/ Language: Русский / Genre:sf,sf_action,sf_heroic,sf_fantasy, / Series: Миро-Творцы

Мертвый Разлив

Сергей Иванов

Место и время действия — здесь и сейчас. Провинциальный русский город медленно, но неуклонно отторгается некой таинственной силой от нашей реальности. Все прочнее становится барьер, отделяющий его жителей от мира Земли, и все тоньше — другой барьер, отделяющий его от мрачного и завораживающего магического мира Огранды.

Сергей Иванов

Мертвый разлив

(Миро-Творцы 1)

Часть I. КРЕПОСТЬ

Глава 1

ДУХОТА

1. Хочу домой

Будто гонимый ветром, Вадим стремительно шагал по самому краю тротуара, уставясь перед собой стылым тусклым взглядом. Его сторонились, заблаговременно уступая дорогу — значит, он научился казаться грозным, даже опасным. Очень удобная маска: на самом-то деле он в любой миг готов был вильнуть, затормозить, соскочить на проезжую часть — лишь бы избежать столкновения. Вадим только притворялся непроницаемым, чтобы хоть так обезопасить себя от среды. Поверх привычного скафандра, именуемого телом, он словно напялил на душу еще один, маскируясь под хищника, как это выделывают некоторые бедолаги в природе. Сегодняшний день выкачал его до дна — как и большинство предыдущих, впрочем. Требовалась срочная подзарядка, но для нее еще надо было добраться до дома — на последних крохах энергии. В прежние разы это удавалось, но ведь и под самосвал мало кто попадал больше одного раза…

Было время пик. На недавно пустынные улицы, патрулируемые моторизованными нарядами блюстителей, выплеснулись многотысячные потоки служителей: спецов и трудяг,— спешащих управиться со своими делами еще до начала комендантского часа, чтобы успеть попасть домой, где и прикончить остаток вечера. Чем дальше, тем сильней две эти касты различались: одеждой, районами обитания, маршрутами каждодневных миграций, даже внешностью,— и тем меньше смешивались. К тому же нескончаемо текущие стада бдительно стерегли те же блюстители, шныряя вдоль тротуаров на тарахтящих двуколесниках. От заполненных под завязку транспортов разило потными телами и нечистым дыханием, люди спрессовывались там в раздраженно бурлящую массу — по вечерам Вадим старался ее избегать, предпочитая дальние прогулки.

Но хуже всего был тамошний психофон, к концу дня делавшийся для Вадима невыносимым. Вообще терпеть людей подолгу ему становилось все сложней — исключая разве немногих. А когда они сбивались вокруг Вадима в толпу, он чувствовал себя занозой в громадном организме, ополчившемся против инородных вкраплений. Не то чтобы на Вадима наезжали в открытую — поодиночке он смог бы поладить или управиться почти с любым, независимо от статуса и образа мыслей,— но массовые, суммарные инстинкты больших скоплений отвергали Вадима напрочь. Странное его сознание, намного выступавшее за границы тела, больше походило на незримое облако. (Вадим и прозвал его: мысле-облако.) И так же могло сгущаться, концентрируясь на подходящем объекте, либо расплываться вокруг на десятки метров, зондируя окрестности, либо вытягиваться в щупальце еще дальше, чтобы достать искомую цель. Иногда это было удобно и даже полезно, позволяя Вадиму вовремя избегать или встречать опасность,— но неудобств доставляло куда больше. Правда, малочисленные приятели и многие знакомые Вадима нещадно эксплуатировали его чудесные свойства, часто сами того не сознавая. Например, он неплохо умел проводить диагностику — не только вблизи, но и на дистанции, если было чем зацепиться за “клиента”: фотография, записка, телефон. Черт знает, как в эти моменты менялось его мысле-облако (по проводам, что ли, устремлялось?), но промашек Вадим почти не давал. Помимо прочего, мысле-облако характеризовалось заряженностью — так вот, энергию из него и черпали все, кому не лень, пока не разряжали напрочь. Оно не становилось от этого меньше, однако теряло обычную защищенность, делалось раздражительным и болезненным, словно свежая рана.

На тротуарах тоже было тесно, однако, не как в общественных транспортах. Охотнее бы Вадим шагал по шоссе, в стороне ото всех, благо машин в городе становилось все меньше, но нарваться на слишком ретивого блюстителя тоже не улыбалось: последнее время они растеряли всякие тормоза. И по сторонам глядеть не хотелось, все вокруг было знакомо до оскомины, до тошноты, а особенно бередили душу размалеванные ерундой стены и бездарные агитщиты, постепенно вытеснившие пустеющие витрины да ненужные вывески. Остальные давно притерпелись к ним, некоторые даже прониклись, и только единицы, включая Вадима, не могли без содрогания видеть просветленные физиономии крепостных, радостно одобряющих все подряд, да исполненные значимости лики Глав, призывающих радеть и бдеть, оберегая их же завоевания.

Впрочем, сейчас Вадима удручало все, а непроглядно хмурое небо вкупе с моросящим холодным дождем только добавляли ему безысходности. Господи, неслышно стенал он, изо дня в день — одно и то же! И так бездарно, тускло проходят годы, приближая позорный конец, венчающий бессмысленную жизнь. Не жизнь — прозябание. За какие грехи меня одарили столь многим, а потом забросили в душный мир, где все это никому не нужно?

Как и обычно, под вечер Вадимом овладевала апатия, когда не хотелось ни двигаться, ни думать,— и приходилось заставлять себя идти быстрей, чтобы изгнать ее, словно остеохондрозную боль. Или как волчью отраву, от которой, если верить классикам, единственное спасение — бег. “Хочешь быть здоровым — бегай, хочешь быть умным…” Н-да.

Впрочем, при быстрой ходьбе и вправду думалось лучше. И вспоминалось тоже. Что делать, в общем, невредно — хотя бы для тренинга. Ну, как же мы дошли до жизни такой?

А зачалась она не так давно, лет двенадцать тому, когда “наш паровоз” сделал остановку раньше планируемого, на всех парах влетев в тупик, где раскололся вдребезги. И очень много действительно несчастных людей вдруг оказались в положении той самой шлюхи, коей попользовались, да не заплатили,— то есть пораскинули мозгами и смекнули: выходит, нас изнасиловали?

Как и всегда, кинулись искать виноватых. Для начала низвергнули прежних кумиров, что само по себе неплохо, однако сопровождалось лишними разрушениями — вполне в духе этих прежних. К тому же, как известно, “свято место” не пустует, пока в нем нуждаются массы,— а уж заполнить его найдется кому. В данном случае на волне народного гнева всплыл некто Венцеслав Гедеонович Мезинцев — личность по-своему незаурядная, на диво энергичная, но и простодушная до изумления (конечно, если не притворялся). Мужчиной он был видным, даже представительным, с породистым черепом и сановной статью. Голос имел звучный, языком, что называется, владел, а речи толкал сочные и яркие, воспламеняя слушателей и накалом страстей и доступными образами. Новые идеи, предложенные Мезинцевым взамен старых, тоже стряпались по проверенному рецепту: когда виновники, по странному стечению обстоятельств, обнаруживаются лишь на стороне, а все беды, естественно, проистекают от пришлых. Причем в пришлые теперь можно было угодить не только по составу крови или чертам лица, но и по образу мыслей — внушенному якобы извне. Сам же наш великий, мудрый, добрый народ повинен разве в лишней доверчивости, за что расплачивается который век. И с географией ему не подфартило: вечно кто-нибудь, начиная с половцев и татар, посягает на его величие, вечно приходится защищать одних от других, страдая за всех. А теперь на верхотуре засели самозванцы, без роду, без племени, и продолжают бессовестно обирать простой люд, не имея на то вовсе никаких прав. Попутно выяснилось, что сам-то Мезинцев из древнего княжьего рода, только что не царского, и уж с его происхождением все в порядке. А чистоту благородных кровей и православную веру его семья, оказывается, пронесла через все десятилетия Советской власти,— наверное, и тогда, в силу привычки, она вполне вписывалась в правящие структуры.

По всегдашней своей доверчивости Вадим в числе первых выступил за избавление от федерального гнета, наивно уподобив большинство губернцев себе: мол, и для них свобода как воздух. Но уже спустя неделю он явственно ощутил мутную, темную волну, вздымающуюся из глубин воспрянувших душ, чтобы взамен рассыпавшейся пирамиды выстроить новую: поменьше, зато прочней и тотчас же отпрянул прочь, испугавшись неистребимого людского лакейства. Еще некое время Вадим добросовестно старался погасить или хотя бы притормозить волну мути, участвуя в малочисленных и недолговечных объединениях интеллигентов, безнадежно пробовавших докричаться до масс, пока эти запрудки не рухнули, сгинув вовсе либо растворившись в толпе новых обиженных. Последние уже мечтали о возрождении прежней власти, чтобы господа и слуги опять поменялись местами, что бы вернуться в обжитые клетки — тесные, зато теплые. Как выяснилось, наш “великий и мудрый” вовсе не нуждался в свободе, он слишком отвык от нее за века рабства, а его мечты давно ограничивались кормушкой посытней да загонами поуютней. И конечно, ему нравилось, когда гладили по шерстке, нашептывая про избранность, уникальность, величие,— а кто это не любит? Прав оказался мудрый Шварц: “Каждая собака прыгает, как безумная, когда ее спустишь с цепи, а потом сама бежит в конуру”.

В общем, момент был упущен — а может, его не было совсем. И когда в губернии возобладала партия Мезинцева, на платформе “державности” ухитрившаяся сплотить монархистов с наследниками “цареубийц”, надеяться стало не на что, и дергаться больше не стоило, поскольку от одиночек уже не зависело ничего. Оставалось только наблюдать за развитием событий, да бессильно призывать чуму на оба дома.

Затем, как раз на пике перемен, Вадима угораздило влететь в такие личные передряги, что на их фоне потускнели любые глобальные проблемы, а последствия сказывались до сих пор, будто на него навели долговременную порчу. На несколько месяцев он вообще отключился ото всего, а воспоминания о тех сумасбродствах и впрямь смахивали на бред — довольно странный при его психотипе, весьма и весьма уравновешенном.

Когда к Вадиму вернулось соображение, в губернии уже многое изменилось. По границам наставили вышек с дальнобойными лазерами, возникшими невесть откуда, и пригрозили спалить к чертям всякого, кто сунется без спроса. И действительно, пожгли с десяток машин нагрянувшим было федералам. В ответ те саданули по вышкам ракетами, однако дальше продвигаться не стали, убоявшись новых сюрпризов, щедро сулимых сепаратистами. Еще пару раз на город сбросили десант, но что случилось с бравыми парнями, до сих пор мало кто понял,— во всяком случае, канули они, точно в бездну. Дальнейшие разборки федералы отложили на потом, что было разумно при тогдашней неразберихе. К тому же предполагалось, что мятежная область недолго протянет в условиях блокады и сама же попросится обратно. Однако запасы терпения у здешнего населения, закаленного десятилетиями социализма, оказались неистощимыми, а изоляция — куда надежней, чем полагалось вначале. (Опыт “железного занавеса” не пропал втуне.) К тому же в федерации хватало собственных проблем, и не из-за чего было затевать вселенский сыр-бор: полезные ископаемые в губернии давно истощились, а на промышленные гиганты ей не повезло.

Что происходило там, на заоблачных вершинах губернской власти, снизу было трудно судить. Но только ситуация с Отделением определилась, как бедняга Мезинцев приказал всем жить долго и счастливо, запечатлевшись в благодарной памяти губернцев под прозвищем Основатель. Выпавшее из его рук знамя тотчас подхватил Савва Матвеевич Погорелов, давний соратник и дальний родич Мезинцева, сделавшись “первым среди равных”, а затем и просто Первым. Этот мало походил на аристократа (хотя претендовал), говорил проще и понятней. А потому оказался к народу ближе и на всех уровнях был принят с редким единодушием. Исходные посылы Основателя практичный Погорелов слегка трансформировал: теперь к народу, истинному и мудрому, причислялись только здешние старожилы, а в пришлые неожиданно угодили “новоселы” — то есть те, кто понаехал сюда в последние десятилетия. На экранах телевизоров Первый возникал через день, со временем сделавшись большинству горожан вроде родича: звезд с неба, конечно, не хватает, зато уж свой в доску — вплоть до прорывавшихся матюгов. Хотя те, кто образованней, предрекали от этой простоты многие несчастья: ибо и вправду бывает она “хуже воровства” — особенно при таких властных рычагах.

Поначалу жизнь в губернии действительно пошла враздрызг, и немало жителей, самых пугливых или самых дальновидных (или прост слишком завязанных на заграницу), поспешили отсюда “слинять”. Кое-кто из нынешних крутарей неплохо нажился на этих переездах, но некоторые и разорились, за бесценок скупая освобождавшиеся квартиры, никому потом не пригодившиеся. Едва ли не треть горожан убралась в первые же месяцы, хотя не гарантировано, что до мест назначений добрались все. В дороге ведь всякое могло приключиться — в том числе по вине перевозчиков, отнюдь не заинтересованных в конечной доставке. Во всяком случае, цены на барахло тогда упали на порядок, и поди разберись, кто его продавал: сами отъезжающие или те, кто грабанул их в дальнем пути.

Затем волна беглецов схлынула и одновременно ситуация в губернии пошла на поправку, как будто численность и состав здешнего населения, наконец, достигли некоего оптимума, позволившего правителям организовать жизнь по-новому. Конечно, к прежнему достатку не вернулись, однако и в полную нищету не низвергнулись. Переселили законопослушных горожан поближе к административно-промышленному кольцу, уплотнив подходящие дома, а внутри него затеяли капитальную перестройку, подготавливая места для нынешних Управителей (нареченных почему-то “золотой тысячей”),— и объявили все это Крепостью. А обезлюдевшие окраины предоставили в распоряжение выживших частников и опекавших их крутарей, здешних “санитаров леса”. Последние обычно базировались и вовсе за окружной дорогой, в автономных пригородных поселках, отделенных друг от друга зелеными просторами. Что творилось вне города, Вадим представлял смутно, однако полагал, что селяне тоже поделились на два параллельных мира, одной, большей своей частью отойдя в подчинение Крепости, а другой, поменьше, контактируя с крутарями.

По-видимому, у крепостников не хватало силы дожать крутарей, а потому приходилось их терпеть. И даже демонстративно, в упор, не замечать, когда те проносились на обтекаемых двуколесниках или роскошных могучих джипах через городской центр, пока и сами крутари не нарушали неписаного договора, пытаясь вторгнуться во внутренние дела Крепости. Странное это равновесие затянулось на годы, и существование крутарей, сперва принимавшееся как неизбежный компромисс, постепенно сделалось привычным. Кто поумней, даже углядели в этом общественное благо, сдерживающее правительский беспредел,— ибо и теперь, после официального закрытия границ, у рядовых граждан сохранялись пути отступления. Стоило чуть пережать, и крутари с охотой примут под свои крыши новых овечек. Так же и для мирных частников нашлось бы куда деваться, если в избытке алчности главари моторизованных банд попробовали бы слишком их придавить. Такой вот необычный симбиоз.

А в Крепости продолжалась “эпоха перемен”. Всех крепостных, поделив на дюжину категорий, перевели на ежевечернее снабжение пайками, образовав для этого разветвленную сеть кормушек. То, что тамошние раздатчики потихоньку таскали, было как раз нормальным и “по-человечески” понятным, даже простительным. И хамство их не удивляло, и сытое лакейское чванство, свойственное любым прихлебателям. Странным было другое: при всем том они исправно исполняли свои обязанности, а система распределения работала без сбоев, столь часто сотрясавших прежнюю экономику. То ли контролировали раздатчиков как-то иначе, то ли уменьшение масштаба повлияло, то ли у общей кормушки появились немалые резервы — а может, все три причины вместе. Примерно так же поступили и с неупорядоченной индустрией развлечений. Некоторые, особо хлопотные, отрасли упразднили вовсе — например, прекратили выпускать книги. Вдобавок позакрывали театры, музеи, концертные залы, а высвободившийся контингент объединили в одной гигантской Студии, с которой отныне и стало распределяться по кабелям “разумное, доброе, вечное”,— тем более забугорные передачи скоро перестали пробиваться через атмосферные помехи, непонятно отчего крепчавшие с каждым месяцем. За ненадобностью приемники сдавались раздатчикам в обмен на дефицит, и лишь немногие умельцы еще ухитрялись вылавливать потусторонние голоса. Впрочем, ни короткие, ни длинные волны не доставали сюда вообще, будто на границе губернии воздвигли завесу, непроницаемую для сигналов (еще одна загадка). Так что доступными оставались немногие спутниковые трансляции, а принимать их могли только высококлассные спецы.

Но самое странное началось затем, когда весьма мягкий в этих широтах климат постепенно стал превращаться в континентальный, а затем и вовсе в несусветный. Суточные перепады температуры сперва доползли до тридцати градусов, потом до сорока, а иногда достигали пятидесяти. В полдень парило точно в пустыне, зато с наступлением ночи небо затягивали сплошные свинцовые тучи, из которых принимался сыпать холодный дождь. В иные ночи даже выпадал снег, удивительный после дневной жары. Раскаленные за день стены к утру остывали настолько, что и в закупоренных наглухо комнатках изо рта валил пар. Каждые сутки губернцы словно проживали целый год, со всеми положенными сменами сезонов,— зато прежние времена года сгинули невесть куда. А грозы теперь сотрясали воздух едва ли не каждую полночь, за несколько лет спалив в городе почти все деревянные постройки, копившиеся веками, и потоками едких ливней превратив большинство окрестных дорог в сплошную полосу препятствий, пригодную разве для вездеходов крутарей. То ли, по примеру людей, природа окончательно сбрендила, то ли и вправду, как считали многие, виноваты были происки федералов, решивших хотя бы таким способом задавить “вольную” губернию, торчавшую посреди их владений, точно ржавый гвоздь в полированной доске.

С ухудшением климата боролись, растягивая между крышами специальную пленку, произведенную в загадочном, настрого засекреченном Институте. Правда, пока ею обезопасили лишь перестраиваемый наново Центр, уже заселяемый Управителями с семьями и обслугой,— да и то не целиком.

Для утепления горожанам выдавались одеяла, но отнюдь не тулупы с валенками, так что шляться по непроглядно темным улицам, даже и без запрета, мало кому приходило в голову. А когда к ночным морозам добавились непонятные и бессмысленные убийства, после которых от жертв оставались кровавые ошметки,— у самых отважных пропала охота к неурочным прогулкам. Стали поговаривать о необходимости решеток на окнах, вплоть до самых высотных,— тем более что временами убийцы забирались в дома. Во избежание кривотолков власти оставили это на усмотрение жильцов, одаривая желающих симпатичными наборчиками из десятка стальных прутьев и пакетика с цементом (дрелью можно было разжиться у домового) — на манер старой игры: “Сделай сам”. Хочешь остаток дней провести за решеткой, подсуетись в свободное время, но уж потом не пеняй на злокозненных правителей. Правда, на дверях трудяжных клетушек ночные запоры встраивали централизованно, ограничившись сбором подписей под петицией (подписались с обычным единодушием). А вот спецов запирать пока не стали — видимо, рассудив, что среди них довольно умельцев, способных обойти любые запоры. И законопослушие еще не впиталось в кровь спецов, как у трудяг,— их еще не “дисциплинировали” как следует.

Что до самого Вадима, то эти годы он жил словно бы по инерции, оглушенный тем недолгим приливом чувств, больше напоминавшим цунами. Душу его раз бередили до таких глубин, которых Вадим в себе не подозревал. Собственно, тогда он и “вышел из себя”, расплывшись в мысле-облако,— причем, видимо, навсегда. И долго ему было ни до чего, хотя событий вокруг хватало, в том числе довольно страшненьких.

Надо признать, со стихийной преступностью в Крепости блюстители расправились лихо, по примеру первых чекистов не утруждая себя поисками виновных, а просто хватая всех подозрительных. Правда, затем блюстители не приканчивали их с большевистской (или же инквизиторской) принципиальностью, расстреливая по подвалам, а пропускали через некий таинственный “анализатор”, после которого у редкого из испытуемых не ехала крыша. Зато и самых отпетых преступников не приходилось лишать жизни, ибо склонность к авантюрам у них улетучивалась напрочь. (Вообще, как известно, лучший способ покончить с преступностью — рассадить всех по тюремным камерам.)

Наверное, таким же способом крепостники не отказались бы разобраться и с крутарями, но здесь еще неизвестно, чья возьмет. Во всяком случае, затевать крупную свару было себе дороже.

Однако в последние месяцы на город свалилась новая напасть: из закупоренных ночами домов стали исчезать люди — причем, как на грех, почти все были спецами, не позаботившимися зарешетить окна. А это было чревато многим, в том числе принудительным встраиванием решеток. То есть сначала, разумеется, по общагам понесут опросные листы, чтобы все выглядело тип-топ. И перепуганное большинство, конечно, их подмахнет, а несогласное меньшинство, как всегда, утрется: куда там, “воля народных масс”! А затем, чтоб окончательно излечить от иллюзий, и на места служб станут возить в зарешеченных транспортах, в сопровождении надсмотрщиков…

Краем глаза Вадим засек, как его нагоняет расхлябанный двуколесник с блюстительскими эмблемами на потертых боках, и обреченно вздохнул: еще и этих не хватало!.. Двуколесник с достоинством приближался, дребезжа плохо пригнанными деталями, фыркая вонючим дымом. В условиях ухудшения климата и топливного дефицита сей транспорт сделался в губернии основным — исключая, конечно, общественные. Он немногим отличался от мотоцикла, послужившего ему прототипом, однако был существенно длинней и значительно массивней, поскольку предназначался для двоих. Но главное: обзавелся крохотной кабинкой, вплотную обтекающей ездоков,— с крышей и дверцами, как положено.

Обогнав Вадима, двуколесник затормозил и дал легкий крен на опору, выдвинувшуюся сбоку днища. Затем распахнулась узкая дверца и наружу протиснулась грузная фигура, затянутая в кожу и пластик, вооруженная увесистой дубинкой. А самой занятной деталью снаряжения являлся широкий шипастый ошейник — теперь, после загадочных ночных мясорубок, вовсе не казавшийся нелепым.

— Гуляем? — сипло осведомилась фигура, поигрывая дубинкой.— И чего тебе в транспортах не катается, а, дурик?

Вадим покосился вбок: второй блюститель следил за ним, словно натасканный пес, готовый броситься при первом неосторожном движении. Или слове.

— Гуляю,— коротко подтвердил он.— Нельзя?

— Можно,— разрешил толстяк.— Сейчас. А застукаем после отбоя — смотри!..

— Хорошо,— согласился Вадим непонятно с чем: то ли он не станет разгуливать после отбоя, то ли постарается, чтоб его не “застукали”. И оба блюстителя взирали на него с сомнением. Угрюмая эта парочка привязывалась к Вадиму не впервые, будто подозревая в чем-то. Или просто он ей “не глянулся”. Конечно, логика в таких подозрениях присутствовала: если человек нарастил приличные мослы, но при этом не крутарь и не гардеец, ему прямая дорога в грабители — иначе зачем?

— Выпендриваешься много,— наконец объявил блюститель, словно именно это не давало ему покоя.— Кто ты вообще есть? Грязь!

Вадим промолчал: не спрашивают — значит, и отвечать ни к чему. А сие словечко: “грязь”,— мы положим в копилку. “Новояз” как-никак.

— Понял меня?

— Понял,— ответил он на сей раз, даже повторил: — Понял, брат патрульный!

Опять же, про что понял: про выпендреж или про “грязь”? Сами пусть разбираются. Каков вопрос, таков ответ. А мысленно Вадим даже прибавил: “блюст”,— не ругательство, нет. Обычное сокращение названия.

Кажется, блюстители что-то заподозрили, но сформулировать не могли (словно тот пес, что говорить не обучен), а посему пребывали в раздумье. И придраться вроде не к чему, и отпускать жаль. Где-нибудь, в не столь людном месте, они бы не стали церемониться, обошлись бы и без повода,— но здесь это чревато. Конечно, можно было вывернуть Вадиму карманы — на предмет обнаружения запретных вещей. Только какой же остолоп станет носить их на службу, где шмонают еще чаще?

— Ладно, дурик, топай,— велел толстый, как в прежние разы. И посулил зловеще: — Попадешься ты нам!..

Тоже не ново. Пожав плечами, Вадим зашагал дальше, прикидывая, чем он так не понравился стражам порядка. Впрочем, в нюхе им не откажешь: Вадим и вправду совсем не чтил тот “порядок”, который они с таким усердием насаждали. Вообще, что это такое: порядок? Он ведь разный: в казарме — один, на кладбище — другой, в лагере — третий. И лагеря, кстати, бывают всякие: от Артека до Соловков.

Скученные довоенные кварталы наконец раздвинулись, сменившись разрозненными высотными зданиями поздних застроек, между которыми было где разгуляться — ветру, машинам, людям. И даже упомянутым ночным проказникам, ибо как раз в здешних рощицах чаще случались убийства, прозванные в народе мясорубками. Может, дело в том, что в таких “спальных” районах проживала большая часть горожан. И еще, пожалуй, в Центре, но там бы садюг живо взяли в оборот. Ибо блюстителей за возводимой вокруг Центра стеной наверняка набралось бы не меньше, чем жильцов,— не считая гардейцев. “Золотая тысяча” как-никак, слуги народные!.. А по совместительству — “отцы” да “старшие братья”. Ну, разве не забавно?

Наконец отвернув от шоссе, Вадим переключился на бег, с удовольствием разминая застоявшиеся суставы, разгоняя кровь. Маршрут был выработан давно: подальше от домов и тротуаров, отравленных людскими страстями, поглубже в чащи, пусть и такие. От воспрянувших мускулов на душе становилось легче, а духота словно бы отпускала. Надолго ли? И все же, кабы не вечерние пробежки, жить стало б и вовсе невмоготу. Жаль только, вволю тут не побегаешь: у нас и прежде не жаловали чудаков (странников?), а уж теперь!..

Будто проверяя себя на прочность, Вадим к обычному маршруту добавил сегодня изрядный крюк, чтобы наведаться в одно тоскливое место, в подробностях расписанное очевидцем… если так можно назвать того, кто застал от преступления только следы. Конечно, и тех сейчас уцелело немного: что не прибрали блюстители, затоптали зеваки,— но Вадим давно разуверился в умелости крепостных сыскарей, не говоря об их проницательности, а потому хотел взглянуть на все сам.

Разумеется, никого тут уже не было: слишком укромное местечко, в самой глубине запущенного сада. (И кой черт занес сюда девицу?) Даже блюстители не сидели в засаде, поджидая идиота-злодея, решившего невесть с чего полюбоваться содеянным,— прошли времена таких романтиков, канули в лету вместе с аналитиками-детективами вроде Холмса. И в дело приходится вступать дилетантам — вроде Вадима.

Для начала он тщательно оглядел поляну, не обращая лишнего внимания на отпечатки, оставленные здесь в таком множестве, что грунт казался перепаханным, но подмечая сторонние предметы. Блюстители не удосужились собрать от жертвы все части, так что несколько находок заставили Вадима содрогнуться. Однако взгляда он не отводил, даже присаживался на корточки, чтобы рассмотреть их в подробностях. Озадачила кость, довольно толстая и словно бы перекушенная мощными челюстями,— но с тем же успехом ее могли раздавить большие кусачки (Вадим видел такой фокус в одном старом фильме). Всякой ерунды отыскалось во множестве, но почти все наверняка разбросала благодарная публика, а доблестные блюстители добавили. “Идеальные условия для мокрушников!” — в раздражении думал Вадим. Не успеешь замочить кого, как над местом проносится стадо восторженных баранов, а затем и овчарки пошныряют туда-сюда, имитируя деятельность… Они что, специально?

Вадим осмотрел ветви, подмечая куда больше других. Но и там зеваки постарались, наследив везде, куда смогли дотянуться. Бедняги — их же пичкают только тивишными программами, бездарными и выхолощенными. Вот и приходится добирать зрелищ: к примеру, поглазеть на девичьи трупы, будто пропущенные через мясорубку. Забирает, а?

По спирали Вадим принялся обходить полянку, круг за кругом, пока не наткнулся на оброненную кем-то монету, довольно крупную по номиналу. Прежде, еще до Отделения, он и эту находку занес бы в разряд малозначащей ерунды. Однако сейчас деньги не разбрасывали по полянам, словно мусор,— хотя бы потому, что в Крепости они мало у кого сохранились. Служивому люду, отоваривающемуся в кормушках, монеты без надобности. Вдобавок можно и погореть, ежели попадешься. Ибо наличие деньжат наводило на подозрения: не шляется ли их владелец по крутарским зонам, втихаря разлагаясь? А загреметь по такой малости в селькоммуну никому не хотелось. Впрочем, говорили, будто отдельным блюстам денежки полагаются — чтобы те могли надзирать и за крутарями, не привлекая внимания. Правда, Вадим цинично полагал, что доверенные соглядатаи больше “оттягиваются” в кабаках и со шлюхами (о этот сладостный дух разложения!), чем радеют о порученном деле,— но здесь им даже сочувствовал. В любом случае подобных шустриков не стали бы привлекать к расследованию банальных убийств. И кто ж тогда посеял монетку — неужто все-таки замешаны крутари? “Пошла муха на базар…” И вправду, что ли, наведаться к ним? Вдруг чего знают…

Как уже поминалось, единый некогда город был разделен теперь на три плохо стыкующиеся части: пресловутую Крепость, все теснее смыкавшуюся вокруг Центра, но кое-где выпустившую отростки до окраин; беспорядочно разбросанные “вольные зоны”, где жировали частники с крутарями; и районы, не пригодившиеся ни тем ни другим, пустующие либо заселенные маргиналами — опустившимися бездельниками и побирушками, которых гоняли брезгливые крутари, а от блюстителей они бегали сами, потому что в Крепости их ловили и направляли в сельские коммуны, удрать откуда было не просто.

Подбрасывая монетку на ладони, Вадим задумчиво созерцал загаженное обмелевшее озерцо, в темные воды которого давно не тянуло окунуться. По ту сторону, на изрядном удалении, мелькали одиночные фигуры, торопясь пересечь одичалый, погруженный в сумерки парк, тревожно шелестящий ветвями. Слухи о новой мясорубке уже разошлись по Крепости, и никому не хотелось из зрителя превратиться в участника. Хотя, говорят, дважды в одну воронку… Не желаете проверить?

Итак, варианты. Конечно, после подобных эксцессов первыми на ум приходят именно крутари: во-первых, у нас принято искать виновников на стороне; во-вторых, уж они не устрашились бы изрубить человека на куски — если в этом была выгода. Но что за польза вытворять такое с безобидной и глупенькой девицей, никоим боком их не касавшейся? В худшем случае крутари устроили бы с ней группешник, хотя это противно их кодексу. Даже убивать бы не стали: зачем — кому она сможет пожаловаться? Эти ребята брали что хотели, а чего не могли взять, покупали или выменивали. Но не злобствовали без причины и расстройством психики страдали редко.

Следующими из посторонних следовало помянуть маргиналов, которые и вовсе невесть о чем думают. Мало ли что им взбредет в голову? Детей-то они точно таскают. А уж чего делают с ними дальше: сжирают ли, воспитывают на свой лад, заставляют танцевать нагишом вокруг костра, бия в бубен,— про то ведают лишь репрессоры. И если стая этих лохматых, провонявших, засыпающих на ходу… Нет, на гиен они не тянут, как бы ни хотелось. Да гиены и не управились бы с таким эффектом: здесь ощущались хищники покрупней!

Еще болтали о некоем жутком зверье, с недавних пор заведшемся в губернских лесах и якобы сильно досаждавшем глухоманцам. Однако кто из крепостных видел в последнее время хоть одного глухоманца, не говоря про зверей? Из ближних сел еще заглядывали в город, но в Крепость — никогда. Ибо подчиненные ей селяне смирненько сидели по своим коммунам, будто по кочкам, и ждали нечастых блюстительских обозов, поставлявших коммунарам наборы — по слухам, и вовсе нищенские. Все-таки городские жили сытнее, потому как ближе к правителям: а ну как воззавидуют?

Нет, решил Вадим, если зверье существует, то в город носа не кажет, иначе бы засекли. Может, как и меня, его напрягает здешняя атмосфера; или же его сюда не пускают, накрыв Крепость невидимым колпаком, как сделали это с губернией,— но звери тут ни при чем. Кто сие вытворяет, не так приметен, к тому ж умеет не мозолить глаза — это человек… во всяком случае, по виду. А что за потемки в его душе — покажет вскрытие. Дай бог, чтобы этим пришлось заниматься не мне.

И в расположении мясорубок не проступало системы. Они случались то в чаще, то на пустыре, то между домов, и лабиринте старых заборов, то внутри зданий. Не в самой глубине Крепости, но и не вблизи ее границ. Не тяготели ни к какому-либо центру, ни к маршруту. Будто кто-то громадный вслепую тыкал в город пальцем — а уж каким образом под палец попадала очередная малышка, другой вопрос… конечно, если вопросы тут уместны. А если это “божественная непостижимость”?

Завершив осмотр, Вадим обнаружил еще одну особенность, будившую в сознании странные картины. Кору одного из старых вязов, метрах в двух от земли, пересекала глубокая свежая царапина, треугольная по сечению,— будто кто-то, пробегая, задел дерево шипастым плечом или боком… Но тогда что ж это была за громадина?

Вадим прислонился к дереву и покачал головой: его собственное плечо пришлось на полметра ниже, хотя ростом не обделен. Или это проделывалось в прыжке? Или же нам морочат головы!.. Если так, то исполнялось это деликатно, без нажима, в расчете на тонких ценителей,— из которых здесь побывал, наверно, один Вадим.

Пока не стемнело окончательно, он возобновил пробежку, теперь нацелясь прямо домой. Ветер уже по-хозяйски ворочал над его головой ветвями, вступая в ночные права, и требовался весьма избирательный слух, чтобы различать в сплошном гуле сторонние шумы. Однако к шелесту крон не примешивалось ничего настораживающего, и мысле-облако не находило вокруг угрозы. Если этой ночью опять кого-нибудь разорвут, то уже не в самой близи — по крайней мере, прежде такого не случалось.

“Господи,— возмечтал Вадим, подбегая к общаге,— забраться бы теперь в горячую ванну, размякнуть мышцами и душой, поводить по телу пучком тугих струй, погрезить о странном!.. Только где ж ее возьмешь нынче — горячую? — И сам ответил: — В “поднебесье” разве, однако там это чревато”.

Придверная встретила Вадима неласково, долго и придирчиво разглядывала его пропуск, хотя сторожила дом не первый год и жильцов знала наперечет. Бабенка и в лучшие годы не отличалась здоровьем или красотой (потому, наверное, семьей не обзавелась), зато была старожилкой и теперь четко сознавала, кто виновен в ее незадавшейся жизни. По мере слабых сил и возможностей она отравляла здешним новоселам существование, а если удавалось, то собирала с них дань, полагая ее скромной компенсацией за причиненные старожилам беды. Впрочем, некоторые особо зловредные типы, вроде Вадима, даже и так не старались искупить историческую вину.

— Че поздно-то? — проворчала придверная, разочарованно возвращая пропуск.— Ладно, проходь уж.— А вослед вякнула: — И шоб девок не водил боле!.. Распустились тут.

На прежней работе, в городской бане, она прославилась тем, что в индивидуальных душевых вылавливала парочки, вздумавшие помыться вдвоем. Заглядывала под каждую дверь и считала ноги — для этого ее образования хватало. Скандалы потом раздувались громкие, а в результате старушка пошла на повышение. Теперь, вместе с другими домовыми, устраивала облавы по каморкам спецов, отлавливая посторонних.

В дверях квартиры торчала записка — конечно, от Алисы. Вадим угрюмо скомкал листок и сунул в карман, заранее уже зная, сколько он будет колебаться, прежде чем уступит ее приглашению и своим подспудным желаниям. Черт знает почему, но его туда тянуло. Увы, все предопределено в этом унылом мире, и у каждого колобка есть своя накатанная колея! А на финише всех ожидают персональные лисы. Или Алисы?

Со вздохом облегчения Вадим задвинул за собой дверь и дважды повернул ключ, надежней отгораживаясь от мира. Квартира была крохотной, зато отдельной, а это для Вадима значило многое. Уф, наконец-то! Все эти лица, голоса, страсти, кошмары — долой! Наконец-то один. Без свидетелей.

Первым делом он содрал с плеч жесткий, сковывающий движения сюртук, затем в сторону полетел обязательный к ношению галстук, смахивающий на собачий ошейник с болтающимся обрывком поводка. Вадим сбрасывал одежду остервенело и сам посмеивался над этим своим ритуалом: нагота — иллюзия свободы!.. Впрочем, голышом и вправду дышалось легче. Чуть погодя он снова одевался, уже в домашнее, свежестиранное. Однако несколько минут в сутки должен был ощутить воздух всей кожей, походить босиком по истертому паласу, будто это помогало восполнить утерянную за день энергию, черпая из эфира. И еще принять душ — да! Смыть с себя скверну, раскупорить поры… К счастью, дом был прежней постройки, а в тогдашних кельях еще устраивались ванные — но вот горячей водой теперь снабжали немногих, Правда, и сам народ со странной готовностью, если не с охотой, отказался от каждодневных омовений, вернувшись к ежесубботним посещениям общественных бань — традиции, освященной столетиями.

Потом, заслонясь музыкой от посторонних шумов (“Нет, это обязательно!”), Вадим опустился на палас и долго сидел в странной позе, убирая с мышц накопленные зажимы, сбрасывая раздражение, избавляясь от мелочных, суетных мыслей, туманивших рассудок,— отстраняясь. Вот и еще сутки пролетели, а продвинулся ли он хоть на чуть? Господи, как трудно становится любить жизнь! Не говоря уже про людей…

Теперь у нормального обывателя возникла бы следующая альтернатива: либо накачаться медовухой, в достатке поставляемой через распределители и, что странно, совершенно безвредной (эйфории хватало до отбоя, ночью выпивохи мертвецки спали, а с утра вновь были как огурчики — до следующего пайка); либо на весь вечер прилипнуть к экрану одноканального тивишника, отоварившись очередной порцией Студийной жвачки. Однако Вадим и от рождения был не вполне нормален, а с возрастом это качество еще усугубилось. Потому из двух зол он, как всегда, выбрал третье: свои мысли давно уже не доставлявшие ему ничего, кроме досады. И даже не результатами (если бы!), а их полным отсутствием.

Закрыв глаза, Вадим который раз попробовал из многих разрозненных фактов, копившихся годами, сложить цельную, непротиворечивую картину — однако, как и раньше, не преуспел. Возводимое здание рассыпалось, едва Вадим добирался до середины: неудивительно — при таких-то материалах. А ведь на самом деле оно стоит, и уже не первый год. Либо он разучился думать, что вряд ли, либо слишком много данных сокрыто под поверхностью. И где же их искать?

Дом и вправду был старый — один из немногих выстроенных до Отделения, в которых еще проживали крепостные. (Или “паства”, как их повадились обзывать Управители, или же “грязь” — по терминологии блюстителей.) Всех трудяг и большинство спецов уже переселили в общаги нового образца, прозванные общинными домами, без кухонь и душевых, с двенадцатиместными палатами и такими стенами, что они больше походили на звуковые мембраны, разнося каждый шорох по всему дому. Конечно, здешняя изоляция тоже оставляла желать лучшего (в особенности для Вадимовых локаторов), но тут еще получалось отстраняться сознанием от застенного гомона да топанья над головой. И от зудения настырных комаров, расплодившихся в подвалах и через вентиляционные каналы проникающих на все этажи. Но главное: его мысле-облако все же ограждалось от чужаков бетонными плитами и при желании можно было убедить себя, что их вовсе не существует. А вот сможет ли Вадим не озвереть в новых “людятниках”, где на восстановление тайных сил у него не останется ни часа? Со вздохом Вадим поднялся и отправился на крохотную кухню проведать обитающую там мышь, свою единственную соседку по квартире. Отоспавшись за день, она уже выбралась из угловой норки и теперь сосредоточенно умывалась, рассевшись посреди разоренного угощения. На Вадима нахалка внимания не обратила, даже когда он осторожно погладил ее по серой шерстке. При нынешних строгостях это была, пожалуй, единственная живность, которую могли позволить себе спецы,— исключая разве насекомых.

— Чего, пацаненок,— негромко спросил Вадим,— скучно одному? Смотри, шкурищу-то не протри!..

Подбросив мыши огрызков, он вернулся в комнату.

Треть его комнаты занимал шкаф — громадный и допотопный, как мастодонт. Оставшуюся часть Вадим ухитрился разгородить книжными полками, в одном закутке устроив спальню, в другом — кабинет. Курсировать по здешним теснинам было непросто, в некоторые и вовсе приходилось протискиваться бочком, но Вадим не собирался устраивать в квартире танцы. А гости заглядывали к нему редко — за единственным исключением.

Рядом со шкафом помещался тивишник, из новых,— с плоским до изумления экраном и единственным тумблером, изначально лишенный даже регуляторов яркости и громкости, не говоря о блоке настройки. Тивишник был вмертвую нацелен на единственную частоту. И даже если получалось бы ее изменить, для других каналов у него не хватало чувствительности — двойная защита от не в меру пытливых. “Редкая птица долетит до середины…”, и какого хрена там делать?

Впрочем, Вадим-то как раз знал, какого,— и давно переиначил тивишник до самого нутра, сохранив только внешность. Распахнув шкаф, он с пристрастием оглядел полки, забитые тряпьем под завязку. (Сколько лет копилось это барахло?) Хмыкнув, Вадим сноровисто переложил стопки на кресла, открыв в глубине шкафа приборную панель — на всю высоту полок. Каждый вечер проходить через такую процедуру было хлопотно, зато гарантировалась безопасность при посещениях домовых: столь глубоко они не копали. А если нагрянут с обыском режимники или, спаси бог, репрессоры, то эти найдут где угодно. И уж тогда за него примутся всерьез. Наверное, подобного финала не избежать, но пока что многие каналы, явные и тайные, замыкались на него, и отказаться от такого обилия — поищите дурака! Эти неказистые с виду приборы, придуманные и опробованные Вадимом в родимом КБ, а затем поблочно перетасканные домой, позволяли включаться не только в канал общего пользования (КОП), но и в спецканалы, ориентированные на потребителей высших уровней,— исключая, может, самый специальный, наверняка строго засекреченный. Впрочем, об этом, почти гипотетическом, канале, Вадим горевал не слишком. Зато праздниками души становились него вечера, когда его самоделки натыкались на программы соседних губерний, с трудом прорывавшиеся сквозь помехи. Тогда в дело немедленно вступала записывающая аппаратура и дефицитная магнолента расходовалась без жалости — не экономить же на таком, где еще достанешь?

К радости Вадима выяснилось, что во всепланетном параде почти все шагали не в ногу со славной губернией. Более того, ее обособленная колонна давно отделилась от общего строя и теперь маршировала в неизвестность, удивляя прочих необъяснимой слаженностью, как будто действительно состояла из особенного люда. Оказывается, не один Вадим ломал голову над живучестью местных порядков — впрочем, снаружи о них знали еще меньше, так что и здесь нечего было рассчитывать на подсказку. Выходит, одними наблюдениями не обойтись? Господи, куда же копать, в какую сторону? О вдохновение, приди!..

Черта с два оно придет, угрюмо ответил себе Вадим. Это как в анекдоте: “Уехала навсегда. Твоя “крыша””. Толку с того, что когда-то ты видел людей и события насквозь! Теперь все заволокло туманом, дар утерян, а ты даже не успел обзавестись достаточным авторитетом, чтобы податься в Управители или крутари. Впрочем, сейчас это непросто и для авторитетных. И слава богу, что меня туда не тянет,— значит, не безнадежен. А куда? Господи, чего ж я спал столько времени!..

“Это только кажется много: двенадцать лет,— подумал Вадим.— На самом деле пролетает со скоростью турбореактива”.

Со вздохом он прикрыл шкаф, как и всегда решив с этим повременить. Затем накинул на плечи рубашку и обреченно направился к выходу. Двухтысячное искушение святого Вадима. Колобок, колобок, куда ж ты катишься?..

2. Поднебесные соседи

Верхний этаж отделялся от прочих добротной дверью, вдобавок обитой дерматином, но для Вадима это не стало препятствием: сегодняшний код замка был указан в записке. А следующая дверь, в квартиру, оказалась и вовсе не запертой: видимо, его засекли еще на подходе к дому,— трогательная деталь. Старая дружба не ржавеет?

Вадим вступил в просторную сумеречную прихожую, у порога сбросил шлепанцы и по ворсистому покрытию неслышно прошел в гостиную. Здесь уже все было готово к приему: свет приглушен, музыка запущена, столик уставлен деликатесами — вплоть до забугорных. А возле камина, на шикарной медвежьей шкуре, возлежала красивая женщина в лакированных туфельках и цветастом халатике, почти целиком открывавшем ее длинные гладкие ноги и поразительно пышную грудь. Золотистые кудри рассыпались по белым плечам, на щеках играл легкий румянец, в ложбинку между грудей стекали каскады сверкающих ожерелий. Подобные же каменья мерцали всюду — в ушах, на пальцах и запястьях, даже на лодыжках, а обрамлявший их металл тихонько звенел при движениях. К несчастью, Вадим слишком хорошо знал, что и шкура, и драгоценности, и пышная грудь, и роскошные волосы, и даже румянец — сплошная подделка. Ноги, впрочем, настоящие, как и то, что между. Настороженно он повел чуткими ноздрями и покачал головой. Как сказано в одном давнем фильме: “Здесь пахнет развратом”. Точней, его предвкушением.

— Ва-адик,— пропела женщина,— сладкий мой!

Голос у нее был глубокий, бархатистый, богатый модуляциями, но тоже слегка фальшивый, словно и здесь она не переставала играть.

— Ты сохранил для меня немножко сил, а, котик? — с улыбкой спросила женщина, рассеянно дергая поясок, и без того едва выдерживавший напор грудей. “И тогда он сказал: нет”,— вспомнился Вадиму другой фильм. И вправду бы отказать: сразу и навсегда,— поставить условие наконец! Куда она денется?

— Там видно будет,— отозвался он.— Да сядь ты нормально, Алиска, не буди зверя,— что за манера?

Кстати, имя вполне подходило хозяйке, ибо лицом она напоминала юную Серебрякову, прославленную автопортретами. Разве только рот великоват — зато чувственней!..

Непроизвольно Вадим покосился на стену. Великолепная старинная гитара висела на прежнем месте, и, судя по всему, с последнего визита никто ее не трогал. Черт бы побрал нынешнюю моду на антиквариат! Раньше хоть что-то можно было достать.

Хозяйка понимающе хмыкнула и, не вставая, протянула в сторону ногу — выключить каблучком магнитофон. Вадим прищурился: халатик оказался единственной ее одеждой, если не считать украшений. Впрочем, разве могло быть иначе? Еще не худший вариант, учитывая, что среди домашних униформ у нее числилась ременная сбруя, утыканная по узлам стальными шипами. И понимай это, как хочешь.

— Потренькай малость,— предложила Алиса с той же двусмысленной улыбкой.— Ну рlе-ease, hоney!

— Sunny,— буркнул он.— Не в свои — не садись.

Продолжалась их старая игра в совращение. Пока Вадим ускользал: роль приходящего любовника его не прельщала,— но часто на грани фола, уж очень заманчиво умела подать себя Алиса. И даже сейчас, после тяжелого дня, Вадим ощутил в ладонях зуд: захотелось рвануть края халата, чтобы лопнул наконец поясок и заколыхалась, вырвавшись на оперативный простор, обильная жадная плоть.

— С огнем балуешь,— предупредил он.— Смотри — допрыгаешься!

Засмеявшись, Алиса живо села, подтянув колени к груди, и раздвинула ступни — ну, это уж чересчур!.. Поежась, Вадим снял со стены драгоценный инструмент, предусмотрительно отступил к креслу и тихонько заиграл, лаская пальцами струны.

— Как твои дела? — поинтересовалась Алиса.— Все так же?

Он рассеянно кивнул, слушая гитару. Конечно, нынешняя электроника — это ух! — но ведь и предки понимали толк в красоте, разве нет? Какие тона, господи…

— Не надоело? — спросила Алиса. Он помотал головой, не отвечая, взволнованный встречей с гитарой, словно с прошлым. Странно, я еще не разучился быть сентиментальным.

— Помнишь о моем предложении? Пора решаться, Вадик!

Так же молча Вадим усмехнулся. Алиса работала на Студии всего лишь диктором, но имела влияние до самых верхов — не хотелось думать, за какие заслуги. Но вот с чего ей вздумалось перетаскивать туда Вадима?

— И блат здесь ни при чем, не выдумывай! — добавила женщина, будто подслушав его мысли.— Просто Студия наконец отстроена и готова принять под крыло всех, в ком тлеет божья искра.

— “Алло, мы ищем таланты”? — хмыкнул он.— Будете пестовать и ростить их с пеленок?

— Это грандиозная общегубернская программа, поддержанная всеми Главами, вплоть до Первого,— с гордостью подтвердила Алиса.— Ты бы видел Студию — это такая громада, такое великолепие, такой храм искусств!..

— Ну, лично мне он больше напоминает всегубернского спрута, изготовившегося разбросать щупальца от Центра “до самых до окраин”, чтобы придушить ростки, сколько-нибудь взошедшие над “грязью”.

— Что за чушь, Вадичек? У нас такие люди — раньше они по всему Союзу гремели!..

— Раньше-то — да, а теперь один гром и остался. И что может зародиться в пустоте — чудовища? Хуже нет, когда уходит талант. Зато как они теперь любят прописные буквы и восклицательные знаки!

— Думаешь, выдохлись? Вот и неправда. Взять хотя бы нашего Режиссера…

— Ну как же: сам Банджура, Вениамин Аликперович,— главный громовержец! Вадим рассмеялся.— Уж он приголубит!..

Старичок сей и впрямь прославился неуемной эрекцией, словно бы разжившись болезнью незабвенного Распутина, и теперь благоволил к молодежи с особенной теплотой.

— Не понимаю твоего упрямства,— с досадой сказала Алиса.— Экий гордец выискался! Тебе на роду написано быть с нами — чего ж ты кочевряжишься?

На минуту женщина забыла о своей роли совратительницы и заговорила от души. Вот такой она нравилась Вадиму куда больше, к такой Алисе он и приходил — с такой даже можно было дружить.

— Мне — с вами? — удивился он.— Алисочка, окстись! Чтобы я вместе с вами тянул эту мякину? Да я смотреть на нее не могу, не то что делать!

— Во-первых, это не мякина,— возразила Алиса.— По крайней мере, не все. Во-вторых, никто не собирается навязывать тебе… — Она осеклась, сообразив, что перегибает. Неуверенно добавила:

— Но ведь попробовать можно?

— Зачем? Ты не хуже меня знаешь, что никто в Студии не захочет подставляться — даже за твои прекрасные глаза. Меня либо вышвырнут, либо попытаются причесать подо всех и по-своему будут правы, потому что за последние годы публика настолько привыкла к этой жвачке, что любое отклонение посчитает за оскорбление. Они выросли на этом, понимаешь? Целое поколение! А ведь когда-то…

Да уж, когда-то, еще на памяти Вадима, у людей был выбор. Пусть не богатый, но все ж таки. Тогда и книги еще не вышли из обихода, а ныне у многих ли они сохранились? С тех пор как накрылись немногие местные издательства, а приток извне перекрыли…

— Каждый раз забываю, сколько тебе лет,— сказала Алиса, завороженно на него глядя.— Ты вправду ровесник Марка? С ума сойти!

— Заблудился во времени,— смущенно ухмыльнулся Вадим.— Иногда такое случается. Вообще это несправедливо: только начинаешь понимать жизнь, как в мозгу уже возникают накатанные борозды и мысли катятся по ним, словно карусельные лошадки взамен настоящих скакунов. А жизнь тем временем уходит вперед, и от прежнего опыта мало проку.

— Да уж, хорош! — Она взъерошила ему волосы.— Красишь?

— Волосы? За кого ты меня держишь!..

— Раньше у тебя было полно седых.

— Кальция, видимо, не хватало,— объяснил Вадим.— Теперь сижу на одной морковке, а яйца пожираю вместе со скорлупой.

Раньше у него и пропорции были иные, да и рост меньше. За последнюю дюжину лет Вадим существенно перестроил тело, и если б Алиса не виделась с ним так часто (и не любила себя столь сильно), то наверняка бы это заметила. Но не видит — и слава богам: хлопот меньше.

— Это что,— не удержался он от похвальбы,— у меня и зубы растут!

Алиса засмеялась, не поверив. Затем вдруг коснулась ладонью пояска, неуловимо двинула плечами — в единый миг халатик слетел с нее и закачались освобожденные груди. Все, как он хотел.

— Нравлюсь тебе? — спросила Алиса, глядя на Вадима в упор.— Фу, какой смешной — невозможно! Хочешь, чтобы я тебя изнасиловала?

Ее округлые мягкие формы лишились последних покровов, и заветные прелести Алисы теперь были выставлены, точно на витрине. Однако на теле оставалось так много разнообразной мелочевки, включая неуместные туфли, что она казалась не столько голой, сколько раздетой. Чтобы довести такую порочную, развращенную наготу до абсолюта, следовало, видимо, обнажить только запретные места, прикрыв остальное,— но тогда стало б уже не до массажа. Впрочем, в прежние разы Алиса не стеснялась встречать Вадима в одних чулочках (ажурных, на резинках) и корсете (весьма нарядном), якобы не успев переодеться в домашнее, и благосклонно предоставляла довершать туалет уже ему. А иногда она любила разгуливать по квартире в бархатных, отороченных мехом сапожках и просторной шелковой рубашке до середины ягодиц — все! Кому не нравится, пусть не смотрит. Такие вот странные игры.

— Ладно, займемся делом,— сказал Вадим, со вздохом убирая гитару.— Ну-ка, милая, раскладывайся!

Выпятив челюсть, он подошел, сел у Алисы в ногах, вдруг дернул за щиколотки — и с коротким визгом она опрокинулась на спину, теряя туфли. Наклонясь, Вадим провел ладонями по ее бокам, животу, бедрам. Сосредоточился, вслушиваясь в пальцы, но сладостное трепетание плоти смазывало картину. На его касания большинство женщин реагировало избыточно сильно, словно он был заряжен по-иному,— однако Алиса и тут превосходила всех.

— Кошка похотливая,— проворчал Вадим.— Расслабься, ну!

— Ну хоть чуточку,— жалобно попросила женщина.— Ну Вадичек, ну родненький — kiss me!..

— Смени пластинку,— строго велел Вадим.— Чуточкой здесь не отделаешься, будто сама не знаешь!

Одним движением он перевернул женщину на живот и тем же способом прослушал ее: от холеных ступней поднялся по плавному склону голеней и бедер, перевалил через упругие холмы ягодиц, скатившись к узкой пояснице; затем одолел новый пологий подъем — к тонким лопаткам, под которыми плющились все те же докучливые груди; и снова поехал вниз — к длинной шее, восхищавшей стольких зрителей и такой удобной для охвата… Что за мысли? Вадиму вдруг сделалось зябко. Что-то его беспокоило здесь — но что? По всему протяжению кожа была безупречна, никаких неприятных осязательных ощущений, гладить — одно удовольствие. И это при ее образе жизни — дал же бог здоровья, нет бы кому другому!.. Может, попробовать глубже?

Вернувшись к ступням, Вадим тщательно исследовал розовые подошвы, зондируя нервные выходы. И здесь все было в норме — на удивление. Тогда он напряг пальцы и вновь двинулся по тому же маршруту. Но теперь проминал плоть до самых костей, разминая волокна, выравнивая позвонки. Это не было обычным массажем — во всяком случае, не только им. Своим мысле-облаком Вадим будто пропитал тело Алисы и, не покушаясь на чужие владения, контролировал ее реакции, чтобы такой обратной связью подправлять свои действия. Уже давно он изучил здешнюю территорию, поделив на множество зон — в зависимости от мощности токов, сходивших с ладони. Женщина наконец обмякла, только чуть слышно постанывала сквозь стиснутые зубы. И снова, как только Вадим добрался до ее шеи, пальцы ощутили тревожный холодок. Что за черт?

Перевернув Алису на спину, он разглядел на ее щеках слезы.

— Ну-ка подбери слюни,— скомандовал Вадим.— Ишь сладострастница!

Всхлипнув, Алиса безжалостно стиснула ладонями матовые полушария.

— Будто трех мужиков через себя пропустила,— пролепетала она, с трудом ворочая языком.— Боже, тебе б над нашим “папочкой” поработать!..

— Да ты уж поработала — под ним,— огрызнулся Вадим.— Тебя-то хоть трогать приятно… Слушай,— возмутился он,— где ты шлялась вчера? Какой-то гадости набралась — и разыщет же!

Закончив с бедрами, Вадим благополучно обогнул грозный провал, поросший курчавым волосом, как следует потрудился над животом (покушать Алиска любила), затем принялся за окрестности грудей — если бы не его старания, такая масса давно бы провисла до пупка.

— Захватано все,— ворчал он беззлобно.— Проходной двор, шлюха…

Забывшись, Вадим снова коснулся шеи, и пальцы вдруг словно током скрутило, так плотно они сомкнулись вокруг, капканом вдавившись в нежную плоть. С трудом Вадим разомкнул их, отвел в сторону, выдохнул. Ну что, нужны еще доказательства?

Поколебавшись, он осторожно накрыл ладонью ее промежность (Алиса даже не вздрогнула), второй провел по лицу — и снова ощутил, как в плоть впиваются ледяные разряды. Сразу убрал руки.

— Послушай, киска,— сказал Вадим строго.— Pussy-cat, ты слушаешь? Да очнись же!..

Взявшись за мягкие плечи, он посадил женщину, слегка встряхнул. Воспламеняясь, Алиса потянулась к нему, но Вадим не пустил.

— Ну, во что вляпалась теперь? — спросил он.— Мало тебе прошлых приключений? Ты вообще представляешь, что творится сейчас в городе?

— Ну, что?

— А то, что похотливых кошек вроде тебя стали убивать, причем зверски. Иногда прямо на дому. Ты что же, про мясорубки не знаешь, диктор? Н-да, “страшно далеки они от народа”!

— Ты это серьезно? — Заглянув в его глаза, женщина поежилась.— Предрекаешь, что ли?

— Именно, что предрекаю. Не побережешься, худо тебе будет! Поняла?

Алиса кивнула, губами благоговейно коснулась его потного плеча.

— Не помешал? — раздался от входа звучный, хорошо поставленный голос.— Ребятки, вы бы хоть дверь заперли!

Не спеша Вадим опустил женщину на спину, затем обернулся и узрел Марка — высокого, представительного, неизменно корректного… а впрочем, просто он уважал силу. Вадим услышал его еще на лестнице, даже узнал по походке, так что его появлению не удивился. Но сцена классическая: “муж вернулся из командировки”.

— Вообще мне следовало бы устроить скандал,— улыбнулся Марк, с интересом разглядывая застигнутую парочку.— Ну-ка, где мое ружье?

Среди приятелей хозяин слыл остроумцем, хотя от остальных отличался лишь отменной памятью и некоторой начитанностью: “Двенадцать стульев”, “Швейк”, то-се — стандартный набор. И еще умением вовремя ввернуть подходящую цитату.

— Лапа, не валяй дурака — отозвалась Алиса, сладко вздыхая.— Не станешь же ты массировать меня сам?

— Но, Лисочка, это не довод! — возразил Марк.— Для массажа не обязательно разоблачаться полностью.

— Правда? — С кряхтением Алиса повернулась набок, выставив на обозрение себя всю.— Так лучше?

Марк только руками развел, затем спросил:

— А кормить меня собираются?

— Все на столе, подключайся.— Алиса снова завалилась навзничь, придержав руками груди, капризно потребовала: — Вадичек, не сачкуй — хочу еще!..

— Лисочка, побойся бога! — разыграл возмущение Марк.— При мне?

— А почему нет? Или попытаешься Вадика выбросить? Ну давай, я погляжу!..

— Радость моя,— засмеялся Марк,— если тебе вздумается с ним переспать, позволь мне, по крайней мере, выйти в соседнюю комнату. Надо же соблюдать приличия!

— А зачем?

Вадиму надоела эта ленивая перепалка, и он сказал:

— Ладно, детки, еще минут десять — и я сваливаю. Привык, знаете, доводить дела до завершения.

Марк усмехнулся:

— Если бы я застал тебя на Алиске верхом, ты изрек бы то же самое?

— Фу! — сказала Алиса.— Максик, фу!

— Молчу, солнышко, молчу… Может, вам кофе приготовить?

— Ах-ха,— подтвердила женщина, снова подставляясь под руки Вадима. Полюбовавшись на них с минуту, Марк спросил:

— Вадик, ты специализируешься только по избранным дамочкам? Совмещаешь полезное для них с приятным для себя?

— Угадал,— подтвердил тот.— “Не догоню — хоть согреюсь”.

— Но ведь так не заработаешь много?

Н-да, деньги в Крепости пока не отменили, хотя не всем давали. А приработки не поощрялись — в принципе.

— Уже и кофе жаль? — Вадим покосился на хозяина: прищурясь, тот сосредоточенно следил за его руками.— Ну чего тебе, Марчик? Не тяни!

— У тебя ж золотые руки, Вадим. Ты смог бы многого достичь, если бы захотел.

— Еще один по мою душу! Так ведь я именно не хочу, Марк,— вот в чем загвоздка. К чему высовываться?

— Твое право,— сейчас же отступил тот.— Не пожалей потом.

Марк удалился на кухню, и тогда Алиса промурлыкала вполголоса:

— Неделовой ты, Вадик. Он же сватал тебя к своему новому шефу — отцу Исаю. Духовный Глава отрасли как-никак, его преосвященство!..

— Да хоть святейшество! — фыркнул Вадим.— Тебя-то еще не сватал?

— А чего? Я бы пошла. Большой человек, солидный — люблю таких!

— Широкий у тебя спектр, Лисонька, не переусердствуй.— Он влепил звучный шлепок в ее величественное бедро, сигнализируя завершение процедуры, и откинулся в кресло.— Мало тебе Студии?

— Ах, Вадичек! — Алиса сладко потянулась всем телом, даже застонала от наслаждения.— “Сколько той жизни, а половой — еще меньше!” Надо ж как-то скрашивать серые будни?

— А у тебя бывают и будни? Быстро же ты забыла трудное детство!

— Ох, не напоминай! Лучше спой чего-нибудь — мне так славно.

— Тебе во сколько завтра вставать, милая? — спросил Вадим.— Вот то-то. А я на службе, уж извини.

Но тут пришел Марк и принес поднос с тремя чашками ароматного кофе, тремя же порциями мороженого, удивительным образом запеченного в тесте, и полной тарелкой воздушных пирожных, прямиком из начальственной кормушки. Пришлось задержаться еще — для одной из тех назидательных бесед, коими начинающий пастырь время от времени потчевал бывшего приятеля. (Красноречие, что ли, оттачивал?) Сперва, правда, обменялись несколькими репликами для разгона, затем Марк завелся всерьез.

— Среди некоторых безответственных спецов,— с укоризной талдычил он, искоса поглядывая на гостя,— а особенно среди самозваных “творцов”, последнее время вошло в моду подсмеиваться над Первым — над его якобы невежеством и косноязычием. А ведь это выдающийся деятель, вполне сравнимый, скажем, с Иосифом или даже Петром. И в речах его бездна смысла — конечно, для людей понимающих. Ведь это он не дал разбазарить народное добро, иначе что бы с нами стало? Обещал никого не увольнять — держит!

Вадим посмотрел на него с любопытством: удивительно, но Марк говорил искренне при том, что дураком не был.

— Ты еще Грозного вспомни,— предложил Вадим.— Эдакая троица самодержавных маньяков, один другого хлеще, и каждый по горло в крови. Ну чем тебя впечатлил, скажем, Иосиф числом жертв? Действительно, тут он переплюнул даже Гитлера!

— Может, он и был злодеем,— не стал оспаривать Марк,— зато гениальным!

— По-моему, это цитата? Я мог бы ответить другой, позатертей: “гений и злодейство — две вещи несовместные”,— однако давай говорить конкретно. Объясни, в чем проявился гений Иосифа. В политике, в хозяйствовании, в строительстве государства? Он умел только подавлять да рушить, и кто может усмотреть в этом гений, кроме безнадежных холуев?

— Наверно, и Петра ты не любишь?

— Уж извини.

— Его-то за что? — удивился Марк.— По нынешней терминологии он был даже западником. А уж как радел за Россию!

— За себя он радел, наследить спешил в Истории,— возразил Вадим.— Комплекс неполноценности, помноженный на абсолютную власть. “Государство — это я”, слыхал? И ради такой высокой цели Петюся не колеблясь порешил бы все подчиненное население. Чтобы копировать чужие моды, не надо быть семи пядей, а что он менял по сути? Если и перестраивал страну, то лишь под себя, под свои амбиции,— тот еще кровопийца!..

— Ересь полная, ну да бог с ним! — махнул рукой Управитель.— Во всяком случае, к нашему Первому его отнести трудно. Уж он воистину Творец!

— “Велик и славен, словно вечность”,— нараспев произнес Вадим.

— Чего? — не понял Марк, однако заинтересовался: — Это стихи?

Будто прикидывал уже, не ввернуть ли при случае: у рачительного хозяина каждая щепка в дело идет.

— Всего лишь цитата — из осуждаемого, правда, списка, огорчил его Вадим.— Ведь память пока цензуре не подлежит?

— И к чему она? Имею в виду цитату.

— К тому, что мне-то не надо заливать про его величие — не на трибуне, чай! И лучше б ваш лучезарный поменьше высвечивался, не то развенчает в губернцах последние иллюзии насчет богоданности верховной власти.

— Зачем же так строго? — усмехнулся Марк.— И кого, в общем, заботит, чего он там говорит,— важнее дела. Разве мы плохо живем?

— Ну, вы-то с Алиской совсем неплохо,— подтвердил Вадим.

— И ты как будто не слишком истощен вон какой вымахал!..

— Есть чем гордиться,— фыркнул Вадим.— С голоду не подыхаем — и на том спасибо, верно? Зато свободные, хотя крепостные.

— А что ваши умники предрекали при Отделении, уже забыл? — спросил Марк.— Мол, и пары лет не продержитесь, с треском обвалитесь, погребя под собою всех,— да как обосновывали, какие расчеты приводили!.. И чего все стоит, а? Хороши кликуши!

Вот на это крыть было нечем: действительно, оконфузились тогда гуманитарии. Или тоже — не все знали?

— Это ты забыл,— все-таки возразил Вадим.— Сам и кликушествовал громче многих! Это потом, когда пророчества не сбылись, поспешил заделаться “святее папы римского” — то есть нашего славного и всегда правого патриарха, Главы всех отцов.

Марк укоризненно покачал головой, даже крякнул от неловкости за него, за Вадима, так бестактно напомнившего о прежних заблуждениях, давно искупленных беззаветным служением на благо Крепости. (“ТоньшЕе надо быть, тоньшЕе!”) И Вадим в самом деле ощутил стыд, будто не прожженного карьериста подколол, а наехал на раскаявшегося грешника. Умеют же ребята, обзавидуешься!

— Ты же был неплохим экономистом,— продолжил он упрямо,— и тенденции обсчитывал со всей дотошностью. Что, за это время появились новые данные? Или в нашей губернии действуют иные гуманитарные законы?

— Машина-то работает — с этим ты согласен? — спросил Марк.— Чего вам еще?

— Если бы речь шла о perpetuum mobile, я потребовал бы новые законы термодинамики — как минимум,— сказал Вадим.— Извини, Марчик, но я знаю людей и помню историю, а в сказки верю слабо. И если наблюдаю выходящее за рамки, то сперва предполагаю, что не все вижу, а не спешу вопить: “Чудо, о чудо! Слава нашим правителям, мудрейшим из мудрых!” Через такое мы уже проходили, и лично я накушался этим до тошноты. Что ж поделать, если у меня такая хорошая память!..

— Действительно,— задумчиво молвил Марк,— с такой памятью надо что-то делать.

— Выжигать,— подсказал Вадим,— электротоком. Искусственная амнезия — не слыхал? Конечно, проще бы гипнозом, но вот беда: не поддаюсь! А может, попробовать электромагнитные поля?

— Ладно, чего ты напал? — улыбнулся хозяин.— Я пока человечиной не питаюсь.

— Кто знает, Марчик, кто знает — все впереди. “Мир наш полон радостных чудес!”

— Хорошо, давай говорить конкретно,— предложил теперь Марк.

— А кто против?

— В конце концов, для обывателя что главное? Была б крыша над головой да похлебка на столе.

— Не главное, но необходимое,— сказал Вадим.— Необходимое, но не достаточное.

— Во всяком случае, первоочередное. Даже твой Вивекананда наставлял: сперва, мол, накорми людей, а потом уж забивай головы всякой мурой.

— Ведь это минимум, Марк,— так сказать, низшая точка отсчета! А вы пытаетесь ее сделать нормой.

— Но ты согласен, что в Крепости этот минимум гарантирован?

— Допустим.

— Не “допустим”, а так и есть,— закрепился на отвоеванном пятачке Марк.— И разве это не достижение? Многие ли в мире могут таким похвалиться?

— Ну да, расскажи мне про безработных в “странах капитала”, умирающих от голода прямо на улицах! — со скукой произнес Вадим.— Только сначала пустите на это поглазеть.

— А официальным источникам ты не веришь?

— Чтобы поверить в такое, надо либо очень хотеть, либо стать идиотом. Вас послушать, там даже работяги недоедают — при том, что вкалывают на порядок лучше наших, а на еду тратят десятую долю заработка. Странно, что они еще не бегут к нам целыми толпами!

— Ты напоминаешь моего деда,— заметил Марк,— который даже в космолеты не хотел верить, потому как чего им на небе делать, ежели там живет Бог? “От врут, сукины дети!” — говаривал он, считая себя большим умником, и ухмылялся, как ты сейчас.

— Должно быть старика очень достала тогдашняя пропаганда,— сочувственно усмехнулся Вадим.— Уж я его понимаю!

— Ладно, к дьяволу западников,— решил Марк и тут же добавил: — А преступность? С нею-то мы разобрались лучше — это ж неоспоримо!

— Еще бы,— подтвердил Вадим.— Какая уважающая себя банда потерпит конкурентов на собственной территории!

— “Банда”? — изумился хозяин.— Это ты про “золотую тысячу”?

Если он рассчитывал смутить Вадима лишней конкретикой, то промахнулся. Когда тот набирал инерцию, его не страшили даже репрессоры.

— А в чем различие? — спросил Вадим.— Люди всегда люди, и без обратной связи любая власть становится грабительской — закон Дракона! Банда и есть, а чего ж? Механизмы-то те же.

— Разница хотя бы в конечной цели! — с негодованием объявил Марк.— В нее ты тоже не веришь?

— В коммунизм как в некий рай на Земле? Отчего не верить: он непременно наступит, непременно — как только люди превратятся в ангелов… Я не имею в виду бесполость,— с улыбкой Вадим покосился на Алису.— К сожалению, пока тенденция обратная, особенно в верхах.

— Намекаешь: все мы сдвигаемся к аду, и чем выше чин — тем быстрей?

— Чем выше — тем глупей,— фыркнул Вадим.— То ли система отбирает таких, то ли сама делает людей идиотами, то ли это обычный возрастной маразм. А глупости я опасаюсь больше прочего. С умным эгоистом еще можно договориться, и равные возможности его не пугают. А вот дурак лишь и мечтает, чтобы въехать в рай на горбу одаренных, почему-то называя это “социальной справедливостью”.

— Собственно, кто говорил о коммунизме? — спохватился Марк.— Где ты слышал о нем в последние годы?

— Ладно, мне-то не заливай! Думаешь, поменяли на гнилом товаре ярлычок — и можно продавать его снова? Общиннички выискались, радетели исконных традиций! Откуда вас набралось столько — разве не из коммунаров? Сдали кого поплоше, теснее сомкнули ряды и — вперед, на построение очередного “светлого будущего”? Знаешь, меня всегда раздражали две вещи: когда кто-нибудь принимается вещать от лица народа, словно лучше всех знает его чаяния; и когда людей призывают идти против выгоды — “прежде думай о родине, а потом…” Хватит с меня этих “потом”, наелся! И ведь кто призывает? Чаще всего те, кто сам же хочет на этом навариться. Нет, если уж делать себе в ущерб, то по собственному хотению, не из обязаловки. Созрел для этого замечательно; нет — зрей дальше, никто не осудит…

— Мужчины, хватит о скучном,— вмешалась Алиса, надув губки.— И охота вам грызться, когда вокруг столько вкуснятины!.. Кстати, Максик, ты упомянул “самозваных творцов” — что за новая категория?

Все же она прислушивалась к спору, даром что строила из себя обиженную.

— Не слыхала? — посмеиваясь, спросил Марк.— Вот и я тоже, до недавнего времени. Никто их не знает, к Студии ни единым боком — а туда же, “творцы”!

— Как говаривал прежний директор,— не утерпел Вадим,— когда меня зазывали на фестиваль: “Чегой-то не слыхал я про такого певца!” Впрочем, он и знал их с пяток — вряд ли больше.

— А это к чему? — подозрительно спросил Марк.

— К тому, что творец или есть, или нет — как мед у Винни-Пуха. А вы вольны изолировать его от потребителей либо навязывать по своему усмотрению — но уж никак не зачислять в творцы. Это, если помните, божий дар, а вы пока что не боги, даже не демоны — так, кровососы, вампирчики, мелкие душегубы…

— Н-да,— со вздохом заметил хозяин,— нельзя сказать, чтобы ты стеснял себя в подборе выражений. И где — в собственной моей квартире! Хорошенькая награда за угощение.

— Я сохраняю товарный вид твоей супруге и, к слову сказать, ведущей дикторше Студии,— с усмешкой возразил Вадим,— не говоря о ее здоровье. Полагаю, это стоит чашки кофе, порции мороженого и пары пирожных?.. Ах да, еще яблоко!

— Как там: “и швец, и жнец, и в дуду игрец”? — ядовито спросил Марк.— Ненавижу, когда люди разбрасываются! Чего бы тебе не заняться одним?

— Только не надо записывать меня в неумехи: если я “берусь за гуж”, то выполняю лучше многих,— сказал Вадим.— Но что занятно: таких вот, “разбрасывающихся”, чиновничья братия на дух не переносит — и это уже возводится в ранг Крепостной политики. К чему бы, а? Может, для благоденствия пирамид больше годятся подданные с маниакальным уклоном и потому их лелеют столь трепетно? То-то по ночам расшалились садисты! Издержки, надо думать, отходы производства.

— Бред! — возмутился Марк.— Что ты несешь, подумай? Это же полная ересь!

— Насчет ереси — не возражаю,— сказал Вадим.— Остальное не убеждает.

— Тут и говорить не о чем!

— Тоже не довод. Что стало с тобой, Марчик? Раньше ты был убедительней. И тебя разъедает ржа догматизма?

— Просто научился отделять зерна от плевел.

— Это тебя Крепость научила, да? — грустно спросил Вадим.— Бедняга!

— Черт возьми, Вадим, тебе не надоела собственная блажь? Когда ты наконец научишься жить!

— И вовсе это не жизнь — выживание,— возразил он.— Тебя не тянет ночами на улицу?

— Зачем еще?

— Ну, на луну там повыть, за прохожими погоняться, кровицы испить…

— Идиот!

— Скорее маньяк,— поправил Вадим,— как следующая фаза догматика. И что станет конечным продуктом — нежить?

— С меня хватит! — решительно произнес Марк.— Знаешь, дружок, тебе ведь лечиться пора разве нормальному такое придет в голову?

— Может, и врача порекомендуешь?

Некоторое время хозяин разглядывал его, будто в прицел, затем молча поднялся и удалился в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.

— И кто тебя за язык тянул? — поинтересовалась Алиса.— Чем покушаться на святыни, лучше бы меня поимел — такое он еще стерпит.

— И тебе хорошо, верно?

— A тебе разве нет? — оскорбилась женщина.— Да ты и вправду блаженный! Хотя бы в этом Максик прав.

— Все забываю спросить: почему “Максик”? — поинтересовался Вадим.— Раньше ты так его не обзывала. Подразумевается старина Карл?

— Ну да: Марк — Маркс — Макс. Последнее время он стал таким идейным!

— И я о том же,— кивнул Вадим.— Должность обязывает, что ли?

— А может, он проникся? — возразила Алиса.— Ну, знаешь: общенародное благо, всегубернская семья, бескорыстная любовь к ближнему…

— Вот-вот, чтобы самому этой любовью и попользоваться,— подхватил он,— на халявку-то! Уж не об этих ли высоких идеалах ты вещаешь с экранов?

— Ты что, даже Вестей не смотришь? — удивилась дикторша.— Совсем-совсем?

— Господи, на кой мне эта деза! А тебя мне приятней лицезреть в натуре: я же не Марк — умею ценить красоту.

— Ах, Вадичек, а как он за мной ухаживал! — Женщина мечтательно зажмурилась.— Это же песня! Хвостиком увивался, под ноги стлался, ручки на себя грозился наложить. Вот ты бы так смог?

— Грозить? — уточнил Вадим.— Наверняка — нет.

— А повеситься?

— Вряд ли. Жизнь не исчерпывается любовью, даже большой. Впрочем, Марк никогда не любил “разбрасываться” и добивал цели последовательно, одну за другой. Сейчас он так же самозабвенно увлечен карьерой.

— Точно,— вздохнула Алиса.— И на меня ему плевать. Может, это к лучшему? По крайней мере, не мешает мне жить.

— Что ему теперь до тебя? Пройденный этап.

— Ну уж!..

— С карьерой это же ты ему поспособствовала, разве нет? Вряд ли Марк так быстро встал бы на ноги, да еще после прошлых заблуждений.

— Ну подсуетилась, да,— нехотя признала женщина.— Пришлось кое с кем сойтись ближе из вершителей губернских судеб. Не чужой ведь.

— “Как не порадеть родному человечку?” — хмыкнул Вадим. Тем более, и самой перепадает немало.

— С чего ты сегодня такой сердитый а, honey? — укорила Алиса.— На всех кидаешься, аки голодный wolf.

— Одиночества хочу,— вздохнул Вадим.— Достали меня сегодня!

— Вот переселят в общинный дом, по дюжине братиков в комнату, чего станешь делать?

Да по двое на койку, добавил он мысленно. Да в два яруса. И с общим тивишником, наглухо подключенным к однопрограммному кабелю, словно иосифские матюгальники. И с расписанным поминутно режимом, нарушения которого приравниваются к святотатству — при общем одобрении, как всегда. Не-ет, это будет последней каплей!

— Ну, так чего?

— В общине-то? — Вадим засмеялся.— Перекусаю всех от братиков до отцов. Думаешь, теснота сближает людей?

— Разве нет?

— Людей сплачивает отстраненность. Это скотина сбивается в стадо: чем плотней, тем комфортней,— а нам требуется дистанция. Помнишь байку про влюбленных, привязанных лицом к лицу? — Вадим покачал головой: — Может, наши Управители не так и глупы? Лучший способ разделить людей, чтобы спокойно властвовать,— расселить их по коммуналкам.

— По общинам,— поправила Алиса.

— Того пуще! Лично для меня это станет последним днем в Крепости.

— И куда ж ты денешься?

— Не пропаду,— заверил он.— “В жизни всегда есть место”, и я эти места знаю. На свое счастье, люблю “разбрасываться” — в отличие от Марка. Потому, видно, его и раздражают такие как мы, что нас непросто загнать в угол: всегда отыщется запасная норка!..

— Попробуй только от меня сбежать! — пригрозила женщина.— Из-под земли достану!

— Ты же первая от меня отречешься “прежде нежели трижды пропоет петух”… Засим бросаю вас,— добавил Вадим, поднимаясь.— Чао, Алисочка!

До чего ж удивительны взращенные социализмом люди! — размышлял он, спускаясь по лестнице. Ладно бы в прежние времена, когда ревнивый режим всеми силами сохранял у поднадзорных невинность,— но теперь, после распахнутых шлюзов, из которых на головы низвергнулось столько!.. Неужто в политике потеря невинности обратима? Конечно, Главы очень удачно вернули подданных к однопрограммности, оградив от внешних искусов,— но ведь те особенно не возбухали! Так, поворчали по кухням и опять дружно пораззявили рты: нате, кормите нас с ложечки, как раньше. Затем покусились на дорогое, принявшись урезать пайки, и вот тут конструкция закачалась. Но правители ловко вывернулись из-под удара, поделив подданных на горожан и селян, старожилов и новоселов, спецов и трудяг,— и снова народ показал себя стадом. Вот где пошли разборки, кому и сколько положено крошек с барского стола! А когда, чуть позже, из всех выделили “золотую тысячу”, разве хоть кто-нибудь возмутился? Уже поговаривают о введении титулования, от “благородия” до “сиятельства” и “светлости” включительно,— а чего, разве это намного смешней, чем обзывать всех “товарищами” или, как сейчас, “братьями” да “отцами”? Наши всеядные проглотят и такое, не поперхнутся. Непонятно только, для кого приберегаются “высочества” да “величества” — ведь без них перечень неполон?

3. Старина Тим

Вернувшись к себе, Вадим еще не успел запустить аппаратуру, как услышал в коридоре знакомые крадущиеся шаги, направляющиеся к его двери. В последнее время эти полуночные визиты сделались такой же традицией, как и его собственные посещения Алискиных хором. Как всегда, гость удостоил дверь вкрадчивым стуком, хотя лучше других знал, насколько тонок у Вадима слух. А тот, как обычно, не отказал себе в удовольствии подыграть конспиратору, с десяток секунд подержав его перед входом в сладком неведении, вынуждая опасливо озираться на каждый шорох: столь поздние хождения по уже темным коридорам, мягко говоря, не поощрялись. Затем неслышно открыл дверь и буднично, словно Верещагин из “Белого солнца”, пригласил:

— Заходи.

Погрозив ему кулаком, гость прошмыгнул в сумеречную комнату, опустился в любимое кресло и тут же поджал под себя ноги в теплых носках, словно турок. Подождав, пока Вадим запрет дверь, осведомился:

— “Ну, что у нас плохого?”

— “А у нас в квартире газ”,— ответил хозяин.— Был.

— Почему-то обоим нравилось цитировать старые фильмы и книги, в том числе детские,— может, оттого, что знали друг друга аж с тех времен, задолго до Отделения. А многие ли еще помнят тогдашние подробности?

Звали гостя Тимофей Филимонович Славин, проще говоря — Тим, с Вадимом он приятельствовал с первого курса одного престижного московского ВТУЗа, а после распределения угодил с ним в один город, причем добровольно, областной центр как-никак, не какое-то захолустье. (Зацепиться за Москву тогда мало кому удавалось.) Потом их пути надолго разошлись, и за длинную жизнь у обоих накопилось всякое. Но связей друг с другом они не теряли, а в последние месяцы их странная дружба обрела второе дыхание — как будто после многих крушений Тиму потребовалась надежная гавань, где он смог бы заделать пробоины, не опасаясь получить новые.

— Гля, чем разжился! — похвалился гость, выкладывая на стол банку с консервированными в собственном соку ананасовыми кольцами (любимой закусью морячков, с которыми одно время соседствовал Вадим,— даже в советское время это было дефицитом).— А? Уметь надо!

— И это все, что ты умеешь?

Больше всего Тим смахивал на обезьяну — жилистый, ловкий, напористый и любопытный, с подвижным морщинистым лицом и покатым лбом, облагороженным глубокими залысинами, с тощими волосатыми конечностями и круглым пузиком. Однако женщинам нравился до изумления. И сам любил их не меньше — как многое в этой грешной жизни. Сколько Вадим помнил, Тим всегда был игроком и авантюристом, постоянно вязнул в сложных интригах с женщинами или начальством, был подвержен порокам и поддавался самым разным искушениям, однако каяться неизменно приходил к Вадиму, будто избрал его своим исповедником. (Нашел, называется, святошу!) Правда, делился Тим не только сокровенным — а знал он немало, всего и обо всем, легко общаясь со многими, аккумулируя сведения точно губка.

— Кто умеет, так это Марк,— добавил Вадим, небрежно вскрывая заветную баночку.— После его разносолов меня трудно удивить.

— Не зарекайся,— сказал Тим.— Ты когда-нибудь ел молочный суп с селедкой?

— Иди ты,— не поверил Вадим.— Надеюсь, не с соленой?

— А лягушачьи ножки пробовал? Помнится, будучи проездом в Париже…

Единственный раз в жизни Тим действительно мотался за рубеж, посредством многозвенных ходов устроив себе командировку. Может, в самом деле добирался до Франции, хотя вряд ли. Вот ГДР — куда ни шло, тогда это было реально.

— Зато я знал человека, который лопал лягушек живым,— похвалился Вадим,— будучи на уборке сена. Есть еще люди в русских селеньях!

— Сам видел? — загорелся Тим.— Что, прямо при тебе?

— Я смотрел на того, кто это видел,— усмехнулся Вадим.— Ты же знаешь, какой я впечатлительный! Самое забавное, что как раз ножки этот чудак есть не стал — побрезговал, верно. Зато уж остальное, по пьяной-то лавочке… Ладно, приятного тебе аппетита,— добавил он, доставая из стола миску с самодельным печеньем, только вчера изготовленным в самодельной же духовке.— Если захочешь подробностей, вроде сочащейся изо рта зеленой жижи и тщательного пережевывания внутренностей…

Тим залился радостным смехом. Когда-то, в стародавние времена, он погорел на служебном рвении, угодив с микроинфарктом в больницу прямо из КБ,— и с тех пор ничего не подпускал близко к сердцу. Может, за легкий нрав и любили его женщины — по крайней мере, за нрав тоже. Или же за то, что Тим не жалел для них комплиментов,— господи, да кому нужна она, эта правда!.. А может, за особенный запах: говорят, дамочки на такое клюют. Хотя явственно ощущал его, пожалуй, только Вадим — своим обостренным, надчеловеческим обонянием.

Смотавшись за предусмотрительно разогретым чайником, Вадим разлил кипяток по тяжелым полулитровым чашкам и щедро заправил отличным чаем, поставляемым благодарной Алисой,— кстати, одна из причин, почему заядлый чаевник Тим так возлюбил здешние посиделки. К тому же на правах гостя ему не приходилось ничего делать — впрочем, тут и не было особенных хлопот, все под рукой. Вообще в тесноте комнатушки имелись свои преимущества. Расположившись по центру, Вадим мог дотянуться почти до любой точки, даже не вставая. И для освещения вполне хватало настольной лампы — тем более в такой поздний час не стоило привлекать лишнего внимания. (А вдруг вахтерша по-прежнему заглядывает под двери?)

— И как прошла сегодняшняя встреча? — спросил Тим, беря чашку в обе ладони, словно японец, и с наслаждением вдыхая густой аромат.— Успели-то хоть? Видел я, как Марчик подкатил! Кстати, могу на стреме постоять.

— Может, и со свечкой? — откликнулся Вадим.— Пошляк!.. Нет там ничего, понял? И не было.

— Ну да, будто я Алиски не знаю!

— Значит, не знаешь. Или меня.

— Ну и дурак,— заклеймил Тим.— Такая женщина!

Он даже глазки закатил от вожделения, кудахча по-восточному: “Вах, вах, вах”. Его всегда тянуло на пышности.

— Сейчас мне интересней ее муженек,— сообщил Вадим.— Очень показательная трансформация — прямо образцовая.

— Транссексуал, что ли? — сострил Тим.— Маленький, это на любителя. Хотя подобной пакости я не ожидал даже от Марка.

Вадим не поддержал шутки, да и не одобрил.

— Понимаешь,— сказал он,— слишком быстро меняются люди, даже внешне,— будто происходит разделение на породы. Первые годы было не так заметно.

— Вот возьмем, к примеру, тебя…

— Я не меняюсь, я совершенствуюсь,— возразил Вадим.— Неудачный пример — попробуй снова.

— Хорошо, а я?

— А ты словно тот моряк: привязался в шторм к мачте, чтобы волной не смыло.

— Надо думать, мачта — это ты?

— Догадливый. Кстати, относится не к одному тебе. Тут целый экипаж!

— Не слишком ты скромен, а?

— Братец, чрезмерная скромность, как и прыщики, проходит с возрастом. Уж о ближнем моем окружении данных хватает!

— В отличие от дальнего, верно? — подсказал гость.— Выходит, самое время расширять круг.

— А почему, думаешь, я пасу Марка?

— Думаю, все же из-за Алиски,— хмыкнул Тим, сладостно вгрызаясь в печенье.— Чего там между вами дело темное. Но без нее ты давно б послал Марчика подальше, просто из брезгливости. Да и он не стал бы терпеть твои наезды.

— Я надеялся, он хоть что-то знает.

— Ну?

— Если знает — не признается. Хотя и злится.

— Допрыгаешься,— посулил Тим.— Нашел себе забаву — дергать тигра за усы!

— Скорее уж крысу.

— А крысы, чтоб ты знал, сумеют и тигра загрызть, ежели навалятся скопом. “Нам не страшен серый волк: нас у мамы целый полк!” Большого-то зверя еще можно завалить хотя бы сдуру.— Тим вдруг умолк и поглядел на хозяина с любопытством: Ну, чего кривишься — зубы болят?

— Не понимаю, на чем держится здешний режим,— признался Вадим.— Экономику развалили, от мира обособились — и все ж ухитряются содержать прорву нахлебников, не срываясь ни в голод, ни в разруху. Сил не хватает обуздать крутарей или подмять частников, как бы ни хотелось, зато пресловутый “занавес” сработан, похоже, из броневой стали. Уровень жизни в народе упал на порядок, при том что верхушка благоденствует,— и хоть бы кто-нибудь возмутился!

— А чего им возбухать? — посмеиваясь, заметил Тим.— Сам же сказал: голода нет, какая-никакая конурка имеется, и при всем том вкалывать по-настоящему не заставляют. Чего еще желать простому люду? Слава богу, у нас не дикий Запад, где принято надрываться ради несчастного загородного дома в три этажа и пары тачек на каждого из членов семьи. А скоро нас и вовсе рассадят по камерам и даже на прогулки будут водить строем, чтоб не бузили,— порядок будет, представляешь?

— Они бы, может, и хотели, да где взять силу? “Бодливой корове…”

— Когда потребуется будь спок,— заверил Тим.— Как они с нашим Отделением, а? Откуда только что повылезло!

— Думаешь, у них бездонный мешок с сюрпризами?

— Кто знает, Вадя, кто знает. И выстроят нам такой лагерь!..

— Не настолько ж мы дураки, чтобы дважды влететь в одну яму?

— Да кто нас спросит! — засмеялся Тим.— И вообще, родной, ты слишком хорошо думаешь о людях — по себе, что ли, судишь? Да ты представляешь, сколько народу сейчас грезит о персональной камере, хотя б и с видом на помойку! И чтоб надежная крыша над головой, и гарантированная кормежка, и ежевечерняя жвачка по тивишнику. Что ты — это ж предел мечтаний! Собственно, уже сейчас многие живут так, и не нужно им больше ничего. Служба, дорога, дом — все!

— Тебя устраивает такая жизнь? — спросил Вадим.— Меня — нет. Бездельников у нас полно, согласен, да ведь и работяг немало! А каково сейчас людям одаренным? И все равно шагают в едином строю неизвестно куда.

— А разве ты не в нем?

— Но крайней мере, я плетусь в последнем ряду. Подвиг, конечно, небольшой, но если б эта тенденция стала массовой…

— Так ведь не станет?

— К сожалению.

— Не знаю, не знаю,— сказал Тим.— Сам знаешь, я, в общем, не тупица, однако шалопай и бездельник, каких мало, и главная проблема заставить меня вкалывать. Так что хорошая плетка по заднице мне бы не помешала.

— К дьяволу ее! Пряник — куда ни шло!.. Тем более, хорошая плеть редко сочетается со здравым умом, и погонят тебя в такие края, куда ты вовсе не собирался!

— “Куда Макар телят не гонял”, да?

— Или “ворон костей не заносил”,— еще сгустил краски Вадим.— И чего нас вечно тянет на неизведанные тропы? Так и норовим оказаться “впереди планеты всей” одним большим скачком, точно китайцы.

— Скучный ты человек, Вадик,— не любишь экспериментов. В тебе иссяк “дух авантюризма”.

— Я не желаю быть их объектом. Кто хочет — пусть экспериментирует, только без меня. Слава богу, человечество уже накопило немалый опыт — не худо бы для начала его освоить.

— Есть мнение, что для нашего менталитета не годятся чужие рецепты.

— Свежая мысль! — фыркнул Вадим.— За последнюю дюжину лет ею уже попользовались все: от латышей до туркменов,— точно уличной шлюхой.

— Учение всесильно следовательно, верно,— наставительно заметил Тим.— Или наоборот? Во всяком случае, нашу “загадочную душу” ты, инородец, лучше не замай!

— Если что-то годится для американцев с японцами, то и мы как-нибудь втиснемся,— сказал Вадим.— А все эти байки об исключительности выгодны одним властолюбцам, а годятся лишь закомплексованным дуракам.

— Коих большинство,— напомнил Тим.— А как же наша “соборность”?

— …сказал баран барану. Вообще среди разумных людей это зовется стадным инстинктом. Есть чем гордиться, да?

— Но разве человек не стадное животное?

— Общественное! Почувствовал разницу?

— Ну да, конечно,— подхватил Тим.— Когда в стадо сбиваются люди, это уже зовется обществом, верно?

— Люди не сбиваются в стада, если они люди,— Даже и в стаи. Разуму нужна свобода!

Вадим и сам поморщился — настолько выспренно это прозвучало Однако не отказывать же от смысла из-за неудачно выстроенной фразы? Он потянулся за чайником и подлил кипятку в загустевший чай — себе и Тиму. Последний, правда, любил чаевничать покруче, а в прежние времена и вовсе заваривал по трети пачки на чашку,— но и без того он слишком легко возбуждался, с пол-оборота.

— Хорошо говорить тебе — сильному,— проворчал Тим.— Ты-то распорядишься своей судьбой, если захочешь. А каково слабым?

— Я себя сильным не считаю,— возразил Вадим.— Хочу я куда больше, чем делаю, даже когда все зависит от меня. Правда, большинство и на такое не способны — зато очень изобретательны в оправданиях.

— На меня намекаешь? — Поинтересовался Тим.— Как будто мне есть куда деваться!..

— А что мешает тебе перейти, скажем, в частники? Ты ведь всегда мечтал о самостоятельности.

— Во-первых, не так это просто: мы ж крепостные не только по названию, сам знаешь. И даже паршивые наши конурки приписаны к КБ, а стоит из него выйти… Во-вторых, кому там нужны мои таланты? Здесь меня хоть и достают, однако погоняют не слишком и не мешают удовлетворять любопытство за государственный счет — пока отчетность в порядке. В-третьих, подпасть под власть крутариков немногим лучше.

— Но там хотя бы есть выбор.

— Если повезет,— сказал Тим,— и то — поначалу. А в общем, такое же крепостное право, только поводок чуть длинней.

— Вот я и говорю,— хмыкнул Вадим.— Оправдываться мы умеем.

— Это доводы, чудило,— возмутился спец.— Не оправдания — доводы!

— Ну да, уровня: если не вполне белое — значит, черное. Конечно, полной свободы тебе не дадут нигде и никогда, но ведь ты даже кусочка ее не желаешь — под тем предлогом, что не предлагают всю. Если б это не затрагивало тебя лично, ты сам бы понял, насколько нелепы такие “доводы”.

— Хорошо, а почему ты туда не уходишь?

— Во-первых, по своему психоскладу я не предприниматель, не лидер и не воин…

— Зато умелец, каких поискать!

— Во-вторых, здесь пока интересней. Крутари мне, в общем, понятны — во всяком случае, тамошние странности тутошним не чета. Льщу себя надеждой, что шевелить мозгами умею не хуже, чем руками.

— Все ты врешь! — мстительно сказал Тим.— Ты ж у нас христосик, филантроп, а здесь в тебе нуждаются многие вот ты и рассиялся сердцем, будто тот придурочный Данко! И обойдутся с тобою как с ним, когда догоришь,— все же Горький был не глуп.

— В отличие от тебя. Где ты видел таких филантропов?

— Вон, сидит один!..

— На, залейся,— сказал Вадим, заваривая гостю свежую порцию чая, ибо прежнюю тот уже допил, а заодно почти прикончил и собственные консервы, оставив хозяину последнее ананасовое колечко.— Бог с ними: с крутарями, с филантропами… Поговорим лучше о Крепости.

— Ну чего ты к ней прилип? Стоит худо-бедно, не рассыпается — и слава Основателю! Может, это и вправду нам больше подходит, может, мы действительно ближе к китайцам? Почему не допустить, будто планомерные, последовательные реформы сверху способны принести к благоденствию — пусть не быстро, зато без лишних потрясений?

— Братишка Тим, ты все-таки технарь, а рассуждаешь как заправский чинодрал — вроде того же Марка,— подколол Вадим приятеля.— Ну напрягись, попробуй выстроить модель этой системы, показать ее механизмы, кабели, движители. Только собери ее из реальных деталей, не из придуманных. Ты ведь умеешь подмечать людские слабости — не только же затем, чтобы позлословить? Поставь себя на место Глав — захочешь ты делиться властью? А если захочешь, то кто тебе это позволит?

— Интересно, на что ты намекаешь? спросил Тим.— На заговор таинственных злоумышленников? Так не ты первый!

— “Не следует умножать число сущностей”,— согласился Вадим.— Вообще меня никогда не вдохновляли поиски тайных врагов, столь у нас популярные, почти все можно объяснить собственной дурью. Однако на сей раз действительно не складывается.

— В конце концов, много ты в этом понимаешь! — с презрением сказал гость.— Может, ты обществовед? Или социолог? Ты же технарь, как и я, в крайнем случае — менестрель. Оставь эти странности гуманитариям.

— Дипломированным, подтвержденным?

— Хотя бы.

— А с чего ты взял, будто они понимают больше?

— Ну-ка, ну-ка,— заинтересовался Тим,— разъясни!

— Знаешь, я давно разуверился в мудрых правителях и честных советниках у них на службе. Лучший способ завалить дело поручить его государству. Для меня оно неизбежное зло, а вовсе не священная корова. И потом, слишком это меня затрагивает, чтобы оставлять решение другим.

— Интуитивист! — презрительно хмыкнул Тим.— И чего же ты чуешь теперь?

— Что нынешняя идиллия скоро закончится. До сих пор только готовилось нечто, а настоящие изменения начнутся теперь.

— А кроме домыслов, у тебя ничего нет?

— А участившиеся разборки между крутарями? — принялся загибать пальцы Вадим.— А эти ночные мясорубки? А необъясненная пропажа многих людей? А массовая дебилизация, зашедшая так далеко?

— Может, опять на солнце пятна? — задумчиво промолвил Тим.— Наши люди такие впечатлительные!

— Я чувствую: что-то надвигается. Пока мы видим только ширму, а за ней подходит такая каша! И вот тогда за нас примутся всерьез.

— Не жидковато для приличной гипотезы?

— Как раз гипотеза пока не выстраивается,— вздохнул Вадим.— Сплошные подозрения. Однако я привык ими не пренебрегать.

— Хорошо, кто же за ширмой? Неужто крутари?

— Не знаю, Тим,— на сей счет моя интуиция помалкивает. Говорят, у них набирает силу стая неких таинственных горцев. Уже подмяли под себя не одну банду.

— Так и величают себя: “стая”? — заинтересовался Вадим.— Странные термины вводятся в оборот, не находишь? “Вожди” и “вожаки”, “паства” и “пастыри”, теперь еще “стая”. Крутарей уже переименовывают в “волков”, блюстителей — в “псов”, прочую публику — в “грязь”. Как бы и вовсе скоро не опуститься на четвереньки… А вообще не худо бы заняться крутариками всерьез — благо у меня там полно знакомцев!

— Кстати, по поводу “вожаков”,— с ухмылкой заметил Тим.— Ты уже забыл комсомольских? Как они меня умиляли, прямо до слез! Видимо, прочих уже тогда почитали за баранов — так что преемственность налицо.

Рассеянно он дожевал последнее печенье, пошарил ладонью по пустой тарелке, с сожалением вздохнул.

— А хочешь, я тебя продиагностирую? — вдруг предложил Вадим.

— Нет! — испуганно отпрянул гость, застигнутый врасплох.— Отзынь. Хватит с меня этих ваших баек про “сглаз на левом плече” да про заочные исцеления — развелось, понимаешь, шарлатанов! Не желаю ничего знать про свое здоровье — вообще не люблю экзаменов.

Но Вадим уже припер его к стене развернутыми ладонями и теперь с прикрытыми глазами будто прощупывал что-то в воздухе, постепенно опуская руки. Поневоле Тим затих, опасливо за ним наблюдая.

— Ну ладно,— сказал он, как только Вадим убрал ладони,— “недолго мучилась старушка”. Жить-то буду?

И замер в напряженном ожидании: все-таки другу Тим доверял, хотя и строил из себя скептика.

— С мозгами у тебя неладно,— сообщил Вадим.— Поберегся бы, умник.

— А то я не знал! — вскричал Тим, с облегчением подхватывая шутку.— И стоило закатывать представление ради ерунды?

— Между прочим, сейчас я серьезен,— сказал Вадим.— В утешение могу предложить две версии, на выбор: либо я наконец свихнулся и сие мне только чудится, либо я приобрел новое качество — провидца.

— Эй, а это при чем? Мы ж говорили о болезни!

— Кто?

— Ну, о диагностике.

— “Диагноз” означает “распознавание”,— сообщил Вадим.— Считай, я распознал твою будущую травму. Или будешь ждать доказательств?

— Хорошо, а конкретней? — потребовал Тим.— Кирпич на голову свалится, что ли?

— Опасность грозит именно мозгам — не голове.

— Слушай, чего ты лепишь? — изумленно спросил Тим.— Как это вообще возможно конечно, если это травма, а не психоз! Туману подпускаешь, да?

— Не хочешь — не верь.— Вадим пожал плечами.— Мое дело — прокукарекать. А поразить мозг, минуя череп, не так и сложно: есть масса способов — от ядов до излучений.

Тим уныло задумался, наверное, прикидывая, откуда может свалиться на него такая напасть. Но, не додумавшись ни до чего, скоро ушел тем более, угощаться уже было нечем, все подмели вчистую.

Прибрав на столе, Вадим пододвинул старенькое кресло к шкафу и наконец запустил приборы. От свечения экранов, дисплеев, индикаторов в комнатке сразу прибавилось уюта и на душе стало теплей, как будто мысле-облако уже начало подзарядку. Вадим словно добрался до вожделенной книги — во всяком случае, ощущения были схожие. Все-таки жить стоило — хотя бы ради таких мгновений, когда общаешься будто со всем миром сразу, наплевав на границы и бессмысленные смерти. Когда давно ушедший автор вдруг возникает рядом и оказывается тебе другом, мудрым и щедрым. Когда все страны и эпохи словно подтягиваются к тебе вплотную и ты начинаешь осязать Вселенную.

Впрочем, это лирика. Главное: теперь снова можно задействовать на полную мощность свою память, впитывая новые сведения, и свой рассудок, чтобы сперва до них добраться, затем — обработать. Ибо для того человеку и даны мозги, а без употребления они дряхлеют, как и мускулы.

“Ну хорошо, что мы имеем? — который раз спросил себя Вадим.— Что я могу принимать из-за Бугра, кроме немногих спутниковых передач?”

Но как раз спутники и перестали добивать сюда в разгаре ночи (в отличие от двух-трех местных программ, транслируемых Студией). И чем дальше, тем на большее время они пропадали. Дело даже не в этих грозовых помехах, сорвавшихся с привязи, как и вся погода. Каналы обрубались словно по расписанию, все разом, но каждые сутки время слегка сдвигалось — сезонные изменения, надо полагать? Или это дорога в один конец и возврата к прежней благодати не предвидится?

Для начала Вадим прогнал приемник по забугорным каналам, торопясь обойти все, поскольку время их полного затмения уже наползало на город, словно кладбищенская тень. (Как Вадим сооружал антенну, а тем более маскировал,— это особый и длинный разговор. К тому же антенн, по сути, было с десяток, что позволяло компоновать их в любую требуемую конфигурацию.) Помехи оказались сегодня средней паршивости, но и от них треска хватало, как будто неподалеку уже разразилась гроза. Впрочем, с ними-то еще можно бороться, повышая чувствительность, совершенствуя фильтры,— а вот как справиться с затмением? Если перекроют последний внешний ручеек… Прежние средства связи тут уже вряд ли помогут, и чем их заменить? Ах-ха… Думай, голова, думай.

Вентиляторы в приборах весело гудели, экраны сияли, задушевно ворковали динамики. “Хорошо-то как, Маня!” Сколько ж тут накопилось машинерии за дюжину лет? Все-таки в массовых кормушках имеются плюсы — для тех, кто наделен повышенным аппетитом. Кто сосчитает, сколько киловатт сжирают Вадимовы приборы: ведь все усредняется на всех! Жаль, вот так же нельзя злоупотребить горячей водой — за полным ее отсутствием.

А иногда, благодаря неким причудам эфира, Вадим принимал странное. Наверняка это не было студийными передачами, здешними или забугорными: слишком обыденно и слишком похоже на жизнь, ни одна постановка к такому бы не приблизилась,— однако подобных людей он не встречал прежде. Больше всего это походило на разговоры, подслушанные из будущего — из того безоблачного и радостного будущего, которое пытались отобразить последние утописты. Непонятно лишь, где хотели набрать для него обитателей, ибо, насколько Вадим видел, с течением времени люди не спешили меняться к лучшему. Стало быть, и вожделенный коммунизм отодвигался в такие дали, что уже мало отличался от мифического рая. Но тогда чьи разговоры перехватывал его самопальный приемник? И раз пошла такая пьянка, почему не попробовать в них вклиниться? Впрочем, все это глупости! Таких людей нет и быть не может, скорее приемник подслушивает и воплощает чьи-то мечты — по фантастичности это предположение ничуть не выше предыдущего.

Но что удивительно: такие передачи прорывались к Вадиму, когда он приходил домой не слишком опустошенным и мысле-облако было еще способно проницать. Конечно, Вадим проникал им в глубь приборов, поскольку был настроен на них, и что образовывалось в итоге? Чудесный сплав электроники и сознания, способный на дальние прорывы — куда? Что за видения ею посещали? Как будто приемник лишь раскрывал Вадиму дверцу в неведомое, а дальше мысле-облако ориентировалось само, выискивая передающие станции. И на них уже не действовали никакие затмения, как будто здесь применялись вовсе не электромагнитные волны. Может, все навороты с антеннами попросту не нужны? Вадим даже не был уверен, что видит это на экране, а не грезит наяву. Хотя… может, он и видит на экране собственные грезы? Это было бы забавно.

Выключив свет, Вадим распахнул окно в ночь. Вообще, по нормам комендантского часа, после захода возбранялось открывать окна — якобы в целях маскировки и дабы обезопасить честной народ от криминалов,— а для страховки рачительные домовые даже пригвождали рамы к проемам. Однако не настолько вмертвую, чтобы сильный и умелый человек не сумел их отодрать. Усевшись на подоконнике, Вадим с удовольствием вдохнул посвежевший воздух, радуясь, что живет на окраине.

Снаружи была тьма. Ни один фонарь не освещал улицы, а сквозь закрашенные окна лишь кое-где прорывались бледные лучики впрочем, быстро уменьшавшиеся в числе, ибо вечерняя Программа давно завершилась. Поговаривали, что скоро дома станут обесточивать на ночь, и что это, в общем, разумно: не стоит из-за немногих полуночников изнашивать оборудование, и вообще — ночью следует спать. Однако Вадим и здесь выбивался из ряда: во-первых, привык спать втрое меньше положенного; во-вторых, лучшие из потусторонних передач ловились именно ночью, когда солнце уходило за горизонт. Впрочем, ни до ночного обесточивания, ни до пресловутых оконных решеток дело пока не дошло.

Холодало с каждой минутой, и столь же быстро усиливался ветер — такие резкие перепады сделались уже привычными. “Кажется, дождь начинается, кажется, дождь…” По суточному календарю сейчас, пожалуй, октябрь — самое благодатное время для творцов. Фрукты, что ли, способствуют или отвлечений по минимуму?

Под накрапывающий дождик легче медитировать, и мысли тогда всплывают из подсознания точно пузыри, один за другим,— и лопаются, лопаются… Надобно только прилечь, закрыть глаза и при этом умудриться не заснуть. Для этого и требовался прерыватель, давно Вадимом замысленный и даже частично исполненный,— чтобы поддерживать балансирование на самой грани между сном и явью, где диалог с подсознанием шел чуть ли не открытым текстом.

Конечно, можно остаться на позициях кондового материализма и посчитать это странное состояние лишь одним из рабочих режимов мозга — рассматривая его как весьма усложненный биокомп с хаотичными соединениями нейронов. Действительно, если изолироваться от помех, сосредоточиться на проблеме, углубиться в нее, добраться до сути… Вопрос: достаточно ли этого для разумности, тем более — для творчества? Пока что самые навороченные из компов не торопятся оживать, хотя сложностью, кажется, превосходят человечьи мозги. Из ничего и выйдет ничего: сколько компы ни подпитывай данными, на выходе больше не станет. Обработать информацию они еще смогут: упорядочить, проанализировать, критически осмыслить, выбрать лучшее,— но разродиться новым, сгенерировать идею!.. Чего же им не хватает — пресловутой души? Пришла наконец пора обратиться и к ней?

Ну ладно, я пропитался скепсисом насквозь и не могу принять сие на веру, но почему для удобства не сделать допущение? В конце концов, даже прагматики математики вовсю оперируют многомерным пространством, хотя кто его видел?

Итак, душа. Вообразим ее как некий полевой (биополя?) аналог мозга, индуцированный потусторонними сферами — условно: Хаосом и Порядком. Через рецепторы мозг общается с реальностью, поглощая и накапливая знания, формируя опыт, фиксируя это во вполне вещественных ячейках.

У засыпающего либо медитирующего сознания имеются два пути: воспарить в чистые эмпиреи, отрываясь от реалий все дальше, постепенно растворяясь в красочном многоцветье, пока устоявшиеся в мозгу связи не распадутся вовсе; или, зациклясь на единственной идее, погрузиться в мутную одержимость, чреватую манией, если не чем-то похуже. И когда такая идея овладевает сознанием, а затем, не дай бог, “массами”!.. Впрочем, этот путь пока оставим: он явно не для меня. Первый куда интереснее.

Стало быть, накопленные в материальном мире цепочки начинают распадаться. Но не все разом. Сперва рушатся связи послабей между блоками данных, отражающими реальные события и людей. Потом искажаются сами отражения и принимаются себя вести, выстраивая новые сюжеты и ситуации, пока еще подчиненные логике, мотивированные некими общими законами. Затем и отражения теряют стабильность, а их отношения становятся абсурдней. На этом этапе уже раскручивается “сюр”, все более и более крутой, пока последние остатки реальности не поглощаются хаосом. Может, кому-нибудь это покажется занятным, однако толку от “сюра” чуть — во всяком случае, такая крайность тоже не для меня. Значит, следует затормозить на предыдущем слое, где, собственно, и происходит генерация полезных идей. И мало затормозить, надо еще это зафиксировать. Потому что, когда душа возвращается в привычные пенаты, от сих откровений чаще остаются только смутные и тягостные воспоминания.

Конечно, проще положить рядом листок, а после каждой свежей мысли очухиваться и делать зарубку дли памяти. Но это годится лишь для первого уровня воспарения и для весьма мелких идей — идеек, даже идеечек. А прерывать сложное построение на самом подъеме, при дальнем прорыве, ежеминутно курсируя с заоблачных высот и обратно,— так ведь не выстроишь ничего стоящего! Стало быть, нужна непрерывная запись только вот как ее организовать, не отвлекаясь от полета?

А ведь есть у мозга еще свойство, отличающее его от компа (на сей раз не в лучшую сторону). Ибо при отсутствии регулярных полетов, хотя бы тренировочных, он теряет способность не только к ним, но даже перестает воспринимать новые знания. Не подвергаясь частому расшатыванию, цепочки в мозговых клетках со временем костенеют в жесткие колеи, неуязвимые для внешних коррекций, в упор не замечающие свежих веяний. Прежние знания усугубляются Порядком, становятся догмами, верой, инстинктами (при этом можно знать одно, а верить совершенно в другое — “двоемыслие”), своего рода программами, уже не подвластными рассудку, внерассудочными. На человека будто наползает черная тень, он мертвеет до срока, теряя связи не только с миром хаоса, но и с реальностью. И это — другая крайность.

Выходит, за сознания разумных (а через них — и за тела) сражаются две потусторонние стихии, Хаос и Порядок. Зачем — чтобы распространить свое влияние на Вселенную? Как говорилось, “единство и борьба”, бр-р-р… То есть через мозги, в частности мои, будто проходит некая ось, от Хаоса до Порядка, и сознание способно двигаться по ней в ту или иную сторону, заражаясь соответствующими свойствами, вплоть до повреждения в рассудке: шизофренического либо маниакального. И какая мне от сего знания польза, кроме профилактической?

Конечно, если идею, рожденную в живой воде Хаоса, затем окатить водой мертвой, заимствованной у Порядка, и таким образом зафиксировать, то ее, эту идею, потом можно будет использовать. Вопрос: как свести две эти стихии напрямую, если они, похоже, находятся по разные стороны реальности? Не волочить же на спине бурдюк с мертвой водицей, погружаясь в живительный оазис фантазий? Значит, главная сложность не в том, чтобы сдвигать сознание туда-сюда, а чтобы растянуть его между Хаосом и Порядком. И как это сделать, если я даже сконцентрироваться по-настоящему не умею? Выходит, надо еще и притушить сигналы, поступающие от реальности, и касается это не только простейших рецепторов. Голод, тоска, обиды, амбиции, впечатления — все прочь, прочь, отстраниться!..

Ничего себе — задачка! Хотя… Предположим, эти миры: Хаос, Порядок, реальность — отражены в сознании мощными блоками, отгороженными друг от друга и от рассудка (вычислитель?) силовыми барьерами. Тогда, если с энергией порядок, требуется лишь распределить ее между барьерами по-иному: ослабить стенку между Хаосом и Порядком, а органы чувств отключим, от рассудка вовсе, чтоб не смущали. И вот тогда воспарим однако не теряя из виду грешную землю… даже Подземелье.

Правда, того же можно добиться и обычной сосредоточенностью, упираясь в проблему день за днем, неделя за неделей, пока не озарит вдохновение. Но кто может себе такое позволить? Что-нибудь да отвлечет. Слишком большая инерция у этих перегородок, а в жизни столько соблазнов! Разве в отшельники записаться. Или ускорить движение зарядов искусственно…

Сквозь разомкнувшиеся на секунду тучи проглянул молодой месяц, и в его мертвенном свете Вадим вдруг заметил большую тень, с вкрадчивым урчанием скользившую над самыми крышами. В следующий миг он узнал в этой тени обычную вертушку, только смахивающую окрасом на черные машины крутарей и тихую до изумления. Затем месяц снова скрылся за тучами, и вертолетик канул во тьму, словно ворон. Собственно, почему “ворон”? — удивился Вадим такому сравнению. “Ты не вейся, черный ворон…” Или смысл ассоциации в другом?

Прикрыв окно, Вадим еще пару часов покейфовал перед приемником, затем обесточил приборы, даже отсоединил их от розеток, тщательно уложил на место стопки белья и только затем растянулся на продавленном, заслуженном диване, испытавшем на своем веку столько!..

Эти предотходные минуты тоже имели свою прелесть. Стоило выключить в комнатке свет и принять горизонтальное положение, как в голову начинали вскакивать мысли — действительно как пузыри. Жили они недолго, но тяготили сознание неимоверно, не пропуская за собой нового — пока Вадим не фиксировал их на листке, предусмотрительно положенном рядом, и не отпускал с чистой совестью, высвобождая место для следующих. Такая приграничная охота, на стыке с подсознанием, могла продолжаться долго, пока Вадим не решал, что пора бы наконец поспать, и не складывал ладони на плечах, замыкая внутри себя энергетические контуры.

И даже это было как встреча: ребята, я вернулся! Ну-ка, что нам снилось вчера?

Глава 2

ПРОДУКТЫ РАЗНЫХ СРЕД

1. Дневной прием

Вадима разбудил будильник. Как и всегда, минуты две он боролся со сном (нет бы заснуть раньше!) и, как обычно, победил. Через полчаса уже трясся в переполненной электричке, досыпая ненабранное за ночь. Сейчас, после недолгого одиночества, Вадима уже не так раздражал обычный для масс-транспортов букет несвежих ароматов и чей-нибудь надсадный кашель, почти обязательный в любой толпе, и сладострастные серийные чихи. В конце концов, он не истерик, не канарейка и может потерпеть некоторое время — духоту, вонь, гомон. Правда, лучше бы не перегибать. Ибо до святого ему тоже далеко, а постоянное отстранение выматывает слишком быстро.

Окружающая его публика уже претерпела основательный отбор. Кто покрепче, давно подался в крутари, блюстители, гардейцы. Кто энергичней, заделался Управителем или частником или же вовсе убрался из губернии. Последние, видимо, были и самыми прозорливыми, ибо как тяжко ни пришлось на новом месте, здесь им досталось бы куда сильней. В крепостных задержались не лучшие представители вида Последняя дюжина лет не прибавила им достоинств.

Несмотря на призывы властей, население города неуклонно сокращалось — даже быстрей, чем старели дома и техника. И слава богу, иначе ко всем сложностям добавился бы дефицит транспорта и жилья. А так закрыли подземку (а сколько еще можно над ней измываться?) — и ничего, обходимся. Теперь под землей, на станциях и в заброшенных тоннелях, говорят, поселились изгои (бедняги, чем они там дышат — с отключенной-то вентиляцией) и расплодились гигантские крысы: каждая — величиной с хорошего пса. Еще ходили слухи о некоем подводном озере, раскинувшемся глубоко под городом, в котором якобы обитали чудища, сродни лох-несскому. Но те, кто имел несчастье на озеро натолкнуться, и те, кому они успели о нем рассказать, не жили долго — во всяком случае, ни с одним из таких Вадим не встречался, хотя разыскать пробовал: любопытно же! А вдруг тут и вправду что-то кроется?

На этот раз обошлось без поломок, аварий, дорожных пробок (снежных заносов, смерчей, цунами), и транспорт достиг КБ вовремя — к немалому разочарованию здешних придверных. Лишившись на проходной паспорта, Вадим поднялся тремя этажами выше, ткнулся в знакомую дверь. И притормозил, озираясь.

Служителей лаборатории — пару десятков спецов и нескольких трудяг — поместили в одну просторную комнату, заставленную столами и стендами. Все уже были в сборе, и в воздухе стоял неумолчный гул: сотрудники обменивались свежими впечатлениями, приходили в себя после утренней гонки на службу, готовились к чаепитию под домашние заготовки. О работе пока не помышляли, только Оросьев, неопрятный костлявый человечек средних лет, оправдывая статус народного бдителя, с увлечением обзванивал подшефных, чтобы затем потребовать у опоздавших объяснения. А между звонками собирал подписи под очередной кляузой, обличающей фривольности вчерашней Программы: контролировать — так уж всех!..

Негромко поздоровавшись, Вадим пробрался в свой укромный угол, отгороженный от прочего объема фанерными щитами, согнал с кресла молоденькую лаборантку, уже пристроившуюся там с вязаньем, и облегченно расселся, вытянув под столом ноги. В общих чаепитиях он участия не принимал, а свое утреннее яблоко уже слопал. Вообще от дружного лабораторского коллектива Вадим держался на удалении, и к этому успели привыкнуть. К сожалению, приглушить громкость некоторых голосов было не так просто, как выключить тивишник.

— Слыхали? — зычно вопрошала Нонна.— Нынешней ночью еще одну шлюшку кончили! — Морщась, Вадим потянулся к наушникам. Сия габаритная, немолодая уже дама создавала половину шумового фона лаборатории, обладая лексиконом и резкостью суждений кормушечной раздатчицы, хотя на сей раз тема оказалась занятной: — Опять, говорят, разорвали в мелкие клоки, а по всем кускам — следы страшенных когтей. Во как, сограждане: нашлась наконец на них управа! Ходят, понимаешь, чуть не голыми, титьками трясут, задами вертят…

— А вам и завидно? — задорно вступила юная Асенька, всегдашняя оппонентка Нонны.— Для вас же любая молоденькая кралечка — шлюха!

— Это селедка вроде тебя — кралечка? — с пренебрежением фыркнула Нонна, выпячивая пышный бюст.— Сначала хотя бы замуж выберись, фифа!.. Я что скажу,— продолжала она, обращаясь к остальным,— давно пора за них взяться. Распустились, дальше некуда: на мужиках виснут, не успели познакомиться — в койку. Теперь у них гонору поубавится!..

Кажется, подобная перебранка и называлась у большинства “общением”. Словно у склочных, однако прилипчивых шавок, подсовывающих любимую кость “предполагаемому противнику”, чтобы возник повод полаяться всласть.

Не слушая больше, Вадим включил музыку и погрузился в работу. Все-таки он решил взяться за приемник, нацеленный на то “светлое настоящее”, диалоги из которого иногда подслушивал. Конечно, мало шансов, что там его ждут, но вдруг? Если существует общепланетная сеть незаурядов, может, и он достоин в нее войти? А что до пресловутого прерывателя, так это, в общем, баловство подождем, человечество без него не обеднеет. На крайний случай сойдет и гипноз.

Итак, попробуем углубиться в себя еще раз — ведь тут сокрыто столько тайн! Что я ощущал, когда погружался мысле-облаком в тивишник? “Свет мой, зеркальце, скажи…” Именно что зеркало! — вдруг сообразил Вадим. Я сидел перед отсвечивающим экраном и словно наблюдал на нем свои отражения, зажившие в Зазеркалье собственной жизнью. Либо они и вправду плоды моей неуемной фантазии, либо те парни настолько схожи со мной, что облако без особенной настройки отзывается на их послания — точно естественный резонатор. Столь мощный телепатический посыл, что уже выходит на сознательный уровень. Но даже при полном подобии он возможен, только когда души соприкасаются оболочками… либо когда запускают друг в друга корни. А в чем дело тут: только ли в сходстве или еще и в усилении сигналов? И каким должно быть умение, чтобы пробиться сквозь наш мир? Сколько я знаю, здешняя среда не пропускает мысли — только отзвуки эмоций.

Однако там, перед экраном, присутствовало еще кое-что: стойкое ощущение чужого взгляда — действительно чужого, даже враждебного. Может, пока я играю в свои бирюльки, кто-нибудь наблюдает за мной оттуда, прикидывая: а не пора ли взять сего шустрика в оборот? И с теми ребятами он даже близко не стоял — просто так уж совпало в колдовском Зазеркалье: я вылавливаю одних, а кто-то ловит меня. То есть не одного меня, но всех вольнодумцев, застигнутых у тивишных экранов. Эдакий тысячеглазый страж-демон на службе у режима. Бред!..

Однако с тивишниками явно не все в порядке. Начать с того, что ими заменили прежние телевизоры, причем повсеместно. Собирали у граждан приемники, якобы для перенастройки, затем возвращали — уже модернизированными, с фиксированной частотой и без лишних регуляторов. Из новых деталей добавилась единственная — прилепленная к экрану и залитая в такой прочный пластик, что его не брал даже алмаз. Отключить ее было нельзя, поскольку тогда летела и трубка, однако реального смысла во вставке не мог обнаружить ни один нормальный спец. Предполагалось, она улучшает качество приема,— но поди проверь! Зато электричества вставка потребляла несуразно много, оставаясь при этом безмятежно прохладной,— будто преобразовывала его в иную энергию, не теряя ничего на тепло. “Может, в ней все дело?” — думал Вадим. И без вставки не возникло бы ни видений, ни ощущений? Как же она действует, интересно,— как улавливатель телепатем? Или это и есть та самая дверца в неведомое? Жаль, что ее нельзя вскрыть… и неспроста, видимо. Этот секрет для узкого круга, а значит, готовится очередная пакость.

Увлекшись, Вадим не сразу заметил, что единственный выход из его замечательной берложки перекрыт грузным телом. Перед ним стоял Толян, душка лабуправ, и бесшумно шлепал мягкими губами. Некоторое время Вадим с неудовольствием созерцал его, затем все-таки снял наушники. Но и тогда смысл слов, слетавших с энергично шевелящихся губ, дошел до него не сразу: быстро переключаться Вадим не умел. И чем глубже бывало погружение, тем дольше приходилось всплывать. Наконец он разобрал:

— …чего со мной делаешь, а? Сидел бы тихо, как все,— неужто так трудно? Сколько раз тебя прикрывал, помнишь?

— А? — тупо откликнулся Вадим — как бы издалека, еще не вынырнув толком.— Чего?

— Прикрывал я тебя? — переспросил Толян.

С покаянным вздохом Вадим подтвердил:

— Как же — было.

— И сколько можно? То на песенный фестиваль тебя вызывают, то с домовыми цапаешься… А знаешь, чего сказал про тебя Управитель?

— Что? — послушно спросил Вадим.

— Пусть, говорит, ваш самородок на Студии отоваривается, раз такой исключительный, но только я — это он говорит — только я про такого студийца что-то не слыхивал!

История повторяется, с усмешкой подумал Вадим, один в один. Господи, какие же они все-таки одинаковые!

— Так пусть и по…

— Слушай, не высовывайся, прошу тебя! — сказал Толян.— Я ж всегда тебя подстрахую, только не нарывайся, живи смирно.

— А кто против?

— Может, тебе заняться нечем? Так давай подброшу работенку, и даже не очень пыльную. Чего б ты хотел разработать?

— Да что тут можно разработать, Толик? — усмехнулся Вадим.— Мы ведь копировщики, будто не знаешь! Передираем с ворованных образцов.

Действительно, даже такой стимул — изобретать — у спецов отобрали. Не говоря о материальных. После короткого всплеска энтузиазма, незадолго до Отделения, в действие опять вступил проверенный принцип минимизации трудовых затрат. Теперь если и делалось новое, то в Институте. Вот где питомник гениев, аж завидки берут,— только где ж их прячут?

— Но ведь существует уйма безобидных, непредосудительных дел,— гнул свое Толян.— Почему, к примеру, тебе не собрать магнифон — с твоими руками это…

— У меня их три.

— Чего? — опешил Толян.

— Ну не рук же?

— Так собери еще. А то я один за всех бегаю! Видишь,— хмыкнул он,— даже похудел.

— А подарить тебе магни?

— Ну что ты опять, Вадим,— я же серьезно!..

— Я тоже. Кстати, как бы и магни вскоре не попали под запрет: все-таки размножение информации, пусть звуковой… А хочешь, смастрячу тебе видачок?

— Этого не хватало! — Толян даже отшатнулся от него.— Между прочим, а чем ты занят сейчас? Вот это что? — Он с опаской ткнул пальцем в незавершенный прерыватель.— Можешь мне объяснить?

— Могу продемонстрировать. На тебе — хочешь?

— Иди ты!

Неуклюже извернувшись, Толян подтащил под толстый зад табурет, грузно осел. Удивительно, но в лаборатории было тихо — время обеда, что ли?

— Хочу посоветоваться,— доверительно сообщил Толян.— Строго между нами, ладно?

Вадим хмыкнул: неужто и этому загорелось согнать вес? Да нет, вряд ли,— скорее что-нибудь из сферы морали.

— Выдвигают на повышение,— продолжал толстяк.— Предлагают отдел.

— А Марчика куда?

— В здешние под-Управители, похоже. Окончательно переберется в “отцы”.

— Н-да, осуществляются мечты.

— Марчик далеко пойдет — ты был прав.— Толян повздыхал.— Так что скажешь?

— Ты же знаешь: чего я не люблю, так это советовать. Решай сам.

— Но что б ты сделал на моем месте?

— Эка хватил! На твоем я и лабуправство давно бы послал. Но мне легко быть принципиальным: у меня дети по лавкам не плачут.

— А если бы плакали? Ну представь!

Сегодня Толян был настойчив на удивление — неужто это всерьез? Или кокетничает?

— Все равно нет,— твердо сказал Вадим.— Лабуправ — это предел. Дальше в Систему погружаться опасно, рискуешь пропитаться ею насквозь… Хотя, может, ты этого хочешь? — вкрадчиво добавил он.

Толян с тоскою вздохнул.

— Я откажусь,— неуверенно предположил он.— А?

— Откуда мне знать.

— С другой стороны я не пойду, ты не пойдешь. А кто тогда? Какой-нибудь проныра? И потом он будет решать за нас?

— А сейчас, по-твоему, кто решает? Радость моя, ты что, надеешься развалить Систему изнутри? Не смеши, она не таких ломала! Там же сплошные Марки — хочешь сделаться одним из них? Конечно, твое право, но не жди тут моего благословения. От дерьма лучше держаться подальше — старая истина!

Повздыхав еще, словно для заполнения паузы, Толян спросил:

— Кстати, не слыхал? На будущей неделе отделуправы должны пройти переаттестацию.

— И что?

— Да странно как-то: проводит ее лично под-Управитель при участии троих представителей главка, посторонние не допускаются. К чему такая секретность?

— Смахивает на посвящение, тебе не кажется? — предположил Вадим.— Только вот в кого: в рыцарей или в особо доверенных слуг?

— В слуг? Скорее господ.

— Зависит от точки зрения. Ежели смотреть на пирамиду со стороны… Интересно все же, какова процедура?

— Это так важно?

— Может быть, может быть.— Вадим и сам не понял, почему встревожился.— Так ты хотел совета?

— Конечно.

— Даю — в виде исключения, но со всей категоричностью: откажись. Даже если будут настаивать, угрожать, принимать меры вплоть до разжалования в спецы. В противном случае потеряешь больше. Много, много больше!

Вот это было всерьез. Даже и не совет — пророчество. А Толян был из тех немногих, кто чувствовал разницу,— потому слегка струхнул. В ошеломлении помолчав, он пробормотал:

— Что-нибудь еще?

— Еще? Береги задницу, толстый!

Толян вспыхнул, словно первоклассник:

— Издеваешься?

— Не уверен,— честно ответил Вадим.— Но на всякий случай — береги.

Толстяк снова вздохнул:

— Еще и эти кошмары, что Нонка приволакивает на хвосте. По-твоему, за ними что-то кроется?

— Предлагаешь “бояться вместе”?

— Чего? — не понял начлаб.

— Да был такой мультик, про котенка… Уж очень банален набор в этих сюжетах: насилия, увечья, кровь,— будто специально нацелен щекотать нервы. Либо отвлечь внимание. А вообще, я Марку говорил: посеешь догматиков, пожнешь маньяков.

— А что думаешь про оторванные конечности? — Не без опаски лабуправ смерил взглядом Вадимовы массивы.— Вот ты бы смог?

— Да уж, эти ребята не “разбрасываются”,— засмеялся тот.— Ты и представить, Толян, не можешь, на что способны целенаправленные, однонацеленные, жестко запрограммированные люди!

— Не так это! — вклинился в разговор надтреснутый голос, и над приборами поплавком выпрыгнула голова Оросьева, редковолосая и сморщенная, словно у мумии.— Все происходит от нездорового образа жизни. Вот в сельской местности про такое не слыхали, а все потому, что люди физически работают на свежем воздухе, детей ростят, и некогда им глупостями заниматься. У хороших служителей мысли об одном — о Крепостном благе. О Семье надо радеть, об отцах и братьях наших, и тогда все наладится!..

— Чувствуешь, куда гнет? — усмехаясь, спросил Вадим.— Оказывается, людям приличен только мускульный груд, прочее от лукавого. А все беды из-за интеллектуалов развелось умников!.. Свежая мысль, да? И каким будет следующий шаг?

Толян неловко и опасливо молчал. Расслабленность слетела с него в один миг, а все из-за этого пронырливого жилистого человечка, дремучего и невероятно активного, обожавшего встревать в разговоры и по каждому вопросу имевшего собственное суждение, почему-то всегда совпадавшее с официальным. И сейчас, сыто ковыряясь в зубах, Оросьев пустился в пространные рассуждения, из которых явствовало, что духовная продукция его не интересует совершенно, а стало быть, не нужна, и все кто в этой области подвизается, исключая, может, немногих,— паразиты и нахлебники, объедающие народ. И лучше бы отправить их в селькоммуны, чтобы стали приносить настоящую пользу, и уж тогда проднормы точно возрастут, а честным труженикам нужно как раз это, а не всякие там х-химеры!..

— Оросьев,— с любопытством спросил Вадим,— ты и так жрешь за двоих куда это в тебе девается? Глистой был, ею остался. Или как в той байке про сыновей — ворованное не впрок?

— Это кто тут вор? — заволновался Оросьев.— А сам, а сам! Вы посмотрите на него!

— Я не про спирт,— отмахнулся Вадим.— Ты против эксплуатации, верно? Тогда взгляни на себя: все ж знаем, что работник ты аховый. На что гробишь день, я выполняю за час, а категория у нас одинакова, как и паек. Выходит, половину своего времени я вкалываю на тебя, ты мой эксплуататор, мой персональный паразит, поскольку жрешь мою пайку! И как это сочетается с твоими лозунгами? По-твоему, это и есть социализм?

Конечно, Вадим передергивал, поскольку большую часть времени тратил исключительно на себя, на собственные интересы и нужды. Но это было скорее следствием нынешних порядков, и все равно он делал втрое больше!..

— Начальству виднее, кто чего стоит,— туманно возразил Оросьев.— И уж оно оценит нас по заслугам.

— Взгляните на него,— призвал Вадим.— Налицо все признаки догматика: нового не приемлет, противоречия в упор не видит, начальство чтит, а все беды от происков врагов. Хоть на выставку отправляй!

— А для тебя вообще нет святого! — огрызнулся Оросьев.— Не пойму я тебя, Смирнов, двуличный ты какой-то. Иногда такое несешь — у меня просто нет слов!

— У тебя и с мыслями не густо. Готовый кандидат в маньяки.

— Ты больно умный! — выкрикнул человечек, отступая по проходу.— Видал я таких!

— Иди-иди, Отбросьев,— напутствовал его Вадим.— На таком уровне я даже спорить не хочу — квалификацию теряю. Найди кого-нибудь по силам.

Оросьев выкрикнул еще что-то, совсем уж невнятное, и сгинул за дверью.

— Стучать побежал,— тоскливо сказал Толян.— И что тебе неймется?

— А надоело бояться,— откликнулся Вадим, брезгливо улыбаясь.— Еще выделываться перед каждой гнидой!.. Ладно, Толян, погоди шарахаться. Сейчас за треп не привлекают — к чему волновать народ, можно ведь подавлять и тихой сапой. Ты же видишь, у нас ничего впрямую не запрещают и не прижимают иначе как заручившись “народной поддержкой”.

— Не в том дело, Вадичек. Последнее время Оросьев стал силу набирать, постоянно возле режимников трется.

— Так он давно в стукачах подвизается — не знал, что ли? Пока мы мозоли на задницах натираем… И что мне, уважать его за это?

“Действительно, с чего я завелся?” — подумал Вадим. Оросьев есть Оросьев, его не переделать и не переубедить, к чему было раздувать сию склоку? Чтобы себя утвердить? Нашел перед кем!

— Вот побеседует с тобой через стол — зауважаешь, угрюмо сказал Толян.— Думаешь, перевелись радетели сильной руки? Это мы еще помним, чем она чревата, а многие уже готовы забыть и другим в этом помочь. Кстати, с лучшими намерениями идейные!

— Чушь! Это уже не “идео”, а “пато”-логия. Не может нормальный человек проситься в клетку — такие позывы приличны скоту.

— Тут ты, братец, перегибаешь, порядок все же нужен Стоит расслабиться, и федералы покажут нам кузькину мать! Верно говорят: не хочешь кормить свою армию, придется кормить чужую.

— А может, чужая обойдется дешевле, ты не считал? — спросил Вадим.— Или ты настолько патриот, что для родных держиморд ничего не жаль?

— Издеваешься?

— Просто предлагаю додумать ситуацию, а не шарахаться от флажков яко волк.

— Да что тут думать?

“Трясти надо”,— вспомнилось Вадиму. Советский инженер, ну еще бы!”

— Конечно, они точат на нас зубы,— убежденно продолжил лабуправ.— Мы ж у них точно кость в горле!

— Господи, Толян, уже и тебе голову заморочили? — изумился Вадим.— Да на кой сдалась им наша помойка! Ну придут они сюда, а дальше? Разгребать за нами это дерьмо?

— Ты бы потише, а? — снова затосковал Толян.— Вот припаяют апатриотизм…

— Отчего ж, готов признать, что наше дерьмо — самое пахучее в мире. И вообще: “я другой такой” дыры не знаю! Если нечем больше гордиться… — Вадим с сожалением покачал головой.— Твоя беда, старичок, в лишней доверчивости. Вот вбили тебе в голову, что “Крепость — это мы”, и ты продолжаешь переживать за нее словно бы за себя, “путать личную шерсть с государственной”. А кому выгодна такая подмена, не подумал?

Вздыхая, Толян отвалил, но пригретый стул тотчас оккупировал Тим, заскочивший из соседней лаборатории проведать приятеля.

— Чего творим? — с любопытством спросил он.— Похоже, что-то новенькое, да?

Давно уже Вадим не работал с ним в паре (как и ни с кем, впрочем), однако большинство затей по-прежнему с охотой проверял на Тиме. Ибо тот схватывал свежачок на лету и столь же споро отыскивал в нем слабины. Сам Тим к генерации идей был мало пригоден, зато как соавтор свой хлеб отрабатывал бы вполне — если б за идеи платили. Однако в некоторые вещи Тима лучше было не посвящать — для его же блага.

— Да ну, вариации на прежнюю тему,— сдержанно отозвался Вадим.— Завяз в прерывателе, чтоб ему!.. Мозги совсем стухли.

— Ладно, не гневи бога,— бодро возразил Тим.— Уж тебе плакаться! А чего тогда делать нам?

— Сказал бы я…

Гость жизнерадостно хохотнул. Что-то его грызло изнутри, но Тим держался — даже с перехлестом.

— Дался тебе этот прерыватель,— сказал он.— Мало других задачек?

— Например?

— Вадя, ты же здесь самый башковитый! Чего б тебе не сотворить, скажем, тивишник, который ловил бы не только эту обрыдшую нудятину?

Вадим покосился на его простецкую мордаху (“разве эти глаза могут лгать?”), жалея, что не умеет зондировать мысли. Чтобы Тим да сболтнул такое без умысла? Тот еще интриган!

— Думаешь, есть и другие каналы? — удивился Вадим.— Не кабельные?

— А то не знаешь!

— Может, тебя потянуло на забугорные голоса?

— Эх, если бы! — мечтательно произнес Тим.— Говорят, они долбают нас отовсюду, но мудрые наши Главы, отечески радея о нашей политневинности и общем целомудрии, заполонили эфир роскошными помехами, так что фиг им, агрессорам!

— Что фиг, то фиг,— согласился Вадим.

— И ладушки, я побежал!

Только убрался Тим, как возник насупленный Никита, сосредоточенный до смешного, будто опасался что-то не донести, и с ходу принялся раскручивать разговор, прерванный вчера:

— Вот ты говоришь, будто без разницы, кто здесь сколько прожил,— все одно, мол, права должны быть равные. А ежели в твою квартиру кто-нибудь заселился, как бы тебе это показалось? И разве не вы пришли на нашу землю?

Вообще Никита был мужчиной положительным и безотказным, даже добрым,— но, к несчастью, острым умом не обладал, а вдобавок с пяток лет оттрубил в армии, что тоже наложило отпечаток. Однако мнением Вадима он дорожил, и каждый раз Вадим пункт за пунктом подводил сослуживца к истине, как ее понимал, и честный Никита поневоле соглашался. Но на следующий день все начиналось сызнова, будто за ночь к нему приходили новые доводы или кто-то их подбрасывал — ему и прочим старожилам.

— А ты создавал ее, эту землю? — терпеливо ответил Вадим.— За свою квартирку я, по крайней мере, заплатил, хотя потом ее обобществили,— то есть вложил в нее свой оплаченный труд. А твои предки пришли на пустырь и выстроили на нем куда меньше, чем за последние годы натыкали лимитчики, столь вами презираемые. И живу я, кстати, именно в таком доме, а вовсе не в памятнике губернской старины. Так за что мне перед вами расшаркиваться, Никитушка, чем я так уж обязан? Если б вас здесь не было, разве я стал бы жить хуже? Но если рядом с твоим домом кто-то построит свой, ничем тебе не помешав, ты потребуешь для него ограничения в правах на том основании, что поселился раньше? И если ты все-таки его прижмешь, плевать ему будет на твои святыни, обиды и даже Отделение, потому как для него ты станешь притеснителем. А когда заключенный был лоялен к тюремщику? Попробуй поставить себя на его место, дружочек, напрягись!

— Ты что же, против свободы? — удивился Никита, видимо, среагировав на ключевое слово: Отделение.

— Понимаешь, милый, свобода — категория личностная. Не бывают свободными лагеря; независимыми — куда ни шло.

— Значит, против независимости! — Заключил гость удовлетворенно, будто сумел наконец припереть Вадима к стене. По мнению Никиты, тезис сей обсуждению не подлежал: независимость — штука священная и неоспоримая, как аксиома. Уж это затвердили ему намертво.

— Да,— к его изумлению, подтвердил Вадим,— против.— И даже повторил для ясности: — Я — против. А ты, Никитушка, по-прежнему считаешь, что свобода личности начинается с независимости государства? А не наоборот, нет? Или про собственную свободу тебе говорить неловко?

— Ну почему…

— Если независимость ущемляет свободу,— сказал Вадим,— лично я выбираю последнее. И плевать мне на государство, если оно мешает жить. Ты ведь меня знаешь, Никита: разве когда-нибудь я покушался на свободу других,— так зачем меня-то давить? И не надо призывать к жертвам! Я знаю, кто на них раздобреет — во всяком случае не народ. Здесь уж каждый сам решает, что важней: свобода для личности или для госмашины,— и вообще: кто тут кому служит? По-моему, государство должно обслуживать граждан, а не наоборот. Я не прав?

Нахмурясь еще пуще, Никита ушел — наверно, за новыми доводами. По крайней мере, сегодня обошлось без обид. Правда, они никогда не длились долго, и потом Никита извинялся за несдержанность, однако расстраивались оба. А следом к Вадиму подсела Лариса — сегодня публика точно сговорилась. Очень милая женщина эта Лариса, в профиль — таки вовсе звезда. Бог (или кто там, на небесах, заведует распределением женских прелестей) наделил ее смазливой мордашкой, стройными ногами и высокой грудью, однако с характером ей не подфартило, а посему, дожив до седых волос, она не обзавелась положенным мужем. В прежние времена, когда Лариса была много моложе Вадима (если не душой, так телом), вокруг крутилось немало обещающих кадров, и скромный спец на таком фоне не котировался. Правда, иногда, на очередном безрыбье, Лариса снисходила к Вадиму, благо он-то всегда был под рукой. Однажды, по слабости характера, Вадим не удержался и тоже вкусил от ее щедрот, так что теперь у бедной женщины были все основания винить его в загубленной жизни. С возрастом Лариса не становилась краше: груди провисали, сквозь дряблеющую плоть отчетливей проступали суставы, а кое-где, наоборот, скапливался жирок,— однако это не убавило ей кокетства и, увы, не прибавило ума. Не признавая своей вины, Вадим, однако, старался бедняжку жалеть. Хотя это и раньше было непросто, учитывая ее злополучный нрав, а с каждым годом становилось сложней — учитывая неизбежное увядание.

— Как тебе понравилась вчерашняя постановка? — строго спросила Лариса.— Потрясающе, правда? Я преклоняюсь перед Режиссером!

— Для своего времени сработано недурно,— без энтузиазма подтвердил Вадим.— Только я ведь ее наизусть помню.

— Как, ты даже не смотрел? — Она уставилась на Вадима, словно на святотатца.— Это же вершина нашего искусства! Вся губерния не отрывалась от тивишников, а ты!..

— Да не убивайся ты так,— ухмыльнулся он.— В конце концов, если помнишь, даже именитый Елизаров отзывался о сем спектакле, как о…

— Конечно, он не станет ее хвалить,— перебила Лариса,— он же федерал!

— И что?

— Как? — удивилась она.— Разве не ясно? У них же всех установка, чтобы нас ругать.

— Правда? — ужаснулся Вадим.— Коварные! Чем же мы так их достали?

— Просто нам завидуют,— объяснила женщина.— Им-то живется хуже!

— Или нам — лучше?

— Ну естественно!

— Вот жизнь — даже просветить некому,— неосторожно посетовал он.— Живу как перст.

— Я не хожу к чужим мужчинам,— оскорбилась Лариса и тут же уточнила: — Вот если б у нас были серьезные отношения…

— Это не ко мне,— спохватился Вадим.— Я в принципе человек несерьезный.

— Вообще, конечно, не обязательно,— сдала она чуть назад.— Они же не налаживаются сразу, верно? Кстати, у тебя сохранился фотоаппарат? — простодушно добавила женщина.— Давно хочу посниматься.

— Нагишом?

— Фу, пошляк! — снова обиделась она.— По-твоему, я извращенка? — И снова уточнила: — Конечно, если б мы были близки по-настоящему, понимаешь?

— В моем-то возрасте? — лицемерно вздохнул Вадим.— Забыла, сколько мне лет? Это ты еще в соку, а мужчинам после пятидесяти остается только глазеть на ваши прелести…

— Ну ты, Смирнов, совсем с ума сошел,— с готовностью поверила Лариса.— И всегда был такой странный!..

Имелось в виду, что он не впервые отказывается от такого подарка судьбы. И правильно, так ему,— не винить же в этом себя?

— Вообще все вокруг такие глупые! — сообщила Лариса с тайным злорадством.— И никакой культуры, что характерно. Даже поговорить не с кем.

— Отчего же? Неси культуру в массы.

— Чтобы меня возненавидели, да? Разве я виновата, что лучше? Вообще, должна заметить,— печально вздохнула женщина,— не встречала еще никого умнее себя.

И едва утерпела, чтобы не расплыться в довольной улыбке.

— Бедняжка,— не удержался Вадим.— Зачем тебе это?

— Что?

— Быть умной. Такая симпатичная женщина…

— Конечно, дурочек вы любите больше!

— С другой стороны, что такое ум? — вопросил он.— Наверно, это способность достигать правильно поставленной цели.

— А сам ты многого достиг? — вспылила она.— Как был задрипанным специшкой, так и остался!

— Зато живу как нравится. И не кричу на всех углах, какой я умный.

— Да ну тебя! — окончательно разобиделась Лариса и очередной раз его бросила — на растерзание воспрявшей совести. Собственно, что он хотел доказать несчастной глупышке? Пусть утешается как умеет. Не можешь помочь — лучше отойди. Кажется, животные его рефлексы снова опередили сознание. Ибо сказано: “не согрешишь — не покаешься”.

Следующим оказался Георгий, Гога,— массивный, словно бульдозер, и столь же основательный. “Матерый человечище” кавказских кровей, впрочем, давно обрусевший. Как и Тим, он не считался генератором идей, даже не претендовал, зато владел панорамным, системным мышлением и мог оперировать громадным количеством данных, раскладывая любую проблему на составные, взвешивая и соотнося сии части, выстраивая наново. По аналогии с компами Вадим нарек это оперативной памятью. Однако и с обычной памятью у Гоги проблем не возникало: был он, что называется, энциклопедист и по складу ума больше годился в ученые, чем в технари. Только кого это сейчас волновало, кроме самого Гоги да еще, может, Вадима?

— Смотри-ка, Вадичек.— Протиснувшись в проход, Гога без долгих вступлений уронил на стол Вадима тетрадный листок, на коем была начертана схема сложного прибора с десятками разнокалиберных блоков и множеством вычурных связей.— Нравится?

— Привет,— сказал Вадим оторопело.— Чего это?

— Здрав и ты будь, мил человек,— спохватись, откликнулся Гога,— коли не шутишь… А это есть устройство нашей Крепости, насколько я его представляю. Итог долгих наблюдений и мучительных раздумий.

— И бессонных ночей? — рассеянно добавил Вадим, вглядываясь в схему.

— Ну,— подтвердил крепыш, с нескрываемой гордостью разглаживая листок тяжелыми дланями.— Ты посмотри, дорогой, какая четкая пирамида выстраивается: уровень под уровнем — прямо картинка! А как тебе эта дублирующая пирамида — из преподобных под-Управителей. Стоит засбоить основной линейке, как в дело вступает резервная. А мы думали, “отцы” только за нравственностью следят!..

— А как же Совет Глав?

— Декорация, дань традиции! Много ли проку было от прежних Советов?

— Проку немного, зато шуму сколько! От выборов не продохнуть, агитаторы так и вились — бедные, что они теперь-то поделывают?

— Думаю, не бедствуют. Как говорят на Кавказе: был бы язык пошершавей, а уж задница для лизанья всегда сыщется!

— Врешь ты,— с ухмылкой сказал Вадим.— Не говорят такого на Кавказе. Тоже, кавказец выискался!

— Ну и вру — подумаешь,— легко согласился Гога.— Разве это что меняет? Народ, как известно, мудр, а я — его часть, из самых мудрых.

— “Вышли мы все из народа”,— подтвердил Вадим,— но разбрелись почему-то в разные стороны. “Дети семьи трудовой”, чтоб нам!..

— Видишь? — показал Гога.— Эта конструкция из самых прочных — полная зависимость нижних слоев от верхних, и никаких лазеек для подкопа!

— Дело за малым: заставить вкалывать нижний слой. Без прочного фундамента все строение рухнет.

— Я не удивлюсь, если и для этого у них что-то припасено.

— Ага, возле каждого работника подставить по надзирателю с дубинкой, а лучше с огнестрелом. И то могут ведь осерчать.

— Э-э, дорогой, прошли те времена! Мы ж не в Америке, даже не в Европе, где народ худо-бедно свыкся со свободой и за нее порвет пасть любому. У нас вековые традиции рабства.

— На Кавказе?

— При чем здесь Кавказ, слушай! Мы же русский народ, да? В этом наша “особенная гордость”, и в этом — наша беда. Если кто-то захочет нас снова поработить, зерна упадут на благодатную почву.

— Да что с тобой, Гога? Еще никто не нападает, а ты уже боишься. Раньше-то был посмелей.

— Все меняются, друг мой, разве не видишь? Кто-то быстрей, кто-то медленней. Один ты словно заговоренный.

Вадим рассмеялся.

— И тебя на мистику потянуло? — спросил он.— Но если я заговорен, то остальные, выходит, заколдованы? Тогда надо лишь снять с них заклятие — и все дела!

— Думаешь, это наносное? Сними заклятие, и душа вырвется, точно птичка из клетки… Красиво!

— А по-твоему, это уже впиталось в суть?

— Кто знает, Вадичек, кто знает. Каждый лакей ищет себе хозяина — это у него в крови. Он наслаждается унижением независимо, его ли унижают или он сам…

— Гога еще долго распространялся на ту же тему, и многое в его доводах перекликалось с мыслями Вадима, так что тот больше поддакивал. Вообще приятно послушать умного человека особенно когда излагает он то, до чего ты уже додумался сам.

Затем докладчику помешали. Деловитая донельзя Лариса, как бы ненароком заглянувшая в их закуток, метнула в Вадима такой пламенный взгляд, что рикошетом досталось и Гоге.

— “Кусается, стерва,— со смешком процитировал тот,— что твой хорек”.

— В принципе Лариса неплохая woman,— сочувствуя, вступился Вадим, вот только убедить себя сможет в чем угодно.

— Что мне в твоей защитной речи понравилось, так это “в принципе”,— ехидно заметил Гога,— а также похвала от противного: “не плохая”.

— После чего он вернулся “к своим баранам” и, кажется, пошел по второму кругу, словно бы для лучшей ус-во-я-емости.

— Слушай, Гога,— наконец не выдержал Вадим,— вам здесь что, исповедальня? Не продохнуть ведь!

— Терпи, соколик, терпи,— благодушно прогудел Георгий.— Раньше надо было возбухать теперь поздно. И знаешь, по-моему, людям неважно, чего такого мудрого ты втолковываешь. Просто они заряжаются от тебя.

— Зато я к вечеру смахиваю на использованный презерватив.

— Естественно: энергия-то тю-тю! Однако и люди вокруг тебя меняются не быстро. Ты для нас точно якорь.

— Или балласт,— буркнул Вадим.— Тоже, говорят, способствует устойчивости — правда, иногда от него избавляются.

Все же предположение Георгия ему польстило — при том, что Вадим и тут сообразил раньше. Но что такое десяток-другой в сравнении с населением города! Какой якорь потребуется там?

Гога скоро ушел, и на этом дневной прием закончился. Правда, вернулся с обеда Билибин и снова занял место рядом с Вадимом Но он с разговорами не приставал, просто клепал чего-то по соседству.

Билибин был самым старым в лаборатории. До пенсии ему оставалось всего ничего, однако он по-прежнему был подтянут и бодр, на здоровье не жаловался (как и ни на что другое), а без дела сидеть не умел — старая школа, теперь такие повывелись. Вадим нещадно эксплуатировал соседа и был ему благодарен — за исполнительность и полное отсутствие любопытства. Не спрашивая о конечных целях, тот с охотой брался за наладку и опробование придумываемых Вадимом узлов. И никогда не ворчал на избыток работы. Вот на таких людях, возможно, и выстоял бы коммунизм. Только где же их столько набрать?

2. Родник чистой силы

В пять Вадим сорвался с рабочего места. Проскочив запруженную проходную, он втиснулся в переполненный транспорт, слегка вздремнул в подвешенном состоянии, пока напором тел его не вынесло на вокзал. За минуту до отправления Вадим нырнул в электричку, отыскал у окна свободное место и здесь отключился уже основательно минут на двадцать. Безошибочно пробудившись, он выбрался из вагона и огляделся, будто в рассеянности.

Сразу от станции громоздились потемнелые угрюмые дома вековой застройки, объединенные сложной сетью кирпичных заборов. Соблюдая обычную процедуру, Вадим долго кружил по захламленным дворам, пока наконец не юркнул в подвал, древний и запутанный, как лабиринт, с высокими сводчатыми потолками. Здесь он еще слегка попетлял по темным коридорам. Затем обветшалая дверь в конце одного из них отворилась на условный стук, и Вадим погрузился в бледный сумрак, пропитанный запахами тления и пота, наполненный мерными вздохами и бряцаньем металла. Зал был невелик, но казался громадным — из-за многих зеркал, покрывавших его стены и потолок.

Служба была в разгаре. Внутри устрашающей стальной конструкции, где все двигалось и крутилось, словно в исполинском часовом механизме, пыхтели и корчились десятка полтора страдальцев обоих полов — билдеров. Впрочем, на страдальцев они походили меньше всего. Это были люди словно из другой эпохи, с рельефными выпуклыми мышцами и упругой кожей, отлично координированные, энергичные, взрывные. Никакой одеждой нельзя было скрыть эту стать, опытный глаз сразу выхватывал билдеров из общей массы горожан, рыхлых и вялых. И сейчас своими мускулами они приводили в движение механизмы Билдинга, а на что еще расходовалась эта энергия, ведали только здешние жрецы (наверняка на освещение, подогрев воды, ночное отопление, но, может, не только). В свое время кто-то из них очень здраво рассудил, что без посильного участия прихожан секта не выживет. Те ведь и приходят сюда, чтобы расходовать энергию,— так почему их служение не обернуть секте на пользу?

Секта билдеров (проще, строителей) зарождалась вполне обыденно: с пропаганды здоровой жизни и красоты тела. Никакой угрозы для строя она не представляла, а с политикой и близко не стояла. К несчастью, сама билдинг-система зародилась в забугорье, и, соответственно, ее критерии несколько разнились с губернскими. Посему местные власти, возревновав к популярности либо зациклившись на патриотизме, против нее ополчились и конце концов загнали билдеров в подвалы. Как обычно в таких случаях, чувство самосохранения возобладало: билдеры ввели у себя строгую конспирацию и стали развиваться изолированно. Постепенно формировалась система взглядов, основанная на доминанте телесности и общей силы, не слишком стройная или глубокая, зато утверждавшая право людей на саморазвитие. Кое в чем билдеры смыкались с нудистами, хотя у первых право на обнаженность следовало еще заслужить. Нагота обязана быть эстетичной — один из главных постулатов билдинга.

А девизом для них сделалось известное изречение: “Сделаем свое тело достойным своего духа”,— перефраз еще более знаменитого: “В здоровом теле здоровый дух”. Правда, до сих пор не могли разобраться с первопричиной: то ли здоровый дух предполагает стремление к гармоничному развитию; то ли, наоборот, здоровое тело исключает болезненные отклонения в психике. Однако люди, у которых хватало пороха здесь задержаться, становились другими — без вариантов. Им-то не приходилось призывать любить себя “какими есть”, они вполне могли сделаться достойными любви, реализовав заложенные потенции.

Подобных околорелигиозных сект расплодилось в последние годы множество, и большинство их было не столь безобидно и куда более авторитарно. Самое занятное, что как раз к таким власти претензий не имели, будто их вполне устраивала выводимая там порода — бездумная, беспомощная, безрадостная. Равнодушная к близким, боготворящая пастыря. А уж чему они поклоняются, во что верят с такой истовостью — не суть важно.

Что до Вадима, то он примкнул к здешней секте из практических соображений, оценив эффективность билдинг-системы и соотнеся ее со своей природной ленью. Билдеры приняли его охотно — за врожденную стать,— и довольно скоро Вадим вошел в элиту секты.

Переодевшись у входа в скудную форму, еще слегка влажную, Вадим осторожно проник в пульсирующее стальное чрево Билдинга. Следуя ритуалу, вполголоса поздоровался с каждым, с особо заслуженными обменялся рукопожатиями. Затем протиснулся к своему месту, где уже минут десять пыхтел за двоих его бессменный напарник Арон мрачноватый силач, фанатично преданный билдингу и уважавший людей пропорционально размерам их бицепсов. Впрочем, еще существовала такая разновидность, как женщины (не билдерши), но к этим Арон относился сугубо утилитарно, без лишних сантиментов.

Вообще здесь собралась любопытная коллекция типов, такие теперь только в подполье сохранились. Скоро за него примутся всерьез, ибо кто же потерпит под боком эдакий рассадник?

Как Вадим и надеялся, мощные потоки крови, разгоняемые по телу Билдингом, вымыли болезненную тяжесть из его головы и сердца. Только он пришел в себя, как стал немедленно озираться в поисках объекта для любования — обычная его манера, причем не только в зале. И отыскал неожиданно легко, почти сразу: чуть поодаль от Вадима старательно и неумело трудилась незнакомая очаровашка, миниатюрная и нежнокожая, словно подросток, с премилой, слегка шкодливой мордашкой. Толика азиатской крови добавляла ей смуглоты и своеобразия, а особенно умиляла припухлая верхняя губка. В самом деле, девчушка была хороша! Случаются иногда чудеса на свете: без всякой формовки и шлифовки, на пустом, казалось бы, месте вдруг возникают такие прелестницы, к которым трудно придраться даже привередам вроде Вадима.

Впрочем, обычно девиц не хватало надолго: расцветут, ослепят — и завянут. Вот сколько этой пигалице? Хотя бы в совершенных годах? Удивительно, что малышку еще не заманили на Студию или не подбросили в верха, крепостникам на усладу, или не увели крутари, честно оплатив товарный вид своим покровительством. Чтобы такое чудо — и бесхозное? Наверняка кто-то пасет ее, затаившись неподалеку и готовый заслонить при первых поползновениях. Но глазеть на ее формы никто не возбранял? А на большее ты, парень, вряд ли решишься — где уж тебе!..

— Слышь, дистрофик,— неожиданно обратилась к нему девочка,— а ведь я тебя знаю! Разве не ты лет двенадцать тому выступал с эстрады?

— Сколько ж тебе было? — удивился Вадим.— Ты вообще родилась?

— Только не надо мне льстить,— не задержалась она с ответом, дернув худеньким плечом.— Лучше научи правильно двигаться я ведь вижу, как ты кривишься.

— Чтобы заработать втык от жрецов? Спасибо, с меня хватит.

— Да они же сюда и носа не кажут… Кстати, меня зовут Юля.

— Работай, Юля, работай. Они все видят, уверяю тебя.

Словно в подтверждение его слов, из-за зеркала высунулась бородатая физиономия и строго вякнула:

— Вадим, разговорчики!

— Чем лаяться, лучше бы музыку врубил,— отбрыкнулся он.— Или опять уделали систему?

Бородач проворчал что-то невнятное и вновь канул в зазеркалье. Хихикнув, Юля спросила:

— А чего они такими лопатами обзавелись для солидности? — Она засмеялась и добавила: — Серьезные!

— Должность обязывает,— откликнулся Вадим.— Ладно, ты сюда болтать пришла?

Может, для этого — кто знает? Вообще выкладывалась Юля не слишком, зато мешалась за троих.

— Работать, работать и работать! — гнусаво бурчала она, потешая соседей.— Не хочешь помочь, да? И ладно. Вот погоди, будешь висеть над пропастью, попросишь у меня подать руку, а я тебе — фиг! Рушься на острые скалы, если такой. То-то я посмеюсь!..

Поневоле Вадим тоже ухмылялся краями рта, однако отмалчивался. При надлежащей строгости эта мартышка вполне могла бы схлопотать по голым ягодичкам — за неуместное озорство. Однако на такую кралю у жрецов вряд ли поднялась бы рука. К тому же прежний фанатизм давно пошел на убыль, и теперь секта больше напоминала подготовительную базу для молодняка, нацелившегося прорваться в крутари. За дисциплиной следили, и на том спасибо.

А неугомонная кроха уже напевала, тихонько и жалостливо: “От умру я, умру-у, та заховають мэня-я…” И так далее, и тому подобное — ее репертуара, похоже, хватило бы на полную тренировку. Удивительно, но никто против этого не возражал, даже жрецы. Что девочка умела, так это нравиться: обаяния — вагон!

Затем все-таки врубили музыку, но лучше бы этого не делали. То ли жрецы пошли на поводу у невзыскательной публики, то ли у самих подросла смена, но в такие моменты Вадим вспоминал о своем возрасте. В нынешних сонгах от мелодий остался лишь ритм, и тот частенько сменялся сплошным ором, совершенно немузыкальным, зато ошеломительно громким. Ладно, не будем о вкусах, недоумевал Вадим, но что у нынешнего молодняка со слухом-то делается: глохнут помаленьку? Эх, старость, старость — вот и я в ворчуны записываюсь…

Хватанув “мышечной радости” под завязку, до потемнения в глазах и дрожи в коленках, Вадим на остатке сил попинал мешок в углу зала — не столько подкрепляя навыки, сколько проверяя. (Как и ожидалось, навыки оказались в порядке, подключаясь к мускулам по первому же запросу.) Дождавшись, когда из проема возникнет посвежевший и воспрянувший Арон, втиснулся туда сам. Лаз вел в крохотную душевую, и, согласно здешнему распорядку, Вадим мог позволить себе шесть минут блаженства. Однако на первой же по бетонному полу коридорчика зашлепали легкие шаги и в проеме, будто в раме, возникла Юля — совершенно нагая. Впрочем, как и он.

— Ох, прости! — выдохнула девушка, однако не отступая и не отводя глаз.— Наверно, у вас не принято?

Вадим тоже смотрел на нее во все глаза, и не похоже, чтобы Юлю это смущало,— а ведь она из новеньких! Малышка в самом деле походила на подростка, и все в ней, от пальчиков до ключиц, выглядело умилительно детским. Но губы и грудь уже вполне созрели для поцелуев. К счастью, наружный индикатор Вадима, обескровленный тяжелой тренировкой, никак не прореагировал на соблазнительное видение.

— Так что? — спросила она чуть нетерпеливо.— Мне уйти?

— Чего уж теперь,— ответил Вадим.— Больше-то друг другу мы все равно показать не сможем.

Улыбнувшись, Юля шагнула под душ, неосторожно ткнулась в Вадима маленькой грудью.

— Зато теперь у нас вдвое больше времени,— сообщила она, почесав нос о его плечо. А хочешь, я намылю тебя собой?

— Ладно дразниться-то,— пробормотал Вадим, все же смутившись.— Пожалела бы старика.

— А чего? Давно хотела выяснить, что за ключики у эдаких шкафов!

— Избыток любознательности приводит к ущемлению носа, знаешь? — назидательно молвил Вадим.

— А “небрежность — причина пожаров”! — парировала девочка.

Как выяснилось из последующего разговора, несмотря на нежный возраст, Юля уже могла щегольнуть пестрой биографией. Открытым текстом она ссылалась на связи с натуристами, шатунами, даже намекала на оргистов. Расшалившись, Юля пожелала некоторые из приобретенных навыков продемонстрировать тут же, однако Вадим отговорился общим упадком сил и недостатком времени. “Ладно,— нехотя уступила она,— тогда уйдем отсюда вместе. Ты далеко живешь?” Неопределенно усмехаясь, Вадим шлепками выгнал Юлю из-под душа и подтолкнул к выходу. Разглядев ее близко и в подробностях, он укрепился в своих подозрениях. Уж очень Юля была ухоженной — от упругих гладких подмышек до младенчески нежных пяток. И ровный загар по всему телу, и ни единого волоска ниже головы, и накопленная за годы сияющая чистота, и брезгливость, с какой она ступала по облезлому полу. Нет, сколько б она ни разыгрывала из себя простолюдинку, это — продукт иной среды. Какой же лопух ее сюда притащил?

Все-таки из храма они уходили вдвоем. Подвал был обширный, запущенный, к тому же имел несколько выходов на поверхность. Вадима слегка раздражала эта игра в конспирацию (было б из-за чего), но правила не им установлены, не ему и отменять. На этот раз он предоставил Юле выбирать путь, а сам шел следом, наблюдая за ней. После тренировки сонливость у Вадима пропала напрочь, голова прояснилась, и теперь он мог трезво оценить свое новое приобретение — эту самую Юлю. На девушке были потертые шорты, линялая растянутая майка, едва не спадающая с плеч, шлепки — и все. Экипировка на грани фола. Если бы кто-то из блюстителей заподозрил отсутствие белья, не миновать ей плетей по мягким частям. Собственно, за что? Ведь так и положено в нашем благословенном обществе: наружная пристойность, а чуть поглубже — всегдашняя готовность к разврату. Но что за поступь, господи: как упоительно содрогаются грудки на каждом шаге, как грациозно качаются бедра!.. Тоже врожденное или научили? Но не за месяц же! Такому надо обучать с пеленок.

Наконец они выбрались из подземелья и зашагали по гулкому переулку, стиснутыми глухими облезлыми стенами.

— Слушай,— внезапно заговорила девушка,— а ведь ты не похож на дурака!..

Маленькие открытия, надо же.

— Ну почему,— возразил Вадим.— Просто ты не разглядела. Ты же торопыжка, так? Вечно спешишь с выводами!

— Но если ты не дурак,— отмахнулась Юля,— как же ты угодил в здешние прихожане?

— По-твоему, наша вера не истинная? — нахмурясь, спросил он.— Тогда она и вправду ничего тебе не даст.

— А по-твоему, она тянет на веру? — Девушка фыркнула: — Подумаешь, рукомашество и ногодрыжество!

— А слышала ты про жизне-силу, еретичка? Вообще с тобой проводили вступительное собеседование?

Поколебавшись, Юля кивнула, затем повела худенькими плечами: мол, поливали чего-то невразумительного — толку-то!.. Действительно, в последнее время жрецы не слишком усердствовали с проповедями.

— Вот ей, собственно, и поклоняются билдеры,— продолжал Вадим.— Прочее — следствие. И если ты наблюдаешь среди них самодовольных здоровяков, то гордятся они не нынешней статью, а тем, что сумели ее достичь, начав едва не с нуля.

— И все? Не больно-то густо!

— Как посмотреть. Кто-то верит в бессмертную душу — вообще, не вдаваясь в подробности. А вот билдеры верят в жизне-силу, полагая ее необходимой составляющей души, без которой она не сможет достичь совершенства и просто сохранить себя. А тело — что ж: всего лишь показатель душевной силы. Кстати, по теории билдеров, на пути накопления жизне-силы можно достичь и физического бессмертия. Ибо сказано: “сделаем тело достойным духа” — то есть таким же бессмертным.

— Ну хорошо, а что же все-таки делается с телом?

— У каждого, чтоб ты знала, имеется отмеренный природой телесный предел, на который он вполне может выйти, если выложится по-настоящему, если проникнется желанием до самого нутра, если поверит! Мало кто на это способен: большинство гораздо только языками молоть,— а ведь тут вкалывать надо, мучиться, почти истязать себя! Самое забавное, что предел одинаков почти для всех — конечно, завися от габаритом, но вот приблизиться к нему сможет только верующий.

— Как ты, например? — подколола Юлька.

— Пока я в зале, я верую истово и всей душой,— подтвердил Вадим.— Однако вне его… В жизни так много любопытного! Кстати, обрати внимание, сколь много в билдинге людей многогранных, почитающих гармонию.

— “Красота спасет мир”? — хмыкнула девочка.— А почему не сила?

— А что ты считаешь силой? Способность подминать других?

— Покорять,— сказала она со вкусом.— Подчинять. Властвовать!

— Это сила не человека — зверя. А человек силен другим: умением сохранять свою суть — при любых обстоятельствах.

— Опять жизне-сила, да? Как средство защиты от агрессивной среды… Но разве нельзя накапливать ее иначе, без этого мазохизма?.

— Можно,— кивнул Вадим.— Отнимая у других. Именно “покоряя” и “подчиняя”. А еще: унижая, мучая, убивая. Наверно, так даже можно достичь бессмертия тела. Но не души — это наверняка.

— Бог с ней, с душой,— кто ее видел? Но приличное тело мне бы не помешало.

— Мне больше нравятся неприличные,— возразил он.— Как у тебя.

— Просто ты падок на красоток,— самодовольно заметила Юля.— Старый хрен!

— Ну да, мне нравятся красивые люди,— согласился Вадим.— Не только потому, что глаза радуют. Главное: их психику не уродуют комплексы, они не пытаются из себя никого строить — они естественны! Наконец, они любят себя, а потому и другим кое-чего перепадает.

— Ой ли?

— По крайней мере, это относится к девицам. Что до парней, на них больше влияет дефицит силы или роста.

— Послушай, а чего ты уродуешься? — спросила Юля.— Зачем так выкладываться, а? Имеются же препараты — “химия”, например. Я-то знаю!

— “Химия” есть болезненный нарост на теле билдинга,— с неохотой ответил Вадим.— А с наростами положено бороться.

— Ты так печешься о своем здоровье?

— Не в том дело. Понимаешь, препараты дают громадные объемы, однако и психика ломается. Что было слабостью, становится манией. А хуже всего…

— Что?

— Если честно, “химией” балуются многие и билдеры и крутари, чаще втихаря. Однако недавно проклюнулись особенные качки, которые не подаются в крутари, но и с билдерами не остаются. Для них мускульная мощь сделалась целью, они свихнулись на ней — по глупости либо из уязвленного самолюбия. Их так и прозвали: “химичи”,— чтоб выделить среди прочих Где они обитают и качаются, чем кормятся, кто снабжает их “химией” — я лично понятия не имею. И остальные предпочитают держаться от них подальше Но вообще в обычном состоянии “химич” превосходит билдеров ненамного, но иногда слетает с катушек и прорывается в чудовищную силу, даже внутренне преображаясь в монстра. Кстати, от “химии” не только растут мышцы, но и костяк меняется.

Вадим вдруг замолчал, удивленно вскинув брови, и даже остановился, будто наткнулся на столб. У тротуара притулился колесник, изящный как игрушка и совершенно неуместный в этом угрюмом месте. До сих пор на такие машины Вадим мог любоваться лишь со стороны, когда они на скорости проносились мимо, обдавая его выхлопами или каскадами брызг. И увидеть подобное чудо здесь, на заброшенной улице, куда и блюстители без особой надобности не заглядывали, было таким вопиющим нарушением системы, что Вадим не смог бы пройти мимо, даже если был бы начисто лишен любопытства. Озадаченно оглядевшись, он приблизился к машине, заглянул вовнутрь.

— Слушай, не задерживай,— дернула его за руку Юля.— У меня уже яичники ноют — так хочется. Может, завернем в какой-нибудь дворик, если до тебя слишком долго?

— Ну ты проста, малышка!

— А чего? Еще терять время из-за этой… Ну, хочешь, рассажу ей стекло кирпичом?.. А давай, а? — вдруг загорелась она.— Никого же вокруг нет!

Внимание Вадима привлекли педали, тщательно смоделированные под изящные, крохотные, с высоким подъемом ступни,— много ли таких на весь город? Итак, лягушка все же оказалась царевной!..

Осторожно он взял Юлю за шею, наклонил к самому стеклу, показал.

— Как говорится, недостающее звено,— пояснил он.— Ну что, девочка, будем колоться?

— В чем? — Юля растерянно заморгала.

— Ладно-ладно, сударыня, кончайте-ка свои аль-рашидовские штучки! Не то я в самом деле вышибу стекло и примерю эти педальки на ваши неподражаемые ножки.

Со вздохом девушка коснулась ладонью дверцы, и та послушно скользнула в корпус. Затем Юля опустилась в кресло, и стало понятно, что оно тоже сработано под ее стройные формы.

— Садись, что ли,— пригласила девочка.— Прокатимся!

— Знаешь, кроха,— возразил Вадим,— пожалуй, дальше нам не по пути.

— Испугался? — Юля звонко рассмеялась.— Не дрейфь, билдер,— с твоими-то мослами!..

Провокация была дешевой, однако Вадим внезапно решился и, обойдя машину, сел рядом с девушкой. В конце концов, надо же выяснить, какие пакости готовит она доверчивым билдерам? Не пришлось бы тем менять базу.

— Видишь,— одобрила Юля,— это даже не больно.

И рванула с места, оглашая тихий квартал визгом шин. Попетляв по захолустьям, колесник вскоре вырвался на магистраль — из немногих уцелевших, куда запрещался въезд грузовикам и служебным колымагам. И тут Юля показала, что такое настоящая скорость. По всему судя, она была водилой со стажем, так что не стесняла себя осторожностью.

Как ожидалось, малышка доставила Вадима в Центр, где он избегал появляться. И вряд ли бы смог — на каждом углу по блюстителю, к чему-нибудь да придерутся. Давненько Вадим здесь не бывал и теперь поразился, насколько все изменилось. От добротных древних домов, коими по сию пору гордились старожилы, не осталось следа,— как и от показушных строений недоразвитого социализма. Изнутри на Столицу будто наползал иной, новый город, со странными планировками и необычной архитектурой, по-видимому, очень рациональной: без излишеств, но и без глупого скупердяйства, с нездешним размахом, затмевавшим даже грандиозные проекты сталинской эпохи (к счастью, нереализованные). Невдалеке, в самой сердцевине Крепости, исполинским пальцем упиралась в небо телевышка, возведенная еще до Отделения ценой многих затрат и усилий. Вокруг нее, уже позднее, поднялось громадное здание Студии, словно некий Храм искусств, очертаниями прозрачного купола напоминая муравейник, в хитросплетении ходов которого суетилось несчетное множество букашек. Высоким правильным кольцом ее окружил правительственный кремль, по сути представлявший собой толстенную крепостную стену, неприступную с обеих сторон. А уже вокруг кремля разрастались высотные блоки, населенные Управителями и разделенные безупречными окружностями и радиусами улиц. Строительство блоков еще продолжалось, постепенно продвигаясь к беспорядочно наставленным зданиям промышленного кольца, перед которыми возводилась еще стена, на сей раз настоящая, готовясь окончательно разгородить бывших сограждан. От взбесившегося климата Центр оберегала знаменитая Крыша, прозрачной пленкой стекая со шпиля Студии по плоским верхушкам кремля и блоков (по слухам, прочности она была необыкновенной). И сам Новый Город строили из такого плотного материала, что тот больше походил на металл. А может, это была разновидность керамики — сродни тем, из которых производят корпуса колесников и вставные зубы.

Изумленно Вадим покачал головой: вот это размах, с ума сойти! Кто мог ожидать от наших неумех? Мне ли не знать, как медленно они ездят — сколько ни запрягай! Как же удалось раскочегарить их до такого?

Через автоматически раскрывшиеся ворота “бегунок” вкатился внутрь одного из блоков, очутившись в просторном тихом дворике. Отсюда в жилые покои “тысячников” вело несколько нарядных дверей — не слишком широких, как будто здешние обитатели заранее страховались на случай бунта. Вообще же колесников оказалось на стоянке не много, хотя места хватало. То ли развезли хозяев по их ответственным делам, то ли те пока обходились без машин. Конечно, не пешком топали — боже упаси! — но в последнее время в Центре все больше входили в моду рикши. Кстати, нормальная работа и для здоровья полезно. Чем бегать впустую, лучше послужи народу (через его “слуг”) за вполне приличный паек. Вадим и сам подумывал: не наняться ли? По крайней мере, блюстители перестали б вязаться, и к власти поближе, ежели что. Впрочем, его наверняка бы забраковали — как раз поэтому: неблагонадежен.

Вадим вздохнул, потерянно озираясь.

— Домой хочу,— признался он.

— Довольно лирики! — Юля выключила мотор.— Двинулись.

— Куда? — грустно спросил Вадим.— С родителями знакомиться? А кто они у тебя — “светлости”, “превосходительства” или простые народные “благородия”?

Как будто он досконально представлял разницу!

— Предок на службе, возрадуйся,— ответила девочка.— И статус его совершенно не важен… Ну давай, давай,— поторопила она,— выгружайся!

Пришлось покинуть убежище и направиться к ближайшему подъезду. Конечно, придверные были поставлены тут на каждом входе. Но здешний на Юлю с гостем даже не глянул: вышколен отменно или же прикормлен. Неужто и папеньке не докладает? “Кому-то я советовал держаться от “золотой тысячи” подальше,— вспомнил Вадим.— И как раз сегодня. Легко советовать другим!..”

Скоростной лифт вознес парочку к верхним этажам беззвучно и бережно, точно правительственный лимузин, а открылся прямо в квартиру. Впервые Вадим оказался в окружении такой ошеломительной роскоши, вдобавок предназначенной для жилья. Окон, правда, не было, как и балконов, однако воздух в комнатах оставался поразительно свеж, точно в лесу или на берегу водоема. Тона обивок и покрытий — приглушенные, слегка сумрачные; таков же и свет. А мебель в здешних просторах терялась и вообще выглядела необязательной, ибо ее с успехом заменяли неровности пола, сплошь покрытого узорчатым ворсом. Вообще, странным образом жилище напоминало уютную и объемистую пещеру, оснащенную всеми мыслимыми средствами современного комфорта. И для кого она строилась — для пещерных людей?

— Я заметила, ты неравнодушен к воде? — спросила Юля, разоблачаясь прямо от порога. (“Ба — знакомые привычки!”) Так полезли в корыто!

— Мало тебе душа?

— А! — махнула она рукой.— В той вошебойке только грибки собирать.

Следом за девушкой Вадим прошел в ванную комнату. И это действительно оказалось комнатой, иначе бы в ней не уместилось “корыто” — мраморный бассейн площадью метров пятнадцать, уже наполненный пенящейся зеленой водой.

— Ничего себе! — не удержался Вадим.— Какой же это этаж?

— Двенадцатый, а что?

— А если переборки не выдержат? Тут же тонн двадцать, не меньше!

— Умник! И охота тебе голову ломать?

С коротким визгом Юля бултыхнулась в воду и забарахталась, разбрызгивая пену.

— Ну, прыгай! — крикнула она Вадиму.— Устроим заплыв на дальность.

Сохранности ради тот тоже снял с себя одежду, отнес в соседнюю комнату. И только затем присел на краю бассейна, щурясь от летящих в глаза брызг.

— Так вот куда уходят народные денежки! — заметил он.

— Утекают,— поправила Юля.— А тебе жалко?

— Кто ж это приготовил? Имею в виду воду.

— Компьютер, глупый! — засмеялась она.— Слыхал о таком?

— Мала-мала,— скромно сказал Вадим.— Слушай, а на кой ляд тебе ходить к билдерам, если все можно устроить и здесь?

— А публика там занятная.— Девушка перевернулась на спину, разбросав конечности по сторонам, блаженно прикрыла глаза.— Надоели эти худосочные, обтекаемые, женообразные. “Мужика б!”

Помимо воли взгляд Вадима шарил по распахнутому перед ним телу. Какого черта, в самом деле: всему ж имеется предел!.. Ан нет его — и не надо.

— Но есть же здоровячки и поближе? Взять хотя бы гардейцев…

— Ах, эти! — С пренебрежением она хлопнула по пене.— Дуболомы: делают, что велено,— от сих до сих. Скучно!

— А у нас, стало быть, личности?

— Ну да, вроде тебя.— Она снова расхохоталась, дрыгая ногами,— какая-то избыточная веселость, натужная. Лезь, сюда, медведище, хватит препираться! Или застеснялся?

— Именно! — вдруг осенило Вадима. То есть именно, что наоборот. Вот уж чего во мне сейчас ни на грош, так это стеснительности. Часа не знаком, а уже готов с нею в постель. С чего я так раздухарился? Ох, братцы, не к добру это!..

Резко распрямившись, он исполнил двойное сальто и обрушился в бассейн — к восторгу Юли, столь же чрезмерному. Тотчас она оседлала его, словно Ихтиандр дельфина, и заставила плавать по кругу, за неимением раковины трубя в сложенные ладошки. Кстати, вода здесь плотностью не уступала морской.

— Что в тебе подкупает,— сообщила наездница, надудевшись,— так это расшоренность. Другие бы столько ломались!

— У каждого свои комплексы,— объяснил Вадим, продолжая с удовольствием обновлять навыки брассиста, невостребованные столько лет.— Кто-то вообще боится иного пола, наворачивая вокруг такое!.. Большинство в принципе не прочь приобщиться, но лишь при соблюдении всех моральных норм, обезопасившись ими и одеждой настолько, будто ведут друг с другом танковую дуэль. В некоторых странах даже любовью, говорят, занимаются в полном облачении, прикрыв лица платками, словно через амбразуру,— представляешь?

— А у тебя что? — поинтересовалась Юля, с комфортом укладываясь на его широкой спине, точно на матрасе-самоходке.— Ну-ка признавайся!

— А я предпочитаю неформальное, естественное общение,— ответил он.— На сей счет у меня даже имеется теория, частью заимствованная у нудистов, частью основанная на опыте.

— Выкладывай! — снова велела девушка.

— А разве сама ты не замечала, насколько понятней общаться друг с другом раздетым людям?

— Еще бы не замечать! — хихикнула она.— Чего ж тут не понять? Предельная ясность, куда больше!

— Н-да,— хмыкнул Вадим.— Вот и видно, что у натуристов ты не задержалась. А ведь отсутствие покровов означает не столько приглашение, сколько доверительность. Телесная открытость, как ни странно, облегчает слияние сознаний. Голыши могут представить друг друга намного точней, а затем между оригиналом и его отражением в партнере образуется резонанс…

— А если я не хочу, чтоб мне “представляли”? — перебила Юля.— Вот еще! На фиг мне представлять — с этим твоим “резонансом”?

— Тогда к чему общаться?

— Ну хорошо,— решительно сказала она.— Если следовать твоей логике, то не только телесная открытость, но и телесное слияние должно облегчать слияние душ?

— Вообще-то да,— нехотя подтвердил Вадим.— Однако тут возникает много иных проблем.

— А чего усложнять? — удивилась Юля.— Подумаешь, слияние!.. Пока мы соприкасаемся другими участками, у тебя же проблем не возникает? Считай это обычным межполовым пожатием, только не рук. Или “открытием забрал” — на выбор.

— Понимаешь, это уже другая степень доверительности,— смущенно забормотал он.— Даже иной уровень ответственности. В конце концов, затрагиваются детородные функции, биосовместимость, гигиена, прочее…

Вадим умолк, и сам чувствуя, насколько неубедительно это звучит.

— Ну? — подстегнула Юля, еще и пятками наподдала.— Так что там насчет “геенны” — огненной, надо думать? — Она насмешливо хмыкнула: — “Ответственность, совместимость, детородность” — тьфу! Предохраняться надо лучше, проблем и не возникнет.

— Ладно,— уступил он,— можешь считать это персональным бзиком. В моем возрасте позволительна старомодность.

— Ой-ей, чья бы корова мычала!..

— Нет у меня коров,— отказался Вадим,— Безлошадный я. И крова тоже скоро не будет.

Осторожно он перевернулся на спину, позволив девушке перебраться к нему на грудь.

— Чего бы я хотела уметь,— внезапно сказала Юля, и на ее мордашке проступила неуместная злость,— так это драться!

— Господи,— изумился Вадим,— тебе-то зачем?

— Мое дело. А сам ты умеешь?

— Ну, так, немножко…

— И что для этого нужно?

— Во-первых, сила, ибо без нее не будет резкости.

— С этим напряженка,— вздохнула Юля, с сожалением оглядывая свои члены.— Ноги — куда ни шло: от дурной головы им работы хватает…

— Во-вторых, требуется растяжка. Над ней-то ты трудилась?

— Не возникало нужды,— пожала она плечами.— И без того, если разогреюсь, могу опуститься в шпагат.

— В прямой или в косой?

— В косой.

— Маловато будет — для твоего пола и возраста. Недобор силы можно компенсировать только исключительной гибкостью.

— Чем богаты,— буркнула девочка. Ухватившись за лесенку, она раскидала по стене прямые ноги, пытаясь подтянуть промежность поближе к ней. Просвет оставался небольшой, благодаря природной гибкости, но и не слишком маленький.— Видишь? Это предел.

— Ну, “этому горю я сумею помочь”,— в духе народных сказок изрек Вадим, аккуратно помещая ладони изнутри ее бедер, на затвердевшие волокна. Юля оцепенела в предвкушении, однако больше он не сдвинулся ни на миллиметр. Только прикрыл глаза и сосредоточился, из жарких своих глубин посылая в ладони волны тепла, с каждым выбросом расплавляя одеревенелость ее мышц, пока девушка не уперлась бедрами в лестничные боковины, а затем и не просела меж них, почти коснувшись ягодицами прохладных кафельных плиток. Нежные ноги ее при этом торчали по сторонам с трогательной беспомощностью, уронив расслабленные ступни, а дыхание заметно участилось, будто немалая доля Вадимова тепла таки угодила в запретную зону, разогрев и ее до опасной черты. Пока не поздно, он переместил одну ладонь на узенькую поясницу Юли, вторую — на самый верх ее живота. И стал медленно изгибать девичий стан, размеренно курсируя второй ладонью от грудок до гладкого лобка, пока Юля не легла затылком на собственную попку, причем без особенного напряжения.

— Это останется? — спросила девочка, зачарованно на него глядя.— Боже, ты убрал во мне все зажимы — это чудо как здорово, даже не хуже секса!.. Это останется, правда? Ты обещаешь?

— Процентов на восемьдесят,— подтвердил Вадим.— Ну, может, через месячишко придется процедуру повторить.

— Хоть каждый день! — с энтузиазмом вскричала девочка.— Тоже, напугал! Ты вообще представляешь, сколько стоят твои касания? Ты ж, наверно, и лечить сможешь простым наложением рук — точно Христос!

— А он-то почем брал за сеанс? — поинтересовался Вадим.— Впрочем, сегодня и его объявили бы шарлатаном, либо запрягли на обслугу Глав, так что лучше не высовываться. И лишней рекламы мне не требуется, имей в виду!.. Ладно,— заключил он,— с растяжкой мы разобрались.

— Что дальше? — спросила Юля с любопытством.— Координация, глазомер?

— Навыки,— ответил Вадим со вздохом.— Координацию-то можно в момент наладить: в конце концов, это лишь вопрос правильной настройки мозжечка — плевое дело для знающего человека, хотя опасное.

— Вот так просто, да? — хмыкнула малолетка.— Взял и настроил? По-моему, ты замахнулся на божественное творение!

— Наладить всегда проще, чем сконструировать, главное разобраться с устройством. Пока не будем касаться твоей бессмертной души — бог ней…

— Именно, что Бог! — поддакнула девочка.

— Но что есть твое симпатичное тельце, если не подобие герметичного и многофункционального вездехода, без которого душа не смогла бы существовать в нашем мире? Как у вездехода, в нем есть свои движители — мускулы; свои камеры и локаторы — глаза и уши (не считая прочих датчиков); своя электропроводка — нервная система, и даже собственный борто-комп — мозг, через который душа управляет телом. И все это можно наладить: чтобы чувствительность сенсоров стала выше, чтобы напряжение в сети возросло, а провода не разъедала ржа, чтобы не искажались и проходили быстрее сигналы, чтобы не барахлил комп,— да мало ли? Но вот рефлексы, автоматизм, бездумность реакции обычно требуют тренировок, длительных и упорных.

— А не обычно? — сейчас же ухватилась Юля.

— Ну, если воспринимать это без лишнего пиетета… Что есть навыки, как не набор двигательных программ, накрепко усвоенных подсознанием? Стало быть, в принципе их можно записать туда напрямую… чего тебе, конечно, хочется, да?

— Еще бы!

— Ну да, за сеанс получить то, над чем другие бьются годами!.. Видишь ли, это может потребовать от нас слишком многого.

— В чем же дело? — с готовностью откликнулась девушка.— Если только в “другой степени доверительности”, то я уже говорила: никаких проблем! На полное твое усмотрение.

— “Чего усложнять”, да? — хмыкнул Вадим.— “Межполовое пожатие” и так далее… Но если воспринимать все настолько просто, при чем здесь доверительность? Как говорится, “еще не повод для знакомства”.

— Тогда хотя бы отрегулируй мне мозжечок,— неохотно уступила Юля,— если не желаешь вправить мозги.

— Это — пожалуйста.

Обхватив ладонями ее изящную голову, Вадим снова сосредоточился, проникая вглубь незримыми щупами. Давно не упражнял он эти способности ни на ком, кроме Алисы,— не из одной осторожности, просто потребности не возникало. Но от Юли ему не захотелось таиться, и почему не сделать пары шагов навстречу, когда девочка готова пройти остальное? Если уж загружать кого опасными знаниями, то в первую… голову… тех, кто слабее.. И действительно, это не заняло много времени.

— Ну вот, теперь сможешь угодить противнику в глаз с первого плевка,— сказал он, отпуская ее перенастроенную голову.— Жаль, ты не плюешься ядом.

— На крайний случай сойдет и лезвие,— зловеще откликнулась девочка.— Видала я в одной киношке!..

— Они покажут — лишь бы эффектней! — хмыкнул Вадим, мысленно содрогнувшись: и вправду, не обернулся бы его подарок зияющими глазницами. В метаниях на точность совершенная координация вполне может заменить мастерство.

Затем он прогулялся пальцами по ее позвоночнику, хрупкому как у ребенка, тщательно обрабатывая каждый сегмент. Потом уже огладил все тело Юли, стараясь не пропустить ни одной нервной дорожки, насколько он чувствовал их под тонкой кожей.

— Вот и все,— сказал Вадим.— Поосторожнее с этим!

— Да не врешь ли ты? — внезапно усомнилась Юля.— Чтобы это было так просто, так сразу!

Сорвав с пальца перстенек, она швырнула его в сторону пузатой бутылки с вином, припасенной в углу,— не ощущая, как на протяжении короткого взмаха ее тело словно бы само, отдельно от сознания, оценивает вес и размеры снаряда, определяет оптимальную траекторию полета, соизмеряет ее с направлением разгона и силой броска. А в результате всех этих сложных подспудных расчетов перстенек влетел точнехонько в горло, коротко звякнув.

— Это случайность! — тотчас объявила девушка и потянула с руки второй перстень — последний. В отличие от Алисы, она не злоупотребляла украшениями.

— Побереги цацки, глупая,— хмыкнул Вадим.— Иначе придется пить до дна.

Все-таки она повторила попытку, снова играючи угодив в бутылку, и залилась злорадным смехом, будто избавилась от неприятного презента. А на бутылку больше не взглянула, словно из брезгливости.

— А с рефлексами не выйдет,— вредничая, объявила Юля.— Полная безнадега! Не усваиваются они мной — сколько раз пробовала.

— Здесь не пробовать надо,— возразил он,— а вкалывать. Из месяца в месяц, из года в год. Способна ты на такое?

— Была охота уродоваться!

После купания девочка потащила Вадима в столовую, где вывалила перед ним груду припасов и, рассевшись на его коленях, принялась потчевать деликатесами, до сих пор знакомыми ему больше понаслышке. Со странной заинтересованностью она выспрашивала гостя об ощущениях, но сама почти не ела. Затем очередь дошла до бочонка с вишневым ликером, и Юля заставила Вадима пить наравне с собой, а тут она себя не сдерживала. В отличие, видимо, от девушки, Вадим выпил столько впервые в жизни, однако сохранил ясную голову — опять же в отличие от Юли. Быстро опьянев, она погрустнела и принялась жаловаться на обиды, накопленные за недолгую, зато насыщенную жизнь. А между делом, будто по рассеянности, закручивала тело в немыслимые узлы, похваляясь обретенной гибкостью и охотно демонстрируя что угодно, кроме стыдливости. Он выслушал полный перечень подонков, встреченных Юлей на тернистом пути, в подробностях ознакомился с мнением Юли о ее предках, родичах, знакомых, а также человечестве в целом. Под конец Юлю развезло окончательно, и она позорно разревелась, а затем уснула у него на груди, будто тучка из песни.

Вадим перенес ее на невиданную водяную постель, снабженную даже пультом для регулировки температуры и натяжения ворсистого покрытия, и долго сидел рядом, осторожно гладя по голове. Только сейчас, любуясь умиротворенной мордашкой, он разглядел, что девушка в самом деле только-только выбралась из подростков, а стало быть, моложе его втрое и, по совести, вполне годится ему во внучки. Господи, во сколько ж они теперь начинают, если хотя бы половина из того, чем она здесь похвалялась, правда? Втрое старше и втрое тяжелей, с раскаянием подумал Вадим. Называется, нашел себе ровню, справился! Нет, уж лучше жить воспоминаниями…

Однако от другого искушения удержаться не смог: еще разок проверить свое новое качество — прогнозиста. Обеими ладонями, едва касаясь, Вадим обследовал ее небольшое вытянутое тело от носков до макушки, затем прокатился по нему повторно, задерживаясь на подозрительных местах и все с большим упорством понукая сознание на прорыв. Потом, для надежности, добавил третью проходку, уже ощущая, как наливаются тяжестью виски, как холодеют ладони и ступни, как покрывается испариной лоб. На четвертый раз Вадима бы не хватило, да и вряд ли это было нужно.

Сейчас он смотрел на Юлю без всякого умиления, почти с испугом, массируя ноющие запястья, и только пытался понять, чего именно он боится: саму девочку или за нее… или того, что у него наконец “поехала крыша”, как он грозился давеча Тиму. Во всяком случае, симптомы тут обнаружились те же, что у Алисы, только шея была в порядке. Глаза и промежность — главная опасность. То ли повышенная уязвимость (изнасилование, ослепление?), то ли, наоборот, угроза. Но вот кому, как, когда?.

Напоследок он прогулялся по здешним комнатам, подозревая, что когда-нибудь это может пригодиться, и в одной наткнулся на лестницу: оказывается, ко всем прелестям квартира была двухэтажной. Поднимавшиеся к потолку ступени покрывал столь толстый слой ковролина, что они смахивали на диванные валики, а это навевало странные мысли. Наплевав на условности, Вадим исследовал второй уровень и обнаружил там запертую дверь, словно бы в замке у Синей Бороды. Забавные ассоциации, правда?

Спустившись к Юле, он накрыл ее раскидавшееся тело махровой простыней. Затем бесшумно оделся и с облегчением ретировался. Хотя бы на этот раз ему предоставили решать самому.

3. “Ты не вейся, черный ворон”

Не без сложностей Вадим выбрался из Центра — хотя всерьез к нему не вязались, ибо следовал он все же наружу. А за недостроенной Стеной сразу уперся в шоссе, рыкающее многими колесниками. По нынешним временам оно стало едва ли не самой оживленной губернской трассой, вплотную огибая закрытый для большинства Центр. Катались по ней теперь все: от Управителей до крутарей,— и время было самое разъездное, ибо к вечеру почему-то активизировались и те и другие. Блюстителей тут тоже хватало, поэтому Вадим дисциплинированно направился мимо охраняемой гардейцами стоянки к ближайшему подземному переходу, узкому и замызганному, сохранившемуся еще с довоенных лет. Но притормозил, лишь только в него вступил.

Затеняя свет, коридор перегораживала плечистая рослая фигура, и крепостные породы она не напоминала даже отдаленно. Здесь такие уже повывелись — ну, почти. Это был словно пришелец из параллельного мира, который существовал рядом с привычным, однако не пересекал его ни в одной точке. Добротный, детально укомплектованный наряд выдавал в нем крутаря, причем из авторитетных. В общем-то, ничего опасного: крутари были заносчивы и самолюбивы, однако крепостных задевали редко,— конечно, если у тех хватало здравомыслия и проворства вовремя уступать дорогу. У Вадима обычно доставало обоих качеств, но сегодня пришелец вдруг сам снизошел.

— Ха,— поразился он,— так это ж Лось! Сколько лет!..

Теперь и Вадим признал Валентина, точнее Валька,— прежнего приятеля по секции билдеров, канувшего невесть куда еще до того, как она превратилась в секту. С тех давних пор худощавый юнец заматерел и раздался едва ли не вдвое, светлые волосы отросли до плеч, а пышные усы воинственно торчали по сторонам, будто у заправского бретера. Лицо стало жестче, взгляд — надменней. Однако на Вадима он взирал с прежней добродушной ухмылкой.

— Слушай, ты даже помолодел,— произнес Валек дежурную фразу.— Как твои дела, старичок?

— Как и раньше,— отозвался Вадим.— А ты как?

— Ничего, цвету.— Крутарь слегка развел руки, словно приглашая полюбоваться.— Видишь?

— Впечатляет,— согласился Вадим.— Где так раскачался, Валек?

— Не поверишь — в тюряге! — хмыкнул тот.— Подставил один дурик, теперь сам не рад… Кстати, зовут меня Валет, можно даже Вольт,— пошла, понимаешь, мода на звучные имена.— Он посмеялся снисходительно.— А ты все с этими чудиками, с билдерами? Забавные ребята, ей-богу. Сейчас мослы в большой цене, и кого стричь — тоже найдется. Это ж навар — на порядок!.. Хочешь, поспособствую, пристрою по старой дружбе? Я ж помню, какой у тебя удар,— мешки срывал, кожа лопалась! А сейчас, гляжу, еще и прибавил.

— Нет уж, спасибо,— покачал головой Вадим, неловко улыбаясь,— одно дело по мешкам лупить… И знаешь: большие доходы — большие невзгоды. Вот радости от них куда меньше. Я ведь и так “лежу под пальмой”, как туземец из анекдота.

— Ты ведь еще в Крепости, правильно? — (Вадим кивнул.) — Думаешь, там сейчас жизнь? Нет, милый, там — прозябание. Настоящие дела делаются на воле, у крутарей. Пока мы в тени, да,— но ведь не всегда же так будет? И тогда представляешь, какая у нас набежит фора! Чтоб ты знал, нынешние Главы только пыжатся много, а на деле давно ничего не решают. Вся сила у нас, и пусть только попробуют вякнуть — живо с кресел полетят!

— Я-то о них не заплачу,— сказал Вадим.— Только знаешь, наши крутарики мне тоже не по нутру: слишком многое там замешано на диктате. А ну как те же повадки да в масштабе губернии — спасибо, это мы уже проходили!

— Было б предложено,— легко отступился Валет.— В случае чего ищи меня в старом порту — там у нас вроде базы.

— Слушай, старина,— внезапно спросил Вадим,— а ты ничего не знаешь про мясорубов? Все-таки и вы птички ночные, могли столкнуться.

— Что мне до них? — пожал плечами крутарь.— Они ж ко мне не лезут?

— Ну, ходят же слухи!

— У нас не принято трепаться впустую,— снисходя, сообщил Валет.— Сведения денежек стоят.— И вскинул приветливо руку: — Бывай, Вадичек!

Вразвалку он двинулся по тоннелю дальше, наверное к стоянке, а Вадим направился в свою сторону, обдумывая услышанное. Либо Валек сильно переменился с прошлых лет, добрав деловитости, либо опять выдает желания за реалии. Чтобы крутари и впрямь заправляли в губернии — нет, это ни в какие ворота! Но вот чего Валет тут делал и почему гулял без колес, точно простой? Еще один “аль-рашид”? Н-да, “тайна сия велика есть”.

Сегодня Вадим отправился по адресу, во всеуслышание объявленному Нонной,— благо это было по дороге. Вообще-то, если бы какой надсмотрщик взялся отслеживать его маршруты, Вадиму могло б не поздоровиться. Что за странный интерес, в самом деле? Ладно бы глазеть на свежие, еще парные останки, но вот к чему, брат Смирнов, эти попытки расследования — кстати, довольно жалкие? Ну чего ты там разглядишь, после всех? А не набираешься ли ты, стервец, опыта для будущих кровавых дел? Или, может, к прежним причастен? Ничего ведь не происходит без причины, а какая тут твоя корысть? “Покатаюся, поваляюся, Ивашкиного мяса поевши…” Н-да.

На сей раз ареной действия был выбран запущенный окраинный дворик, стиснутый глухими стенами старых зданий. Внутрь вела единственная дверца, обычно запираемая здешним дворнягой. Еще в паре мест дома соединялись заборами — высокими, однако вполне преодолимыми для сильного и ловкого человека… скажем, любого из крутарей. То есть пути отхода для убийцы были запасены. (Случайно или намеренно — другой вопрос.) Сейчас дверца оказалась открытой: не из-за ночного кошмара, но потому, что скобы для замка вывернули с корнем. И уж с этим справились бы не многие — во всяком случае, за себя бы Вадим не поручился.

Разумеется, несчастная жертва не стала бы по доброй воле забираться в такое угрюмое место, даже чтобы пописать,— ее сюда затащили, живую или мертвую, и уже здесь разделали под орех, забрызгав кровью камни, траву, мусор, штукатурку. А первым это увидел как раз дворняга, привлеченный сорванным замком, и он же вызвал блюстителей, хотя бы сегодня подкативших к месту убийства в числе первых. Посторонних через калитку больше не пропускали, пока не увезли собранные куски, так что набежавшим зевакам только и осталось, что поглазеть на вынос останков. Затем они (зеваки) живенько разбежались по службам, а вечером любоваться уже было нечем — если не считать обширных бурых пятен, в которых еще надо распознать высохшую кровь. К тому же блюстители натянули поперек проема запретную ленту, отпугивающую крепостных не хуже красных флажков. Короче, кроме блюстов злосчастный дворик топтали не многие, а это прибавляло Вадиму шансов. Притом сегодня, после хорошей нагрузки и внепланового балдежа (“Ах, Юля, Юля!”), у него и сил было побольше.

Аккуратно прикрыв за собой дверь, он стал прокручивать обычную рутину, переступая по двору маленькими шажками и старательно таращась под ноги, будто надеялся обнаружить в земле клад. Конечно, идиотизм! — сердито признал Вадим. Почему каждому не заниматься своим делом? Беда в том, что как раз за это дело никто браться не хочет. Еще бы: граждан у нас много, а государство — одно. (Как там у Ключевского: “Государство крепнет, народ хиреет” — краткая история России.) Вот если б пришили кого из Глав!

Вокруг было тихо, почти безлюдно, и постепенно у Вадима включались его экстра-чувства, а мысле-облако, съежившееся к вечеру для лучшей защиты, вновь обретало нужную подвижность, прощупывая поверхность там, куда смотрели глаза. Следов по-прежнему возникало слишком много: блюстители набегались тут, собирая останки. Но по крайней мере, они были обуты но форме, и это облегчало поиск. А дворняга, как выяснилось, даже не заходил внутрь — видимо, хватило впечатлений на расстоянии. Так что все прочие оттиски наши. Осталось только разыскать.

Вадим наткнулся на них почти в самом центре и невольно присвистнул: эх, ничего себе! След глубоко впечатался и грунт, намекая на немалый вес, и длиной был сантиметров сорок. Это ж какой рост, если в пропорции,— под три метра? Второй отпечаток нашелся в метре от первого и, конечно, ничем тому не уступал. Предполагалось, исполин стоял тут как влитой, широко расставя ноги, и разрывал добычу в клочья, так что куски разлетались по двору, словно от смерча? (Судя по брызгам, шлепки были неслабыми.) Господи, зачем — из бешеной и слепой ярости, от бьющей через край силы, от зверского, не знающего удержу голода? Ну ладно бы только перекусил, еще можно понять, бесчинствовать на кой ляд! И как он угодил сюда единственным прыжком, прямо от калитки, да еще с грузом в руках? С ума съехать…

Опустившись на корточки, Вадим исследовал оттиск, запоминая но тех деталях. Очертания были вполне человечьи, громадная нога даже была обута, однако ребристую и, наверное, толстую подошву явственно продавили концы пальцев, загнутых в крючья, а несуразные ноги и вовсе выступили наружу. Закончив дело, убийца с такой же мощью оттолкнулся и опять сиганул — судя по углубившимся когтистым носкам — вон к тому заборчику, метров эдак на десять. Добро пожаловать в ад!..

Качая головой, Вадим приблизился к забору и в самом деле обнаружил здесь вторую пару оттисков, столь же впечатляющую. (“Я не хочу идти пешком, я заскочу одним прыжком!”) Подпрыгнув, он вскарабкался наверх и там, на старом гладком бетоне, ясно различил последний отпечаток — гигантской растопыренной ладони, мокрой от крови. Словно росчерк мастера на шедевре. И уж его блюстители точно не видели.

Дальше начинался асфальтированный тупичок, выводящий на людную улицу, а там следы наверняка затоптали — даже собака бы их не взяла. Вот ежели бы утром, до общей побудки… Ну хорошо, представил Вадим, а вдруг, на свою голову, я его все-таки догоню — чего он со мной сделает? Устроит еще один кровавый фонтан? Нафиг-нафиг…

Интересно, подумал он, может ли в кошмаре присутствовать логика, или следует его принимать как данность. Господи, ну почему я не взялся за это пораньше? Данных, данных не хватает!.. Отчего, к примеру, мясорубки учащаются с каждым месяцем, даже с каждой неделей: убийц стало больше или жертв? А может, суть в том, что полуночникам расширяют дозволенное время? И тоже от середины, как нарастает, ночь от ночи, период затмения забугорных передач,— собственный комендантский час, надо же!..

Ладно, к дьяволу убийц: им с ним самое место,— но вот о чем думают жертвы (если думают), когда отправляются в ночное? Что влечет их во тьму — после стольких смертей, о которых они не могут не знать? Что твердят они перед выходом: чур меня, чур — только не я! Это обычная бабская дурь или тоже сродни мании: рок, фатум? Ведь если вывести за черту все случайности, мистификации, накладки, то проступает еще закономерность: как правило, убивают девиц (не девственниц, нет), незамужних или без устоявшихся связей. Понятно, что другие-то вряд ли станут разгуливать пустынным и темным улицам, да и спать редко ложатся в одиночку,— хотя есть гулены вроде Алисы, которые и при живом муже не очень стесняются. Но у мясорубов словно бы чутье на голодных либо ненасытных женщин, они отыскивают тех даже в постелях, а не только бьют влет, когда ночные бабочки спешат к огонькам Причем наших убийц привлекают не обычные труженицы постельного фронта с бесчувственными мозолистыми дуплами, им подавай истинных блудниц вкладывающих в разгул душу, истекающих от желания соками!..

С вершины забора Вадим еще раз оглядел двор, затем прикрыл глаза и медленно втянул ноздрями воздух, пытаясь вычленить хоть что-то из здешнего букета. Над привычными дворовыми ароматами витал жуткий дух тлена и смерти, но пробивался — едва-едва, на грани восприятия — еще один запах: не вполне человечий, но не звериный. Столь же странный, как обнаруженные Вадимом следы. Что за новая порода? Во всяком случае, его не лишне запомнить: вдруг встретимся на узкой тропке?

Спрыгнув в переулок, Вадим нехотя вернулся на одну из хоженых Крепостных троп, вливаясь в неиссякший еще людской ручеек, и без дальнейших приключений добрался до общаги. На проходной ему показалось, что энтузиастка-вахтерша затеяла отмечать возвращения жильцов (по собственному почину или кто надоумил?), и Вадим не отказал себе в удовольствии задержаться и поддразнить стервозную будочницу, словно ту “злую собаку”, хотя как раз с псинами никогда такого не делал.

Вечером его снова призвала Алиса, и опять Марка в квартире не оказалось: совсем бедняга замотался на службе — с новыми-то обязанностями. Неудивительно, что женушка скучает.

На этот раз Алиса не спешила подвергнуться обычной экзекуции. Усадив гостя на диван, она упорхнула на кухню и тут же вернулась, катя перед собой столик с яствами. Вадим наблюдал за ней с удовольствием, но и с опаской: черт побери, их что, специально обучают такой походке? Это ж погибель для мужиков!

Расположившись в тревожной близости, женщина разлила по чашкам кофе (настоящий, не какой-нибудь заменитель!) и опять принялась разглядывать его, точно картинку.

— Что-нибудь не так? — поинтересовался Вадим.— Опять я не по форме?

— По форме, по форме — shut up!

Впрочем, он и сам беззастенчиво пялился на Алису, ибо сегодня на ней был прозрачный пеньюар, за которым все ее неописуемые прелести и рассеянные по телу побрякушки выглядели словно экспонаты под выставочным стеклом: все на виду, однако не потрогаешь.

— “Лучшее украшение девушки — скромность и прозрачное платьице”,— произнес Вадим, ухмыляясь.

— Сам придумал?

— Это из “Дракона” Шварца,— сообщил он и, поднатужась, добавил: — Действие второе, странички эдак четыре от начала.

— Тянет тебя на запретное!

— А я сладкоежка, не знала?

И в подтверждение хорошенько приложился к пирожному, благо оно того стоило. Как и кофе. У каждого свои слабости.

— Вадичек,— заговорила хозяйка,— скажи как другу, откуда берешь свои мелодии?

— Сочиняю,— ответил он удивленно.— А ты что вообразила?

— O'key,— сказала Алиса, подумав.— Как сочиняешь?

— По-разному.

— Но как приходит к тебе новые темы?

— Иногда во сне. Вместе со стихами. В готовом виде, словно подарок небес. А у тебя такого не бывает?

Впрочем, подобные сны давно его не посещали. И все мелодии за эти годы покрылись плесенью. Этот нечаянный дар неумолимо отходил в прошлое, а посильное сопротивление могло только продлить агонию. “О вдохновение, приди!” Вадим тихонько вздохнул.

— Вадик,— судя по всему, Алиса колебалась,— скажи… А за границей ты не бывал?

— Нет,— засмеялся он.— Не был, не состоял, не привлекался. Упаси нас бог и Основатель! Если бы даже захотел…

— Вадик, Вадик,— удрученно она покачала головой, огорчаешь ты меня.— С таким талантом, с твоей внешностью и прозябать в спецах. А ведь ты мог бы стать, лицедеем. Или бардом. Это ж уровень!

— Ну-ну, милая, куда мне так высоко — голова закружится.

— Если уж тебя одарило небо… Нельзя быть таким эгоистом, Вадичек, стыдно! Надо отдавать себя людям.

— Как Данко? — Вадим хмыкнул, вспомнив предостережение Тима.

— А какие у них покои, какие пайки — ты бы видел!

— Да какие, господи? — Он презрительно фыркнул.— Подумаешь, на категорию-другую выше!

— Конечно, с управительскими не сравнить,— согласилась Алиса.— Так ведь и заслуг перед обществом у них больше.

— Откуда знаешь?

— Это очевидно!

— Серьезно?

— Ну, я ведь вижу, сколько вкалывает Марк.

— И сколько?

— По крайней мере, дома почти не бывает.

— А стало быть, все это время “отдает себя людям”, да?

— Но если к нему благоволит начальство, значит, он чего-то стоит?

— Человек стоит ровно столько, сколько за него согласны платить другие,— сказал Вадим.— Прочее от лукавого.

— Вот Марку и платят…

— Потребители? Или начальство? А оно само где разжилось? Вот когда купля-продажа начнет осуществляться напрямую…

— Ну, знаешь! — возмутилась женщина.— Тогда любой горластый пацан сможет…

— И пусть. Тебе завидно?

— Так ведь несправедливо!

— Кто это определил — Управители? Конечно, они себя не обидят! А если от них больше вреда, ты не задумывалась? Вообще это смахивает на грабеж.

— С чего ты на них зол, Вадичек? — укусила Алиса.— Тебя что, тоже ограбили?

— Если б только ограбили! — ответил он.— Перекрыли все ходы, сволочи, дышать не дают… А вот тебя комсомол испортил,— неожиданно заявил Вадим.— Делать ничего не умеешь, зато других поучать — “всегда готовы”! Кабы тебе не подфартило с вывеской…

— Но ведь подфартило?

— И она давно бы поблекла…

— Если б не ты, верно?

— А хочешь, проверим?

— Что ты! — искренне испугалась женщина.

— Ладно, милая, расслабься.

— Обещаешь? Ну скажи!..

— “Don't worry,— сказал Вадим.— Be happy”.

Он раскупорил бутыль — не обычной медовухи, а высокопробного бренди, давно исчезнувшего из обычных кормушек,— и налил женщине полный бокал, хотя видел, что она и так на взводе.

— Подпоить меня хочешь? — Алиса засмеялась, вздымая груди, Вадим ощутил это плечом.— Коварный! А себе?

— Ты же знаешь: после тренировки не приемлю. А тебе надо, верно?

Алиса потянулась за бокалом, и ее грудь, скользнув по плечу Вадима, легла ему на руку. Зрелище, открывшееся в вырезе халата, стоило многого. Такое по тивишнику не увидишь.

— Все же ты глупый,— сообщила женщина, выпрямляясь.— Подобной Студии нет ни в одной губернии. Где еще творить, как не у нас? Там собрано лучшее, что есть в Крепости,— эффектные девицы, обаятельные мужики, к тому же умницы. И то, что мы делаем…

— Shit!

— Ну, ты! — Алиса куснула его за ухо.— Выбирай выражения, honey, если не хочешь, чтобы порвали пасть.

— Алисонька,— сказал Вадим,— перед вами стоит сложнейшая задача: надо делать программы настолько занятными, чтобы не тянуло на другое; в то же время они не могут быть яркими — иначе увлекут черт-те куда. Выполнить ее можно только при отсутствии конкуренции, в условиях абсолютной монополии. Но тогда зачем выкладываться?

— Of course, программы должны быть идейно выдержанными и высоконравственными, особенно для низших… — Женщина осеклась, с опаской глянула ему в лицо.— I mean…

Вадим рассмеялся:

— Да не тушуйся так — будто я не знаю про спецканалы!

Она выдохнула с облегчением и продолжала:

— Ну правильно, мы обязаны учить зрителей, вести их в должном направлении…

— Поднимать до себя,— подсказал Вадим.

— Yes — и поднимать! В конце концов, для того мы поставлены. Мы ведь знаем больше других, лучше понимаем жизнь…

— Во-первых, кто нам это сказал? — спросил он.— Во-вторых, если ты все же права, кто в этом виноват?

— Quilt? — удивилась Алиса.— Странно ты ставишь вопрос…

— O'key.— Вадим решительно включил тивишник и удивленно произнес: — Оп-ля!

Оказалось, Марка уже переключили на канал “золототысячников”, а Вадим даже не знал, что сюда подведен такой кабель.

— Ладно, так даже наглядней,— сказал он.— Все же не явная халтура: для себя старались, верно?

Здесь тоже шла постановка, только не беспросветно кондовая, как по КОПу, а словно состряпанная из нескольких забугорных фильмов, там-то давно отошедших,— Вадим даже узнавал сюжетные ходы, слизанные один в один. Правда, исполнение было местное.

— Вот взгляни,— продолжал Вадим.— Ну, я понимаю, при нашей скудости не разгуляешься, и не требую много ни от декораторов, ни от спецов,— ладно, технобаза не тянет, проехали… Но ведь и в прочем — дешевка! Хотите вешать лапшу на уши — хотя бы делайте это достоверно, захватывающе, весело. А это что? Нехилые ж актеры, а играют, будто речуги толкают. Ну, с выражением, да… хорошо поставленными голосами. Так ведь не на трибуне, здесь жизнь нужна!.. Значит, плох режиссер, если не смог их раскрутить,— а как не быть плохим при таком тексте? Ты вслушайся — это ж белиберда, примитив! Вдобавок и скукота. А оператор — вглядись!.. Попросту стал в сторонке и крутит шарманку, пока другие тянут мякину. Какие там наплывы, акцентирование, игра теней, подбор красок — о чем ты! И не говори, что у нас не хватает умельцев — просто всплывают не они, а такие вот головотяпы… Система!

Алиса заглянула в свой бокал и вдруг рассмеялась:

— Ой, а у меня пусто!

Похоже, заряд пропал впустую. И вправду, кому это надо: “есть у меня другие интэрэсы”. Пожав плечами, Вадим налил ей снова и спросил:

— Слушай, beauty, а с чего ты так за меня взялась?

С минуту Алиса молчала, потягивая бренди.

— С чего, с чего… Переезжаем мы скоро — вот с чего,— сказала она наконец.— Подлей еще, а?

— И далеко переезжаете? — спросил Вадим, выплескивая в бокал остатки.

— В Центр, конечно. Положение обязывает, ничего не попишешь.

— И то — подзадержались вы среди нас, грешных!

— Не ехидничай, дурачок. Кабы не твоя лень, и ты не жил бы в халупе.

— У нас все пути открыты. Для задолизов,— не удержавшись, буркнул он, но Алиса, к счастью, не расслышала.

— Вот заведутся у тебя дети,— продолжала она,— чего им скажешь?

— Тараканы заводятся.

— А все-таки? Когда дети начинают стыдиться нищих родителей…

— Конечно, лучше, когда они спрашивают: папочка, а почему ты стал такой сволочью?

— Подумаешь! Вот Марка таким вопросом не смутить.

— Еще бы! У него и детей, скорее всего, не будет. Зачем ему? Он и без того отлично вписывается в Систему.

— Знаешь что,— обиделась Алиса,— давай-ка сменим тему!

— Давай,— согласился Вадим и невинно спросил: — А правда, что Режиссер ввел на Студии право первой ночи?

Алиса рассмеялась, не вполне убедительно, и заявила:

— Вообще хватит о делах — надоело!

— Давай о другом,— покладисто сказал он.— О чем?

— Чего-то я полнеть стала.

— Живете слишком сытно. Перевести бы вас на пару категорий ниже…

— Ну, не будь злюкой! Чего мне делать?

— Я же давал упражнения — мало?

— А может, лучше почаще массировать?

— Тебе-то, конечно, лучше,— подтвердил Вадим.— А что у меня силы на исходе, тебя не колышет?

— Ну, на это-то тебя хватит,— уверенно заявила она.— Наелся?

— Да вроде.

— Тогда отрабатывай!

Похотливо улыбаясь, женщина выпрямилась, одними кистями потянула за просторные рукава, и пеньюар соскользнул с ее плеч — убийственное зрелище, хотя и частое.

— Безжалостная ты мадам, Алиска,— укоризненно заметил Вадим.— Тебя б в стриптизерши. Эх, будь я моложе!..

— Не прибедняйся, Вадичек. Лучше смотри на меня, смотри внимательно — я вся тут. Хочешь, встану, повернусь?

— Ради всех святых не надо! — взмолился он.— Кстати, а где твой благоверный?

— Предупредил, будет поздно — может, к утру. Ну come on, come on же!.. Запереть дверь?

— Смерти моей хочешь?

Алиса надвинулась на него обнаженным торсом и стала болезненно щипать за бока, приговаривая:

— Противный! Злюка! Противный!..

Возбужденно смеясь, Вадим закрывался руками, потом завопил:

— Эй, студийка, ты перепутала роли! Для чего, по-твоему, я тебя поил? Чтобы расслабилась. А ты чего вытворяешь?

Энергично работая тазом, Алиса вклинилась между ним и спинкой дивана, со вздохом призналась:

— Жаль мне с тобой расставаться, Вулфище, правда. Хотя и толку с тебя!..

Положим, здесь она врала. Кожа ее была настолько насыщена рецепторами, что от массажа женщина получала удовольствия не меньше, чем от самых изощренных любовных игр. Конечно, если бы это совместить…

— От pussy-cat слышу,— огрызнулся Вадим. Привычно скинув рубашку, он пододвинул к дивану кресло и приступил было к работе.

— Не здесь,— остановила Алиса.— Хочу в воде.

— Сегодня у нас что, банный день? — удивился Вадим.— Пошла мода!..

Однако подхватил женщину на руки и перенес в ванну, просторную и добротную, к тому же недавно отреставрированную. После Юлькиных излишеств она не показалась Вадиму роскошной, и вода заполняла ее не столь прозрачная, хотя горячая: еще с прошлого повышения Марку установили газовый титан. Постанывая от наслаждения, Алиса погрузилась на дно, зато ее выдающиеся груди расправились в правильные купола, затвердевшими сосками выступив над поверхностью. Опустив в воду руки, Вадим принялся обрабатывать ее размякшую, разомлевшую в тепле плоть, избегая лишь самых укромных мест.

— Иди ко мне,— вдруг позвала женщина, не открывая глаз.— Come, ну? Здесь хватит места обоим.

— Где? — откликнулся Вадим настороженно.— И кто второй?

— В ванне, глупый! — засмеялась она.— Ну, залезай! Удобней же будет.

— Что?

— Мыть меня. Заодно и сам помоешься.

— Третий раз за вечер? My god, неужто я такой грязный!

— Тогда сосредоточься на мне.

— Это что же, выходит, я пошел на повышение? — сообразил он.— Раньше мне доверяли только массаж.

— Раньше и Марк не задерживался настолько. Похоже, он больше меня не хочет — и ты его понимаешь, верно?

— Вовсе нет,— сказал Вадим искренне.

— Тогда залезай.

Поколебавшись, он все-таки разделся и забрался в свободный закуток, сложившись чуть ли не втрое. За годы знакомства они повидали друг друга во всех видах, так что стесняться было глупо.

— Осуществляются мечты,— пробормотал Вадим.— Причем с избытком.

Может, не стоило так вожделеть горячих ванн? Но он же не заказывал совместных!

— Ну расправься, чего ты? — Ухватив за щиколотки, Алиса потянула Вадима на себя, пока они не сомкнулись ягодицами.— Полежи спокойно, проникнись…

— Ждешь, пока и у меня всплывет? — поинтересовался Вадим, легонько разминая ее икры.— Говорю, сил не осталось даже на это.

— Чем же вы занимаетесь в своем зале?

— Развратом, Лисонька, а как же! Иначе зачем бы мотались туда так часто?

— Вот таким, да?

Не торопясь, Алиса закинула себе за плечи обе ноги, даже скрестив щиколотки под затылком, и заколыхалась в странной позе, улыбаясь Вадиму с вызовом и благодарностью: ведь это он подарил ей такую гибкость. Причем намного раньше, чем Юле,— лишь только обнаружил в себе эту способность. И хотя на подобные узлы Вадим сегодня нагляделся, роскошные прелести Алисы привносили в зрелище особенную пикантность. Увидеть их сразу и так близко друг к другу, словно собранными в горсть,— да, господа, это впечатляет!

— Еще немного,— дружелюбно предупредил Вадим,— и твое сокровище вывернется наизнанку. И на что, по-твоему, это будет похоже?

Сначала Алиса прыснула, видимо, представив картинку, затем надула губы.

— Чудной ты, Смирнов! — расстроено сказала она.— Вроде и мягкий, и податливый, и уступчивый, но никогда не удается дожать тебя до конца. У тебя что там, под слоем ваты,— сталь?

— Пламенный мотор,— ответил Вадим,— вместо сердца. Как у робота.

— У приличного робота в каждом важном месте по моторчику. А с тебя что взять?

— Шерсти клок. Ибо сказано: “от добра добра не…”

— Довольно цитат! — прервала женщина с досадой.— Ты обложился ими со всех подступов, точно минами. Смотри, сам не подорвись!

— Чего тебе не хватает? — удивился он.— Даже если забыть о Марке, вокруг вьется столько озабоченных: на Студии и по всему Центру,— только выбирай'

— Стоит мне захотеть,— подтвердила Алиса,— и любой из Управителей будет плясать тут на задних лапках. “Золотая тысяча” — ха! Знал бы ты, что за вечеринки закатывают Главы — по блокам или даже в кремле! А сам Первый, в своей резиденции,— представляешь, какие там приемы?

— Понятия не имею,— сказал Вадим.— И, честно сказать, не стремлюсь.

— Боже, а какие там попадаются самцы! — с восторгом сказала Алиса.— Звери, прямо сейчас из джунглей!..

— Не боишься, загрызут? Звери — они звери во всем.

— Завидуешь, да? Самому-то — слабо!

— Потребуется, я найду чем компенсировать нехватку свирепости — уж ты знаешь.

— А докажи!

— Щас,— сказал он.— Разбегусь только.

Встав перед женщиной на колени, Вадим осторожно развязал живой узел и наконец принялся за дело. Больше Алиса ему не мешала, только подчинялась его умелым рукам, а иногда подправляла — для пущего эффекта. Видимо, сочетание горячей воды и жалящих ладоней действительно пробрало женщину до самых глубин, потому что такого взрыва страстей Вадим давно не наблюдал. Что бы сказал Марк, еще на лестнице заслышав вопли жены, а потом увидав ее в странном единении с массажистом? (Отдаваться ведь можно только старшим по званию, никак иначе,— раздать им последнюю честь.) И кто бы поверил, что между ними ничего не случилось?

Голая и мокрая, Алиса с непривычной заботливостью проводила Вадима до самого входа, без жалости закапав роскошный палас. А затем снова вернулась в ванну — добирать блаженства.

Зато нагрянувший раньше обычного Тим был настроен очень решительно, с порога атакуя хозяина:

— Ну ты, шизоид!.. Чего ты наплел вчера про свои дурные предчувствия? Впрочем, какими еще они могут быть — в такой голове!

— Бедняга,— рассмеялся Вадим.— Испереживался весь, да?

Свирепо клацнув зубами, гость обвалился в кресло, хлопнул на стол коробку с половинкой вафельного торта.

— Ну! — восхитился Вадим.— “Сегодня праздник у девчат!”

И только тогда Тим ухмыльнулся.

— Чай хочу,— отрывисто объявил он.— Настоящий, индийский — не нашу полову!.. Алиска снабдила, ведь так?

— А то! — Вадим кивнул под столик, где уже дымился чайник, распространяя вокруг соблазнительный аромат.

— Психолог,— с огорчением сообразил Тим.— Даже время подгадал, когда я прибегу!

— Не только время,— сказал Вадим, кивком же указывая на плоскую тарелку и пару блюдец с ложечками, расставленные по столу,— но и масштаб взятки. Я ведь давно тебя знаю, старичок.

— И черт с тобой! Разливай.

Первые глотки они сделали молча, следуя негласной традиции, затем Тим внезапно спросил:

— Что, до сих пор не можешь ее забыть?

— Ты о ком? — изобразил недоумение Вадим.

— Ладно, со мной-то можешь не притворяться! Я ведь помню, как разошлись наши тропки, и с тех пор мы словно бредем в разные стороны… к счастью, пока видим друг друга, когда оглядываемся.

— Да ты поэт, старичок! — усмехнулся Вадим.— Чего б тебе всерьез не заняться стихоплетством — глядишь, сгодился бы на Студии?

— Полный самоконтроль, надо же! — поразился Тим.— И все же то приключение затронуло тебя до нутра, и вот теперь наружу пробивается…

— Монстр?

— Уж и не знаю, как назвать. Пока ты просто добирал силы и чутья — еще бы ладно, спишем на странности. Затем принялся исцелять наложением дланей, не говоря о диагностике,— и через это мы проходили, таковые феномены науке известны, хотя не афишируются. Но прорицать! — Тим скорбно покачал головой: мол, даже не уговаривай.

— Моя интуиция тебя не смущает? — спросил Вадим.

— Смущает, и что?

— Ты ведь понимаешь ее как обычную способность к анализу, только реализуемую подсознательно, верно?

— Ну?

— А может, мой аналитический талант вырос уже настолько, что я могу прогнозировать будущее?

— Как некий сверхкомп?

— Примерно,— согласился Вадим.— Или другой вариант: представь, что где-то…

— …в темном-претемном лесу,— встрял Тим,— за полями, за долами, за высокими горами…

— …имеется громадный банк данных, куда свалена эта чудовищная груда программ, по которым существует и развивается наш мир,— и стоит там слегка покопаться…

— Боже, Лосина, да ты фаталист! — изумился спец.

— Конечно же, нет — иначе не стоило бы дергаться. Но почему не поверить в Рок как в некую мировую Программу, суммирующую все тенденции? Это ведь не отрицает свободы воли.

— Хочешь сказать, будто ты сию Программу ощущаешь? Ну, знаешь!

— Разве только я? Любой нормально настроенный разум провидит будущее хотя бы на несколько секунд — достаточный срок, чтобы не угодить под сорвавшийся сверху камень или избежать удара из-за угла. Беда в том, что нормальных становится все меньше, а значит, люди нее сильнее зависят от судьбы.

— А ты, стало быть, главный ее противник?

— Собственно, почему главный?

— Потому что пыжишься больше других.

— Это я-то? — усмехнулся Вадим и посетовал: — Honey, как ты не прав!

Не удержавшись, Тим хихикнул.

— В этом смысле нормальнее всех крутари,— добавил Вадим.— Наверное, потому, что рискуют чаще. К тому же свои цели они видят лучше и достигать их умеют. Другой вопрос — какими средствами.

— Насчет целей это в точку,— подтвердил гость.— Что умеют, то да!

— Собственно, ты о чем?

— Как всегда: о бабах.

— О господи…

— Ненавижу их! — признался Тим.— Эти твои крутари что коршуны: носятся на своих гребаных колесницах по улицам, а чуть проклюнется где свежачок поаппетитней — хвать и к себе в гнездо. Поглядеть же стало не на кого!

— Зато оставили умных,— усмехнулся Вадим.— Вот и радуйся, улучшай породу.

— На что мне умные — я сам такой! Человек ищет в других, чего в себе не хватает. Почему, ты думаешь, щупляки любят крупных?

— Ну, с крупными у тебя проблемы не возникнет.

— С толстыми! — возопил Тим.— С толстухами даже, с бабищами! Но не с рослыми, статными да здоровыми — этих ведь тоже разобрали. Не крутари, так “старшие братья” — и у тех губа не дура!

— Что ж, в этом есть глубокий природный смысл,— философски заметил Вадим.— Кто поживучей, отхватывает лучших самок, а проигравший — пусть себе плачет! Кому нужен твой ум, если ты не сможешь поднять потомство? Как говорят американцы: “Если ты умный, почему не богатый?”

— Потому что я не в Америке,— огрызнулся Тим.

— Ага, “здесь тебе не тут”,— подхватил Вадим.— А стоит закинуть за океан, кэ-эк развернешься!.. Повезло американам, что тебя сбросили именно на нас, ударопрочных. А крутарей ты и сам боишься, верно?

— Я сказал: ненавижу!

— Это и значит: бояться. Разве нет?

— Дубье они, тупари, пр-р-римитивы!..

— Ты уверен? Тогда попробуй, встань с ними в ряд.

— Это как?

— Добейся, чтобы тебя уважали.

— Крутари, что ль? Они уважают тяжелый кулак.

— Ну, не только.

— А что еще? Груди по три кило и ноги от шеи?

— “Не судите, да не судимы будете!” — назидательно изрек Вадим.

— Каким еще свежачком порадуешь?

— “И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?” — с готовностью добавил он.— Евангелие от Матфея, глава семь,— куда свежей? Бедняга Иисус: если б сейчас этим хоть кто-то руководствовался!

— Процитировать каждый дурак сможет.

— Так давай тему.

— Пожалуйста: главное достоинство крутаря?

— Сила,— сказал Вадим.— Оружия, мускулов, духа.

— Члена,— буркнул Тим.— А подробней? “Хочу быть сильным, хочу быть смелым!..” Эволюция силы, да?

— Согласен.

— O'key,— начал Вадим.— Первое: подкачав мускулы, человек уже выделяется из стада. А научившись ими управлять, словно обзаводится личным оружием. Теперь он не так уязвим, как прочие, а потому не столь зависим от произвола властей. Даже приличное владение кулаками делает его опасным для многих, а если боец способен пустить в ход и ноги, сила его возрастает втрое! Для большинства блюстов такая скотинка не по зубам, а представь, если одиночка научится применять подручные средства: от дрынов до кухонных ножей. Это ж угроза государству!..

— Ну, ты скажешь!

— Не всякому, но авторитарному — точно. Когда стережешься не только простого люда, но даже собственных гардейцев, любая заточенная железка покажется чрезмерной. К счастью для наших Глав, огнестрелы сюда почти не проникают, даже у крутарей их немного. Но тем важнее становится умение драться, особенно на клинках. Пока обходишься костями да деревом, еще возможно не выйти из рамок, хотя и обычным дрыном легко проткнуть грудь. Но сталь для того и куется, чтобы рассекать плоть. И если не чувствуешь в себе мясницких наклонностей, лучше в это дело не встревать каким бы романтизмом ни веяло от мечей и шпаг. Для обороны довольно и посоха, что блистательно доказали буддийские монахи.

— Что-то не видал ни одного крутаря с посохом,— заметил Тим.— Вот рассекать плоть — это да! Недаром же их так дружно прочат в мясорубы?

— Занятно,— сказал Вадим.

— Что?

— То ли за последние сутки ты сильно поглупел…

— То ли?

— То ли становишься завистливым.

— Тебе хорошо говорить! — вскипел Тим.— С таким букетом дарований и такой вывеской. Тебе и позавидовать некому!

— Ну да, тебя очень обделили,— возразил Вадим.— Скорее тебя напугал тот инфарктик. Походил месячишко в инвалидах, а проникся “на всю оставшуюся жизнь”.

— Зато ты смелый!

— Of course,— сдерживая ухмылку, подтвердил Вадим.— А что, закрались сомнения?

— Боже мой, Вад! — в сердцах воскликнул Тим.— Сколько тебя помню, ты бредешь по жизни, ссутулясь и притиснув к бокам локти, чтобы, не дай бог, кого-нибудь не задеть! Как можно эдакому громиле быть таким телком? В тебя плюнут, а ты утрешься и отойдешь в сторону. Ну нельзя же так, стыдно!

Еще обличитель, отметил Вадим,— следующий после Алисы. Сговорились, что ли? Правда, та корила меня за иное.

— Может, я не хочу быть “слоном в посудной лавке”? — посмеиваясь, возразил он.— По-твоему, каждому встречному надо доказывать, какой я сильный и сколь опасно в меня плевать? Впрочем, подобная идея редко кому приходит в голову.

— Ну да, стоит на тебя поглядеть…

— Именно.

— Нет,— внезапно сказал Тим.— “Я думал, думал и наконец все понял”: ты — робот!

— Подумай еще,— предложил Вадим без особой надежды.— Хотя не всем это впрок.

“Тем более, ты не оригинален”,— мысленно добавил он, опять вспомнив Алису.

— А что, вполне может быть,— Тим принялся загибать пальцы — Во-первых, здоровья вагон и силы на троих это как?

— У меня одного разве? Ты походи среди крутарей.

— Видели, знаем! Даже и там таких поискать.

— Ладно, отмахнулся Вадим.— Во-вторых?

— Во-вторых, непрошибаем, точно шкаф,— с готовностью посчитал спец.— Сколько тебя знаю, ты ни разу не повысил голос. Вообще тебя хоть чем-то можно вывести из равновесия — ну, в принципе?

— Наверно,— пожал плечами Вадим.— Только зачем?

— Чтоб обнаружить эмоции!

— Поверь на слово: они у меня есть. Только я ими владею — в отличие от других.

— Все так говорят! — запальчиво возразил Тим.— А на поверку…

— Что ли, вскрытие показало?

— А главное,— Тим вскинул третий палец, пока не торопясь его загибать,— ты совершенно неагрессивен, до идиотизма! Тут вообще прямо по старику Азимову, один в один: первый закон робототехники. Процитировать?

— Обойдусь. Только и Христос заповедовал: “Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними”.

— Принцип садомазохистов!

— А они не люди?

— Тебе все люди: шлюхи, крутари, садюги…

— Коты,— прибавил Вадим.

— А вот мне в последнее время глаз положить некуда: кругом сплошные рожи, одна другой страшнее!

— Хочешь, сведу с дамочкой? — предложил Вадим.— Симпатичная, интеллигентная, книжки читает.

— Надеюсь, не классику? — подозрительно спросил Тим.— Черт знает, но от классики бабы дуреют — сколько раз обжигался! Либо снобизм изо всех щелей прет, либо в крайности “так и кидат”, либо и вовсе полуграмотная. Или это дур больше тянет на классику? Вообще-то странно — должно ж быть наоборот…

Когда Тим бывал не в настроении, его лучше было “не замать”,— хотя сам он только и выискивал, на ком разрядиться. В отличие от Вадима, предпочитавшего зализывать раны по дальним углам, Тим в такие минуты бежал одиночества, без зазрения выплескивая горечь на подвернувшихся. Чаще других доставалось Вадиму — что же, для его массы это не страшно.

Поплакавшись и наругавшись, а заодно прикончив торт, Тим скоро ушел. На всякий случай Вадим проследил его топанье до самой квартирки, тем более, тот оступался в темноте через шаг. После отбоя хождения по лестницам и этажным коридорам, мягко говоря, не поощрялись, и в этом даже был резон — при здешних картонных стенах и обычном наплевательстве каждого на всех. Общага есть общага, и если человека не заботит комфорт остальных, за него приходится напрягаться властям. В одном Тим прав: Вадим и в дневные часы старался никого не задевать, а ночью эта боязнь доходила до патологии — собственный нечаянный шум причинял ему страдания. Но сегодня он не собирался даже включать приемник, прежде чем не повидает кое-кого.

На этот раз Вадим долго сидел на подоконнике, свесив ноги наружу и дыша осенью, пока не услышал характерное урчание. Сегодняшняя ночь оказалась еще чернее прошлой, однако теперь он знал, что высматривать, и привыкшим к темноте взглядом быстро ухватил давешний вертолетик. И тут же нацелил на него старый бинокль. В черном силуэте проступили детали, впрочем, не слишком подробные. Действительно, корпус “ворона” наполовину составляли тонированные бронестекла, как в колесниках крутарей. И кабина была столь же угловатой формы, будто копировала гигантское насекомое.

Вадим увидел, как вертолет вдруг завис против одного из окон соседнего здания и оттуда в кабину прошмыгнул странный предмет, похожий на длинный куль, скользящий по невидимому тросу. Тотчас Вадим сосредоточился на самом окне, но разглядел только, как закрашенная наглухо створка аккуратно встала на место, выдвинувшись из черной комнаты. В следующую секунду винтокрылый “ворон” двинулся дальше и больше не останавливался, пока не пропал из виду.

“Ни фига не понимаю! — сердито подумал Вадим.— Какие у крутарей могут быть дела в обычном жилом доме, с законопослушными спецами? Чего завзятым хищникам делить с травоядными? Или это похищение? Черт возьми, не хватало!.. Что ли наведаться туда завтра?”

Глава 3

ДОПРЫГАЛСЯ

1. Братья-надсмотрщики, не считая сестер

Из дома Вадим вышел как всегда, минута в минуту, и так же размеренно направился через парк к остановке. Однако сегодня этот заведенный порядок неожиданно дал сбой, ибо перед самым шоссе, на пересечении нескольких утоптанных троп, Вадим уткнулся в плотную толпу. С каждой секундой она разрасталась, будто на пути многих ручьев, только-только сомкнувшихся в реку, внезапно поставили запруду.

Публика собралась тут обычная, нормального крепостного стандарта: тощие или пухлые тела (тощих больше), сутулые ослабленные спины, костенеющие суставы, неуклюжие замедленные движения, землистая кожа. В отличие от несгибаемого короля Артура, живописанного Твеном, им не приходилось напрягаться, чтобы глянуть под ноги: такая посадка головы была для них обычной. А сверх того, заскорузлые расплющенные ладони, покрытые жаропрочными мозолями, какие впору демонстрировать в цирке, и огромные полушария ногтей, настолько сбитых и почерневших от грязи, словно бедняги чаще передвигались на четвереньках. Но куда хуже был их унылый психофон, затягивающий, точно болото.

Однако сейчас толпа казалась оживленней обычного, и Вадим уже догадывался — почему. Прежде он только слышал про это, благо слухи разносятся по Крепости как на крыльях, или приходил на место после всех. И вот наконец удостоился лицезреть. А уж остальным как повезло! Их квелые страсти вдруг получили свежую пищу, заряжаясь от чужой беды, из несчастья делая зрелище. Бог знает, отчего жуткие эти картины собирали столько народу — собственных переживаний, что ли, недоставало? Или на фоне истерзанных трупов люди казались себе “живее всех живых”?

Прежде Вадим избегал кровавых сцен, хотя даже в размеренном течении Крепостной жизни они встречались не редко: то гоночный колесник сомнет зазевавшегося служителя, то блюстители в избытке рвения забьют нарушителя. Однако нынешняя ситуация, увы, опять требовала присутствия Вадима.

Осторожно он стал пробираться сквозь гудящую толпу, изгибаясь всем телом и разворачивая громоздкие плечи, чтобы ненароком кого-нибудь не толкнуть. Если кто-то совсем уж загораживал путь, Вадим бережно отодвигал его, бормоча извинения, и следовал дальше, оставляя за спиной невнятное ворчание. Но и только: по-настоящему возражать ему не решались — все же у атлетов свои права. А гул вокруг все нарастал.

— Видали, как ее? — возбужденно тараторил кто-то — С ума съехать! Разорвали пополам — кошмарная силища!

— Говорят, замешаны билдеры. А чего, запросто: берет каждый за ногу и… Бугаи-то какие!

— Говорят, от тренировок у них виснет,— хихикнул третий.— Стоило уродоваться, а? Если б я не мог через день, оторвал бы к ядреной фене!..

Загодя концентрируясь, Вадим наконец протиснулся в первый ряд и увидел. На секунду прикрыл глаза, отстраняясь еще дальше, затем открыл.

Да, кем бы она ни была, досталось ей крепко. Нетронутой осталась лишь голова, будто нарочно, для пущего устрашения, укрепленная в развилке дерева рядом с тропинкой,— с обескровленным лицом, оцепеневшим на пике ужаса, и жуткими лохмотьями вместо шеи. От прочего и вовсе остались разрозненные члены, обглоданные или измочаленные до костей, словно в припадке бешенства. Большинство мясистых частей отсутствовало: либо с костями, либо попросту сорванные со скелета,— а на уцелевшей лодыжке отпечатался след громадной пятерни с глубоко впившимися когтями, вполне пригодными для подобной работы. И уже знакомый Вадиму.

Стиснув зубы, он окинул взглядом обрызганную кровью полянку, запоминая картину накрепко, словно фотографируя. И хватит на сегодня — пощекотал нервы, довольно кошмаром. Потом, на спокойную голову, можно будет обмозговать.

— Мало гоняют их, сволочей! — встрял еще один, совсем рядом,— Моя б воля, я бы всех, кто здоровей положенного… А чего выпендриваться, в самом деле?

— Начни с этого, если смелый,— хмыкнули за спиной Вадима, и над толпой вдруг зависло молчание — стало быть, общее внимание переключилось на него. Действительно: надо было ему соваться?

Ощутив, что вокруг стало свободней, Вадим развернулся и окинул отстраняющихся людей внимательным взглядом. Ухмылялись они пока без особой злобности. Черт знает, что бередит в темных душах такое зрелище,— возможно, желание приобщиться к насилию, оправдываясь “справедливым возмездием”? Или это сродни зависти шакала к свирепости и мощи тигра? А может, дело в слепом и безнадежном страхе, для ублажения которого необходимо расправиться хоть с кем-нибудь? Ведь следующим вполне можешь стать ты… либо кто-то из близких.

Под вопрошающим взглядом Вадима тускнели усмешки зрителей и лица ожесточались, будто бедняг заводило его спокойствие. А на взводе они могли убедить себя в чем угодно, словно та же Лариса. Конечно, вряд ли кто из них сумел прикопить бойцовских навыков, то есть вооружиться хотя бы по первому слою. Любой настоящий крутарь прошел бы через эту рыхлую массу, как нож сквозь масло, даже и с голыми руками. Ее словно выводили как раз для такой растительной дремы по тесным клетушкам и однообразного труда, почти не задействующего мозги. Однако в гуртах даже овцы бывают опасны, а тут, похоже, формировалась стихийная стая. Медлить в такой ситуации не стоило, как и отступать. Вадим повернулся и уставился на говорившего, предупреждая тяжелым взглядом, что в случае заварушки первым пострадает зачинщик.

— Ты чего вякнул, гнида? — спросил он грубым, рыкающим басом, в котором “бряцал металл”.— Я не расслышал — повтори!.. Или помочь?

Все же насколько меняет людей голос! В фильмах актеры иногда заимствуют голоса у других — эффект бывает неслабый. Даже внутренне Вадим преобразился. Не слишком напрягаясь, он уже почувствовал себя крутарем — правда, одетым и стриженным не по форме, небрежно маскированным под спеца. Как ни странно, остальные тоже это ощутили, сразу утратив к нему интерес. Овцы не воюют с волками. Одно дело — скопом навалиться на одиночку, сколь угодно здоровенного. Совсем другое — замахнуться на представителя высшей касты, за которым чудится такая сила!.. Собственно, какая?

Презрительно пожав плечами, Вадим двинулся на толпу, глядя поверх голов,— в полной уверенности, что никто не посмеет его задержать. И в самом деле: тропинка пустела перед ним даже быстрей, чем он наступал. Волк покидал стадо, не пожелав никого прирезать,— и слава всемилостивым Главам!..

Уже загружаясь в транспорт, Вадим увидел, как к месту трагедии подкатили несколько блюстительских патрулей. И перед ними крепостные расступились с той же поспешностью, похоже, признавая за овчарок. Хотя для овчарок блюстители были не слишком поворотливы. Конечно, гонять овечек куда проще, нежели защищать.

На службу Вадим все же поспел вовремя. И слава богу, потому что надсмотрщики затеяли там очередную массированную поверку и все кабэшные Управители, вплоть до последней мелкоты, с самого утра стояли на ушах. А с ними не скучали и остальные.

Вообще в подобных введениях спецов (не путать со спецзаведениями) службы надзора пользовались особым почетом. Как правило, в них подвизались те же спецы, ничем не проявившие себя на прежних местах, но тем с большей охотой поучавшие других, как надо работать и чего, собственно, ожидает от них Семья. Помимо почета надсмотрщикам перепадал усиленный паек, не говоря об удовольствии поставить на место зарвавшихся умников, бывших своих сотрудников. Справедливости ради следовало заметить, что среди надзирателей (пардон, надсмотрщиков — пока) попадались одаренные организаторы, честно пытавшиеся наладить дела. Но в большинстве туда стремились именно бездари, озлобленные и завистливые, не годные ни на что,— такие, как Оросьев. И недостатка в них не ощущалось, так что Системе было из кого выбирать.

С недавних пор среди надсмотрщиков у Вадима завелся персональный злопыхатель, чтобы не сказать мучитель. Или, еще вернее, мучительница. Эта невзрачная тощенькая девица, Руфь, острая на язык и весьма неглупая, принадлежала именно к категории фанатиков дела, отдаваясь спускаемым сверху заданиям с избыточной страстью, наверное, нигде больше не востребованной. Вадима она невзлюбила с первой встречи, накрепко занеся в разряд бездельников, от которых следовало оберегать истинных работяг,— поскольку навязываемые ему ОКРы Вадим игнорировал с тем же упорством, с которым бедняжка Руфь за ними надзирала. А может, она вообще не выносила атлетичных смазливцев, питая к ним застарелую обиду, либо подозревая в скудоумии. Или девушку раздражала вызывающая внепородистость Вадима — в то время как она бережно культивировала в себе национальные признаки, вплоть до шестиугольной звездочки на шее (что, кстати, требовало немалой смелости — по нынешним временам).

Интересно, иногда прикидывал он, а как Руфь повела бы себя, отпади надобность в надсмотрщиках? С той же страстью переключилась бы на другое занятие или разобиделась бы на новые порядки, попытавшись вернуть прежние? Наверно, у нее-то хватило бы ума приспособиться — в отличие от большинства других, бесполезных в системе, где работать выгоднее, чем отлынивать.

В любом случае Вадим относился к ней даже с симпатией, однако побаивался ее набегов, чреватых очередным ворохом претензий — вполне справедливых, с точки зрения Руфи. К тому же она не стеснялась жаловаться Управителю, а Вадиму вовсе не хотелось вываливать на голову Толяна новые проблемы. В результате приходилось идти на компромисс и кое-что все же подбрасывать в Крепостную копилку, откуда с охотой черпали разнообразные оросьевы.

— Хочу представить тебя новому под-Управителю,— объявила Руфь на этот раз, оживленно поблескивая темными глазищами.— По-моему, вам найдется о чем потолковать.

— Ты уверена?

— Я что,— хихикнула надсмотрщица.— Он уверен!

Наверное, радость девушки сильно бы поблекла, прознай она о давнем знакомстве под-Управителя с Вадимом. Посему он решил промолчать и смирно направился следом за Руфью по опустелому коридору, опекаемому надсмотрщиками так же строго, как улицы блюстителями. Правда, толку от всего этого было чуть — как и от облав на проходных. Который раз подтверждалась давняя истина: подневольный труд не бывает эффективным. В принципе никто ее не оспаривал, однако поверить в иное хотелось настолько, что правители раз за разом влетали в ту же лужу, каждый раз придумывая для нее новое имя. И сколько еще будем заниматься шаманством?

В свежевыкрашенном предбаннике властвовала новая секретарка, элегантная, как топ-модель, и столь же неприступная. Однако заявившейся Руфи она без промедления указала на охраняемый вход, словно уже получила инструкции. А вот Вадима небрежным кивком отправила к гостевой лавке подождать: видимо, чтобы не слишком задавался. Без возражений он расселся, привалившись спиной к стене, и сквозь ресницы стал разглядывать красавицу — тем более что прочее здесь не стоило внимания.

Не глядя на Вадима, секретарка, однако, ощущала его взгляд, судя по надменно поджатым губам. Конечно, можно спорить о вкусах, но на внешность Вадима женщины реагировали почти всегда, хотя иной раз реакция была парадоксальной — как у Руфи. А вот для этой юной девицы он явно представлял интерес не больший, чем беспородный, хотя эффектный пес для ревнителя чистых кровей. Разумеется, все здесь братья, но какой прок от младшеньких: ведь они почти всегда дурни, как следует из сказок, и в наследство получают лишь котов. Вообще никому не заказано любить женщин, только дорогое это удовольствие, а если захочешь на дармовщинку, то и получишь “бесплатное”, которое “ничего не стоит”. Самое забавное, что для немалого числа красоток как раз цена составляет главный предмет гордости. А если они “очень дорого стоят”, то как бы и не продаются.

— Сестра,— тихонько позвал Вадим,— вы-то небось не гуляете ночами?

Изломив брови, секретарка глянула на него, как на придурка, и, в общем, не слишком промахнулась, если принять ее логику.

— И правильно,— прибавил он.— К чему разбрасываться? Цель должна быть простой, ясной, а главное — единственной. Тогда и результат гарантирован. А любить цель следует как раз за результат, верно?

Конечно, девушка не ответила. Вряд ли она вообще разбирала слова, будто Вадим говорил не по-русски, даже не по-людски (если говорил). Мало ли что бормочут телки в подчиненном гурте? К рассмотрению принимаются лишь команды пастухов, на крайний случай — лай прочих овчарок.

— “Не ложися на краю”,— посоветовал Вадим, наглея: все равно ж не слышат? — А то ведь в самом деле может припереться “волчок” — и уж он ухватит так ухватит!..

В этот миг с секретарского пульта раздался другой голос, на который девица была настроена каждой фиброй и с поспешностью загнала разболтавшуюся скотинку в заветные воротца.

После недавнего ремонта под-управительский кабинет выглядел впечатляюще, но и странно. Прежняя российская безалаберность уступила место почти готической строгости. Даже широкое, на полстены, окно теперь заменили несколько узких щелей, похожих на бойницы,— да и те прикрылись плотными шторами. Недостаток наружного света компенсировался искусственным, экономным и довольно-таки мрачным, исходившим чуть ли не от уровня пола. Напротив бойниц, в довершение впечатления, помещалась гипсовая копия мумии Основателя в полный рост. А в глубине кабинета, под громоздким мрачным распятием, отгороженный от посетителей неподъемным столом, восседал новый хозяин: “его преподобие отец” Марк. В таком оформлении и сам он выглядел представительным и суровым, словно первосвященник, хотя прической, бледным лицом и форменным одеянием больше походил на баптиста или вампира. А его тесный сюртук со стоячим, наглухо застегнутым воротником и вовсе смахивал на знаменитый китель генералиссимуса.

— Ну-с, сударь мой,— зловеще произнес он, легонько подмигивая Вадиму: мол, мы не знакомы с тобой — понял? — Как мне донесли, вы отказались и от этой темы. Не соблаговолите объяснить почему?

— Может, сперва мне объяснят, зачем это понадобилось? — откликнулся Вадим, неуклюже пытаясь ему подыграть.— Ведь такая штуковина попросту опасна!

Он еще озирался, проникаясь здешней атмосферой, изумленно покачивая головой. Вот так-так: оказывается, Максик не просто подстраховывал старого Управителя — он его контролировал! Похоже, попы снова заступают на место комиссаров — с той же легкостью, с какой те в свое время сменили попов. “Свято место” не пустует? А прославляемые прежде коммуны теперь переименовывают в общины и начинают восхвалять столь же рьяно, ссылаясь на вековые традиции. Нарекли бы тогда просто: “стадом”. Тем более, пастыри уже есть (либо “святые отцы”, либо “батюшки”), как и паства,— в христианстве на сей счет никогда особенно не церемонились.

— Слушайте, Смирнов,— проникновенно заговорил под-Управитель,— по моим сведениям, в нашем КБ вы — первый конструктор. (Руфь покосилась на Вадима с изумлением.) Конечно, здесь нужнее организаторы, поскольку идей в Крепости хватает: для того и существует Институт. Однако вам пошли навстречу и выдали задачку по способностям. Чего же вы опять нос воротите?

— Это все равно что будущему висельнику поручить плести веревки,— усмехнулся Вадим.— Разве трудно представить, на что можно нацелить этот генератор, если к нему добавить излучатель? Такие сигналы, да еще в этом диапазоне, из человека за минуты сделают дебила либо вовсе исполосуют мозги!

— Странно, что вас это заботит, сын мой,— молвил Марк.— Слишком вы разборчивы, вам не кажется? Копировщиком быть не желаете, а когда предлагают работу по силам, принимаетесь молоть ерунду. В самом деле, родной, даже обсуждать это смешно! Ну что вам до конечных целей разработки? Вас это совершенно не касается.

— Во-первых, вполне может коснуться,— возразил Вадим.— И кого тогда винить? Во-вторых, это наверняка коснется других.

— А кого в наше время волнуют другие? — светло улыбаясь, спросил Марк.— Конечно, если исключить близких. Скромные труженики клепают по всему миру разнообразное оружие, вплоть до самого смертоносного, и с чистой совестью получают за это плату. А попробуй ее отнять — такое начнется!.. Разве их заботит, в кого полетят сделанные ими пули и на кого упадут бомбы? Они производят изделия, кормятся на этом и кормят детей — все! Да и цель, если вдуматься, самая святая — оборона державы.

— Или Крепости? — спросил Вадим.— Или нападение — как лучший способ защиты? Или оборона от своих же подданных? — Он покачал головой: — А если б ваши “труженики” производили, скажем, наркотики?

— “А если б он вез патроны!” — с той же улыбкой парировал Марк.— Не слишком ли много вопросов? Право же, сын мой, к чему забивать головы себе и другим такой ересью! Это ведь смахивает на саботаж, вам не кажется?

— “Дело шьешь, начальничек?” — сказал Вадим. Теперь Руфь поглядела на него с испугом, но ему уже наскучила конспирация.— Ярлыки клеишь? Ну да, ты ведь прошел такую школу!.. Первый ученик, да?

— Хорошо, братец, возьмем эту девочку,— тоже отбрасывая лишние формальности, Марк кивнул на Руфь.— Смышленая, ответственная, работает “не за страх” — так вот ее такие проблемы не колышат! Ты что, полагаешь себя лучше “нашей славной молодежи”?

— Есть такая штука, как круг подобия,— нехотя пояснил Вадим.— Когда он предельно широк, в человеке присутствует совесть — как обширная сеть подсознательных связей со всем человечеством. Круг сужается до нации, племени, рода, сословия — соответственно, совесть съеживается в честь. А еще есть долг — когда круг подобия ограничен самым ближним окружением: семьей, сослуживцами, начальством. Лучше чем ничего, однако не совесть — даже и близко нет. И есть еще сплоченность толпы, когда любое несогласие принимается за предательство: “кто не с нами — тот против”. Может, дело в отсутствии воображения? Если человек не способен представить себя на месте других…

— Понятно,— хмыкнул Марк.— Ты один у нас совестливый?

— По крайней мере, для меня оружие — не абстракция. А если я замаран в его производстве, то хотя бы сознаю, что за мой хлеб кому-то придется платить кровью. И не хочу, чтоб ее оказалось на мне слишком много.

— А в чем измеряешь ее — в галлонах? — полюбопытствовал Марк.— Не все ли равно, насколько ты туда втюхался — по локти или с головой? Если уж замарался…

— Мог я раскаяться? Кстати, и в Сахарове, говорят, совесть прорезалась не сразу: сначала он поработал на разрушение.

— А-а, уже и этот причислен к святым! — неприязненно протянул Марк.— “Чур меня, чур…” Намекаешь, наша маленькая Руфь тоже не потеряна для человечества и с возрастом прозреет?

— Или не прозреет,— сказал Вадим,— последние горизонтальные связи разменяв на вертикальные. Тут уж что перетянет: долг или совесть.

С отеческой усмешкой Марк поглядел на раскрасневшуюся девушку, нежданно угодившую в перекрестье обоюдной пальбы.

— Доченька, у вас, наверно, дела? — спросил он ласково.— Уж идите — дальше мы сами…

Руфь поспешно выскочила из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Марк негромко рассмеялся, с облегчением откинулся в кресле.

— А любопытно было б разложить эту мышку на столе,— заметил он.— Ну и что ж, что плоскодонка? Иногда в таких кроется столько пыла!..

— Подкрепляешь служебную преданность личной? — поинтересовался Вадим.— А начал, видимо, с секретарши?

— И кончил тоже,— по-свойски хмыкнул хозяин.— А ничего деваха, верно? Оказалась такая профи — где только готовят!.. Алиске-то не настучишь?

— Ваши проблемы.

— Отчего ж? — В его усмешке Вадиму почудилась напряженность.— Ты ведь для нас почти член семьи! — Марк осклабился еще шире: — Каждый вечер навещаешь, как добрый сын.

И акценты он расставил странно, хотя не пережимал.

— Только избавь от сцен, ладно? — попросил Вадим.— По крайней мере, сделай паузу после признания собственных прегрешений.

— Ну, какие это прегрешения? — миролюбиво возразил Марк.— Так, проверка ближнего окружения, стрельба по движущимся мишеням, вербовка команды… Если угодно — моя прямая обязанность.

— Не очень увлекайся такой вербовкой,— посоветовал Вадим,— иначе работать станет некому.

— А техника безопасности на что? — хохотнул Управитель.— Ведь столько инструкций наплодили!..

— И для Алисы силы бы поберег. Сам знаешь, сколь опасно оставлять женщину голодной.

— Как ты справедливо заметил, это наши проблемы,— посмурнел Марк.— А вот что с тобой делать?

— В каком смысле?

— Не в том: для команды ты не годишься. Однако и бездельничать тебе не позволят.

— В чем проблема? — удивился Вадим.— Или в КБ не осталось нейтральных тем? Вот и подкинь одну по знакомству. Знаешь же: за мной не заржавеет.

— Совестливый ты наш! — обрадовался Управитель.— И тебя на блат потянуло? А как же принципы?

— Не морочь мне голову, Марк! Принципы нужны тем, у кого нехватка совести, а я обхожусь без искусственных ориентиров. Впрочем, ты тоже — как известно, крайности сходятся.

— Будь по-твоему,— согласился Марк.— Как ни противно “поступаться принципами”, однако сделаю.

— Поплачься мне, поплачься!..

— Что-нибудь еще?

— Раз уж подвернулся — подсуетись, обеспечь мне послабление режима. Конечно, я мог бы сачкануть и так…

— Господи, а это тебе зачем?

— Мои проблемы, Максик. Я же в твои не лезу?

— Конечно, у меня имеется парочка “вольных”…

— Как удачно! — сказал Вадим.— Значит, завтра ты отпускаешь меня на полдня?

— Запросто,— с готовностью подтвердил Марк.— Если ты сдаешь кровь.

— “Здравствуй, попа, Новый год!” — удивился Вадим.— Кровь-то при чем?

— Понимаешь, под эту кампанию можно провернуть что угодно. Полное благоприятствование сверху!

— И что, без крови никак?

— Да в чем сложность? По-моему, у тебя ее в избытке.

— В достатке,— поправил Вадим.— Так что же, я должен делиться еще и этим? А морда не треснет?

— Тебе ведь нужен отгул? Ты пойми: меня тоже контролируют! Я не могу быть добрым за чужой счет по крайней мере, пока не пущу прочные корни.

— И скольких для этого придется перетрахать?

— Пошляк!

— Просто “называю вещи”. Вот интересно, Максик, ты делаешь это для удовольствия или по необходимости? Или совмещаешь?

— По праву рождения,— ответил Марк.— Чтоб ты знал, мои предки поднимали и осваивали эти земли на протяжении поколений. Так почему мне не вступить во владение законным наследством?

— А лишнего не прихватил, “ухарь-купец”? Тоже, новая аристократия!

— Ну почему “новая”? — возразил тот.— К слову сказать, моя мать урожденная Трубецкая, после Октября высланная из Питера вместе со многими дворянскими семьями. Представляешь, фамилия!.. Правда, дедка скоро шлепнули и бабенка зачахла, зато мать была принята в один из древних здешних кланов, всегда обретавшихся неподалеку от власти. Так что опыт у меня в генах.

— Ну, Максик, ты жук! — восхитился Вадим.— И здесь подстраховался. А матросика с “Авроры” не вербанул в предки? Так, на всякий случай: вдруг коммунары-ортодоксы вернутся? Отчего не устроить эдакий дворянско-старожильско-коммунарский конгломерат? Вот тогда, чего бы не стали распределять, ты — в первых рядах!

— Между прочим,— похвалился Марк,— мой прадед по материнской линии владел восемью языками. Какие головы были!

— Действительно, за таких предков положена надбавка в снабжении, а также прочие привилегии,— признал Вадим.— Где нам, безродным выскочкам, соперничать с целым сословием! Только и остается гордиться что собственными дарованиями. Правда, нынче и на трех языках можно погореть. Мне вон на каждом допросе пеняют: неспроста, мол, замышляешь!

— Что же, человек по натуре слаб,— поддержал Марк,— и лучше бы оградить его от искусов.

— Как будто сами “золототысячники” не переходят постепенно на английский! А какой язык выберут “отцы”: опять старославянский или все же латынь — вас ведь всегда тянуло к мертвечине?

— Ну, с нас-то иной спрос, а вот низших служителей следует поберечь. К тому ж сюда привнесено столько чужеродных пороков и столько лет над нами измывались иноземцы всех мастей, что не грех и переусердствовать. Ко всем чужакам у нас скопился ба-альшой счет!..

— Послушай, старожил хренов! — все-таки разозлясь, сказал Вадим.— В прежних дуростях я замаран куда меньше твоего, хотя с себя вины не снимаю. А когда возводился “весь мир голодных и рабов”, после Октября-то, мои предки тоже не рвались на первые роли в отличие от твоих. Так почему я оказался тебе что-то должен?

Однако обоим уже надоело ругаться. И какой смысл в дискуссии, если собеседников разнесло настолько, что и слов не различить,— так, доносятся некие звуковые волны, только перепонки раздражают.

— Чуть не забыл,— на прощание объявил Марк не без потаенного злорадства.— Тебя желает видеть старший режимник — верно, подошел срок. Заскочи к нему, ладно? Не сочти за большой труд…

— Только из расположения к тебе,— открывая дверь, сказал Вадим.— Чтоб не накликать новых бед на твою задницу.

И теперь на него с изумлением посмотрела секретарка, на секунду оторвавшись от полировки вампирских ногтей. “Хоть этим ее впечатлил!” — с усмешкой порадовался Вадим. И вдруг представил надменную красотку на Марковом столе — с задранным до груди платьем, с приспущенными по пышным бедрам колготками и нацеленными в потолок стройными голенями, увенчанными изящными туфельками. Картинка вышла не слишком изысканная, однако волнительная. Эта красавица недурно смотрелась бы в любом раздрае, но вот захочется ли ее тронуть? Если она настолько хороша, то почему Марка заинтересовала дурнушка-надсмотрщица? Политика, политика, высокая и загадочная,— нам этого не понять.

— Что? — тихо спросила секретарка, уже не так уверенная в скромном статусе Вадима. Кажется, она даже прикидывала, не промахнулась ли с выбором опекуна. Уж не подпирает ли здешнего Управителя еще один столп — секретный, зато могучий?

— Милая, зачем вам такие ногти? — спросил Вадим.— Посетителей драть? Это же ужас!

А ведь и у нее, наверно, имеется муж, подумалось Вадиму, строящий карьеру по тем же правилам. А у того вполне может быть своя секретарка — дочь какого-нибудь падшего вождя, тоскующая по утраченным привилегиям. (А этот образ откуда выскочил?) Круговорот Алис в природе, причем узаконенный — во всяком случае, подкрепленный традицией.

— Желаю здравствовать,— добавил он, пересекая прихожую,— вам и вашему скоту.

И вышел, оставив ее к недоумении: собственно, какой “скот” он имел в виду? А и вправду — какой?

Уже без сопровождения Вадим прогулялся к режимникам, благо располагались они совсем рядом, а прочие надсмотрщики в этих местах не шастали: у каждого свои угодья. Опустив персональную бляху в дверную щель, прислонился рядом, настраиваясь на долгое ожидание. Но над дверью тут же вспыхнула зеленая лампочка, и Вадим вошел.

Это был кабинет, небольшой и аккуратный, с минимумом мебели и несколькими портретами, развешанными по стенам. Напротив двери, притиснутый к перегородке массивным столом, сидел старший режимник, а над ним, строго по центру, помещался главный портрет — Основателя. Пронзительные глаза под сдвинутыми бровями взирали на посетителя требовательно и грозно. Невольно ежась, Вадим поздоровался.

— Прошу,— сказал режимник, указывая на кресло. Выбравшись из-за стола, он помог Вадиму устроиться, пристегнул его запястья к подлокотникам и проворно облепил присосками детектора. Затем снова занял свое место под завораживающим портретом.

— Итак,— начал режимник, подстраивая приборы,— соблаговолите назвать имя, фамилию, профессию, место работы… и так далее, вы знаете.

Вадим кивнул и заговорил. Торопиться было некуда, и рассказывал он обстоятельно, с избыточными подробностями, рассеянным взглядом озирая комнату. С прошлого раза здесь мало что изменилось — как и за все годы, которые Вадим ее посещал. Даже режимник уже несколько лет не менялся — немолодой, сухощавый, одетый по инструкции и с такой аккуратностью, что Вадиму сделалось неловко за свою всегдашнюю расхлябанность. Ему даже захотелось подтянуть ненавистный галстук, но как это исполнишь со связанными руками?

— Достаточно,— наконец произнес режимник и поднял глаза на Вадима.— Теперь приступим к допросу. Готовы?

— Конечно.

— Мы не беседовали два месяца. Что у вас изменилось, что произошло нового?

Вадим подумал, пожал плечами:

— Ничего существенного.

Режимник немедленно вперился в индикаторы. Усмехнувшись, Вадим ждал продолжения. Эти деятели не верили людям и потому слишком полагались на приборы. Но кто сказал, будто приборы нельзя обмануть?

— Так,— сказал режимник,— хорошо. Вы не солгали, но это не означает, что вы сказали правду.

Пронизывающим взглядом, словно копируя Основателя, он вперился уже в Вадима, и тому пришлось изобразить ожидаемое недоумение.

— Да, именно,— подтвердил режимник удовлетворенно.— В вашей жизни есть перемены, и не столь малые, однако вы еще их не осознали.

— В самом деле? — снова удивился Вадим.— Какие?

— Об этом после. Сначала обговорим старое. Не возражаете?

— Пожалуйста.

— Странно вы ведете себя, Вадим Георгиевич, причем давно. Зачем это вам?

— Что именно?

— Что? Ну, например, вот это.— Перегнувшись через стол, режимник потрогал его бицепс, распирающий тесный рукав.— Вам так хочется выделиться?

— Нет, конечно.

— Тогда зачем?

— За десять лет я не пропустил по болезни ни одного дня. Разве плохо?

— Так ведь существует много других оздоровительных систем, вполне достойных, я бы даже сказал: патриотических,— отчего вы избрали именно такую, чуждую нам всем? Разве не понимаете, чем это чревато?

— А вы сами не пробовали?

— Я? — изумился старик.— Вот это? Да на что мне!

— А вы попробуйте. Чего ж говорить с чужих слов.

— Да? — Режимник с сомнением вгляделся в его лицо.— Может, вы не доверяете Крепости, что она сумеет вас защитить? Или хотите защищаться как раз от нее?.. Ладно, оставим. А вот это как?

Он достал из стола книжицу в яркой обложке, уже занесенную Вадимом в пропажи. Так это был обыск? Вадим прикрыл глаза, прогоняя злость. Что с них взять, иначе они не умеют — бедные, бедные… сволочи!

— Где вы взяли это? — строго спросил режимник.

Вадим открыл глаза:

— В библиотеке.

— Что? Вы шутите!

— Проверьте. Да там и штамп есть.

Полистав книжку, режимник озадаченно нахмурился. Что-то в их ведомстве дало сбой, если в Крепостную библиотеку проникли даже не забугорные, а — страшно подумать! — импортные книги. Но уж Вадима винить в этом неправомочно. Тем более, библиотеку давно прикрыли.

— Знаете, все-таки странно,— сказал режимник неуверенно.— Ну зачем вам тратить время и силы на изучение чуждых языков, зачем читать эту… белиберду?

— А вы сами читали?

— Разумеется, нет!

— Напрасно,— укорил Вадим.— Врагов надо знать.

Он уже без усилия выдерживал доброжелательный тон, ощущая внутри упругую твердость. Режимник растерянно хлопнул ресницами, затем с надеждой вгляделся в индикаторы. Что он ожидал там увидеть, интересно?

— Пусть этим занимаются кому положено,— с опозданием возразил режимник.— Вообще каждый должен заниматься своим делом.

— А как же народная инициатива? Основатель учит нас…

— Кстати, об инициативе,— оживился режимник.— Собрания вы не игнорируете — это так. Но все как-то без охоты, без огонька.

— Я по натуре сдержан.

— Сдержанным следует быть с посторонними. А вот вы третьего дня…

— Это по служебной надобности.

— Да? А это? — Режимник выхватил из папки листок и зачитал: — “17-го числа сего месяца проверочная комиссия в составе… ну, это пропустим… застала в квартире жильца Смирнова В. Г. постороннюю женщину. Объяснить свое аморальное поведение жилец отказался, при этом вел себя вызывающе”. Что вы скажете на такое?

— Я уже писал по этому поводу объяснительную.

— Да-да, я читал. Но вы не указали там фамилию вашей… гм… гостьи.

— Фамилии не знаю.

— Интересно. Выходит, в неположенное время вас посещает женщина, и вы укладываете ее, простите, в постель, даже не спросив фамилии. Я правильно излагаю?

— Да, знаете ли,— усмехаясь, ответил Вадим,— как-то было не до анкетирования. Если помните, иногда это происходит быстро.

В раздражении режимник хлопнул ладонью по папке:

— Шутки тут неуместны! Вам следует помнить, что работаете на режимном предприятии, и быть разборчивее в связях!

— Об этом я помню всегда,— с точно дозированной обидой возразил Вадим,— и с посторонними о работе не говорю — ни при каких обстоятельствах!

— Но вы можете за нее поручиться?

— А зачем? Повторяю, здесь утечки быть не может.

Режимник снова проконсультировался с детектором — с тем же результатом.

— А что вы думаете о лабуправе? — без особой надежды спросил он.

— А вы? — с улыбкой спросил Вадим.— Сверху-то видней.

Со вздохом режимник поднялся и принялся освобождать его от присосок и ремней, напоследок пожелав:

— Если что — заходите.

— А как же,— ответил Вадим.— Обязательно. Всенепременно.

Выходя из режимного отдела (как и положено, через другой кабинет), он вдруг увидел Оросьева, по-хозяйски расположившегося за одним из столов. Насупя кустистые брови, человечек сосредоточенно копался костлявыми темными пальцами в стопке пухленьких папок.

— Сколько раз говорил: пиши короче,— остановившись рядом, сказал Вадим.— Не сваливай все на старших братьев! Сейчас не пришлось бы так напрягаться.

— Ладно-ладно, умник,— пробурчал Оросьев, морщинистой лапкой прикрывая наклейку на верхней папке,— поглядим теперь, кто кого поучать станет!

— Избави нас бог от таких учителей! — рассмеялся Вадим без особой веселости.— Хотя на другое ты и вовсе не годен. С повышеньицем вас! Долго ты его дожидался, но, кажется, пришел и на вашу улицу праздник будто в старые добрые лагерные времена.— Вадим еще хмыкнул и добавил: — Знаешь, Оросьев, у меня ведь всегда ассоциировался с тобой именно гестаповский мундир — к чему бы, а?

— К усечению языка,— огрызнулся тот.— Болтаешь много!

— А вот с этим придется повременить,— возразил Вадим.— Дослужись сначала до репрессоров. А ведь хочется, верно?

— Ты куда шел? — угрюмо спросил Оросьев.— Вот и топай! А мне работать надо.

— Всех нас “на карандаш возьмешь”, да? — полюбопытствовал Вадим.— Или нас уже взял, очередь за другими? Вот, оказывается, куда ты вкладывал душу или что там у тебя? Уж не засиживайся на службе, “наш паровозик”, береги здоровье. В жизни так много радостей, кроме как напакостить ближнему,— вдруг тебя еще что увлечет? — Он облокотился на столешницу, наклонясь к Оросьеву, заговорил доверительно: — Хочешь, по старой памяти, совет? Пока можешь, не поддавайся зависти совсем, иначе окажешься в таком болоте!.. Думаешь, вампирам живется сладко? Ну, напьются они людской крови — а дальше? Они ведь даже не живые… Впрочем, для тебя это абстракции,— заключил он,— стало быть, и совет не впрок.

Распрямившись, Вадим рассеянно кивнул оцепеневшему знакомцу и направился к выходу, отчего-то уверенный, что при следующем допросе его будет терзать уже не тот старенький доверчивый режимник, а растущий, перспективный, “землю рогом роющий” кадр, созвучный новым временам,— Оросьев. Конечно, если этот допрос состоится.

2. В тени чудовищ

Сразу после обеденного перерыва Вадима позвали к телефону. Очень удивившись, он подошел.

— И чего сбежал? — укорил в трубке веселый звонкий голос.— Эх ты, медведище!

Вадим напрягся, сделал поправку на изношенную связь и вспомнил. И то — суток не прошло!

— А что оставалось делать? — ответил он.— Предков твоих дожидаться?

— Ну, виновата, прости! — легко признала Юля.— Не умею пить — моя беда. Слушай, я заскочу за тобой — в пять, да?

— Ты понимаешь…

— Буду ждать против входа, чао! — И она положила трубку.

“Чао-чао”, растерянно повторил Вадим. Можешь теперь мямлить до посинения — кто тебя услышит?

Изящный “бегунок” поджидал его в условленном месте. Украдкой оглядевшись, Вадим опустился на переднее кресло, рядом с прелестным водителем. На этот раз Юля облачилась в ситцевый сарафан на бретельках и нарядные босоножки, столь же воздушные. На заднем сиденье обнаружился худощавый юноша с тонким печальным лицом.

— Это Гарик, мой приятель,— представила его Юля.— Точнее, родственник какой-то там дальний. Похож, верно? — Она рванула машину с места.— Знаешь, куда тебя везу?

— В “корыто”? — предположил Вадим.— Или на “полигон”?

Гарик содрогнулся, девочка расхохоталась:

— Нет, чуть подальше. Только молчок, ясно?.. Хотя чего это я! Мы ведь старые конспираторы, верно? — И она подмигнула Вадиму в зеркальце.

“Ну и кретины эти жрецы! — сердито подумал он.— Принимают кого ни попадя!.. Хотя на эту стрекозу и я бы купился или куплюсь. Или уже. Старым становлюсь: на молоденьких потянуло”.

— А везу я тебя к воображенцам,— продолжала Юля.— Слыхал про таких?

— Это которые задаются? — притворился Вадим.— В смысле — воображалы?

Гарик вспыхнул, как лампочка. Оглянувшись на него, Юля фыркнула:

— Обиделся, смотри!.. Мальчик, а ты при чем? Накарябал пару баек — и туда ж!

— Юлия, прекрати! — негодуя, потребовал Гарик.— Это совершенно никого не касается.

Девушка махнула на него рукой и объяснила Вадиму:

— А воображенцы, мил друг, отличаются от прочих патологически развитым воображением, от коего слова и происходит название. И ладно бы они воображали только внутри, так они еще норовят других осчастливить — верно, Гарик? И фантазируют, я тебе скажу, без удержу!

— На какие темы?

— А на всякие — запретные в том числе, если тебя это волнует. Куда идем, что с нами будет, а чему и не бывать никогда, но почему не поиграть… Интересно?

— Как тебе сказать… Безумно!

— Вот! Я знала, чем искупить.— Она хихикнула: —Гарик, лапуля, не хмурься так грозно, у нас с ним свои счеты… Подфартило же мне с родственником!

Юля лихо вывернула из-под надвигающегося грузовика — у Вадима екнуло сердце. Чуть слышно чертыхнувшись, он пристегнулся ремнем к спинке.

— Встречаются воображенцы раз в месяц,— продолжала Юля как ни в чем не бывало.— Ну, общаются там, рукописями обмениваются — с-сочинители! Потом треплют друг друга — да так, что клочья летят… Потеха!

— Как ты вышла на них — через Гарика?

— Проницательный мой! — Юля чмокнула его в ухо, машина вильнула.— Только не убивай их сразу, любимый,— у них по женской части напряженка, потому вьются вокруг меня точно мухи.— Запрокинув голову, девушка залилась беспечным смехом, едва не врезавшись в бордюр.— Вадик, вот ты все знаешь — отчего, если дама пишет, на нее посмотреть страшно?

— Ну, не на всех,— возразил он.— Далеко не на всех. А потом, ты путаешь причину со следствием: как раз пишут оттого, что некрасивы. Или несчастливы. Каждый утверждается как может… Далеко еще?

— Не очень. А что?

— Ну-ка тормозни.

— Зачем еще? — Однако послушалась, круто вильнула к бордюру. Машина встала, едва не клюнув носом в землю.

— Махнемся,— предложил Вадим.— Ты сегодня не в форме.

— А ты умеешь? Не то кэ-эк гробанемся!..

— Не волнуйся, я свою жизнь ценю. А заодно сохраню ваши.

— Спаситель! Я в тебя сразу поверила.

Без лишних церемоний Юля перебралась через него в соседнее кресло и объявила:

— Нет, вчера я все-таки перебрала!..

— А то я не знаю,— проворчал Вадим, пуская машину.— Куда ехать-то?

Против опасений, с управлением справился легко, хотя практиковался давно и, уж конечно, не на таких конфетках. Без дальнейших приключений они добрались до места, каковым оказался раскидистый старый дом, давно брошенный, с заколоченными окнами и осыпающейся штукатуркой. Однако расположен он был удобно: на пересечении нескольких миграционных маршрутов — то есть в достаточно людном месте.

— Забавно,— пробормотал Вадим.

— Чего? — сейчас же вскинулась Юля.

— Когда-то здесь помещался Союз Писателей,— объяснил он.— Бедные воображенцы — тень сего монстра преследует их поныне. Или им самим любо топтаться на трупе врага?

Выбрав местечко поукромней, Вадим притулил там “бегунок”. (Хотя уже знал, что Юлька бросает машину, где попало: а чего жалеть — не свое же?) Затем все трое сквозь прореху в ограде пробрались к укрытому за кустами подвальному входу и пыльными темными переходами, подсвечивая себе фонариками, проникли в сумеречные помещения оставленного здания. А там промахнуться было бы трудно, так как из распахнутых дверей бывшего актового зала доносился оживленный гул.

Конечно, Юля первой впорхнула на порог, эффектно помахав сразу всем тонкой загорелой рукой,— и приветствовали девочку с энтузиазмом. Но когда за ее спиной вырос Вадим, энтузиазм заметно спал, а от эстрады к нему протянулось с пяток настороженных, прощупывающих взглядов. Пришлось сначала пообщаться со здешними заправилами.

Юленька поручилась за новичка со всем пылом непорочной юности, поклялась, что знает его с рождения (своего, естественно), что он носил ее на руках и до сих пор носит, хотя реже. В общем, Вадим по себе знал, что отказать ей трудно, и забавно было наблюдать, как эти неглупые, в общем, ребята — некоторые уже с брюшком либо с лысиной — распускали перед пигалицей хвосты. Конечно, Юльке это нравилось, но под прикрытием Вадимовых массивов ей наверняка было спокойнее — может, затем его сюда и позвали. Зато остальных его присутствие устраивало меньше, и Вадима всего искололи недовольными взглядами. Однако прямых наездов не случилось: грубая сила котировалась в любой компании, даже высоколобой.

А публика в зале собралась пестрая, как по виду, так и по занятиям. Профессиональных сочинителей не наблюдалось (и что им тут делать?), зато прочие слои были представлены неплохо. Конечно, больше присутствовало спецов самых разных профессий, но хватало и трудяг. Даже парочка блюстителей забрела, что вовсе странно. Впрочем, различать воображенцев по кастам оказалось не просто. Кастовые признаки в них едва проступали, словно сюда попадали только бракованные экземпляры. Как будто здесь подвернулась одна из отмелей, огибаемая потоком, на которую тот сбрасывал случайный мусор и накопившуюся пену. Даже в нарядах или прическах воображенцы позволяли себе лишнее, словно щеголяя друг перед другом свободомыслием,— не говоря о поведении. Пожалуй, они вполне могли бы выделиться в особую касту, дай им волю. Однако воли воображенцам как раз не давали, а наоборот, всяко подавляли. И кое-кого из них это даже устраивало. Еще неизвестно, как повернутся дела, когда “таланты и поклонники” наконец встретятся лицом к лицу,— многие ли будут востребованы? И на кого обижаться тогда?

Зато у воображенцев уже появились свои, пока не канонизированные, мученики. К примеру, одного из них, нервного позерствующего субъекта, куда-то там вызывали и о чем-то таком спрашивали. Вадим так и не понял, в чем, собственно, заключался героизм субъекта, однако гордился тот до сих пор, словно прошел через эшафот или, по меньшей мере, пытки.

Двух-трех воображенцев Вадим помнил еще по студии при тогдашнем СП, а с одним, Тигрием Низинцевым, был знаком довольно неплохо, в прежние времена натыкаясь на него почти на всех литературных тусовках, где бы они ни собирались, либо в гостях у приятелей-литераторов — Тигрий обладал почти сверхъестественной вездесущностью и, казалось, мог пребывать в нескольких местах сразу. Не виделись они с самого Отделения, и теперь Низинцев еще полысел и располнел, вполне реализовав задатки, подаваемые смолоду. Вообще же в последние годы Вадим от этой публики отдалился, и потому, наверно, Тигрий лишь прохладно кивнул ему, даже не попытавшись, как раньше, обменяться новостями.

— Прошу внимания! — наконец произнес председатель, крупный флегматичный парень с русой шевелюрой, и гул стал стихать.— Все, наговорились?.. Тогда начинаем.— Он помолчал, задумчиво озирая рассаживающихся семинаристов. Сложением и повадками председатель до изумления походил на системщика Гогу, только здешнего, славянского разлива.— Итак, все здесь… или почти все,— он задержал взгляд на Вадиме,— обладают качеством, предосудительным в нашем обществе, то есть фантазией. У кого больше, у кого меньше не суть важно. К сожалению, в широких массах наметилась тенденция к утрате этого свойства. Подавляющее большинство уже не способно заглядывать в будущее дальше нескольких дней, а многие и вовсе живут сегодняшним. Положение катастрофическое, без преувеличения, и главная беда, что именно однодневки устраивают режим более других, а потому получают максимальное благоприятствование. Соответственно мы на другом краю. К счастью, у власть предержащих пока не хватает фантазии осознать, что одно из главных препятствий на пути к абсолюту — как раз фантазеры. И на этом противоречии, собственно говоря, мы паразитируем. Но если кто-то подскажет им и убедит? Наша группа существует не первый год, и пока мы больше играли в конспирацию, а немногие синяки, кои нам перепадали,— председатель кольнул “мученика” насмешливым взглядом,— если честно, и неприятностями назвать нельзя. Мы очень мило проводили здесь время, мило общались, всячески имитировали деятельность — а что на выходе? Мы создали закрытый от прочего мира клуб, и что делается вне этих стен, нас не волнует. Хотя, казалось бы, кому как не нам понимать, куда это ведет?

Председатель помолчал, разглядывая собратьев: некоторые были смущены, однако не слишком многие,— и добавил обыденно:

— Засим предлагаю перейти к обсуждению. Нет возражений?

— Минуточку! — подскочил с места субъект-мученик.— Сперва хотелось бы кое-что выяснить.— Он повернулся и уперся взглядом в Вадима: — Вот вы, собственно, кто? Да-да, вы!

“Псих!” — явственно буркнула Юля и показала субъекту язык. Для уверенности Вадим оглянулся, но вперились именно в него. Указующего перста не хватало.

— Собственно, я? — переспросил он, ощущая себя неуютно в перекрестии многих взглядов.

— Ну да! Кто вы? Почему здесь? — Нехотя Вадим поднялся, огляделся. Все, включая председателя, молча смотрели на него, ожидая ответа. Похоже, здесь не принято игнорировать вопросы, даже бестактные.

— Я предсказатель,— заявил Вадим не без вызова.

— Простите, кто?

— Предсказатель — либо, если желаете, прогнозист. Подмечаю тенденции, прослеживаю их в будущее. По-моему, это не так далеко от ваших занятий.

— Но ведь тенденций множество! Они появляются, исчезают, меняются…

— У меня альтернативные модели. На все случаи.

Субъект озадаченно подергал себя за ухо и сказал:

— Предположим, что вы не врете. Но ведь вы не записываете свои предсказания? Как же мы сможем их обсудить? Строго говоря, это ведь не сочинительство!

— Зато я сочиняю песни.

— Господи! — испуганно вскричал субъект.— А это при чем?

— Я могу их спеть,— объяснил Вадим,— если снабдите инструментом. Или, по-вашему, сочинять музыку проще?

Окончательно запутавшись, субъект сник. Такого он явно не ожидал. Как и сам Вадим, вдруг обнаруживший в себе странное: ему понравилось выступать, понравилось обращать на себя внимание. Откуда это у него — теперь?

Однако сдерживаться не стал.

— Хорошо, согласен,— продолжал он,— это не вполне то же самое, хотя общего немало. Но сейчас я хотел бы привлечь ваше внимание к основной своей специальности — электронике. Последнее время я работаю над проблемой, близкой всем вам: каким образом задействовать ресурсы подсознания, чтобы стимулировать воображение.

— А собственно, где вы работаете? — спросил кто-то из задних рядов.

Обернувшись, Вадим нашел его глазами и на всякий случай запомнил.

— Эта тема не обсуждается,— ответил он.— Взамен готов сообщить еще кое-что.— Вадим улыбнулся сочувственно.— Отныне вам будет разрешен выход на публику.— В зале зашевелились, задвигали стульями.— Не пугайтесь, я не официальный уполномоченный, просто имею знакомых на Студии. Так вот, в верхах пришли к заключению, что немножко безобидных фантазий публике не повредит. Стало быть, у вас появляется альтернатива — сами понимаете какая. Засим благодарю за внимание.— Вадим слегка поклонился и сел, чувствуя себя уже выжатым, как лимон. “Ну и перепады! — поежился он.— К чему бы? Все-таки что-то грядет”

Воображенцы снова задвигались, загалдели. Выждав пару минут, председатель коротко постучал по столу, оборвав шум.

— Сообщение обсудим позже,— объявил он,— а сейчас приступаем к обсуждению. Коллега, прошу!

Из толпы выбрался и уселся на виду упитанный рослый бородач, смахивающий на басмача из исторической ленты. Однако сейчас он улыбался благостно, точно Будда, а его пухлые розовые щеки круглились, словно яблоки. И началось! Действительно, тут не щадили: раскатывали по бревнышку, разбирали до винтиков. Чтобы подставиться под такой обстрел, надо быть смельчаком или мазохистом. Либо садистом (что, как известно, оборотная сторона) и терпеть нынешние пытки, надеясь вернуть сторицей.

Однако бородач, судя по всему, был старым семинарским бойцом, и все наскоки отбивал с завидной выдержкой, не теряя внешнего благодушия, зато весьма едко. Своим обидчикам он оказался явно не по зубам — тем более что старались-то больше молодые: видимо, по известному методу Моськи. “Басмач” отвечал всем с одинаковым миролюбием, не прекращая улыбаться, только на некоторых смотрел слишком уж пристально, будто запоминая. Можно было не сомневаться, что с этими он еще посчитается, причем от души. Отольются моськам слоновьи слезы.

Но самое интересное развернулось после всех этих свар, когда к трибуне прорвался “субъект” с заявленным докладом и принялся, как ни странно, излагать достаточно здраво выстроенную теорийку, к тому же перекликавшуюся с последними исканиями Вадима.

— Да,— убежденно говорил он,— мы именно творцы! Можете считать это определением, а не самовосхвалением. Сейчас в интеллигентских кругах снова входит в моду православие — или же мусульманство, в зависимости от корней. Причем, что забавно, каждая из религий утверждает единобожие и отрицает прочие — чистой воды формализм! Почему не проявить немножко терпимости и не признать свою конфессию лишь одной из многих моделей мироздания, более или менее удачных? И не сравнить ее с другими, и не выбрать отовсюду лучшее?

— Потому что тогда они перестанут быть верующими,— с улыбкой ответил председатель.

— Подумаешь — откровение! фыркнул “басмач”.— Уж столько десятилетий талдычат об единой религии.

— Но я-то толкую о модели, возразил субъект.— О научной концепции, если хотите, где нет места домыслам, где все посылы подтверждаются фактами.

— Ага, щас,— сказал бородач и прорычал: — “Чуда нам, чуда!”

— Смотря что считать чудом. Некоторые отступления от обыденности а почему нет? Вообразите реальность как пограничную полосу между, условно говоря, Светом и Тьмой (или же Небесами и Преисподней), а наши сознания — как воплощения этих изначальных стихий, использующие тела в качестве глубоководных скафандров, без которых здесь не выжить.

С усмешкой Юля покосилась на Вадима, а тот лишь покачал головой: действительно, идеи носятся в воздухе.

— Стало быть, наш мир можно наречь Вечером? — сострил кто-то из зала.— А для тех есть еще вариант: Крыша и Подвал… или Подземелье.

— Или Хаос и Порядок,— неожиданно вставил Вадим.

— Так что же первично, Игорек? — вопросил бородач.— Идеалист хренов!..

— Изыди, сатана,— отмахнулся тот.— Так вот, сознание (или, если хотите, душа) может быть как мелким, так и глубоким — в зависимости от степени приближения к потусторонним стихиям. Соответственно, и человек меняется от полуживотного до творца, может — до мага. Конечно, чтобы предельно сблизиться со стихиями, то есть “вдохновиться”, сознание надо должным образом настроить — вот для чего нужны медитации, заклинания, снадобья…

— Все-таки что есть магия? Черт возьми, душа просит чудес!

— Чудеса происходят, когда сознание касается сразу Света и Тьмы, как бы замыкая одно на другое, и тогда через него протекает столько Силы!.. А до тех пор наши фантазии остаются внутри нас либо переносятся на бумагу с большей или меньшей адекватностью.

Похоже, он говорил всерьез — что было необычным для творцов, создающих свои миры больше для потехи и скорее играющих в философию, не говоря о богоискательстве. Впрочем, это уже походило на богостроительство, нравившееся Вадиму куда сильней.

— Магия как высшая ступень творчества,— задумчиво молвил председатель.— А есть кто-нибудь повыше мага?

— Может, богочеловек,— предположил Игорек,— в котором обе стихии присутствуют постоянно? Но чтобы остаться в нашем мире, равновесие в нем должно быть идеальным,— ведь каждая тянет к себе с чудовищной силой. Либо нужны прочные корни, запущенные в сознания других.

— Стало быть, душа характеризуется не только глубиной, но и широтой, верно? — спросил председатель.— А еще, наверное, прочностью сцепления с телом.

— Назовем это жизненной силой,— вставил бородач, видимо, имеющий представление о билдерах.— А как одно сознание контактирует с другими — телепатически? На подсознательном уровне?

— Назовем это совестью,— усмехнулся председатель.— И чем шире душа, тем совестливей. Кстати, вовсе не обязательно это напрямую связано с глубиной — помните юродивых, блаженных, убогих? Много ли среди них было мудрецов, зато как почитались народом!..

— Между прочим, большинство из них выделялись повышенной жизнестойкостью,— не утерпел Вадим.— Выходит, для телепатостанций тоже требуется жизне-сила?

— Если она расходуется на телепатию, на остальное вряд ли останется,— сейчас же возразил Игорек.

— Совесть — штука инерционная,— ответил Вадим.— Иначе не было б угрызений. Сначала включаются рефлексы, вплоть до животных, затем начинаешь оценивать ситуацию. Видимо, из соображений экономии связь работает в импульсном режиме и только при крайней надобности переключается на постоянный. Но для дальнего приема резервы мощности должны быть немалыми.

— Сразу видно технаря,— проворчал бородач.— Сейчас разложит душу на составляющие, начертает блок-схемку…

— А почему нет? — пожал плечами Вадим.— Очень способствует пониманию. Здесь уже поминались модели — так почему не смоделировать сознание?

— А как в него войдет, скажем, волевое начало? — поинтересовался бородач.— Чего мне всегда не хватало!.. Отдельным блоком?

— Не обязательно. Проще представить его в виде энергетической перегородки между рассудком и остальными частями, продуцирующими желания, эмоции, страсти, сродни внешней оболочке, образованной жизне-силой. Если перегородка прочна, эмоции не замутняют рассудок, а при дальнейшем повышении порога вообще перестают влиять на него впрямую. Тогда поведение субъекта, все его поступки и реакции определяются здравым смыслом — разве вот это и не зовется силой воли?

— И человек превращается в робота…

— Нет, если у него нормально функционирует совесть.

— Тоже представленная в виде блока? — брезгливо спросил субъект.

— Да,— подтвердил Вадим.— В виде телепатостанции — достаточно мощной, чтобы принимать без искажений самые дальние сигналы. К слову сказать, сейчас этот блок неисправен у многих, а у большинства других для него недостает жизне-силы.

— Например, у нас? — уточнил Игорь.— Ну да, мы же сплошь бесхребетные да слабохарактерные, и мало кто здесь уберегся от соблазнов!.. Куда нам до праведников или героев, верно?

— Верно,— спокойно кивнул Вадим.— Жизне-силы у вас недобор. Даже у спецов ее больше.

— Так почему бы вам к ним не вернуться?

— Игорек, Игорек! — укоризненно призвал председатель.

— Опять эмоции, да? — огрызнулся тот.— Что ж делать, мы им подвержены! Может, потому еще и годны на что-то.

— Да кто же на них покушается?

— Вот он.— Игорек ткнул пальцем в Вадима.— Совесть, говорит, это блок, а “эмоции замутняют рассудок”.

— У тебя — точно. И ведь жаль: соображаешь ты отменно — когда ни на кого не обижен. А часто ты не обижен?

Против воли субъект хихикнул.

— Нет,— признал он.— Но ведь — эмоции!..

— Эмоции необходимы,— сухо признал Вадим,— как объект для рассудочного анализа, как материал для творчества.

— “Объект, анализ, материал” — я с ума сойду! — взвился Игорек, даже руками всплеснул.— И это — о моей бессмертной душе!

— Кто-то недавно призывал к терпимости,— заметил бородач, умильно улыбаясь.— Что, Игорек, на святое покусились?

— Кстати, о бессмертии, сказал Вадим.— Интересно, как вы его представляете? Что происходит с душой после гибели тела? И почему, собственно, оно стареет?

— У вас надо спросить,— откликнулся Игорь.— У вас-то его куда больше. И про силу вы все так здорово понимаете!..

— Хорошо, вернемся к жизне-силе,— согласился Вадим.— Что это, как не энергия? А где есть энергия, там уместны понятия: “заряд”, “напряжение”, “ток”, “проводник”, “конденсатор”, “батарея”,— короче, все то, с чем вы знакомы не близко. Так почему не обратиться к тем, у кого эта методика отработана досконально? Зачем изобретать велосипед?

— То есть к спецам? — уточнил “басмач”, улыбаясь уже язвительно.

— Именно. Кстати, в информатике они тоже ориентируются неплохо и с охотой представят вам человека в виде прямоходящего робота — с рассудком-компом, характеризующимся оперативной памятью и быстродействием; с блоком памяти, заодно включающим в себя программные файлы, то есть инстинкты и рефлексы; с портами для ввода данных и телепатостанциями, наконец, со всей скелетно-мускульной машинерией, управляемой рассудком и программами через промежуточный блок. А вам останется только вдохнуть в это безобразие жизнь — то есть элемент непредсказуемости и хаоса, а также ваши ненаглядные эмоции.

— То бишь “бессмертную душу”,— с той же ухмылкой ввернул толстяк.— Ну, кто возьмется?

— “А теперь попробуем со всей этой фигнею взлететь”,— тихонько пробормотал кто-то.— Щас!

— И есть еще одна занятная человечья порода,— сказал Вадим,— до сих пор вами старательно игнорируемая. Имею в виду крутарей.

— Крутари? — со смешком переспросил Игорь.— Это у которых бицепсы тяжелее мозга?

Как будто это характеризует что-нибудь, кроме самих бицепсов.

— Про вес не скажу,— вмешался бородач, сам весивший вдвое против Игорька,— а вот свою мужскую силу они растрачивают на тренажерах. К тому же их мускулы только с виду мощные, а на деле…

— Дутые, верно? — негромко подсказал Вадим.

— Вроде того,— согласился басмач.— А что, есть возражения?

— Как говаривал в подобных случаях один мой знакомый: “Давай-ка я вмажу тебе этими “дутыми”, а ты уж суди сам”. Не лучший аргумент, согласен, и в доказательства не годится. Что же касается мужской силы… Ну, тут вам видней.

— Это почему же? — насторожился бородач.

— Что, разве не видней? — удивился Вадим.— Ну, извините — вы с такой уверенностью говорили!.. Наверное, очень хочется в это верить? Выходит, чтобы ощутить превосходство над крутарями, недостаточно интеллекта?

— Вы нас с кем-то спутали,— высокомерно парировал толстяк.— Это для самцов важнее потенция.

— А вы, стало быть, вознеслись над плотью? — С улыбкой Вадим оглядел оппонента, покачал головой.

— Чего? — немедленно спросил тот.

— Я молчу,— объяснил Вадим.— No comment.

— И ладно. Так что там про крутарей?

— Видите ли, в чем дело… Конечно, можно клеймить крутарей за тупость, за невежество, за чванливость, однако в упорстве им не откажешь. Эти ребята умеют ставить цель и умеют ее добиваться, шажок за шажком, ежечасно, ежеминутно, хоть на чуть, но меняя вокруг мир и даже меняя себя, вычерпывая из резервов все! По-вашему, это не стоит подражания или хотя бы уважения? Многие ли из вас способны на такое — если честно?

— Если честно,— запальчиво сказал Игорек,— то лучше быть слабым!

— Лучше быть здоровым и богатым,— пробурчал бородач.— Дальше что?

— Да нет,— пожал плечами Вадим,— я только призываю к взаимной терпимости, а кому здесь начинать, если не самым умным? И кто сможет представить себя на месте других лучше воображенцев? Наверно, я идеалист,— вздохнул он.— Но подумайте, кому выгодно развести всех по разным углам. И не обидно ли вам эрудированным, талантливым! — идти у них на поводу? Или для этого ума недостаточно — нужна мудрость? Подумайте!..

— Трибун,— брюзгливо заметил кто-то,— если не пророк. Скучно, господа!

— Ну почему, даже трогательно,— возразил другой.— Как это он: “Думайте, о мудрейшие из мудрых!” Очень впечатляет. Пожалуй, даже можно где-нибудь отразить.

Улыбаясь углами рта, Вадим ждал продолжения, однако ведущая троица — председатель, бородач и Игорек — общей атаки не поддержала, и она захлебнулась, толком не начавшись. Вскоре разговор переключился на другие темы, Вадиму не слишком интересные. И он снова принялся озираться, вглядываясь в лица, рассматривая запущенный зал, прежде такой торжественный.

— На волю хочу,— жалобно пискнула Юля.— Накурили!.. Смоемся, а?

Уходить было жаль, однако и Вадиму в этой дымной духоте уже становилось муторно, а чего требовать от такой крохи? Удивительно, что ее на столько хватило.

Нехотя Вадим кивнул. Сейчас же Юля сорвалась с кресла и, пригнувшись, потянула его меж рядов к выходу. Ввязавшись в какую-то перепалку, Гарик не заметил их бегства, и на улицу они вывалились вдвоем, взмокшие и слегка одурелые. Брезгливо наморщив носик, Юля трясла растопыренными руками, остужаясь.

— Ну вот, опять мокрая,— пожаловалась она.— Сильно от меня несет, да?

— Дурочка,— ответил Вадим.— Запах свежего пота у здорового человека вполне сносен. Это потом, часов через шесть, когда он начинает разлагаться…

— Человек? — с отвращением спросила Юля.

— Пот.

— Фу, и зануда же ты! — Оттянув на груди сарафан, Юля подвигала им вперед-назад, гоняя воздух.— Что за жара, а? Хоть душевую с собой вози.

Блюстителей поблизости не наблюдалось, потому Вадим позволил себе расшнуровать кафтан донизу, затем расстегнул и рубаху, подпуская к телу свежесть.

— Счастье, что ты такая чистюля,— сказал он, озираясь.— Иначе пошла бы по рукам.

— Это почему?

— А что еще тебя держит?

Подумав, Юля пожала голыми плечами:

— С кадрами напряженка. Хотя ты прав, наверно: я многих готова почитать, но на дистанции. Как представишь, что придется их трогать, гладить, нюхать, целовать. Ее передернуло.— Слушай, а хочешь окунуться?

— В “корыте”, что ль?

— Не-е, там скучно, да и далеко,— есть местечко занятней. Поскакали!

Теперь за руль снова уселась Юля, но покатила уже без прежней лихости, подставив лицо и плечи воздушному потоку, врывавшемуся в оконце.

— Ну, как тебе показались эти трепачи? — спросила она.

— А тебе?

— Люблю воображенцев,— объявила девочка,— они такие забавные!

— Это уж точно,— согласился Вадим.— Хоть читала, что они пишут?

— Зачем еще?

— Интересно же!

— Знал бы ты,— засмеялась Юля,— как ненавижу я вашу фантастику.

— Нашла чем хвалиться,— проворчал Вадим.— И при этом считаешь себя умненькой? Нет, милая, как раз тут они правы: без развитой фантазии и ум не много стоит — это как дом без крыши.

Девушка смешливо фыркнула:

— Как раз “крыша” чаще едет у воображенцев!

— По крайней мере, она у них есть,— парировал он.— А вот в ваших домах гуляют ветры.

Улица сменяла улицу, и постепенно в голове складывался маршрут.

— Как удачно,— вдруг сказал Вадим.— И не чаял успеть!

— Ты о чем?

— Небось слыхала про мясорубки?

— И?..

— Сколько я знаю, до сих пор они случались даже не каждую ночь (хотя, может, не все всплывало). А вот сегодня обнаружили сразу два истерзанных трупа — растет поголовье! Один я наблюдал лично, второй нашли недалеко отсюда.

— Откуда узнал?

— “Сорока на хвосте…” По Крепости, к твоему сведению, слухи расходятся в момент — наверное, для компенсации официозной лжи.

— Или ложи? — вставила Юлька, хихикнув.— Или лажи?

— И вот я хочу сравнить. Место нелюдное, в стороне от проторенных троп — так что поглядеть будет на что, я надеюсь.

— Что, маленький, тянет на кровавые зрелища?

— С души воротит,— признался он.— Но — надо.

— Ну, раз надо… Куда править-то?

Приподнявшись в кресле, Вадим стал показывать, на всякий случай пошире разбросав мысле-облако. Но в его сети по-прежнему не попадал никто из опасных, а опасался Вадим сейчас блюстителей и прочих ревнителей заведенного порядка, потому что он опять выбивался из колеи.

Местечко действительно оказалось но соседству: узенький глухой переулок, с обоих концов отгороженный гранитными надолбами, чтоб машины не ездили. Лучше бы его перегородили забором, чтоб и не ходил никто. Может, тогда на одну смерть стало бы меньше. И не прервалась бы ниточка, как говаривал Федот Евграфыч — на тихих-то зорях.

Как на грех, переулочек устилала булыжная мостовая, слишком еще добротная, чтобы надеяться на приличные отпечатки. Зато и блюстители, собирая останки, постарались здесь хуже обычного, так что впечатлений все же хватало. И Вадим насмотрелся на такое достаточно, чтобы понять: не то. Совсем не то, нет. В прежних смертях, особенно в двух последних, ощущался удалой размах, ярость стихии, звериная страсть, чудовищная мощь. Тамошний разгул возмущал, ужасал, но и завораживал, точно пропасть. А тут что? Злобствования импотента, трусливая месть извращенца,— и вызывало это лишь омерзение, желание раздавить поганца, словно паука. Впрочем, не исключено, поганцев было несколько если верить следам. Впечатление, будто три-четыре осатанелых придурка растащили жертву на части, чтобы потешиться всласть — каждый над своей. И прикрывались они тенью истинного мясоруба, вполне обходившегося голыми руками.

Сломанным прутиком Вадим осторожно перевернул пару-другую неубранных ошметков, оглядывая с разных сторон. Да, тут не рвали плоть, а рубили — топором или тесаком. Или мачете, если товарищи с Кубы.

— Тебе не противно? — содрогаясь, спросила Юля.— Пошли отсюда!

— Говорю же, надо,— со вздохом откликнулся Вадим.— Подожди возле машины, ладно?

— Вот еще! А если Он… бродит?

— Не бродит, не бродит — успокойся. И вообще, это не Он.

— А кто? — немедленно осведомилась девочка.

— Они.

— Еще лучше!

— Поверь на слово — лучше,— усмехнулся Вадим.— Во всяком случае для нас. Что я повидал вчера лучше б я этого но видел!..

— И вот так ты копошишься на каждом разделочном участке, смакуешь подробности? — с брезгливостью допытывалась она.— Ведь только вчера это жило!

— Я лишь хочу разобраться.

— Зачем? Опыт перенимаешь?

Вадим еще оглядел весь участок от стены до стены, от одних надолб до других. Нет, здесь и впрямь нечисто: выбивается из ряда. Возник новый фактор?

— Всю картинку смазали, гниды,— сказал он с досадой.— Только что-то забрезжило…

— Ну ты фрукт! — возмутилась подружка.— Хотя б для приличия пожалел несчастную девицу!

— Что ей до моей жалости — теперь? Прочих бы уберечь… Ладно,— вздохнул Вадим,— поехали.

Но и в машине Юлька не отвязалась.

— Не понимаю,— заявила она,— как можно смотреть на это с таким равнодушием?

— С выдержкой,— поправил Вадим.— Отстранение. “Учитесь властвовать собой” — если больше некем.

— А по-моему, тебе это даже нравится!

— Хорошо, пойдем от противного,— терпеливо сказал Вадим.— По-твоему, я сволочь?

— М-м-м… скорее нет, чем да,— ответила вредная малявка, словно бы колеблясь.

— Тогда, может, дурак?

— И тут имеются сомнения.

— Стало быть, кой-чего соображаю, а козней сверх обычного не замышляю, правильно? Так почему не допустить, что я преследую благие цели и при этом не слишком путаюсь в средствах?

— Но может, ты больной? — предположила Юля.

— И много ты видела таких больных?

— Я ведь еще не старая, а жизнь бывает длинная…

— Вообще, ежели по уму, меня следует изолировать,— признал он.— Не потому что опасный, а что заразен. Вдруг и ты пойдешь окольными тропами?

— А по-твоему, какими я хожу?

— По-моему, извилистыми. Это другое. И не столько ходишь, сколько тебя водят.

— От вАдимого слышу! — обиделась девочка и тут же пожаловалась: — Думаешь, мне легко жить? Выть же хочется с тоски! Я охотно пошла б на курсы, набрала бы преподов… Только где же все это: курсы, учителя? Если и обучают, такой ерунде! Не учеба — дрессура. Натаскивают, натаскивают… На гейшу, что ли, готовят?

— Ты как те малые народы, которые Большой Белый Брат брал на содержание,— заметил Вадим.— У нас или в Америке. Знаешь, что с ними делалось?

— Чего?

— Спивались или пускались в прочие тяжкие. Вот как ты сейчас.

— Чего не сделаешь со скуки!..

— Скучно тебе? — переспросил Вадим.— Ай-яй… Что будем делать? Конечно, я понимаю: если человек — размазня, принудить его к чему-то можно лишь дубиной. Но мне ведь и себя не просто гонять, а чтоб приняться еще за другого!.. Ну оглянись, Юленька: вокруг столько занятного! Надо только убрать шоры и немножко себя заставить, чтобы не болтаться… по течению.

— К дьяволу всех БББ мира, но почему у меня нет хотя бы старшего брата? Или сестры?

— По-моему, в Крепости их переизбыток.

— Мудрые предки, заботливые родичи — где это все? — горько вопрошала девочка.— Пошло в утиль вместе с книгами? “Живу я, как поганка…”

— Видел, как ты живешь! — хмыкнул он.— Одних тивишных программ, наверно, с десяток, и все такая мура! А прочего сколько? Хочешь что-нибудь сделать, спихни лишнее в шкаф, с глаз долой, и поупирайся лбом в проблемку — ну хоть какую!..

— Тебе помогает? — не поверила девочка.

— Представь, да. Хотя в моем шкафу тебе станет тошно.

— Стошнит? — подхватила она, развеселясь.— Наверно, складываешь туда шматочки, собранные по таким вот боенкам,— вроде коллекции, да? Как раскроешь, так в нос и шибает!

— И кто из нас больной? — Вадим содрогнулся, невольно вообразив такую картинку во всех красках и запахах.— Шутки шутками, но ты ведь вправду пытаешься раскопать во мне мерзость — зачем, чтобы уравнять с собой? Тогда чего за меня держаться?

— Глаза у тебя красивые,— решила подольститься Юлька.

— Это потому, что глаза — зеркало души,— пояснил Вадим.— А что можно разглядеть в твоих? Скуку, пустоту, зависть? Ни цели, ни смысла.

— Суду все ясно,— объявила девочка, снова обидевшись.— Ты меня ненавидишь!

— Ага,— подтвердил он.— За высокий уровень жизни — как русские Америку.

Против охоты Юля хихикнула и на время оставила Вадима в покое — может, потому что ни на чем не умела задерживаться подолгу.

Резвый “бегунок” вскоре доставил их на окраину, почти к самой границе города. Места были заброшены и посещались редко, хотя какие-то Крепостные интересы здесь еще сохранялись. Не то чтобы посещения возбранялись, но, как и в Центре, придирки блюстителей достигали тут апогея, а кому охота нарываться? Впрочем, на личный транспорт опасность не распространялась, да и не встретился им ни один страж порядка. Может, и эти уже перестали навещать здешние пустыри?

3. Жить становится веселей

Подрулив к приземистому круглому зданию, зияющему темными провалами, Юля оживленно покрутила головой, засмеялась.

— Знаешь, что это? — спросила она, распахивай дверцу.

— Догадываюсь.

— Вот умник — все знает! — Юля устремилась вон из колесника, бросив через плечо: — Фонарь не забудь.

— Эй, погоди минутку! — воззвал Вадим, загоняя машину в ближайший проходной дворик: почему-то не хотелось оставлять ее на виду.

— Ну, долго ты? — торопила девочка, в нетерпении постукивая каблучком.— Копуша!

Порывшись в бардачке, Вадим достал фонарик и, поспешил за ней. Нагнал Юлю в сумеречном зале, перед входом в сводчатый тоннель, круто уводивший вниз. Так и есть: станция подземки. Давненько он их не навещал.

— А если подъемник сыпанется? — поинтересовался Вадим, острым лучом кромсая густую тьму.— Ты бывала здесь?

— В последний раз все казалось прочным,— сообщила Юля, с опаской вглядываясь в тоннель.— Знаешь что, иди-ка ты вперед!

— Доверяешь? — Вадим шагнул на ступени, свободной рукой придерживаясь за перила. Сейчас же Юля пристроилась сзади, укрепив цепкие лапки у него на плечах.— Что, котенок, боязно? Мне рассказывали, как проныры вроде тебя проваливались в таких местах и разбивались вдрызг на шестернях.

— Слушай, заткнись, а? — приглушенно попросила девушка, почти влезая ему на спину.— В случае чего хотя бы сможешь повиснуть на перилах?

— Если они выдержат.

Двое погружались в подземелье все глубже, и скоро только фонарный луч напоминал им о дневном свете. А уж жарко теперь не было, как будто именно здесь, на глубине, и дожидалась своего часа ночная прохлада, чтобы снова завладеть городом. Притихшая Юлька вскоре перебралась на Вадима целиком, хотя вряд ли это добавило им безопасности.

Они почти достигли основания лестницы, когда внизу вдруг зашлепали частые шаги, в торопливо нацеленном луче мелькнули быстрые тени. Потом что-то с шумом бултыхнулось в воду и поплескало прочь. Вадим застыл, высвечивая фонарем закоулки. Да, прежде строили с размахом: мрамор, мозаика, барельефы.

Наклонившись, Юля прошептала ему в ухо:

— Что это — крысы? Или обезьяны?

— Или крокодилы,— усмехнулся Вадим.— А что, в прошлый раз подобного не было?

— Тогда мы нагрянули большим веселым кагалом — где было разглядеть!

— Говорят, здесь поселились изгои — те, кто забрался в подполье совсем глубоко и пропитался тьмой насквозь. Выползают они лишь по ночам и бродят в поисках парного мяса и непослушных, загулявших девочек…

— Фу на тебя!.. Лишь бы поиздеваться.

В нетерпении Юля подпихнула Вадима животом, понукая идти дальше, и в следующую минуту они благополучно завершили спуск. Прямо от ступеней начиналась вода, неподвижная как зеркало. Вадим направил фонарь вниз и сквозь тонкий слой разглядел мраморный пол — по крайней мере, вода не была грязной.

Опершись о его руку, Юля скинула босоножки, затем отработанным махом сдернула платье, и, конечно, под ним у паршивки не оказалось ни лоскутка. “Блюстителей на нее нет! — со смешком подумал Вадим.— Вообще наши моралисты заглядывают под юбки вовсе не к тем, к кому следует,— конечно, если допустить, что сие занятие имеет смысл”.

Сложив одежку на перилах, девушка бесстрашно ступила в воду.

— А вон еще один,— флегматично сообщил Вадим и взмахнул фонариком — тени качнулись. С коротким визгом Юля шарахнулась за его спину. Хмыкнув, Вадим сказал: “Показалось, извини”,— и стал раздеваться сам, ухмыляясь на ее возмущенную ругань. Не сходя с места, он скрупулезно обследовал помещение, куда только смог достать фонарь, и лишь затем шагнул с лестницы. Вода оказалась неожиданно теплой, словно ее специально подогрели для купания. Взявшись за руки, голыши-переростки добрели до поездных путей, где дно резко обрывалось в глубину,— отсюда, видимо, и донеслись всплески. И куда же поплыла загадочная живность? Неужто в глубь затопленного тоннеля? А если вода поднимется?

Неожиданно Юля выдернула ладошку и стала погружаться в воду, спускаясь по мраморным ступеням. Улыбнувшись, Вадим выключил фонарь, и на них обрушилась тьма абсолютная, непроницаемая. С минуту от Юльки не доносилось ни шороха, ни вздоха, затем она слабо пискнула:

— Ну, Вадька!..

Сжалясь, он снова зажег свет и наставительно произнес:

— Куда ты лезешь все? А если там сильное течение?

Со вздохом Юля опустилась голой попкой на ступеньки и протянула к нему руку:

— Давай фонарь и плыви сам, если тебе от этого полегчает.

— Тогда свети передо мной.

Первым делом Вадим сплавал ко входу в тоннель и убедился, что путешествовать но нему можно, особенно если плыть по течению — кстати, оно действительно оказалось не слабым. Когда он греб обратно, Юлька мстительно потушила фонарь, но Вадим уже накрепко запечатлел в памяти здешнюю планировку и даже не стал останавливаться. Так что девушка не выдержала первой: видно, недаром ее приветили воображенцы — фантазия у Юльки буйствовала вовсю. Сдавшись, она включила фонарь, невинно поинтересовалась:

— Ну, как там крокодильчики?

Но в следующий миг растерянно ойкнула, потому что Вадима на поверхности не увидала — только круги по воде расходились. А когда он стал всплывать к ней из глубины — неясной, темной массой,— с воплем подскочила и шарахнулась от ступенек.

— Шуму от тебя,— вынырнув, посетовал Вадим.— Какие уж тут “крокодильчики”!

— Ну ладно,— дрожащим голоском откликнулась девочка, только что не всхлипывая,— больше никаких шуток, договорились?

— А слушаться будешь?

— Постараюсь,— ответила она честно. Выбравшись на прохладный воздух, Вадим забрал у нее фонарь и огляделся снова. Во второй руке был зажат увесистый лом, приятно натягивавший мускулы,— собственно, за ним Вадим и нырял, посчитав уместным вооружиться. Хватит с них и абсолютной наготы — в этой “абсолютной темноте” (как певал в его детстве мультяшный светлячок).

— Насколько помню, это узловая станция,— сообщил Вадим.— А вон там переход на соседний перрон.— Он указал лучом в конец зала, на широкую лестницу, заворачивающую над путями во тьму.— Прошвырнемся ?

Юля молча кивнула. Тихонько они прошлепали к ступенькам, поднялись ко входу в просторный тоннель. Раньше, когда тут толпились люди и светило множество ламп, Вадим не так впечатлялся этими помещениями — сейчас они казались творениями циклопов. Сразу от входа тоннель плавно уводил под уклон, а плиты под их голыми подошвами ощущались свежевымытыми, даже влажными, как будто совсем недавно их тоже покрывала вода,— выходит, здесь существовали приливы? И каково тогда приходится местным обитателям?

Впрочем, Вадим по-прежнему не чувствовал никого, хотя в такой темени его сознание с легкостью расплывалось вокруг, зондируя пространство на десятки метров. А вот запахи витали здесь странные, совсем не похожие на нежные Юлькины ароматы, вообще не принадлежавшие ни людям, ни знакомому зверью, включая крыс. Тогда кому?

Они уходили во тьму все дальше, непрерывно шаря перед собой тонким лучом фонаря, словно из опасения перед таившимися в углах призраками. Но темноты от этого не становилось меньше — она сгущалась вокруг чужаков, угрожающе сдавливала, будто в водной глубине, мешала дышать. Теперь Юлька совсем притихла и не отставала от Вадима ни на шаг, для надежности придерживаясь за его руку — к счастью, не за ту, которая сжимала лом.

Затем тоннель кончился, разделившись на три мостка, переброшенных через здешние поездные пути. А дальше, на затопленный под самые арки перрон, спускались узкие лестницы, выступая над зеркальной гладью верхними ступенями, густо забрызганными влагой и очень скользкими.

Однако вода и тут изумляла уютной теплотой. Без долгих колебаний Вадим начал спускаться в нее, почти неся на отставленной руке Юлю, чтобы та не оступилась на своих маленьких ножках,— когда из глубины затопленного зала донесся короткий мощный скрежет, морозом резанувший по коже. На крысиный писк это походило не больше, чем львиный рык на кошачье мяуканье. Какой же должна быть такая крыска?

— Там! — сдавленно выкрикнула Юля, ткнув пальцем в сторону, где из воды поднималась очередная мраморная лестница, приглашая к следующему тоннелю. Вадим и сам уже смотрел туда, пытаясь разобраться, не почудилось ли ему шлепанье быстрых лап и не собственную ли тень он принял за промельк массивной туши, всполошенной фонарным лучом. Если нет, то для таких габаритов зверь производил на удивление мало шума.

— Постереги-ка,— сказал Вадим, прикрепляя фонарь к колонне и нацеливая луч на далекий тоннель, уводивший, должно быть, еще глубже под землю, к третьей станции. (“Однако сложные тут развязки!”) — Раз мы забрались в такую даль, надо с этим разобраться, верно?

Впрочем, то, что он испытывал сейчас, больше походило на низменный азарт охотника, чем на благородный — исследователя. Такая добыча, а? Тьфу!

Не выпуская спасительного лома, Вадим оттолкнулся от ступеней и на боку поплыл вдоль арок, подгребая свободной рукой. Над самой головой цветистые мозаики сменялись простодушными до кретинизма сюжетами, и по-прежнему не было слышно ничего, кроме опасливого Юлиного дыхания да собственных аккуратных всплесков. Зато Вадим, кажется, уже различал в глубине тоннеля затаившееся чужое сознание, свирепое и голодное. Кто же здесь за кем охотится?

— Меня обожди! — раздался сзади возбужденный шепоток Юльки, и сразу она бросилась в воду — протестовать было поздно. Фонарик так и остался висеть, подцепленный за присоску, и продолжал гореть, пока девушка плыла к Вадиму — в хорошем, надо заметить, стиле. (Многие ли так умеют сейчас?) Затем, лишь только она приблизилась, погас. И снова Вадим не понял: почудилось ли ему мелькание теней за колонной или там действительно кто-то был? Осторожно он нащупал плечико Юли, подтянул к себе, прошептал на ухо:

— Только тихо! Ничего не случилось, ясно? Держись за меня.

Наверно, предостережение было излишним: девочка страшилась шелохнуться, не то что подать голос. И оторвать ее от Вадима теперь будет не просто. Избегая всплесков, он без спешки поплыл назад, буксируя Юлю, пока не коснулся руками ступеней. Долго лежал неподвижно, слушая темноту, затем втянул девушку себе на спину и постепенно, сантиметр за сантиметром, стал выдвигаться из воды так, чтобы, капли стекали по ним без лишнего шума. Столь же осторожно двинулся по ступенькам, после каждого шага застывая и вслушиваясь. Но, как и прежде, не слышал ничего постороннего. Тишина, как и темнота, казалась полной. Ну, с темнотой еще понятно, но обмануть его слух!.. Кем же это надо быть?

В искомую колонну Вадим ткнулся с первого захода — хотя бы внутренний компас его не подвел. Но, сколько ни шарил, фонарика не обнаружил — ни на самой колонне, ни вокруг нее. Славненькая шутка! Только сейчас Вадим оценил, насколько зависели они от хлипкого прибора и каким безрассудством было соваться сюда без подстраховки. И кто виноват — Юлька? Самое время это выяснить!..

Сосредоточась, он вызвал из памяти планировку подземных залов, причем представил ее столь явственно, что почти увидел вокруг стены — во всяком случае, теперь Вадим в точности знал, где что находится. Свободной ладонью он подцепил девочку под маленькую попку, чтобы не потерять в случае чего, и неслышно двинулся вдоль левой стены, время от времени касаясь ее оттопыренным локтем. Лом держал наготове, а голову вместе с торсом развернул, сколько сумел, направо, чтобы обезопасить Юльку и спину. На слух Вадим теперь не полагался, как и на обоняние, зато изо всех сил пытался добавить чувствительности мысле-облаку, до сего дня реагировавшему только на людей. Не пригрезился ж ему тот сгусток свирепости, больше подобавший не крысе, а раззадоренному вепрю или оголодавшей рыси!..

Мысленно Вадим двинулся навстречу преследователю, концентрируясь на своем следе: метр за метром, все дальше, дальше — пока не вернулся к знакомым ступеням, уводившим под воду. И вот тут они встретились: его загустевшее, подтянутое к далекой точке сознание и эта загадочная тварь, как раз выбиравшаяся на сушу. Напрягшись, Вадим даже смог ее услышать, хотя двигалась тварь с беззвучием тени, как будто ни единая капля не увлеклась следом за ней из воды и сам воздух обтекал ее без завихрений. А каждую лапу она не бросала на камень, но ставила, мягко расплющивая подушечки. Подземельная тьма совершенно не стесняла зверя, словно была ему родной, однако ориентировался он не с помощью ультразвука. Тогда как — тоже по памяти? Или по запаху? Или по теплу?

Вадим застыл, направив взгляд к давешней троице мостиков, где на фоне стен уже чудились темнеющие входы, и едва не вскрикнул, вдруг явственно узрев белесое пятно, наплывающее из глубины коридора, точно светящееся облачко пара. А внутри него Вадим ощутил то голодное неистовство, наводившее трепет.

Однако внешне Вадим был спокоен как робот — именно был, не казался. Драться по-прежнему не хотелось, зато сомнений ему не оставили. Сейчас Вадим хотя бы видел врага — причем по мере приближения в том все отчетливей проступали детали. Контуром зверь и вправду напоминал крысу — только исполинскую, чудовищную, столько раз пугавшую людей с экранов. Однако крысой не являлся, даже к грызунам не относился, судя по строению кошмарной пасти,— скорее к акулам. А вздыбившаяся шерсть, почти скрывавшая короткие лапы, больше напоминала колючки. Вдобавок и светится, что совсем глупо!

Не обращая внимания на следы, зверь набегал на застывшую парочку по прямой: наверно, уже видел ее, а может, обходился слухом,— и с каждой секундой его скорость нарастала, хотя бежать приходилось в гору.

— Кого-то ждем? — прошелестела над ухом Юля.— Ну пошли же, быстрей! На сегодня мне хватит страха.

И только тут Вадим сообразил, что тварь вовсе не светится. Это сам он сумел разглядеть ее тепло, нежданно обогатившись новым качеством. А в следующий миг зверь прыгнул с ошеломляющей стремительностью.

Неизвестно, чего ждал он от оцепеневших жертв, но ход был не самый умный. Страшась потревожить Юлю, Вадим даже не пробовал увернуться — только коротко махнул ломом, со всей силой хрястнув зверя поперек оскаленной морды. И без проблем сбил его на пол: тот оказался много легче, чем следовало из габаритов. На секунду хищник распластался, потрясенный неласковым приемом, и Вадим испытал мгновенное искушение пригвоздить его к полу. Однако удержался: добивать лежачего — какая низость!.. Снова изготовив лом, он отступил на шаг, ожидая повторного наскока. Но зверь легко вскинулся и с той же скоростью заструился обратно, за время схватки не издав ни звука: тоже, наверно, не хотел пугать Юлю — только загрызть.

Надо признать, на поверку зверь оказался не столь и грозен: возможно, лишь темнота придала ему дерзости. А что ошибку он уяснил с первой попытки, делает честь его смышлености. Но вот куда он так заспешил — за помощью? И тот впечатляющий скрежет до отвращения походил на призыв. Пожалуй, разумнее было б его добить. Не хватало здесь стаи!..

— Ты чего? — жалобно спросила девочка.— Куда вмазал-то, а? Тут же не было мебели!

Конечно, хруст сокрушаемой морды она расслышала, но остальное осталось за кадром. Все-таки ужасно быть слепым — в особенности когда некого оседлать.

— Значит, мне показалось,— откликнулся Вадим и зашагал по тоннелю дальше, уже не только помня, но ясно видя — стены, пол, ступени. Тем более, выход из тоннеля все-таки подсвечивали лучи, проникающие сюда с поверхности. “И что ж это за зверюга? — прикидывал он по пути.— Пресловутый мутант? Сколько я знаю, радиация в городе не выходит из нормы. Разве только под землей она может возрастать (данные отсутствуют). Либо ближе к Бугру — ведь что-то же границу подкрепляет? Спросить бы у контрабандистов. Кстати, слухи о подбугорных чудищах муссируются в Крепости постоянно, но попробуй отыщи в них здравое зерно — при такой-то шумовой завесе! И если чудища существуют, почему не заходят в город? Может, их и выдумали специально, чтоб отпугнуть губернцев от границы?”

В мелководье знакомого зала Вадим вступил, точно в прихожую своего дома,— так потеплело на душе. После недавней тьмы тут действительно показалось светло, и даже Юля немедленно закрутила головой, будто что-то углядела в окрестном сумраке. А сам Вадим с интересом наблюдал, как в нем, за ненадобностью, сужается диапазон воспринимаемого света, словно сдвигаются шторки. Кстати, чтобы включить тепловидение, ему потребовалось полчаса — впрочем, обычное зрение настраивается на темноту не быстрее, так что грех жаловаться.

Не теряя времени, Вадим двинулся к подъемнику. Против опасений, их одежду не умыкнули, как фонарик: видимо, не очень в ней нуждались. А может, убоялись испытывать терпение пришельцев — те ведь могли оказаться злопамятными. Сграбастав барахло, Вадим стащил со спины упирающуюся девушку и погнал перед собой вверх, к тусклому и далекому пятнышку света (“прекрасное высоко”). Однако на середине лестницы устроил привал, чтобы нарядиться по всей форме,— и Юлю тоже вынудил одеться, ибо впереди ощутил неладное. Или просто учуял — едкий дух пота, становившийся явственней с каждой ступенькой. Запах был многослоен, от застарелого до свежего, к тому же исходил от мужчины, к тому же — не от одного. Но и не от многих, насколько Вадим в этом разбирался. Иначе он просто повернул бы назад — в надежде, что бесплотные обитатели тоннелей не нападут и при втором визите, а крысы не подходят к поверхности близко.

Плохо, что ему надо так же долго настраиваться на драку, как на темноту,— что за инерция, в самом деле? Пока приходит злость, пока вздуваются мускулы и наливаются тяжестью кулаки, уже все заканчивается. А Вадим так и остается с разбитой физиономией, в лучшем случае. И ладно бы он боялся — еще понятно. Так нет, просто такой телок смирный!

“Предчувствия его не обманули”: опершись кожаными задами о сиденья стареньких двуколесников, выход перегораживала пара скучающих патрульных, после наружной жары обсыхавшая в прохладной тени вестибюля. Маленькая, а все же свора.

— Ага,— удовлетворенно проговорил один,— вот и дождались! Ну-ка, ну-ка, кого мы поимеем сегодня?

Мясистой складчатой физиономией он походил на мопса — как и широкой слюнявой ухмылкой. Оба блюстителя были ражими детинами, как на подбор (собственно, почему “как”),— однако рыхлыми. В отличие от репрессоров, блюстителям не полагались огнестрелы. И слава богу, иначе, в избытке рвения, они попытались бы укоротить крутарей, и тогда в городе такое бы началось!.. Зато у каждого, в дополнение к пластиковым латам, имелись железорезиновые дубинки либо нунчаки, коими блюстители, если подворачивался случай, охотно крушили ребра и сминали черепа злосчастным неслухам. Другое дело, что владеть этим оружием они не очень умели. Как и с крутарями, задираться с ними было опасно: всего и разница, что их стая крупнее любой из городских банд, а проку от каждого — меньше. В безлюдных местах с ними и вовсе не стоило встречаться: кому потом чего докажешь? Вадим подозревал, что в патрульные специально набирали патологических агрессоров с предельно узким кругом подобия — проще говоря, психопатов. Но при этом крупных и крепких, с навыками уличных мордобоев и — “не из нашего района”. То есть, судя по всему, почти все они были пришлыми, навербованными по стране перед самым Отделением,— не из уголовников ли?

До сих пор Вадиму удавалось избегать стычек с этими овчарками Крепости, часто балансируя на самом краю,— но всякое везение когда-то кончается. Тем более, сегодня инициатива явно принадлежала не ему. Сколько раз говорено: не ходи на поводу у женщин! Особенно — у таких нахальных. Ну, кто начнет?

— В чем дело? — осведомилась Юля.— Мы никого не вызывали!

Для тренированного уха это прозвучало бы убедительно, однако сия окраинная парочка вряд ли привыкла вникать в тонкости. К тому же хозяевами здесь были блюстители, и кто мог предсказать, как обошлись бы они с самим Первым, окажись с ним наедине.

— Гля, а она юморная! — восхитился первый.— Люблю заводных!

— Освободите проход,— распорядилась Юля уже с легкой досадой.— Не нашли другого места для стоянки?

Блюстители переглянулись, расплылись в свирепых ухмылках.

— Девочка, псов лучше не дразнить,— пробормотал Вадим еле слышно, хотя уже не верил в благополучный исход. Наверняка эти ухари из тех, кто открытые девицами плечи и коленки понимает как приглашение. А уж если всплывет отсутствие трусиков!.. Одного Вадима еще могли отпустить, предварительно отдубасив,— но не с таким лакомым кусочком.

— Чего их слушать? — огрызнулась Юля.— Тоже, начальство! Мой папенька их в порошок сотрет.

— Если узнает.

— Что? — удивилась она.— Ты о чем?

— О том, что запугать блюстов пытается каждая третья, и к таким у них особый счет. Эти ребята слишком глупы, чтобы учитывать малые вероятности, но потом готовы на все, лишь бы оплошность не всплыла! “Вплоть до убийства,— добавил Вадим мысленно.— Чтобы потом самим же его и “раскрыть”, навесив на какого-нибудь бедолагу. Например, на меня”.

— Чего шепчетесь, козлики? — поинтересовался старший патрульный.— Мне что, повторять? Ну-ка, двигай сюда!

— Мы трогали вас? — с вызовом спросила Юля.— Или кого-то еще? Чего бы вам не отправиться ловить мясорубов, а не вязаться к порядочным гражданам!..

Блюститель ухмыльнулся с таким неподдельным весельем, что у Вадима мороз пробежал по коже. Плохой признак: он даже не оскорбился — словно заранее уверен в расчете. Не спеша патрульный извлек из-за пояса нунчаки и рассеянно покрутил ими вперед-назад, со свистом рассекая воздух.

— Ко мне! — негромко скомандовал он.— Бегом — арш! — Похоже, еще не забыл армейскую выучку. Не то вполне мог бы потребовать: “К ноге!” — затем прибавить: “Ползком, с-смерды!” И многие осмелились бы возразить?

По первому порыву Вадиму загорелось звездануть мерзавцу в ухо. По второму, впрочем, тоже, однако он давно научился не поддаваться порывам.

— Чего скис? — гневно прошипела девочка Вадиму на ухо.— Любой из моих гардейцев уделал бы этих клоунов за минуту, а в тебе здоровья на троих!

— Милая, это здоровье для себя, а не против других,— возразил он уныло.— К тому же я-то не на твоей службе!

— Считай, я тебя наняла!

— Да? — Вадим тягостно вздохнул.— А ты в своем праве?

“Если и нет, что это меняет? — подумал он.— Похоже, речь пойдет о наших жизнях — разве такого морального обоснования не достаточно?”

— Пошли,— шепнул Вадим.— Все — теперь подчиняйся!

Понурясь, он с видимой опаской одолел последние ступеньки, придерживая Юлю за локоток. И только шагнул с эскалатора, как отпихнул ее в сторону и рывком забросил руки за поясницу, будто решился выхватить огнестрел. Поигрывающий нунчаками настороженный блюститель стоял в двух шагах от Вадима, и его рефлекс включился безотказно — хотя бы на таком уровне их выдрессировали. Свирепо крякнув, блюст рванулся вперед, на выпаде отчаянно хлестнув цепами. Такой удар вполне мог проломить Вадиму голову, но ему хватило короткого шажка в сторону, чтобы убраться с линии атаки, и не слишком сильного рывка за проносившуюся мимо руку, чтобы добавить блюстителю скорости. И тот благополучно посыпался по ступеням, “изрыгая проклятия”. Судя по энергичности выкриков, такой спуск не оказался для него чрезмерен. Подавив желание оглянуться, Вадим шагнул на второго патрульного, по-прежнему держа руку за спиной.

— Блефуешь,— сипло произнес тот, шаря по нему глазами.— Падла, нет у тебя ничего!

— Проверим? — спросил Вадим, снова имитируя горловое рыканье крутарей.— Ну, давай!..

Нехотя блюститель двинулся на него, и тогда Вадим выбросил спрятанную руку вперед, вынудив противника отшатнуться с удивленной руганью: в ней обнаружились нунчаки — те самые, которыми Вадиму норовили сокрушить череп. Не давая патрульному опомниться, он с небрежной грацией мастера побросал нунчаки вокруг себя, почти не прерывая их устрашающего свиста. И демонстрация возымела действие: блюститель попятился, наконец уяснив, что здесь-то ему ничего не светит.

— Мы еще подловим тебя,— бессильно пригрозил он.— Жди, коз-зел!

— Спасибо за транспорт, пес смердячий,— в тон ему откликнулся Вадим, седлая машину.— Каждой паре — по твари, то бишь по колеснику. Справедливо?

Патрульный промолчал, опасаясь, видимо, усугубления конфликта.

По короткой дуге Вадим подкатил к Юле, и та молча примостилась у него за спиной. Места хватило вполне — все же зады у блюстителей были обширными. Для очистки совести Вадим подождал, пока над ступеньками покажется голова второго патрульного, по-прежнему сыплющего матом. Затем газанул, взметнув машину на дыбы, и лихо, на заднем колесе, вылетел из метро. Еще одна демонстрация напоследок — уж это мы “могем”!

— Запомнил номера? — мстительно спросила Юля.— Хотя их и по колеснику сыщут. Ну я устрою им, клянусь папой!..

— Выбрось из головы,— посоветовал Вадим.— Лучше не возбухать — мне, во всяком случае. Если этих приструнят, другие так меня уделают!..

— Но ты ж у меня в гардейцах? — напомнила девочка.— Я тебя наняла!

— Все, я уволился,— объявил Вадим.— К твоему сведению, я подписываюсь только на разовые поручения.

— Все равно с ним посчитаюсь,— проворчала она.

— С кем?

— С этим вислогубым.

— Ну чего ты завелась? Подумаешь, на нее косо посмотрели!

— И еще — обозвал.

— Ну да, “козочкой”!

— “Козликом”,— поправила Юля,— как и тебя.

— За что и пересчитал с десяток ступеней — мало тебе? Ну, давай вернемся и ты тоже его как-нибудь заклеймишь, для равновесия. Легче тебе станет? Или за покушение на священную особу полагается усечение головы?

— Члена,— буркнула девочка.— Чтоб в другой раз неповадно было.

— Пойми, милая,— сказал Вадим,— это даже не псы, коим довольно хозяйского окрика. Это — едва прирученные гиены. А значит, наказывать их себе дороже. Нападают они стаей, а такие мощные челюсти мало где сыщешь. Их даже львы опасаются.

— А все же ты умеешь драться! — воспламеняясь, вспомнила Юля.— Как он посыпался, а?

— Тоже, нашла драчуна! — с пренебрежением фыркнул он.— Пустил пыль в глаза — всего и дел. Один оступился, другой испугался. Ты не видела настоящих бойцов!

Круто повернув, Вадим на инерции докатился до дворика, где их ждал “бегунок”, затормозил. Не теряя времени, они перебрались в знакомую кабину и скромненько, на самых малых газах, двинулись в противоположную от станции сторону, постепенно набирая скорость. Недавнее Юлино возбуждение пошло на спад, быстро сменяясь апатией: слишком много переживаний для одного дня. Когда Вадим доставил ее домой, она даже не настаивала на продолжении вечера, едва не заснув прямо в лифте, у него на руках.

Уложив девочку на диван, он тихонько убрался и без спешки потрусил краем тротуара в привычные края, подальше от странных блоков Центра. Бог знает почему, но ни постовые, ни встречаемые время от времени патрули к нему не вязались (будто прослышали про его сегодняшние ухарства). Наверно, нюх у них и вправду собачий, если они издали чуяли теперешнюю взведенность Вадима.

Минуя затененный парчок, уже перед самой общагой, он услышал опасливый, едва различимый мяв, похожий на деликатный оклик, и притормозил, заинтересованно озираясь. Мяв повторился — на этот раз Вадим поймал направление и повернулся к древнему дереву, раскорячившемуся неподалеку. Пушистый темно-дымчатый кот с белой грудкой и посеревшими от городской пыли чулочками возлежал на просторной развилке и загадочно смотрел на него, мерцая круглыми глазами. Казался он домашним, даже ухоженным, хотя на самом деле который месяц слонялся по помойкам да подвалам, отсыпаясь где придется. И только редкая настороженность позволила коту уцелеть при нынешних строгостях. Однако Вадиму он почему-то доверял и даже, видимо, числил того в приятелях. Вадим тоже к котейке благоволил, особенно ценя в нем ласковый нрав, довольно странный для хищника. Даже именем его наделил: Жофрей,— в память о давнем фильме. Котейка не возражал.

— Привет, блохастик! — отозвался Вадим и, приблизясь, стал энергично скрести коту щеки, сразу с обеих сторон. Вытягивая шею, тот сам налегал мордой на пальцы, будто хотел прижать их к дереву, и урчал от удовольствия, точно крохотный трактор.

— Что ли, познакомить тебя с моим мышом? — спросил Вадим.— Тебе то он понравится, но вот ты ему… Н-да.

Он достал из кармана котлету из столовского рациона, специально припасенную для хвостатого знакомца, и стал кормить Жофрея с руки, отламывая по кусочку,— так тому было вкуснее.

Когда-то Вадим сокрушался, что не может подбирать по улицам бездомных собак и кошек, а особенно жалел сирот-котят, доверчивых и беззащитных, редко доживавших до зрелости. Теперь проблему наконец разрешили — как водится, засучив рукава и навалясь всем миром. После соответствующей агиткампании и подключения добровольцев в Крепости пропала вся бесхозная живность: собаки, кошки, птицы,— даже на крыс нашли управу, чего до сих пор не удавалось никому. Как будто высвобождали нишу для чего-то иного, менее привычного и прирученного,— от подобных затей Вадим давно не ждал хорошего.

— Кому б ты мешал, а? — негромко приговаривал Вадим, поглядывая по сторонам.— Ни шума от тебя, ни грязи — один уют. Так нет же, невзлюбили вас наверху, и понеслось — кампании, облавы, запреты… Может, кто из Глав в детстве котов по чердакам вешал, как думаешь? И вот теперь дорвался, развернулся в масштабе Крепости… Дурость и мерзость!

Однако котейку эти проблемы, похоже, не заботили, сейчас ему следовало думать о выживании. Получив свою дозу ласки и угощение, он поспешил убраться к ближайшему брошенному дому, где, видимо, и проживал в последнее время. Облокотясь на развилку, Вадим проводил взглядом его легкую, несущуюся галопом фигурку, пока котейка не скрылся в подъезде, и только затем направился к себе.

В двери ждала записка от Алисы — привычного уже содержания, хотя из последних, по всей видимости. Через неделю-полторы свежеиспеченный отец с супругой (мать?) переберется в престижный Центр, куда закрыт ход старым приятелям и где массажисты положены по рангу, а не по дружбе. И славу богу, пора завязывать с этим утонченным мазохизмом! Все равно настоящей радости он не приносит. “Пожалуй, под занавес стоит проявить характер,— подумал Вадим.— Ну хоть один гребок против течения! Не пойду, а?”

И тут, словно для поддержки, к нему заявился Тим, потрясая пакетиком с мармеладом: “Чай хочу!” Как и Вадим, он питал слабость к сладостям и вкусностям, к хорошим напиткам и застольным беседам. А отказывать себе не привык — ни в чем.

— Как поживает твой крыс? — первым делом осведомился гость.

— Бог с тобой, Тим, какой из него “крыс”? Он же чуть поболе таракана!

— Надо ж как-то польстить хозяину, чтобы не скупился на угощение,— пояснил тот.— Эй, а откуда здесь столько пара?

— Воду грею — для помывки.

— Повезло тебе с чаном,— который раз позавидовал Тим.— Теперь таких не производят.

— Тебе-то зачем? — усмехнулся Вадим.— Все равно же не поднимешь.

— Мне и воды требуется вполовину — уж как-нибудь!..

— А не проще стать как все? Посещать общественные бани — хорошо, если раз в неделю.

— Ага, щас! — сказал Тим.— Вот если б меня с детства не приучили мыться каждый день, насколько легче бы жилось, а?

— Не с моим обонянием. Впрочем, человек ко всему привыкает — и гораздо быстрее, чем ты думаешь. “Мало грязи не видно, много сама осыпется”.

— Во-первых, думаю я не так медленно,— возразил спец.— Во-вторых, мы и так свыклись со слишком многим. Хотя бы оставьте за мной право ходить чистым!

— И голым?

— Что?

— Чистота вообще противоречит христианским традициям, как и нагота. Это в последние века люди пошли на поводу.

— Ты еще о монголах вспомни!

— Кожа должна быть закрыта — хотя бы грязью. Иначе открывается доступ ереси.

— Что ты несешь, Вадик? — возмутился Тим.— “Чистота — залог здоровья”, а вовсе не колдовства!

— Одно другому не помеха. Но вот среди моих знакомых ведьм нет ни единой грязнули. И наоборот.

— Да,— признал Тим,— тут возразить нечего. Конечно, если ты не путаешь ведьм со стервами. Понимаешь, тут есть одна тонкость…

— Пока не разогнался, козлик, лучше смени тему.

— Запросто,— сказал тот.— Ты чего сегодня с Марком сцепился, пацифист недорезанный?

— “Но разведка доложила точно…”

— Чтоб ты знал, Руфь меня любит,— похвастался Тим.— В отличие от тебя.

— Да уж, мне-то за что тебя любить?

— Тебя она не любит, трепло! Так ты опять решил попысать против ветра?

— Как раз наоборот.

— Ну да, про “висельника” и “веревку” я уже наслышан. Только зачем об этом Марку-то говорить?

— Чтоб от задания отбрыкаться.

— Чистеньким хочешь быть?

— Хочу,— подтвердил Вадим.— Это плохо?

— Ты заметил,— хихикнул Тим,— мы опять съехали на чистоту? К чему бы?

— Все к тому же.

— Ах да, что-то там про “чистые руки”, “горячее сердце” и “холодную голову”. Это не какой-нибудь кулинарный рецепт?

— Это девиз магов.

— Я думал — чекистов. И порешили под эти словеса столько народу!.. Неудобно как-то получилось, верно?

— Да уж…

— И все-таки я скучаю по прежним временам.

— А я так нет,— сказал Вадим.— В нынешние хотя бы есть выбор — пока, во всяком случае.

— Для сильных. А что делать слабым?

— Становиться сильней.

— Или же вымирать?

— Или вымирать,— нехотя согласился Вадим,— если на другое не годны. Но не тащить за собой всех.

— Жестокий! И не жалко?

— Ну, жалко — дальше что? Помогать можно тем, кто сам что-то делает, а не наваливает все на тебя: вези, дорогой!

— “Холодная голова”, да? Завидую.

— Это ты умеешь, я уже говорил. И не ты один, к сожалению. Без зависти прежний строй и года бы не продержался.

— А помнишь, как было? — посмеиваясь, спросил Тим.— Оборонку вообще хотели прикрыть — во радости-то! Столько народу — на улицу. Зато сейчас: худо-бедно, однако при деле каком-никаком. “Не пропадет наш скорбный труд!”

— Ты б лучше подумал о тех, кого мы своими разработками в конце концов ухайдакаем. Или “те” тебе до лампочки, потому как далеко? И “эти” волновали б тебя не слишком, если бы сам не подвизался в оборонке. А когда но тебе шандарахнут такой же бякой, чего запоешь? Будь ты лицом нейтральным, иначе бы оценил и наши похлебки, и чужие жизни…

— Ну-ну, раздухарился,— проворчал Тим.— Во-первых, совсем не обязательно, что сработанное нами оружие когда-нибудь пустят в ход…

— И вовсе здорово! — хмыкнул Вадим.— Выходит, такая прорва труда и средств пускается на ветер? Уж лучше бы потратили на себя — глядишь, и проклюнемся из нищеты.

— А что, так плохо живем? Не голодаем, крыша над головой есть. Вот у федералов, говорят…

— Кто говорит?

— Ну, сам знаешь.

— Слушай, тебя мало обманывали, да? — рассердился Вадим.— Опять уши развесил! Наверное, очень хочется в это поверить?

Вообще он подозревал, что Тим в очередной раз его заводит, провоцируя вспышку. Но ничего не мог поделать со своей дурацкой доверчивостью: промолчать бы Вадим еще сумел, но подыграть такому прожженному хитрецу?..

— Во что именно? — ехидно уточнил гость.

— Что не одним нам плохо, есть и похуже. Тебя это очень утешает, да?

— Так ты тоже слушаешь? — обрадовался Тим.

— Что?

— Да брось, Вадюха,— будто я тебя не знаю! Чтоб ты да отказал себе в таком удовольствии? А возможностей склепать схемку у тебя хватает.

— Как и у тебя.

— Согласен. Но если мы оба знаем, что сидим в дерьме, почему не пытаемся из него выбраться?

— А ты знаешь способ?

Тим пожал плечами:

— Конечно, граница отпадает: она у нас на замке. Непонятно только, на каком. Ни одна душа не может сквозь нее просочиться, зато товаров попадает множество — правда, не к нам.

— Опять Институт? — предположил Вадим.— Похоже, у них там сундук с сюрпризами.

— Заглянуть бы туда, а? Глядишь, и ключик отыщется — к той самой границе!

— Это и есть твой способ? — осведомился Вадим.— А отыскивать ключик, конечно, мне? Послушай, когда-то ты больше многих радел за новые власти что, не оправдали надежд? Только нацелился рвануть в номенклатуру, а тебе от ворот поворот: мол, рылом не вышел или там норовом. И вот сейчас от родимого, но не оправдавшего надежд режима решил слинять за Бугор, на готовое,— а кому ты там сдался, подумал?

— Может, и пригожусь, почем знать? — возразил Тим спокойно.— У федералов тоже есть деятели, готовые принять заблудших детишек под крыло — причем всех, не только одиночных беженцев. И линять туда вовсе не обязательно, проще позвать федералов сюда.

— На танках, как уже было?

— Хотя бы.

— Нет уж, спасибо. На танках приедут вовсе не те, кто наводил у них порядок, а кто умеет только рушить. И уж они поучат нас демократии!.. Мало нам собственных придурков?

— У тебя есть другие предложения?

— “Никто не даст нам избавленья”,— с ухмылкой процитировал Вадим.— А что, Тимушка, уж не пытаешься ли меня вербануть? Вот была б потеха! Из штатных патриотов во вражьи резиденты — без пересадки. Думаешь, хоть федеральные ястребки двинут тебя в гору? А не слишком ли ты шустер даже для них? Им небось тоже надобны верные, а не хитрые вроде тебя. И влетишь ты опять!..

— Черт бы тебя побрал,— проворчал Тим, мрачнея,— вместе с твоими пророчествами. Если кто засланный, так это ты. Не замечаешь, Вадичек, насколько ты иной? Может, ты из будущего? Или этот самый… как его… Прогрессор?

— Профессор,— буркнул тот,— кислых щей. Ну, допивай, что ли?

После отбытия гостя Вадим все же наведался к Алисе — во исполнение процедуры, кажется, сделавшейся необходимой не только дикторше. Лишний напряг он так сбрасывал, что ли? Или испытывал себя на стойкость к самым изощренным искушениям?

Устав его ждать, хозяйка смотрела ТВ, раскидавшись по дивану: новые программы, свежие передачки, то-се. Как ни декларировала она презрение к сему занятию, сейчас уставилась в экран, словно завороженная,— даже на появление Вадима едва среагировала.

— Как,— полюбопытствовал он,— наши доблестные блюсты уже спасли братьев-сепаратистов от федеральной заразы? Пора, пора!

— Ты погоди, ладно? — попросила Алиса.— Не люблю прерываться. Если взялась за что…

Действительно, в квартире не звучала всегдашняя музыка и даже свет был приглушен до минимума, чтобы не отвлекал.

— Тебя этому муженек научил, да? — хмыкнул Вадим, благоразумно усаживаясь сбоку от тивишника, вне досягаемости его лучей.— А вот меня настораживают люди, слишком поглощенные просмотром. Уж лучше разбрасываться. И ничего не принимать всерьез — тем более, такие поделки.

— Ну чего ты? — возразила женщина.— Как раз это сработано неплохо. Во всяком случае, струны затрагивает.

— Ага,— кивнул Вадим. Когда я был маленький…

— У тебя тоже была бабушка! — хохотнула Алиса, среагировав на приманку.

— …я тоже любил красиво умирать, играя в войнушку,— невозмутимо продолжил он.— Даже, помнится, сам напевал траурный марш — для полноты картины. Так ведь с тех пор полагалось бы подрасти?

— Сколько я тебя помню, ты насмехаешься надо всем,— заметила женщина.— Должны ж у человека быть святыни!

— Зачем?

— То есть как?

— Ты замечала, что те, кто слишком печется о костях, обычно не жалуют живых? Когда мне начинают заливать про святыни, я заранее жду подвоха — и редко ошибаюсь.

— Ну тебя! — в сердцах сказала женщина.— У тебя на все найдется ответ.

— Значит, я не мудрец,— смиренно признал Вадим.— Или ты не дура.

— Ты дашь мне досмотреть или нет?

— Я что, заслоняю?

— Болтаешь много!

— Надо ж себя чем-то занять?

— Молчанием. Shut up!

— Интересный эффект,— заметил Вадим, искоса все же поглядывая на экран.— К чему эти затемнения по экрану, не знаешь?

— Чтобы выделить главное, не отвлекая зрителя деталями.

— Выходит, даже тут вам не позволяют определиться самостоятельно?

— Режиссер старается быть понятней, что тут плохого? Господи, Вадим, в прошлый раз у тебя были совсем иные претензии!

— А знаешь, что такое “прожекторное мышление”? — спросил он,— Это когда человек, столкнувшись с проблемой, не может охватить ее целиком, а как бы блуждает в потемках мысленным лучом, выхватывая частности и забывая об остальном. Много он так надумает? Я подозреваю, что системность мышления напрямую связана с панорамностью зрения, и если искусственно сужать взгляд, отсекая периферию, то получишь догматика с минимумом оперативной памяти, не способного реагировать на вопиющие противоречия!

Безнадежно вздохнув, женщина выключила приемник, и сразу Вадим ощутил себя мерзавцем. Однако протестовать, он уже знал, было без толку. Только цену ей набивать.

— Между прочим,— сообщила Алиса, выжидательно на него глядя,— сегодня, перед уходом, Максик меня домогался — давно такого не было.— Женщина лицемерно вздохнула: — Бедняжка так выкладывается на службе!

— Ну и? — не удержался Вадим, хотя, в общем, это было за гранью его интересов. Но ведь любопытно!

— А что мне, жалко? Вдобавок и муж, какой-никакой.

— Ну и? — снова спросил он.

— А, очередная проба пера! — махнула рукой женщина.— “Каким он был, таким остался”. Продержался, правда, дольше обычного — да только лучше уж обзавестись вибратором!.. Как ты там толковал: “лицом к лицу лица не увидать”? А на некоторые и смотреть не стоит.

— Без души потрудился, да? — усмехнулся Вадим.— Без огонька, без “комсомольского задора”… То ли было на сборах!

— Ну чего, там попадались отличные ребята,— возразила она — И меня очень ценили — прямо ух!..

— Было за что, наверно?

— Я ведь и с Максиком там познакомилась, а уж как он за мной бегал! Раз даже вломился в номер, когда мы заперлись… с одним. Потом чуть не повесился — еле отговорили. А когда наконец уступила (таким занудам проще отдаться), он же ничего не смог.— Алиса хихикнула: — Бедняжка, а ведь так хотел, так хотел!.. С тех пор и пробует себя периодически. А после отводит душу с другими: кто напоет про его эротическое величие, лишь бы не уволил. Может, для того ему и карьера нужна? Чем выше поднимется, тем больше телок покроет, тем пуще о себе возомнит!

— Достал он тебя,— заметил Вадим.— Ладно, Алиска, хватит о грустном. Вообще довольно разговоров. За сегодня я уже столько переговорил!..

Потом он и вправду занимался только обычным делом, размяв каждый ее мускул на всю глубину, но сверх естества не чувствуя ничего. Зато обнаружил на теле дикторши несколько новых колечек, продетых в соски и возле пупка,— жаль, она не демонстрирует это с экрана.

От Алисы Вадим вернулся вымотанным настолько, что лишь наскоро ополоснулся и сразу завалился на диван. Теперь даже в самые холодные ночи он спал под легкой простынкой: не возникало нужды укрываться плотней. При усталости Вадим засыпал сразу, словно выключался, и без веских причин не просыпался раньше положенного. Для восстановления требовалась пара часов хорошего сна, но сегодня он не проспал и четверти, судя по ощущениям. Что-то случилось рядом — опасное.

Вадим распахнул глаза, скачком возвращаясь в бодрствование. В комнате было темно, тихо, как и всегда, однако в памяти трепетал потревоживший его шорох. Не шевелясь, Вадим ждал нового, пытаясь выплеснуть из себя мысле-облако, совершенно опустошенное за длинный день, съежившееся до обычного сознания. Но первым подтвердил угрозу его безотказный нюх: в комнате витал странный, чужой запах — словно бы трупный, но с примесью застарелого пота. С каких это пор мертвецы стали потеть? А потом Вадим и увидел, хотя тепловидение еще не включилось.

Из коридора надвигалась широкая тень, и от нее исходила такая угроза, что хотелось зарыться с головою в постель либо даже выброситься в окно. Натянутый как струна, Вадим сохранял неподвижность до последнего мига, затем сорвал с себя простыню и резко ударил ногой — как выстрелил. С рычанием тень отшатнулась. Мгновенно Вадим подскочил, отчаянно ринулся вперед, но сразу нарвался на оглушающий удар и отпрянул на ватных ногах. Следующий удар швырнул его на диван, и тут же под ребра въехал невидимый сапог. Перекатившись через голову, Вадим ссыпался с дивана и прыгнул к окну, остро ощущая свою наготу.

Не оборачиваясь, он завел руку за спину, рванул штору вниз. Карниз с треском рухнул, и в прорвавшемся бледном свечении Вадим наконец рассмотрел противника: громоздкий верзила в пластиковых латах и наглухо закрытом шлеме, с отблескивающими металлом перчатками, усеянными по костяшкам шипами. С разворота Вадим бросил кулак ему в живот и охнул, будто угодил в бетонную стену. Да что у него там, еще и стальной панцирь?

Теперь атаковал гость. От первого удара Вадиму удалось увернуться, но второй пришелся в плечо, и оттуда боль расплескалась по всему телу. Вскрикнув, Вадим наудачу хлестнул ступней и отскочил. Панцирный верзила опять надвинулся, расставив массивные ноги. Новый удар и новая боль! Вообще Вадим умел единым махом сбивать с ног самых устойчивых, однако эту ходячую крепость можно прошибить только тараном.

Нырнув под следующий удар, Вадим плечом врезался в противника и вместе с ним влетел в книжную стенку, перегораживавшую комнатку надвое. С легкостью стенка распалась и обрушилась на поединщиков, засыпав книгами. Предвидя обвал, Вадим сумел уберечься от основной лавины, зато противника накрыло с головой.

Шатаясь, Вадим поднялся. Рядом, из рассыпающейся груды, вырастала неистребимая тень. С разворота он ударил ногой и на этот раз попал точно — тень вынесло в коридор, опрокинуло на спину. Враг снова попытался встать, и голой пяткой Вадим яростно пнул его в лицо. Тот впечатался спиной в дверь, однако на ногах устоял. Угрожая кастетами, тяжело развернулся и убрался из квартиры. А у Вадима уже не сохранилось сил его задержать. Да и к чему? Свою жизнь Вадим отстоял, поле боя осталось за ним. Однако он не чувствовал ни облегчения, ни гордости — только боль во всем избитом теле. Все же досталось ему изрядно. Прощупав языком набухшие десны, Вадим недосчитался нескольких зубов. Пустяки, конечно, вырастут за неделю — однако радости мало. Правда, и противник внакладе не остался, но это уж издержки его профессии. Интересно, кто этого громилу подослал? И зачем?

Заслышав знакомое урчание, Вадим рванулся к окну и в свете проглянувшего месяца успел разглядеть черный хвост вертолета, исчезающий за углом. “Здрасьте вам! — ошарашено подумал он.— Вот и по мою душу прилетал “ворон”. Допрыгался!”

Отдышавшись, Вадим натянул штаны и босиком спустился к проходной. Против опасений, с бдительной старушкой ничего не стряслось, она даже не спала — только забилась в глубину кабинки и оттуда свирепо, точно упырица, мерцала запавшими глазами, никак не реагируя на расспросы. Сдавшись, Вадим вернулся к себе, включил наконец свет. Лучше б этого не видеть: полный разгром!

Шмыгая разбитым носом, он принялся разбирать книжные завалы. Но тут же в стену гулко постучали, требуя тишины, и пришлось перенести уборку на утро. В ванной Вадим смыл с тела кровь, утешая себя тем, что хотя бы лицо пострадало не сильно, затем перевязался как сумел. Сил становилось все меньше. С трудом он дотащился до дивана и плюхнулся на него, привалясь спиною к стене. Все, пошла регенерация! Боль сразу стала стихать, а перед глазами расслоилось, будто Вадим наблюдал с десяток картин сразу, и он смежил веки, чтобы не путались мысли. Наверное, странный этот процесс тоже связан с тем памятным потрясением, как и его затянувшаяся молодость. После регенерации на теле оставались едва приметные шрамы, и такие же иногда появлялись невесть откуда, словно передаваясь по незримым нитям.

“У всех что-нибудь меняется,— думал Вадим, засыпая,— убеждения или положение. Все куда-то стремятся: к вершине или в могилу. Один я словно законсервирован”.

Часть II. ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР

Глава 4

НАВЕДЕНИЕ МОСТОВ

1. Вольному — воля

День прошел обыденно и без эксцессов, если не считать, что в подвальном зале, куда Вадим наведался раньше обычного (“вольная” — ура!), двое здоровенных юнцов повздорили из-за места у Билдера — ну полная дичь. Сначала просто качали права басистыми голосами, затем в ход пошли аргументы повесомей. Пока набежали жрецы, один успел сломать второму зуб, при этом и себе до крови рассадив кулак. В прежние времена за подобное в два счета выперли бы из секты, но сейчас жрецы постарались притушить скандал, будто опасались чего-то. Через пяток минут драчуны благодушно хлопали друг друга по потным плечам и укоряли в избыточном выпендреже. Что называется, “маразм крепчал”: уже и билдеры звереют. Правда, пока это коснулось больше молодняка, набивавшегося в зал как раз в такие часы. Вот уж кого не стоило отягощать боевыми навыками!

Оставив подвал, Вадим долго пробирался запущенными кварталами, старательно избегая блюстителей, ибо сейчас на их придирки трудно было бы возразить. Тем более, служебное время еще не кончилось, а выряжен Вадим был слишком нейтрально, в старые обноски. Сразу и не поймешь, куда отнести: к спецам, к трудягам или вовсе к чужакам. Вообще же таких ходоков, “на чужую сторону”, блюстители чуяли за версту и ненавидели всем нутром. Псиная порода — воистину!..

На территорию старого порта Вадим вступил, будто в иностранный город, в котором не бывал еще ни разу. Причем это был не экзотический, шумливый Восток, славный разве что своим прошлым (и хотя бы частью доступный при Советах), а “цивилизованный” Запад, опрятный и сдержанный. Здесь даже люди казались иными. Никто не вязался к Вадиму и впрямую на него не пялился, хотя затылком он чувствовал оценивающие взгляды. Как будто местные обитатели уже прикидывали, насколько он опасен и стоит ли затевать с ним свару (рядовые крутарики) или вербовать в свою команду (вожаки и мелкотравчатые вожди) или нанимать в гарды (те же вожди и торгаши побогаче). Как и в Крепости, сословные различия проявлялись тут отчетливо, и нетрудно было отличить нормальных частников, щуплых шустряков сродни Тиму либо упитанных увальней с чрезмерно приветливыми лицами, от решительных, атлетичных крутарей, давно не наблюдаемых Вадимом иначе как в колесниках. Оказывается, вне Крепости они не брезговали разгуливать пешком, освоив особенную крутарскую походку, слегка расхлябанную и небрежную. А с торгашами и обслугой научились обходиться со снисходительной самурайской корректностью, выработанной, наверное, за годы общения друг с другом. Иначе мало бы кто из них выжил при такой повышенной ранимости.

Неторопливо Вадим фланировал по причалам и вокзалам порта, приглядываясь к жизни параллельного мира, суммируя увиденное с тем, что уже знал раньше,— и по-прежнему никто ему не препятствовал. Если тут не радовались новичкам, то, по крайней мере, их сюда пускали. Конечно, это был опасный мир — зато открытый. И очень, очень занятный.

Начать с того, что здесь сохранились и даже умножились витрины, а разнообразие выставленных на них товаров озадачивало, если учесть обособленность губернии. Как-то, еще задолго до Отделения, Вадим угодил с экскурсией на ВДНХ и обнаружил там столько нового, ни разу не виданного в магазинах, что ощутил себя словно в музее. А фирменные каталоги разглядывались тогда, точно альбомы шедевров. Самое смешное, что такая ситуация даже не казалась абсурдной настолько с ней свыклись. Сейчас, по крайней мере, Главы не дразнили народ недоступными “достижениями”. Зато с этим вполне справлялся “параллельный мир”, вдруг ставший очень близким, несмотря на ограды.

Поражало число тренаж-залов: формирующих, растягивающих, натаскивающих (а еще: массаж-салонов, соляриев, бассейнов),— при том, что крутарская элита, от вожаков и выше, наверняка тренировалась на собственных базах. Но остальным проще было нагружаться здесь, без отрыва от паствы. Наверняка на этом кормилось немало частников, и попробовали бы крутари не платить!.. Может, и Вадиму стоило открыть собственную школу? Тем более, конкурировать в таких делах с ним мало кто мог. Вот только сумеет ли он управляться с учениками, как с Юлей? И не промахнется ли с клиентурой?

“Пся крэв! — оживился Вадим.— А почему не набрать женскую группу — мало ли подружек у тех же крутарей? По крайней мере, это уравняет шансы: у девочек-то куда меньше сил и упорства. Одна лишь красота — влекущая, уязвимая… ну еще чванство не по годам и уму. Впрочем, умники как раз не спешат объявить быдлом тех, кто не отягощен барахлом или слугами. У нас другая система ценностей, да… (“Непостоянная у нас любовь!”) Тогда почему это меня заботит? Стану объяснять каждой, что не в богатстве, мол, счастье и не во власти, начну “бросать жемчуг”? Господи, зачем! Это ее проблемы и ее головная боль, а моя — уберечь кисок от агрессии. Вдобавок смогу угодить в такой цветник… насытив свой эстетизм даже без злоупотреблений, на одних лишь взглядах и неизбежных касаниях. И не придется таскаться за этим к Алисе и бередить без смысла Юлю. Чем не замена сексу? Вах, у каждого свои проблемы!..”

Наудачу Вадим ткнулся в ближайшую лавчонку, изобретательно втиснутую в подъездный вестибюль. Конечно, и внутри ассортимент не шел в сравнение с убогими кормушечными наборами. Продавалось здесь все, от лекарств до белья, а в глубине помещения Вадима умилил аккуратный стеллажик с книгами и антиквариатом. В углу даже устроили мини-буфет с единственным столиком. (Если и вправду “свобода возможность выбора”, то здесь ее больше на порядок.) Однако покупателей не было ни одного, и сам торгаш куда-то запропастился. Наверное, скучал во внутренней комнатке, оборудованной под склад. Его счастье, что сюда не заглядывают крепостные: они живо подобрали бы, что плохо лежит. А плохо лежит то, за чем не смотрят каждую секунду или что не приковано надежной цепочкой,— “по-моему, так”.

— Ау, хозяин! — позвал Вадим.— “Как поживает ваш скот?” В смысле, как торгуется-то?

“И за сколько губернию продали?” — добавил он мысленно, когда разглядел появившегося в дверях торгаша — явно не старожила. Им оказался сухощавый горбоносый мужчина в очках и при эспаньолке, смахивающий на киношного меньшевика. Без суеты он выбрался из-за прилавка, с пристрастием оглядел Вадима. Не торопя события, тот ждал, давая частнику составить впечатление — словно принюхивающемуся псу. Сейчас Вадим никого из себя не строил, а потому опасений не внушал, несмотря на габариты. У торгаша было задумчивое интеллигентское лицо, а такие обычно проникались к Вадиму если не доверием, то симпатией. К тому же он явно происходил из спецов, с которыми всегда найдутся общие темы. Правда, по нынешней одежке Вадима лучше было не встречать: вахлак вахлаком не то беглый коммунар, не то маргинал.

— Так себе,— наконец откликнулся торгаш.— С каждым годом хуже.

— Не впрок, значит, кровь младенцев и страдания безответных старушек? — поддел Вадим.— Небось и на подневольном труде наживаетесь? Стонет рабочий люд под гнетом-то?

— Ага,— хмыкнул хозяин.— Знал бы я, как трудно эксплуатировать наших трудящихся, и связываться бы не стал. Кто мне скажет, где сохранились они: честные, работящие, умелые,— разве только в легендах!..

— Что значит другой угол зрения! — заметил Вадим.— Давно ли сами ходили в наемниках?

— Потому знаю: главное достижение семидесятилетия в этой стране — людей отучили работать. Действительно, воспитали “нового человека”! Какие интересные породы образовались, вы заметили? Для одних оскорбительны любые попытки заставить их трудиться. Другие в принципе не способны работать качественно: халтурят, как живут. Третьи — ловкачи, почитающие за доблесть обобрать или обжулить нанимателя… будто они диверсанты, засланные сюда Крепостью.

— По-моему, это обычное жлобство,— вставил Вадим.— То, что отличает лакеев от настоящих слуг, воспетых классикой.

— Четвертые — запойные. Только накопят деньжат, тут же испаряются на неделю-другую-третью, пока не просадят вчистую.

— В Крепости их поили лишь по вечерам, а тут сорвались с цепи,— пояснил Вадим.— Издержки изобилия.

— Есть и вовсе странные: вроде способные, порядочные, знающие,— но не будешь стоять над душой, с места не сдвинется. Не нужно ему ничего, понимаете? “Лежачий камень”, и только!

— Беда наших интеллигентов,— согласился “благодарный слушатель”.— Их столько лет насиловали либо вели за ручку, что многие разучились заставлять себя сами.

— Насколько понимаю,— проницательно заметил хозяин, уже оценив Вадимовы лохмотья,— покупать вы ничего не собираетесь?

— Отчего ж,— приосанясь, Вадим выудил “из широких штанин” монету.— У меня и денежка есть, видите? — Он ухмыльнулся: — На чай-то хватит?

— На самовар,— хмыкнул начитанный торгаш.— Я серьезно — она же с платиной! Хотите, разменяю? А чаем напою за красивые глаза.

— Тогда сохраню как сувенир. Третьего дня нашел, в Крепостной роще,— похвастался Вадим.— У вас небось платиной не разбрасываются?

— Уж наслышаны про вашу роскошь! — хмыкнул хозяин и отправился готовить угощение: видно, заскучал в одиночестве, а за приятное общество тоже положено платить — рынок! “Пошла муха на базар…”

Чтобы не оказаться в нахлебниках, Вадим снял со стены старенькое банджо, невесть какими путями сюда угодившее, и стал тихонько на нем наяривать, в подборе мелодий руководствуясь реакцией единственного слушателя. К тому же вкусы их не слишком разнились, как и возраст: зрелым мужикам не повредит немножко ретро — эдакий гибрид классического джаза и битлов, с вкраплениями Ободзинского, Мондрус, даже Бернеса. Такой репертуар быстро хозяина растопил. Через немного минут Вадим уже знал, что зовут его Эмиль, что у него имеется любимая жена и почти взрослая дочь, что жизнью он, в общем, доволен, насколько это мыслимо сейчас, и что “не в корысти бог, но в правде”. К тому же торгаш оказался не лишен творческой жилки и к основному делу относился без лишнего азарта. Ему больше нравился процесс, чем результат — если таковым полагать выгоду. А к большим деньгам он не стремился, потому как по нынешним порядкам это лишняя головная боль. Тут как с колесником: хороший уведут, а плохой сам замучит. Крутари, конечно, покрывают, но до известных пределов. Слишком много еще уцелело шакалов, не изведенных крупными волчинами. И бродячих крутарей, не прибившихся к стаям, тоже хватает. Кто предскажет, что может взбрести в их буйные головы в следующий час? Да и волчины бывают разные, а трения меж ними не улеглись. А ну как опять затеют передел!..

Разместившись за столиком, Эмиль длинными руками доставал с прилавка симпатичные чашки, плошки с конфетами и печеньем и очень умело, даже изысканно сервировал столик — в общем, из ерунды. В здешней тесноте тоже были свои плюсы, как на кухоньке Вадима, и заняла вся подготовка считанные секунды.

— Видите ли, Вадим,— уже с задушевностью говорил Эмиль, прихлебывая чаек,— из дураков всегда хуже тот, кто не отделяет себя от умных. И также не бывает истинных мастеров, не способных оценить работу коллеги. Если не можешь отличить конфетку от дерьма, какой же ты умелец? Я не говорю, что люблю конкурентов, но с ними интересней.

— Как говаривали раньше: “Не можешь избежать насилия — расслабься и лови кайф”,— заметил Вадим.— Это не из той же оперы?

— Конечно, грызня идет знатная: каждому нужно место под солнцем! Однако постепенно она входит в рамки, устаканиваются некие правила, понимаете? Кто не соблюдает их, того выживают, уже почти выжили. Даже среди крутарей это заметно.

— Правда? — удивился Вадим.— А со стороны они смотрятся все грознее. Вооружаются на глазах: латы, клинки, огнестрелы,— прямо гонки устроили, словно ядерные державы. Может, с вашей “колокольни” не все видно?

— Ну если дело доходит до войны, тут держись! — закивал торгаш.— А какие разборки устраивались лет пять-шесть тому — это ж песня, куда там Чикаго времен депрессии! С улиц не успевали убирать трупы, а пули вокруг чирикали, точно воробьи. Однако сейчас, слава господу, как-то утряслось: худо-бедно разделили сферы и на чужое по-крупному ртов не разевают. Лишней крови не хочется никому, во всяком случае, из князей, а там всплыли не самые глупые. Конечно, втихаря подгребают под себя, кто сколько сможет, и встречный полив идет по многим кабелям, якобы самостийным. У иных холопов и теперь чубы трещат, поскольку не все ушли от уголовщины. Некоторые до сих пор норовят прирезать скотинку, а не стричь излишки, растягивая на годы,— если покажется слишком жирной. Однако на поверхности “все путем” нормальное сосуществование, не исключающее подспудной борьбы, как и положено меж цивилизованными державами. И каждая рекламирует себя, точно невеста на выданье. Какие доводы только не пускают в ход: от выгоды до родства — национального или конфессионального. “Нашизм” расцветает махровым цветом!..

Насколько Вадим слышал, одна из влиятельных крутарских стай собралась именно по этническому признаку, причем тамошние вожаки мнили себя большими праведниками и пытались сгрести под свое крыло всех здешних единоверцев и соплеменников, странным образом мешая одних с другими. Кажется, этот принцип очень не нравился и Эмилю.

— И что мне в их праведности? — вопрошал он.— Надоели эти разборки: кто тут богоизбранная нация, а кто нет,— провались все к аллаху! Еврейский нацизм ничуть не лучше другого, как и черные расисты недалеко ушли от ку-клукс-клановцев. Когда начинают диктовать, какому богу молиться и за кого выдавать дочь… Какая мне разница, кому платить,— лишь бы меньше! А сейчас уж и блюсты подкатывают — вот кого нам не надо. Как бы не полетело шаткое равновесие к пророкам!.. И вправду, что-то меняется в последнее время. Новую волну, что ли, катят — только вот кто, откуда? Не дай бог, опять раскочегарят войну! Мало было прошлых…

Конечно, говорил не только Эмиль. Как и положено в свободной зоне, обмен шел на равных: Вадим без сожаления делился сведениями о Крепости (взгляд изнутри), скопом выдавал все известные управительские “секреты” (слышал бы его режимник!), сыпал новостями, прогнозами, даже подозрениями; а взамен получал, чего не знал сам,— однако точно отмеренными порциями, баш на баш. Эмиль не был хапугой, скорее радушным хозяином, и угощал Вадима без ограничений — но только сластями и напитками. Информация же считалась товаром, а тут расточительство недопустимо. Впрочем, Вадим не был в претензии, разжившись немалым.

— Сами посудите,— доверительно говорил Эмиль.— Крутарей содержим мы (заслуженно или нет — другой вопрос), а вот кто, по-вашему, платит нам? Нельзя же все выстроить на торговле да услугах — нужен базис!..

— Как у Маркса, что ли?

— Так получилось, что городские фирмы, вкупе с выпестованными гуртами, отошли Крепости. Я тут не виноват — меня не спросили! Как они еще живут, я поражаюсь… Конечно, в этом городе не успели наплодить монстров, как в больших столицах, которым волокли все и отовсюду, словно какому-нибудь Минотавру. Но и ваши не протянули б под колпаком долго, если бы не было отдушин. Каких, спросите вы? Понятия не имею! Я немножко смыслю в контрабанде — так этих каналов я не знаю. И никто не знает, даже сведениями о них не торгуют — это здесь, где продается все! Значит, их просто нет, понимаете? — Торгаш зловеще похмыкал: — А с каким подъемом трудятся крепостные, какими сплоченными стадами следуют за “старшими братьями” и “отцами”, как жертвуют последним для общего блага, на какие подвиги решаются ради Семьи, какими темпами растет производство — все это я знаю, можете не рассказывать. При лучшем раскладе ваши заводики да кабэшки поагонизировали бы годик-другой и благополучно испустили дух. Ан нет: дышат, шевелятся, даже чего-то выдают на-гора! Может, за Бугром у Глав блат и полное понимание?

— Тогда к чему такая изоляция? Если даже музыку не пропускают извне…

— Кстати,— вдруг сказал хозяин.— А почему вам не спеть? Вы же умеете — меня не проведешь!

— “Охриплый голос мой приличен песне”,— с ухмылкой процитировал Вадим.— По-моему, в вас рождается большой замысел.

— Понимаете, сударь мой, я вовсе не ханжа, однако не хочу затевать предприятий, в какие не смогу допустить дочь: все эти стриптиз-трактиры, гейш-клубы, массаж-салоны!.. Но от хороших мелодий и вправду “легко на сердце” — так почему этим не торговать? Менестрель и вышибала в едином лице — согласен на двойную оплату.

— И музыкант,— добавил Вадим.— И оформитель. А проповедник вам не нужен?

— Все можно обговорить,— улыбнулся Эмиль, уже готовый перейти на деловые рельсы.— Репертуар, условия, гонорар… Нет? Жаль.

— Дарю идею,— сказал Вадим.— Развесить по стенам Крепостные воззвания, плакаты, лозунги — от посетителей отбоя не будет. Одни придут, чтобы оплакать потери, другие — чтобы еще раз возликовать, поглазев с безопасного удаления на прежние дурости.

— Не тот контингент,— с сожалением возразил торгаш.— Деньги-то больше у молодых, а они этого не помнят — и слава труду, если честно. Вот музыкой их еще можно увлечь…

— Увы, но я уже, наверно, отпелся,— вздохнул Вадим.— Разве иногда буду наведываться сюда и отводить душу в узком кругу конечно, если ваши домашние разделяют ваши вкусы. Теперь меня больше волнуют губернские тайны, коих множество. На чем стоит Крепость: на костях или на болоте? Кто отлавливает девчушек по дворикам да парчкам и пошто обращает в фарш? Что за пташки порхают ночами и по чьи души прилетают? Что делается в глухомани и каково жить там? Наконец, что такое Бугор и как его перейти?

— Что такое Бугор? — повторил Эмиль, с удовольствием кивая в такт струнному наигрышу, которым его продолжал потчевать Вадим.— Сего не знают даже крутари, хотя только они туда взбираются. Некое загадочное явление, пропускающее через себя лишь товары, и то — с хорошим разбором. Желаете на него взглянуть?

— Желаю,— признался Вадим, плавно переключаясь на новую мелодию.— И полагаю, мне в этом помогут — к примеру, Валет, давний мой кореш.

— О, вы знаете Валета! — уважительно сказал торгаш.— Конечно, это еще не король, однако очень, очень корректен — с ним приятно вести дела.

— Значит, его еще не испортила власть.

Вскоре и не без сожаления Вадим оставил гостеприимную лавчонку, дальше двинувшись чуть быстрее, поскольку время поджимало. Теперь он присматривался больше к крутарям, благо тех нельзя было спутать ни с кем.

Рядовые крутари почти всегда стриглись бобриком, будто обтесывали черепа в кубы, и дополняли их квадратными челюстями или, за неимением, квадратными обесцвеченными бородками. К черным кожанкам, усеянным стальными бляхами, полагались просторные брюки из плотной ткани, скрывающие раскачанные бедра (либо создающие их видимость), и высокие бутсы со стальными носками и поножами. Серьезное оружие к ним попадало редко, а всякую мелочевку, вроде ножичков и кастетов, крутарики не жаловали сами, больше полагаясь на костистые кулаки, затянутые в толстую кожу, или короткие дубинки и тонфа, отобранные у блюстов. Дальность боя ограничивалась здесь длиною ног, поэтому управляться со всеми конечностями парни обычно умели неплохо, уже этим отличаясь от крепостных, то есть переходя в разряд людей вооруженных, заведомо опасных.

Однако в крутарском сословии еще следовало утвердиться, с нижней ступеньки поднявшись возможно выше. Посему свежезачисленные юнцы отличались чрезмерной драчливостью, частенько провоцируя других на оскорбления, лишь бы доказать себя. На этом этапе, сталкиваясь с настоящими опасностями, отсеивалось немало задиристых петушков. В худшем случае такие гибли либо поддавались позорной панике. В лучшем — пугались на всю жизнь, злобствуя и отыгрываясь на слабых. Для поддержания духа такие с утра накачивались медовухой, благо здесь на нее ограничений не было, и в серьезных стаях не задерживались, постепенно скатываясь на самое крутарское дно. Либо и вовсе возвращались в Крепость, под удушающее крыло Управителей.

С возрастом и повышением ранга детская эта самолюбивость обычно уходила, ссыпаясь подобно щенячьей шерсти, уступая место рассудочности и хладнокровию старых норманнов, для которых выгода была важнее глупого честолюбия — точнее, честь как раз и состояла в том, чтобы выгадать больше. Если крутарь оказывался неспособен к трансформации, то пребывал в “шестерках” до седых волос, сколь ни был силен и отважен,— и даже там его не подпускали к серьезным делам. Ибо как можно доверять человеку, который постоянно что-то доказывает? В делах вообще не место амбициям — как говорится, “мухи отдельно”.

— Гуляешь? — раздался за спиной тягучий голос, звучащий точно из бочки.— А, Лосина?

До боли знакомый вопрос — прямо родным повеяло! Вадим обернулся и обнаружил невдалеке приземистого крутаря в ранге вожака, чьи взгляды беспокоили его уже не одну минуту.

— Э-э… Николаша? — предположил Вадим неуверенно: больно давно не виделись, да и знакомы были не близко.

— Николь,— поправил тот. Действительно, звучало это пожестче. И внешне парень изменился разительно. Роста, увы, не прибавил, оставшись Вадиму по грудь, зато неимоверно раздался вширь и завесился такими громоздкими мышцами, что казался горбуном — что называется, “могучий карла”. Впрочем, это не прибавило ему добродушия. Извечная озлобленность коротышек, обделенных богом и обижаемых людьми. Зато и к финишу такие рвутся куда активней. Или же карабкаются по ступеням, “невзирая на лица”.

— На кого пашешь, Лось? — спросил Николь с угрозой.— Только не говори, что ты крутарь!

Недоуменно Вадим вскинул брови, затем сообразил. Так, подумал он усмехаясь, теперь меня принимают за тайного агента Крепости! И правда, если не крутарь, то кто?

— На себя,— ответил он.— Не веришь?

Наверняка нет. Николь всегда тянулся к властным пирамидам, по которым так увлекательно карабкаться наверх, и не верил, что кому-то это может претить. Либо ты входишь в стадо, либо в стаю — третьего не дано. Одиночка — оскорбление установленным правилам, даже вызов. Значит, подлежит искоренению.

— Кончай темнить, Лосина! — сказал крутарь.— Если не хочешь, чтоб тебя препроводили, куда следует.

— А ты кто, Николь,— здешний блюст? — полюбопытствовал Вадим.— И давно их ввели? Или это твой личный почин?

По набрякшему лицу коротышки понял, что угадал. Отчего-то тот никогда не жаловал Вадима, а теперь вдруг получил возможность сквитаться. Собственно, за что — за разницу в росте? Или за лишнюю самостоятельность?

— Поговори тут! — повысил голос вожак, и сразу Вадим ощутил себя в перекрестье настороженных взглядов, будто невзначай разбросанных по окружности. Вот так, парень. Хочешь осложнений? Давай: один на один, только ты и я… и моя стая! Да кто Вадим такой, чтобы вызывать на поединок вожака? Либо стадный телок, либо шпион, а с такими расправляются, не церемонясь. И Николь уже ухмылялся, предвкушая.

— Вообще, я ищу Валета,— поспешно сдал назад Вадим.— По его приглашению. Можешь проводить, я не возражаю.

— Чести много,— разочарованно буркнул крутарь и отвалил, не прощаясь. Впрочем, парочку подручных на хвост чужака все же подвесил, застраховался. А те не оставляли его до самого порта, куда Вадим прямиком и направился, решив больше не искушать судьбу.

Самого Валета в порту не оказалось. Однако через дежуривших там девиц, вполне добропорядочного вида, Вадим связался с ним по рации и настоял на немедленной встрече. Подъехав на приметном джипе, Валет подобрал бывшего приятеля вблизи заправки (служившей, насколько Вадим успел разглядеть, обычным местом для пересечения крутарей из разных стай) и тут же отъехал. Сегодня он выглядел не столь довольным, как при недавней встрече: его явно что-то заботило,— и пышные усы уже не топорщились так залихватски. Массивные плечи и грудь крутаря облегали пластиковые латы, только недавно вошедшие в моду у блюстов, а к бедрам крепились, ножны и кобура из того же набора, отнюдь не пустые.

— Никто за тобой не следил? — спросил он первым делом.

— За мной? — удивился Вадим и пожал плечами: — Нет, я бы заметил.

— А мелькал на заправке кто-нибудь из серьезных?

Вадим подумал, добросовестно вспоминая. Вот не было печали!

— Ну, была пара здоровячков на двуколесниках похоже, знакомых между собой,— ответил он.— А потом подкатило длинное авто, набитое смуглявыми крепышами восточной наружности.

Чувствовал себя Вадим странно: будто нежданно угодил в персонажи гангстерского боевика. Ощущение было любопытное, однако неуютное.

— Похожи на ордынцев, да?

— Вроде бы.

Насупясь еще пуще, Валет задумался, потом принялся названивать кому-то по рации, без видимой системы кружа по переулкам и вполголоса кроя связь, а заодно — раздолбанные дороги, по которым скоро нельзя будет проехать иначе как на лошаках.

— Проблемы? — поинтересовался Вадим.— А, Валек?

— Да так,— проворчал тот,— маленькие разборки между своими. Кое-кто решил заглотнуть лишнее.

Наконец дозвонившись, он условился о встрече и, слегка успокоясь, направил джип к возникшей цели. Спросил:

— Ладно, Вадик, что у тебя?

Торопясь, пока не добрались до места, тот обрисовал ситуацию: о разлетавшихся по ночам “воронам” и о вчерашнем визитере, явно работавшем с “вороном” на пару. Валет слушал не прерывая, иногда сочувственно кивал.

— Да, хреновато,— объявил он затем.— Можно попытаться кое-что прояснить, только это недешево станет. Сам понимаешь: дружба дружбой… А сейчас ты вроде заказчик!

И в этом Валет переменился: раньше он помогал друзьям не задумываясь… на чем не однажды подзалетал.

— Подойдет? — спросил Вадим, извлекая из кармана золотой перстенек, сохранившийся от прежних времен.

— Ого! — Аккуратно Валет принял его двумя пальцами, глянул на свет.— Для начала, да? А там поглядим.

— Но хоть какие-то догадки у тебя есть? Кто-то из ваших мог так раздухариться?

— Понимаешь, Лось, сейчас и крутари уже разделились на породы. Кое-кто с полным правом вешает на гербы тигров, медведей или, как я, леопардов, а остальным лучше обойтись фауной помельче. Которые сомкнулись в стаи, смахивают на волков, а после них подбирают шакалы, подлые и трусливые. Эти не планируют надолго, их принцип: схватить и удрать. Но есть и вовсе гиены, трупоеды, при случае не брезгующие человечиной.

— Что, в прямом смысле? — содрогнувшись, спросил Вадим.

— Может, и в прямом: жрать-то надо,— подтвердил Валет со смешком.— Сейчас развелось столько сдвинутых! Играть по правилам не могут, а вне — у психов фора: уж они ни перед чем не остановятся. Беспредел — одно слово!

— А про мясорубов, стало быть, ты так ничего и не знаешь?

— Не наш профиль. К чему влезать туда, где не светит выгода, к тому же нас это впрямую не касается.

— Мне это нравится! — не сдержался Вадим.— Кто-то пускает девиц на гуляш, одну за другой, и никому нет до этого дела: ни блюстам, ни крутарям. Вы что, ждете, пока примутся за ваших подружек — тем более, они вполне подходят по параметрам?

— Конечно, можно разобраться и с этим,— хладнокровно откликнулся крутарь,— но за отдельную плату. Хочешь?

— Не напасешься на вас,— проворчал Вадим.— По-твоему, я клад нашел?

— Или получил наследство,— хмыкнул Валет.— Раз не торопишься к нам. Другой же уровень, Вадичек, ты посмотри!..

— Спокойствие дороже.

Они уже подъезжали к порту, где Валета ждало несколько габаритных парней, поверх привычных кожанок облаченных в такие же доспехи из пластика: шлемы, бронежилеты с наплечниками, поножи, наручни. Вокруг защитным кольцом, словно фургоны при освоении Америки, были расставлены бронированные двуколесники. Среди крутарей, кстати, оказались те двое здоровячков, которых Вадим приметил на заправке. А еще с одним он когда-то пересекался на тренировках, то ли билдерских, то ли бойцовых. Тот даже поздоровался с Вадимом вполне уважительно, видимо, приняв за своего: такого же крутаря, да еще приближенного к верхам.

Действительно, из настоящих силачей в билдерах задержались немногие, как и в чистых бойцах. Большинство нашли применение если не своим мозгам, то мускулам, и теперь пытались выделиться в особую касту, сродни самураям или русским дружинникам, с жесткой иерархией и дисциплиной. А возглавляли их вожаки из самых зубастых либо самых деловых, которые со временем могли бы заделаться князьями да боярами, если бы на те же места не метили правители-крепостники. Удивительно, что в здешние авторитеты угодил и симпатяга Валек, а впрочем, он всегда отличался предприимчивостью.

Поглядывая по сторонам, Валет терпеливо втолковывал наперсникам, как ловчее управляться с подотчетным стадом, чтоб не уморить скотинку, но и состричь с нее больше,— все должно быть по совести и к взаимному удовольствию, без ненужных напрягов, но и без попустительства. Внимали ему с почтением, хотя собрались здесь не рядовые крутарики, пухлощекие и свеженакаченные, только-только навострившиеся махать конечностями, а их вожаки — матерые, умудренные или хотя бы битые жизнью, накопившие опыт и навыки, вплоть до смертоносных. Стало быть, Валет, по нынешней классификации, вполне мог величаться вождем, пусть не из старших. Однако возражать ему не стеснялись: корректно, уважительно,— но в Крепости и такое показалось бы дикостью либо вопиющей наглостью, граничащей с бунтом.

Вожаки уже не стригли волосы бобриком, что защищало в обычной драке, а отпускали их до плеч, прихватывая на лбах лентами либо собирая на затылках в хвосты. А значит, не собирались подпускать врага настолько, чтобы тот смог за них ухватиться. В подтверждение наметившегося ужесточения разборок (“новая волна”!) на бедрах, поясах или за плечами вожаков, кому как нравилось, крепились внушительные секачи — у кого один, у кого два, в зависимости от умения. Это не считая метательных ножей, число которых тоже варьировалось. А дальше, судя по всему, в ход опять пойдут огнестрелы — гонка вооружений, неизбежная как прогресс. Впрочем, возможно, они уже припасены в кабинах колесников.

Доверяя Вадиму либо из деликатности, Валет не отослал его подальше, а сам Вадим не проявил должного такта и остался в совещательном круге, с интересом слушая разговор. Как ни странно, в доводах проклевывшегося князька и его доверенных старшин-советников (бояр?) уже ощущалось присутствие некоего кодекса, обязательного в серьезных делах. Обычно он складывался десятилетиями, причем в стабильной среде, где честность на протяжении поколений подкреплялась выгодой, вдалбливалась в сознания как условный рефлекс, фиксировалась в генах. Здесь это происходило много проще, словно двигалось по дорожке, проторенной купцами и бизнесменами. Либо сами крутари, как и крепостные, менялись куда быстрей, словно при направленной мутации.

Внезапно Вадим вскинул голову: вокруг что-то назревало, будто сгущалась грозовая туча. Не слишком понимая, что происходит, Вадим, однако, ощутил беспокойство. Щелчком языка он привлек внимание Валета, со значением коснулся пальцем уха. Тотчас тот вскинул руку, требуя тишины, и тут уж все услышали гул многих моторов, накатывающий с разных сторон.

— Дьявольщина! — рявкнул Валет.— По машинам — уходим, живо!

Его вожаки уже сноровисто ныряли в кабины двуколесников, захлопывая бронированные дверцы, словно танкисты перед атакой. И сразу машины срывались с места, уносясь по переулкам. Подхваченный общим порывом, Вадим впрыгнул в знакомый джип, попав, что называется, “в доскок”, то есть безошибочно вписавшись в тесный проем, и сразу растопырился между спинкой и упорами. В следующий миг колесник дрогнул под тяжестью Валета, грозно рыкнул и тоже рванулся прочь, нацеливаясь на одну из многих улочек, разбегающихся от площади.

Секундой позже из нескольких переулков вырвалась смешанная стая могучих бронеколесников, внутри которых трудно было различить что-то, кроме массивных фигур, наводивших трепет своей неподвижностью. Сквозь тонированные стекла едва проникал не только свет, но и мысле-облако: по-прежнему Вадим ощущал только глухую ненависть, совершенно не понимая ее истоков. После унылой атмосферы Крепости от таких первозданных, чреватых неведомыми опасностями страстей становилось зябко. Пока не поздно, Вадим поспешил отстраниться от ситуации, представив, будто наблюдает за этим в кино. И гонятся тут вовсе не за ним, безобидным и мирным спецом, а за очередным неубиваемым героем — в меру суперменистым, в меру осторожным, испытавшим на своем веку всякое, а про панику даже не слыхавшим.

— Черт бы их забрал,— сквозь оскаленные зубы проворчал Валет, на полном ходу улепетывая по пустынному проходу.— Если прижмут опять, я ж и драться не смогу — с прошлого раза черепушка трещит! Умеешь стрелять, напарник?

— “Придется отстреливаться,— пробормотал Вадим.— Я дам вам парабеллум”.

— Чего? — удивился крутарь.

— Цитата из “Двенадцати стульев”,— улыбнувшись, пояснил Вадим.— Нет, стрелять я не стану, извини.

— Тогда садись за руль.

На ходу они ловко поменялись местами, хотя каждый весил за центнер. Сунув руку под сиденье, Валет извлек устрашающего вида огнестрел — с пистолетной рукоятью, откидным упором для плеча и толстенным коротким дулом, как у обреза. Положил пока на колени и чуть приспустил боковое стекло, озираясь прищуренными глазами. Отрывисто спросил:

— Не дрейфишь, а?

— Вроде бы нет,— ответил Вадим.— А кто это — ордынцы?

— Черта с два — это Шершни! Слыхал о таких?

— Вроде нет.

— “Вроде, вроде”! — взорвался крутарь.— А у меня они вот где.— С размаху Валет хрястнул себя по загривку.— Возникли недавно, черт знает откуда, и уже достали многих! Отчаянные парни, ни хрена не боятся, на компромиссы не идут. А дерутся — куда там нашим качкам! Хорошо, стрелять не любят — тем и спасаемся.— Он оглянулся: — Смотри-ка, не отстает!

Вадим покосился в зеркальце: один из затемненных четырехколесников и вправду прочно повис у них на хвосте, однако нагонять не спешил. Поверх покатой крыши, прямо над ветровым стеклом, был установлен массивный ствол, управляемый, видимо, из кабины. Но и тот в дело пока не вступал, хотя на декоративный не походил.

— Не нравится мне это,— буркнул Валет.— Будто в засаду гонят. Может, развернемся?

— А тараны твоей черепушке не противопоказаны? — полюбопытствовал Вадим.— У них-то масса больше! Лучше пристегнись.

Против ожиданий, крутарь повиновался приятелю без возражений, словно в прежние времена, когда тот был для него авторитетом. Может, он еще помнил, как лихо гонял Вадим на стареньком “жигульке” по проселочным дорогам, с легкостью обходя мощные иномарки и при этом тщательно избегая аварий. С некоторых пор водительские навыки, как и многие иные, дремали в теле Вадима, ожидая подходящего случая, чтобы проявиться. К тому же, наверно, у него был врожденный талант к вождению — точнее, подходящий психотип, способный удерживать в поле внимания сразу несколько объектов.

Прихватив ремнем и себя, Вадим сосредоточился, вспоминая здешние хитросплетения. Впереди их в самом деле поджидали — он чувствовал ловушку так же ясно, как блюстительские патрули. И вляпываться в нее не хотелось. Хотя страха Вадим по-прежнему не испытывал: слишком это походило на игру либо очень удачно он отстранился. А может, просто не верил в опасность, не верил, что кто-то захочет причинить ему вред ему, никому, в общем, не желавшему и не делавшему худа. Вот погоняются они друг за другом по переулкам, пока не надоест, и разлетятся по своим делам, на прощание обменявшись довольными улыбками… Будто бы!

Некоторое время Вадим приноравливался к новой машине, заодно уворачиваясь от нескончаемых рытвин, потом, не притормаживая, круто повернул за угол и сразу наподдал газу, устремившись к следующему перекрестку.

— Куда? — встрепенулся Валет.— Застрянем!

— Кто из нас адский водитель? — осведомился Вадим.— Ты бы лучше убрал пушку — ну ее к аллаху, еще жахнет.

— Ага, щас! — огрызнулся крутарь.— Знаешь, чего с нами сотворят, если достанут? Я-то насмотрелся.

Вездеход Шершней с ускорением выскочил из-за дома, кренясь и стеная шинами на резком повороте, но джип уже сворачивал на другую улочку.

— Черта лысого они нас достанут,— проворчал Вадим не без азарта.— На одной злости далеко не уедешь.

“Хорошо, что все началось внезапно,— усмехнулся он.— До того как я успел себя напугать, накручивая опасности, реальные и мнимые. А теперь уже не до страхов: играть, так играть!”

— Вы ведь даже не попытались отбиться,— заметил Вадим.— Почему?

— Поначалу-то пробовали, а как же! — отозвался Валет.— Но если Шершни атакуют, то просчитали все варианты, даже худшие для себя. И осечки уже не дадут, хотя бы пришлось положить половину своих — плевать им на цену!.. Однако нам-то не плевать, верно?

— Чего ж они добиваются?

— Я бы знал! Ведут себя, как боевики-первогодки, постоянно прущие на рожон,— но те хотя бы себя доказывают, а Шершни попросту злобствуют: лишь бы порешить народу больше! Дикие люди — с гор, что ли, спустились?

— “Образ врага” да, Валек? — спросил Вадим.— И здесь то же самое: все плохое отдам соседу.

— Клянусь тебе! — вскричал Валет.— Это не крутари, а черт знает что!

— А вот сейчас поглядим.

Эти ребята, сзади, рулить умели и на реакцию, похоже, не жаловались, однако предугадывать импровизации Вадима, иногда изумлявшие его самого, им было явно не по уму. И потом, ему-то никто дорогу не заслонял, а Шершням приходилось постоянно напрягать память, чтобы успеть среагировать на внезапный маневр беглеца.

Вообще, для поддержания скорости на такой изувеченной дороге, требовалось нечто большее, чем реакция. У Вадима это было: мысле-облако. И сейчас он устремил его вперед, сколько сумел, да еще погрузил на метр под асфальт, чтобы не влететь в ловушку. Однако преследователи могли брать иным: не умением, так числом,— при том, что Вадима с Валетом, кажется, прикрывать было некому.

Выскочив на перекресток, они увидели по сторонам пару двуколесников, несущихся им наперерез с самым решительным видом. Если Шершни надеялись на таран, то явно запаздывали, и все-таки Вадим неожиданно ударил по тормозам, будто решил их подождать. Одновременно затормозили и двуколесники, скрежеща по бетону якорями, а в следующий миг из их бронированных носов выстрелились увесистые гарпуны, раскручивая за собой тросы. Рассчитано все было точно, и гарпуны наверняка ударили бы по задку джипа, вплавившись намертво,— если бы не внезапный маневр Вадима. А так двуколесники, будто нарочно, угодили друг в друга, едва не продырявив ветровые стекла, и оказались прочно сцепленными,— их идеальная слаженность сыграла на руку противнику. Почти коснувшись натянутых тросов, джип круто повернул, проскочил мимо одного из увязших Шершней и снова набрал скорость.

— Хорошенькое дело,— с опозданием возмутился Валет.— Каждый раз — новое!

— Сюрприз, да? — откликнулся Вадим.— Раньше на вас с гарпунами не охотились? Обратись с жалобой в “Greenpeace”.

— Да, но ты откуда узнал? — спохватился крутарь.— Так их обставить — любо-дорого! И сидели б мы сейчас на Шершневых якорях…

— Интуиция, мой друг. На что еще рассчитывать невеже?

Хотя Вадим и сам недоумевал: все-таки больше это походило на предвидение. Уж очень он был в себе уверен, будто на пару секунд проник в будущее. Или телепатия?

— Здрасьте вам! — оглянувшись, сказал Валет.— Еще трое. Выходит, у них целевая вылазка? Что ли меня очень загорелось прихватить?

— Расчетливые, говоришь? Ну тут они малость промахнулись!

Вадим всегда отличался излишней инерционностью. Действительно, завести его на драку было непросто — часто она заканчивалась раньше, чем приходил должный настрой. Но если Вадим все-таки расходился, то уже пер напролом, до упора. Так вот: сейчас его завели.

— Транспорта у них не хватит — меня загнать,— добавил Вадим, усаживаясь плотней.— Ладно, ухарики: банзай так банзай!

— Черт! — выругался и Валет.— Ну, помогай вам бог.

Помянув таким образом обоих верховных антагонистов, он развернулся в кресле и выставил из окна свой устрашающий огнестрел — причем проделал это с такой сноровкой, будто наловчился стрелять с обеих рук.

— Сиди! — прикрикнул Вадим.— Не гони волну, крутарик, рано еще. И держись крепче: сейчас тряханет!

Он по-прежнему не желал преследователям лиха, однако оберегать их не нанимался. И если те слишком усердствовали в гонке, при чем здесь Вадим? Все-таки Валета он ценил больше, не говоря о себе.

— Сейчас, сейчас,— бормотал Вадим для изготовившегося напарника.— Вот!..

Внезапным рывком Вадим вздернув машину на левую пару колес, и по узкому карнизу она пронеслась над подозрительным участком.

— Это еще зачем? — вскричал Валет, цепляясь за дверцу.— Не хватало…

— Смотри! — прервал Вадим, ткнув пальцем назад, где первый вездеход уже проваливался в намытую дождями полость, вместе со здоровенным пластом асфальта.

— Мать твою! — изумленно выдохнул Валет.

— Just do it,— сказал Вадим с удовлетворением.

Второй преследователь сгоряча решился повторить его маневр, на двух колесах огибая ямину, но равновесия не удержал и со скрежетом притерся крышей к стене, застыв в рискованном крене — между домом и провалом. Третий успел затормозить и тут же развернулся, торопясь в объезд.

Впрочем, на следующем перекрестке к джипу пристроился еще один колесник, неприятно похожий на маленький танк. Видимо, он торопился наперехват, однако запоздал. Теперь “танчок” на полной скорости гнал сзади, почти перекрыв узкую улочку. Поверх его крыши затаились сразу два тяжелых ствола, и Вадим поглядывал на них с опаской: в любой момент могут садануть — и что делать тогда?

Он попытался оторваться, однако вражеский колесник оказался проворен на удивление. А сыграть на разнице инерции тоже не удавалось: перегоны великоваты нет бы углов побольше! Правда, и Шершни не могли догнать, как ни старались, но долго так продолжаться не могло Вадим уже чувствовал за спиной нарастание угрюмой злобы, грозившее разразиться пальбой. И увидав сбоку подходящую арку, решительно дернул руль.

— Не пройдем же, узко! — возопил Валет и даже попытался перехватить управление.

— Брысь! — рявкнул Вадим.— Trust me, падла!

Развернувшись юзом, джип вписался в проем с изумительной точностью, скрежеща широким бампером по кирпичным стенам и с обеих сторон оставляя длинные царапины. А следом в угол арки врезался “танк”, обрушив на себя полстены. Проскочив сквозной дворик, беглецы оказались на соседней улице, совершенно пустой.

— Даешь! — только и сказал Валет.

— Подаю,— откликнулся Вадим.— По четвергам и то через раз.

Возможно, затем им не повезло или, наоборот, слишком подфартило Шершням и те оказались в нужном месте в нужное время,— во всяком случае, подгадать такую встречу было бы сложно. И с обоих концов переулка теперь ворчали два здоровенных колесника, уже слегка помятых прежними встречами, а по бокам громоздились сплошные стены — если не считать единственной подворотни, наглухо заколоченной старыми досками. А может, то был запасный выход, припасенный злодейкой-судьбой во искупление сотворенной пакости. Она будто подсмеивалась над суеверными крутарями, избегавшими пользоваться одним приемом дважды,— ведь только что беглецов выручила такая же арка!

— И черт с тобой,— сердито сказал Вадим,— мы не гордые! Чего тут оригинальничать?

Сметая доски, джип влетел в просторный двор, с визгом развернулся.

— Вадик,— взмолился Валет,— побойся бога! Знаешь, сколько он стоит?

— Тебе чего жальче: головы или монет?

— Чтоб ты знал, обычно я выбираю то и другое.

— Дай-то бог, дай бог… Дай! — неожиданно сказал он, протянув руку к огнестрелу.

— Чего ты? — всполошился Валет, но Вадим уже выхватил у него оружие и нацелил в окно.

— Кто не привязался — я не виноват,— пробормотал он, точно заклинание. И только в проеме возник покореженный вездеход, как Вадим всадил пулю в его переднюю шину — словно гвоздь вбил. С оглушительным хлопком шина лопнула, будто взорвалась, машину со скрежетом занесло поперек прохода, ударило о стену, затем медленно повалило набок. Толстенный ствол на ее крыше дернулся, нацеливаясь на джип. Поддавшись импульсу, Вадим снова вскинул обрез и второй заряд вогнал прямиком в грозное дуло, разорвав его в клочья.

Тотчас Вадим сунул огнестрел растерявшемуся крутарю и рванул джип ко второй подворотне, уходя от возможной расплаты: наверняка у Шершней еще хватало стволов.

— Ну и пукалка у тебя,— заметил он, возбужденно посмеиваясь.— Гранатами заряжаешь?

2. Великий князенька

— Фу, кажись, оторвались,— вытирая пот, пробормотал Валет.— Ну и баня, а? Если б не ты…

— Кое-что еще умею, как считаешь? Не забылось!

— Шел бы ко мне водилой — а, Вадя? — предложил крутарь, уже расправляя поникшие усы.— И вообще, подстраховать. Платить буду, сколько скажешь, а войдешь в курс, станешь меня подменять: я ж доверяю тебе как никому. Вадичек, давай, ну!..

— Скотинку стричь? — усмехнулся Вадим.— Нет, Валя, это — без меня.

— Либо ты стрижешь, либо тебя. Или ты овечка, или волк.

— Или человек,— добавил Вадим.— Не пытался побыть? Конечно, другие варианты проще.

— Да ну тебя! — легко отмахнулся Валет.— Не понимаю я твоего юмора, никогда не понимал.

Запихнув огнестрел под кресло, он взялся за рацию и стал обзванивать подчиненных, с каждым звонком успокаиваясь, постепенно возвращаясь к обычному благодушию. Как выяснилось, никто из остальных не пострадал — их даже не преследовали. Скорее Шершни действительно нацеливались на Валета, желая его захватить либо прикончить. И едва в этом не преуспели.

— Вот где волки — позавидуешь! — сказал Валет.— Как нас захватили, как гоняли, а? По всем правилам, будто годами натаскивались. А какие у них киллеры, знаешь? Не приведи бог пересечься. Это как судьба — не избежать. Достанет рано или поздно.

— Тогда к чему эти гонки?

— А я знаю? Может, для устрашения, а может, так они развлекаются или тренируют молодняк. Про них же ничего толком не известно — никакой утечки, ни перебежчиков, полный ноль! Подобраться к ним не смог даже Гош, у которого свои люди везде, включая блюстов. Сколько раз пытался заслать к ним человечка — хоть бы один вернулся! А моим туда и вовсе лучше не соваться.

— Что, Валек, с кадрами напряженка?

— Да не то чтобы… Сейчас львиная доля молодняка нацелена в крутари, и уж пыхтят они по подвалам — глаза на лоб. А чего с ними вытворяет “химия” — куда там старичкам!.. Так что мордоворотов отбирать есть из кого. Но ведь даже морды воротить надо с умом, а для настоящего дела тем более нужны мозги вот с этим у большинства туговато. И веры им…

— Короче, нужны матерые и проверенные?

— Именно.

— Предположим, я подпишусь на разовые поручения?

— Вадик, давай! — с энтузиазмом поддержал Валет.— Что захочешь!

— Почему не поиграть на совпадении интересов, верно? Тебе нужен водила, а вот я желаю прокатиться до границы…

Валентин задумался, что-то прикидывая в уме.

— Подзаработать хочешь, да? — спросил он.— Контрабанда — штука прибыльная.

— И это тоже,— согласился Вадим.— Только подгадать надо на воскресенье, максимум прихватив еще день,— сам понимаешь, служба! Мы — людишки крепостные, а скоро и вовсе заделаемся смердами.

— Воскресная загородная прогулка? — Валет вдруг рассмеялся.— Ну-ну, Вадичек, молодец…

— Конечно, если тебя не устраивает такой капризный работник…

— Почему нет? — возразил Валет.— Попробуй, Вадя, попробуй. Вдруг понравится? Знаешь же: коготок увяз — всей птичке пропасть.

— Так ты согласен?

— Я-то — за, обеими руками. Но, понимаешь, это не вполне моя сфера — я ведь больше сборщик податей. Надо согласовать, переговорить кое с кем. В общем, завтра с тобой созвонюсь… Хотя, почему завтра? — спохватился он, решив, видно, “ковать железо”.— Мне ж на сегодня