестом указал на кресло напротив себя. - Чего-нибудь выпьешь? Кофе? Или, может быть, покрепче? Я к твоим услугам.

- Вода со льдом будет в самый раз, - ответил Истрам. Его удивило, что старинный друг забыл упомянуть его любимый напиток. - С дубовой корой, если она у вас есть.

Протектор Кирстаад передал распоряжение все тому же унылому слуге, который удалился за заказанным. Это дало Истраму возможность приглядеться попристальней к своему давнишнему соседу. На лице у того вроде бы появились новые морщины или, возможно, еще глубже стали прежние. Ничего удивительного. Последние шесть лет на голову этого человека обрушивались сплошные несчастья, и не испытывай он чувства долга в связи с судьбой вверенного ему протектората, он наверняка давно бы удалился от дел. С первого взгляда было видно, как тяжело ему приходится.

"Надо будет подыскать ему замену, - подумал Истрам. - Эту часть побережья нельзя оставлять незащищенной ни на день".

- Ну что ж, - начал Кирстаад, оправляя плед. - Давненько мы не виделись, Истрам. Как поживает жена?

- Уехала на север за покупками. Это у нее ежегодный тур.

- И куда же на этот раз? В Мерсию? В Фелисиду?

- В Паса-Нова, кажется.

- Ага. - Хозяин хмыкнул. - Дешево не отделаешься.

- Точно. - Истрам помедлил. - А как ты? С тобой все в порядке?

Тень пробежала по лицу собеседника.

- Насколько этого можно ожидать в сложившихся обстоятельствах, спокойно ответил он. - А я, как тебе известно, и не прошу многого. Лишь бы волей Господа обеспечивать безопасность этих краев и обладать достаточным количеством воспоминаний, чтобы ради них стоило жить.

- Так в твоих землях все спокойно? - спросил Истрам, удивляясь резкости собственного тона.

- А почему ты об этом спрашиваешь?

Истрам вздохнул. Ему хотелось подвести разговор к нужной теме медленно, постепенно, но собственный язык выдал его. А теперь давать задний ход было уже поздно.

- Твои люди побывали на моей территории, Леман. И вели себя так, словно присоединились к какой-нибудь банде порождений ночи. Просто чудо, что мои гвардейцы, поймав, просто-напросто не прикончили их.

Кирстаад нахмурился:

- Но вы взяли их в плен?

Истрам сокрушенно развел руками:

- У меня не было другого выбора, не правда ли? Полдюжины никому не известных людей пересекают границу моего протектората, как разбойники, ищущие добычу... Именно так, Леман, это описывали мои люди. И пусть они что-то приукрасили или преувеличили, это все равно выглядит странно. - Он умолк. А когда Кирстаад ничего не ответил, продолжил: - Я думал, тебе захочется рассказать мне об этом.

- О чем?

- Да что это ты! - раздраженно бросил Истрам. - Мне, как и тебе, приходится обеспечивать безопасность своих краев. И когда происходит нечто странное, необходимо понять, в чем тут дело. Даже если это связано с соседом. - Он пожал плечами. - Это же мой долг, сам знаешь. Точь-в-точь как и твой.

Слуга, вернувшись, принес поднос с напитками. Истрам взял у него бокал и сделал глубокий глоток.

- Они охотились, - объяснил Кирстаад. - Какой-то большой зверь напал на деревню. Убил ребенка в Нестере всего два дня назад. Я сам их послал.

- Но оружие у них было далеко не охотничье.

Кирстаад пожал плечами:

- Взяли с собой то, что сочли нужным. Я не отследил, что именно.

- Ночная охота? И такое оружие?

- Истрам, прошу тебя. - Хозяин широко развел руки, словно желая продемонстрировать, что у него самого никакого оружия нет. - Это были охотники. А я не охотник. Они сказали, что зверь заляжет на ночь, что он будет сыт и потому ленив. Все это касалось их, а не меня. И я им доверился. Только и всего, ясно?

Какое-то время Истрам смотрел на Кирстаада в упор, словно желая прочитать его мысли. И наконец вздохнул:

- Ладно, Леман. Если дело действительно в этом. Но в следующий раз не забудь известить меня, хорошо? Бог знает, если тут объявился людоед, то и мне надо кое-кого вооружить.

"Особенно поскольку нас предупредили о возможном прибытии флота вторжения, - чуть было не добавил он. - Особенно с учетом того, что мне необходимо знать обо всем, что происходит на вверенной мне территории".

- Мне жаль, Истрам. На самом деле жаль. Я не хотел тебя обидеть. Ни в коем случае.

Гость позволил себе расслабиться.

- Ладно. Насколько я понимаю, ничего страшного не произошло. Завтра я распоряжусь об их освобождении.

- Вот и отлично. Спасибо.

- Мне кажется, я немного разнервничался из-за всех этих предупреждений об армии вторжения и тому подобного. С тех пор, как я стал протектором, такое, знаешь ли, случается впервые.

Кирстаад вяло улыбнулся:

- Все пройдет без сучка без задоринки, не сомневайся. Как и всегда.

- А тут еще эта история с людьми с Запада. Вроде бы все правильно... и все же... это кажется несколько странным... в чем, собственно, дело?

- Что еще за история с людьми с Запада? - Кирстаад внезапно напрягся. О чем это ты?

- О сообщении, полученном из Мерсии. Тебе ведь направили точно такое же, не правда ли? - Он полез в карман и достал полученное с почтовой птицей послание. - Вот оно. - Он нашел нужный абзац, удовлетворенно кивнул. - Мать пишет, что-сообщение разослано по всем протекторатам. Ты непременно уже должен был получить его.

- Дай-ка поглядеть.

Кирстаад протянул руку за письмом. Оно все еще само по себе скручивалось в трубочку, после стольких часов, проведенных в кожаном футляре. Читая письмо, он прищурился и поджал губы.

- Нет, - признался он в конце концов. - Я ничего похожего не получал.

Истрам несколько растерялся:

- Не кажется ли тебе это... странным, как я уже сказал? Немедленная казнь после поимки. Даже без предварительного допроса?

- С последними из язычников, прибывших с Запада, обошлись милостиво. И кое-кому из них удалос