/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, sf, det_classic, sf_horror

Крауч-Энд (сборник)

Стивен Кинг

Дорожная яма непостижимым образом превращается в могилу…

Из сливного отверстия ванны вдруг высовывается человеческий палец…

Заброшенная тропа приводит в город призраков, откуда невозможно уйти…

Человек понимает, что кричит и что никто не слышит его, кроме мертвецов…

Поворот штурвала — и самолет взрывается…

Омерзительный коготь может перерезать ваше горло раньше, чем вы догадаетесь, что происходит…

Это — кошмарные сны. Это — кошмарная реальность. Это — жизнь, ставшая бесконечным ужасом…

Читайте «Крауч-энд» — бестселлер Стивена Кинга!


Стивен Кинг

Крауч-Энд (сборник)

Крауч-Энд

[1]

В третьем часу ночи женщина наконец ушла. Вернее, почти в половине третьего. Темная сонная улица Тоттнхэм-лейн за окнами полицейского участка в предместье Крауч-Энд напоминала мелкую пересохшую речку. Лондон спал… но Лондон всегда спит чутко, и снятся ему беспокойные сны.

Констебль Веттер закрыл блокнот, исписанный почти весь вслед за странным, безумным рассказом американки. С тоской взглянул на пишущую машинку и кипу бланков на полочке рядом.

— Здесь работы почти до утра, — сказал он.

Констебль Фарнхэм сосредоточенно пил кока-колу.

Он долго молчал.

— Она ведь американка, правильно? — сказал он наконец, как будто этим все объяснялось.

— Пойдет в нераскрытое. — Веттер огляделся в поисках сигарет. — Но интересно…

Фарнхэм расхохотался.

— Только не говори мне, что ты ей поверил! Это же полный бред!

— А я разве что-то такое сказал? Вовсе нет. Но ты тут еще новичок.

Фарнхэм выпрямился. Ему двадцать семь, и он не просил, чтобы его переводили сюда из Масвелл-Хилл, и уж конечно, он не виноват, что Веттер, который годится ему в папаши, провел всю свою «выслугу лет» — наверняка не богатую на события — в тихом лондонском пригороде под названием Крауч-Энд.

— Может быть, — сказал он. — Но при всем уважении к вашим сединам, прошу заметить, что я все-таки не идиот и могу отличить полный бред, когда я что-то такое вижу… или слышу.

— Ладно, приятель, не заводись. Лучше дай закурить, — попросил Веттер, пряча улыбку. — Вот спасибо! Хороший ты парень. — Он прикурил от спички из большой красной коробки, потом задул спичку и рассеянно бросил ее в пепельницу Фарнхэма. Пристально посмотрел на парня, щурясь сквозь облачко сизого дыма. Сам он давно не молод и явно пообтрепался с годами: все лицо избороздили морщины, а на носу проступили багровые узелки, как у старого пьяницы. За вечер старина Веттер запросто добивает свою упаковочку крепкого пива, такие вот дела. — Ты, может быть, думаешь, Крауч-Энд — это такое спокойное, тихое, скучное место?

Фарнхэм пожал плечами. По правде сказать, он считал Крауч-Энд этакой «задницей мира», как любил выражаться его младший брат.

— Да, — продолжал Веттер. — Именно так ты и думаешь. И ты прав. Спокойное, тихое, скучное место, где в одиннадцать вечера все уже дрыхнут. Только я тут навидался такого… И если ты здесь продержишься хотя бы половину моего срока, и на твою долю тоже достанется странностей. В этом тихом и скучном предместье на шесть — восемь кварталов творится такая петрушка, что все остальные районы просто отдыхают… я понимаю, звучит слишком уж монументально, но это так. И меня это пугает. И почему я накачиваюсь пивком — чтобы было не так страшно. Ты хоть раз задавался вопросом, почему сержант Гордон совсем седой, хотя ему только сорок? Или возьмем вот беднягу Петти… ты вот взгляни на него… то есть это я так выражаюсь: «взгляни на него»… теперь на него уже можно глянуть. Он покончил с собой летом семьдесят шестого. В то горячее лето. Это было… — Веттер умолк на мгновение, подбирая слова. — В общем, поганое было лето. Очень поганое, да. Многие наши боялись, что их затянет туда.

— Чего боялись? Куда затянет? — Фарнхэм презрительно усмехнулся краешком рта. Он понимал, что это невежливо, но просто не мог удержаться. По его скромному мнению, Веттер несет полный бред. Как и та сумасшедшая американка. Он всегда был слегка не в себе. От пьянства, наверное. А потом он заметил, что Веттер глядит на него.

— Думаешь, старый хрыч головой повернулся? — спросил он с улыбкой.

— Да нет, вовсе нет, — горячо возразил Фарнхэм, тяжко вздохнув про себя.

— Ты славный парень, — сказал Веттер. — В моем возрасте ты не будешь сидеть за столом в такой вот дыре на окраине города. Тебя ждет хорошее будущее, если, конечно, ты не уйдешь из полиции. А ты не уйдешь, как мне кажется. Правильно?

— Да.

Фарнхэм действительно не собирался уходить из полиции. Он намеревался остаться, пусть даже Шейла нудит, что ему нужно найти себе что-нибудь побезопаснее, чтобы она не тряслась за него каждый день. Например, устроиться на конвейер к Форду. Вот только Фарнхэма начинало подташнивать при одной только мысли о том, чтобы всю жизнь проторчать на конвейере.

— Так я и думал. — Веттер выпустил дым и затушил сигарету в пепельнице. — Это уже в крови, правильно? Я всегда говорил: полицейским надо родиться. Как мне кажется, ты далеко пойдешь и закончишь свою карьеру уж никак не в таком скучном унылом месте, как наш Крауч-Энд. Но все равно ты еще многого не знаешь. Крауч-Энд — непростое местечко. Как-нибудь будет время — загляни в нераскрытые, Фарнхэм. У нас здесь полно нераскрытых дел. Ну… в основном это, конечно, обычная мутота… мальчики-девочки убегают из дома в хиппи или в панки, или как там они сейчас обзываются, я не знаю… пропадают мужья (а как глянешь на женушек, сразу становится ясно, с чего бы им вдруг пропадать)… поджоги… сумочку вырвали… все такое. Но среди этого хлама попадается и такое, что кровь стынет в жилах. А иной раз и тянет блевать.

— Серьезно?

Веттер кивнул.

— И там есть очень похожие на тот случай, о котором нам только что рассказала эта американочка. Бедная девочка… она больше уже никогда не увидит мужа, помяни мое слово. — Он взглянул на Фарнхэма и пожал плечами. — Хочешь верь, хочешь нет. Я все равно знаю, о чем говорю. Папки с нераскрытыми в том шкафу. Мы их называем «открытыми». Звучит не так эпохально, как «нераскрытые». И мягче, чем «полный абзац, поцелуй меня в задницу». Ты почитай их, Фарнхэм. Почитай.

Фарнхэм промолчал, но про себя решил, что как-нибудь обязательно их почитает. Если там целый сборник историй, подобных той, что сейчас рассказала эта американа… то, наверное, оно того стоит. Хотя бы по приколу.

— Иногда, — сказал Веттер, потихонечку вынимая из пачки Фарнхэма еще одну сигарету, — я начинаю задумываться об измерениях.

— Измерениях?

— Да, сынок, измерениях. Не зря же фантасты как будто взбесились насчет измерений. Ты вообще читаешь фантастику, Фарнхэм?

— Нет, — сказал Фарнхэм.

Ему показалось, что Веттер над ним издевается.

— Лавкрафта, скажем, читал?

— Вообще о таком не слышал, — сказал Фарнхэм. Последняя книжка, которую он читал для развлечения, представляла собой стилизацию под роман викторианской эпохи и называлась «Два джентльмена в шелковых панталонах».

— Так вот, этот самый Лавкрафт очень много писал о других измерениях, — продолжал Веттер, доставая спички. — О других измерениях, которые соприкасаются с нашим. Там живут такие бессмертные чудища, которые одним своим видом могут свести человека с ума. Чушь, конечно. Но знаешь… когда к нам в участок врывается кто-то из этих людей с выпученными глазами, я начинаю задумываться… а уж такая ли это чушь. И вот тогда мне приходят совсем уж странные мысли. И особенно ночью, когда за окнами темно, как сейчас. Например, что наш мир — такой уютный, нормальный, разумный мир, — похож на большой кожаный мяч, надутый воздухом. Но в каких-то местах эта кожа сильно протерлась. И барьеры там тоньше и уязвимее. Понимаешь?

— Ага, — сказал Фарнхэм, но про себя подумал: Поцелуй меня в задницу, старый хрыч… у меня всегда возникает желание поиметь поцелуйчик в то самое место, когда меня держат за дурака.

— И тогда я думаю: «Наш Крауч-Энд — как раз такое тонкое место». Глупо, конечно, я все понимаю. Но иногда я так думаю. Наверное, у меня просто больное воображение. Мама всегда говорила, что я фантазер.

— Правда?

— Ага. И знаешь, что я еще думаю?

— Нет, сэр. Понятия не имею.

— Я думаю: с Хайгейтом все в порядке. В Масвелл-Хилле и Хайгете толщина между нами и измерениями как раз такая, какая надо. Но вот, скажем, Арчвей и Финсбери-Парк… они тоже граничат с Крауч-Эндом. У меня там приятели очень хорошие, и они в курсе, что я малость интересуюсь всякими такими вещами, которые не находят разумного объяснения. Например, сумасшедшими историями, которые нам тут иной раз рассказывают. Причем, заметь, этим людям вроде бы не за чем сочинять всякие ужасы. Они от этого ничего не выигрывают. Тебе не приходило в голову, Фарнхэм, с чего бы вдруг эта женщина рассказала нам такую историю… выдумывать ей без надобности. Значит, все это правда.

— Ну…

Веттер зажег спичку и взглянул на Фарнхэма поверх крошечного язычка пламени.

— Красивая молодая женщина двадцати шести лет, двое детишек в отеле, муж — молодой преуспевающий адвокат в Милуоки или где там еще. Что она выигрывает от того, что врывается посреди ночи в полицейский участок и рассказывает историю, больше похожую на сценарий для какого-нибудь фильма ужасов?

— Я не знаю, — натянуто проговорил Фарнхэм. — Но должно быть какое-то объясне…

— Вот я и подумал, — перебил его Веттер, — что если они существуют, эти «тонкие места», то одно из них точно находится где-то в Арчвее или Финсбери-Парке… то есть там оно только-только начинает себя проявлять… а самая тонкая его часть расположена здесь, в Крауч-Энде. И у меня возникает вопрос: а что, если однажды кожа между нашим миром и тем миром, который прячется изнутри, окончательно изотрется? Может быть, так все и будет… если хотя бы половина из того, что рассказала нам эта американка, правда.

Фарнхэм молчал. Про себя он решил, что констебль Веттер точно малость того. Может быть, он еще верит во френологию, хиромантию и этих… как их… розенкрейцеров.

— Почитай нераскрытые дела, — сказал Веттер, вставая. Он потянулся, схватившись руками за поясницу, и в спине у него явственно хрустнуло. — Пойду немного проветрюсь на улицу.

Он вышел. Фарнхэм проводил его взглядом, в котором насмешка мешалась с легким презрением и искренним возмущением. Нет, Веттер точно немного тронутый. И вечно стреляет у всех сигареты. А сигареты нынче недешевы — в этом дивном новом мире всеобщего благосостояния и умеренного социализма. Он взял со стола блокнот Веттера и принялся перечитывать показания девушки.

Да, он обязательно почитает нераскрытые дела.

Смеха ради.

Девушка — или молодая женщина, как теперь принято говорить (и похоже, все американцы только так теперь и говорят; совсем уже чокнулись на своих общественно приемлемых выражениях) — влетела в участок в четверть одиннадцатого, вечером накануне. Вся такая растрепанная, со спутанными волосами и дико выпученными глазами. Сумку она волочила по полу, держа ее за ремень.

— Лонни, — заголосила она с порога. — Пожалуйста… вы должны найти Лонни.

— Ну, мы будем стараться, — отозвался невозмутимый Веттер. — Только сначала вы нам скажите, кто такой этот Лонни.

— Он умер, — выдохнула молодая женщина. — Я знаю, он умер.

Она расплакалась. Потом рассмеялась таким высоким надрывным смехом. Бросила сумку на пол. У нее началась истерика.

Как обычно под вечер по будним дням в участке было немного народу. Сержант Реймонд выслушивал показания женщины-пакистанки, которая почти с неземным спокойствием излагала, как у нее украли сумку на Хиллфилд-авеню — какой-то сопляк весь в футбольных татуировках и с панковским гребнем синих волос подлетел к ней прямо на улице и вырвал сумку из рук. Веттер увидел, как Фарнхэм вышел из приемной, где он снимал со стены старые плакаты (НАЙДЕТСЯ ЛИ В ВАШЕМ СЕРДЦЕ МЕСТЕЧКО ДЛЯ НЕЖЕЛАННОГО РЕБЕНКА?) и развешивал новые (ШЕСТЬ ПРАВИЛ БЕЗОПАСНОЙ ЕЗДЫ НА МОПЕДЕ ПО НОЧНОМУ ГОРОДУ).

Веттер подозвал к себе Фарнхэма и сделал знак Реймонду — который немедленно встрепенулся, заслышав истерические вопли американки, — чтобы тот занимался своим делом. Сержант Реймонд, известный своим пристрастием ломать пальцы воришкам-карманникам (в оправдание своих незаконных действий, явно попадающих под статью о превышении служебных полномочий, он обычно говаривал: «Да ладно, так им и надо, засранцам. И потом, пятьдесят миллионов китайцев вполне бы одобрили, так что вот»), категорически не годился для общения с женщиной, у которой истерика.

— Лонни! — надрывалась она. — Пожалуйста, сделайте что-нибудь… они забрали Лонни!

Женщина-пакистанка обернулась к молодой американке, смерила ее долгим спокойным взглядом, потом опять повернулась к сержанту Реймонду и продолжила свой безмятежный рассказ о том, как у нее украли сумку.

— Мисс… — начал было констебль Фарнхэм.

— Что здесь происходит? — прошептала она. Она дышала неровно, и сбивчиво, и часто-часто. Фарнхэм заметил у нее на левой щеке небольшую царапину. А вообще она была очень даже хорошенькая. Такая ладненькая, миниатюрная… с симпатичными грудками, пусть и маленькими, но зато крепкими и упругими, и роскошной копной каштановых волос с легкой рыжинкой. Одета не то чтобы очень дорого, но стильно и со вкусом. Правда, у одной из туфель отломился каблук.

— Что здесь происходит? — повторила она. — Чудовища…

Пакистанка опять обернулась к ней… и улыбнулась, показав гнилые зубы. Но улыбка тут же пропала, словно по мановению волшебной палочки, и пакистанка вновь повернулась к сержанту Реймонду, чтобы заполнить бланк заявления об утере и краже собственности.

— Фарнхэм, голубчик, сделай нам с барышней кофе и притащи его в третью комнату, — сказал Веттер. — Вы ведь выпьете кофе, милая?

— Лонни, — прошептала она. — Я знаю, он умер.

— Давайте мы сделаем так: пойдем в другой кабинет, сядем спокойно и во всем разберемся. — Веттер помог ей встать. Пока он провожал ее в другой кабинет, по-отечески приобняв за талию, она продолжала что-то бессвязно бормотать — глухим жалобным голосом. Ее походка была неровной и шаткой из-за отломанного каблука.

Фарнхэм сделал кофе, принес его в третью комнату — небольшой кабинет с белыми стенами и безо всяких излишеств: покорябанный стол, четыре стула и маленький холодильник в углу, — и поставил большую фарфоровую кружку перед молодой женщиной.

— Вот, милая, — сказал он. — Выпейте кофе, вам станет легче. Если вам нужен сахар…

— Я не могу это пить, — сказала она. — Не могу…

Но она все-таки взяла кружку — двумя руками. Как будто у нее озябли руки и она пыталась согреться. Руки у нее дрожали так сильно, что Фарнхэм испугался, что она расплескает кофе и обожжется. Надо бы ей сказать, чтобы она поставила кружку обратно на стол — от греха подальше.

— Я не могу, — повторила она, а потом отпила большой глоток, по-прежнему держа кружку двумя руками, как это делают дети, когда пьют что-то горячее из большой чашки. А когда она подняла глаза и взглянула на полицейских, вид у нее был совсем-совсем детский — усталый, трогательный и бесхитростный… и не испуганный даже, а какой-то затравленный. Как будто то, что случилось, потрясло ее настолько, что она просто забыла о том, что она — взрослая женщина, и превратилась в растерянного ребенка в стильном взрослом костюме. Словно чья-то невидимая десница протянулась с небес и отобрала у нее последние двадцать прожитых лет.

— Лонни, — сказала она. — Чудовища. Вы должны мне помочь. Пожалуйста, помогите мне. Может быть, он не умер. Может быть… Я гражданка Соединенных Штатов! — вдруг закричала она, а потом разрыдалась, как будто сказала какую-то постыдную непристойность.

Веттер погладил ее по плечу.

— Не надо, милая. Успокойтесь. Мы вам, конечно, поможем. И найдем вашего Лонни. Это ваш муж?

Она кивнула, все еще заливаясь слезами.

— Дании и Норма остались в отеле… у них приходящая няня… она их должна уложить… но они не заснут… будут ждать папу… чтобы папа их поцеловал перед сном…

— Пожалуйста, успокойтесь и расскажи по порядку, что произошло…

— И где это произошло, — добавил Фарнхэм.

Веттер быстро взглянул на него и нахмурился.

— Но в этом-то все и дело! — воскликнула американка. — Я не знаю, где это произошло! Я даже не знаю, что именно произошло… Но я знаю одно. Это было уж… ужасно!

Веттер достал блокнот.

— Как ваше имя, милая?

— Дорис Фриман. Мой муж Леонард Фриман. Мы остановились в отеле «Интерконтиненталь». Мы из Америки, американские граждане. — Похоже, на этот раз заявление о гражданском статусе немного ее успокоило. Она отпила еще кофе и поставила кружку на стол. Фарнхэм заметил, что у нее покраснели ладони. Ты это почувствуешь позже, милая, подумал он.

Веттер записывал все в свой блокнот. На мгновение он оторвался от записей, стрельнул глазами в Фарнхэма — этак мельком и ненавязчиво — и снова уткнулся в блокнот.

— Вы здесь в отпуске? — спросил он.

— Да… две недели здесь и одну в Испании. Мы собирались в Барселону… но это же не поможет найти Лонни! Зачем вы мне задаете все эти вопросы, такие дурацкие?!

— Мы просто пытаемся оценить обстановку, миссис Фриман. И набираем исходные данные, — сказал Фарнхэм. И он, и Веттер говорили тихо и с расстановкой. Оба выбрали такой тон, не особенно даже об этом задумываясь. — Мы пока больше не будем задавать никаких вопросов. Расскажите нам сами, что произошло. Только все по порядку.

— Почему у вас в Лондоне невозможно поймать такси? — вдруг спросила она.

Фарнхэм слегка растерялся, но Веттер проговорил как ни в чем не бывало, словно этот вопрос был очень даже уместен в данной ситуации:

— Сложно сказать. Наверное, из-за туристов. А что? Вас никто не хотел везти в Крауч-Энд?

— Да, — сказала она. — Мы с мужем вышли из отеля часа в три дня и сначала поехали в книжный магазин «Хэтчардс». Это где-то на Хеймаркет, правильно?

— Да, там рядом, — кивнул Веттер. — Хороший такой магазин, большой… правда?

— У отеля мы сразу же взяли такси, без проблем… они там на стоянке стояли в очереди. Но когда мы вышли из книжного, мы очень долго ловили машину. Сначала вообще никто не останавливался, а когда один все-таки остановился… он лишь рассмеялся и покачал головой, когда Лонни ему сказал, что нам нужно в Крауч-Энд.

— Да, когда надо ехать куда-нибудь в пригород, эти мерзавцы, прошу прощения, сразу же начинают выделываться, — сказал Фарнхэм.

— Он даже не взял фунт сверху, — проговорила она с искренним недоумением, характерным для всякого американца, когда кто-то в его присутствии отказывается от лишних халявных денег. — Мы там простояли почти полчаса, пока наконец не нашелся таксист, который сказал, что поедет. Было уже полшестого, может быть, даже без четверти шесть. И вот тогда Лонни вдруг обнаружил, что потерял адрес…

Она снова схватилась руками за кружку.

— Вы собирались к кому-то в гости? — спросил Веттер.

— Да, к знакомому мужа. Вернее, к его коллеге. Адвокату по имени Джон Скуэльс. Лично они никогда не встречались, но их фирмы… — Она неопределенно взмахнула рукой.

— Совместно вели дела?

— Да, наверное. Когда мистер Скуэльс узнал, что мы будем в Лондоне, он пригласил нас на ужин. Они с Лонни, конечно же, переписывались, но на адрес конторы. А домашний адрес был у него на бумажке. Уже в такси Лонни вдруг обнаружил, что потерял эту бумажку. На память он ничего не помнил. Помнил только, что это где-то в Крауч-Энде.

Она взглянула на полицейских внимательно и серьезно.

— Крауч-Энд… безобразное совершенно название. Типа «ползучий квартал»… гады бывают ползучие…

— И что было потом? — просил Веттер.

Она начала говорить и говорила долго. К тому времени, когда она завершила рассказ, она прикончила первую кружку кофе и почти допила вторую, а констебль Веттер исписал почти весь блокнот своим крупным размашистым почерком.

Лонни Фриман был крупным мужчиной, и когда он наклонился вперед к водителю, сгорбившись на заднем сиденье такси, он сразу напомнил ей того Лонни, каким она его увидела в первый раз. Дело было на баскетбольном матче в выпускном классе школы. Он сидел на низкой скамеечке, согнув колени чуть ли не до ушей, свесив руки между расставленными ногами и упираясь в пол кулаками. Только тогда он был в длинных спортивных трусах и с полотенцем на шее, а не в костюме при галстуке, как сейчас. Его редко когда приглашали играть в основном составе, с нежностью вспомнила Дорис. Потому что играл он плохо. И вечно терял адреса.

Таксист сочувственно выслушал трогательную историю о потерявшемся адресе. Это был пожилой мужчина в сером летнем костюме — весь подтянутый и аккуратный, не в пример вечно расхристанным нью-йоркским водилам. Только клетчатая шерстяная кепка, лихо сдвинутая на затылок, слегка выпадала из общего стиля, хотя смотрелась довольно мило: она придавала ему этакий щегольской шарм. Машины текли по улице сплошным потоком. В кинотеатре напротив шел «Призрак оперы». «Бессмертный шедевр» продолжал свое, видимо, бесконечное шествие по экранам мира.

— Знаете что, ребята. Давайте мы сделаем так, — сказал таксист. — Я вас отвезу в Крауч-Энд, там мы остановимся у первой же телефонной будки, вы позвоните своему знакомому, уточните адрес, и я вас доставлю к подъезду со всеми удобствами.

— Это так мило, — сказала Дорис. И она вовсе не издевалась. Они здесь в Лондоне уже шесть дней, и все это время она не устает поражаться, какие здесь милые, вежливые и любезные люди.

— Спасибо, — сказал Лонни. Он откинулся на спинку сиденья, приобнял Дорис за плечи и улыбнулся. — Вот видишь? Теперь все в порядке.

— Но не твоими стараниями, — в шутку нахмурилась Дорис и легонько ущипнула мужа за бок.

— Ну ладно, — заключил таксист. — Вперед, в Крауч-Энд.

Был конец августа. Жаркий лондонский ветер шуршал мусором по тротуарам и задирал пиджаки мужчинам и юбки женщинам, спешащим домой с работы. Солнце садилось, и когда оно проглядывало в просветах между высокими зданиями, Дорис видела что оно уже наливается красным вечерним свечением. Таксист что-то тихонечко напевал себе под нос. Дорис расслабленно притихла в объятиях мужа — за последние шесть дней она его видела больше, чем за весь прошлый год, как ей казалось. Она подумала и решила, что ей это нравится. И ей было приятно, что ей это нравится. Тем более что она первый раз в жизни поехала путешествовать в другие страны. Ей даже не верилось, что она выбралась из своей Америки. Она снова и снова напоминала себе, что вот сейчас она в Лондоне, а через неделю будет в Барселоне… как говорится, все бы так жили.

А потом солнце скрылось за глухой стеной зданий, и Дорис сразу утратила всякое ощущение направления. Она уже знала, что так всегда происходит в Лондоне, когда ты едешь в такси. Этот город напоминал ей огромный каменный муравейник, запутанный лабиринт, сотканный из беспорядочного переплетения проспектов, бульваров, улиц и переулков, — у нее в голове не укладывалось, как здесь вообще можно ездить и не теряться. На днях она поделилась своими соображениями с Лонни, и он сказал, что ездить здесь можно, но осторожно… разве она не заметила, что в каждом такси обязательно есть карта города, аккуратно сложенная на полочке под приборной доской?

В Лондоне они часто и много ездили на такси, но эта поездка была самой долгой из всех. Фешенебельные кварталы остались позади (но Дорис не покидало неприятное ощущение, что на самом деле они никуда не едут, а просто кружат на месте). Они проехали по району монументальных, если не сказать монолитных жилых многоэтажек безо всяких признаков жизни — можно было подумать, что здесь давно уже никто не живет (хотя нет, поправилась она, когда излагала свою историю Веттеру и Фарнхэму в маленькой белой комнате в полицейском участке; она заметила одного малыша, он сидел на поребрике и жег спички). Потом они проехали по какой-то улочке с маленькими и явно дешевыми магазинчиками и овощными палатками, а потом — так что вовсе неудивительно, что у иногородних голова идет кругом от лондонской топографии, — они снова выехали в фешенебельную часть города.

— Там был даже «Макдоналдс», — сказала она Веттеру и Фарнхэму благоговейным тоном, который обычно приберегают для описания Сфинкса или Висячих садов Семирамиды.

— Да что вы говорите? — проговорил Веттер, пряча улыбку с таким же восторженным восхищением. Молодая американка, похоже, уже окончательно успокоилась и взяла себя в руки, и ему не хотелось, чтобы что-то перебило ее настрой. Во всяком случае, пока она не закончит рассказ.

Фешенебельный квартал с «Макдоналдсом» остался позади. Дома расступились, и Дорис увидела, что солнце уже превратилось в твердый оранжевый шар, зависший низко над горизонтом. По улицам струился такой странный свет, что казалось, что все пешеходы сейчас сгорят в языках яркого пламени.

— И вот тогда все начало меняться, — сказала она, почему-то понизив голос. И у нее опять задрожали руки.

Веттер весь подался вперед:

— Меняться? Как? Как все менялось, миссис Фриман?

Они проезжали мимо газетного киоска, сказала она, и ей на глаза попался большой заголовок, написанный мелом на черной доске объявлений: ПОДЗЕМНЫЙ УЖАС ПОГЛОТИЛ ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК.

— Лонни, смотри!

— Что? — Он оглянулся, но они уже проехали киоск.

— Там было написано: «Подземный ужас поглотил шестьдесят человек». Кажется, они так называют метро? Подземка?

— Ага, подземка. Была авария?

— Я-то откуда знаю. — Она наклонилась вперед к водителю: — Послушайте, вы не знаете, что там случилось? Была авария в метро?

— Авария, мадам? Понятия не имею.

— У вас есть радио?

— В машине — нет.

— Лонни?

— Э?

Она увидела, что Лонни это не интересует. Он опять принялся рыться в карманах (а учитывая, что Лонни был в тройке, простор для «рытья» был немалый) в поисках затерявшегося листочка с адресом Джона Скуэльса.

Слова, написанные белым мелом на черной доске, никак не шли у нее из головы. ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ПОГИБЛИ В МЕТРО, вот так надо было писать. Но… ПОДЗЕМНЫЙ УЖАС ПОГЛОТИЛ ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК. Было в этом что-то такое… неприятное и тревожное. Надо же, «поглотил»… Так в старину говорили о моряках, которые утонули в море. «И морская пучина поглотила их безвозвратно».

ПОДЗЕМНЫЙ УЖАС.

Ей это очень не нравилось. В голову лезли мысли о кладбищах, канализационных шахтах и бледных и вялых тварях — мерзких и тошнотворных, — которые обитают в недрах метро, и неожиданно выпрыгивают из тоннелей, и хватают своими цепкими лапами (или, может быть, щупальцами) несчастных пассажиров на освещенной платформе, и уволакивают их в темноту…

Они повернули направо. На углу, рядом с тремя громадными мотоциклами, стояли трое парней в черной коже. Они оглянулись на проезжающее такси, и на мгновение Дорис показалось (сейчас заходящее солнце светило ей прямо в глаза), что у байкеров нечеловеческие лица. В душе шевельнулось неприятное ощущение — и не ощущение даже; уверенность, — что у этих ребят в черной коже не лица, а крысиные морды. Крысиные морды с черными настороженными глазами. Но потом свет немного сместился, и она поняла, что, конечно же, все было совсем не так. Это были обычные парни, которые стояли себе и курили перед кондитерской на углу.

— Ну вот, кажется, мы подъезжаем. — Лонни перестал шарить по карманам и указал пальцем в окно. Дорис взглянула туда и увидела табличку с названием улицы. «Крауч-Энд-роуд». Старые кирпичные дома обступили узенькую улицу, словно поблекшие сонные вдовы. Казалось, они провожают такси глазами — слепыми темными окнами. Движения на улице не было, только несколько ребятишек проехало навстречу и мимо на грохочущих мотоциклах. Двое мальчишек пытались проехаться на скейтборде, но без особых успехов. Их папаши сидели на лавочке, курили и наблюдали за стараниями детей — отдыхали после работы. Все казалось вполне нормальным.

Таксист остановился перед маленьким ресторанчиком унылого вида с заляпанной вывеской, выставленной в окне: ПАТЕНТ НА ПРАВО ТОРГОВЛИ СПИРТНЫМИ НАПИТКАМИ ЕСТЬ, — и плакатом побольше, который сообщал, что здесь можно взять карри навынос. На подоконнике с той стороны стекла спал большой серый кот. У входа стояла красная телефонная будка.

— Ну вот, ребята, — сказал таксист. — Сейчас вы уточните адрес вашего друга, и я вас довезу в лучшем виде.

— Ага, спасибо, — сказал Лонни и вышел из машины.

Дорис пару секунд посидела в машине, а потом тоже решила выйти — пройтись и размяться. На улице по-прежнему дул жаркий ветер. Он тут же взметнул ее юбку и прилепил к ноге обертку из-под мороженого. Дорис брезгливо тряхнула ногой. Потом подняла глаза и обнаружила, что смотрит прямо на серого кота за стеклом. Он тоже смотрел на нее совершенно непроницаемым и загадочным взглядом. У него был один глаз и всего половина морды — вторую половину напрочь выдрали когтями в какой-то давней кошачьей драке. Осталось лишь безобразное розоватое месиво, изрытое шрамами и рубцами, незрячая глазница с молочно-белесым бельмом и несколько пучков шерсти.

Котяра беззвучно мяукнул через стекло.

Дорис стало противно и страшно. Она поспешно отошла от окна, подошла к телефонной будке и заглянула внутрь сквозь заляпанное грязное стекло. Лонни подмигнул ей и поднял вверх большой и указательный пальцы, сложенные колечком. Мол, все о'кей. Потом он опустил в щель автомата десятипенсовик и заговорил в трубку. Он рассмеялся — не слышно через стекло. Как тот кот. Дорис оглянулась на окно ресторанчика, но котяра уже смылся. Внутри было сумрачно, но она все равно разглядела пустые столы, на которых стояли перевернутые вверх ногами стулья, и старика, уныло подметавшего пол. Потом она повернулась обратно к мужу и увидела, что он что-то записывает на бумажке. Наверное, адрес. Он убрал ручку в карман, крепко зажал бумажку в руке — да, это был адрес, — сказал в трубку еще пару слов, повесил ее на рычаг и вышел из будки.

С торжествующим видом он предъявил бумажку жене.

— Ну вот, все в порядке… — Он глянул вперед поверх плеча Дорис и вдруг нахмурился. — А где наше такси?

Она обернулась. Такси исчезло. На том месте, где стояла машина, осталась лишь пара каких-то бумажек, которые ветер лениво гнал по асфальту. На другой стороне улицы возились двое мелких ребятишек. Совсем малыши, лет пяти-шести. Мальчик и девочка с растрепанными косичками, торчащими в разные стороны. Они хватали друг друга руками и заливисто хохотали. Дорис заметила, что рука у мальчика изуродована и скрючена, как клешня. И куда только смотрит министерство здравоохранения… Ребятишки заметили, что она на них смотрит, тесно прижались друг к другу и опять рассмеялась.

— Я не знаю, — растерянно проговорила Дорис. Она себя чувствовала полной дурой. И еще ей было немного не по себе. Жара, неизменный ветер, который дул так неестественно ровно, без порывов и затуханий, странный, словно нарисованный свет…

— А в котором часу это было, примерно? — вдруг спросил Фарнхэм.

— Я не знаю, — испуганно проговорила Дорис. Неожиданный вопрос констебля перебил ее горестный речитатив, так что она даже не сразу сообразила, о чем ее спрашивают. — Часов в шесть, наверное. Может быть, в двадцать минут седьмого.

— Ясно. Продолжайте, пожалуйста, — сказал Фарнхэм, который прекрасно знал, что в конце августа закаты в Лондоне начинаются как минимум в восьмом часу. Если не позже.

* * *

— Так, это что же получается? — проговорил Лонни, оглядываясь по сторонам с таким напряженным видом, как будто хотел силой своего праведного раздражения вернуть на место исчезнувшее такси. — Он что, просто взял и уехал?

— Может быть, он подумал… ну, когда ты поднял руку. — Дорис изобразила тот знак «все о'кей», который Лонни показывал ей из телефонной будки. — Может быть, он подумал, что ты его отпускаешь… вроде махнул рукой.

— Мне пришлось бы долго руками махать, чтобы он уехал с почти трояком на счетчике, — фыркнул Лонни и подошел к краю проезжей части. Двое малышей на той стороне Крауч-Энд-роуд продолжали хихикать.

— Эй, ребята! — окликнул их Лонни.

— Вы американец, сэр? — спросил мальчик с клешней вместо руки.

— Да, — сказал Лонни и улыбнулся. — Вот тут стояло такси, буквально пару минут назад. Вы не видели, куда оно уехало?

Ребятишки как будто задумались. Девочка вышла к краю тротуара, сложила ладошки рупором и, по-прежнему улыбаясь, она прокричала им через улицу — через рупор из грязных ладошек и через свою по-детски невинную улыбку:

— Вот и угребывай в свою Америку!

У Лонни отвисла челюсть.

— Сэр! Сэр! Сэр! — пронзительно завопил мальчик, бешено размахивая своей безобразной клешней. А потом они оба развернулись и бросились бежать. Буквально через пару секунд они завернули за угол и скрылись из виду, и только эхо их звонкого смеха еще задержалось на улице.

Лонни ошалело взглянул на Дорис.

— Похоже, что здесь, в Крауч-Энде, некоторые ребятишки не особенно жалуют американцев, — выдавил он.

Дорис нервно огляделась по сторонам.

Похоже, больше на улице не было никого.

Лонни приобнял ее за талию.

— Ну что, малышка. Похоже, придется нам топать пешком.

— Мне что-то не хочется топать пешком, если честно. А то вдруг эти мелкие побежали за старшими братьями. — Дорис рассмеялась, чтобы показать, что она пошутила, но смех получился каким-то натянутым. Ей очень не нравился этот вечер, навевающий странное ощущение выпадения из реальности. Лучше бы они с Лонни остались в отеле, право слово.

— Но, похоже, у нас нет выбора, — сказал он. — Что-то здесь не наблюдается свободных такси.

— Лонни, почему он нас бросил, таксист? Он казался таким милым.

— Понятия не имею. Но Джон очень подробно мне все объяснил. Он живет на Брасс-Энд. Это такой маленький тупичок на пять-шесть домов. И Джон говорит, его нет на схеме городских улиц. — Продолжая говорить, Лонни повел Дорис по Крауч-Энд-роуд. Прочь от телефонной будки, от ресторанчика, где продавали навынос карри и от того пяточка пустоты, где раньше стояло такси. — Нам надо будет свернуть направо на Хиллфилд-авеню, потом через полквартала свернуть налево, и первый правый поворот… или левый?.. в общем, нам надо на Петри-стрит. И там — второй поворот налево. Это и будет Брасс-Энд.

— И как ты все это запомнил?

— С трудом, — сказал он с таким потешным видом, что она поневоле рассмеялась. Лонни умел поднять ей настроение. Была у него такая замечательная способность.

На стене в коридоре висела подробная карта Крауч-Энда, где было значительно больше деталей, чем в справочнике «Как проехать по улицам Лондона». Фарнхэм встал перед ней, сунув руки в карманы, и принялся очень внимательно ее изучать. Сейчас в здании было тихо. Веттер еще не вернулся со своей прогулки, предпринятой с целью проветривания мозгов — будем надеяться, ему таки выдует из головы всю эту бредовую чертовщину, — а Реймонд, наверное, уже давно разобрался с той пакистанкой, у которой украли сумку.

Фарнхэм ткнул пальцем в то место на карте, где таксист скорее всего высадил эту американку с ее разлюбезным мужем (если, конечно, ей можно верить, в чем Фарнхэм искренне сомневался). Дорога до дома их друга казалась донельзя простой. Свернуть с Крауч-Энд-роуд на Хиллфилд-авеню, потом — налево по Виккерс-лейн, и снова налево на Петри-стрит. На Брасс-Энд, крохотном ответвлении от Петри, было от силы шесть — восемь домов. Короткий такой тупичок. Идти где-то с милю, не больше. Это кем же надо быть, чтобы там заблудиться?! Да будь ты хоть дважды американец…

— Реймонд! — окликнул он. — Ты еще здесь?

Вошел сержант Реймонд. Он собирался на патрулирование и надевал на ходу штормовку.

— Уже убегаю, моя красавица.

— Перестань, может быть, — сказал Фарнхэм, но все равно вымученно улыбнулся. Реймонда он побаивался. Стоило только взглянуть на эту мрачную гориллу со зверской рожей, как сразу же становилось ясно: он стоит слишком близко к черте, что отделяет хороших парней от мерзавцев. На лице у Реймонда красовался толстый белый шрам, вернее даже рубец, похожий на перекрученную веревку — от левого уголка рта и почти до самого кадыка. Сам сержант утверждал, что это один бесноватый карманник пытался перерезать ему горло осколком разбитой бутылки. Поэтому, мол, он и ломает им пальцы. Но Фарнхэм даже не сомневался, что это вранье. Просто Реймонду нравилось, как трещат кости, когда их ломают.

— Не угостишь сигареткой? — спросил Реймонд.

Фарнхэм со вздохом протянул ему пачку. Пока Реймонд прикуривал, он спросил:

— Слушай, а на Крауч-Энд-роуд есть магазин, где продают карри?

— Я такого не знаю, мой птенчик, — сказал Реймонд.

— Так я и думал.

— Какие проблемы, малыш?

— Никаких, — может быть, чуть резковато ответил Фарнхэм, вспомнив растрепанные волосы и остекленевшие глаза Дорис Фриман.

Дорис и Лонни Фриман дошли почти до конца Крауч-Энд-роуд и там свернули на Хиллфилд-авеню, застроенную очень стильными, даже можно сказать, впечатляющими домами, — но Дорис почему-то подумала, что это всего лишь фасады, красивые оболочки, вероятно, разрезанные изнутри на квартиры и комнаты с холодной хирургической точностью.

— Пока все в порядке, — заметил Лонни.

— Да… — начала было Дорис и осеклась, потому что откуда-то сбоку послышался слабый стон.

Они оба встали как вкопанные. Стон доносился справа, из маленького дворика, обнесенного высокой живой изгородью. Лонни направился было в ту сторону, но Дорис схватила его за руку:

— Лонни, не надо!

— Что значит, не надо? — удивился он. — Кому-то плохо.

Она шагнула следом за ним, нервно передернув плечами. Изгородь была высокой, но не слишком густой. Лонни без труда раздвинул кусты. За ними обнаружилась небольшая квадратная лужайка в обрамлении цветочных клумб. Лужайка была очень зеленой, а в центре чернело какое-то дымящееся пятно — во всяком случае, с первого взгляда Дорис решила, что это пятно. Она еще раз глянула через плечо Лонни — ей пришлось встать на цыпочки, потому что она была маленькой, а муж был высоким, — и увидела, что это была дыра, отдаленно напоминающая силуэт распростертого человека. И она действительно дымилась.

«ПОДЗЕМНЫЙ УЖАС ПОГЛОТИЛ ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК», — вдруг подумала Дорис и вздрогнула.

Стон доносился из этой дыры, и Лонни рванулся туда, продираясь сквозь кусты.

— Лонни, не надо, — сказала она. — Пожалуйста.

— Кому-то плохо, — повторил он и прорвался сквозь изгородь на ту сторону. Раздался жесткий звук рвущейся ткани. Дорис еще успела увидеть, как муж идет к черной дырке в земле, а потом кусты сомкнулись плотной зеленой стеной, и она больше не видела Лонни — лишь различала его силуэт с той стороны. Она попыталась пройти туда следом за ним, но на ней была блузка без рукавов, и она сразу же оцарапалась о короткие твердые ветки подстриженных кустов.

— Лонни! — закричала она. Ей вдруг стало страшно. — Лонни, вернись!

— Сейчас, солнышко!

Дорис казалось, что дом с той стороны колючей зеленой стены бесстрастно глядит на нее пустыми темными окнами.

Стоны по-прежнему доносились из дымящейся дыры, но теперь они стали глуше — такие гортанные хрипы, в которых звучало какое-то жуткое ликование. Неужели Лонни не слышит?!

— Эй, там внизу, — донесся с той стороны голос Лонни. — Тут есть кто-нибудь? Эй… о Боже!

А потом он закричал. Дорис в жизни не слышала, чтобы Лонни кричал, и от этого вопля у нее подкосились ноги. Она судорожно огляделась, ища глазами хотя бы какой-то проход — тропинку или просто просвет в плотных кустах, — но изгородь тянулась сплошной стеной. У нее перед глазами поплыли обрывки кошмарных видений: байкеры с крысиными мордами вместо лиц, огромный кот с розовой развороченной мордой, маленький мальчик с рукой-клешней.

Лонни! — хотела крикнуть она, но не смогла выдавить из себя ни звука.

Теперь с той стороны послышались звуки борьбы. Стоны затихли. Зато появилось какое-то влажное хлюпанье, как будто кто-то тяжелый шлепал по мокрой грязи. А потом Лонни вывалился обратно сквозь плотные кусты, как будто его сильно толкнули в спину. Правый рукав его светло серого пиджака был разодран в клочья, и на нем чернели подтеки какой-то слизи, которая дымилась, как и дыра посреди лужайки.

— Дорис, беги!

— Лонни, что…

— Беги! — Его лицо было бледным, как молодой сыр.

Дорис отчаянно огляделась в поисках полицейского. Хоть кого-нибудь. Но Хиллфилд-авеню как будто вымерла. Пустая и мертвая улица в мертвом городе. А когда Дорис повернулась обратно к изгороди, она увидела, что за зеленой стеной в направлении улицы движется нечто кошмарное… нечто бесформенное и черное. И даже больше, чем просто черное. Сама чернота — полная противоположность света.

И оно влажно чавкало.

А потом кусты зашелестели и зашевелились. Дорис застыла, не в силах оторвать взгляд от этой дрожащей зеленой стены. Ее как будто парализовало. Она бы, наверное, так и стояла (сказала она Веттеру и Фарнхэму), если бы Лонни не схватил ее за руку и не заорал на нее… да, Лонни, который в жизни ни на кого не повысил голос, даже на детей, вдруг заорал… она бы стояла там до сих пор. Или…

Но они побежали.

Фарнхэм спросил куда. Но она не знала. Лонни был вообще никакой, его буквально корежило от отвращения и трясло от страха. Похоже, он был в истерике — вот это она еще понимала, но больше не соображала вообще ничего. Он железной хваткой вцепился в ее запястье и тащил за собой. Они бежали не разбирая дороги — прочь от мрачного дома за зеленой изгородью и от дымящейся дыры на лужайке. Вот это она понимала, а все остальное было лишь вереницей смутных разрозненных впечатлений.

Поначалу бежать было трудно, но потом стало легче, потому что дорога пошла под гору. Они свернули за угол, потом еще раз свернули. Тусклые серые дома с высокими каменными крылечками и закрытыми зелеными ставнями, казалось, смотрят на них слепыми глазами окон. Дорис запомнила, что в какой-то момент Лонни снял на ходу пиджак, весь заляпанный черной слизью, и швырнул его на тротуар. Наконец они выбрались на достаточно широкую улицу.

— Стой, — выдохнула она. — Я больше не могу.

Свободную руку она прижимала к боку, в который как будто вонзили добела раскаленный прут.

Лонни остановился. Они выбрались из квартала частных домов и стояли теперь на углу Крауч-лейн и Норрис-роуд. На той стороне Норрис-роуд был указатель. Одна миля до Бойни-Товен.

Не хватало им только бойни.

Может быть, Бойня-Таун? — уточнил Веттер.

Нет, сказала Дорис Фриман. Именно Товен.

Реймонд затушил в пепельнице сигарету, выпрошенную у Фарнхэма.

— Все, я убегаю, — объявил он, а потом повнимательнее присмотрелся к Фарнхэму. — Моей куколке надо себя беречь, хорошо кушать и больше спать. У нее под глазами большие черные круги. А шерсть на ладонях еще не растет, мой котик? — Он громко заржал.

— Знаешь такую улицу, Крауч-лейн? — спросил Фарнхэм.

— Ты имеешь в виду, Крауч-Энд-роуд.

— Нет. Я имею в виду Крауч-лейн.

— Впервые слышу.

— А Норрис-роуд?

— Есть такая. Пересекается с Хай-стрит в Бейсингстрок…

— Нет. Здесь, у нас.

— Здесь у нас такой нет, мой птенчик.

Фарнхэм и сам не знал, почему он упорствовал, ведь эта полоумная американка несла явный бред.

— А Бойня-Товен?

— Товен, ты сказал? Не Таун?

— Ага, Товен.

— Не знаю такого. Но если бы знал, обходил бы за пять кварталов.

— Почему?

— Потому что «бойня» это само по себе неприятно, а «товен» на языке древних друидов означает место ритуального жертвоприношения… они, кстати, людей приносили в жертвы. Вырезали им печень и легкие. Вот такие дела. — Реймонд застегнул штормовку и вышел в ночь.

Фарнхэм проводил его пасмурным взглядом. Ему было не по себе. Он все это выдумал, решил Фарнхэм. Что такой тупой пень, как Сид Реймонд, может знать о друидах?! Все его познания уместятся на кончике иглы, и там еще будет достаточно места для «Отче наш».

Все правильно. Но даже если Реймонд и вправду знает про друидов, это ничего не меняет. Та женщина была…

— Они тут все с ума посходили, — сказал Лонни и рассмеялся нервным дрожащим смехом.

Чуть раньше, пока они еще бежали по улицам, Дорис взглянула на часы и увидела, что было уже почти восемь. Свет опять изменился. Из яркого оранжевого сияния он превратился во мглистое, как будто сгущенное алое свечение, которое отражалось зловещими отблесками от оконных стекол и окрасило фасад церкви на той стороне Норрис-роуд в цвет запекшейся крови. Солнце было как сплющенный шар у самого края горизонта.

— Что там случилось, Лонни? — спросила Дорис. — Что это было?

— И пиджак потерял. Все одно к одному.

— Ты его не потерял. Ты его сам снял и выбросил. Он был весь в…

— Не говори ерунды! — рявкнул он. Но в его глазах не было злобы или раздражения. Только блуждающий ошарашенный взгляд — растерянный и мягкий. — Я его потерял.

— Лонни, что там было, на той лужайке?

— Ничего. Давай не будем об этом. Где мы, вообще?

— Лонни…

— Я ничего не помню, — сказал он уже мягче. — Все как будто в тумане. Мы шли по улице… услышали какой-то звук… а потом мы побежали. Вот и все, что я помню. — Он помолчал и добавил по-детски жалобным голосом, от которого Дорис пробрал озноб: — Зачем бы мне было его выбрасывать, мой пиджак? Он мне нравился. Он подходил к брюкам. — Он запрокинул голову и громко расхохотался совершенно безумным смехом. Дорис опять стало страшно. Потому что она поняла: что бы Лонни там ни увидел, за изгородью, это было настолько ужасно, что он малость съехал с катушек. Она бы, наверное, тоже слегка повернулась… если бы она это видела. Но это уже не имело значения. Сейчас им надо выбираться отсюда. Возвращаться в отель, к детям.

— Давай поймаем такси. Я хочу домой.

— Но Джон… — начал было Лонни.

— Да черт с ним, с твоим Джоном! — закричала она. — Здесь все неправильно, все не так, и я хочу взять такси и поехать домой!

— Ну хорошо, хорошо. — Лонни провел дрожащей рукой по лбу. — Поедем домой. Вот только… где тут такси? Ты видишь?

Дорис огляделась. На самом деле на широкой, мощенной булыжником Норрис-роуд не было вообще никакого движения. По центру улицы тянулись ржавые трамвайные рельсы. На той стороне, напротив цветочного магазина, стояла древняя малолитражка на трех колесах. Чуть дальше, уже на их стороне улицы, виднелся припаркованный у тротуара мотоцикл «ямаха». И все. Шум машин доносился, но откуда-то издалека.

— Может быть, тут закрыли движение. Может быть, улицу ремонтируют, — пробормотал Лонни, а потом сделал одну очень странную вещь… во всяком случае, странную для такого спокойного и уверенного в себе человека, каким он был всегда. Он оглянулся через плечо, словно опасаясь, что за ними кто-то гонится.

— Пойдем пешком, — предложили Дорис.

— Куда?

— Куда угодно. Главное — выбраться из Крауч-Энда. А потом мы поймаем такси. Когда выберемся отсюда. — Она вдруг преисполнилась стопроцентной уверенности, что именно так все и будет. Хорошо быть хоть в чем-то уверенной.

— Ладно, как скажешь. — Похоже, Лонни был очень даже не против, чтобы она «приняла командование».

Они пошли вдоль по Норрис-роуд навстречу заходящему солнцу. Непрерывный гул проезжающих вдалеке машин оставался неизменным: он не отдалялся, но и не приближался. Как и ровный напор ветра. Отсутствие людей и машин начинало действовать Дорис на нервы. Ей очень не нравилось, что на улице так пустынно. У нее было стойкое ощущение, что за ними наблюдают. Она попыталась не зацикливаться на этом, но у нее ничего не вышло. Звуки их с Лонни шагов

(ПОДЗЕМНЫЙ УЖАС ПОГЛОТИЛ ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК)

отдавались гулким эхом. Происшествие у живой изгороди никак не шло у Дорис из головы, и в конце концов она снова спросила:

— Лонни, что это было?

Он ответил просто:

— Я не помню. И не хочу помнить.

Они прошли мимо продуктового магазина, который уже был закрыт — за стеклом витрины лежала гора кокосовых орехов, похожих на сморщенные отрубленные головы. Мимо прачечной самообслуживания — ряды белых стиральных машин на фоне поблекших розовых стен смотрелись, как большие квадратные зубы в слабых деснах. Мимо витрины в подтеках мыльной воды, за которой висел пожелтевший плакатик: СДАЕТСЯ В АРЕНДУ. Что-то двигалось за белесыми разводами, и присмотревшись, Дорис увидела, что это был серый кот с половиной морды. Все тот же кошмарный кот. Он тоже глядел на нее сквозь стекло.

Дорис прислушалась к своим ощущениям и поняла, что внутри медленно нарастает ужас. Она его ощущала почти физически — как будто у нее в животе все скрутилось в тугой в узел, во рту появился противный привкус, как будто она отхлебнула ядреного зубного эликсира. Отблески заката лежали на булыжниках мостовой, как лужицы свежей крови.

Впереди показался подземный переход. Внизу было темно. Я не смогу, отрешенно и как бы вообще между прочим подумала Дорис. Не смогу я туда спуститься. Там может быть все что угодно. Я туда не пойду, так что даже и не уговаривайте. Потому что я не смогу.

Но другой внутренний голос просил, а ты сможешь вернуться обратно по этой пустынной, как будто заброшенной улицы, мимо закрытого магазинчика со странствующим котом внутри (как он попал сюда из ресторана? Лучше не задаваться этим вопросом. Лучше об этом вообще не думать.), мимо жутковатой «зубастой» прачечной, мимо овощной лавки со сморщенными головами… нет. Не сможет. Скорее всего не сможет.

Они подошли ближе к подземному переходу. Странно раскрашенный трамвай — цвета выбеленной кости — прогрохотал по рельсам прямо над ним. Он вырвался из темноты с пугающей внезапностью, как безумная стальная невеста навстречу своему жениху. Из-под колес сыпались искры. Дорис и Лонни невольно отпрянули, а Лонни еще и вскрикнул. Она взглянула на мужа и увидела, что за последний час он стал совсем другим человеком. Она никогда не видела его таким и даже не подозревала, что когда-то увидит. Ей показалось, что его волосы стали седыми, и хотя она твердо сказала себе — так твердо, как только сумела, — что это все из-за света… свет падает неудачно… но именно эта мнимая седина помогла ей принять решение. Лонни не в том состоянии, чтобы идти назад. Стало быть, в переход.

— Пойдем. — Она взяла его за руку и сжала со всей силы, чтобы он не почувствовал, как дрожит ее собственная рука. — Как говорится, раньше сядешь, раньше выйдешь.

Она шагнула вперед, и он послушно пошел за ней.

Они уже приближались к концу тоннеля — переход оказался коротким, к несказанному облегчению Дорис, — как вдруг кто-то схватил ее за руку, чуть повыше локтя.

Она не закричала. Просто не смогла закричать, потому что легкие разом сморщились, как смятые бумажные пакеты. В голове промелькнула безумная мысль: вот бы сейчас выйти из тела и просто… улететь. Она больше не чувствовала руку Лонни. Но сам он, похоже, и не заметил, что его рука выскользнула из ее руки. Он прошел вперед и поднялся по лестнице. На миг его силуэт — высокий и как бы вытянутый в длину — застыл на фоне кровавого алого света, а потом он скрылся из виду.

Рука, схватившая Дорис, была волосатой, как у обезьяны. Ее бесцеремонно развернули кругом — лицом к какой-то массивной тяжелой туше, прислонившейся к грязной бетонной стене в сумраке между двумя колоннами. Дорис различала лишь общие очертания… черный силуэт и два сверкающих зеленых глаза.

— Закурить не найдется, красавица? — раздался из темноты хриплый надтреснутый голос с тяжелым акцентом кокни. Дорис обдало запахом сырого мяса, жаренной в масле картошки и еще чего-то сладковатого и противного типа мокрого осадка на дне мусорного бака.

Зеленые сверкающие глаза. Кошачьи глаза…

Дорис вдруг преисполнилась кошмарной уверенности, что если эта массивная туша сейчас выйдет из мрака, она увидит мутное бельмо на глазу, месиво розовых шрамов и пучки серой шерсти.

Она вырвалась, отступила назад и почувствовала, как что-то скользнуло в воздухе перед самым ее лицом. Рука? Лапа с когтями? Непонятный какой-то звук: не то шелест, не то шипение…

Над головой прогремел трамвай. С ревом и дребезжанием, от которых тряслись мозги. С потолка посыпалась сажа, как черный снег. Дорис рванулась вперед в слепой панике — уже второй раз за этот безумный вечер она бежала вперед не разбирая дороги, не зная куда… и сколько времени она бежит.

Она пришла в себя только тогда, когда сообразила, что Лонни нет рядом. Она тяжело привалилась к грязной кирпичной стене и согнулась чуть ли не пополам, пытаясь отдышаться. Кажется, это все еще была Норрис-роуд (по крайней мере она так решила тогда, сказала Дорис двоим полицейским; широкая улица, вымощенная булыжником, с трамвайными рельсами посередине), но заброшенные обветшавшие магазинчики уступили место заброшенным обветшавшим складам. На одном из них Дорис увидела выцветшую табличку, всю в саже и копоти: ДАГЛИШ И СЫНОВЬЯ. На кирпичной стене соседнего красовалась роскошная узорчатая надпись когда-то ярко-зеленой, а теперь поблекшей краской: АЛЬХАЗРЕД. Явно какое-то арабское имя, тем более что под ним шли замысловатые закорючки арабской вязи.

— Лонни! — закричала она.

Несмотря на полную тишину, эха почему-то не было (нет, поправилась Дорис с разговоре с двумя полицейскими, было тихо, но где-то вдали слышался шум машин — чуть-чуть поближе на этот раз, но все-таки далеко). Имя мужа сорвалось с ее губ, но крик не разнесся в пространстве, а упал камнем к ее ногам. Полыхающая кровь заката сменилась золой серых сумерек. Только теперь, в первый раз за весь вечер, ей вдруг пришло в голову, что ночь может застать ее здесь, в Крауч-Энде — если это вообще был Крауч-Энд. Дорис опять стало страшно.

Она сказала Веттеру и Фарнхэму, что все это время — с того момента, как они с Лонни вышли из такси у телефонной будки, и до этого страшного откровения у стены заброшенного склада — она не очень соображала, что делает. Она не просчитывала свои действия, а действовала инстинктивно, как испуганное животное, которое спасается от опасности. Но тогда с ней был Лонни, а теперь она осталась одна. И ей хотелось, чтобы он снова был рядом. Вот это она еще осознавала, но все остальное было в каком-то тумане. Ей даже не пришло в голову удивиться, почему здесь совсем нет людей — в этом квартале, который располагался не далее, чем в пяти милях от Кембридж-Секес.

Дорис Фриман пошла вдоль по улице, выкрикивая на ходу имя мужа. Голос не отдавался эхом, а вот шаги, кажется, отдавались. На Норрис-роуд постепенно сгущались тени. Небо над головой было уже не алым, а мутно-бордовым. Может быть, из-за искажений, которые давал тусклый свет сумерек, или из-за усталости и нервного напряжения, но Дорис казалось, что мрачные здания складов нависают над тротуаром, словно голодные чудища. Окна, покрытые коркой грязи, скопившейся за несколько десятилетий — если вообще не веков, — как будто разглядывали ее с высоты этажей. Имена на табличках становились все чуднее и превращались в совсем уже непроизносимый бред. Гласные стояли явно не на тех местах, а согласные громоздились друг на друга, образуя конструкции, от которых не то что язык завяжется… а даже глаз спотыкается. КТХУЛХУ КРИЙОН — было написано на одной из них, а снизу опять шла арабская вязь. ЙОГСОГГОТ. РЬЙЕЛЕХ. Особенно Дорис запомнилось: НРТЕСН НЬЯРЛАХЛТЕП.

— И как вы такое запомнили? — удивился Фарнхэм.

Дорис Фриман покачала головой, медленно и устало:

— Я не знаю. Правда, не знаю. Это как кошмар, который, когда просыпаешься, хочется сразу забыть. Только он не забывается, как большинство снов. Он остается с тобой, навсегда.

Норрис-роуд — вымощенная булыжником, расщепленная трамвайными рельсами, — тянулась, кажется, в бесконечность. Дорис медленно шла по тротуару… она понимала, что надо бы поторопиться, но бежать не могла; и не верила, что сможет, даже если бежать придется, хотя потом очень даже смогла. Она больше не звала Лонни. Она была вся во власти леденящего страха, пробирающего до костей — страха такого громадного, что ей до сих пор было странно, как она выдержала этот ужас и не сошла с ума или не упала замертво. Она сказала, что это почти невозможно описать словами, потому что никакие слова не смогут передать ощущение той бездонной пропасти, которая открылась в ее душе и сознании. У нее было стойкое ощущение, что она уже не на Земле, а на какой-то другой планете — в месте настолько чужом, что человеческий разум просто не может его охватить. Все формы были какими-то не такими, сказала она. И цвета тоже были какими-то не такими. Они были… нет, в языке нет таких слов.

Она уже вообще ничего не соображала. Она тупо шла по пустынной улице под тусклым темно-фиолетовым небом, между жуткими сумрачными домами и только надеялась, что когда-нибудь это закончится.

И оно закончилось.

Дорис увидела впереди две человеческие фигуры, только какие-то маленькие. Когда она подошла поближе, она разглядела, что это те самые мальчик с девочкой, которых они с Лонни уже видели раньше. Мальчик гладил девочку по волосам — по ее тонким крысиным косичкам — своей изуродованной клешней.

— Это та американка, — сказал мальчик.

— Она заблудилась, — сказала девочка.

— Потеряла мужа.

— Сбилась в дороги.

— Нашла другую дорогу, темную.

— Дорогу, ведущую прямо в воронку.

— Потеряла надежду.

— Нашла Трубача со звезд…

— Пожирателя измерений…

— Слепого дудочника…

Они говорили все быстрее и быстрее, на едином дыхании… надрывная литания, мерцающая россыпь слов, от которых голова идет кругом. Дома как будто придвинулись ближе. На небе уже показались звезды, но это были не ее звезды — не те звезды, на которых она загадывала желания в детстве и под которыми гуляла с парнями в юности. Это были иные, безумные звезды безумных миров. Дорис зажала руками уши, но не смогла заглушить этот страшный головокружительный речитатив. В конце концов она не выдержала и закричала:

— Где мой муж? Где Лонни? Что вы с ним сделали?

Они разом умолкли. А потом девочка сказала:

— Он ушел вниз.

— Ушел к козлищу с тысячью молодых, — добавил мальчик.

Девочка улыбнулась злобной улыбкой жестокой невинности.

— Он не мог не уйти, правильно? На нем была метка, и ты тоже уйдешь.

— Лонни! Что вы сделали с моим…

Мальчик вскинул руку и заговорил нараспев на каком-то непонятном языке, похожем на пронзительные трели флейты. Дорис не понимала ни слова, но даже звучание этих фраз наводило на нее панический страх.

— А потом улица зашевелилась, — сказала она Веттеру и Фарнхэму. — Мостовая пошла волнами, словно какой-то ковер. Вздымалась и опадала, вздымалась и опадала. Трамвайные рельсы выскочили из канавок… или как там их закрепляют, не знаю… и взвились в воздух. Я это помню, помню, как на них отражался свет звезд… а потом и булыжники тоже стали отваливаться, сначала — по одному, потом — целыми порциями. Они отрывались от мостовой и просто улетали в темноту. Отрывались с таким странным треском… как будто что-то раскалывается или рвется. Наверное, при землетрясении такое бывает. А потом что-то полезло из-под земли…

— Что? — Веттер резко подался вперед, впившись глазами в американку. — Что вы там видели? Что это было?

— Щупальца, — медленно заговорила она, запинаясь на каждой фразе. — По-моему, щупальца. Но очень толстые, стволы старых смоковниц… и такие все… скрученные. Как будто каждое толстое сплетено из тысячи тонких… и на них были такие розовые присоски… но иногда они были похожи на лица… и мне показалось, что в одном я узнала Лонни… и все они были искажены, как будто им очень больно. А под этими щупальцами, в темноте под землей — в темноте внизу — было что-то еще. Что-то похожее на глаза…

Здесь она замолчала, не в силах продолжать. И замолчала надолго. Впрочем, добавить ей было особенно нечего. Дальше она ничего не помнила. А когда, наконец, вырвалась из беспамятства, оказалось, что она стоит у дверей какого-то маленького магазинчика, где продавали газеты-журналы. Она сначала не поняла, где находится — в том или в этом мире. Но чуть дальше по улице было светлее: там горели фонари и проезжали машины. И это вселяло надежду. Мимо нее прошли двое прохожих, и Дорис отступила поглубже в тень, опасаясь двух злобных — даже зловещих — детей. Но это были не дети. Двое подростков, парень и девушка, которые шли взявшись за руки. Парень что-то говорил о новом фильме Мартина Скорсезе.

Она настороженно ступила на тротуар, готовая в любой момент юркнуть обратно в спасительный сумрак у входа в закрытый темный магазинчик, но в этом не было необходимости. Ярдах в пятидесяти впереди виднелся достаточно оживленный перекресток, где на светофоре стояли машины. На той стороне улицы, прямо через дорогу, был ювелирный магазин с большими часами, с подсветкой в витрине. Стекло было закрыто стальной решеткой, но Дорис видела время. Без пяти десять.

Она дошла до перекрестка, и хотя там горели фонари и шум машин действовал успокаивающе, она все равно то и дело испуганно оглядывалась через плечо. У нее все болело. Она неуклюже прихрамывала из-за сломанного каблука. Но не только из-за каблука. Ноги болели страшно — и особенно правая, как будто она растянула там связку.

Добравшись до перекрестка, Дорис обнаружила, что это было пересечение Хиллфилд-авеню и Тоттенхэм-роуд. Она понятия не имела, как она сюда вышла. Под одним из фонарей стояли двое пожилых людей: крепкий старик лет шестидесяти и женщина примерно того же возраста в старом потертом платке, из-под которого выбивались длинные седые пряди. Они о чем-то тихонько беседовали, но увидев Дорис, сразу замолчали и посмотрели на нее как-то странно — как будто она была призраком из какого-нибудь фильма ужасов.

— Полиция, — прохрипела Дорис Фриман. — Где полицейский участок? Я гражданка Соединенных Штатов… у меня пропал муж… мне нужно в полицию.

— Что случилась, моя хорошая? — спросила женщина с искренней тревогой в голосе. — У вас такой вид, словно вас через пресс пропустили, правда.

— Вы попали в аварию? — спросил старик. — Где ваша машина?

— Нет. Нет… не в аварию… Пожалуйста… здесь есть поблизости полицейский участок?

— Вон там, чуть подальше по Тоттенхэм-роуд, — сказал мужчина и достал из кармана пачку сигарет. — Закурить не хотите? По-моему, вам сейчас не помешает.

— Спасибо. — Дорис взяла сигарету, хотя бросила курить почти четыре года назад. Старик поднес ей зажженную спичку, но у нее так дрожали руки, что она никак не могла прикурить.

Он взглянул на женщину в платке.

— Пожалуй, я ее провожу до участка, Эвви, чтобы уже убедиться, что с ней все в порядке.

— Я тоже с вами пройдусь, — сказала Эвви и приобняла Дорис за плечи. — Так что с вами случилось, моя хорошая? Вас пытались ограбить?

— Нет. Просто… я… я… улица… там был серый кот, одноглазый… улица распахнулась… я это видела… они что-то такое сказали про Слепого Дудочника… надо найти Лонни!

Дорис понимала, что несет полную чушь — какой-то бессвязный бред, — но ничего не могла с собой поделать. И потом, сказала она Веттеру и Фарнхэму, наверное, это был не совсем бред, потому что мужчина и женщина вдруг напряглись и попятились прочь, как будто в ответ на вопрос «что случилось?» Дорис доверительно сообщила, что у нее бубонная чума.

Мужчина что-то буркнул себе под нос. Дорис показалось, что это было: «Опять, стало быть, грянуло».

— Участок вон там. — Женщина указала рукой вдоль по Тоттенхэм-роуд. — Там над входом такие круглые фонари. Вы увидите.

Они поспешно пошли прочь. Один раз женщина нервозно оглянулась через плечо, и Дорис Фриман увидела, как блестят ее широко распахнутые глаза. Сама не зная зачем, Дорис шагнула следом за ними.

— Не подходите! — пронзительно закричала Эвви и выставила перед собой руку с пальцами, сложенными «рожками». Знак-оберег от сглаза и вообще всякого зла. При этом она прижалась к мужчине, который обнял ее за плечи. — Не подходите, раз вы оттуда… из Товена Крауч-Энд.

С тем они и растворились во тьме.

* * *

Констебль Фарнхэм застыл в дверях между комнатой отдыха и канцелярией — хотя нераскрытые дела, о которых говорил Веттер, хранились вовсе не там. Он заварил себе свежего чаю и теперь докуривал последнюю сигарету из пачки. Пачка вылетела за вечер. Та женщина, американка, тоже неслабо у него попаслась.

Она вернулась в отель в компании медсестры-сиделки, которую вызвал Веттер, — сиделка должна была остаться с ней на ночь, а утром решить, надо ли везти «пациентку» в больницу. Наличие двоих детей осложняло дело, подумал Фарнхэм. Тем более Дорис Фриман была американкой, и таким образом, первоклассный скандал был почти гарантирован. Интересно, а что она скажет детишкам, когда они завтра утром проснутся… то есть если она будет вообще в состоянии говорить. Она что, усадит их на диванчик и скажет, что большое и злое чудище из Крауч-Энд Тауна

(Товена)

скушало папу, как великан-людоед из сказки?

Фарнхэм поморщился и поставил недопитую чашку на стол. Как говорится, это не его проблемы. К добру ли, к худу, но миссис Фриман оказалась зажатой между двумя неслабыми силами, если так можно сказать — Британской полицией и посольством США. Ему до этого дела нет. Он простой полицейский констебль, которому хочется лишь одного: поскорее забыть об этом странном деле. Рапорт пусть пишет Веттер. Веттер может себе позволить подписаться под этим собранием бредятины; он уже старый, ему скоро на пенсию. И когда ему придет время получить свои золотые часы, грамоту от начальства и муниципальную квартиру, он так и будет констеблем на должности ночного дежурного. Сам же Фарнхэм лелеял честолюбивые замыслы вскорости получить сержанта, так что ему не нужны никакие проколы.

Кстати, о Веттере. Куда он запропастился? Что-то долго он дышит воздухом.

Фарнхэм прошел через комнату отдыха и вышел на крыльцо. Постоял пару минут под двумя круглыми фонарями, глядя по сторонам. Веттера не было видно. Был уже четвертый час утра, и тишина покрывала всю улицу, точно толстое ватное одеяло. Как там было у Вордсворта? «Душа великая объята тишиной…» — что-то типа того.

Он спустился с крыльца и встал на подъездной дорожке. Ему было немного не по себе. Он, разумеется, понимал, что тревожиться глупо. И злился на себя за то, что его настолько проняли бредовые речи этой сумасшедшей американки. Может быть, крутой коп Сид Реймонд не зря обзывает его птичкой и котиком. Может быть, он того заслуживает.

Фарнхэм решил пройтись до угла — может быть, Веттер выйдет ему навстречу. Дальше он не пойдет; если начальство узнает, что он бросил участок пустым хотя бы на пару минут, ему потом долго придется оправдываться. Он дошел до ближайшего перекрестка и заглянул за угол. Непонятно, но факт: там не горел ни один фонарь, и от этого улица выглядела совершенно иной. Не такой. Интересно, подумал Фарнхэм, об этом следует подавать рапорт? И где, вообще, Веттер?

Он решил пройти чуть вперед и посмотреть, что к чему. Но не далеко. Участок нельзя оставлять без присмотра надолго.

Только чуть-чуть вперед.

* * *

Веттер вернулся минут через пять после того, как ушел Фарнхэм. Он пришел с другой стороны, и если бы он появился минутой раньше, он бы увидел, как молодой констебль на секунду застыл в нерешительности на углу, прежде чем завернуть в темноту и исчезнуть там навсегда.

— Фарнхэм?

Тишина, только тихое гудение электронных часов на стене.

— Фарнхэм? — позвал он опять и вытер рот ладонью.

Лонни Фримана так и не нашли. Вскоре его жена (с сединой на висках) улетела обратно в Америку вместе с детьми. Они летели на «конкорде». Примерно месяц спустя она пыталась покончить с собой. Потом три месяца пролежала в психушке, пошла на поправку и выписалась домой. Иногда по ночам, когда ее мучит бессонница — чаще всего это случается в те дни, когда закатное солнце похоже на плотный оранжевый шар, — она забирается в платяной шкаф, забивается в самый угол и пишет мягким карандашом на задней стенке одну и ту же странную фразу: «Бойтесь Козлища с тысячью молодых», — много-много раз подряд. Ее это вроде бы успокаивает.

У пропавшего без вести констебля Фарнхэма остались жена и две дочки-близняшки, которым было всего по два годика. Шейла Фарнхэм отправила несколько гневных писем в парламент, в которых настаивала на том, что он нее что-то скрывают, что ее Боб погиб на каком-то опасном секретном задании. Он был готов на все, лишь бы скорее получить сержанта, вновь и вновь повторяла она. В конце концов государственные мужи перестали отвечать на ее послания, и примерно в то же самое время, когда миссис Фриман — которая уже почти полностью поседела, — выписали из психушки, миссис Фарнхэм вернулась в Эссекс к родителям. Вскоре она вышла замуж за человека более мирной и безопасной профессии — Фрэнк Хоббс был контролером по бамперам на конвейере у Форда. Ей пришлось развестись с Бобом, но с этим проблем не возникло. Поскольку муж не явился оспорить ее запрос, ей спокойненько дали развод.

Веттер вышел на пенсию раньше срока, месяца через четыре после той знаменательной ночи, когда Дорис Фриман ворвалась к ним в участок на Тоттенхэм-лейн. Ему действительно дали квартиру — двухкомнатную, на втором этаже над небольшим магазинчиком, во Фримли. Через полгода он умер от обширного инфаркта. Его нашли с банкой пива в руке.

А в Крауч-Энде — действительно тихом лондонском предместье — и по сей день время от времени случаются странные вещи. Говорят, там пропадают люди. Без следа. Навсегда.

Дом на кленовой улице

[2]

Пятилетняя Мелисса была самой младшей в семье Брэдбери. Однако, несмотря на это, отличалась необыкновенной наблюдательностью; а потому неудивительно, что именно она первой обнаружила нечто странное в доме на Кленовой улице, появившееся после возвращения семьи Брэдбери из Англии, где они провели лето.

Она побежала и отыскала своего старшего братишку, Брайана, и сказала, что наверху, на третьем этаже, творится что-то непонятное. И обещала показать ему, но только если он поклянется, что не расскажет об этом никому. Брайан поклялся, зная, что Лисса боится только одного человека — их отчима. Папе Лью не нравилось, когда кто-то из ребятишек Брэдбери «занимается глупостями» — именно так он всегда выражался. И считал Мелиссу главным нарушителем спокойствия в доме и всей округе. Лисса, будучи совсем не глупой девочкой, знала об этих предрассудках Лью и относилась к отчиму с осторожностью. Вообще все дети Брэдбери немного побаивались второго мужа матери.

Возможно, это так называемое открытие Лиссы не стоило и выеденного яйца, однако Брайан был рад возможности немного поразвлечься, а заодно и потешить свою младшую сестренку, хотя был старше ее всего на два года. И он не медля и без возражений последовал за ней на третий этаж. И всего лишь один раз дернул при этом за косички. Этот жест он называл «экстренной остановкой».

Они на цыпочках прошли мимо кабинета Лью, единственной полностью обставленной комнаты наверху. Потому как сам Лью в это время находился там, распаковывал свои бумаги и книги и что-то тихо и недовольно ворчал при этом под нос. Брайан размышлял о том, что будут показывать сегодня по ТВ — он с нетерпением ожидал встречи с таким родным и любимым американским кабельным телевидением, по которому успел соскучиться за три месяца, смотря лишь занудные программы Би-би-си и Ай-ти-ви. И вот, наконец, они дошли до конца коридора.

Сестренка указала пальчиком, и то, что увидел Брайан Брэдбери, начисто вымело из его головы все мысли о телевизоре.

— А теперь поклянись еще раз! — прошептала Лисса. — Никому ни слова, понял? Ни папе Лью, никому! Чтоб мне под землю провалиться!

— Чтоб мне под землю провалиться, — покорно повторил Брайан, продолжая смотреть. И всего полчаса спустя потребовал того же от своей старшей сестренки, Лори, которая распаковывала вещи в своей комнате. Одиннадцатилетняя Лори очень трепетно относилась к собственной комнате, что свойственно девочкам ее возраста, и устроила Брайану настоящий разнос за то, что тот посмел войти к ней, не постучавшись. И это при том, что она была полностью одета.

— Извини, — сказал Брайан, — но я должен тебе что-то показать. Очень странное.

— Где? — Она продолжала раскладывать вещи по ящикам комода, делая вид, точно ей совершенно все равно. И этот сонный семилетний сопляк просто не может сообщить ей ничего, представляющего хоть какой-то интерес. Однако от внимания Брайана не укрылся блеснувший в ее глазах огонек. Он знал, чем можно заинтересовать Лори, и понял, что ему это удалось.

— Наверху. На третьем этаже. В самом конце коридора, после двери в кабинет папы Лью.

Лори сморщила носик — она делала это всегда, когда Брайан или Лисса называли так отчима. Она и Трент помнили своего настоящего отца. И были вовсе не в восторге от такой замены. Между собой они называли отчима Просто Лью. И Льюису Эвансу совсем это не нравилось — он даже считал это наглостью с их стороны. Но такая реакция лишь укрепляла Лори с Трентом в молчаливом, но твердом убеждении, что именно так и следует называть мужчину, с которым их мать (тьфу, даже подумать противно!) спала последнее время.

— Что-то мне неохота туда идти, — сказала Лори. — Со дня приезда он пребывает в скверном настроении. И Трент говорит, что так оно и будет, пока не начнутся занятия в школе. Только тогда он снова почувствует себя в своей тарелке.

— Дверь у него закрыта. Мы потихоньку. Я и Лисса уже поднялись туда, а он ничего и не заметил.

— Лисса и я.

— Ладно. Мы. Как бы там ни было, но все тихо. Дверь закрыта, а он разговаривает сам с собой. Что бывает, когда он занят каким-то делом.

— Терпеть не могу этой его манеры! — мрачно заметила Лори. — Наш настоящий отец никогда сам с собой не разговаривал. И никогда не запирался в комнате один.

— Ну, я же не сказал, что он там заперся, — заметил Брайан. — Если уж ты так боишься, что он вдруг выскочит оттуда, прихвати пустой чемодан. Притворимся, будто тащим его в чулан. Туда, где они все стоят.

— И что же это за удивительная вещь такая? — спросила Лори, подбоченившись.

— Сама увидишь, — сказал Брайан. — Но только ты сперва должна поклясться, жизнью мамы, или сказать «провалиться мне сквозь землю», что никому ничего не расскажешь. — Он умолк на секунду, задумался и добавил: — Особенно Лиссе, потому что я уже ей поклялся.

Лори навострила ушки. Возможно, все это шум ни из-за чего, но ей просто надоело раскладывать вещи по ящикам комода. Просто удивительно, какое количество хлама может накопиться у человека всего за три месяца!

— Ну, ладно. Клянусь.

Они прихватили с собой целых два пустых чемодана, по одному на каждого, но предосторожность эта оказалась излишней — отчим так и не вышел из своего кабинета. Что было только к лучшему: судя по издаваемым им звукам, он дошел до точки кипения. Дети слышали, как он громко топал по комнате, что-то бормотал, выдвигал ящики, с грохотом задвигал их обратно. Из-под двери сочился знакомый запах. Лори говорила, что так вонять могут только давно не стиранные и отсыревшие от пота носки. Это Лью дымил своей трубкой.

Проходя на цыпочках мимо его двери, Лори высунула язык, скосила глаза и выразительно покрутила пальцем у виска.

Но секунду спустя, взглянув туда, куда указывал Брайан, она полностью позабыла о Лью, как сам Брайан совсем позабыл о всех тех чудесных вещах, которые мог бы увидеть сегодня по телевизору.

— Что это? — шепотом спросила она у Брайана. — Господи, что все это означает?

— Не знаю, — ответил Брайан. — Но помни, Лори, ты поклялась именем мамы.

— Да, да, но…

— Поклянись еще раз! — Брайану не понравилось выражение, промелькнувшее в глазах сестры. По нему сразу становилось ясно, что она проболтается, и надо было дать ей острастку.

— Да, да, клянусь именем мамы, — небрежно протараторила она. — Но Брайан, Бог ты мой…

— И еще ты забыла сказать: чтоб мне сквозь землю провалиться!

— О, Брайан, какой же ты зануда!

— Пусть зануда. Только скажи: чтоб мне сквозь землю провалиться!

— Чтоб мне сквозь землю провалиться, теперь доволен? — огрызнулась Лори. — Ну скажи, в кого ты такой зануда, а, Брай?

— Не знаю, — буркнул он и криво ухмыльнулся. — Она терпеть не могла этой его ухмылочки. — Такой уж получился, что теперь поделаешь.

Прямо удушить его хотелось, на месте, голыми руками. Но обещание есть обещание, особенно когда ты клянешься именем своей одной и единственной мамочки. А потому Лори продержалась, наверное, больше часа, пока не пришел Трент, и она показала ему. Она и Трента заставила поклясться, и ее уверенность в том, что Трент сдержит это свое обещание, была вполне оправдана. Ведь Тренту уже исполнилось четырнадцать, он был старшим из детей, а потому рассказывать ему было просто некому… кроме как взрослым. А поскольку мама лежала в постели с мигренью, из взрослых оставался только Лью. А это все равно что никто.

На сей раз двум старшим детям Брэдбери не пришлось нести наверх пустые чемоданы в качестве камуфляжа, поскольку их отчим находился внизу, смотрел по телевизору английский научно-популярный фильм о норманнах и саксонцах (норманны и саксонцы были его специальностью, он преподавал историю в колледже). Итак, он смотрел фильм и наслаждался своим любимым ленчем — стаканом молока и сандвичем с кетчупом.

Трент стоял в конце коридора и разглядывал то, чем уже успели полюбоваться его младшие сестры и брат. Он простоял там довольно долго.

— Что это, Трент? — спросила, наконец, Лори. Ей и в голову не приходило, что брат может не знать. Трент всегда знал все. Но тут она с изумлением увидела, как он медленно покачал головой.

— Не знаю, — ответил Трент, продолжая всматриваться в щелочку. — Вроде бы какой-то металл, так мне кажется. Жаль, что не захватил с собой фонарика. — Он сунул пальцы в щелку и тихонько постучал. Лори почему-то испугалась — не то чтобы очень, но все-таки. И испытала настоящее облегчение, увидев, что брат втянул руку обратно. — Да, это металл.

— А он что, должен там быть, да? — спросила Лори. — Я хочу сказать, он всегда там был? Раньше?

— Нет, — ответил Трент. — Помню, как они там штукатурили. Ну, сразу после того, как мама за него вышла. И ничего, кроме дранки, там не было.

— А что это такое, дранка?

— Такие тоненькие дощечки, — ответил он. — Их прокладывают между штукатуркой, отделывая внешнюю часть дома. — Трент снова сунул руку в щель и пощупал металл, отливавший мутно-белым. Щель была примерно четыре с половиной дюйма в ширину. — Они и изоляцию тогда проложили, — задумчиво добавил он и сунул руки в задние карманы побелевших от стирки джинсов. — Я помню. Такая розовая штуковина, похожая на сахарную вату.

— И где же она тогда? Что-то я не вижу никакой розовой штуковины.

— Я тоже, — кивнул Трент. — Но я точно помню, что они ее клали. Точно помню. — Он снова, сощурясь, заглянул в щель. — Этот металл в стене — нечто новое. Интересно, сколько его тут и как далеко он заходит. Только здесь, на третьем этаже, или же…

— Или что? — Лори смотрела на него большими круглыми глазами. Ей стало почему-то страшно.

— Или он распространился по всему дому, — все так же задумчиво протянул Трент.

На следующий день, после школы, Трент созвал на собрание всех четверых детишек Брэдбери. Правда, начало получилось немного скандальное. Лисса обвинила Брайана в том, что тот проболтался — и «это несмотря на страшную клятву». Страшно смутившийся при этом Брайан, в свою очередь, обвинил Лори в том, что она, проболтавшись Тренту, приговорила тем самым душу матери к страшным мукам. Правда, он не слишком отчетливо представлял, что такое душа (все Брэдбери были унитариями[3]). Однако не сомневался, что Лори приговорила их маму к аду.

— Что ж, — ответила на это Лори, — в таком случае, Брайан, ты должен взять на себя часть вины. Потому как именно ты втянул маму в эту историю. Заставил всех нас клясться ее именем. Уж лучше б ты заставил меня поклясться именем Лью. Тогда бы он точно отправился в ад.

Лисса, которая была еще слишком мала и слишком добросердечна, чтоб желать хоть кому-то оказаться в аду, не выдержала и расплакалась.

— Да тихо вы все! — прикрикнул на них Трент. А потом обнял Лиссу и начал утешать и баюкать, пока она окончательно не успокоилась. — Что сделано, то сделано. А все, что ни делается, как мне кажется, только к лучшему.

— Ты и правда так считаешь? — спросил Брайан. Если Трент говорил «к лучшему», он, Брайан, был готов умереть, защищая это мнение. Оно не подлежало сомнению, но ведь Лори действительно поклялась именем мамы.

— Нам надо расследовать это странное явление, а мы тут сидим и только напрасно тратим время на пустые споры, кто первым нарушил клятву. Так мы ничего не успеем сделать.

Трент многозначительно покосился на настенные часы, висевшие в его комнате, где они собрались. Уже двадцать минут четвертого. Ничего больше говорить ему не пришлось, и так было ясно. Мать их встала утром, чтобы подать Лью завтрак — два яйца «в мешочек» с тостами из зерна грубого помола и мармелад, без которого он никак не мог обойтись. Но после этого сразу же легла обратно в постель, где и оставалась по сию пору. Она страдала от ужасной головной боли, приступов мигрени, которые порой длились по два-три дня и безжалостно терзали ее беззащитный (и зачастую затуманенный) мозг. А потом вдруг отпускали, и месяц или два все было нормально.

Так что она просто не сможет подняться на третий этаж и посмотреть, чем это заняты там ее дети. Но что касается Папы Лью — то была совсем иная история. Учитывая, что кабинет его располагался почти в самом конце коридора, рядом с заветной щелочкой, они могли избежать его внимания — и любопытства, — проводя исследования лишь в его отсутствие. Именно об этом и напоминал многозначительный взгляд Трента, брошенный на настенные часы.

Семья возвратилась в Штаты за добрых две недели до начала занятий у Лью, но стоило ему оказаться в десяти милях от своего колледжа, как он почувствовал, что просто не может обойтись без него ни минуты, как рыба не может обходиться без воды. И вот каждый день он отправлялся туда примерно около полудня, с портфелем, битком набитым бумагами, которые он насобирал в различных исторических местах Англии. Он говорил, что идет разбирать и рассортировывать эти бумаги. Но Трент утверждал, что Папа Лью просто засунет их в один из ящиков письменного стола, затем запрет кабинет на ключ и прямиком отправится в университетский кафетерий на историческом факультете, где будет пить кофе и сплетничать со своими дружками. Хотя относительно недавно Трент обнаружил, что если ты являешься преподавателем колледжа и у тебя есть друзья, люди могут счесть тебя просто тупицей. Потому как никаких друзей у преподавателей колледжа быть не должно, есть только коллеги. Короче, в данный момент дома его не было, что как нельзя более кстати, однако он мог вернуться в любой момент, от четырех до пяти, и тогда все осложнится. Тем не менее некоторым временем они пока располагают. Но его совсем немного, а потому он, Трент, просто не намерен тратить его попусту на выяснение того, кто поклялся и чем.

— Слушайте сюда, ребята, — сказал он и тут же с радостью заметил, что все они действительно слушают его, забыв о разногласиях и спорах, с трепетом предвкушая расследование. Особенно возбуждала их мысль о том, что ему, Тренту, не удалось пока объяснить значение обнаруженного Лиссой явления. Ведь все трое до определенной степени разделяли веру Брайана в Трента. И раз Трент озадачен, раз он действительно считает, что они наткнулись на нечто странное и необычное, значит, так оно и есть.

Лори заговорила первой. От имени всех. «Ты только скажи, что нам делать, Трент. И мы сделаем».

— Ладно, — сказал Трент. — Прежде всего нам понадобятся кое-какие вещи. — И он набрал в грудь воздуха и начал перечислять.

И вот они снова собрались у щели в стене, в конце коридора на третьем этаже, и Трент, приподняв Лиссу, попросил ее посветить в щель маленьким карманным фонариком — его использовала мама, обследуя глаза, уши и носы ребятишек, когда те неважно себя чувствовали. Все они снова увидели металл; он был не слишком блестящий, а потому лучи фонарика отражались от его поверхности не очень ярко. Но все равно тусклый шелковистый отлив был заметен. По мнению Трента, то была сталь. Сталь или какой-то сплав.

— А что такое сплав, Трент? — спросил Брайан.

Трент молча покачал головой. Он точно не знал. Потом обернулся к Лори и попросил дать ему дрель.

Брайан с Лиссой обменялись встревоженными взглядами, Лори протянула дрель. Взяли они ее в мастерской, в подвале — то было единственное оставшееся в доме помещение, до сих пор целиком и полностью принадлежавшее их настоящему отцу. За все время женитьбы на Кэтрин Брэдбери Папа Лью спускался туда раза два, не больше. Даже младшие дети знали это, не говоря уже о Тренте и Лори. И ничуть не боялись, что Папа Лью заметит отсутствие дрели; их беспокоило другое — дыры в стене его кабинета. Правда, ни один не высказал этой мысли вслух, но Трент прочел все по их встревоженным физиономиям.

— Вот, поглядите, — сказал он и протянул дрель так, чтобы все могли ее хорошенько рассмотреть. — Вот эта штука называется сверлом. Видите, какое оно тонюсенькое? Как кончик иголки. И поскольку дырки мы будем сверлить под картинами, никто ничего не заметит. И беспокоиться, думаю, не о чем.

На стене в коридоре висели гравюры в рамках, половина из них находилась между дверью кабинета и входом в чулан, где хранились чемоданы. По большей части то были очень старые (и малоинтересные) виды Титусвилля, где проживали Брэдбери.

— Да он и на них-то никогда не глядит, и уж тем более не будет заглядывать под них, — согласилась с ним Лори.

Брайан потрогал пальцем кончик сверла и кивнул. Лисса смотрела, потом, копируя брата, тоже потрогала пальцем кончик сверла и тоже кивнула. Раз Лори говорит, что все нормально, значит, так, наверное, и есть. Раз Трент утверждает, что все о'кей, значит, точно так оно и есть. А уж если они оба говорят одно и то же — так тем более, какие тут могут быть вопросы.

Лори сняла со стены картину, висевшую ближе других к маленькой щели в штукатурке, и протянула ее Брайану. Трент начал сверлить. Они наблюдали за ним, сбившись в тесную дружную кучку — точно игроки внутреннего поля, ободряющие своего питчера в один из самых напряженных моментов игры.

Кончик дрели входил в стену легко, как по маслу, и дырочка действительно получилась совсем крохотная. Темный прямоугольник, обнаружившийся на обоях после того, как Лори сняла гравюру с крючка, тоже служил утешительным знаком. Он свидетельствовал о том, что никто давным-давно не снимал черно-белого изображения публичной библиотеки Титусвилля со стены.

Повернув рукоятку дрели с дюжину раз, Трент остановился и вытащил сверло из образовавшейся дырочки.

— Почему перестал? — спросил его Брайан.

— Наткнулся на что-то очень твердое.

— Тоже металл? — спросила Лисса.

— Думаю, да. Но то, что не дерево, это точно. Так, давайте-ка посмотрим, — и он посветил фонариком и, склонив голову набок, какое-то время всматривался. А потом отрицательно помотал головой. — Слишком уж у меня башка большая. Давай. Лисса, попробуй ты.

Лори с Трентом приподняли Лиссу на руках, Брайан протянул ей фонарик. Лисса, сощурив глазки, всмотрелась, потом сказала:

— В точности, как там, в щели.

— Хорошо, — кивнул Трент. — Теперь давайте следующую картину.

И под второй гравюрой сверло наткнулось на металл, и под третьей тоже. А под четвертой — висевшей совсем рядом с дверью в кабинет Лью — прошило всю стену насквозь прежде, чем Трент успел выдернуть дрель. Лиссу в очередной раз подняли на руки, она посмотрела и заявила, что там «что-то розовое».

— Изоляция, о которой я тебе говорил, — заметил Трент Лори. — Теперь давайте попробуем по ту сторону двери.

Им пришлось просверлить дырочки под четырьмя гравюрами в восточной части коридора, прежде чем удалось наткнуться сначала на деревянную дранку, потом — на изоляционный материал под слоем штукатурки… И они как раз вешали последнюю картинку на место, когда послышалась немелодичная воркотня мотора. Это Лью въезжал во двор на своем стареньком «порше».

Брайан, которому поручили повесить последнюю гравюру на крючок — он мог сделать это, только привстав на цыпочки, — выронил ее из рук. Лори протянула руку и успела перехватить ее за рамку прямо на лету. Спустя секунду она вдруг обнаружила, что вся дрожит — так сильно дрожит, что пришлось передать картину Тренту, иначе бы она тоже ее выронила.

— Повесь лучше ты, — сказала она, подняв испуганное личико на брата. — А то я точно ее уроню. Нет, честно.

Трент повесил на крючок гравюру — на ней изображалась карета, запряженная лошадьми, ехавшая по городскому парку. И увидел, что повесил ее криво. Протянул руку, чтобы поправить, и тут же отдернул ее, не успели пальцы коснуться рамы. Сестры и брат считали его едва ли не богом; сам Трент был достаточно умен, чтобы понимать, что он всего лишь мальчик. Но даже мальчик, наделенный хотя бы половиной присущего Тренту разума, прекрасно знал, что когда в подобных делах все вдруг начинает идти наперекосяк, лучше оставить все как есть. И если он будет возиться с этой картиной и дальше, она наверняка упадет на пол, усыплет его осколками стекла. Неким непостижимым образом Трент предвидел это.

— Бежим! — шепнул он. — Быстро, вниз! К телевизору!

Внизу хлопнула дверь, Лью вошел в дом.

— Но она висит криво! — возразила Лисса. — Трент, так не…

— Не важно! — сказала Лори. — Делай, что тебе говорят, ясно?

Трент и Лори испуганно переглянулись. Если Лью пошел сейчас на кухню, перекусить чего-нибудь, чтоб продержаться до ужина, тогда все в порядке. Если нет, он непременно столкнется с Лиссой и Брайаном на лестнице. Достаточно только взглянуть на них, и сразу станет ясно, что они занимались чем-то запретным. Двое младших ребятишек Брэдбери были достаточно умны, чтобы держать язык за зубами, но еще не научились контролировать выражение своих лиц.

Брайан и Лисса понеслись вниз, как ветер.

Трент и Лори последовали за ними, более медленно, осторожно и прислушиваясь. Настал момент почти невыносимого напряжения, когда единственным звуком в доме был топот маленьких ног по ступеням, затем из кухни послышался резкий окрик Лью: «НЕЛЬЗЯ ЛИ ПОТИШЕ, ЭЙ, ВЫ! ВАША МАМА ЛЕГЛА ОТДОХНУТЬ. ОНА СПИТ!»

Вот дурак-то, подумала Лори. Да он сам ее разбудит, если станет так орать!

Позже, тем же вечером, когда Трент уже засыпал, Лори отворила дверь в его комнату, вошла и присела на краешек кровати.

— Тебе он не нравится, но дело не только в этом, — сказала она.

— Чего-чего? — сонно спросил Трент и приоткрыл один любопытный глаз.

— Лью, — тихо сказала она. — Ну, ты понимаешь, о чем я, Трент.

— А-а, — протянул он и открыл уже оба глаза. — Знаешь, ты права. Мне он действительно очень не нравится.

— И еще ты его боишься, верно?

Последовала долгая пауза. Затем Трент сознался:

— Да, пожалуй. Так, самую малость.

— Самую малость?

— Ну, может, чуть больше, чем самую малость, — ответил Трент. И подмигнул сестренке, надеясь, что она ответит улыбкой. Но Лори лишь серьезно и строго смотрела на него, и Трент сдался. Ее нельзя обманывать, по крайней мере сегодня.

— Почему? Считаешь, он может причинить нам зло?

Лью часто орал на них, но никогда не бил. Впрочем, нет, вдруг вспомнила Лори, не совсем так. Как-то раз, когда Брайан вошел к нему в кабинет не постучав, Лью его отшлепал. Причем довольно сильно. Брайан изо всех сил сдерживался, чтоб не заплакать, но в конце концов не выдержал. И мама тоже заплакала, хотя и не пыталась остановить Лью, когда тот наказывал мальчика. Но, очевидно, она все же поговорила с ним позже, и Лори не слышала, чтоб Лью при этом на нее орал. Он вообще довольно редко повышал голос на мать.

И однако то была лишь пара шлепков, и Лью вряд ли можно было обвинить в жестоком обращении с ребенком, тем более что этот самый ребенок, Брайан, бывал иногда таким стервецом и негодяем, что прямо руки чесались врезать ему по полной программе.

Интересно, как бы он поступил сегодня, подумала Лори. Или же Лью мог отшлепать младшего брата и заставить его плакать лишь из-за какой-то мелкой детской провинности? Она не знала, и внезапно ее посетила тревожная мысль, что Питер Пэн[4] был совершенно прав, не желая становиться взрослым. И еще она вдруг подумала, что вовсе не уверена, что хочет знать. Одно она знала твердо: кто в этом доме был настоящим негодяем.

Тут она очнулась и поняла, что Трент так и не ответил на ее вопрос. И шутливо ткнула его кулачком в ребра.

— Что, язык проглотил?

— Нет, просто задумался, — ответил брат. — Все как-то жутко запутано, тебе не кажется?

— Да, — с горечью ответила она. — Кажется.

Впрочем, пусть думает сам.

— И все-таки, — начал Трент и закинул руки за голову, — все же я так не думаю, Килька. — Она терпеть не могла, когда ее так называли, но сегодня решила проигнорировать это. Она не помнила, когда в последний раз Трент говорил с ней так доверительно и серьезно. — Не думаю, что причинит… но считаю, что вполне может. — Он приподнялся на локте и взглянул на нее еще более серьезно и даже мрачно. — Но мне кажется, он обижает маму, и ей от этого с каждым днем все хуже и хуже.

— Она уже жалеет о том, что вышла за него, да? — спросила Лори. И ей вдруг захотелось плакать. Почему взрослые так глупы в самых очевидных вещах, которые ясны даже детям? Прямо так и тянет всыпать им как следует! — Во-первых, ей совсем не хотелось ехать в эту Англию… и потом он иногда так на нее кричит…

— И еще не забывай, эти головные боли, — заметил Трент. — Она говорит, что сама себя до них доводит. Да, она сожалеет, это ясно.

— А как ты думаешь… она когда-нибудь с ним…

— Разведется, да?

— Да, — ответила Лори и почувствовала облегчение. Она вовсе не была уверена, что сможет произнести это слово вслух. И только теперь поняла, насколько похожа на мать в этом смысле. Она просто не решалась вымолвить это слово, хотя вывод напрашивался сам собой.

— Нет, — сказал Трент. — Кто угодно, только не мама.

— Тогда мы не в силах ей помочь, — вздохнула Лори.

В ответ на это Трент еле слышно шепнул:

— Как знать, Килька, как знать…

В течение следующей недели они, пользуясь каждым удобным моментом, просверлили множество маленьких дырочек по всему дому: под афишами в своих комнатах, за холодильником в буфетной (причем Брайану удалось заползти за него и поработать дрелью самостоятельно), в чуланах под лестницей. Трент даже просверлил одно отверстие в столовой, прямо в обоях, но высоко и в самом темном уголке, где никогда не было достаточно света. Делал он это забравшись на стремянку, а Лори страховала его.

И ни в одном из этих мест металла обнаружено не было. Одна дранка.

А потом дети на какое-то время позабыли обо всем этом.

* * *

Однажды, примерно месяц спустя, когда Лью все дни напролет был занят в колледже, Брайан зашел к Тренту в комнату и сообщил, что видел еще одну щель в штукатурке на третьем этаже и что в ней тоже поблескивал металл. Трент с Лиссой тут же помчались наверх. Лори была в школе, репетировала в оркестре.

Как и тогда, в первом случае, у мамы был приступ мигрени, и она лежала в постели. Нрав Лью значительно улучшился с момента возобновления занятий (что, собственно, и предсказывали Трент с Лори), однако не далее, как накануне вечером у них с матерью разгорелся жаркий спор. Лью хотел устроить вечеринку для членов исторического факультета, а для миссис Брэдбери не было ненавистнее и страшнее занятия, чем играть роль хозяйки на подобного рода вечеринках. Но Лью очень настаивал, и в результате она была вынуждена сдаться. И вот теперь лежала у себя в спальне с зашторенными окнами, с мокрым полотенцем на лбу и пузырьком фиоринала на тумбочке возле кровати. А Лью, по всей видимости, раздавал приглашения на вечеринку в университетском кафетерии и звучно шлепал при этом коллег по спине.

Новая щель находилась в западной части коридора, между дверью в кабинет отчима и лестничной площадкой.

— Ты уверен, что видел там металл? — спросил Трент. — Мы ведь эту сторону тогда проверяли, Брай.

— Сам посмотри, — ответил Брайан. И Трент последовал его совету. Тут даже фонарика не понадобилось: щель была широкая, и в глубине ее поблескивал металл.

Трент долго обследовал щель, затем заявил, что должен пойти в скобяную лавку, прямо сейчас.

— Зачем это? — спросила Лисса.

— Купить штукатурки, — ответил он. — Не хочу, чтоб он увидел эту дыру. — После некоторого колебания он добавил: — И уж тем более не хочу, чтоб он заметил там металл.

Лисса, недоуменно хмурясь, вскинула на брата глаза:

— Но почему, Трент?

Тот не ответил. Он и сам толком не знал. По крайней мере пока.

И они снова принялись сверлить, и на этот раз нашли металл за всеми стенами на третьем этаже, в том числе и в кабинете Лью. Трент пробрался туда днем, когда Лью был в колледже, а мама вышла в магазин за покупками к предстоящей вечеринке.

Все последние дни бывшая миссис Брэдбери выглядела бледной и удрученной — даже Лисса это заметила, — но когда кто-то из детей спросил, все ли в порядке, она лишь сверкнула встревоженной и фальшиво-веселой улыбкой. И сказала, что все прекрасно, лучше не бывает, просто замечательно. Тогда Лори, отличавшаяся излишней прямолинейностью, заметила, что, как ей кажется, мама сильно похудела. О нет, нет, поспешно ответила мама, Лью говорит, что в Англии я превратилась в настоящую толстушку. Наверное, виной всему эти бесконечные чаепития. Она просто пытается вернуть себе прежнюю форму, вот и все.

Лори было виднее, но даже несмотря на всю свою прямолинейность, она не осмелилась сказать матери в лицо, что та лжет. Вот если бы все они четверо, фигурально выражаясь, «навалились» на нее, тогда результат мог бы получиться другим. Но даже Тренту как-то не пришло это в голову.

В кабинете Лью висел в рамочке на стене один из его дипломов. Все остальные ребятишки столпились у двери, их едва ли не тошнило от волнения, а Трент спокойно снял рамочку с крючка, положил диплом на стол и просверлил в центре квадрата на обоях маленькую аккуратную дырочку. На глубине примерно двух дюймов сверло уперлось в металл.

Трент аккуратно повесил диплом на место — убедился, что висит он ровно, — и спокойно вышел из кабинета.

Лисса даже расплакалась от радости, что все обошлось. И к ней присоединился Брайан — он явно стыдился своей слабости, но ничего не мог с собой поделать.

Они просверлили отверстия по всей стене вдоль лестницы, до самого второго этажа и через равные интервалы, и повсюду за обоями и штукатуркой был металл. Металл обнаружился и ниже, при переходе со второго этажа к первому, но до входной двери так и не дошел. Металл находился и за всеми четырьмя стенами в комнате Брайана, а в комнате Лори — лишь за одной стеной.

— Тут он еще не закончил расти, — сделала мрачный вывод Лори.

Трент удивленно глянул на сестру.

— В смысле?

Но не успела она ответить, как Брайана что называется осенило.

— Попробуй пол, Трент! — воскликнул он. — Посмотрим, может, он и там тоже.

Трент на секунду задумался, потом пожал плечами и вонзил дрель в половицу в комнате Лори. Дрель прошла насквозь, не встретив сопротивления, но когда он, откинув ковер от ножки своей кровати, попробовал сверлить там, то вскоре наткнулся на твердую сталь… или твердое непонятно что.

Тогда, по настоянию Лиссы, он встал на стул и, щуря глаза от сыпавшейся сверху белой пыли, начал сверлить потолок.

— Все, приехали, — заметил он несколько секунд спустя. — Там тоже металл. Ладно, на сегодня хватит.

Лори единственная из всех заметила, как обеспокоен брат.

В ту ночь, когда в доме погасли все огни, уже Трент зашел в комнату Лори, и та не стала притворяться, что спит. По правде сказать, все дети спали крайне плохо последние две недели.

— Что ты хотела этим сказать? — шепотом спросил Трент, присаживаясь на край кровати.

— В смысле? — спросила Лори и облокотилась о локоть.

— Ну, когда говорила, что он еще не закончил расти в твоей комнате. Что ты имела в виду?

— Перестань, Трент! Ты же не тупица какой-нибудь.

— Нет, не тупица, — согласился он. — И я догадываюсь, о чем ты. Просто хотелось услышать из уст самой Кильки.

— Если хоть еще раз обзовешь меня так, никогда не услышишь!

— Ладно. Лори, Лори, Лори!.. Ну, теперь довольна?

— Да. Просто эта штука разрастается по всему дому. — Она на секунду умолкла. — Нет, не совсем так. Она разрастается из-под дома.

— Тоже нет.

Лори задумалась на секунду, потом вздохнула.

— О'кей, — сказала она. — Она растет в самом доме. Она его пожирает. Вас такой вариант устраивает, мистер Умник?

— Пожирает дом… — тихо повторил Трент, сидя рядом с Лори на кровати, разглядывая афишу на стене с портретом Крисси Хинд и словно смакую произнесенную сестрой фразу. Потом кивнул и сверкнул улыбкой, которую она так любила. — Да, неплохо сказано.

— Как ни называй, но ведет себя эта штука так, точно она живая.

Трент снова кивнул. Ему уже приходила в голову эта мысль. Правда, он понятия не имел, как это возможно, чтобы металл вдруг оказался живым, но, черт побери, другого объяснения этому явлению просто не подобрать.

— И это еще не самое худшее.

— А что самое худшее?

— Он все время подглядывает и словно мотает на ус. — Глаза сестры, мрачно устремленные на него, казались огромными и испуганными. — И вот это мне особенно не нравится. Не знаю, с чего это все началось и что означает. Но эта штука точно подсматривает за нами.

Она запустила пальчики в его густые светлые волосы и убрала их с висков и лба. Этот неосознанный жест живо напомнил Тренту об отце, волосы у которого были в точности такого же цвета.

— У меня такое ощущение, что скоро что-то должно случиться, Трент. Вот только я не знаю, что именно. Похоже на кошмарный сон, из которого нельзя найти выхода. Ты ведь тоже так иногда чувствуешь, верно?

— Ну, пожалуй. Но я точно знаю, что что-то должно случиться. И даже догадываюсь что.

Сестра резко села в постели и схватила его за руки.

— Ты знаешь? Но что? Что?

— Еще не уверен, — ответил Трент и поднялся. — Думаю, что знаю, но не готов пока поделиться с тобой своими соображениями. Придется еще немного понаблюдать.

— Если мы просверлим еще несколько дырок, весь дом может рухнуть!

— Я же не сказал, что собираюсь опять сверлить. Я сказал, понаблюдать.

— За чем?

— За тем, что еще не пришло, еще недостаточно разрослось. Но когда придет, это мы заметим сразу.

— Расскажи мне, Трент!

— Еще не время, — ответил он и легонько чмокнул сестру в щеку. — И потом помни: любопытство погубило Кильку.

— Я тебя ненавижу! — воскликнула Лори и откинулась на подушки, натянув простыню на голову. Но после разговора с Трентом почувствовала себя лучше и спала гораздо крепче, чем все предшествующие дни.

До назначенной Лью вечеринки оставалось два дня. Будь Трент повзрослев, он наверняка бы заметил, что мама с каждым днем выглядит все хуже — туго натянутая на скулах кожа блестела, лицо было страшно бледное и с каким-то нехорошим желтоватым оттенком. Он также заметил бы, что она часто потирает виски. Хотя и отрицает, что у нее разыгрался новый приступ мигрени — причем в голосе ее при этом звучал неподдельный испуг — и что недомогание мучает ее всю последнюю неделю.

Однако он не замечал всего этого. Он был слишком занят поисками ответа на вопрос.

Примерно за пять дней до того, как у них с Лори состоялся тот памятный ночной разговор, он уже примерно понимал, что ищет. Заглянул в каждую кладовую, каждый чулан большого дома раза по три; чердак над кабинетом Лью осматривал пять или шесть раз; облазил весь большой захламленный старыми вещами подвал дюжину раз, не меньше.

И в конце концов нашел именно в подвале.

Нет, нельзя сказать, чтобы в других обследованных им местах он не находил самых странных и занятных предметов. Уж чего-чего, а всякого добра там было предостаточно. Так, в чулане на втором этаже, торчала в потолке шарообразная ручка из нержавеющей стали. В чулане для чемоданов на третьем этаже обнаружилась выступающая из стены изогнутая металлическая арматура. Тусклая, сероватая, отполированная на вид… но так казалось до тех пор, пока он не коснулся ее рукой. Стоило ему только дотронуться до нее, как железяка приобрела мутно-розовый оттенок, и еще он услышал, как в стене что-то тихо, но вполне внятно загудело. Он тут же отдернул руку, точно арматура была горячая (и на ощупь она показалась горячей, словно он дотронулся до электроплиты, вот только никаких следов ожогов на ладони не осталось). Но затем, стоило ему убрать руку, металлическая штуковина снова стала серой. И гудение тут же прекратилось.

За день до этого на чердаке он заметил паутину из тонких переплетенных проводов, слабо поблескивающую в темном углу под карнизом. Сам Трент полз в это время на четвереньках, весь вспотев и собирая с полу грязь и пыль, и вдруг увидел это поразительное явление. Он так и застыл на месте, уставившись через свалившиеся на лоб пряди волос на провода, взявшиеся неизвестно откуда (так, во всяком случае, ему тогда показалось), спутанные и переплетенные друг с другом так плотно, что казалось, будто они были слиты в единое целое. Но по мере приближения к полу эта «лавина» становилась все более разреженной, в разные стороны торчали отдельные «щупальца» и пытались укорениться в небольших кучках опилок на полу. Казалось, они создавали нечто вроде гибкой опоры, и на вид это сооружение выглядело очень крепким, способным удержать весь дом, не дать ему разрушиться от самых сильных толчков или ударов.

Но каких ударов?

Каких именно толчков?..

И снова Тренту показалось, что он знает. В это было трудно поверить, но он был почти уверен, что знает.

В северной части подвала находился маленький чуланчик. Вдалеке от того места, где стояли станки и находилась печь. Их настоящий отец называл этот чуланчик «винным погребком», и хотя держал там лишь дюжины две бутылок дешевой бурды (мама почему-то всегда начинала смеяться, услышав это слово), все эти бутылки аккуратно хранились на сделанных им собственноручно стеллажах.

Лью заходил сюда еще реже, чем в мастерскую, где стояли станки, вина он не пил. И хотя с отцом мать с удовольствием выпивала иногда стаканчик-другой, пить вино она теперь тоже перестала. Трент вспомнил, какое грустное стало у нее лицо, когда Брай однажды спросил, почему она не пьет больше «бурду», сидя у камина.

«Лью не одобряет, когда люди пьют, — ответила она тогда. — Говорит, это скверная привычка».

Дверь в «погребок» запиралась на висячий замок, но висел он там скорее для проформы — просто чтобы дверца вдруг не распахнулась и вино не попортилось от жара, исходившего от печи. Ключ висел рядом на гвоздике, но Тренту он был не нужен. Во время одного из первых посещений, он осмотрел замок и убедился, что в «погребок» никто давным-давно не заглядывал. Да и вообще, насколько ему было известно, в эту часть подвала никто больше не заходил.

Теперь же он приблизился к двери и не слишком удивился, уловив исходящий из «погребка» кисловатый запах пролившегося вина. Еще одно доказательство в пользу того, что уже знали они с Лори — в доме постоянно происходят странные перемены. Он отворил дверь, и увиденное хоть и напугало его, но нельзя сказать, чтоб сильно удивило.

Металлические конструкции прорвались сквозь две стенки «погребка» и снесли стеллажи. Бутылки «Боллинджера», «Мондави» и «Баттиглиа» попадали на пол и разбились.

И здесь тоже начала образовываться паутина из тонких проводов — «разрасталась», если использовать термин Лори, — но еще не закончила свой рост. И словно ожила, когда на нее упали лучи света, и так засверкала, что у Трента заболели глаза, а к горлу подступил комок тошноты.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказалось, что никаких проводов здесь нет и изогнутых распорок тоже нет. То, что разрослось в заброшенном «винном погребке» отца, напоминало скорее корпуса каких-то приборов, кронштейны и панели управления. По мере того как он вглядывался в это смутное сплетение металлических конструкций, из него, точно головки змей, начали подниматься попавшие в фокус зрения диски, циферблаты, рычаги и счетчики. Заблестели мигающие огоньки. Нет, он был готов поклясться, некоторые из огоньков тут же начинали мигать, стоило только ему посмотреть на них.

И все это действо сопровождалось странными звуками, напоминавшими тихие вздохи.

Трент осторожно сделал еще один шаг вперед, и тут на глаза ему попалась особенно яркая красная лампочка. Или целое скопище этих лампочек. Он чихнул — все эти механизмы и кронштейны покрывал густой слой пыли.

Лампочки, привлекшие его внимание, оказались цифрами. Цифры эти были высвечены на табло. А табло это находилось под стеклом и было вмонтировано в металлическую конструкцию, закрепленную на кронштейне. Тут же на глаза попался новый предмет, некая штука, напоминающая стул, хотя сидеть на таком стуле вряд ли было удобно. Ну по крайней мере существу, наделенному человеческими формами, с легким содроганием подумал Трент.

И в один из подлокотников этого перекрученного стула — если то, конечно, был стул — была вмонтирована стеклянная полоска. А в ней виднелись цифры — очевидно, он заметил их только потому, что они двигались.

72:34:18

превратились в

72:34:17,

а затем в

72:34:16.

Трент взглянул на наручные часы с секундной стрелкой, и они только подтвердили его догадку. Этот самый стул, он, может, и не стул вовсе, но то, что в него вмонтированы электронные часы, не вызывает ни малейших сомнений. И идут они задом наперед. То есть, говоря точнее, отсчитывают время назад. И рано или поздно на табло появятся следующие цифры:

00:00:01,

а ровно через секунду —

00:00:00.

И от этого момента их отделяет трое суток.

Теперь он уже был уверен, что знает. Да каждый американский мальчишка знал, что происходит, когда на электронных часах возникают нули, то есть кончается отсчет времени. Взрыв — вот что. Или старт космического корабля.

Следующей мыслью Трента было: уж слишком много тут всякого оборудования, разных датчиков и конструкций, чтобы это было взрывом.

Он подумал, что нечто пробралось в их дом, когда все они были на отдыхе в Англии. Возможно, какая-то спора или микроб, проникший на Землю, пролетевший за миллиард лет непостижимое разуму пространство, прежде чем опуститься здесь, на Земле, попав под ее притяжение. Порхнуть вниз по спирали, как падает пушинка от одуванчика, подхваченная легким бризом, чтобы затем прямиком угодить в каминную трубу дома, что находится в Титусвилле, штат Индиана.

В доме Брэдбери, в Титусвилле, штат Индиана.

Нет, безусловно, это могло быть что угодно, иметь какую угодно форму, но почему-то Трента грела идея о том, что это была именно спора. И хотя он был старшим из детей Брэдбери, но при этом достаточно молод, чтоб заснуть как убитый ровно в девять вечеpa, после съеденной на ужин огромной порции пиццы, или чтоб полностью доверять своему восприятию и интуиции. Да и какая разница в конечном-то счете? Главное — это случилось!..

И будет иметь свое продолжение.

На сей раз, покидая подвальное помещение, Трент не только убедился, что навесной замок как следует заперт, но и прихватил с собой ключ от него.

На вечеринке, устроенной Лью, произошло нечто ужасное. Произошло без четверти девять, то есть всего через сорок пять минут после того, как начали прибывать первые гости. И Трент с Лори позже слышали, как отчим кричал на мать и говорил, что единственный положительный момент во всем сводился к тому, что она сваляла эту глупость достаточно рано. Что было бы гораздо хуже, если б она дождалась до десяти — к этому времени по дому расхаживало бы человек пятьдесят гостей, если не больше.

— Что, черт возьми, с тобой происходит? — орал он на нее. И Трент почувствовал, как в руку ему скользнула, точно маленькая холодная мышка, ладошка Лори, и он крепко сжал ее. — Неужели не понимаешь, что теперь скажут люди? Неужели не знаешь, какие сплетни разводят люди, особенно на факультете? Нет, Кэтрин, это просто выходит за рамки моего понимания! Вздумала комедию ломать, нашла время и место! — Мать не отвечала, лишь тихо и беспомощно плакала, и на секунду Трента против воли охватил приступ неукротимой ярости. Да к чему вообще ей понадобилось выходить за него замуж?.. Сама во всем виновата, вот и наказание за глупость.

Но он тут же устыдился этой своей мысли. Отбросил ее и обернулся в Лори. И с ужасом увидел, что по щекам сестренки градом катятся слезы, а тихая печаль в ее глазах резанула по сердцу, как ножом.

— Ничего себе вечеринка, да? — прошептала она и принялась вытирать слезы тыльной стороной ладони.

— Твоя правда, Килька, — сказал он и крепко прижал сестренку к плечу, чтоб плача ее никто не услышал. — Ладно, не переживай, все скоро образуется. Очень скоро.

Похоже, что Кэтрин Эванс (которая уже горько жалела о том, что сменила фамилию) все это время лгала своим близким. Приступ чудовищной невыносимой мигрени продолжался у нее не два дня, как она уверяла, но целых две последние недели. И все это время она почти ничего не ела и потеряла в весе пятнадцать фунтов. Она как раз подавала канапе Стивену Крачмеру, декану исторического факультета, и его супруге, когда вдруг вся кровь отхлынула у нее от лица, а перед глазами все помутилось и поплыло. Она качнулась вперед, задела и опрокинула полный поднос с китайским рулетом из свинины на новое дорогое платье миссис Крачмер, которая та приобрела у «Нормы Камали» специально к этому торжественному случаю.

Брайан и Лисса, услышав шум в гостиной, потихонечку прокрались на лестницу в пижамах — посмотреть, что там внизу происходит. Хотя всем им, всем четверым, папа Лью категорически запретил покидать свои комнаты как только начнется вечеринка. «Университетским людям ни к чему видеть детей на своих приемах, — коротко объяснил им Лью еще днем. — Они могут превратно это понять».

Но, увидев, что мать их лежит на полу и что вокруг столпились встревоженные члены факультета (миссис Крачмер среди них не было, та помчалась на кухню отмывать с платья пятна жира и соуса, пока они не въелись еще слишком глубоко), дети забыли о строгом запрете отчима и устремились вниз. Лисса рыдала, Брайан тихонько подвывал от страха. Лисса умудрилась оттеснить преподавателя с факультета Азии, бесцеремонно пнув его острым локотком в левую почку, и протиснулась вперед. Брайан, будучи двумя годами старше и весивший фунтов на тридцать больше, превзошел сестру: так сильно оттолкнул приглашенную читать лекции на осенний семестр дамочку профессора, походившую на пухлого младенца в розовом платьице и вечерних туфельках с острыми загнутыми вверх носами, что та отлетела и плюхнулась прямо в камин. Где и осталась сидеть в куче серого пепла, растерянно моргая глазами.

— Мама! Мамочка! — закричал Брайан. И затряс бывшую миссис Брэдбери. — Мамочка! Вставай!

Тут миссис Эванс шевельнулась и тихонько застонала.

— Ступайте наверх! — строго сказал Лью. — Вы, оба, живо!

Однако дети и не думали подчиняться. И тогда Лью положил руку Лиссе на плечо и начал сжимать пальцы, пока она не взвизгнула от боли. И смотрел при этом на нее страшными глазами, и на бледных его щеках проступили, точно нанесенные помадой, два круглых красных пятнышка.

— Я сам всем займусь, — прошипел он сквозь плотно стиснутые зубы. — А ты со своим братцем ступай немедленно наверх и…

— А ну убери лапы от моей сестры, сукин ты сын! — громко заявил Трент.

Лью — а вместе с ним и все гости, прибывшие как раз во время, чтобы стать свидетелями столь занимательного зрелища, — обернулись к арке, отделявшей гостиную от холла. Там стояли Трент и Лори — бок о бок. Трент был бледен, как и отчим, но лицо его поражало каким-то каменным спокойствием и собранностью. На вечеринке присутствовали гости — правда, их было немного, — которые знали первого мужа Кэтрин Эванс, и позже все они сошлись во мнении, что сходство между отцом и сыном просто поразительное. Казалось, что Билл Брэдбери восстал из мертвых — дать отпор этому разнуздавшемуся типу.

— Я хочу, чтоб все вы немедленно отправились наверх, — сказал Лью. — Все четверо. Вам здесь не место. Это вообще вас не касается.

Тут в гостиную вернулась миссис Крачмер, платье от «Нормы Камали» было совершенно мокрым спереди, но пятна исчезли.

— Отпусти Лиссу, — продолжал настаивать Трент.

— И отойди от нашей мамочки, — добавила Лори.

Теперь миссис Эванс уже сидела, прижав руки к голове и растерянно озираясь. Голова казалась ей раздувшейся, точно шар, она была полностью дезориентирована в пространстве и ощущала страшную слабость, но боль, терзавшая ее на протяжении последних четырнадцати дней, отступила. Она понимала, что сотворила нечто ужасное, огорчила Лью, возможно, даже опозорила его. Но в тот момент испытывала только облегчение — боль ушла. Раскаяние и позор придут позже. Теперь же ей хотелось лишь одного — подняться наверх, очень медленно — и прилечь.

— Вы будете наказаны за это, — сказал Лью, злобно глядя на своих пасынков, слова эти раздались в полной тишине, воцарившейся в гостиной. И оглядел всех четверых по очереди, словно оценивая степень вины каждого. И когда взгляд его остановился на Лиссе, девочка начала плакать. — Прошу простить за столь неподобающее поведение наших детей, — обратился он к гостям. — Боюсь, моя жена их несколько распустила. Им нужна хорошая английская нянька, которая…

— Ну и осел же вы, Лью! — сказала вдруг миссис Крачмер. Голос у нее был громкий, но не слишком мелодичный, и немного напоминал крик того самого животного, о котором она только что упомянула. Брайан вскочил, обнял сестру и тоже заплакал. — Ваша жена потеряла сознание. Вполне естественно, что дети встревожились.

— Вы совершенно правы, дорогая, — заметила лекторша в розовом, с трудом выбираясь из камина. Только теперь платье ее было уже не розовым, а серым от пепла, а пухлое личико перепачкано сажей. Лишь туфельки с загнутыми вверх носками сохранили прежний вид, правда, теперь как-то не слишком сочетались со всем ее обликом. Тем не менее она сохраняла полное спокойствие, точно с ней не произошло ничего экстраординарного. — Дети должны заботиться о своих матерях. А мужья — о женах.

Произнося эти последние слова, она смотрела прямо на Лью, но тот, похоже ничего не заметил. Он провожал взглядом Трента и Лори, которые помогали матери подняться наверх. Лисса с Брайаном тащились следом, точно почетная свита.

Вечеринка продолжалась. Инцидент был, что называется, исчерпан. Да и вообще, университетским людям было не привыкать к разного рода инцидентам: чего только не случалось у них на вечеринках! Миссис Эванс (спавшая не больше трех часов в сутки с того момента, когда муж объявил о предстоящем приеме) уснула тотчас же, как только голова ее коснулась подушки. А дети слышали, как болтает и хохочет внизу Лью, разыгрывавший роль гостеприимного хозяина. Тренту даже подумалось, что отчим, должно быть, испытывает сейчас облегчение — ему не приходится делать на людях непрерывные замечания своей нерасторопной и робкой, как мышка, жене.

И ни разу за весь вечер он не поднялся наверх — посмотреть, все ли с ней в порядке.

Ни разу. До самого конца вечеринки.

Наконец, когда за последним гостем затворилась дверь, он, тяжело ступая, поднялся сам и велел подниматься жене. Что она и сделала, послушно и поспешно, как поступала с того самого дня, когда совершила роковую ошибку, дав в присутствии священника клятву, что будет во всем подчиняться своему мужу.

Затем Лью заглянул в спальню Трента, находившуюся рядом, и окинул детей злобным взглядом.

— Так и знал, что все вы здесь, — удовлетворенно кивнув, заметил он. — Заговорщики! Вас ждет наказание. Да, так и знайте. Завтра. А сегодня чтоб все и немедленно разошлись по своим комнатам и хорошенько обдумали позорное свое поведение. Ну, живо, все по местам! И чтобы никаких больше шастаний по дому!

Ни Лисса, ни Брайан вовсе не намеревались «шастать», они слишком устали и морально, и физически. И им хотелось только одного — улечься в свои кроватки и уснуть. Но Лори, несмотря на запрет Папы Лью, все же вернулась в комнату Трента. И оба они молча и с отвращением слушали, как отчим отчитывает мать за то, что та осмелилась упасть в обморок на его вечеринке… А мама только рыдала и не возразила ему ни словом.

— О, Трент! Что же нам делать? — прошептала Лори, уткнувшись носом брату в плечо.

Лицо Трента было неестественно спокойным и бледным.

— Делать? — переспросил он. — Да ровным счетом ничего, Килька.

— Но мы должны! Трент, мы должны! Так же нельзя. Надо ей помочь!

— Нет, мы ничего не должны делать, — медленно произнес Трент, и на губах его заиграла странная и немного пугающая улыбочка. — За нас все сделает дом. — Он взглянул на часы и пошевелил губами, точно отсчитывая время. — Завтра днем, примерно в три сорок, дом все сделает за нас.

Никакого наказания утром не последовало; мысли Лью были целиком заняты предстоящим семинаром, посвященным последствиям норманнского вторжения. Нельзя сказать, чтобы это очень удивило Трента или Лори, скорее — обрадовало. Лью обещал собрать их вечером у себя в кабинете, вызвать туда по одному и «воздать каждому сполна по его заслугам». И пригрозив этой цитатой, взятой непонятно откуда, он вышел из дома с высоко поднятой головой и крепко сжимая в правой руке портфель. Мама еще спала, когда со двора донеслось чихание заводимого мотора, и вот «порш» выехал за ворота.

Двое младших ребятишек стояли у окна в кухне, крепко обнявшись, смотрели на Лори и напоминали ей иллюстрацию из сказки братьев Гримм. Лисса плакала, Брайан изо всех сил сдерживался, прикусив нижнюю губу, но был бледен и под глазами его залегли тени.

— Он нас выпорет, — сказал Брайан Тренту. — А знаешь, как он больно порет!

— Нет, — ответил Трент. Ребятишки воззрились на него с надеждой и недоверием. Ведь Лью обещал наказать и вряд ли пощадит даже Трента.

— Но Трент… — начала было Лисса.

— Слушайте сюда, — сказал Трент. Отодвинул от стола стул и уселся на него задом наперед, лицом к испуганным малышам. — Слушайте внимательно, старайтесь не пропустить ни единого слова. Это очень важно, так что мотайте на ус.

Они уставились на него большими голубовато-зелеными глазами.

— Как только занятия в школе кончатся, я хочу, чтобы вы двое немедленно пошли к дому. Но в дом не входить, остановитесь на углу Кленовой и Каштановой и там ждите. Ясно?

— Да-а, — растерянно протянула Лисса. — Но зачем это, а, Трент?

— Не важно, потом поймете, — ответил Трент. Его глаза — тоже голубовато-зеленые — возбужденно сверкали. Но Лори показалось, она уловила в них какой-то нехороший, опасный огонек. — Просто будьте там и все. Стойте у почтового ящика. Вы должны быть там в три, самое позднее — три пятнадцать. Все понятно?

— Да, — ответил Брайан за двоих. — Мы поняли.

— Мы с Лори тоже будем там. Или придем чуть попозже.

— Интересно, как это у нас получится, Трент? — спросила Лори. — Ведь раньше трех из школы нам не выйти, потом у меня практика, потом еще на автобусе надо…

— Сегодня мы с тобой в школу не пойдем, — сказал Трент.

— Нет? — Лори, похоже, была в полном замешательстве.

Лисса же была так просто в ужасе.

— Трент! — сказала она. — Ты не можешь этого сделать! Это… это… Прогуливать занятия?.. Но мы еще никогда…

— Давно пора начать, — мрачно заметил Трент. — Так, теперь вы двое, быстренько собирайтесь и валите в школу. Помните: в три, три пятнадцать самое позднее, на углу Кленовой и Каштановой. И что бы ни случилось, ни в коем случае не приближаться к дому! — Он с такой яростью и так многозначительно смотрел на Лиссу с Брайаном, что малыши еще теснее придвинулись друг к другу, а Лори даже испугалась. — Ждите нас, но не смейте заходить в этот дом, — сказал он. — Ни за что и никогда!

Когда младшие ребятишки ушли, Лори ухватила брата за рукав и потребовала объяснить, что происходит.

— Я знаю, это как-то связано с той штукой, что разрастается в доме. Знаю, и нечего морочить мне голову и делать из меня дурочку. Если хочешь, чтоб я тебе помогала, лучше скажи все, Трент Брэдбери!

— Ладно, остынь. Скажу, — ответил Трент. И осторожно высвободил рукав из цепких пальчиков сестры. — Но только давай потише. Не хочу будить маму. А то заставит нас пойти в школу, и тогда все пропало.

— Что пропало? Ну, давай же, не тяни, говори, Трент!

— Пошли вниз, — сказал Трент. — Хочу показать тебе кое-что.

И они вместе спустились в подвал, к «винному погребку».

Трент вовсе не был уверен, что Лори согласится со всеми его доводами — слишком уж страшновато все это выглядело, даже на его взгляд. Но она поняла. И если б речь шла только о порке, которую предстояло вынести от Папы Лью, она вряд ли бы согласилась с ним. Но девочку настолько потрясло вчерашнее событие, вид матери, лежавшей на полу в гостиной без чувств, и полное пренебрежение к несчастной со стороны отчима, что она целиком поддержала брата.

— Да, — робко кивнула Лори. — Думаю, мы должны поступить именно так. — Она не сводила глаз с мигающих в подлокотнике кресла цифр. Теперь они показывали:

07:49:21

«Винный погребок» уже больше не являлся таковым. Нет, там до сих пор еще попахивало прокисшим вином, и весь пол был усыпан зеленоватыми осколками стекла, а также обломками стеллажей для бутылок. Но более всего это помещение напоминало некую безумную декорацию пульта управления космическими полетами из новой версии «Звездных войн». Мерцали и вращались какие-то диски. Мигали лампочки, менялись цифры. Свет то ярко вспыхивал, то мерк снова.

— Да, — протянул Трент. — Я с тобой совершенно согласен. Вот сукин сын, да как он смел так на нее орать!

— Трент, не надо.

— Да он подлец! Ублюдок! Грязная скотина!

Трент просто подбадривал себя этой бранью — так бывает, когда, нарочито весело посвистывая, проходишь ночью через кладбище, — и оба они это понимали. И все равно при первом же взгляде на все то скопление инструментов, приборов и контрольных панелей Трента затошнило от неуверенности и беспокойства. Тут он вспомнил сказку, которую читал ему отец, когда он был еще совсем маленьким мальчиком. Историю о неком загадочном создании по имени Троллуск Пожиратель Марок. Этот злодей приклеил к конверту маленькую девочку и отправил ее почтой по следующему адресу: «Тому, Кому Это Может Понадобиться». Разве примерно не то же самое собирался сделать он и с Лью Эвансом?

— Если мы не предпримем мер, он ее убьет, — тихо сказала Лори.

— Вот как? — Трент так резко обернулся к сестре, что заныла шея, но Лори смотрела вовсе не на него. Она смотрела на красные цифры отсчитывающего время устройства. В нем отражались ее очки, которые она носила на занятиях в школе. Смотрела, словно загипнотизированная, и, похоже, вовсе не замечала Трента или того, что он на нее смотрит.

— Не нарочно, конечно, — тихо добавила она. — Он может даже огорчиться. Переживать какое-то время. Потому что все же, мне кажется, он ее любит, по-своему. И она тоже его любит. Ну, не так, как папу, но все-таки… Но из-за него ей только становится все хуже и хуже. Она болеет, и настанет день, когда…

Тут Лори умолкла и взглянула на брата, и нечто в выражении ее лица испугало Трента гораздо сильнее, чем все то, что творилось в этом странном, пожираемом металлом доме.

— Расскажи мне, Трент, — взмолилась она и вцепилась ему в руку. Ее маленькая ручка показалась ледяной. — Расскажи, что мы должны сделать.

В кабинет Лью они вошли вместе. Трент приготовился обыскивать комнату вдоль и поперек, но нужды в том не было. Ключ они нашли в верхнем ящике стола, в маленьком конверте, на котором мелким и аккуратным, каким-то геморроидальным почерком Лью было выведено всего лишь одно слово: «КАБИНЕТ». Трент сунул ключ в карман. Выходя их дома, они услышали на втором этаже шум воды. Это означало, что мама проснулась и принимает душ.

Весь день они проторчали в парке. Ни один из них не произносил ни слова, но этот день показался самым длинным в их жизни. Два раза видели дежурного копа, прогуливавшегося по дорожкам, и тут же прятались в туалетные кабинки и выжидали, пока он не пройдет мимо. Им вовсе ни к чему попадаться ему на глаза. А то чего доброго, коп вдруг может заинтересоваться, почему они не в школе, и препроводить их туда лично.

В половине третьего Трент дал Лори четвертак и проводил ее к телефонной будке в восточной части парка.

— Я что, действительно должна?.. — жалобно спросила она. — Мне так не хочется пугать ее. Особенно после того, что случилось вчера вечером.

— Ты что же, хочешь, чтоб она находилась в доме, когда все это произойдет, да? — спросил Трент. Лори опустила четвертак в щель телефона-автомата.

Телефон все звонил и звонил, и они уже начали думать, что мама куда-то вышла. С одной стороны, хорошо. С другой — может обернуться самым скверным образом. Неизвестность хуже всего. Если она действительно вышла, то, вполне вероятно, может вернуться как раз к тому моменту, когда…

— Трент? Мне кажется, ее нет до…

— Алло? — раздался в трубке сонный голос миссис Эванс.

— Ой, привет, мам! — сказала Лори. — Я уж думала, ты куда-то вышла.

— Нет. Просто снова легла, — ответила мама с немного смущенным смешком. — Такая сонливость вдруг навалилась, просто сил никаких нет. Так бы и проспала весь день. И потом, когда спишь, уже не думаешь о том, как ужасно вела себя вчера ве…

— Ой, мам, да ничего не ужасно! Ведь человек падает в обморок вовсе не потому, что ему так хочется или…

— Откуда ты звонишь, Лори? У тебя все в порядке?

— Да, мам. Вот только…

Тут Трент ткнул Лори пальцем в ребра. Довольно чувствительно.

И Лори, которая до этого горбилась (словно для того, чтобы казаться меньше ростом), сразу выпрямилась и выпалила на одном дыхании:

— Вот только я немного ушиблась в физкультурном зале. Так… самую чуточку. Ничего страшного.

— А что случилось?.. Господи! Ты, случайно, не из больницы звонишь, нет?

— Да нет, мам, что ты! — торопливо сказала Лори. — Просто постянула связку на колене. И миссис Китт спрашивает, не могла бы ты приехать и забрать меня? Просто не уверена, что смогу ступать на эту ногу. Болит.

— Сейчас же еду. И старайся не двигаться, детка моя дорогая. А что, если ты порвала связки? Там у вас есть медсестра?

— Сейчас нет, куда-то вышла. Да ты не волнуйся так, мам. Впредь буду осторожнее.

— А ты была в медпункте?

— Да, — ответила Лори. И покраснела, как помидор.

— Хорошо. Сейчас же выезжаю.

— Спасибо, мам. Пока.

Она повесила трубку и покосилась на Трента. Задержала дыхание, а потом испустила долгий печальный вздох.

— Милый разговорчик, ничего не скажешь. — Голос у нее дрожал, в нем уже слышались слезы.

Трент крепко обнял сестру.

— Ты здорово справилась, — сказал он. — Я бы так не смог, Киль… Лори. Мне бы она точно не поверила.

— Теперь уже вряд ли когда-нибудь будет верить, — с горечью пролепетала Лори.

— Ничего. Будет, еще как будет, — уверил ее Трент. — Ладно, пошли.

Они прошли в западную часть парка, откуда было хорошо видно Каштановую улицу. Заметно похолодало, небо потемнело. Над горизонтом собирались грозовые тучи, и ветер становился все резче и холоднее. Они прождали пять минут, показавшихся им целой вечностью, и вот, наконец, по улице, в направлении средней школы Гриндаун, куда ходили Лори с Трентом, промчался старенький «субару» матери.

— Мчит сломя голову, — заметил Трент. — Остается надеяться, что не попадет в аварию.

— Об этом теперь беспокоиться поздно, — философски заметила его сестра. — Идем. — И Лори взяла Трента за руку и потащила его обратно к телефонной будке. — Теперь твоя очередь. Будешь звонить Лью, везунчик ты эдакий.

Трент бросил в щель очередной четвертак и набрал номер исторического факультета, сверяясь с карточкой, которую предварительно вынул из бумажника. В эту ночь он почти не сомкнул глаз, терзаясь сомнениями. Но теперь, когда пришло время действовать решительно и быстро, вдруг с удивлением обнаружил, что совершенно спокоен и холоден. Так холоден, точно превратился в холодильник, с улыбкой подумал он. И взглянул на наручные часы. Без четверти три. Осталось меньше часа. С запада донесся приглушенный рокот грома.

— Исторический факультет, — раздался в трубке женский голос.

— Добрый день. Это Трент Брэдбери. Я бы хотел поговорить со своим отчимом, Льюисом Эвансом. Если можно, пожалуйста.

— Профессор Эванс на занятиях, — ответила секретарша. — Но как только он выйдет, я…

— Я знаю, у него лекция по современной истории Великобритании, и заканчивается она в три тридцать. Но все равно очень прошу вас, позовите его. Это срочно. Это касается его жены, — тут он выдержал многозначительную расчетливую паузу. — Моей матери.

Последовала еще более долгая пауза, и Трента охватило тревожное предчувствие. То ли она не может вызвать его, то ли просто не хочет. В любом случае это грозит провалом всему плану.

— Он в лекционном зале, рядом с нами, — ответила она наконец. — Сейчас схожу за ним. И попрошу позвонить домой сразу же, как только…

— Нет, я должен поговорить с ним сам, — продолжал настаивать Трент.

— Но…

— Пожалуйста, давайте прекратим эти пустые препирательства! И сходите за ним, если вам не трудно, будьте так любезны, — сказал он, подпустил в голос тревоги. Что, учитывая ситуацию, было совсем не трудно.

— Хорошо, — ответила секретарша. По ее голосу трудно было судить, была ли она рассержена или обеспокоена. — Но если бы вы вкратце могли объяснить мне суть, так сказать, проблемы…

— Нет, — коротко отрезал Трент.

Она возмущенно фыркнула, и в трубке повисла тишина.

— Ну, что там? — спросила Лори. Она стояла рядом, нетерпеливо пританцовывая с ноги на ногу, точно ей нужно было в туалет.

— Жду. Они пошли за ним.

— А что, если он не подойдет?

Трент пожал плечами.

— Тогда все пропало. Но он подойдет. Подожди, сама увидишь. — Ему и самому отчаянно хотелось верить в эти свои слова. Но он сомневался. И одновременно все же верил, что уловка его сработает. Должна сработать!

— Наверное, мы позвонили слишком поздно.

Трент кивнул. Да, они действительно припозднились, и Лори прекрасно знала почему. Дверь в кабинет была сделана из толстого и крепкого дуба, и ни один из них толком не знал, как устроен замок. И Тренту хотелось, чтобы Лью возился с ним как можно меньше времени.

— А что, если он, возвращаясь домой, столкнется по дороге с Брайаном и Лиссой?

— Когда человек так взвинчен, весь на нервах, как в данном случае, полагаю, и будет, он не обратит внимания на них, даже если они станут танцевать перед ним на ходулях. Даже если они напялят на себя клоунские колпаки, — ответил Трент.

— Ну что же он не подходит к этому чертовому телефону? — воскликнула Лори, нетерпеливо поглядывая на часы.

— Подойдет, — сказал Трент. И в следующую же секунду услышал в трубке голос отчима.

— Алло?

— Это Трент, Лью. Мама у тебя в кабинете. Кажется, снова сильная мигрень, потому что она опять потеряла сознание. Я не мог ее поднять. Так что ты лучше приезжай домой и поскорее.

Трента не слишком удивила первая реакция отчима — он ожидал ее и именно на ней базировалась часть их плана, — но, услышав его слова, чуть не задохнулся от гнева, а костяшки пальцев, сжимавшие телефонную трубку, побелели.

— В моем кабинете? Моем кабинете? Но что, черт возьми, она там потеряла?!

Несмотря на гнев, голос Трента звучал спокойно.

— Прибиралась, наверное. — А затем подбросил еще одну приманку человеку, которого куда больше волновала его работа, нежели здоровье жены. — Бумаги разбросаны по всему полу.

— Выезжаю немедленно, — рявкнул Лью, а потом добавил: — И если там вдруг открыты окна, ради Бога, немедленно закрой! Приближается гроза, — и с этими словами, даже не попрощавшись, Лью бросил трубку.

— Ну что? — спросила Лори Трента, когда он тоже повесил трубку.

— Едет, — коротко ответил Трент и мрачно усмехнулся. — Этот сукин сын так разволновался, что даже не спросил меня, почему я дома, а не в школе. Пошли!

И они побежали к перекрестку Кленовой и Каштановой улиц. Небо потемнело, гром гремел почти непрерывно. Добежав до синего почтового ящика, что висел на углу, они увидели, как по всей длине Кленовой улицы, уходящей в даль, к холмам, начали загораться огни.

Лиссы с Брайаном еще не было.

— Мне очень бы хотелось пойти с тобой, Трент, — сказала Лори, но лицо выдавало ее. Оно было бледным от страха, а глаза — большие, расширенные, и в них стояли слезы.

— Это ни к чему, — ответил Трент. — Оставайся здесь, жди Лиссу с Брайаном.

Услышав эти имена, Лори обернулась и оглядела улицу. И увидела бегущих навстречу им сестру и брата с коробками для завтраков в руках. Они были еще далеко, и разглядеть их лица их было невозможно, но она сразу поняла, что это Лисса с Брайаном, и сказала Тренту.

— Вот и хорошо, — заметил тот. — Теперь вы, трое, спрячетесь за живой изгородью миссис Редлэнд и ждите, пока мимо вас не проедет Лью. Потом снова можете выйти на улицу, но только ни в коем случае не приближайтесь к дому. Ждите меня на улице.

— Я боюсь, Трент, — слезы побежали по ее щекам.

— Я тоже боюсь, Килька, — сказал он и поцеловал ее в лоб. — Но все скоро кончится.

И не успела она сказать что-то еще, как Трент развернулся и побежал по направлению к дому Брэдбери, что на Кленовой улице. И на бегу взглянул на часы. Было двенадцать минут четвертого.

Воздух в доме был жаркий и спертый, и это его напугало. Ощущение было такое, словно в каждом углу насыпали кучи пороха и рядом стояли люди, готовые в любую секунду поднести к ним горящие фитили. Он представил себе часы в «винном погребке», представил, как они безжалостно отсчитывают секунды и показывают сейчас

00:19:06.

А что, если Лью опоздает?

Впрочем, теперь уже поздно беспокоиться об этом.

И Трент бросился на третий этаж, жадно ловя ртом жаркий, заряженный угрозой воздух. Ему казалось, что весь дом ожил, что он шевелится, содрогается в такт каждой отсчитываемой часами секунде. Пытался сказать себе, что все это не более чем игра воображения, но как-то не слишком получалось.

Вошел в кабинет Лью, открыл наугад два-три ящика, вывалил находившиеся там бумаги на пол. На это понадобилось всего несколько секунд, но, заканчивая разбрасывать их по полу, он услышал во дворе шуршание шин. С улицы въезжал «порш». Сегодня мотор не чихал и не кашлял, очевидно, Лью хорошенько проветрил его быстрой ездой.

Трент выскользнул из кабинета и спрятался в тени, в самом дальнем конце коридора, где они просверлили первые дырки. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Сунул руку в карман за ключом, но не нашарил там ничего, кроме скомканного старого талона на завтрак.

Должно быть, выронил, когда бежал по улице. Выпал из кармана на бегу.

Он стоял неподвижно, чувствуя, что весь вспотел, и одновременно ощущая озноб. А «порш» тем временем притормозил у дверей и мотор заглох. Вот открылась, а потом с грохотом захлопнулась дверца. Шаги Лью, он подходил к крыльцу задней двери. Тут раздался страшный раскат грома, словно дали залп из нескольких орудий. Тьму расколола ослепительная вспышка раздвоенной, точно вилка, молнии. Где-то в глубине дома с тихим подвыванием выключился мощный мотор. Испустил низкий приглушенный звук, похожий на лай, потом загудел снова.

Господи, Боже мой милостивый, что же мне теперь делать? Что я МОГУ сделать? Он ведь больше меня, сильнее! Попробовать ударить его по голове, может, тогда он…

Трент машинально сунул руку в другой карман и — о, счастье и чудо! — пальцы наткнулись на металлические зазубрины ключа. Должно быть, коротая время в парке, он машинально переложил его из одного кармана в другой, не осознавая, что делает.

Сердце колотилось как бешеное и подкатывало к горлу, воздуху не хватало, и он ловил его ртом. Трент стал потихоньку отступать назад, к чулану для чемоданов, шагнул в него, тихонько притворил за собой дверцу.

Лью шумно поднимался по ступеням, выкрикивая имя жены. Трент глянул в щелочку и увидел его: волосы всклокочены, стоят дыбом (ведя машину, он имел манеру откидывать их со лба), галстук съехал набок, на лбу крупные капли пота (какой высокий и умный у него лоб), глаза сощурены от ярости и превратились в маленькие щелочки.

— Кэтрин! — заорал он что есть мочи и двинулся по коридору к двери в свой кабинет.

Не успел он проделать и половины пути, как Трент выскочил из чулана и бесшумно помчался по коридору в противоположную сторону. У него был один-единственный шанс. Если он не попадет сразу ключом в замочную скважину… если ключ не сработает при первом же повороте…

Если произойдет или то, или другое, я буду сражаться с ним не на жизнь, а на смерть, успел подумать он. И если не удастся запереть его там одного, запрусь вместе с ним, и будь что будет.

Он ухватился за ручку двери и захлопнул ее с такой силой, что из щелей между петлями вылетели маленькие облачка пыли. Мельком успел увидеть изумленное лицо Лью. Затем ключ оказался в замке. Он повернул его и задвижка защелкнулась за долю секунды до того, как Лью всем телом обрушился на дверь.

— Эй! — заорал Лью. — Ты что же это делаешь, мерзавец? Где Кэтрин? Выпусти меня отсюда, немедленно!

Ключ безжалостно повернулся в замочной скважине еще два раза. Затем Трент увидел, как завертелась круглая ручка двери. Лью пытался открыть, дверь не поддавалось. Тогда он обрушил на нее целый град ударов.

Выпусти меня отсюда сию же секунду, Трент Брэдбери! Иначе получишь такую взбучку, какой в жизни своей еще не получал!

Трент медленно отступал по коридору. И лишь натолкнувшись спиной на дальнюю стенку, остановился. Он задыхался. Ключ от кабинета он чисто автоматическим жестом успел вынуть из замочной скважины. Разжал пальцы и уронил его на полинялую дорожку, устилавшую пол коридора. Теперь, когда дело было сделано, настала реакция. Перед глазами все дрожало и плыло, точно он находился под водой. И Тренту пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не потерять сознание. Лишь теперь, когда Лью был заперт в кабинете, маму обманом удалось отослать из дома, а младшие братишка и сестренки благополучно отсиживались за буйно разросшейся тисовой изгородью миссис Редлэнд, только теперь до него дошло, что план его сработал безупречно. Он сам не ожидал, что все получится так удачно. И если Папа Лью был, мягко говоря, удивлен, оказавшись запертым в комнате, то Трент Брэдбери был просто потрясен этим фактом.

Круглая дверная ручка продолжала крутиться взад и вперед.

— ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА, ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ!

— Выпушу, но только без четверти четыре, Лью, — сказал Трент дрожащим от волнения голосом. А затем не сдержался и хихикнул. — Просто ты должен пробыть здесь ровно до без четверти четыре.

Затем вдруг снизу послышался голос:

— Трент? Трент, ты где? Ты в порядке?

Господи, Лори!..

— Эй, ты где, Трент?

И Лисса!

— Эй, Трент! Ты о'кей?

И Брайан тоже.

Трент взглянул на часы и с ужасом увидел, что они показывают 3:31… нет, уже 3:32. А что, если его часы отстают?..

— Вон отсюда! — закричал он и бросился по коридору к лестнице. — Вон из этого дома, живо!

Этот бег к лестнице по коридору третьего этажа показался ему бесконечным: чем быстрее он бежал, тем непреодолимее казалось оставшееся пространство. Лью молотил кулаками в дверь и чудовищно ругался, гром грохотал, а внизу, в глубине дома, все нарастал шум механизмов, пробуждающихся к жизни.

Наконец он добежал до площадки и помчался вниз, прыгая сразу через несколько ступенек и весь подавшись вперед, отчего казалось, что ноги все время отстают. На миг ухватился рукой за перила и увидел внизу, в пролете между вторым и первым этажами, брата и двух сестер, которые, задрав головы кверху, смотрели на него.

— Вон! — крикнул он, схватил их за шкирки и стал подталкивать к распахнутой входной двери, за которой было черно и бушевало ненастье. — Быстро!

— Трент! — воскликнул Брайан. — Трент, что происходит в доме? Он весь трясется!

И это было сущей правдой — откуда-то из самой глубины нарастала дрожь, сильнейшая вибрация, сотрясающая все вокруг, и на миг Тренту показалось, что даже глаза в глазницах у него дрожат, как желе. С потолка начала сыпаться штукатурка, припудривая его волосы.

— Нет времени! На улицу! Быстро! Лори, да помоги же мне!

Трент подхватил Брайана на руки. Лори схватила Лиссу под мышки и потащила ее к двери.

Гром грохотал. Молнии перечеркивали небо. Ветер, разыгравшийся не на шутку еще раньше, теперь ревел, как дракон.

Трент почувствовал, что весь дом так и заходил ходуном, точно при землетрясении. Выбегая из двери вместе с Брайаном, он увидел вспышку электрически-голубоватого света, такую яркую, что потом еще с час она так и стояла перед глазами (позже он подумал: еще слава Богу, что не ослеп). И вырвался этот свет из узких оконец подвального этажа. И лучи, отбрасываемые этим светом на лужайку, казались каким-то твердыми. Он услышал звон разбитого стекла. И еще, проскальзывая в дверь, ощутил, как весь дом приподнимается под его ногами.

Он кубарем скатился по ступеням крыльца и схватил Лори за руку. И они помчались по дорожке к улице, на которой с приближением грозы стало темно, как ночью.

Потом они остановились, обернулись и стали смотреть, что происходит.

Дом на Кленовой улице, казалось, силится собраться. Он уже не выглядел прямым и надежным, как прежде; он дрожал и пошатывался, и походил на карикатурное изображение калеки, опирающегося на палочку. От него во все стороны разбегались огромные трещины, прорезали не только забетонированную дорожку, но и землю в саду. Лужайка раскололась пополам и походила на два огромных куска пирога, увенчанных зеленой травой. Под травой виднелись натянувшиеся, как струны, черные корни, и весь их двор точно напрягся, чтоб удержать дом на месте.

Трент бросил взгляд на третий этаж, где в окнах кабинета Лью все еще горел свет. Затем снова послышался звон разбитого стекла, именно оттуда, он был в этом уверен, и еще один тонкий пронзительный звук, хотя что можно было расслышать в царившем вокруг треске, громе и грохоте? Позже Лори уверяла его, что тоже слышала последний крик отчима.

Первым не выдержал фундамент дома. Сначала он осел. Затем треснул, потом просто взорвался, как бомба. Оттуда вырвался поток ослепительного голубого пламени. Дети закрыли лица ладонями и отступили. Взвыли какие-то механизмы. Земля вспучилась и поднималась все выше и выше, отчаянно сопротивляясь этой неведомой неумолимой силе, толкавшей ее вверх… и вдруг не выдержала, отпустила. И весь дом вдруг оказался в воздухе, завис в футе над землей, опираясь на подушку из яркого синего пламени.

Самый настоящий, эффектнейший старт космического корабля!

А на коньке крыши продолжал бешено крутиться флюгер.

Сначала дом поднимался медленно, затем начал набирать скорость. Он опирался на рвущуюся из-под фундамента подушку голубого пламени, и распахнутая входная дверь беспомощно хлопала на ветру.

— Мои игрушки! — жалобно взвизгнул Брайан, и Трент дико расхохотался.

Дом достиг высоты тридцати футов и завис, очевидно, готовясь к новому рывку, и вдруг весь взорвался в низко нависших над землей черных тучах.

И исчез.

Лишь сверху спланировали вниз, как два черных больших листка, два куска кровельного гонта.

— Гляди-ка, Трент! — взвизгнула Лори секунду-другую спустя и так сильно подтолкнула брата в бок, что тот не устоял на ногах и упал. На улицу, где они находились, слетал резиновый коврик с надписью «Добро пожаловать».

Трент взглянул на Лори. Та ответила вызывающим взглядом.

— Вот шлепнулся бы он тебе на голову, и от тебя бы мокрое место осталось, — сказала она. — Так что советую тебе, Трент, не называй меня больше Килькой. Никогда!

Трент мрачно взирал на сестру несколько секунд, затем начал смеяться. К нему присоединилась Лори. Затем засмеялись и малыши. Брайан взял Трента за одну руку, Лисса — за другую. Они помогли брату подняться на ноги, а потом все четверо стояли плечом к плечу и разглядывали дымящуюся дыру на месте подвала — ровно посередине пришедшей в полную негодность лужайки. Из других домов по соседству начали выходить люди, но дети Брэдбери не обращали на них внимания. Или, точнее говоря, просто притворялись, что вовсе не замечают их.

— Вот это да! — весело воскликнул Брайан. — Наш домик взлетел, да, Трент?

— Да, — кивнул Трент.

— Может, там, где он приземлится, найдутся люди, которым смерть до чего интересно узнать о норманнах и этих, как их, сексонцах, — заметила Лисса.

Трент с Лори, стоявшие в обнимку, так и покатились со смеху… и тут на них на всех обрушился ливень.

К ним присоединился мистер Слэттери, живущий в доме через дорогу. Волос у него на голове осталось совсем немного, но те, что остались, липли к блестящему черепу узкими мокрыми прядями.

— Что случилось? — заорал он, стараясь перекричать гром, который рокотал теперь почти беспрерывно. — Что здесь такое произошло?

Трент отпустил сестру и взглянул на мистера Слэттери.

— Настоящее космическое путешествие, — многозначительно и мрачно ответил он, и все ребятишки снова захохотали.

Мистер Слэттери подозрительно и испуганно взглянул на оставшуюся от подвала дыру в земле и, видимо, решив, что секретность в таких делах есть лучшая доблесть, торопливо отошел на противоположную сторону улицы. И хотя дождь продолжал лить как из ведра, не пригласил детишек Брэдбери к себе в дом. Но им было плевать. Они уселись у обочины — Трент и Лори посередине, Брайан с Лиссой по бокам.

Лори наклонилась к Тренту и шепнула ему на ухо:

— Мы свободны.

— Все обстоит куда лучше, — ответил Трент. — Главное, теперь она свободна.

А потом обнял их всех, своих родных сестренок и братишку, обнял, насколько хватило рук, и они сидели у обочины под проливным дождем и ждали, когда мама вернется домой.

Пятая четвертушка

[5]

Я припарковал свою колымагу за углом, посидел в темноте, потом вылез из кабины. Хлопнув дверцей, услышал, как ржавчина с крыльев посыпалась на асфальт. Ничего, думал я, направляясь к дому Кинана, скоро у меня будет нормальный автомобиль.

Револьвер в наплечной кобуре прижимался к моей грудной клетке, словно кулак. Револьвер сорок пятого калибра принадлежал Барни, и меня это радовало. Вроде бы затеянное могло служить торжеству справедливости.

Дом Кинана, архитектурное чудовище, расползшееся на четверть акра, с немыслимыми башенками и изгибами крыши, окружал железный забор. Ворота, как я и рассчитывал, он оставил открытыми. Раньше я видел, как он кому-то звонил из гостиной, и интуиция подсказывала, что разговаривал он с Джеггером или Сержантом. Я бы поставил на Сержанта. Но ожидание подходило к концу.

Я ступил на подъездную дорожку, держась поближе к кустам, прислушиваясь к звукам, отличным от завывания январского ветра. Ничего постороннего не услышал. По пятницам служанка, постоянно жившая в доме, отправилась на какую-нибудь вечеринку. Так что этот мерзавец пребывал в гордом одиночестве. Дожидался Сержанта. Дожидался, хотя и не подозревал об этом, меня.

Открытыми он оставил и ворота гаража, и я скользнул в темноту. Различил силуэт черной «импалы» Кинана. Попробовал заднюю дверцу. Тоже не заперта. Кинан не годился на роль злодея, отметил я: слишком доверчив. Я залез в машину, устроился на заднем сиденье, затих.

Теперь сквозь ветер до меня доносилась музыка. Хороший джаз. Возможно, Майлс Дэвис. Кинан, слушающий Майлса Дэвиса со стаканом джин-тоника в холеной руке. Идиллия, да и только.

Ожидание затянулось. Стрелки часов ползли от половины девятого к девяти, потом к десяти. Да уж, времени на раздумья мне хватило. Думал я главным образом о Барни, потому что другие мысли не шли в голову. Думал о том, как он выглядел в той маленькой лодке, когда я его нашел, как он смотрел на меня, какие бессвязные звуки слетали с его губ. Двое суток его носило по морю, и цветом кожи он напоминал свежесваренного лобстера. А на животе, в том месте, куда попала пуля, запеклась черная кровь.

Он все-таки сумел добраться до коттеджа, но лишь потому, что ему повезло. Повезло в том, что добрался, повезло в том, что все-таки смог что-то сказать. Я держал наготове пригоршню таблеток снотворного, на случай, если говорить он не сможет. Я не хотел продлевать его страдания. Если бы для этого не было веской причины. Как выяснилось, причина была. Он рассказал мне очень любопытную историю, почти всю.

Когда он умер, я вернулся в лодку, нашел его револьвер сорок пятого калибра. Он держал его в маленьком рундуке, в водонепроницаемом пакете. Потом я отбуксировал лодку на глубину и затопил. Если б пришлось писать эпитафию на его надгробном камне, я бы написал о том, что простофили рождаются каждую минуту. И большинство из них — хорошие ребята… такие, как Барни. Но вместо сочинения эпитафии я начал разыскивать тех, кто замочил его. Мне потребовалось шесть месяцев, чтобы выйти на Кинана и убедиться в том, что Сержант каким-то боком тоже к этому причастен. Настырность — не самая худшая черта характера. Вот я и оказался в гараже Кинана.

В двадцать минут одиннадцатого фары осветили подъездную дорожку, и я присел на пол «импалы». Автомобиль остановился у самых гаражных ворот. По звуку мотора я определил, что это старый «фольксваген». Потом водитель повернул ключ зажигания, открыл дверцу, что-то пробурчав, вылез из маленькой машины. Зажглась лампа на крыльце, открылась входная дверь.

— Сержант! — крикнул Кинан. — Ты припозднился. Заходи, пропустим по стаканчику.

Я еще раньше опустил стекло. А теперь высунул ствол, держа рукоятку обеими руками.

— Не шевелиться!

Сержант уже поднялся на три ступеньки. Кинан, радушный хозяин, вышел на крыльцо, чтобы встретить его и проводить в дом. Их силуэты четко прорисовывались в свете, падающем из двери. Едва ли они видели меня, а вот револьвер скорее всего видели. Револьвер крупного калибра.

— Кто ты такой, черт бы тебя побрал? — спросил Кинан.

— Джерри Тарканян, — ответил я. — Только шевельнитесь, и я проделаю в каждом по дыре, через которую можно будет смотреть телевизор.

— Шпана какая-то, — пробурчал Сержант, но не шевельнулся.

— Главное, не дергайтесь, и тогда все будет хорошо. — Я открыл дверцу «импалы», осторожно выскользнул из кабины. Сержант посмотрел на меня через плечо, я заметил злой блеск его глаз. Рука ползла к лацкану двубортного пиджака пошива 1943 года.

— Руки вверх, говнюк.

Сержант поднял руки. Кинан успел опередить его.

— А теперь спускайтесь с лестницы. Оба.

Они спустились, и в свете лампы я разглядел их лица. Кинан выглядел испуганным, а Сержант словно слушал лекцию о таинствах буддистской религии дзэн или особенностях технического осмотра мотоцикла. Возможно, именно он уложил Барни.

— Встаньте лицом к стене. Обопритесь о нее руками. Оба.

— Если тебе нужны деньги… — начал Кинан.

Я рассмеялся.

— Я-то собирался для затравки предложить тебе купить бытовую технику с приличной скидкой, а уж потом перейти к деньгам, но ты меня раскусил. Да, мне нужны деньги. Четыреста пятьдесят тысяч долларов. Закопанные на маленьком островке неподалеку от Бар-Харбор. Зовется островок Карменс Фолли.

Кинан дернулся, словно я всадил в него пулю, а вот лицо Сержанта, словно вырубленное из скалы, даже не дрогнуло. Он повернулся и оперся руками на стену, перенеся на них вес своего тела. Кинан последовал его примеру. Первым я обыскал его и нашел револьверчик тридцать второго калибра с трехдюймовым стволом. Не оружие, а игрушка. Из него можно промахнуться, даже приставив дуло к голове. Я бросил его через плечо, услышал, как он стукнулся об один из автомобилей. Сержант приехал без оружия, и я облегченно вздохнул, отступив от него на шаг.

— Мы идем в дом. Ты первый, Кинан, потом Сержант, я — последним. И чтобы никаких фортелей, понятно?

Колонной по одному мы поднялись по ступеням, проследовали на кухню. Большую, безукоризненно чистую, сверкающую кафелем и хромом. Где-то на Среднем Западе их штамповали сотнями и тысячами. Я даже подумал, что на ней обходились без вульгарной ручной уборки. Раз в неделю Кинан просто закрывал дверь, нажимал кнопку и подаваемый из специальных форсунок раствор сам смывал всю накопившуюся грязь.

После кухни наш путь лежал в гостиную, тоже порадовавшую глаз. Декоратор, видать, так и остался большим поклонником Хемингуэя. Камин размерами мог соперничать с кабиной грузового лифта, огромный буфет из тика приковывал взгляд, бар на колесах ощетинился бутылками. Стереосистема выключилась сама.

Я указал револьвером на диван:

— По углам.

Они сели. Кинан — у правого подлокотника, Сержант — у левого. Сержант занимал чуть ли не половину дивана. Сквозь волосы проглядывал старый шрам. Весил он никак не меньше двухсот тридцати футов, и оставалось только удивляться, что человек с внешностью и габаритами Майка Тайсона ездит на «фольксвагене».

Я пододвинул к себе стул, сел на него, положил револьвер на бедро. Кинан уставился на него, как птичка — на змею. Сержант, наоборот, смотрел на меня так, будто он — змея, а я — птичка.

— Что теперь? — спросил он.

— Поговорим о картах и деньгах.

— Я не понимаю, о чем ты толкуешь, — буркнул Сержант. — Но знаю, что маленьким мальчикам нельзя играть с оружием.

— Как нынче поживает Кэппи Макфарленд? — небрежно спросил я.

Сержант не отреагировал, а вот Кинана словно ткнули шилом.

— Он знает! Он знает! — выкрикнул он.

— Заткнись, — осадил его Сержант. — Закрой свою гребаную пасть.

Кинан аж застонал. Такого я и представить себе не мог. Так что мои губы искривились в улыбке.

— Он прав, Сержант. Я знаю. Почти все.

— Кто ты?

— Мы не знакомы. Друг Барни.

— Какого Барни? — бесстрастно спросил Сержант. — Пучеглазого Барни Гугла?

— Он не умер, Сержант. Вернее, сразу не умер.

Сержант медленно повернулся к Кинану. В его взгляде читалась смерть. Кинан задрожал, открыл рот.

— Молчи, — бросил Сержант. — Ни единого гребаного слова. Иначе я сверну тебе шею, как цыпленку.

Рот Кинана захлопнулся.

Сержант вновь посмотрел на меня.

— Что значит почти?

— Все, кроме мелких подробностей. Я знаю о бронированном грузовике. Об острове Кэппи Макфарленда. О том, как ты, Кинан и еще один мерзавец, которого зовут Джеггер, убили Барни. О карте. Это все я знаю.

— Все было не так, как он тебе рассказал, — ответил Сержант. — Он собирался нас кинуть.

— Он никого не собирался кидать. Он был обычным водилой и делал только то, что ему говорили.

Сержант пожал плечами. Их размеры внушали уважение.

— Не буду тебя переубеждать. Хочешь верить Барни — твое дело.

— Я еще в прошлом марте понял, что Барни готовится к большому делу. Только не знал к какому. А потом у него появился револьвер. Вот этот револьвер. Как ты вышел на него, Сержант?

— Через общего знакомого… который сидел с ним. Нам требовался водитель, который знал восточный Мэн и окрестности Бар-Харбора. Кинан и я приехали к нему, рассказали, что надо сделать. Ему понравилось.

— Я сидел с ним в Шэнке, — заметил я. — И он мне понравился. По-другому и быть не могло. Парень-то больно хороший, пусть и туповатый. Ему требовался не партнер, а «дядька».

— Нянька, — хмыкнул Сержант.

— Возможно, ты и прав. Мы думали о том, чтобы взять банк в Льюистоне. Но он не дождался, пока я закончу подготовку. Поэтому и лежит сейчас в земле.

— Как это грустно. — Сержант скорчил гримасу. — Я сейчас расплачусь.

Я поднял револьвер, прицелился в него, и на секунду-две он превратился в птичку, а револьвер — в змею.

— Еще раз состришь и получишь пулю в живот. Ты мне веришь?

Его язык с удивительной быстротой облизал нижнюю губу и исчез. Он кивнул. Кинан, тот просто превратился в статую. Его словно мутило, но блевануть он не решался.

— Он сказал мне, что дело будет большое. Это все, что я сумел вытащить из него. Он уехал из дома третьего апреля. А двумя днями позже четверо парней грабанули инкассаторский броневик, перевозивший деньги из Портленда в Бангор, неподалеку от Кармеля. Трое охранников погибли. Газеты писали, что грабители прорвались через два дорожных кордона на «плимуте» выпуска 1978 года с форсированным двигателем. У Барни был «плимут» 78-го, на котором он собирался участвовать в ралли. Готов спорить, Кинан дал ему денег на модернизацию «плимута».

И я посмотрел на Кинана. Тот позеленел.

— Шестого мая я получил открытку из Бар-Харбора, но это ничего не значило: через этот город шла почта с десятков маленьких островков. Ее собирал почтовый катер. Он написал: «Мама и семья в порядке, дела в магазине идут неплохо. Увидимся в июле». И подписался своим вторым именем. Я арендовал коттедж на побережье, поэтому Барни знал, где я буду его ждать. Июль пришел и ушел, но Барни не появился.

— Ты, должно быть, извелся, парень, не так ли? — спросил Сержант. Ему, похоже, не терпелось узнать, пристрелю я его или нет.

Я мрачно посмотрел на него.

— Он появился в начале августа. Благодаря твоему приятелю Кинану, Сержант. Он забыл об автоматическом насосе, который стоял в трюме лодки. Ты думал, что эта посудина быстро пойдет ко дну, не так ли, Кинан? И ты думал, что убил его. Я каждый день расстилал желтое одеяло на Френчменс-Пойнт. Его можно было увидеть издалека. Но Барни, конечно, просто повезло.

— Очень уж повезло, — буквально выплюнул Сержант.

— Вот что мне интересно… знал он до нападения о том, что деньги новые и все номера купюр переписаны? То есть три или четыре года их нельзя никому сбыть даже на Багамах?

— Знал, — пробурчал Сержант, и, к моему удивлению, я ему поверил. — Никто и не собирался сбрасывать деньги. Он знал и об этом. Я думаю, он рассчитывал на льюистонский банк, о котором ты упомянул, а если и не рассчитывал, сказал, что все понимает и подождет. Господи, почему нет? Даже если бы нам пришлось ждать десять лет. Для такого молодого парня десять лет — пустяк. Черт, да ему исполнилось бы только тридцать пять. А мне — шестьдесят один.

— А как насчет Кэппи Макфарленда? Барни знал и о нем?

— Да. Без Кэппи мы бы на дело не пошли. Хороший человек. Профессионал. Год назад у него обнаружили рак. Неоперабельный. И за ним числился должок.

— Поэтому вы вчетвером отправились на остров Кэппи. Который называется Карменс Фолли. Кэппи зарыл деньги и дал вам карту.

— Эта идея принадлежала Джеггеру, — уточнил Сержант. — Мы не хотели делить деньги, чтобы не подвергать себя искушению. Но и не хотели оставить их в одних руках. Так что Кэппи Макфарленд пришелся очень кстати.

— Расскажи мне о карте.

— Я знал, что мы подойдем к этому, — по лицу Сержанта промелькнула ледяная улыбка.

— Не говори ему! — заверещал Кинан.

Сержант повернулся к нему и окинул взглядом, от которого расплавилась бы сталь.

— Заткнись. Я не умею лгать и не могу молчать, спасибо тебе. Знаешь, на что я надеюсь, Кинан? Я надеюсь, что ты и не собирался дожить до следующего столетия.

— Твоя фамилия указана в письме, — взвизгнул Кинан. — Если со мной что-нибудь случится, твоя фамилия указана в письме!

— Кэппи сделал хорошую карту, — продолжил Сержант, словно Кинана и не было с нами. — В тюрьме его какое-то время учили на картографа. Он порвал ее на четвертушки. По одной для каждого из нас. Мы решили встретиться через пять лет, четвертого июля. Обговорить ситуацию. То ли ждать еще пять лет, то ли вырыть деньги. Но случилась беда.

— Да, — кивнул я. — Иначе и не скажешь.

— Если тебе от этого полегчает, скажу, что Барни — это работа Кинана. Уж не знаю, успел Барни сказать тебе об этом или нет. Когда Джеггер и я отплыли в лодке Кэппи, Барни был в порядке.

— Ты чертов лжец! — взвился Кинан.

— А у кого в стенном сейфе две четвертушки? — полюбопытствовал Сержант. — Не у тебя ли, дорогуша?

И вновь посмотрел на меня.

— Это не важно. Половины карты недостаточно для того, чтобы найти деньги. И я хочу тебе сказать, что я бы с большим удовольствием поделил деньги на четверых, чем на троих. Не думаю, что ты мне поверишь, но это так. А что произошло потом? Звонит Кинан. Говорит, что надо встретиться. Я этого ждал. Ты, видать, тоже.

Я кивнул. Кинана я нашел быстрее, чем Сержанта, потому что социальный статус у него был повыше. Наверное, в конце концов я бы выследил и Сержанта, но решил, что нужды в этом нет. Участники группового ограбления обычно поддерживают контакт.

— Естественно, он посоветовал мне не пытаться разделаться с ним. Сказал, что он застраховал свою жизнь и оставил у адвоката письмо, которое должны были вскрыть в случае его смерти. В письме указывалось, что убийца — я. Идея Кинана состояла в том, чтобы мы, имея три четверти карты, попытались найти деньги.

— И разделить пополам.

Сержант кивнул.

Лицо Кинана перекосило от ужаса.

— Где сейф? — спросил я его.

Кинан не ответил.

Я умел стрелять из револьвера сорок пятого калибра. Напрактиковался. Револьвер мне достался хороший. Мне он нравился. Так что, ухватив рукоятку двумя руками, я без труда прострелил Кинану руку, пониже локтя. Сержант не шелохнулся. А Кинан завыл, свернувшись в клубок.

— Сейф, — напомнил я.

Кинан продолжал выть.

— Теперь я прострелю тебе колено. Личного опыта у меня нет, но я слышал, что будет очень больно.

— Репродукция, — выдохнул он. — Ван Гог. Больше не стреляй в меня, а? — в голосе слышался страх.

Я нацелил револьвер на Сержанта.

— Встать лицом к стене.

Сержант поднялся, встал у стены с болтающимися как плети руками.

— Теперь ты. — Я посмотрел на Кинана: — Открывай сейф.

— Я истекаю кровью, — простонал Кинан.

Я поднял револьвер.

— Сейчас кровь у тебя течет из одного места. Ты хочешь, чтобы забил второй фонтан?

Кинан встал, поддерживая раненую руку. Здоровой рукой снял репродукцию со стены, открыв серую дверцу сейфа. Испуганно посмотрел на меня и начал крутить диск. Дважды попытка заканчивалась неудачно. Третья удалась. Дверца открылась. Внутри лежали какие-то документы и две пачки денег. Кинан пошебуршил внутри, достал два бумажных квадрата, с длиной стороны дюйма три.

Клянусь, убивать его я не собирался. Хотел только связать и оставить в доме. Вреда он причинить не мог. Служанка, вернувшись, помогла бы ему прийти в себя, может, даже вызвала бы врача, и еще неделю Кинан не рискнул бы высунуться на улицу. Но все было, как и сказал Сержант. В сейфе Кинана лежали два квадрата. Один — в пятнах крови.

Я выстрелил вновь, уже не в руку. Он рухнул и остался на полу, словно тряпичная кукла.

Сержант даже не дернулся.

— Я тебя не обманывал. Кинан замочил твоего друга. Они оба были любителями. Любители глупы.

Я не ответил. Взглянул на бумажные квадраты, сунул в карман. Ни на одном не было креста.

— Что теперь? — спросил Сержант.

— Поедем к тебе.

— С чего ты взял, что я держу свою четвертушку дома?

— Не знаю. Может, телепатия. Кроме того, если ее там нет, потом поедем туда, где она есть. Я не тороплюсь.

— Похоже, у тебя есть ответы на все вопросы.

— Поехали.

Мы вернулись к гаражу. Я сел сзади, за пассажирским сиденье. Как при его габаритах он умудрялся втискиваться в «фольксваген», так и осталось для меня загадкой. Двумя минутами позже мы уже катили по улице.

Пошел снег, большие хлопья прилипали к ветровому стеклу, а едва коснувшись мостовой, превращались в грязь. Дорога скользкая, но машин было немного.

Полчаса мы ехали по шоссе № 10, свернули на двухполосную дорогу, а пятнадцать минут спустя — на проселок, петляющий между заснеженными соснами. Он-то через две мили привел нас к короткой, заваленной мусором подъездной дорожке.

В свете фар «фольксвагена» я увидел бревенчатый домик под шиферной крышей с торчащей над ней телевизионной антенной. Слева стоял припорошенный снегом старый «форд». За ним я увидел сортирную будку и груду старых покрышек.

— Добро пожаловать в Бэллис-Ист, — сказал Сержант и заглушил мотор.

— Если ты вздумал меня обмануть, получишь пулю.

Он заполнял собой три четверти переднего сиденья.

— Я знаю.

— Вылезай из машины.

Сержант первым направился к входной двери.

— Открой, — приказал я. — И замри.

Он открыл дверь и замер. Я тоже. Мы простояли три минуты, но ничего не случилось. Только толстый серый воробей залетел во двор, чтобы обругать нас на птичьем языке.

— Ладно. Заходим в дом.

Такой нищеты я не ожидал. Лампочка в шестьдесят ватт освещала только середину комнаты. Везде валялись газеты. На веревке сохло выстиранное белье. У стены стоял старенький «Зенит». У противоположной я увидел раковину и ржавую чугунную ванну на изогнутых ножках. И прислоненное к стене охотничье ружье. Пахло грязными ногами, пердой и соусом чили.

— Все лучше, чем жить под кустом, — заметил Сержант.

Я мог бы с ним поспорить, но не стал.

— Где твоя часть карты?

— В спальне.

— Пошли.

— Еще не время. — Он медленно повернулся, с закаменевшим лицом. — Ты должен дать слово, что не убьешь меня, получив мою четвертушку.

— Как ты меня заставишь сдержать его?

— Черт, не знаю. Наверное, надеюсь, что дело не в деньгах, что ты прежде всего хотел отомстить за Барни. Ты и отомстил. Кинан замочил его, Кинан мертв. Если тебе нужны деньги, нет проблем. Может, трех четвертей карты и хватит, на моей четвертушке стоит большой жирный крест. Но ты ее не получишь, если не пообещаешь, что взамен оставишь мне мою жизнь.

— Откуда я знаю, что ты не попытаешься поквитаться со мной?

— Но я попытаюсь, сынок, — без запинки ответил Сержант.

Я рассмеялся.

— Хорошо. Добавь адрес Джеггера и обещание у тебя в кармане. Я его выполню.

Сержант медленно покачал головой.

— Не следует тебе связываться с Джеггером, приятель. Джеггер съест тебя живьем.

Я было опустил пистолет, но тут вновь нацелил его на Сержанта.

— Хорошо. Он в Коулмене, штат Массачусетс. На лыжном курорте. Тебя устраивает?

— Да. Давай свою четвертушку, Сержант.

Он всмотрелся в меня, потом кивнул. Мы прошли в спальню.

Она была под стать большой комнате. Грязный матрац на полу, заваленном порнографическими журналами, стены, оклеенные фотографиями женщин, вся одежда которых состояла из тончайшего слоя масла.

Сержант взял лампу со столика, открутил основание, достал аккуратно свернутую четвертушку карты, молча протянул мне.

— Бросай.

Сержант усмехнулся.

— А ты у нас осторожный, так?

— Осторожность никому еще не мешала. Бросай, Сержант.

Он бросил.

— Как нажито, так и прожито.

— Обещание я выполню, — повторил я. — Считай, что тебе повезло. Иди в другую комнату.

Глаза Сержанта холодно блеснули.

— Что ты собираешься делать?

— Хочу позаботиться о том, чтобы ты какое-то время посидел в доме. Шевелись.

Мы вышли в большую комнату. Он — первым, я — следом. Сержант остановился прямо под потолочной лампой, поникнув плечами, предчувствуя, что скоро рукоятка револьвера крепко звезданет его по затылку. И я уже поднимал револьвер, когда погас свет.

Комната мгновенно погрузилась в темноту.

Я бросился направо, Сержант нырком ушел в сторону еще раньше. Я услышал, как под его телом зашелестели газеты. И воцарилась тишина. Мертвая тишина.

Я ждал, когда ко мне вернется ночное зрение, но когда оно вернулось, я от этого ничего не выгадал. Комната превратилась в мавзолей с тысячью надгробий. И Сержант знал каждое.

Я многое выяснил насчет Сержанта, собрать эту информацию не составило большого труда. Он служил во Вьетнаме, в «Зеленых беретах», и никто не удосуживался запомнить его имя или фамилию. Он был просто Сержантом, здоровяком-убивцем.

И где-то в темноте он крался ко мне. Естественно, комнату он знал, как свои пять пальцев, потому что я не слышал ни звука. Но чувствовал, что он подбирается все ближе, то ли слева, то ли справа, а может, выбрал более рискованный вариант: идет прямо на меня.

Рукоятка револьвера стала скользкой от пота, я едва подавлял желание открыть беспорядочную стрельбу. И все время помнил о том, что в моем кармане лежат три четверти карты. О том, почему погас свет, я не думал, пока в за окном не вспыхнул мощный ручной фонарь. Луч обежал пол, выхватил из темноты Сержанта, изготовившегося к прыжку в семи футах слева от меня. Глаза его блеснули, зеленые, как у кошки.

В правой руке он держал лезвие бритвы, и я внезапно вспомнил, как у гаража Кинана его рука потянулась к лацкану.

— Джеггер? — спросил Сержант, щурясь от яркого луча.

Я не знаю, чья пуля первой достала его. То ли выпущенная из пистолета большого калибра, который держал во второй руке хозяин фонаря, то ли мои: я дважды нажимал на спусковой крючок. Сержанта бросило в стену с такой силой, что с одной ноги соскочил ботинок.

Фонарь погас.

Выстрелил я и в окно, но лишь разбил стекло. Лежал в темноте и думал о том, что не только я ждал, когда же жадность Кинана вырвется на поверхность. Этого ждал и Джеггер. И хотя в моей машине патронов хватало, в револьвере остался только один.

Не следует тебе связываться с Джеггером, приятель. Джеггер съест тебя живьем.

Я уже достаточно хорошо ориентировался в комнате. Приподнялся и поспешил к стене, перешагнув через тело Сержанта. Залез в ванну, выглянул через край. Ни единый звук не нарушал тишину. Я ждал.

Пять минут тянулись, как пять часов.

Вновь вспыхнул фонарь, на этот раз в окне спальни. Я наклонил голову. Какое-то время луч «гулял» по спальне, потом потух.

Опять наступила тишина. Долгая, вязкая тишина. Лежа в грязной ванне, я видел все и всех. Кинана с трясущимися губами, Барни с запекшейся раной в животе, левее пупка, Сержанта, застывшего в свете фонаря, с бритвой, зажатой между большим и указательным пальцами. Джеггера — темной тенью без лица. И себя. Пятую четвертушку.

Внезапно послышался голос. У самой двери. Вкрадчивый, мелодичный, чуть ли не женский, но отнюдь не женственный. В голосе слышался смертный приговор.

— Эй, красавчик.

Я молчал. К чему облегчать ему жизнь?

Голос раздался вновь, на этот раз от окна.

— Я собираюсь убить тебя, красавчик. Я пришел, чтобы убить их, но тебя ждет та же участь.

Вновь пауза, он выбирал новою позицию. На этот раз он заговорил, стоя у окна над ванной. Мои внутренности чуть не выплеснулись в горло. Если бы он включил фонарь.

— Пятое колесо никому не нужно. Извини.

Я гадал, где он объявится в следующий раз. Он решил вернуться к двери.

— Моя четвертушка при мне. Не хочешь выйти и взять ее?

В горле запершило, я едва подавил желание откашляться.

— Выйди и возьми ее, красавчик, — в голосе звучала насмешка. — Весь пирог будет твоим. Выйди и возьми.

Но выходить я не собирался, и он, думаю, знал это не хуже моего. Все козыри были у меня. С тремя четвертушками я мог найти деньги. А Джеггер, с одной-единственной — нет.

На этот раз тишина сильно затянулась. Прошло полчаса, час, вечность. У меня начало затекать тело. Поднялся ветер, заглушая все остальные звуки. Я замерзал. Кончики пальцев просто окоченели.

А потом, в половине первого, в темноте что-то зашуршало. Я перестал дышать. Каким-то образом Джеггер проник в дом. Находился посреди комнаты…

Потом до меня дошло. Rigor mortis[6], ускоренное холодом, заставило Сержанта последний раз шевельнуться. Ничего больше. Я чуть расслабился.

Вот тут входная дверь распахнулась и Джеггер ворвался в дом, его силуэт четко обрисовался на фоне белого снега. Конечно же, я вогнал пулю ему в голову. Но даже короткой вспышки выстрела мне хватило, чтобы заметить, что стрелял я в чучело, одетое в рваные штаны и рубашку. Мешок, набитый соломой, который заменял чучелу голову, слетел на пол, а Джеггер открыл огонь.

Стрелял он из автоматического пистолета, и ванна аж загудела под ударами пуль. Эмаль отскакивала от стенок, царапая мне лицо.

Он стремительно приближался, не прекращая стрелять, не позволяя мне поднять головы.

Спас меня Сержант. Джеггер споткнулся о его мертвую ногу, и пули вместо меня полетели в пол. Вот тут я поднялся на колени. Вообразил себя Роджером Клеменсом. И хватил его по голове большим, сорок пятого калибра, револьвером, который достался мне от Барни.

Удар не вывел Джеггера из игры. Я перевалился через край ванны, чтобы броском ноги уложить его на пол, когда раздались еще два выстрела. К счастью, точно прицелиться он не смог. Одна пуля задела мне левую руку, вторая — шею.

Джеггер, покачиваясь, отступал назад, пытаясь прийти в себя, подняв руку к уху, которое едва не оторвал удар револьвера. Вновь наткнулся на ногу Сержанта и повалился на спину. Но успел поднять пистолет и выстрелить. На этот раз пуля пробила потолок. Другого шанса я ему не дал. Ударом ноги вышиб пистолет из руки, услышал, как хрустнули ломающиеся кости. Изо всей силы ударил в пах, а потом в висок. Наверное, этого удара хватило, чтобы отправить его на тот свет, но я вновь и вновь пинал его, пока тело не превратилось в желе, а лицо — в кровавое месиво. В таком виде его не узнала бы и родная мать. Я прекратил избиение, лишь когда не осталось сил оторвать ногу от пола.

Внезапно до меня дошло, что я кричу не своим голосом, а услышать меня могут только мертвецы.

Вытер рот и наклонился над телом Джеггера.

Как выяснилось, насчет последней четвертушки он солгал. Впрочем, меня это не удивило. Совершенно не удивило.

Свою колымагу я нашел там, где и оставил ее, неподалеку от дома Кинана, на нее уже навалило снега. В город я вернулся в «фольксвагене» Сержанта, но последнюю милю прошел пешком. Оставалось только надеяться, что обогреватель работал, потому что я весь продрог. Рана на шее уже не кровоточила, а вот рука сильно болела.

Двигатель завелся, пусть и не сполоборота. Обогреватель работал, один оставшийся «дворник» очищал мою половину ветрового стекла. Джеггер солгал насчет своей четвертушки, ее не было и в «хонде сивик», возможно, украденной, на которой он приехал. Но его адрес лежал у меня в бумажнике, и я полагал, что смогу найти эту четвертушку, если она мне понадобится. Впрочем, я склонялся к мысли, что вполне смогу без нее обойтись, поскольку крест значился на четвертушке Сержанта.

Я осторожно тронул машину с места. Я знал, что осторожность еще долго будет основой моей жизни. В одном Сержант не ошибся: Барни, конечно, был идиотом. Но он был и моим другом, и я за него рассчитался полностью.

А ради таких денег можно и поосторожничать.

Дело Ватсона

[7]

Кажется, был только один случай, когда мне действительно удалось раскрыть преступление на глазах у моего почти легендарного друга, мистера Шерлока Холмса. Я говорю кажется, поскольку память моя изрядно поизносилась на девятом десятке. Теперь же, на подходе к столетнему юбилею, она стала совсем никудышной. Прошлое словно затянуто туманом. И возможно, то был совсем другой случай, но даже если и так, деталей я не помню.

Однако сомневаюсь, что когда-нибудь вообще забуду это дело, как бы ни мешались и ни путались в голове мысли и воспоминания. И считаю, что вполне способен записать все, что произошло, прежде чем Господь Бог навсегда отберет у меня ручку. История эта никоим образом не сможет унизить Шерлока Холмса, поскольку, Господь свидетель, он уже лет сорок находится в могиле. Словом, достаточно, как мне кажется, долго, и пришло время познакомить читателя с событиями тех лет. Даже Лейстрейд, время от времени использовавший Холмса, однако никогда особенно не любивший его, хранил все эти годы полное молчание и ни словом не упоминал о лорде Халле. Что, впрочем, и понятно, учитывая некоторые обстоятельства. Но даже будь эти самые обстоятельства другими, все равно сомневаюсь, чтоб он заговорил. Они с Холмсом вечно измывались друг над другом. И еще мне кажется, в сердце Холмса жила неизбывная ненависть к этому полицейскому (хотя сам он никогда бы не признался в столь низменном чувстве). Тем не менее Лейстрейд по-своему очень уважал моего друга.

День выдался страшно сырой и ветреный, и часы только что пробили половину второго. Холмс сидел у окна, держал в руках скрипку, но не играл, молча смотрел на дождь. Бывали моменты, особенно после нескольких дней, прошедших «под знаком» кокаина, когда Холмс вдруг становился страшно угрюм. А уж если небо упрямо оставалось серым на протяжении недели и даже больше, угрюмству этому, казалось, не было предела. Вот и сегодня он был явно разочарован погодой, поскольку накануне ночью поднялся сильный ветер, и он со всей уверенностью предсказывал, что небо расчистится самое позднее к десяти утра. Однако вместо этого в воздухе сгустился туман, и ко времени, когда я поднялся с постели, лил проливной дождь. И если вы думаете, что что-то могло подействовать на Холмса более угнетающе, чем такой долгий и сильный дождь, то ошибаетесь.

Внезапно он выпрямился в кресле, тронул ногтем струну и иронически улыбнулся. «Ватсон! Вот это зрелище! Самая мокрая ищейка, которую мне только доводилось видеть!».

То, разумеется, был Лейстрейд, разместившийся на заднем сиденье шарабана с открытым верхом. Струи воды сбегали со лба, заливая глубоко посаженные, хитрые и пронзительные глазки. Он выскочил, не дожидаясь пока шарабан остановится, швырнул извозчику монету и затрусил к дому под номером 221В, что по Бейкер-стрит. Он так торопился, что мне на миг показалось — этот маленький человечек пробьет нашу дверь своим телом, точно тараном.

Я слышал, как миссис Хадсон упрекала его за неподобающий вид, говорила, что с него льет ручьем, и как это может отразиться на коврах внизу и наверху тоже; и тогда Холмс подскочил к двери и крикнул вниз:

— Впустите его, миссис X.! Я подстелю ему под ноги газету, если он надолго. Но мне почему-то кажется, да, почему-то я твердо уверен…

И Лейстрейд начал шустро подниматься по ступеням, оставив внизу брюзжащую миссис Хадсон. Лицо его раскраснелось, глаза горели, а зубы — сильно пожелтевшие от табака — скалились в волчьей улыбке.

— Инспектор Лейстрейд! — радостно воскликнул Холмс. — Что привело вас ко мне в такую…

Фраза осталась неоконченной. Задыхаясь от быстрого подъема по лестнице, Лейстрейд заявил:

— Слышал, как цыгане говорят, будто желаниями нашими управляет дьявол. И вот теперь почти убедился в этом. Идемте скорее, дело того стоит, Холмс. Труп еще совсем свеженький и все подозреваемые налицо.

— Вы прямо-таки пугаете меня своим рвением, Лейстрейд! — воскликнул Холмс, иронически шевельнув бровями.

— Нечего изображать передо мной увядшую фиалку, любезный. Я примчался сюда предложить вам дело, раскрыть которое всегда было вашей заветной мечтой. О чем вы говорили раз сто, не меньше, если мне не изменяет память. Идеальное убийство в замкнутом пространстве!

Холмс направился было в угол комнаты, возможно, взять эту свою совершенно чудовищную трость с золотым набалдашником, по неким неведомым для меня причинам полюбившуюся ему последнее время. Но, услышав слова насквозь отсыревшего гостя, резко развернулся и уставился на него:

— Вы это серьезно, Лейстрейд?

— Ну, неужели я стал бы мчаться сюда в такую погоду и в открытом экипаже, рискуя заболеть крупом? — резонно возразил ему Лейстрейд.

Тут, впервые за все время, что мы были знакомы (несмотря на то, что фразу эту приписывали ему бессчетное число раз), Холмс обернулся ко мне и воскликнул:

— Живее, Ватсон! Игра начинается!

* * *

По дороге Лейстрейд не преминул кисло заметить, что Холмсу всегда дьявольски везло. Хотя Лейстрейд попросил возницу шарабана подождать, на улице его не оказалось. Но не успели мы выйти из двери под дождь, как послышался стук копыт, и из-за угла выкатила какая-то древняя колымага. Уже само по себе чудо — так быстро найти свободный экипаж под проливным дождем. Мы уселись и незамедлительно тронулись в путь. Холмс сидел как обычно слева, глаза непрестанно обшаривали все вокруг, замечая каждую мелочь, хотя что особенного можно увидеть на улице в такой день… Впрочем, возможно, мне только так казалось. Не сомневаюсь, что каждый пустынный угол улицы, каждая омываемая дождем витрина могли порассказать Холмсу немало — хватило бы на целый роман.

Лейстрейд назвал вознице адрес на Сейвайл-роу, а потом спросил Холмса, знает ли тот лорда Халла.

— Слышал о нем, — ответил Холмс, — однако никогда не имел удовольствия знать лично. Теперь, очевидно, узнаю.

Судовладелец, занимался торговыми перевозками?

— Именно, — кивнул Лейстрейд. — Однако удовольствия узнать его лично вам не светит. Лорд Халл был во всех отношениях и по отзывам самых близких и… гм, дорогих ему людей, человеком крайне противным. Даже грязным, как загадочная картинка в замызганной детской книжонке. Но теперь и с противностью, и грязностью покончено. Сегодня примерно в одиннадцать утра, — тут он открыл крышку карманных часов и взглянул на циферблат, — то есть ровно два часа сорок минут тому назад, кто-то воткнул ему нож в спину. Лорд Халл находился в это время в своем кабинете, сидел за письменным столом и перед ним лежало завещание.

— Стало быть, — задумчиво начал Холмс и раскурил трубку, — кабинет этого малоприятного лорда Халла и является, по вашему мнению, тем идеально замкнутым пространством моей мечты, так? — Он выпустил из ноздрей столб голубоватого дыма и глаза его насмешливо блеснули.

— Лично я, — тихо ответил Лейстрейд, — считаю, что так.

— Нам с Ватсоном доводилось и прежде копать такие ямы, однако воды в них никогда не обнаруживалось, — заметил Холмс и покосился на меня, а затем снова занялся изучением проносившихся мимо нас перекрестков и улиц. — Помните «Пеструю ленту», Ватсон?

Еще бы я не помнил! В том деле тоже была запертая комната, это верно, но там имелись также вентилятор, ядовитая змея и убийца — дьявольски изощренный тип, умудрившийся поместить второе в первое. То было плодом работы жестокого, но блестящего разума, но Холмс все же раскусил этот твердый орешек, и времени ему понадобилось всего ничего.

— Каковы факты, инспектор? — спросил Холмс.

Лейстрейд начал излагать ему факты сдержанным и сухим тоном профессионального полицейского. Лорд Альберт Халл слыл тираном в бизнесе и деспотом в доме. Жена не уходила от него только из страха, а если б ушла, никто не посмел осудить бедняжку за это. Тот факт, что она родила ему троих сыновей, похоже, ничуть не смягчил подхода Халла ко всем домашним делам в целом и к супруге в частности. Леди Халл неохотно говорила об этом, но ее сыновья не унаследовали сдержанности матери. Их папаша, говорили они, не упускал ни единого случая придраться к ней, обругать или раскритиковать в пух и прах. Не упускал он также и возможности выбранить ее за транжирство… Впрочем, не только ее одну, всех членов семьи, когда они собирались вместе. Оставаясь с женой наедине, он совершенно игнорировал ее. За исключением тех случаев, мрачно добавил Лейстрейд, когда вдруг ощущал потребность поколотить несчастную. Что случалось нередко.

— Уильям, старший из сыновей, сказал мне, что, выходя к завтраку с опухшим глазом или синяком на щеке, она всегда рассказывала одну и ту же историю. Будто бы забыла надеть очки и ударилась по близорукости о дверной косяк. «Она ударялась об этот самый косяк как минимум раз, а то и два на неделе, — сказал Уильям. — Вот уж не предполагал, что в нашем доме столько дверей».

— Гм-м, — буркнул Холмс. — Веселый, как я погляжу, парень! И что же, сыновья ни разу не пытались положить этому конец?

— Она бы не позволила, — ответил Лейстрейд.

— Лично я склонен называть это безумием. Мужчина, который бьет свою жену, вызывает отвращение. Женщина, которая позволяет ему делать это, вызывает отвращение и недоумение одновременно.

— Однако в ее безумии прослеживается определенная система, — заметил Лейстрейд. — Система и то, что можно назвать «осознанным терпением». Дело в том, что она лет на двадцать моложе своего господина и повелителя. К тому же сам Халл всегда был заядлым пьяницей и обжорой. В семидесятилетнем возрасте, то есть пять лет тому назад, он впервые в жизни заболел. Подагрой и ангиной.

— Подождем, когда кончится буря и насладимся солнышком, — заметил Холмс.

— Да, — кивнул Лейстрейд. — Но уверен, эта мысль привела многих мужчин и женщин к вратам ада. Халл позаботился о том, чтобы все члены семьи были осведомлены о размерах его состояния и основных пунктах завещания. И они при его жизни немногим отличались от рабов.

— В данном случае завещание служило как бы двусторонним договором, — пробормотал Холмс.

— Именно так, старина. На момент смерти состояние Халла составило триста тысяч фунтов. Что касалось расходов по дому, то бухгалтер регулярно представлял ему все счета, наряду с балансным отчетом по грузовым перевозкам. Следует заметить, и в этом мистер Халл умел держать семью на коротком поводке.

— Дьявольщина! — воскликнул я. И подумал о жестоких мальчишках, которых иногда видишь в Истчип или на Пикадилли. Мальчишках, которые протягивают голодному псу конфетку, чтоб посмотреть, как он будет танцевать и унижаться… А потом сжирают ее сами, а голодное животное смотрит. Сравнение показалось как нельзя более уместным.

— После его смерти леди Ребекка должна была получить сто пятьдесят тысяч фунтов. Уильяму, старшему сыну, полагалось пятьдесят тысяч. Джори, среднему, сорок; и, наконец, Стивену, самому младшему, тридцать.

— Ну а остальные тридцать тысяч? — осведомился я.

— Должны были разойтись на мелкие подачки, Ватсон. Какому-то кузину в Уэльсе, тетушке в Бретани (причем, заметьте, родственникам леди Халл не перепадало при этом ни пенса!) Пять тысяч должны были быть распределены между слугами. Ах да, как вам это понравится, Холмс? Десять тысяч фунтов должны были отойти приюту беспризорных кисок под патронажем миссис Хемфилл!..

— Шутите! — воскликнул я. И Лейстрейд, ожидавший примерно такой же реакции от Холмса, был разочарован. Холмс же лишь снова прикурил трубку и кивнул, словно ожидал чего-то в этом роде. — В Ист-Энде младенцы умирают от голода, двенадцатилетние ребятишки работают по пятнадцать часов на фабриках, а этот тип, видите ли, оставляет десять тысяч фунтов каким-то… какому-то пансиону для котов?..

— Именно! — радостно подтвердил Лейстрейд. — Я даже больше скажу. Он бы оставил этой миссис Хемфилл и в ее лице беспризорным кискам в двадцать семь раз больше, если б не то, что случилось сегодня утром. И не тот, кто сделал это.

Я так и замер с разинутым ртом и пытался подсчитать в уме. И когда уже начал приходить к заключению, что лорд Халл собирался лишить наследства жену и родных детей в пользу дома отдыха для кошачьих, Холмс мрачно взглянул на Лейстрейда и произнес фразу, показавшуюся мне абсолютно non sequitur[8]: «И я, конечно, там расчихаюсь?»

Лейстрейд улыбнулся. Улыбка его была преисполнена чрезвычайного добродушия.

— Ну, разумеется, мой дорогой Холмс! И боюсь, громко и не один раз.

Холмс вынул трубку, которую только что с таким наслаждением посасывал, изо рта, секунду-другую глядел на нее, затем подставил дождевым струям. Я, уже вконец растерявшийся, молча следил за тем, как он выбивает из нее отсыревший и дымящийся табак.

— И сколько же раз? — спросил Холмс.

— Десять, — со злорадной улыбкой ответил Лейстрейд.

— Подозреваю, что не только эта пресловутая запертая комната подвигла вас сесть в открытый экипаж в столь дождливый день, — мрачно сказал Холмс.

— Подозревайте что хотите, — весело ответил Лейстрейд. — Боюсь, что вынужден вас покинуть, прямо здесь. Текущие дела, знаете ли… вызовы на места преступления. Если желаете, могу высадить вас с доктором…

— Вы первый и единственный знакомый мне человек, — заметил Холмс, — чье чувство юмора просто расцветает при плохой погоде. Интересно, что это говорит о вашем характере?.. Впрочем, не важно, обсудим это как-нибудь в другой раз. Лучше скажите мне вот что, Лейстрейд. Когда лорд Халл окончательно уверился, что скоро умрет?

— Умрет? — изумился я. — Но мой дорогой Холмс, с чего это вы взяли, что Халл…

— Но это же очевидно, Ватсон, — ответил Холмс. — «ПИЛ», я говорил вам о них тысячи раз. «Поведенческие индексы личности». Ему нравилось держать в напряжении близких с помощью этого своего завещания… — Уголком глаза он покосился на Лейстрейда. — И никаких распоряжений касательно имущества, я так полагаю? Никаких юридических актов, закрепляющих порядок наследования земель?

Лейстрейд отрицательно помотал головой.

— Совершенно никаких.

— Странно, — заметил я.

— Ничуть не странно, Ватсон. Поведенческие индексы личности, не забывайте об этом. Халл хотел поселить в них веру, что все достанется им, когда он соизволит, наконец, умереть, окажет им такую любезность. Но на самом деле ничего подобного делать не намеревался. В противном случае это противоречило бы самой сути его характера. Вы согласны, Лейстрейд?

— Ну, в общем, да, — буркнул в ответ Лейстрейд.

— Тогда, получается, мы подошли к самой сути, не так ли, Ватсон? Вы все поняли? Лорд Халл понимает, что умирает. Он выжидает… хочет окончательно убедиться, что на сей раз не ошибся, чтоб не было ложной тревоги… Ну и собирает всю свою любимую семью. Когда? Сегодня утром, да, Лейстрейд?

Лейстрейд буркнул нечто нечленораздельное в знак согласия.

Холмс потер пальцами подбородок.

— Итак, он собирает их всех и объявляет, что составил новое завещание… Согласно которому все они лишаются наследства. Все, кроме слуг, нескольких дальних родственников с его стороны, ну и, разумеется, кисок.

Я собрался было что-то сказать, но почувствовал, что просто не в силах — слишком уж велико было мое возмущение. А перед глазами настырно вставало видение — злобные мальчишки заставляют умирающих от голода дворняжек Ист-Энда прыгать и унижаться ради кусочка ветчины или крошки мясного пирога. Следует признаться, мне и в голову не пришло тогда спросить, возможно ли оспорить в суде подобное завещание. Впрочем, теперь настали другие времена. Сегодня имя человека, лишившего наследства семью в пользу отеля для кошек, поливали бы грязью на каждом углу. Но тогда, в 1899-м, завещание было завещанием, и сколько бы примеров разных безумств — не эксцентричности, но именно полного безумства — ни являли собой некоторые из них, волю человека следовало исполнять свято, как волю Божью.

— И это новое завещание было подписано, как надлежит, в присутствии свидетелей?

— Само собой, — ответил Лейстрейд. — Не далее, как вчера, лорд Халл вызвал к себе своего стряпчего и одного из помощников. Их провели прямо к нему в кабинет. Там они пробыли минут пятнадцать. Стивен Халл утверждает, будто бы слышал, как стряпчий один раз повысил голос, возражал против чего-то. Но против чего именно, расслышать ему так и не удалось. К тому же Халл тут же заткнул стряпчему рот. Джори, средний сын, был наверху, занимался живописью, а леди Халл поехала навестить подругу. Но и Стивен, и Уильям Халл видели, как эти люди входили в дом, а потом, примерно через четверть часа, вышли. Уильям сказал, что выходили они с низко опущенными головами. Он даже спросил мистера Барнса, стряпчего, не плохо ли ему. Ну и заметил нечто такое на тему того, как скверно действует на людей дождливая погода. Но Барнс не ответил ни слова, а помощник Халла весь съежился, точно от страха. Эти двое вели себя так, словно им было стыдно. Так, во всяком случае, утверждал Уильям.

А может, просто делали вид, подумал я.

— Раз уж речь зашла о сыновьях, расскажите мне о них поподробнее, — попросил Холмс.

— Пожалуйста. Само собой понятно, что их ненависть к отцу все возрастала, поскольку родитель никогда не упускал случая дать понять, насколько их презирает… Хотя как можно было презирать Стивена… впрочем, лучше я по порядку.

— Да уж, будьте любезны, — сухо вставил Холмс.

— Уильяму тридцать шесть. Если б отец давал ему карманные деньги, он бы стал завзятым гулякой, просто уверен в этом. Но поскольку лорд Халл не давал или давал очень мало, он почти все дни напролет проводил в гимнастических залах, занимался так называемой физкультурой. Он крепкий парень с отлично развитой мускулатурой. Ну а вечера просиживал в разных дешевых кафе и забегаловках. И если в карманах у него оказывалась какая-то мелочь, тут же отправлялся в ближайший игорный дом и просаживал там все до последнего пенни. Не слишком приятный человек, так мне, во всяком случае, показалось, Холмс. Человек, у которого нет ни цели, ни увлечения, ни таланта, даже амбиций и желаний нет. За исключением одного — пережить отца. И когда я его допрашивал, возникло странное ощущение, что говорю я не с человеком, а с пустой вазой. На которой сохранилась печатка производителя, пусть бледноватая и размытая. Я имею в виду лорда Халла.

— Ваза, которая хочет, чтоб ее заполнили не водой, а фунтами стерлингов, — вставил Холмс.

— Джори совсем другой, — продолжил свое повествование Лейстрейд. — Лорд Халл обрушил на него всю силу своего презрения и издевок. С раннего детства дразнил мальчика, обзывал разными обидными кличками. Ну, типа Рыбьего Рыла, Кривоножки, Толстопузика. Надо сказать, что в этих прозвищах, сколь ни прискорбно, есть доля истины. Джори Халл не выше пяти футов росту, кривоног и чрезвычайно безобразен на лицо. Он, знаете ли, немного напоминает этого поэта. Ну, как его… эдакий хлыщ?..

— Оскара Уайльда? — предположил я.

Холмс окинул меня беглым насмешливым взглядом:

— Полагаю, Лейстрейд имеет в виду Алджернона Суинберна, — заметил он, — который на деле является не большим хлыщом, чем вы, мой дорогой Ватсон.

— Джори Халл родился мертвым, — сказал Лейстрейд. — Синюшным и недвижимым, и оставался таким целую минуту. Вот доктор и объявил его мертвым, и накинул салфетку на его изуродованное тельце. Тут леди Халл неожиданно проявила себя с самой героической стороны. Села в постели, сорвала салфетку с младенца и окунула его ножками в горячую воду, что стояла рядом с постелью. И младенец тут же задергался и закричал.

Лейстрейд ухмыльнулся и закурил сигарилью, с самым довольным видом.

— Халл не уставал твердить, что именно из-за этого погружения в воду мальчик остался кривоногим, и просто изводил этим жену. Говорил ей, что лучше бы она оставила его под салфеткой. Лучше бы Джори умер, чем остаться навеки калекой. Обзывал его обрубком с ногами краба и рылом, как у трески.

Единственной реакцией Холмса на эту необычайную (и с моей, врачебной точки зрения, довольно подозрительную) историю, было замечание в том духе, что Лейстрейду удалось собрать невероятно много информации за столь короткий отрезок времени.

— Тем самым я лишь хотел обратить ваше внимание на один из аспектов этого весьма примечательного дела, дорогой Холмс, — сказал Лейстрейд. Тут мы с громким всплеском въехали в огромную лужу на Роттен-роуд. — Никто не принуждал их делиться этими подробностями. Напротив, этим мальчикам всю жизнь затыкали рот. Они слишком долго молчали. А тут вдруг выясняется, что новое завещание исчезло. Облегчение, как оказалось, способно развязать языки сверх всякой меры.

— Исчезло? — воскликнул я. Но Холмс не обратил внимания на это мое восклицание, мысли его все еще были заняты Джори, несчастным уродцем.

— Он действительно очень безобразен? — спросил он у Лейстрейда.

— Ну, красавцем его вряд ли можно назвать, но я видал и похуже, — ответил Лейстрейд. — И лично мне кажется, отец непрерывно унижал его лишь потому…

— Потому что он был в семье единственным, кто не нуждался в отцовских деньгах, чтобы обустроиться в этом мире, — закончил за него Холмс.

Лейстрейд вздрогнул.

— Черт! Как вы догадались?

— Да просто лорду Халлу не к чему было больше придраться, кроме как к физическим недостаткам Джори. Как, должно быть, бесновался этот старый дьявол, видя, что потенциальная цель его издевок так хорошо защищена во всех остальных отношениях! Высмеивать человека за внешность или походку — занятие достойное разве что школяров или каких-нибудь пьяных грубиянов. Но злодея, подобного лорду Халлу, должны были бы привлекать более изощренные издевательства. Осмелюсь даже предположить, что он побаивался своего кривоногого среднего сына. А кстати, что делал Джори наверху, на чердаке?

— Разве я не говорил вам? Он занимается живописью, — ответил Лейстрейд.

— Ага!..

Джори Халл, что позже подтвердили полотна, развешанные внизу, в доме, оказался весьма неплохим художником. Не великим, конечно, этого я не сказал бы. Но он весьма правдиво изобразил на портретах мать и братьев, так что годы спустя, впервые увидев цветные фотографии, я тут же вернулся мыслями в дождливый ноябрь 1899 года. А еще один портрет, отца, был почти на уровне гениальности. Он поражал (почти пугал) злобой и ненавистью, сочившейся с этого полотна, и ты содрогался, точно на тебя потянуло холодком кладбищенского воздуха. Возможно, Джори Халл был действительно похож на Альджерона Суинберна, но его отец — так, как видели его глаза и рука среднего сына — напомнил мне о персонаже Оскара Уайльда, ставшем почти бессмертном, о roue[9] Дориане Грее.

Создание подобных полотен — процесс медленный, долгий. Но он умел также делать быстрые наброски, и по субботам возвращался из Гайд-парка с двадцатью фунтами в кармане, не меньше.

— Готов держать пари, отцу это нравилось, — заметил Холмс. И автоматически потянулся за трубкой, достал ее, потом сунул обратно в карман. — Сын пэра рисует портреты богатых американских туристов и их возлюбленных, словно принадлежит к французской богеме.

Лейстрейд от души расхохотался.

— Можно представить, как он бесновался, видя все это. Но Джори — что делает ему честь! — так и не оставлял своего маленького прилавка в Гайд-парке. По крайней мере до тех пор, пока отец не согласился выдавать ему раз в неделю по тридцать пять фунтов. И знаете, как лорд Халл назвал все это? Низким шантажом!..

— Просто сердце кровью обливается, — сказал я.

— Мое тоже, Ватсон, — подхватил Холмс. — Однако есть еще третий сын. И побыстрее, Лейстрейд. Кажется, мы уже подъезжаем к дому.

Судя по словам Лейстрейда, Стивен Халл, безусловно, имел самую вескую причину ненавидеть отца. По мере того как подагра донимала лорда Халла все сильнее, а в голове наступала все большая путаница, он все чаще обсуждал дела компании со Стивеном, которому ко времени кончины родителя исполнилось двадцать восемь. Наряду с делом, Стивен должен был унаследовать и всю ответственность, и малейшая оплошность повлекла бы за собой нешуточные последствия. Однако в случае удачного решения никакой финансовой выгоды работа ему не приносила. Стивен же продолжал стараться, и дело отца процветало.

Лорд Халл смотрел на Стивена, в целом, благосклонно, поскольку он был единственным из сыновей, проявившим интерес и способности к семейному бизнесу. Стивен был идеальным примером того, что в Библии называют «хорошим сыном». Однако, вместо того чтоб выказывать любовь и благодарность, лорд Халл вознаграждал молодого человека одними лишь упреками, подозрением и ревностью. Не единожды за последние два года старик высказывал мнение, что Стивен «способен украсть монеты, прикрывающие веки покойника».

— Вот сукин сын! — воскликнул я, не в силах сдерживаться долее.

— Забудем на время о новом завещании, — сказал Холмс и снова погладил подбородок. — И вернемся к старому. Даже если бы его доля оказалась более щедрой, Стивен Халл все равно имел все основания быть недовольным. Несмотря на все его усилия, несмотря на то, что он не только сберег, но и приумножил семейное состояние, его вознаграждение было наименьшим. Да, кстати, каким образом собирался распорядиться пароходной компанией мистер Халл, согласно так называемому «Кошачьему завещанию»?

Я окинул Холмса испытующим взглядом, но, как всегда, так и не понял, было ли это маленькой bon mot[10] с его стороны. Даже после долгих лет дружбы и всех испытаний, выпавших на нашу долю, чувство юмора, присущее Шерлоку Холмсу, так и осталось для меня сплошной terra incognita[11].

— Компанию следовало передать в управление совету директоров, причем никакого специального места в этом совете для Стивена не предусматривалось, — ответил Лейстрейд и выбросил окурок из окошка. А наш наемный экипаж вкатил тем временем через ворота на мощеную дорожку, ведущую к дому, который показался мне в тот момент каким-то особенно безобразным под проливным дождем, среди коричневых размокших лужаек. — Однако после смерти отца и с учетом того факта, что новое завещание так до сих пор и не найдено, Стивен Халл получает то, что американцы называют «рычагами» управления. Его наверняка назначат директором по менеджменту. Думаю, он в любом случае получил бы рано или поздно эту должность, но теперь они будут играть по правилам Стивена Халла.

— Да, — кивнул Холмс. — «Рычаг», надо же. Хорошее слово. — Он высунулся под дождь. — Стойте, остановитесь здесь, любезный! — крикнул он вознице. — Мы еще не закончили разговор.

— Как скажете, хозяин, — буркнул возница. — Но только тут чертовская мокротища.

— Ничего. Получишь достаточно, чтоб промочить нутро, не только шкуру, — бросил ему Холмс. Похоже, это понравилось вознице, и он остановился ярдах в тридцати от парадного входа в огромный дом. Я слушал, как дождь усердно барабанит по крыше кибитки, а Холмс помолчал немного, словно обдумывая что-то, а затем сказал: — Старое завещание… документ, которым он изводил их всех, оно, надеюсь, не пропало?

— Разумеется, нет. Лежало на столе, рядом с его телом.

— Итак, у нас четверо подозреваемых. Все как на подбор, один лучше другого! Слуги не в счет… по всей видимости, у них нет причин быть недовольными. Заканчивайте побыстрее, Лейстрейд! Финальные обстоятельства, запертая комната.

Лейстрейд принялся излагать факты, время от времени сверяясь со своими записями. Примерно месяц назад лорд Халл обнаружил у себя на правой ноге, чуть ниже колена, небольшое черное пятнышко. Вызвали семейного врача. Тот поставил диагноз: гангрена. Осложнение, нельзя сказать, что нераспространенное, вызванное подагрой и плохой циркуляцией крови. Врач сказал, что ногу придется ампутировать, причем гораздо выше того места, где развился воспалительный процесс.

Лорд Халл хохотал так, что по щекам у него потекли слезы. Врач, ожидавший любой реакции, только не этой, просто потерял дар речи. «Только когда меня будут класть в гроб, — пробормотал сквозь смех и слезы Халл, — надо напомнить, чтоб не забыли положить туда и отпиленную ногу!»

Врач сказал, что страшно сочувствует лорду Халлу, целиком разделяет его желание сохранить обе ноги, но без ампутации он через полгода умрет. Причем последние два месяца жизни проведет в страшных мучениях. Лорд Халл спросил, каковы его шансы выжить, если он согласится на операцию. По словам Лейстрейда, он все еще смеялся, словно услышал не приговор, а невероятно смешную шутку. Помявшись, врач ответил, что шансы примерно равны.

— Чушь какая-то, — пробормотал я.

— Именно это и сказал доктору лорд Халл, — заметил Лейстрейд. — Только добавил при этом словцо, которое чаще употребляют в ночлежках, нежели в домах приличных людей.

Затем Халл заявил врачу, что лично расценивает свои шансы как один к пяти, не больше. «А что касается боли, — добавил он, — не думаю, что до этого дойдет. Если под рукой у меня будет настойка опия и ложечка, которой ее можно помешивать».

И буквально на следующий день после этого Халл порадовал своих близких малоприятным сюрпризом. Заявил, что он подумывает изменить завещание. А вот каким именно образом — сказал не сразу.

— Вот как?.. — заметил Холмс, окинув Лейстрейда взглядом холодных серых глаз, немало повидавших на своем веку. — И кого же из близких это особенно удивило?

— Да никого, я думаю. Но кому, как не вам, знакома человеческая натура, Холмс. Человек всегда надеется, даже когда надеяться не на что.

— А также принимает меры, чтоб надежды эти не оказались беспочвенными, — задумчиво произнес Холмс.

В это утро лорд Халл созвал свою семью в гостиную, и когда все расселись, разыграл перед ними представление, на которое способен далеко не каждый завещатель. Обычно эту роль берет на себя стряпчий, язык которого, как известно, без костей. Но он обошелся без услуг вышеуказанного лица и быстро зачитал присутствующим новое завещание, согласно которому большая часть его состояния должна была отойти бездомным кискам миссис Хемфилл. В комнате воцарилось гнетущее молчание. Тут он поднялся (не без труда) и одарил всех зловещей улыбкой скелета. А потом, опираясь на тросточку, сделал следующее заявление, которое лично мне показалось необычайно гнусным. Лейстрейд же, сидя рядом с нами в наемном экипаже, пересказал его примерно так: «Итак, вы все слышали! Прелестно, не правда ли? Да, замечательно!.. На протяжении почти сорока лет вы служили мне верой и правдой, и ты, женщина, и вы, мальчики. Теперь же я, находясь в трезвом и ясном сознании, собираюсь покинуть вас. Но не советую преждевременно радоваться! Все может стать даже хуже, чем прежде! В древние времена фараоны, отправляясь на тот свет, забирали с собой своих любимцев — в основном то были кошки. Убивали их перед смертью с тем, чтобы животные встретили их на том свете, чтобы они могли пинать или ласкать их, следуя своей прихоти… и это длилось вечность, вечность…» Тут он расхохотался, глядя на их обескураженные лица. Стоял, опершись на трость, и скалился жуткой улыбкой мертвеца. И сжимал в когтистой лапе новое завещание — должным образом заверенное и подписанное.

Тут поднялся Уильям и сказал: «Сэр, может, вы мне и отец, и именно вам я обязан своим появлением на свет божий, но вместе с тем вы — одно из самых низких и подлых созданий, которые когда-либо ползали по земле со дня искушения Евы змеем в райском саду!».

«Ничего подобного! — продолжая хохотать, ответствовал этот монстр. — Мне знакомы еще четверо тварей, куда более низменных, чем я. А теперь прошу прощения, мне надобно подписать еще несколько важных бумаг, прежде чем убрать их в сейф. Ну а остальные, бесполезные, сжечь в камине».

— Так, выходит, старое завещание было еще цело, когда он с ними говорил? — спросил Холмс. И лицо, и вся его поза, выражали неподдельный интерес.

— Да.

— Но ведь он мог бы его сжечь сразу же после того, как новое завещание было заверено и подписано, — задумчиво пробормотал Холмс. — В его распоряжении был весь предшествующий день и вечер. Однако он этого почему-то не сделал. Интересно знать почему? Как бы вы объяснили это, а, Лейстрейд?

— Полагаю, чтоб подразнить их. Он давал им шанс. То было своего рода искушением. Возможно, ждал, что все они откажутся.

— Возможно, считал, что один из них все же не откажется, — заметил Холмс. — Неужели вам это в голову не приходило? — Он обернулся и окинул меня пронзительным и холодноватым взглядом. — Ни одному из вас? Разве не выглядит вполне вероятным, что это мерзкое создание вполне могло оставить завещание в качестве искушения? Зная, что если хотя бы один из членов семьи доберется до него, то может с тем же успехом попробовать избавить больного от страданий. Судя по тому, что вы рассказали, наиболее вероятной кандидатурой мог бы быть Стивен. И он бы непременно попался… и был бы обвинен в покушении на отцеубийство?

Я взирал на Холмса с немым ужасом.

— Ладно, не важно, — пробормотал Холмс. — Продолжайте, инспектор. Настало время узнать и о запертой комнате.

Все четверо еще долго сидели в полном молчании, слыша, как старик, постукивая тростью, долго и медленно идет к своему кабинету. Полная тишина, ничего, кроме постукивания этой трости, тяжелого и хриплого его дыхания, жалобного мяуканья кошки на кухне и мерного звука часов с маятником в прихожей. Чуть погодя они услышали скрип дверных петель — это Халл открыл дверь в свой кабинет и вошел.

— Погодите! — воскликнул вдруг Холмс и весь так и поддался вперед. — Ни один из них не видел, как он туда входил? Я правильно понял?

— Боюсь, это не совсем так, старина, — ответил Лейстрейд. — Мистер Оливер Стэнли, лакей лорда Халла. Он слышал, как старик шагает по коридору. Сам он находился в это время наверху, в гардеробной. Вышел, глянул вниз через перила и спросил, все ли с ним в порядке. Халл поднял голову, и Стэнли видел его совершенно ясно и отчетливо, как я вижу сейчас вас, старина. И сказал, что все совершенно в порядке, лучше просто не бывает. Потом потер затылок, вошел в кабинет и запер за собой дверь.

Ко времени, когда отец доковылял, наконец, до двери (коридор был длинный и ему, сильно прихрамывающему, понадобилось минуты две, чтоб добраться до кабинета), Стивен очнулся и бросился за ним следом. Он был свидетелем разговора между отцом и его лакеем. Правда, видел он лорда Халла лишь со спины, но безошибочно узнал его голос, а также характерный жест, каким Халл привык потирать затылок.

— А не могли Стивен Халл и этот Стэнли переговорить с глазу на глаз еще до прибытия полиции? — задал я, как мне показалось, коварный вопрос.

— Конечно, могли, — устало ответил Лейстрейд. — Может, и поговорили. Но только сговора между ними не было.

— Вы уверены? — спросил Холмс. Но, как мне показалось, просто ради проформы.

— Да. Стивен Халл вполне может оказаться искусным лжецом, такое уж произвел на меня впечатление. А вот Стэнли, напротив, лгать органически не способен. Хотите — верьте мнению профессионала, хотите — нет. Вам решать, Холмс.

— Верю.

Итак, лорд Халл прошел к себе в кабинет, притворил за собой пресловутую дверь, и все слышали, как щелкнул в замке ключ, когда он запирал ее. От этого входа в sanctum sanctorum[12] в доме был всего лишь один ключ. Затем послышался совсем уже неожиданный звук: задвигаемого изнутри болта.

А потом — тишина.

Все четверо — леди Халл и ее сыновья — аристократы, которым в самом скором времени грозила полная нищета, — молча переглянулись. С кухни снова донеслось жалобное мяуканье кошки, и леди Халл разбитым голосом заметила, что раз экономка, по всей видимости, забыла налить животному молока, она пойдет и сделает это сама. И добавила, что этот звук просто сводит ее с ума и что она не в силах слышать его долее. С этими словами она вышла из гостиной. Секунду спустя все ее три сына, молча и не сговариваясь, поднялись и тоже вышли. Уильям отправился к себе наверх, Стивен прошел в музыкальную комнату, а Джори уселся на маленькую скамеечку под лестницей, где, по его признанию Лейстрейду, привык просиживать часами еще с раннего детства, когда ему бывало грустно. Или когда хотел поразмыслить над чем-то всерьез.

Минут через пять из кабинета послышался страшный крик. Стивен выбежал из музыкальной комнаты, где, тыкая в клавиши пальцем, подбирал какой-то мотив. Джори столкнулся с ним у двери в кабинет. Уильям уже сбегал вниз по лестнице, а Стэнли, лакей, вышел из гардеробной лорда Халла и, наклонившись, глянул через перила второй раз. Стэнли тоже не избежал допроса, во время которого утверждал, что видел, как Стивен Халл, взломав дверь с помощью Джори, ворвался в кабинет. Видел он и как Уильям, сбежав вниз, поскользнулся и едва не упал на мраморный пол, и как леди Халл, выйдя из столовой с кувшином молока в руках, так и застыла в дверях. Через минуту-другую сбежались все слуги.

— Лорд Халл сидел, навалившись грудью на письменный стол, рядом стояли три брата. Глаза покойного были открыты и выражение в них застыло такое… словно он удивлялся чему-то. Так мне, во всяком случае, показалось. Вы, конечно, можете не согласиться с моим мнением, но я повторю: глаза его смотрели удивленно. И еще он сжимал в руках завещание… старое завещание. А нового видно не было. Его так и не нашли. Да, и еще, из спины у него торчала рукоятка кинжала.

Тут Лейстрейд умолк и, тронув возницу за плечо, сделал ему знак ехать дальше.

Мы вошли через парадный подъезд, охраняемый двумя констеблями с каменно-непроницаемыми лицами — точь-в-точь как у стражников Букингемского дворца. От входа начинался просторный и очень длинный холл с полом, выложенным черно-белыми мраморными плитами, от чего он походил на шахматную доску. В конце виднелась распахнутая настежь дверь, ее тоже охраняли два констебля. То был вход в пресловутый кабинет. Слева находилась лестница, справа — еще две двери, в гостиную и музыкальную комнату.

— Семья собралась в гостиной, — сказал Лейстрейд.

— Вот и прекрасно, — весело заметил Холмс. — Но, может, сначала мы с Ватсоном взглянем на место преступления?

— Хотите, чтоб я сопровождал вас?

— Пожалуй, нет, — ответил Холмс. — Тело уже увезли?

— Было там, когда я поехал за вами. Но сейчас, наверное, уже увезли.

— Вот и чудесно.

И Холмс зашагал к двери в кабинет, а я поспешил за ним. Лейстрейд крикнул вдогонку:

— Холмс!

Холмс обернулся, недовольно приподняв брови.

— Никаких потайных ящичков или секретных дверей. Вы уж поверьте мне на слово!..

— Лучше подожду, пока… — тут Холмс осекся и начал ловить ртом воздух. Полез в карман, нашарил там салфетку, по всей видимости, унесенную с какого-то званого ужина по чистой рассеянности, и оглушительно в нее чихнул. Я посмотрел вниз и увидел огромного полосатого кота. Весь ободранный, в шрамах, он выглядел здесь в этом величественном холле не более уместно, чем какие-нибудь два ежа, примостившиеся в гостиной у ног Холмса. Одно ухо бодро и остро торчало у него над исцарапанной мордой. Другое отсутствовало вовсе, очевидно, было потеряно в уличной схватке.

Холмс чихнул еще раз и отодвинул кота ногой. Тот безропотно отошел в сторону, не зашипев, ничем не выразив возмущения, лишь в круглых глазах светился немой упрек. Холмс поднял голову над салфеткой и взглянул на Лейстрейда, тоже с упреком. В глазах его стояли слезы. Лейстрейд, которого было трудно смутить, выдвинул вперед свою обезьянью мордочку и усмехнулся.

— Десять, Холмс, — сказал он. — Ровнехонько десять. В этом доме коты так и кишат. Халл очень любил их, — и с этими словами он удалился.

— И давно вы страдаете этим недомоганием, старина? — спросил я Холмса.

— Всегда страдал, — ответил тот и снова громко чихнул. Слово «аллергия» вряд ли было известно в те годы, но как болезнь ни называй, симптомы одни и те же.

— Может, хотите уйти? — спросил я. Однажды мне довелось стать свидетелем ужасного случая, человек едва не погиб от удушья. Правда, у него была аллергия на овец, но симптомы были те же.

— Ему бы очень хотелось, чтоб мы ушли, — пробормотал Холмс, и мне не пришлось объяснять, кого он имеет в виду. Затем он чихнул снова (на обычно бледном его лбу возникла красная полоска), и оба мы прошли мимо двух констеблей в кабинет. Холмс затворил за собой дверь.

Комната была узкой и длинной. Располагалась она в конце крыла здания. Окна с двух сторон, а потому в кабинете было довольно светло — даже в такой серый и дождливый день. Стены украшали разноцветные морские карты в красивых рамочках тикового дерева, а между ними были развешаны не менее красивые инструменты для определения погоды в ярко начищенных медных футлярах под стеклом. Имелся здесь анемометр, два термометра (один регистрировал температуру воздуха на улице, другой внутри помещения), а также барометр — очень похожий на тот, что не далее, как сегодня утром, обманул Холмса, обещав повышение давления, а следовательно, благоприятную перемену в погоде. Я заметил, как стрелка его медленно ползет вверх, и выглянул на улицу. Дождь лил еще сильнее, ему было плевать на барометр со всеми его стрелками. Мы почему-то верим, что с помощью инструментов знаем об окружающем мире и прочих вещах гораздо больше, чем прежде. Но я достаточно стар, чтоб утверждать, что не знаем мы и половины того, в чем уверены, и достаточно умудрен опытом, чтоб со всей ответственностью утверждать, что никогда так и не узнаем всего до конца.

Мы с Холмсом обернулись и взглянули на дверь. Засов был сдвинут, но находился изнутри, как ему и положено. Ключ все еще торчал в замке и исправно поворачивался.

Слезящиеся глаза Холмса оглядывали все в своей обычной, цепкой манере, не пропуская ни одной мелочи.

— Похоже, вам немного полегчало, — заметил я.

— Да, — ответил он, скомкал салфетку и небрежным жестом сунул ее в карман сюртука. — Может, он их и любил, но в кабинет к себе не впускал. А если и впускал, то нечасто. Какой из этого следует вывод, а, Ватсон?

Я, конечно, не обладал наблюдательностью Холмса, однако тоже очень внимательно оглядел комнату. Двойные окна были заперты изнутри на задвижки и маленькие медные боковые болтики. Ни одна из рам не сломана, ни одно из стекол не выбито. Большая часть карт и измерительных приборов находилась как раз между этими двумя окнами. Две другие стены были заставлены книжными шкафами. Там же находилась небольшая печурка, топившаяся углем, а вот камина не было. А потому убийца никак не мог спуститься по каминной трубе подобно Санта Клаусу. Ну разве что только в том случае, если он отличался чрезвычайной худобой и мог протиснуться в узенькую печную трубу. Да еще был обряжен при этом в специальный асбестовый костюм, поскольку печка все еще было очень теплая.

Письменный стол размещался в самом конце этой узкой и вытянутой в длину комнаты, на противоположном ее конце уютно разместилось нечто вроде библиотеки. Книги, два кресла с высокими спинками, журнальный столик посередине. На столике были свалены горкой разномастные тома. На полу турецкий ковер. Если убийца проник в помещение через расположенную в полу потайную дверцу, как могло получиться, что ковер остался не сдвинутым? А его действительно никто и не думал сдвигать — ножки столика стояли ровно, на самом ковре ни морщинки.

— Вы-то сами верите в это, Ватсон? — спросил Холмс и, прищелкнув пальцами, вывел меня из состояния транса. Все же было нечто в этом журнальном столике… нечто такое…

— Верю во что, Холмс?

— Что все четверо за четыре минуты до убийства вышли из гостиной и просто разошлись в разные стороны?

— Не знаю, — неуверенно протянул я.

— Я тоже не поверил, ни на сек… — тут он осекся. — Ватсон? Вы в порядке? Что с вами?

— Ничего, — еле слышно пробормотал я. И рухнул в одно из кресел. Сердце колотилось как бешеное. Мне не хватало воздуха, я ловил его разинутым ртом. В висках стучало, глаза, казалось, стали огромными и просто вылезали из орбит. И я не мог оторвать их от теней, которые отбрасывали ножки стола на ковер. — Я… вообще-то я… кажется, не совсем в порядке.

В этот момент в дверях появился Лейстрейд.

— Если вы уже все осмотрели, Холмс, — начал было он и тут же осекся. — Что это, черт побери, с Ватсоном?

— Полагаю, — ответил Холмс спокойным и размеренным голосом, — что нашему Ватсону удалось раскрыть дело. Не правда ли, Ватсон?

Я качнул головой. Ну, может, и не все дело целиком, но большую его часть. Я знал, кто и знал как.

— С вами такое тоже было, Холмс? — слабым голосом спросил я. — Когда вы, ну, сами понимаете…

— Да, — ответил он. — Только обычно мне удавалось удержаться на ногах.

— Ватсон раскрыл дело? — недоверчиво воскликнул Лейстрейд. — Ба! Если помните, Холмс, Ватсон предлагал тысячу версий по сотне самых разных преступлений, и ни одна из них не была правильной. Это его манера bete noire[13]. Да что там далеко ходить! Помню, не далее как прошлым летом…

— Я знаю Ватсона лучше, чем вы, — сказал Холмс. — И на сей раз он попал в точку. Мне знаком этот взгляд… — тут он снова расчихался. Одноухий кот проскользнул в комнату, дверь которой Лейстрейд оставил открытой. И двинулся прямиком к Холмсу, причем обезображенная шрамами морда так и светилась обожанием.

— Если вы чувствуете себя от этого так же скверно, — заметил я, — то я вам не завидую, Холмс. — Сердце так стучит, того и гляди, вырвется из груди.

— Человека всему можно научить, даже проницательности, — заметил Холмс без всякого намека на иронию в голосе. — Ладно, прочь из этого дома. Или сперва нам надо собрать здесь всех подозреваемых, как это делается в последней главе детективного романа?

— Нет! — в ужасе воскликнул я. — Только не это! — Я не видел ни одного из этих людей и не испытывал ни малейшего желания. — Вот только мне кажется, я все же должен показать, как это произошло. Если вы с мистером Лейстрейдом будете так любезны выйти на минутку в коридор…

Кот настиг Холмса, прыгнул ему на колени и замурлыкал, словно находился на вершине блаженства.

Холмс разразился громким чиханием. Красные пятна на лице, начавшие было бледнеть, проступили снова. Он столкнул кота с колен и поднялся.

— Только давайте поскорее, Ватсон, не хочется задерживаться в этом чертовом доме, — произнес он сдавленным голосом и вышел из кабинета с опущенной головой, сгорбившись, что было совсем для него не характерно, и не оглядываясь.

Лейстрейд остался стоять, привалившись к дверному косяку. От промокшего пальто валил пар, губы расплывались в презрительной усмешке.

— Ну что, мне забрать нового обожателя Холмса, Ватсон?

— Оставьте его, — сказал я. — И закройте за собой дверь, когда будете выходить.

— Готов побиться об заклад, вы только напрасно тратите наше время, дружище, — заметил Лейстрейд, однако глаза его говорили об обратном. И я понял, что, если б действительно предложил ему пари, он бы нашел способ отвертеться.

— Закройте дверь, — повторил я. — Я вас не задержу.

Он вышел и затворил за собой дверь. И я остался в кабинете Халла один, не считая кота, разумеется, который сидел теперь ровно посередине ковра, аккуратно обернув хвостом лапки, и не сводил с меня круглых зеленых глаз.

Я пошарил в кармане и нашел свой сувенир, унесенный с вчерашнего званого обеда. Боюсь, что все мужчины в целом — народ не слишком опрятный, но унес я кусочек хлеба вовсе не по причине неряшливости. Я почти всегда ношу с собой в кармане кусочек хлеба, люблю кормить голубей, садящихся на подоконник того самого окна, из которого сегодня Холмс заметил подъезжающего к дому Лейстрейда.

— Киса, — позвал я и положил хлеб под журнальный столик. Тот самый столик, к которому лорд Халл находился спиной, занимаясь обоими своими завещаниями — несправедливым старым и еще более ужасным новым. — Кис-кис-кис!..

Кот поднялся и неторопливо направился к столику, обследовать подачку.

Я подошел к двери и распахнул ее.

— Холмс! Лейстрейд! Сюда, быстро!

Они вошли.

— Сюда, — сказал я и подошел к журнальному столику.

Лейстрейд оглядел его, недоуменно хмурясь, он ничего особенного не замечал. Холмс, понятное дело, снова расчихался.

— Нельзя ли убрать отсюда эту гадость? — взмолился он, сморкаясь в насквозь промокшую салфетку.

— Конечно, — ответил я. — Но только вот куда делась эта гадость, а, Холмс?

Покрасневшие глаза моего друга выражали крайнее недоумение. Лейстрейд закрутился по комнате, подошел к письменному столу Халла, заглянул под него. Холмс понял, что аллергическая реакция не была бы столь сильной, если б животное находилось в дальнем конце комнаты. Наклонился и заглянул под журнальный столик, однако ничего там не увидел, кроме ковра и нижнего ряда книг в шкафу напротив. Если б глаза у него не слезились так сильно, он бы наверняка заметил. Ведь он находился прямо над этим местом. Возможно, он просто глазам своим не поверил, тем более что имитация была выполнена совершенно безупречно. Ибо пустое пространство под журнальным столиком лорда Халла было не чем иным, как настоящим живописным шедевром, принадлежавшим кисти Джори Халла.

— Я не… — начал Холмс, но тут кот, видимо, посчитавший моего друга более соблазнительным объектом, нежели сухая корочка хлеба, вылез из-под столика и принялся исступленно тереться о ноги Холмса. Лейстрейд обернулся, и глаза его буквально вылезли из орбит от изумления. Даже я, раскусивший трюк, изумился. Казалось, одноухий кот материализовался из воздуха: круглая голова, тело, хвост с белым кончиком.

Он усердно терся о ногу Холмса и громко мурлыкал. Холмс громко чихнул.

— Довольно, — сказал я своему полосатому помощнику. — Ты свое дело сделал, можешь уходить.

Я подхватил кота на руки и понес его к двери (заработав за свои труды длинную царапину). Бесцеремонно вытолкал его в прихожую и затворил дверь.

Холмс опустился в кресло.

— Боже, — хлюпая носом, пробормотал он. Лейстрейд вообще, похоже, лишился дара речи. Он не сводил глаз со столика и выцветшего турецкого ковра под его ножками: пустого пространства, из которого неведомо как вдруг возник кот.

— Мне следовало бы заметить раньше, — пробормотал Холмс. — Да… но вы… как вы так быстро догадались?.. — В голосе его я уловил обиду и даже нечто похожее на ревность, но тут же простил своему другу.

— Из-за них, — ответил я и указал на ковер.

— Ну да, конечно же! — простонал Холмс. И хлопнул ладонью по покрасневшему лбу. — Идиот! Какой же я идиот).

— Ерунда, — поспешил разуверить я его. — Когда в доме полно кошек, а этот кот, без долгих размышлений выбрал вас в друзья… Представляю, что было бы, если б к вам устремились все десять!

— Так что с этим ковром, я так и не понял? — нетерпеливо воскликнул Лейстрейд. — Довольно симпатичный ковер и, как мне кажется, дорогой, однако…

— Да не в ковре дело, — сказал я. — Тени.

— Покажите ему, Ватсон, — устало попросил Холмс и положил салфетку на колени.

Я наклонился и поднял одну из них с пола.

Лейстрейд так и рухнул во второе кресло, точно человек, которому нанесли резкий удар под дых.

* * *

— Я все смотрел на них, — принялся объяснять я немного извиняющимся тоном. Просто чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Ведь обычно это Холмс объяснял в конце расследования, кем и каким образом было совершено то или другое преступление. Но я знал, что в данном случае говорить он не будет, хотя ему уже все стало понятно. И еще подозреваю, какая-то часть моего существа знала, что второго такого случая может и не представиться, и так и рвалась давать объяснения. Ну и, разумеется, последним и очень эффектным штрихом стал кот. Даже фокуснику с его кроликом в цилиндре не удалось бы столь выразительно оформить этот трюк.

— Я чувствовал, что что-то здесь не так, но понял не сразу. В комнате было довольно светло, но сегодня весь день льет дождь и небо затянуто тучами. Оглядитесь и вы увидите, что ни один из предметов в этой комнате не отбрасывает тени… за исключением вот этих ножек от журнального столика.

Лейстрейд тихо ахнул и чертыхнулся.

— Дождь льет вот уже целую неделю, — продолжил я, — но и барометр Холмса, и барометр покойного лорда Халла, — я указал на стену, где висели приборы, — показывают, что сегодня день должен был бы быть ясный. Вот он и добавил несколько теней, для пущего правдоподобия.

— Кто добавил?

— Джори Халл, — усталым голосом пояснил Холмс. — Кто ж еще?

Я наклонился и подсунул руку под правую сторону столика. Рука тут же исчезла — тем же таинственным образом, как совсем недавно возник из-под стола кот. Лейстрейд снова чертыхнулся. Я постучал пальцами по обратной стороне полотна, туго натянутого между передними ножками журнального столика. Книги и изображенный на нем ковер дрогнули и сместились. Иллюзии как не бывало.

Джори Халл, нарисовавший под столиком пустоту, уже прятался там, когда отец вошел в комнату, запер за собой дверь и уселся за письменный стол, на котором лежали два завещания. А потом, улучив удобный момент, выскочил из-под столика. И в руках у него было не что иное, как кинжал.

— Он был единственным, кто мог создать столь реалистическое и необычайно живописное полотно, — сказал я и провел пальцами по картине. И все мы услышали тихий шуршащий звук, напоминавший мурлыканье старого кота. — Единственный, кто мог спрятаться под этим маленьким столиком и привести в исполнение приговор. Ведь помните: Джори Халл не выше пяти футов росту, кривоножка и плечи у него узенькие.

— Холмс был совершенно прав, утверждая, что новое завещание вовсе не было для членов семьи неожиданностью. Даже если бы старик держал в тайне намерение лишить всех членов семьи наследства, чего на самом деле не было, как иначе прикажете понимать неожиданный вызов стряпчего да еще и помощника? Ведь известно, что для подписания завещания требуется два свидетеля, только в этом случае оно официально признается действительным. И Холмс совершенно справедливо заметил, что все члены семьи давно предвидели это несчастье. Ведь столь совершенное живописное полотно за одну ночь не создашь, даже за месяц не получится. Надо полагать, оно было изготовлено им загодя, просто на всякий случай. Возможно, год тому назад…

— Или пять лет, — предположил Холмс.

— Вполне возможно. Во всяком случае, уверен, что когда лорд Халл объявил, что хочет утром видеть всю семью в гостиной, Джори понял, что час настал. Полагаю, что ночью, когда отец его крепко спал, он тихонько пробрался сюда и закрепил полотно. Думаю, что фальшивые тени он приделал той же ночью, опасаясь, как бы отцу не показалось неестественным их отсутствие днем, тем более что барометр обещал ясную погоду. Если же дверь в кабинет была заперта… что ж, полагаю, ему удалось каким-то образом выкрасть ключ из кармана у отца, а потом незаметно вернуть на место.

— Не была заперта, — лаконично объяснил Лейстрейд. — Обычно он лишь прикрывал дверь в кабинет, чтоб не пускать туда кошек. А вот на ключ запирал редко.

— Что же касается теней, то они представляют собой полоски фетра, вот, видите? И все бы обошлось, если б барометр не наврал.

— Ну, хорошо. Допустим, он знал, что утром будет светить солнце. Так на кой черт ему понадобилось приделывать эти тени? — проворчал Лейстрейд. — Солнце бы и без того отбросило бы эти тени. Или вы сами никогда не замечали этого феномена в ясную погоду, а, Ватсон?

Тут я немного растерялся. И покосился на Холмса в надежде получить подсказку. А тот, похоже, только обрадовался случаю принять участие в разговоре.

— Ну, неужели вы не понимаете? В том-то и заключается ирония судьбы! Если бы светило солнце, что и предсказывал барометр, полотно загородило бы тени. А нарисованные ножки, как известно, отбрасывать тени не способны. И Джори боялся, что если день будет солнечный, как и обещал барометр, отец непременно обратит внимание на отсутствие теней и заподозрит что-то неладное.

— И все же не понимаю, как удалось Джори незаметно от отца проскользнуть в комнату? — не унимался Лейстрейд.

— Знаете, меня это тоже несколько смущает, — признался Холмс. Добрый старина Холмс! Я сомневался, чтоб его что-либо смущало, но он сказал так, чтоб дать мне шанс проявить себя. — Ватсон?..

— Кажется, в гостиной, где собрались лорд Халл, его супруга и сыновья, есть дверь, сообщающаяся с музыкальной комнатой. Я не ошибся?

— Да, — кивнул Лейстред. — А в музыкальной комнате имеется, в свою очередь, дверь, открывающаяся в будуар леди Халл. Следующую по коридору комнату, если идти в глубину дома. Но из будуара, доктор Ватсон, только один выход — в холл. Если б в кабинет Халла вели две двери, я вряд ли бы помчался за Холмсом сломя голову.

В самом его тоне слышалось желание оправдаться.

— Да, Джори вышел обратно в холл, — сказал я. — Но отец его не видел.

— Быть того не может!

— Сейчас продемонстрирую, — сказал я и подошел к письменному столу. Возле него все еще стояла трость лорда Халла. Я взял ее в руки и обернулся к ним. — В ту же секунду, как только лорд Халл вышел из гостиной, Джори бросился бежать.

Лейстрейд вопросительно взглянул на Холмса. Холмс ответил инспектору холодным ироничным взглядом. Обмен этими взглядами ничего не говорил мне в тот момент, однако я почувствовал, что объяснения мои не слишком убедительны. Я и сам не совсем еще понимал картину случившегося. Лишь догадывался в общих чертах, основываясь на чистой интуиции.

— Он выбежал из гостиной в музыкальную комнату, пересек ее, вошел в будуар леди Халл. Подошел к двери, открывающейся в коридор, и выглянул. Поскольку подагра терзала лорда до такой степени, что умудрилась даже перейти в гангрену, вряд ли он успел пройти за это время хотя бы четверть расстояния, да и то по самым моим оптимистичным расчетам. Теперь прошу вас засечь время, инспектор Лейстрейд, и я постараюсь показать, какую цену готов заплатить человек, чтоб до конца жизни вкусно есть и сладко пить. И если вы подвергните сомнению мои выводы, готов привести сюда дюжину страдающих подагрой, и они продемонстрируют, какие осложнения и симптомы вызывает эта болезнь. Итак, смотрите внимательно и засекайте время!..

И я медленно заковылял по комнате по направлению к ним, вцепившись обеими руками в набалдашник трости. Я высоко поднимал одну ногу, ставил ее, делал паузу, затем подтаскивал вторую. И не поднимал при этом глаз. Смотрел лишь на пол и следил за движениями трости.

— Да, — тихо заметил Холмс. — Наш доктор абсолютно прав, инспектор Лейстрейд. Подагра, безусловно, сказывается, человек боится потерять равновесие. Ну и к тому же если он страдал этим заболеванием достаточно долго, то у него наверняка должна выработаться привычка смотреть при ходьбе себе под ноги.

— И Джори, перебегавший из комнаты в комнату, это учел, — подхватил я. — И в результате все, что произошло здесь сегодня утром, объясняется чертовски просто. Итак, Джори добрался до будуара и выглянул в коридор. Увидел, что отец изучает свои ноги и кончик трости — ну, как обычно, — и понял, что планам его ничто не помеха. Вышел из будуара — прямо под носом у своего отца — и прошмыгнул в кабинет. Дверь в который, как любезно сообщил нам Лейстрейд, была не заперта. Да и так ли уж сильно он рисковал? Ведь пробыл он в холле не более трех секунд, а может, даже и того меньше. — Я сделал паузу. — Кажется, пол там мраморный? Тогда он, должно быть, скинул башмаки.

— На нем были домашние тапочки, — странно спокойным тоном произнес Лейстрейд и снова встретился глазами с Холмсом.

— Ага, понимаю, — кивнул я. — Итак, наш Джори оказался в кабинете гораздо раньше отца и успел укрыться за своими декорациями. Затем приготовил кинжал и стал ждать. Вот отец дошел до конца коридора. Джори слышал, как окликнул его Стэнли, слышал, как отец ответил на его вопрос, что он в полном порядке. Затем лорд Халл вошел в свой кабинет в последний раз… закрыл за собой дверь и запер ее.

Оба они смотрели на меня страшно внимательно и напряженно, и только тут я понял, какую божественную власть, должно быть, имел Холмс над людьми в моменты, подобные этому. Когда объяснял им, недоумевающим и несведущим, как и что именно произошло. Как ни странно, но мне не слишком понравилось это ощущение. И я понял, что вряд ли захочу испытать его снова. Уверен, это чувство, испытываемое многократно, способно разрушить души большинства людей — людей, душа которых не была наделена «стальным стрежнем», в отличие от моего друга Шерлока Холмса.

— Наш Кривоножка должен был сжаться под столом буквально в комочек, возможно, зная (или только подозревая), что отец, прежде чем запереть дверь на ключ и засов, осмотрит комнату. Может, старик и страдал подагрой и, до определенной степени — размягчением мозга, но это вовсе не означало, что он был слеп.

— Стэнли утверждает, что зрение у него было отменное, — вставил Лейстрейд. — Кстати, это первое, о чем я его спросил.

— Итак, он огляделся, — продолжил я и тут вдруг словно увидел всю эту сцену собственными глазами и понял, как это бывало с Холмсом. Его реконструкция событий строилась не только на фактах и дедукции, но и на видении того, что произошло. — Но не увидел ничего такого, что могло бы насторожить. Ничего, кроме собственного кабинета, где все стояло на своих местах. Ведь комната эта светлая и достаточно просторная. Нет ни двери в чулан, ни лишней мебели, окна по обе стороны и никаких темных углов, где мог бы затаиться кто-то посторонний.

Довольный тем, что остался, наконец, один, он затворил дверь, повернул в замке ключ и закрыл ее еще и на засов. Джори услышал, как отец зашаркал к письменному столу. Услышал он, очевидно, и жалобное поскрипывание кресла, в которое тяжело опустился отец. И тут, должно быть, Джори рискнул выглянуть из своего убежища.

Я покосился на Холмса.

— Продолжайте, старина, — подбодрил он меня. — Пока у вас получается просто отлично. Я бы даже сказал первоклассно. — Я понял, что он ничуть не шутит. Тысячи людей называли его холодным и не слишком ошибались при этом, но уж бессердечным человеком Холмса назвать было никак нельзя. Просто Холмсу удавалось не показывать этого — лучше, чем многим другим.

— Благодарю вас. Итак, Джори увидел, как отец его отставил трость в сторону и выложил бумаги — два конверта с бумагами — на стол. Он не стал сразу убивать лорда Халла, хотя и мог бы сделать это. Вот почему дело это кажется мне особенно мрачным, вот почему я ни за что бы не вошел в гостиную, где до сих пор сидят и ждут эти люди. Не вошел бы даже за тысячу фунтов! Ну разве что только в том случае, если б меня втащили туда силой.

— А с чего это вы взяли, что он сделал это не сразу? — спросил Лейстрейд.

— Крик раздался через несколько минут после того, как в двери повернулся ключ и щелкнул засов. Вы сами это сказали, полагаю, у вас были веские основания верить, что это было именно так. К тому же от двери до стола с дюжину крупных шагов. Страдающему подагрой человеку, такому, как лорд Халл, потребовалось бы секунд тридцать, а то и сорок, чтобы дойти до стола и усесться в кресло. И еще секунд пятнадцать на то, чтобы пристроить трость там, где ее нашли. И разложить на столе бумаги.

— Что же произошло затем? Что произошло за те последние одну-две минуты? Вроде бы совсем короткий отрезок времени, но Джори Халлу он должен был показаться вечностью. Думаю, лорд Халл просто сидел за столом и разглядывал бумаги, сравнивая старое завещание с новым. Издали Джори было бы трудно различить эти два документа. Он знал, что листы пергамента были разного цвета — единственный ключ к различию.

Он знал, что отец собирается бросить старое в печь; полагаю, он дожидался именно этого момента, хотел увидеть, какая из бумаг это будет. Кроме того, существовала возможность, что старик просто жестоко подшутил над своими домочадцами. Что, возможно, он собирался сжечь новое завещание, а старое вернуть на место, в сейф. А потом выйти из комнаты и объявить семье, что новое завещание находится в сейфе. Кстати, Лейстрейд, вы знаете, где оно сейчас? В сейфе?

— Да. Вон в том шкафу, за пятью книгами. Они отодвигаются в сторону, и за ними дверца сейфа, — сказал Лейстрейд и указал на полку с книгами.

— В этом последнем случае были бы удовлетворены обе стороны — и старик, и члены семьи. Последние знали бы, что причитающаяся им доля в безопасности. А старик ушел бы в мир иной с чувством глубокого удовлетворения, считая, что его жестокая шутка удалась как нельзя более… И возможно, тогда бы он пал жертвой воли божьей, а не от руки Джори Халла.

Вот уже в третий раз я заметил, как Холмс и Лейстрейд обменялись многозначительными, насмешливыми и одновременно чуточку испуганными взглядами.

— Самому мне кажется, что старик просто наслаждался этим моментом, смаковал его, как смакуют после сытного обеда стопочку бренди или выпивают после долгого воздержания. Как бы там ни было, но прошло, наверное, больше минуты, прежде чем лорд Халл начал подниматься из кресла… И в руках его при этом находился пергамент более темного цвета, и собирался он направиться скорее к печке, нежели к сейфу. Каковы бы ни были его намерения, но Джори не сомневался, что час пробил. Вырвался из своего укрытия. За долю секунды преодолел расстояние, отделяющее журнальный столик от письменного стола, и вонзил кинжал в спину отца прежде, чем тот успел встать.

— Полагаю, вскрытие покажет, что лезвие пробило правый желудочек сердца и проникло в легкое. Этим и объясняется количество крови на столе. Я также хотел бы объяснить, почему лорд Халл успел закричать перед смертью. И какие последствия это имело для Джори Халла.

— Как прикажете это понимать? — спросил Лейстрейд.

— Запертая комната, она, знаете ли, чревата осложнениями, если только вы не хотите выдать убийство за самоубийство, — сказал я и взглянул на Холмса. Тот улыбнулся и кивнул в знак поддержки. — Последнее, чего бы хотелось Джори, так это чтоб комната выглядела недоступной вторжению извне… запертая изнутри дверь, запертые окна. И тут же человек с ножом в спине, который, как вы сами понимаете, никак не мог воткнуть этот нож сам. И мне кажется, он никак не ожидал, что отец перед смертью так страшно закричит. Ведь он планировал потихоньку убить его, сжечь новое завещание, отпереть одно из окон и выбраться через него из комнаты. А потом войти в дом через другую дверь и усесться на свою скамеечку под лестницей. И когда тело обнаружат, настаивать на том, что это было ограбление.

— Ну, стряпчего Халла он бы не провел, — заметил Лейстрейд.

— Думаю, тот бы в любом случае молчал, — заметил Холмс. А затем, после паузы, добавил уже более весело: — Готов побиться об заклад, наш артистичный друг хотел добавить еще несколько пикантных штрихов. Опыт показывает, что убийцы самого высокого класса всегда оставляют несколько ложных следов, могущих отвести от него подозрение. — Он издал странный лающий звук, означавший, по-видимому, смешок, затем отвернулся от окна, возле которого стоял, и посмотрел на меня и Лейстрейда. — Думаю, вы согласитесь, друзья мои, что в данных обстоятельствах убийство наводит на вполне конкретные подозрения. Но даже если стряпчий и заговорит, доказать все равно ничего невозможно.

— Закричав, Халл испортил убийце всю игру, — сказал я, — как до этого портил ему жизнь. Все в доме встрепенулись. Джори запаниковал, он окаменел, точно олень, ослепленный ярким светом. Положение спас Стивен Халл… Это он обеспечил алиби брату, заявив, что Джори сидел на скамеечке под лестницей, когда отец был убит. Стивен выбежал из музыкальной комнаты, ворвался в кабинет и позвал Джори к письменному столу, чтобы все выглядело так, будто они вошли в комнату вместе…

Тут я умолк, точно громом пораженный. Только сейчас начал догадываться я о значении взглядов, которыми обменивались Холмс и Лейстрейд. Кажется, они с самого начала, с того момента, как я показал тайник, устроенный Джори, поняли следующее: совершить это одному человеку не под силу. Убийство — да, но все остальное…

— Стивен сказал, что они с Джори встретились у двери в кабинет, — медленно начал я. — Что он, Стивен, взломал дверь, и они вошли туда вместе, и вместе обнаружили тело. Он лгал. Лгал с целью защитить своего брата, но поскольку толком не знал, как именно все произошло, все это выглядело… выглядело…

— Невозможным, — подсказал Холмс, — кажется, вы имели в виду именно это, Ватсон.

— Итак, Джори со Стивеном вошли туда вместе, — медленно начал я. — Они и спланировали все вместе… и в равной степени виноваты перед законом в отцеубийстве! О Господи!

— Не только эти двое, Ватсон, — мягко поправил меня Холмс. — Все они.

Я так и замер с разинутым ртом.

Холмс кивнул.

— Сегодня вы продемонстрировали нам замечательную проницательность, Ватсон. Вы прямо-таки пылали дедуктивным жаром, боюсь, повторить такое не удастся. Снимаю перед вами шляпу, дорогой друг. Как снял бы перед любым человеком, способным пусть даже на короткое время преодолеть самого себя. Но в каком-то смысле вы остались все тем же милым и добрым человеком, каким были всегда. То есть я хочу сказать, вы всегда понимали, как хороши могут быть люди. Но до какой степени низости они могут опуститься — это было свыше вашего понимания.

Я молча и безропотно слушал его.

— И дело тут даже не в том, что эти люди совершили столь уж черный поступок, учитывая, что за персонаж был этот лорд Халл, — добавил Холмс. Затем поднялся из кресла и начал нервно расхаживать по кабинету. — Кто может подтвердить, что Джори был со Стивеном, когда взломали дверь? Ну, естественно, только Джори! И, само собой разумеется, Стивен. А где же были другие лица с семейного портрета? Одно принадлежит Уильяму, третьему брату. Что вы на этот счет скажете, а, Ватсон?

— Да! — подхватил Лейстрейд. — Если глядеть, что называется, в корень, Уильям тоже должен был участвовать в этом. Он сказал, что спускался по лестнице, был примерно на середине, когда увидел, как братья вошли в кабинет. Причем Джори был впереди на полшага.

— Как интересно! — воскликнул Холмс, глаза его сверкали. — Именно Стивен вламывается в дверь, ему сам Бог велел, как более молодому и сильному. И логично было бы предположить, что он и войдет туда первым. Однако Уильям, дошедший до середины лестницы, видит, что первым вошел Джори. Почему, как вы думаете, Ватсон?

Я лишь растерянно покачал головой.

— Попробуйте задать себе следующий вопрос. Чьим показаниям, чьим свидетельствам мы можем в данном случае доверять? Ответ напрашивается сам: тому единственному человеку, который не является членом семьи. То есть лакею лорда Халла, Оливеру Стэнли. Он подошел к перилам и увидел, как Стивен входит в кабинет. В чем, собственно, ничего удивительного нет, поскольку Стивен был один и сам взломал дверь. А Уильям сказал так просто потому, что заметил Стэнли и понял, что должен говорить. И какой же вывод напрашивается у нас, а, Ватсон? Да только один: Джори находился внутри, в комнате. Именно потому, что оба его брата утверждают, что видели его снаружи. Иначе, как сговором, это не назовешь. И, как вы совершенно верно отметили, подобное единодушие в показаниях свидетельствует о чем-то гораздо более серьезном.

— О тайном заговоре, — сказал я.

— Именно. Помните, как я спросил у вас, Ватсон, верите ли вы то, что все четверо вышли из гостиной и разошлись в разные стороны сразу после того, как услыхали, что дверь в кабинет запирается?

— Да. Теперь вспомнил.

— Подчеркиваю, все четверо. — Он бегло взглянул на Лейстрейда, тот кивнул, потом снова уставился на меня. — Мы уже знаем, какие действия предпринял Джори, когда старик вышел из гостиной и направился к кабинету. Он должен был попасть туда раньше отца. Однако все четверо — в том числе и леди Халл — утверждают, что находились в гостиной, когда лорд Халл запер за собой дверь. Убийство лорда Халла — дело семейное, Ватсон.

Я был слишком растерян, чтобы выдавить хоть слово. Взглянул на Лейстрейда и заметил на его лице выражение, которого ни разу не видел прежде и никогда уже не увижу: крайней усталости и отвращения.

— И что им, по-вашему, за это светит? — добродушно осведомился Холмс.

— Джори наверняка приговорят к повешению, — ответил Лейстрейд. — Стивену грозит пожизненное. Уильяму Халлу тоже светит пожизненное, но может отделаться и двадцатью годами в Ворвуд Скрабс, где люди сгнивают заживо.

Холмс нагнулся и погладил полотно, закрепленное между ножками журнального столика. Снова послышался странный шелестяще-мурлыкающий звук.

— Леди Халл, — продолжил Лейстрейд, — может провести следующие пять лет своей жизни в Бичвуд Мейнор, тюрьме, обитатели которой предпочитают называть ее Покси Плейс[14]. Хотя, повидав эту дамочку, я склоняюсь к мысли, что уж она-то как-нибудь выкрутится. Благо что настойка опия, принадлежащая мужу, всегда под рукой.

— А все потому, что Джори Халл имел несчастье нанести неточный удар, — заметил Холмс и вздохнул. — Если б старик умер пристойно и тихо, как и подобает в преклонном возрасте, Джори бы все сошло бы с рук. Джори, как и говорил Ватсон, удрал бы через окно. И, разумеется, не забыл бы прихватить с собой живописное полотно… не говоря уже об этих замечательных тенях. А вместо этого весь дом переполошился. Сбежались слуги, заахали и запричитали над старым хозяином. Семья в смятении. Нет, все же невезучие они люди, Лейстрейд! Кстати, далеко ли был констебль, когда Стэнли пошел за ним? Полагаю, что близко.

— Ближе, чем вы можете предположить, сэр, — ответил Лейстрейд. — Он уже бежал к входной двери. Просто проходил неподалеку от дома, совершал один из обычных обходов и вдруг услышал крик. Так что им действительно не повезло.

— Холмс, — спросил я, с неким даже удовольствием возвращаясь к своей обычной роли, — как вы догадались, что констебль оказался поблизости?

— О, это очень просто, Ватсон. Если б он там не оказался, у семейки было бы время спрятать полотно и «тени».

— А также отпереть задвижку хотя бы на одном из окон, — добавил Лейстрейд каким-то несвойственным ему тихим и вежливым голосом.

— Но ведь они вполне могли спрятать полотно и тени, — неожиданно вырвалось у меня.

Холмс обернулся ко мне и кивнул:

— Да.

Лейстрейд удивленно вскинул брови.

— Перед ними стоял выбор, — начал объяснять я. — Времени хватало только на то, чтобы сжечь новое завещание или же избавиться от улик. И заняться этим должны были Стивен и Джори, поскольку они первыми ворвались в кабинет. И тогда они, вернее, Стивен — вы должны учитывать различия в темпераментах, — именно Стивен решил сжечь завещание. А там будь что будет. Полагаю, ему хватило времени лишь на то, чтоб сунуть бумаги в печку.

Лейстрейд обернулся, взглянул на печку, потом отвел взгляд.

— Только человек, наделенный такой дьявольской черной силой, смог закричать в этот момент, — задумчиво произнес он.

И Холмс с Лейстрейдом снова переглянулись, и снова между ними пробежало нечто. Некая тайная мысль или соображение, которое они разделяли. И постигнуть которое мне было не дано.

— Вам когда-нибудь доводилось делать это? — спросил Холмс, словно в продолжение какого-то старого разговора.

Лейстрейд покачал головой.

— Только лишь раз был совсем близок к этому, — ответил он. — В деле была замешана девушка. Впрочем, то была совсем не ее вина, не ее. Да, я был близок. Но… всего лишь однажды.

— А здесь замешаны все четверо, — заметил Холмс, очевидно, прекрасно понимая, о чем идет речь. — Целых четыре человека, совершенно несчастных, над которыми на протяжении стольких лет издевался злодей, который бы все равно через полгода умер.

Только тут до меня дошло.

Холмс обернулся ко мне, серые его глаза смотрели спокойно и насмешливо.

— Что скажете, Лейстрейд? Все же наш Ватсон раскрыл преступление, пусть даже некоторые детали и ускользнули от его внимания. Тогда пусть Ватсон сам и решает, да?

— Ладно, — мрачно буркнул в ответ Лейстрейд. — Только желательно поживее. Хочется поскорее убраться из этой чертовой комнаты.

Вместо ответа я наклонился, поднял фетровые тени, скатал их в шарик и сунул в карман пальто. И почувствовал себя при этом довольно странно: точно меня трясло в лихорадке, от которой я однажды едва не умер в Индии.

— Капитан Ватсон, дружище! — воскликнул Холмс. — Вы раскрыли первое в своей жизни дело, вычислили убийцу, и все так быстро, даже пить чай еще не пора. А потому примите от меня сувенир, подлинник кисти самого Джори Халла. Правда, сомневаюсь, чтобы этот шедевр был подписан, но все равно надо уметь быть благодарным за то, что посылает Господь, особенно в такой дождливый день! — и с помощью перочинного ножа он принялся отдирать приклеенное к ножкам столика плотно. Действовал он умело: не прошло и минуты, как он уже сворачивал полотно в трубочку, которую затем сунул к себе в карман объемистого пальто.

— Самая грязная часть нашей работы, — заметил Лейстрейд. Однако подошел к одному из окон и после секундного колебания приподнял одну из задвижек и приотворил окно примерно на полдюйма.

— Никогда не оставляй дело неоконченным, каким бы грязным оно ни было! — с преувеличенной веселостью в голосе воскликнул Холмс. — Ну что, идем, джентльмены?

Мы подошли к двери, Лейстрейд распахнул ее. Один из констеблей осведомился, есть ли какой прогресс.

В другое время Лейстрейд наверняка бы ответил подчиненному грубостью. Но на сей раз сказал лаконично и бодро:

— Смахивает на попытку ограбления с отягчающими обстоятельствами. Я понял это сразу же, Холмс — буквально секунду спустя.

— Ужас, что делается!.. — протянул второй констебль.

— Да, — согласился с ним Лейстрейд. — Еще, слава Богу, что старик успел крикнуть. И отпугнул тем самым грабителя прежде, чем тот успел что-либо стянуть. Продолжайте охранять помещение.

Мы двинулись по коридору. Дверь в гостиную была открыта, но, проходя мимо, я нарочно опустил голову. Холмс же, разумеется, заглянул, он просто не мог поступить иначе. Так уж он был устроен. Что до меня, то я так и не увидел ни одного члена славной семейки. И ничуть не жалею об этом.

Холмс снова расчихался. Новый друг, полосатый котище, снова вился у его ног, блаженно мурлыкая.

— Пошли отсюда, — сказал он, и мы ударились в бегство.

Час спустя мы вновь оказались на Бейкер-стрит в доме под номером 221В и находились примерно в том же положении, в каком застал нас срочно примчавшийся Лейстрейд: я сидел на диване, Холмс — в кресле у окна.

— Ну-с, Ватсон, — обратился ко мне Холмс, — как вы полагаете, будете сегодня спать, а?

— Как убитый, — ответил я. — А вы?

— Наверное, тоже, — сказал он. — Рад, что удалось унести ноги от этих чертовых кошек.

— Ну а как вы думаете, будет спать Лейстрейд?

Холмс покосился на меня и улыбнулся.

— Думаю, что сегодня скверно. А может, целую неделю промучается без сна. А потом… ничего, придет в себя. Наряду с прочими талантами, Лейстрейд наделен уникальной способностью забывать неприятные моменты в своей жизни.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Вы только поглядите, Ватсон! — сказал Холмс. — Вот это зрелище! — Я встал и подошел к окну, уверенный, что увижу сейчас Лейстрейда, подъехавшего в наемном экипаже. Но вместо этого увидел пробившееся сквозь облака солнце, весь Лондон купался теперь в его ярком золотистом свете.

— Все-таки вышло, в конце концов, — заметил Холмс. — Замечательно, Ватсон! Заставляет снова почувствовать вкус к жизни! — и он взял скрипку, и начал играть, и лицо его было освещено солнцем.

Я посмотрел на барометр и увидел, что стрелка падает. И стал так громко хохотать, что не выдержал и повалился на диван. И когда Холмс — не без раздражения в голосе — спросил, в чем, собственно, дело, я лишь молча покачал головой. Честно говоря, я не был уверен, что он поймет. Просто голова у него устроена по-другому.

Последнее дело Амни

[15]

Дожди закончились. Холмы по-прежнему зеленые, и из долины в Голливудских холмах виден снег на вершинах гор. Меховые магазины рекламируют очередную сезонную распродажу. Службы досуга со специализацией на шестнадцатилетних девственницах делают неплохой бизнес. В Беверли — Хиллс расцветают палисандровые деревья.

Реймонд Чандлер «Сестренка»

I. Новости от Пеории

Это было весеннее утро типа «Лос-Анджелес идеал», когда ты невольно оглядываешься в поисках значочка торговой марки — ® — оттиснутого где-нибудь в уголочке. Выхлопы машин, проезжавших по Сансет, едва уловимо пахли олеандром, олеандр слегка отдавал выхлопными газами, и небо над головой было чистым, как совесть истового баптиста. Пеория Смит, слепой продавец газет, стоял на своем обычном месте, на углу Сансет и Лаурель, и если это не означало, что Бог пребывает на небесах и с миром все в полном порядке, то тогда я не знаю, какие еще доказательства вам нужны.

Но поскольку в то утро я встал непривычно рано — в половине восьмого, — все казалось каким-то не таким, слегка одурелым и смазанным. И только когда я затеял бриться — ну, скорее, пугать бритвой свою упрямую докучливую щетину с целью призвать ее к порядку, — до меня начало доходить, что меня беспокоит. Хотя я не спал и читал до двух ночи, я не слышал, чтобы Деммики возвращались домой. Обычно они надираются по самые уши и начинают орать на весь дом, обмениваясь идиотскими шуточками, которые, видимо, и составляют основу их брака.

Бастера я тоже не слышал, что было совсем уже странно. Бастер — это пес Деммиков, уэльский корги, такая мелкая собачонка. Но зато лает он так визгливо, что кажется, будто тебе в мозги втыкают осколки стекла. Причем лает он постоянно. И вдобавок он еще и ревнивый, и разражается противным пронзительным лаем всякий раз, когда Джордж и Глория обнимаются; а Джордж и Глория обнимаются почти всегда, когда не подкалывают друг друга, как парочка водевильных комедиантов. Сколько раз я засыпал под их заливистое хихиканье — которое, как правило, сопровождается топотом четырех лап, пока эта псина гарцует у них под ногами и шкрябает когтями, — и каждый раз я задумывался, насколько трудно было бы задушить мускулистую, средних размеров собаку рояльной струной. Но вчера ночью в квартире у Деммиков было тихо, как в склепе. Это было довольно странно, но не то чтобы очень — Деммики и в лучшие времена не придерживались принципа «жить строго по расписанию и соблюдать режим».

Впрочем, Пеория Смит был в порядке. Как всегда, оживленный, словно бурундук. Он узнал меня по походке, хотя я подтянулся на час раньше обычного. Он был в свободной калтековской фуфайке, доходившей до бедер, и в вельветовых бриджах, из-под которых виднелись сбитые коленки. Его белая палка, которую он ненавидел всеми фибрами души, стояла небрежно прислоненной к столику, на котором лежали газеты.

— Наше вам, мистер Амни! Как оно ничего?

Темные очки Пеории сверкали на утреннем солнце, и, когда он повернулся на звук моих шагов, протягивая мне экземпляр «Лос-Анджелес таймс», у меня вдруг мелькнула неприятная мысль: мне показалось, будто кто-то просверлил две большие черные дырки у него на лице. Я невольно поежился, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, и подумал, что надо бы меньше пить. Может быть, пришло время решительно отказаться от традиционного стаканчика ржаного виски на сон грядущий. Или, наоборот, удвоить дозу.

Как это нередко случалось в последнее время, на первой странице «Таймс» красовался Гитлер. На этот раз — что-то про Австрию. В который раз я подумал, что это бледное лицо и косая жидкая челка пришлись бы к месту на доске «Разыскивается опасный преступник».

— Мое ничего в полном порядке, Пеория, — сказал я. По правде, сияет мое ничего, как свежая краска на старом фасаде.

Я бросил десятицентовую монетку в коробку из-под «Короны», что стояла на стопке газет. «Таймс» стоит три цента — да и тех, честно сказать, не стоит, — но с тех пор, как наш мир свихнулся, я неизменно опускал в Пеорин ящик из-под сигар монету именно в десять центов. Он хороший парнишка, делает успехи в школе — я сподобился уточнить это в прошлом году, когда он мне очень помог в деле Вельд. Если бы он тогда не появился на плавучем доме Харриса Бруннера, я бы, наверное, до сих пор осваивал технику плавания с ногами, зацементированными в канистре из-под керосина, где-нибудь около Малибу. Сказать, что я ему очень обязан, — это вообще ничего не сказать.

В ходе этого небольшого частного расследования (касательно Пеории Смита, а не Харриса Бруннера с Мевис Вельд) я даже выяснил настоящее имя мальчишки, но я умею хранить тайны. Как говорится, из меня вам его не вытянуть и стадом мустангов. Отец Пеории в Черную Пятницу ушел на вечный перекур из окна офиса на девятом этаже; его мать — зашуганное, бессловесное существо, — работает в этой дурацкой китайской прачечной на Ла-Пунта, единственная белая женщина в окружении китаез; а сам парнишка слепой. Так что зачем миру знать, что парня назвали Фрэнсисом, когда он был еще слишком мал, чтобы суметь отбрыкаться? Как говорится, защита берет перерыв.

Если за ночь случилось что-нибудь смачное, почти всегда сообщение об этом событии появится на первой странице «Таймс», слева, сразу под сгибом. Я перевернул газету и обнаружил, что дирижер Кубинского оркестра скончался в центральной городской больнице от обширного инфаркта, который он поимел, отплясывая со своей вокалисткой в «Карусели» в Бербанке. Мне было жалко вдову маэстро, но его самого — ничуть. По моему скромному мнению, если кто ездит в Бербанк танцевать, то так ему и надо.

Я открыл спортивный раздел, чтобы глянуть, как вчера сыграли «Бруклин» с «Кардсом». У них вчера было два матча подряд.

— А ты как, Пеория? Все на местах в твоем замке? Очищен ли ров, подновлены ли зубцы на стенах?

— Ой, мистер Амни! И не говорите!

Что-то в его голосе показалось мне странным. Я опустил газету, чтобы взглянуть на него повнимательнее, и увидел то, что такой блистательный детектив, как я, обязан был замечать сразу — парнишку буквально распирало от счастья.

— Слушай, у тебя такой вид, как будто тебе только что подарили шесть билетов на первый матч мировой серии по бейсболу. Что случилось, Пеория? — спросил я.

— Мама сбила лотерею в Тихуане! Сорок штук баксов! Мы теперь богачи, дядя! Настоящие богачи!

Я усмехнулся — хорошо, что он этого не видел, — и взъерошил ему волосы. Его вихры встали дыбом, ну и ладно.

— Стоп, приятель, попридержи коней! Тебе сколько лет, Пеория?

— В мае двенадцать исполнилось. Вы ж знаете, мистер Амни. Вы ж мне рубашку еще подарили. Но при чем тут…

— Двенадцать — это уже достаточно, чтобы сообразить, что иногда люди выдают желаемое за действительное. Я вот что хотел сказать.

— Ну, если вы о фантазиях всяких, то это правда. Я вообще-то люблю фантазировать, — сказал Пеория, пытаясь пригладить волосы. — Но это совсем не фантазии, мистер Амни! Это все правда! Дядя Фред вчера съездил и приволок деньги. В седельной сумке привез, на своем мотоцикле! Я их нюхал! Да, блин, я в них катался! Их разложили по всей маминой кровати! Я в жизни богаче себя не чувствовал, говорю вам — сорок гребаных тыщ!

— Двенадцать лет, может быть, и достаточно, чтобы понять разницу между реальностью и мечтами, но уж точно маловато, чтобы так выражаться, — сказал я строго. Получилось неплохо. Уверен, что «Общество за чистоту языка и морального облика» поддержало бы меня на все двести процентов. Но я говорил уже на автопилоте, почти не слушая, что говорю. Я лихорадочно соображал, пытаясь уместить в голове то, что сказал Пеория. Я был совершенно уверен в одном: он ошибся. Он должен был ошибиться, потому что, если бы все это было правдой, он бы сейчас тут не стоял, на углу двух бульваров, как раз по дороге от моего дома до офиса в Фулвайдер-билдинг. И вообще, так не бывает, потому что не может быть.

Тут мои мысли вернулись к Деммикам, которые впервые в истории человечества не прослушали на сон грядущий пару-тройку своих джазовых композиций, включенных на полную громкость; к Бастеру, который впервые в истории человечества не восприветствовал щелчок ключа в замке входной двери руладой истошного лая. Неприятное ощущение, что что-то не так, вернулось; и на этот раз оно было сильнее.

А потом я заметил, что Пеория глядит на меня с выражением, которое уж никак не ожидал увидеть на его честном, открытом лице: мрачное раздражение пополам с озлобленной насмешкой. Так умный ребенок смотрит на своего болтливого дядюшку, который по три-четыре раза пересказывает одни и те же скучнейшие «занимательные» истории.

— Вы что, не ловите новость, мистер Амни? Мы теперь богачи! Маме больше не нужно гладить рубашки для этого старого пердуна Ли Хо, и я больше не буду стоять на углу, и продавать газеты, и мерзнуть, и мокнуть под дождем, и выкорячиваться перед этими старыми клюшками, что работают в Билдерс. Мне больше не нужно изображать бурную радость всякий раз, когда какой-нибудь пижон оставит мне пять центов сверху.

Я немного завелся от этих слов, но потом подумал — какого черта?! Я ведь не из этих «возьми, парень, пять центов от моих щедрот». Я всегда оставлял Пеории семь центов. Ну или почти всегда. Кроме тех неудачных дней, когда у меня совсем уже не было денег. В моем деле стабильности не бывает: иногда попадается золотая жила, чаще — пласт пустой породы.

— Может, зайдем в «Блондиз», выпьем по чашке кофе и все обсудим? — предложил я.

— Не-а, облом. Там закрыто.

— «Блондиз» закрыта? Какого черта?!

Однако Пеорию не волновали такие обыденные повседневные вещи, как кофейня чуть дальше по улице.

— Вы еще не слышали самого главного, мистер Амни! Дядя Фред знает одного доктора во Фриско[16], очень хорошего специалиста… и он говорит, этот доктор, что с моими глазами можно что-то такое сделать. — Он повернулся ко мне лицом. Его губы дрожали. — Говорит, у меня, может быть, не в глазных нервах дело, и если нет, то можно сделать операцию… Я не разбираюсь во всех этих тонкостях, мистер Амни, но я понял, что опять смогу видеть! — Он слепо потянулся ко мне… ну разумеется, слепо. А как еще?! — Я опять буду видеть!

Он потянулся ко мне, но я перехватил его руки, мягко сжал запястье и вежливо отвел в сторону. У него все пальцы были в черной краске от газет, а я сегодня был в белом костюме. С утра у меня было прекрасное настроение, и я решил выпендриться в своей новенькой шерстяной тройке. Жарковато для лета, конечно, но сейчас повсюду стоят кондиционеры, да и вообще я ужасно мерзлявый.

Хотя сейчас мне стало жарко. Пеория незряче смотрел на меня, его тонкое, с почти идеальными чертами лицо уличного газетчика казалось каким-то встревоженным. Слабый ветерок, пахнущий олеандром и выхлопными газами, растрепал его волосы, и только тогда до меня дошло, что сегодня Пеория не надел свою обычную твидовую кепку. Без нее он выглядел как-то голо… а как же иначе? Каждый мальчишка-газетчик должен носить твидовую кепку, так же как каждый мальчишка — чистильщик обуви обязан носить берет, лихо заломленный на затылок.

— Да что с вами, мистер Амни? Я думал, вы за меня обрадуетесь. Ешкин кот, не надо мне было сегодня сюда припираться, на этот паршивый угол, но я даже раньше пришел, потому что мне вроде как показалось, что вы тоже раньше придете. Я думал, вы будете рады, что мама срубила денег, и что мне, может быть, сделают операцию, а вы… — Теперь его голос дрожал от возмущения. — А вы…

— Да нет же, я рад, — и я хотел радоваться, правда хотел. Но что самое поганое — он был почти прав. Потому что теперь все переменится, понимаете, а я не хотел, чтобы что-то менялось. И ничего не должно меняться. Пеория Смит должен стоять здесь, на углу, год за годом, в своей этой кепке, сдвинутой на затылок в жару и натянутой на уши в дождь, так что вода капает с козырька. Он должен всегда улыбаться, и не говорить бранных слов типа «черт» и «гребаный», и — самое главное — он должен быть слепым.

— Все вы врете! — воскликнул Пеория и неожиданно отпихнул свой столик. Столик опрокинулся, газеты рассыпались по тротуару. Белая тросточка покатилась к канализационной решетке. Пеория это услышал и нагнулся, чтобы ее поднять. Из-под темных очков показались слезы и покатились по бледным, худым щекам. Он принялся шарить по земле в поисках палки, но она упала рядом со мной, а он искал ее в другой стороне. Мне вдруг отчаянно захотелось заехать ему ногой под зад.

Но вместо этого я нагнулся, поднял палочку и легонько дотронулся до его бедра.

Пеория развернулся — молниеносно, как змея, — и схватил ее. Краем глаза я видел портреты Гитлера и безвременно почившего кубинского дирижера, хлопавшие на ветру по всему Сансет-бульвар. Автобус на Ван-Несс проехал сквозь раскиданные газеты, оставив за собой едкий запах дизельных выхлопов. Меня бесил вид газет, шуршащих по улице тут и там. Это смотрелось неряшливо. Больше того: это смотрелось неправильно. Неправильно целиком и полностью. Я едва сдержался, чтобы не броситься на Пеорию с кулаками. Мне захотелось схватить его и хорошенько встряхнуть. Заставить его собирать газеты. И пусть хоть все утро тут ползает, я его не отпущу домой, пока он не соберет их все до единой.

Мне вдруг пришло в голову, что еще десять минут назад я восхищался этим чудесным утром — таким совершенным, что хоть помечай его знаком качества. И, черт подери, оно и было чудесным! Где все пошло не так? И как могло получиться, что все изменилось за какие-то паршивые десять минут?!

Ответов не было, и только какой-то отчаянно противоречивый и сильный внутренний голос подсказывал, что мать мальчика не могла выиграть лотерею, и он сам не мог перестать продавать газеты, и — самое главное — он не мог видеть. Пеория Смит должен оставаться слепым до конца своих дней.

Ну… это, наверное, какая-нибудь экспериментальная операция, подумал я. Даже если этот врач из Фриско не шарлатан, а он скорее всего шарлатан, операция будет неудачной. Она просто не может пройти удачно.

Как ни странно, но эта мысль меня успокоила.

— Послушай, — примирительно сказал я, — сегодня мы оба встали не с той ноги. Давай все-таки сходим в «Блондиз», я угощу тебя завтраком. Что скажешь, Пеория? Поешь яичницу с беконом, а заодно и расскажешь мне вс…

— Да пошел ты на хер! — заорал он, и я содрогнулся. — Драть тебя во все дыры, и тебя, и твою кобылу, дешевая ты калоша! Думаешь, что слепые не чувствуют, когда им вот так нагло врут?! Да пошел ты, сам знаешь куда! И больше не прикасайся ко мне никогда! Ты, наверное, пидор!

Ну всё. Никто не смеет обзывать меня пидором безнаказанно, даже слепой мальчишка-газетчик. Я мигом забыл про то, что Пеория спас мне жизнь во время расследования по делу Мевис Вельд, и протянул руку, чтобы вырвать у него тросточку и пару раз врезать ему по заднице. Если мальчик не знает хороших манер, его надо учить.

Но прежде чем я успел это сделать, он размахнулся и со всей силы ткнул меня кончиком палки в низ живота, то есть в тот самый низ. Я согнулся пополам от дикой боли, но даже сдерживая вопль, я мысленно благодарил Бога: придись удар двумя дюймами ниже, и мне можно было бы уже не корячиться в поисках средств на жизнь. Я бы устроился петь сопрано во Дворце Дожей.

Я все равно рванулся к нему — просто сработал инстинкт, — и он врезал тростью мне по шее. И неслабо так врезал! Трость не сломалась, но хруст я слышал. Так что треснула точно. Ничего, сейчас я ее доломаю. Вот только схвачу его и заеду его же дурацкой палкой ему по уху. Будет знать, кто тут пидор.

Он отскочил, как будто прочел мои мысли, и швырнул палку на тротуар.

— Пеория, — выдавил я. Может быть, было еще не поздно расставить все по своим местам. А то это просто безумие какое-то. Так не должно быть. — Пеория, да что с тобой…

— И не называй меня так! — закричал он. — Меня зовут Фрэнсис! Фрэнк! Это ты начал меня называть Пеорией! Ты начал первым, а теперь все так зовут, и меня это бесит!

От слез у меня двоилось в глазах. Я видел, как два Пеории развернулись и побежали через улицу, не обращая внимания на движение (которого, к его счастью, не наблюдалось) и выставив руки перед собой. Я думал, что он споткнется о противоположный бордюр — мне даже хотелось, чтобы он споткнулся, — но, видимо, слепые держат в голове подборку подробных топографических карт. Он ловко, как козлик, запрыгнул на тротуар, а потом обернулся ко мне. На заплаканном лице мальчика я разглядел выражение какого-то бешеного восторга, а темные стекла очков еще больше прежнего походили на дыры. Такие здоровые дыры, как будто ему в лицо всадили два заряда из крупнокалиберного дробовика.

— «Блондиз» закрыт, говорил же! — крикнул он. — Мама сказала, хозяин бросил все к черту и удрал с той рыжей шлюшкой, которую наняли в прошлом месяце! Тебе бы так повезло, хрен моржовый!

Он развернулся и побежал по бульвару в этой своей странной манере, вытянув руки перед собой и растопырив пальцы. Прохожие пялились на него, пялились на газеты, шелестевшие по всей улице, пялились на меня.

В основном — на меня.

Пеория — ну ладно, Фрэнсис, — добежал до самого бара Дерринджера, а потом обернулся и «добил» меня окончательно.

— Пошли вы на хер, мистер Амни! — крикнул он на всю улицу и скрылся за углом.

II. Кашеть Вернона

Я все-таки умудрился разогнуться и перейти на другую сторону улицы. Пеория, он же Фрэнсис Смит, давно убежал, но мне хотелось уйти и от этих раскиданных шелестящих газет. Их вид вызывал у меня головную боль, которая почему-то была еще хуже, чем боль в паху.

На той стороне я остановился у ближайшего магазина и минут пять пялился на витрину «Канцелярских товаров от Фелта», будто выставленная там новая паркеровская шариковая ручка была самой что ни есть замечательной вещью в мире (или это были дерматиновые органайзеры с претензией на натуральную кожу). По прошествии этих пяти минут — время, более чем достаточное, чтобы все барахло в пыльной витрине намертво врезалось в память, — я почувствовал, что теперь уже можно возобновить мой прерванный вояж по Сансет-бульвар, не держась за то самое место и не шатаясь при каждом шаге.

Вопросы роились у меня в голове, как москиты — вокруг головы в открытом автокинотеатре в Сан-Педро, если ты сдуру забыл намазаться репеллентом в два слоя. От большинства этих вопросов мне удалось отмахнуться, но некоторые оказались весьма упорными. Во-первых, что за бес вселился в Пеорию? Во-вторых, что за хрень вселилась в меня? Полквартала я только и делал, что силился выбросить из головы эти тревожные вопросы, но когда я вышел на угол Сансет и Травернии, прямиком к «Блондиз» — «Кафе-закусочная. Работаем круглосуточно. Попробуйте наши рогалики, не пожалеете», — их все вымело одним махом. Сколько я себя помню, «Блондиз» всегда была на этом углу — здесь тусовались всякие мелкие жулики, шулера и шлюхи, битники и стиляги, не считая юных нимфеток, лесбиянок и педерастов. Однажды на выходе из «Блондиз» арестовали знаменитую звезду немого кино — за убийство, ни много ни мало. Да и сам я отличился тут не так давно, когда в завершение одного неприятного дела пристрелил на глазах у почтеннейшей публики того модного наркомана по фамилии Даннинджер, который, перебрав кокаина, прикончил троих таких же торчков после очередной голливудской наркотеки. Здесь же я навсегда распрощался с очаровательной Ардис Макгилл с ее платиновыми волосами и фиолетовыми глазами. Остаток той ночи я провел, шляясь в редком для Лос-Анджелеса тумане, который застилал мне глаза… и стекал по щекам, пока я, как потерянный, бродил до самого восхода по улицам.

«Блондиз» не работает? «Блондиз» закрыт? Этого просто не может быть — скорее статуя Свободы исчезнет со своего клочка голой скалы в нью-йоркской гавани.

И тем не менее… Витрину, в которой раньше был выставлен слюногонный набор тортов и пирожных, замазали белой краской, но больше, как говорится, для вида, так что сквозь бледные полосы я разглядел опустошенный зал. Грязный потертый линолеум на полу. Потемневшие от жира лопасти вентиляторов. Они свисали с потолка, как винты сбитых самолетов. В пустом зале еще оставалось несколько столов, на них стояло шесть или семь перевернутых кверху ножками стульев — до боли знакомых стульев, обтянутых красной тканью. Но больше там не было ничего… ну разве что несколько сахарниц, небрежно сваленных в кучу в углу.

Я стоял там, у витрины, пытаясь хоть как-то осмыслить происходящее, но это было все равно что пытаться протащить широкий диван по узкому лестничному пролету. У меня в голове не укладывалось, как такое вообще возможно… Вся эта бурная жизнь, и блеск, и полуночный сумбур, когда что ни ночь, то какой-нибудь новый сюрприз — как это может исчезнуть? Так не бывает. Это даже и не ошибка, это просто кощунство. Для меня «Блондиз» был не просто кафешкой. Он был для меня как бы средоточием всех тех блестящих и утонченных противоречий, что таились в темном и безразличном сердце Лос-Анджелеса; иногда мне казалось, что «Блондиз» и есть тот Лос-Анджелес, который я знал на протяжении уже пятнадцати — двадцати лет, только в миниатюре. Где еще можно встретить гангстера, который завтракает в девять вечера за одним столиком со священником, или расфуфыреную девицу, всю увешанную бриллиантами, сидящую за стойкой рядом с каким-нибудь автослесарем, который забежал после смены выпить чашечку кофе? Я вдруг поймал себя на мысли о том безвременно почившем кубинском дирижере, но на этот раз я о нем думал со значительно большим сочувствием.

Вся эта блескуче-звездная жизнь Города Потерянных Ангелов — ты понял, браток? До тебя дошло?

На двери висела табличка: ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ. СКОРО ОТКРОЕТСЯ. Но что-то слабо мне в это верилось. Пустые сахарницы, сваленные в углу, на мой скромный взгляд, не свидетельствуют о том, что ремонт идет полным ходом. Скорее уж, наоборот. Пеория был прав: «Блондиз» стал достоянием истории. Я развернулся и побрел восвояси, но теперь я шел медленно, с трудом переставляя ноги и держа голову прямо только неимоверным усилием воли. Когда я почти добрался до Фулвайдер-билдинг, где снимал офис уже столько лет — даже страшно подумать, сколько, — меня охватила странная уверенность, что ручки огромных двойных дверей будут обмотаны толстой буксирной цепью и заперты на амбарный замок. Стекло будет небрежно замазано белыми полосами, и на нем будет висеть табличка: ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ. СКОРО ОТКРОЕТСЯ.

Чем ближе я подходил, тем сильнее меня заражала эта дикая мысль. Это было как наваждение; и даже то, что я видел, как в здание вошел Билл Таггл — дипломированный бухгалтер-ревизионист с четвертого этажа, а заодно и законченный алкоголик, — не сумело развеять его до конца. Но приходится верить своим глазам, и дойдя, наконец, до дома 2221, я не увидел там ни цепи, ни таблички, ни краски на стекле. Передо мной был все тот же Фулвайдер-билдинг. Я вошел в вестибюль, вдохнул все тот же знакомый запах — он напоминает мне розовые «печенюшки», которые кладут сейчас в писсуары в мужских туалетах, — и взглянул на все те же знакомые пальмы, которые свешивали свои листья на все те же поблекшие красные плитки пола.

Билл уже стоял в лифте № 2 рядом с Верноном Клейном, старейшим в мире лифтером. В своем поношенном красном костюме и смешной шляпе-таблетке, Вернон был похож на помесь коридорного из «Филлип Моррис» с макакой, которую прокрутили в промышленной стиральной машине. Он посмотрел на меня своими печальными собачьими глазами, что слезились от «Кэмела», прилипшего к его нижней губе и дымившегося прямо под носом. Странно, что его гляделки за столько лет не привыкли к дыму. Сколько я себя помню, я ни разу не видел Вернона без сигареты — неизменного «Кэмела» в уголке рта.

Билл слегка отодвинулся в сторону, но этого было явно недостаточно. В лифте просто не было места для того, чтобы он отодвинулся на приемлемое расстояние. Я так думаю, что и на всем Род-Айленде вряд ли хватило бы места. Разве что на Делавэре… От него пахло, как от ошметка болонской колбасы, которую около года мариновали в дешевом бурбоне. И когда я подумал, что хуже запаха быть не может, он смачно рыгнул.

— Прошу прощения, Клайд.

— Очень любезно с твоей стороны хотя бы извиниться, — сказал я, отгоняя от себя его ароматы. Берн уже закрывал двери кабины, готовясь к запуску на Луну… или, по крайности, на седьмой этаж. — Ты сегодня, Билл, где ночевал? В выгребной яме?

И все-таки, если по правде, в этом запахе было что-то утешительное. Наверное, прежде всего потому, что это был знакомый запах. Запах старого-доброго Билла Таггла, благоухающего с бодуна — старого-доброго Билла, который стоит с тобой рядом на полусогнутых, как будто ему насыпали в трусы куриного салата, а он только что это заметил. Приятного мало, я должен заметить. Тем более в тесном лифте… Но по крайней мере все это было привычно.

Лифт затарахтел и пополз наверх. Билл выдал страдальческую улыбку, но промолчал.

Я повернулся к Вернону. Мне не то чтобы очень хотелось с ним заговорить, но уж точно хотелось хотя бы частично спастись от ароматов измаявшегося с похмелья, перепревшего бухгалтера, но слова, которые я собирался сказать, застряли у меня в горле. Со стенки лифта исчезли картинки, которые висели там, над банкеткой Верна, испокон веков. Картинок было всего две. Открытка с Иисусом, гуляющим по Галилейскому морю под восхищенными взглядами своих неводоходящих учеников, и фотография жены Вернона в бахромистом костюме «Милашка Родео» и с прической, модной в начале века. Теперь на их месте красовалась открытка, которая, по идее, не должна бы была повергать меня в изумление — особенно если учесть возраст Верна, — но меня все равно прибило, как будто грудой кирпичей.

Да, это была всего лишь открытка — простая открытка с силуэтом рыбака в лодке на фоне закатного неба. Но меня ошарашила надпись понизу: ПЕНСИЯ — ЭТО ЗАСЛУЖЕННЫЙ ОТДЫХ. СЧАСТЛИВО ВАМ ОТДОХНУТЬ!

Когда Пеория мне сказал, что скоро он, может быть, будет видеть, я поразился донельзя. Но сейчас меня шандарахнуло даже сильнее. Воспоминания замелькали у меня в голове, как карты в руках ловкого шулера. Однажды Берн вломился в соседний с моим офис, чтобы вызвать «скорую» той свихнувшейся бабе, Агнес Стернвуд, которая для начала выдрала из стены мой телефон вместе с розеткой, а потом съела почти полпачки «Крота»[17], как она клятвенно заверяла. На поверку «Крот» оказался всего лишь сахаром-сырцом, а офис, куда вломился Берн, — подпольным тотализатором «для своих», где принимали ставки по-крупному. Насколько я знаю, парень, снявший эту контору для своей якобы фирмы с нейтральным названием «Маккензи импортс», до сих пор получает свой ежегодный каталог рассылки товаров по почте в сан-квентинской тюрьме. Потом был еще случай с тем бесноватым типом, которого Берн успел вырубить своей банкеткой, прежде чем тот пропорол мне живот. (Опять в связи с делом Мевис Вельд, разумеется.) И я уже не говорю про тот раз, когда он привел ко мне свою дочь — ох была девочка, это что-то! — чтобы я ей помог выпутаться из той малоприятной истории с порноснимками.

Берн уходит на пенсию?

Быть не может. Просто не может… и все!

— Вернон, что это за шутки? — спросил я.

— Никаких шуток, мистер Амни, — сказал он и уже протянул было руку к рычагу, чтобы остановить лифт на четвертом, но вдруг разразился кошмарным грудным кашлем. Такого тяжелого и надсадного кашля я у него ни разу еще не слышал. За все эти годы. Звук был похож на стук мраморных кегельбанных шаров, катящихся по каменной дорожке. Он достал изо рта сигарету, и я с ужасом увидел, что фильтр у нее розовый, но — естественно — не от губной помады. Он поморщился, глядя на сигарету, сунул ее обратно в рот и потянул раздвижную решетку лифта.

— Ваш чет-твертый, мистер Таггл.

— Спасибо, Берн, — сказал Билл.

— Не забудьте про праздник в пятницу, — добавил Вернон. Говорил он невнятно и как-то глухо. Вынув из заднего кармана платок, запачканный чем-то коричневым, старик вытер губы. Он взглянул на меня своими воспаленными слезящимися глазами, и что-то было в его взгляде такое, что напугало меня до смерти. Это что-то очень плохое поджидало Вернона Клейна за ближайшим поворотом, и, судя по взгляду, Вернон это знал. — Вы тоже, мистер Амни, приходите. Мы с вами многое пережили вместе, и я буду рад пропустить с вами стаканчик.

— Погодите минутку! — заорал я, хватая Билла за пиджак, когда он уже выходил кабинки. — Погодите, вы оба! Какая еще вечеринка? Что, черт возьми, происходит?

— Он уходит на пенсию, — сказал Билл. — Если ты вдруг не знаешь, то поясняю: обычно это случается после того, как твои волосы все поседели. По этому поводу Вернон устраивает общий сбор в подвале. В пятницу, в полдень. Там будет все здание, и я собираюсь сварганить свой всемирно известный «динамитный пунш». Да что с тобой, Клайд? Ты же еще в прошлом месяце знал, что Берн увольняется с тридцатого мая.

Я снова взбесился — не меньше, чем утром, когда Пеория обозвал меня пидором, — схватил Билла за подбитые плечи его двубортного пиджака и хорошенько встряхнул.

— Что еще за ерунда?

Он слабо, болезненно улыбнулся.

— Это не ерунда, Клайд. Но если ты не хочешь приходить — прекрасно. На здоровье. Ты и так последние полгода ведешь себя как больной.

Я снова встряхнул его:

— Что значит, больной?

— На голову больной, — пояснил он. — С дуба рухнувший, крышей поехавший, свихнувшийся, сбрендивший… намек понял? И прежде чем ты мне ответишь, хочу тебя предупредить, что если ты еще раз меня тряхнешь, пусть даже несильно, из меня все полезет наружу, и никакая химчистка не смоет это дерьмо с твоего шикарного костюма.

Он вырвался раньше, чем я успел придумать достойный ответ — трясти его мне расхотелось, — вышел из лифта и зашагал по коридору. Как всегда, зад его брюк болтался где-то в районе колен. Он обернулся, но не раньше, чем Вернон задвинул решетку обратно.

— Тебе нужно взять отпуск, Клайд. Начиная с прошлой недели.

— Да что с тобой? — крикнул я ему. — Что с вами со всеми?!

Но внутренняя дверь закрылась, и мы поехали дальше. Теперь — на седьмой. Мой этаж, мой личный ломтик Рая. Берн бросил окурок в ведро с песком, что стояло в углу, и немедленно вставил в рот новую сигарету. Чиркнул спичкой о ноготь большого пальца, прикурил и тут же зашелся надсадным кашлем. На этот раз я увидел крошечные капельки крови, что вырывались сквозь щель между его растрескавшимися губами, подобно красному облачку. Жуткое было зрелище, отвратительное. Глаза у Верна запали. Они глядели куда-то в пространство — невидящие, безнадежные. Благоухание немытого тела бухгалтера Билла Таггла висело в воздухе между нами, как Дух былых пьянок.

— Ладно, Берн, — сказал я примирительно. — Так что там у тебя и что ты теперь будешь делать? Куда направишь свои стопы?

Вернон понял мои вопросы буквально. Он вообще никогда не улавливал тонкостей языка, так что хоть это не изменилось. Как говорится, и на том спасибо.

— У меня рак, мистер Амни, — сказал он без затей. — В субботу у меня поезд, «Цветок пустыни». Поеду, стало быть, в Аризону к сестре. Буду жить у нее. Думаю, что не успею ей надоесть. Пару раз сменит постель и привет. — Лифт подъехал к нужному этажу. Вернон остановил его и заскрежетал дверцей. — Седьмой, мистер Амни. Ваш личный ломтик Рая. — Он, как всегда, улыбнулся, но теперь эта улыбка напоминала оскал карамельных черепов, которые продают в Тихуане в День Мертвых.

Дверца лифта открылась, и я сразу почувствовал запах — настолько чужой в моем ломтике Рая, что я даже не сразу сообразил, что это было. Запах свежей краски. Отметив про себя этот странный феномен, я решил разобраться с ним позже. Сперва надо закончить с одним делом, а потом уже браться за следующее.

— Но это неправильно, Берн. И ты это знаешь!

Он уставился на меня своими пугающе пустыми глазами. В его зрачках притаилась смерть — черный манящий силуэт под выцветшей синевой.

— Что неправильно, мистер Амни?

— Да все неправильно, черт побери! Ты должен быть здесь! Сидеть на своей банкетке с Иисусом и портретом жены над головой. А не с этим вот! — Я сорвал со стены открытку с рыбаком на озере и разорвал ее пополам, потом сложил половинки вместе, разорвал и их тоже и подбросил обрывки вверх. Клочки картона разлетелись по вытертому красному полу лифта, как конфетти.

— Должен быть здесь, говорите, — повторил он, не сводя с меня глаз. От этого мертвого взгляда мне было не по себе. Двое рабочих в заляпанных краской робах обернулись в нашу сторону с того конца коридора.

— Вот именно.

— И сколько времени, мистер Амни? Если вы все у нас знаете, может, и это подскажете тоже? Сколько я еще должен гонять эту проклятую штуку вверх-вниз?

— Ну… вечно.

Это слово повисло между нами, точно еще один призрак в сигаретном дыму, заполнявшем кабину. Будь у меня возможность выбирать, я бы предпочел аромат Билла Таггла… но выбирать не приходилось. Вместо этого я повторил:

— Вечно, Берн.

Он затянулся своим «Кэмэлом» и выкашлял дым и приличную струйку крови, продолжая таращиться на меня.

— Я здесь, конечно, не в том положении, чтобы советы давать арендаторам, мистер Амни, но вам я все-таки дам совет… все равно мне недолго осталось, до конца этой недели и все. Вам бы к доктору надо сходить. К тому, что показывает пациентам чернильные кляксы и спрашивает, что они напоминают.

— Но ты не можешь уйти на пенсию, Берн. — Сердце бешено колотилось в груди, но голоса я не повысил. — Просто не можешь, и все.

— Не могу? — Он достал изо рта сигарету — свежая кровь уже пропитала весь кончик фильтра — и опять посмотрел на меня. Его улыбка была леденящей. — Сдается мне, мистер Амни, у меня просто нет выбора.

III. О малярах и песо

Запах свежей краски ударил мне в нос, забивая все остальные запахи: и сигарет Вернона, и подмышек Билла Таггла. Двое рабочих в заляпанных краской робах возились у стенки рядом с дверью в мой офис. Они закрыли пол специальной прорезиненной тканью, чтобы не закапать его краской. Инструменты их ремесла были расставлены и разложены по всей длине этого «коврика»: банки с краской, кисти, растворители и олифа. Присутствовали и две стремянки, которые обрамляли рабочее пространство по типу недоделанных книжных полок. Меня подмывало пробежаться по коридору, расшвыривая по пути все это барахло. Кто, вообще, дал им право закрашивать эти старые темные стены своим сверкающим святотатственным белым? Выкинуть их отсюда, к чертовой матери…

Но я, разумеется, ничего такого не сделал. Я лишь подошел к тому из рабочих, который по виду тянул на двухзначную цифру в коэффициенте умственного развития, и вежливо полюбопытствовал, что он тут делает со своим дружком-чайником. Он обернулся ко мне и смерил меня долгим взглядом.

— Хрен чешем, не видишь? Я меряю пальцами глубину Мисс Америки, а Чик работает над разогревом чувств Бетти Грейбл.

Ну все. Мое терпение лопнуло. Достали они меня… и маляры эти чертовы, и вообще все достало. Я просунул руку в подмышку этому умнику и надавил пальцами на скрытый там хитрый, особенно болезненный нерв. Маляр заорал благим матом и выронил кисть. Его напарник бросил на меня перепуганный взгляд и отступил назад. От греха подальше.

— Если ты только попробуешь смыться без моего разрешения, — прорычал я, — я тут найду самую длинную кисть и засуну ее тебе в задницу, причем так глубоко, что вытаскивать надо будет спиннингом. Ты мне на слово поверишь или хочешь убедиться?

Он замер на месте и принялся лихорадочно озираться в поисках помощи. Но помощи ждать было неоткуда. Разве что Кэнди выскочит в коридор — поинтересоваться, в чем дело. Но дверь моего офиса оставалась плотно закрытой. Я опять повернулся к умнику, которого держал «за живое».

— Послушай, дружище. Я тебе задал простой вопрос. Какого черта вы здесь делаете? Ты мне ответишь, или хочешь еще разок всхрюкнуть?

Я легонько сжал пальцы, просто чтобы освежить ему память. Он опять заорал.

— Коридор красим! Сам, что ли, не видишь?

Я-то видел. Но даже будь я слепым, я бы почувствовал запах. А так я и видел, и обонял — и то, что я видел и обонял, меня дико бесило. Коридор нельзя было красить, и особенно — в этот сверкающий белый цвет. Здесь должно быть темно и тускло, и пахнуть должно пылью и воспоминаниями, а не свеженькой краской. Все началось с непривычного молчания Деммиков… я не знаю, что именно началось, но оно становилось все хуже и хуже. Я был зол как черт, и этому несчастному работяге пришлось испытать мою злость на себе. Вдобавок мне было еще и страшно, но я хорошо научился скрывать свой страх. Впрочем, так и должно быть, если ты зарабатываешь на хлеб умом в голове и пушкой в кобуре.

— И кто вас сюда послал, двух дубин?

— Наш шеф! — Он посмотрел на меня, как на трехнутого. — Мы работаем в «Челлис: маляры на заказ», что на улице Ван-Ньюи. Шефа зовут Хэп Корриган. А если тебе надо знать, кто нашу компашку нанял, то спроси Хэ…

— Владелец нанял, — тихо проговорил второй маляр. — Владелец этого здания. Сэмюэл Лэндри его зовут.

Я покопался в памяти, пытаясь связать имя Сэмюэла Лэндри с тем, что я знал про Фулвайдер-билдинг, но ничего конструктивного не надумал. Это имя вообще ни с чем не вязалось… хотя какие-то ассоциации оно у меня вызывало, но смутные и непонятные. Что-то брезжило на краешке сознания, как звон церковного колокола, разносящийся далеко в утреннем тумане.

— Все ты врешь, — сказал я, но без нажима. Просто надо было хоть что-то сказать.

— Позвоните шефу, — предложил второй маляр. Вот оно, лишнее подтверждение, что первое впечатление может быть обманчивым: парень, видимо, был посмышленее своего напарника. Он залез внутрь своего грязного, заляпанного краской комбинезона и вытащил визитную карточку.

Я отмахнулся от нее, внезапно почувствовав, как на меня навалилась усталость и какое-то опустошение.

— Ну кому, Христа ради, понадобилось здесь все перекрашивать?

Вопрос был риторическим, но маляр, предлагавший мне карточку, все равно высказался в том смысле, что теперь в коридоре будет светлее.

— Разве нет? — осторожно спросил он.

— Сынок. — Я шагнул к нему. — У твоей мамы были нормальные живые дети, или ты у нее один такой — жертва аборта?

— Эй, ладно-ладно, — пробормотал он, отступая назад. Я проследил за его испуганным взглядом и увидел свои угрожающе сжатые кулаки. Усилием воли я их разжал, но его это, кажется, не успокоило. И я его понимаю. — Вам что-то не нравится, и вы высказали свое слово, громко и внятно. Но я человек подневольный. Шеф мне приказывает — я делаю, правильно? Таков порядок, по-моему.

Он бросил быстрый взгляд на своего напарника и опять поднял глаза на меня. Но я знал этот взгляд. При моей-то работе я видел такое не раз. Этого парня лучше не трогать, говорил этот взгляд. Его лучше не злить. А то он бесноватый какой-то.

— Я вот о чем, у меня же жена и ребенок, их кормить надо, — продолжил второй. — А сейчас ведь Депрессия, сами знаете.

Я смутился. Злость мигом потухла, как костер в сильный ливень. У нас что, и вправду Депрессия? Какая еще Депрессия?

— Да, я знаю, — пробормотал я, хотя понятия не имел, о чем речь. — Ладно, ребята, проехали и забыли, ага?

— Ага, — с готовностью согласились маляры. Тот, кого я ошибочно принял за не совсем законченного идиота, ковырял левой рукой в правой подмышке, пытаясь успокоить болезненный нерв. Я мог бы ему подсказать, чтобы он зря не мучился — еще час-полтора, и само все пройдет, — но мне уже не хотелось с ними разговаривать. Вообще ни с кем разговаривать не хотелось, включая прелестницу Кэнди Кейн, чей томный взгляд с поволокой и знойные изгибы не раз повергали к ее стопам прожженных уличных забияк. Мне хотелось лишь одного: прошмыгнуть через приемную и побыстрее проникнуть к себе в кабинет. Там в нижнем левом ящике стола у меня была припасена бутылка ржаного виски, а сейчас мне бы очень не помешало выпить.

Я направился к стеклянной двери с «морозным» узором, на которой висела табличка: «КЛАИД АМНИ. ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ», — едва сдерживая навязчивое желание все-таки наподдать ногой по банке «Устрично-белой краски Датч-Бой». Просто хотелось проверить, смогу ли я запулить ее через окно в конце коридора, так чтобы она влепилась в пожарную лестницу. Уже взявшись за дверную ручку, я, пораженный внезапной мыслью, повернулся обратно к малярам… но медленно, чтобы они не подумали, что меня обуял очередной приступ кровожадной злости. К тому же я опасался, что если я обернусь слишком быстро, то успею заметить, как они ухмыляются друг другу и крутят пальцами у виска — идиотский жест, которому мы все научились в школе.

Они не крутили пальцами, но взгляда с меня не сводили. Тот, что поумнее, старался держаться поближе к двери с надписью «ВЫХОД». Внезапно мне захотелось им объяснить, что я, в сущности, не такой уж и плохой парень и что некоторые — в том числе несколько благодарных клиентов и по крайней мере одна бывшая жена — считают меня чуть ли не героем. Но подобные вещи о себе говорить не принято, и уж тем более — в разговоре с такой вот парочкой клоунов.

— Спокойно, ребята. Я вас не съем. И даже не покусаю. Просто хочу спросить.

Они немного расслабились. Но только чуть-чуть.

— Валяй, — сказал маляр Номер Два.

— Вы когда-нибудь ставили деньги на циферки в Тихуане?

— La loteria? — спросил Номер Один.

— Твое знание испанского поражает своей глубиной. Да. Именно la loteria.

Номер Один покачал головой.

— Мексиканские розыгрыши и мексиканские бордели — это для мудаков.

«Вот поэтому я тебя и спросил», — подумал я про себя, но вслух этого не сказал.

— И потом, — продолжал он, — ну, выиграешь ты там десять или даже двадцать тысяч песо. Подумаешь, счастье. Это что, деньги?! Полста баксов? Восемьдесят, на крайняк?

Мама сбила лотерею в Тихуане, сказал Пеория, и мне сразу же показалось, что здесь что-то не то. Сорок штук баксов… Дядя Фред вчера съездил и приволок деньги. В седельной сумке привез, на своем мотоцикле!

— Ну да, — сказал я, — что-то в этом районе. И они всегда так выплачивают? В песо?

Он опять посмотрел на меня как на умалишенного, но потом вспомнил, что я и вправду малость того, и подправил лицо.

— Ну… да. Это же мексиканская лотерея. В долларах они не платят…

— Да, действительно, — пробормотал я, представив худое, раскрасневшееся лицо Пеории, когда он говорил: Их разложили по всей маминой кровати! Сорок гребаных тыщ!

Но откуда слепому мальчишке знать, сколько там было денег… и что это вообще были деньги?! Ответ напрашивался сам собой: неоткуда ему знать. Но даже слепой пацан должен знать, что в la loteria выигрыш выплачивают в песо, а не в долларах, и что сорок тысяч долларов в мексиканской валюте при всем желании не впихнешь в седельную сумку мотоцикла. Чтобы вывезти всю капусту, его дяде понадобился бы как минимум мусоровоз.

В общем, путаница еще та.

— Спасибо. — Я открыл дверь и вошел в свой офис.

К вящей радости всех троих.

IV. Последний клиент Амни

— Кэнди, птичка моя, я никого не хочу видеть, никаких де…

Я умолк на полуслове. В приемной было пусто. Рабочий стол Кэнди в углу казался каким-то неестественно голым, и через пару секунд я сообразил почему: пластмассовое корытце для входящей и исходящей корреспонденции было заброшено в мусорную корзину, а неизменные фотографии Эррола Флинна и Уильяма Пауэлла исчезли. И ее «Филко»[18] тоже. Узкое синее креслице — очень удобное приспособление для демонстрации роскошных ножек, а уж Кэнди было что показать, — пустовало.

Я снова уставился на корытце для бумаг, которое торчало из корзины, как нос тонущего корабля, и у меня екнуло сердце. Что если здесь кто-то был… перерыл все бумаги, похитил Кэнди… Иными словами, а вдруг это было дело?! Сейчас я бы с радостью занялся любым делом, даже если бы это подразумевало, что какой-то подонок увез Кэнди черт знает куда и в данный момент связывает мою птичку… особенно тщательно поправляя веревку на ее шикарной упругой груди. Сейчас меня привлекал любой выход из всех этих хитросплетений, которые запутывались все сильнее.

Но было одно небольшое «но»: никаких следов погрома не наблюдалось. Да, лоток для бумаг валялся в мусорной корзине, но это еще не значит, что здесь побывал злоумышленник. На самом деле это больше похоже на…

На столе лежал только один предмет — строго по центру. Белый конверт. Мне стоило только взглянуть на него, как меня охватило дурное предчувствие. Но я все равно подошел — ноги как будто сами пронесли меня через комнату — и взял его со стола. Для меня не явилось сюрпризом, когда я увидел плавные росчерки и завитки почерка Кэнди. Просто еще одна малоприятная составляющая этого долгого малоприятного утра.

Я разорвал конверт, и мне в руки выпал один листок, выдранный из блокнота.

Дорогой Клайд!

Мне надоели твои нелепые детские шуточки и издевательства надо мной, и я устала от твоих идиотских насмешек над моим именем. Жизнь коротка, и жалко тратить ее на разведенного детектива преклонного возраста с вечно нечищенными зубами. У тебя есть свои плюсы, Клайд, но их значительно меньше, чем минусов. И особенно после того, как ты запил горькую.

Сделай себе приятное и повзрослей, наконец.

Всегда твоя,

Арлин Кейн.

P.S. Я еду к маме в Айдахо. И не пытайся со мной связаться.

Еще секунду-другую я подержал записку, не веря своим глазам, а потом бросил ее на стол. Пока я смотрел на листок, порхавший в мусорную корзину, у меня в голове крутилась одна фраза: Я устала от твоих идиотских насмешек над моим именем. А разве я знал, что ее звали Арлин, а не Кэнди Кейн? Кейн-Конфетка. Пока записка летела в корзину — а летела она, кажется, бесконечно, — я порылся в памяти и снова сказал себе честно и искренне: Нет. Ее всегда звали Кэнди, и да — я частенько шутил по этому поводу. И если мы после этого малость дурачились в плане легкого безобидного флирта на рабочем месте, ну так и что с того? Ей это нравилось. Мне тоже…

Ей нравилось? Ты уверен? — ехидно ввернул внутренний голос. Ей правда нравилось, или это еще одна сказка из тех, которыми ты себя тешил все эти годы?

Я попытался заткнуть этот голос, и мне удалось — со второй или третьей попытки, — но ему на смену пришел еще менее приятный голос. Дрожащий от злости голос Пеории Смита. И мне больше не нужно изображать бурную радость всякий раз, когда какой-нибудь пижон оставит мне пять центов сверху, вот что сказал этот голос. Вы что, не ловите новость, мистер Амни?

— Заткнись, малыш, — сказал я пустой комнате. — Ты явно не Гэбриел Хиттер. — Я отвернулся от стола Кэнди, и вдруг у меня перед глазами поплыли лица. Они растянулись длинной вереницей, как какой-то безумный оркестр, марширующий прямо из ада: Джордж и Глория Деммики, Пеория Смит, Билл Таггл, Вернон Клейн, шикарная блондинка по имени Арлин Кейн… и даже двое тупиц-маляров.

В общем, путаница еще та.

Понурив голову, я поплелся к себе в кабинет. Плотно закрыл за собой дверь и уселся за стол. Приглушенный уличный шум доносился ко мне из-за закрытых окон. Я подумал, что для любого нормального человека это утро по-прежнему остается прекрасным и идеальным — таким идеальным, что впору метить его знаком качества, — но для меня яркий свет дня померк… и внутри и снаружи. Я вспомнил про выпивку в нижнем ящике, но после всего, что случилось, мне было лень даже нагнуться, чтобы достать бутылку. Даже такая вот малость показалась мне вдруг непосильным трудом. Все равно что карабкаться на Эверест в теннисных туфлях.

Запах свежей краски проник даже в святая святых — то есть ко мне в кабинет, отделенный от коридора просторной приемной. Обычно мне нравился этот запах, но не сейчас. Сейчас это был запах всего, что пошло не так, начиная еще со вчерашнего вечера, когда Деммики не вернулись с ночной гулянки в свой «голливудский бунгало», по обыкновению перебрасываясь идиотскими шуточками, и не врубили на полную громкость музыку, и не ввергли в истерику своего бесноватого пса, который вечно визжал и лаял, когда они затевали свои разборки. Я вдруг осознал — со всей ясностью и отчетливостью, в точности так, как, по моим представлениям, приходят великие истины и откровения к тем немногим счастливцам, к кому они все же приходят, — что если бы врачам удалось вырезать опухоль, убивавшую старого лифтера из Фулвайдер-билдинг, она оказалось бы белой. Устрично-белой. И пахла бы как свежая краска «Датч-Бой».

Эта мысль уморила меня окончательно. Я опустил голову, до боли сжимая виски ладонями, чтобы удержать ее на месте… или чтобы она не взорвалась, испачкав все стены. И когда у меня за спиной тихо открылась дверь и кто-то вошел в кабинет, я даже не обернулся. У меня просто не было сил.

Кроме того, у меня появилось странное ощущение, что я и так знаю, кто это вошел. То есть имени я назвать бы не смог, но шаги этого человека были мне знакомы. Как и запах его одеколона, хотя я не вспомнил бы его название даже под дулом пистолета. И по очень простой причине: я его просто не знал. Такой запах попался мне первый раз в жизни. Но тогда возникает резонный вопрос: как я его узнал, если ни разу не нюхал раньше? На этот вопрос я, наверное, не отвечу. И тем не менее.

Но хуже всего было даже не это. Хуже всего было то, что я перепугался до полусмерти. Я повидал в жизни всякое: и заряженные пистолеты в руках взбешенных мужчин — что было, ясное дело, погано, — и кинжалы в руках разъяренных женщин, что было в тысячу раз хуже; меня привязывали к колесу «паккарда», стоявшего на пути груженого состава; меня даже вышвыривали из окна, с третьего этажа. Жизнь интересная и насыщенная, ничего не скажешь, но никогда прежде я так не боялся — ничто не пугало меня сильнее, чем этот запах одеколона и мягкие шаги.

Впечатление было такое, что голова у меня весит с полтонны, не меньше.

— Клайд.

Я знал этот голос. Никогда в жизни его не слышал и тем не менее знал, как свой собственный. Одно только слово, и вес моей головы подскочил ровно до тонны.

— Убирайся отсюда, кто бы ты ни был, — выдавил я, не поднимая глаз. — Контора закрыта. — И что-то заставило меня добавить: — На ремонт.

— Неудачный день, Клайд?

Мне показалось, или в голосе и вправду было сочувствие? Может, и было, но от этого мне почему-то стало еще хуже. Я не знаю, кто этот урод, но я не нуждаюсь в его сочувствии. Мне что-то подсказывало, что его симпатия гораздо опаснее его ненависти.

— Нормальный день, — процедил я сквозь зубы, поддерживая руками свою больную тяжелую голову и упорно глядя на ватман, покрывавший крышку стола. В ее верхнем левом углу был телефон Мевис Вельд. Я перечитывал номер снова и снова: БЕверли 6—4214. Мне показалось, что это удачная мысль — зацепиться взглядом за ватман. Я не знал, кто этот человек, но одно знал точно: я не хочу его видеть. В этом — если больше ни в чем — я был уверен на сто процентов.

— По-моему, ты немного… неискренен, скажем так, — произнес голос с мягким укором, и в нем действительно было сочувствие; от этих слов мой желудок скрутило. Ощущение было такое, что внутри у меня судорожно сжался кулак, пропитанный кислотой. Посетитель уселся на стул, скрипнувший под его тяжестью.

— Я не совсем понял, что вы имели в виду, но ладно, спорить не буду, — выдавил я. — А теперь, когда мы пришли к соглашению, почему бы вам, уважаемый, не подняться со стула и не дернуть отсюда сейчас же? Сегодня мне хочется взять больничный, и я могу это сделать без всяких анализов, потому что я босс. Хорошо быть боссом?

— Вполне. Посмотри на меня, Клайд.

У меня все внутри сжалось, сердце, как говорится, пропустило один удар, но головы я не поднял. Я по-прежнему сидел, тупо глядя на БЕверли 6—4214, и даже поймал себя на интересной мысли. Я вдруг подумал, что Мевис Вельд мало и всех кругов ада. А когда я заговорил, мой голос был ровным и твердым. Я сам удивился такому спокойствию, но и преисполнился искренней благодарности.

— На самом деле я могу взять больничный на целый год. Поеду в Кармель, например. Буду сидеть на палубе с журнальчиком на коленях и смотреть, как в гавань прибывают большие корабли с Гавайев.

— Посмотри на меня.

Я нехотя поднял голову. Как будто меня что-то заставило. Он сидел прямо напротив, на том же самом стуле, где когда-то сидели и Мевис, и Ардис Макгилл, и Большой Том Хэтфилд. Даже Вернон Клейн однажды сидел тут, на этом стуле, когда принес фотографии своей дочки, одетой только в обкуренную блаженную улыбку и костюм Евы. И вот теперь там сидел и он. У него на лице все еще сохранился калифорнийский загар, и это лицо я уже видел раньше. В последний раз — меньше часа назад, когда я скреб его бритвой перед зеркалом в собственной ванной.

Выражение симпатии в его глазах — в моих глазах — повергло меня в состояние тихого шока. Я в жизни не видел таких страшных глаз. А когда он протянул мне руку — мою руку, — мне вдруг отчаянно захотелось развернуться в кресле, вскочить на ноги и бежать без оглядки прямо в окно. На седьмом этаже, между прочим. Может, я бы и поддался этому искушению, не будь я настольно растерян и потрясен. Да что потрясен?! Раздавлен… Я миллион раз читал это слово — любимое словечко авторов бульварного чтива, плохоньких детективов и слезливо-сопливых романов, — но что оно значит, прочувствовал только сейчас.

Внезапно в офисе потемнело. Утро было на редкость ясное, в этом я мог бы поклясться, но невесть откуда взявшееся облако заслонило солнце. Человек, сидевший напротив, был старше меня лет на десять, по меньшей мере, если и вовсе на пятнадцать. Его волосы были совсем седыми, мои — практически черными, но это не отменяло простого факта: не важно, как он себя называет и на сколько лет выглядит, он — это я. Разве мне не показалось, что его голос звучит знакомо? Ну да, все правильно. Когда вы слушаете свой собственный голос в записи — то есть со стороны, — он тоже звучит знакомо, но все же немного не так, как у вас в голове.

Он поднял со стола мою вялую ладонь, пожал ее с живостью агента по продаже недвижимости, который почуял возможность как следует поживиться, и уронил обратно. Рука безвольно шлепнулась на картонку, накрыв телефон Мевис Вельд. Когда я поднял пальцы, я увидел, что номер исчез. И вообще все номера, нацарапанные на бумаге более чем за год, исчезли. Подкладка была чиста, как… ну, как совесть истового баптиста.

— Боже, — выдохнул я. — Боже мой.

— Ни в коем случае, — заявила моя престарелая копия с той стороны стола. — Лэндри. Сэмюэл Д. Лэндри. К вашим услугам.

V. Интервью с Господом Богом

Хотя я был ошеломлен и растерян, мне не составило труда вспомнить это имя. Наверное, потому, что я его слышал совсем недавно. Буквально пару минут назад. Согласно Маляру Номер Два, именно из-за Сэмюэла Лэндри длинный темный коридор, ведущий в мой офис, скоро станет устрично-белым. Лэндри был хозяином Фулвайдер-билдинг.

Мне вдруг пришла в голову идиотская мысль, но ее патентованный идиотизм все-таки не затмил и проблеск внезапной надежды. Есть такая теория, что все люди на Земле имеют своих двойников. Может быть, Лэндри — как раз мой двойник? А что, если мы идентичные близнецы, разобщенные двойники, родившиеся у разных родителей с разрывом в десять — пятнадцать лет? Эта безумная мысль не объясняла всех остальных странностей сегодняшнего дня, но черт побери… мне нужно было зацепиться хотя бы за что-то.

— Вы по какому вопросу, мистер Лэндри? — Как я ни старался, у меня все равно дрожал голос. — Если насчет аренды, то дайте мне день или два, чтобы я разобрался с делами. Похоже, у моей секретарши неожиданно обнаружилось неотложное дело в родном городке под названием Глубокая Задница, штат Айдахо.

Лэндри не обратил никакого внимания на мою жалкую попытку перевести разговор на другую тему.

— Да, — сказал он задумчиво, — как я понимаю, денек у тебя сегодня был не из приятных… и это моя вина. Мне очень жаль, Клайд, правда. Личная встреча с тобой оказалась… ну, не совсем такой, как я себе представлял. То есть совсем не такой. Во-первых, ты мне понравился. Я даже не думал, что ты мне настолько понравишься. Но пути назад уже нет. — Он глубоко вздохнул. И этот вздох очень мне не понравился.

— Я не понимаю, о чем вы, — теперь мой голос дрожал еще сильнее, а лучик надежды тускнел. Мне вообще было нехорошо. Впечатление было такое, что у меня в голове вместо мозгов пустота при острой кислородной недостаточности.

Он не ответил. Он молча нагнулся и поднял тонкий кожаный портфель, который стоял на полу прислоненным к передней ножке кресла. На портфеле были оттиснуты инициалы С.Д.Л., из чего я заключил, что посетитель принес его с собой. Я вообще очень смекалистый парень, и два года подряд — в тридцать четвертом и тридцать пятом — меня признавали «лучшим сыщиком года» вовсе не за красивые глаза.

Такого портфеля я в жизни не видел — он был слишком мал и тонок для дипломата и закрывался не на ремешки или замок, а на молнию. И сама молния была странной. Я никогда раньше не видел таких тонких и мелких зубчиков. Да и на металл это было совсем не похоже.

Но это было еще не все. Даже если не принимать во внимание болезненное сходство Лэндри со мной, в нем было немало других непонятных странностей. Прежде всего он совершенно не походил на процветающего бизнесмена, каким можно было бы представить владельца Фулвайдер-билдинг. Понятно, что это не «Риц», но все-таки здание в центре Лос-Анджелеса, а мой клиент (если это действительно был клиент) выглядел как бродяга в хороший день, когда ему посчастливилось принять душ и побриться.

На нем были какие-то непонятные штаны из синей джинсовой ткани, простая белая рубашка без воротника и спортивные тапочки… только опять же какие-то странные. Я таких в жизни не видел. Огромные такие «копыта» на толстенной подошве. Мне они напоминали ботинки Бориса Карлоффа в сцене пробуждения Франкенштейна, и если тот материал, из которого они сделаны, был парусиной, то я готов съесть свою шляпу. Красная надпись с боков звучала как название блюда из дешевой китайской закусочной: РИБОК.

Я взглянул на картонку, покрывавшую стол — которая когда-то была вся исписана телефонными номерами, — и вдруг понял, что не могу вспомнить номер Мевис Вельд, хотя только прошлой зимой звонил ей, наверное, миллион раз. Мне стало страшно. То есть мне и до этого было страшно… но теперь стало еще страшнее.

— Послушайте, мистер, почему бы вам быстренько не изложить свое дело и не убраться отсюда? — сказал я резко. — Хотя по здравому размышлению… может быть, «изложить свое дело» мы с вами пропустим и начнем непосредственно с «поскорее убраться отсюда»?

Он улыбнулся… устало, как мне показалось. И это мне не понравилось тоже. Его лицо было страшно усталым. И страшно печальным. Это было лицо человека, который прошел через такие кошмары, которые мне и не снились. Я даже почувствовал некоторую симпатию к этому загадочному посетителю, но страх был сильнее симпании. Страх и еще — злость. Потому что это было мое лицо, а этот урод поизносил его в хвост и в гриву.

— Прости, Клайд, но так не пойдет.

Лэндри взялся за молнию на своем странном портфеле, и я вдруг понял, что отдал бы полжизни, лишь бы только он никогда ее не открывал. Не зная, как его остановить, я брякнул первое, что пришло в голову:

— Вы всегда посещаете арендаторов одетым как фермер, который выращивает капусту? Вы что, из этих оригиналов-миллионеров?

— Да, я и вправду большой оригинал. И у тебя не получится сделать то, что ты задумал, Клайд.

— Откуда вы знаете, что я заду…

И тогда он сказал то, чего я так боялся:

— Я знаю все твои мысли, Клайд. В конце концов я — это ты.

Последний лучик надежды угас. Я облизал вдруг пересохшие губы и заставил себя говорить. Все что угодно, лишь бы не дать ему открыть эту змейку. Все что угодно. Мой голос звучал хрипло, но все же звучал, что уже радовало.

— Да, я заметил сходство. Хотя я не знаю такого одеколона. Сам-то я пользуюсь «Олд Спайсом».

Его пальцы сомкнулись на замке молнии, но не потянули. Пока.

— Но тебе нравится, правда? — сказал он уверенно. — И ты стал бы им пользоваться, если бы он продавался там на углу, в парфюмерном киоске? Но только вот незадача: ты его не найдешь ни в одном парфюмерном. Одеколон называется «Aramis», и его изобретут только лет через сорок с лишним. — Он глянул на свои уродливые ботинки. — И мои кроссовки тоже.

— Что еще за чертовщина?

— Да, вполне может быть, что без черта тут не обошлось, — сказал Лэндри без тени улыбки.

— Откуда вы?

— Я думал, ты знаешь. — Лэндри расстегнул молнию, и я увидел какое-то прямоугольное устройство из мягкого пластика. Оно было точно такого же цвета, каким еще до заката станет коридор седьмого этажа. Ничего подобного я в жизни не видел. Названия на этой хреновине не было, только что-то вроде серийного номера: Т-1000. Лэндри достал его из чехла, сдвинул защелки по краям и поднял крышку — некое подобие телеэкрана из фильмов про Бака Роджерса. — Я из будущего, — сказал Лэндри. — Как в фантастическом рассказе.

— Скорее уж из психушки, — выдавил я.

— Но не совсем как в рассказе, — продолжал он, пропустив мимо ушей мое оскорбительное замечание. — Да, не совсем. — Он нажал на какую-то кнопку с левого бока пластмассовой коробки. Раздалось тихое жужжание, потом короткий писк. Хреновина у него на коленях была похожа на странную стенографическую машинку… и мне почему-то казалось, что это не так уж и далеко от истины.

Он взглянул на меня и спросил:

— Как звали твоего отца, Клайд?

Я посмотрел на него и мне опять захотелось облизать губы. В комнате по-прежнему было темно, облака, которых не наблюдалось, когда я заходил в здание, затянули солнце. Лицо Лэндри плавало во мраке, как старый сморщенный воздушный шар.

— А как это влияет на цену на огурцы в Монровии? — съязвил я.

— Ты ведь не знаешь, правда?

— Разумеется, знаю.

И я действительно знал. Просто никак не мог вспомнить, вот и все. Имя вертелось у меня на языке, но никак не давалось. Как и телефон Мевис Вельд, кажется БЭйшор чего-то там.

— А мать?

— Вы что, издеваетесь?!

— А, вот еще, полегче… какую школу ты окончил? Каждый нормальный американец помнит свою школу, правильно? Или первую девушку, с которой он стал мужчиной. Или город, в котором он вырос. Вот ты, например, где вырос? В Сан-Луис Обиспо?

Я открыл было рот, но ничего не сказал.

Потому что не знал, что сказать.

— Может быть, в Кармеле?

Это звучало похоже… но нет. Не то.

У меня кружилась голова.

— Или это был город Дыра Заштатная, штат Нью-Мексико?

— Прекрати! — заорал я.

— Так ты знаешь? Или нет?

— Да, знаю! Это был…

Лэндри наклонился над своей странной пишущей машинкой и застучал по клавишам.

— Сан-Диего! Родился и вырос!

Он положил машинку на стол и развернул так, чтобы я смог прочесть слова в окошке над клавиатурой.

Сан-Диего! Родился и вырос!

Мой взгляд упал на надпись, идущую по рамке вокруг экрана.

— Что такое «Тошиба»? — полюбопытствовал я. — Гарнир к китайскому блюду «Рибок»?

— Японская электронная компания.

Я сухо рассмеялся.

— Вы так шутите, мистер? Япошки даже вертушку игрушечную не сделают так, чтобы не перепутать детали.

— Уже нет. Сейчас все по-другому. Кстати, насчет сейчас… Какой сейчас год?

— Тысяча девятьсот тридцать восьмой, — выпалил я, потом поднял затекшую руку к губам. — Нет, тридцать девятый.

— Или, может быть, сороковой, — вставил он.

Я промолчал, но почувствовал, что лицо начинает гореть.

— Не вини себя, Клайд. Ты не знаешь, потому что я сам не знаю. Всегда оставляю этот аспект неопределенным. Я не определяю конкретное время, я пытаюсь создать ощущение времени… скажем, эпоха мелочной торговли. Можно и так назвать, если угодно. Или эпоха гангстеров, веселое время. Большинство моих читателей именно так это и воспринимают. И потом, это удобно для редактирования, чтобы не мучиться и не просчитывать каждый раз, сколько времени прошло между тем или иным событием. Ты не замечал, что ты, когда говоришь о прошлом, чаще всего употребляешь неопределенные фразы: «так давно, что уже и не помню», или «в незапамятные времена», или «дольше, чем мне бы хотелось», или «когда Гектор был еще щенком»?

— Нет, вроде бы не замечал. — Но теперь, когда он мне об этом сказал, я и вправду задумался. И заметил. И вспомнил «Лос-Анджелес таймс». Я каждый день читал эту газету, но какие конкретно это были дни? Только теперь до меня дошло, что в шапке на первой странице никогда не было даты, а только лозунг: «Честнейшая газета Америки в честнейшем городе Америки».

— Ты так говоришь потому, что в этом мире время не движется. И в этом… — Лэндри запнулся и вдруг улыбнулся. Улыбочка, исполненная тоски и какого-то странного голодного устремления, получилась настолько жуткой, что я отвернулся. — В этом часть его обаяния, — закончил он.

Я был напуган, да. Но я умел быть крутым парнем, если так было нужно. И сейчас был как раз такой случай.

— Так что, черт возьми, тут происходит? Объясни толком.

— Хорошо… Только ты сам уже начал понимать, Клайд.

— Может быть. Я не знаю имен матери и отца, и имени первой девчонки, которую я уложил в постель, потому что вы их не знаете. Так?

Лэндри кивнул, улыбаясь мне, как учитель, чей ученик пошел по пути нелогичных решений и, вопреки ожиданиям, все-таки дал правильный ответ. Но в его глазах читалось все то же страшное сочувствие.

— И когда вы написали «Сан-Диего» на вашей машинке, эта мысль тут же передалась и мне…

Он снова кивнул, подбадривая меня.

— И вы владеете не только Фулвайдер-билдинг? — У меня в горле стоял комок. Я тяжело сглотнул, но это ни капельки не помогло. — Вы владеете всем.

Лэндри покачал головой.

— Нет, не всем. Только Лос-Анджелесом и его окрестностями. Этой версией Лос-Анджелеса с некоторыми подредактированными дополнениями.

— Хрень какая-то, — подытожил я, но едва слышным шепотом.

— Видишь картину слева от двери, Клайд?

Я глянул в ту сторону, хотя в этом не было необходимости. Я и так знал прекрасно, что на картине изображен Вашингтон на переправе через Делавэр, и висела там с… ну, с той поры, когда Гектор был еще щенком.

Лэндри снова поставил свою стенографическую машинку имени Бака Роджерса себе на колени и склонился над ней.

— Не надо! — заорал я, пытаясь дотянуться до него. Но у меня ничего не вышло. Руки мне не повиновались, как я ни старался. Меня охватила странная апатия. Я себя чувствовал обессиленым и совершенно опустошенным, как будто уже потерял пинты три крови, и она все еще продолжала течь.

Он опять застучал по клавишам. Повернул свой агрегат ко мне, чтобы мне были видны слова в светящемся окне. Там было написано: На стене, слева от двери, ведущей в «Страну сладкой Кэнди», висит наш глубоко уважаемый президент… но всегда слегка косо. Такой у меня оригинальный способ держать его в перспективе.

Я посмотрел на картину. Джордж Вашингтон исчез, а на его месте возник Франклин Рузвельт. Ф.Д.Р. улыбался с сигаретой во рту. Его мундштук торчал вверх под углом, который его приверженцы называли щегольским и лихим, а противники — вызывающе высокомерным. Фотография висела чуть криво.

— Вообще-то мне даже не нужен лэптоп, — сказал этот странный человек. Говорил он слегка смущенно, словно я его в чем-то обвинял. — Я могу это делать и просто сосредоточившись. Ты же видел, как исчезли номера с твоей картонки. Но с лэптопом все-таки проще. Может, я просто привык все записывать. А потом редактировать. Вообще, редактирование и правка — самое увлекательное в этой работе, потому что именно на данном этапе я вношу последние штрихи — маленькие, но характерные, — и картинка обретает живую четкость.

Я долго смотрел на Лэндри, а когда, наконец, заговорил, мой голос был мертвым.

— Вы меня придумали, да?

Он кивнул, и вид у него был смущенным. Как будто он сделал какую-то гадость.

— Когда? — Я испустил хриплый короткий смешок. — Или это не тот вопрос?

— Я не знаю, тот или не тот, и наверное, любой писатель сказал бы тебе то же самое. Но я знаю одно: это случилось не в раз, а в процессе. Впервые ты у меня появился еще в «Алом Городе», который я написал в семьдесят седьмом. Но ты с тех пор здорово изменился.

Тысяча девятьсот семьдесят седьмой год. Воистину, год Бака Роджерса. Я не хотел верить, что все это происходит на самом деле. Мне было удобнее думать, что это сон. Но вот что странно: мне бы, наверное, удалось убедить себя в нереальности происходящего, но мне мешал запах его одеколона — знакомый запах, которого я никогда в жизни не нюхал. Да и как бы я его понюхал? Это же «Арамис» — марка, знакомая мне не больше, чем «Тошиба».

— Постепенно ты развивался во что-то более сложное и интересное, — продолжал Лэндри. — Но вначале был все-таки пресноват. Я бы сказал, одномерный образ.

Он умолк, чтобы откашляться, и улыбнулся каким-то своим мыслям.

— Позор на мою неседую голову, — ввернул я.

Он поморщился, уловив злость в моем голосе, но заставил себя посмотреть мне в глаза и продолжить:

— Последняя книга с твоим участием называется «Вполне в духе падшего ангела». Я ее начал в девяностом, но закончил только в девяносто третьем. У меня были проблемы. Жизнь в это время вообще была… интересной. — Его улыбка вышла кривой и горькой. — А в интересные времена писатель не пишет хороших книг, Клайд. Уж поверь мне на слово.

Глядя на его дурацкую одежду, которая висела на нем, как на вешалке, я решил, что тут ему можно верить.

— Может быть, вы поэтому так по-крупному и прокололись на этот раз, — сказал я. — Насчет лотереи и сорока тысяч долларов. Это же полная ерунда. Там, за границей, они платят в песо.

— Да, знаю. Я и не говорю, что у меня не бывает проколов. В этом мире я, может быть, и претендую на роль Создателя… в этом мире или для этого мира… но сам по себе я простой человек. Однако когда я лажаюсь, ты и другие мои персонажи об этом не знают, Клайд. Потому что все мои противоречия и накладки — это все составляющие вашей жизни. Но Пеория лгал тебе. Я это знал и хотел, чтобы ты догадался.

— Зачем?

Он пожал плечами и снова смутился, как будто ему было стыдно.

— Наверное, чтобы немного тебя подготовить ко встрече со мной. Для этого все и делалось, начиная с Деммиков. Мне не хотелось уж слишком тебя пугать.

Любой сыщик, который не зря ест свой хлеб, всегда замечает, когда сидящий перед ним человек лжет, а когда говорит правду; а вот улавливать, когда клиент говорит правду, но при этом что-то скрывает — талант куда более редкий. И я глубоко убежден, что даже у гениев сыска подобные озарения случаются не всегда. Не знаю, может быть, сейчас у меня получилось только из-за того, что мы с Лэндри были настроены на одну мыслительную волну, но я чувствовал: он что-то недоговаривает. Вопрос был в другом: хочу ли я это знать?

Я уже было решил задать ему вопрос в лоб, но меня остановила внезапная и ужасная догадка, всплывшая ниоткуда, точно безумный призрак, просочившийся из стены проклятого дома. Я подумал о Деммиках. Вчера ночью у них было тихо. И причина тому проста: мертвые не орут и не ссорятся — это непреложный закон природы, из тех, что гласят, что вода мокрая или что камни падают вниз. Есть вещи, которые просто и есть и никогда не меняются. Никогда. Я сразу почувствовал — буквально с первого дня знакомства, — какой яростный нрав скрывается у Джорджа под корочкой «мирного человека из общества», и что за миленьким личиком и взбалмошными повадками Глории Деммик притаилась кусачая сука, готовая вцепиться вам в горло в любой момент. Они были какими-то уж слишком ненатуральными, больше похожими не на реальных людей, а на персонажей бродвейских мюзиклов Коула Портера, понимаете? И теперь я был почему-то уверен, что Джордж все же сорвался и придушил свою милую женушку… а заодно и визгливого пса. Не исключено, что в данный момент Глория подпирает стену в ванной между душем и толчком, лицо у нее почернело, глаза выпучены наподобие мутных мраморных шариков, а между синими губами торчит вывалившийся язык. Корги лежит головой у нее на коленях с проволочной вешалкой, туго обмотанной вокруг шеи. Его истошные визги и лай затихли уже навсегда. А сам Джордж? Валяется бездыханный где-нибудь на кровати с пустой упаковкой Глориного снотворного под боком. Никаких больше плясок в клубе «Аль Ариф», никаких вечеринок, никаких громких дел об убийствах в богемных кругах Палм-Дезерт или Беверли-Глен. Сейчас они потихонечку остывают, привлекают мух и меняют цвет своего модного бронзового загара на мертвенно-синюшный.

Джордж и Глория Деммик, которые умерли в странной машинке этого человека. Которые умерли у него в голове.

— То есть вы не хотели меня пугать. Дерьмово у вас получилось, скажу я вам, — заметил я.

И тут же подумал: а как такое могло получиться нормально? Как можно вообще подготовить обычного смертного человека к встрече с Господом Богом? Готов спорить, что и Моисей весь вспотел под своим балахоном, увидев огненный куст. А я — всего-навсего частный сыщик, работающий на ставке сорок долларов в час плюс еще кое-что на покрытие расходов.

— «Вполне в духе падшего ангела» — это история Мевис Вельд. Само имя, Мевис Вельд, взято из романа «Сестричка» Реймонда Чандлера. — Он взглянул на меня с видом смущенной растерянности с легким налетом вины. — Это литературная реминисценция.

— Хитро. Кстати, имя этого парня мне ничего не говорит.

— Разумеется. В твоем мире, который даже не мир, а всего лишь моя версия Лос-Анджелеса, Чандлера просто не существовало. Зато в своих книгах я использовал разные имена и названия из его романов. В Фулвайдер-билдинг снимал офис Филип Марлоу, детектив из книг Чандлера. Вернон Клейн… Пеория Смит… и Клайд Амни, конечно. Так звали адвоката в «Разборе полетов».

— И это у вас называется реминисценцией?

— Да.

— Ну, как знаешь. Хотя у нас это все называется плагиат. — Мне вдруг стало смешно, что мое имя придумано человеком, о котором я никогда не слышал, — человеком из мира, о котором я знать не знал и даже не подозревал о его существовании.

Лэндри побагровел, но не отвел глаза.

— Ладно, ладно. Согласен: я кое-что передрал. Например, перенял стиль Чандлера, но так я же не первый. Росс Макдональд проворачивал то же самое в пятидесятых — шестидесятых, а Роберт Паркер — в семидесятых — восьмидесятых. И критики, кстати, всячески их превозносили за это. Кроме того, Чандлер сам много взял от Хэммета и Хемингуэя, не говоря уже о писателях в жанре бульварного чтива типа…

Я поднял руку.

— Давай мы пропустим литературный обзор и перейдем к завершающему этапу. Все это слегка отдает сумасшествием, но… — Я взглянул на портрет Рузвельта, потом на непривычно пустую картонку на крышке стола, потом опять на изможденную физиономию человека по ту сторону стола. — Скажем так, я тебе поверил. Но тогда возникает такой вопрос: что ты здесь делаешь? Зачем ты сюда заявился?

Но я уже знал ответ. Я как-никак профессиональный сыщик. Только на этот раз мне подсказало разгадку сердце, а не голова.

— Я пришел за тобой.

— За мной.

— Прости, Клайд, но именно за тобой. Боюсь, придется тебе поменять представление о собственной жизни. Попробуй взглянуть на нее по-другому… ну, скажем… как на пару ботинок. Ты их снимаешь, я надеваю. Завязываю шнурки и ухожу.

Ну да, разумеется. Именно за этим он и пришел. И я вдруг понял, что мне надо сделать… это был мой единственный выход.

Мне надо избавиться от него.

Я изобразил широкую поощряющую улыбку. Улыбку типа «давай, парень, рассказывай». В то же время я подобрал ноги под кресло, готовясь мгновенно рвануться и наброситься на него. Мне уже было ясно: из этой комнаты выйдет кто-то один. Либо он, либо я. И я сделаю все, чтобы это был я.

— Серьезно? — Я сделал круглые глаза. — Как интересно. А что будет со мной, Сэмми? Что будет с сыщиком, оставшимся без ботинок? Что будет с Клайдом…

Амни. Это слово — моя фамилия — стало бы последним словом, которое этот чужак, этот бесчестный вор услышал бы в своей жизни. Я собирался произнести его за секунду до решающего прыжка. Но похоже, что эта проклятая телепатия работала в обе стороны. Он закрыл глаза, но я успел уловить выражение тревоги в глубине его черных зрачков. Его губы сжались, лицо сделалось напряженным и сосредоточенным. На этот раз он не воспользовался своим агрегатом имени Бака Роджерса; наверное, он понимал, что на это нет времени.

Лэндри заговорил нараспев, словно не складывал фразы, а читал их с листа:

— «Его откровения подействовали на меня как какой-то наркотик. Я вдруг весь обмяк, словно из меня вытянули все силы. Ноги сделались как разваренные спагетти. Я откинулся на спинку кресла и уставился на него — ничего другого мне просто не оставалось».

Я весь обмяк, ноги стали как ватные. В общем, я откинулся на спинку кресла и уставился на Лэндри. Ничего другого мне просто не оставалось.

— Не шедевральный, конечно, абзац. — Он произнес это так, словно передо мной извинялся. — Но я не люблю сочинять на ходу. У меня это плохо выходит.

— Сволочь, урод, сукин сын. — Меня хватало только на шепот.

— Да, — безропотно согласился он. — Наверное, так и есть.

— Зачем тебе это надо? Зачем ты крадешь мою жизнь?

Его глаза засверкали злостью.

— Твою жизнь, говоришь? Ты сам прекрасно все знаешь, Клайд, хотя и боишься себе признаться. Это не твоя жизнь. Я придумал тебя. Как сейчас помню, когда это было. В январе семьдесят седьмого, в один унылый дождливый день. И ты жил в моем воображении и в моих книгах до теперешнего момента. Я дал тебе жизнь, и я вправе ее забрать.

— Как благородно, — усмехнулся я. — Но представь, что сейчас к нам сюда вошел бы Господь Бог и принялся бы распускать твою жизнь на нитки, как старый ненужный шарф… тогда, наверное, тебе было бы проще понять мою точку зрения.

— Не буду спорить. По-своему ты прав. Да и какой смысл спорить с самим собой? Это все равно что в играть в одиночку в шахматы. Если честно играть, так и так будет ничья. Давай скажем просто: я делаю то, что я делаю, потому что могу.

Как ни странно, но я вдруг успокоился. Это мы уже проходили. Когда кто-то вроде бы взял над тобой верх, надо заставить его говорить. Причем говорить без умолку. Это сработало с Мевис Вельд, сработает и теперь. Когда они чувствуют свою силу, они говорят что-то вроде: «Теперь уж чего?! Теперь я тебе расскажу кое-что интересное напоследок…». Или: «Тебе надо знать то-то и то-то? Хорошо, я тебе расскажу, все равно это уже ничего не изменит».

Версия Мевис была малость поэлегантнее: «Я хочу, чтобы ты знал, Амни… ты хотел узнать правду, ну так забирай эту правду с собою в ад. Обсудишь ее на досуге с дьяволом за кофе с пирожными». Не важно, что они говорят. Главное, чтобы они говорили. Пока человек говорит, он не будет стрелять.

Поэтому надо затягивать разговор. Пусть они говорят, а ты слушай их и надейся, что откуда-нибудь да появится дружественная кавалерия, которая все-таки подоспеет тебе на подмогу.

— Но зачем тебе это, я никак не могу понять? Обычно все по-другому бывает. То есть, как правило, вы, писатели, не врываетесь в свои книги, а тихо-мирно получаете гонорары и пишете новые книжки… или я ошибаюсь?

— Тянешь время, Клайд? Хочешь заставить меня говорить?

Мне как будто врезали в под дых. Но я собирался играть до последней карты. Так что я лишь усмехнулся и пожал плечами.

— Может быть. А может быть, и нет. Но как бы там ни было, мне действительно интересно. — Тут я не соврал.

Он неуверенно посмотрел на меня, потом склонился над своей адской пишущей машинкой — когда он застучал по клавишам, все мое тело скрутили судороги, — и снова выпрямился.

— Ладно, я тебе расскажу. Теперь-то чего?! Все равно это уже ничего не изменит.

— Угу.

— Ты умный парень, Клайд. И ты полностью прав: писатели редко вживаются в те миры, которые создают в своих книгах. А если кто-то из них по-настоящему погружается в такой вот выдуманный мир, то он в нем же и застревает. В его сознании проходит какая-то жизнь… но только в сознании, потому что его тело прозябает на уровне овоща в какой-нибудь психбольнице. Но таких очень мало. В массе своей мы — лишь туристы в стране собственного воображения. И я такой же турист. Пишу я медленно. Кажется, я уже говорил, что я постоянно мучаюсь с композицией и развитием сижета… но за десять лет я все-таки выдал пять книг о Клайде Амни, причем каждая следующая получалась успешнее предыдущей. В восемьдесят третьем я ушел с работы… кстати, я был директором регионального филиала одной очень солидной страховой компании… и сделался профессиональным писателем. У меня была жена, которую я безумно любил, и сынишка, который был для меня дороже всего на свете, и я был счастлив. По-настоящему счастлив. Мне казалось, что лучше уже не бывает.

Мой собеседник заерзал в кресле и передвинул руку. Я заметил, что на потертой ручке уже не было черной дырки, выжженной сигаретой Ардис Макгилл.

— И я оказался прав. — Он издал холодный, горький смешок. — Лучше действительно не бывает. А вот хуже бывает. И так оно и случилось. Месяца через три после того, как я начал «Вполне в духе падшего ангела», Дэнни — наш сын — упал в парке с качелей и сильно ударился головой. Разбил черепушку, как говорят тут у вас.

Его губы скривились в улыбке, такой же холодной и горькой, каким был его смех.

— Он потерял много крови… ты видел немало разбитых голов, так что ты знаешь, как это выглядит… Линда перепугалась до полусмерти. Но доктора оказались на высоте, и все обошлось сотрясением. Его состояние стабилизировалось, ему перелили пинту крови, чтобы восполнить потерю. Может быть, в этом и не было необходимости — и эта мысль постоянно меня преследует, — но ему все-таки перелили кровь. Понимаешь, когда он ударился головой, это было совсем не смертельно… а вот кровь оказалась смертельной. Она была заражена СПИДом.

— Чем?

— Благодари своего Бога, что ты не знаешь. В твое время этого еще не было. Эта гадость появится только в середине семидесятых. Как одеколон «Арамис».

— А что это за СПИД?

— Это вирус. Он разрушает иммунную систему. Полностью разрушает, так что твой организм перестает сопротивляться любым болезням. И тогда всякая пакость, от рака и до ветрянки, расцветает у тебя внутри пышным цветом. И ничего нельзя сделать.

— Великий Боже!

Он опять усмехнулся, только усмешка больше напоминала судорогу.

— Пусть будет великий, как скажешь. СПИД преимущественно передается половым путем, но иногда им заражаются и через переливание крови. Можно сказать, что мой сын выиграл главный приз в самой злосчатной на свете la loteria.

— Мне очень жаль.

И мне действительно было жаль этого сухопарого человека с усталым лицом, хотя я и боялся его до смерти. Так потерять ребенка… что может быть хуже? Что-то, наверное, может — всегда находится что-то совсем уже мерзостное, — но чтобы такое придумать, придется действительно поднапрячь мозги.

— Спасибо. Спасибо, Клайд. По крайней мере мучился он недолго. Дэнни упал с качелей в мае. Первые пурпурные пятна — саркома Капоши — появились в сентябре, как раз перед его днем рождения. А умер он 18 марта 1991 года. Он, может быть, и не мучился так, как некоторые, но ему тоже досталось. Да, ему сильно досталось.

Я не имел ни малейшего представления, что такое саркома Капоши, но спрашивать не собирася. Я и так уже знал больше, чем мне бы хотелось.

— Теперь ты понимаешь, Клайд, почему я так задержался с работой над книгой?

Я молча кивнул.

— Я пытался заставить себя работать. Главным образом, потому что я верил: этот воображаемый мир вылечит мою боль. Может, мне нужно было в это верить. Я пытался прийти в себя и жить дальше, но все продолжало лететь в тартарары — как будто на этом романе лежало проклятие, которое превратило меня в Иова. После смерти Дэнни моя жена впала в тяжелую депрессию. Я был так озабочен ее состоянием, что не сразу заметил какие-то красные пятнышки, проступившие у меня на ногах, животе и груди. Они ужасно чесались. Я знал, что это не СПИД, и вначале не стал обращать на них слишком много внимания. Но время шло, и мое состояние ухудшалось. У тебя когда-нибудь был лишай, Клайд? Опоясывающий лишай?

Но прежде чем я покачал головой, он рассмеялся и шлепнул себя по лбу с видом «какой же я идиот».

— Конечно же, не было. У тебя вообще не было ничего хуже похмелья. Лишай, дорогой мой сыщик, — это смешное название для одного очень противного хронического недуга. В моей версии Лос-Анджелеса есть неплохие лекарства для облегчения его симптомов, но мне они помогали слабо; к концу девяносто первого я весь извелся. Отчасти мои мучения происходили из-за ужасной депрессии после смерти Дэнни, но вдобавок у меня начались страшные боли и непрекращающаяся чесотка. Неплохое название для книги об исстрадавшемся писателе, как считаешь? «Агония и чесотка, или Томас Харди вступает в зрелость». — Он издал хриплый короткий смешок.

— Как скажешь, Сэм.

— Я скажу, что это был просто ад. Сейчас уже можно шутить и смеяться, но ко Дню Благодарения того злополучного года мне было совсем не до шуток: спал я максимум три часа в сутки, и нередко бывали такие дни, когда мне казалось, что у меня кожа сползает и хочет удрать, как какой-нибудь колобок. Скорее всего я поэтому и не замечал, что творилось с Линдой. А потом…

Я не знал. Не мог знать… но все-таки знал.

— Она покончила собой.

Он кивнул.

— В марте девяносто второго года, в годовщину смерти Денни. Больше двух лет назад.

Одинокая слеза скатилась вниз по его морщинистой, преждевременно постаревшей щеке, и мне вдруг пришло в голову, что он старел не постепенно, а сразу. Мне было не очень приятно думать, что меня создал такой занюханный мелкий божок явно из низшей божественной лиги, но зато это многое объясняло. Мои недостатки, в первую очередь.

— Ладно, хватит. — Его голос дрожал и от слез, и от злости. — Ближе к делу, как говорят у вас. У нас говорят «кончай базар», но это одно и то же. Я закончил роман. В тот день, когда я обнаружил Линду в постели мертвой — точно так же сегодня найдут и Глорию Деммик, — у меня уже было готово сто девяносто страниц. Я как раз дошел до того момента, когда ты выудил брата Мевис из озера Тахо. Через три дня после похорон я вернулся домой, запустил компьютер и принялся за страницу под номером сто девяносто один. Тебя это шокирует?

— Нет.

Я подумал, не спросить ли его, что такое компьютер, но счел за лучшее промолчать. Эта штука у него на коленях, наверное, и есть компьютер.

— Стало быть, ты в меньшинстве. Это шокировало тех немногих друзей, которые у меня еще оставались. Причем шокировало неслабо. Родственники Линды решили, что я бесчувственный и толстокожий, как кабан-бородавочник. У меня не было сил объяснять всем и каждому, что я пытался спастись. Пошли они на хрен, как говорит наш Пеория. Я схватился за книгу, как утопающий за спасательный круг. Я схватился за тебя, Клайд. Лишай по-прежнему меня мучил, и это сильно тормозило работу… а иногда так вообще не давало работать, иначе я появился бы здесь раньше… в общем, болезнь меня задержала, но все же не остановила. Я стал поправляться — по крайней мере физически, — как раз к концу работы над книгой. Но как только я завершил роман, я опять впал в депрессию. Когда я вычитывал рукопись на предмет правки, я был в каком-то тумане. Мало что соображал. Помню только пронзительное сожаление… и боль потери… — Он посмотрел мне в глаза и спросил: — Ты хоть что-нибудь понимаешь?

— Да.

Я и вправду его понимал. Пусть это звучит просто дико, но я его понимал.

— В доме оставалось еще много всяких таблеток. Мы с Линдой во многом походили на Деммиков, Клайд. Мы действительно верили в то, что химия делает нашу жизнь лучше, и пару раз я был очень близок к тому, чтобы проглотить пару горстей этой дряни. Я не думал об этом как о самоубийстве. Мне просто хотелось догнать своих. Линду и Дэнни. Догнать их, пока не поздно.

Я кивнул. Я знал, что это такое. То же самое думал и я, когда через три дня после нашего слезного расставания с Ардис Макгилл в той же «Блондиз», я нашел ее в этой душной мансарде с аккуратненькой синей дырочкой посреди лба. Только разница была в том, что на самом деле ее убил Сэм Лэндри, обставив это поганое дельце при помощи некоей умозрительной пули у себя в голове. Да, именно он и никто другой. В моем мире Сэм Лэндри — этот усталый человек в дурацких джинсовых штанах — отвечал за все. Мысль, конечно, бредовая. Совершенно бредовая… но с каждой секундой она становилась все более здравой.

Я обнаружил в себе достаточно сил, чтобы развернуть вращающееся кресло и посмотреть в окно. То, что я там увидел, почему-то не слишком меня удивило: Сансет-бульвар и все вокруг замерло. Машины, автобусы, пешеходы — все остановилось. За окном был не город в движении, а фотоснимок города. А почему бы и нет? Сейчас создателю этого мира было не до того, чтобы как-то оживлять свое творение. Он все еще был в плену собственной боли и горя. Черт возьми, мне еще повезло, что я сам мог хотя бы дышать.

— Так что же случилось? — спросил я. — Как ты сюда попал, Сэм? Можно мне тебя так называть? Ты не против?

— Нет, я не против. Но я тебе ничего особенного не скажу, потому что и сам не знаю. Я знаю только, что каждый раз, думая о таблетках, я вспоминал про тебя. Если конкретно, я думал: «Клайд Амни никогда бы такого не сделал, он бы высмеял всякого, кто так поступит. Он бы назвал это путем наименьшего сопротивления. Путем для трусов».

Я поразмыслил, решил, что это похоже на правду, и кивнул. Для человека, умирающего от неизлечимой болезни — типа рака Вернона или этого мерзкого вируса, который убил сына Лэндри, — я еще сделал бы исключение. Но добровольно откинуть копыта только потому, что у тебя депрессия… нет, это действительно для слабаков.

— Потом я стал думать: «Но кто такой этот Клайд Амни? Вымышленный персонаж… герой твоих книг. Ты его сам придумал». Но так продолжалось недолго. Только непробиваемые тупицы — в основном политики и адвокаты — насмехаются над фантазией и считают, что вещь не может быть реальной, если ее нельзя выкурить, или пощупать, или погладить, или трахнуть, в конце концов. Они насмехаются потому, что у самих у них воображение напрочь отсутствует, и они просто не чувствуют его силы. А я ее чувствовал. Еще бы не чувствовать — оно меня кормит и поит последние десять лет, это самое воображение. И в то же время я знал, что не смогу жить в том мире, который я называл «реальным». А под словом «реальный» мы все, кажется, подразумеваем «единственный». Мне было ясно, что есть только одно место, куда можно уйти и встретить теплый прием, и только один человек, которым я могу стать, если туда попаду. Место — вот этот самый Лос-Анджелес тридцатых годов. Человек — ты. Клайд Амни.

Я услышал слабое жужжание, исходившее из его пластиковой машинки, но не повернулся к нему.

Отчасти — потому что боялся.

Отчасти — потому что уже и не знал, смогу ли.

VI. Последнее дело Амни

На улице, семью этажами ниже, застыл мужчина, уставившись на обнаженную ногу красотки, что поднималась по ступенькам в автобус — восемьдесят пятый автобус, в сторону центра. Дальше по улице маленький мальчик со старой обшарпанной бейсбольной перчаткой пытался поймать мячик, замерший в полуметре от его головы. Рядом, в футах шести над землей — как дух, вызванный второразрядной ярмарочной прорицательницей, — зависла одна из газет со столика, перевернутого Пеорией Смитом. Невероятно, но даже с такого немалого расстояния я сумел разглядеть на ней две фотографии: Гитлера над сгибом и почившего в бозе кубинского дирижера под ним.

Голос Лэндри звучал словно откуда-то издалека:

— Вначале я думал, что все закончится очень плачевно — меня определят в психушку, где я проведу весь остаток жизни, воображая, что я — это ты. Хотя… это было бы еще терпимо. Потому что в психушке было бы заперто только мое физическое Я, понимаешь? Но потом, постепенно, я стал понимать, что есть другой выход… я подумал, что должен быть способ… ну… как-нибудь проскользнуть в воображаемый мир. И знаешь, кто открыл мне дорогу?

— Да, — сказал я, не оглядываясь. У меня за спиной снова раздался треск клавиш, и газета, висевшая в воздухе, мягко опустилась на тротуар. Через пару секунд на перекресток Сансет и Фернандо вылетел старый седан модели «Де Сото». Он сбил парнишку с бейсбольной перчаткой, и оба исчезли. Но мячик остался. Он упал на мостовую, подкатился к канализационной решетке и снова замер.

— Знаешь? — Теперь голос Лэндри звучал удивленно.

— Да. Пеория.

— Правильно. — Он нервно рассмеялся и откашлялся. — Я все забываю, что ты — это я.

Мне подобная роскошь была недоступна.

— Я как раз взялся за новую книгу, но работа застопорилась с самого начала. Я шесть раз переписывал первую главу, но получалась какая-то ерунда. А потом я пришел к интересному заключению: Пеория Смит тебя не любит.

Тут я все-таки развернулся:

— Что за чушь.

— Я был уверен, что ты не поверишь. Но это правда, и я это чувствовал с самого начала. Я не хочу затевать очередной семинар по писательскому мастерству, но скажу одно, Клайд: писать книги от первого лица — занятие увлекательное и хитроумное. Тут хитрость в том, что писатель не может знать больше, чем знает главный персонаж. Автор как бы сливается со своим героем, и обычно у автора нет секретов, о которых не знает герой. Но у меня был секрет. Представь, что твой Сансет-бульвар — это как бы райский сад…

— Что угодно, но только не райский сад, — вставил я.

— …и в нем притаился Змий, которого я увидел, а ты — нет. И имя ему — Пеория Смит.

Замороженный мир снаружи, который Лэндри назвал моим райским садом, продолжал тускнеть и сереть, хотя на небе не было ни облачка. «Красная дверь» — ночной клуб, предположительно принадлежавший Лаки Лючиано, — исчез. Пару секунд на том месте просто зияла дыра, а потом там возникло другое здание — ресторан под названием «Пети Дижоне» с огромным окном, заставленным папоротником. Я оглядел бульвар и заметил немало других изменений: на месте прежних построек бесшумно и быстро вставали новые. Я понимал, что это значит. Мое время уже истекало. И что самое страшное — это было необратимо. Когда Бог заходит к тебе в кабинет и заявляет, что Он подумал и решил, что твоя жизнь нравится Ему больше, чем Его собственная, — какой у тебя есть выбор?

— Я уничтожил все черновики романа, за который засел через два месяца после смерти жены, — продолжал Лэндри. — Мне их было не жалко. Все равно это был не роман, а какие-то мучительные потуги. В общем, я начал новую книгу и назвал ее… догадаешься, Клайд?

— Легко. — Я развернул кресло спиной к окну. Это простое движение далось мне с трудом и лишило последних сил, но у меня был хороший повод. Или «стимул», как наверняка сказал бы этот дегенеративный создатель. Сансет, конечно, не Елисейские поля и не Гайд-парк, но это мой мир. И мне не хотелось смотреть, как Лэндри уничтожает его и перестраивает по своему вкусу. — Ты назвал эту книгу «Последнее дело Амни».

Он даже слегка удивился:

— Надо же. Правильно.

Я небрежно взмахнул рукой. Это опять же далось мне с трудом, но я все же нашел в себе силы.

— Меня, знаешь ли, не зря признавали «лучшим сыщиком года» два года подряд. В тридцать четвертом и тридцать пятом.

Он улыбнулся.

— Да. Мне всегда нравилась эта фраза.

Меня буквально перекосило от ненависти к этому человеку. Будь у меня сейчас силы, я бы метнулся через стол и ничтоже сумняшеся придушил бы его на месте. И он это понял. Его улыбка тут же погасла.

— Забудь и думать об этом, Клайд. У тебя ничего не получится.

— Убирайся отсюда! — заорал я в истерике. — Отстань от меня! Уходи!

— Не могу. Не могу, даже если бы и хотел… а я не хочу. — В его взгляде странно смешались злость и мольба. — Попытайся понять меня, Клайд…

— А у меня есть выбор? Когда-нибудь был, вообще?

Он как будто меня и не слышал.

— Это мир, в котором я больше не буду стареть. Мир, где время остановилось за полтора года до Второй мировой, где газеты всегда стоят три цента, где я могу есть бифштексы и яйца, не заботясь об уровне холестерина в крови.

— Ни хрена не понимаю. О чем ты?

— Вот именно! Не понимаешь! — Он резко подался вперед. — В этом мире я, наконец, стану тем, кем всегда мечтал стать. Частным сыщиком. Буду гонять по ночному городу в быстрых спортивных автомобилях, отстреливаться от негодяев — зная, что я обязательно в них попаду, а они в меня нет, — и просыпаться наутро в постели с шикарной девицей под веселое пение птиц. И чтобы солнце светило в окно. Это чудесное калифорнийское солнце.

— У меня в спальне окна выходят на запад, — мрачно заметил я.

— Уже нет, — спокойно ответил он, и я почувствовал, как мои руки на подлокотниках кресла бессильно сжались в кулаки. — Ты понимаешь, как это прекрасно? Как совершенно? В этом мире люди не сходят с ума от унизительной глупой болезни под названием опоясывающий лишай. Здесь никто не седеет и не лысеет. Ты понимаешь?

Он посмотрел мне в глаза, и я понял, что у меня нет надежды спастись. Никакой надежды.

— В этом мире любимые сыновья не умирают от СПИДа, а любимые жены не кончают с собой, проглотив три упаковки снотворного. И потом, ты здесь чужой. И всегда был чужим. Ты, а не я, хотя тебе, может быть, все представляется наоборот. Это мой мир. Я его создал в воображении, и он существует только за счет моего труда и моего честолюбия. Я его отдал тебе на время… а теперь забираю назад, вот и все.

— Но сначала ты, может быть, мне расскажешь, как ты сюда попал? Мне действительно интересно.

— Это было несложно. Я разрушил твой мир по частям — начиная с Деммиков, которые, кстати, были всего лишь паршивым подобием Ника и Норы Чарльз, — и перестроил по собственной схеме. Сперва я убрал всех дорогих для тебя второстепенных персонажей, а сейчас изымаю детали твоего привычного окружения. Иными словами, выбиваю почву у тебя из-под ног, распускаю твой мир по ниточкам. Не скажу, что я этим горжусь. Тут гордиться особенно нечем. Но я горжусь, что мне хватает на это силы воли.

— А что случилось с тобой в твоем мире? — Я побуждал его продолжать разговор, но скорее, по привычке, как старая кобыла находит дорогу в стойло.

Он пожал плечами.

— Может быть, там я умер. А может, еще живу, но сижу где-нибудь в психбольнице в глубоком ступоре. Но это уже не имеет значения. Я осознаю себя здесь. Здесь я по всем ощущениям живой. Для меня этот мир стал реальным. А что там дома… не знаю. Может, я просто исчез и меня сейчас ищут… и вряд ли кто догадается, что меня надо искать в памяти моего собственного компьютера. Но мне, по правде сказать, все равно.

— А я? Что будет со мной?

— Клайд, меня это тоже не интересует…

Он снова склонился над своей машинкой.

— Не надо! — воскликнул я.

Он поднял глаза.

— Я… — У меня дрожал голос. И как я ни старалася, унять дрожь я не мог. — Мистер, я боюсь. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я знаю, что там снаружи — уже не мой мир… и здесь внутри тоже… но это единственный мир, который я знаю. Оставьте мне то, что есть. Хотя бы такую малость. Пожалуйста.

— Поздно, Клайд. — И опять в его голосе прозвучало это безжалостное сожаление. — Закрой глаза. Я постараюсь все сделать быстро.

Я попытался наброситься на него — рванулся изо всех сил. Но не смог даже пошевелиться. Оставалось только закрыть глаза и приготовиться к самому худшему. Но мне уже было незачем их закрывать. Свет внезапно померк, в офисе стало темно, как в закрытом угольном ящике в безлунную ночь.

Я почти ничего не видел, но почувствовал, как он потянулся ко мне через стол. Я попытался отпрянуть, но обнаружил, что даже на это уже не способен. Когда что-то шуршащее и сухое коснулось моей руки, и я завопил благим матом.

— Спокойно, Клайд. — Его голос из тьмы. Он раздавался не только спереди, но вообще отовсюду. Ну конечно, подумал я. Ведь я только плод его воображения. — Это всего лишь чек.

— Чек?

— Да. На пять тысяч долларов. Ты продал мне свое дело. Маляры отскребут твое имя с двери и уже сегодня напишут мое, — произнес он мечтательно. — Сэмюэл Д. Лэндри. Частный детектив. Неплохо звучит, как считаешь?

Я хотел умолять его, но не мог. Даже голос меня не слушался.

— Приготовься, Клайд, — сказал он. — Я точно не знаю, что с тобой произойдет, но сейчас все начнется. Я думаю, больно тебе не будет.

А если и будет, мне наплевать. Но эту фразу он вслух не сказал.

Во тьме послышалось слабое гудение. Я почувствовал, что стул подо мной тает, и я падаю вниз. Голос Лэндри падал вместе со мной, выговаривая слова в такт стуку клавиш его странной машинки из будущего, надиктовывая две последние фразы романа «Последнее дело Амни».

— «Я уехал из города навсегда. Куда я теперь напрявляюсь… ну, это уже мое дело, верно?»

Подо мной разлился яркий зеленый свет. Я падал прямо в него. Скоро я в нем растворюсь и не почувствую ничего, кроме облегчения.

— «КОНЕЦ». — Голос Лэндри прогремел в пространстве.

Я упал в этот зеленый свет, он сиял сквозь меня и во мне… и Клайда Амни не стало.

Прощай, гениальный сыщик.

VII. По ту сторону света

Все это случилось полгода назад.

Я лежал на полу в темной комнате. В ушах звенело. Я с трудом поднялся на колени, тряхнул головой, чтобы немного прийти в себя, и всмотрелся в зеленое свечение, сквозь которое я прошел, как Алиса сквозь зеркало в Зазеркалье. Это была машинка Бака Роджерса типа той, которую Лэндри принес ко мне в офис, только побольше и помассивнее. На экране горели зеленые буквы. Я поднялся на ноги и уставился на экран, безотчетно водя ногтями по рукам от локтей до запястий. Там было написано:

Я уехал из города навсегда. Куда я теперь направляюсь… ну, это уже мое дело, верно?

А ниже, по центру, заглавными буквами:

КОНЕЦ

Я еще раз перечитал фразы, горящие на экране, и рассеянно поскреб пальцами живот. У меня было странное ощущение… кожа не то чтобы болела, но как-то мешалась, если так можно сказать. Как только я это осознал, это непонятное раздражающее ощущение проявило себя везде. У меня все зудело: на шее, на бедрах, в паху.

И тут до меня вдруг дошло. Лишай. У меня лэндриевский лишай! А это зудящее раздражение называется «чесотка», и я не понял этого сразу, потому что…

— Потому что я никогда не чесался раньше, — сказал я вслух, и все сразу встало на свои места. Понимание пришло неожиданно и проняло меня так, что мне стало дурно. В буквальном смысле. Я медленно подошел к зеркалу на стене, стараясь не расчесывать зудящую кожу. Я уже знал, что увижу себя постаревшим на десять — пятнадцать лет, с седыми тусклыми волосами и лицом, изборожденным морщинами, похожими на глубокие русла давно пересохших рек.

Теперь я знаю, что происходит, когда писателю удается забрать себе жизнь своего героя. Это не кража.

Это, скорее, обмен.

Я стоял перед зеркалом и смотрел на лицо Сэмюэля Д. Лэндри — на свое собственное лицо, постаревшее на пятнадцать лет. Кожа чесалась невыносимо. Он же вроде сказал, что ему стало получше с его лишаем? Если это — «получше», то как он выдержал самый кризис?! Я бы точно сошел с ума.

Я попал домой к Лэндри, понятно — то есть теперь уже к себе домой, — и в ванной, примыкающей к кабинету, я нашел лекарство, которое он принимал от лишая. Первую таблетку я выпил меньше чем через час после того, как пришел в себя на полу перед рабочим столом Лэндри и гудящей машинкой на нем. У меня было странное ощущение, что я проглотил не таблетку, а всю его жизнь.

Всю его жизнь…

Теперь я могу с радостью сообщить, что от лишая я все-таки вылечился. Может быть, он прошел сам по себе, но мне приятнее думать, что это Клайд Амни поборол болезнь силой воли и крепостью духа — ведь старина Клайд вообще никогда не болел, ни разу в жизни. И хотя в этом поизносившемся теле Сэма Лэндри меня постоянно донимает насморк, черта с два я ему сдамся… в конце концов толика позитивной самоуверенности еще никогда никому не вредила, правильно?

Случались у меня и совсем уже неудачные дни. Например, второй день моего пребывания в невероятном тысяча девятьсот девяносто четвертом. Я копался в лэндриеновском холодильнике на предмет чем-нибудь подкрепиться (вечером накануне я изрядно накачался крепким темным пивом из его запасов и подумал, что мне явно не помешает чего-нибудь съесть, чтобы меня не так сильно мутило), и вдруг мне скрутило живот. Боль была адской. Я испугался, что умираю. Потом мне стало хуже, и я понял, что умираю. Я упал на пол, стараясь не закричать. А через пару секунд во мне что-то случилось, и боль сразу прошла.

Я частенько использовал выражение: «Мне насрать». И в тот день я впервые испытал это на практике. Я помылся и поднялся на второй этаж в спальню, заранее зная, что простыни на постели Лэндри будут влажными и холодными.

Первую неделю в мире Лэндри я провел, в основном практикуясь в сортирных науках. В моем мире, понятное дело, никто не ходит в уборную. Или к зубному, уж если на то пошло. Когда я в первый раз посетил дантиста — я нашел его адрес в записной книжке у Лэндри, — я после этого… нет, не хочу вспоминать этот ужас.

Но не все было так плохо. Иногда случались и приятные вещи. Редкие подарки судьбы. Скажем, в этом безумном и суматошном мире, в ошеломительном мире Лэндри, у меня не было необходимости бегать — искать работу; видимо, его книги продавались вполне прилично, и у меня не было ни малейших проблем с обналичкой чеков, которые мне регулярно присылали по почте. Ясно, что наши с ним подписи были неразличимы: одна рука, все ж таки. В общем, я получал денежки по его чекам и не испытывал никаких угрызений совести по этому поводу. Да и с чего бы я стал угрызаться совестью? Эти деньги платили за книги обо мне. Лэндри только писал романы, а я в них жил. Черт, да мне полагалось кусков пятьдесят как минимум — плюс бесплатный курс уколов от бешенства — только за то, что я подходил к Мевис Вельд на расстояние вытянутой руки.

Я опасался, что у меня могут возникнуть проблемы с приятелями и друзьями Лэндри, но такой гениальный сыщик, как я, любимый, мог бы и сразу сообразить, что человек, у которого есть настоящие друзья, вряд ли захочет уйти от них в мир, созданный силой его воображения. У Лэндри было всего два друга: жена и сын. И когда они умерли, у него не осталось вообще никого. Были, конечно, знакомые и соседи… но они не заметили разницы. Только женщина из дома напротив время от времени озадаченно посматривает на меня, а ее маленькая дочурка поднимает крик всякий раз, когда я к ней подхожу, хотя раньше я с ней иногда сидел и мы замечательно ладили (так говорит сама женщина, а чего бы ей врать?). Но это так… пустяки.

Я даже общался с литагентом Лэндри, парнем из Нью-Йорка по фамилии Веррилл. Он все допытывается, когда я начну новую книгу.

Скоро, говорю я ему. Уже скоро.

В основном я сижу дома. У меня нет никакого желания исследовать мир, в который меня выпихнул Лэндри; я и так вижу больше, чем мне бы хотелось, в процессе своих еженедельных походов до банка и продуктового магазина. Эту кошмарную машину под названием телевизор я задвинул в чулан уже через два часа после того, как научился ею пользоваться. Меня вовсе не удивляет, что Лэндри стремился покинуть этот ужасный стонущий мир с его набором болезней, трагедий и бессмысленного насилия — мир, где в окнах ночных клубов танцуют голые женщины, любовь с которыми может тебя убить.

Нет, в основном я сижу дома. Мне есть чем заняться. Я прочел уже все романы Лэндри. Странное ощущение — как будто листаешь альбом с любимыми вырезками и фотографиями. И еще я научился работать с его компьютером. Это не как телевизор. Экран похож, но на компьютере ты сам создаешь картинки — те картинки, которые хочешь увидеть, потому что ты сам их выдумываешь.

Мне это нравится.

Я готовлюсь. Я практикуюсь в писательском мастерстве: подбираю слова и фразы, переставляю их с места на место, как кусочки в разрезной головоломке. Сегодня утром я написал почти то, что надо. Хотите послушать? Вот:

Я поднял глаза и увидел, что в дверях стоит Пеория Смит. Весь поникший и очень несчастный.

— Когда мы в последний раз виделись, мистер Амни, я вам нагрубил. Я пришел извиниться.

С тех пор миновало почти полгода, но Пеория совершенно не изменился. То есть ни капельки.

— Ты все еще носишь эти очки.

— Да. Мне сделали операцию, но она не помогла. — Он вздохнул, потом улыбнулся и пожал плечами. Это был тот Пеория Смит, которого я знал. — Ну и ладно, мистер Амни… быть слепым — это не так уж и плохо.

* * *

Не шедевр, ясное дело. Я все-таки сыщик, а не писатель. Хотя… чего только не сделаешь, если прижмет всерьез. Тем более что по сути своей работа писателя и детектива очень похожа — и тот и другой украдкой подглядывают за людьми. Конечно, часами сидеть в засаде — это не то, что стучать по клавишам, но в итоге ты все равно наблюдаешь за частной жизнью других людей, а потом сообщаешь клиенту… или читателю, в данном случае… о том, что ты видел.

Я учусь писать книги по очень простой причине: мне не хочется здесь оставаться. Можете называть это место Лос-Анджелесом девятьсот девяносто четвертого года, я лично его называю кромешным адом. Здесь отвратительная замороженная еда, которую разогревают в пластиковой коробке под названием «микроволновка», спортивные туфли здесь выглядят как ботинки Франкенштейна, музыка здесь больше напоминает вопли вороны, которую заживо варят в скороварке…

Короче, здесь все не так.

Я хочу получить свою жизнь обратно, хочу вернуть все на свои места. И я, кажется, знаю, как это сделать.

Ты вор и скотина, Сэм… можно мне называть тебя запросто — Сэмом? Знаешь, мне тебя даже жалко. В сущности, ты несчастный уродец. Но ты все-таки вор. И тебе нет никаких оправданий. Я глубоко убежден, что умение создавать не дает права красть.

Чем ты сейчас занимаешься, вор? Вкусно обедаешь в ресторане «Пети Дижоне», который ты сам и создал? Спишь с роскошной пышногрудой красоткой, вцепившись в рукав ее шелкового пеньюара? Едешь развлечься в Малибу? Или просто сидишь, развалившись в моем старом рабочем кресле, и наслаждаешься жизнью, в которой нет боли, дерьма и вони? Что ты делаешьв эту минуту?

Я учился писать книги, очень упорно учился. Теперь я знаю, как мне вернуться, и не собираюсь засиживаться в этом проклятом мире. Я уже почти вижу тебя.

Завтра утром Клайд и Пеория пойдут завтракать в «Блондиз», который открылся после ремонта. На этот раз Пеория примет приглашение Клайда. Это будет второй шаг.

Да, я почти вижу тебя, Сэм, и очень скоро увижу тебя воочию. Но ты меня не увидишь. Ты меня не увидишь, пока я не выскочу из-за двери моего кабинета и не схвачу тебя за глотку.

На этот раз никто не вернется домой.

Голову ниже!

[19]

Примичание автора

Здесь, мой Постоянный Читатель, я вмешаюсь, чтобы сообщить тебе, что это не рассказ, а очерк — почти что дневник. Впервые он появился на свет в «Нью-Йоркере» весной 1990 года.

— Голову вниз! Голову держи вниз!

Это далеко не самый трудный фокус в спорте, но любой, кто пытался это сделать, согласится, что штука это достаточно хитрая: круглой битой стукнуть по круглому мячу прямо в точку. Достаточно хитрая, чтобы несколько человек, умеющих хорошо это делать, стали богатыми, знаменитыми и обожаемыми: Хозе Кансекос, Майк Гривеллз, Кевин Митчеллз. Для тысяч мальчишек (и немалого числа девчонок) кумиры именно они, а не Аксл Роуз или Бобби Браун; постеры с их лицами гордо занимают почетные места на стенах спален и дверцах шкафов. И сегодня Рон Сент-Пьер учит кое-кого из этих мальчишек — мальчишек, которым предстоит отстаивать честь Бангор-Вест-Сайда в первенстве Малой Лиги Третьего Округа — как ударять круглой битой по круглому мячу. Сейчас он работает с мальчиком по имени Фред Мур, а мой сын Оуэн стоит рядом и внимательно смотрит. Он следующий в очереди на истязание к Сент-Пьеру. Оуэн широкоплеч и крепко сбит, как и его старик, а Фред почти до болезненности худ в своем ярко-зеленом джерси. И контакт у него плохо получается.

— Голову ниже, Фред! — кричит ему Сент-Пьер. Он стоит на полпути между горкой и домом на одном из двух полей Малой Лиги на задворках бангорской кокакольной фабрики, а Фред почти возле бэкстопа. День выдался жаркий, но если жара и мешает Фреду или Сент-Пьеру, этого по ним не видно. Они слишком заняты тем, что делают.

— Вниз ее! — орет Сент-Пьер и дает тяжелую подачу.

Фред подныривает. Резко звучит удар алюминия по воловьей шкуре — будто кто-то ударил ложкой по жестяной кружке. Мяч ударяет в бэкстоп, отскакивает и трахает Фреда по шлему сзади. Фред и Сент-Пьер смеются, потом Сент-Пьер достает еще один мяч из стоящего рядом красного пластикового ведра.

— Внимание, Фредди! — кричит он. — Голову ниже!

Третий округ штата Мэн настолько велик, что его разделили на два. Команды графства Пенобскот составляют половину дивизиона, команды из графств Арустук и Вашингтон — другую половину. Детская команда всех звезд отбирается по заслугам из всех команд Малой Лиги. Десятки команд Третьего округа играют в проходящих одновременно турнирах. В конце июля в играх плей-офф определяются две команды, лучшие две из трех, и они сражаются за звание чемпиона округа. Победившая команда представляет округ в играх чемпионата штата, и уже много времени — восемнадцать лет — прошло с тех пор, как в чемпионат вышла команда Бангора.

В этом году чемпионат штата пройдет в Олд-Тауне — это там, где строят каноэ. Четыре из пяти команд-участниц вернутся домой, а пятая будет представлять штат Мэн в восточном региональном турнире — в этом году он пройдет в Бристоле, штат Коннектикут. Кроме этого, конечно, есть еще и Вильямспорт в штате Пенсильвания, где будет проведен мировой чемпионат Малой Лиги. Игрокам Бангор-Веста редко приходится задумываться о таких головокружительных высотах — они будут рады даже победе над Миллинокетом, своим соперником в первом круге в графстве Пенобскот. Но тренерам мечтать разрешается — им даже вменяется в обязанность мечтать.

На этот раз Фред, потеха всей команды, все-таки наклоняет голову вниз. И отбивает низко и слабо не на ту сторону линии первой базы — футов на шесть.

— Смотри, — говорит Сент-Пьер, беря второй мяч и поднимая его вверх. Мяч разлохмаченный, грязный, с зелеными следами травы. И все же это бейсбольный мяч, и Фред смотрит на него с уважением. — Я тебе покажу прием. Где мяч?

— У вас в руке, — ответил Фред.

Сент-Пьер роняет мяч в перчатку.

— А теперь?

— У вас в перчатке.

Сент отворачивается в сторону, подающая рука ползет к перчатке.

— Теперь?

— У вас в руке, я думаю.

— И ты прав. Теперь следи за рукой. Следи за моей рукой, Фред Мур, и жди, пока оттуда покажется мяч. Ты смотришь только на мяч, ни на что другое. Я тебе должен казаться размытым пятном. И вообще, чего тебе на меня смотреть? Тебе что, важно, веселый я или грустный? Нет. Тебе надо только смотреть, как я подам — сбоку, в три четверти или сверху. Ждешь?

Фред кивает.

— Смотришь?

Фред снова кивает.

— О'кей, — говорит Сент-Пьер и снова привычным жестом кидает тренировочный мяч бэттеру.

На этот раз Фред посылает мяч с настоящей уверенностью: сильно и точно вдоль линии.

— Вот так! — кричит Сент-Пьер. — Вот наконец-то, Фред Мур! — И он вытирает пот со лба. — Следующий бэттер!

Дэйв Мэнсфилд, крупный бородатый мужчина, приходящий в парк в летных очках и рубашке с эмблемой университетского чемпионата мира и с открытым воротом (талисман на счастье), приносит на игру Бангор-Вест — Миллинокет бумажный пакет. В пакете шестнадцать вымпелов разных цветов. На каждом написано БАНГОР, и у этого слова с одной стороны — омар, с другой — сосна. Каждый объявленный по громкоговорителям игрок Бангор-Веста берет вымпел, бежит через внутреннее поле и вручает его своему противнику с тем же номером.

Дэвид — человек громогласный и подвижный; он любит бейсбол и детишек, которые в него играют. По его мнению, у команд «всех звезд» Малой Лиги две цели: развлечься и выиграть. Важны обе, как он говорит, но еще важнее — помнить их правильный порядок. Вымпелы — это не хитрый гамбит, чтобы сбить боевой дух противника, а просто чтобы было веселее. Дэйв знает, что ребята обеих команд запомнят игру надолго, и хочет, чтобы у всех мальчишек Миллинокета остался сувенир на память. Все просто.

Игроков Миллинокета этот жест вроде бы удивил, и они не знают, что с этими вымпелами делать, и у кого-то плейер начинает наигрывать версию «Звездного знамени» Аниты Брайант. Кэтчер Миллинокета, почти погребенный под своим снаряжением, находит своеобразный выход: держит вымпел Бангора над сердцем.

Покончив с любезностями, Бангор-Вест устраивает оппонентам тщательную и несомненную порку: финальный счет — 17:7 в пользу Бангор-Веста. Но поражение не снижает ценности сувениров: когда команда Миллинокета отбывает в автобусе, в гостевом дагауте ничего не остается, если не считать пустых пластиковых стаканов и леденцовых палочек. Вымпелы забраны все до единого.

* * *

— Играй на вторую! — кричит Нейл Уотермен, полевой тренер Бангор-Веста. — На вторую, на вторую!

Дело происходит на следующий день после игры с Миллинокетом. Все члены команды приходят на тренировку, но пока еще рано. Отсев тоже неизбежен — не все родители согласны пожертвовать летними планами, чтобы дети могли поиграть в Малой Лиге после окончания регулярного сезона в мае-июне. А иногда и сами ребята не выдерживают постоянной мельницы тренировок. Некоторые предпочитают гонять на великах или скейтах или просто шататься около общественного бассейна и глазеть на девчонок.

— Играй на вторую! — вопит Уотермен.

Это маленький, крепко сбитый человечек в шортах цвета хаки и с подстриженными ежиком волосами, как у типичного тренера. В обычной жизни он — учитель и тренер баскетбольной команды колледжа, но этим летом он пытается втолковать ребятам, что у бейсбола больше общего с шахматами, чем они могли бы подумать. Знай свою игру, повторяет он им снова и снова. Знай, кого ты страхуешь. А самое важное — знай в любой ситуации, на кого ты должен играть. Он терпеливо внушает им истину, которая таится в самом сердце игры: она играется больше умом, чем телом.

Райан Иарробино, центральный филдер Бангор-Веста, сильно отдает Кейси Кинни на вторую базу. Кейси осаливает воображаемого раннера, резко поворачивается и так же сильно отдает в сторону дома, где Дж. Дж. Фиддлер принимает бросок и швыряет мяч обратно Утермену.

— Дабл-плей! — кричит Уотермен и кидает мяч Мэтту Кинни (они с Кейси не родственники). Мэтт на сегодняшней тренировке играет шорт-стопа. Мяч смешно подпрыгивает и катится мимо центра слева. Мэтт сбивает его вниз, подхватывает и в ту же секунду передает Кейси; тот резко поворачивается и бросает Майку Арнольду, который находится на первой. Майк отдает мяч в дом к Дж. Дж.

— Отлично! — орет Уотермен. — Отлично сделано, Мэтт Кинни! Отлично! Один в один! Ты прикрываешь, Майк Пелки!

Два имени. Всегда эти два имени, чтобы не путать. Команда кишит Мэттами, Майками и ребятами по фамилии Кинни.

Броски выполняются безупречно. Майк Пелки, питчер номер два команды Бангор-Веста, находится именно там, где ему полагается, прикрывая первую. Это действие, о котором он не всегда помнит, но на этот раз не забыл. Сейчас он лыбится и бежит трусцой обратно к горке, пока Нейл Уотермен готовится отрабатывать следующую комбинацию.

— Такой команды всех звезд Малой Лиги я уже сто лет не видал, — говорит Дейв Мэнсфилд через несколько дней после игры, в которой Бангор-Вест надрал Миллинокет. Он закидывает в рот горсть семечек и начинает их грызть; говорит и сплевывает. — Не думаю, что их кто-то может высадить — по крайней мере не в этом дивизионе.

Он замолкает и смотрит, как Майк Арнольд прорывается с первой к плите бэттера, хватает слабо отбитый мяч и поворачивается в сторону баз. Руку он отводит назад — и не бросает. Майк Пелки все еще у горки — на этот раз он забыл, что должен прикрывать первую, и мешок не защищен. Майк кидает на Дейва виноватый взгляд, но тут же расплывается в солнечной улыбке и готов работать. На следующий раз он сделает все правильно, но вспомнит ли он в игре, что должен делать?

— Конечно, сами себя можем выдрать, — говорит Дейв. — Так оно обычно и бывает. — И тут же ревет, возвысив голос: — Майк Пелки, где тебя черти носят? Тебе положено первую прикрывать!

Майк кивает и трусит к базе — лучше поздно, чем никогда.

— Брюер, — говорит Дейв и качает головой. — Брюер на своем поле. Трудно будет. С Брюером всегда трудно.

Бангор-Вест Брюера не разносит, но первую «проходную» игру выигрывает без напряжения. Мэтт Кинни, питчер команды номер один, в хорошей форме. Здоровяком его не назовешь, но фастбол у него коварный и непредсказуемый, а крученый бросок — скромный, но эффективный. Рон Сент-Пьер любит повторять, что каждый питчер Малой Лиги в Америке считает, будто у него убийственный крученый бросок.

— Чего они думают — так это что крученый бросок — это выигрывающий маневр. А на самом деле любой хладнокровный бэттер его отбивает намертво.

Но у Мэтта Кинни крученый бросок действительно закручивается, и сегодня он выбивает страйками восьмерых. Важнее, наверное, что он допускает только четыре прохода. Проходы — проклятие тренеров Малой Лиги.

— Они вас гробят, — говорит Нейл Уотермен. — Проходы каждый раз вас гробят. Без исключений. Шестьдесят процентов бэттеров малой лиги набирают очки на проходах.

Но не в этой игре: два прохода бэттеров, сделанные Кинни, форсируют раннеров на вторую, еще два раннера засыхают на базах. Из «Брюера» только Дениз Хьюз, центральный филдер, делает сингль в пятом при одном ауте, но ее форсируют на второй.

Когда игра надежно уже закончена, Мэтт Кинни, мрачноватый и почти до странности владеющий собой мальчик, улыбается Дейву (что бывает очень редко), сверкнув аккуратными скобками фиксаторов.

— Она смогла сделать хит! — говорит он почти благоговейно.

— Погоди, вот увидишь «Хэмпденов», — сухо отвечает Дейв. — Они все это могут.

Появившись семнадцатого июля на поле Бангор-Веста за кокакольной фабрикой, команда Хэмпдена быстро подтверждает, что Дейв был прав. Майк Пелки в хорошей форме и куда лучше себя контролирует, чем в игре с «Миллинокетом», но для ребят из Хэмпдена он большой загадки собой не представляет. Майк Тардиф, крепко сбитый парнишка с на удивление быстрой битой, выбивает третью подачу Пелки за левую ограду поля на двести футов, делая хоумран уже в первом иннинге. Во втором Хэмпден делает еще два рана и ведет со счетом три-ноль.

Но в третьем Бангор-Вест расковывается. Подача у Хэмпдена отличная, хиты они выполняют изумительно, но игра в поле, особенно во внутреннем поле, оставляет желать лучшего. Бангор-Вест делает три хита при пяти ошибках филдеров и двух проходах, добиваясь семи очков. Так чаще всего и играют в Малой Лиге, и семь ранов должно было бы хватить, но не хватает. Противник упрямо сопротивляется, добиваясь двух очков в своей половине третьего иннинга и еще двух в пятом. Когда Хэмпден выходит нападать в начале шестого, он отстает всего на три очка — 10:7.

Кайл Кинг, двенадцатилетний парнишка, который начинал игру за Хэмпден и потом в пятом ушел на позицию кэтчера, выполняет двухбазовый хит. Потом Майк Пелки выбивает в аут Майка Тардифа. Майк Уэнтворт, новый питчер Хэмпдена, делает сингль глубоки отбивом на шорт-стопа. Кинг и Уэнтворт перемещаются на пропущенном мяче, но вынуждены остановиться, когда Джеф Карсон отдает его низом питчеру. Отбивать выходит Джош Джеймисон, один из самых опасных в смысле хоумрана игроков Хэмпдена, при двух аутах и двух раннерах на базах. Он может сравнять счет, но Майк, тоже явно усталый, собирается с силами и выбивает его тремя страйками. Игра закончена.

Ребята выстраиваются и радостно хлопают друг друга по рукам, но ясно, что не только Майк выдохся на этой игре — сутулые плечи и повешенные головы больше подошли бы побежденным. Они ведут в своем дивизионе три-ноль, но этот выигрыш был счастливым случаем, игрой из тех, которые и делают соревнования Малой Лиги таким напряженным переживанием для зрителей, тренеров и самих игроков. Обычно уверенно играющий в поле, сегодня «Бангор-Вест» сделал аж девять ошибок.

— Я всю ночь не спал, — бурчит Дейв наутро на тренировке. — Черт побери, нас же переиграли. Мы должны были слить эту игру.

Проходит еще два дня, и у него появляется новый повод для мрачности. Они с Роном Сент-Пьером едут шесть миль в Хэмпден смотреть, как Кайл Кинг и его товарищи играют с Брюером. Это не разведка, Бангор уже играл с обоими клубами, и оба тренера сделали одинаковые заметки. Что они действительно хотят увидеть, как признается Дейв, это как Брюеру повезет и он высадит Хэмпдена. Этого не случается, и им предстает зрелище скорее не игры в бейсбол, а артиллерийских учений.

Джош Джеймисон — тот самый, что проиграл Майку Пелки в критической схватке, засаживает сильнейший хоумран аж на самое тренировочное поле Хэмпдена. И не один Джеймисон. Карсон делает хоумран, Уэнтворт делает хоумран, и Тардиф делает два. Счет 21:9 в пользу Хэмпдена.

На обратном пути в Бангор Дейв Мэнсфилд сгрызает кучу семечек и говорит очень мало. Только раз он пробуждается, когда заруливает свой старый «шевроле» на изрытую грунтовую стоянку возле кокакольной фабрики.

— Нам повезло во вторник, и они это знают, — говорит он. — Когда мы приедем туда в четверг, они будут готовы.

Поля, на которых разыгрываются шестииннинговые драмы Третьего округа, имеют одни и те же размеры, плюс-минус фут там или ворота внешнего поля здесь. Тренеры постоянно таскают в заднем кармане свод правил и то и дело пускают его в ход. Дейв вечно приговаривает, что лишняя проверка никогда не повредит. Внутреннее поле — шестьдесят футов по каждой стороне, квадрат, стоящий на той точке, которая есть дом. Бэкстоп, согласно своду правил, должен быть не ближе восемнадцати футов от плиты дома, чтобы и кэ