/ Language: Русский / Genre:det_action

Великолепная пятерка

Сергей Гайдуков

Фирма веников не вяжет — это Борис Романов понял, когда ему прокрутили видеофильм, где была снята казнь 'крота', выдавшего служебные секреты. Надо срочно рвать когти, потому что следующим может оказаться сам Борис. Все, кажется, предусмотрено, и все же нелепая случайность, которую предусмотреть нельзя, ломает все его планы... Кольцо охотников за 'кротом' неумолимо сужается. Но на охотников тоже можно охотиться...

Сергей Гайдуков

Великолепная пятерка

Вброс информации

Он не поверил своим глазам. А раз не поверил, то и не отнесся к увиденному с той степенью серьезности, на которую рассчитывали устроители мероприятия. А раз так, то не получилось и ожидаемой реакции. Он просто сидел и смотрел на экран метрового «Сони». Интереса на его гладко выбритом бледном лице было не больше, чем во время просмотра обычного телевизионного выпуска новостей: ну да, в Намибии выпал снег и десять тысяч человек замерзли насмерть, а в Португалии случилось извержение вулкана, а в Калужской губернии пронесся смерч. Только какое отношение это имеет ко мне и к моему бизнесу?

Другие вели себя иначе. Сосед справа нервно ерзал, вертел головой, тщетно пытаясь найти в комнате того человека, который бы все доступно разъяснил. Не было такого человека. Сосед слева, сам того не сознавая, грыз ноготь большого пальца, сплевывая откусанное на лацкан черного пиджака от Валентине (куплен за 780 долларов в бутике на Нахимовском проспекте). Еще один солидно прикинутый товарищ щурился, словно в лицо ему светили слепящим прожектором. Наконец тип, сидевший с краю, не выдержав, вскочил и, тыча пальцем в экран «Сони», громогласно завопил:

— Эй, кто... Что это еще такое, черт вас всех дери?! Что это за...?!

В этот же миг запись на видеокассете закончилась, по экрану прошла горизонтальная белая полоса, а потом сплошным потоком потянулась «пурга», в которую по инерции продолжал тыкать пальцем недоумевающий крупногабаритный мужчина лет сорока с хвостиком.

— Что вы нам тут за цирк устраиваете?!

— Понятия не имею, — невозмутимо ответил вошедший в комнату человек в темно-синей униформе службы безопасности. — Содержание кассеты не находится в моей компетенции. Мне было приказано организовать просмотр, и я это сделал. Сейчас все вы можете вернуться на рабочие места и...

— Какие рабочие места?! После этого?!

Человек из СБ пожал плечами:

— Не в моей компетенции давать вам какие-то объяснения.

— А кто даст нам объяснения?!

— Не в моей компетенции говорить вам это. Если будет принято решение обсудить с вами просмотренную видеозапись, вам сообщат. Больше ничего сказать не могу.

Человек из СБ не врал. То есть было похоже, что он не врал. Он просто впустил пятерых мужчин в небольшую комнату, усадил их перед телевизором, включил воспроизведение кассеты и вышел, тщательно прикрыв за собой дверь.

— Бред какой-то, — продолжал возмущаться мужчина. — Я узнаю, чья это дурацкая инициатива, я выясню...

— Разрешите, — Борис с прежним бесстрастным выражением лица протиснулся между человеком в униформе и человеком, желавшим выяснять. Последнему Борис едва слышно сказал: — Идиот.

— А? — растерянно вылупился любопытный. — Что вы ска...

Тут до него, кажется, стало доходить. Во всяком случае, он заметил, что возмущается и задает глупые вопросы он один, а остальные молча покидают просмотровую комнату. Борис вышел первым и сразу же наткнулся на двух сотрудников СБ. Не встречаясь с Борисом взглядом, они отперли металлическую дверь, отгораживавшую этот закуток от остальной части коридора. Борис зашагал к лифту, унося с собой лишь одно бесспорное заключение: над ним сейчас поставили какой-то хитрый опыт. О его истинных целях он мог догадываться не больше, чем подопытная крыса — о планах лауреата Нобелевской премии по биологии, начинающего новую серию экспериментов. Крыса ни о чем не догадывается, но она и не качает права, как этот идиот. Судя по возрасту, манерам и тону, идиот занимал вполне приличную должность в структуре «Рослав Трейд». Возможно, он даже возглавлял целый отдел. Остальные люди в просмотровой комнате также не выглядели как простые операционисты. То, что Борис их раньше никогда не видел, ничего не значило — масштабы деятельности «Рослав Трейд» и всех дочерних фирм восхищали и ужасали одновременно; штатный персонал составлял несколько тысяч человек одного управленческого состава. И вот всех этих разных высокопоставленных людей вытащили из их кабинетов, затолкали в комнату с телевизором и показали им... Кое-что, наводящее на размышления. Кое-что, способное серьезно шибануть по мозгам. Кое-что, чего Борис раньше никогда не видел. А увидев на экране «Сони», не поверил своим глазам.

Теперь он стоял в ожидании лифта и не знал, как ко всему этому относиться. Ему нужно было время, чтобы все просчитать, время, чтобы прокрутить проблему в голове. И уже потом — решить, куда и откуда дует ветер.

Борис стоял у лифта и чувствовал неприятный зуд в затылке. А еще — в основании шеи, сзади. Борис подумал, что те два охранника пялятся ему в спину. Если они ждали нервного срыва или чего-то в подобном духе, то Борис их продинамил: спокойно сел в лифт и уехал.

Однако парни из СБ и не думали разглядывать его спину. Этим занималась скрытая видеокамера, точно такая же, как и те две, что были установлены в просмотровой комнате для фиксирования уставившихся в телевизор лиц. Отснятые кассеты затем вынимались, регистрировались и сдавались на хранение в большой стальной сейф.

Иногда кассеты вынимались из сейфа для повторного просмотра. Случалось это редко, потому что причина для подобных действий могла быть только одна — чрезвычайная ситуация, ЧС. А ЧС означало, что произошло нечто из ряда вон выходящее, что-то вышло из-под контроля, что-то пошло не так. И это означало, что СБ придется в очередной раз вставать на уши.

Кассеты, на которых, помимо прочего, запечатлелись лицо, спина и прочие ракурсы Бориса Игоревича Романова, были извлечены из сейфа почти полгода спустя после съемки. Их не просто затребовали, их отправили на самый верх, но не в пространственном смысле, а в служебно-иерархическом — к высшему руководству группы компаний «Рослав». В пространственном смысле это, напротив, означало — вниз, под землю, под асфальт. Бывший генерал-ракетчик Стрыгин, председатель совета директоров «Рослава», уютнее чувствовал себя именно там, потому при строительстве двадцатиэтажной корпоративной башни главный офис был упрятан на многие метры вниз.

Туда в конечном итоге и попали видеокассеты, отснятые СБ. Пленку перемотали на то место, что Борис Романов бесстрастно смотрит на экран телевизора. Потом сделали увеличение, чтобы осталось одно лишь лицо Бориса. Потом еще раз увеличили, чтобы крупно взять глаза.

Стрыгин смотрел на это ничего не выражающее лицо, смотрел на эти равнодушные глаза... Потом он достал из нагрудного кармана очки. И снова в течение долгих секунд разглядывал спокойные голубые глаза Бориса Романова.

Затем Стрыгин убрал очки, качнулся вперед верхней частью туловища, выказывая мимикой непонимание и недовольство. Возможно, он ожидал увидеть монстра, чудовище, хитроглазого авантюриста, матерого интригана, коварного комбинатора, нечто среднее между Шамилем Басаевым, Борисом Березовским и штандартенфюрером СС фон Штирлицем.

Вместо этого он увидел лицо Бориса Романова.

— Почему? — спросил Стрыгин. — Почему — он? Почему вдруг он?! Кто-нибудь мне может объяснить?

Никто из присутствующих не рискнул пуститься в объяснения. Никто из присутствующих не знал, где сейчас находится Борис Романов. Никто не знал, что Борис Романов собирается делать.

Зато все знали, что теперь нужно сделать с Борисом Романовым. И чем раньше, тем лучше.

Часть I

Жар горящих мостов

Боярыня Морозова: усталая женщина без бронежилета

Морозова встряхнула кистью, на миг онемевшей от удара, и отступила на шаг, давая телу упасть. В точности и эффективности удара она не сомневалась ни секунды — даже в голову такое не пришло. Нормальная домохозяйка не сомневается, когда ей вытащить из духовки пирог, а Морозова не сомневалась, как ей вырубить здорового мужика. Угрызения совести по поводу содеянного Морозову не посетили. Ее посетил вдруг Валерка Мищенко. Действительно вдруг — ни к месту, ни ко времени он появился перед ее глазами. Мищенко был фактом из прошлого, а Морозова старалась жить только настоящим. Просто слоновья память. Слоны, говорят, вообще ничего не забывают. Вот и Морозова иногда чувствовала себя этаким слоном на двух ногах, с раскалывающейся от кошмаров прошлого головой. Валерка Мищенко также не был Морозовой забыт.

Ему было двадцать восемь, и в этом уже вполне зрелом возрасте он мог гордиться разными своими достижениями — чеканным профилем, накачанным брюшным прессом, неслабым объемом бицепсов, приличным знанием английского языка и отличными показателями в стрельбе с двух рук по движущейся мишени.

Но на самом деле ему стоило гордиться совсем иной вещью. Ему стоило гордиться четырьмя месяцами совместной жизни с Морозовой. Это был абсолютный всероссийский, мировой и межпланетный рекорд.

Ему было двадцать восемь, а двадцать девять ему так никогда и не исполнилось, потому что серым осенним утром в сером городе Екатеринбурге пуля ударила Валерку прямо в горло, чуть выше бронежилета. Не то чтобы стрелок был слишком хорош — скорее наоборот, ведь целил-то он не в Валерку, а в местного металлургического короля, которого Валерка на пару с Морозовой опекали по приказу московского офиса. Автоматная очередь из проезжающей «Волги» предназначалась именно этому борову с глазами-пуговками, однако Валерка забрал одну пулю себе, несколько других свинцовых гостинцев отметились в подъездной двери, а остальные улетели вообще черт знает куда.

— Хорошо, — сказал позже Морозовой Шеф. К этому времени Валерка уже два дня как лежал в морге.

— Что хорошего? — Морозова даже не произнесла это, а просто посмотрела на Шефа, неся в сузившихся злых зрачках свой вопрос.

— Хорошая работа, — сказал Шеф. — Настоящая профи.

Имелось в виду, что в той заварухе Морозова словно и не увидела рухнувшего Валерку, тем более не кинулась к нему, не стала щупать пульс, не стала биться в истерике и воздевать руки к небу... Морозова сначала сбила с ног металлургического гиганта (росту в нем было метр семьдесят от силы), — кашемир в осенней грязи смотрелся авангардным коллажем, — потом в ее руке возникло личное оружие — обойма была расстреляна в секунду, тут же заколочена в рукоять пистолета вторая — скорострельный фейерверк вслед машине...

И все. Морозова сначала стреляла с колена, прикрывая магната, затем вскочила и пробежала метров десять, не переставая палить по «Волге». Морозова знала, что попадает, но ей этого было мало. Ей был нужен в этот миг не пистолет, а гранатомет, а еще лучше ракета «земля — земля». Если бы «Волгу» вместе с пассажирами разнесло на молекулы, это Морозову устроило бы. А так... Машину нашли через час, брошенную во дворе, с продырявленным задним стеклом и следами крови на сиденьях. Морозовой этого было мало.

Шефа в Екатеринбурге не было, но ему изложили всю историю в малейших подробностях. И как Морозова, бросившись за «Волгой», попутно перескочила через тело Мищенко — тоже доложили. Маленькая характерная деталь.

Двадцать восемь лет. Четыре месяца. Одна пуля. Такие вот цифры.

— Настоящая профи, — сказал Шеф.

Тех уродов так и не нашли. В смысле, не нашли исполнителей. Заказчиков вычислили и подвергли зачистке по жесткому варианту. Морозова в этом уже не участвовала. Она вернулась в Москву. На екатеринбургском железнодорожном вокзале ее вдруг пробил дикий голод, Морозова кинулась в буфет, где продавались почему-то одни гамбургеры. Через пятнадцать минут гамбургеры полезли обратно. Неудивительно, что в Москву Морозова вернулась еще более злая и бледная, чем обычно. Слова «Екатеринбург» и «гамбургер» теперь слились для нее в единое понятие — большая вонючая котлета в осенней грязи. Морозова ненавидела эти слова.

— Настоящая профи, — сказал Шеф.

Она никогда не задавалась вопросом — выжил бы Валерка, если бы она тогда кинулась не к металлургическому деятелю, а к обладателю абсолютного рекорда в терпении морозовских заморочек. Этот вопрос был излишним. Потому что все это уже стало прошлым.

Другие тоже не спрашивали Морозову ни о чем. Они не решались спрашивать.

— Настоящая профи, — сказал Шеф, не глядя на Морозову. — Есть какие-то пожелания?

— Никогда больше не поеду в Екатеринбург, — Морозова с трудом выговорила ненавистное слово. Она не просила, она лишь сообщила Шефу то, с чем ему теперь придется смириться, хочет он этого или не хочет.

— Ладно, — сказал Шеф. — Побудь пока в Москве. Приди в себя.

— А я в себе, — немедленно отозвалась Морозова, привычно махнув рукой, где два пальца были выставлены латинской V. — У меня все прекрасно.

— Не сомневаюсь, — сказал Шеф после непродолжительной паузы. Он не сомневался, что перед ним — настоящая профи. А как ведет себя настоящая профи? Она не поддается первому импульсу, она все просчитывает, быстро и наверняка, а уже потом делает свое дело в положенный час и в положенном месте.

Вот почему Морозова не убила Дровосека прямо в вагоне поезда Москва — Санкт-Петербург.

Но когда все уже кончилось, когда они избавились от забрызганной кровью одежды, избавились от использованного оружия, избавились от всего лишнего... Когда им оставалось только сесть в машину и поехать на базу...

Вот тут-то Дровосек и словил свое скромное мужское счастье. У Морозовой даже на миг онемела кисть правой руки.

Борис Романов: мысли о географии

Австралия. Ничего, ничего... Судя по всему — очень хорошая страна.

Австрия. Слишком близко. Найдут.

Азорские острова. Звучит заманчиво. Еще бы знать, где это...

Албания. Ну ее на фиг, эту Албанию.

Алжир. Не фонтан. Хотя, с другой стороны, там и искать особенно не станут.

Ангола. Там вроде бы еще воюют. Пусть воюют без нас.

Андорра. Опять слишком близко. И, кажется, там большие строгости с визами.

Антигуа и Барбуда... Ух ты. Одно только название вставляет не хуже косяка с марихуаной.

Между тем вокруг простиралась Рязань. Интересно, с какой стати Рязань? Наверное, из Александровского сада Рязань видится далекой пыльной периферией, откуда три года скачи, ни до какой границы не доскачешь. Допустим, пыль тут на месте. Но вот что касается дальности... Чуть больше двух часов — и вот она, Рязань. Сидим и дышим свежим воздухом, пополняя свои познания в географии и прочих актуальных науках.

— Ай'м уэйтинг фор май мэн, — негромко произнес Борис. Звучало препогано. Вот что значит перегнуть палку в сторону английского письменного и совсем забить ту же палку на английский устный. Деловое письмо составить — нет проблем, а вот зачитать его вслух... Кажется, даже на первом курсе института у Бориса получалось лучше, чем сейчас. На втором курсе получалось просто отлично, а на третьем снова стало хуже, потому что преподаватели вдруг стали разбегаться с кафедры, как крысы с тонущего корабля. Им на замену мобилизовывались довольно экзотические персонажи, непонятно где выисканные.

Антигуа и Барбуда. Кайф. Но я все еще уэйтинг фор май мэн. Уэйтинг энд уэйтинг.

Кажется, того дикого препода английского, что возник в конце третьего курса, звали Рудик. Он носил длинные свитера ручной вязки и длинные засаленные волосы до плеч. Если он брался что-то объяснять, то быстро заводился и начинал размахивать руками и брызгать слюной на первые парты. Перед началом занятия Рудик обычно долго ковырялся длинным пальцем в ушах, вероятно, чтобы точнее уловить все нюансы произношения студентов. Романова он достал все же не этим, Романова он достал своим авторским методом, который заключался в том, что студентам давалось задание — переводить со слуха всякие англо-американские песенки. На очередной контрольной Романову достался какой-то гнусавый голос с жутким акцентом, и в результате Борис не продвинулся за положенное время дальше первых трех-четырех строчек. Возможно, в этой катастрофе сыграло свою роль и мучившее Романова похмелье — тогда он еще мог пить много и разнообразно.

— Ай'м уэйтинг фор май мэн, — пробубнил Романов, чуть оторвав зад от стула. — Я жду своего мужика. И у меня в кармане двадцать шесть долларов... — на этом русские строчки в его листке заканчивались, и Романов, устав бороться с тягучей головной болью, махнул рукой. — И дальше там такая же фигня...

— Алё, товарищ, — сказал Рудик с таким видом, как будто Романов нанес ему личное оскорбление. — Такая же фигня? Фигня у тебя в башке, это совершенно точно. Что это ты там наплел? «Жду своего мужика»? Это тебе не опера из жизни сексуальных меньшинств...

Группа с удовольствием заржала, а Романову было все равно, из чьей жизни эта опера. Главное было — дожить до конца пары, сбегать в буфет и взять пару пива. Рудик между тем гнул свое:

— Это не опера. Это суровая психологическая драма. «Я жду своего человека». Парень ждет своего человека — человека, который нужен ему позарез. Человека, который принесет что-то важное.

— Ага, — равнодушно сказал Романов, комкая листок с несостоявшимся переводом.

— Для того у парня и двадцать шесть баксов в кармане, — несло Рудика. — Он ждет своего человека. Придет человек и принесет товара на двадцать шесть баксов. Но его еще нужно дождаться, а это — черный район, кругом злобные ниггеры шляются, и, если они узнают, что у парня двадцать шесть баксов в кармане, они его в один момент замочат! Это тебе не фигня, это тебе поэзия! — назидательно произнес Рудик. — Поэзия, вашу маму...

Через три недели после этого достопамятного семинара Рудика с треском выгнали из института за неадекватное поведение на заседании кафедры. В приватных беседах Рудик объяснял инцидент тем, что уж слишком хорошую травку ему достали и ждать до конца рабочего дня не было мочи. Травка была вполне реальная, а не поэтическая.

По прошествии стольких лет все это могло показаться полной ерундой, но — странно — именно это вспоминалось и приобретало новое значение. Романов теперь абсолютно точно знал, что ждать своего человека — это жестокая психологическая драма. Даже если человек должен притаранить не героин, а нечто другое.

Романов сидел в чужом городе и ждал своего человека. Местечко для встречи было выбрано не из самых респектабельных в городе, и хотя злобных ниггеров здесь не наблюдалось, стриженые дебилы отечественного производства в китайских спортивных костюмах периодически курсировали мимо, заставляя Романова напрягаться. Но реальную опасность для Бориса представляла не эта шпана. Тут Борис был уверен на сто процентов.

Он сидел и ждал своего человека. И знал, что двадцатью шестью баксами здесь не обойтись. Когда Романов думал об окончательной сумме, ему становилось не по себе. И понимал, что это значит: «Поставить все на карту».

— Прохладно, — сказал мужчина неопределенного возраста, чье лицо было скрыто в тени козырька большой клетчатой кепки. Он с кряхтением присел на скамейку так, что между ним и Борисом осталось чуть больше метра.

Мужчина не смотрел на Бориса, а Борис не смотрел на мужчину. Он лишь вытащил руку из кармана куртки и как бы невзначай повертел брелоком. Брелок ему передали неделю назад в Александровском саду. Тогда же было названо — время и место. Почему-то была названа Рязань. Почему-то — этот парк почти на самой окраине города. Романов не спрашивал «почему?». Ведь и его не спрашивали.

Мужчина в кепке подтянул к себе полиэтиленовый пакет, вытащил оттуда кефир, надорвал упаковку и сделал пару глотков. Потом он вытер рот и, обращаясь куда-то вверх, в небо, проговорил:

— Ну что же... Стало быть, умирать приехали?

Боярыня Морозова: в северо-западном направлении

Морозова выслушала Шефа, пожала плечами и доброжелательно посоветовала:

— Ну что ж, теперь ищите такую дуру.

— Уже нашли, — сказал Шеф.

— Да? — Морозова вдруг почувствовала, как легкомысленное предотпускное настроение стремительно покидает ее, уходя словно воздух из проколотого воздушного шарика.

— Догадаешься с трех раз, кто это?

— Но я в отпуске, — напомнила Морозова, прекрасно зная, что этим не прикроешься. Шеф в этом вопросе был как Тарас Бульба со своим непутевым сыном — я тебе отпуск подписал, я его у тебя и отберу. Полнейший произвол. Беспредельщина.

— Помню я про твой отпуск, — сказал Шеф с ненормально веселой улыбкой. Морозова знала, что особую радость Шефу доставлял крупномасштабный обман кого-нибудь. И Морозова, кажется, стала понимать, кого обманул Шеф на этот раз. — Мы тут утечку информации сделали. И график отпусков тоже туда попал. Поэтому для всех с завтрашнего дня ты в отпуске.

— А-а-а, — протянула Морозова. Крупномасштабно обули все же не ее. Точнее, не ее одну.

— И ты завтра прокатишься до Шереметьева, потаскаешься с чемоданами по залу, заполнишь какие-нибудь бумажки... Дровосек тебя проводит. Он же тебя и подберет, когда выберешься через... Ну знаешь, там этот коридор.

— Знаю, — сказала Морозова.

— Для всех ты будешь в отпуске, а значит, самое время тебе поработать. Именно в Москве.

— Допустим, отпуск мой коту под хвост, — согласилась Морозова. — Но вот этот весь план... Это не про меня придумано. Ну сами посмотрите! — Она развела руками. Шеф не очень понял, куда он должен смотреть, и тогда Морозова повернулась левым профилем, потом правым, потом встала, прошлась вперед-назад, похлопала себя по бедрам. — Куда это все годится?

— Играть в кино Лолиту тебе поздновато, — оценил Шеф. — А на обложку журнала «Российский воин», или как он там теперь называется, — вполне сгодишься.

— У меня на лице три шрама, — сказала Морозова, решительно закатывая рукава тонкого серого свитера. — И еще здесь... И вообще... Мне тридцать один год. Я этим блядством заниматься не буду. Лучше накрасим Кирсана, сделаем ему силиконовые накладки...

— У Кирсана будет собственный выход, — напомнил Шеф. — У вас у всех будут собственные роли. Как обычно. И твоя не лучше и не хуже, чем обычно.

— Хуже, — упрямствовала Морозова. — Почему не взять какую-нибудь секретаршу, хотя бы из наших, с шестого этажа?

— А что потом? Память ей стереть прикажешь? Или голову отрезать? Нет, я с тобой больше не обсуждаю эти дела, — сказал с решимостью Шеф. — Бери всю свою партизанскую бригаду и вперед, на подвиги. Только, ради бога, — осторожнее.

— С чего это вдруг? — изумилась Морозова. Она впервые слышала от Шефа такое. — С чего это вы забеспокоились о моем здоровье?

— Кто сказан, что я о нем беспокоюсь? Я про объект. Сама понимаешь — перегнете палку, и все это уже не имеет смысла. Система будет работать только в том случае, если объект будет цел, невредим, здоров и счастлив. И если он вовремя прибудет в Питер. Сто процентов, что его будут там встречать. И сто процентов, что его будут провожать. Неявно, из укрытия, но они будут тщательно отслеживать ситуацию.

— Уф, — сказала Морозова. — Черт бы побрал эту работу.

— Как обычно, — без тени сочувствия в голосе сказал Шеф. На панели своего письменного стола он набрал код, стальная дверь отъехала в сторону, и теперь Морозова смогла выйти из кабинета, который по классификации, принятой внутри корпорации «Интерспектр», попадал под уровень АА, то есть под высший уровень. Для того чтобы попасть в обычный коридор этого многоэтажного здания, Морозовой предстояло пройти еще две кодовые стальные двери и два поста охраны, предъявляя везде идентификационную карту. Здесь не действовала мобильная связь, внутренние переговоры осуществлялись исключительно по защищенным кабелям, и каждый понедельник и каждую пятницу проводилась тотальная проверка с целью обнаружения посторонних предметов, могущих нарушить конфиденциальность территории. Самым интересным было то, что при всех мерах безопасности из зоны АА регулярно вытаскивали микропередатчики и тому подобную дрянь. Морозова (тайно) придерживалась мнения, что все это подкидывает сам Шеф, чтобы его люди не расслаблялись. Сама она расслабилась, как только вышла за последний пост охраны — вроде бы у Шефа с кондиционером было все нормально, да и минеральная вода «Перье» стояла на столе... Только душно там было.

Морозова спустилась на лифте во внутренний дворик. Там болталась вся ее команда, «партизанская бригада», как нежно обозвал их Шеф. Монгол дремал, улегшись на идеально выстриженный газон, Карабас читал газету, а Дровосек мучил Кирсана, пытаясь объяснить ему какой-то зубодробительный прием рукопашного боя. Проходящие мимо клерки поглядывали на эту странную компанию со смешанным выражением настороженности и презрения: ни один человек из «партизанской бригады» не носил костюмов, белых рубашек и галстуков. Они стриглись так, как хотели, а иногда не стриглись месяцами. Они вели себя неправильно, не так, как положено вести себя ответственным сотрудникам большой, динамично развивающейся компании, чье значение в экономической и политической жизни страны было огромно. Клерки очень удивились бы, если бы им намекнули, что благосостояние и динамизм компании не в последнюю очередь зависят от деятельности этих странных людей.

Но клеркам никто и никогда не говорил таких вещей. На то они и клерки.

— Привет, мадам... — Дровосек отпустил Кирсана и неторопливо двинулся навстречу Морозовой — здоровенный детина в клетчатой рубахе навыпуск. — Что нового в нашем дурдоме?

— Черт бы побрал эту работу, — сказала Морозова беззлобно и обреченно.

— Как обычно, — кивнул Дровосек.

Борис Романов: смерть по доступным ценам

Согласно инструкциям, полученным в Александровском саду, Борис не должен был поворачиваться и обнаруживать таким образом свой контакт с человеком на скамейке. Однако долгое напряженное ожидание и брошенная незнакомцем невзначай фраза дали в совокупности совсем иной результат — Борис вздрогнул, едва не уронил опознавательный брелок и обернулся.

— Стаю быть, умирать приехали?

— Чего?!

— Из Москвы?

— Ну.

— Следы заметать?

— Допустим, — осторожно сказал Борис, вспомнив все предостережения и запоздало отворачиваясь от мужчины в кепке, пытаясь придать при этом лицу равнодушное выражение.

— Лучший способ замести следы — это помереть, — авторитетно заявил незнакомец, допил кефир и поставил пустой пакет на землю.

— Это что — юмор? — спросил Борис.

— Я сюда не юмор шутить приехал, — неожиданно серьезно ответил ему мужик. — У меня бизнес.

— Да ну? — усмехнулся Борис.

— Не хочешь, не верь. Только я сейчас встану и пойду. Вон туда, направо. Ты за мной не иди. Выжди минут пять и двигай вон по той аллее. Прямо до конца. Там будет беседка. Войдешь в нее и сядешь на скамейку, что посредине. Усек?

— И что будет? — недоверчиво спросил Борис, но мужчина в кепке уже встал и пошел, как и обещал — направо. Попутно заглядывая в урны и иногда выуживая оттуда пустые пивные бутылки.

— Мама моя родная, — в тихом отчаянии прошептал Борис. — Да что ж я такой болван-то?! Да что ж меня обувают как последнего лоха...

Он ущипнул себя за запястье. Жаль, но дивное видение не исчезло — пустой пакет из-под кефира и удаляющийся мужик, исследующий мусорные урны. Чтобы увидеть это, стоило ехать из Москвы черт знает куда, да еще и на общественном транспорте, да еще и с пересадками... Стоп. А в чем смысл? Если все это лажа, то зачем? Зачем было вытаскивать его в эту глушь?

Борис резко вскочил, обернулся, инстинктивно приняв защитную стойку. Нет, показалось. Никто не выскочил из кустов, чтобы оглушить Бориса ударом по черепу и забрать... А что забрать? Деньги? Хм. Тот хмырь по телефону вполне конкретно сказал: «Деньги в Рязань тащить не надо. Позже, когда окончательно все определится, когда станет ясно, сколько вы нам должны, — тогда уже будем заниматься деньгами». Поэтому в карманах у Бориса сейчас было не больше полутора тысяч рублей. Из-за этого тоже убивают, конечно, когда не хватает на бутылку или на дозу героина — но уж слишком все тогда сложно получается. Борис вздохнул и двинулся по аллее. Даже если все это глупость, ее нужно довести до логического конца.

Пол беседки был усеян битым стеклом, обрывками старых газет и окурками. Борис не без опаски уселся, вслушиваясь в тонкий скрип просевших под его телом досок.

— Устраивайтесь поудобнее, — сказали ему любезно. Борис завертел головой, но никого не увидел. Он сидел в глубине беседки, окруженный с трех сторон проволочным каркасом, облепленным пожелтевшими листьями. С четвертой стороны был вход в беседку. Борис сидел к нему лицом и мог отлично наблюдать почти всю аллею, по которой пришел.

— Сидите спокойно, — снова раздался голос. Кажется, говорил тот же самый мужчина, что подсаживался на скамейку, но Борис не был уверен. — Сидите спокойно, смотрите перед собой. Я здесь, рядом. Я буду спрашивать, вы отвечайте, лады?

— Ол райт, — рассеянно сказал Борис. Все это было как-то... Мягко говоря, странновато. Борис почувствовал себя словно в исповедальне — сидишь в полутемном помещении, лица собеседника не видишь, слышишь только голос, и этому незнакомому голосу признаешься в самых своих тайных и сокровенных замыслах. Сам Борис в исповедальнях никогда не был, только в кино видел. Не было ему нужды ходить исповедоваться. У него на работе роль исповедника играла Служба безопасности, СБ. Это они выискивали грешников, заставляли каяться в грехах... Н-да. Много еще чем занималась СБ.

— Обязательно было весь этот цирк устраивать? — спросил Борис, распихивая носками ботинок мусор перед собой.

— Вы сами сказали — стопроцентная конфиденциальность. Вы сами сказали, что за вами возможна слежка, возможно прослушивание телефонов. Вот мы и постарались все сделать по высшему классу. Сейчас в парке еще три моих человека, они полностью контролируют ситуацию.

— А за мной действительно велась слежка? — спросил Борис.

— Это уже неважно — была, не была... Главное, что в данный момент все чисто. Давайте решать наши вопросы. Насколько я знаю, вы хотите исчезнуть. Так?

— Так, — после секундной заминки согласился Борис. Еще один шаг по дороге, которая может привести совсем не туда, куда он замыслил. Еще один шаг. И если Борис принял неверное решение, если...

— Вы хотите исчезнуть из Москвы или вообще из страны? — деловито уточнил некто за желтыми листьями клена и зелеными прутьями беседки.

— Из страны. И чем дальше, тем лучше.

— Со сменой фамилии?

— Да, — решительно кивнул Борис. Он бы и лицо поменял, если бы эта процедура не была такой долгой... А времени у него не было. Так он считал.

— Вы будете один?

— В каком смысле?

— Исчезаете один? С девушкой?

— Э-э... С женой и дочерью, — сказал Борис и по воцарившейся тишине понял: что-то не так.

— Это, конечно, ваше личное дело, — ожил через несколько мгновений голос за листьями. — Но поймите... То, что вы задумали, это хороший шанс изменить свою жизнь.

— Я понимаю, — сказал Борис.

— Совсем ее изменить, — сказал голос тоном змея-искусителя. — Вот вы линяете от бандитов или там от милиции — это неважно. Почему бы заодно не слинять и от жены? Поедете в Бразилию, например, и оцените, насколько верен был мой совет.

Борис в этот момент представил не пляжи Бразилии. Он представил совсем иное. И с невесть откуда взявшейся дрожью в голосе произнес:

— С женой и дочерью. Тебе там что, плохо слышно?

— Слышимость в норме, — чуть удивленно ответил голос. — С женой так с женой. С дочерью так с дочерью. Только ведь у нас не туристическая фирма, скидок на детские путевки у нас не бывает.

— Я догадывался, — сказал Борис.

— Ну и хорошо, — миролюбиво ответил собеседник. — Тогда я снова порекомендую вам в качестве лучшего способа ухода в новую жизнь — смерть. Качественная инсценировка по доступным ценам. Вас больше никто никогда не будет искать. Вас с почестями похоронят... Ну, то есть не вас, а кого-нибудь с вашими документами и зубными протезами.

— Инсценировка для всех троих?

— А что вас смущает? Да хоть для десятерых. Вот мы тут недавно на Пушкинской... Хотя, ладно, не буду хвастаться. Берете этот вариант?

— Хм... — Голос из-за листьев говорил такое, что Борис не мог адекватно это воспринимать. Вместо делового разговора Бориса тянуло куда-то не туда. — А... А откуда вы возьмете трупы для инсценировки? И... Там же труп ребенка будет нужен. Откуда?

— От верблюда. Это уже наша забота. Я же не спрашиваю вас, откуда вы возьмете сто пятьдесят тысяч долларов.

— Сколько?! — Борис вздрогнул.

— Сто пятьдесят. Тысяч. Долларов США. Это за все про все.

Борис посмотрел на пустую аллею перед собой. Он подумал, что голос из-за листьев был очень любезен, когда не спросил его, откуда Борис достанет сто пятьдесят тысяч долларов.

Потому что Борис и сам не знал, откуда он их достанет.

Боярыня Морозова: в темпе вальса

За двадцать минут до отправления поезда Морозова стояла в женском туалете Ленинградского вокзала и с отвращением рассматривала в зеркале собственное отражение. Ей провели «коррекцию визуального образа» — так заковыристо обозвал результат своей работы гример Сева. Теперь Морозова выглядела не то чтобы моложе, не то чтобы обаятельнее или однозначно лучше — теперь она выглядела женщиной иного характера, иного склада ума и иного поведения. Теперь она просто выглядела другим человеком. Настоящая Морозова даже вне работы одевалась преимущественно в черное или темно-синее, простые немаркие цвета, которые помогали затеряться в толпе. Морозова предпочитала носить ботинки, темные джинсы, свитера и мешковатые куртки, скрывавшие силуэт, но зато оснащенные множеством карманов, которые потом можно было набить до отказа хитрыми штуками, необходимыми для работы. Морозова не признавала всяких там кейсов, потому что для их переноски нужно было занять одну или две руки, а свободой рук она весьма и весьма дорожила. Поэтому в ее гардеробе преобладали многокарманные куртки, а из сумок признавались лишь дорожные, на ремне через плечо. А еще у куртки непременно должен быть капюшон, чтобы скрыть со стопроцентной гарантией наушник спецсвязи, ну и лицо — само собой. Морозова уже забыла, когда носила волосы длиннее плеч, а из бижутерии лишь иногда прихватывала небольшой изящный кастет, позаимствованный некогда у невезучего киллера-вьетнамца. Вьетнамец среди своих считался громилой, и его кастет пришелся как раз на морозовские пальцы. Дровосек такую штуку смог бы использовать разве что в качестве брелка для ключей.

То, что Морозова сейчас видела перед собой, было существом совсем иного рода. Женщина в зеркале, без сомнения, была обречена на то, чтобы привлекать к себе внимание в самой густой толпе. Яркие губы, надменно-тяжелые ресницы, тяжелые вычурные серьги, оттягивающие мочки ушей, какая-то ювелирная дрянь на шее... Женщина в зеркале явно напрашивалась на то, чтобы ее заметили, шарахнули по башке и ограбили: так это выглядело с морозов-ской точки зрения. Вероятно, с мужской точки зрения тут открывались иные перспективы.

Не сочетались с обновленным визуальным образом лишь глаза, но Морозова надела темные очки, в оглобельку которых был вмонтирован наушник, и все стало совсем хорошо.

Морозова одернула дурацкий розовый костюмчик и еще раз удивилась собственной невесть откуда агрессивно выпятившейся груди. Со свитерами и куртками наличие этой части тела обычно подзабывалось. Юбка была такой же неприличной и по длине, и по тесноте, с которой она обтягивала бедра. Зрелище для Морозовой было не только неприличное, но еще и непривычное, поскольку юбок последние годы она не носила совершенно и со своими голыми коленками встречалась лишь в душе да сидя на унитазе. Теперь эта интимная часть тела выставлялась на обозрение всему народу. Странно все это было, странно и непривычно. К тому же, когда она с помощью Севы едва натянула малопристойную юбку, обнаружились следы профессиональных травм, под джинсами незаметные — недавние кровоподтеки, старые царапины и прочие детали, несоответствующие облику дорогой и достаточно ухоженной женщины, которая пешком больше ходит по своей квартире, нежели вне квартиры. И уж совершенно точно эта женщина не карабкается через заборы, не лазает по пожарной лестнице, не прыгает из движущегося автомобиля и не ломает позвоночник питбулю, повисшему у нее на икре. И, уж само собой, не берет у киллера-вьетнамца на память кастет ручной работы, предварительно перерезав горло хозяину кастета.

Сева поохал, поохал, но свою часть работы сделал. И притащил еще колготки потемнее. Теперь ноги выглядели более-менее прилично. Чтобы прилично выглядело то, что повыше ног, Сева сделал вставки под юбку, из-за чего у Морозовой не проходило ощущение, что юбка вот-вот треснет.

Но в зеркале все выглядело хорошо. В смысле — так как и должно было выглядеть. «Видела бы меня сейчас моя мама», — без особой радости подумала Морозова, хотя для ее мамы, вероятно, примерно так и представлялось женское счастье, завоеванное в тяжкой борьбе со скупыми и неблагодарными мужиками. Мама, мама. Туфли на высоких каблуках, классный макияж, сумочка из натуральной кожи, а в сумочке чего только нет... Оружия там нет. Оружие — это забота Монгола, это он должен обеспечить наличие оружия в том купе, где поедет Морозова. Хотя в том-то и вся фишка, что оружие сегодня не должно понадобиться.

— Я выхожу, — сказала Морозова негромко, но достаточно, чтобы это услышали четыре человека в разных частях вокзала.

— Выходи, — отозвался в оглобле очков Монгол. — Все спокойно. Объект в поле зрения. Покупает журналы на лотке. Чемодан при нем.

— Отлично, — Морозова бросила последний взгляд на себя в зеркале, скрипнула зубами и подхватила с пола объемистый полиэтиленовый пакет, нагруженный коробками. На коробках красовались фирменные лейблы. Коробки Дровосек собирал по бутикам, а вот содержимым он разжился на ближайшем оптовом рынке, набрав копеечных азиатских подделок. Предполагалось, что Морозова, таща этот пакет по платформе, должна светиться от гордости и свысока поглядывать на окружающее быдло. Морозова сказала тогда, что будет по-настоящему свысока поглядывать на толпу, если вещи будет нести кто-нибудь другой, изображая носильщика, а она гордо и независимо...

— Не будет такого, — мимоходом бросил Шеф. В отличие от Морозовой, он знал начало и конец, а она знала только середину, и наполненный знанием важных вещей Шеф считал уже все решенным и не подлежащим переделке. — Не будет такого. Прогуляешься по платформе одна, так ЕМУ спокойнее будет. Кто знает, как ОН среагирует на носильщика? Представь ЕГО состояние. Ну? ОН же на взводе, ОН же на нервах. Может сорваться. Нам это надо? — спросил сам себя Шеф и сам себе убежденно ответил: — Нет, нам этого не надо. Все делаем мягко и плавно. Как нож в масло.

— Как вилку в розетку, — брякнул технически подкованный Монгол.

— Как хрен в... — начал было грубый Дровосек, но тут Шеф поднял на него усталые, словно инфракрасно просвечивающие зрачки, и Дровосек заткнулся.

— Не надо, — тихо прогнусавил Шеф. — Вот так, как ты сказал, не надо. Это очень чувствительно и негигиенично. Мадам? — Шеф не посмотрел, а просто повернул череп в сторону Морозовой. — Ваше сравнение?

— А, — махнула рукой Морозова. — Пока мы тут сидим, все гладко, а на деле все выйдет как обычно — голым задом по стекловате.

— У мадам, как обычно, оригинальные идеи, — сказал Шеф. Он и сам оригинальничал: называл Морозову «мадам», в то время как все остальные за глаза говорили «Боярыня Морозова». Или просто «боярыня». — Мадам постоянно стремится быть вне коллектива. Мадам в курсе, что индивидуальная деятельность не поощряется?

Шеф, как всегда, тихой сапой перешел от пустяков к разбору полетов. Видать, накопилось. Или он сильно переживал за грядущую операцию.

— Это у меня с детского сада, — сказала Морозова. — Нестыковочки с коллективом. Все спать, а я есть. Все есть, а я на горшок. И ничего с собой не могу поделать. Но я стараюсь.

— За те деньги, что ты получаешь, — сварливо заметил Шеф, — ты просто обязана стараться. Без всякой там стекловаты.

Ну вот она и старалась. Мама, мама, видела бы ты свою дочу... До отправления поезда оставалось пятнадцать минут.

— Объект садится в вагон, — сказал Монгол. Интонация была нейтральной, но Морозова считала подтекст: «Пора».

— Его ведут? — спросила Морозова. На этот запрос ответил уже не Монгол, а Дровосек. Это он отвечал за прикрытие.

— Не-а, — пробасил Дровосек. — Все чисто.

— Плохо смотришь, — процедила Морозова. — Его должны вести. Его не могли пустить просто так, самоходом...

— Я не слепой, — прорвалось напряжение у Дровосе-" ка. — Я все вижу. Его не ведут. Да не боись ты...

— Кирсан? — перебила Морозова.

— Уже в поезде, — снова вступил Монгол. — И вообще. Все идет в ритме вальса. Не психуй.

Морозовой хотелось сказать: «Вот одеть бы тебя в розовый костюмчик с подкладками на заднице — посмотрела бы я на тебя, спокойного и непсихующего! Вот бы...» Но Морозова сдержалась и не стала засорять эфир.

Пять минут спустя Морозова прошла билетный контроль, одарив проводниц сдержанной улыбкой и сиянием превосходных вставных зубов, подошла к своему купе, остановилась и — совершенно естественно — уронила свой грандиозный пакет.

— Ох! — громко сказала Морозова и нагнулась за пакетом, но тут с плеча у нее сорвалась сумочка. — Ох! — снова сказала она. И снова: — Ох!

Морозова успела подумать о деградации современных мужчин, о стремительном вымирании настоящих джентльменов и еще кое о чем, но на четвертом «Ох!» дверь купе плавно — как нож в масле — отъехала в сторону. Появилась пара мужских рук, которые помогли Морозовой разобраться с поклажей.

— Большое спасибо, — сказала Морозова, не поднимая глаз и чувствуя учащенное сердцебиение.

Несколько минут спустя поезд тронулся.

Борис Романов: задолго до часа X

И снова не было ему покоя, хотя вроде бы все складывалось хорошо — на обратном пути улучшилась погода, автобусы ходили точно по расписанию, времени на изъятие машины со стоянки ушло минимум, пробок по дороге домой не было, а дома жена и дочь вели себя на удивление мирно, не пытаясь довести друг друга до нервного срыва. И главное, из-за чего был устроен весь этот турпоход в Рязань, было сделано. И времени еще оставалось достаточно, чтобы отдохнуть, вздремнуть на диване или посражаться в какую-нибудь новую компьютерную игру...

Но покоя не было, потому что покоя не было уже несколько месяцев, а теперь это слово можно было смело вычеркивать из словаря. Все, он сделал ЭТО. Он сжег мосты, перешел Рубикон, назвался груздем, показал свое истинное нутро и... Короче говоря, оказалось, что за прошедшие несколько часов он сделал очень много. Едва ли не больше, чем за последние несколько лет. А самое главное, что сегодняшние часы перечеркивали и уничтожали вчерашние годы.

Сознавать это было тяжко, и вся тяжесть ложилась исключительно на плечи Бориса, он не делился ею ни с кем: ни с женой, ни с дочерью. Это был его выбор, и теперь уже было неважно, верен этот выбор или ложен. Мосты горели, и запах гари чувствовался только Борисом.

Он повесил куртку, снял ботинки и выключил свет в прихожей. Дочь из своей комнаты крикнула «Привет!». Борис ответил.

— Нормально съездил? — спросила жена. Он сказал, что нормально. Других вопросов жена задавать не стала. Борис знал, что так и будет: Марину мало интересовали его родственники, особенно дальние, особенно некстати приболевшие. Именно таким было придуманное им объяснение воскресной поездки за город без жены и дочери — в Можайск, к заболевшему родственнику. Жена, услышав эту ложь, слегка поморщилась, но приняла, даже не уточнив степень родства и не спросив имени заболевшего. Бориса это тогда даже не покоробило — напротив, Марина сократила количество лжи, произносимой им.

— Будешь ужинать?

— Конечно... — сказал он и, следуя железному правилу хорошего вранья, разбавил ложь правдой: — Я заехал там в одно кафе... Перекусил по-быстрому... Но это было слишком давно...

Если бы его спросили, он сказал бы и название кафе, и примерное количество посадочных мест, и вспомнил бы свой заказ и во сколько ему это обошлось... Потому что это было правдой — Борис честно промчался по Можайскому шоссе, пересек МКАД и ехал дальше, пока не наткнулся на это самое кафе. Там он совершил ритуальный прием пищи — ритуальный, потому что целью было не насытиться, а отметиться, запасть в память официанткам. Борис сделал это элементарно просто — он попытался расплатиться пятисотрублевой купюрой, сдачу с которой ему дружно собирали всем коллективом кафе. А вот дальше по Минскому шоссе он не поехал, он свернул влево, доверяясь уже не собственным познаниям в географии Московской области, а сведениям, сообщенным ему на «стрелке» в Александровском саду.

Его не обманули — вскоре Борис въехал в небольшой поселок с бензоколонкой на окраине. Он спросил у человека в лукойловской униформе, может ли он оставить до вечера машину, и ему ответили утвердительно, назвав вполне приемлемую цену. Борис не без сомнений вылез из «Ауди», но взглянул на часы, и сомнения исчезли — время поджимало. Он бросился бежать так, как много лет уже не бегал, он бежал, как будто от результатов этого забега зависела его жизнь... Хотя — почему «как будто»?

Борис выскочил на шоссе как раз в тот момент, когда рейсовый автобус до Рязани с пыхтением тормозил у обочины. Немолодые женщины с ведрами и корзинами долго забирались внутрь, и Борис успел. Он пробрался в конец салона, втиснулся на свободную половинку сиденья и надвинул бейсболку на глаза, изображая глубокий сон. На самом деле он был чертовски далек от того, чтобы отключиться — сердце бухало о грудную клетку, словно кузнечный пресс, спина покрылась липким потом, колени дрожали... До Рязани Борис едва пришел в себя.

А когда пришел в себя, то пора уже было действовать дальше — высаживаться из автобуса на самой окраине Рязани и садиться в другой, уже городской, автобус, чтобы оказаться в конце концов в запущенном старом парке... Чтобы сесть на вторую от начала аллеи скамейку, повернуться в сторону, противоположную входу в парк, и ждать, ждать, ждать... Не забывая при этом поигрывать время от времени брелоком.

— Нормально?

— Что? — запоздало и удивленно поднял он голову.

— Я про мясо, — сказала жена. — Это какой-то корейский рецепт, поэтому много лука и моркови. Я же помню, что ты не любишь, когда слишком много моркови... Просто это такой рецепт.

— Нормально, — сказал Борис, только сейчас уловив вкус поглощаемой пищи. Оказывается, это мясо с перцем, морковью и луком. Оказывается, это корейский рецепт. Надо же... Кто бы мог подумать.

— Выпьешь что-нибудь?

— М-м-м... — Борис задумался. С одной стороны, после всего сегодняшнего безумия лучшим завершением дня было бы хлопнуть сто пятьдесят граммов и уснуть. С другой стороны, ничего теперь Борис не боялся больше, чем потерять контроль над собой. А алкоголь — верная к тому дорога. Можно ведь просто уснуть, а потом разговориться во с не. И говорить он будет наверняка о том, что мучает и волнует его в последние недели. О том, что сводит его с ума. О том, что медленно и подспудно убивает его, заставляет совершать такие поступки, на которые он никогда бы прежде не решился. О хитром звере, который сидит внутри. Выпустить этого зверя наружу?

— Нет, — сказал Борис. — Лучше воздержусь... Не хочу являться завтра на работу с головной болью.

— А если просто красного вина?

— Нет, — решительно сказал он. — Лучше кофе. И покрепче.

Жена не стала настаивать. Она понимала, что Борис вымотан. Она думала, что вымотан он дорогой, но на самом деле дорога была простейшим из всех его испытаний. Физические нагрузки забываются, как только перестают болеть мышцы, а вот страдания моральные если и уходят, то лишь затем, чтобы вернуться в виде ночных кошмаров.

Борис смотрел на черный кружок кофе в своей чашке, и страшная в своей простоте мысль стучалась у него в висках: «Ведь это только начало... Ведь это только начало...»

— У тебя все в порядке? На работе, я имею в виду? — Жена осторожно тронула его за плечо, но Борис вздрогнул, будто она выскочила из-за угла с черным чулком на голове и с топором в руках.

— Все в порядке, — сказал Борис. — Я просто устал.

— Ляжешь пораньше?

— Не знаю...

— Ложись, отдохни. И так угробил выходной этой поездкой...

«Главное, чтобы я не угробил тебя. Тебя и Олеську», — подумал Борис. Себя он почему-то в расчет не брал. Тяжесть, взваленная на плечи, заставляла думать о неизбежных потерях, и Борис заранее наметил на эту вакантную должность себя.

Такая мрачная перспектива явилась к нему не в кошмарном сне и не в результате долгих мучительных размышлений. Она пришла к нему внезапно, с экрана телевизора «Сони».

С чего, собственно, все и началось.

Боярыня Морозова: сосед по купе

Шеф Морозовой знал начало и конец, сама она знала середину, а ОН вообще ничего не знал. Не ведал ни сном ни духом. ОН был морозовским соседом по купе, и Морозову особенно забавляло, что сосед поглядывал на нее с кривой усмешкой, грозившей прорваться убийственной иронией. Морозова знала, на чем основывается такое самоуверенное поведение молодого человека в сливочного цвета пиджаке. Морозова также знала, где и за сколько куплен этот пиджак. Больше молодой человек ничего не успел приобрести и домой отправился в новом пиджаке, старых линялых джинсах и потрепанных жизнью кроссовках. Обновка выглядела на общем фоне чужеродным, словно сворованным предметом, и молодому человеку стало гораздо проще, когда пиджак был повешен на крючок.

Звали молодого человека Тёма, и в данный промежуток времени он был слишком доволен собой и жизнью, чтобы замечать во взглядах своей соседки что-либо еще, кроме игривой легкомысленности. Тём более что эти вторые планы прорывались у Морозовой ультракороткими вспышками, и потом перед Тёмой снова сидела развеселая, хорошо упакованная тетка, хвастающаяся покупками в московских бутиках. Тёма сидел, слушал, кивал головой, усмехался и иногда облизывал губы, будто собирался что-то сказать, но в последний момент сдерживался. Морозова знала, что Тёма держит большую фигу в кармане и что тянет его сказать нечто вроде: «А знаешь, ты, балаболка, что я могу купить тебя с потрохами? И с твоими коробками от Версаче и от Гуччи, и с твоим самоварным золотом в ушах, и с твоими кольцами...» Морозова также знала, что, если бы Тёма такое сказал, это было бы правдой.

Но если Тёма держал в кармане большую фигу, то у Морозовой в кармане была фига размером с атомную подводную лодку. Морозова тоже улыбалась, но во взгляде ее проскальзывало холодное хищное выражение, с которым, должно быть, удав разглядывает намеченного для пищеварения кролика. Морозова знала, что ее сосед по купе — один из ведущих независимых программистов Питера и что он только что поставил пакет защитных программ собственного изготовления людям из компании «Рослав». Тёма возвращался домой и вез с собой в чемодане не облагаемый налогами гонорар за работу. Чемодан лежал в нише под полкой, и, вероятно, Тёму очень прикалывало сидеть на двадцати тысячах долларов (в рублях по курсу ММВБ на день подписания окончательного варианта договора). Морозова знала, сколько Тёме лет, где он живет в Питере, где учился и где работал. Морозова знала его предпочтения в еде, выпивке и сексе. Последнее, между прочим, исчерпывалось пятью-шестью адресами порносайтов в Сети, на большее у Тёмы не хватало времени.

Тёма получил деньги после обеда, поезд на Питер отходил вечером, и в этот отрезок времени удачливый программист успел слегка отметить свой гонорар в баре неподалеку от вокзала, а затем прикупил еще на дорожку литровую бутыль виски «Гринхоллс». Как раз неподалеку маялся Дровосек, прикидываясь скупщиком валюты. Если самого Тёму вел Монгол, то заботой Дровосека были опекуны Тёмы из Службы безопасности «Рослава». Однако Тёма в баре пил коньяк один, виски покупал один, на вокзал прибыл один, и на многих метрах вокруг наметанный глаз Дровосека не узрел ни одной подозрительной морды — кроме своей собственной в стеклянной витрине киоска. Похоже, ребятам из «Рослава» было плевать, что будет с Тёмой после того, как он покинул их офис. А с такими деньгами люди иногда от Ленинградского вокзала до Казанского не доезжают, не то что до Питера. Впрочем, Дровосеку, Морозовой и всем прочим такой расклад был только на руку. В том смысле, что рук пачкать не придется.

Дровосек стоял в тамбуре, привалившись к стене, чтобы не слишком мотало, и слушая через наушник радиопостановку любительского театра «Мы странно встретились и расстанемся тоже не по-людски». Впрочем, любительской в этом спектакле была лишь одна сторона — Тёма. На Морозову Дровосек насмотрелся в разных ситуациях и знал теперь наверняка: если подопрет, то эта баба способна на многое по части драматического искусства. В наушнике сейчас раздавался лишь морозовский голос — она что-то рассказывала, сама себе смеялась, сама себя спрашивала и сама себе отвечала. Программист же отмалчивался, изредка гыкая, хмыкая и хихикая — ну просто как один из тех двух мультипликационных придурков с «MTV». Морозова четко усвоила, что женщин этот Тёма видел по преимуществу на мониторе, и теперь уверенно разводила парня в направлении легкого попутного интима, отчего программист, кажется, окончательно впал в ступор. Дровосек покачал головой: бывают же такие уроды! И им еще платят по двадцать штук гринов за день работы. Ну не за день, но все-таки... От мыслей про двадцать штук гринов Дровосек разволновался и снова закурил.

В наушнике Морозова уламывала Тёму прошвырнуться до поездного ресторана, но парень все-таки еще не совсем раскис, про бабки в чемодане помнил и на морозовские заманивания не реагировал. Ресторан был нужен для того, чтобы запустить в купе Кирсана и прошмонать Тёмины вещи — вдруг там дискетка какая завалялась или еще что ценное. Но Тёма неожиданно проявил твердость и остался в купе.

— А и правда, — ничуть не огорчившись, сказала Морозова. — Чего туда таскаться? Мы сюда все закажем, в купе. Сейчас я проводницу позову...

Она, видимо, вышла из купе — якобы в поисках проводницы. В наушнике на пару секунд стало тихо, а потом Дровосек услышал нечто жуткое — нутряной торжествующий смех богатого и везучего программиста, которому был обещан ужин с ресторанным шиком и халявный секс с опытной и темпераментной женщиной.

Дровосека от услышанного едва не стошнило. Надо же быть таким идиотом! Через тамбур в этот момент проходили какие-то парни — Дровосек сначала встрепенулся, думал — транспортная милиция, но нет — обычные пацаны в спортивных костюмах. Дровосек даже угостил их сигареткой. Они сказали ему: «Спасибо».

Борис Романов: задолго до часа X (2)

Это была внутренняя линия. Борис взял трубку и произнес быстрое «Алло», не отрывая глаз от происходящего на мониторе компьютера.

— Романов? — Незнакомый мужской голос не спрашивал, а скорее утверждал.

— Он самый. Слушаю вас...

— Служба безопасности.

— Всегда к вашим услугам...

— Будьте добры, выключите компьютер. И следуйте в главный корпус. Этаж шестнадцать, сектор "Д". Там вас ожидают.

Борис щелкнул клавишей, подтверждая правильность номера счета, и сто пятьдесят тысяч долларов отправились в какую-то гибралтарскую контору с длинным и маловразумительным даже в переводе названием.

— Когда мне все это сделать? — спросил Борис.

— Сейчас.

— У меня рабочий день, знаете ли...

— Знаем. Это нужно сделать сейчас. Подойдите к своему начальнику и скажите, что вас вызывают в Службу безопасности.

— Вы ему уже звонили?

— В этом нет необходимости. Просто подойдите к нему. Еще раз: шестнадцатый этаж, сектор "Д". Вас там ждут по очень важному делу.

Все это было странно и необычно: посреди рабочего дня, в Службу безопасности, да еще в главный корпус... Борис на всякий случай не стал гасить машину, он толкнулся ногой, отъехал на кресле к двери, щелкнул замком и высунул голову в предбанник:

— Владимир Ашотович!

— Боря, к чему такой официоз? Зови меня просто — мой господин. Что там у тебя? — Дарчиев был в своем репертуаре. Сорокапятилетний седой красавец восседал во главе длинного стола, лишь малая часть которого была видна Борису из его закутка.

— Мне сейчас позвонили из Службы безопасности...

Дарчиев встал из-за стола.

— Ну...

— Просят пройти в главный корпус. Прямо сейчас.

— Иди, раз зовут. Будет хуже, если они сами придут за тобой. Знаешь, как это бывает — на черном «воронке»... — Дарчиев обычно не улыбался, когда шутил. Но тут Борису пришло в голову, что он, возможно, и не шутит.

— То есть вы в курсе, — уточнил Романов, съездил назад к столу и выключил машину. — Вам звонили?

— Мне не звонили, но я в курсе, — сказал Дарчиев, внимательно разглядывая линолеум. — В курсе, что приказы Службы безопасности в этом учреждении не оспариваются. Если они сказали идти, то иди.

— Но я еще не совсем закончил...

— Закончишь потом. Когда-нибудь.

Борис автоматически усмехнулся. Он встал, вышел из своей каморки, запер ее на ключ, установил код на электронном замке. После этого на краткий миг оказался почти вплотную к начальнику отдела. Дарчиев уклонился от его взгляда, но Борису показалось, что в зрачках начальника мелькнула тень беспокойства.

— Что бы это могло быть? — негромко спросил Борис.

— Это может быть все, что угодно, — сказал Дарчиев. — Например, выяснилось, что твой двоюродный дедушка был ЛКН.

— Кто-кто?

— Лицо кавказской национальности. Так они в своих досье отмечают — ЛКН.

— Ну и что?

— Это не очень хорошо. Не рекомендуется допускать на должности вроде твоей лиц с такими родственниками.

— Серьезно? — Борис сначала спросил, а потом понял, что его дурят. — Ну да... А вы сами? Как вы сами-то проскочили?

— А я их купил, — шепотом сообщил Дарчиев. — Купил всю СБ. Честное слово.

Борис посмотрел в его неулыбчивое лицо и почему-то вспомнил, что за седовласым поджарым красавцем числилось два инфаркта. В сорок пять лет. Борис не знал, что за связь между словами Дарчиева и двумя инфарктами, однако интуиция увязала все это в одно.

— Не переживай, — Дарчиев напутственно подтолкнул его к дверям. — Тебя не признали неблагонадежным.

— Откуда вы знаете?

— Если бы тут было что-то серьезное, тебя сегодня с утра не допустили бы к компьютеру. Я уже видел, как это делается...

— Да? А как?

— Тебя ждут, — сказал Дарчиев и вытолкнул Бориса в коридор. Первый шаг в направлении главного корпуса оказался началом пути, который привел Бориса так далеко, что он и представить себе не мог.

Да и не только он. Даже Служба безопасности корпорации «Рослав» не могла себе этого представить.

И не мог представить заместитель начальника СБ Леонид Иванович Сучугов, неофициально также известный как Челюсть.

Хотя именно Леонид Иванович и пригласил Бориса Романова в сектор "Д" шестнадцатого этажа главного корпуса. Пригласил по очень важному и абсолютно конфиденциальному делу. Впрочем, все дела Леонида Ивановича были очень важны и абсолютно конфиденциальны.

А что касается прозвища... Достаточно сказать, что произошло оно не от физических особенностей Леонида Ивановича. Глубже смотрели те, кто выдумал называть Сучугова Челюстью. Гораздо глубже.

Боярыня Морозова: без шампанского

В какой-то момент Тёма повел себя совсем уж отчаянно: он подался вперед, положил руку Морозовой на колено и неуверенно проговорил:

— Давай выпьем. У меня есть...

Но тут то ли запас решимости кончился, то ли вагон качнуло, и Тёма отлетел назад к стенке купе, так и не успев по-настоящему помассировать морозовское колено.

— Виски, — закончил Тёма. Глаза его блестели страхом и напряжением. «Это тебе не с монитором трахаться, — злорадно подумала Морозова. — Это все взаправду». Тёма понимал, что это взаправду, и боялся облажаться. Но бояться ему следовало совсем другого.

— М-м, — Морозова изобразила состояние, близкое к экстазу. — Виски — это здорово. Но виски мы оставим на потом, а начнем с шампанского. Я сказала тебе, что заказала шампанское?

— Э-э, — неопределенно отозвался Тёма.

— И вот, кажется, заказ прибыл, — улыбнулась Морозова. В дверь купе постучали: три раза, а потом еще один. Морозовой на самом деле хотелось улыбаться, потому что постучали именно так, как надо, а значит, половина операции уже пройдена и ее, Морозовой, роль теперь отходит на второй план. Морозова была этаким троянским конем, которого запустили в Тёмино купе, и сейчас, даже если Тёма не захотел бы открывать дверь, Морозова это нехотение должна была жестко пресечь. Вся штука заключалась в том, что до определенной секунды Тёма должен был чувствовать себя в полной безопасности и у него не должно было появиться ни малейшего повода дать сигнал тревоги людям из Службы безопасности «Рослава». Так все придумал Шеф, и единственным, что нарушило его придумки, было отсутствие людей из «Рослава». Но Морозова отдавала себе отчет в том, что, если эти люди не попали в поле зрения Дровосека, это не значит, что их не существует в природе.

— Шампанское, — улыбнулась Морозова.

— Ага, — кивнул Тёма.

Морозова открыла дверь. Глаза ее встретились с глазами человека, стоявшего в коридоре.

— Это шампанское, — сказала она, стоя спиной к Тёме. Потом она повернулась, и это было той последней секундой, когда Тёма чувствовал себя в безопасности. И секунда эта истекла. Следующая секунда ввергла Тёму в состояние животного ужаса и невероятного изумления от происходящего. Падение с тридцатиметровой высоты в воду или ледяной душ посреди жаркого дня едва ли могут сравниться с пережитым Тёмой ощущением.

Близость с Морозовой он получил, но это оказалась близость совсем иного рода. Этой близостью он был ошарашен, напуган и раздавлен. Раздавлен не только морально, но и физически. Как ни тесен был Морозовой злосчастный розовый костюмчик, она превозмогла стеснение и с разворота бешеной кометой влетела в Тёму, подминая его под себя коленями и заламывая тощие руки программиста. Верхом цинизма было бы заткнуть Тёме рот горячим поцелуем, но Морозова на такое зверство не пошла — просто прижала программиста лицом к полке, чтобы не мог шевельнуться. Удержание длилось секунд семь-восемь. Морозова услышала, как закрылась дверь купе и щелкнул замок. Это означало, что Кирсан внутри и что Кирсан действует. С едва слышным треском отделился кусок скотча, Морозова резко оторвала голову Тёмы от полки, и Кирсан наложил на онемевшие губы липкую печать. В результате последующих скорых и отработанных многоразовыми практиками действий Тёма оказался привязанным к столу так, что руки его оказались под столом, а подбородок лежал на столе, и Тёма даже мог слегка подвигать головой — но только слегка.

Между тем Кирсан создавал в купе рабочую обстановку — он опустил светонепроницаемую штору на окно, вытащил из тайника заблаговременно спрятанный там Монголом малокалиберный «ПСМ» и бросил его Морозовой, затем извлек Тёмин чемодан и вскрыл его, чтобы потом внимательно прощупать содержимое длинными чуткими пальцами. Сделав это, он посмотрел на Морозову и разочарованно поджал губы — кроме денег, в чемодане не было ничего ценного. Впрочем, деньги тоже для Морозовой и Кирсана не были ценностью. Их интересовало другое.

— Артемий Николаевич Ловачев, — сказала Морозова, навинчивая глушитель на ствол пистолета прямо перед носом Тёмы. — Шампанского не будет. Будет сугубо деловой разговор.

Глушитель встал на свое место. Тёма смотрел на него, как на змею, изготовившуюся к броску. Кирсан бессловесной тенью стоял у двери. Где-то снаружи курсировал Монгол. Еще в поезде был Дровосек. Все они слушали, что происходит в купе. Все они ждали.

— Мы знаем про тебя все, — сказала Морозова тоном, от которого Тёме совершенно расхотелось сомневаться в правдивости слов своей попутчицы. — Мы знаем, чем ты занимаешься. Мы знаем, где ты живешь в Питере. Мы знаем, что это за деньги. И самое главное, — Морозова осторожно коснулась глушителем кончика Тёминого носа. — Мы знаем, что ты хочешь жить. Но это будет не так просто сделать, потому что уже слишком много сделано, чтобы ты не жил.

Морозова дала Тёме несколько секунд на осознание этого факта. Пистолет с глушителем у носа играл роль решающего доказательства.

— Как ни крути, — продолжила Морозова, — а вариантов у нас всего два. Вариант первый — я пускаю тебе пулю в башку. Вариант второй — ты едешь дальше в Питер. Деньги остаются у тебя.

Она снова сделала паузу. Некоторые особи под дулом пистолета начинают соображать что твой Эйнштейн, но большинство катастрофически тупеет. Им приходится все объяснять медленно и доступно.

— Тебе интересно, в чем же фокус. В чем разница. Фокус в том, что второй вариант ты должен купить. Но не деньгами. Ты покупаешь второй вариант за разговор. Разговаривать будешь с ним, — Морозова кивнула в сторону Кирсана. — А темой разговора будет твоя последняя работа. Та самая, за которую тебе заплатили кучу бабок. Ты расскажешь все, что знаешь. Не соврешь ни словом. И когда разговор закончится, мы уйдем. И ты нас больше никогда не увидишь. И никто никогда не узнает, что такой разговор состоялся. Если, конечно, ты сам не захочешь кому-то разболтать. Но, мне кажется, ты не захочешь.

Левое Тёмино веко стало подергиваться.

— У тебя куча денег, — напомнила Морозова. — Они останутся у тебя. Мы их не тронем. Ты приедешь в Питер и будешь делать то, что захочешь. Будешь жить так, как захочешь. Если наш разговор состоится. Иначе в Питере будут встречать труп. Твоя мама очень огорчится. Все твои друзья очень огорчатся. Особенно огорчится Эдик Будинский, ведь вы с ним собирались делать совместную фирму, а раз не будет тебя и твоего взноса, то не будет и фирмы. Все пойдет прахом. Из-за твоей неразговорчивости.

Снова пауза.

— Хорошо подумай, — сказала Морозова. — Не торопись. Когда тебе снимут ленту со рта — не кричи. Не зови на помощь. Это бесполезно. Это будет означать, что ты выбрал первый вариант. Я выстрелю тебе в голову и уйду. Мне будет жаль тебя, но я это сделаю.

Пауза.

— Соберись с мыслями, Тёма. Когда тебе позволят говорить, будь добр, скажи что-нибудь умное.

Морозова взвела курок, а Кирсан присел рядом с Тёмой, взялся за край липкой ленты и неторопливо отодрал ее от кожи.

— Ну, — сказала Морозова. Кирсан слегка хлопнул Тёму между лопаток, будто это должно было помочь словам легче вылетать наружу.

— Они же меня убьют, — прошептал Тёма.

— Это умно, — согласилась Морозова.

— Они меня убьют, если узнают...

— Может быть, — сказала Морозова. — Тут много слов «может быть». Может быть, они узнают. Может быть, они решат тебя наказать. Может быть, они тебя найдут. Может быть, тебя убьют. А я убью тебя сейчас и совершенно точно. — Голос ее походил на звенящую сталь клинка, изготовленного к схватке с неминуемым кровавым исходом. — Без всяких «может быть».

Лицо Тёмы сморщилось, глаза закрылись, губы сжались в прямую линию, подбородок задрожал. Было странно наблюдать эти метаморфозы человеческой физиономии по соседству с неподвижным лицом Кирсана. Будто бы рядом сидели не два молодых человека примерно одного возраста, а два совершенно разных существа с разной температурой крови и с разной степенью подвижности лицевых мышц.

— Но вы же... — прошлепал непослушным языком Тёма. — Вы же можете меня и сейчас... Когда я все расскажу... Возьмете деньги...

— Не можем, — сказала Морозова. — Нам нужно, чтобы ты приехал обратно в Питер. Нам нужно, чтобы в Москве, в «Рославе», думали, что с тобой все в порядке. Тогда они запустят твою систему в дело.

Это звучало логично, и подбородок Тёмы перестал дрожать. Однако Морозова сказала лишь часть правды. Важно, чтобы поначалу с программистом все было нормально, это заставит «Рослав» думать, будто программу можно запускать. Но ведь и знания, позаимствованные у Тёмы, не будут лежать пустым ненужным грузом, рано или поздно система будет вскрыта, чтобы нанести «Рославу» максимальный вред. Тамошняя Служба безопасности займется расследованием, и первым подозреваемым будет составитель программы. Так что, перечисляя многие «может быть», Морозова врала. Тут будет не «может быть», тут будет «наверняка».

Хорошо, что под дулом пистолета люди туго ворочают мозгами.

— Ну что... — пробормотал Тёма, ерзая подбородком по поверхности стола. — Вот прямо так и рассказывать?

— Кирсан, — сказала Морозова, отодвигаясь в сторону и освобождая место напротив Тёмы. В морозовской команде Кирсан был специалистом по компьютерам, а также обладателем феноменальной памяти, куда можно было загрузить массу всяких данных, а потом получить практически без потерь. Слушать Тёму и задавать тому вопросы должен был именно Кирсан.

— Стоп, — спохватилась Морозова. Одна вещь не давала ей покоя уже несколько часов, и вот теперь дошла очередь до этой вещи. — Тёма, посмотри мне в глаза.

Тёма сначала посмотрел на дуло пистолета, а потом в глаза Морозовой. И то и другое его пугало.

— Тёма, в поезде едут люди из «Рослава»?

— Я не знаю.

— Тёма, они не говорили, что будут тебя сопровождать?

— Нет.

— Они не провожали тебя до вокзала?

— Нет.

— Они вообще что-то говорили тебе после того, как ты сделал свою работу и получил деньги?

— Говорили...

— Что?

— Ну... Счастливо доехать.

Морозова дала понять Кирсану, что он может приступать к работе. То ли паранойя уже стучалась в двери, то ли еще что... Морозовой почему-то казалось, что «счастливо доехать» было сказано людьми из «Рослава» с большой долей цинизма.

Она представила себя на месте людей из «Рослава», мысленно повторяя это «счастливо доехать» будто заклинание, способное открыть некую тайную дверь. Через некоторое время Морозова поняла, как бы она сама поступила на месте людей из «Рослава».

Оставалось только гадать, хватит ли у них хитрости, жестокости и цинизма, чтобы сравняться с Морозовой.

Борис Романов: задолго до часа X (3)

Сектор "Д" начинался с металлической двери и двух стриженых лбов в униформе СБ, которые маячили на фоне этой двери.

— Романов, — сказал Борис. — Кажется, меня здесь ждут.

— Романов, — повторил охранник в микрофон на полукруглой дужке, охватывающей крепкую шею. — Угу, — это уже было сказано напарнику. Напарник набрал код, и дверь плавно отворилась. «Добро пожаловать» Борис от этих ребят не дождался.

За дверью Борис смог пройти по ковровой дорожке метров семь, а потом перед ним снова возникли люди в униформе.

— Моя фамилия Романов, — на ходу начат объясняться Борис. — Меня вызывали, и я уже...

— Карточку, пожалуйста.

Пришлось остановиться, вручить недоверчивым ребятам идентификационную карту и ждать, пока они ее проверят.

— Вам в конец коридора, — было сказано Борису после проверки. Он бросил «спасибо» и торопливо зашагал в указанном направлении, недовольно морщась. Если после всей этой тягомотины выяснится, что ему нужно сдать новую фотографию для личного дела или составить биографическую справку на двоюродного дедушку, что скончался в семьдесят девятом году в Талды-Кургане... Кажется, Борис начинал понимать, как зарабатываются инфаркты в этой системе.

Он дернул на себя дверь в конце коридора, вошел и подумал, что ошибся. Он даже дернулся назад, но в коридоре невесть откуда возник еще один мужик в униформе СБ, и он утвердительно закивал Борису:

— Сюда, сюда...

Сюда — значило в небольшую комнату, которая с первого взгляда не имела ничего общего с обеспечением безопасности корпорации «Рослав». Там были люди, но на них не было униформы. Комната представляла из себя нечто вроде мини-конференц-зала с тремя рядами кресел и видеодвойкой на том месте, где обычно в конференц-залах располагается стол президиума. А люди... Борис вдруг понял, что они имеют к Службе безопасности точно такое же отношение, как и он сам. Их сюда вызвали.

И судя по недоуменным лицам, судя по нервному поглядыванию на часы, судя по рассеянным необязательным движениям, эти люди, так же как и Борис, понятия не имели, зачем их сюда усадили.

Борис занял место в середине первого ряда, мельком пробежался взглядом по лицам собравшихся и понял, что никого из них не знает. Это было неудивительно — в корпорации работали несколько тысяч человек, а Борис в силу особенностей своей должности контактировал лишь с Дарчиевым, другими операционистами и парой-тройкой техников. Сидевшие рядом с ним люди могли годами трудиться на соседних этажах или в соседних корпусах, но Борису их лица были абсолютно внове.

Время между тем тянулось — очевидно, не все приглашенные прибыли. Борис от нечего делать начал разглядывать соседей — краем глаза, исподтишка. Первый вывод, к которому он пришел, — эти люди были одеты куда лучше его. Борис по рассеянности оставил пиджак в своем закутке на спинке кресла, так что пришлось потом уже в лифте застегивать верхнюю пуговицу рубашки и подтягивать узел галстука, чтобы выглядеть поприличнее. Остальные свои пиджаки не забыли, и Борис отметил, что это были весьма недешевые пиджаки. У соседа справа на руке красовался самый натуральный «Ролекс». У соседа слева на указательном пальце правой руки имелся массивный перстень, а булавку на галстуке отягощал явно не простой камушек. Бориса в связи со всеми этими наблюдениями стали посещать мысли — не по ошибке ли он сюда попал? Быть может, здесь намечается нечто вроде заседания совета директоров, а его спутали с высокопоставленным однофамильцем?

— Я уполномочен сказать вам лишь одно...

Борис поднял голову — возле телевизора стоял тот самый мужчина в униформе, который помог ему сориентироваться. В руке он держал видеокассету.

— ...вы должны отнестись к этому со всей серьезностью.

Он включил телевизор и сунул кассету в прорезь магнитофона.

— К чему отнестись? — спросил кто-то, но человек в униформе проигнорировал вопрос и быстро вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Ничего толком не объясняют, а говорят про серьезность! — сердито буркнул сосед Бориса справа и покосился на Романова, ожидая поддержки. Но Борис ничего не сказал, он ждал. Сосед поерзал в кресле.

Он не знал, чего именно ждет, однако ожидание это было тревожным, внезапно проявившимся в покалывании сотнями маленьких иголочек в икрах. Борис понял, что это совсем не заседание совета директоров.

Темнота на экране телевизора внезапно сменилась картинкой.

— Ну, — сказал сосед слева, как будто находился в кинотеатре и ему предстояло оценить новый фильм и будто бы он уже заранее был критически настроен по отношению к этому фильму.

Через три минуты этот человек будет, сам того не осознавая, грызть ногти и сплевывать обкусанное на лацканы своего дорогого пиджака. Через три минуты у соседа справа задрожат толстые губы. Кто-то издаст непроизвольный стон.

Так или иначе, но они все досмотрят записанное на кассете до конца. До самого конца.

Боярыня Морозова: сбой в программе

Пистолет она держала на коленях, дулом в сторону программиста Тёмы. Чтобы тот не расслаблялся. Чтобы не подумал, что существуют еще какие-то варианты, кроме тех двух, что железобетонно выстроила перед ним Морозова. И чтобы ни в коем случае не подумал, будто Морозова не сможет нажать курок.

Судя по частым испуганным взглядам, которые Тёма периодически бросал на Морозову, сомнений у него пока не возникло. Он боялся. Причем боялся именно Морозову — женщину в розовом облегающем костюмчике. Женщину, которую он совсем недавно намеревался трахнуть. Это должно было быть весьма унизительно, но Морозова ничего не могла поделать. Она всего лишь делала свою работу. Она всего лишь двигалась запланированным маршрутом, а чувства Тёмы были мусором, машинально сметаемым прочь, при прохождении данного маршрута. Об этом не стоило даже и думать.

А вот Кирсана Тёма не боялся. По крайней мере, так это выглядело со стороны. Да и что было бояться вежливого молодого человека, который, судя по его вопросам, не был «чайником» в компьютерном железе, а значит, был примерно одного с Тёмой уровня, а значит, не был внушающим ужас монстром — в отличие от монстра в розовом костюмчике, насчет которого Тёма уж не знал что и думать. Может, это даже и не женщина?

А Кирсан не грозился пистолетом, не выкручивал руки и — самое главное — не подвергал Тёму жесточайшему в его жизни обману. Кирсан просто спрашивал: спокойным, доброжелательным и чуть ли не ласковым голосом, от которого Тёма потихоньку пришел в себя и даже стал надеяться, что все закончится для него не совсем уж плохо. То есть — не пулей в лоб.

И этому милому парню Тёма поспешно выкладывал все детали своего проекта, сделанного по заказу «Рослава». Когда что-то из услышанного Кирсана удивляло, он чуть наклонял голову в сторону Морозовой и едва заметно поднимал брови. В конце концов Тёма просек эту мимику — он понял, что Кирсан высоко оценивает проделанную им работу, он понял, что заслужил уважение этого незнакомого высоколобого парня с евроазиатским лицом. Тёму это неожиданно вдохновило, ему захотелось сильнее поразить Кирсана, рассказать ему нечто совсем потрясное, нечто совершенно убойное... И он говорил, говорил, говорил. А Кирсан слушал. А его диктофон работал. Иногда Кирсан просил Тёму изобразить что-то на бумаге, и Тёма освобожденной для такого случая левой рукой лихорадочно малевал что-то шариковой ручкой.

Морозова поглядывала на это, не забывая отслеживать ход времени, и думала, неплохо бы порадоваться, что все так гладко выходит. Только радости не было. Морозова смотрела на Тёму, и ей было ясно как божий день, что парень этот не коммерсант, не делец, а натуральный компьютерный псих, которых вокруг тысячи. Для него сейчас важно было выплеснуть на Кирсана во всей красоте созданную им схему, а больше для него вроде ничего и не имело значения. Можно было над этим посмеяться, учитывая беспомощность привязанного к столу Тёминого тела, но Морозовой смеяться не хотелось. Компьютерное помешательство Тёмы было одновременно его проклятием и его даром, а над даром глупо смеяться.

Однако уязвимость Тёмы была настолько очевидна, что Морозова задумалась: ТАМ, в «Рославе», наверняка сделали тот же вывод — парень не имеет деловой хватки. Он просто талантливый программист, способный создать то, что нужно богатой преуспевающей компании. Грех такого не использовать. А потом грех такого — что?

А потом грех такого не кинуть. Но как? Заплатить денег меньше, чем платят в таких случаях?

Нет. Двадцать тысяч баксов — вполне приличная цена в таких случаях. Разве что парня обсчитали при выдаче бабок... Или... Или?

Идея была где-то даже смешная. Морозова изучающе взглянула на Тёму — неужели все настолько запущено? Неужели?

Но идею нельзя было проверить немедленно — Тёма все еще был занят беседой с Кирсаном. Только когда он закончит, можно будет поднять его с места, заглянуть в нишу под полкой, вытащить чемодан, открыть его и узнать правду.

Морозова была готова подождать — вопрос о том, как именно кинули программиста Тёму, был второстепенным. И она ждала, как ждала уже одиннадцать минут, пока длилась душевная беседа двух специалистов по компьютерным защитным системам.

На двенадцатой минуте в дверь купе постучали. Постучали НЕПРАВИЛЬНО.

— Ты закончил? — едва слышно сказала Морозова. Кирсан отрицательно помотал головой. «Плохо», — подумала Морозова. Для того чтобы напомнить Тёме об условиях его выживания, оказалось достаточно взгляда.

Стук повторился.

— Кто это? — будто бы спросонья протянула Морозова.

— Транспортная милиция, — сказали из коридора. — Откройте дверь, пожалуйста.

— А что вам надо?

— Мы хотим убедиться, что у вас все в порядке.

— У нас все в порядке, — засмеялась Морозова. — Это совершенно точно. Мы даже легли спать, так что...

— Откройте дверь, — жестко повторил мужской голос. Кирсан бесшумно приподнялся и залепил скотчем Тёмин рот. Морозова надела очки.

— Вам что-то непонятно?! — За дверью сердились, а Морозова пыталась сосредоточиться. Если это транспортная милиция, то они должны были проверять все купе подряд.

Слышала ли Морозова, как стучались минуту назад в соседнее купе? Она не была уверена.

Кирсан встретился с Морозовой взглядом и развел руками — оружия у него не было. Все правильно, ему и не положено. Кирсан — это контейнер для перемещения информации, прикрытие поручалось другим. Ну и где, спрашивается, эти другие?

— Монгол, — сказала Морозова, надеясь, что ее слышат. — Перед нашим купе пара человек. Вроде бы менты ломятся к нам. Разберись.

Она не услышала ответа и не поняла, ринулся ли Монгол на выручку, потому что в эту секунду дверь купе стала стремительно менять свой внешний вид, деформируясь под воздействием девятимиллиметровых пуль. Горячий свинец и холодный воздух из разбитого окна, глухие удары в дверь и тонкий удивленный стон справа от Морозовой...

Она даже не поняла, от кого исходят эти звуки. Сама она была готова умереть молча.

Борис Романов: задолго до часа X (4)

Вначале, как водится, было слово. И слово это было:

— Все... Можно...

На экране телевизора вдруг возникло бледное лицо незнакомого мужчины. Он испуганно смотрел в камеру, будто впервые видел это чудо техники. Или будто опасался человека, который держал эту камеру в руках.

Когда оператор отошел подальше, то стало понятно, что мужчина сидит на стуле, а его руки заведены за спину и, вероятно, связаны или скованы наручниками. Мужчина дрожал мелкой дрожью — от холода или страха или от того и другого вместе.

— Можно, давай, — повторил кто-то невидимый, возможно, оператор. Мужчина разжал тонкие губы, которые на экране выглядели абсолютно белыми.

— Меня зовут... — прошелестели эти губы, и тут же шелест сменился поросячьим визгом: что-то темное пролетело со стороны камеры и ударило мужчину в грудь. Мужчина моментально сжался, опустил голову, стараясь занимать как можно меньше пространства в жестоком холодном мире, который его окружал со всех сторон.

— Не надо, как тебя зовут, — сказал голос невидимого оператора. — Давай по делу, по делу...

Мужчина, не переставая всхлипывать, выпрямился, камера подъехала ближе, и стали заметны темные пятна кровоподтеков, и можно было заглянуть в пораженные страхом глаза — будто два кровоподтека под бровями.

— Я работаю... — выдавил из себя мужчина. — То есть... Я работал. В региональном отделении компании «Рослав». Я занимаю... То есть, — всхлипнул он жалобно, — занимал... Ответственную должность. У меня была хорошая зарплата. У меня были перспективы продвижения по службе...

Тут раздался какой-то странный звук, и могло показаться, что это нечто вроде сирены или автомобильного гудка, ворвавшегося извне. Но потом стало ясно, что это стонет прикованный к стулу мужчина, стонет не совсем в человеческой тональности, стонет с отчаянием и звериной тоской, которую породили не физические страдания, а воспоминания о том времени, когда все в его жизни было иначе, все было совсем иначе... Должность, зарплата, перспективы... Теперь все это были слова, совершенно не относящиеся к человеческим останкам на скособоченном стуле.

И сам мужчина понимал это яснее и острее, чем кто бы то ни было.

— Хватит сопливить, — холодно сказали ему. — Дальше давай... Пленка на тебя, козла, тратится.

— Я сам виноват, — немедленно выпалил мужчина. Вероятно, эту фразу ему долго и упорно вдалбливали в голову, и она вылетела как хорошо заученный урок, неважно — истина или ложь содержались в нем. — Я сам виноват... Мне однажды предложили сообщать о делах компании... Передавать информацию, которую... Которую я не имел права никому выдавать. Я согласился, хотя не должен был... Деньги они мне предложили, вот я и... Теперь я раскаиваюсь, но уже поздно... Я нанес ущерб своей компании, которая дала мне все... Это была ошибка!

— Кто бы спорил... — сказал голос.

— Теперь я понимаю свою ошибку, — каялся мужчина. — Но тогда... Тогда я передал важную информацию... Чтобы самому не попасться, я посылал жену... Она меняла дискеты на деньги...

И снова этот вой — тонкий, пронзительный, животный. Мужчина выл, как будто его резали по-живому и резали уже так долго, что на проклятия, ругательства и вопли сил не осталось.

Пока шел этот ужасный, словно пилящий нервы тупой пилой, звук, камера будто между прочим скользнула влево, в угол, где сходились две бетонных стены. Задержавшись на три-четыре секунды в этом углу, камера вернулась к главному действующему лицу съемки. Однако этих секунд было достаточно, чтобы сообразить — белый продолговатый предмет, лежащий в углу, — это тело женщины. Больше никаких деталей рассмотреть было невозможно — только разметавшиеся светлые волосы и мелово-бледный оттенок кожи. Невозможно было и определить причину ее смерти — пистолетный выстрел в затылок, удар ножа, укол ядовитого препарата или же просто пара крепких мужских рук на горле.

Иллюстрация к фразе «Чтобы самому не попасться, я посылал жену...» получилась весьма выразительная.

Он все-таки попался, но она — как и должно было получиться — попалась раньше его.

— И я все испортил сам! — прорвалось сквозь вой. — Я сам все загубил! У меня было все для нормальной жизни! Не было ничего такого, ради чего стоило бы... Но я это сделал, и я больше не могу, не могу... Все — исчезло! Все — закончилось... Если бы меня могли простить...

— Слишком поздно, — прозвучал вердикт за кадром. — Ты предал свою компанию, предал своих друзей, предал свою семью... Ты предал самого себя.

Мужчина опустил голову, обмяк — будто бы уже закончил земное существование под градом прозвучавших обвинений. Однако последняя точка еще не была поставлена.

Камера пододвинулась вплотную к лицу мужчины, и поэтому не было видно человека, который подошел и встал за стулом. Были видны лишь его пальцы, жестко вцепившиеся в небритые бледные щеки.

— Посмотри в камеру, — сказал этот кто-то. — Смотри точно в камеру... Ну!

Пальцы дернули голову мужчины, и на миг все сидящие в просмотровом зале ощутили на себе этот жуткий взгляд еще не мертвого, но уже и не живого человека. Затем взгляд пропал, голова ушла вверх, показалась бледная вытянутая шея...

Вылетевшая откуда-то сбоку рука с ножом совершила быстрое движение, ставшее последней точкой в земном существовании исповедовавшегося перед камерой человека. Некоторое время в центре кадра находилось испачканное темной жидкостью лезвие ножа, а потом его поглотила абсолютная темнота.

Монгол: разумное поведение

Металлический вагонный стук еще стоял в ушах Монгола, когда он вошел из тамбура в коридор. Он не спешил, потому что всякая спешка ведет к ошибкам. Монгол тщательно закрыл за собой дверь, но шум в ушах все еще стоял — Монгол удивленно тряхнул головой и лишь секунду спустя понял, что источник этого звука находится не в тамбуре, а в коридоре. Что это за источник — Монголу объяснять не требовалось. Два «Макарова» хором дырявили дверь купе, и, судя по всему, это была та самая дверь, за которой находились Морозова, Кирсан и невезучий питерский программист.

Монгол дождался, пока грохот стихнет и стрелки займутся перезарядкой. Тогда он протянул руку с пистолетом вдоль стены и, когда ствол оказался на прямой линии с основной частью коридора, трижды нажал на спуск, после чего стремительно отдернул руку назад. Кто-то громко чертыхнулся в ответ на слепые пули Монгола, так же наугад Монголу ответили, расколотив бежевую пластиковую панель на стене, но основное внимание по-прежнему уделялось двери купе. Это было странно. Монгол думал, что спугнет налетчиков, но те продолжали делать свое дело. Или они были суперпрофи и не боялись ни черта, или они были суперидиоты. В любом случае их нужно было убрать.

Монгол присел на корточки, положил пистолет на пол и взялся за край ковровой дорожки. После чего дернул что было сил. Миг спустя пистолет снова был у него в руке, Монгол прыгнул из своего закутка вперед, упал и с пола расстрелял потерявших равновесие людей. Один из них был совсем рядом — видимо, отправился разобраться с Монголом. Вместо этого он получил пулю в упор, и его кровь забрызгала рукав куртки Монгола. Второй стрелок после того, как ковровая дорожка пришла в движение, упал и подставился под пулю в живот. Третий человек, страховавший другой конец коридора, бросился бежать, Монгол выстрелил ему вслед, но позорно промазал. Впрочем, легче беглецу от этого не стало, потому что в тамбуре он напоролся на Дровосека, несколько растерянного, а потому особо лютого. Дровосек не любил, когда события выходили за рамки его понимания — столкнувшись лоб в лоб с взлохмаченным бледным чудаком, норовившим заехать Дровосеку «Макаровым» по роже, Дровосек просто взял парня за горло, выволок в тамбур и там один раз ударил левой рукой. Этого было достаточно.

Монгол стоял перед изуродованной дверью морозовского купе и хмуро молчал. Все прочие двери в вагоне были задраены наглухо, как в подводной лодке перед погружением. Никто не интересовался, что случилось. Это было разумное поведение, с точки зрения Монгола.

Сам же он посчитал разумным осторожно постучать по двери купе — так, как было условлено. Три раза, потом еще один. Еще Монгол на всякий случай назвал себя. Пока он ждал ответа, боковым зрением успел заметить, что со стороны противоположного тамбура появился встревоженный Дровосек, разминающий на ходу пальцы рук. Монгол знаком посоветовал ему держаться на дистанции. Дровосек послушался.

Секунд через десять дверь купе неожиданно отъехала в сторону, и Монгола обдало сквозняком из разбитого пулями окна.

— Монгол, — хрипло сказала Морозова, целясь ему в лоб из маленького «ПСМ», который Монгол сам же и закладывал в тайник.

— Да, — сказал Монгол, подумав почему-то в этот момент о том, что его собственный пистолет пуст — он не успел вставить новую обойму. Эта женщина опять его переиграла, возможно, даже сама этого и не заметив. Выглядела Морозова ужасно. Ее розовый костюм был порван в нескольких местах, испачкан кровью и какими-то черными пятнами.

— Вытаскивай его, — сказала Морозова негромко. Она вылезла из купе в коридор, постепенно выпрямляясь и выходя из того скрюченного состояния, в которое загнала себя с началом стрельбы, пытаясь вдавить руки в ребра, ноги в живот, голову в грудь — стать маленьким комком съежившейся материи, в которую невозможно попасть даже очень смышленой пуле... Эти невыносимо долгие полторы-две минуты Морозова словно сидела внутри чемодана, а теперь выбралась наружу и с наслаждением распрямляла конечности. Впрочем, если наслаждение и было, то оно осталось глубоко внутри Морозовой — на лице проявились только озабоченность и тревога.

А Монгол вытаскивал его. Он сразу понял — кого. Вытаскивать программиста смысла не было — тот положил свою невезучую голову на стол, в виске чернело входное отверстие меткой пули. Кирсан же был молчалив и сосредоточен, как обычно, только слишком бледен и совсем беспомощен. Монгол не видел крови, но он чувствовал слабость тела, которое вытаскивал из купе.

— Уходим, — бросила Морозова, держась за поручень и разглядывая два мертвых тела на полу. На Дровосека она не смотрела.

— Уходим, — понимающе кивнул Монгол. Он передал тело Кирсана в мощные руки Дровосека, а сам вернулся назад, чтобы оттащить от купе Морозову: та, несмотря на собственный приказ уходить, меланхолично таращилась на разбросанные коробки со шмотками, на свои раздавленные очки... Во взгляде Морозовой было нечто вроде ностальгии — будто бы она вернулась в места, где когда-то была молода и счастлива.

Она вздрогнула, когда Монгол взял ее за локоть.

— Спасибо, что напомнил, — холодно произнесла Морозова. Монгол не понял, о чем это она.

Морозова вошла в купе, отвязала мертвого Тёму от стола и довольно бесцеремонно перевалила тело на другую полку. Чтобы можно было достать чемодан.

— Время, — сказал Монгол, наблюдая за ее действиями.

— Знаю, — буркнула Морозова. — Мне нужно проверить...

У кого-то нервы все же не выдержали, чья-то рука дернула стоп-кран, и Морозова вместе с чемоданом повалилась на труп Тёмы.

Тут уже не выдержали нервы Монгола — он вытащил Морозову из купе и буквально вытолкал ее в тамбур. Они прыгнули в ночь, гравий зашуршал под ногами, кусты приветственно полезли ветками в глаза. Они уходили все дальше от железнодорожных путей, дальше от встревоженных людских голосов, дальше от огней — все глубже в темноту.

Впереди, прокладывая путь, словно ледокол, пыхтел Дровосек с Кирсаном на руках. Морозова шла следом, глядя Дровосеку в спину и чувствуя неисчезающее свирепое желание убить этого человека.

Борис Романов: задолго до часа X (5)

Он так и не смог до конца просмотра поверить в реальность происходящего. Происходившее на экране «Сони» больше всего напоминало еще одну документальную пленку о мытарствах заложников на Северном Кавказе — абсолютно достоверную, абсолютно жестокую и потому абсолютно невероятную в том смысле, что Борис не мог поверить, что эта запись и он как-то связаны. Поэтому он просмотрел всю пленку от начала до конца, не выказав эмоций.

И лишь потом, когда в телевизоре стало пусто, и это вернуло Бориса к осознанию самого себя в просмотровом зале среди незнакомых людей — лишь тогда он понял: да, это связано с ним. Его и эту видеозапись, их повязали. Только что, в этом самом зале, ткнув Бориса лицом в телевизионный экран. И пока кто-то удивленно надрывался: «Что это еще такое, черт вас всех дери?!», и пока наивные соседи Бориса наседали на человека в униформе СБ, требуя объяснений, Романов сидел и думал.

Дарчиев сказал: «К тебе еще не утратили доверия. Если бы это случилось, тебя бы с утра не пустили за компьютер». Зачем же тогда показывать убийство человека, который из доверия вышел окончательно и бесповоротно? В качестве предупреждения? Они считают, что Борис вот-вот предаст корпорацию? Вот-вот станет болтать на каждом углу о своей работе? Плохо же они его знают... Или наоборот — слишком хорошо?! Или они просчитали поведение Бориса на годы вперед и пытаются предотвратить поступок, о котором сам Романов еще не помышлял? Нет, они не могут быть такими умными. Тогда — что? Тест? Просто — тест? Они смотрят сейчас, как Борис себя поведет? Не впадет ли в истерику? Не забьется ли в падучей с воплями: «Простите, я тоже замышлял, я тоже...»

Не забьется. Не дождетесь. Борис встал и направился к выходу, по пути не удержавшись и прошептав в лицо тому неугомонному типу, все еще требовавшему объяснений и не понимавшему, что скоро объяснения будут требовать у него самого:

— Идиот.

— А? Что вы ска...

«Я сказал правду, — мысленно ответил Борис. — Правду и ничего, кроме правды». Неугомонный тип, наверное, был начальником, приличного масштаба начальником, а потому отвык от мысли, что и над ним есть кто-то большой и по-своему умный. И что этот большой может развлечься проведением эксперимента над своими подчиненными.

Оставалось только непонятным — почему выбрали именно Бориса? Часов «Ролекс» у него не было, личной секретарши тоже, равно как и счета в швейцарском банке. Плохо работает СБ, если не знает о Борисе таких элементарных вещей. Хотя...

Уже в лифте Борис сообразил, что критерий подбора должен быть другим — не уровень служебного положения, не размер зарплаты и не количество личных автомобилей играло решающую роль. Тот бедняга с телеэкрана признавался, что толкал налево какую-то информацию. Стало быть, в просмотровом зале собрали тех, кому было что толкать. В этом смысле организаторы мероприятия не ошиблись.

Или ошиблись? Ведь доступ к информации у него был, но не было мысли о том, что эту информацию можно толкнуть налево. Теперь — пусть чисто теоретически — Борис эту мысль обдумывал. А как же иначе? Это все равно что подробнейшим образом объяснить Еве про грехи, а потом надеяться, что она останется непорочной...

"Надо будет посоветоваться с Дарчиевым, — подумал Борис, выходя из лифта, но уже на следующем шаге сжал кулаки. — Нет, нельзя с ним советоваться. Они ведь теперь будут отслеживать мою реакцию. А какая должна быть реакция у стопроцентно благонадежного сотрудника? Он молча идет выполнять свои служебные обязанности. И никому, ни начальнику, ни жене, ни коллегам, не обмолвится о том, что ему случилось увидеть в секторе "Д" шестнадцатого этажа главного корпуса".

— Ну чем тебя порадовали? — как бы невзначай спросил Дарчиев.

— Да ерунда всякая... — досадливо махнул рукой Борис. — Рассказывали про последние вирусы... И как от них предохраняться. Ничего нового, только зря время потерял.

— Делать им нечего, — осудил СБ Дарчиев. — Как будто им неизвестно, что наш Монстр в вирусах лучше всех разбирается... Хотя... Монстр же спец по защите от вирусов, а в СБ наверняка еще эти вирусы сами и выводят, чтобы потом в какой-нибудь «Интерспектр» их закинуть... Война по полной программе.

Борис был уже у себя. Он плюхнулся в кресло, подъехал к столу, протянул руку и — вспомнил слова Дарчиева: «Если тебя признают неблагонадежным, не допустят до машины». Борис некоторое время испытующе смотрел на монитор, а потом все же щелкнул сначала одной кнопкой, потом другой... Машина заработала, и Борис облегченно вздохнул. Пока ему все еще доверяли. Он успешно прошел тест.

В смысле — он успешно прожил десять минут после окончания просмотра. За эту бездну времени он не совершил ничего предосудительного. А дальше? Сколько будет длиться этот тест? Какие его действия будут считаться теперь нормальными, а какие подозрительными?

Борис снова подумал о Дарчиеве. Если тот дошел до начальника отдела, то наверняка должен был пройти через нечто подобное. Может, посоветует чего? Может, просветит насчет этих тестов?

А может, в телефоне, что стоит у Дарчиева на столе, «жучок». И его, Бориса, расспросы будут расценены как свидетельство неблагонадежности. И это стукнет не только по нему самому, а уже и по Дарчиеву... Нет уж. Лучше помолчим в тряпочку.

Борис взглянул на монитор, и вот теперь-то это и пришло — по полной программе. Вид монитора потянул за собой из памяти недавний телеэкран с его жуткими картинками, и Борис понял: он только что видел реальное убийство реального человека. Ему показали, как человеку перерезают горло. Ему показали, как сталь взрезает артерию. Ему показали смерть, жуткую кровавую смерть. И не просто так. Ему показали смерть как один из вариантов его, Бориса, будущего. Вот что с ним может случиться, если он пойдет по кривой дорожке, если перестанет нравиться Службе безопасности «Рослава»...

И не только с ним. Сильнее, чем образ испачканного кровью ножа, в голову Борису ударил мельком показанный продолговатый сверток — труп женщины, на которую оператор посчитал просто бессмысленным тратить время и пленку. Эта женщина когда-то была женой преуспевающего деятеля из регионального отделения «Рослава». У нее была своя жизнь, и этой жизни наверняка завидовали многие. У нее была своя машина, карманные деньги зеленого цвета, куча свободного времени... У нее были косметические салоны, занятия по фитнесу и поездки на Кипр. У нее было непрошибаемое чувство уверенности в завтрашнем дне. В провинции все эти вещи, наверное, приобретают особое значение — все эти вещи становятся роскошью, достоянием узкого слоя людей, к которому покойная женщина имела счастье принадлежать... Пока муж, ее любящий работящий богатенький муж, не попросил ее кое-куда съездить и кое-что передать. Из рук в руки. Она, само собой, не отказала. И сколько же раз она успела съездить? Один? Два? Это неважно. Потому что потом ее не очень вежливо взяли под руки и вышибли всю информацию про обмен и про мужа. Вышибли вместе с жизнью. Ей даже не дали поплакать перед камерой. Эту роль сыграл ее муж. Это на его отрицательном примере должны были учиться ответственные работники корпорации «Рослав». А жена — жена осталась неподвижным свертком в холодном подвале.

Жена осталась неподвижным свертком. А дети? А если у них были дети? Что с ними сталось? Отправили в детский дом? Борис вспомнил, что корпорация «Рослав» шефствует над несколькими детскими домами в Московской области. Интересно, сколько среди этих детей... Или — все?! Это уже было полное безумие. Борис вцепился в клавиатуру, как будто бы хотел оторвать ее и швырнуть в окно.

Главное — не смотреть в монитор. Потому что вместо колонок цифр, вместо меню, вместо таблиц, вместо всей этой никому не нужной чепухи появлялся запуганный и забитый мужчина, который говорил Борису: «Все — исчезло... Все — закончилось...»

И как монитор превратился вдруг в экран телевизора, так безымянный мужчина вдруг превратился в отражение самого Бориса. Он смотрел сам на себя и слышал свой собственный голос: «Все — исчезло... Все — закончилось...» Волосы на макушке зашевелились от пронзительного ощущения собственной уязвимости. Все — кончилось...

Все — это что же? И Марина? И Олеська? Если Борис выйдет из доверия, то Марину будут допрашивать в СБ?! Будут выяснять, знала ли она о предательских намерениях своего мужа?! А если она их не сможет убедить в своем незнании?!

Стоп, стоп... Борис медленно разжал пальцы и поставил клавиатуру на стол. Стоп. Спокойно. Один, два, три, четыре, пять. Дышим глубоко и размеренно. Потолок вверху, пол внизу. Сегодня двадцать четвертое апреля, вторник. Меня зовут Борис Игоревич Романов. И я не собираюсь совершать ничего, противоречащего интересам корпорации «Рослав». Я же не идиот. Я не буду рубить сук, на котором сижу. Я не буду резать дойную корову. Стоп, сравнение с дойной коровой может показаться оскорбительным... Я не буду кусать руку, которая меня кормит. Вот так лучше. Я не буду неблагодарным животным. Я буду лоялен. Я не заслужу репрессий против меня и моей семьи. Все это совершенно точно. Честное слово. Верьте мне, верьте...

А если они мне не поверят?! А если я завалю этот гребаный тест?! Если они найдут во мне какую-нибудь подозрительную молекулу?! Что, мне перережут глотку в каком-нибудь подвале и будут потом пугать моим примером новое поколение сотрудников?! Что, Олеську сдадут в детдом и будут над ней шефствовать?!

Борис ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Потом еще одну. Налил себе стакан минералки. Выпил. Достал носовой платок и вытер пот со лба.

«Я спокоен, — сказал он себе, отвернувшись от монитора. — Я совершенно спокоен. У меня просто тяжелый день. Но я справлюсь. Сегодня двадцать четвертое апреля, а вчера было двадцать третье. Вчера я справился. И сегодня справлюсь... И как это меня угораздило попасть на работу в этот дурдом?!!»

В последующие семь дней он смог понемногу прийти в себя. Он стал меньше спать по ночам, но в целом все было в норме.

На восьмой день ему позвонили и предложили явиться в СБ.

Боярыня Морозова: не привыкать

Еще Морозова подумала: «Мужики все-таки удивительно непрактичные существа. Привыкли, что о мелочах должен думать кто-то другой...» Морозова думала об этом абсолютно спокойно, без ярости и раздражения — как будто речь шла о забытой безделушке типа веера или флакона с туалетной водой. Между тем все обстояло несколько хуже: никто не позаботился, чтобы захватить с собой какие-никакие медикаменты. На Морозовой была не куртка со множеством карманов, а трижды проклятый костюмчик, в карманы которого запихать что-то ценное нельзя было при всем желании. Никто не взял с собой фонарика, чтобы посигналить Карабасу. Дровосек заикнулся, что у него есть зажигалка, но Морозова не удостоила это предложение даже поворотом головы.

Обошлись тем, что перевязали Кирсана разодранной майкой Монгола. Кровь вроде бы пошла медленнее, и оставалось надеяться, что переносчик информации не умрет от болевого шока до приезда Карабаса. Монгол сидел рядом с Кирсаном и осторожно теребил его, не давая потерять сознание.

Морозова молчала, и это всех дико напрягало. Дровосек, известный своей толстокожестью, не почувствовал, что Морозова имеет пару ласковых на его счет. Он просто маялся в томительном ожидании, ходил туда-сюда по поляне, отковыривал кору с деревьев, вздыхал и высказывал вслух предположения о том, сколько времени понадобится Карабасу, чтобы их подобрать. Монгол не стал поддерживать разговор. Он-то все просек. Когда Дровосек ломился через кусты, исполняя обязанности флагмана, Морозова поравнялась с Монголом и негромко спросила:

— Откуда они взялись?

— Через меня они не проходили, — осторожно произнес Монгол.

— Ясно, — кивнула Морозова и больше вопросов не задавала. Больше их и не требовалось. Раз три стрелка в спортивных костюмах не проходили мимо Монгола, значит, они прошли в вагон с другой стороны. Со стороны, которую прикрывал Дровосек.

И тогда, на вокзале: «Я все вижу. Я не слепой. Его не ведут. Да не боись ты...»

Ей стоило бояться. Потому что тот, кто боится, не утрачивает внимания, тот, кто боится, напрягает все свои чувства в стремлении выжить.

Морозова стояла, скрестив руки на груди и чуть дрожа от ночного холода. Она смотрела на уходящие в темную пропасть неба стволы деревьев и думала о том, что очень сложно быть начальником четверых мужиков, будучи одетой в порванный розовый костюм. Возможно, именно отсутствие подходящей одежды и сдержало ее злость.

И это было очень по-женски. Когда Морозова это поняла, добавилась злость и на саму себя.

Короче говоря, она очень весело и комфортно провела те двадцать с лишним минут, пока они ждали машину Карабаса.

Когда стало понятно, что шумят не кроны деревьев, а двигатель «уазика», Дровосек бросился на звук и через пару минут прибежал обратно — за ним медленно ехал невзрачный забрызганный грязью «УАЗ», машина достаточно неприметная как в городе, так и за его пределами. А о наличии укрепленных стальными листами стенок и о защищенном бензобаке догадаться было невозможно.

А Карабаса, похоже, невозможно уже было удивить. Очевидно, сказывался возраст. И опыт — Карабас уже видел все, что можно. А также некоторое из того, что нельзя. Он швырнул на землю сумку с одеждой, сунул Монголу свою аптечку, а сам вооружился лопаткой и отправился копать небольшую яму — для ненужных вещей.

Морозова ушла за кусты, стянула с себя ненавистный костюм и влезла в мешковатые брюки и толстый свитер. Розовый комок отправился в вырытую Карабасом яму и был окроплен на прощание бензином. Монгол посмотрел на свою куртку, повздыхал, повздыхал, но был вынужден признать, что крови на ней слишком много. Куртка отправилась вслед за розовым костюмчиком Морозовой. Дровосек — по иронии судьбы — был совершенно чист. С Кирсана же пришлось снять почти все. Монгол укрыл его двумя шерстяными одеялами, связался по рации с базой и договорился, что машина с врачом выедет навстречу немедленно, чтобы забрать Кирсана еще до въезда в черту города.

Карабас встал над ямой, держа в руках коробок спичек:

— Все? Едем?

— Один момент, — разжала губы Морозова. Дровосек стоял у машины — просто так, ничего не делая, ничего не говоря. Лишь позевывая. Выражение лица Морозовой он понял совсем не так, как следовало бы.

— Устала? — спросил Дровосек. — Да, собачья работа...

— Значит, никто его не вел? — перебила Морозова. — Значит, все было чисто? Значит, мимо тебя никто не проходил в нашу сторону?

Ее голос звучал в ночи как натянутая струна. Карабас убрал спички в карман и поежился — быть может, от холода, быть может, от ударившего по нервам голоса.

— Что за наезды? — пробасил Дровосек. — Я чего-то не понимаю...

— А раз не понимаешь, то молчи в тряпочку!

— Не надо так со мной...

— Правильно, с тобой надо иначе, надо вколачивать в твою тупую башку...

— Не надо так! — предупреждающе выставил руки Дровосек.

— ...что, когда прокалываешься ты, пулю получает другой!

— Я не прокапывался! — рявкнул Дровосек. — И ты на меня не ори! Я ни одной бабе не позволял на себя орать и тебе не позволю! Тоже мне! Раскрыла варежку на весь лес! Прикрой-ка ты лучше е...

Морозова ударила быстро и точно. Потом встряхнула на миг онемевшей ладонью и отошла в сторону, давая телу Дровосека упасть.

— Вот, — задумчиво произнесла она. Под этим подразумевалось: «Вот это мне и хотелось сделать еще полчаса тому назад».

— Дело хозяйское, — откликнулся Карабас, снова берясь за спички. — Но только вот теперь придется ждать, пока он очухается.

— Не придется, — сказала Морозова. — Зажигай свой костерок...

Карабас так и сделал в конце концов. А перед этим он с некоторым трепетом наблюдал, как Морозова, закусив губу, поднимала бессознательную Дровосекову тушу с земли и запихивала ее в машину.

Выпрямившись, отдышавшись и не обнаружив ни словом, ни жестом гнусную боль в пояснице, Морозова бросила в сторону Карабаса:

— Все в порядке... Я привыкла убирать за собой.

Если бы кто-то сейчас сказал ей, что это — тоже очень по-женски, она бы его просто прибила. Не привыкать.

Борис Романов: задолго до часа X (6)

Столы и люди — неплохое название для книги мемуаров о бюрократической карьере. У Бориса такой карьеры не было, но все же людей за столами он повидал достаточно, чтобы сделать кое-какие выводы об этой особой породе человеков — человеков, существующих в плотном сожительстве с канцелярской мебелью. Каждая такая пара не была похожа на другую. Дарчиев и его светлокожий собрат чешского производства составляли весьма легкомысленную компанию, в которой имели место весьма откровенные жесты — как-то ноги Дарчиева на поверхности стола. У мощной дамы из отдела кадров, куда случалось попадать несколько раз Борису, на столе было словно в музее — каждая вещь на своем месте, аккуратно протертая тряпочкой, блестящая, словно образец на выставке. У Монстра, другого операциониста из дарчиевского отдела, стол представлял нечто среднее между хозяйственным магазином и свалкой — масса разнообразных вещей различных степеней разрушенности. Трудно было понять, что связывает их вместе, ну, кроме, разумеется, персоны их хозяина. Для пущей красоты стол Монстра был со всех сторон оклеен разноцветными стикерами с бананов, апельсинов и прочих фруктов, которыми Монстр в основном и питался. Для Дарчиева эта картина была живым кошмаром, однако ценность Монстра как специалиста перевешивала дарчиевский ужас, и данная мебельно-человеческая пара продолжала свое существование.

Борис толкнул дверь, вошел и увидел очередного человека за столом. На что были похожи эти двое? Человек сидел за столом так, будто держал здесь последнюю линию обороны. Борис едва не обернулся, чтобы посмотреть — не ломится ли за ним вооруженная орда каких-нибудь злонамеренных варваров, от которых, собственно, и готовился защищаться вызвавший его человек. Человек из СБ.

— Моя фамилия Романов, — сказал Борис. — Меня просили зайти...

— Да, — сказал человек за столом. Он сидел абсолютно прямо, не касаясь спиной спинки кресла, сложив руки домиком и не отрывая взгляда от Бориса. Он мог бы еще поставить на столе табличку «Здесь ситуацию контролирую я», но Борис и так все понял. Понял и готов был это принять безо всяких отрицательных эмоций. Ему достаточно было того, что вызвавший его в СБ голос в телефонной трубке назвал иной, чем в прошлый раз, адрес — не сектор "Д". Борис, только что напрягшийся как струна, облегченно вздохнул и едва не улыбался. Остатки этого настроения сохранились у него до того момента, когда он вошел в дверь кабинета, где сидел контролирующий ситуацию человек. Тут Борис вспомнил, что пришел он в СБ, а не в столовую и не в комнату психологической разгрузки — так что про улыбки и облегченные вздохи стоило на некоторое время забыть.

— Садитесь, — сказал человек за столом.

— Спасибо, — сказал Борис. Можно было добавить: «Спасибо, что сегодня решили обойтись без киносеанса. Я еще не отошел от прошлого фильма».

— Романов, — лишенным эмоций голосом сказал человек.

— Я, — подтвердил Борис. — Меня вызывали.

— Вы имеете в виду, что по своей воле ни за что бы сюда не пришли, — сказал человек за столом. Это прозвучало не как вопрос, а как произнесенная вслух мысль, в правильности которой собеседник Бориса не сомневался.

— Хм, — сказал Борис. Не то чтобы он в корне не был согласен, просто эта мысль ему в голову не приходила до сегодняшнего дня.

— И зря, — с легкой укоризной сказал человек за столом. — Это же не проклятое место, не лепрозорий какой-нибудь... Это одна из служб нашей компании. Нашей — я имею в виду компании, где вы и я трудимся. И мы работаем ради блага этой компании, вы по-своему, мы по-своему. Так что относитесь к нам спокойно, заходите в случае необходимости...

— Что это значит? — напрягся Борис. — Какая еще необходимость?

— Ну, ведь вы наверняка сообщили бы нам, если бы ваш непосредственный начальник повел себя подозрительно?

— Дарчиев ведет себя абсолютно нормально и...

— Спокойнее, спокойнее, я не хотел сказать, что мы подозреваем вашего Владимира Ашотовича в чем-то нехорошем. Я просто привел вам пример необходимой ситуации.

— А-а-а...

— С Владимиром Ашотовичем все в порядке. Он благополучно прошел последнюю проверку...

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы вы были уверены в своем начальнике. В свою очередь, если вы пройдете проверку, я сообщу Дарчиеву. Чтобы он доверял вам.

— А я прохожу проверку?

— Мы не говорим людям, проходят они в данный момент проверку или нет. Мы лишь сообщаем результат — положительный или отрицательный.

— Ну а просмотр? На прошлой неделе — там, в секторе "Д"? Это — не проверка? Зачем это?

— Борис Игоревич, вы помните, что вас просили отнестись к этому мероприятию с максимальной серьезностью?

— Помню...

— Вы отнеслись?

— Конечно.

— А раз вы отнеслись серьезно, то наверняка потратили некоторое время на то, чтобы понять — зачем, почему и так далее... По глазам вижу, что потратили. Теперь я хотел бы ознакомиться с выводами, к которым вы пришли.

— Письменно? — попытался острить Романов и этим удержаться от соскальзывания в темные глубины страха и неуверенности — то, что ассоциировалось у него с просмотренным фильмом. Если бы говорить начистоту, то следовало бы так и сказать: «Мне стало страшно, я почувствовал себя неуверенно... И я стал думать, способен ли я торговать важной информацией». Все это было бы правдой, однако Борис догадывался, что СБ — это не то место, где следует выворачивать душу наизнанку. Поэтому Борис приготовился ко лжи. Причем с обеих сторон.

— Устно, — сказал человек из СБ. Он не улыбнулся. Человеческого контакта не складывалось, по-прежнему перед Борисом сидел боец, держащий последнюю линию обороны от всяких подозрительных элементов. И сейчас Борису предстояло доказать, что сам он — отнюдь не подозрительный элемент. Совсем наоборот, он послушный и доверчивый работник на службе корпорации «Рослав».

— Что ж... — Борис гримасой на лице показал, что его слова и впрямь есть плод многочасовых мучительных раздумий. — Я думаю, что это было мероприятие... Оправданное. Оправданное и полезное. Вот.

— В чем же его оправданность и полезность?

— В том... В том, что нам еще раз напомнили о... О нашей ответственности. О необходимости соблюдения конфиденциальности.

— Так, — кивнул человек за столом. Слова «ответственность» и «конфиденциальность» ему определенно понравились.

— А также о том...

О том, что жизнь любого человека и жизни его родных зависят от таких вот жестоких ублюдков, которые по приказу сверху маму родную четвертуют... О том, что уверенность в завтрашнем дне — это миф. Это сон. Нет никакой уверенности. Есть только страх и непроходящая тревога. Есть только точный закон — чем больше ты прогибаешься, тем в большей ты безопасности. Главное — прогнуться достаточно, но не сломать при этом позвоночник. Немногие владеют этим искусством...

— О том, что наказание неотвратимо? — подсказал человек за столом. Ему явно доставляло удовольствие изрекать такие афоризмы.

— Да, — согласился Борис. — У меня мелькнула эта мысль.

— Надо, чтобы она не мелькала, а поселилась у вас в голове навсегда...

— Чтобы бояться наказания, нужно совершить преступление, а я еще ничего подобного не совершал. И не планирую.

— Смешная вещь — все так говорят.

— Больше всего меня в том фильме потрясло то... — медленно проговорил Борис, от волнения путая ложь с правдой. — То, как легко этот человек погубил все, что он сам строил за многие годы. Причем погубил не только свое, но и семейное...

— То есть для вас важны семейные ценности, — быстро среагировал человек за столом. — Входит ли в понятие семейных ценностей понятие верности?

— В девяносто восьмом году я, Дарчиев и Монстр были в Сочи...

— Мы в курсе, — кивнул человек за столом. — Ваш Монстр тогда подхватил какую-то неприятную болезнь...

— Он утверждал, что это модная болезнь.

— Неважно. Нас интересует верность не в аспекте половой жизни, а в качестве базового понятия. Если семейные ценности базируются на понятии «верность», то на том же самом базируется ваше отношение к компании и к ее руководству.

— Тут можете не сомневаться, — сказал Борис.

— Это наша профессия — сомневаться.

— Так это все-таки проверка...

— Не могу сказать ничего определенного.

— Я дал какой-то повод? Или это плановое мероприятие?

— Без комментариев. Одно лишь напоминание напоследок: по-прежнему относитесь ко всему очень серьезно. Это может вам помочь...

— Я постараюсь...

— И не забывайте: Служба безопасности — это место, куда можно заходить и без приглашения. Просто посидеть, поболтать... И не только о Дарчиеве.

Когда Борис Романов вышел из кабинета, человек за столом вытащил из папки лист бумаги и поставил напротив фамилии «Романов» галочку.

Вверху листа стоял длинный и сложный шифр, однако неофициально эта операция Службы безопасности корпорации «Рослав» именовалась «Охота на крыс».

Поставленная галочка означала, что в отношении господина Романова Б.И. мероприятия в рамках данной операции более осуществляться не должны.

Полгода спустя стало совершенно понятно, что такое решение было ошибкой, и эту ошибку тем более было трудно объяснить, потому что беседу с Романовым проводил лично замначальника СБ Сучугов, также известный как Челюсть. А Челюсть никогда не ошибался. Поэтому Борис Романов, сам того не ведая, нанес Челюсти страшное оскорбление.

Несмываемое ничем, кроме единственного известного в таких случаях средства.

Боярыня Морозова: отбросы общества

— Я с ним больше работать не хочу, — сказала Морозова.

— Он с тобой тоже работать не хочет, — сказал Шеф. Он сидел в ногах у Морозовой, а сама она лежала на огромной двуспальной кровати под двумя одеялами, накрывшись по самое горло. Со стороны это выглядело, как будто бы Морозова болела, а Шеф прибыл ее навестить. Только вот ни апельсинов, ни сока, ни каких-либо еще подношений у него в руках не было.

Впрочем, Морозова не считала себя больной. Просто, оказавшись в этой спецквартире и увидев здоровенную кровать, Морозова не могла думать ни о чем другом — она рухнула в нее, как в омут, не раздеваясь. Через семь часов она проснулась, медленно разделась, сходила в душ, вернулась в постель и снова уснула, теперь уже на одиннадцать часов. Это была такая редкость — чтобы ее не дергали, не тормошили, не озадачивали новыми головоломными планами. Это была такая редкость — ей просто дали выспаться вдоволь, без временного лимита. Пожалуй, Восьмое марта случалось чаще, нежели такие вот настоящие праздники.

Но праздники рано или поздно кончаются. Этот кончился резко и сразу.

— Кхм, — сказал Шеф, присаживаясь на стул. Морозова открыла глаза. Еще не припомнив, где она и по какому случаю. Морозова автоматически фиксировала — Шеф в полутора метрах, в костюме, но без галстука, с расстегнутым воротом. Вероятно, таскался на прием к начальству. Лицо озабоченное, но оно всегда у Шефа такое. Значит, ничего слишком плохого не случилось — иначе Шеф излучал бы не только озабоченность, но и более сильные эмоции. Верным признаком наличия таких эмоций служила темная жилка на правом виске, ритмично пульсировавшая в моменты стрессов.

— Добрый вечер, — пробурчал Шеф. В области правого виска все было спокойно. — Что-то заспались вы, мадам...

— Я так понимаю, что отпуска законного мне не светит, — немедленно отозвалась Морозова из-под одеял. — Вот и пользуюсь моментом...

— Пользуйся, — сказал Шеф. — Потому что понимаешь ты правильно.

А понимать тут было нечего. Если вместо гладкого изъятия нужной информации получается внезапная кровавая бойня — готовься к тому, что придется неделями, а то и месяцами исправлять собственные ошибки, зарабатывать каким-то иным образом то, что могло быть легко и просто получено в течение пары часов в купе поезда Москва — Санкт-Петербург. Морозова прекрасно понимала этот расклад, вот почему и торопилась рухнуть в постель, зная — позже времени на это не будет, будет сплошное погонялово... Понимали ли это остальные — Морозова не знала. Их пути разошлись на Ленинградском шоссе, примерно посередине между Зеленоградом и поворотом к Шереметьсву-2. Карабас заметил на обочине микроавтобус, как бы невзначай приткнувшийся на обочине, сбросил скорость и аккуратно подвел машину вплотную к ожидающей «Тойоте». Людей в микроавтобусе, во-первых, интересовал кирсановский диктофон, во-вторых, сам Кирсан, а в-третьих — Морозова. Диктофон вместе с теми помятыми листками, где делал пометки покойный Тёма, аккуратно уложили в кейс, и человек, этот кейс подхвативший, тут же запрыгнул в невесть откуда взявшийся «Форд» и уехал в сторону Москвы. Кирсана осторожно вытащили из «уазика» и перенесли в микроавтобус, где раненого ждали закрепленные носилки, капельница и двое мужчин сосредоточенного вида, от которых пахло медикаментами.

Происходило все это быстро и бессловесно. Монгол и очухавшийся к этому времени Дровосек сгрузили тело Кирсана и вернулись к «уазику», где неподвижной мрачной статуей стояла Морозова. Дровосек исподлобья коротко стрельнул злобным взглядом, но промолчал. Во взгляде читалось: «Позже разберемся...» Морозова в ответ послала ему мысленно сообщение: «Не советую», но, кажется, Дровосек его не понял — слишком темно было.

Непонятливый Дровосек мог начать разборки прямо в машине, и Морозова испытала некоторое облегчение, когда за плечо тронул незнакомый мужчина, из тех, что приехали на «Тойоте», и предложил сесть в другой автомобиль. Вскоре Морозова, будто обычный пассажир обычного таксомотора, сидела на заднем сиденье самой что ни на есть невзрачной «Волги». Через лобовое стекло была видна стремительно растущая россыпь огней, разросшаяся затем на весь горизонт. Морозова будто бы приближалась из глубокого космоса к огромной орбитальной станции, смотрящей в черноту миллионами окон. После пересечения МКАД Морозовой стало поспокойнее на сердце — не из-за положительных эмоций в связи с возвращением домой, а потому, что Москва для Морозовой всегда была гигантским муравейником, затеряться в котором легче легкого. А ей сейчас нужно было именно это.

«Волга» привезла ее в темный дворик где-то в Тушине. Водитель молча дал Морозовой ключи от квартиры, а Морозова молча выскользнула из машины. В каждом из районов Москвы у Службы безопасности корпорации «Интерспектр» имелись такие спецквартиры — для тайных встреч, для укрытия... В этой квартире Морозовой бывать еще не приходилось, но значения это не имело, потому что ко всем этим квартирам Морозова относилась как к номерам одной и той же гостиницы, почему-то раскиданным по разным улицам и переулкам.

Единственное, что бросилось в глаза, что подкупило, — это была та самая двуспальная кровать, на которую Морозова кинулась, как голодный кидается на свежеизжаренный бифштекс.

Спустя почти двое суток после инцидента в поезде Морозова все еще была в этой постели. И Шеф, кажется, отнесся к этому с пониманием.

— Я уже поговорил с мужиками, — сказал Шеф. — С Монголом и Дровосеком.

— Почему с ними, а не со мной? — спросила Морозова. Тут уже было не до сна и не до неги.

— Ты отдыхала...

— Неправда. Не поэтому.

— Ну, — ничуть не смущаясь, сказал Шеф. — Я просто знаю, что твоя версия будет самой убедительной. Поэтому сначала выслушал их. Для равновесия. И ты знаешь, Дровосек...

— Я с ним больше не хочу работать, — сказала Морозова.

Шеф понимающе кивнул:

— Ну да, конечно... Кстати, и он с тобой работать больше не хочет.

— Я счастлива, — с сарказмом бросила в ответ Морозова. С сарказмом и удовлетворением победителя. Если Дровосек больше не хочет с ней работать — ради бога! На все четыре стороны! Можно еще и поддать ногой по заднице для ускорения...

Шеф немедленно распознал нотки удовлетворения в ее голосе и тут же выжег их каленым железом.

— Но ты ведь понимаешь, что я не могу так поступить. Я не могу потакать капризам всех и каждого.

— Это не каприз! — Морозова возмущенно рявкнула и села в постели, сердито сдвинув брови на переносице и сжав кулаки. — Какой, к черту, каприз?! Можно сказать, вся операция завалилась из-за одного придурка, Кирсан пулю словил! А вы — каприз!

Шеф посмотрел на нее укоризненно, как на ребенка. Где-то совсем рядом зазвонил мобильник — Шеф порылся во внутреннем кармане пиджака, извлек телефон и отбросил его назад, за спину. Там вдруг появилась рука, которая этот телефон поймала, и через секунду Морозова услышала за стеной в соседней комнате произнесенное полушепотом: «Занят. Сильно занят. Перезвони...»

— Видишь ли, — Шеф чуть придвинул стул поближе к Морозовой. — Мне Дровосека из твоей группы убирать некуда. Никто его к себе не возьмет. И тебе я новых людей дать не могу. Сама знаешь почему.

Морозова знала. Никто не хотел «ходить под каблуком». Никто не хотел «прогибаться перед бабой». Никто не хотел быть «мамочкиным сынком». Так это называли те мужчины, которые работали в Службе безопасности «Интерспектра». Морозова могла быть рядовым членом любой пятерки — и она была им раньше. Морозова тянула службу наравне со всеми — и это признавалось. Однако когда после трех лет службы она затребовала у Шефа свою личную пятерку — на нее посмотрели как на сумасшедшую. Такого никогда не было и такого не планировалось.

Шеф сказал ей об этом, в глубине души понимая, что Морозова права. Она в предыдущие тысячу дней ежедневно подтверждала свой профессионализм. Профессионал должен двигаться вперед, двигаться по служебной лестнице, расширяя свои возможности. Иначе наступает смерть профессионала.

Эту истину Шеф обдумывал с разных сторон. Смерть профессионала могла быть не только фигурально, и в какой-то миг Шефу показалось, что проще действительно срежиссировать очередную автомобильную катастрофу для Морозовой, чем создавать себе многочисленные проблемы. Не угоди он строптивой бабе, она вполне могла переметнуться в другую структуру, да еще, не дай бог, к извечным врагам из «Рослава»...

С другой стороны, ему было бы жалко потерять Морозову — хоть в автомобильной катастрофе, хоть по-другому. Это был крепкий орешек. Один из ветеранов интерспектровской СБ, убежденный противник использования женщин в их работе, как-то обозвал Морозову «кобылой с яйцами». В его устах это был комплимент — вынужденный. Шеф не стал бы повторять эти грубости, однако в сказанном содержалась весомая доля истины. Морозова была лишена большинства недостатков, из-за которых наличие женщин в охранных структурах обычно не приветствуется. Она мыслила логически, она была вынослива физически, она не позволяла своей личной жизни (если эта жизнь вообще была) хоть как-то влиять на служебные дела. Она не устраивала истерик, и если она и сходила с ума раз в месяц, то делала это исключительно дома, закрывшись в дальней комнате на замок, без свидетелей.

Шеф припомнил и инцидент в Екатеринбурге, когда погиб напарник Морозовой (и вроде бы не только напарник), но Боярыня этого будто не заметила, несясь за машиной с убийцами и паля не переставая... Свидетель этого события впоследствии рассказывал Шефу, нервно куря:

— Это как будто... Это как будто и не баба. Это как будто и вообще не человек. Это — типа машины. В нее заложили программу, вот она и пашет... И ей абсолютно по фигу все остальное.

Шеф посмотрел говорившему в глаза и вдруг понял, что этот здоровенный опытный мужик, сам стреляный и пострелявший немало, — Морозову боится. И Шеф подумал, что это хорошо.

Хорошо не столько в общечеловеческом смысле, сколько хорошо для него самого. «Интерспектр», как любая крупная корпорация, не был лишен внутренних интриг, а с некоторых пор эти интриги пошли, что называется, в полный рост. Кресло под Шефом пока не качалось, но умный человек готовится к неприятностям заранее, и Шеф подумал, что в случае возможных неприятностей ему как раз пригодится машинообразная Морозова. Особенно если она будет чувствовать себя обязанной ему. Лично обязанной. Как японский самурай — своему господину. Ритуального сеппуку Шеф требовать не собирался, но вот что касается более мелких услуг... Такое не исключалось.

Конечно же, он не сказал о мотивах своих действий Морозовой. Ей должно было показаться, что происходит просто акт признательности ее заслуг перед корпорацией. В некотором смысле — премия.

— Ну хорошо, — сказал тогда Шеф. — Ты получишь то, что хочешь. Я только боюсь, что у тебя возникнут кое-какие проблемы с подбором людей...

— Но ведь вы мне поможете, — нагло заявила Морозова.

Шеф подумал с минуту и утвердительно кивнул. Он ей действительно помог, насколько это было возможно. Желающих идти под начало Морозовой, естественно, не нашлось. Даже те, кто имел с ней вполне нормальные отношения, не были готовы Морозовой подчиняться. Заставлять же Шеф никого не хотел. Точнее — почти никого не хотел.

Таких вот «почти» нашлось четыре человека. Им было впрямую сказано: или к Морозовой, или... Четверо выбрали Морозову. Четверых звали — Дровосек, Карабас, Монгол и Кирсан. В некотором смысле все это были «отбросы» Службы безопасности «Интерспектра». Их отбросили отовсюду, и последним шансом задержаться в корпорации в более-менее приличной должности осталась для них формируемая пятерка Морозовой.

Во-первых, это был Дровосек. Своенравный и плохо контролируемый костолом, успевший поменять уже три места работы внутри «Интерспектра» и вылетавший отовсюду с жуткими характеристиками. Споры Дровосека с начальством периодически выливались в натуральный мордобой, Дровосек выпивал, Дровосек не умел вовремя останавливаться. Шеф подумывал о том, чтобы вообще выкинуть этого типа, но тут возникала та же самая проблема, что и со многими — Дровосек слишком долго пробыл внутри «Интерспектра», он слишком много видел и слишком во многом участвовал. Окажись он на «вольных хлебах», моментально попал бы под колпак «Рослава». Дровосека либо перевербовали бы, либо просто вытащили бы из него всю информацию. Поэтому Дровосека можно было либо оставить, либо ликвидировать. Шеф незадолго перед этим санкционировал ликвидацию четверых сотрудников «Интерспектра» разного ранга, ему это не стоило нервного срыва или седины на висках, однако увлекаться одним-единственным методом решения проблем Шеф не хотел, а потому Дровосек оказался не на небесах, а у Морозовой в пятерке. То, что это для него являлось счастьем, Дровосек, кажется, так и не осознал.

Во-вторых, это был Монгол: случай во многом противоположный. Монгол обладал железной выдержкой, чисто восточным безразмерным терпением, а по уровню дисциплинированности его можно было ставить в пример всему личному составу интерспектровской СБ. Но Монгол был Монгол. В том смысле, что он не был русским, украинцем или белорусом. Он также не был поляком, чехом или словаком. Монгол был явлен миру в результате русско-калмыцкого брака, и степная кровь возобладала при формировании его внешности, что и привело в дальнейшем к появлению не совсем верного прозвища. Между тем в официальных правилах несения службы в «Интерспектре» было записано, что сотрудники СБ (отдел внешнего прикрытия) обязаны иметь такой-то рост, такой-то вес и — к несчастью Монгола — славянскую внешность. Это правило перекочевало в интерспектровские документы из практики КГБ, поскольку люди, формировавшие в начале девяностых Службу безопасности корпорации «Интерспектр» пришли именно из Комитета. Монгол проскочил в корпорацию в начале девяносто восьмого, когда «Интерспектр» переживал невиданный подъем, людей не хватало, и о правилах — тем более дурацких — можно было на время забыть. Однако потом был кризис, потом прошло очередное массовое сокращение в армии, желающих поохранять «Интерспектр» было множество, и большинство из них обладали недоступной для Монгола славянской внешностью. Во время очередной чистки внутри СБ Монгола таки убрали из отдела внешнего прикрытия, несмотря на все его заслуги. Поскольку отдел внешнего прикрытия составлял до восьмидесяти процентов от всей СБ, то переходить Монголу было особенно некуда. Он был недостаточно образован для технического отдела, и он был слишком самолюбив, чтобы сидеть на вахте где-нибудь во внутреннем коридоре главного офиса «Интерспектра». Оставался отдел секретных операций, так называемый отдел "А". Документы Монгола попали на стол к Шефу этого отдела как раз в те дни, когда формировалась морозовская пятерка. Монгол занял предложенное ему место и, кажется, даже не догадывался, что получил то, чего не хотели брать другие.

В-третьих, это был Кирсан. В его крови тоже было намешано всякого разного, но бросалось в глаза не это, бросалась в глаза его молодость. У Кирсана была невероятно гладкая кожа, осененная на щеках юношеским румянцем. У Кирсана были густая, идеально ухоженная темная шевелюра, большие грустные глаза и метр восемьдесят пять роста при весе в неполные семьдесят килограммов. В результате все женщины старше тридцати лет при встрече с Кирсаном испытывали плохо скрываемое желание приласкать его, подкормить, обогреть... Кирсан от этого приходил в бешенство, потому что сам себя он считал вполне состоявшимся программистом экстра-класса. Кирсан хотел быть взрослым и серьезным, ему же не верили, когда он говорил о своем возрасте — двадцать четыре года. В техническом отделе ему дружно давали восемнадцать с хвостиком и гоняли за кофе и пирожками в буфет. Кирсан несколько месяцев жил в состоянии прогрессирующего тихого отчаяния, а потом совершенно случайно вылил горячий кофе на брюки начальнику отдела. На следующий день ему предложили перейти в отдел "А". Кирсан едва не бросился на шею невзрачному мужчине с красными усталыми глазами, который оказался шефом отдела секретных операций, но тут молодому человеку пояснили, что руководить им будет женщина по фамилии Морозова. Кирсан представил новую порцию унизительной опеки с подкормкой, обогревом и сюсюканьем — и захотел придушить своего нового начальника. Но тут в кабинете появилась Морозова, и Кирсан вмиг понял, что на сюсюканье здесь рассчитывать не придется.

— Слабак, — холодно сказала Морозова. — Зачем он мне такой? Его отдачей сдует...

— Какой отдачей? — недоуменно спросил наивный Кирсан.

— Когда стреляешь, бывает отдача, — пояснила сурового вида женщина в джинсах и черном свитере.

— А мне что, стрелять придется? — с плохо скрываемым восторгом спросил Кирсан. Морозова фыркнула.

— Берешь мальчика? — спросил Шеф, пряча глаза. Кирсан еще больше захотел сомкнуть руки на его шее из-за этого «мальчика». — Бери, умный мальчик. Тебе пригодится.

— С умными у меня проблема, — согласилась Морозова. — Только... — она озабоченно посмотрела на Кирсана.

— Что — только?

— Ты никак не можешь убрать куда-нибудь вот эти румяна со своих щек? Меня они бесят!

— Меня — тоже! — немедленно заявил Кирсан. Впоследствии, несмотря на все неудобства работы в отделе "А" (выкручивание ушей Дровосеком по случаю хорошего настроения, язвительные замечания Морозовой по случаю плохого настроения), Кирсану это нравилось куда больше, чем беготня за кофе в техническом отделе. Он чувствовал себя на своем месте. И что касается техники — туг он был действительно умнее других членов морозовской пятерки. И умнее самой Морозовой.

И в-четвертых, был Карабас. Тут все было просто. Кара-бас был хорошим водителем, но ему было сорок пять. Ему было сорок пять, но у него имелись хорошие знакомые в верхушке СБ — те, кого он возил в предшествующие десять лет. Компромисс между амбициями Карабаса и его реальными возможностями был наконец найден — его отдали Морозовой. Там он был вроде бы как при деле, а с другой стороны, на это место никто особенно не рвался.

Вот так все и сложилось — сложилось не как кусочки мозаики, один к одному, контур к контуру, а как странная, ни на что не похожая машина, собранная из деталей разных марок. Тём не менее машина заработала, и чем дальше, тем лучше. Впрочем, шеф отдела "А" в этом и не сомневался. Настойчивость и непреклонность в достижении поставленной цели у Морозовой были видны невооруженным глазом. В результате Дровосек слегка поутих, Кирсан не допускал очевидных молодежных глупостей, а Монгол с Карабасом просто делали свое дело.

Пока четверо из пяти не сели в поезд Москва — Санкт-Петербург.

— Так, — Морозова восседала среди подушек и одеял, словно какой-нибудь восточный султан, а Шеф навроде робкого визиря томился рядом, клоня голову и не решаясь подсесть поближе. — Но ведь все равно по-прежнему не получится. Я не хочу работать с ним, он не хочет работать со мной. Кому-то из нас ты должен пойти навстречу, а результат будет один...

— Результат, — сказал Шеф, не поднимая глаз. — Будет такой. Или вы с Дровосеком договариваетесь о мире и дружбе...

— Черта с два, — отчеканила Морозова.

— ...или я тебя перебрасываю в пятерку к Кабанову.

— А Кабанова куда?

— Никуда. Он там останется за старшего. И остальных твоих разбросаю куда-нибудь.

— Так нельзя, — сказала Морозова очень серьезно.

— Очень даже можно, — заявил Шеф совсем не командным тоном, совсем негромко и не пафосно, однако с той долей невеселой обреченности в голосе, что дала Морозовой понять: Шеф говорит правду, и в этой правде он убежден на сто процентов. — И ты подумай, как все теперь будет...

— Ладно, — Морозову стало раздражать, что Шеф разговаривает с ней, не поднимая глаз. Это походило на демонстрацию презрения, и Морозова голосом дала понять, что сдаваться не собирается.

Морозову очень удивило бы, откройся истинная причина внимания Шефа к прикроватному коврику и невнимания к собственно Морозовой. Шеф опасался, что будет слишком долго задерживать свой взгляд на напрягшихся сосках ее грудей под тонкой тканью хлопчатобумажной майки.

— Теперь я хотел бы все же услышать твою версию, — сказал Шеф, по-прежнему сосредоточенно глядя в пол. — С начала и до конца. Хотя я уже догадываюсь кое о чем из того, что ты скажешь. Ты скажешь, что во всем виноват Дровосек...

— Нет, — сказала Морозова. — Я так не скажу. Во всем виновата я.

Шеф так удивился, что поднял голову, потом спохватился, но было уже поздно — Морозова перехватила его взгляд и ехидно усмехнулась краем рта.

— Рассказывай, — морщась, как от зубной боли, проговорил Шеф.

Борис Романов: под колпаком

Борис заметил слежку, когда свернул с Варшавки. Громоздкий темный джип не покатил дальше по шоссе, а последовал за романовским «Ауди» в направлении жилого комплекса «Славянка-2». Отрываться или делать какие-то еще специфические действия было поздновато, да и смысла не было — на проходной в «Славянке» сидели не какие-нибудь бабки-пенсионерки, там сидели вооруженные мужики из СБ, способные моментально разобраться с кем угодно, будь он трижды джипастым и четырежды крутым. При условии, что этот «кто угодно» представляет опасность для компании «Рослав» и ее сотрудников. Поглядывая в зеркало заднего вида, Борис подумал, что СБ — не такая уж и плохая вещь, даже если они там знают все о сочинской оргии девяносто восьмого года...

Борис затормозил перед воротами, опустил левое стекло, ожидая охранника. Джип плавно встал сзади, и Борис, не выдержав, стал говорить человеку в униформе СБ, одновременно протягивая ему идентификационную карту:

— Держите... Там за мной машина, еще с Варшавки... Черт...

— Что-то не так? — поинтересовался охранник. Борис вздохнул, наблюдая в зеркале жизнерадостную морду Монстра, высунувшуюся из джипа.

— Все в порядке...

На парковке Борис подошел к джипу и злобно пнул по тугим покрышкам, мстя за пережитые минуты беспокойства.

— Это же не твоя машина, — сказал он Монстру.

— Моя, — лучась самодовольством, ответил тот. — Ясный пень, моя.

— А где «девятка»?

— Продал. Решил, что хватит ездить как засранец. Купил настоящую мужскую тачку. Ведь правда — солидно смотрится?

— Солидно... — сказал Борис, припоминая чьи-то слова о том, что подобные машины существуют не для езды, а для того, чтобы показывать на них и говорить: «Вот моя тачка...»

— У тебя тоже ничего, — в утешение Борису сказал Монстр. — У тебя машина женатого серьезного человека. А у меня... — он сжал кулак и потряс им в воздухе. Борис не понял, что это значило. Вероятно, что-то приятное для Монстра.

— Такие покупки обычно обмывают, — напомнил Борис. — Или ты решил всех продинамить?

— У меня после покупки бабок не осталось, — пожаловался Монстр. — Причем в полном смысле слова. Сотню не подбросишь?

— Рублей?

— Обхохочешься, — скорчил гримасу Монстр. — Баксов, ясный пень...

— С собой у меня нет, пойдем в квартиру поднимемся...

— Пойдем, — с охотой согласился Монстр.

Это место напоминало какой-нибудь подмосковный санаторий — аккуратные асфальтовые дорожки, много растительности, неторопливо прогуливающиеся люди... Не соответствовали санаторному облику лишь многоэтажные дома и доносившийся шум машин, напоминавший, что это все-таки не Звенигород, а юг Москвы. Земля под жилой комплекс «Славянка-2» была выкуплена корпорацией «Рослав» у московского правительства точно так же, как чуть раньше была выкуплена земля под комплекс «Славянка-1», а чуть позже — под «Славянку-3». Руководство корпорации предпочитало, чтобы сотрудники жили на отделенных от остального мира участках, в комфортабельных квартирах, в домах со своими магазинами, прачечными, парикмахерскими и кафе. На территории каждого жилого комплекса находились детские сады, школы, спортивные комплексы, так что необходимость покидать охраняемую территорию была сведена к минимуму. А у СБ, в свою очередь, меньше болела голова о безопасности семей сотрудников «Рослава». «Славянка-2» занимала несколько гектаров, и вся эта территория была обнесена по периметру трехметровым забором, оснащенным камерами слежения, периметральными ультразвуковыми датчиками и тому подобными устройствами, целью которых было отгородить своих от чужих. Борис и Монстр были своими. Предполагалось, что на территории жилого комплекса им должно быть хорошо и спокойно. Возможно, с Монстром так все и обстояло. Но с Борисом совсем нет. Это заметил даже Монстр, которого трудно было заподозрить в излишней чуткости к ближнему.

— Боб, а Боб... — с какой-то непривычной для себя интонацией произнес Монстр. Как будто он пытался быть деликатным, но не знал, как это делается. — Боб, у тебя все в порядке?

— То есть? — Борис не сбавил шага в направлении лифта, но вопрос ударил его прямо под дых. «У меня не все в порядке, Монстр. У меня офигенно не все в порядке. Мне на прошлой неделе показали, как мужику перерезали горло. И потом мне сказали, что так и надо. А я согласился. Потому что я не хочу, чтобы мне перерезали горло. Я согласился, но легче мне от этого не стало. Так что — не все у меня в порядке, Монстр... И сотней баксов мою проблему не решить». — Ну, мне кажется, будто напряги у тебя в последнее время... — сказал Монстр. — Это чисто мое впечатление... Нервы, да? Пашешь много?

— Нервы... — Борис посмотрел на Монстра сверху вниз. Странно, что это не пришло ему в голову раньше. Монстр по работе имеет доступ к той же информации, что и он, Борис. Стало быть, Монстра тоже должны были подвергнуть проверке.

— Эй, ты чего?

Борис схватил Монстра за грудки, втащил в кабину лифта и прислонил к стене.

— Я тебя спрошу, — прошептал Борис. — А ты мне ответь. Все останется между нами — и мой вопрос, и твой ответ. Ясно?

Монстр на всякий случай кивнул.

— Тебя приглашали в главный корпус? На шестнадцатый этаж? В сектор "Д"? Тебе показывали там фильм?

— Это уже четыре разных вопроса, — сказал Монстр, демонстрируя математическое образование. — Мне на все отвечать?

— Пожалуйста, — прошептал Борис. В этот моменту него было такое выражение лица, что Монстр был готов куда на большее, чем ответ на четыре простых вопроса.

— В главном корпусе я был, — признался Монстр. — Но не на шестнадцатом этаже. И фильмов мне там никто не показывал. Я слышал, там есть зал «Долби-сарраунд», там рекламные ролики прогоняют, прежде чем запустить их на телевидение...

— Какое, к черту, «Долби-сарраунд»?! — Борис недоуменно уставился на коллегу. — Там обычная видеодвойка. Кассету вставляешь, и вот тебе кино...

— Порнушка, что ли?! Ты ходил в главный корпус смотреть порнушку?! А я? А меня почему не взял?

Монстр был безнадежен. Борис отпустил его и нажат кнопку своего этажа. Монстр еще некоторое время трепыхался по поводу порнушки, но Борис успокоил его одной лишь фразой:

— Ты знаешь, оказывается, в СБ в курсе насчет той нашей поездки в Сочи.

— А? — притих и вжался в стену кабины лифта Монстр.

— В деталях, — сказал Борис. — Вплоть до твоих болезней. Кажется, у них даже видеозапись есть.

Монстр гневно шмыгнул носом. Кажется, он был расстроен, но не был изумлен.

— М-да, — сказал он. — Говорили мне умные люди...

— Что именно?

— Что мы тут все под колпаком...

— В смысле?

— В смысле, что вся эта хренотень выстроена не просто так... Это штука навроде того здания американского посольства, что наши строили в семидесятые. Там с фундамента радиозакладки шли, чтобы все здание слушать. Вот и здесь — везде глаза и уши. Везде микрофоны и скрытые камеры. В коридорах, в магазинах, в квартирах. Служба безопасности, понимаешь? Типа они обеспечивают нашу безопасность. А на самом деле они держат нас под колпаком...

— Везде — глаза и уши?

— Везде, ясный пень...

— И в лифте?

— Оп, — сказал Монстр. — Вот это я как-то не подумал... А с другой стороны...

— С другой стороны, это лучший способ проверить — прав ты или нет. Если прав и здесь везде глаза и уши, то завтра тебя вышибут с работы. Ну и меня тоже. А если не вышибут, значит, и нет ничего...

— Боб, все не так просто, — предупредил его Монстр. — Там же не кретины сидят. Они нас не вышибут. Они сделают вид, что ничего не слышали. А ты подумаешь, что никаких микрофонов нет, расслабишься, будешь трепаться... А они будут тебя контролировать. А они будут все про тебя знать.

— Так и с ума сойти можно, — сказал Борис, выходя из лифта.

— Ясный пень, — согласился Монстр. — Только дай мне сотню, прежде чем свихнешься.

Монстр свою сотню получил и даже больше — он получил бесплатный ужин. Марина, жена Бориса, всегда умилялась неприкаянным и неухоженным видом Монстра, лишенного семейного уюта и тепла. Ужин успокоил Монстра в его подозрениях насчет душевного состояния Бориса — человек, которого дома так кормят, не может быть несчастлив.

— Человек, который разъезжает на такой машине, как у тебя, тоже не может быть несчастлив, — заметил Борис.

— А что я? Разве я жалуюсь? У меня все в ажуре! Разве по мне не видно?

— Видно, — кивнул Борис. — Если не считать того, что ты месяца два уже ходишь на работу в одном и том же свитере.

— Тут уж одно из двух, — развел руками Монстр. — Или машина, или свитер. Кстати, это не один и тот же свитер. У меня их... четыре. Все одинаковые.

— Я верю тебе, — сказал Борис, похлопав Монстра по плечу. — Так же как я верю Дарчиеву, когда он рассказывает про свою безумную любовь с Софией Ротару в восемьдесят первом году...

И вроде бы все стало хорошо и спокойно — на то он и дом, чтобы человек там чувствовал себя именно так, чтобы было где человеку укрыться от жестокости и холода окружающего мира. Олеська что-то рассказывала про гимназию, Марина тоже что-то смешное вспомнила, журнал какой-то показывала... Вроде бы мелочи, но Борис отвлекся, забылся, перескочил с волны страха и беспокойства на волну тепла и расслабленности.

Чтобы перед самым сном, в ванной, глядя в зеркало на свое и вправду не пышущее здоровьем лицо, понять простую истину.

Монстр и он имеют доступ к одинаково секретной и ценной информации. Его, Бориса, потянули на проверку. Монстра — нет. Монстр не мог так хорошо прикидываться, это ведь всего лишь Монстр, а не Роберт де Ниро.

И какой отсюда вывод? Вывод получался такой — Монстр у СБ не вызывал подозрений. Может, они считали его за придурка, но подозрений у них он не вызывал.

А вот Борис... Он внезапно задумался — действует ли в СБ презумпция невиновности?

Ответ был скорее отрицательный, чем положительный.

Боярыня Морозова: разбор полетов

— Виновата я, — сказала Морозова. — Потому что мне нужно было передать руководство кому-то другому. Например, Монголу. Я не могла руководить, потому что находилась внутри. У меня не было возможности двигаться, у меня не было маневра, у меня не было всей нужной информации. Руководить должен был человек снаружи. Я это не просекла.

— Понятно, — сказал Шеф. — Давай дальше, — сказано было с легкостью и почти что с равнодушием, как будто Морозова брала на себя кражу гнилого яблока из чужого сада, а не провал важной операции. Эта интонация могла обмануть многих — но не Морозову.

— Все пошло не так, — сказала она. — На вокзале объект был один, без прикрытия. Так мне передал Дровосек, но я ему не поверила. Но в вагоне тоже прикрытия не было. Объект был совершенно один, поэтому весь ваш дурацкий маскарад был излишним, — Морозова не без удовольствия вставила эту шпильку. — Все эти костюмчики, накладные задницы, макияжи... Его никто не прикрывал, и это было настолько неправдоподобно, что я не поверила. Я выждала время, но никто его не проверил. Он был сам по себе. Тогда я запустила в купе Кирсана, и мы стали работать. Тут все вышло без проблем, мы его раскрутили, и Кирсан получил от объекта почти все, что нужно... Нам немного не хватило времени. Я успела задать объекту вопрос: обещали ли ему сопровождение до Питера или что-то в этом духе. Объект ответил отрицательно. Тогда у меня появились подозрения. К сожалению, все происходило слишком быстро, чтобы я пришла к правильному заключению. Это тоже моя вина, — сказала Морозова, едва сдержавшись, чтобы не добавить: «Очень трудно быть умной в дурацком розовом костюмчике!»

— Какого рода подозрения? — задумчиво проговорил Шеф.

— Этот парень был слишком прост. Он классно делал свою работу, иначе бы его не привлекли в «Рослав», но в практической плоскости... У меня появилось ощущение, что парня каким-то образом кинули. Я только не могла понять — как. У меня возникла идея, что ему подсунули чемодан фальшивых денег, но парень сидел на деньгах в буквальном смысле слова, и проверить я не успела...

— Фальшивые деньги? — Шеф пожал плечами. — А в чем смысл? Просто сэкономить? Ну а если бы парень рассердился и рассекретил ту программу, что он сделал для «Рослава»? Кстати, деньги настоящие. Тут ты ткнула пальцем в небо.

— И все равно ощущение у меня было правильное, — гнула свою линию Морозова. — Его решили кинуть. Люди из «Рослава» увидели в нем лоха и обошлись соответственно.

— Но ты не могла понять — как именно его кинули...

— Тём более что никто из «Рослава» в поезд не сел. Я стала думать, что подвох состоится в Питере... А еще я подумала — что бы я сама сделала на месте людей из «Рослава»? У меня есть программист, который сделал очень важную и очень секретную работу. Но это парень со стороны, поэтому ему нельзя верить до конца. Никогда нельзя быть уверенным, что за большие деньги или под угрозами он не раскроется. Как мне обезопасить себя и не потерять отличный пакет защитных программ? Я бы ликвидировала программиста.

— Жаль, что тебя не осенило пораньше... Но это так, пожелание, — поспешно добавил Шеф.

— Меня сбило, что Дровосек не засек сопровождающих из «Рослава», — повторила Морозова, хмуро глядя перед собой. — Я все-таки не считаю Дровосека полным кретином... К тому же там был Монгол. Они оба никого не заметили. И я до сих пор не знаю, откуда взялись те трое. Я только знаю, что они прошли в наш вагон с той стороны, которую прикрывал Дровосек.

— За это ты ему и врезала, — подытожил Шеф, вздохнул, привстал со стула и на мгновение скрылся в соседней комнате. Вернулся он с кипой газет под мышкой. Шеф бросил газеты на постель, выбрал из них одну, развернул перед Морозовой первую страницу. Вверху сияли какие-то губернаторские лысины, а чуть пониже заголовок кричал: «Кровавое путешествие: трое не добрались до северной столицы». Еще ниже размещались три небольшие фотографии, в одной из которых Морозова узнала улыбающегося Тёму. Что-то неприятное кольнуло ее в районе желудка — возможно, легкие угрызения совести, а возможно, она просто хотела есть.

— Знаешь, кто это? — Палец Шефа неласково потыкал в хари на двух остальных фотографиях. — Они не имеют к «Рославу» никакого отношения. Мы прошлись по информационным базам МВД, так вот, там обе эти хари имеются. Это — Слоник, это — Валера Рыжий. Проходили по делам подольской преступной группировки. Третий, кстати, оттуда же. Куцый его звали. В газеты он не попал, потому что его тело мы утащили из поезда. Едва успели. Теперь все выглядит так, будто на твоего программиста напали трое, убили его, деньги забрали. Но ушел из троих только один, этот самый Куцый. Пусть заказчики мероприятия теперь его поищут — время потеряют, да авось и засветятся. А мы пока успеем попользоваться теми сведениями, что Кирсан вытянул из программиста...

— Как он? — спросила Морозова. — Кирсан, я имею в виду...

— А я уж думал, ты не спросишь, — без укоризны в голосе произнес Шеф. Он знал и за собой тот же самый грех — относиться к людям как к носителям определенной функции и интересоваться в первую очередь выполнением функции, а не самочувствием людей. Ему сложно было винить в том же самом Морозову. — С Кирсаном нормально... Но неделю-другую он проваляется. Слава богу, на диктофоне и на тех листках все более-менее разборчиво. Так что можешь себя особенно не терзать — дело-то сделано. Не так гладко, как хотелось бы, но, думаю, на пару суток мы задурили всем головы — выглядит так, будто все сошло по их плану. Программиста замочили, деньги у него взяли, осталось только найти Куцего с чемоданом. А он, может, со страха залег на дно. Пережидает, — усмехнулся Шеф. — И найти его будет нелегко. Тебя в том поезде не было — всю информацию из компьютеров МПС мы стерли.

— Получается, что «Рослав» убрал Тёму руками наемных бандитов? Почему не сам?

— Хороший вопрос. Ответа я не знаю. Хотя... Дровосек ведь отслеживал прикрытие со стороны «Рослава» — и не нашел его. А на подольских бандитов его никто не ориентировал — вот они и прошли мимо него без проблем. Трюк сработал, — признал Шеф. — Но трюк был очень рискованный... Хотел бы я знать, кто там в «Рославе» принимает такие решения. Надо же — связаться с бандитами и сказать им: «Ребята, завалите одного парня в поезде. При нем бабки, это и есть ваш гонорар». Ребята вопросов задавать не будут... И «Рослав» к убийству потом за уши не притянешь.

— Раньше они так не работали, — сказала Морозова.

— Раньше не работали, — согласился Шеф. — Но ведь все меняется, разве нет? И не всегда это перемены к лучшему.

Борис Романов: под колпаком (2)

На следующий день его не потащили в СБ для разбирательств и не вышибли с работы. Отсюда можно было делать взаимоисключающие выводы: то ли никаких микрофонов в лифте не было и в помине, то ли в СБ решили дать Борису с Монстром еще немного порезвиться. Борис не стал ломать над этим голову, он просто поехал на работу, отпахал там положенное количество часов, стараясь общаться только с монитором и не думать ни о чем, кроме длинных строчек с цифрами... А потом он поехал домой, чтобы успеть перекинуться парой фраз с дочерью, прежде чем она пойдет спать, и посидеть минут двадцать с женой у телевизора, прежде чем в сон потянет его самого... А утром снова в машину и снова на работу. А потом — снова вечер. А потом — снова утро. Чрезвычайно интересная и насыщенная жизнь. Борис был бесконечно счастлив, вспоминая похожие одна на одну недели — от января до мая. Потом становилось легче, потому что наступала весна, ощутимая, яркая, палящая радостным солнцем. В мае становилось окончательно ясно, что прожит еще один годичный цикл, и стало быть, скоро будет отпуск, и можно будет на две недели вырваться из утомительной до смерти круговерти...

— Я думала об отпуске... — сказала Марина, поймав тот краткий промежуток времени, когда Борис уже приехал с работы, но еще не завалился спать.

— Знала бы ты, как часто я о нем думаю, — пожаловался Борис. — Иногда мне кажется, что я просто не доживу до июля...

— Случайно зашла в турагентство... Там неплохие туры по Европе. Как ты на это смотришь?

— Мы поедем в Турцию, — сказал Борис, на ощупь отыскивая чашку с кофе. Странно, но его уже не спасали и тонизирующие напитки. То ли он слишком утомился, то ли все дело было в нервах.

— Мы уже были в Турции, — напомнила Марина, и Борис услышал в ее голосе легкое неудовольствие. — Мы там два раза были. Мне кажется, достаточно. Почему бы не съездить в Европу?

— Потому что у нас пансионат в Турции, — пояснил Борис. — А в Европе у нас нет пансионата. Говорят, будто в Испании что-то там затевается, но это все еще вилами на воде писано...

— То есть тебе на работе опять дают путевку в Турцию?

— Угу...

— Ну так откажись.

Борис нахмурился и отлепил спину от мягкой спинки дивана.

— Я не могу отказаться.

— Как это?

— Потому что мне ее не предлагают. Мне ее дают. В данном случае это все равно что командировка. От этого не отказываются.

— Это бред какой-то... Это отпуск, а не командировка!

— Это отпуск с ограничением свободы передвижения. Или мы едем в Турцию, или мы вообще никуда не едем.

— Да кто это придумал?!

— Большие люди, — Борис потыкал пальцем в потолок. — Не переживай, это не только меня касается...

— Я вчера разговаривала с женой Бондаренко, так они едут на Мальту! Они не едут в Турцию!

— Бондаренко? — Борис наморщил лоб. — Ну, значит, у того отдела, где работает Бондаренко, пансионат на Мальте.

— Они сами так решили! Они сами решили поехать на Мальту — и они едут! Почему мы не можем сами решить?!

— Это жена Бондаренко так думает — будто она сама решила... На самом деле за нее все уже давно было спланировано. Или... Это тот Бондаренко, что на третьем этаже? У которого собака?

— Да, это он...

— Ну, — снисходительно усмехнулся Борис. — Его могут отпустить куда угодно. Хоть в Израиль, хоть в Штаты. Потому что он ноль. Потому что он не представляет никакой ценности. О нем не беспокоятся, как обо мне.

— А ты, получается, очень ценный?

— Получается, так.

— Из-за твоей ценности мы будем до конца жизни ездить в один и тот же пансионат?!

— Я же сказал, будет еще в Испании...

— А может, из-за твоей ценности нам с Олеськой скажут сидеть дома и на улице не показываться?! Что это за дурацкие правила?! Кто им дал такое право — лишать людей свободы выбора...

— Фирма обеспечивает нашу безопасность, — скороговоркой, как само собой разумеющееся, проговорил Борис. — В обмен на это мы жертвуем частью своих свобод. Мне кажется, это разумный обмен. В том турецком пансионе ты можешь быть полностью спокойной за Олеську, за себя, за меня...

— То есть для тебя — это нормально?

— Это для меня приемлемо.

— Ты стал просто как зверек какой-то дрессированный... Тебя приручили, раскормили, вот ты больше и не замечаешь, что сидишь в клетке.

— Ты тоже сидишь со мной в клетке, — напомнил Борис. — Эта клетка стоит не меньше трехсот тысяч долларов...

— Квартиры из жилого комплекса не продаются на свободном рынке, — напомнила Марина. — Так что цена ей не триста тысяч баксов. Ее цена — это твоя и моя свобода...

— Ты не в настроении сегодня, — заметил Борис. — Это странно. Ты же специально ушла с работы, чтобы не дергаться, не нервничать...

— Вероятно, я ошиблась. Источник моих стрессов — не в работе, а в доме. Точнее, в осознании того, что я по-прежнему не могу делать то, чего хочу.

— Лично я хочу спать, — признался Борис. — И ты можешь обижаться сколько вздумается, но когда я приползаю с работы, а ты мне начинаешь жаловаться на свои трудности, выдуманные за день... Как-то мне не очень все это нравится. У меня и на работе хватает головной боли.

Только он это сказал, как головная боль действительно пришла. Только он это сказал, Марина и вправду обиделась. И никак не отреагировала на просьбу мужа поискать растворимый аспирин. Борис поворчал и сам пустился на поиски, которые закончились ничем. Борис поворчал чуть погромче, но потом все же накинул куртку, вышел из квартиры, спустился на лифте вниз и двинулся в сторону круглосуточного супермаркета, где работал и аптечный киоск. Идти было всего ничего, к тому же Борис надеялся, что свежий воздух подействует благотворно и изгонит головную боль еще до дверей магазина.

Ему и вправду полегчало, но не настолько, чтобы он забыл о лекарстве. Под мирное тявканье выгуливаемых собак Борис добрел до супермаркета, толкнул дверь и оказался в радостном разноцветном мире сотен совершенно необходимых товаров, замерших на длинных полках в ожидании покупателей. Борис скорым шагом миновал продовольственную секцию, преодолел залежи хозяйственных товаров и уперся в стену — аптечного киоска на прежнем месте не было. Озабоченный, он развернулся и стал прочесывать супермаркет ряд за рядом — как назло, ни одна из болтливых продавщиц-консультантов на пути ему не попадалась: они словно попрятались и ждали, когда перестанут быть Борису нужными.

Наконец Борис вспомнил о существовании подвешенных к потолку указателей — задрав голову, он стал высматривать нужную ему надпись и вроде бы уже высмотрел в дальнем конце торгового зала...

— Здравствуйте.

— А? — Борис оглянулся и не сразу понял, от кого исходит негромкое приветственное слово. Высокорослый прыщавый парень стоял у полки с мужскими дезодорантами, слева от него призывно улыбалась картонная девица с новым шампунем в руках, а еще левее стоял, чуть ссутулившись, немолодой мужчина в расстегнутом длинном плаще, под которым виднелся дорогой костюм. По костюму Борис его и узнал — это был сосед по просмотровому залу. Шестнадцатый этаж главного корпуса, сектор "Д". Мужчина смотрел на Бориса немного смущенно, будто просил о каком-то одолжении.

— Здравствуйте, — сказал Борис. Высокий парень обернулся, убедился, что обращаются не к нему, и удалился в недра парфюмерного отдела.

— Мы виделись, — не очень уверенно сказал немолодой мужчина и сделал шаг навстречу Борису. Это движение пояснило многое — в кейсе, который мужчина держал, зазвенели, столкнувшись, бутылки. От самого держателя кейса повеяло алкоголем, а небольшая коробка, которая была у мужчины в другой руке, судя по надписи, гарантировала избавление от запаха спиртного изо рта.

— Я помню, — ответил Борис, не двигаясь с места и пытаясь сообразить — не допускает ли он ошибки. Должен ли он признавать факт того просмотра? Должен ли он обсуждать тот просмотр, если мужчина начнет такой разговор? Не ошибся ли он, когда сказал человеку с кейсом: «Помню»? И не провокация ли это? Не продолжение ли это проверки со стороны СБ?

Борису захотелось убежать куда-нибудь в сторонку минут на пятнадцать, все хорошо обдумать, а уже затем снова подойти к мужчине, решившему прикинуться трезвенником.

Но бежать было поздно — мужчина сделал еще один шаг и оказался рядом с Борисом. Теперь можно было совершенно точно утверждать, что исходит от человека с кейсом не просто запах спиртного, а запах насыщенный, прочный, стойкий. Немало нужно принять разных напитков, чтобы заработать такой запах. И это тем более было странно, что по всем приметам мужчина занимал высокое положение в корпорации. Такие люди если и пьют, то за плотно закрытыми дверями, чтобы потом личные водители транспортировали тело точно в квартиру — и опять-таки плотно закрыли дверь. Что-то должно было случиться, если люди высокого ранга начинают бегать в супермаркет за бутылками. И Борис, кажется, знал, что случилось.

— Как у тебя со сном? — не слишком внятно выговорил мужчина. Его помятое временем и стрессами лицо сохраняло то же смущенно-растерянное выражение.

— Нормально, — сказал Борис, фиксируя боковым зрением наличие рядом аж двух видеокамер. Они висели абсолютно открыто и предназначались вроде бы не для слежки за сотрудниками «Рослава», а для предотвращения воровства... Но так или иначе факт беседы Бориса с безымянным мужчиной сейчас фиксировался на пленку. Самообладания и хладнокровия Борису это обстоятельство не добавило.

— Хорошо спишь? — с завистью спросил мужчина. — А я — нет...

Борис не знал, что нужно сказать в ответ. Посочувствовать? Пожаловаться на свою головную боль?

— Я нажрусь таблеток, чтобы уснуть, — продолжал негромко говорить мужчина. — А потом все равно просыпаюсь — в три часа, в четыре... Когда темно. Смотрю в потолок. И вижу там того парня... Ну, который тогда в телевизоре...

— Извините, — Борис сделал попытку отойти в сторону, но понял, что мужчина вцепился ему в рукав двумя пальцами, вцепился крепко. Вцепился, чтобы договорить свое до конца. Бориса от его слов прошиб холодный пот.

— Я его вижу на потолке... Вижу весь тот фильм от начала и до конца... Как он говорит... И как его — ножом... И жену его вижу...

— Я не понимаю, о чем вы говорите! — вдруг вырвалось у Бориса. Мужчина недоверчиво посмотрел Борису в глаза, как бы спрашивая — ну и зачем ты мне врешь, парень? «Затем, что я хочу пройти проверку! И я не хочу стать новой жертвой в новом фильме, который будут потом показывать другим людям, чтобы запугать их до полусмерти... Чтобы устроить им проверку...»

Мужчина выпустил рукав Борисовой куртки и отшатнулся, словно увидел в глазах Романова нечто отталкивающее. Нечто столь же страшное, что и картины, появлявшиеся посреди ночи на потолке и превращавшие дорогую, недавно отремонтированную квартиру в ад.

— Это все неправильно, — жалобно сморщившись, сказал мужчина. — Так не надо было делать... Человек же работал, отдавал силы, время... Ну, ошибся, ну наказать его нужно было, но ведь не так же! И жену — зачем жену-то?! Я вот тоже сколько лет уже... И мне — такое показывают! Не надо было так делать... Если предупредить хотели — мол, смотрите у нас... Можно было по-другому, не так...

Борис осторожно качнул головой, что можно было воспринять и как знак согласия, и как просто выражение сочувствия к расстроенному и подавленному человеку. К тому же слегка выпившему.

— И зачем же было того мужика сразу — так... — мужчина говорил все тише, но Борис различал каждое слово, потому что слова эти были о том, что не давало покоя и ему самому. — Ведь и по суду бывают ошибки, когда смертный приговор выносят. Сначала расстреляют, а уже потом выяснят, что не виновен... Так ведь тут тем более может случиться... Выяснят — не виноват был мужик, ошибка вышла... Про жену я не говорю, само собой, не стоило ее... А уже поздно... А уже и не исправишь... А-а-а-а... — он махнул рукой, пошатнулся, вспомнил про оброненный пару минут назад аэрозоль против алкогольного запаха изо рта, нагнулся за ним, снова пошатнулся и едва не упал. Борис инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать его, но мужчина устоял, выпрямился, снова посмотрел на Бориса и устало сказал, подводя всему неутешительный итог:

— Вот так...

— Осторожнее... — с запозданием вырвалось у Бориса по поводу опасных наклонов за аэрозолем. Мужчина же понял произнесенное слово как-то по-своему и изменился в лице. Не в лучшую сторону.

— Осторожнее? Так ты... Ха! — выдохнул мужчина, как будто только что совершил крупную и непоправимую ошибку. — Так ты — оттуда...

— Откуда?

— Тогда все понятно. Понятно, почему ты так на меня смотришь. Но я же пьяный. Я просто пьяный. Так что забудь все, что я наболтал, ладно? Ладно?

Борис не мог сопротивляться умоляющему выражению в его глазах и сказал:

— Ладно.

— Вы молодцы, ребята, — сказал мужчина уже громче. — Все правильно вы делаете. Так и надо. Главное — чтобы порядок и дисциплина. А то пораспускаются все... Я полностью поддерживаю... И одобряю. Так Челюсти и скажи...

— Кому?

— Челюсти, — повторил мужчина. — Это ведь наверняка его идея. Это он у вас главный массовик-затейник...

Вот тут она и возникла как из-под земли.

— Лена, — спросил Борис, прочитав надпись на карточке. — Где у вас тут аптечный киоск? Мне аспирин нужен — позарез...

— Я вас провожу, — охотно предложила продавщица и повела Бориса, закладывая отчаянные виражи на поворотах и развивая спринтерскую скорость на прямых дистанциях. Она здесь чувствовала себя как опытный проводник в лабиринте, а мужчина с кейсом остался позади, затерялся в лабиринте, и Борис не испытывал ни малейшего желания его отыскивать. Хватало и собственных кошмаров.

Он купил еще литровую бутылку газированной минералки и пластиковый стакан, тут же растворил в воде две таблетки и выпил, а потом смотрел через окно на башни многоэтажек и желтые кляксы фонарей, смотрел и ждал, пока сдохнет ноющая навязчивая боль в его черепе.

Боль вскоре ушла, Борис побрел домой, отчаянно зевая и поеживаясь от весеннего холода, который воспринимался как досадное недоразумение, в отличие от предзимних ноябрьских холодов.

«Он был просто пьян, — твердил Борис как мантру. — Он был просто пьян... А еще он боялся не пройти проверку. Как и я. Вот отсюда и кошмарные картины на потолке...»

В беспокойных раздумьях он ложился спать, но утренние хлопоты убили страх, убили вчерашние тягостные мысли. Борис добрался до работы, включил компьютер и ушел внутрь носившихся где-то в виртуальном пространстве денежных потоков...

Его больше не вызывали в СБ, и вроде можно было посчитать проверку законченной, можно было расслабиться и жить дальше, вычеркнув ненужное из памяти. Но в начале мая он снова увидел того человека — того, с которым они смотрели фильм, а потом вели странный диалог в супермаркете. Теперь он выглядел куда более серьезно и торжественно. Он был на портрете, который несли впереди гроба. Из тех, кто шел следом, больше всего было сотрудников СБ. Они были в форме.

Борис не стал приближаться, он навел справки некоторое время спустя. Ему назвали официальную версию: выпадение из окна в состоянии алкогольного опьянения. Мужчине было пятьдесят шесть лет, и он занимал пост вице-президента в строительной компании, входившей в систему «Рослава».

Не совсем отдавая себе отчет в своих поступках, Борис отправился в тот самый супермаркет, купил бутылку виски, ушел в дальний конец парка, сел на лавку и стал пить из горлышка.

Вскоре он стал явственно ощущать запах и жар горящих мостов.

Боярыня Морозова: зацепка

В один из дней ранней осени Морозова шла по охраняемой территории между корпусами «Интерспектра» и ела яблоко. Можно было в принципе еще на первом контрольно-пропускном пункте нырнуть под землю в тоннель и пройти в нужное Морозовой место — подземные коммуникации связывали между собой все здания этого комплекса. Но Морозова решила прогуляться по поверхности, благо погода способствовала прогулкам. Стояло так называемое бабье лето — то бишь лето ненастоящее, притворное, обманчивое, как и вся женская сущность. Что ж, Морозова не стала бы открещиваться от этого ярлыка. Ей приходилось и притворяться, и обманывать... В конце концов, за это ей и платили деньги. За это и еще за многое другое, столь же неблаговидное, если мерить мерками христианской морали или Уголовного кодекса Российской Федерации. Но руководству «Интерспектра» было нужно, чтобы это делали. И Морозова делала.

Яблоко закончилось одновременно с длинной линией автомобилей, выстроившихся вдоль стены. Морозова под бдительным оком видеокамеры бросила огрызок в урну и вошла в здание. Лифт поднял ее на третий этаж, а дальше вел длинный переход из одного корпуса в другой, нависавший над землей словно стеклянный мост. Пол перехода был прозрачным, и Морозова смотрела, как ее ботинки ступают почти что по крышам дорогущих иномарок. Это было забавно. Забавно было и то, что по переходу навстречу Морозовой неспешно и размеренно двигался Кабанов.

Двигался не один, за ним вышагивали какие-то парни, но они составляли всего лишь необходимый фон для Кабанова. Фон, на котором все достоинства Кабанова еще более выпячивались.

Морозова отступила чуть в сторону, чтобы пропустить столь блестящую процессию — блестящую во всех смыслах. Кабанов был в черной кожанке, которая поскрипывала при каждом движении и посверкивала, когда кожи касались проникающие через стеклянный потолок лучи осеннего солнца. На голове Кабанова горделиво красовалось кепи военного образца, а чуть ниже козырька значительно поблескивали темные солнцезащитные очки. Блестела пряжка брючного ремня, блестели пряжки на высоких ботинках. Расстегнутая куртка давала оценить миниатюрность мобильника в прозрачном чехле и изящество помещенных на поясе других кожаных футляров, содержавших, по всей видимости, совершенно необходимые Кабанову вещи.

— Собрался на охоту? — невинно поинтересовалась Морозова. — Не иначе на медведя.

Кабанов остановился и поправил очки, чуть повернув голову в сторону источника звука. Морозова еще раз отметила, насколько Кабанов сейчас отличался от самого себя, каким он бывал на операциях. Там это был нормальный — слишком самоуверенный, слишком недоверчивый к другим пятеркам, но в целом вполне нормальный мужик. Сейчас же он представлял собой нечто совершенно особенное. Даже осанка и походка изменились — Кабанов шел, сильно выпятив грудь вперед и прогнувшись в позвоночнике, словно на груди у него висели два ряда медалей, рассмотреть которые предлагалось всем встречным. На самом деле медалей не было, было большое-большое эго, которое Кабанов таскал с собой.

— А, — сказал Кабанов с деланым равнодушием. — Мадам Морозова... Вы все еще трудитесь в нашей конторе?

— Увы, — в тон ему ответила Морозова. — Я пыталась устроиться на курсы водителей троллейбусов, но не прошла по конкурсу. Приходится тянуть лямку до пенсии в нашей богадельне...

— Ну пенсия-то вам вряд ли светит, — Кабанов с кожаным хрустом скрестил руки на груди. — Кажется, имела место неудачная поездка в Питер?

Это уже было настоящее оскорбление. Если бы Кабанов был один, то они могли бы вдосталь попикироваться без запретных тем, но за Кабановым стояли молодые парни, которых Морозова не знала, и они теперь довольно хрюкали в такт своему начальнику. Морозова не любила, когда в ее адрес хрюкали.

— Она неудачная по моим стандартам, — сказала Морозова, отворачиваясь в сторону — играть в гляделки со стеклами очков было бесполезно. — Если бы ты совершил такую поездку, ты бы считал это подвигом, требовал себе орден на грудь и ходил бы по коридорам носом к потолку. Ну вот примерно как ты сейчас ходишь.

— Мадам сердится, — отметил Кабанов. — А это значит, что я прав. Может, правы и те, кто говорит, что мадам больше не командует? У мадам больше нет своей группы?

— Ты явно подобрался к пенсии ближе, чем я, — огрызнулась Морозова в ответ. — Тебя уже занимают сплетни и слухи. У меня нет на это времени. Ты, кажется, вел свой молодняк на прогулку? Так веди его дальше...

Она оторвалась от стены и быстро зашагала по переходу, ставя ботинки на крыши «Ауди», «Фордов», «Тойот» и «Мерседесов». За спиной Кабанов что-то негромко сказал своим парням, и вся компания громко заржала. Морозова, не сбавляя хода, выбросила назад руку с выставленным средним пальцем. Вот и пообщались с коллегой.

Морозова редко сталкивалась с Кабановым в «мирной обстановке». Обычно они встречались на каких-нибудь богом забытых пустырях, в подворотнях, на вокзалах и в аэропортах, на чердаках и в конспиративных квартирах, в гостиницах и в служебных помещениях ночных клубов. Обычно они встречались тогда, когда Шеф ставил новую задачу и эту задачу не под силу было решить одной пятерке. Однажды они даже вместе возвращались из Праги на самолете — и вместе напились, не удержавшись. Слишком уж тяжко было в три предыдущих дня. Потом они еще пили в Норильске, но уже по другой причине — чтобы согреться. Про тамошние металлургические войны можно было снимать боевики не хуже «Звездных войн», и Кабанову эти войны стоили двух человек. Морозовская команда прилетела тогда, чтобы вытаскивать Кабанова из-под удара. Вытащили, отбились, отстрелялись. Вроде бы именно после того случая Кабанову и стрельнуло в голову — не пуля, нет, а идиотская мысль, что у них с Морозовой идет нечто вроде соревнования. Будто бы дерутся они, доказывая друг другу, кто лучше, кто круче, кто удачливее.

Дурацкая, чисто мужская мысль — но в башке Кабанова она прижилась, и он стал пыжиться еще больше, чем раньше. Хотя и до того был о себе мнения высотой с Эверест. Морозова реагировала на все эти кабановские закидоны спокойно, лишь изредка поддразнивала да демонстрировала средний палец. На всех дураков обращать внимание — никаких нервов не хватит. Тут на Дровосека едва этих самых нервов хватило...

— Но все-таки хватило? — У Шефа был такой вид, будто он с минуты на минуту положит голову на поверхность стола и уснет.

— Хватило, — сказала Морозова. Притащиться сюда и лично отрапортовать Шефу о том, что инцидент с Дровосеком исчерпан, было сродни доисторическому школьному садизму: "Напиши пятьсот раз «я больше так не буду».

— Вот и славно, — пробурчал Шеф, уткнувшись в бумаги. То ли его действительно тянуло в сон, то ли шрифт был слишком мелким.

— Я могу идти?

— Куда?

— Домой.

— А работать кто будет?

— Неужели опять я?

— Ну не я же, — хмыкнул Шеф иронически. — Смотри...

Он пододвинул к краю стола лист бумаги. Морозова взялась двумя пальцами за уголок, поднесла к глазам. Распечатка телефонных переговоров. Переговаривались двое мужчин. Точнее — перекрикивались. Это было ясно безо всяких ремарок. Собеседники то и дело посылали друг друга далеко и надолго, а всех третьих лиц без затей именовали «этот м...» или «тот п...». Оставалось лишь непонятным, из-за чего так психуют два этих уважаемых человека.

— Я не поняла, — честно призналась Морозова. — Я не поняла, какой вывод я должна отсюда сделать?

— Главный вывод, — пробурчал Шеф, — это то, что не надо слишком много трепаться по мобильнику. Тём более о важных вещах.

— А где там важные вещи? Они там есть? — Морозова снова пробежала глазами распечатку, но, кроме заковыристых матюгов, ничего особо важного не обнаружила. — И кто это вообще разговаривает?

— Хороший вопрос, — оценил Шеф, взялся за карандаш и написал на листке бумаги короткое слово. Морозова укоризненно покачала головой — и это на шестом этаже, в секторе особой безопасности... Это уже паранойя.

Тём не менее листок она взяла и слово прочитала. Брови удивленно взметнулись вверх, и Шеф, заметив эту реакцию, довольно хихикнул. Это удивило Морозову даже больше, чем слово, написанное карандашом на бумажке.

— Извини, — тут же исправился Шеф.

— Это серьезно? — Морозова вернула ему листок. — Это точно?

— Что значит — точно... Тоноскопию не делали, но дали послушать паре людей, которые знают его лично, слышали его голос, в том числе и по телефону. Они говорят — да.

— Это прокол, — оценила Морозова. — Люди его уровня обычно не допускают таких ошибок. А если — деза? Если — провокация?

— Нет, — Шеф скомкал листок, бросил в пепельницу и поджег. — Все очень натурально... Да и вышли мы на этот разговор чисто случайно. Не через него, а через другого. Его частоту мы давно отслеживали, а вчера вдруг нам такой подарочек подбросили...

— Допустим, — Морозова положила на стол Шефа листок с распечаткой телефонного разговора. — Но здесь ведь нет ничего...

— Информация никогда не приходит сама по себе, — нравоучительно сказал Шеф. — Информация собирается по кусочкам. Кое-что у нас имелось, а этот разговор все поставил на свои места...

Морозова обратилась в слух, но Шеф вдруг заерзал на стуле, будто сомневался, делать ему что-то или не делать... Потом решение все же пришло, Шеф выдвинул скрытую панель и нажал верхнюю кнопку, включив шумовые генераторы, которые должны были подавить все враждебные радиозакладки — если таковые имелись.

— Сегодня же вторник, — сочувственно посмотрела на Шефа Морозова. — Здесь же только вчера чистили...

— На всякий случай, — пробормотал Шеф. Морозова хотела было предложить перенести разговор сразу в кузнечный цех машиностроительного завода, чтобы их уж наверняка никто не услышал... Но тут Шеф стал говорить.

— В пятницу, — сказал он, — во второй половине дня мы зафиксировали повышенную активность в главном офисе «Рослава». Слишком много телефонных переговоров, слишком много перемещений людей и машин. Особенно много для вечера пятницы. К семи часам вечера эта активность распространилась и на структуры СБ. Причина была непонятна. Едем дальше. Совершенно по другому делу мы вели одного товарища из «Рослав-банка». Заместитель начальника отдела. Поставили за ним наружное наблюдение. Так вот, в пятницу вечером он вернулся домой на четыре часа позже обычного. На четыре часа, — со значением повторил Шеф. — Где он был? Что он делал? Дома у него стоит «жучок», само собой... Так вот, жене он сказал, что их задержали на работе. Какое-то срочное дело. Больше он ей ничего не сказал.

— Запарка на работе, — предположила Морозова. — Сверхурочные...

— Ничего подобного. Когда жена стала ему задавать вопросы, что и как, все-таки четыре часа, и не позвонил, не предупредил, то он, во-первых, разнервничался, во-вторых, сказал, что ему не дали позвонить, в-третьих, сказал, что достали уже его сегодня всякими дурацкими вопросами... Жена дома задала ему только два вопроса: «Почему так поздно?» и «Почему не позвонил с работы?». Таким образом, мы сделали вывод — ряд сотрудников «Рослава» были задержаны в пятницу вечером для допроса. Причем достаточно подробного допроса. Четыре часа — это тебе не абы что... А с наступлением темноты стало очевидно, что руководство СБ «Рослава» не покинуло свои кабинеты. Они оставались там до двадцати трех — двадцати четырех часов. Вывод — у них там что-то стряслось. Когда мне положили на стол эту распечатку и я прочитал, как Челюсть только что башкой о стену не колотится...

— У него там серьезная истерика, — согласилась Морозова. — Из-за пустяков он так переживать не будет. Так что — «это ж-ж-ж неспроста».

— Абсолютно согласен, — кивнул Шеф. — Теперь посмотрим, что его беспокоит. Его беспокоит, что «...на меня же потом и все шишки посыплются! Потому что идея была моя!». Что за идея — непонятно.

— Может, это насчет истории с программистом? — вдруг вскинулась Морозова. — Может, это Челюсть подрядил подольских убрать программиста? А санкции сверху ему никто не давал! Теперь он и дергается...

— А при чем тут банковские работники, которых четыре часа кряду допрашивали? Нет, твой программист, мир его праху, тут вроде бы ни при чем. Давай посмотрим еще: «Нормальная идея была, но все должно было пойти по-другому... Если бы не этот...» Н-да, если бы не какой-то нехороший человек, который загубил Челюсти всю идею. А как он мог ее загубить? Что он тут у нас говорит: «Никакая это не случайность... Уже сколько времени прошло!» А говорили они в воскресенье вечером, то есть прошло уже сорок восемь часов после вечера пятницы.

— Идея Челюсти могла быть связана только с безопасностью, — включилась в процесс осмысления телефонных истерик Морозова. — А виновного искали среди банковских работников. Получается, что Челюсть пытался усилить секретность банковских операций «Рослава», но ему помешали, и все пошло по-другому.

— А как ему могли помешать? Завернули идею? Но это могло произойти только на самом верху, а по телефону Челюсть говорит будто о подчиненном, о какой-то мелкой сошке... Его поэтому и колбасит так — от неожиданности.

— Ему могли помешать, выкрав какой-то документ, — предположила Морозова. — Этот документ ищут в пятницу до самой ночи. Не находят.

— Украсть документ? — Шеф скептически поморщился. — Это же наш профиль, а я документы за последние две недели не воровал. Ну а какой смысл кому-то из «Рослава» воровать? Чтобы Челюсть подставить? Может быть, но... У меня такое ощущение, будто здесь что-то более серьезное. Все эти допросы, разъезды на машинах, сидение до полуночи в кабинетах, истерика Челюсти... Тут что-то более крупное.

— Более крупное, чем документ?

— Угу...

— Тогда это человек.

— Что? — Шеф с интересом посмотрел на сидящую перед ним женщину.

— Нехороший человек загубил Челюсти идею тем, что пропал.

— Ты серьезно? Человек? Человек из банковского сектора? И этот человек, чье исчезновение ставит под удар какую-то идею Челюсти? Почему же он так важен? — спросил Шеф и тут же сам себе ответил: — А потому, что он знает столько... что от секретности банковских операций камня на камне не останется. Понятно, почему психует Челюсть... Да ну плевать на него, — неожиданно разволновался Шеф. — Нас тот человек интересует... Куда он мог пропасть? Мы опять-таки людей не воровали. Уже два месяца никого не воровали. Куда он мог пропасть? Несчастный случай?

— Помните, Челюсть уже сказал: «Никакой это не случай...»?

— Помню, помню... А почему он так уверен? Он должен был отработать сначала все версии, в том числе и несчастный случай.

— Значит, он их отработал, — сказала Морозова.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Шеф и тут же понял, что имелось. Он снял трубку внутренней связи. — Алё... Шеф говорит. Нужно сделать сводку за пятницу, субботу и воскресенье. Заявления в милицию о пропаже людей. Чтобы было указано место работы и фамилия заявителя. Ага... Жду...

Минут через сорок запищал монитор на столе Шефа, а потом из принтера полез длинный список имен и фамилий... Морозова никак не проявляла своих эмоций. Чем бы это ни закончилось, налегке из кабинета ей не выйти — обязательно подкинут какую-нибудь работенку.

— Есть, — прошептал Шеф, плотоядно ухмыляясь. — Есть, черт побери... Они подстраховались, подключили ментов... И вот читаем: «Романов Б. И., место работы — „Рослав-банк“, должность — операционист». Так я и поверил... Домашний адрес... С заявлением обратились в семнадцать часов сорок пять минут, в пятницу. Имя заявителя — какой-то Бурмистров, коллега по работе... — Шеф снова заухмылялся. — Обычно о пропаже человека заявляет жена или еще кто-то из родственников. А уж чтобы товарищи по работе так беспокоились... Это что-то невероятное! Это просто какие-то удивительные отношения у них там в «Рославе»! Просто сплошная любовь и дружба! Жить друг" без друга не могут! — Шеф смеялся, но телефонная трубка уже снова была в его руке. На миг Шеф задержал палец над кнопками. Он посмотрел на Морозову:

— Ты соображаешь, на что мы сейчас вышли? Ты соображаешь, во что это может вылиться? Ты соображаешь, как теперь все может повернуться?! — И Шеф яростно махнул свободной рукой, что, вероятно, должно было означать переворот всего сущего с ног на голову.

Морозова равнодушно пожала плечами. Она не ощущала грядущего переворота мироздания. Для нее это была еще одна работа. Очередная работа, не хуже и не лучше других.

Черт бы побрал эту работу.

Борис Романов: мысли о географии (2)

Это было потрясающее чтение. Никогда в своей жизни Борис не читал ничего более захватывающего и более актуального — к тому же изложенного в столь краткой форме.

Электронные часы на холодильнике показывали второй час ночи, а Борис все листал страницы «Справочника делового человека», раздел, содержавший телефонные коды зарубежных стран и городов. Палец медленно скользил по листу сверху вниз, а губы тихо повторяли:

— Австралия... Австрия... Азорские острова... Албания... Алжир... Ангилья... Ангола... Андорра... Антигуа и Барбуда...

В мире было полно свободного пространства. Свободного от безумия, воцарившегося в последнее время в корпорации «Рослав».

— Аргентина... Аруба... Багамские острова... Бангладеш... Барбадос... Бахрейн... Бельгия...

Борис сделал очередной глоток из бутылки — он пил ее уже целый день и никак не мог допить — и зажевал виски лимоном. Странно, но голова оставалась ясной, лишь ноги оказались скованы теплой вяжущей пеленой. Впрочем, ноги не были сейчас нужны Борису, достаточно было глаз, чтобы читать слова, и пальцев, чтобы листать страницы. А внутри головы все вставало на места само собой — вставало так определенно и недвусмысленно, что оставалось только диву даваться, как же Борис не врубился раньше.

— Бенин... Болгария... Боливия... Босния... Ботсвана... Бразилия... Бруней... Буркина-Фасо... Бурунди...

Как там сказала сгоряча Марина? Клетка за триста тысяч баксов? Жалко, что эту клетку не утащишь с собой. И вообще — очень мало что утащишь. Уходить придется налегке. Уходить... Хм. Забавно, а вот если он просто пришел бы в понедельник к Дарчиеву и положил бы на стол заявление об уходе. Об уходе по собственному желанию. Что бы сделал Дарчиев? Покрутил бы пальцем у виска? Разорвал бы бумагу на мелкие кусочки и сжег бы остатки в пепельнице? Попросил бы объясниться? Ну что ж... Борис мог сделать краткий доклад на тему: «Как меня здесь достали». И про просмотр жутковатой хроники на шестнадцатом этаже главного корпуса, и про собеседование в СБ с предложением стучать на всех подряд, и про нежелание жены жить по правилам, которые устанавливала СБ, и про немолодого вице-президента, ставшего после просмотра той хроники налегать на спиртное... И то ли спиртное заставило его выпрыгнуть из окна на еще не совсем прогревшийся асфальт, то ли кто-то еще... Подозрение — так это называлось. СБ по долгу службы подозревала всех, и трюк заключался в том, что СБ заставила подозреваемых почувствовать это. Они восприняли это по-разному: кто-то грыз ногти, кто-то сходил с ума, кто-то раскрывал оконную раму и с трудом заносил колено на подоконник.

Это если дело ограничивалось простым подозрением. А если подозрения подтверждались? Или если СБ КАЗАЛОСЬ, что подозрения подтверждаются? Тогда появлялся материал для съемки еще одного шокирующего документального фильма, где наряду с покаянием виновного — или считаемого виновным — на заднем плане фигурируют похожие на свертки тела членов семьи...

Думать об этом на трезвую голову было невозможно. Борис снова глотнул виски. За стеной спала Марина. В другой комнате Олеська сбила коленками с кровати медведя-панду. Панда недоуменно смотрела черными круглыми глазами в потолок, а Борис недоуменно разглядывал интерьер кухни: ну итальянская, ну по индивидуальному проекту, ну со встроенной посудомоечной машиной... Куплено на деньги, заработанные в «Рославе». Как и почти все в этой квартире. Так что, эти деньги теперь Борис должен будет отрабатывать вечным страхом?! Страхом за себя и за свою семью?! Он должен будет жить так, как будто идет длинная, бесконечная проверка?! Деньги не могут стоить так дорого.

Вануату... Ватикан... Великобритания... Венгрия... Венесуэла... Вьетнам... Габон... Гавайские острова...

Он не пойдет к Дарчиеву с заявлением об уходе. Потому что вопрос о возможности ухода из корпорации уже обсуждался ими — однажды, два года назад.

— В моем отделе у тебя будет хорошая работа, — сказал тогда ухоженный седовласый мужчина Борису. — Не сложнее, чем сейчас, а денег больше.

— В чем фокус? — спросил Борис.

— Фокус в том, что ты будешь как академик Сахаров.

— У меня зарплата будет как Нобелевская премия? — усмехнулся Борис.

— У тебя будет нормальная зарплата. У тебя будет квартира в «Славянке». Тебе дадут ссуду под машину. У тебя будет банковский счет с процентами выше обычных. Учебу твоей дочери оплатят. Ты будешь отдыхать в пансионате фирмы, платя за это копейки. А в обмен только одно — помалкивай.

— Не понял?

— Помалкивай. Ты делаешь то, что я тебе говорю. Ты обсуждаешь эту работу со мной или с человеком, с которым я разрешу ее обсуждать. И все. Ты станешь обладателем секретной информации. От этой информации зависит безопасность нашей корпорации. И если тебя допускают к этой информации, то пути назад быть не может. Ты поднимаешься на такую ступень, откуда уже не спускаются.

И тогда Борис спросил:

— И что, я уже не смогу перевестись на другую работу? Или вообще уйти?

— А зачем уходить с такой хорошей работы? — улыбнулся Дарчиев. — Когда ты поймешь, насколько хороша эта работа, ты перестанешь задавать такие вопросы.

Два года Борис не задавал никаких вопросов. Два года эта работа была так хороша, как это только возможно. Дарчиев ни в чем не обманул — деньги, квартира, машина, отпуск в Турции, ссуда...

Ошейник — вот как это называется. Он сам посадил себя, загнал себя в этот ошейник. Он сам посадил себя на цепь. А когда сидишь на цепи, очень трудно убежать от поднесенной к горлу руки с ножом.

Значит, придется рвать эту цепь. Значит, придется жечь мосты. Значит, придется уносить ноги.

Борис усмехнулся. Думаете, что прикормили, приручили? Думаете, можно теперь делать со мной, что захотите? Думаете, купили меня с потрохами? А вот я как колобок — уйду от бабушки, уйду от дедушки... Сейчас вот посижу, подумаю — и придумаю, как уйти. Мир большой. Где-нибудь найдется место для меня, Марины и Олеськи. Место, чистое от безумия.

И даже после всего выпитого Борис отдавал себе отчет, что уйти из «Рослава» будет дьявольски трудно. Почти невозможно. А неудача будет равняться смерти — причем не только для него самого.

Никогда прежде Борис не ощущал себя таким уязвимым. И никогда прежде не было в нем такой стальной решимости — встать, сцепить зубы и оставить в дураках всю огромную свирепую машину, которая имела наглость считать его своим мелким винтиком.

Никогда прежде он столь остро не чувствовал себя человеком. И этот человек готовился сжечь за собой все мосты.

Боярыня Морозова: проклятая работа

Морозова решила быть умнее Дровосека и сделала примирительный жест. Она взяла в буфете четыре банки пива и поставила на стол перед своей командой — по банке на каждого, включая саму Морозову. Но Дровосек был настолько туп, что жеста не понял. Он решил, что Морозовой просто захотелось побаловаться пивком.

— Мне дали указание, — сказала Морозова, постукивая жестянкой о поверхность стола. — Я должна исправить моральный климат внутри нашего трудового коллектива.

— Ну тогда извинись, — криво усмехнулся Дровосек. Встречаться с Морозовой взглядами он все же не решался.

— В ответ на твое извинение, — холодно ответила Морозова.

— Это же тебе нужно, а не мне... — продолжал кривиться Дровосек. — Тебя снимут, если ты не уладишь ситуацию. Я знаю, я слышал. Да и задание последнее ты завалила. Программу-то в «Рославе» не запустили, напугались того, что вы там наделали в поезде.

— А ты уже на «Рослав» работаешь? — опередил взрывную реакцию Морозовой спокойный Монгол. — Ты говоришь про нас «вы». Тебя там не было, в поезде? Ты не участвовал?

Морозова кивнула Монголу, что означало признательность. Пока он давал отповедь Дровосеку, Морозова собралась, выкинула лишний гнев из головы и сказала с ледяной самоуверенностью:

— Дровосек, это надо тебе так же, как и мне. Если мы не уладим дело, меня просто переведут в другую команду. А тебя выкинут на улицу, потому что никакая другая команда тебя не возьмет. Таких разговоров разве до тебя не доходило?

Судя по лицу Дровосека — не доходило. Морозова внутренне поизумлялась, что в такой структуре, как Служба безопасности, бродит совершенно невообразимое количество слухов, сплетен и домыслов, приличное разве что для восседающих на лавочке возле дома пенсионерок. Она изумлялась и следила за выражением лица Дровосека, а на лице этом отражались умственные процессы, и их результатом стало неуклюжее негромкое:

— Ну ладно...

— Нет претензий? — быстро уточнила Морозова.

— Нет...

— У меня к тебе тоже.

— Ну, слава богу, — облегченно вздохнул Карабас, которого явно тяготили все эти выяснения отношений. Монгол ничего не сказал, он просто одобрительно кивнул Дровосеку, зная, как тяжело давалось ему это «ну ладно».

— Движемся дальше... — деловито произнесла Морозова. — Кстати, что это за треп про незапущенные программы? Откуда ты узнал? — Она вопросительно посмотрела на Дровосека. — Шеф сказал?

— Шеф сказал...

— Это еще ничего не значит. Они не обязаны ставить программу всего через неделю после ее получения. К тому же ее могут поставить на какие-нибудь региональные системы, а не на московские. Главное, что мы ее добыли, эту программу.

— А программиста грохнули, — проворчал Дровосек.

— Его должны были грохнуть. Поэтому для «Рослава» ничего неожиданного не произошло. И разозлиться по поводу тех парней, что положил Монгол, они тоже не должны — это не их люди.

— Я тоже одного упокоил, — напомнил о своих боевых заслугах Дровосек.

— Твой тоже не их человек. «Рослав» нанял людей со стороны, вроде бы из подольских бандитов. Наши закамуфлировали все так, будто при налете на программиста погибли двое, а третий ушел вместе с деньгами.

— Двадцать тысяч баксов, — мечтательно вздохнул Дровосек. — Чтоб я так жил... Нам никакой премии за тот чемодан не будет?

— Не будет, — сказала Морозова.

— Вопрос, — вдруг нарушил молчание Монгол. — Двое погибли в поезде. А кто их убил? Я имею в виду — согласно камуфляжу? Что, тот программист? Но это как-то не очень...

— Неизвестно. Может, программист, а может, эти трое денег не поделили.

— Лучше бы камуфляж был почетче, — высказал пожелание Монгол. — Нам было бы лучше. Не было бы лишних проблем.

— Все, хватит про поезда болтать, — Морозова вдруг поняла, что так и не открыла свою банку с пивом. Подумав, она перебросила ее Дровосеку. Дровосек подарок принял, сразу же дернул пальцем за кольцо. Морозова смотрела, как льется пиво, и думала, что укрепление морального климата в команде обошлось ей в сущие копейки — цену четырех банок пива. Если только все это не было обманом и если за Дровосековым «ну ладно» не стояли какие-то хитрые и злые мысли.

— Хватит про поезда... Если это и проблема для кого-то, то разве что для «Рослава» и подольских бандитов. У нас другое дело. Слушайте...

И они стали слушать. В каком-то смысле это был момент истины, поскольку именно сейчас чувствовалось — сидящие вокруг мужчины знают свое дело, они серьезно к нему относятся, они тащат это дело на своих плечах... Пожалуй, на них можно положиться.

Дровосек забыл про свои обиды, по крайней мере так казалось Морозовой, когда она смотрела в его лицо, сосредоточенное, насколько Дровосек вообще мог сосредотачиваться. Лишь чуть приоткрытый рот создавал слегка недоверчивую гримасу: «Да неужели? А это точно? Это не болтовня?» Впрочем, это была лишь гримаса.

Монгол не строил никаких гримас, он был сосредоточен абсолютно, будто медитировал, а не выслушивал очередную схему грядущих действий, очередной план секретной операции, на которую посылала их родина... В смысле, корпорация «Интерспектр». Через посредничество Морозовой.

Лицо Карабаса было ни скучающим, ни скептическим, а могло бы — все же опыта ему не занимать, и подобных вводных он наверняка вдоволь наслушался за годы, проведенные в «Интерспектре». Но он сидел и слушал не перебивая.

— Вот что нам поручили сделать, — начала Морозова. — «Рослав» в прошлую пятницу потерял одного своего человека. Потерял — в том смысле, что не могут его найти.

Она внезапно замолчала. Три пары глаз выжидающе смотрели на нее. Они терпеливо ждали, ничем не выдавая своих эмоций.

— Я начну с другого, — вновь заговорила Морозова. — Шеф просил вам сказать, хотя сама я не уверена — стоит ли об этом...

— Не говори, — предложил Монгол.

— Я скажу, — она машинально махнула рукой с выставленными буквой V пальцами: на счастье, на победу. — Шеф считает, что это очень важное дело. Важное для всей корпорации. Если мы сможем его правильно раскрутить, то тогда все изменится.

— Что — изменится? — осторожно уточнил Карабас.

— Шеф считает, что таким образом мы сможем вытащить в Москву Лавровского. Мы поставим «Рославу» ультиматум, они продавят Генеральную прокуратуру и МВД, все обвинения будут сняты, и Лавровский вернется домой.

— Ух ты, — качнул головой Дровосек, а Карабас даже вздрогнул, будто бы от нарисованной Морозовой перспективы ему стало немного страшновато.

Борис Романов: задолго до часа X (7)

Он им ничего не сказал. Он ничем не выдач истинную причину своего столь жалкого похмельного состояния. Марина с презрением подобрала с пола пустую бутылку и выбросила ее в мусорное ведро. Потом вернулась в комнату и встала у постели мужа, который лежал неподвижно, закрыв глаза и скрестив руки на животе.

— Ты еще долго будешь валяться?

— Ах-хм, — сказал в ответ Борис.

— Мы с Олеськой через полчаса едем в зоопарк. Поторопись, если хочешь успеть.

Он не хотел успеть, и он не успел. Марина не без раздражения хлопнула дверью — Борис тут же открыл глаза, встал и подошел к окну. Это был один из первых по-настоящему теплых дней, и было приятно смотреть на женщин без пальто и мешковатых курток, тем более если эти две женщины — твоя жена и твоя дочь.

Но он им ничего не сказал. Он просто решил все взять на себя, так было проще и одновременно сложнее.

Борис залез под душ и, тихо подвывая от ужаса, включил холодную воду. За считаные секунды его пробрало до костей, до коры головного мозга — по крайней мере ощущение было именно такое.

Зато мысли потом пошли четкие и ясные, и от этой ясности тоже могло пробрать до костей.

Во-первых, было понятно, что сейчас уходить нельзя. Сейчас — это слишком рано. Слишком мало времени прошло после демонстрации того фильма в главном корпусе. Проверка наверняка еще не закончилась, а если кто-то из СБ дознается о разговоре — если это можно назвать разговором — между Романовым и ныне покойным вице-президентом, то колпак продержится еще какое-то время. Это время нужно будет переждать. Нужно будет стиснуть зубы, обхватить голову руками, чтобы не пухла, и переждать.

Во-вторых, уходить во время отпуска из Турции тоже нельзя. Если у СБ есть хоть малейшие подозрения, то именно в Турции они и будут ожидать от Бориса каких-то резких движений. Они будут пасти его очень плотно. Возможно, это задумано, как последняя решающая стадия проверки. Если Борис не наделает глупостей и спокойно вернется в Москву, это будет означать для СБ, что с ним все в порядке. И он не наделает глупостей, он не станет делать резких движений. Он будет тих и смирен как церковная мышь. Он вернется из отпуска в Москву. Чтобы потом из Москвы исчезнуть.

В-третьих, подготовка должна была начаться заранее. К сентябрю все уже должно быть готово: маршрут, документы, деньги... Все, о чем нужно позаботиться заранее.

В-четвертых, Марина ничего не должна знать до самого последнего момента. Она не была в том просмотровом зале, и она не поймет Бориса. Она не уловит запаха надвигающейся катастрофы. Она не почует безумия, разлитого вокруг. И не удивительно — Марина ведь не ездит на работу в «Рослав», она не сидит часами перед монитором, она не посещает кабинеты СБ. И если ей рассказать, как она отреагирует? Скажет: «Ты преувеличиваешь». Скажет: «Не может такого быть...» Скажет: «Тебе все это показалось...» А потом она непременно где-нибудь кому-нибудь ляпнет: «Знаете, Борька такой нервный стал... Такие вещи говорит...» Микрофоны, камеры, уши — они подберут эти слова. И Марина поймет, что ее муж говорил правду, но будет уже слишком поздно. Слишком поздно для них всех. Марине придется доказывать не нервное расстройство мужа, а свою непричастность к преступной деятельности мужа, направленной на подрыв стабильного развития великой корпорации «Рослав». Ей придется очень постараться, чтобы не стать продолговатым свертком в углу кадра...

Преступная деятельность. Хм. Вообще-то Борис бесспорно замышлял преступление. В его мыслях оно было чем-то сродни ограблению банка. Он ведь и в самом деле грабил банк — он крат у банка самого себя. Ну а поскольку сейчас даже ребенку известно, что ограбление банка — это аристократическое, шикарное преступление, не чета банальному гоп-стопу или рэкету, Борис почувствовал себя увереннее. Он — благородный разбойник. Он — герой-одиночка. Вот именно что одиночка. Никаких оговорок дома.

Никаких намеков. Лучше всего просто оглушить непонятливую болтливую женщину и привести в чувство уже по другую сторону границы. В безопасном месте пусть задает вопросы, пусть возмущается...

Но здесь — здесь будет чрезвычайное положение. Здесь будет молчаливый заговор мужчины против своей семьи. С целью спасения своей семьи. С целью освобождения их всех из золотой клетки, куда все они попали по милости Бориса. Так получилось. Извини, родная, больше таких идиотских ошибок я не допущу.

Борис вытащил из-под подушки «Справочник делового человека» и ласково погладил обложку. Осенью, осенью, когда с деревьев будут облетать листья, когда все будут считать дни до начала отопительного сезона... Когда вся СБ от первого до последнего человека будет уверена в непоколебимой лояльности Бориса Игоревича Романова...

Двенадцатое октября — вдруг понял Борис. Это будет двенадцатого октября.

— Пятница, — прошептал он, отыскав на календаре нужную цифру. — Идеально...

Вообще-то, он собирался сделать то, что среди простых людей было бы оценено как порядочное свинство. Но Борис затевал игру не против простых людей, а стало быть, с него и взятки были гладки.

Теперь, когда он знал месяц и день, можно было начинать отсчет. До часа «икс» оставалось сто пятьдесят шесть суток. И пока об этом знал лишь один человек во всей Вселенной.

Через трое суток после того, как час «икс» состоялся, об этом знали больше сотни людей. В том числе служащая специального отдела Службы безопасности корпорации «Интерспектр», известная под прозвищем Боярыня Морозова.

Часть II

Прыжок в пустоту

Борис Романов: отсчет продолжается

А в июле была Турция: автобус в аэропорт отправлялся от ворот жилого комплекса «Славянка-2», в аэропорту был зафрахтован «Рославом» чартерный рейс, а в Стамбуле их ждал опять-таки специальный автобус, доставивший всех прилетевших на самолете в гостиничный комплекс «Босфор», выстроенный несколько лет назад для сотрудников «Рослава». Как ни странно, нервов на весь двухнедельный отпуск было потрачено не так много, как могло бы — Марина перекипела к июлю в своем негодовании по поводу безальтернативного отпуска и вела себя сдержанно, не выказывая по поводу всего происходящего под жарким азиатским солнцем ни гнева, ни особой радости. Олеське все еще не наскучили всевозможные аквапарки и древние развалины, куда их вывозили с территории «Босфора» — опять-таки организованно. Борис же занимался арифметикой.

Во-первых, он считал дни до двенадцатого октября — не то чтобы сходил с ума от нетерпения, но все же держал эту ежесуточно меняющуюся цифру в уме. Чтобы не расслабляться.

Во-вторых, он считал охрану. Борис хотел еще раз себя проверить, хотя эта проверка была запоздалой — решение уже принято, мосты подожжены, звонки сделаны. Тём не менее Борис, нацепив солнцезащитные очки, внимательным взглядом сканировал территорию «Босфора», выискивая каменные лица сотрудников СБ. Со счета он вскоре сбился, потому что письменных записей не вел — однако одну простую вещь понял: в «Босфоре» охраной были не только те, кто носил на белоснежных рубашках специальные пластиковые карточки. Некоторые каменнолицые люди таких карточек не имели, а некоторые были настолько коварны, что «косили» под рядовых отдыхающих. Борис не поверил им ни на миг. Он лишь подумал: «Если я, не профессионал, просто так, навскидку, насчитал их целую кучу, то сколько же их здесь на самом деле?!»

Вероятно, их здесь было много. Настолько много, что трудно было сообразить, зачем они все здесь. Защищать российских граждан от курдских террористов? Присматривать за самими российскими гражданами? Борис склонялся ко второму варианту. И потому потихоньку пытался решить еще одну задачу — обнаружить знаки внимания со стороны местной СБ к своей скромной персоне.

Сделать это было сложно, потому что слишком много было охранников и невозможно было понять: тот парень в вестибюле наблюдает за Борисом или за рыжим толстяком в шортах защитного цвета? Или за грудастой блондинкой в коротком светлом платье?

Все решилось неожиданно и совершенно случайно — Олеська потеряла одну из своих кассет, тех, что привезла с собой из Москвы и бесконечно крутила в плеере. Она так ныла, что Борис пообещал ей немедленно купить такую же, но выяснилось, что в Турции такой музыки не продают — нечто на редкость однообразно-бухающее и повизгивающее, названия Борис не запомнил. Пришлось ползать по номеру на четвереньках, нюхать пыль и ощупывать темные углы и полки в шкафах. Борис при этом старчески кряхтел и ворчал на непутевую дочь, которая, в свою очередь, не захотела все это слушать и ушла на террасу дожидаться результата.

Борис пропахал по-пластунски всю комнату и заполз под кровать, где немедленно разразился серией громких искренних чихов. Заползти ему удалось лишь по пояс, дальше не пускал отъеденный на рославовских хлебах зад. Пришлось шарить на ощупь, но ничего похожего на аудиокассету не нашлось. Нашлось кое-что другое. Борис совершенно случайно дотронулся до кроватной ножки и ощутил пальцами на уровне примерно пятнадцати сантиметров от пола небольшой шарик, объемом похожий на комок жевательной резинки. Однако это не было резинкой, шарик имел явно металлическую плотность, а поверхность его показалась Борису на ощупь не сплошной, а как бы состоящей из множества мелких отверстий. Лежа на ковре, уткнувшись затылком в провисший матрасный живот и не видя практически дальше собственного носа, Борис задумался: какого хрена делает эта штука на ножке кровати? Каково ее конструктивное назначение? Ничего стоящего придумать не удалось, и Борис сделал вывод: данная штука является чужеродным элементом. Сама она вряд ли могла вскарабкаться на ножку, а значит, кто-то об этой штуке позаботился. Значит, для кого-то она представляет ценность. А в чем ценность такой вот маленькой кругленькой фиговины?

А в том, что это скрытый микрофон. Осознав данную новость, Борис очень осторожно вытащил половину тела из-под кровати, отчихался, отплевался и отдышался. Потом он постарался сосредоточиться и вспомнить, было ли вблизи обнаруженного микрофона произнесено что-то, что могло быть воспринято в СБ как проявление неблагонадежности. Или — что еще хуже — как свидетельство какого-нибудь заговора против корпорации «Ро-слав».

Минут через десять Борис уговорил сам себя, что был достаточно осторожен. Еще через пять минут до него дошла простая истина, что если он нашел один микрофон, то это не значит, что данный микрофон — единственный в номере. Стало быть, все, что было сказано...

Он вспомнил слова Монстра, произнесенные зловещим шепотом в лифте: «Они это все выстроили не просто так, они это выстроили, чтобы держать нас всех под колпаком... Все слышать и все видеть».

Борис теперь мог бы просветить Монстра насчет того, что выстроены таким образом были не только здания «Славянки-2». Интересно, обрадовался ли бы Монстр этому знанию?

А вот Борис обрадовался. Потому что находка подкрепила его уверенность, выморила копошившиеся где-то по темным углам сомнения. Теперь он знал — все, что сделано, сделано было верно.

А сделано к июлю было не так уж и мало. Хотя и не очень много. Монстр как-то брякнул по пьянке китайскую пословицу о том, что путь в тысячу ли начинается с одного шага; так вот Борис и сделал этот первый шаг.

Он не спешил. Он осторожничал, потому что дело его было сродни искусству сапера — одна ошибка, и вы пьете чай у господа бога.

Он не звонил из дома, он не звонил с работы, он не звонил со своего мобильного телефона. Он пользовался исключительно телефонами-автоматами, выбирая такие моменты и такие места, когда вокруг никого не было. Он выходил из кинозала посреди сеанса и успевал позвонить, купить попкорн и вернуться к жене и дочери. Возвращаясь вечером домой, он останавливал машину, чтобы купить какую-то мелочь в небольшом магазинчике, проходил его насквозь, выходил через другую дверь и быстро хватал трубку в автомате за углом. Он говорил быстро, стараясь уложиться в минуту-полторы. Если разговор затягивался, он говорил собеседнику в трубке: «Извините, я перезвоню позже». Борис никогда не перезванивал тут же, он никогда не перезванивал на следующий день. Он держал паузу — три дня, пять, неделю. Он вел себя так, что, будь за ним слежка, последовательности и логики в действиях Бориса нашлось бы немного. В его действиях не должно было выстраиваться системы. Телефонные карты он немедленно рвал и выбрасывал, как выбрасывал он и газеты с объявлениями, откуда брал номера телефонов. Эти номера он не переписывал, не подчеркивал ни ручкой, ни ногтем — он их просто запоминал, а затем выбрасывал из памяти один за другим, потому что долгое время Борису попадались не те номера.

Многочисленные фирмы предлагали свои услуги в ускоренном оформлении документов на выезд из страны, но Борису требовалось не просто скорость в оформлении. Ему требовалось нечто более серьезное. И он искал людей, которые делают такие вещи, искал долго и упорно. Пока в одной из фирм ему не сказали скороговоркой: «Знаете, мы сами такими вещами не занимаемся... Но позвоните им». И были названы семь цифр, которые Борис сразу же запомнил.

Через шесть дней он набрал этот номер и объяснил, что ему нужно.

— Вы уже определились? — деловито спросили там.

— То есть?

— Маршрут? Конечный пункт? Дата выезда?

— Только дата, — проговорил Борис, поглядывая на часы. — Остальное надо будет обсудить... У вас есть офис?

— Конечно, нет, — усмехнулись в трубке, и Борис понял, что попал на нужных ему людей. — Мы с вами встретимся один раз, определимся по маршруту, по цене, по срокам. А потом мы найдем способ вам все передать.

— Без личной встречи не обойтись? — обеспокоенно спросил Борис.

— Слишком серьезное и дорогое дело, — был ответ. — Только одна встреча. Нам тоже светиться ни к чему.

Полторы минуты заканчивались, и Борис торопливо проговорил:

— Ладно, я вам перезвоню...

— Если будете перезванивать, то по другому номеру, — отреагировал голос. Борис запомнил и этот номер. За четыре дня до отъезда в Турцию он позвонил и напомнил о себе.

— Через месяц, — сказала трубка. — Приходите погулять в Александровский сад. Там будет молодой человек, вы обратите на него внимание. Он будет продавать игрушки для благотворительных целей. Очень навязчивый молодой человек, просто кошмар. Вы купите у него игрушку и назовете номер телефона, по которому звонили в прошлый раз. Он объяснит вам, когда и куда ехать.

— Вы же сказали, что будет одна встреча, — встревожился Борис. — А тут еще куда-то ехать...

— Парень с игрушками — это не наш человек, он просто выдаст вам заученный текст, он ничего не будет с вами обсуждать, потому что это вообще никак его не касается.

— Я рискую, — сказал Борис. — Я боюсь, что за мной ведется наблюдение... Или прослушивание. Это не сто процентов, но все-таки...

— Тогда лучше выехать из Москвы, — сказала трубка. — Все «хвосты» обрываются, да и микрофоны так далеко не пашут... Маршрут и время вам скажут в Александровском саду. Мы заинтересованы в вас как в клиенте, поэтому постараемся сделать все по высшему разряду. Нам невыгодно, чтобы вы попались.

«Я не попадусь», — подумал Борис. Как ему и было велено, он купил в Александровском саду игрушку. Маленькую коричневую обезьянку. Подарок самому себе на двенадцатое октября.

Боярыня Морозова: проклятая работа (2)

— Не вижу энтузиазма на ваших лицах, — сказала Морозова, обозрев свою команду. Впрочем, поставь кто-нибудь перед ней зеркало, энтузиазма в нем также не нашлось бы. Но в том-то и заключается почетная обязанность лидера, чтобы сделать в нужный момент из дерьма конфетку и расстрелять всех, с этой трансформацией несогласных. Морозова чуть сползла со стула и кого-то наугад пнула под столом — слегка, чтобы проснулись. Кажется, попало Карабасу — он вздрогнул и изумленно уставился на Морозову.

— Лучше хреновая работа, чем никакой работы, — объявила та ему, но данный афоризм не изменил Карабасова настроения. Первым очнулся от тягостных раздумий Дровосек. Он рассмотрел ситуацию под своим углом зрения.

— Интересно, — сказал он, мечтательно рассматривая датчики пожарной сигнализации в потолке. — А премию нам потом дадут?

— Догонят и еще раз дадут! — съехидничал Карабас.

— Ну как же, мы вытащим Лавровского в Москву — и за бесплатно, что ли?! Он там уже больше года сидит, типа зубы лечит...

Морозова усмехнулась — официальной версией дальнего и долгого отсутствия председателя совета директоров «Интерспектра» действительно было лечение зубов. Пресс-служба корпорации нарочно бросила вопрошающим эту нелепую версию, чтобы подкрепить негласно распространявшееся мнение — Лавровский сидит за границей из-за политики. Сидел он там уже тринадцать месяцев и за это время мог раз десять полностью поменять зубы от первого до последнего.

— И они не могут его вернуть в Москву, — продолжал выступать Дровосек. — Вся их компания, которая тусуется с министрами, с генералами, с прокурорами, — они не могут его вернуть, потому что здесь его сразу посадят. А если мы это сделаем — что же, нам просто «спасибо» скажут?! Нет, я на такое не подписывался...

— Шеф наверняка тоже не из-за премии надрывается, — негромко заметил Монгол.

— Не из-за премии, — согласился Дровосек. — У него ставки повыше. Если Лавровского вытащит именно он, то есть вытащим мы, то Шеф пойдет на повышение. Он сядет возле Лавровского, сядет на бабки и сам начнет себе премии выписывать, сколько вздумается и когда вздумается...

— Лучше, чтобы наверху был Шеф, чем кто-то другой, — подал голос Карабас. — Он наверняка про нас не забудет... А то, я слышал, есть и другие варианты.

— Обалдеть! — сказала Морозова. — Не Служба безопасности, а какой-то базар! Все только и делают, что слушают сплетни и их разносят! То мне Кабанов начинает всякую туфту гнать, потом ты. — Она иронически посмотрела на Дровосека. — А теперь вы все хором! Я уже как-то неудобно себя чувствую — одна я никаких слухов не пересказываю, одна я не в курсе дела! Выходит, одна я не похожа на базарную бабу! Как бы странно это ни звучало.

— Но вопрос о премии ты все же поставь, — упрямо пробубнил Дровосек.

— То, что ты предлагаешь, называется — делить шкуру неубитого медведя, — отрезала Морозова. — Или писать вилами на воде. Вообще, говорить собиралась я, и говорить я хотела, в отличие от вас, по делу. Так что прикусите язычки и уделите мне пять минут своего драгоценного времени...

И они прикусили языки, а Морозова стала говорить, и она поведала им про суету в «Рославе» в пятницу вечером, про перехваченный телефонный разговор Челюсти с другим ответственным чином из рославовской СБ, про поступивший в милицию запрос насчет пропавшего гражданина Романова Б.И.

Больше ей рассказывать было нечего, потому что остальное им нужно было вызнать самим; не просто вызнать, но и вмешаться в ситуацию, а в результате этого вмешательства — согласно странной логике Шефа — «Рослав» должен был оказаться припертым к стенке. А глава «Интерспектра» получить полную свободу в пересечении границ. Когда Морозова мысленно сопоставила то, что у них имелось, и то, что они должны были получить в итоге, ей стало немного не по себе.

— Сколько у нас времени? — поинтересовался Дровосек.

— Времени у нас нет, — сказала Морозова. — Мы и так опаздываем: вся каша заварилась в пятницу вечером, а мы подключаемся только сегодня. Чтобы как-то исправить ситуацию, первое время будем работать поодиночке. У каждого свое направление. Каждый час выходим на связь и обмениваемся информацией.

— Я тоже? — немного удивленно осведомился Карабас, чья работа обычно заключалась в том, чтобы сначала подвозить, а потом вывозить команду Морозовой.

— Тоже, — сказала Морозова непререкаемым тоном. — Кирсан в больнице, так что лишних людей у нас нет. Теперь по направлениям. Ты, — она посмотрела на Карабаса, — останешься на этаже, сядешь за компьютер и вытащишь все, что известно про этого Романова: биография, семья, отдел, в котором он работал. Главное — определить, в чем его ценность для «Рослава». Официально он вроде бы числится простым операционистом, однако из-за простого операциониста не поднимали бы такой шум. — Морозова имела достаточные основания подозревать «Рослав» в неискренности, поскольку сама числилась в штатном расписании «Интерспектра» секретарем-референтом. — Поговори с ребятами, которые отслеживают банковский сектор «Рослава», они тебе подскажут... Дальше. — Она перевела взгляд на Дровосека. — У нас имеется фамилия «Бурмистров». От его имени подали заявление в милицию о пропаже Романова. Ясно, что в «Рославе» работают люди серьезные и назвали они не первую попавшуюся фамилию. Вероятно, существует некто Бурмистров, имеющий близкие отношения с пропавшим Романовым. Сосед, или сослуживец, или родственник. Выясни, постарайся найти этого Бурмистрова и...

— Понятно, — сказал Дровосек.

— ...выясни, что он знает. Не переусердствуй. Лучше всего, если Бурмистров станет нашим осведомителем. «Рослав» будет с ним контактировать, а он будет нам сообщать об их действиях. Монгол, — посмотрела Морозова на самого молчаливого и самого надежного человека из своей команды, — мы пойдем к Романову домой.

— Адрес известен?

— Да. Это в «Славянке». Во второй «Славянке». Поэтому я не пойду туда одна, я возьму тебя с собой.

Монгол понимающе кивнул. Он тоже считал, что жилой комплекс «Славянка-2» — совсем не то место, куда молодой женщине стоит отправляться одной на ночь глядя.

— Прежде чем мы разбежимся, — сказал с необычной для себя рассудительностью Дровосек, — я хотел бы кое-что прояснить...

Морозова подумала, что это снова будет по поводу прошлого задания и ущемленного самолюбия, но она ошиблась.

— Вот мы сейчас будем искать какого-то там мужика из «Рослава»... А это точно, что не мы его украли? Какой-нибудь Кабанов свистнул парня, а мы не в курсе...

— Совершенно точно, — ответила Морозова. — Мы этого парня не крали. Ни Кабанов, ни другие. Шеф мне дал стопроцентные гарантии.

— Ну тогда это вообще дико, — встряхнул головой недоумевающий Дровосек. — Если мы не крали... Кто же тогда на него позарился?!

Борис Романов: за пять дней до часа X

За пять дней до назначенного срока, седьмого октября, в воскресенье, Борис оставил на заднем сиденье своей машины девяносто тысяч долларов. Не то чтобы он рассыпал зеленые купюры по сиденьям, нет, деньги лежали в кейсе, но даже так — при том, что машина была оставлена на охраняемой стоянке, — все это было довольно дико. Потому что Борис оставил кейс незапертым. А кроме того, он совершенно точно знал: когда вместе с женой и дочерью он отсмотрит новейший американский боевик в «Пушкинском» и вернется к машине, денег в кейсе не будет. Это ему гарантировали.

Вместо денег в кейсе должен был появиться пакет с заграничными паспортами. Один паспорт — для мужчины, один — для женщины и один — для девочки тринадцати лет. Только фотографии в этих документах должны были напоминать Борису о прошлом, потому что фотографии эти были настоящими, не поддельными. Все остальные вписанные в паспорта данные имели весьма мало общего с действительностью, но именно за это были заплачены деньги. За это, а также за открытые парагвайские визы. За забронированный номер в Асунсьоне. За авиабилеты, где были пропечатаны уже новые, самому Борису пока неизвестные, фамилии. Этим оплачивались также услуги человека, который должен был их встретить в аэропорту Асунсьона, отвезти в гостиницу и проконсультировать по поводу условий парагвайской жизни. Как объяснили Борису во время рязанских посиделок в уединенной беседке, Парагвай — не самое плохое место на свете, но уж если захочется переместиться поближе к культурным центрам, то оплаченный человек поможет с визами в Европу или Штаты. К тому же чем больше переездов из страны в страну, тем больше запутывается след, тем меньше шансов испытать однажды утром неожиданный и печальный всплеск ностальгии, увидев возле своей кровати людей из Службы безопасности «Рослава».

Абсолютно безопасным уход Бориса мог бы стать, если бы он наскреб сто пятьдесят тысяч долларов. За эти деньги умельцы из рязанского окраинного парка брались устроить инсценировку гибели всей романовской семьи, а также пластическую операцию для самого Бориса и для его жены с последующей выдачей всего комплекта документов уже на новые лица. Ста пятидесяти тысяч долларов у Бориса не было. Даже те девяносто, что с обманчивой беззаботностью были оставлены на заднем сиденье его «Ауди», дались со страшным скрипом — хотя Борис неплохо зарабатывал последние семь лет, а два года, проведенные в отделе Дарчиева, — так вообще превосходно.

Тём не менее денег не хватало. Борис не мог начать распродажу имущества, поскольку это сразу бы вызвало вопросы. Он не мог даже снять деньги со своего банковского счета, потому что это был счет в «Рослав-банке», и все тамошние операции были абсолютно прозрачны для СБ. Борис знал это лучше многих других. Но тут очень кстати пришелся июльский отпуск, и Борис существенно облегчил свой банковский счет, вроде бы для предстоящих отпускных трат — объяснив это сначала кассирше в банке, а затем во время обеденного перерыва — Монстру. Оставалось надеяться, что теперь информация дойдет до СБ и там объяснение денежным изъятиям схавают.

Пришлась кстати и юношеская привычка Бориса не доверять никаким банкам, сберегательным кассам и инвестиционным фондам — пятнадцать тысяч он хранил дома, в лоджии, в металлической коробочке. Изымая их оттуда, Борис испытал горечь утраты, сродни той, которую чувствует ребенок, разбивая копилку, годами заполнявшуюся мелочью. Пятнадцать тысяч тоже копились годами, и об их существовании не знали не только рославская СБ и налоговая инспекция, но также и Марина. Борис мечтал когда-нибудь лихо, по-гусарски пустить эти деньги на ветер в каком-нибудь шикарном казино, весело, с шиком... Скажем, в день своего сорокалетия. Но нет, оказалось, что деньги эти собраны не для праздников, а для черного дня, который постучался в дверь... Постучался так неожиданно и так неотвратимо.

И все равно нужная сумма не набиралась, потому что бежать из страны с пустыми карманами было бы большой глупостью, и Борис не знал, как ему совместить погоню за двумя зайцами — как оплатить уход и притом сохранить пять-десять тысяч для начального обустройства на новом месте. Концы с концами не сходились даже после того, как законспирированные деловые партнеры Бориса согласились принять в счет оплаты его машину — он должен был оставить «Ауди» двенадцатого октября в условленном месте.

Совсем пустым, конечно, Борис не оставался — четвертого октября ожидалась зарплата за сентябрь, но этого было слишком мало, учитывая неопределенную парагвайскую перспективу и неизбежные форс-мажорные затраты.

И тогда он подумал о воровстве. Он уже ехидничал втайне, расценивая свой уход из корпорации как похищение самого себя у «Рослава». Теперь же Борис без всякого ехидства подумал: «А почему только самого себя?» Теперь Борис думал: «А почему бы мне не вознаградить самого себя за ударную работу на „Рослав“? Я пахал на них столько лет, они же изрядно попортили мне нервы, сделали параноиком, напугали до полусмерти... Именно из-за них я ухожу, и именно из-за них я ухожу ТАК. Можно сказать, по-английски. Не прошаясь и не оставляя адреса для писем. Ухожу без выходного пособия, между прочим».

Он стал тщательно обдумывать проблему выходного пособия и пришел к выводу, что некоторая сумма от корпорации на прощание — это было бы весьма кстати.

Он попросил своих законспирированных деловых партнеров совершить еще одно небольшое дельце — открыть на его новое имя счет в небольшом пражском банке. И сообщить Борису номер счета.

Вот теперь финансовые проблемы Борису и его семье в ближайшее время не грозили. Единственное, что вызывало некоторое беспокойство, — это изменение в планах на двенадцатое октября. Теперь у Бориса оставалось чуть меньше времени. Он думал, что эта возникшая разница в часах не сыграет особой роли.

Он ошибся. Это изменило все. Это — а также белые туфли на невысоком каблуке.

Боярыня Морозова: несанкционированное проникновение

За пределами главного офиса «Интерспектра» обнаружилось, что бабье лето внезапно сгинуло, не сдержав розданных обещаний, и теперь всем желающим предлагалось лицезреть тягостно-серое небо, нависшее над городом и вот-вот норовившее разразиться пригоршней холодных и совершенно никому не нужных капель. Морозова немедленно накинула на голову капюшон, не без удовлетворения подумав, что, как бы ни кошмарно было нынешнее задание, влезать в розовый костюмчик и демонстрировать коленки ей не придется. Скорее всего не придется.

Монгол сел за руль, и их машина двинулась в сторону жилого комплекса «Славянка-2». На дорогу ушло минут сорок, затем Монгол сбросил скорость, и они медленно миновали главный въезд в «Славянку», фиксируя двумя парами внимательных глаз все детали — количество людей, ширину проезда, количество видеокамер, высоту забора...

— Если даже у них ничего не изменилось за последние полгода, — подытожила визуальный осмотр Морозова, — то перелезать через забор даже не стоит пытаться.

— Рапорт Кабанова, — сказал Монгол, выворачивая руль вправо. Они по-прежнему ехали параллельно внешней стене жилого комплекса, но не вплотную, а за рядом чахлых тополей, скрывавших полосу газона и узкую асфальтовую дорожку.

— Да, рапорт Кабанова, — кивнула Морозова. — Этот идиот не придумал ничего лучше, как рвануть напролом, покромсав охрану на въезде. Типично мужская логика.

— А как решает эту проблему типично женская логика? — невозмутимо осведомился Монгол.

— Хорошо бы нас сбросили с вертолета, — сказала Морозова без тени улыбки на лице. — Ведь есть же у Шефа вертолеты, так почему бы их не использовать? Ночью все могло бы пройти как по маслу. Если не считать того, что я никогда не прыгала с парашютом.

— Я прыгал, — сказал Монгол. — Но я так понял, что вертолета нам не дадут. Между прочим, никто не пробовал просто войти?

— Извини?

— Как делают обычные люди. Подъехать и сказать: мы к гражданину Романову. Мы его родственники. Пропустите нас, пожалуйста.

— Мне даже нравится такая наглость, — оценила Морозова идею. — Давай представим, что будет дальше. Они звонят в квартиру Романова и говорят, к вам приехали двое. Пускать их или нет? Жена Романова говорит, что знать нас не знает, после чего нас... Стоп. Ага... Сейчас там командует не жена Романова. Сейчас там командуют люди из СБ. И если им скажут, что к Романову кто-то приехал, то... Им станет интересно. Они захотят с нами пообщаться. И они прикажут пропустить нас в «Славянку».

— Но мы не поедем к дому Романова, — продолжил мысль Монгол.

— Они нас не дождутся, — согласилась Морозова. — Мы где-нибудь спрячемся, дождемся ночи, а ночью заберемся в квартиру Романова. И кто бы там ни был — то ли его семья, то ли люди из СБ, — мы с ними побеседуем. Вряд ли они оставят на ночь много людей в его квартире. Пару человек — максимум.

— А нас тоже двое, — напомнил Монгол.

— Зато у нас инициатива, — сказала Морозова. — Мы начинаем и выигрываем. Может быть. Если они не будут проверять наши отпечатки пальцев и если у них нет моей фотографии.

— У них есть твоя фотография?

— Никогда нельзя быть уверенным, что есть у противника и чего нет. Челюсть не знает, что у нас есть перехват его трепотни по мобильнику. Вероятно, Шеф и я тоже чего-то не знаем.

Опасения Морозовой были вполне разумными, да и не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы сообразить — Служба безопасности «Рослава» постарается установить личности сотрудников отдела спецопераций «Интерспектра», заполучить их фотографии, отпечатки пальцев, адреса... Фигуры уровня Лавровского или Шефа засекретить было невозможно, поэтому про них знали все — и потому эти люди находились под круглосуточной непрерывной охраной. Морозову никто не охранял, кроме нее самой, потому что секретари-референты не представляли для «Рослава» серьезной опасности. Все дело заключалось в вопросе — когда в «Рославе» поймут, что Морозова занимается совсем не тем, что формально записано в ее документах? Когда они поймут, что за одиннадцатью операциями, попортившими всей рославской СБ немало крови, стояла именно Морозова? Или они уже поняли?

Вероятно, у «Рослава» уже были отпечатки пальцев Морозовой — оставленные на месте одной из операций, но не идентифицированные. Вероятно, имелись какие-нибудь съемки камерами наружного наблюдения — но издали, без четкой картинки, без лица, которое Морозова прятала под капюшоном или за растопыренными пальцами. Этого было недостаточно, чтобы сложить из крупиц одну совершенно определенную личность.

Морозова надеялась на это, а также на то, что охрана жилого комплекса «Славянка-2» — это даже не то же самое, что охрана «Славянки-1», где появлялся иногда сам генерал Стрыгин, глава «Рослава». И это совсем не то же самое, что охрана главного офиса или какого-нибудь банка в системе «Рослава». Это будет просто. Если...

Если только из-за пропажи Романова всю местную охрану не поставили на уши. Тогда могут возникнуть проблемы.

А с другой стороны — если из-за Романова охрану поставили на уши, значит, Шеф прав, и началась действительно серьезная игра, а Романов действительно ценный кадр для «Рослава»...

— Будет очень смешно, — вдруг сказал Монгол, — если этот парень на самом деле просто упал в открытый канализационный люк. Или пошел к проституткам, а они опоили его клофелином и слегка переборщили.

— Проститутки — это плохо, — строго произнесла Морозова. — Шеф спросит: «А почему это были не НАШИ проститутки?» Мне нечего будет ему сказать.

— И почему это был не наш канализационный люк?

Морозова не без удивления взглянула на коллегу. Чтобы Монгол пытался острить — да еще перед самым началом операции? Это было нечто новое. Ко всему новому Морозова относилась с подозрением.

— Такие люди, — сохраняя серьезный тон, сказала она, — в канализационный люк просто так не падают. Они падают туда, если это кому-то выгодно. Или нам, или им. Или кому-то третьему.

К этому времени они описали полный круг и подъезжали к воротам «Славянки-2». Морозова попросила остановить машину, потому что на связь вышел Карабас, от которого выполнение несвойственных ему обязанностей потребовало нешуточного напряжения сил. В связи с этим Карабас начал с того, что пожаловался на непослушные компьютеры, которые то и дело выдавали ему совершенно не ту информацию. «Уазик», по мнению Карабаса, был гораздо более совершенным произведением техники.

— У меня нет времени, — перебила его Морозова. — Что ты там все-таки нашел про нашего человека?

— Ерунда всякая, — признался Карабас. — Тридцать лет, жена, дочь. Простой операционист, числится в отделе по обслуживанию юридических лиц «Рослав-банка», главный офис. Машина — «Ауди». Адрес вы сами знаете...

— В сферу наших интересов он когда-нибудь попадал?

— Нет.

— Может быть, родственные связи с руководством корпорации?

— Нет.

— И у милиции насчет него никаких новых данных?

— Никаких.

— Это плохо, — сказала Морозова.

— Знаю, — вздохнул Карабас.

В этот миг Морозова с удивлением поняла, что Монгол только что нажал на педаль газа и машина рванулась прямехонько к воротам жилого комплекса «Славянка-2».

Борис Романов: день X

— Все нормально?

Смысл вопроса, который задал Борис, был совсем иным, нежели подумал пожилой хитроглазый человек в темной униформе, в чьи обязанности входило охранять автостоянку. Но с ответом он угадал.

— Да, все в порядке, — сказал он. Через три минуты Борис убедился, что это действительно так: денег в кейсе не было, зато было три комплекта документов. В его, Бориса, новый паспорт был вложен отдельный листок, на котором был напечатан номер банковского счета в Праге, а также указано место, где надлежало оставить «Ауди». Борис закрыл кейс на замки, перебросил его с заднего сиденья вперед, завел мотор и погнал машину на выезд со стоянки, туда, где уже нетерпеливо помахивала рукой замерзшая на осеннем ветру Марина.

Они ехали домой, и все было как обычно — дочка сразу задремала на заднем сиденье, Марина пыталась обсуждать фильм, а Борис отделывался короткими нейтральными фразами — и потому, что фильм пролетел сквозь его голову и вылетел прочь, как поезд через тоннель, и потому, что лишь одна действительно важная мысль билась в этой самой голове: скоро все изменится. Скоро все изменится. Скоро все...

Потому что он, Борис, выбрал другую судьбу, иную, нежели придумали для него в «Рославе». Выбрал для себя и для своей семьи. Скоро все изменится, скоро...

А точнее — в пятницу. В пятницу, которая нагрянет неожиданно, быстро и страшно, потому что именно в пятницу с утра Борис понял — возврата не будет. Это проскочило неясным бликом в его зрачках, когда утром он брился перед зеркалом. Это было сказано в мурашках, вдруг пробежавших по спине от легкого касания свежей рубашки. Это передалось от холодного прикосновения браслета часов.

И, пожалуй, он слишком долго наблюдал в себе эти симптомы, стоя перед зеркалом, потому что Марина заметила, заметила и поинтересовалась:

— Что это с тобой?

— Со мной? Все нормально со мной, — автоматически выдал Борис.

— Как на свидание собираешься...

— На работу я собираюсь, — уточнил он, повернулся к жене и не увидел в ее полусонных глазах ни тревоги, ни подозрительности — как и должно было быть. Марина была такой же, как и в любой обычный день, значит, и к словам Бориса должна была отнестись обычно — услышать и запомнить.

— Во сколько у Олеськи заканчиваются занятия в художественной школе?

— В четыре.

— Ты за ней заедешь?

— Ну а как же.

— В четыре... — Борис еще раз прогнал в мозгу суматошную цепочку мыслей: если сказать «Дождитесь меня, я подъеду к школе ровно в четыре», то Марина дождется, однако сначала заинтересуется — с чего это Борис так рано сорвется с работы? Можно придумать какое-нибудь объяснение, можно даже придумать неглупое объяснение — но где гарантия, что до четырех Марина случайно не проговорится кому-то? Где гарантия, что каким-то образом, через третьи уши, утренние Борисовы слова доберутся до офиса, достигнут Дарчиева или — крайний предел ужаса — людей из СБ? И они спросят сами себя — кто это устроил Романову сокращенный рабочий день? Разве он отпрашивался? Разве он заранее это согласовал? Нет, не было такого...

И вывод — самый безопасный для Бориса — будет такой: а взять этого Романова под колпак. Еще пару месяцев за ним пристально понаблюдать, чтобы окончательно удостовериться в его верности или неверности...

Тогда документы, лежащие в кейсе, станут красивым памятником несбывшейся мечте. А человек в Асунсьоне будет разочарованно изучать цепочку пассажиров, спускающихся с трапа, искать и не находить там мужчину, женщину и девочку, связанных одной вымышленной фамилией и одной запутанной судьбой...

— В четыре... — сказал Борис. — Ну ладно.

— Ладно, — Марина зевнула, повернулась в сторону комнаты дочери. — Олеська, давай скорее...

— В четыре, — повторил Борис. — Смотри, не опоздай.

— Когда это я опаздывала? — удивилась Марина. — Я никогда не опаздывала...

— Вот и сегодня не опоздай.

— А что, сегодня какой-то особенный день? — Это уже Олеська появилась в коридоре. Детский вопрос. Борис вздохнул и сказал своей дочери:

— Сегодня совершенно обычный день.

Не было в его жизни чудовищней и страшней лжи.

Боярыня Морозова: несанкционированное проникновение (2)

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь... — сказала Морозова, глядя, как на нее несется железная решетка главного въезда в «Славянку-2». Монгол не ответил, он в последний момент взял левее и резко ударил по тормозам, так что их машина замерла рядом со стоявшей возле ворот «Скорой помощью».

— Интересно, — пробормотала Морозова. Монгол отметил в уме положение видеокамер возле ворот, надел темные очки и вышел из машины, резко хлопнув дверью.

— Что здесь происходит? — громко спросил Монгол, держа руки в карманах куртки. На его голос обернулись трое — двое охранников и врач из «Скорой помощи». До этого они успели перекинуться парой слов, и на лице врача было написано недоумение пополам со злостью. — Что вы здесь делаете? Да, да, вы, — Монгол ткнул пальцем в белый халат, нагло игнорируя охрану. — Что вам нужно?

— Мне? — Врач тяжко вздохнул и покачал головой. — Вот это называется «Скорая помощь». Видите красный крест? Когда-нибудь раньше слышали про такую службу? Если я здесь стою, значит, мне нужно оказать медицинскую помощь больному человеку. Мы приехали по вызову, понимаете? А эти, — он кивнул в сторону охраны, — требуют от меня какой-то пропуск... Вы тут что, с ума все посходили?! Я уже битый час здесь торчу...

— Они все делают правильно, — сказал Монгол. — У нас на территории жилого комплекса имеется собственная медицинская служба. Которая сама приходит на помощь больным. Я думаю, они это делают быстрее вас. Я думаю, они уже оказали необходимую помощь. Так что можете разворачиваться и ехать по другим вызовам.

— Но...

— Разворачивайтесь, — жестко сказал Монгол, строго держась затылком к видеокамере. — Не заставляйте нас разворачивать вашу машину вручную. Здесь никому не нужны ваши услуги...

— Был звонок...

— Я все сказал.

— Черт! — Врач наградил Монгола таким взглядом, от которого тот непременно должен был рухнуть наземь с прожженной дырой в груди и скончаться в страшных муках. Однако Монгол выжил, врач пробормотал себе под нос что-то неприличное и вернулся к машине. Морозова, на которую ни охрана, ни врач внимания не обратили, не спеша записывала номер машины «Скорой помощи». Монгол, расправившись с медицинскими работниками, небрежно махнул охранникам рукой, попятился и юркнул в машину, чтобы через секунду нажать на газ и затем миновать открывшиеся ворота — быстро, молча и нагло, как и положено работнику спецслужбы. Вопрос — КАКОЙ именно спецслужбы, был здесь в данный момент излишним. Охране он, во всяком случае, в голову не пришел.

— Наглость — второе счастье, — приветствовала Морозова успех Монгола, и это прозвучало как объявление благодарности с занесением в личное дело. — Выезжать будем так же?

— Не знаю, — пожал плечами Монгол, на приличной скорости петляя между строениями. — Вот чего не знаю, того не знаю... Я придумал, как войти, ты думай, как выйти...

— Ладно, — согласилась Морозова.

Они проехали мимо дома, где жил Романов, завернули за угол и только здесь остановились — не слишком могучий отвлекающий маневр, но лучше, чем ничего.

— Есть ли смысл ждать ночи? — вслух задумалась Морозова. — Служба безопасности занялась пропажей Романова еще в пятницу вечером. Они его квартиру наверняка уже пропахали вдоль и поперек. Может, они даже никого там и не оставили.

— Ночью — безопаснее, — заметил Монгол, прекрасно зная, что Морозова все решит по-своему.

— Зато время потеряем, — решительно заявила Морозова и открыла дверцу машины. Монгол молча последовал за ней, наспех втискивая пальцы в кожаные перчатки и настороженно поглядывая по сторонам.

— Неплохо, — негромко разговаривала сама с собой Морозова, и Монгол сообразил, что замечания эти следуют по поводу жизненных условий скромного операциониста Романова. — Неплохо, совсем неплохо... Монолитная застройка, подземные гаражи, супермаркет, спортивный комплекс... Неплохо живут простые операционисты в"Рославе", очень даже неплохо. Мне, что ли, в операционистки пойти? Буду обслуживать юридических лиц и жить вот в таких вот хоромах.

Монгол ничего не сказал по поводу юридических лиц, но лишь заметил, когда они приблизились к дому Романова:

— Тут везде электронные замки...

— Хочешь сказать, хрен войдем?

— Кирсана нет на эти замки.

— А ты на что?

— Я могу взорвать что-нибудь.

— А если что-нибудь поизящнее?

Монгол пожал плечами:

— Как обычно.

— Только не здесь, — сказала Морозова и потащила Монгола в сторону въезда в гараж. — Не будем светиться...

Они пешком преодолели метров пятьдесят по уводившему вниз, под землю, съезду, потом остановились. Монгол быстро навинтил глушитель на ствол, отошел от стены на пару шагов и трижды выстрелил в протянутый к замку кабель. Белые искры с шипением вырвались наружу и тут же утихли. Монгол спустился к воротам и осторожно толкнул их носком ботинка.

— Добро пожаловать, мадам, — сказал Монгол и первым подлез под приподнявшийся металлический щит. Через несколько секунд и Морозова оказалась в подземном гараже.

— Грязно работаем, — недовольно проворчала она. — Наследили... Придется не идти, а бежать... Я серьезно, — подтолкнула она Монгола. — Пошли, пошли...

В лифте Монгол снял очки.

— Если грязно начали, — сказал он, глядя, как стремительно меняются цифры в квадратном окошечке под потолком кабины, — то надо и продолжать грязно. В смысле — быстро. Без лишних... Не отвлекаясь на разные там...

— Да, — кивнула Морозова. — Я тебя поняла. Просто берем человека и вышибаем из него информацию. Еще бы найти такого человека...

Ее опасения оказались пророческими. Никто за дверью романовской квартиры не отозвался на звонки, никто не пошевелился, никто не подал звука.

— Жена и дочь, — повторила Морозова слова Карабаса. — Куда они делись? Пошли погулять на ночь глядя? Или их пригласили на допрос в Службу безопасности? Долбить их на допросе имело смысл в пятницу вечером или в субботу, а сегодня что? Вечер вторника. Знаешь, Монгол, у меня нет разумной версии по поводу местонахождения семьи Романова.

— У меня тоже, — сказал Монгол. — Только давай дальше будем мыслить не в коридоре, а... Давай зайдем куда-нибудь.

— В романовской квартире тоже электронный замок. Постреляем?

— Нам ведь нужна не квартира, — напомнил Монгол. — Нам нужен человек, из которого можно вышибить информацию.

— Правильно, — согласилась Морозова и задумчиво посмотрела сначала вправо, а потом влево. Она приняла решение в долю секунды, потому что решение это было абсолютно произвольное, бездумное, легкое. Но эта доля секунды по произволу Морозовой решила судьбу нескольких людей — а Морозова этого даже не заметила. А заметила бы, не стала придавать особого значения. Она привыкла принимать такие решения. Она привыкла делать выбор.

— Сюда, — сказала Морозова и ткнула в сторону квартиры, расположенной справа от романовской. Монгол пожал плечами — ему тоже было абсолютно все равно, из кого вышибать информацию. Он нажал кнопку звонка, и когда из динамика домофона спросили: «Кто?», Монгол железобетонно выдал: «Служба безопасности — откройте». Человек за дверью не рискнул переспросить, не рискнул поинтересоваться, в чем дело. Морозова сделала вывод, что, во-первых, Службу безопасности здесь боялись и уважали; во-вторых, люди из СБ за последние пару дней приучили местных жителей к своим посещениям.

Это был мужчина лет сорока, одетый в синие спортивные штаны и тонкую шерстяную кофту, склонный к полноте и к девушкам значительно моложе себя. Как раз одна такая сидела на диване, одетая, в отличие от хозяина квартиры, совсем не по-домашнему: накрашенная, надушенная и завитая то ли для выхода в свет, то ли для обольщения немолодого холостяка с достатком выше среднего и с комфортабельной квартирой в жилом комплексе «Славянка-2». Появление Монгола и Морозовой, видимо, навело ее на запоздалую мысль о том, что лучше бы было этим вечером выйти в свет — в тот, что подальше от «Славянки-2».

— Ну, я пойду, — сказала она и поднялась было с дивана.

— Посидите, — велел Монгол.

— Да, Лина, это ведь ненадолго, — по-своему понял ситуацию мужчина. Он неправильно ее понял. — Посиди, подожди, пока мы...

— Документы, пожалуйста, — сказала Морозова. Мужчина удивился, но послушно сбегал за паспортом и за служебным удостоверением.

Морозова быстро пролистала страницы — прописка, семейное положение... Действительно, холост. Ни жены, ни детей. Тём лучше.

— Один здесь живете?

— Да... А что?

— Вы, девушка, — кто, зачем, откуда?

— Что значит: «зачем»? — Девушка полыхнула в сторону Морозовой ярко-голубыми глазами. Наверное, решила убить взглядом нелепую женщину в мужской куртке, так некстати прервавшую наметившийся интим. Убить взглядом. Черный юмор, который могла оценить только Морозова, потому что она — знала. Девушка — нет.

— Вот, у меня пропуск есть... — Девушка щелкнула замочком миниатюрной, будто кукольной сумочки, извлекла карточку. Морозова взяла ее из тонких ухоженных пальцев, а девушка даже не поняла, куда делся пропуск. Две эти женщины существовали в разных скоростных режимах, да и в разных мирах. Девушка на диване считала своим призванием обволакивать красотой и завлекать мужчин туда, куда они в здравом уме ни за что бы не сунулись. У Морозовой было совершенно иное призвание.

— Давайте пройдем в другую комнату, — предложила Морозова мужчине. — Нужно задать вам несколько вопросов.

— Да, да, конечно...

— По поводу вашего соседа...

— Конечно, конечно...

— Вас уже допрашивали по этому поводу, — Морозова не то спрашивала, не то утверждала. Мужчина не посмел трактовать фразу как проявление неосведомленности Морозовой, он трактовал ее как проверку его собственной лояльности — признает или не признает случившийся факт.

— Да, — сказал мужчина. — Ко мне приходили ваши коллеги...

Морозова закрыла дверь в комнату, отделив себя и хозяина квартиры от Монгола и сексапильной девицы на диване.

Минут через шесть-семь она вышла из комнаты — одна, тщательно прикрыв за собой дверь, словно стремясь соблюсти покой внезапно сморенного сном хозяина квартиры.

— А Миша? — Снова эти ярко-голубые зрачки с дивана.

— Он пишет письменные показания, — ответила Морозова и посмотрела на Монгола. — А у вас тут что?

— Девушка интересуется работниками Службы безопасности, — сообщил ей Монгол. — Девушка интересуется, выдают ли нам оружие. Я сказал, что выдают. Девушка еще интересовалась, приходилось ли мне стрелять.

— Конечно, ему приходилось стрелять, — сказала Морозова, глядя мимо девушки, которая смущенно ерзала на диване, не предполагая, видимо, что ее наивные вопросы будут немедленно рассекречены.

— Она спрашивала, не приходилось ли мне убивать, — продолжил невозмутимый Монгол.

— И что ты сказал?

— Правду, — ответил Монгол. — Я сказал: нет.

Морозова медленно качнула головой, будто одобряя его ответ. Монгол, подчиняясь этому кивку, сделал быстрое, годами отработанное движение рукой сверху вниз, и этот почти беззвучный жест положил предел наивным вопросам девушки с ярко-голубыми глазами. Они закрылись.

И потом еще несколько секунд стояла абсолютная тишина, в которой, казалось, можно было различить шелест, с которым рассыпались по подушке дивана волосы упавшей девушки.

А затем ушей Монгола и Морозовой достиг звук почти столь же невесомый и нереальный — оттуда, из-за стены. Но не оттуда, где, повалившись щекой на стол, лежал оглушенный Морозовой хозяин квартиры, а из коридора.

Кто-то только что вошел в квартиру, где еще недавно жил человек по фамилии Романов.

Борис Романов: час X (2)

Все когда-нибудь кончается. Кончаются месяцы ожидания. Кончается тайная кипучая деятельность с выездами в Рязань. Кончается страх, точнее, кончается страх одного вида и начинается страх вида другого, сам же страх не уходит никуда и никогда, потому что именно страх — преданный и верный друг человека. Раньше Борис боялся попасть под подозрение, теперь же... Теперь он сбрасывал маску. Теперь он становился честным беглецом, который не скрывает своих планов — послать подальше корпорацию «Рослав» и сбежать от нее куда подальше. Но не только.

Борис не хотел этого делать. Изначально у него не было такой мысли. Просто услуги засекреченных специалистов по исчезновению стоили куда как дорого. Фактически Бориса вынудили пойти на это — пойти на кражу. И украсть он собирался не только себя.

С какого-то момента Борис перестал смотреть на часы в углу монитора, потому что все его тело превратилось в большие живые часы, толчками пульса отсчитывающие секунды и минуты.

В одиннадцать Борис начал проводить двести сорок пять тысяч долларов по сложной цепочке межбанковских каналов.

В одиннадцать сорок был сделан сравнительно легкий переброс семнадцати тысяч, и Борис поежился — слишком уж мизерная была сумма, такая не покрыла бы его расходов. Слава богу, что семнадцать тысяч прошли именно сейчас, а не позже.

В одиннадцать пятьдесят Борис посмотрел на следующую строчку в списке, который выдал ему сегодня утром Дарчиев.

Триста сорок одна тысяча восемьдесят два доллара. Некоторое время Борис молча смотрел на эту строчку, потом взгляд уперся в часы — до обеденного перерыва оставалось всего ничего. Пора было красть.

Борис сглотнул слюну, на всякий случай обернулся — как будто кто-то мог незаметно подкрасться к нему со спины — и отбарабанил на клавиатуре номер банковского счета, открытого на его, Бориса, новое имя в славном городе Прага. Компьютер попросил подтвердить правильность впечатанного счета. Борис нетерпеливо щелкнул клавишей. Компьютер, словно не доверяя Борису, поинтересовался, завершать ли операцию по переводу денег.

— Да, да, — сквозь зубы процедил Борис, клацая мышью. И деньги ушли в Прагу. Хотя ждали их в Швейцарии.

Что ж, в принципе это недалеко друг от друга. Борис быстро стер все следы проведенных переводов, потом взял стоявшую на столе рядышком чашку с кофе, поднял ее, поднес к вентиляционной решетке компьютера, аккуратно наклонил чашку и проследил, как несколько черных капель нырнули в электронные дебри. Сначала ничего не изменилось, и Борис поспешно повторил операцию — тут раздалось тихое шипение, из решетки потянулся дымок, а на мониторе возник предупреждающий знак. Борис тут же выключил машину, отпер замок и выскочил в коридор. Дверь у Дарчиева была открыта, и начальник слегка удивленно уставился на Бориса:

— Так спешишь на обед?

— У меня там машина... — обеспокоенно потирая руки, проговорил Борис.

— Что — машина?

— Накрылась. Паленым пахнет, дым какой-то...

— Черт, — Дарчиев стал набирать номер технической службы. — Как это у тебя не вовремя... Ты успел закончить список?

— Не совсем...

— В Швейцарию отправил? Главное, чтобы в Швейцарию деньги ушли, остальное подождет.

— В Швейцарию? — автоматически переспросил Борис. В воздухе запахло не только паленым. В воздухе запахло ошибкой. Наверное, стоило ему придушить жадность, схватить те жалкие семнадцать штук — и тем ограничиться. Если швейцарский перевод важнее, чем остальные, то и внимания к нему будет больше. А это значит, что быстрее обнаружится, что деньги до адресата не дошли. Может быть, это выяснится уже к концу дня. Может быть, это выяснится уже через пару часов.

— Так отправил или нет? — Дарчиев держал в руке телефонную трубку, и могло показаться, что вопрос, который он задавал Борису, — второстепенный. Но это было не так.

— Отправил, — медленно произнес Борис, прикидывая — сколько часов у него осталось. Если бы не нужно было воровать деньги, у него были бы целые сутки — до вечера субботы, пока встревоженные гости не начнут ломиться в запертую дверь его квартиры. По-настоящему его хватились бы только в понедельник, а к этому времени он бы уже забрал деньги из Праги и грелся на парагвайских пляжах, забив на работу, «Рослав», Дарчиева, банковские переводы и все, связанное с прежней жизнью.

Теперь же у него не было двух дней. Он вообще не знал, сколько времени у него имеется в запасе. Все зависело от бдительности получателей денег в Цюрихе.

— Отправил? Ну и хорошо, — проговорил с деланым равнодушием Дарчиев и стал подгонять техников посредством телефонной трубки. — Сейчас они притащатся... — сообщил он пару минут спустя. — Ты иди пока пообедай.

— Ага, — сказал Борис. — Кстати, Владимир Ашотович, жду вас к себе в субботу вечером...

— Это по какому поводу? — заинтересовался Дарчиев.

— День рождения.

— Точно! — треснул себя по лбу начальник. — Как это я запамятовал... Вот уж — старость не радость...

Он еще некоторое время благодарил Бориса за приглашение и уверял, что обязательно придет и что они отметят это славное событие как полагается... Борис едва вытерпел эти долгие минуты, потом в десятый раз кивнул, подхватил кейс и шагнул к двери.

— Чуть не забыл, — вдруг перестал радоваться по случаю грядущего дня рождения Дарчиев, — вот уж, действительно, память... Звонили из Службы безопасности...

Борис вздрогнул.

— Просили тебя зайти.

— Когда? — спросил он, зная, что сейчас, несмотря ни на какие звонки, пойдет к выходу, и остановит его разве что пуля в лоб.

— После обеда. Все равно здесь тебе делать будет нечего, техники еще не закончат копаться. Ты сходи, Боря, сходи. Не буди лихо, пока оно тихо, — посоветовал Дарчиев.

— Конечно, — сказал Борис и вышел из отдела, чтобы больше никогда сюда не вернуться.

Боярыня Морозова: допустимая самооборона

Они стояли, застыв словно две статуи — не двигаясь и пытаясь не дышать, чтобы было слышно все происходящее за стенами.

— Он вернулся? — прошептала Морозова.

— И не один, — прокомментировал Монгол новый звук.

— С женой и дочерью? — не слишком уверенно предложила свою версию Морозова.

— С бабушкой и дедушкой?

— Четверо, — согласилась Морозова, но все это было еще не страшно. Проблемы начались, когда Монгол вдруг приложил палец к губам и показал стволом пистолета на дверь.

— В коридоре? Еще? — одними губами произнесла Морозова. Монгол кивнул. Больше Морозова вопросов не задавала, поскольку это становилось занятием бессмысленным: одновременное появление с двух сторон примерно шести человек, пытающихся быть такими же тихими, как и Монгол с Морозовой, — это значило только одно. Охрана на въезде в «Славянку», расстрелянный кабель в гараже или что-то еще — неважно что — их выдало. Причем ответная реакция последовала на изумление быстро. Морозова готова даже была зауважать этих людей — но еще более серьезной была ее готовность порвать им всем глотки.

Монгол посмотрел Морозовой в глаза и убрал пистолет. При сложившихся обстоятельствах эта штука была бесполезной.

— И снова нам не хватает вертолета... — Морозова мечтательно посмотрела в окно, за которым высились соседние многоэтажные башни. — Почему бы Шефу не сыграть в доброго волшебника и...

— Стоп, — прошептал Монгол. — Они ушли.

— Не может быть.

— Они ушли туда, по коридору. Несколько человек вошли в романовскую квартиру и несколько прошли дальше. Там, кажется, выход на пожарную лестницу.

— Выходит, это не группа захвата? — озадаченно нахмурила брови Морозова.

— Нет, — сказал Монгол. — Судя по всему, они только что устроили засаду. Они настроились на ожидание.

— Но это глупо. Если они знают, что мы уже проникли в «Славянку» какое-то время назад, то... Стоп.

— Вот именно.

— Они НЕ ЗНАЮТ, что мы здесь? Тогда зачем они сажают здесь засаду? На Романова? Но прошло уже... А если не на Романова, то на кого-то постороннего, то есть на нас. Но с чего они взяли, будто кто-то посторонний в ближайшее время сунется в квартиру Романова... Нет, — сказала Морозова и, чтобы отрицание стало еще сильнее, покачала головой. — Нет, я не думаю.

— Может быть, у них сильно развита интуиция, — предположил Монгол. — Или так, или кто-то им подсказал про наш визит. Они не знают, что мы уже здесь, но они в курсе, что мы должны здесь нарисоваться. Это наводка, мадам.

— Ты будешь смеяться, — прошептала Морозова. — Но меня еще никогда так не подставляли...

— Когда-то надо начинать, — просто сказал Монгол и двинулся к двери, мягко ступая по ковру. Он заглянул в «глазок», увидел пустой коридор и осторожно взялся за дверную ручку.

— Мы просто выйдем и просто побежим, — сказал он, чуть повернув голову к Морозовой. — И побежим мы не в сторону пожарной лестницы. У нас хватит времени.

— Я хочу зайти в его квартиру, — вдруг сказала Морозова. — Хочу зайти и посмотреть. Какого черта мы сюда лезли, если даже не попали в его квартиру?

— Что я должен делать по этому поводу? — бесстрастно спросил Монгол.

— Как ты и планировал: выйти и бежать что есть сил. Только ты будешь делать это в одиночестве. Они рванут за тобой, я выйду отсюда и быстро осмотрю квартиру Романова.

— Бред сивой кобылы, — сказал Монгол.

— Ты назвал меня сивой кобылой? — удивилась Морозова.

— Я назвал твои слова бредом, — уточнил Монгол. — То есть мне придется не просто бежать, а бежать с шумом, грохотом и другими спецэффектами?

— Ты все схватываешь на лету, — кивнула ему Морозова.

— Где мы потом встретимся?

— В кабинете у Шефа, завтра утром.

— Отлично, — сказал Монгол, дважды резко пнул дверь ногой, потом выскочил в коридор и как бы нехотя, вялой трусцой припустил по коридору, потом остановился, удивленно посмотрел через плечо назад...

Тишина была разорвана в один миг громкими криками и топотом множества ног в крепких ботинках, дверь романовской квартиры захлопала, словно ее мотало туда-сюда сильными порывами ветра...

Морозова выждала ровно тридцать секунд, а потом вышла в коридор. Одновременно он вышел из романовской квартиры. Он — рослый парень в униформе рославской СБ. На бедрах у него был широкий ремень, а на ремне — кобура. Однако в руке он держал не пистолет, а рацию. Это его и погубило. Это — а также резкий быстрый удар ногой в солнечное сплетение. Потом был еще удар локтем в лицо и сцепленными ладонями — в висок. Парень уже сидел на полу, широко раскинув ноги и свесив голову на грудь, когда Морозова ухватила его под мышки и отчаянным рывком втащила в квартиру Романова. Затем она подобрала с пола рацию, включила ее на прослушивание и под аккомпанемент невнятных выкриков из динамика лихорадочно оглядела квартиру совершенно незнакомого ей человека, из-за которого... Из-за которого только что пострадали два человека, третий был без сознания, и бог весть, что там сейчас творил Монгол — или бог знает, что творили с ним. Странно все это было.

Первым делом Морозова схватила фотоальбом, вытащила несколько семейных снимков и несколько снимков, видимо относившихся к работе главы семьи: какие-то мужчины за столом, на фоне машин, на природе...

Что еще? Что еще можно успеть? Морозова металась по комнатам, скользя взглядом по стенам, мебели — взгляд именно скользил, ни на чем не задерживаясь, потому что все было слишком стандартно, слишком обыденно. Ничего из ряда вон выходящего, ничего, что бы как-то объясняло продолжающийся с пятницы кавардак внутри «Рослава»...

Морозова влетела в следующую комнату — спальня. Почему-то на полу лежал опрокинутый стул. Морозова осторожно покосилась на него, будто стул мог вскочить и наброситься на нее сзади — стул Морозовой не понравился. Боковым зрением она заметила приоткрытую дверцу платяного шкафа. Морозова раскрыла его настежь — вешалки с одеждой. Несколько пустых вешалок, но это в том конце шкафа, где женская одежда.

Дальше, дальше... Один ящик в другом шкафу не до конца задвинут... Морозова заглянула — женское белье. На всякий случай ладонь скользнула в самый низ, прошлась по дну ящика — нет, никаких секретов. Да и если они были — СБ «Рослава» наверняка о них позаботилась. Поэтому Морозова не полезла в холодильник, не полезла под кровать... Вот только опрокинутый стул не давал ей покоя.

Она выскочила из спальни и в два прыжка оказалась в дверях детской комнаты. Что здесь? Мягкие игрушки, письменный стол, маленький магнитофон, плакаты... Прямо под плакатом группы «Руки вверх» — на глянцевом листе большеглазая японская мультяшка в неприлично короткой юбочке держала в руках флажок с надписью: «Расписание уроков». От руки было дописано: «Олеси Романовой». Морозова почему-то сразу посмотрела на квадратик под заглавием «пятница». И затем содрала со стены расписание уроков романовской дочери — еще один бесполезный трофей.

И уже на пути к выходу Морозова замерла, дернулась назад, к телефонному аппарату на тумбочке, сняла трубку, и на дисплее высветился номер последнего исходящего звонка. Его было очень легко запомнить.

Внезапно рация разразилась на удивление отчетливым матом, и это словно подхлестнуло Морозову — она выскочила из квартиры, пронеслась два этажа по пожарной лестнице, сбросила темп, восстановила дыхание и неспешно подошла к лифту. После чего абсолютно спокойно спустилась вниз. Где и столкнулась нос к носу с вооруженным охранником.

— Что вы здесь делаете?

Этот вопрос не был для Морозовой неожиданностью. Она протянула охраннику пропуск, выписанный на имя той голубоглазой девушки, которой так безжалостно испортили вечер, и Морозова затруднилась бы точно сказать, кто в этом виноват — Монгол, Романов, она сама или же, например, господин Лавровский.

— Были в гостях, — сам сообразил охранник, и Морозова не стала его в этом разубеждать.

— Через две недели пропуск нужно будет обновить, — сказал охранник, изучив печати. — Иначе вас не пропустят... Держите.

— Спасибо, — сказала Морозова. Если бы охранник сосредоточил свое внимание не на печатях, а на фотографии, то он мог бы спросить, почему у Морозовой другой цвет волос, нежели на снимке. Морозова могла бы ответить, что фотографировалась для пропуска крашеной. А если бы охранник спросил, почему Морозова не похожа на сфотографированную девушку, ей пришлось бы его убить. Или покалечить.

Но охранник ничего такого не спросил, вернул Морозовой пропуск и убежал — наверное, ловить Монгола.

Морозова вышла из дома на улицу и размеренным шагом двинулась по освещенной аллее к выходу. Больше никто ее не останавливал, больше никто ей не задавал никаких вопросов, и оставался лишь тот вопрос, который задавала себе сама Морозова:

— Ну и что теперь делать со всей той кучей барахла, которую утащила из квартиры Романова?

Борис Романов: час X (3)

Вот так время стало его врагом. Сначала он отвел себе на уход сутки. Потом, когда Борис вынужденно украл триста с лишним тысяч, сутки съежились до нескольких часов. И вот — словно почуяв неладное, проснулась СБ и отобрала у Бориса то немногое, что еще оставалось. Теперь времени не было совсем, и не было возможности остановиться, переиграть план, перебросить уход на следующую неделю. В СБ явно не посчитают удачной шуткой, если он придет к ним и скажет: «Знаете, ребята, я тут совершенно случайно куда-то не туда отправил кучу ваших денег... Извините, я больше так не буду».

Поэтому Борис продолжал начатое, однако вместо триумфального движения по размеченному и выверенному пути получилось нечто совсем иное. Будто бы прыгал Борис из окна горящего дома, прыгал, видя внизу подставленный брезент, но затем этот брезент куда-то исчез, и получился такой вот дурацкий самоубийственный прыжок в никуда, в пустоту...

Хуже всего было, что прыгал он не один, а в компании с женой и дочкой. Борис посмотрел на часы — еще куча времени до четырех. Время это нужно было использовать не на занятия в художественной школе, а на срочный рывок из Москвы.

Он шел не торопясь, чтобы не вызывать подозрений у встречных сотрудников корпорации, а тем более — у людей из СБ. Он шел спокойной, размеренной походкой человека, у которого чистая совесть, чистые мысли и... И что там еще должно быть чистым у порядочного человека? Он шел, играя в человека, который на сто процентов уверен в завтрашнем дне. На самом деле он не был уверен, что ему удастся дойти до автостоянки.

Однако он дошел, сел в машину и выехал с территории главного офиса «Рослава». Пересечение белой линии на асфальте подействовало на него, как наркотик — Борис перестал дрожать, он расслабленно и негромко рассмеялся, потом посмотрел в зеркало заднего вида на башню «Рослава» и рассмеялся громче:

— Все, ребята, все... Я от вас свалил... — это был торжествующий смех победителя.

Потом улыбка исчезла с его лица — он снова посмотрел на часы и вдавил в пол педаль газа. До заезда в художественную школу нужно было еще многое сделать. Борис промчался до отвращения знакомым маршрутом с такой скоростью, на которую еще не отваживался ни разу. Пропускной пункт «Славянки» он преодолел не без страха, что вот сейчас зазвонит мобильник у кого-нибудь из охраны, его попросят выйти из машины и пройти в офис...

Черта с два. Борис резко затормозил возле своего дома, выскочил из машины, но спохватился — нельзя спешить, нельзя привлекать внимание. Он вошел в подъезд, поднялся на лифте наверх, вошел в квартиру. Жены дома не было, и это было, с одной стороны, хорошо, а с другой, не очень. Хорошо, что в эти нервные минуты не пришлось на ходу объяснять Марине, а что, собственно, происходит и почему она должна немедленно прыгать в машину и ехать с ним черт знает куда... Борис объяснит ей все потом, когда подберет их с Олеськой возле художественной школы — это будет только в четыре, господи, как долго, как долго, они уже могут начать его искать до четырех... Плохо, что Марина не могла помочь ему собирать вещи. Впрочем, много вещей Борис брать и не собирался — выйди он с парой огромных чемоданов, это моментально заметят. Да и кто их потом потащит, потом, когда они бросят машину? Борис взял заранее подготовленную спортивную сумку и стал набивать ее Мариниными и Олеськиными вещами. О себе он не беспокоился, он беспокоился лишь о своих женщинах и о времени. Ну и немного — о деньгах. Борис вытащил из шкатулки в спальне несколько разномастных купюр — Марина думала, что это деньги на текущие расходы, однако на самом деле это были их последние деньги. Плюс тысяча долларов в кармане у Бориса. И плюс триста с лишним тысяч, лежащие в далеком пражском банке.

Все... Борис остановился в прихожей, обвел квартиру прощальным взглядом. Здесь, в отличие от коридоров «Рослава», внутри его шевельнулось нечто щемящее и тоскливое. Жаль уходить отсюда, но уходить необходимо, потому что лишь с виду это место казалось раем, на самом же деле оно было собственностью дьявола, то есть «Рослава».

Борис понимал это, но все стоял и смотрел, смотрел, пока... Пока вдруг не проснулся его мобильник. Это было как звук стартового пистолета — Борис выскочил из квартиры, потом спохватился, остановился, чтобы отключить мобильник... И подумал: «Что значит этот звонок? ОНИ уже в курсе? ОНИ уже знают? Уже ищут?»

Звонок навел его на плохие мысли. Тём не менее Борис сохранял спокойствие, хотя бы внешнее. Он спустился вниз, забросил спортивную сумку на заднее сиденье, завел мотор и медленно выехал с территории «Славянки». Знакомый охранник кивнул ему и махнул рукой. Борис махнул в ответ, вложив в этот жест смысл, о котором охранник совершенно не подозревал.

Примерно на полпути между «Славянкой» и художественной школой Борис остановил машину, вышел и пробежал метров пятьдесят до трансагентства. Здесь он потратил чуть больше десяти минут, после чего вернулся в машину и продолжил путь. Вскоре ему стало понятно, что к школе он подъедет не позже пятнадцати минут четвертого, то есть за сорок пять минут до назначенного им срока. Было бы очень хорошо, если б Марина тоже подъехала туда пораньше — тогда бы они хоть немного отыграли у беспощадного времени...

Но Марина пораньше не подъехала. Борис внимательно оглядел вестибюль художественной школы, заглянул в коридор, потом поднялся на этаж, где занималась Олеська, — Марины не было. «Ничего, ничего, — говорил он себе. — Это еще не страшно...» Даже если его уже хватились по-серьезному, то есть начали отлавливать за пределами главного офиса, то ловить его будут сначала на территории «Славянки». Потом... Потом они станут выяснять, где его жена и дочь. Жену они черта с два найдут, потому что даже Борис иногда не мог разыскать ее посреди дня — уйдя с работы, Марина перестала быть привязанной ко времени и пространству. А дочь они побегут искать в гимназию, которая опять-таки находится на территории «Славянки», однако в гимназии ее не будет — пятница потому и была выбрана, что Олеська естественным путем оказывалась вне охраняемого рославского пространства. В пятницу после обеда она находилась на свободной земле. Именно так — на свободной, потому что с некоторых пор Борис относился к пространству, контролируемому «Рославом», как к оккупированной территории. И первая стадия ухода заключалась в том, чтобы собрать в единой точке свободной земли всех троих — себя, Марину и Олеську. Борис был на месте, Олеська тоже — он проверил это, подглядев в замочную скважину аудитории, — оставалось лишь дождаться Марины.

И оставалось надеяться, что ОНИ вычислят нахождение этой самой точки слишком поздно.

Но Борису было мало надежды, ему нужны были гарантии — потому что слишком многое стояло на кону. «Я никогда не опаздываю», — сказала Марина. Сказала она это про четыре часа, четырех еще не было, и получалось, что Марина не обманула. С другой стороны, Борис маялся уже пятнадцать минут в этом вестибюле, вздрагивая от каждого резкого звука, особенно от стука открывающихся и закрывающихся дверей. Сюда входили женщины, мужчины и дети. Отсюда выходили мужчины, дети и женщины. Кто угодно, но только не Марина. Но и не люди из СБ.

Где-то внутри бывшего Дворца пионеров громыхали ремонтники, откуда-то вдруг внезапно прорывались фортепианные аккорды, звенел детский смех, такой несозвучный настроению Бориса. Он перемещался от одной колонны к другой, переминался с ноги на ногу, смотрел на часы, пугался резких звуков... И внезапно понял, что здесь он как в ловушке. Если ОНИ окажутся быстрее, чем он думал, и войдут через эту не знающую покоя дверь, то куда он денется? Где-то там есть выход во двор, но он захламлен мешками с цементом, стремянками и рабочими в грязных робах. Бежать будет некуда, его возьмут под руки и выволокут на улицу, а там уже будет стоять машина — непременно черная. И дальше — все по сценарию... А в конце этого сценария — холодный подвал, жесткий стул, от которого уже не оторваться, видеокамера, направленная точно в лицо, и настойчивый голос оператора: «Ну, давай, давай...» А наготове уже и палач с ножом, который знает кровь многих и многих... Впрочем, они могут придумать и что-нибудь другое, более современное. Электрический стул, например. Или раствор кислоты. Вот, кстати, способ абсолютно надежно спрятать тело. Тело...

Борис снова увидел экран телевизора и бивший с этого экрана кошмар. Только теперь у мужчины, попавшего под нож, словно ягненок на бойне, было лицо самого Бориса. А что это там в углу? Кто это так неловко изогнулся? Чье это бледное, навсегда замершее лицо?

— Извините, — Борис так толкнул дверь аудитории, что она едва не слетела с петель. — Я отец Олеси Романовой...

— Да? — Молодая преподавательница в круглых очках вопросительно уставилась на него. — Занятия заканчиваются через пятнадцать минут, так что...

— Семейные обстоятельства, — сказал Борис. — У нас срочные семейные обстоятельства. Я не могу ждать пятнадцать минут... Олеся!

Дочь выглядела изумленной не менее, чем преподавательница, когда Борис взял ее за руку и повел к выходу.

— Мне нужно собрать веши, — буркнула Олеська. Борис едва не брякнул сгоряча: «Они тебе больше не понадобятся», но вовремя опомнился, сжал губы и кивнул. Дочь чертовски медленно укладывала рюкзак, и Борис не выдержал:

— Оставь здесь...

Олеська посмотрела на него как на идиота и продолжила неторопливо складывать какие-то баночки, какие-то папочки и альбомы. И все это под любопытствующим взглядом преподавательницы.

Наконец этот кошмар кончился, Борис вытащил дочь в коридор и молча потащил за собой к выходу из здания.

— Мама же должна была меня забрать... — буркнула в спину Олеська.

— Я знаю, — не снижая скорости, ответил Борис. У двери он остановился, осторожно выглянул наружу, не увидел возле своей машины никаких подозрительных личностей и махнул дочери рукой: — Пошли...

— Что там еще за семейные обстоятельства? — бурчала она, пока Борис открывал дверцу. — Что еще за спешка такая?

— Потом узнаешь, — Борис затолкнул ее в машину и обернулся к зданию художественной школы, боясь проморгать момент, когда подойдет Марина. Часы показывали без семи четыре. Часы показывали без шести четыре. Часы показывали без пяти четыре. Борис вдруг осознал, что грызет согнутый указательный палец, оставляя на коже полукруглый след. Марины не было.

Он вздрогнул и обернулся: дочь стучала в стекло.

— Что?

— Твой мобильный звонит.

— Какого черта, ты его включила?!

— Я звонила домой, думала, там мама... Может, случилось чего.

— Случилось! — Борис вырвал у Олеськи телефон, отключил его и швырнул на переднее сиденье. — Случилось, только не с мамой!

— Наверное, с тобой что-то случилось, — обиженно ответила дочь. — Какой-то ты нервный... — Она отодвинулась к противоположной дверце, достала из рюкзака плеер и демонстративно воткнула себе в уши наушники.

Без двух четыре. Пытка ожиданием продолжалась. Борис понял, что еще немного — и он сделает что-то абсолютно безумное. Или начнет биться головой о капот «Ауди», или заорет на всю улицу, перекрывая шум машин, или...

Или просто закроет глаза и перестанет о чем-либо думать.

— Послушайте...

Вахтерша подняла на него глаза — невероятно спокойные, Борис даже не мог представить, что такие где-то существуют, не затронутые всеобщим и его собственным безумием...

— Послушайте, сюда должна подойти моя жена... Романова ее фамилия. Она придет, чтобы забрать нашу дочь после занятий, но я уже ее забрал... Когда она придет, скажите, пусть немедленно уходит отсюда и едет...

— А почему вы не можете подождать ее здесь?

Борис даже не понял этого вопроса и продолжал говорить дальше, делая неосознанные движения руками и тем самым слегка пугая престарелую вахтершу.

— ...пусть она едет в парк Горького, на наше обычное место. Ясно? Просто скажите — на наше обычное место, она поймет. И там я все ей объясню...

— Мне нужно это все записать, — сказала вахтерша и нацепила на нос очки. — Я не запомню...

— Зачем писать?! — взбесился Борис. — Все очень просто: пусть она едет в парк Горького! — Хлопнула входная дверь, Борис резко обернулся и вздохнул, разочарованно и отчаянно. Это была не Марина.

Вахтерша занесла ручку над тетрадным клетчатым листком, но Борис уже шагнул от нее в сторону, умоляюще вытянув руки:

— Все просто! Романова — срочно — в Парк Горького — без всяких вопросов!!

— Я записываю... — отозвалась вахтерша, когда Борис уже пулей вылетал на улицу. Он огляделся с вершины лестницы и в отчаянии сжал кулаки — Марины не было видно. Борис кинулся к машине, запрыгнул на переднее сиденье и услышат сзади:

— А как же мама? Разве мы ее не подождем?

— Маму мы встретим в другом месте, — выдохнул из себя Борис. — А сейчас... Сейчас нам нужно сваливать отсюда... — проговорил он, выруливая на дорогу.

— Сваливать? — нахмурила лоб Олеся.

Борис не ответил — он пытался отыскать среди людей на тротуаре Марину, однако его попытки были тщетны. Семь минут пятого показывали часы, и отсутствие Марины возле здания художественной школы могло означать только одно — что-то случилось. Невероятно, немыслимо, невозможно — но только такое объяснение мог подыскать воспаленный мозг Бориса: это СБ. Дьявол оказался куда быстрее, чем думал о нем Борис. Как они достали Марину, где — это уже второстепенные детали. Главное — уйти сейчас самому и увести Олесю...

Это ему удалось. Олеся бросила какие-то реплики, но Борис не обращал внимания — он следил за зеркалом заднего вида, совершая замысловатые маневры на дороге. Минут через двадцать он решил, что слежки за ним нет. Однако это было слабым утешением, потому что в машине их было всего лишь двое.

Монстр: привет от гадского Боба

«Попал», — это короткое безысходное слово торкнулось в мозгу Монстра сразу же, как только он, отреагировав на прикосновение к плечу, повернулся и увидел мощную фигуру мужчины, чье лицо оставалось в тени. Неизвестный был выше Монстра на голову, и при желании этот человек, вероятно, мог использовать Монстра в качестве баскетбольного мяча — просто взять и закинуть куда-нибудь. По сути дела, это и был настоящий монстр.

— Бурмистров? — низким голосом произнес мужчина, называя настоящую фамилию Монстра. Тот молча кивнул, засунув руки в карманы куртки, чтобы выглядеть поувереннее, и не глядел в лицо великану, чтобы не унижаться на задирание подбородка кверху.

— Это я звонил, — признался неизвестный. — Пошли прогуляемся...

Монстр нахмурился и хотел сказать, что можно прекрасно поговорить и здесь, однако его просто взяли за предплечье и потащили куда-то вперед, мимо светящейся витрины магазина сантехники, мимо пиццерии, мимо рекламных стендов и мимо киоска «Роспечати» — куда-то в сторону. «Славянка» осталась далеко за спиной, и Монстр подумал на ходу, едва успевая перебирать ногами вслед за могучим незнакомцем, что все это было ошибкой, что все это получилось как в сказке про лису и петуха — говорили ему, что такое может случиться, а он не верил, не верил, и вот попал, и вот несут его теперь в какие-то темные закоулки...

Монстра слишком запугали и запутали в последние несколько дней, чтобы он мог хорошо соображать. Его напугали еще в пятницу вечером, когда озабоченный Дарчиев негромко сказал Монстру, собравшемуся домой: «Ты не спеши... Все равно теперь нас долго не выпустят». Пока Монстр тщился переварить эти странные слова, в офисе вдруг появились какие-то люди, деловито и споро перевернувшие все вверх дном. Начали они с рабочего отсека Бориса, причем у Монстра возникло такое ощущение, что романовский компьютер они разобрали на части. Ощущение — потому что Монстр не видел происходящего, он лишь слышал звуки. Звуки были жутковатые, а главное, было непонятно, почему все это вдруг творится и почему Монстр не может слинять домой, как обычно он делал в конце каждого рабочего дня. Только он собрался поинтересоваться об этом у Дарчиева, как начальника увели куда-то все те же неразговорчивые деловые ребята, у которых на лбу было написано «Служба безопасности». Потом очередь дошла и до самого Монстра.

Его завели в дарчиевский кабинет и посадили за стол напротив двух очень мрачных мужчин, которых Монстр видел в первый, но не в последний раз.

— Где Романов? — спросили Монстра.

— Романов? Домой поехал, — ответил Монстр, удивляясь вопросу: он ожидал чего-то более стремного. Неизвестно чего именно, но уж никак не про Боба его должны были спрашивать.

— Откуда вы это знаете?

— Ну как... — задумался Монстр. — Если его нет на работе — значит, поехал домой. Куда же он еще мог поехать?

Мрачные мужчины переглянулись — Монстру показалось, что в их глазах мелькнуло раздражение. Еще ему показалось, что его ответ им не понравился.

— У него же день рождения завтра, — поспешил исправиться Монстр. — Наверное, по магазинам поехал. То, се... — многозначительно добавил он.

— Это он вам сказал, что поедет по магазинам?

— Нет, он мне не говорил про магазины, он просто пригласил меня на день рождения...

— То есть про магазины вы придумали сами?

— Ну... — Монстр смущенно улыбнулся. — Я не придумал, я предположил...

— Я тебе... — один из мужчин вдруг дернулся в направлении Монстра, но в последний миг диким усилием воли сдержался, остался за столом, отвернув лицо от Монстра, чтобы не сорваться снова — однако Монстр успел увидеть его глаза и успел изумиться и поразиться концентрации злобы и ненависти в этих глазах. Монстр не мог понять, почему этот человек, которого он видит впервые в жизни, уже так его ненавидит. Монстр не знал, что все так серьезно.

— То есть, — взял разговор в свои руки второй, более уравновешенный мужчина, — он вам ничего не говорил о своих планах на вторую половину дня? Ничего конкретного?

— Он только про день рождения сказал...

— Ясно.

Эти двое снова переглянулись. Затем они вышли, Монстр облегченно вздохнул, но поспешил — вошли другие люди, и вот теперь-то и начался настоящий кошмар, потому что Монстру устроили настоящий допрос по полной программе — с половины седьмого вечера и до двенадцати ночи вопросы задавались практически без перерыва, Монстра лишь однажды отпустили в туалет (с сопровождающим) и однажды принесли чашку кофе. Монстра гоняли по всей его карьере в «Рославе» и по жизни до «Рослава», его терзали вопросами о родственниках и знакомых, его изводили каверзными закидонами по поводу личной жизни, но самое главное — это был Романов. Из Монстра выжимали все, что он знал о Бобе, о его семье, о его характере, о его привычках, о его знакомых, о его родственниках, о его деньгах, о его тайных склонностях... Все слова Монстра фиксировал диктофон, и хотя фраза «Все сказанное может быть обращено против вас» не была произнесена вслух, она витала в воздухе, и это было понятно даже такому олуху, как Монстр.

Где-то часов в десять вечера Монстр улучил минуту, когда у вопрошающих кончилась кассета в диктофоне, и они отвлеклись на ее замену.

— А что стряслось-то? — спросил Монстр, невинно тараща большие серые глаза. — С чего такой сыр-бор?

— Это не «сыр-бор», — презрительно покосился на Монстра один из двоих. — Это...

Он так и не произнес следующего слова, потому что кассета встала на место и допрос продолжился. Но некоторое время спустя Монстр все же получил исчерпывающий ответ на свой вопрос. В половине двенадцатого в кабинет Дарчиева вошел тот самый нервный мужик из СБ. Он подозвал к себе двоих, что допрашивали Монстра, и все трое некоторое время разговаривали на пониженных тонах, причем нервный то и дело поглядывал в сторону Монстра, а тот старался этих взглядов не замечать или по крайней мере не показывать, что его эти взгляды пугают.

Разговор тех троих завершился внезапно — нервный оттолкнул своего собеседника, шагнул к Монстру и ухватил его пятерней за челюсть. Монстр очень удивился — такого с ним еще никто не делал.

— Слушай, ты, придурок, — прошипел нервный. — Если я узнаю, что ты был в курсе... Я тебя сотру в порошок, понял?! Мокрого места от тебя не останется! А я узнаю — я точно узнаю. Думай, мразь!!!

И Монстр подумал. Он подумал о том, что это очень хорошо — что он не в курсе. О чем бы ни шла речь, но он не в курсе. Совершенно точно. Тём не менее Монстру все равно было страшно. И ему вдруг захотелось в туалет.

Допрос продолжался еще некоторое время, потом Монстру дали поспать пару часов. И принялись за него вновь.

В субботу после обеда, еще не будучи полностью уверенным, что кошмар закончился, Монстр вышел из здания корпорации. Ему хотелось спать, у него болела спина от многочасового сидения на табурете, и еще у него слегка тряслись пальцы — потому что он помнил обещание того нервного мужика, которого, как Монстр потом узнал, звали Челюсть.

Монстр забрался в свой джип, захлопнул дверцу и минут пятнадцать просто сидел не двигаясь. Он пытался ощутить себя в безопасности, но получалось плохо. Даже похожий на танк джип не давал ему чувства уверенности, не давал покоя. Монстр включил радио, побродил по волнам в поисках чего-нибудь успокаивающего, но в эфире грохотала одна сплошная жизнерадостность, в которую Монстру почему-то не верилось. Он выключил радио, подождал, пока пальцы перестанут дрожать, а потом поехал домой.

Переступив порог квартиры, Монстр немедленно рванул к холодильнику, достал бутылку коньяка и, не отвлекаясь на поиск рюмки, сделал пару больших глотков. После чего лег в постель, свернулся калачиком и проспал одиннадцать часов. Затем Монстр встал, проверил, заперта ли входная дверь, и вернулся в постель.

Все воскресенье он просидел дома, никуда не выходя, глядя в телевизор и периодически наведываясь к холодильнику, чтобы достать очередную лепешку пиццы с грибами и разогреть ее в микроволновке. Монстру совершенно не хотелось набрать номер романовской квартиры или же подняться на лифте и позвонить в дверь. Ему не хотелось выяснить, что же случилось с Бобом Романовым. Ему не хотелось быть в курсе, потому что за это его обещали стереть в порошок. И Монстр предпочитал отсиживаться за запертой дверью в компании пиццы, пива и спортивного спутникового канала.

В понедельник он приехал на работу, но оказалось, что все компьютеры в их отделе демонтированы. Дарчиева на месте не было, и Монстр оказался в положении вынужденного бездельника. Никто ничего ему так и не объяснил, а сам Монстр по-прежнему боялся задавать вопросы.

Проболтавшись в офисе до пяти часов, все еще растерянный, но уже не столь запуганный Монстр поехал домой. На этот раз он не сразу шмыгнул в квартиру, а посмотрел с улицы на окна романовской квартиры. Там горел свет. Выходит, Борис был дома? Но тогда почему он не приехал на работу? Впрочем, Дарчиев тоже обретался непонятно где... Все это было странно и непонятно, но Монстр хорошо помнил предупреждение неврастеника из СБ, а потому загнал свое любопытство в глубокий темный подвал и запер там на большой навесной замок.

Дарчиев появился на работе во вторник после обеда, застав утомленного бездельем Монстра за разгадыванием кроссворда.

— Да сиди ты, — махнул он рукой в ответ на поспешное вскакивание с табурета и попытку засунуть газету с кроссвордом в стол. Монстр послушался и сел, разглядывая начальника, который вроде был тем же самым человеком, что и в пятницу утром, даже одет в тот же самый костюм — но это был явно кто-то другой.

Дарчиев стянул с шеи галстук, швырнул его на пол, достал пачку «Парламента» и закурил, присев на край стола.

Раньше он никогда не делал этого в офисе. Во всяком случае, Монстр такого не наблюдал.

— Все правильно, — сказал Дарчиев, обращаясь неизвестно к кому. — Все абсолютно правильно и логично...

Монстр на всякий случай затих и сидел за столом смирно, словно ученик за партой перед строгим учителем. Дарчиев был странен не только в словах и поступках, он и выглядел теперь странновато — не так, как обычно. Обычно он не являлся на работу в мятом пиджаке, небритым, с мешками под глазами, с растрепанными волосами и с отсутствующим взглядом, таким, какой был у него сейчас.

Впрочем, на фоне разгромленного и наполовину опустошенного офиса Дарчиев выглядел довольно гармонично — так же гармонично, как раньше он смотрелся на фоне четко работающего, технически прекрасно оснащенного механизма, каким был его, Дарчиева, отдел. Теперь же что-то сломалось — и в отделе, и в самом Владимире Ашотовиче.

— Все логично, — повторил задумчивый Дарчиев, пребывавший мыслями где-то в ином, более обустроенном и совершенном месте. — Если один раз — это случайность, если два раза — закономерность. А в данном случае, — он кивнул, соглашаясь со своими мыслями, — в данном случае это закономерная ошибка, ставшая закономерным преступлением...

При слове «преступление» Монстру стало не по себе. Дарчиев печально взглянул на подчиненного и развел руками:

— Вот так, мой дорогой...

— Что? — не сдержался Монстр.

— Это уже второй случай, — сказал Дарчиев. — Поэтому они сказали: «Это твоя личная ошибка». Они правы. Хотя... — Дарчиев мечтательно зажмурился. — Несмотря на всю их правоту, я испытываю большое желание засунуть их главному гранату в задницу и выдернуть кольцо. И посмотреть, что получится.

— Они?

— Служба безопасности, — презрительно бросил Дарчиев. — Челюсть, чтоб его...

Монстр моментально поежился. Еще он подумал, что со стороны Дарчиева не совсем разумно высказывать вслух свои планы насчет гранаты и главного человека в СБ, учитывая натыканные повсюду микрофоны — а после недавних событий их наверняка в дарчиевском отделе стало еще больше...

Однако почему-то Монстру показалось, что к такому совету Дарчиев не прислушается.

Негромко, пытаясь таким наивным образом избежать попадания на пленки СБ, Монстр спросил:

— А что это — второй случай?

— Второй — это тот, что идет вслед за первым, — с железной логикой объяснил ему Дарчиев. — Первый случай был у меня пять лет назад. Был такой Вася Задорожный... М-да. Тоже мне крови тогда попортили порядочно. Но раз это был только первый случай, все обошлось. А теперь-то — второй... Тенденция, однако, — заключил Дарчиев и причмокнул.

Монстр не мог больше терпеть. Он вылез из-за стола, подошел к Дарчиеву и, глядя прямо в печальные глаза своего начальника, прошептал:

— Что случилось-то?

— А чего это ты шепотом? — удивился Дарчиев.

Монстр потыкал пальцем в потолок, а потом подергал себя за мочку уха, что должно было означать тотальное прослушивание.

— Не обращай внимания, — легкомысленно махнул рукой Дарчиев. — Все это уже не страшно... Борька-то слинял, — вдруг сказал он с интонацией, с которой говорят «Борька умер». — Взял и слинял.

— Куда? — вырвалось у Монстра.

— А хрен его знает. Стырил триста тысяч баксов и слинял.

— Триста тысяч? — Монстр вдруг почувствовал огромное уважение к бывшему коллеге.

— Люди в Цюрихе ждали эти деньги, а их нет, пропали. Борька их куда-то налево зафигачил. А сам следом испарился... А ведь еще меня на день рождения пригласил, скотина, — горько добавил Дарчиев. — Для отвода глаз, наверное... А я уж и подарок купил.

— Меня он тоже пригласил, — вздохнул Монстр, ностальгически вспомнив о том, как замечательно готовила запеченное в сыре мясо жена Романова. — Свалил, значит... А что — жену с дочкой тут бросил?

— Я понятия не имею, что там с его семьей, забрал он ее с собой или нет... Лучше бы он ее здесь оставил.

— Почему? — не понял Монстр. — На триста тысяч баксов можно и втроем какое-то время пожить...

— Дурак, — ласково сказал Дарчиев. — Его же найдут. Найдут — и все. Как нашли тогда Васю Задорожного.

— Нашли? — проявил Монстр интерес к судьбе некоего Васи, потому что его в данной ситуации интересовало, что значит слово «все».

— Нашли, — подтвердил Дарчиев. — Нашли — и все.

— То есть?

— Все. Я больше Васю не видел и не слышал. И никто его не видел и не слышал.

— Понятно, — сказал подавленный этим сообщением Монстр.

— Они, видимо, его подозревали, держали на крючке, — поделился своими соображениями Дарчиев. — Неспроста они его вызвали в пятницу после обеда. Только Борька к ним не пошел, а свалил... М-да. А мы, дураки, остались. И нам теперь тоже влетит. За то, что не разглядели и не разоблачили...

По виду Дарчиева было ясно, что ему уже влетело. Монстр не стал жаловаться начальнику на свои невзгоды, он просто спросил:

— Ну и что мне теперь делать? Они же все унесли...

— Теперь ты будешь ходить на работу не для того, чтобы сидеть за компьютером, а чтобы отвечать на вопросы. Это я тебе обещаю, — провозгласил Дарчиев. — Служебное расследование, это тебе не шутки.

Однако во вторник никаких вопросов не было — видимо, все силы СБ ушли на Дарчиева. Воспоминания Монстра о неприятных людях из СБ постепенно теряли остроту, и хотя страх внутри оставался, он уже не был таким переполняющим Монстра, как раньше. У Монстра появились другие чувства — например, уважение и отчасти зависть к Борису. Надо же, триста штук баксов... Хотя с другой стороны — хоть миллион у него с собой, но ведь Васю Задорожного поймали... А с третьей стороны — с трехсот штук можно будет отстегнуть тем, кто будет искать. Скажем, штук сто. И еще останется. Лично для себя Монстр решил, что неплохо было бы так вот свалить с корпоративными бабками в кармане... Гадский Боб, не посоветовался с Монстром, не посвятил в свои планы, не предложил свалить вместе. Гадский, гадский Боб...

Монстр едва не ляпнул это в телефонную трубку, когда вечером во вторник ему позвонили.

— Вы Бурмистров? — спросила трубка низким мужским голосом.

— Я Бурмистров.

— Поговорить бы надо, — сказала трубка.

— А кто это?

— Боря Романов просил меня кое-что вам передать... «Гадский Боря! Вспомнил, блин, про меня! — Монстр ухмыльнулся. — Кое-что передать?» Это что же? Может, подарок на память? Может, Боб посчитал, что хапнул слишком много, и захотел поделиться с приятелем? Это было бы как раз кстати — джип, страховка на него... Монстр потратил куда больше денег, чем предполагал, пускаясь в эту авантюру с джипом. Выглядел он теперь круто, зато бабок в кармане почти не водилось.

— Ну тогда давайте встретимся, — быстро предложил Монстр. — Можете зайти ко мне?

— Лучше на нейтральной территории, — сказал голос в трубке. — Я сейчас стою напротив центрального входа в ваш зверинец.

Монстр не сразу понял, при чем тут зверинец, но затем сообразил, что незнакомец имеет в виду железную решетку возле центрального входа, действительно похожую на звериную клетку.

— Через пять минут я буду там, — пообещал Монстр, оделся, выскочил из квартиры и побежал к воротам. Непосредственно возле входа никого не было, да там и не могло никого быть, потому что эту часть улицы постоянно утюжили покрышками въезжающие и выезжающие автомобили. Монстр не спеша перешел улицу и встал возле освещенной витрины магазина сантехники, где сияли неземной красотой унитазы, раковины и биде. Стоял он там недолго, потому что кто-то вдруг тронул его за плечо и назвал фамилию.

А потом Монстра потащили куда-то в сторону от витрин, от людских глаз...

В той детской сказке несчастный петушок, кажется, кричал в аналогичной ситуации: «Котик-братик, выручи меня!» У Монстра не было ни братика, ни котика, и ему оставалось лишь ожесточенно бубнить себе под нос: «Гадский Боб, гадский Боб, гадский Боб...»

Впрочем, ничего страшного пока еще не случилось.

Марина Романова: туфли на низких каблуках

Конечно же, она солгала. Конечно же, ей приходилось опаздывать. И неоднократно. Что удивительно — после ухода с работы она стала опаздывать чаще, чем раньше, когда времени у нее было куда меньше.

Марина была младше своего мужа на два года, и, конечно же, это не было основанием считать себя глупее, неудачливее или просто хуже, чем Борис. Так сложилось — он зарабатывал денег достаточно, чтобы Марина могла сосредоточиться на доме и на детях. Точнее — на одном ребенке, на Олеське. Когда они с Борисом решили, что Марине нужно уйти с работы, подразумевалось, что должен появиться и второй ребенок, сын. Однако как-то все сложилось... Именно — как-то. Марина сейчас не смогла бы вразумительно объяснить, почему у нее до сих пор не появилось второго ребенка. Были какие-то проблемы, какие-то дела, которые заставили отложить это событие... Одно потянуло за собой другое, потом третье — и вот вам результат. Точнее — отсутствие результата. Впрочем, Марина не переживала. Она все еще наслаждалась обилием свободного времени, теперь появившегося у нее. Она могла больше спать, она могла больше ходить по магазинам, больше заниматься в тренажерном зале, чаще бывать в бассейне, чаше заходить к косметологу, чаще ездить к подругам, тем, что жили вне «Славянки»... Все, что ей нравилось, она теперь делала чаще. И если в ее жизни не стало больше секса то, вероятно, только потому, что это не входило в число ее приоритетов. Тём более что Борис продолжал выкладываться на своей работе с утра до вечера. Работа была проклятой, выматывающей, дурацкой, ненормальной — в первую очередь из-за ненормальной заботы о секретности — но именно эта работа давала Борису и Марине все. Деньги, жилье, уверенность в завтрашнем дне, уверенность в Олеськином образовании... Иногда Марина психовала по поводу всяких заморочек, принятых в корпорации «Рослав» за норму жизни, но потом вспоминала полгода, отработанные ею некогда на швейной фабрике в родном Нижнем Новгороде, где не было заморочек, но практически не было и зарплаты, и понимала, что «Рослав» — это счастье, а тщательно охраняемая «Славянка» — нечто вроде рая. Потому и охраняется.

Освобожденная от тяжкой необходимости являться каждый день на работу, Марина постепенно все более расслаблялась в смысле контроля над временем. Гимназия Олеськи была все в том же охраняемом раю, так что не было необходимости провожать и встречать дочь. Исключение составляла лишь пятница, когда нужно было ехать в художественную школу, и с каждым разом Марине все труднее становилось рассчитать свое время так, чтобы попасть туда ровно в четыре. Она опаздывала, а Олеська терпеливо ждала ее, сидя на скамейке в вестибюле. Когда двенадцатого октября Марина поняла, что снова опаздывает, она знала — дочь просто будет сидеть и ждать. Марина была в этом уверена. Она не могла себе представить ничего другого.

И все потому, что это была дважды исключительная пятница. Во-первых, из-за художественной школы. Во-вторых, из-за завтрашнего дня рождения Бориса. Первую половину дня Марина потратила на закупку продуктов для грядущего торжества, причем она не ограничилась местным супермаркетом, а прошлась до ближайшего мини-рынка. Потом она немного отдохнула дома, посмотрела телевизор и собралась было приготовить что-нибудь на обед, но передумана. Вместо этого в начале первого Марина вышла из дома, предварительно пополнив запасы наличности в кошельке. Маршрут Марины должен был завершиться в художественной школе, однако до этого предполагалось успеть многое. Для начала Марина потратила полтора часа на осмотр пяти этажей ЦУМа, потом прошлась по бутикам в подземелье Манежной площади, потом ей вдруг вспомнилось, что совсем недалеко от Олеськиной художественной школы недавно открылся торговый комплекс. Марина взяла такси и поехала туда. Время близилось к трем часам дня.

Новый торговый комплекс глядел на мир огромными окнами темно-зеленого цвета, напоминая огромный изумруд, вкопанный в асфальт. Народу здесь было совсем немного, и исследование содержимого прилавков проходило для Марины в приятной и комфортной атмосфере. Она добралась до самого верха, обнаружила здесь заманчивого вида кафе, взяла салат и чашку кофе с пирожным, посмотрела сверху на ползущие по улицам цветные жуки автомобилей, посмотрела на часы, вздохнула и приступила непосредственно к делу. На втором этаже между орифлеймовской парфюмерией и паркеровскими ручками была зажата книжная лавка, Марина вернулась туда и сняла с полки увесистый альбом в суперобложке «Самолеты Второй мировой». Некогда Борис заставлял все свободные места в их квартире сборными моделями боевых самолетов, пачкал пальцы в клее и ронял на пол мелкие пластмассовые детали, за которыми потом ползал на четвереньках с пинцетом в руках. Пожалуй, этот альбом стал бы неплохим подарком на день рождения. Тогда — в то время. Марина уже забыла, когда Борис в последний раз покупал сборные модели, старые же пылились где-то в лоджии, засунутые в коробки. Марина подумала, почему так случилось, и решила, что во всем виновата треклятая работа, высасывающая из мужа силы почище любого вампира. Быть может, подарок заставит Бориса вернуться к прежнему хобби или хотя бы заставит ностальгически улыбнуться, полистать глянцевые страницы с цветными картинками... И поставить альбом на полку.

Марина некоторое время раздумывала, держа книгу в руках, но потом все же вернула ее продавцу, к немалому огорчению последнего. Марина уже двинулась было в сторону паркеровского прилавка, но тут словно яркую вспышку посреди серого дня ее глаза заметили золоченое тиснение на суперобложке «Путешествие по Европе». Том был примерно такого же объема, что и книга про самолеты, но он вызвал у Марины куда более сильные эмоции. Она знала, что должна купить эту книгу и должна подарить ее мужу завтра, в день его рождения. И она знала, что это будет не просто подарок, это будет символ, это будет намек, это будет напоминание о том их весеннем разговоре, когда выяснилось, что при всем их материальном благополучии туристский летний маршрут для семьи Романовых возможен лишь один — в пансион по выбору Службы безопасности корпорации «Рослав». Марина подарит мужу эту книгу и скажет: «Смотри, чего ты себя лишаешь». Впрочем, можно было сказать почти то же самое, подарив альбом про самолеты: «Смотри, чего ты себя лишил. Ведь это тебе нравилось, ведь от этого ты получал удовольствие... Ты отказался от этого ради своей работы. Ты уверен, что стоило так поступать? Я — не уверена. Может, тебе перевестись на менее доходную должность, но чтобы больше было свободного времени и чтобы больше было свободы вообще...»

— Я возьму, — решительно сказала Марина. — Упакуйте мне ее, пожалуйста...

Десять минут спустя она съезжала на эскалаторе вниз, на первый этаж. Времени оставалось, как раз чтобы не спеша дойти до Олеськиной школы. В этот момент Марина увидела в витрине итальянские белые туфли на низких каблуках. Почти такие же она купила год назад и была ими очень довольна, однако за прошедший срок туфли износились, и им была нужна замена.

Марина встала напротив витрины, и ее интерес не остался незамеченным.

— Очень хорошая модель, — сказала возникшая рядом продавщица. — У нас как раз сейчас скидки...

Марина посмотрела на часы — уделить еще хотя бы пару минут этим туфлям значило опоздать в школу. Встречный аргумент заключался в том, что произойдет это не в первый и не в последний раз. Утренний вопрос Бориса: «А ты не опоздаешь?» — Марина уже успела забыть.

Продавщица заметила на ее лице сомнения и добавила:

— Осталась последняя пара. Кажется...

— Ну, — сказала Марина. — Ну что же... Я бы померила...

Обувь сидела превосходно, Марину лишь смущало небольшое повреждение на декоративной пряжке. Она сказала об этом продавщице, и та немедленно прореагировала:

— Сейчас я принесу другую пару...

— Вы же сказали, что это последняя, — усмехнулась Марина.

— Я сказала — кажется. Сейчас мне кажется, что на складе есть еще одна...

Часы показывали шестнадцать двадцать три, когда Марина подошла к зданию художественной школы. В руке у нее был большой белый пакет, где снизу лежала книга про европейские достопримечательности, а сверху — коробка с туфлями.

Марина вошла в вестибюль и осмотрелась. Олеськи здесь не было. Она удивленно пожала плечами и пошла в аудиторию, где у дочери обычно проходили занятия. Аудитория оказалась закрытой, и тогда Марина, уже с возрастающим чувством беспокойства, двинулась по коридору в сторону комнаты преподавателей.

— Мой муж? Мой муж забрал Олесю? — переспросила она, не веря своим ушам.

— Совершенно верно. Примерно полчаса тому назад. Он сказал, что у вас какие-то семейные обстоятельства...

— Бред какой-то, — вслух вырвалось у Марины. Она увидела на столе телефон. — Можно?

Но мобильный телефон мужа не отзывался, и дома трубку тоже никто не брал.

— Странно, — сказала Марина и вышла из кабинета. У нее было такое выражение лица, что в вестибюле на нее обратила внимание вахтерша.

— Женщина!

— Да? — повернулась Марина.

— Ваша фамилия случайно не Романова?

— Романова, Романова, — закивала Марина, надеясь, что сейчас ей будет дано какое-то объяснение случившемуся.

— Вам просили передать... — начала говорить вахтерша, но вдруг замолчала. Марина неожиданно поняла, что стоит посреди вестибюля не одна, что позади нее находятся двое аккуратно одетых молодых людей, один из которых держит у щеки мобильный телефон.

— Здравствуйте, — вежливо сказал ей второй молодой человек. — Вы Марина Романова?

— Да, — сказала Марина, пугаясь еще больше.

— Мы работаем вместе с вашим мужем, — сказал молодой человек. — Пожалуйста, пройдите вместе с нами...

— Хорошо, — сказала Марина.

Монстр: привет от гадского Боба (2)

Кончилось все тем, что широкоплечий незнакомец взял и зашвырнул Монстра в машину, стоявшую в каком-то темном переулке.

— Чтобы не светиться, — пояснил он. Незнакомец сел на переднее сиденье, но света не включил, так что о его лице Монстр имел по-прежнему самое приблизительное представление. Впрочем, Монстр был доволен тем, что ему пока не сделали ничего плохого, а лицо... Как говорится, с лица воды не пить.

Монстр только собрался с духом, чтобы спросить насчет Бориса, как незнакомец опередил его:

— Ты, значит, с Борисом вместе работал?

— Ага, — сказал Монстр. — А где он сейчас?

— А ты сам не знаешь?

— Нет, — сказал Монстр.

— Ну и правильно, — изрек, чуть подумав, незнакомец. — Тут дело такое... Чем меньше людей знает, тем лучше. Он тебе точно не проговорился, не проболтался?

— Он мне вообще ничего не сказал, — пожаловался Монстр. — Вот прямо до последней минуты мы с ним вместе были, он меня еще на день рождения пригласил на субботу... И ни слова не сказал, что собирается сваливать.

— Так и должно быть, — сказал незнакомец. — А что у тебя за работа в «Рославе»?

— Да то же самое, что и у Боба, — скороговоркой помянул Монстр, торопясь перейти к более интересным вещам. — А что он просил мне передать?

— Что он просил передать? — недоуменно переспросил незнакомец.

— Вы сказали по телефону, что...

— Ах да, он просил передать... Точнее, просил узнать. Ну, как там все... Как все теперь — после того, как он свалил. На работе и вообще...

— На работе? Ну, там круто. Там Служба безопасности вовсю пашет, меня всю ночь донимали, про Боба расспрашивали. Дарчиева прижали, он аж бледный весь ходит.

— А Дарчиев...

— Это наш с Бобом шеф, — охотно пояснил Монстр. — В основном его и трахают за Боба. Он сказал, что вроде был уже такой случай лет пять назад, какой-то Вова точно так же с бабками слинял... И теперь на Дарчиева капитально наехали. Может, выгонят даже к чертовой матери.

— Слинял с бабками, — повторил незнакомец. — Это в Службе безопасности тебе сказали?

— Ну, они сказали Дарчиеву, а Дарчиев сказал мне...

— Вас там двое, в отделе у Дарчиева? — перебил его незнакомец. — Маленький отдел...

— Маленький, да удаленький, — засмеялся Монстр. — Иначе не смог бы Боб эти бабки прикарманить... — помянув деньги, Монстр загрустил. — Ну... Что там еще Боб просил передать? Бабками поделиться не хочет? Триста штук — это ведь много, много...

Незнакомец никак не отреагировал на эту свежую мысль, и Монстр разочарованно вздохнул: Боб явно не собирался подкинуть с барского плеча с десяток зеленых штук. А жаль. Но тогда...

Что же тогда получалось — он послал человека, чтобы тот нашел Монстра и справился о делах на работе? Бред какой-то. Монстр насторожился, но тут незнакомец нарушил молчание:

— Борис попросил меня забрать кое-какие вещи из его квартиры... Не подбросишь?

— Так это вы на машине, не я... — удивился предложению Монстр, однако незнакомец тут же все разъяснил:

— У вас же там на стреме такие ребята стоят... А мне светиться ни к чему, сам понимаешь. Могут через меня и на Бориса выйти. Так что садись за руль — тебя-то они без проблем пропустят. Подвезешь меня к Борькиному дому...

— Ладно, — сказал Монстр, потому что не решился отказать такому громиле и потому что в глубине души у него теплилась надежда: Бобу передадут, что Монстр вел себя молодцом, помогал, содействовал, а стало быть, заслуживает некоторой премии... Десяти тысяч вполне хватит.

Вот так они и въехали на территорию жилого комплекса «Славянка-2»: Монстр за рулем, а большой друг Боба — на полу, под старым чехлом. Возле дома, где проживали и Романов, и сам Монстр, машина остановилась.

— Приехали, — сказал Монстр. Он вышел из машины и задрал голову в вечернее темное небо, отыскивая окна романовской квартиры. Там все так же горел свет. Раз Бориса там не было, то что же, значит, там Марина и Олеська? Или же там просто забыли выключить свет?

Впрочем, приятель Боба все знал наверняка. Монстр обернулся, чтобы задать вопрос, но с изумлением обнаружил, что спрашивать не у кого. Странно, как мог такой большой человек так незаметно исчезнуть, но тем не менее это случилось. Монстр в растерянности постоял у машины, потом отошел подальше от стены дома, чтобы повнимательнее разглядеть окна. Ему показалось, будто он увидел движение теней в квартире Романова, однако определить что-то наверняка на таком расстоянии было невозможно.

Монстр еще немного подождал, но верзила так и не появился. Оставив ключи в замке зажигания, Монстр направился в супермаркет, где пополнил запасы полуфабрикатов, изрядно поистощившиеся за выходные.

На обратном пути, держа в руках несколько коробок с пиццей, Монстр заметил какое-то мельтешение возле машины. Он ускорил шаг, но вдруг события еще более ускорились независимо от воли Монстра: с разных сторон раздался громкий треск, кто-то заорал, кто-то куда-то прыгнул, кто-то замахал руками, а кто-то упал. Монстр застыл на месте, и тут его ударило в грудь нечто. То же самое нечто выбило у Монстра из рук все полуфабрикаты, уронило самого Монстра на пол и изрядно потоптало.

Где-то наверху были еще трески и еще крики, но Монстр на них не реагировал — он лежал на асфальте и тщательно изображал покойника.

Он также не отреагировал на рев двигателя и резкий визг покрышек — с этим звуковым сопровождением стартовала с места машина, на которой Монстр заехал в «Славянку» пятнадцать минут назад. Только теперь за рулем сидел сам Дровосек, а на заднем сиденье валялся запыхавшийся, помятый и поцарапанный, но вполне живой Монгол.

Оба они были слегка удивлены этой встречей. Но лишь слегка.

Марина Романова: семейные обстоятельства

Марина окончательно поняла, что попала в какую-то неприятную историю, когда молодой человеке мобильным телефоном взял у вахтерши листок бумаги, предназначавшийся Марине.

— Это женщине просили передать... Женщине! — вахтерша напрасно тыкала пальцем в сторону Марины. Листок исчез в кармане молодого человека, а Марина почувствовала довольно ощутимое прикосновение на своем предплечье.

— Пойдемте, — сказал второй молодой человек. — У нас там машина стоит.

— Что-то случилось? — уже во второй или третий раз спросила Марина. — Что там в записке? — посмотрела она на парня с мобильным телефоном, но ни на первый, ни на второй вопрос ей не ответили.

На улице она сразу увидела ожидающую ее машину — черный микроавтобус заехал на тротуар и едва ли не на нижнюю ступеньку лестницы.

— Здравствуйте, — сказала Марина, оказавшись внутри машины. Сидевший там мрачного вида мужчина никак не отреагировал, и Марина почувствовала себя полной идиоткой. Вероятно, случилось что-то очень важное, и этим занятым людям не до нее... Тогда зачем они засунули ее в машину? Решали бы сами свои важные дела...

Двое сопровождающих сели рядом, шоферу было сказано «Давай», и микроавтобус тронулся с места.

— Жена, — сказал парень с мобильным телефоном, обращаясь к мрачному мужчине. — Приехала за дочерью.

— Да, — подхватила Марина. — Как обычно, я приехала за Олесей, а ее нет, их преподаватель сказала мне, что дочку забрал Борис, и я удивилась, потому что обычно Борис так рано не заканчивает... Что-то случилось на работе, да?

На нее по-прежнему не обращали никакого внимания. Мрачному сунули записку, которую отдала вахтерша, он внимательно изучал ее минут пять, не меньше, хотя Марине было видно, что строчек там всего три.

Потом мрачный поднял глаза на Марину и тихо спросил:

— Где ваш муж?

— Не знаю, — сказала Марина. — Я думала, вы мне скажете! Я же говорю — приехала за дочерью, а ее нет...

— Он оставил вам записку, — сказал мрачный. — Здесь сказано, что вы должны срочно ехать в Парк Горького на ваше обычное место. Где это?

— Где Парк Горького? — удивилась Марина. — Вы что, не знаете? Это надо на Садовое кольцо, потом через мост...

— Слушай, ты, — с неожиданной злостью процедил мрачный. — Не строй из себя дурочку, не надо. Ты вляпалась в такое дерьмо, какое и представить себе не можешь. В игрушки с тобой никто играть не будет, ясно?!

В голову Марине вдруг пришла неожиданная идея — треснуть этого хама «Европейскими достопримечательностями» по башке и выскочить из машины прямо на ходу. Однако, судя по проносившимся в окне зданиям, скорость была слишком высокой, и Марина рисковала переломать себе ноги, руки и еще что-нибудь, а то и просто попасть под колеса машин, мчащихся в соседнем ряду.

Книга осталась лежать на ее коленях, но гнев Марина все же выпустила наружу:

— Мне ясно, что я не позволю разговаривать с собой в таком тоне! Вот это мне ясно! Кто вы вообще такие?! Что вам от меня нужно?!

Мрачный сверкнул зрачками и раскрыл рот, чтобы извергнуть нечто грубое, но один из двух молодых людей опередил его и сказал ровным спокойным голосом:

— Служба безопасности корпорации «Рослав». Вот удостоверение, — в его руке показалась какая-то книжечка с печатями. — Мы беспокоимся о судьбе вашего мужа.

— Да? — Марина мгновенно забыла про резкости мрачного типа. — А что случилось? И где моя дочь?

— О судьбе вашей дочери мы тоже беспокоимся, — кивнул молодой человек. — И вы должны нам помочь.

— Ну, — с готовностью кивнула Марина.

— Действия вашего мужа могут поставить под удар не только его самого, но и вашу дочь, и вас саму тоже.

— Какие действия?

— Вы сказали — обычно он так рано не уходит с работы, обычно он не заезжает за дочерью. Почему сегодня это случилось?

— Я не знаю...

— О чем вы с ним договорились? Ваш план действий на сегодня?

— Мы ни о чем не договаривались! План... Какой еще план?

— Куда он сейчас едет?

— А он куда-то едет? Домой, наверное... Хотя я звонила ему на мобильный, а он не отозвался... Может, батарейки сели? Давайте позвоним домой, может, они уже приехали?

— Они не приехали, — раздраженно сказал молодой человек. — На въезде в «Славянку» их не видели...

— Тогда я не знаю... Что вообще происходит?!

— Мы пытаемся найти вашего мужа. Он написал в записке, чтобы вы ехали в Парк культуры. Сейчас мы туда приедем, вы выйдете из машины и пойдете одна, чтобы вашего мужа не спу... Чтобы ваш муж чувствовал себя спокойнее. Он увидит вас, подойдет к вам, и вы выясните, в чем дело, почему он себя так ведет...

— Ага, — согласно кивнула Марина. — А вы что будете делать в это время?

— Мы будем ждать, пока вы поговорите. Потом мы отвезем вас домой.

— Боря на машине, — напомнила Марина. — Он сам сможет отвезти нас домой.

— Ну как хотите, — молодой человек попытался радушно улыбнуться, но он слишком волновался, чтобы у него это получилось.

— Что такое ваше обычное место? — Это спросил мрачный тип, но Марина позволила себе проигнорировать существование этого неприятного человека. Она выдержала паузу и лишь минуту спустя сказала, глядя не на мрачного, а на того молодого человека, с которым только что беседовала:

— Обычное место — это просто у входа в парк. Там, где карусель...

— Ясно, — сказал молодой человек. — Мы остановимся чуть в стороне, а вы пройдете пешком. Сумку можете оставить в машине.

— А что у вас в сумке? — Конечно же, это мог спросить только мрачный.

— Не ваше дело, — отчеканила Марина. Мрачный пожал плечами, делая вид, что ему не очень-то и интересно узнать ответ на этот вопрос. Он сложил записку и протянул ее парню, который сидел на переднем сиденье рядом с водителем. Когда он это делал, пола его пиджака слегка оттопырилась, и Марина увидела вещь, которая, кажется, называлась кобурой. Если Марина не ошибалась, обычно в этой штуке таскали пистолет.

Марина поспешно отвела взгляд в сторону и сделала вид, будто ничего такого не видела. Только ее сердце теперь колотилось быстрее, и мысль, одна-единственная, пылающим шаром заполнившая голову, не давала ей покоя: «Этот пистолет — для Бориса?!»

А по мере приближения к Парку Горького эта мысль трансформировалась в другую: «Могу ли я верить людям, что едут в этой машине?»

Взглянув на напряженное, мрачное лицо сидевшего напротив сотрудника Службы безопасности, от которого пахло табаком и каким-то еще очень мужским запахом, Марина вспомнила сообщение о том, что она, оказывается, вляпалась в дерьмо, а потому не должна строить из себя дурочку.

Она решила, что не будет дурочкой.

Боярыня Морозова: разбор полетов (2)

Правая сторона лица Монгола выглядела так, будто по ней хорошенько прошлись наждачной бумагой. Именно этой стороной Монгол сидел к Шефу, и тот периодически морщился, натыкаясь сердитым взглядом на это далеко не симпатичное зрелище.

Сам Шеф тоже не годился на обложку журнала мод, но его страдания, как водится, имели причину не физическую, а моральную — он приехал в офис к восьми, просмотрел последние сводки, пролистал утренние газеты и посмотрел новости по телевизору. Этого уже было достаточно, чтобы слечь в постель до конца недели. Но еще существовало начальство. Кто-то из них позвонил Шефу и высказал все, что думает по поводу последних событий. Шеф терпеливо выслушал словесный поток абсолютно некомпетентного человека и вежливо спросил:

— Ну а я-то тут при чем?

На том конце провода захлебнулись от возмущения, а Шеф не стал дожидаться, пока вице-президент корпорации выплывет, он просто повесил трубку. И подумал: «Интересно, что мне теперь за это будет?» И сам себе ответил: «Ничего мне не будет». Они не посмеют его тронуть, пока ситуация с Лавровским столь неопределенна. Со своей стороны Шеф был готов подбрасывать сколько угодно фактов в доказательство того, что эта ситуация действительно неопределенна, ужасно неопределенна... А шепотом, при включенных генераторах шумоподавления, он был готов заявить и большее: Лавровский еще может вернуться. Паре человек из руководства корпорации он так и заявил. Через три часа об этом знала вся верхушка, и теперь они позволяли Шефу швыряться трубками. Они были готовы потерпеть еще немного. А потом выгнать взашей всех людей Лавровского. И Шефа в том числе. Шеф не боялся остаться без работы — он просто не любил, чтобы из-под него вытаскивали стул. Хороший мягкий импортный стул в кабинете заместителя начальника СБ, куратора спецпроектов.

— Ты что, неудачно побрился? — не выдержал Шеф, забрасывая в рот пару таблеток от головной боли.

— Там проход был узкий, — ровным, безэмоциональным голосом ответил Монгол. — Только боком можно было пролезть. Я пролез.

— Это хорошо, что ты пролез... — вздохнул Шеф. — Меня другое волнует. Мадам, — его хмурый взгляд остановился на Морозовой, которая в данный момент изучала состояние своих ногтей. — Мадам Морозова, я не очень понял смысл вашего вчерашнего налета на жилой комплекс «Славянка»... Я, кажется, поставил вам другую цель, совсем другую. Я не просил устраивать цирковое представление, я не просил мериться силами с тамошней Службой безопасности... — он снова покосился на Монгола. — Я также не просил биться физиономией о стену. Я просил выяснить местонахождение человека — всего лишь...

— Но вы добавили: срочно, — напомнила Морозова. — Потому мы и бросились биться мордами о стену, вместо того чтобы пару недель посидеть, подумать и подготовить такую операцию, при которой нас было бы не видно и не слышно.

— Неправильный ответ, — сварливо заметил Шеф. — Ты должна была просто сказать: «Извините, мы облажались». Ты не умеешь признавать собственные ошибки...

— Извините, мы не облажались, — перебила его Морозова.

— Докажите мне это, — Шеф скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла, весь олицетворение скепсиса и неверия в способности своих подчиненных. Морозова знала, что это лишь игра, своего рода педагогический прием, однако она терпеть не могла таких игр и таких приемов. Не нравится — набери других людей.

— Я скажу о результатах. Работа была поспешная, грязная, но тем не менее... Вот что мы имеем на сегодняшний день. Господин Романов был сотрудником корпорации «Рослав», причем сотрудником настолько непримечательным, что до этой недели он никогда не попадал в поле зрения наших служб. Та открытая информация, что имеется по Романову, очень скупа, и, таким образом, вообще непонятно, из-за чего возник переполох. Немногим лучше известно, что произошло после исчезновения Романова. Искать его начали вечером в пятницу, и скорее всего именно в пятницу он пропал. По свидетельству соседей Романова, примерно в восемнадцать часов к нему домой приехали люди из СБ. В квартире никого не было. Тогда люди из СБ стали опрашивать соседей, а те могли лишь сказать, что утром Романов, как обычно, уехал на работу, дочь, как обычно, ушла в гимназию, которая находится на территории жилого комплекса «Славянка-2». Все как обычно, за исключением того, что вечером домой они не вернулись.

— То есть пропала и дочь Романова? — уточнил Шеф.

— Она не вернулась домой. Служба безопасности задавала соседям вопросы о ней.

— А жена? Я так понимаю, что там еще имелась и жена?

— Насчет нее Служба безопасности вопросов соседям не задавала, а вчера, то есть во вторник, четыре дня спустя после исчезновения Бориса Романова, сосед видел его жену на территории «Славянки» в окружении нескольких мужчин. Соседу показалось, что жена Романова чувствовала себя несколько скованно.

— Ясно, — сказал Шеф. — Жену сразу же взяли под колпак.

— Взяли и не выпустили до сих пор, — добавила Морозова. — Она все еще у них.

— Откуда такие сведения?

— Квартира не производит впечатление жилой. В холодильнике лежат просроченные продукты. Вероятно, ее отвезли в какое-то охраняемое место и там проводят с ней работу. Между прочим, в ванной комнате у них две зубные щетки, а не три. Одна из них — детская. Отсутствует кое-какая женская одежда, в то время как мужская одежда вроде бы вся на месте...

— То есть жене Романова позволили забрать с собой кое-какие вещи, а у самого Романова и его дочери такой возможности не было? Получается, мы говорим о похищении?

— Нет, — сказала Морозова. — Это не похищение, — она посмотрела на Дровосека. — Давай, хвастайся...

— Ну, — сказал Дровосек, пытаясь скрыть самодовольную усмешку. — В общем, такое дело... Мне велели заняться Бурмистровым. Тём типом, который вроде бы подписал заявление о пропаже Романова. Я выяснил, что этот Бурмистров работал вместе с Романовым. И живут они в одном доме. Мелкий такой клоп, спец по компьютерам.

— Что ты с ним сделал? Я помню, последний спец по компьютерам, который попался в руки вашей команде, плохо кончил, — жестоко сострил Шеф, и улыбка Дровосека сошла на нет.

— Я с ним ничего не делал, — буркнул он. — Я с ним поговорил. Сначала я ему позвонил и сказал, будто Романов просил кое-что передать ему. Назначил встречу.

— Он пришел?

— Он прибежал, — не без удовлетворения произнес Дровосек. — Чуть штаны не потерял, вот как он бежал...

— Он подписывал заявление в милицию?

— Он подписал чистый лист, который ему дали в СБ. А так он вообще никуда не выходил из здания «Рослава» аж до субботы. Его допрашивали всю ночь, думали, что он тоже замазан в романовские штучки...

— Это уже какой-то сленг: «Романовские штучки». Проясните для меня, чайника лоханутого, — попросил Шеф, жалобно щурясь.

— Этот Бурмистров сказал мне, что Романов украл триста тысяч. И свалил вместе с ними.

Шеф некоторое время молчал, осмысливая услышанное.

— Триста тысяч американских денег? — уточнил он.

— Их самых.

— Наличными?

— Без понятия.

— Где работал Романов? В каком отделе?

— Названия мне Бурмистров не сказал, сказал только, что начальника зовут Дарчиев и всего их в этом отделе два человека — он и Романов. В смысле, было два человека. Теперь остался один.

— Так, — Шеф неожиданно широко улыбнулся, оглядывая морозовскую команду. — Вот оно и всплыло...

— Что у вас там всплыло? — невинно поинтересовалась Морозова.

— Отдел из двух человек, работая в котором можно легко стащить триста тысяч баксов. Человек из этого отдела — очень ценный человек, если он пропадает, его тут же начинает искать вся рославская Служба безопасности. Это отдел, имеющий отношение к банковской сфере деятельности «Рослава». Последствия исчезновения такого человека могут быть очень серьезными — отчего и беснуется Челюсть.

— Целая куча всего, — подытожила Морозова. — А еще вы сказали, что за эту всплывшую кучу... Извините, но вы сами так сказали. Так вот, за эту внезапно всплывшую кучу «Рослав» должен согласиться на возвращение в Москву Лавровского.

— Кстати, я хотел узнать... — вдруг снова проснулся Дровосек, но Морозова прекрасно понимала, в чем причина этого феномена, и шепотом посоветовала Дровосеку заткнуться.

— Все правильно, — Шеф сиял как начищенный таз. — И про Лавровского — правильно. Мы вышли на человека из отдела, через который происходит нелегальная переброска денег «Рослава» за границу, на тайные счета, в офшоры, еще черт знает куда... Это никогда и нигде не афишируется. Больше того — может быть, вы знаете, что у корпорации «Рослав» имидж компании, которая ни копейки не вывозит за рубеж, а все вкладывает в восстановление отечественной экономики. На этом имидже строится все влияние генерала Стрыгина в правительстве, Думе, министерствах... И все мы находим человека, который перекачивал миллионы стрыгинских денег за кордон, и если этот человек дает нам подробную информацию обо всем процессе — названия банков, номера счетов, суммы, имена, даты... Мы тогда получаем такую дубину! — Шеф потряс в воздухе сжатым кулаком. — И этой дубиной мы сможем так хрястнуть Стрыгина по башке! Они нам не только Лавровского в Москву вернут, они нам еще...

— А премия нам за это будет? — вырвалось у Дровосека накипевшее. — Ведь такое большое дело сделаем...

— Премия? — Шеф, судя по всему пребывал в прекрасном расположении духа и был готов простить Дровосеку все глупости, прошлые, настоящие и будущие. — Да ради бога...

— Ух ты, — сказал довольный Дровосек. — Круто...

Часть III

Охотники на крыс

Марина Романова: наше старое место

Когда вечером в пятницу молодая, красивая, хорошо одетая женщина стоит у входа в Парк культуры, это вызывает у проходящих мимо мужчин вполне определенные предположения на ее счет. Марина больше устала не столько от ожидания, не столько от выхаживания по замкнутому маршруту: пять шагов вперед — пять шагов назад, сколько от бесконечно возникающих самодовольных улыбок и соответствующих предложений. Эти предложения сопровождались небрежным кивком в сторону припаркованной слева от входа в парк иномарки, где-то там же стоял и черный микроавтобус с четырьмя людьми из Службы безопасности «Рослава». Отправив Марину прогуливаться у входа в парк, они прицепили ей рядом с пуговицей пальто черную кнопку микрофона.

— Как в кино, — не удержалась Марина.

— М-да, — пробурчал молодой человек, оснастивший Марину микрофоном. Он волновался, другие трое тоже, волновались, а Марина — нет. Она перестала волноваться, когда ей сказали, что ко входу в парк она пойдет одна, без сопровождающего. Стало быть, она приобретала самостоятельность в действиях. За ней наблюдали из машины, ее слушали через микрофон, но никто не держал ее за руки и за ноги, а стало быть, Марина могла кое-что сделать сама. Нужно только было понять — что. А для понимания ей нужен был Борис. Но вместо Бориса из темнеющего воздуха один за другим возникали какие-то совершенно незнакомые типы, уверенные, что Марина непременно согласится ехать с ними в ресторан, в ночной клуб или даже в сауну.

На седьмом или восьмом человеке Марина почувствовала, что ее терпение заканчивается. Она едва не отправила следующего претендента матом, но сдержалась и неожиданно для самой себя попросила у приставучего парня закурить. Марина бросила это дело, когда забеременела Олеськой, то есть тринадцать с лишним лет назад. Бросила и не жалела, думая, что должно случиться нечто совершенно экстраординарное и вышибающее из колеи, чтобы она снова взялась за сигареты. Вот оно и случилось. Молодой человек в кожаной куртке, ссудивший ей «Мальборо», надеялся на продолжение общения, но Марина, затянувшись, предложила ему пойти погулять на все четыре стороны.

— Вот сучка, — расстроенно сказал несостоявшийся кавалер и зашагал к воротам парка. Марина курила с неожиданным кайфом и думала, что парни в микроавтобусе наверняка издергались, наблюдая, как к ней подваливают один за одним мужики, но ни один из них в результате не оказывается Борисом. Марина решила, что это хорошо. Они устанут дергаться, и когда появится Борис, сообразят не сразу, дадут Марине перекинуться с мужем парой слов. Марине нужно было заранее продумать тот вопрос, который она задаст Борису, потому что именно эти несколько слов — вопрос и ответ — должны были все решить, потому что именно на этом должно быть выстроено решение Марины: что ей делать дальше. То ли вцепиться в Бориса и держать его так, пока не подбегут люди из Службы безопасности, то ли, наоборот, кричать ему: «Беги, это засада!» И самой ринуться вслед за Борисом. Марина представила себе эту сцену, вспомнила про пистолет в кобуре мрачного типа, и вариант с забегом на длинные дистанции показался ей не слишком реальным.

Вообще, все это было странно, непонятно и не ко времени. Завтра — день рождения Бориса, куплены продукты, званы гости... Подарок опять-таки лежит в пакете на сиденье микроавтобуса. И вдруг весь этот цирк. Типичная мужская безответственность. И типичная мужская самоуверенность, что они лучше всех все знают и понимают. Как Борис ни словом не обмолвился о своих планах, так и эти четверо толком и не сказали, что у них там стряслось на работе. Первая версия, пришедшая в голову Марины, не была слишком оригинальной. Марина подумала о другой женщине. Но при чем здесь Служба безопасности? Или они уже контролируют и семейную жизнь своих сотрудников? Полный бред. Ну и даже если Борька собрался к другой женщине, то зачем устраивать такой цирк, зачем вытаскивать Олеську с занятия... Зачем назначать какие-то встречи у Парка культуры? Значит, это не про баб. Значит, это про что-то другое. Другим могла быть только работа, а работа Бориса была для Марины темным лесом. Но что в этом темном лесу могло случиться такого, что за Борькой гоняются вооруженные мужики в количестве четырех? Что он там мог натворить? Марина не знала ответа на эти вопросы.

Она лишь думала, что Борис зря утащил с собой Олеську. Какой бы там ни вышел у него на работе конфликт, нечего было в это вмешивать дочь. Марина с Олеськой переждали бы всю эту заваруху, подождали бы, пока Борис набегается... У девочки переходный возраст, а тут такие моральные потрясения. Напрасно, напрасно. Марина бросила окурок в урну. Она торчала здесь уже битый час, а Борькой и не пахло. Может, та бабка на вахте что-то неправильно поняла? А может, все это вообще одно большое недоразумение, и Борька с Олеськой сейчас сидят дома и недоумевают, куда это запропастилась мама? Надо бы позвонить...

Марина посмотрела в сторону черного микроавтобуса, практически неразличимого в сплошном ряду машин, выстроившихся вдоль проезжей части. Зато чертовски хорошо была различима гигантская фигура пучеглазого императора Петра, наводившая в этот вечер на Марину особенно невеселые мысли навроде «Живешь вот так, живешь, а потом там, наверху, случается какая-нибудь заварушка, и на тебя просто наступают, не заметив, как если бы наступил вот такой вот истукан...»

— Марина?

Она обернулась, смерила мужчину подозрительным взглядом, вздохнула и выдала обычный вердикт:

— Свободны, молодой человек, свободны...

— Но вы же Марина, — упрямо повторил он.

— Даже если мы где-то встречались... — Марина начала эту отповедь, но вдруг поняла, что нигде они с этим парнем не встречались. Ей очень захотелось оглянуться на микроавтобус и посмотреть — выпрыгнули уже эти уроды или нет, но она не стала давать повода для таких прыжков. Она наивно загородила микрофон ладонью и скороговоркой высыпала незнакомцу:

— Быстрее говорите, нас слушают... Вы от Бориса, да? Он вас послал?

— Да-а... — протянул парень. — Кто нас слушает-то?

— Быстрее говори! — взмолилась Марина. — Быстрее!

— Я — там... — Парень махнул рукой в направлении Центрального дома художника. — Там был... Мужчина с дочкой... Попросил сюда подойти, сказал, что вы его жена — Марина... Сказал, что ему сюда опасно идти, а мне ничего не будет. Мне ведь ничего не будет?

«Если умеешь быстро бегать», — подумала Марина, но вслух прошипела:

— Ну!

— Они там вас ждут... Они вас ждали в какой-то там школе, но вы опоздали...

— Я знаю!

— Что?

— Ничего, дальше! — Ей уже слышался топот ног со стороны микроавтобуса.

— Если можете, идите сейчас к ним...

— А если не могу? — Топот ног становился все более реальным.

— Они вас будут ждать... У Парамоныча, что ли... Без вас они никуда не уедут...

— Пошел! — Марина резко толкнула парня от себя. — Пошел, быстро! Беги, придурок, беги!

— А? — Он не сразу понял, почему он придурок, но что нужно бежать — эта команда была выполнена моментально, за несколько секунд до того, как с Мариной поравнялась пара бегунов из микроавтобуса. Марина взяла на себя первого, она врезалась в него грудью, попыталась схватить за руки, истерично выкрикивая:

— Это же не он, не он! Он просто подходил! Это не муж, не муж!

Ее грубо и бесцеремонно отшвырнули в сторону, ногти Марины бесполезно царапнули рукав куртки, а крик нелепым, бессмысленным звуком повис в вечернем воздухе, на секунду заглушив развеселую музыку, что доносилась из парка. На несколько секунд Марина оставалась сама по себе, однако думать в это время она не могла ни о чем другом, кроме как о бегущих в сторону Ленинского проспекта троих мужчинах — один впереди, двое чуть сзади... Марина согнулась, как будто ее мучила боль в позвоночнике, и прищурилась, пытаясь разглядеть спины преследователей и преследуемого, но тут секунды ее свободы закончились, тяжелая рука ухватила Марину за предплечье и потащила в сторону микроавтобуса.

— Куда? Куда вы меня? — играла возмущение Марина. — Ведь я еще мужа не дождалась! Подождем еще немного!

Но никто больше не собирался ждать, и никто не собирался больше с ней церемониться. Мерзнущие продавцы воздушных шаров и мороженого, а также завершающие трудовой день уличные фотографы удостоили равнодушным взглядом рядовую сцену — мужчина тащит женщину к машине, женщина слегка пищит и машет руками. Не было в этой сцене ничего выходящего за рамки обычной вечерней жизни огромного города, никакого криминала, никакой чрезмерной жестокости. Да и Марина, к слову сказать, не слишком напрягала связки и не слишком махала руками — возмущалась больше из игры.

Она воспринимала происходящее слишком легкомысленно — хотя Марина удивилась бы, услышав такое про себя. Она была столь наивна, что не верила, будто с ней может случиться что-то нехорошее. Она не беспокоилась за себя, она беспокоилась за Олеську, за мужа, за парня, пустившегося в забег наперегонки с людьми из Службы безопасности. Она не беспокоилась лишь за себя, и это было ошибкой.

Впрочем, от самой Марины Романовой тут уже очень мало что зависело.

Челюсть: корпоративная безопасность

История вражды всегда интереснее и насыщеннее событиями, нежели история дружбы, а потому история отношений двух корпораций, «Рослав» и «Интерспектр», привлекала внимание как серьезных аналитиков-экономистов, так и журналистов желтоватого оттенка. С настоящим положением дел в этой истории все было более-менее ясно, а вот прошлое было довольно туманно, и истинных причин смертельной вражды вряд ли кто-то помнил, в том числе и многие из руководства двух конкурирующих корпораций. Получались этакие новые Монтекки и Капулетти, однако в связи с серьезной разницей в возрасте между потомками генерала Стрыгина и бизнесмена Лавровского ожидать появления новых Ромео и Джульетты, способных положить конец многолетней вражде, не приходилось.

Публикации по данному вопросу сходились в одном — вражда эта застарелая, уходящая корнями аж в начато девяностых годов двадцатого века, когда отставной генерал-ракетчик и бывший старший научный сотрудник какого-то московского НИИ пустились во все тяжкие российского бизнеса. В один не слишком прекрасный момент их траектории пересеклись.

В некоторых глянцевых журналах, ориентированных на скучающих женщин среднего возраста, излагалась романтическая история о некоей топ-модели, на которую заглядывались и Лавровский, и Стрыгин, и даже после того, как топ-модель затерялась где-то в Европе, чувство соперничества осталось.

Более серьезные издания рассказывали историю борьбы за дворянский особняк девятнадцатого века, который оба бизнесмена хотели сделать своей резиденцией. Первоначально якобы зданием владел Стрыгин, но потом Лавровский подал в суд и выиграл дело, однако вместо здания получил развалины, потому что хитроумный генерал перед тем, как покинуть здание, то ли подготовил взрыв газа, то ли продырявил все водопроводные трубы. Короче говоря, резиденцию Лавровскому пришлось строить совсем в другом месте.

Самые же информированные люди в очень осторожных выражениях сообщали, что некогда эти два человека даже имели совместный бизнес, точнее, Лавровский вел бизнес, а генерал Стрыгин со своей охранной структурой его прикрывал по всем пунктам. Однако затем генерал решил не просто прикрывать бизнес, а руководить им, о чем и было сообщено Лавровскому. Тот на открытый конфликт не пошел, но потихоньку перевел все имущество и все активы под другую вывеску, и в один прекрасный день генерал Стрыгин обнаружил, что руководит и одновременно охраняет пустой офис, в котором даже завалящего компьютера не осталось. На ошибках учатся, и в следующий раз Стрыгин уже не выпустил попавшую под него фирму, а Лавровский обзавелся собственной мощной Службой безопасности, безо всяких посторонних генералов.

Так или иначе, но в итоге родилось состояние перманентной войны, ставшее очевидным, когда обе корпорации распространили свои интересы за пределы Москвы и области, влезли в экспорт металлов и нефтепродуктов, в импорт продовольствия, в игры на рынке ценных бумаг... И в политику, куда уж без нее.

Почему-то всюду выходило так, что интересы Лавровского и Стрыгина без конца сталкивались: в Екатеринбурге и Норильске, в Новороссийске и Якутске, в Липецке и Челябинске. Противостояние приняло такой характер, что лобовые стычки Службы безопасности уже мало что решали, главные битвы разворачивались в пределах Садового кольца, и победителем становился тот из двоих, кто ближе пробирался к первым лицам государства. Стрыгин торжествовал победу на закате правления Коржакова, однако затем наступил неизбежный откат и реванш людей Лавровского, который активно сотрудничал с Чубайсом. Апофеоз этих успехов наступил при премьерстве Кириенко, когда Лавровский провел шестерых своих людей на посты федеральных министров. Потом был август девяносто восьмого, отставка Кириенко и период временного равновесия, когда обе корпорации боролись не друг с другом, а за собственное выживание в рехнувшейся российской экономике. Первым в себя пришел Стрыгин, надежно оседлавший нефтяную трубу. Он снова тихой сапой пролез сначала в Белый дом, а потом и в Кремль, трубя о необходимости поддержки отечественного производителя и имея в виду себя самого. Стрыгина поддержали, а он поддержал тех, кто поддержал его. В результате вдруг откуда ни возьмись всплыли несколько уголовных дел, по которым Лавровский проходил главным фигурантом. Брошенная некогда Лавровским фраза «эта страна слишком мала для нас двоих» вышла теперь ему боком — он срочно отбыл в Англию под предлогом необходимости срочно вылечить зубы, и это лечение затянулось на многие месяцы. В Генеральной прокуратуре недвусмысленно давали понять, что, если Лавровский рискнет пересечь российскую границу, он будет немедленно арестован, потому как доказательств накоплено выше крыши. Лавровский прокуратуре верил и домой не спешил.

В его отсутствие Стрыгин совершенно распоясался, не видя больше себе достойного противника. Внутри «Интерспектра», напротив, царили разброд и уныние. Однако по прошествии шести месяцев изгнания Лавровского вдруг поползли слухи, взбудоражившие и тех, и этих. Слухи состояли в том, что Кремль недоволен чрезмерным усилением корпорации «Рослав» и лично генерала Стрыгина, а потому планирует либо посадить самого генерала, либо вернуть в Москву его заклятого врага, чтобы соблюсти баланс сил. Встревоженный Стрыгин забил тревогу внутри корпорации, объявил чуть ли не военное положение и обязал СБ в лепешку разбиться, но не допустить ничего подобного. После месячного аврала все вроде бы успокоилось, а слухи не подтвердились — тем не менее Стрыгин помнил о пережитом страхе и регулярно проводил в своем подземном офисе совещания с руководством «Рослава» по проблеме «корпоративной безопасности». Эти совещания проходили в обстановке строжайшей секретности, и приглашались туда лишь высшие должностные лица.

Челюсть не был высшим должностным лицом, он был лишь заместителем руководителя СБ. Поэтому приглашение принять участие в подземном совещаний должно было бы его радовать — но не радовало. Оно должно было греть его самолюбие — но не грело.

Потому что звали Челюсть на совещание не для того, чтобы выслушать его компетентное мнение по создавшимся проблемам. Его звали, чтобы посмотреть на человека, который эти проблемы создал.

А в глубине души, на суперсекретном совещании с самим собой, Челюсть молил бога, чтобы ни Стрыгин, ни другие шишки никогда не узнали — проблемы, из-за которых они собрались разделывать Челюсть, — это еще не все.

Было и еще кое-что.

Борис Романов: наше старое место

Он осторожно дотронулся до детской головки и сказал:

— Пора...

Олеся встрепенулась, посмотрела на отца круглыми от непонимания происходящего глазами, затем понемногу восстановила в памяти исходные данные: что, как и почему.

— Пить хочу, — шепотом сказала она.

— Сейчас, — успокаивающе ответил Борис. — Мы уже почти приехали...

Электричка замедляла ход, россыпь огней в черном небе за окном становилась все гуще, и к тамбуру потянулись предусмотрительные бабки с большими хозяйственными сумками. Пятница подходила к концу, и Борис твердо знал, что это был самый тяжелый день в его жизни.

Не спасла многомесячная подготовка, не спасла тысячекратно затвержденная истина, что иного выхода у него просто нет... Борис ехал в электричке, держа в руках Олеськин рюкзак и сжимая ботинками стоящую на полу спортивную сумку. Он чувствовал, как налитое свинцом сердце разрывает его изнутри, разрывает до крови, до слез, до неслышных всхлипов, до дрожи в икрах.

Олеська же проспала большую часть дороги, просто села и уснула, доверчиво положив голову Борису на плечо. Она доверила ему не только свой сон, но и вообще всю свою жизнь, и это приводило Бориса в ужас. Кажется, это было в Центральном доме художника, когда Олеся в последний раз спросила его:

— Ну, ты объяснишь мне, что случилось?

И он в десятый раз ответил ей:

— Да, конечно. Но не сейчас, потому что...

Потому что сейчас нет времени, потому что нет нужных слов, потому что Борис не хотел, чтобы дочь ощутила его страх и его неуверенность...

— Да, конечно. Я объясню, но потом...

— Мама скоро приедет?

— Скоро. Могут возникнуть небольшие проблемы, но... — он просто кивнул. — Все будет нормально.

Олесе этого было достаточно. Она стала пить чай с лимоном и с любопытством разглядывать посетителей здешнего бара. В тринадцать лет это еще интересно и забавно. У Бориса же возникали несколько иные эмоции, особенно когда он заметил двух девиц не намного старше Олеськи, охаживавших толстогубого араба с плотоядным блеском в темных зрачках.

Они приехали сюда в начале шестого. Борис поставил «Ауди» на стоянку, посадил Олеську в фойе, велел смотреть на картины, а сам собрался уже было бежать к входу в Парк культуры, но затем спохватился. Он постепенно начинал думать соответственно своему новому статусу — не как респектабельный гражданин, работник солидной корпорации, а как беглец, изгой, который никому и ничему не доверяет.

Борис смотрел на арку Парка культуры, от которой его отделяло метров двести от силы, и вспоминал совсем недавнее прошлое. Это было пять или шесть лет назад, тогда он только начинал работать в «Рославе», и, как любого новичка, его припахивали на сверхурочную работу, которая выпадала в основном на первую половину субботы. Марина же была в этот день полностью свободна, сидеть дома ей было в тягость, и они договаривались, что Борис, как только закончит работу, сразу подъедет к входу в Парк культуры, где его уже будут ждать Марина и Олеська. А потом они шли в парк, и потом они веселились, веселились так, как вряд ли уже когда-нибудь будут веселиться в будущем. Так казалось Борису, когда он смотрел на «наше старое место».

Асфальтовый пятачок, отделенный от Бориса потоком машин, несущихся по Крымскому валу, действительно был старым местом, то есть местом, принадлежащим прошлому.

Настоящее же заключалось в пристальном до боли взгляде в попытке увидеть Марину, в сжатых в кулаки пальцах, в напряженных нервах, в тяжком кровяном пульсе, бившемся в висках...

Борис не решился выйти наружу — не из-за страха, а из-за более вяжущего чувства, которое называется «ответственность». В данном случае — за тринадцатилетнюю девочку, которая пьет чай с лимоном, которая настолько юна, что ей интересно следить за накрашенными шлюхами и томными богемными мальчиками. Сам бы он мог пуститься на риск прыжка в пустоту, но в паре с дочерью — нет. Больше Борис ошибаться не мог.

— Извините, — подошел он к парню лет двадцати, который бесцельно шатался по вестибюлю. — Вы не очень заняты?

— Да вроде нет, — настороженно ответил парень.

— У меня к вам деловое предложение...

Парень охотно взял двести рублей, застегнул куртку и выскочил на улицу, пустившись скорым шагом в направлении подземного перехода, выводившего к Парку культуры. Борис проследил за ним, пока парень не сбежал по лестнице под землю и пропал из вида. Тогда Борис поднялся на второй этаж ЦДХ и подошел к окну, чтобы видеть площадку перед парком, неравномерно освещенную разнокалиберными фонарями. С этого расстояния сложно было понять, есть ли среди десятков хаотически перемещающихся людей Марина, так что Борис предпочел отслеживать вынырнувшую из подземного перехода темно-зеленую куртку своего посланца. Парень двигался рывками, задерживаясь возле женщин, которые по описанию были похожи на Марину, и тут же стартуя дальше...

А потом — хотя в руках у Бориса и не появилось бинокля, и расстояние оставалось тем же самым — он почувствовал, что парень подошел куда нужно. Две фигуры стояли рядом друг с другом не больше тридцати-сорока секунд, а потом вдруг зеленая точка отскочила от бледно-розового пальто... И Борис увидел ИХ. Они бежали со стороны парковки, их было трое или четверо...

— Черт! — Борис отпрыгнул от окна и ринулся вниз по лестнице, а потом в бар, и в эти мгновения горечи утраты не было места в его сердце, была лишь паника, был лишь страх, что вслед за уже свершившейся потерей жены он потеряет и Олеську — а он непременно ее потеряет, если промедлит. Парня в зеленой куртке сейчас сцапают, врежут ему пару раз по почкам, и он все расскажет. Двести рублей — это не та сумма, из-за которой люди становятся молчаливыми героями, тем более что вторую половину условленной суммы парню уже не получить, так как не увидеть ему уже никогда Бориса. А стало быть, минуты через три-четыре сюда нагрянут люди из СБ, и они уж наверняка продемонстрируют свой профессионализм, чтобы выудить из самых потайных закоулков ЦДХ объект своего преследования...

— Пошли, — Борис вытащил Олеську из-за стола с той же поспешностью, с какой пару часов назад он вытаскивал ее из класса художественной школы. Только теперь Олеська удивилась меньше, можно сказать, она вообще не удивилась, просто с некоторой долей разочарования в голосе произнесла:

— Опять?

Ну конечно, в баре тепло, уютно, играет музыка, подаются напитки... Однако дожидаться появления людей СБ не стоит даже в такой комфортной обстановке. Борис непременно объяснил бы это дочери, если бы у него было на это время, а времени у него опять не было.

Вместо объяснения была яростная гонка от ЦДХ к Зубовскому бульвару, причем Борис даже слегка удивился, что ему под ноги не бросались агенты СБ и никто не стрелял по колесам... Видимо, тот парень неплохо бегал. Точнее, неплохо убегал.

Убежал он в конце концов или нет, было неважно, потому что Борис выскользнул из опасного района, некогда бывшего «нашим старым местом», прокатился по маршруту Зубовский бульвар — Кутузовский проспект — Киевский вокзал, затем вернулся на Садовое кольцо, не забывая поглядывать в зеркало заднего вида, и доехал до места, где должен был оставить «Ауди» в качестве своего последнего платежа за документы. За пропуск в новую жизнь. Только что-то новая эта жизнь начиналась не слишком удачно, и Борис подумал, а не переплатил ли он...

— Мы что, пойдем пешком? — Олеся, позевывая, влезла в лямки рюкзачка.

— Поедем на метро, — сказал Борис.

— Это интересно, — оценила Олеся.

В метро было слишком людно, чтобы дочь возобновила расспросы о причинах сегодняшнего сумасшедшего дня, они ехали молча, а у Бориса наконец появилась возможность пораскинуть мозгами на перспективу. Ясно, что вылет в Парагвай для них пока задерживается. Точно так же ясно, что Марину рано или поздно выпустят, она же ничего не знает... Борис сдержанно улыбнулся — все-таки его тактика тотальной секретности оказалась верной. Весь вопрос только в том, сколько времени понадобится СБ, чтобы убедиться в Марининой непричастности к преступлениям ее мужа. День? Два? Неделя? И где все это время будут обитаться Борис с Олеськой? Парамоныч был бы хорошим вариантом, но если допустить, что парня все-таки догнали, все-таки отметелили, и он выложил им все, что знал... СБ будет знать про Парамоныча. Это плохо. Но только и Марине нового адреса для встречи передать уже не удастся. Что же делать?

Пока электричка тащилась до Балашихи, Борис, кажется, придумал.

Челюсть: мальчик для битья

Один лишь путь к месту совещания — долгий лабиринт извилистых коридоров, где было душно и почему-то пахло резиной, — был способен нагнать тоску, и с этой задачей он блестяще справился. Генералу Стрыгину нужно было лишь завершить начатое.

Сучугов, известный также как Челюсть, изрядно вспотел по дороге, и это тем более ухудшило его настроение. Последний контрольный пункт перед залом совещаний вызвал у Челюсти неприкрытое раздражение — он знал этих людей, он брал их на работу, он неоднократно вправлял им мозги, а теперь эти козлы смотрят на него так, будто видят впервые, изучают его идентификационную карту, как будто это проездной на метро. Уроды, блин.

Начальник СБ прибыл на совещание раньше Сучугова, прибыл самостоятельно, сославшись на необходимость еще до совещания передать генералу кое-какие документы. Черта с два — на самом деле начальник не хотел явиться сюда вместе с Сучуговым, потому что Сучугов на сегодняшний вечер был назначен мальчиком для битья. Случились кое-какие неприятности, и их нужно на кое-кого списать. Теперь откройте двери и впустите господина Сучугова. Оркестр, похоронный марш!

— Долго вы еще будете дурака валять? — злобно осведомился Челюсть у охраны. Ему молча вернули карточку, двери открылись, и Челюсть вошел в святая святых корпорации «Рослав» — место, где он всегда хотел очутиться. Но не при таких обстоятельствах. Сучугов хотел, чтобы лично генерал Стрыгин пригласил его для консультаций по какому-нибудь важному вопросу, чтобы спросил его, Сучугова, мнение, чтобы сидели они вдвоем друг напротив друга...

Это последнее пожелание по-своему сбылось: Сучугова посадили напротив генерала, но поскольку сидели они на торцевых сторонах большого заседательского стола, то разделяло их метров десять, если не больше. К тому же Стрыгин абсолютно не обращал внимания на заместителя начальника СБ, погрузившись в какие-то свои глубокие раздумья о судьбах Родины и корпорации «Рослав», что в понятиях Стрыгина было примерно одно и то же. Холодно посверкивали зеркальные очки, воинственно торчал седой ежик на продолговатом черепе генерала, куртка полувоенного образца и выглядывавшая из-под нее майка цвета хаки подтверждали наблюдение, что генерал постоянно ощущает себя на войне — потому и отсиживается под землей. Здесь безопасней на случай, если противник применит какое-нибудь экстремальное оружие.

— ...вот, собственно, и он, — закончил невесть когда начатую фразу начальник СБ и покосился на Челюсть. — Он вам и доложит более подробно...

Сучугов ждал, что генерал даст какой-нибудь сигнал к началу доклада, типа отмашки для бегунов, но Стрыгин продолжал бесстрастно сидеть на своем месте, поэтому Челюсть просто встал и начал говорить, надеясь, что его слушают.

— Проект «Охота на крыс» был разработан в декабре прошлого года, — сухо сказал Челюсть («И если бы все вышло хорошо, то все вы, суки, кричали бы сейчас, что помогали мне его делать! А теперь вы воротите нос, будто бы вам противно даже само название... Мразь кабинетная. Сдохнете в своих креслах!»). — Основополагающая идея проекта заключалась в следующем. Наибольший процент ущерба деятельности корпорации наносится не внешними враждебными действиями, а действиями внутренними, то есть действиями нелояльных или безответственных сотрудников корпорации. По разным оценкам, эта цифра составляет от 58 до 77%. Таким образом, куда эффективнее не бороться с активностью враждебных спецслужб, в частности с их попытками проникнуть внутрь корпоративных информационных систем, а провести комплексную чистку собственных рядов, исключив из наших служб и отделов тех людей, которые могут стать причиной утечки информации, могут стать объектом шантажа или прямого подкупа. Поэтому операция получила название «Охота на крыс». Была избрана нетрадиционная методика, разработанная нашими штатными психологами. В основе такой методики — получение состояния эмоционального шока у потенциально неблагонадежных лиц. Шок обнажает истинные мотивы действий, и в результате потенциальные вредители будут раскрыты нами еще на ранней стадии. Для осуществления такой шоковой терапии нами был снят видеофильм о якобы имевшей место казни неблагонадежного сотрудника одного из региональных филиалов нашей корпорации. Никакие имена или географические реалии в фильме не назывались, чтобы не допустить оспаривания истинности данного события. Сам фильм был снят с высокой степенью достоверности, был привлечен актер из одного драматического театра...

— Из Москвы? — спросил кто-то из присутствующих.

— Нет, из Белоруссии, — ответил Сучугов. — Так дешевле. В принципе, чтобы вы все могли понять, о чем идет речь, я могу сейчас устроить просмотр того видеофильма...

— Не будем тратить время, — перебил начальник СБ. — Давайте сразу к результатам...

— Ладно, — сказал Сучугов, глядя вниз, чтобы начальник не увидел злости в его зрачках. — Что касается результатов... С марта по май текущего года было проведено сорок два сеанса данного видеофильма. По совету психологов, сеансы проводились не для индивидуалов, а для небольших групп по четыре-шесть человек, где шоково признательная реакция могла стать цепной. Я могу сказать, что данная методика оправдала себя. Всего фильм был показан ста девяноста восьми сотрудникам корпорации, каждый из которых имел доступ либо к конфиденциальной информации, либо к финансовым потокам, либо к принятию важных решений. Перед каждым показом группе сообщалось лишь одно — данный фильм является абсолютно засекреченной информацией, которую они не имеют права обсуждать ни между собой, ни дома с членами семей, ни где бы то ни было еще. Результаты на сегодняшний день следующие. Непосредственно после просмотра было сделано тридцать четыре признания в совершении служебных проступков средней и мелкой степени тяжести. Было написано семь заявлений об увольнении или о переводе на нижестоящую должность. Также... — Сучугов выдержал драматическую паузу. — Было совершено одиннадцать попыток самоубийства, из которых семь завершились летально.

Как он и предполагал, ЭТО произвело впечатление. За столом зашептались, поглядывая на Челюсть то ли с брезгливостью, то ли с ужасом. Но куда более важным было то, что генерал Стрыгин отложил все свои бумажки и СЛУШАЛ. И все видели, что генерал СЛУШАЛ.

— Это еще не все. Помимо непосредственной реакции самих сотрудников, пропущенных через эти просмотры, мы получили дополнительный материал для работы, так как во время просмотров специально установленные видеокамеры снимали лица зрителей, и иногда выражения лиц бывало достаточно красноречивы. По прошествии семи-десяти дней после просмотра мы проводили беседы с участниками просмотра, иногда демонстрируя им эти самые пленки — то есть выражение их собственных лиц. После таких бесед еще восемь человек признались в совершении поступков, нанесших вред корпорации. За пятнадцатью было установлено плотное наблюдение, в результате которого были получены неопровержимые факты контактов этих лиц с конкурирующими фирмами, а также с государственными правоохранительными структурами... В целом операция «Охота на крыс», по-моему, может быть признана успешной, — сказал Сучугов, выделив голосом «по-моему».

Поскольку Стрыгин молчал, слово взял старший вице-президент:

— Начальник Службы безопасности давал санкцию на проведение этой операции?

— Видите ли, — завилял начальник СБ. — Я был знаком с этим планом на стадии проекта... Однако в момент его запуска я находился в отпуске, так что господин Сучугов, по сути дела, исполнял мои обязанности...

— Я тут подсчитал, — вмешался второй вице-президент. — Было сто девяносто восемь человек, которых подвергли испытанию. Тридцать четыре признания, одиннадцать самоубийств, еще восемь признаний... Получается, что из этой группы высокопоставленных сотрудников «Рослава» примерно одна треть оказалась нелояльна! И это верхушка! А что тогда внизу творится?! Если, конечно, все это правда, а не фантазии господина Сучугова для увеличения наших затрат на содержание СБ...

— Внизу все не так страшно, — утешил его Сучугов. — Там людей проще купить, но покупать их никто не будет, потому что они не знают ничего такого, за что стоит платить. А наверху... Треть — это не окончательный результат, у нас еще есть резерв для работы.

— Резерв — это замечательно, — ехидно усмехнулся старший вице-президент. — Это просто счастье, что у вас есть резерв. Но вот то, что назвали операцию успешной...

— Я сказал, что это мое личное мнение, — напомнил Челюсть.

— Вот именно. А мое личное мнение несколько иное. Не говоря уже о том, что в числе одиннадцати самоубийц могли оказаться просто нервные люди... Не говоря об этом, у нас еще есть... Как там его?

— Романов, — без особой радости в голосе подсказал начальник Службы безопасности. — Романов Борис Игоревич.

— Который не вписался ни в одну из ваших категорий, — продолжат праздник ехидства вице-президент. — Он ни в чем не признался, он не покончил жизнь самоубийством... Я так понимаю, что видеосъемка его физиономии тоже не навела вас на какие-то мысли? И беседу с вашими людьми он прошел успешно, не вызвав подозрений?

— Да, — сказал Челюсть. Уточнять, что беседовал тогда с Романовым именно он, Челюсть счел излишней подробностью. — С ним все было нормально. Мы вели за ним наблюдение в течение пары недель после просмотра фильма, но результат был нулевой. Наблюдение было возобновлено потом на период летнего отпуска, когда Романов с семьей выезжал в Турцию. Опять-таки... — Челюсть пожал плечами. — Мы убедились, что Романов абсолютно надежен.

— И ошиблись! — торжествующе заявил вице-президент. Челюсть не стал отпираться, он лишь посмотрел на своего начальника, как бы спрашивая — мне и дальше тащить этот воз в одиночку или мне кто-нибудь поможет?

— Кхм, — сказал начальник. — Насколько я понимаю, тут случай исключительный. Реакция Романова на просмотр того фильма по-своему уникальна. Прошло полгода, прежде чем он решился на побег. Очевидно, что он тщательно готовился... И заслуга Службы безопасности состоит в том, что при всей тщательности подготовки побега планы Романова были нарушены. Он замышлял вывезти всю семью, но жена оказалась у нас в руках, и мы считаем, что это задержит Романова в России. А может быть, он все еще в Москве...

— Если бы я стащил триста с лишним тысяч баксов, я бы плюнул на жену, — проворчал вице-президент.

— У него с собой дочь тринадцати лет. На нее он не плюнул, не плюнет и на жену, — пояснил ход своих мыслей начальник СБ.

— То есть не все еще потеряно, — мрачно сказал вице-президент. — Шанс вернуть его имеется. А если он не попадется? Деньги мы уже не найдем? Куда он их перевел — мы не узнаем? Он же, черт побери, сидел у нас в офисе, работал на нашем компьютере, куда-то захерачил наши бабки... И мы их не найдем?!

— Я вам больше скажу, — горько усмехнулся начальник СБ. — Мы же сами научили Романова, как переводить за рубеж деньги так, чтобы их потом было трудно найти. И он был хорошим учеником, иначе его бы не поставили на эту работу.

— Триста тысяч — это ерунда.

— Ну конечно, триста тысяч туда, триста тысяч сю... — вдруг вице-президент сообразил, что реплику насчет невысокой ценности трехсот тысяч долларов бросил не кто-нибудь, а лично генерал Стрыгин. Вице-президент заткнулся, сел по стойке «смирно», насколько это можно было сделать, и стал ждать дальнейших ценных указаний.

— Хуже всего другое, — неспешно продолжил излагать свои мысли генерал. — Хуже всего, что про исчезновение Романова узнали в «Интерспектре»...

Начальник СБ виновато повесил голову.

— ...узнали и очень заинтересовались. Так сильно заинтересовались, что вчера проникли в жилой комплекс «Сла-вянка-2». Дураку ясно, что им нужны не эти жалкие триста тысяч долларов, им нужен Романов как человек, который очень много знает про наши финансовые операции. Про наши тайные операции. Теперь за Романовым никто не стоит, он сам по себе, он боится нас, он мечется, он суетится и не может свалить за границу, потому что у нас его жена. Я бы так сказал: он — очень уязвимая мишень для «Интерспектра». Я не удивлюсь, если он сам пойдет к ним на поклон и расскажет все на свете в обмен на помощь с вытаскиванием жены из наших жестких лап. Кстати, лапы достаточно жесткие? Жена Романова вдруг не исчезнет, как он сам?

Стрыгин посмотрел на начальника СБ, а тот посмотрел на Сучугова.

— Она не исчезнет, — сказал Сучугов, стараясь, чтобы в его голосе не проскользнуло лишних ноток, стараясь не выдать себя. — С ней все будет в порядке.

— Романова должны найти мы, — сказал Стрыгин, глядя в глаза Челюсти. — Мы, а не «Интерспектр». Это ясно?

— Ясно! — Начальник СБ выкрикнул это слово чуть раньше, Сучугов чуть позже.

— Я знаю, что у вас в Службе безопасности «Интерспектра» есть свой человек. Это он предупредил о вторжении в «Славянку»?

— Он, но...

— Но вы не смогли воспользоваться его информацией. Если бы взяли их людей с поличным на каком-нибудь противоправном действии, они бы заткнулись и перестали искать Романова. Если бы мы взяли их вчера. Или завтра.

— Мы попробуем... — осторожно пообещал Сучугов. — Просто положение нашего человека в «Интерспектре» таково, что... он не может передавать информацию постоянно. Он сориентирован на то, чтобы выступить в какой-то очень важный момент — может быть, выступить в первый и последний раз.

— Сообщил про «Славянку», сообщит еще, — заверил Сучугова генерал. — А расколют этого, так найдете другого. Если у нас тридцать процентов потенциальных предателей, так что, в «Интерспектре» их меньше? Ни в жизнь не поверю!

Челюсть не стал вдаваться в бессмысленные подробности насчет того, что в корпорации тридцать процентов не потенциальных, а реальных предателей. А потенциальных так и все шестьдесят процентов будет... Он промолчал, потому что мальчику для битья положено молчать, а Челюсть и так уже наговорил больше некуда.

Между тем вопрос о Романове как-то сам собой исчерпался, и Сучугов решил, что ему пора потихоньку выметаться в коридор, но генерал неожиданно поднялся с места и поманил Сучугова к себе. Не веря собственному счастью, Челюсть двинулся к худощавому седому мужчине в странной полувоенной форме. Мужчина этот по всем политологическим рейтингам входил в полсотню самых влиятельных людей Российского государства. На карьеру и на жизнь Сучугова он также мог повлиять, причем самым разным образом. И Сучугов напрягся, приготовившись испытать это мощное влияние.

Генерал поманил его в дальний конец зала, где высоченные стеллажи были уставлены томами русских классиков от Пушкина до Алексея Толстого; трудно было сказать, читал ли кто-то когда-то эти книги, но вот что пыль с корешков вытиралась — это было совершенно точно.

— Слушай, — генерал положил руку Челюсти на плечо. — Этот Романов... Неглупый мужик, должно быть, если все так сумел разыграть. Из Турции за кордон не свалил, вернулся в Москву, и уже отсюда... Или только после Турции случилось что-то, заставившее его свалить? Как думаешь? Ладно, — генерал не стал дожидаться ответа Челюсти, он просто подбросил подчиненному идею, а потом его мысли стремительно понеслись дальше. — Ты мне только дай посмотреть этот ваш фильмец... И кассету, где записано, как Романов его смотрит. Хочу на эту рожу поглядеть...

— Хорошо, — послушно кивнул Сучугов. — Мы пришлем эти кассеты.

— И еще, — генерал вдруг перешел на полушепот. — Ты сто девяносто восемь человек отхерачил этим фильмом... А их?

— Что? — растерянно захлопал глазами Сучугов.

— Им ты почему это свое кино не показал? — Генерал едва заметно мотнул подбородком в сторону заседательского стола. — Это было бы очень полезно.

— Но это же...

— Я все думаю — тридцать процентов сволочей среди верхушки компании! Вот их здесь сидит двенадцать человек. Выходит, четверо из них — предатели. Но я не знаю — кто. А ты мне не помог узнать. Это плохо. Это очень плохо...

— Я...

— Когда в следующий раз придумаешь что-нибудь в таком же духе, начни с них, — посоветовал генерал Стрыгин. — Вот тогда я тебе скажу «спасибо за службу». А пока я тебе ничего не скажу.

— Ясно, — прошептал Сучугов, развернулся и вышел из зала заседаний. Если это и не был строевой шаг, то это было нечто максимально к нему приближенное.

Боярыня Морозова: излечение боли

Карабас напрасно скрипел как несмазанная уключина и напоминал, что деньги ему платят за вождение машины и ни за что больше, — это его не спасло. Морозова отправила подчиненного делать ту единственную работу, которая одновременно была ценной и посильной для Карабаса: ему поручили обзванивать художественные школы и выяснять, в которой из них обучалась Олеся Романова. Начинать нужно было от ближайших к «Славянке» и продолжать по расходящемуся радиусу.

Таким образом Морозова избавилась от Карабаса. Монгол сам отошел в дальний конец коридора и изобразил, будто пытается решить какие-то серьезные проблемы посредством мобильного телефона.

Дровосек, позевывая, рассказывал анекдот, но вдруг запнулся, обнаружив, что его слушает лишь Морозова, скрестив руки на груди и понимающе покачивая головой. Морозова уже слышала этот анекдот.

— Чего? — настороженно спросил Дровосек, и Морозова удивилась этой настороженной оборонительной реакции. Когда она взяла Дровосека под руку, тот дернулся, будто бы ожидал удара. Морозова призадумалась — не переборщила ли она с укрощением этого резвого коника? Быть может, за наглой мордой и накачанными мышцами таилась тонкая ранимая душа? Морозова на всякий случай еще раз взглянула снизу вверх на Дровосека и решила, что все-таки никто там не прячется. Просто у Дровосека выработался условный рефлекс на Морозову.

— Без обид? — сказана она для начала.

— Ха, — откликнулся Дровосек. — Это в смысле того, что было? Или на будущее?

— В смысле того, что сейчас скажу.

— Опять какую-нибудь гадость, — скривился Дровосек. — Тебе делать, что ли, нечего? Вон на Монголе отрывайся или на Карабасе...

— Я на Кирсане буду отрываться, — пообещала Морозова. — Как только он из больницы выпишется. Честное слово, отрываться на молодом красивом мальчике куда интереснее, чем на таком мордовороте, у которого было две жены и шесть курсов лечения от триппера.

— Хорошая у тебя память на личные дела, — оценил Дровосек. — Так что ты хотела сказать? Только без наездов, потому что терпение у меня не резиновое...

— Это не наезд, — Морозова вела его под руку как большого неразумного ребенка. У окна, выходившего во внутренний дворик, она остановилась. — Это вопрос. В чем для нас ценность господина Романова?

— Не надо так прикалываться, — обиделся Дровосек. — Я же не дебил все-таки, я же понимаю...

— Ну, — поощряюще пихнула его локтем Морозова. — Давай-давай...

— Ну... Потому что он переводил бабки за границу. Знает всякие там номера счетов во всяких банках, знает, кто куда чего перевел...

— Правильно, — Морозова хлопнула его по плечу, и ладонь заныла. — Все ты говоришь правильно... Ты ведь понимаешь, что гоняемся мы не персонально за Романовым, а за источником информации?

— Ну...

— И премию дадут не за поимку человека по имени Романов, а за информацию, которой можно будет шарахнуть по башке «Рослав», — это понятно?

— Ну, ё...

— Слова на букву "ё" буду говорить я! — Морозова с силой дернула Дровосека за рукав, тот удивленно посмотрел на нее и едва не зажмурился от режущего взгляда. — Если ты все понимаешь, почему ты вчера выпустил этого клопа?!

— Какого клопа?

— Ты сам сказал: Бурмистров — клоп, работал вместе с Романовым...

— Ну...

— Раз он работал с Романовым, — Морозова посмотрела в окно, как бы прикидывая, удастся ли ей скинуть отсюда прямо в зимний сад этого великовозрастного и великорослого придурка, — то он обладает такой же информацией. Раз он работал в том же отделе, что и Романов, он делал то же самое. Мы могли не гоняться за Романовым, а просто сесть в кружок вокруг Бурмистрова и послушать, что он скажет. И сегодня ты бы уже пропивал свою премию. Но ты этого не сделал, ты его отпустил. После вчерашней заварухи черта лысого ты больше сможешь вот так вытащить Бурмистрова на стрелку. Большое тебе спасибо, и пошел с моих глаз!

Она резко крутанулась и услышала произнесенное ей в спину:

— Да ты меня уже задолбала...

— Стараюсь.

— Ты думаешь, что ты умнее всех...

— Мне положено по штату.

— А мне положено дать тебе сдачи за то, что ты себе позволила тогда...

— Рискни здоровьем, — сказала Морозова, по-прежнему стоя к Дровосеку спиной.

— Хватит делать из меня придурка!

— Придурка из себя делаешь ты сам... В частности, сейчас.

Звук, раздавшийся у Морозовой за спиной, заставил ее вздрогнуть и резко обернуться. Монгол так же стремительно среагировал, но остановился на полпути, сокрушенно вздохнул и покачал головой...

— Больно? — сочувственно спросила Морозова, глядя на изрезанный стеклом кулак Дровосека. Кровь забрызгала подоконник, рамы и самого Дровосека, который все еще стоял в боксерской позе и покачивал левым кулаком, стряхивая на ковровую дорожку алые капли.

— Больно — когда с тобой так обращаются, — сказал Дровосек. — Это даже больнее, чем... — Он задумчиво посмотрел на свою руку. — Намного больнее...

— Я не буду извиняться, — ответила ему Морозова. — Я не буду разрывать свое нижнее белье, чтобы перевязать тебе руку. Я скажу тебе только одно. Когда я была в квартире Романовых, я там сделала «закладку». Ее нужно слушать, радиус действия — пятьсот метров. Поезжай к «Славянке», сядь там в какое-нибудь укромное место и слушай. Твою боль можно вылечить только так — если ты понимаешь меня...

— Он понимает? — спросил Монгол пять минут спустя, когда они с Морозовой шагали по коридору, чтобы навестить Карабаса и узнать о результатах его деятельности.

— Не знаю, — ответила Морозова. — В последнее время он производит на меня какое-то странное впечатление...

— У тебя тоже есть свои странности.

— Например?

— Когда мы были у Шефа, ты и словом не обмолвилась насчет «Славянки».

— Как это? — Морозова остановилась и недоуменно посмотрела на Монгола.

— Ты не сказала, что нас подставили. Кто-то навел их Службу безопасности, кто-то сказал им, что мы будем в квартире Романовых.

— А я должна была это сказать?

— Разве это не проблема?

— Это проблема. Но когда я вспоминаю, что о наших планах насчет «Славянки» знали ты, я, Дровосек, Кара-бас...

— И Шеф, — добавил Монгол.

— ...и больше никого. В таком случае наша проблема становится очень деликатной, и ее не решить, если кричать о ней на каждом углу.

— Дровосек показался тебе странным в последнее время...

— Но именно он вытащил тебя из «Славянки».

— И отпустил Бурмистрова, хотя мог получить от него ценную информацию...

— Он просто недотепа.

— Или он хорошо прикидывается недотепой.

— От Бурмистрова он мог и не добиться того, что нам нужно. Бурмистров и Романов — это две разные ситуации, Романов пошел против «Рослава», он морально уже готов к тому, чтобы применить против «Рослава» любое оружие, в том числе свои знания о нелегальных финансовых операциях. А Бурмистров все еще работает на «Рослав», он все еще внутри той системы... Пытать его, что ли, если он не захочет разговаривать?

— Получается, что ты зря устроила Дровосеку выволочку.

— Дровосеку — выволочку — зря? Не смеши меня, Монгол. Это все только ему на пользу.

— Ты считаешь, что умеешь обращаться с людьми?

— Мне платят не за это.

— А за что?

— За то, что я добиваюсь нужного результата. И еще за то, что я — именно тот человек, с которого потом снимут семь шкур, если дело не выгорит. Не с Дровосека же спрашивать, ей-богу...

— Действительно, — согласился Монгол.

Челюсть: охотник на тропе

Начальник СБ выскользнул из зала заседаний вслед за Сучуговым и шепнул:

— Я думал, будет хуже...

— Я тоже так думал, — признался Челюсть.

— О чем с тобой генерал шептался?

«О том, что, если я схвачу за руку кого-то из вице-президентов, быть мне на твоем месте, дурень».

— Просил показать видеоматериалы по Романову. И тот фильм...

— А-а-а, — удовлетворенно протянул начальник СБ. — Значит, ему идея понравилась.

«Ты не представляешь, насколько она ему понравилась».

— Ну, ты тогда прямо сегодня передай генералу эти материалы. Чтобы он не ждал... — И начальник, копируя жест генерала, похлопал Сучугова по плечу: — В целом — молодец, хорошо отбомбился!

Это Челюсть и сам прекрасно знал. У него был еще резерв — тот самый телефонный звонок с приглашением Романову зайти в СБ. Челюсть мог бы представить это как свидетельство своей блестящей интуиции или же как проявление непреходящей бдительности по отношению к Романову. И все же на совещании он не стал упоминать про звонок, потому что и без того все сложилось не худшим образом, а упоминание интуиции или непреходящей бдительности могло вызвать ехидные вопросы: «Что же это у вас интуиции хватило только на телефонный звонок, а чтобы просчитать побег Романова — не хватило?»

На самом деле тот звонок заставил Челюсть поверить в существование неких высших — выше генерала Стрыгина — сил, которые покровительствуют «Рославу». Не позвони он тогда Дарчиеву и не вызови Романова к себе — беглеца хватились бы в лучшем случае вечером, когда Романов успел бы подобрать жену и вместе со всей семьей двинул... Туда, куда собирался.

Но так не вышло, потому что в пятницу, двенадцатого октября, Челюсть еще раз прослушал кассету с записью своего доверительного разговора с Романовым. Он тогда предложил Романову по-дружески заглядывать в СБ и делиться информацией о внутренней жизни отдела. Прошло почти полгода, но Романов так ни разу и не зашел. Может, сказывались интеллигентские предрассудки насчет «стукачества», а может, парень просто не понял, что он может получить, если станет сотрудничать с СБ. Тогда разговор зашел о Дарчиеве, и Романов довольно эмоционально стал доказывать, что Владимир Ашотович ведет себя абсолютно нормально, не вызывает никаких подозрений... «Интересно, — подумал Челюсть. — А если бы Романов знал про Дарчиева все, что знаю я? Про Васю Задорожного, например. Как бы он относился к своему непосредственному начальнику? А главное, наведывался бы Романов в СБ, если бы знал наверняка: в случае компрометации и увольнения Дарчиева его место стопроцентно займет он, Романов Б. И.?» Челюсть подумал и решил, что тогда Романов был бы более разговорчив. И еще Челюсть подумал: «Может, это моя ошибка? Может, мне стоило тогда, в мае, четче расставить акценты? Назвать вещи своими именами? Может, парень плохо читает между строк? Значит, нужно ему помочь с чтением...»

И Челюсть позвонил Романову, но трубку никто не брал, пришлось переадресовать звонок Дарчиеву, что было довольно забавно. Челюсть попросил его передать Романову приглашение навестить Службу безопасности, и вечно вежливый Владимир Ашотович охотно согласился довести информацию до подчиненного, не подозревая, чем все это может обернуться для него самого.

Сучугов ждал звонка Романова до половины третьего, а потом снова позвонил в дарчиевский отдел, где у него состоялся весьма примечательный разговор:

— Владимир Ашотович...

— Да-да, это я...

— А где же ваш Романов? Вы передали ему мое приглашение?

— Хм... Вообще-то передал.

— Результата не видно. Где Романов, почему он до сих пор не у меня?

— Хм... Вообще-то его нет.

— Извините?

— Он еще не пришел после обеденного перерыва.

— Пора бы ему прийти. Как вы считаете? Или у вас в отделе такая дисциплина, что люди приходят и уходят, как им вздумается?

— У него перед обеденным перерывом полетел компьютер...

— Так.

— ...возможно, поэтому он и задерживается.

— Но компьютер уже починили?

— Починили.

— Тогда где ваш человек?

— Хм... Может, это как-то связано с его днем рождения?

У Романова завтра торжество, и, может быть, какие-то хлопоты...

— Он у вас отпрашивался?

— Нет. Вообще-то нет.

— Владимир Ашотович, я знаю, сколько вы получаете. И мне кажется, что за такие деньги ты иногда должен напрягаться!! У тебя человек пропал! И ты забыл, что у тебя в подчинении не дворники, а... — в этот момент Челюсть захлебнулся яростью. Он отключил Дарчиева, вызвал по другой линии пятерых свободных оперативников и швырнул им через стол досье Романова. Потом сообщения стали валиться на голову Сучугову как горный камнепад — тяжело и больно: машины Романова на стоянке нет, его мобильный не отвечает, домашний телефон не отвечает...

Потом зашел Дарчиев. Не позвонил, а именно зашел. Вот тогда Челюсть окончательно понял: все, доигрались.

— Там, — нерешительно проговорил Дарчиев. — Мне из Цюриха факс пришел...

— Неужели?

— Им денежки должны были утром прийти...

— Много?

— Триста с лишним тысяч.

— Кто должен был их перебросить?

Дарчиев замялся, и Челюсть снова взбесился от этого холеного надушенного придурка, который, кажется, еще не понял, что случилось.

— Предлагаешь мне сыграть в угадалку? — прошипел Челюсть. — Мой вариант такой — Романов. Так, бля?!

— Без бля, — Дарчиев неприязненно покосился на Челюсть. — Так...

— Поздравляю, — сказал Челюсть. — Это уже второй. Это уже тенденция.

— Это не то, что... — начал было Дарчиев, но Челюсть уже вышел из-за стола.

— Мне некогда, — бросил он на ходу. — По вашей милости у меня возникли срочные дела... А ты будешь сидеть здесь и ждать меня. Потому что у меня к тебе будет крупный разговор...

Дарчиев тоскливо смотрел в спину выходящему Сучугову, и еще большая тоска появилась в его красивых глазах, когда в кабинет вошли двое сотрудников СБ и сели рядом с Владимиром Ашотовичем.

Долгоиграющий кошмар между тем начался не только для Дарчиева — на голову Сучугова продолжали сыпаться камни, и камнепад этот казался бесконечным.

Люди, отправленные в гимназию за дочерью Романова, вернулись ни с чем, потому что по пятницам Олеся Романова занималась в художественной школе, а та находилась за пределами «Славянки».

Рванувшая в художественную школу группа обнаружила, что за полчаса до их появления Борис Романов выдернул дочь с занятий под предлогом каких-то семейных обстоятельств. Уверенность Челюсти, что он имеет дело с тщательно подготовленным побегом, становилась железобетонной.

Потом на миг ему снова улыбнулась удача — в художественную школу явилась жена Романова, немедленно попав в руки СБ. Тут же выяснилось, что Романов назначил ей встречу у входа в Парк культуры. У Челюсти мелькнула шальная мысль согнать туда человек пятьдесят своих сотрудников и блокировать весь этот район, но потом он понял, что, во-первых, пятидесяти человек не хватит, а во-вторых, Романов заметит эту толпу народа и на контакт с женой не пойдет, а стало быть, пропадет окончательно...

В Парк культуры пошли четверо, но Романов все равно пропал — отправил к жене вместо себя какого-то мужика, который рванул что есть сил при виде людей Челюсти. И затерялся в районе станции метро «Ленинский проспект». Так что осталось неизвестным — был это сообщник Романова или какой-то левый доброхот. От всей операции возле парка осталось лишь одно — запись разговора романовской жены с неизвестным. И еще имя — Парамоныч. На всякий случай присланные два десятка сучуговских людей облазили парк и окрестности, но ни Романова, ни его машины обнаружено не было.

В ход шло все подряд, пошла в ход и родная милиция, куда было отнесено заявление о пропаже гражданина Романова. Родная милиция сработала с той же степенью эффективности, что и Служба безопасности «Рослава». То есть в итоге был ноль.

И уже ближе к полуночи случилось то, что доконало Челюсть. Сначала радостный вопль в телефонной трубке доложил, что при обшаривании содержимого компьютеров Министерства путей сообщения и авиакомпаний был выявлен факт покупки трех железнодорожных билетов на имя Романова Бориса Игоревича, Романовой Марины и Романовой Олеси. Поезд шел на Запад, что в целом выглядело логично. Вдохновленный, Челюсть выбил у начальника СБ вертолет, запихнул туда группу захвата, запрыгнул сам, и вся эта компания вылетела по следу ушедшего поезда, предвкушая заламывание рук сонному Борису Игоревичу Романову. Челюсть даже выпил успокоительного, чтобы не прибить попавшего под горячую руку беглеца...

А он взял и не попался. Ни под горячую руку, ни под холодную. Перепуганная проводница во время стоянки поезда в Смоленске долго убеждала суровых мужчин во главе с Сучуговым, что на эти три места никто не садился ни в Москве, ни позже. А раз не садился, то и не выходил.

— Купили нас как детей, — буркнул кто-то из группы захвата, а Челюсть, несмотря на все свои успокоительные таблетки, выматерился громко и с чувством. Купили?! Да как это могло случиться?! Кто этот Романов — секретный агент, что ли? Что это за трюки? Что это вообще за дела — Служба безопасности корпорации «Рослав» не может взять за жопу какого-то там...

Короче говоря, в Москву Челюсть вернулся не в настроении. Первым это ощутил на себе Дарчиев, потом Монстр, а дальше пошло-поехало... Цепная реакция.

Жену Романова обрабатывали особо тщательно, чередуя кнут, пряник и напоминания о тяжкой участи ее дочери. Помогало все это мало.

Вечером в воскресенье психолог, следивший через одностороннее стекло за допросом Романовой, шепнул Челюсти:

— По-моему, она и в самом деле ничего не знает.

— Не может быть! — проскрипел сквозь нечищеные зубы Челюсть, яростно скребя щетину. — Жена — и не знает! Прикидывается...

— Она прикидывается, когда начинает рассказывать про встречу возле Парка культуры. Там она врет, выкручивается, придумывает, что это якобы был какой-то случайный мужик. А во всем остальном... Вряд ли от нее вы чего-то добьетесь...

Челюсть посмотрел красными от усталости глазами на психолога и подумал, что нужно этому Айболиту тоже устроить тест на лояльность. А то слишком уж он жалостливый. Вряд ли добьетесь... Добьем и добьемся. Вот и все.

Это было в воскресенье, а в среду, после совещания у Стрыгина, Челюсть поеживался, вспоминая тогдашние свои мысли. Как-то уж слишком буквально все вышло.

К среде Челюсть выспался, побрился и заново прогнал в голове все события последних дней. Все это пока не было катастрофой. Все это было лишь кризисом, не более. Если этот кризис не удалось решить с налету, что ж... Попробуем иные методы.

Челюсть выбрался из генеральского подземелья и на лифте поднялся к себе в офис. Секретарша стояла с делано-утомленным выражением лица и держала в руке телефонную трубку:

— Они уже в четвертый раз звонят...

— Для них — меня нет, — бросил Сучугов.

— Они будут звонить в пятый раз.

— Да хоть в сорок пятый, — равнодушно ответил Челюсть.

— Ладно, — подражая интонации начальника, сказала секретарша, — ваше дело...

Челюсть открыл дверь кабинета, огляделся и убедился, что все осталось в том же самом положении, как и в момент его ухода на совещание. «Все» включало в себя усталого замордованного Монстра со следами засохшей крови под носом и двоих охранников. В данный момент Монстр интересовал Сучугова гораздо больше всяких там телефонных звонков.

— Итак, — деловито сказал Челюсть, ставя стул напротив Монстра и садясь верхом. — На чем мы остановились?

Монстр вздрогнул.

Борис Романов: вечер трудного дня

Борис сказал это и тут же пожалел о сказанном — губы Олеськи задрожали, будто отец сказал что-то обидное.

— Папа, ты что, с ума сошел?

Тут уже сам Борис едва не обиделся. Но уж слишком тяжел был этот день, чтобы под конец добивать его своими собственными обидами. Борис лишь прикрыл дверь, чтобы возившийся на кухне Парамоныч не услышал милых бесед отца с любящей дочерью.

— Как это — взяли и уехали насовсем? — продолжала недоумевать Олеська, и по ее голосу было понятно, что с минуты на минуту она разревется. — Я разве тебе не говорила, что в пятницу мы повезем наши работы на выставку во французское посольство? Всего пять человек выбрали от художественной школы, я не могу пропустить это... А в гимназии мы танец репетируем на конкурс талантов! Ты об этом подумал?!

«Нет, об этом я не подумал, — мысленно произнес Борис. — Я думал о другом. Как бы теперь объяснить тебе, что то, другое — в миллион раз важнее...»

— Ты хотя бы с мамой посоветовался?

— Нет, — сказал Борис.

— Это прикол, — вздохнула Олеська. — Это такой прикол, что... Или вы с ней разругались? И ты решил с ней развестись и потому увез меня из Москвы?!

— Последний раз я разговаривал с мамой сегодня утром, — напомнил Борис. — Это было похоже на ссору?

— Вы могли прикидываться, чтобы запудрить мне мозги...

— Ты думаешь про родителей как про каких-то