/ / Language: Русский / Genre:humor_prose, / Series: Юмористические рассказы

Юмористические Рассказы

Stephen Leacock

Стивен Ликок Юмористические рассказы

Юмористические рассказы Художественная Литература Ленинград 1967

Из сборника «Проба Пера» 1910г.

МОЯ БАНКОВСКАЯ ЭПОПЕЯ

Когда мне случается попасть в банк, я сразу пугаюсь. Клерки пугают меня. Окошечки пугают меня. Вид денег пугает меня. Решительно все пугает меня.

В ту самую минуту, как я переступаю порог банка и собираюсь проделать там какую-нибудь финансовую операцию, я превращаюсь в круглого идиота.

Все это было известно мне и прежде, но все-таки, когда мое жалованье дошло до пятидесяти долларов в месяц, я решил, что единственное подходящее для них место – это банк.

Итак, еле передвигая ноги от волнения, я вошел в зал для операций и начал робко озираться по сторонам. Мне почему-то казалось, что перед тем, как открыть счет, клиент должен непременно посоветоваться с управляющим.

Я подошел к окошечку, над которым висела табличка «Бухгалтер». Бухгалтер был высокий хладнокровный субъект. Уже один его вид испугал меня. Голос мой внезапно стал замогильным.

– Не могу ли я поговорить с управляющим? – спросил я, и многозначительно добавил: – С глазу на глаз.

Почему я сказал «с глазу на глаз», этого я не знаю и сам.

– Сделайте одолжение, – ответил бухгалтер и пошел за управляющим.

Управляющий был серьезный, солидного вида мужчина. Свои пятьдесят шесть долларов я держал в кармане, так крепко зажав их в кулаке, что они превратились в круглый комок.

– Вы управляющий?– спросил я, хотя, видит бог, я нисколько в этом не сомневался.

– Да, – ответил он.

– Могу я переговорить с вами... с глазу на глаз?

Мне не хотелось повторять это «с глазу на глаз», но иначе все было бы слишком обыденно.

Управляющий взглянул на меня не без тревоги. Видимо, он подумал, что я собираюсь открыть ему какую-то страшную тайну.

– Прошу вас, – сказал он; потом провел меня в кабинет и повернул ключ в замке. – Здесь нам никто не помешает. Присядьте.

Мы оба сели и уставились друг на друга. Внезапно я почувствовал, что не могу выдавить из себя ни одного слова.

– Вы, должно быть, из агентства Пинкертона? – спросил он.

Мое загадочное поведение навело его на мысль, что я сыщик. Я понял это, и мне стало еще хуже.

– Нет, я не от Пинкертона, – сказал я наконец, как бы намекая на то, что явился от другого, конкурирующего агентства. – По правде сказать... – продолжал я, словно до сих пор кто-то заставлял меня лгать. – По правде сказать, я вообще не сыщик. Я пришел открыть счет. Я намерен держать в этом банке все свои сбережения.

У управляющего, видимо, отлегло от сердца, но он все еще был настороже. Теперь, очевидно, он решил, что перед ним сын барона Ротшильда или Гулд-младший.

– Сумма, должно быть, значительная? – спросил он.

– Довольно значительная, – пролепетал я. – Пятьдесят шесть долларов я намерен внести сейчас же, а в дальнейшем буду вносить по пятьдесят долларов каждый месяц.

Управляющий встал, распахнул дверь и обратился к бухгалтеру.

– Мистер Монтгомери! – произнес он неприятно – громким голосом. – Этот господин открывает счет и желает внести пятьдесят шесть долларов... До свидания.

Я встал.

Справа от меня была раскрыта массивная железная дверь.

– До свидания, – сказал я и шагнул прямо в сейф.

– Не сюда, – холодно произнес управляющий и указал мне на другую дверь.

Подойдя к окошечку, я сунул туда комок денег таким судорожным движением, словно показывал карточный фокус.

Лицо мое было мертвенно-бледно.

– Вот, – сказал я, – положите это на мой счет.

В тоне моих слов как бы звучало: «Давайте покончим с этим мучительным делом, пока еще не поздно».

Клерк взял деньги и передал их кассиру.

Потом мне велели проставить сумму на каком-то бланке и расписаться в какой-то книге. Я уже не сознавал, что делаю. Все расплывалось перед моими глазами.

– Готово? – спросил я глухим, дрожащим голосом.

– Да, – ответил кассир.

– В таком случае я хочу выписать чек.

Я предполагал взять шесть долларов на текущие расходы. Один из клерков протянул мне через окошечко чековую книжку, а другой начал объяснять, как заполнять чек. У всех служащих банка, очевидно, создалось впечатление, будто я какой-нибудь слабоумный миллионер. Я что-то написал на чеке и подал его кассиру. Тот взглянул на чек.

– Как? – с удивлением спросил он. – Вы забираете все?

Тут я понял, что вместо цифры шесть написал пятьдесят шесть. Но дело зашло слишком далеко. Теперь уже поздно было объяснять то, что случилось. Все клерки перестали писать и уставились на меня.

С мужеством отчаяния я ринулся в бездну.

– Да, всё, – ответил я.

– Вы берете из банка все ваши деньги?

– Все, до последнего цента.

– И в дальнейшем тоже не собираетесь что-нибудь вносить? – с изумлением спросил кассир.

– Никогда в жизни.

У меня вдруг блеснула нелепая надежда – а не подумали ли они, будто я на что-то обиделся, когда писал чек, и только поэтому раздумал держать у них деньги? Я сделал жалкую попытку притвориться человеком необычайно вспыльчивого нрава.

Кассир приготовился платить мне деньги. – Какими вы желаете получить? – спросил он.

– Что?

– Какими вы желаете получить?

Ах, вот он о чем... До меня наконец дошел смысл его вопроса, и я ответил, уже не понимая, что говорю:

– Пятидесятидолларовыми билетами.

Он протянул мне билет в пятьдесят долларов, – А шесть? – спросил он сухо.

– Шестидолларовыми билетами, – сказал я.

Он дал мне шестидолларовую бумажку, и я ринулся к выходу. Когда тяжелая дверь медленно затворялась за мной, до меня донеслись раскаты гомерического хохота, которые сотрясали своды здания.

С той поры я больше не имею дела с банком. Деньги на повседневные расходы я держу в кармане брюк, а свои сбережения – в серебряных долларах – храню в старом носке.

ТАЙНА ЛОРДА ОКСХЕДА

Рыцарский роман в одной главе

Все было кончено. Разорение наступило. Лорд Оксхед сидел в своей библиотеке, устремив взгляд на огонь, пылавший в камине. Снаружи, вокруг башен и башенок родового гнезда Оксхедов, выл (или завывал) ветер. Но старый граф не обращал внимания на этот ветер, завывавший вокруг его поместья. Он был слишком глубоко погружен в свои мысли.

Перед ним лежала груда синих листков с печатными заголовками. Время от времени он вертел их в руках, а потом снова с. глухим стоном опускал на стол. Эти листки означали для графа разорение, полное, непоправимое разорение, а вместе с ним и потерю величественного замка, являвшегося гордостью многих поколений Оксхедов. Более того – теперь страшная тайна его жизни должна была сделаться всеобщим достоянием.

Граф опустил голову, исполненный горечи и печали, – самолюбие отпрыска этого славного рода было жестоко уязвлено. Со всех сторон смотрели на него портреты предков. Справа висел тот Оксхед, который впервые получил боевое крещение при Креси или несколько раньше. Слева – Мак-Уинни Оксхед, тот, что умчался с Флодденского поля брани, чтобы сообщить перепуганным жителям Эдинбурга все слухи, какие ему удалось собрать дорогой. Рядом с ним – смуглый полуиспанец, сэр Эмиас Оксхед, живший во времена Елизаветы, тот Оксхед, чья пинасса первой приплыла в Плимут с вестью, что английский флот (насколько об этом можно было судить, находясь от него на почтительном расстоянии), по-видимому, намерен схватиться с Испанской армадой. Под ним – два брата, два роялиста: Джайлс и Эверард Оксхеды, которые некогда сидели на ветках дуба рядом с Карлом Вторым. Справа еще один портрет – сэр Понсонби Оксхед, тот самый, что сражался в Испании вместе с Веллингтоном и за это получил отставку.

Прямо перед графом, над камином, висел щит с фамильным гербом Оксхедов. Даже ребенок понял бы его простое и горделивое значение: на червленом поле, в левой его четверти, пика и стоящий на задних ногах бык, а в центре вписанная в параллелограмм собака и девиз – «Hic, haec, hoc, hujus, hujus, hujus».

– Отец!

Звонкий девичий голосок прозвучал в полутемной, отделанной деревянными панелями библиотеке, и Гвеидолен Оксхед бросилась графу на шею. Она вся светилась счастьем. Это была красивая девушка тридцати трех лет, от которой так и веяло чисто английской свежестью и невинностью. На ней был прелестный костюм из сурового полотна – излюбленный туалет английской аристократки – с широким кожаным ремнем, плотно охватывавшим тонкую талию. Она держала себя с изысканной простотой, составлявшей главное ее очарование. Пожалуй, в ней было больше простоты, чем в любой другой девушке ее возраста на сотни миль вокруг. Гвендолен являлась гордостью отцовского сердца, ибо он видел в ней олицетворение всех высоких качеств своего древнего рода.

– Отец, – сказала она, и легкая краска прилила к ее прелестному лицу, – я так счастлива! О, я так счастлива! Эдвин сделал мне предложение, и мы дали друг другу слово – разумеется, если вы согласитесь на наш брак... Потому что я никогда не выйду замуж без согласия моего отца, – добавила она, горделиво вскидывая голову. – Я слишком хорошо помню, что ношу имя Оксхедов.

Внезапно девушка заметила опечаленное лицо отца, и ее настроение сразу изменилось.

– Отец! – вскричала она. – Что с вами? Вы нездоровы? Не позвонить ли мне?

С этими словами Гвендолен схватила толстый шнур, свисавший с потолка, но граф, испугавшись, как бы отчаянные усилия девушки и в самом деле не привели звонок в действие, остановил ее руку.

– Я действительно сильно встревожен, – сказал он, – но об этом после. Сначала расскажи мне подробнее о том, что произошло. Я надеюсь, Гвендолен, что твой выбор достоин члена семьи Оксхедов и что тот, кому ты дала слово, будет достоин поставить наш девиз рядом со своим собственным.

И, подняв глаза к висевшему напротив него щиту, граф полубессознательно прошептал: «Hie, haec, hoc, hujus, hujus, hujus», быть может, моля небо о том, что-бы никогда не забыть этих слов, как об этом уже молили до него многие из его предков.

– Отец, – с легким смущением продолжала Гвендолен, – Эдвин – американец.

– Право же, ты удивляешь меня, – ответил лорд Оксхед, – А впрочем... – тут же добавил он, поворачиваясь к дочери с тем изысканным изяществом, которое отличало этого исконного аристократа. – Впрочем, почему бы нам не питать уважения к американцам и не восхищаться ими? Бесспорно, среди них были великие имена. Если не ошибаюсь, даже наш предок, сэр Эмиас Оксхед, был женат на некой Покахонтас... Во всяком случае, если он, так сказать, и не был женат, то...

Тут граф на секунду замялся.

– ...то они любили друг друга, – просто сказала Гвендолен.

– Вот именно, – с облегчением подтвердил граф, – они любили друг друга. Именно так.

Затем он проговорил, словно размышляя вслух:

– Да, было немало великих американцев. Боливар был американцем. Оба Вашингтона – Джордж и Букер – тоже были американцами. Были еще и другие, но сейчас я не могу припомнить их имена... Однако скажи мне вот что, Гвендолен: где находится родовой замок этого твоего Эдвина?

В Ошкоше, отец, в Висконсине.

– Ах вот как? – воскликнул граф с внезапно про будившимся интересом. – Ошкош – это и в самом деле известная старинная фамилия. Это русская фамилия. Некий Иван Ошкош приехал в Англию вместе с Петром Великим и женился на моей прародительнице. Их потомок во втором колене, Микступ Ошкош, сражался во время московского пожара, а также позднее – во время разграбления Саламанки и при заключении Адрианопольского мира. И Висконсины тоже... – про должал старый аристократ, лицо которого разгорелось от возбуждения, ибо он питал страсть к геральдике, генеалогии, хронологии и коммерческой географии. – Висконсины, или, вернее, Гвисконсины, – это тоже старинный род. Один из Гвисконсинов последовал за Генрихом Первым в Иерусалим и спас моего предка Хардупа Оксхеда от сарацинов. Другой Гвисконсин...

– Нет, отец, – мягко прервала его Гвендолен, – Висконсин – это не фамилия Эдвина. Это, очевидно, название его поместья. Моего возлюбленного зовут Эдвин Эйнштейн.

– Эйнштейн? – повторил граф с ноткой сомнения в голосе. – Должно быть, это индейское имя. Впрочем, многие индейцы принадлежат к очень знатным семьям. Один из моих предков...

– Отец, – снова прервала его Гвендолен, – вот портрет Эдвина. Взгляните на него, и вы сразу поймете, что это человек благородный.

С этими словами она вложила в руку отца американскую ферротипию, в которой преобладали розовые и коричневые тона. На ней был изображен типичный американец того англо-семитского типа, который столь часто встречается среди людей, ведущих свое происхождение от смешанных браков между англичанами и евреями. Он был высок ростом – свыше пяти футов двух дюймов. Покатые плечи гармонировали с тонкой, стройной талией и гибкими, цепкими руками. Бледность лица еще рельефнее оттенялась черными усами с опущенными кончиками.

Таков был Эдвин Эйнштейн – тот, кому Гвендолен уже отдала если не руку свою, то сердце. Их любовь была такой естественной и в то же время такой необыкновенной. Гвендолен казалось, что это случилось вчера, а между тем они были знакомы уже три недели. Любовь с непреодолимой силой бросила их в объятия друг друга. Для Эдвина красивая английская девушка с древним именем и огромными поместьями таила в себе обаяние, в котором он не решался признаться даже самому себе. Он решил добиться ее руки. Для Гвендолен манеры Эдвина, драгоценности, которые он любил носить, крупное состояние, которое ему приписывала молва, заключали в себе нечто такое, что задевало самые романтические и рыцарские струны ее души. Ей нравилось слушать его рассказы об акциях и облигациях, о купле и продаже, о колоссальных торговых предприятиях его отца. Все это казалось ей таким возвышенным, стоящим настолько выше жалкого существования тех, кто жил вокруг нее. Эдвину тоже нравилось слушать рассказы девушки о поместьях ее отца, о мече с усыпанной бриллиантами рукоятью, подаренном или, может быть, одолженном ее предку Саладином сотни лет назад. Ее рассказы об отце, об этом старом аристократе, затрагивали самые благородные чувства прекрасного сердца Эдвина. Он без конца расспрашивал ее, сколько старику лет, крепок ли он здоровьем, как отразился на нем недавно перенесенный удар и т. д. А потом настал вечер, который Гвендолен любила вновь и вновь освежать в своей памяти, – вечер, когда Эдвин со свойственными ему прямотой и мужественностью спросил ее, согласна ли она – при условии подписания кое-каких пунктов соглашения, о которых они столкуются позднее, – стать его женой, и когда она, доверчиво вложив свою ручку в его руку, просто ответила, что – при условии согласия ее отца, соблюдения всех необходимых формальностей и, разумеется, после наведения соответствующих справок – она согласна.

Все это было похоже на сон. И вот теперь Эдвин Эйнштейн явился, чтобы лично просить руки Гвендолен у графа, ее отца. Да, в эту минуту он стоял в холле и в ожидании своей избранницы, отправившейся к лорду Оксхеду, чтобы осторожно сообщить ему столь важную новость, исследовал перочинным ножичком позолоту картинных рам.

Гвендолен между тем собрала все свое мужество и наконец решилась.

– Папа, – сказала она, – я обязана сказать тебе еще одно. Отец Эдвина – коммерсант.

Граф привскочил на своем кресле от невыразимого изумления.

– Коммерсант! – повторил он. – Отец претендента на руку дочери одного из Оксхедов – коммерсант! Моей дочери – падчерицы дедушки моего внука! Или ты лишилась рассудка, дочь моя? Это уж слишком, нет, это уж слишком!

– Ах, отец! – с болью воскликнула прекрасная девушка. – Умоляю, выслушайте меня. Ведь коммерсант – это только отец Эдвина, Саркофагус Эйнштейн – старший, а не сам Эдвин. Эдвин ничего не делает. За всю свою жизнь он не заработал и пенни. Он совершенно не способен содержать себя. Вам стоит только взглянуть на него – и вы сразу убедитесь, что это так. Право же, дорогой отец, он совершенно такой же, как вы. Сейчас он здесь, в этом доме, и ждет позволения увидеться с вами. Не будь он так богат...

– Девочка, – строго сказал граф, – меня не интересует, богат человек или беден. Сколько у него?

– Пятнадцать миллионов двести пятьдесят тысяч долларов, – ответила Гвендолен.

Лорд Оксхед прислонился головой к доске камина. В душе у него царило смятение. Он пытался подсчитать доход с капитала в пятнадцать с четвертью миллионов долларов при четырех с половиной процентах годовых в переводе на фунты, шиллинги и пенсы. Увы, его мозг, истощенный долгими годами роскошной жизни и легких мыслей, превратился в слишком тонкий, слишком рафинированный инструмент для арифметических вычислений.

В эту минуту дверь отворилась, и Эдвин Эйнштейн внезапно предстал перед графом. Впоследствии Гвендолен никогда не могла забыть того, что произошло. Всю жизнь ее преследовала эта картина – Эдвин стоит в дверях библиотеки, и его ясный, открытый взгляд при кован к бриллиантовой булавке в галстуке ее отца, а он, отец, поднял голову, и на лице его написаны ужас и изумление.

– Вы! Это вы! – задыхаясь, прошептал он.

Он встал во весь рост, с секунду постоял, шатаясь и словно бы хватаясь руками за воздух, а потом рухнул; на пол и растянулся во всю длину. Влюбленные бросились на помощь к графу. Эдвин сорвал с него галстук и выдернул бриллиантовую булавку, чтобы граф мог вздохнуть глубже. Но было уже поздно. Граф Оксхед испустил дух. Жизнь покинула его. Он угас. Другими словами, он был мертв.

Причина его смерти так и осталась неизвестной. Быть может, его убило появление Эдвина? Да, это возможно. Старый домашний врач, за которым немедленно послали, признался, что ничего не понимает. И это тоже было вполне правдоподобно. Сам Эдвин не смог дать никаких объяснений. Но все заметили, что молодой человек после смерти графа и после того, как он женился на Гвендолен, совершенно переменился. Он стал лучше одеваться, стал значительно лучше говорить по-английски.

Свадьба была тихой, почти печальной. По просьбе Гвендолен свадебный обед был отменен; не было подружек невесты, не было гостей. Уважая скорбь девушки по случаю ее тяжелой утраты, Эдвин, в свою очередь, настоял на том, чтобы не было ни шафера, ни цветов, ни подарков, ни медового месяца.

Итак, тайна лорда Оксхеда умерла вместе с ним. Боюсь, что она была настолько запутанной, что уже не представляет ни для кого особого интереса.

ТРАГИЧЕСКАЯ ГИБЕЛЬ МЕЛЫПОМЕНУСА ДЖОНСА

Есть люди – разумеется, не вы и не я, ведь мы с вами обладаем таким твердым характером, – итак, есть люди, которые почему-то никак не могут сказать «до свидания», когда забегают мимоходом к своим знакомым или приходят провести у них вечерок. Чувствуя, что наступил момент, когда пора отправляться домой, гость встает и произносит, запинаясь:

– Вот что... По-моему, мне...

Тогда хозяева говорят:

– Ах, что вы! Неужели вам уже надо идти? Ведь еще так рано!

И тут начинается нелепое состязание в вежливости.

Пожалуй, самым прискорбным из всех известных мне случаев подобного рода был случай с моим бедным другом Мельпоменусом Джонсом – помощником приходского священника, милейшим молодым человеком. И ведь ему было всего только двадцать три года! Он буквально не мог уходить из гостей. Он был слишком робок, чтобы солгать, и слишком добрый христианин, чтобы позволить себе быть грубым. И вот, как-то летом, в первый же день своего отпуска, он зашел к знакомым. Впереди у него было целых шесть недель – шесть свободных, всецело принадлежащих ему недель. Он немного поболтал, выпил две чашки чая, а потом, набравшись храбрости, неожиданно произнес:

– Вот что... По-моему, мне... Но хозяйка дома возразила:

– О нет, мистер Джонс! Неужели вы не можете посидеть еще немного?

Джонс всегда был правдив.

– Могу, – сказал он. – Да, конечно... гм... я могу посидеть.

– Ну, тогда, пожалуйста, не уходите.

Он остался. Он выпил одиннадцать чашек чая. Начало темнеть. Он снова встал.

– Ну вот, – сказал он робко, – теперь, пожалуй, мне действительно...

– Вам уже пора идти? – вежливо спросила хозяйка. – А я думала, что вы могли бы остаться и пообедать с нами.

– Да, разумеется, мог бы, – сказал Джонс, – если только...

– В таком случае, пожалуйста, останьтесь. Я уверена, что муж будет очень рад.

– Хорошо, – сказал он покорно, – я останусь.

И Джонс снова опустился в кресло, чувствуя, что он переполнен чаем и очень несчастен.

Пришел папа. Сели за стол. Во время обеда Джонс не переставая думал о том, как бы уйти в половине девятого. А все семейство гадало, почему это мистер Джонс наводит такую тоску – только ли потому, что он осел, или потому, что он и осел и зануда.

После обеда хозяйка решила попытаться расшевелить гостя и начала показывать ему фотографические карточки. Она показала ему весь фамильный музей. Целую кипу альбомов – фотографии папиного дяди и его жены, маминого брата и его малыша, чрезвычайно интересную фотографию друга папиного дяди в бенгальском мундире, поразительно удачную фотографию собаки компаньона папиного дедушки и невероятно скверную фотографию папы в костюме черта на костюмированном балу.

К половине девятого Джонс успел просмотреть семьдесят одну фотографию. Непросмотренных осталось еще около шестидесяти девяти. Джонс встал.

– Ну теперь я должен попрощаться, – взмолился он.

– Попрощаться? – сказали хозяева. – Но ведь сейчас только половина девятого. Разве у вас есть какие-нибудь дела?

– Никаких, – согласился он и пробормотал что-то насчет шестинедельного отпуска, а потом засмеялся горьким смехом.

Тут оказалось, что любимец всей семьи, этакий очаровательный маленький шалунишка, спрятал шляпу мистера Джонса, и тогда папа сказал, что гость должен посидеть еще, и предложил ему выкурить по трубочке и немножко поболтать. Папа выкурил трубочку и поболтал с Джонсом, а Джонс все не уходил. Каждую секунду он собирался сделать решительный шаг, но не мог. Теперь Джонс уже порядком надоел папе; папа начал беспокойно ерзать на стуле и в конце концов с шутливой иронией сказал, что пусть уж лучше Джонс остается ночевать, – у них найдется для него соломенный тюфяк. Джонс не понял иронии и поблагодарил папу со слезами на глазах, а папа уложил Джонса в свободной комнате, мысленно проклиная его от всего сердца.

На следующий день, после завтрака, папа ушел на службу в Сити, а убитый горем Джонс остался в доме и занялся малышом. Он окончательно пал духом. В течение целого дня он собирался уйти, но все случившееся повлияло на его рассудок, и он был уже не в силах сделать это. Придя вечером домой, папа был удивлен и огорчен, увидев, что Джонс все еще здесь. Он решил вытурить его с помощью шутки и сказал, что, пожалуй, придется взыскивать с него плату за пансион, ха-ха! Несчастный молодой человек сначала вытаращил глаза, а потом яростно стиснул папину руку, уплатил за месяц вперед и вдруг разрыдался как ребенок.

В последовавшие за этим дни он был угрюм и необщителен. Разумеется, он все время торчал в гостиной, и отсутствие свежего воздуха и движения начало пагубно сказываться на его здоровье. Он только тем и занимался, что пил чай да рассматривал фотографии. Он мог часами смотреть на карточку друга папиного дяди в бенгальском мундире, разговаривая с ним, а порой даже осыпая его бранью. Рассудок молодого человека явно угасал.

И наконец катастрофа разразилась. Джонса отнесли наверх в припадке буйного умопомешательства. В дальнейшем состояние его было поистине ужасно. Он никого не узнавал – даже друга папиного дяди в бенгальском мундире. Время от времени он вдруг вскакивал на постели и кричал:

– Вот что... По-моему, мне... – а потом со страшным хохотом снова падал на подушку. Затем снова вскакивал и кричал:

– Еще чашку чая и еще несколько фотографий! Фотографий! Ха-ха-ха!

В конце концов, после месяца ужасных мучений, в последний день своего отпуска он скончался. Говорят, что, когда наступила последняя минута, он сел в постели и с прекрасной доверчивой улыбкой, которая осветила все его лицо, сказал:

– Ангелы призывают меня к себе. Боюсь, что теперь мне действительно надо идти. Прощайте.

И дух его так же стремительно вылетел из своей темницы, как преследуемый собакой кот перелетает через садовую ограду.

КАК ДОЖИТЬ ДО ДВУХСОТ ЛЕТ

Двадцать лет назад я знавал человека по имени Джиггинс. У него были Здоровые Привычки.

Каждое утро он окунался в холодную воду. Он говорил, что это открывает его поры. Затем он докрасна растирался губкой. Он говорил, что это закрывает его поры. Таким образом, он добился того, что мог открывать поры по собственному усмотрению.

Перед тем как одеться, Джиггинс, бывало, по полчаса стоял у открытого окна и дышал. Он говорил, что это расширяет его легкие. Конечно, он мог бы обратиться в сапожную мастерскую и попросить поставить свои легкие на колодку, но ведь его способ ничего ему не стоил, да и в конце концов, что такое полчаса?

Надев нижнюю рубашку, Джиггинс начинал как-то странно дергаться из стороны в сторону, словно собака в упряжке, и проделывал упражнения по системе Сэндоу. Он бросался вперед, назад и вбок.

Право же, любой хозяин охотно взял бы его в дом вместо собаки. Все свое время он проводил в такого рода занятиях. Даже в конторе в свободные минуты Джиггинс любил лежать животом на полу и проверять, может ли он выжаться на суставах пальцев. Если это ему удавалось, он принимался за какое-нибудь другое упражнение – и так до тех пор, пока не находил такое, которое оказывалось ему не по силам. После чего он проводил остаток часа, полагавшегося ему на ленч, лежа на животе и испытывая полное счастье.

По вечерам у себя в комнате он поднимал железные брусья, пушечные ядра, орудовал гантелями и подтягивался к потолку на собственных зубах. За полмили слышно было, как он тяжело шлепался на пол. Ему нравилось все это.

Половину ночи он проводил, бегая по комнате. Он говорил, что это прочищает ему мозги. Когда мозги становились совершенно чистыми, он ложился в постель и засыпал. Едва успев проснуться, он снова начинал прочищать их.

Джиггинс умер. Правда, он был пионером в этом деле, но тот факт, что он «загантелил» себя до смерти в столь раннем возрасте, отнюдь не предостерегает – увы! – все наше молодое поколение от повторения его пути.

Наши молодые люди одержимы Манией Здоровья.

И отравляют существование всем окружающим.

Они встают немыслимо рано. Они выходят на улицу в смешных коротеньких штанишках и еще до завтрака занимаются марафонским бегом. Они носятся босиком по траве, чтобы омочить ноги росой. Они охотятся за озоном. Они не могут жить без пепсина. Они не станут есть мясо, потому что в нем слишком много азота. Они не станут есть фрукты, потому что в них совсем нет азота.

Белок, крахмал и азот они предпочитают пирогу с черникой и пышкам. Они не станут пить воду из-под крана. Они не станут есть сардины из консервной банки Они не станут есть устриц, вынутых из бочонка. Они не станут пить молоко из стакана. Они боятся алкоголя в любом его виде. Да, сэр, боятся. Трусы!

И после всей этой канители они вдруг подхватывают какую-нибудь самую обыкновенную, старомодную болезнь и умирают, как все остальные люди.

Нет, такого рода субъекты не имеют никаких шансов дожить до преклонного возраста. Они – на ложном пути.

Послушайте. Хотите дожить до настоящего пожилого возраста, хотите насладиться великолепной, цветущей, роскошной, самодовольной старостью и изводить своими воспоминаниями всех ваших соседей?

Если да, бросьте эти глупости. Выкиньте их из головы. По утрам вставайте в нормальное время. Вставайте тогда, когда вам необходимо встать, – ни минутой раньше. Если ваша контора открывается в одиннадцать, вставайте в десять тридцать. Старайтесь глотнуть побольше озона. Впрочем, его вообще не существует. А если он есть, вы можете на пять центов купить себе полный термос озона и поставить его на полку буфета. Если ваша работа начинается в семь утра, вставайте без десяти семь, но только уже не лгите, утверждая, будто вам это нравится. Вы отлично знаете, что тут нет ничего приятного. Кроме того, прекратите эту возню с холодными ваннами. Ведь не принимали же вы их, когда были мальчишкой. Так не будьте дураком и теперь. Если вам так уж необходимо принимать по утрам ванну (хотя в этом, право же, нет никакой нужды), то пусть она будет горячей. Удовольствие, которое вы полу, чаете, когда, выскочив из холодной постели, залезаете в горячую ванну, делает самую мысль о холодной воде просто невыносимой. И, уж во всяком случае, перестаньте болтать о всех ваших «водных процедурах», словно вы единственный человек, который когда-нибудь мылся.

Ну, хватит об этом.

Давайте поговорим о микробах и бациллах. Перестаньте бояться их. В этом все дело. Да, это основное, и если вы раз и навсегда усвоите это, больше вам не о чем тревожиться.

Увидев бациллу, подойдите ближе и посмотрите ей прямо в глаза. Если одна из них влетит к вам в комнату, лупите ее шляпой или полотенцем. Ударьте ее как следует в солнечное сплетение. Ей быстро надоест все это.

В сущности говоря, бацилла – существо очень спокойное и безвредное. Только не надо трусить. Заговорите с ней. Прикажите ей лежать смирно. Она поймет. У меня когда-то была бацилла по имени Фидо. Она часто лежала у моих ног, пока я работал. Я никогда не знал более преданного друга, и когда ее переехал автомобиль, я похоронил ее в саду с чувством искренней скорби.

(Пожалуй, это преувеличение. Я не помню в точности ее имени, – возможно, что ее звали Роберта.).

Поймите, ведь это только выдумка современной медицины – считать, что причина холеры, тифа или дифтерита кроется в бациллах и микробах. Чепуха! Причиной холеры является страшная боль в животе, а дифтерит происходит от попытки лечить больное горло.

Теперь давайте перейдем к вопросу о пище.

Ешьте все, что хотите. Ешьте много. Да, ешьте очень-очень много. Ешьте до тех пор, пока не почувствуете, что еще кусок – и вам уже не перебраться через комнату и не пристроиться со всей этой поглощенной пищей на мягком диване. Ешьте все, что вам нравится, ешьте до отвала. Мерилом тут должно служить! только одно – можете ли вы заплатить за то, что едите. Если не можете – не ешьте.

И послушайте – не заботьтесь вы о том, содержится ли в вашей пище крахмал, белок, клейковина и азот! Если вы такой осел, что хотите есть подобные вещи, пойдите купите их себе и ешьте на здоровье. Сходите в прачечную, наберите там целый мешок крахмала и ешьте сколько влезет. Съешьте все, запейте хорошим глотком клея, а потом добавьте полную ложку портлендского цемента. И вы будете склеены хорошо и прочно.

Если вы любите азот, попросите аптекаря налить вам полный бидон и потягивайте его через соломинку у стойки, где торгуют газированной водой. Только не надо думать, что можно примешивать все эти вещества к вашей пище. В обыкновенных кушаньях, которые мы едим, нет никакого азота, фосфора или белка. В каждом приличном доме хозяйка смывает всю эту дрянь в кухонной раковине, перед тем как подать пищу на стол.

И еще два слова по поводу свежего воздуха и физических упражнений. Не хлопочите вы, пожалуйста, ни о том, ни о другом. Напустите в свою комнату побольше свежего воздуха, а потом закроите окна и не выпускайте. Вам хватит его на долгие годы. И не заставляйте ваши легкие работать без передышки. Пусть они отдохнут. Что касается физических упражнений, то, если уж вам без них не обойтись, занимайтесь ими – и помалкивайте. Но если вы можете позволить себе, нанять человека, который стал бы играть за вас в бейсбол, участвовать в кроссах или заниматься гимнастикой, пока вы сидите в тени и покуриваете, глядя на него, – тогда... ну, тогда... о господи! – чего же еще вам остается желать?

КАК СТАТЬ ВРАЧОМ

Прогресс в области техники – это, конечно, удивительная вещь. Человек не может не гордиться им. Я, например, должен прямо сказать, что горжусь. Всякий раз, как мне случается разговориться с кем-нибудь – разумеется, с кем-нибудь таким, кто разбирается в этом еще меньше, чем я, – разговориться, ну, хотя бы о чудесных достижениях в области электричества, у меня бывает такое чувство, словно я лично несу ответственность за все это. Когда же речь заходит о линотипе, аэроплане и пылесосе, тут... ну, тут уж мне начинает казаться, что я изобрел их сам. Полагаю, что и все люди с широким кругозором испытывают точно такое же чувство. Однако сейчас речь пойдет совсем о другом. Мне хочется поговорить о прогрессе в области медицины.

Вот тут, если хотите, происходит нечто поразительное. Всякий, кто любит человечество (хотя бы одну его половину – женскую или мужскую) и кто оглядывается назад на достижения медицинской науки, не может не чувствовать, как сердце его тает от восторга, а правый желудочек расширяется под влиянием перикардического возбудителя законной гордости.

Вы только подумайте! Ведь всего сотню лет назад не было ни бацилл, ни отравления птомаинами, нм дифтерита, ни аппендицита. Бешенство было почти неизвестно и встречалось крайне редко. Появлением всего этого мы обязаны медицине. Даже такие болезни, как чесотка, свинка и трипаносомоз, которые получили у нас повсеместное распространение, прежде являлись достоянием немногих и были совершенно недоступны! широким массам.

Рассмотрим успехи данной науки с точки зрения ее практического применения. Всего сотню лет назад было принято считать, что лихорадку можно вылечить обыкновенным кровопусканием. Теперь мы определенно знаем, что это невозможно. Еще семьдесят лет назад считалось, что лихорадка поддается лечению наркотиками. Теперь мы знаем, что это не так. Наконец, совсем недавно, каких-нибудь тридцать лет назад, врачи думая ли, что могут излечивать лихорадку с помощью строгое диеты и льда. Теперь они совершенно убеждены в том, что не могут. На этих примерах мы наглядно видим неуклонный прогресс в лечении лихорадки. Впрочем, мя наблюдаем такие же вдохновляющие успехи и во всех остальных областях медицины. Возьмем ревматизм. Болея ревматизмом, наши предки носили в карманах круглые картофелины и считали, что это им помогает. Теперь врачи разрешают им носить решительно все, что хотят. Больные, если им угодно, могут ходить с полными карманами арбузов. Это не меняет дела. Или возьмем лечение эпилепсии. Прежде считалось, что при внезапном приступе этой болезни необходимо прежде всего расстегнуть больному воротничок, чтобы помочь ему свободнее дышать. Теперь, напротив, многие врачи придерживаются того мнения, что нужно застегнуть воротничок как можно туже, чтобы помочь больному задохнуться.

И только в одной области, имеющей касательство к медицине, мы наблюдаем полное отсутствие прогресса – я говорю о количестве времени, требующемся для того, чтобы стать хорошим практикующим врачом. В доброе старое время студент, оснащенный всеми необходимыми знаниями, вылетал из колледжа, проучившись две зимы, причем летние каникулы он проводил, сплавляя лес для лесопилки. Иные студенты вылетали даже быстрее. Теперь, чтобы стать врачом, требуется от пяти до восьми лет. Разумеется, все мы готовы засвидетельствовать, что молодежь с каждым годом становится все глупее и ленивее. Это охотно подтвердит каждый, кому за пятьдесят. И все же как-то странно, что теперь человек должен потратить восемь лет, чтобы получить те же самые знания, какие прежде он приобретал за восемь месяцев.

Впрочем, дело не в этом. Положение, которое я хочу развить, состоит в том, что ремесло современного врача очень несложно и научиться ему можно за две недели.

Вот как все это происходит.

Пациент входит в кабинет врача.

– Доктор, – говорит он, – у меня ужасные боли.

– Где?

– Здесь.

– Станьте прямо, – говорит врач, – и положите руки на голову.

Затем врач становится позади пациента, и, что есть силы, ударяет его по спине.

– Вы что-нибудь почувствовали? – спрашивает он.

– Да, – отвечает пациент.

Тогда врач неожиданно поворачивается к пациенту лицом и согнутой левой рукой наносит ему удар чуть пониже сердца.

– Ну, а сейчас? – спрашивает он злорадно, когда пациент как подкошенный валится на кушетку.

– Встаньте, – говорит врач и считает до десяти. Пациент встает. Врач молча и внимательно смотрит на него и внезапно наносит ему удар в живот, после чего пациент скрючивается от боли и не может вымолвить ни слова. Врач отходит к окну и углубляется в чтение утренней газеты. Потом он поворачивается и начинает бормотать что-то, обращенное не к пациенту, а скорее к самому себе.

– Гм, – говорит он, – здесь мы имеем легкую анестезию барабанной перепонки.

– Неужели, доктор? – спрашивает пациент, полу мертвый от страха. – Что же мне делать?

– Вам нужен покой, – говорит врач, – полный покой. Вы должны лечь, соблюдать строгий постельный режим и избегать волнений.

В действительности врач, конечно, не имеет ни малейшего представления о том, чем болен этот человек. Зато он твердо знает, что если больной ляжет в постель и будет лежать спокойно, абсолютно спокойно, то либо он спокойно выздоровеет, либо умрет спокойной смертью. А если в этот промежуток времени врач будет каждое утро приходить к нему, трясти его и колотить, то пациент сделается покорным и, может быть, врач, наконец, заставит его признаться, чем именно он болен.

– А как насчет диеты, доктор? – спрашивает пациент, уже совершенно перетрусив.

Ответы на этот вопрос бывают весьма разнообразны. Они зависят от того, как чувствует себя сам доктор, и давно ли он встал из-за стола. Если время уже близится к полудню и доктор зверски голоден, он говорит:

– О, ешьте побольше, не бойтесь. Ешьте мясо, овощи, крахмал, клей, цемент, что хотите.

Но если доктор только что позавтракал и еле дышит после пирога с черникой, он твердо заявляет:

– Я не советую вам есть. Ни в коем случае. Ни крошки! Голод вам не повредит. Напротив, небольшое самоограничение в еде – лучшее лекарство в мире.

– А как насчет питья?

И на этот вопрос существуют разные ответы. Доктор может сказать так:

– О, вы вполне можете выпить иной раз стаканчик пива, или, если вам больше нравится, джина с содовой, или виски с минеральной водой. А перед сном я на вашем месте, пожалуй, выпил бы подогретого шотландского виски, предварительно положив туда два кусочка сахара, лимонную корочку и немного растертого мускатного ореха.

Все это доктор говорит с неподдельным чувством, и глаза его блестят бескорыстной любовью к медицине. Но если доктор провел предыдущий вечер на небольшой вечеринке в обществе коллег, он, напротив, склонен категорически запретить пациенту алкоголь в любом его виде и отпускает беднягу с ледяной суровостью.

Разумеется, само по себе такого рода лечение может показаться пациенту чересчур примитивным и, пожалуй, не способно внушить ему должное доверие. Зато в наши дни этот недостаток возмещается работой клинической лаборатории. На что бы ни жаловался пациент, врач заявляет, что необходимо отрезать от него все, что только возможно, и отослать все эти частицы, куски и кусочки в какое-то таинственное место – на исследование. Он отрезает у пациента прядь волос и пишет на бумажке: «Волосы мистера Смита, октябрь 1910г.». Затем он отрезает нижнюю часть его уха и, завернув ее в бумагу, наклеивает ярлык: «Часть уха мистера Смита, октябрь 1910г.». Затем с ножницами в руках он осматривает пациента с головы до пят, и если ему понравится еще какая-нибудь частичка его тела, он отрезает ее и заворачивает в бумажку. И вот это-то, как ни странно, преисполняет пациента тем чувством собственной значительности, за которое и стоит платить деньги.

– Да, – говорит вечером того же дня забинтованный с ног до головы пациент нескольким встревоженным друзьям, собравшимся у его постели, – да, доктор полагает, что тут может оказаться легкая анестезия прогноза, но он отослал мое ухо в Нью-Йорк, мой аппендикс – в Балтимору, прядь моих волос – издателям всех существующих медицинских журналов, а пока что мне предписаны полный покой и подогретое виски с лимоном и мускатным орехом через каждые полчаса.

Проговорив это, он в изнеможении откидывается на подушку и чувствует себя совершенно счастливым.

И вот, нестранно ли?

И вы, и я, и все мы отлично знаем все это, – однако же стоит кому-нибудь из нас заболеть, как мы мчимся к врачу со всей быстротой, на какую способен наемный экипаж. Что до меня, то я лично предпочитаю санитарную карету с колокольчиком. В ней как-то спокойнее.

МОГУЩЕСТВО СТАТИСТИКИ

В вагоне они сидели напротив меня. Я, следовательно, мог слышать все, о чем они беседовали. Очевидно, эти двое только что познакомились и разговорились. Судя по выражению их лиц, они считали себя людьми необычайно высокого интеллекта. Видимо, каждый из них был убежден в том, что он глубокий мыслитель.

У одного из собеседников лежала на коленях открытая книга.

– Я только что вычитал несколько очень интересных статистических данных, – сказал он другому мыслителю.

– Ах, статистика! – ответил тот. – Удивительная вещь эта статистика, сэр! Я и сам очень люблю ее.

– Так, например, – продолжал первый, – я узнал, что капля воды наполнена крошечными... крошечны ми... гм... забыл, как это они называются... крошечными... гм... штучками, причем каждый кубический дюйм содержит... гм... содержит... Погодите, сейчас я вспомню...

– Ну, скажем, миллион, – сказал второй мыслитель поощрительным тоном.

– Да, да, миллион или, может быть, биллион... но, во всяком случае, очень много таких штучек.

– Да что вы? – удивился другой. – Право же, в мире бывают изумительные вещи. Например, каменный уголь... Возьмем каменный уголь...

– Отлично, давайте возьмем каменный уголь, – сказал его приятель, откидываясь на спинку дивана с видом ученого, готового насладиться духовной пищей.

– Известно ли вам, что каждая тонна каменного угля, сожженного в топке, довезет состав вагонов длиной в... гм... забыл точную цифру, ну, скажем, состав такой-то и такой-то длины и весящий, ну, скажем, столько-то, довезет его от.., от... гм! Не могу сейчас припомнить точное расстояние... довезет его от...

– Отсюда до луны? – подсказал первый.

– Вот-вот! Очень похоже на то. Отсюда до луны. Ну, не удивительно ли это?

– Да, сэр. Но самые поразительные вычисления – это все-таки вычисления, касающиеся расстояния от земли до солнца. Достоверно известно, что пушечное ядро, пущенное... мм... мм... в солнце...

– Пущенное в солнце, – одобрительно повторил его собеседник, словно он сам нередко наблюдал, как это делается.

– И летящее со скоростью... со скоростью...

– Трехсот миль? – высказал предположение его слушатель.

– Да нет же, вы меня не поняли, сэр... Летящее со страшной скоростью, просто страшной... Так вот оно пролетит сто миллионов лет, нет, сто биллионов – словом, будет лететь поразительно долго, пока не долетит до солнца.

Больше выдержать я не мог.

– При условии, что оно будет пущено из Филадельфии, – сказал я и перешел в вагон для курящих.

ЛЮДИ, КОТОРЫЕ МЕНЯ БРИЛИ

Парикмахеры имеют врожденную склонность к спорту. Они могут совершенно точно сообщить вам, в котором часу начнется сегодняшняя партия в бейсбол, могут, не переставая орудовать бритвой, предсказать исход этой партии, могут с тонкостью профессионалов объяснить, почему все здешние игроки никуда не годятся по сравнению с теми, настоящими игроками, которых они лично видели там-то и там-то. Они способны рассказать клиенту все это, а потом, засунув ему в рот кисточку, уйти в другой конец парикмахерской, чтобы поспорить со своими коллегами о том, кто придет первым на осенних скачках. В парикмахерских исход состязания между боксерами Джефрисом и Джонсоном был известен задолго до самого состязания. Возможность получать и распространять такого рода сведения и составляет смысл жизни парикмахера. А само по себе бритье является для него занятием второстепенным. Внешний мир состоит для парикмахера из клиентов, которых надо швырнуть в кресло, связать по рукам и ногам, обезвредить с помощью всунутого в рот кляпа из мыла, а потом уже снабдить теми необходимыми сведениями о текущих событиях в области спорта, которые могут помочь этим людям провести день у себя в конторе, не вызывая открытого презрения сослуживцев.

До отказа напичкав клиента такого рода информацией, парикмахер немедленно сбривает ему бакенбарды в знак того, что теперь этот человек уже способен поддержать разговор, и позволяет ему встать с кресла.

Нынешняя публика доросла до понимания истинного положения вещей. Каждый здравомыслящий бизнесмен готов просидеть в кресле полчаса, пока его бреют (сам он мог бы сделать это за три минуты), ибо он знает, что появиться на людях, не отдавая себе ясного отчета, почему Чикаго проиграл два матча подряд, значит выставить себя в глазах общества круглым невеждой.

Бывает, конечно, и так, что парикмахер предпочитает проэкзаменовать клиента, задав ему два-три вопроса. Пригвоздив испытуемого к креслу, он запрокидывает ему голову и покрывает лицо мылом, а потом, упершись коленом ему в грудь и крепко зажав рукой рот, чтобы страдалец не мог произнести ни слова и вдоволь наглотался мыла, спрашивает:

– Ну, как? Что вы скажете насчет вчерашнего матча между командами Детройта и Сент-Луиса?

Разумеется, это вовсе не вопрос. Парикмахер просто хочет сказать:

«Эх ты, простофиля! Держу пари, что ты ни черта не знаешь о великих событиях, которые сейчас происходят в нашей стране».

Из горла клиента доносится какое-то бульканье, словно он пытается ответить, а глаза начинают вращаться в орбитах, но парикмахер тут же ослепляет его мыльной пеной, и, если клиент еще шевелится, он дышит ему в лицо смесью джина и мятных лепешек до тех пор, пока всякие признаки жизни не исчезают у несчастного совершенно. Тогда мучитель начинает подробно обсуждать матч с парикмахером, стоящим за соседним креслом. При этом каждый из них перегибается через распростертый под дымящимися полотенцами неодушевленный предмет, который некогда был человеком.

Чтобы знать такое множество вещей, парикмахеры должны быть высокообразованными людьми. Правда, некоторые из величайших парикмахеров мира начали свою карьеру, не имея никакого образования, даже будучи совсем неграмотными, и только их кипучая энергия и неустанное трудолюбие помогли им выдвинуться. Но это исключение. В наши дни, чтобы добиться успеха, необходимо иметь диплом бакалавра. Так как курс наук, преподаваемый в Гарвардском и Йельском университетах, был найден чересчур поверхностным, теперь открыты постоянно действующие Парикмахерские университеты, где способный молодой человек за три недели может приобрести столько же знаний, сколько он приобрел бы в Гарварде за три года. Дисциплины, которые преподаются в этих учебных заведениях, таковы:

1.Физиология, включая «Волосы и их уничтожение», «Происхождение и рост бакенбард», «Мыло и его влияние на зрение».

2.Химия, включая лекции об Одеколоне и о том, как из готовить его из рыбьего жира.

3.Практическая анатомия, включая курсы:

«Скальп и как снимать его», «Уши и как убирать их», а также, в качестве основного курса для наиболее успевающих слушателей, – «Вены лица и как вскрывать и закрывать их по своему усмотрению с помощью квасцов».

Как я уже сказал, парикмахер призван главным образом заботиться о расширении кругозора клиента, но не следует забывать, что и второстепенное его занятие – уничтожение бакенбард, практикуемое в целях придания клиенту вида хорошо информированного человека, тоже имеет большое значение и требует как длительной тренировки, так и врожденной склонности к этому делу. В парикмахерских современных городов процесс бритья доведен до высшей степени совершенства. Хороший парикмахер уже не заинтересован в том, чтобы мгновенно, без малейшего промедления, сбрить бороду и усы клиента. Он предпочитает сначала сварить его. Для этого он погружает голову клиента в кипяток и там, под дымящимся полотенцем, держит лицо жертвы до тех пор, пока оно не приобретает надлежащий багровый оттенок. Время от времени парикмахер приподнимает полотенце и смотрит, достаточно ли кожа побагровела. Если нет, он кладет полотенце на прежнее место и железной рукой прижимает его к объекту до тех пор, пока не доводит свое дело до конца. Впрочем, окончательный результат полностью окупает его труды: стоит добавить немного овощей, и отлично сваренный клиент одним своим видом способен возбудить у окружающих зверский аппетит.

Во время бритья парикмахеры имеют обыкновение подвергать клиента особому виду моральной пытки, известной под названием «пытки третьей степени». Она состоит в том, что парикмахер терроризирует своего подопечного, предсказывая ему, на основании многолетнего опыта, явную и близкую потерю всякой растительности – как на голове, так и на щеках.

– Ваши волосы, – говорит он проникновенно грустным и сочувственным тоном, – катастрофически выпадают. Не вымыть ли вам голову шампунем?

– Нет.

– Не подпалить ли вам кончики волос? Это закрывает фолликулы.

– Нет.

– Не закупорить ли вам кончики волос сургучом? Это единственное, что может спасти их.

– Нет.

– Не вымыть ли вам голову яйцом?

– Нет.

– Может быть, опрыскать лимонным соком ваши брови?

– Нет.

Парикмахер видит, что имеет дело с человеком твердого характера, и принимается за дело с еще большим воодушевлением. Наклонившись над распростертым в кресле клиентом, он шепчет ему на ухо:

– У вас появилось много седых волос. Не обработать ли вам голову «Восстановителем»? Это будет стоить всего полдоллара.

– Нет.

– Ваше лицо, – снова шепчет парикмахер мягким, ласкающим голосом, – сплошь покрыто морщинами. Не втереть ли вам в кожу немного «Омолодителя»?

Эта процедура тянется до тех пор, пока не происходит одно из двух: либо клиент настолько упорен, что наконец вскакивает с кресла и выходит из парикмахерской с сознанием, что он – изборожденный морщинами, преждевременно одряхлевший человек, чья порочная жизнь запечатлелась на его лице и чьи незакупоренные кончики волос и истощенные фолликулы угрожают ему неизбежным и полным облысением в ближайшие двадцать четыре часа, либо же он уступает. В последнем случае не успевает он сказать «да», как парикмахер издает торжествующий вопль, раздается бульканье кипящей воды – и вот два дюжих брадобрея уже хватают клиента за ноги, тащат под кран и, несмотря на попытки к сопротивлению, устраивают ему гидро-магнетический сеанс. Когда клиент вырывается из их рук и убегает из парикмахерской, весь он так блестит, словно его покрыли лаком, но применение гидро-магнетических процедур и «Омолодителя» отнюдь не исчерпывает возможностей современного парикмахера. Он любит оказывать клиенту множество самых разнообразных дополнительных услуг, не имеющих непосредственного касательства к процессу бритья как такового, но приуроченных к нему.

В образцовых современных парикмахерских дело происходит так: пока один человек бреет клиента, другие чистят ему ботинки, костюм, штопают носки, стригут ногти, покрывают эмалью зубы, промывают глаза и меняют форму всех тех частей его тела, которые почему-либо им не нравятся. Иногда во время подобных операций клиент оказывается в тесном кольце из семи-восьми человек, которые дерутся, отвоевывая друг у друга возможность ринуться на него.

Все вышесказанное относится к городским парикмахерским, но никак не к деревенским. В деревенской парикмахерской одновременно находятся только один парикмахер и один клиент. Со стороны это выглядит как честное единоборство, как открытый бой, происходящий на глазах у нескольких зрителей, которые собрались вокруг парикмахерской. В городе человек бреется, не снимая одежды. Но в деревне, где клиент хочет получить за свои деньги максимум удовольствия, с него снимают воротничок, галстук, пиджак, жилет и, стремясь побрить и постричь его на совесть, раздевают до пояса. После чего парикмахер с разбегу накидывается на клиента и обрабатывает ножницами весь его спинной хребет, а потом переходит к более густым волосам, на затылке, орудуя с мощностью газонокосилки, врезающейся в высокую траву.

КАК ПОЙМАТЬ НИТЬ РАССКАЗА

Приходилось ли вам когда-нибудь слышать, как человек пытается рассказать содержание книги, которую он еще не успел дочитать до конца? Это крайне поучительно. Синклер, мой сосед по квартире, сделал вчера вечером такую попытку. Я пришел домой замерзший, усталый и нашел его в возбужденном состоянии; в одной руке он держал объемистый журнал, а в другой – разрезной нож.

– Послушай, до чего интересная история, – начал он, едва я успел переступить порог. – Необыкновенно! Просто не оторваться. Хочешь, я почитаю тебе отрывки? Или лучше – знаешь что? Я расскажу тебе то, что уже успел прочитать, ты легко поймаешь нить рассказа, а дальше мы будем читать вместе.

Я был не очень расположен слушать его, но видел, что от него все равно не отделаться, и поэтому просто ответил:

– Ладно, кидай свою нить, постараюсь поймать ее.

– Итак, – оживленно начал Синклер, – этот самый граф получил это письмо и...

– Постой, – прервал его я, – какой граф и какое письмо?

– Да тот граф, о котором идет речь. Понимаешь? Он, значит, получил от Порфирио это письмо и...

– От какого Порфирио?

– Да от Порфирио, понимаешь? От Порфирио. Он послал ему письмо, – объяснил Синклер с легким не терпением,– послал с Демонио и сказал, чтобы он вместе с ним выследил его и убил.

– Да постой же, – перебил я Синклера, – выследил кого? И кого это надо укокошить?

– Они собираются убить Демонио.

– А кто принес письмо?

– Демонио.

– Гм! Так этот Демонио, должно быть, круглый идиот! Зачем же ему было самому приносить письмо?

Так ведь он не знает, что в нем, в этом-то вся штука. – И Синклер начал хохотать при воспоминании об этой штуке. – Понимаешь, этот Карло Карлотти – кондотьер...

– Стоп! – сказал я. – Что такое кондотьер?

– Нечто вроде разбойника. Так вот, он был в заговоре с фра Фраликколо и...

Тут у меня возникло одно подозрение.

– Послушай, – твердо сказал я, – если дело про исходит в Шотландии, я отказываюсь слушать дальше. Довольно.

– Нет, нет, – поспешно ответил Синклер, – все в порядке. Дело происходит в Италии. Во времена которого-то из Пиев!.. Ну и хитер же он! Знаешь, ведь это он уговорил этого францисканца...

– Минутку! – сказал я. – Какого францисканца?

– Ну, разумеется, фра Фраликколо, – с раздражением ответил Синклер. – Так вот, Пио пытается...

– Что? – сказал я. – Пио? Какой Пио?

– Фу ты черт! Пио – это итальянец. Производное от Пия. Он сделал попытку подговорить фра Фраликколо и Карло Карлотти, кондотьера, украсть документ у... Постой, постой... как его?.. Ах, да... у венецианского дога...

– Ты, должно быть, хочешь сказать – дожа?

– Ну да, конечно... Но постой... Что за дьявольщина! Ты совершенно сбил меня, все это совсем не так. Наоборот. Пио ничего не понимает. Он набитый дурак. А вот дож оказался хитрецом. Да, черт возьми! Это ловкий парень! – продолжал Синклер, снова воспламеняясь.– Он делает все, что хочет. Он заставляет Демонио... Демонио – это один из наемников дожа, его орудие... так вот, он заставляет его украсть документ у Порфирио и...

– Но каким же образом он может заставить его сделать это? – спросил я.

– О! Демонио находится всецело в руках у дожа, так что он заставляет его вести интригу до тех пор, пока старик Пионе... гм... ну... до тех пор, пока Пио не окажется в его руках. И тогда Пио, разумеется, начинает думать, что Порфирио... ну... словом, что Пор фирио держит его в руках.

– Одну секунду, Синклер, – сказал я, – кто, ты говоришь, находится в руках у дожа?

– Демонио.

– Благодарю. А то я что-то запутался, кто у кого в руках. Продолжай...

– Так вот, как раз тогда, когда все шло таким образом...

– Каким образом?

– Да вот так, как я говорил.

– Ладно. Дальше.

– Кто, по-твоему, появляется и расстраивает все интриги, как не эта самая синьорина Тарара в своем домино?...

– Этого еще не хватало! – крикнул я. – У меня просто голова разболелась. Какого черта ей понадобилось являться в своем домино?

– Как какого черта? Чтобы разрушить все это.

– Разрушить что?

– Да всю эту проклятую штуку, – восторженно ответил Синклер.

– А разве она не могла разрушить ее без домино?

– Разумеется, нет! Ведь если бы не домино, дож моментально узнал бы ее. А когда он увидел ее в этом домино и с розой в волосах, он решил, что это Лючиа дель Эстеролла.

– Вот дурак-то, а? А это еще что за девица?

– Лючиа? О, это замечательная девушка! Это одна из тех южных натур, которые... гм... ну, которые полны чего-то такого...

– Ну, одна из таких веселых девиц, – подсказал я.

– Да нет, что ты! Вовсе она не веселая девица. Словом, она – сестра графини Карантарата, и поэтому фра Фраликколо... нет, нет, не то, она вовсе не сестра, она кузина. В общем, она думает, что она кузина са мого фра Фраликколо и что поэтому-то Пио и пытается уничтожить фра Фраликколо.

– Ах, так!-согласился я. – Ну конечно, в таком случае он непременно попытается уничтожить его.

– Ага! – с надеждой глядя на меня, сказал Синклер и, схватив журнал, приготовился разрезать следующие страницы. – Ты, кажется, поймал нить рассказа, а?

– Разумеется, – ответил я. – Тут участвуют дож, и Пио, и Карло Карлотти – кондотьер, и все остальные, о которых ты мне говорил.

– Вот-вот! – сказал Синклер. – Ну и, конечно, еще многие другие, о которых я могу рассказать тебе, если...

– Нет, нет, не стоит, – поспешно сказал я. – Пока что мне вполне хватит и этих – они весьма любопытные субъекты. Итак, стало быть, Порфирио находится в ру ках у Пио, а Пио – в руках у Демонио, дож – хитрый парень, а Лючиа полна чего-то такого... Да, да, я получил довольно ясное представление обо всей этой публике, – с горечью заключил я.

– Вот и прекрасно, – ответил Синклер, – я знал, что тебе понравится. Сейчас мы продолжим. Я только дочитаю эту страницу, а дальше буду читать вслух.

Он торопливо пробежал глазами несколько строчек, оставшихся до конца абзаца, потом разрезал листы и перевернул страницу. На лице его выразились ужас и изумление, взгляд внезапно застыл.

– Ну и чертовщина! – проговорил он наконец.

– А что такое? – спросил я сочувственно, и в моей душе вспыхнула радостная надежда.

– Оказывается, эта проклятая штука без конца, – пролепетал он. – Вот, смотри: «Продолжение следует».

№ 56

То, о чем я сейчас расскажу, поведал мне однажды зимним вечером мой друг А-янь в маленькой комнатке за его прачечной. А-янь – это низенький тихий китаец с серьезным, задумчивым лицом и с тем меланхолически-созерцательным складом характера, какой так часто можно наблюдать у его соотечественников. Меня с А-янем связывает давняя дружба, и немало долгих вечеров провели мы с ним в этой тускло освещенной комнатушке, задумчиво покуривая трубки и размышляя в молчании. Что меня особенно привлекает в моем друге – это его богатая фантазия, способность к выдумке, которая, по-моему, является характерной чертой людей Востока и которая позволяет ему забывать добрую половину безрадостных забот, связанных с его профессией, перенося его в другую, внутреннюю, жизнь, созданную им самим. Но вот о его способности к анализу, о его острой наблюдательности мне было совершенно неизвестно вплоть до того вечера, о котором я и хочу рассказать.

Освещенная единственной сальной свечой комнатка, где мы сидели, была маленькая, убогая и, можно сказать, почти без мебели, если не считать наших двух стульев да небольшого стола, на котором мы набивали и прочищали наши трубки. Стену украшали несколько картинок – по большей части дешевые иллюстрации, вырезанные из газет и наклеенные для того, чтобы скрыть пустоту комнаты. Только одна картина была примечательна во всех отношениях – мужской портрет, превосходно выполненный чернилами, На нем был изображен молодой человек с лицом необыкновенно красивым, но бесконечно печальным. Мне давно уже казалось, что А-янь пережил какое-то большое горе, и, сам не знаю почему, я связывал это обстоятельство с висевшим на стене портретом. Однако я всегда воздерживался от каких-либо расспросов, и только в этот вечер мне стала известна его история.

Мы молча курили некоторое время, пока наконец А-янь не заговорил. Человек он вполне культурный, весьма начитанный, и, следовательно, его английская речь вполне правильна с точки зрения конструкции фразы. В его произношении чувствуются, конечно, некоторая медлительность и чрезмерная мягкость звука, свойственные языку его родины, но я не собираюсь воспроизводить здесь эти особенности.

– Я вижу, – сказал он, – что вы рассматриваете портрет моего несчастного друга, номера Пятьдесят Шесть. Я никогда еще не рассказывал вам о своей утрате, но так как сегодня годовщина его смерти, я был бы рад немного поговорить о нем.

А-янь замолчал. Я снова закурил трубку и кивнул ему, показывая, что приготовился слушать.

– Не знаю, – продолжал он, – когда именно Пятьдесят Шестой вошел в мою жизнь. Разумеется, я мог бы уточнить это по записям в моих книгах, но у меня никогда не было желания сделать это. Понятно, что вначале я интересовался им не больше, чем любым другим моим клиентом, – пожалуй, даже меньше, поскольку за все время наших деловых отношений он ни разу не принес свое белье сам, а всегда присылал его с мальчиком-рассыльным. Когда же я заметил, что он стал одним из постоянных моих заказчиков, я стал задумываться над тем, что за человек этот номер Пятьдесять Шесть – так я привык называть его про себя – и что он собой представляет. Вскоре я уже смог сделать по поводу этого неизвестного мне клиента некоторые умозаключения. Судя по качеству его белья, он был не богат, но, во всяком случае, жил в полном достатке. По-видимому, этот молодой человек вел правильный образ жизни, подобающий христианину, и время от времени бывал в обществе. Все это я мог заключить из того, что количество белья, присылаемого им в прачечную, было всегда одно и то же, что срок стирки всегда приходился у него на субботний вечер и что раз в неделю он надевал крахмальную рубашку. По характеру это был скромный, непритязательный юноша: высота его воротничков не превышала двух дюймов.

Я взглянул на А-яня с некоторым удивлением. Благодаря недавно опубликованным произведениям одного известного романиста я был знаком с подобным методом анализа, но такие откровения в устах моего восточного друга явились для меня полной неожиданностью.

– Вначале, когда я только что узнал его, – продолжал А-янь, – Пятьдесят Шестой был студентом университета. Конечно, я понял это не сразу. К этому выводу я пришел через некоторое время по той причине, что в течение четырех летних месяцев его обычно не бывало в городе, а также и потому, что во время экзаменационных сессий манжеты его рубашек, когда они ко мне попадали, были испещрены датами, формулами и теоремами. С немалым интересом следил я за ним в период его университетских занятий. В продолжение всех четырех лет я стирал для него еженедельно. Регулярная связь с ним и возможность благодаря постоянному наблюдению проникнуть глубже в пленительный характер этого человека превратили мое первоначальное уважение к нему в прочную привязанность, и теперь я уже по-настоящему тревожился за его судьбу. Во время каждого последующего экзамена я помогал Пятьдесят Шестому чем только мог: крахмалил рукава его рубашек до самого локтя, чтобы дать ему как можно больше места для заметок. Мое волнение во время последнего экзамена не поддается описанию. Номер Пятьдесят Шесть занимался теперь с предельным напряжением. Я мог судить об этом по состоянию его носовых платков, которые на этот раз он, видимо, сам того не сознавая, употреблял вместо перочисток. Поведение молодого человека во время последней экзаменационной сессии явилось доказательством нравственной эволюции, которая произошла в его характере за годы студенчества. Ибо записи на манжетах, столь многочисленные в период первых контрольных работ, на этот раз свелись к отдельным коротким пометкам, да и те относились лишь к вещам сугубо сложным, которые поистине невозможно удержать в памяти. С радостным волнением увидел я наконец в субботней пачке белья, в начале июня, мятую крахмальную рубашку, вся грудь которой была залита вином, и мне стало ясно, что номер Пятьдесят Шесть отпраздновал только что присвоенную ему степень бакалавра искусств.

В ближайшую зиму привычка вытирать перья носовыми платками, замеченная мною во время последнего экзамена, сделалась у него хронической, и я понял, что он начал изучать юриспруденцию. Он упорно работал в тот год, и крахмальные рубашки почти совсем не появлялись в его белье. А следующей зимой, на втором году изучения законов, началась трагедия его жизни. Я заметил, что качество и количество белья, присылаемого им в стирку, совершенно переменилось. Вместо одной или самое большее двух крахмальных рубашек в неделю появилось четыре, и теперь шелковые носовые платки заняли место прежних полотняных. Мне стало ясно, что Пятьдесят Шестой изменил строгому укладу студенческой жизни и стал чаще бывать в обществе. Спустя некоторое время я заметил и еще нечто: Пятьдесят Шестой влюбился. Вскоре сомневаться в этом было уже невозможно. Он менял теперь семь рубашек в неделю; полотняные носовые платки совсем исчезли из его обихода; высота воротничков от двух дюймов дошла до двух с четвертью и под конец до двух с половиной. У меня сохранился один из перечней белья, сданного им в прачечную в тот период; достаточно взглянуть на этот список, чтобы понять, с какой скрупулезной тщательностью следил он тогда за своим туалетом. О, сколь памятны мне светлые упования этих дней, чередовавшиеся с минутами самого мрачного отчаяния! Каждую субботу с трепетом разворачивал я пакет с бельем, стремясь найти там лишние доказательства его любви. Я помогал моему другу всем, чем только мог. Несмотря на то, что, разводя крахмал, рука моя нередко дрожала от волнения, его рубашки и воротнички являлись жемчужинами моего искусства.

Она, на мой взгляд, была хорошая, порядочная девушка. Ее влияние облагораживало все существо номера Пятьдесят Шесть. До сих пор он иногда носил пристежные манжеты и рубашки с фальшивой крахмальной грудью. Теперь он отказался от них – и прежде всего от рубашек с фальшивой грудью, – с презрением отвергая самую мысль о какой бы то ни было фальши. А через некоторое время, в пылу восторга, он расстался даже и с пристежными манжетами. Оглядываясь назад на эти светлые, счастливые дни, я не могу удержать невольный вздох.

Счастье номера Пятьдесят Шесть как бы вошло в мою жизнь и целиком заполнило ее. Всю неделю я не мог дождаться субботы. Появление рубашек с фальшивой крахмальной грудью повергало меня в глубочайшую бездну отчаяния; их отсутствие возносило на вершину надежды. Когда зима, смягчившись, уступила место весне, Пятьдесят Шестой наконец набрался мужества, чтобы узнать свою судьбу. Как-то в субботу он прислал мне новый белый жилет – один из тех предметов мужского туалета, каких до сих пор, следуя своим скромным привычкам, мой юный друг упорно избегал. Я должен был привести эту вещь в надлежащий вид. Все средства моего искусства были пущены в ход – ведь я отлично понял назначение этого жилета. В следующую субботу жилет вернулся ко мне, и со слезами радости я увидел на правом плече след ласкового прикосновения маленькой теплой ручки. Так я узнал, что номер Пятьдесят Шесть получил согласие своей избранницы.

А-янь умолк и сидел молча довольно долго. Его трубка, затрещав, погасла и, холодная, лежала у него на ладони. Глаза А-яня были устремлены на стену, где дрожащие тени колебались в тусклом мерцании свечи. Наконец он заговорил снова:

– Не буду описывать счастливые дни, последовавшие за этим событием, – дни ярких летних галстуков и белых жилетов, безупречных рубашек и высоких воротничков, которые привередливый влюбленный менял теперь каждый божий день. Наше счастье казалось полным, и я не просил у судьбы ничего больше. Увы, оно было недолговечно! Когда светлые летние дни сменились осенними, я с огорчением начал замечать признаки случайных ссор: то четыре рубашки вместо семи, то появление заброшенных было пристежных манжети рубашек, с фальшивой грудью. За ссорами следовали примирения со слезами раскаяния на плече белого жилета, семь рубашек появлялись вновь... Но ссоры все учащались, а потом настало время бурных сцен, после которых иногда оказывались сломанными пуговицы жилета. Количество рубашек постепенно уменьшалось – оно дошло до трех, потом упало до двух, а высота воротничков моего несчастного друга снизилась до одного и трех четвертей дюйма. Тщетно расточал я номеру Пятьдесят Шесть нежнейшие свои заботы. Моей исстрадавшейся душе казалось, что блеск, который я наводил на его рубашки и воротнички, мог бы смягчить и каменное сердце. Увы! Все мои усилия примирить их, видимо, пропали даром. Прошел ужасный месяц. Все рубашки с фальшивой грудью и пристежные воротнички вернулись вновь; казалось, несчастный юноша упивается их вероломством. Наконец в один мрачный вечер я увидел, развернув пакет, что он купил себе дюжину целлулоидных воротничков, и сердце подсказало мне, что она покинула его навеки. Не могу вам передать, как страдал в это время мой бедный друг. Достаточно сказать, что от целлулоидных воротничков он перешел к голубым фланелевым рубашкам, а от голубых – к серым. Красный бумажный носовой платок, который я увидел под конец в его белье, явился для меня грозным предостережением – я понял, что обманутая любовь повредила его рассудок, и приготовился к самому худшему. Затем наступил мучительный трехнедельный интервал, когда он не присылал мне решительно ничего, а потом пришел сверток – последний сверток! То был огромный узел, вмещавший, казалось, все его белье. И в этом узле я, к своему ужасу, обнаружил рубашку, на груди которой темнело кровавое пятно и зияла дыра с зазубренными краями – дыра, указывающая место, где пуля пробила насквозь его сердце.

Я вспомнил, что две недели назад мальчишки, продававшие на улицах газеты, выкрикивали сообщение об одном ужасном самоубийстве, и теперь я твердо убежден, что речь шла о номере Пятьдесят Шесть. Когда первоначальная острота моего горя немного утихла, я решил сохранить для себя образ этого человека, нарисовав его портрет, – тот самый, что висит напротив вас. Я немного владею искусством рисования и уверен, что мне удалось схватить выражение его лица. Разумеется, портрет этот сделан мною не с натуры, ибо, как вы уже знаете, я никогда не видел номера Пятьдесят Шесть.

У наружной двери зазвенел колокольчик, возвещая о приходе очередного клиента. Со свойственным ему видом спокойного самоотречения А-янь встал и вышел в другую комнату, где пробыл некоторое время. Когда он вернулся, у него, по-видимому, уже не было настроения продолжать разговор о своем погибшем друге. Вскоре я простился с ним и уныло побрел домой. Дорогой я много размышлял о моем маленьком восточном приятеле и о трогательных причудах его воображения. Но на сердце у меня лежала тяжесть – несколько слов, которые мне бы следовало ему сказать, но которые я не в силах был произнести. Я не мог найти в себе мужество разрушить воздушный замок, созданный его фантазией. Сам я жил замкнуто, уединенно, и мне не довелось испытать такую сильную привязанность, какую испытал мой добрый друг... Но меня мучило воспоминание о некоем огромном узле белья, который я послал ему приблизительно год назад. Меня и не было в городе три недели, и сверток, естественно, оказался тогда значительно более объемистым, чем обычно. И, кажется, в этом узле была одна рваная рубашка, безнадежно испачканная красными чернилами, которые пролились из бутылки, разбившейся в моем чемодане, и прожженная в том месте, куда упал пепел от моей сигары, когда я укладывал белье в узел. Все это я помню не так уж отчетливо, но в чем я совершенно уверен, это в том, что до прошлого года, перед тем как я стал отдавать белье в более современное прачечное заведение, мой номер у А-яня был 56.

МЕСТЬ ФОКУСНИКА

– А теперь, леди и джентльмены, – сказал фокусник, – когда вы убедились, что в этом платке ничего нет, я выну из него банку с золотыми рыбками. Раз, два! Готово.

Все в зале повторяли с изумлением: – Просто поразительно! Как он делает это? Но Смышленый господин, сидевший в первом ряду, громким шепотом сообщил своим соседям:

– Она... была... у него.., в рукаве.

И тогда все обрадовано взглянули на Смышленого господина и сказали:

– Ну, конечно. Как это мы сразу не догадались? И по всему залу пронесся шепот:

– Она была у него в рукаве.

– Следующий мой номер, – сказал фокусник, – это знаменитые индийские кольца. Прошу обратить внимание на то, что кольца, как вы можете убедиться сами, не соединены между собой. Смотрите – сейчас они соединятся. Бум! Бум! Бум! Готово!

Раздался восторженный гул изумления, но Смышленый господин снова прошептал:

– Очевидно, у него были другие кольца – в рукаве. И все опять зашептали:

– Другие кольца были у него в рукаве. Брови фокусника сердито сдвинулись.

– Сейчас, – продолжал он, – я покажу вам самый интересный номер. Я выну из шляпы любое количество яиц. Не желает ли кто-нибудь из джентльменов одолжить мне свою шляпу? Так! Благодарю вас. Готово!

Он извлек из шляпы семнадцать яиц, и в продолжение тридцати пяти секунд зрители не могли прийти в себя от восхищения, но Смышленый нагнулся к своим соседям по первому ряду и прошептал:

– У него курица в рукаве. И все зашептали друг другу:

– У него дюжина кур в рукаве. Фокус с яйцами потерпел фиаско.

Так продолжалось целый вечер. Из шепота Смышленого господина явствовало, что, помимо колец, курицы и рыбок, в рукаве фокусника были спрятаны несколько карточных колод, каравай хлеба, кроватка для куклы, живая морская свинка, пятидесятицентовая монета и кресло-качалка.

Вскоре репутация фокусника упала ниже нуля. К концу представления он сделал последнюю отчаянную попытку.

– Леди и джентльмены, – сказал он. – В заключение я покажу вам замечательный японский фокус, недавно изобретенный уроженцами Типперэри. Не угодно ли будет вам, сэр, – продолжал он, обращаясь к Смышленому господину, – не угодно ли вам передать мне ваши золотые часы?

Часы были немедленно переданы ему.

– Разрешаете вы мне положить их вот в эту ступку и растолочь на мелкие кусочки? – с ноткой жестокости в голосе спросил он.

Смышленый утвердительно кивнул головой и улыбнулся.

Фокусник бросил часы в огромную ступку и схватил со стола молоток. Раздался странный треск.

– Он спрятал их в рукаве, – прошептал Смышленый.

– Теперь, сэр, – продолжал фокусник, – разрешите мне взять ваш носовой платок и проткнуть в нем дырки. Благодарю вас. Вы видите, леди и джентльмены, тут нет никакого обмана, дырки видны простым глазом.

Лицо Смышленого сияло от восторга. На этот раз все казалось ему действительно загадочным, и он был совершенно очарован.

– А теперь, сэр, будьте так любезны передать мне ваш цилиндр и разрешите потанцевать на нем. Благодарю вас.

Фокусник поставил цилиндр на пол, проделал на нем какие-то па, и через несколько секунд цилиндр стал плоским, как блин.

Теперь, сэр, снимите, пожалуйста, ваш целлулоидный воротничок и разрешите мне сжечь его на свечке. Благодарю вас, сэр. Не позволите ли вы также разбить молотком ваши очки? Благодарю вас.

На этот раз лицо Смышленого приняло выражение полной растерянности.

– Ну и ну! – прошептал он.– Теперь уж я решительно ничего не понимаю.

В зале стоял гул. Наконец фокусник выпрямился во весь рост и, бросив уничтожающий взгляд на Смышленого господина, сказал:

– Леди и джентльмены! Вы имели возможность наблюдать, как с разрешения вот этого джентльмена я разбил его часы, сжег его воротничок, раздавил его очки и протанцевал фокстрот на его шляпе. Если он разрешит мне еще разрисовать зеленой краской его пальто или завязать узлом его подтяжки, я буду счастлив и дальше развлекать вас... Если нет – представление окончено.

Раздались победоносные звуки оркестра, занавес упал, и зрители разошлись, убежденные, что все же существуют и такие фокусы, к которым рукав фокусника не имеет никакого отношения.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДЖОНА СМИТА

Жизнеописания великих людей занимают большое место в нашей литературе. Великий человек – это поистине удивительное явление. Он проходит по столетию, оставляя на всем свои следы, а потом уж и не разберешь, какой номер калош он носил. Стоит возникнуть революции, или новой религии, или национальному возрождению любого рода, как великий человек уже тут как тут, как он становится во главе любого движения и прибирает к рукам все, что получше. Даже после смерти он оставляет длинный хвост второсортных родственников, которые еще лет пятьдесят занимают все лучшие места в истории.

Итак, сомнения нет, жизнеописания великих людей представляют огромный интерес. Но должен сознаться, что по временам я испытываю чувство какого-то протеста, и тогда мне кажется, что обыкновенный, средний человек тоже имеет право на то, чтобы кто-нибудь написал его биографию. Именно для того, чтобы подкрепить свою точку зрения наглядным примером, я и хочу описать жизнь Джона Смита, человека, который не блистал никакими особенными талантами, а был просто обыкновенный, средний человек – такой же, как вы, как я, как все остальные люди.

С самого раннего детства Джон Смит ничем не выделялся среди товарищей. Мальчик не изумлял наставников своим феноменально ранним развитием. Нельзя сказать, чтобы он с юных лет увлекался чтением. Ни один почтенный старец ни разу не возложил руку на голову Смита и не сказал, что пусть, мол, люди попомнят его слова – этот мальчик рано или поздно станет большим человеком. И у отца Джона тоже не было обыкновения смотреть на сына с благоговейным восторгом. Отнюдь нет! Отец просто никак не мог решить – от природы ли Джон так глуп или он только прикидывается дурачком, считая, что это модно. Другими словами, Джон был такой же человек, как вы, как я, как все остальные люди.

Занимаясь спортом, этим украшением и отрадой современной молодежи, Смит, в отличие от великих людей, ничем не затмевал своих сверстников. Он не умел ездить верхом, как молодой бог. Он не умел кататься на коньках, как молодой бог. Он не умел плавать, как молодой бог. Он не умел стрелять, как молодой бог. Он ничего не умел делать, как молодой бог. Он был точно такой же, как мы с вами.

Нельзя также сказать, чтобы необыкновенная храбрость мальчика возмещала его физические несовершенства, как об этом неизменно сообщается в биографиях знаменитых людей. Напротив. Он боялся своего отца. Он боялся своего школьного учителя. Он боялся собак. Он боялся выстрелов. Он боялся молнии. Он боялся ада. Он боялся девушек.

Выбирая профессию, Смит не проявил того жадного стремления к какому-нибудь определенному занятию, какое мы часто наблюдаем у будущих знаменитостей. Он не хотел быть юристом, потому что для этого надо было изучать законы. Не хотел быть врачом, потому что для этого надо было изучать медицину. Не хотел быть коммерсантом, потому что для этого надо было изучать коммерцию. И не хотел быть школьным учителем, потому что слишком много видел их на своем веку. Если бы это зависело от него, Джон выбрал бы нечто среднее между Робинзоном Крузо и принцем Уэльским. Запретив ему и то и другое, отец устроил его приказчиком в галантерейный магазин.

Таково было детство Смита. Когда оно кончилось, в наружности юноши нельзя было найти ничего такого, что выдавало бы в нем человека гениального. Случайный наблюдатель не заметил бы никаких признаков гениальности ни в его удлиненном покатом лбе, ни в широком лице, ни в тяжелых складках рта, ни в больших ушах, торчащих по бокам коротко остриженной головы. Да, он не заметил бы этих признаков. И, по правде сказать, их там и не было.

Вскоре после того, как Смит начал свою деловую жизнь, он впервые подвергся приступу той тяжелой болезни, которая так часто посещала его впоследствии. Этот приступ случился с ним однажды ночью, на пути домой, когда он возвращался с чудесной вечеринки, где пел и танцевал вместе со своими школьными товарищами. Симптомы были таковы: появление каких-то неровностей на тротуаре, пляска уличных фонарей и необычное покачивание домов, требующее исключительной устойчивости, ловкости и умения приспособить к нему свой шаг. На протяжении всего приступа больной упорно отказывался принимать воду, что, по-видимому, указывало на наличие одной из форм водобоязни. Начиная с этого времени такого рода мучительные приступы сделались у Смита хроническими. Они случались с ним довольно часто и уж непременно – в субботние вечера, первого числа каждого месяца и в последний четверг ноября. Жестокие припадки водобоязни бывали у Смита, также в сочельник, а после выборов становились просто ужасными.Но вот в жизни Смита произошло одно событие, о котором он, быть может, не раз сожалел впоследствии. Не успел он достигнуть зрелого возраста, как судьба свела его с прекраснейшей девушкой. Она не походила ни на одну женщину в мире. У нее была более глубокая натура, чем у всех остальных людей. Смит сразу заметил это. Она понимала и чувствовала такие вещи, каких обыкновенные люди не понимают и не чувствуют. Она понимала его, Смита. Она тонко чувствовала юмор и умела ценить шутку. Как-то вечером он рассказал ей те шесть анекдотов, которые знал, и она сказала, что они великолепны. В ее присутствии Смит чувствовал себя на верху блаженства. В первый раз, когда его пальцы коснулись ее пальчиков, он весь затрепетал. Вскоре оказалось, что когда его рука сжимает ее руку, он трепещет еще сильнее, а когда ему случается сесть рядом с ней на кушетку, причем его голова прижимается к ее ушку, а рука обвивает ее талию, его охватывает неудержимая дрожь. Смит вообразил, что жаждет пройти свой жизненный путь вместе с ней. Он предложил ей поселиться у него и взять на себя заботу о его одежде и еде. А взамен он обещал ей стол и квартиру, около семидесяти пяти центов в неделю наличными, а также изъявил готовность стать ее рабом.

Он стал ее рабом, и вскоре десять младенческих пальчиков вошли в его жизнь, потом еще десять, а потом еще и еще, пока весь дом не заполнился ими. Теща тоже постепенно вошла в его жизнь, и всякий раз, как она появлялась, на Смита накатывал страшный приступ водобоязни. Как это ни странно, ни один ребенок не исчез из его жизни и не стал для него грустным, но дорогим воспоминанием. Ну, нет! Маленькие Смиты были не из таковских. Все девять выросли и превратились в длинных, сухопарых парней с массивными челюстями, с большими, торчащими, как у отца, ушами и с полным отсутствием каких бы то ни было талантов.

В жизни Смита никогда не было тех важных поворотных пунктов, какие бывают в жизни великих людей. Правда, с годами в его служебной карьере произошли кое-какие изменения. Сначала его повысили в должности – из отдела лент перевели в отдел воротничков, из отдела воротничков – в отдел мужских брюк, а из отдела мужских брюк – в отдел модных мужских рубашек. Потом, когда он состарился и стал работать хуже, его понизили – из отдела модных мужских рубашек перевели в отдел мужских брюк и так далее – до отдела лент. А когда он стал совсем уж стар, его уволили, взяв на его место молодого человека, у которого был рот до ушей и рыжие волосы. Он мог делать то же самое, что делал Смит, а получал вдвое меньше. Такова была карьера Джона Смита. Она не может сравниться с карьерой мистера Гладстона, но ничем не отличается от нашей с вами.

После этого Смит прожил еще пять лет. Сыновья кормили его.

Они делали это без особой охоты, но таков был их долг. В старости Смит не мог поразить тех, кто вздумал бы зайти его проведать, блестящим умом и богатым запасом забавных историй. Он знал семь историй и шесть анекдотов. Истории были очень длинные, и все они касались его самого, а в анекдотах говорилось об одном коммивояжере и одном методистском священнике. Впрочем, никто никогда не заходил его проведать, и потому это не имело значения.

Шестидесяти пяти лет Смит заболел и после надлежащего ухода умер. Над его могилой был воздвигнут памятник с рукой, указующей на север-северо-восток.

Но я не думаю, чтобы ему довелось когда-либо попасть туда. Он был слишком похож на нас с вами.

ПО ПОВОДУ КОЛЛЕКЦИОНИРОВАНИЯ

Подобно большинству людей, я время от времени загораюсь желанием заняться коллекционированием.

Начал я с почтовых марок. Как-то раз я получил письмо от одного приятеля, который незадолго до того уехал в Южную Африку. На конверте была треугольная марка, и, увидав ее, я вдруг подумал. «Решено! Я буду собирать марки! Я посвящу этому делу всю свою жизнь».

Купив альбом с отделениями для марок всех стран, я немедленно приступил к составлению коллекции. За три дня моя коллекция сделала поразительные успехи. В нее вошли:

одна марка мыса Доброй Надежды,

одна одноцентовая марка Соединенных Штатов Америки,

одна двухцентовая марка Соединенных Штатов Америки,

одна пятицентовая марка Соединенных Штатов Америки,

одна десятицентовая марка Соединенных Штатов Америки.

После этого дело застопорилось. Некоторое время я еще продолжал как бы между прочим упоминать о моей коллекции и говорил, что у меня есть несколько очень ценных южноафриканских марок. Но вскоре мне надоело даже лгать по этому поводу.

Изредка я принимаюсь коллекционировать монеты. Всякий раз, как ко мне попадает старый полупенсовик или мексиканская монета в двадцать пять сентаво, я начинаю думать, что, собирая редкости такого рода, можно быстро составить весьма ценную коллекцию. Когда я впервые попытался осуществить свое намерение, я был полон энтузиазма, и вскоре моя коллекция уже насчитывала немало раритетов. Вот их перечень:

№ 1. Старинная римская монета. Эпоха Калигулы. Это, конечно, была жемчужина всей коллекции; ее как-то дал мне один приятель, и именно из-за нее я и начал собирать монеты.

№ 2. Маленькая медная монета. Достоинством в один цент. Соединенные Штаты Америки. По всей видимости, современная.

№ 3. Маленькая никелевая монета. Круглая. Соединенные Штаты Америки. Достоинством в пять центов.

№ 4. Маленькая серебряная монета. Достоинством в десять центов, Соединенные Штаты Америки.

№ 5. Серебряная монета. Круглая. Достоинством в двадцать пять центов. Соединенные Штаты Америки.

Очень красивая.

№ 6. Большая серебряная монета. Круглая. Надпись– «Один доллар». Соединенные Штаты Америки. Весьма ценная.

№ 7. Старинная британская медная монета. По-видимому, эпохи Карактакуса. Очень тусклая. Надпись: «VictoriaDeigratiaregina». Весьма ценная.

№ 8. Серебряная монета. По-видимому, французская. Надпись: FiinfMark. KaiserWilhelm».

№ 9. Круглая серебряная монета. Очень стертая. Часть надписи: «Е PluribusUnum». По-видимому, русский рубль, но с той же степенью вероятности может оказаться японской иеной или шанхайским петухом.

Вот все, что было в этой коллекции. Она продержалась у меня почти всю зиму, и я очень гордился ею. Но однажды вечером я взял свои монеты в город, чтобы показать их приятелю, и мы истратили № 3, № 4, № 5, № 6 и № 7, заказав скромный обед на двоих. После обеда я купил себе на одну иену сигар, а реликвию эпохи Калигулы превратил в такое количество подогретого виски, какое мне за нее дали. После этого я вдруг почувствовал прилив безрассудной отваги и опустил № 2 и № 8 в кружку для сбора денег на содержание больницы для детей бедняков.

Следующей моей попыткой были ископаемые. За десять лет я раздобыл две штуки. Потом бросил это дело.

Как-то один приятель показал мне очень интересную коллекцию старинного, редкого оружия, и некоторое время я бредил этой затеей. Мне удалось раздобыть несколько любопытных образчиков:

№ 1. Старый кремневый мушкет моего дедушки. (Он много лет употреблял его на ферме вместо лома.)

№ 2. Старый сыромятный ремень моего отца.

№ 3. Старинный индейский наконечник стрелы, найденный мною в тот день, когда я начал коллекционировать оружие. Похож на треугольный камень.

№ 4. Старинный индейский лук, найденный мною за лесопилкой на следующий день после того, как я начал собирать свою коллекцию. Напоминает прямую ветку вяза или дуба. Забавно думать, что, быть может, этот самый лук фигурировал в свирепой схватке между какими-нибудь дикими племенами.

№ 5. Каннибальский нож или кинжал с прямой рукояткой. Найден на островах Тихого океана. Читатель содрогнется от страха, когда узнает, что это грозное оружие, которое я купил на третий день после того, как начал собирать свою коллекцию, было выставлено в захудалой лавчонке в качестве обыкновенного кухонного ножа. Глядя на него, невольно представляешь те ужасные сцены, свидетелем коих он, несомненно, был. Эта коллекция хранилась у меня очень долго – до тех пор, пока в минуту безумного увлечения я не преподнес ее некоей молодой леди по случаю нашей помолвки. Но мой дар показался ей чересчур претенциозным, и наши отношения постепенно утратили свою сердечность.

В итоге я склонен посоветовать начинающему коллекционеру ограничиться собиранием монет. Я же коллекционирую теперь американские банкноты (предпочтительно эпохи Тафта ) и нахожу это занятие чрезвычайно увлекательным.

КАК ПИСАТЬ РОМАНЫ

Предположим, что на первых страницах современного душещипательного романа, где изображен страшный поединок между молодым лейтенантом Распаром де Во и Хеари Ханком, главарем шайки итальянских разбойников, вы читаете приблизительно следующее:

«Неравенство сил противников было очевидно. С возгласом, в котором прозвучали ярость и презрение, высоко подняв меч и зажав кинжал в зубах, огромный бандит бросился на своего бесстрашного соперника. Де Во казался почти подростком, но он не дрогнул перед натиском врага, доныне считавшегося непобедимым. „Боже великий! – вскричал фон Смит. – Он погиб!“

Вопрос. Скажите откровенно, на кого из участников этого боя вы хотите поставить?

Ответ. На де Во. Победит он. Хеари Ханк швырнет его на одно колено и с диким возгласом «Капут!» приставит кинжал к его груди, но в эту секунду де Во сделает неожиданный выпад (один из тех выпадов, которым он научился еще в родительском доме, штудируя учебник по фехтованию) и...

Вопрос. Отлично. Вы ответили правильно. Идем дальше. Предположим, что на следующих страницах де Во, убив Хеари Ханка, оказывается вынужденным покинуть родные края и бежать на восток, в пустыню. Разве это не внушает вам опасений за его жизнь?

Ответ. Честно говоря, нет. С де Во ничего не случится. Его имя стоит на титульном листе книги, и вам никак нельзя его убить.

Вопрос. Если так, слушайте далее: «Солнце Эфиопии безжалостно сжигало пустыню, когда погруженный в раздумье де Во, сидя на верном слоне, продолжал свой путь. Со своего возвышения он зорко осматривал необозримые пески. Внезапно какой-то одинокий всадник показался на горизонте. За ним второй, третий, потом еще шесть, и через несколько мгновений вся эта толпа одиноких всадников набросилась на де Во. Раздались дикие крики „Аллах!“, треск ружейных выстрелов. Де Во соскользнул со спины слона и рухнул на песок, а испуганный слон заметался в разных направлениях. Пуля попала де Во прямо в сердце». Ну, что вы на это скажете? Уж теперь-то де Во убит?

Ответ. Прошу извинить меня, но де Во не умер. Пуля действительно попала ему прямо в грудь, да, прямо в грудь, но она скользнула по семейной библии, которую он носил в кармане жилета на случай болезни, повредила несколько гимнов, лежавших в заднем кармане, и сплющилась, наткнувшись на записную книжку, в которой де Во вел дневник и которую носил в рюкзаке.

Вопрос. Но если, несмотря ни на что, де Во все еще остался жив, вы не можете не понимать, что вряд ли он уцелеет после смертоносного укуса донголы в джунглях.

Ответ. Ничего ему не сделается. Дружески расположенный араб отнесет его в палатку шейха.

Вопрос. Кого напомнит шейху де Во?

Ответ. Ну, разумеется, его любимого сына, исчезнувшего много лет назад.

Вопрос. Уж не был ли этим сыном Хеари Ханк?

Ответ. Безусловно. Это ясно каждому, кроме шейха, который, ничего не подозревая, исцеляет де Во. Он исцеляет его с помощью травы, носящей простое, изумительно простое название, известное, однако, одному только шейху. С тех пор как шейх начал лечиться этой травой сам, он не признает никакой другой.

Вопрос. Шейх неминуемо узнает плащ, который носит де Во, и в связи с этим у него возникнут подозрения по поводу смерти Хеари Ханка. Повлечет ли это за собой смерть де Во?

Ответ. Нет. К этому времени молодому лейтенанту становится ясно, что убить его нельзя и что читатель осведомлен об этом. Он решает расстаться с пустыней. Его поддерживает мысль о матери, а также об отце, седом, сгорбленном старце... Интересно, горбится ли он до сих пор или уже перестал? А по временам он вспоминает о другом существе, которое для него значит больше, чем даже отец, – о той, которая... Впрочем, хватит... Де Во возвращается в свой старинный особняк в Пикадилли.

Вопрос. Что произойдет, когда де Во вернется в Англию?

Ответ. Произойдет следующее: «Тот, который десять лет назад покинул Англию безусым юнцом, вернулся бронзовым от загара, сильным мужчиной. Но кто встречает его радостной улыбкой? Неужели та девочка, правда умненькая, но ничем не примечательная девочка, подруга его детских игр, – неужели она могла превратиться в эту восхитительную, изящную девушку, к ногам которой склоняется половина самых знатных женихов Англии? „Неужели это она?“ – с изумлением вопрошает себя де Во».

Вопрос. Это она?

Ответ. Ну, разумеется, она. Это она, а это он, а вот они оба. Такая девица не стала бы ждать так долго – целых пятьдесят страниц, – если бы это не было ей нужно.

Вопрос. Очевидно, вы уже догадались, что между восхитительной особой и молодым лейтенантом возникнет роман. Как по-вашему – будет этот роман протекать совершенно гладко, без всяких осложнений?

Ответ. О нет! Я убежден, что после той сцены, которая привела героя в Лондон, автор не успокоится до тех пор, пока не введет в роман следующую сакраментальную сцену: «Пораженный кошмарным открытием, Гаспар де Во долго и бесцельно бродил по темным улицам, пока не оказался вдруг на Лондонском мосту. Он перегнулся через парапет и взглянул вниз на бурлящую воду. В шуме спокойных, но стремительных волн было нечто такое, что как будто манило, влекло его к себе. А почему бы и нет, в конце концов? Несколько секунд де Во стоял в нерешимости».

Вопрос. Бросится он в воду?

Ответ. Плохо же вы знаете Гаспара! Он будет стоять в нерешимости ровно столько, сколько это необходимо, а потом, выдержав жестокую борьбу с самим собой, призовет на помощь все свое мужество и убежит с моста.

Вопрос. Должно быть, нелегко ему было отказаться от мысли прыгнуть в воду?

Ответ. Еще бы! Многие из нас настолько малодушны, что сразу прыгнули бы, но Гаспар не таков. А кроме того, у него еще осталось немножко целебной травы шейха. И он начинает жевать ее.

Вопрос. Но что же все-таки случилось с де Во? Может быть, он съел что-нибудь неподходящее?

Ответ. Нет, дело не в еде. Дело в ней. Удар нанесен с этой стороны. Ей не нужны люди, опаленные солнцем; ее не прельстишь загаром. Она собирается выйти замуж за герцога, и молодой лейтенант оказывается вне игры. Дело в том, что современные романисты стоят выше счастливых концов. На закуску им нужны трагедия и разбитая жизнь. Чтобы было пострашнее.

Вопрос. Чем же кончится книга?

Ответ. Ну... де Во вернется в пустыню, бросится на шею к шейху и поклянется, что станет для него вторым Хеари Ханком. В конце будет панорама пустыни: шейх со своим вновь обретенным сыном стоят у входа в палатку, солнце заходит за пирамиду, а верный слон Гаспара лежит у его ног, с безмолвной преданностью глядя ему в глаза.

ОНИ ВЫБИЛИСЬ В ЛЮДИ

Оба они были, что называется, удачливые дельцы – люди с круглыми, лоснящимися физиономиями, с кольцами на жирных, похожих на сосиски пальцах, с необъятными животами, выпиравшими из широких жилетов. Они сидели сейчас друг против друга за столиком в первоклассном ресторане и мирно беседовали в ожидании официанта, которому собирались заказать обед. Разговор зашел о далеких днях молодости и о том, каким образом каждый из них начинал жизнь, впервые очутившись в Нью-Йорке.

– Знаете, Джонс, – сказал один из них, – мне никогда не забыть первых нескольких лет, которые я провел в этом городе. Да, черт возьми, это было нелегко! Известно ли вам, сэр, что когда я впервые попал сюда, весь мой капитал равнялся пятидесяти центам, все имущество состояло из того тряпья, что было на мне, а ночевать мне приходилось – хотите верьте, хотите нет – в порожнем бочонке из-под дегтя. Нет, сэр, – продолжал он, откидываясь на спинку кресла и щуря глаза с выражением человека, видавшего виды, – нет, сэр, такой субъект, как вы, избалованный роскошью и легкой жизнью, не имеет ни малейшего представления о том, что значит ночевать в бочонке из-под дегтя, да и о других вещах такого рода.

Милейший Робинсон, – с живостью возразил его собеседник, – если вы воображаете, что мне не пришлось испытать нужду и лишения, то жестоко ошибаетесь. Когда я впервые вошел в этот город, у меня, сэр, не было и цента – ни единого цента, а что касается жилья, то я месяцами ночевал в старом ящике от рояля, валявшемся за оградой какой-то фабрики. И вы еще говорите мне о нужде и лишениях! Возьмите мальчишку, который привык к хорошему теплому бочонку из-под дегтя, посадите его на ночку-другую в ящик от рояля, и тогда...

– Знаете, дружище, – с легким раздражением перебил его Робинсон, – теперь мне ясно, что вы ничего не смыслите в бочонках. Да пока вы лежали, уютненько развалившись в своем ящике от рояля, я в зимние ночи трясся на сквозняке в своем бочонке – ведь в нем, как и во всяком бочонке, естественно, имелась дыра для затычки на самом дне.

– На сквозняке! – вызывающе хмыкнул Джонс. – На сквозняке! Да не говорите мне, пожалуйста, о сквозняках. В том ящике, о котором рассказываю я, была оторвана целая доска – да еще с северной стороны. Бывало, сижу я там по вечерам и зубрю уроки, а снег так и валит прямо на меня. Толщина слоя доходила до фута... И все-таки, сэр, – продолжал он более спокойным голосом, – хоть вы, я знаю, и не поверите мне, но самые счастливые дни моей жизни протекли именно в этом старом ящике. Ах, что это было за славное времечко! Светлые, чистые, невинные дни! Бывало, проснешься утром и просто захохочешь от радости. Вот вы, уж конечно, не вынесли бы такого образа жизни.

– Это я-то не вынес бы! – с яростью вскричал Робинсон.– Это я-то, черт побери! Да я просто создан для такой жизни! Я и сейчас мечтаю хоть немного пожить так. Что же касается душевной чистоты, то держу пари, что у вас не было и десятой доли той чистоты, какая была у меня. Да что я говорю – десятой? Пятнадцатой, тридцатой! Вот это была жизнь! Разумеется, вы мне не поверите и скажете, что все это ложь, а между тем я отлично помню вечера, когда у меня в бочонке сидели по два, а то и по три приятеля, и мы за полночь дулись в карты при свете огарка.

– По два или по три! – рассмеялся Джонс. – Да знаете ли вы, дорогой мой, что у меня в моем ящике от рояля сиживало по полудюжине ребят? Сначала мы ужинали, потом играли в карты. Вот! А кроме того – в шарады, в фанты и черт его знает во что еще! Ах, что это были за ужины! Клянусь Юпитером, Робинсон, вы, горожане, испортившие себе пищеварение всякими изысканными яствами, и представления не имеете, с каким аппетитом человек может уплетать картофельные очистки, корку засохшего пирога или...

– Ну, если уж говорить о грубой пище, – перебил его Робинсон, – то, полагаю, и я кое-что смыслю в этом деле. Мне не раз случалось завтракать холодной овсяной кашей, которую хозяйка уже собиралась выбросить на помойку, а бывало и так, что я делал вылазку в хлев и выпрашивал немного месива из отрубей – того самого, что предназначалось поросятам. Да уж кому – кому, а мне частенько приходилось уписывать свиное пойло.

– Свиное пойло! – вскричал Джонс, стукнув кулаком по столу. – Да если хотите знать, свиное пойло больше устраивает меня, чем...

Внезапно он замолчал, с легким удивлением глядя на появившегося у стола официанта.

– Что вы желаете заказать к обеду, джентльмены? – спросил тот.

– К обеду? – переспросил Джонс после минутной паузы. – К обеду? О, что-нибудь! Все равно что!

Я никогда не замечаю, что я ем. Дайте мне немного холодной овсяной каши, если она у вас имеется, или кусок солонины. Впрочем, подавайте что хотите – мне это совершенно безразлично.

Официант с бесстрастным видом обернулся к Робинсону.

– Принесите и мне холодной овсяной каши, – сказал тот, метнув вызывающий взгляд на Джонса, – если найдется – вчерашней... Немного картофельных очистков и стакан снятого молока.

Наступило молчание. Джонс глубже уселся в кресло и сурово взглянул на Робинсона. Несколько секунд мужчины смотрели друг другу в глаза – вызывающе, неумолимо и напряженно. Затем Робинсон медленно повернулся в кресле и окликнул официанта, который удалялся, повторяя про себя названия заказанных блюд.

– Вот что, милейший, – сказал он, сурово нахмурив брови, – пожалуй, я немного изменю заказ. Вместо холодной овсяной каши я возьму... гм... да, я возьму горячую куропатку. Можете также принести мне парочку устриц и чашку бульона (а-ля тортю, консоме или что-нибудь в этом роде). Кстати, подайте уж и какой-нибудь рыбки, кусочек стилтонского сыра, немного винограду или грецких орехов.

Официант повернулся к Джонсу.

– Пожалуй, я закажу то же самое, – сказал Джонс и добавил: – Не забудьте захватить бутылку шампанского.

И теперь, когда Джонс и Робинсон сходятся вместе, они уже никогда больше не предаются воспоминаниям о бочонке из-под дегтя и о ящике от рояля.

ОБРАЗЧИК ДИАЛОГА,

при помощи которого легко показать, каким образом можно навсегда излечить заядлого фокусника от пристрастия к карточным фокусам

Присяжный фокусник, которому после партии в вист наконец удалось хитростью завладеть карточной колодой, говорит:

– Вам когда-нибудь случалось видеть карточные фокусы? Сейчас я покажу вам один, очень интересный. Возьмите карту.

– Благодарю вас. Мне не нужна карта.

– Да нет. Возьмите одну карту, любую, какую хотите, и я скажу, какую именно вы взяли.

– Кому скажете?

– Да вам скажу, вам. Я угадаю, какую именно кар ту вы взяли. Поняли? Берите же карту.

– Любую? ™ Да.

– Любой масти?

– Да, да.

– Ну, хорошо. Погодите, я должен подумать. Дай те мне... Ну, скажем, дайте мне пикового туза.

– Господи боже ты мой! Да вы должны сами взять карту, из колоды.

– Ах, из колоды? Это другое дело. Давайте колоду. Ну, вот! Взял.

– Взяли?

– Да, взял. Это тройка червей. Ну что? Вы так и Думали, что это она?

Черт возьми! Вы не должны были говорить мне, что именно вы взяли. Вы все испортили. Ну, ладно. Начнем сначала. Возьмите карту.

– Есть. Взял.

– Положите ее обратно в колоду. Благодарю вас. (Тасует карты.) Раз! Два! Три! Готово! (Торжествующим тоном.) Ну что, это она?

– Да откуда мне знать, она это или не она? Я ведь ее не видел.

– Не видели! О господи! Да ведь вам надо было взять карту и запомнить ее.

– Ах, так? Значит, вы хотели, чтобы я ее запомнил?

– Ну да, разумеется! Берите карту.

– Отлично. Взял. Действуйте. (Фокусник тасует карты.)

– Раз! Два! Три! Что за черт! Скажите, вы поло жили карту обратно в колоду?

– Я? Зачем же? Я держу ее в руке.

– Боже милостивый! Послушайте. Возьмите одну карту, одну – понимаете? Посмотрите на нее хорошенько. Запомните ее. Потом положите обратно в колоду.

Поняли?

– Конечно. Только мне не совсем ясно, как это вы можете догадаться, какую именно карту я выбрал. Вы, должно быть, дьявольски ловкий парень.

(Фокусник тасует карты.)

– Раз! Два! Три! Готово! Вот ваша карта. Так или нет? (Наступает решающий момент.)

– Нет. Это не моя карта. (Это чистейшая ложь, но небо простит вас за нее.).

– Не та карта?!! Быть этого не может! Гм... Возьмите другую. Но только уж теперь хорошенько запомните ее, ладно? Я никогда не ошибаюсь. Я пробовал этот проклятый фокус на моей матери, на отце, на всех, кто приходил к нам в гости. Берите же карту. (Тасует карты.) Раз! Два! Три! Вот она!

– Нет. Мне очень жаль, но это не моя карта. Попытайтесь еще разок. Прошу вас. Может быть, вы немного возбуждены? Ведь я был таким ослом, так долго не понимал, в чем дело. Знаете что – идите посидите спокойно полчасика на веранде, а потом попробуем еще раз. Что? Вам пора домой? Какая досада! Это, должно быть, чертовски остроумный фокус. До свидания!

Из сборника «Романы шиворот навыворот» 1911г.

ПОМЕШАВШИЙСЯ НА ТАЙНЕ, ИЛИ ДЕФЕКТИВНЫЙ ДЕТЕКТИВ

Великий сыщик сидел у себя в кабинете. Он был в длинном зеленом халате, на отворотах которого виднелось с полдюжины секретных опознавательных значков.

Позади, на специальной вешалке, висело несколько пар фальшивых бакенбард.

Сбоку лежали очки – синие, черные, автомобильные.

В случае чего великий сыщик мгновенно мог бы до неузнаваемости изменить свой облик.

Рядом с ним на стуле стояли ведро с кокаином и ковш.

Лицо сыщика было абсолютно непроницаемым.

На столе лежала кипа пакетов с шифрограммами. Великий сыщик быстрым движением вскрывал их один за другим, расшифровывал и бросал в находящийся тут же шифропровод.

В дверь постучали.

Великий сыщик поспешно накинул розовое домино, приладил фальшивые черные бакенбарды и крикнул:

– Войдите! Вошел секретарь.

– А, это вы! – сказал сыщик и принял свой прежний вид.

– Сэр, – страшно волнуясь, начал секретарь, – совершено загадочное преступление.

– А, – произнес великий сыщик, и глаза у него загорелись. – Полиция на всем континенте, разумеется, совершенно сбита с толку?

– Она настолько сбита с толку, – ответил секретарь,– что агенты сотнями лежат в обмороке, а многие даже покончили с собой.

– Так, – продолжал сыщик, – и, конечно, ничего подобного не значится в анналах лондонской полиции?

– Точно так.

– И, надо думать, с этой тайной связаны имена, произнося которые, вы едва осмеливаетесь дышать или, по крайней мере, прополаскиваете перед этим горло борной или марганцовкой?

– Совершенно верно.

– И, по-видимому, она чревата такими ужасными международными осложнениями, что если мы не раскроем ее, то в ближайшие шестнадцать минут Англия окажется в состоянии войны со всеми странами мира?

Секретарь, все еще дрожа от волнения, снова дал утвердительный ответ.

– И, наконец, по всей вероятности, преступление совершено среди бела дня, где-нибудь у входа в Английский банк или в гардеробе палаты общин, под самым носом у полиции?

– Да, – отвечал секретарь, – именно так.

– Прекрасно, – сказал великий сыщик, – тогда накиньте вот это, приклейте бакенбарды и расскажите, что же случилось.

Секретарь завернулся в голубое домино с кружевными прошивками, наклонился и прошептал на ухо великому сыщику:

– Похищен принц Вюртембергский!

Великий сыщик привскочил, словно ему поддали ногой под зад.

Похищен принц! Наверное, кто-нибудь из Бурбонов! Отпрыск древнейшего в Европе рода!

Да, стоящая перед ним задача была достойна его аналитического ума.

Мозг великого сыщика заработал с быстротою молнии.

– Погодите! – вскричал он. – Откуда вам все это известно?

Секретарь протянул ему листок. Это была телеграмма от префекта парижской полиции. Она гласила: «Украден принц Вюртембергский тчк вероятно переправлен Лондон тчк необходимо возвратить обратно открытию выставки тчк награда тысяча фунтов».

Так! Принца убрали из Парижа как раз в тот момент, когда его появление на международной выставке могло бы стать политическим событием первостепенного значения.

Для великого сыщика думать значило действовать, а действовать значило думать. Иногда ему удавалось делать и то и другое одновременно.

– Телеграфируйте в Париж. Пусть сообщат приметы принца.

Секретарь поклонился и вышел.

В ту же минуту за дверью послышалось легкое царапанье.

Появился посетитель. Он бесшумно полз на четвереньках, прикрывая голову и плечи каминным ковриком, так что разглядеть, кто это, было совершенно невозможно.

Он дополз до середины комнаты.

Тут он встал на ноги.

Великий боже!

Это был премьер-министр Англии!

– Вы! – воскликнул сыщик.

– Я, – ответил премьер-министр.

– Вы пришли по делу о похищении принца Вюртембергского?

Премьер-министр вздрогнул:

– Откуда вы знаете?

Великий сыщик улыбнулся своей загадочной улыбкой.

– Что же, – сказал премьер-министр, – не стану скрывать. Все это очень близко меня касается. Найдите принца Вюртембергского, верните его целым и невредимым в Париж, и я прибавлю к объявленной награде еще пятьсот фунтов. Но только смотрите, – многозначительно добавил он, выходя из кабинета, – примите меры, что бы ему не испортили окраску и не купировали хвост.

«Что такое? Не купировали принцу хвост?» Великий сыщик почувствовал легкое головокружение. Значит, банда негодяев решила... Нет, нет, что за дикая мысль!

Снова раздался стук в дверь.

Появился еще один посетитель, закутанный с головой в длинный пурпурный плащ. Он полз на животе, извиваясь как червяк.

Наконец он поднялся и выпростал голову.

Великий боже!

Это был сам архиепископ Кентерберийский!

– Ваше высокопреосвященство, – воскликнул пораженный сыщик, – ради бога, не вставайте, умоляю вас! Садитесь, ложитесь, делайте что угодно, только не вставайте.

Архиепископ снял митру и усталым движением повесил ее на вешалку для бакенбард.

– Вы пришли по делу о принце Вюртембергском? Архиепископ вздрогнул и сверху вниз осенил себя крестным знамением: неужели перед ним ясновидец?

– Да, – ответил он, – от успеха розысков зависит очень многое. Но я пришел только затем, чтобы сообщить вам, что вас желает видеть моя сестра. Сейчас она будет здесь. Она вела себя крайне неблагоразумно, и теперь все ее состояние целиком зависит от принца. Если вам не удастся вернуть его в Париж, она разорена.

Архиепископ надел митру, осенил себя крестным знамением снизу вверх, завернулся в плащ и, мурлыча как кот, на четвереньках удалился из кабинета.

В глазах великого сыщика отразилось волнение – он был глубоко тронут. На лице заиграли морщины.

– Итак, – пробормотал он, – в деле замешана сестра архиепископа, графиня Уопли.

Хотя великий сыщик был хорошо знаком с жизнью высших кругов общества, он почувствовал, что на этот раз столкнулся с чем-то совершенно из ряда вон выходящим.

В дверь громко постучали.

Вошла графиня Уопли, вся в мехах.

Графиня была первой красавицей Англии. Она величественно шагнула в комнату, величественно схватила стул и уселась, повернув к сыщику свою величественную лицевую сторону.

Затем она сняла бриллиантовую тиару и положила ее возле себя на специальную подставку для тиар. Потом расстегнула жемчужное боа и повесила его на вешалку для жемчугов.

– Вы пришли, – начал великий сыщик, – по делу о принце Вюртембергском.

– Паршивый щенок! – раздраженно воскликнула графиня.

Ну и ну! Новое осложнение! Графиня вовсе не влюблена в принца, она даже обозвала молодого Бурбона щенком!

– Вас, по-видимому, интересует его судьба?

– Интересует? Еще бы! Я же сама его выкормила.

– Вы... его... что? – только и смог пробормотать великий сыщик, и его обычно бесстрастное лицо покрылось ярким румянцем.

– Я его сама выкормила, – отвечала графиня, – и теперь могла бы получить за него десять тысяч фунтов. Не удивительно, что я хочу, чтобы его скорее вернули в Париж! Но только имейте в виду, – продолжала она, – если у принца купирован хвост или испорчена отметина на животе, – тогда пусть уж лучше его совсем уберут.

У великого сыщика закружилась голова, он прислонился к стене. Хладнокровное признание прекрасной посетительницы потрясло его до мозга костей. Она – мать молодого Бурбона; она связана незаконными узами с одной из величайших в Европе фамилий; она истратила все свое состояние на какой-то роялистский заговор, хотя, инстинктом постигнув законы европейской политики, прекрасно понимает, что даже простое удаление наследственных примет принца может лишить его поддержки французского народа.

Графиня надела тиару и удалилась.

Вошел секретарь.

– Получены три совершенно непонятные телеграммы из Парижа, – сказал он и протянул первую. Она гласила: «Принца Вюртембергского длинная голова зпт отвислые губы зпт широкие уши зпт очень длинное туловище зпт короткие задние ноги».

Эти слова привели великого сыщика в явное замешательство.

Он прочел вторую телеграмму: «Принца Вюртембергского легко опознать глухому лаю».

И, наконец, третью: «Принца Вюртембергского можно опознать белой отметине середине спины».

Сыщик и его секретарь молча смотрели друг на друга.

Все это было совершенно непостижимо. Тайна казалась непроницаемой. Она сводила с ума.

Наконец великий сыщик заговорил:

– Дайте мне мое домино. Придется проследить каждую нить отдельно.

Он помолчал, пока его острый ум быстро анализировал и синтезировал наличные данные.

– Молодой человек, – бормотал он, – очевидно, молодой, поскольку графиня назвала его щенком; с длинной головой и отвислыми губами (вероятно, сильно пьет!), с белой отметиной на спине (первый предвестник тяжких последствий распутной жизни). Да, да, эта нить быстро приведет меня к цели.

Великий сыщик встал.

Он завернулся в длинный черный плащ. Белые бакенбарды и синие очки дополнили его туалет.

В таком совершенно неузнаваемом виде он отправился в путь.

Поиски начались.

Четыре дня он бродил по Лондону.

Он обошел все бары. В каждом выпивал по стакану рома. В одни он заходил переодетый матросом, в Другие – солдатом. В некоторых он появлялся в одежде священника. Поскольку он всегда платил наличными, на него никто не обращал внимания.

Но поиски оказались безрезультатными.

Однажды подозрение пало на каких-то двух молодых людей. Их арестовали, но тут же выпустили. Ни в том, ни в другом случае приметы не совпадали полностью.

У одного были длинная голова и отвислые губы, но не было отметины на спине.

У другого была отметина, но он не умел лаять.

Итак, ни один из них не был молодым Бурбоном.

Великий сыщик продолжал поиски, не останавливаясь ни перед чем.

Как-то ночью он тайно проник в дом премьер-министра. Обыскал его сверху донизу. Измерил все окна и двери. Поднял все половицы. Обследовал водопровод, канализацию и мебель. Нигде ничего!

Так же потихоньку пробрался он во дворец архиепископа. Обыскал его сверху донизу. Переодевшись певчим, отстоял службу в церкви. Нигде ничего.

Все еще не теряя надежды, великий сыщик проник в дом графини Уопли. Он переоделся горничной и поступил к ней на службу.

Тут-то он и напал на след, который привел его к разгадке тайны.

В будуаре графини на стене в большой раме висела фотография. Это был портрет.

А под ним стояло: «Принц Вюртембергскии».

На портрете была изображена такса.

Очень длинное туловище, широкие уши, некупированный хвост, короткие задние ноги – словом, совпадали все приметы.

На какую-то долю секунды мозг великого сыщика словно озарила вспышка молнии, и он проник в суть тайны.

Принц был собакой!

Быстро накинув домино поверх платья горничной, он бросился на улицу, подозвал проезжавший мимо кэб и мгновенно оказался у себя в конторе.

– Я раскрыл ее! – задыхаясь, крикнул он секретарю. – Загадка разгадана. Я соединил все звенья. Путем чистого анализа я дошел до правильного решения. Слушайте же: задние ноги, отметина на спине, отвислые губы, щенок... Как? Неужели это вам ничего не подсказывает?

– Ничего, – в полном недоумении отвечал секретарь,– задача кажется мне совершенно неразрешимой.

Великий сыщик понемногу успокоился и снисходительно улыбнулся:

– Все это, дорогой мой, означает лишь то, что принц Вюртембергский – собака. Да, да, призовая такса графини Уопли. Графиня сама ее выкормила, и теперь ее такса стоит двадцать пять тысяч фунтов, не считая десяти тысяч фунтов, обещанных за нее на парижской выставке собак. Поэтому и не удивительно, что...

Тут великого сыщика прервал громкий женский вопль:

– Великий боже!

И в кабинет, словно безумная, вбежала графиня Уопли.

Ее тиара съехала набок.

Жемчужины с ее одежды сыпались прямо на пол.

Она заламывала руки и стонала.

– Ему купировали хвост, – еле выговорила она, – и выстригли всю шерсть на спине. Что мне делать? Я разорена!

– Madame,-спокойно сказал великий сыщик, невозмутимый как бронзовая статуя, – возьмите себя в руки. Я еще могу вас спасти.

– Вы?

– Я!

– Как?

– Слушайте же. Вы должны были выставить принца в Париже?

Графиня кивнула.

– В нем все ваше состояние? Графиня снова кивнула.

– Собаку украли, отвезли в Лондон, купировали ей хвост, изменили окраску?

Пораженная такой глубокой проницательностью великого сыщика, графиня все кивала и кивала головой.

– Вы разорены?

– Да, – прошептала она, задыхаясь, и опустилась на пол в груду жемчужин.

– Madame, – повторил великий сыщик, – еще не все потеряно.

Он выпрямился во весь рост. Выражение несгибаемой непреклонности не сходило с его лица.

На карту были поставлены честь Англии и состояние самой красивой женщины страны.

– Да, я это сделаю, – прошептал он. – Встаньте, дорогая леди. Не бойтесь ничего. Я перевоплощусь в вашу собаку!

В тот же вечер великого сыщика можно было увидеть на палубе пакетбота Дувр – Кале. Он был в длинном темном плаще и стоял на четвереньках у ног своего секретаря, который держал его на коротком поводке. От возбуждения он то и дело лаял на волны и лизал секретарю руку.

– Какая замечательная собака! – говорили пасса жиры.

Костюм собаки удался на славу! Великого сыщика обмазали клеем и облепили собачьей шерстью. Отметина на спине получилась просто великолепно. Хвост, соединенный с автоматическим регулятором, двигался из стороны в сторону, повинуясь малейшему движению мысли. В глазах светился ясный ум.

На следующий день его экспонировали на международной выставке по группе такс. Он покорил сердца всех присутствующих.

– Quel beau chien! [11] – восклицали французы.

– Ach! Was ein Dog! [12] – восклицали испанцы. Великий сыщик получил первый приз. Состояние графини было спасено.

К несчастью, великий сыщик забыл о налоге на собак, вследствие чего его вскоре поймали и уничтожили собачники.

Но это, конечно, не имеет никакого отношения к нашему рассказу и приводится в заключение просто так, как обстоятельство, не лишенное некоторого интереса.

ГВИДО ГАШПИЛЬ ГЕНТСКИЙ

Рыцарский роман

Это случилось в те времена, когда рыцарское сословие было в полном расцвете.

Солнце медленно, то взмывая вверх, то снова падая, склонялось к востоку и меркнущими лучами озаряло мрачные башни Буггенсбергского замка.

На зубчатой башне замка, простерши руки в пустоту, стояла Изольда Прекрасная. На лице ее, словно обращенном с немой мольбой к небесам, застыли безумная тоска и отчаяние.

Наконец уста ее прошептали: «Гвидо», и из груди вырвался глубокий вздох.

Легкая, словно сильфида, она светилась такой воздушной, неземной красотой, что, казалось, почти не дышала.

И в самом деле, она почти не дышала.

Стан ее, стройный и гибкий как лоза, был тонок и изящен, словно меридиан. Она выглядела такой хрупкой, что, казалось, вот-вот рассыплется при первом же движении. Черты ее отличались поразительной субтильностью, совершенно исключавшей возможность каких-либо мыслительных процессов.

С плеч ее мягкими, струящимися складками ниспадала длинная темно-лазоревая накидка, схваченная в талии шитым поясом, концы которого сопрягались серебряною пряжкой. Грудь прикрывал кружевной корсаж, заканчивавшийся у шеи пышным кринолином, а на голове красовалась высокая остроконечная шапка, похожая на огнетушитель и наклоненная назад под углом в сорок пять градусов.

– Гвидо! – шептала Изольда. – Гвидо!

И снова и снова заламывала она руки и, словно безумная, бормотала:

– Ах, нейдет он, нейдет!

Солнце зашло. На хмурый Буггенсбергский замок и древний город Гент, раскинувшийся у стен его, спустилась ночь. Когда совсем стемнело, окна замка запылали червонным пламенем, ибо был канун рождества и в большом зале замка шел веселый пир, который маркграф Буггенсбергский устроил в честь помолвки своей дочери Изольды с Бертраном Банкнотом.

Маркграф созвал на пир всех своих вассалов и пленников – Шервуда Шелудивого, Мориса Москита, Роллона Рейнвейна и многих других.

А в это время леди Изольда стояла на зубчатой стене и тосковала по далекому Гвидо.

Любовь Изольды и Гвидо была той чистой и почти неземной страстью, какая встречалась только в средние века.

Они ни разу не видели друг друга. Гвидо никогда не видел Изольду, Изольда никогда не видела Гвидо. Они ни разу не слышали голоса друг друга. Они ни разу не встречались. Они никогда не были знакомы.

И все же они любили.

Любовь поразила их сердца внезапно. В ней было все то романтически-мистическое очарование, которое составляет величайшее счастье любви.

Как-то раз, много лет тому назад, Гвидо увидал имя Изольды Прекрасной, начертанное углем на заборе.

Он побледнел, упал в обморок и тут же отправился в Иерусалим.

В тот же самый день Изольда, проходя по одной из улиц Гента, увидела кольчугу с гербом Гвидо, висевшую на веревке для сушки белья, и тут же замертво упала на руки своей кормилицы.

С этого дня они полюбили друг друга.

Часто по утренней зорьке Изольда выходила за ворота замка и бродила с именем Гвидо на устах. Она называла его деревьям, нашептывала цветам, рассказывала о нем птицам. Многие из них даже выучили это имя наизусть. Иногда она скакала верхом по песчаному берегу и бросала имя Гвидо набегавшим волнам. Случалось, что она говорила о нем с травой, с вязанкой хвороста или даже с кучей угля.

Хотя Изольда и Гвидо ни разу не виделись, они свято хранили в памяти дорогие друг другу черты. Гвидо всегда носил под кольчугой портрет Изольды, вырезанный на слоновой кости. Он нашел его у подножия утеса, на котором возвышался замок, – между самим замком и старинным городом Гентом, раскинувшимся у его стен.

Откуда он знал, что это – Изольда?

Ему незачем было спрашивать. Само сердце подсказало ему, что это она.

А Изольда? Не менее бережно хранила она под корсажем миниатюру Гвидо Гашпиля. Она увидела ее в коробе странствующего торговца и отдала за нее свое жемчужное ожерелье. Отчего же решила она, что это его портрет, то есть, что это именно его портрет?

Да потому, что под портретом был герб. Тот самый геральдический рисунок, что и на кольчуге, которая впервые покорила ее сердце. Днем и ночью он стоял у нее перед глазами: в червленом поле – лев цвета естественного, и в трех гречишных полях – пес цвета сверхъестественного.

Если любовь Изольды горела чистым огнем, то и любовь Гвидо пылала не менее чистым пламенем.

Едва любовь к Изольде проникла в сердце Гвидо, как он поклялся свершить какой-нибудь отчаянно героический подвиг, отправиться в беспримерно опасный поход, проявить ошеломляющую храбрость и доказать, что он достоин быть рыцарем Изольды Прекрасной.

Он дал священный обет, что до свершения подвига не станет есть ничего, кроме еды, не станет пить ничего, кроме питья, и тотчас же отправился в Иерусалим, чтобы убить в честь Изольды сарацина. Вскоре ему на самом деле удалось убить одного, и притом довольно крупного. Однако, памятуя о клятве, он тут же снова, пустился в путь-дорогу, на этот раз к пределам Паннонии, чтобы убить в честь Изольды еще и турка. Из Паннонии он поскакал в Каледонию, где в честь своей дамы заколол каледонца.

Каждый год и каждый месяц совершал Гвидо новый беспримерный подвиг в честь Изольды.

А Изольда тем временем ждала.

Нельзя сказать, чтобы в Генте не было претендентов на ее руку. Напротив, великое множество их только и ждало случая исполнить малейший ее каприз.

В ее честь рыцари ежедневно совершали чудеса храбрости. Добиваясь любви прекрасной дамы, они готовы были уморить себя разными обетами: Хьюберт Хорек прыгнул в море, а Конрад Кокосовая Кожура бросился вниз головой в лужу с самой высокой башни замка; Гуго Горемыка повесился на собственном поясе на кусте орешника и отчаянно отбивался, когда его пытались снять; Зигфрид Замухрышка глотнул серной кислоты.

Но Изольда Прекрасная оставалась равнодушной к их стараниям снискать ее благоволение.

Напрасно ее мачеха Хильда Худая уговаривала падчерицу выйти замуж. Напрасно отец ее, маркграф Буг-генсбергский, требовал, чтобы она наконец остановила свой выбор на ком-нибудь из окружающих ее поклонников.

Сердце Изольды неукоснительно хранило верность Гвидо.

Время от времени наши влюбленные обменивались знаками любви. Из Иерусалима Гвидо прислал ей палочку с зарубкой в знак своей неизменной верности. Из Паннонии он прислал щепочку, а из Венеции дощечку в два фута. Изольда бережно хранила эти сокровища и на ночь прятала их под подушку.

Наконец, после многолетних странствований, Гвидо решил увенчать свою любовь последним подвигом в честь Изольды.

Он задумал вернуться в Гент, взобраться ночью на скалу, проникнуть в замок и, чтобы еще раз доказать всю силу своей любви, убить в честь Изольды ее отца, сбросить в ров мачеху, сжечь замок, а самое возлюбленную – похитить.

Не теряя ни минуты, он принялся за осуществление этого плана. В сопровождении пятидесяти верных соратников во главе с Беовулфом Буравом и Швоном Штопором он направился в Гент. Под покровом ночи они подошли к подножию утеса, на котором стоял замок, и на четвереньках поползли друг за дружкой вверх по крутой, вьющейся спиралью тропе, которая вела к воротам замка. К шести часам они проползли один виток. В семь миновали второй, а к тому времени, когда пир в замке был в полном разгаре, они сделали уже четыре оборота.

Гвидо Гашпиль все время полз впереди. Его кольчуга была тщательно скрыта под пестрым плащом, а в руке он держал рог.

По уговору он должен был проникнуть в замок через боковые ворота и, выкрав у маркграфа ключ от главных ворот, дать отряду сигнал к штурму.

Надо было спешить, ибо в эту самую рождественскую ночь маркграф, которому наскучило упрямство дочери, решил облагодетельствовать Бертрана Банкнота и отдать ему руку Изольды.

В большом зале замка шел пир горой. Могучий маркграф сидел во главе стола, осушая кубок за кубком в честь Бертрана Банкнота, который в доспехах и шлеме с плюмажем сидел подле него.

Маркграф веселился вовсю, ибо у ног его примостился новый шут: сенешаль только что впустил его в замок через боковые ворота. Его шутки – ведь маркграф еще ни разу не слышал их – то и дело исторгали неудержимый смех из могучей груди рыцаря.

– Клянусь телом господним! – хохотал он. – В жизни не слыхал ничего подобного! Так, значит, возница сказал пилигриму, что уж коли тот просил высадить его из повозки, так, стало быть, он и должен его высадить, хоть кругом еще ночь? Пресвятой Панкратий, и откуда он только выкопал такую новенькую историю? Ну-ка, расскажи еще раз, – может, даст бог, я и запомню. И достойный рыцарь откинулся назад, изнемогая от смеха. В ту же минуту Гвидо – ибо под плащом шута скрывался не кто иной, как он сам, – ринулся вперед и сорвал у маркграфа с пояса ключ от главных ворот.

Затем, отшвырнув в сторону плащ и шутовской колпак, он встал во весь рост, сверкая кольчугой. В одной руке он держал рог, в другой – огромную булаву, которой размахивал над головой.

Гости повскакали с мест, хватаясь за кинжалы.

– Гвидо! Гвидо Гашпиль! – кричали они.

– Назад! – возгласил Гвидо. – Вы у меня в руках. И, поднеся рог к губам, он набрал в грудь побольше воздуха и изо всех сил выдохнул его.

Потом дунул еще раз, тоже изо всех сил. Ни звука. Рог не трубил!

– Хватайте его! – закричал маркграф.

– Постойте, – сказал Гвидо. – Я взываю к законам рыцарства. Я пришел сюда ради леди Изольды, которую вы отдаете за Бертрана. Дайте мне сразиться с ним в честном поединке, один на один.

Со всех сторон раздались возгласы одобрения.

Поединок был ужасен.

Сначала Гвидо, схватив обеими руками булаву, поднял ее высоко над головой и со страшной силой обрушил на шлем Бертрана. Потом он встал лицом к Бертрану, и тот, подняв свою булаву, обрушил ее на голову Гвидо. Потом Бертран встал спиной к Гвидо, а Гвидо размахнулся и сбоку нанес ему ужасный удар пониже спины. Бертран ответил ударом на удар и тут же встал на четвереньки, а Гвидо трахнул его по спине.

Поистине соперники проявляли чудеса ловкости.

Некоторое время исход борьбы казался сомнительным. Потом на доспехах Бертрана появились вмятины, удары его утратили прежнюю силу, и он упал ничком. Гвидо не преминул воспользоваться полученным преимуществом и так измолотил Бертрана, что тот совсем расплющился и стал не толще жестянки из-под сардин. Затем, поставив ногу ему на грудь, Гвидо опустил забрало и огляделся.

В то же мгновение раздался душераздирающий крик.

Изольда Прекрасная, встревоженная шумом боя, вбежала в зал.

С минуту влюбленные молча смотрели друг на друга.

Затем по лицам их пробежала судорога нестерпимой боли, и они без чувств попадали в разные стороны.

Произошла ужасная ошибка!

Гвидо был не Гвидо, а Изольда – не Изольда. Портреты обманули их обоих. На портретах были изображены совсем другие лица.

Потоки позднего раскаяния затопили сердца влюбленных.

Видя, что несчастный Бертран, измолоченный ударами, стал плоским, как игральная карта, и приведен в полную негодность, Изольда почувствовала к нему жалость; тут она вспомнила, как Конрад Кокосовая Кожура бросился головой в лужу, а Зигфрид Замухрышка скорежился от боли, глотнув серной кислоты.

Гвидо же думал об убитых сарацинах и погибших турках.

И все это было впустую.

Их любовь не увенчалась наградой.

Каждый оказался не тем, кем его считал другой.

Таков удел любви на этом свете – вот в чем аллегорический смысл нашей повести из рыцарских времен.

Сердца влюбленных не выдержали. Они разбились. Одновременно.

Влюбленные испустили дух.

А в это время Швон Штопор, Беовулф Бурав и сорок их верных товарищей, толкаясь и теснясь, поспешно спускались на четвереньках по крутой вьющейся тропе, так что самая задняя часть их тела возвышалась над всеми остальными.

ГУВЕРНАНТКА ГЕРТРУДА, ИЛИ СЕРДЦЕ СЕМНАДЦАТИЛЕТНЕЙ

Краткое содержание предыдущих глав: предыдущих глав не было

На западном побережье Шотландии была бурная грозовая ночь. Впрочем, для нашего рассказа это не имеет значения, потому что дело происходило вовсе не в Западной Шотландии. Собственно говоря, на восточном побережье Ирландии погода была ничуть не лучше.

Местом действия нашего повествования была Южная Англия, и события развертывались как в окрестностях, так и непосредственно в стенах замка Knotacentinum Towers (произносится: Ношем Тоз), поместье лорда Knota-cent (произносится: Нош).

Но при чтении рассказа совершенно не обязательно произносить ни то, ни другое.

Дом в Ношем Тозе был типичным образцом английской архитектуры. Основную часть его составляла елизаветинская постройка из красного кирпича, тогда как более древнее крыло, которым особенно гордился граф, по всем признакам некогда было главной башней норманского замка; позднее, во времена Ланкастеров, к ней была пристроена тюрьма, а затем, при Плантаге-нетах, приют для сирот. Во все стороны от дома тянулись великолепные леса и парк, в котором с незапамятных времен росли дубы и вязы, а ближе, у самого дома, сплошной стеной стояли заросли малины и герани, посаженные еще крестоносцами.

Воздух вокруг этого величественного старого замка звенел от щебетания дроздов, карканья куропаток и нежных, чистых трелей грачей; по лужайкам с важным видом расхаживали ручные олени, антилопы и другие парнокопытные – настолько ручные, что они обглодали солнечные часы. В общем, это был настоящий зверинец.

Через парк к дому вела прекрасная широкая аллея, проложенная еще Генрихом VII.

Лорд Нош стоял у себя в библиотеке перед камином. Его суровое аристократическое лицо вышколенного дипломата и государственного деятеля было искажено судорогой гнева.

– Мальчишка! -воскликнул он. – Ты женишься на этой девушке, или я лишу тебя наследства. Ты мне больше не сын.

Молодой лорд Роналд гордо выпрямился и ответил отцу столь же вызывающим взглядом.

– Ну что ж, – бесстрашно сказал он, – отныне вы мне больше не отец, Я найду себе другого. Но женюсь я только на той, которую полюблю. А эта девушка, которой мы никогда и не видели..,

Глупец, – сказал граф, – неужели ты откажешься от нашего поместья и старинного имени? Мне говорили, что девушка эта красавица; ее тетка согласна. Они французы. Ха! Французы знают толк в женской красоте!

– Но почему...

– Никаких «почему», – отрезал граф. – Слушай, Роналд, даю тебе месяц на размышление. Ты проведешь его здесь. Если же по истечении этого срока ты вновь откажешься мне повиноваться, то покинешь этот дом с одним шиллингом в кармане.

Лорд Роналд ничего не ответил. Он стремительно выскочил из комнаты, столь же стремительно вскочил на лошадь и как безумный поскакал во всех направлениях.

Как только за Роналдом захлопнулась дверь библиотеки, граф, обессилев, опустился в кресло. Выражение лица его изменилось. Теперь это был не надменный аристократ, а затравленный преступник.

– Роналд должен жениться на этой девушке, – чуть слышно прошептал он. – Скоро она все узнает. Тучимов бежал из Сибири. Он все знает и не станет молчать. К ней перейдут все рудники и с ними это поместье, а я... Однако довольно.

Граф встал, подошел к буфету, осушил ковш джина с перцовкой пополам и снова стал благороднейшим английским аристократом.

Как раз в эту минуту в конце аллеи показался высокий кабриолет, которым правил грум в ливрее графа Ноша; рядом с грумом сидела молоденькая девушка, почти еще ребенок, ростом едва ли не меньше самого грума. Плоская шляпка с черными ивовыми перьями скрывала ее лицо, до того похожее на лицо, что всякий сразу видел, что это лицо, Нужно ли говорить, что это была гувернантка Гертруда, которая как раз в этот день должна была прибыть в Ношем Тоз и приступить к исполнению своих обязанностей.

В ту самую минуту, когда кабриолет въехал в аллею, со стороны дома показался всадник – высокий молодой человек с удлиненным аристократическим лицом, обличавшим его знатное происхождение, верхом на лошади, морда которой была еще длиннее, чем лицо молодого человека.

Но кто же этот высокий юноша, который с каждым скачком лошади все приближается и приближается к Гертруде? Ах, кто же он? В самом деле, кто? Догадываются ли мои читатели, что это не кто иной, как лорд Роналд?

Встреча молодых людей предопределена судьбой. Все ближе и ближе приближаются они друг к другу. Наконец на одно короткое мгновение они встречаются. Гертруда поднимает голову и обращает к молодому аристократу глаза, столь удивительно похожие на глаза, что кажется, будто они покрыты глазурью, а лорд Роналд устремляет на сидящую в кабриолете девушку взор очей столь очевидный, что только очки или бочки могли бы затмить его выразительную очевидность.

Может быть, то занялась заря любви? Наберитесь терпения, и вы все узнаете. Не будем портить рассказ.

А теперь поговорим о Гертруде. Гертруда де Мон-моранси Мак-Фиггин не помнила ни отца, ни матери. Оба они умерли за много лет до ее рождения. О матери Гертруде почти ничего не было известно. Она знала лишь, что та была француженкой, женщиной необычайной красоты, у которой все родственники и даже деловые знакомые погибли во время революции.

Тем не менее Гертруда свято чтила память родителей. На груди она носила медальон, в котором бережно хранила миниатюру матери, а на спине (за воротом) – дагерротип отца. Портрет бабушки всегда был у нее в рукаве, изображения двоюродных братьев и сестер торчали из башмаков, а под собою она... Впрочем, достаточно, вполне достаточно.

Об отце Гертруда знала и того меньше. Он был англичанин знатного происхождения и много лет прожил за границей, кочуя из страны в страну. Вот и все, что ей было известно. В наследство дочери он оставил русскую грамматику, румынско-английский словарь, теодолит и сочинение по горному делу.

С младенческих лет Гертруда воспитывалась у тетки, которая заботливо наставляла ее в основах христианства, а заодно, на всякий случай, познакомила и с мусульманством.

Когда Гертруде минуло семнадцать, тетка умерла от водобоязни при обстоятельствах весьма загадочных. В тот день ее посетил какой-то незнакомец, с лицом, заросшим густой бородой, судя по одежде – русский. Когда после его ухода Гертруда вошла к тетке, она нашла ее в состоянии острого коллапса, быстро сменившегося эллипсом, из которого больная так и не вышла.

Во избежание пересудов объявили, что она скончалась от водобоязни. И вот Гертруда осталась одна как перст. Что делать? – вот вопрос, естественно вставший перед девушкой.

Однажды, когда Гертруда сидела, размышляя над своей участью, ей на глаза попалось объявление: «Требуется гувернантка, знающая французский, итальянский, русский и румынский языки, музыку и горное дело. Жалованье 1 фунт 4 шиллинга 4½ пенса в год. Обращаться к графине Нош, Белгрейв Террас, 41, 6, с 11.30 до 11.35 ежедневно».

Природа наделила девушку быстрым умом: не прошло и получаса, как она обратила внимание на одно чрезвычайно странное обстоятельство – требования, предъявляемые к гувернантке в этом объявлении, полностью совпадали с тем, что она сама знала и умела делать.

Точно в указанное время она предстала перед графиней Нош на Белгрейв Террас. Графиня приветствовала ее с такой очаровательной простотой, что Гертруда сразу почувствовала себя легко и свободно.

– Вы хорошо владеете французским? – спросила графиня.

– Oh, oui, – скромно ответила девушка.

– И итальянским?-продолжала графиня.

– Oh, si, – ответила Гертруда.

– И немецким? – в полном восторге спросила графиня.

– Ach, ja, – отвечала Гертруда.

– И русским?

– Yaw.

– И румынским?

– Yep.

Пораженная необычайными познаниями девушки в иностранных языках, графиня посмотрела на нее внимательнее. Где она видела эти черты? В раздумье провела она рукой по лбу и сплюнула на пол. Но нет, воспоминание ускользало от нее.

– Довольно, – сказала она. – Я беру вас с сегодняшнего дня. Завтра вы отправляетесь в Ношем Тоз и начинаете занятия с детьми. Кроме того, вам придется помогать графу в его переписке с Россией. У него большой пай в Чминских рудниках.

Чминск! Почему это простое слово так странно знакомо прозвучало в ушах девушки? Почему? Да потому, что именно оно было написано рукой ее отца на титульном листе его книги по горному делу. Какая тайна была здесь сокрыта?

И вот на следующий день Гертруда едет по аллее Ношем Тоза.

Она вышла из коляски, прошла через семь рядов слуг, одетых в ливреи, дала каждому из них по соверену и вошла в замок.

– Милости просим, – сказала графиня и помогла Гертруде отнести наверх чемоданы.

Затем девушка сошла вниз, где ее тотчас провели в библиотеку и представили графу. Как только граф взглянул гувернантке в лицо, он вздрогнул. Где он видел эти черты? Где? На скачках? Нет! В театре? В автобусе? Нет! Какое-то неуловимое воспоминание шевелилось у него в мозгу. Крупными шагами он торопливо подошел к буфету, осушил полтора ковша бренди и снова стал безупречным английским джентльменом.

Пока Гертруда знакомится в детской с двумя золотоволосыми крошками – своими новыми питомцами, обратимся к графу и его сыну.

Лорд Нош мог бы служить образцом английского аристократа и государственного деятеля. Годы, проведенные им на дипломатической службе в Константинополе, Санкт-Петербурге и Солт-Лейк-Сити, наложили на него отпечаток особой утонченности и благородства, а длительное пребывание на острове Святой Елены, острове Питкерн и в Гамильтоне (Онтарио) сделало его совершенно невосприимчивым к внешним воздействиям. Будучи младшим казначеем милиции графства, он изведал суровую изнанку военной жизни, а наследственная придворная должность Подавателя Воскресных Штанов дала ему возможность лично общаться с его величеством. Страсть к охоте снискала ему любовь всех его арендаторов. Он был заядлым охотником и не знал себе равных в травле лисиц, собак, резанье свиней, ловле летучих мышей и других развлечениях людей своего класса.

В этом отношении лорд Роналд пошел в отца. С самого рождения он был многообещающим мальчиком. В Итоне он зарекомендовал себя прекрасным игроком в волан, а в Кембридже был первым по классу вышивания. Его имя называли в связи с предстоящим все-английским чемпионатом по пинг-понгу, победа в котором обеспечила бы ему место в парламенте.

Вот каким образом гувернантка Гертруда обосновалась в Ношем Тозе.

Быстро промелькнули дни и недели.

Очаровательная простота прекрасной сироты стяжала ей всеобщее расположение. Ее маленькие воспитанники исполняли каждое ее желание. «Я любу тиба», – говорила крошка Крикунда, положив золотую головку к ней на колени. Слуги тоже полюбили Гертруду всей душой. По утрам, когда она была еще в постели, старший садовник приносил ей букет прекрасных роз, его первый помощник – кочан ранней цветной капусты, второй – побег поздней спаржи, и даже девятый и десятый умудрялись принести кто пучок свекольной ботвы, а кто охапку сена. Весь день ее комната была набита садовниками, а по вечерам пожилой дворецкий, растроганный одиночеством бедной сиротки, тихонько стучался в дверь и приносил ей графинчик ржаного виски с содовой или коробку дешевых питтсбургских сигар. Даже бессловесные твари по-своему, бессловесно, восхищались ею. Бессловесные грачи садились ей на плечи, а когда она шла гулять, бессловесные собаки со всей округи бежали за ней следом.

А Роналд? Ах, Роналд! Да... Они уже успели встретиться и поговорить.

– Какое хмурое утро, – сказала Гертруда. – Quel triste matin! [13] Was fur ein aller verdamniter Tag! [14]

– Распроклятый,– подтвердил Роналд. «Распроклятый!» – целый день звучало потом у нее в ушах.

После этого они постоянно были вместе. Днем играли в теннис и в пинг-понг, вечером же, согласно давно заведенному распорядку, играли с графом и графиней в покер по двадцать пять центов, а потом подолгу сидели вдвоем на веранде и смотрели, как из-за горизонта огромными кругами взмывает луна.

Вскоре Гертруда поняла, что лорд Роналд питает к ней чувства более нежные, чем требуется для игры в пинг-понг. Иногда, особенно после обеда, когда они оставались вдвоем, он впадал в состояние глубокой аллопатии.

Однажды поздно вечером, когда Гертруда удалилась в свои покои (ушла в свою комнату) и, прежде чем пасть в объятия Морфея – иными словами, прежде чем лечь спать, – собралась было уединиться, она распахнула окно, и пред нею предстало (она увидела) лицо Роналда. Он сидел под окном на кусте терновника, и лицо его, обращенное к ней, покрывала смертельная бледность.

А пока дни шли за днями. Жизнь в Тозе текла по раз и навсегда заведенному распорядку, обычному для крупного английского поместья. В 7 удар гонга поднимал всех с постели, в 8 звук горна созывал к завтраку, в 8.30 свисток напоминал о молитве, в 1 час флаг, взлетавший до половины мачты, приглашал к ленчу, в 4 выстрел звал к чаю, в 9 первый звонок оповещал, что пора переодеваться, в 9.15 второй – что пора продолжать переодеваться, а в 9.30 ракета возвещала, что обед подан. В полночь вставали из-за стола, и в час пополуночи звон колокола призывал всех домочадцев к вечерней молитве.

Срок, данный лорду Роналду отцом, истекал. Было уже пятнадцатое июля. Потом, через день-два, настало семнадцатое, и почти вслед за ним – восемнадцатое.

Иногда граф, встретив Роналда в зале, сурово произносил:

– Помни, сын мой: или ты покоришься, или я лишу тебя наследства,

А как относился граф к Гертруде? Вот тут-то и была единственная капля горечи в чаше счастья девушки. Почему-то – а почему, Гертруда никак не могла понять, – граф выказывал к ней явную неприязнь.

Однажды, когда она проходила мимо дверей библиотеки, он швырнул в нее ботфортом. В другой раз, завтракая с ней вдвоем, он ударил ее по лицу сосиской.

В ее обязанности входило переводить для графа его русскую корреспонденцию. Но напрасно искала она в ней разгадку тайны. Однажды из России пришла телеграмма. Гертруда вслух прочла ее графу; «Тучимов отправился женщине тчк она умерла».

Граф побагровел, от ярости. Именно в этот день он и ударил ее сосиской.

А затем, спустя некоторое время, когда граф охотился на летучих мышей, а Гертруда с истинно женским любопытством, которое выше всяких обид, разбирала его корреспонденцию, она вдруг нашла ключ к тайне.

Оказывается, лорд Нош не был законным владельцем Тоза. Настоящий наследник, его дальний родственник, потомок старшей линии Ношей, умер в России, в тюрьме, куда он попал благодаря проискам графа, бывшего тогда посланником в Чминске. Дочь этого родственника и была законной наследницей Ношем Тоза.

Перед глазами Гертруды ожила вся история этой семьи; только имя законного наследника оставалось от нее скрытым, оно не упоминалось ни в одной бумаге.

Странная вещь сердце женщины! Может быть, вы думаете, что Гертруда с презрением отвернулась от графа? Ничего подобного. Печальная судьба этой девушки научила ее состраданию.

Но тайна все еще оставалась неразгаданной! Почему граф вздрагивал всякий раз, когда смотрел ей в лицо?

Порою он даже подскакивал при этом сантиметра на четыре, так что это всем бросалось в глаза. Тогда он торопливо осушал ковш рома с виши и снова становился истинно английским джентльменом,

И все же развязка неотвратимо приближалась. Гертруда на всю жизнь запомнила этот день.

В тот вечер в Ношем Тозе был большой бал. Съехались все соседи. Как билось сердце Гертруды от томительного предчувствия, с каким трепетом обследовала она свой скудный гардероб, чтобы не уронить себя в глазах лорда Роналда. Ее туалеты, и в самом деле, можно было пересчитать по пальцам, но зато она обладала врожденным вкусом, унаследованным от матери-француженки. Гертруда приколола к волосам одну-единственную розу, а из старых газет и подкладки от зонтика соорудила себе такое платье, что оно оказало бы честь любому королевскому двору. Талию она перехватила тонким поясом из бечевки, а к ушам подвесила на нитке кусочки старинного кружева, завещанного ей матерью. Словно магнитом, Гертруда притягивала к себе взоры гостей. Скользя под звуки музыки, она казалась олицетворением девической чистоты и прелести, которой невозможно было перевосхититься.

Бал был в полном разгаре. Он уже совсем разгорелся.

Роналд стоял с Гертрудой в кустарнике. Они смотрели друг другу в глаза.

– Гертруда, – сказал он – я люблю вас.

От этих простых слов затрепетала каждая клетка ее костюма.

– Роналд! – прошептала она и бросилась ему на шею. В это мгновение они увидели графа, – он стоял перед ними, весь залитый лунным светом. Негодование искажало его суровые черты.

– Так! – сказал он, обращаясь к Роналду. – Ты, кажется, уже сделал свой выбор?

– Да! – гордо ответил Роналд.

– Значит, ты предпочитаешь эту нищую девчонку богатой наследнице, которую я тебе сватаю?

Ошеломленная, Гертруда переводила взгляд с отца на сына.

– Да, – ответил Роналд.

– Ну что ж, пусть будет так, – сказал граф и, осу шив ковш джина, который захватил с собой, снова мгновенно успокоился. – Я лишаю тебя наследства. Ступай прочь и не смей сюда возвращаться.

– Пойдемте, Гертруда, мы уйдем отсюда вместе, – нежно сказал Роналд, глядя на девушку.

Гертруда молча стояла перед ними. Роза выпала у нее из волос. Кружевные серьги потерялись, бечевка, опоясывавшая ее талию, развязалась. Газеты измялись до неузнаваемости. Но даже в таком виде она сохраняла полное самообладание.

– Ни за что, – твердо сказала она. – Я ни за что не приму от вас такой жертвы, Роналд.

И затем добавила ледяным тоном, обращаясь к графу:

– Сэр, в моем сердце не меньше гордости, чем в вашем. Дочь Мечникова Мак-Фиггина не нуждается ни в чьих благодеяниях.

С этими словами она вытащила из-за пазухи дагерротип отца и прижала его к губам.

Граф подпрыгнул как подстреленный.

– Это имя! – воскликнул он. – Это лицо! Эта фотография! Погодите!

Ну вот, дальше можно и не продолжать. Мои читатели уже давно обо всем догадались. Наследницей была

Гертруда.

Молодые люди заключили друг друга в объятия.

Гордое лицо графа прояснилось.

– Благослови вас бог, – сказал он.

Появилась графиня, и гости потоком хлынули на лужайку. При свете занимающейся зари все поздравляли молодую чету.

Гертруда и Роналд обвенчались. Счастье их было безоблачным. Что тут еще можно добавить? Да, еще вот что. Через несколько дней граф был убит на охоте. Графиню поразила молния. Дети утонули. Итак, счастье Гертруды и Роналда было совершенно безоблачным.

ЗАТЕРЯННЫЙ СРЕДИ ЗЫБЕЙ, ИЛИ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ В ОКЕАНЕ

Старинный морской рассказ

В августе 1867 года в должности второго помощника капитана я ступил на палубу «Покорителя пучин», стоявшего в грейвзендском доке.

Но сначала позвольте сказать несколько слов о себе, Я был высок, красив, молод, ладно и крепко скроен; тело мое было бронзовым от постоянного воздействия солнечных и лунных лучей, а кое-где – там, куда случайно попал свет звезд, даже медно-красным. Лицо мое красноречиво свидетельствовало, о честности, уме и редкой проницательности, сочетавшихся с истинно христианской кротостью, простотой и скромностью.

Ступив на палубу, я не мог удержаться от легкого приступа восторга, когда в бочонке смолы, стоявшем возле мачты, увидел свое отражение – фигуру заправского моряка, а затем, несколько позднее, с трудом подавил чувство огромной радости, снова увидев себя, на этот раз уже в ведре с трюмной водой.

– Добро пожаловать, мистер Сбейсног, – окликнул меня капитан Трюм, выходя из нактоуза и протягивая мне руку через гакаборт.

Передо мною стоял настоящий морской волк лет тридцати – шестидесяти. Лицо его было чисто выбрито, если не считать огромных бакенбард, густой бороды и длинных усов, а мощная кормовая часть заключена в широченные парусиновые штаны, на тыльной стороне которых вполне уместилась бы вся история британского флота.

Рядом с ним стояли первый и третий помощники – тихие, тщедушные люди, взиравшие на капитана Трюма, как мне показалось, не без затаенного страха.

Судно было готово к отплытию. Шли последние шумные приготовления, столь милые сердцу моряка. Матросы спешно приколачивали на место мачты, прилаживали к борту бушприт, драили шпигаты с подветренной стороны и заливали горячей смолой трап.

Капитан Трюм, прижав к губам рупор, сурово, как и подобает моряку, командовал:

– Джентльмены, не переутомляйтесь. Помните, у нас еще уйма времени. Пожалуйста, не выходите без надобности на солнцепек. Осторожно, Джонс, не споткнись о снасти – их, кажется, натянули чересчур высоко. Ай-ай-ай, Уильяме, ну как же ты так перемазался в смоле? На тебя и посмотреть-то страшно!

Я стоял, прислонившись к гафелю грот-мачты, и думал, – да, дорогой читатель, – думал о своей матушке. Надеюсь, это не роняет меня в твоих глазах? Всякий раз, когда дела у меня не ладятся, я к чему-нибудь прислоняюсь и думаю о матушке, А если уж они идут из рук вон плохо, поднимаю одну ногу, замираю на месте и думаю об отце. После этого я готов ко всему.

Думал ли я также о той, что моложе матери и прекраснее отца? Да, думал. «Мужайся, дорогая, – шептал я накануне, когда, спрятав милую головку под мой плащ, она в порыве девического горя пнула меня каблучком. – Через каких-нибудь пять лет плавание окончится, а еще через два-три года я привезу столько денег, что смогу купить подержанную рыболовную снасть и осесть на берегу».

Тем временем приготовления закончились. Все мачты были на месте, паруса приколочены, и матросы рубили сходни.

– Готово? – загремел капитан.

– Есть, сэр.

– Тогда поднять якорь на борт и послать кого-нибудь вниз с ключом от баталерки.

Открывание баталерки! Последняя грустная церемония перед отплытием! Сколько раз за время моих скитаний приходилось мне наблюдать, как горстка людей, которые скоро будут надолго оторваны от дома, в каком-то странном оцепенении ожидает, пока матрос откроет баталерку.

На следующее утро при свежем попутном ветре мы обогнули Англию и вышли в Ла-Манш.

Нет ничего прекраснее Ла-Манша для тех, кто никогда его не видел! Это главная артерия мира. Взад и вперед по проливу снуют голландские, шотландские, венесуэльские и даже американские суда. То и дело проносятся китайские джонки. Военные корабли, моторные яхты, айсберги и плоты сплавного леса движутся во всех направлениях. Добавьте к этому висящий над проливом густой туман, совершенно скрывающий его от глаз, и вы получите некоторое представление о величии развернувшейся перед нами картины.

Уже три дня, как мы в открытом море. Первые приступы морской болезни начинают проходить, и я все реже думаю об отце.

На третий день утром ко мне в каюту заходит капитан Трюм.

Мистер Сбейсног, – говорит он, – мне придется просить вас отстоять две вахты подряд.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Два другие мои помощника упали за борт, – отвечает он в замешательстве и отводит глаза.

– Слушаюсь, сэр, – коротко бросаю я, но про себя думаю, что все это очень странно. Как это два помощника ухитрились в одну и ту же ночь упасть за борт?

Несомненно, тут какая-то тайна!

Еще через два дня капитан явился к завтраку в таком же замешательстве и так же отводя глаза.

– Что-нибудь случилось? – спросил я.

– Да, – ответил он, стараясь держаться непринужденно, но при этом так нервно перекатывал пальцами крутое яйцо, что чуть было не раздавил его, – к сожалению, я должен сообщить, что мы лишились боцмана!

– Боцмана? – воскликнул я.

– Да, – ответил капитан Трюм, несколько успокаиваясь,– он упал за борт. Отчасти в этом виноват я сам. Это случилось рано утром. Я поднял его на руки, чтобы он получше рассмотрел айсберг, и совершенно случайно, уверяю вас, совершенно случайно, уронил за борт.

– Капитан Трюм, – осведомился я, – а вы предприняли что-нибудь для его спасения?

– Пока еще нет, – смущенно ответил он.

Я пристально посмотрел ему в лицо, но ничего не сказал.

Прошло десять дней.

Мрак тайны все сгущался. В четверг стало известно, что со штирборта пропали два вахтенных. В пятницу исчез помощник плотника. А в ночь на субботу произошло одно совсем пустячное событие, которое тем не менее дало мне ключ к пониманию того, что происходило на судне.

В полночь, стоя у руля, я вдруг заметил в темноте капитана, который куда-то тащил за ногу юнгу. Я успел привязаться к этому смышленому, веселому пареньку и теперь с интересом следил за действиями капитана, гадая, что тот предпримет. Дойдя до кормы, капитан внимательно осмотрелся и бросил мальчика за борт. На мгновение голова бедняги мелькнула среди отливавшей фосфорическим блеском воды. Капитан швырнул в него сапогом, облегченно вздохнул и отправился вниз.

Вот она, разгадка! Капитан сбрасывал экипаж за борт. На следующее утро мы, как обычно, встретились за завтраком.

– Бедняга Уильяме свалился за борт, – объявил капитан, схватил кусок корабельного бекона и впился в него зубами, словно собираясь съесть.

– Капитан, – страшно волнуясь, начал я и с такой яростью бросился с ножом на свежую корабельную булку, что чуть не разрезал ее, – ведь это вы сбросили его за борт!

– Да, – ответил капитан, внезапно успокаиваясь,– я действительно уже сбросил несколько человек за борт, а в ближайшее время отправлю туда же и остальных. Послушайте, Сбейсног, вы молоды, честолюбивы, на вас можно положиться. Я хочу кое о чем с вами потолковать.

Окончательно успокоившись, он подошел к шкафчику, пошарил в нем рукой и, вытащив поблекший от времени кусок желтого пергамента, разложил его на столе. Это была не то карта, не то план. В самой середине был нарисован кружок. В центре кружка стояли крошечная точка и буква К, с одного края карты – буква С, а с другого, противоположного первому, – буква Ю.

– Что это такое? – спросил я.

Неужто не догадываетесь?– в свою очередь спросил капитан Трюм. – Это же необитаемый остров.

– Вот как? – изумился я и, как по наитию, добавил: – Буква С означает север, а Ю – юг.

– Сбейсног! – вскричал капитан и с такой силой стукнул кулаком по столу, что ломоть корабельной булки три или четыре раза подпрыгнул в воздухе. – Как это вы догадались? Ведь я до сих пор не мог понять значение этих букв!

– А что означает буква К? -спросил я.

– Клад, зарытый клад, – сказал капитан и, перевернув карту, прочитал: – «Точка указывает место, где в песке зарыт клад. Там в коричневом кожаном чемодане спрятано полмиллиона испанских долларов».

– А где расположен этот остров? – осведомился я, не помня себя от волнения.

– Вот этого-то я и не знаю, – ответил капитан. – Я намерен бороздить океан взад и вперед, пока не найду его.

– А до тех пор?

– А до тех пор нужно, прежде всего, сократить насколько возможно численность команды, чтобы в дележе участвовало поменьше народу. Ну, так как? – добавил он в порыве откровенности, и я почувствовал, что этот человек, несмотря на все его недостатки, стал мне близок. – Хотите стать моим компаньоном? Сбросим их всех за борт, только кока оставим до последней минуты, отыщем клад и. будем богачами до конца наших дней.

Читатель, ты не осудишь меня за то, что я сказал «да»? Я был молод, горяч, честолюбив, полон радужных надежд и ребяческого пыла.

– Капитан Трюм, – воскликнул я, протягивая ему руку, – располагайте мною!

– Прекрасно! – ответил капитан. – А теперь пойдите на бак и разузнайте, что там думают обо всем происходящем.

Я отправился в носовой кубрик. Это было скромное помещение. На полу лежал один-единственный ковер грубой работы. В комнате стояли простые кресла, письменные столы и строгой формы плевательницы; за сине-зелеными ширмами виднелись узкие кровати с медными шишками.

Было воскресное утро, и большинство матросов еще сидели в халатах.

Когда я вошел, они встали и сделали реверанс.

– Сэр, – сказал помощник боцмана Томпкинс, – считаю своим долгом сообщить вам, что команда не довольна.

Кое-кто кивнул в знак согласия.

– Нам не нравится, что люди один за другим падают за борт, – продолжал он, и голос его зазвенел от еле сдерживаемого наплыва чувств. – Это же просто нелепо, сэр, и, если мне позволено так выразиться, команда весьма недовольна.

– Томпкинс, – твердо возразил я, – вам следовало бы понимать, что мое положение не позволяет мне выслушивать такие мятежные речи. Я прошел к капитану и доложил: Кажется, назревает бунт.

– Вот и прекрасно! Он избавит нас от изрядного количества людей, – задумчиво ответил капитан, потирая руки и разглядывая высокие волны Южной Атлантики через широкий, старинного типа иллюминатор в задней стене каюты. – К тому же я с минуты на минуту ожидаю появления пиратов, и тогда команда порядком поубавится. Однако об этом после. – Тут он нажал кнопку звонка и вызвал матроса. – Попросите мистера Томпкинса пожаловать ко мне.

– Томпкинс, – начал капитан, как только помощник боцмана явился, – встаньте, пожалуйста, на этот ящик, просуньте голову в иллюминатор и скажите, что вы думаете о погоде.

– Есть, сэр, – ответил честный моряк с таким простодушием, что мы с капитаном обменялись улыбкой.

Томпкинс влез на ящик и по пояс высунулся из иллюминатора. Мы тотчас же схватили его за ноги и вытолкнули наружу. Снизу донесся всплеск воды.

– Ну, с Томпкинсом все обошлось как нельзя лучше, – сказал капитан Трюм. – Извините, если я отвлекусь: мне нужно сделать запись о его смерти в судовом журнале.

– Да, так я говорил, – снова начал он, – что будет очень хорошо, если команда взбунтуется. Это нам только на руку. А рано или поздно так оно и будет. Это дело обычное. Однако я не стану форсировать события, пока мы не столкнулись с пиратами. В этих широтах их можно ожидать в любую минуту. А пока что, мистер Сбейсног, – сказал он, вставая, – я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы про должали сбрасывать за борт по нескольку человек в неделю.

Через три дня мы обогнули мыс Доброй Надежды и вошли в чернильно-черные воды Индийского океана. Теперь наш курс шел зигзагами; погода нам благоприятствовала, и мы с бешеной скоростью носились взад и вперед по зеркальной глади моря.

На четвертый день появились пираты. Не знаю, довелось ли тебе, читатель, встречаться с пиратами или пиратским судном. Вид его способен вселить ужас в самые отважные сердца. Пиратский бриг был сплошь черный, на мачте развевался черный флаг, по палубе под сенью черных парусов прохаживались под руку какие-то люди, с головы до ног одетые в черное. На носу белыми буквами было выведено – «Пиратский корабль».

При виде пиратского судна наш экипаж заметно струхнул. Да и то сказать: это зрелище заставило бы поджать хвост даже собаку.

Оба судна сошлись борт к борту. Тут их крепко-накрепко принайтовили друг к другу веревкой, затем для верности прихватили шпагатом и перекинули между ними мостки. В мгновение ока пираты запрудили нашу палубу. Они вращали глазами, скрежетали зубами и точили себе ногти.

А потом начался бой. Он продолжался два часа, не считая единственного пятнадцатиминутного перерыва на завтрак. Бой был ужасен. Люди висли друг на друге, пинали друг друга ногами, били друг друга по лицу и нередко настолько забывались, что позволяли себе кусаться. Помню, как один детина огромного роста размахивал скрученным в узел полотенцем, хлеща наших людей направо и налево, пока капитан Трюм не бросился на него и не ударил его кожурой от банана прямо по губам. Через два часа с обоюдного согласия было решено, что битва закончилась вничью со счетом 61½ : 62.

Корабли отдали концы и под громкое «ура.» экипажей легли каждый на свой курс.

– А теперь, – сказал капитан мне на ухо, – давайте посмотрим, кто из наших до статочно ослаб и легко может быть отправлен за борт.

Он спустился вниз, но через несколько минут вернулся бледный как смерть.

– Сбейсног, – сказал он, – судно идет ко дну. Кто – то из пиратов (нечаянно, разумеется, – я не хочу никого обвинять) продырявил обшивку. Надо послушать, что творится в трюмном отсеке.

Мы приложили ухо к переборке. В трюме булькала вода.

Матросы установили помпу и стали качать с отчаянным напряжением сил, которое знакомо лишь тем, кому привелось тонуть на судне, получившем пробоину.

В шесть часов пополудни вода в трюме поднялась на полдюйма, с наступлением ночи – на три четверти дюйма, а к утру, после целой ночи неослабных усилий, стояла уже на семи восьмых дюйма.

К полудню следующего дня она дошла до пятнадцати шестнадцатых дюйма, а ночью прослушивание показало, что уровень воды поднялся до тридцати одной тридцать второй дюйма. Положение становилось отчаянным. При такой скорости наполнения трюма едва ли можно было предсказать, насколько поднимется вода в ближайшие дни»

Вечером капитан позвал меня к себе в каюту. Перед ним лежали счетные таблицы, по всему полу валялись огромные листы бумаги, сплошь исписанные дробями.

– Сбейсног, судно обречено, – сказал он. – По существу, оно уже начало погружаться. Я могу это доказать. Может быть, потопление займет шесть месяцев, а может быть, и несколько лет, но если ничего не изменится, корабль неизбежно пойдет ко дну. Предотвратить это невозможно. Надо бежать.

В ту же ночь под покровом темноты, пока команда откачивала воду, мы с капитаном построили плот.

Никем не замеченные, мы свалили мачты, обрубили их до нужной длины, сложили крест-накрест и связали шнурками от ботинок. Затем молниеносно погрузили на плот пару ящиков с продовольствием и напитками, секстант, хронометр, газометр, велосипедный насос и еще кое-какие приборы. После этого, воспользовавшись моментом, когда корабль от качки сильно накренился, мы спустили плот на воду, спустились по веревке сами и под покровом непроглядной тропической ночи потихоньку отчалили от обреченного судна.

Утром следующего дня мы уже были крошечной, не больше, чем вот эта (.) точкой, затерявшейся в просторах Индийского океана.

Мы оделись, тщательно выбрились и вскрыли ящики с едой и напитками.

И только тут мы поняли весь ужас нашего положения.

В глубоком волнении следил я напряженным взглядом, как капитан одну за другой вынимает из ящика прямоугольные банки с консервированным мясом, Их было пятьдесят две. Обоим нам сверлила мозг одна и та же мысль. Наконец появилась последняя банка. Тут капитан вскочил на ноги и устремил в небо безумный взгляд.

– Консервный нож!–вырвалось у него. – О боже, консервный нож!

И он рухнул без чувств.

Тем временем я дрожащими руками вскрыл другой ящик. В нем были большие бутылки пива, плотно закупоренные патентованными пробками. Я вытащил их одну за другой. Когда появилась последняя, я взглянул в пустой ящик, вскрикнул: «Чем? Чем? О милосердный боже, чем их открыть?» – и замертво упал на капитана.

Наконец мы очнулись и увидели, что мы – все еще крошечная точка, затерянная среди океана. Нам даже показалось, что мы стали еще меньше.

Над нами простиралось сверкающее, медно-красное небо тропиков. Тяжелые свинцовые волны плескались у краев плота. А по всему плоту валялись банки с консервами и бутылки пива. То, что пришлось нам перенести в последующие дни, невозможно описать. Мы били и колотили по банкам кулаками. Мы дошли до того, что, рискуя вконец испортить банки, изо всей силы швыряли их о плот. Мы топтали их ногами, грызли зубами, осыпали проклятиями. Мы тянули и выкручивали пробки из бутылок, били горлышками о банки, примиряясь даже с тем, что можем разбить стекло и испортить бутылки.

Все было напрасно.

А потом мы целыми днями сидели молча, испытывая страшные муки голода. Нам нечего было читать, нечего курить, не о чем разговаривать.

На десятый день капитан нарушил молчание,

– Бросим жребий, Сбейсног, – сказал он. – Видно, дело идет к тому.

– Да, – мрачно отозвался я, – с каждым днем мы теряем в весе.

Перед нами вставала ужасная перспектива людоедства. Мы решили бросить жребий.

Я приготовил палочки и протянул их капитану. Ему досталась та, что подлиннее.

– Что она означает? – спросил он дрожащим голосом, колеблясь между надеждой и отчаянием.

– Я выиграл?

– Нет, Трюм, – с грустью возразил я, – вы проиграли.

Не буду останавливаться на последовавших за этим днях – долгих безмятежных днях, проведенных на плоту. Силы мои, подорванные голодом и лишениями, понемногу восстанавливались. Это были, дорогой читатель, дни глубокого, безмятежного покоя, и все же, вспоминая о них, я не могу не пролить слез о том смельчаке, благодаря которому они были тем, чем были. На пятый день удары плота о берег пробудили меня от крепкого сна. Я, видимо, слишком плотно поел и не заметил, как приблизился к земле.

Передо мною лежал круглый остров с низким песчаным берегом. Я сразу узнал его.

– Остров сокровищ! – воскликнул я. – Наконец-то я вознагражден за мой героизм!

Лихорадочно бросился я к середине острова. И что же я увидел? В песке зияла огромная свежевыкопанная яма, рядом валялся пустой кожаный чемодан, а на обломке доски, торчащей ребром, было написано: «Покоритель пучин», октябрь 1867». Так! Значит, негодяи заделали пробоину в трюме, направились прямо к острову, о существовании которого они узнали благодаря карте, столь неосторожно оставленной нами на столе в каюте капитана, и лишили нас с беднягой Трюмом честно заслуженного сокровища.

От обиды на столь черную неблагодарность у меня помутилось в голове, и я медленно опустился на песок. Я остался на острове.

Там я жил, кое-как перебиваясь с песка на гравий и прикрывая наготу листьями кактусов. Шли годы. Постоянное употребление в пищу песка и тины подорвало мое некогда крепкое здоровье. Вскоре я заболел, умер и похоронил себя.

Что, если бы и прочие авторы морских рассказов последовали моему примеру!

Из сборника «За пределами предела» 1913г.

МОЙ НЕЗНАКОМЫЙ ДРУГ

Он вошел в купе для курящих пульмановского вагона. Я сидел там один.

На нем было длинное пальто на меху, а в руке держал пятидесятидолларовый чемоданчик.

Он поставил чемодан на сиденье и лишь после заметил меня.

– Ну и ну! – сказал он, и лицо его, словно солнечным лучом, осветилось отблеском какого-то воспоминания.

– Ну и ну! – повторил я.

– Боже милостивый, – сказал он, энергично пожимая мне руку, – ну, кто бы мог подумать, что встретимся?

«В самом деле, кто?»– подумал я про себя. Он устремил на меня внимательный взгляд.

– Ты нисколько не изменился, – сказал он.

– И ты тоже, – живо отозвался я.

– Разве только немного пополнел, – продолжал он, критически разглядывая меня.

– Да, – согласился я, – немного есть. Но, пожалуй, и ты тоже не похудел.

Я сказал это, чтобы оправдать излишнюю полноту, в которой можно было бы меня упрекнуть.

– Впрочем, нет! – продолжал я решительным тоном. – Ты выглядишь почти точно так же, как прежде.

И все время я мучительно вспоминал, кто бы это мог быть. Я совершенно не помнил этого человека. Мне казалось, что я вижу его впервые в жизни. Я вовсе не хочу этим сказать, что у меня плохая память. Напротив, память у меня на редкость хорошая. Правда, я с трудом запоминаю имена. Частенько бывает также, что я не могу запомнить лицо, а иногда забываю, так сказать, внешний облик человека и, уж конечно, не замечаю, кто как одет. Но, помимо этих деталей, я никогда никого не забываю и горжусь этим. А если мне и случится иной раз забыть имя или лицо, я никогда не теряюсь. Я знаю, как себя держать в подобной ситуации. Нужно только обладать хладнокровием, находчивостью, и тогда все идет как по маслу.

Мой друг уселся.

– Давненько мы не видались, – сказал он.

– Давненько, – повторил я с ноткой грусти в голосе.

Мне хотелось, чтобы он почувствовал, что и меня тоже сильно тяготила эта разлука.

– Но время промелькнуло очень быстро.

– Как одно мгновение, – охотно согласился я.

– Удивительно, как быстро течет жизнь, – сказал он. – Мы теряем след наших друзей, и все вокруг становится совсем другим. Я часто думаю об этом. И по временам мне так хочется знать, куда же разбрелась вся наша старинная компания.

– Мне тоже, – сказал я.

И действительно, сейчас, в эту самую минуту, я как раз думал о том же самом. Я давно уже заметил, что при подобных обстоятельствах человек рано или поздно начинает вспоминать о «нашей старинной компании», «о наших мальчиках» или о «нашей шумной ватаге». Вот тут-то и представляется возможность выяснить, кто он такой.

– Случалось тебе за это время возвращаться на старое пепелище? – спросил он.

– Ни разу, – отрезал я уверенно и твердо. Такой ответ был совершенно необходим. Я почувствовал, что «старое пепелище» следует исключить из нашего разговора – во всяком случае, до тех пор, пока мне не удастся выяснить, где оно находится.

– Впрочем, – продолжал он,– я думаю, у тебя едва ли появлялось такое желание.

– Пока еще нет, – ответил я очень осторожно. Понимаю. И прошу извинить меня, – сказал он.

Мы помолчали.

Итак, я выиграл первое очко. Я выяснил, что где-то у меня имелось «старое пепелище», посетить которое мне хотелось не так уже сильно. На этом фундаменте уже можно было построить какое– то здание.

Вскоре он заговорил снова.

– Время от времени, – сказал он, – я встречаю кое-кого из старых товарищей. Они вспоминают тебя и интересуются, что ты теперь поделываешь.

«Бедняги», – подумал я, но не сказал этого вслух.

Я понял, что настал момент нанести сокрушительный удар. И, применяя метод, которым всегда пользуюсь в подобных случаях, отважно ринулся на противника.

– Скажи, пожалуйста, – начал я с оживлением, – где сейчас Билли? Знаешь ты что-нибудь о Билли?

Право же, это надежный ход. В каждой старинной компании есть свой Билли.

– Конечно, – ответил мой друг. – Билли хозяйничает на ранчо в Монтане. Я видел его весной в Чикаго. Он весит около двухсот фунтов – ты бы ни за что не узнал его.

«Разумеется, не узнал бы», – пробормотал я про себя.

– А где Пит?– спросил я. Этот прием тоже был вполне надежен. Питы бывают повсюду.

– Ты имеешь в виду брата Билли?– спросил он.

– Вот, вот, брата Билли – Пита. Я частенько вспоминаю о нем.

– О, старина Пит уже не тот, что был, – ответил незнакомец. – Он остепенился... Словом, Пит теперь женатый человек.

И он начал хохотать.

Я тоже засмеялся. Ведь при известии о том, что кто-то женился, всегда принято смеяться. Предполагается, что сообщение о женитьбе старины Пита – кто бы он ни был – должно вызвать гомерический хохот. Итак, я продолжал преспокойно посмеиваться, надеясь, что

Этого смеха мне хватит до самого конца. Мне оставалось проехать всего лишь пятьдесят миль. Не так уж трудно растянуть смех на пятьдесят миль – конечно, если делать это с умом.

Однако мой друг не успокоился на этом.

– Мне не раз хотелось написать тебе, – сказал он, конфиденциально понижая голос. – Особенно после того, как я услыхал о твоей потере.

Я промолчал. Что бы это я мог потерять? Деньги? Если да, то сколько? И каким образом я потерял их? Интересно было бы узнать, полностью разорила меня эта потеря или только частично.

– Человек никогда не может полностью оправиться после такой потери, – мрачно изрек он.

Очевидно, мое разорение было окончательным. Но я ничего не сказал и, оставаясь под прикрытием, ждал, чтобы он выпустил свой заряд.

– Да,– продолжал незнакомец, – смерть всегда ужасна.

Смерть! Так речь шла о смерти. Я чуть не подпрыгнул от радости. Теперь все пойдет как по маслу. В таких случаях поддерживать разговор – проще простого. Нужно только сидеть спокойно и ждать, пока не выяснится, кто именно умер.

– Да, – прошептал я, – ужасна. Но бывает и так, что...

– Совершенно справедливо, Особенно в таком возрасте. Ты прав, в таком возрасте и после такой жизни. – В здравом уме и твердой памяти до последней минуты, не так ли?– с горячим сочувствием спросил он.

– Да, – сказал я, ощутив под собой твердую почву.– Сохранив способность сидеть в постели и курить почти до самых последних дней.

– Как? – спросил он с изумлением. – Разве твоя бабушка...

Бабушка? Ах, вот оно что!

– Прости, пожалуйста,– сказал я, раздраженный собственной глупостью.– Когда я сказал курить, я имел в виду ее способность выносить табачный дым. Знаешь, она так любила, чтобы кто-нибудь потихоньку дымил возле нее, чтобы кто-нибудь сидел рядом и читал вслух. Только это и успокаивало ее.

Отвечая ему, я слышал, как поезд, с дребезжанием и грохотом промчавшись по стрелкам мимо семафоров, замедлил ход.

Мой друг поспешно выглянул из окна.

Лицо его было взволнованно.

– О господи! – сказал он. – Это узловая станция. Я проехал. Мне надо было сойти на предыдущей остановке... Эй, проводник!– крикнул он, высунувшись в коридор. – Сколько мы здесь стоим?

Только две минуты, сэр, – отозвался проводник.– Поезд малость опоздал и теперь должен нагнать свое.

Мой друг стоял теперь возле своего чемодана и, вьтащив связку ключей, лихорадочно тыкал то одним, то другим в замок, пытаясь открыть его.

– Придется дать телеграмму, что ли... Просто не знаю, как и быть, – бормотал он. – Черт бы побрал этот замок! Все мои деньги в чемодане.

Теперь я больше всего боялся, что он не успеет сойти и на этой станции.

Возьми, – сказал я, вынимая из кармана несколько монет.– Перестань возиться с замком. Вот деньги.

– Спасибо! – сказал он, сгребая с моей ладони все, что там было (он так волновался, что захватил все).

Только бы успеть!

Он выскочил из вагона. Я видел из окна, как он шел к залу ожидания. Мне показалось, что он не так уж торопится. Я стал ждать.

Проводники закричали: – Повагонам! По вагонам!

Дали третий звонок, паровоз запыхтел, и через секунду поезд отошел от станции.

«Вот идиот! – подумал я. – Опоздал! А ведь его пятидесятидолларовый чемодан остался здесь».

Я все еще ждал, глядя в окно, и думал, кто же он такой, этот человек.

И вдруг я снова услышал голос проводника. По-видимому, он вел кого-то по коридору.

– Я осмотрел весь вагон, сэр, – говорил он.

– Я оставил его вот в том купе, где сидела моя жена. Он стоял на диване, у нее за спиной,– сердито произнес чей-то незнакомый голос, и хорошо одетый господин заглянул в мое купе.

Лицо его озарилось радостной улыбкой. Но эта улыбка относилась не ко мне. Она относилась к пятидесятидолларовому чемодану.

Вот он! – крикнул господин и, схватив чемодан, унес его,

Совершенно убитый, я откинулся на спинку дивана,

Старинная компания! Женитьба Пита! Смерть моей бабушки! Боже великий! А мои деньги! Теперь все стало ясно. Тот, другой, тоже «поддерживал разговор», но он– то делал это с определенной целью.

Каким же я был ослом!

Ну нет, если когда-нибудь мне еще раз доведется завязать беседу со случайным дорожным спутником, я больше не стану проявлять столь исключительную находчивость.

У ФОТОГРАФА

– Я хотел бы сфотографироваться, – сказал я. Фотограф как будто обрадовался. Это был понурого вида мужчина в сером костюме, с отсутствующим взглядом естествоиспытателя. Впрочем, нет необходимости описывать его внешность. Всякий знает, как выглядит фотограф.

– Посидите здесь и обождите, – сказал он. Прошел час. Я прочел «Спутник женщины» за 1912 год, «Журнал для молодых девушек» за 1902 год и «Детский журнал» за 1888 год. Я начал понимать, что совершил недопустимый промах, нарушив уединение этого жреца науки и помешав ему в его ученых изысканиях – особенно при наличии такого лица, как мое.

По истечении часа фотограф открыл внутреннюю дверь.

– Войдите, – сурово сказал он. Я вошел ателье.

– Сядьте, – сказал фотограф.

Я сел. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь плотную хлопчатобумажную простыню, прикрывавшую матовое стекло крыши, падал на меня сверху.

Фотограф выкатил свой аппарат на середину комнаты, встал сзади и прильнул к нему лицом.

Пробыв в таком положении не больше секунды – ровно столько, сколько ему понадобилось, чтобы бросить на меня беглый взгляд, – он отошел от аппарата, взял палку с крючком на конце, отдернул простыню на потолке и распахнул оконные рамы; должно быть, этот человек безумно стосковался по свежему воздуху и свету.

Затем он снова подошел к аппарату и накинул на себя небольшое черное покрывало. На этот раз он стоял совершенно неподвижно. Я догадался, что он молится, и сидел не шевелясь.

Когда наконец фотограф подошел ко мне, вид у него был весьма мрачный. Он покачал головой.

– Лицо никуда не годится, – сказал он.

– Знаю, – спокойно ответил я, – я всю жизнь знал это. Он вздохнул.

– Полагаю, что оно получится лучше, – сказал он,– если снять его в три четверти.

– Ну конечно! – вскричал я с восторгом, обрадованный гуманностью фотографа. – Ваше тоже получилось бы лучше в три четверти... Сколько есть лиц, которые кажутся нам грубыми, ограниченными, тупыми,– продолжал я, – но стоит повернуть их в три четверти, и выражение становится широким, открытым, почти беспредельно...

Но фотограф уже не слушал меня. Он подошел ко мне вплотную и, схватив мою голову обеими руками, начал поворачивать ее вправо. Я подумал, что он хочет поцеловать меня, и закрыл глаза.

Но я ошибся.

Он повернул мою голову до отказа и теперь стоял, глядя на меня в упор.

Потом снова вздохнул.

– Не нравится мне ваша голова,– сказал он.

После этого он подошел к аппарату и опять взглянул на меня.

Приоткройте рот, – сказал он.

Я раздвинул губы.

Теперь закройте, – торопливо добавил он.

И снова стал смотреть на меня.

Уши не на месте, – сказал он.– Опустите их немного. Благодарю вас. Теперь глаза. Закатите их дальше под веки. Будьте любезны положить руки на колени и чуть– чуть поднять лицо кверху. Вот – вот, так уже лучше. А теперь расправьте плечи – так! И согните шею – так! Подожмите живот – так! Выгните бедро по направлению к локтю – вот так! Лицо ваше мне все еще не очень нравится, оно великовато, но...

Я перевернулся на своем табурете.

– Хватит! – воскликнул я с волнением, но, как мне кажется, и с достоинством. – Это лицо принадлежит мне. Оно не ваше, оно мое. Я прожил с ним сорок лет и знаю его недостатки, Я знаю, что его не назовешь классическим. Знаю, что оно не очень красит меня. Но все– таки это мое лицо, единственное, которое у меня есть...

Я почувствовал, что голос мой дрогнул, но все же продолжал:

И каково бы оно ни было, это лицо, я привык к нему и полюбил его. Этот рот – мой, а не ваш. Эти уши – мои, и если ваши пластинки чересчур узки для них...

Тут я замолчал и хотел было встать со стула.

Фотограф дернул за шнурок. Что – то щелкнуло. Я видел, как аппарат еще вибрирует от сотрясения.

– Кажется, мне удалось схватить черты лица как раз в момент оживления, – сказал фотограф, растягивая губы в довольной усмешке.

– Ах, вот как!– сказал я, пытаясь съязвить.– Черты лица? Вы, должно быть, не думали, что я могу вдохнуть в них жизнь, а? Ну, ладно, дайте мне взглянуть на снимок.

– О, пока еще не на что смотреть, – ответил он. – Сначала надо проявить негатив. Приходите в субботу, и я покажу вам пробную карточку.

Я пришел в субботу.

Фотограф пригласил меня в ателье. Мне показалось, что на этот раз он был еще спокойнее и серьезнее, чем в день нашего знакомства. Мне даже показалось, что в его манере себя держать появилось нечто горделивое.

Он развернул передо мной большую пробную фотографию, и в течение нескольких минут мы оба молча смотрели на нее.

– Это я? – спросил я наконец.

– Да, – спокойно ответил он, – это вы!

И мы снова стали рассматривать фотографию.

Глаза... – нерешительно сказал я. – Глаза не очень похожи на мои.

Конечно, нет, – ответил он. – Я подретушировал их. Они получились великолепно, не правда ли?

– Прекрасно,– согласился я, – но брови... Разве у меня такие брови?

– Нет, – сказал фотограф, бросив беглый взгляд на мое лицо. – Ваши брови я убрал. У нас теперь есть такой препарат, знаете, дельфид, с помощью которого мы делаем новые брови. А вот здесь, вы можете проследить, где именно, я уничтожил волосы у вас на лбу. Мне не нравится, когда волосы на черепе растут слишком низко.

– Ах так, вам это не нравится?– повторил я.

– Нет, – сказал он, – они там не нужны. Я люблю начисто убирать волосы с гладких поверхностей и делать новую линию лба.

– А как насчет рта?– спросил я с горечью, которая, к сожалению, ускользнула от фотографа. – По – вашему, это мой рот?

– Рот немного подправлен, – ответил он. – У вас он расположен слишком низко. Я не мог его использовать.

– А вот уши, – сказал я, – уши, как это ни странно, очень похожи на мои. Да, они точь – в – точь как у меня.

– Это верно, – задумчиво произнес фотограф,– но при печатании карточек я легко могу изменить их. У нас теперь есть такое вещество – сульфид, при помощи которого уши полностью удаляются. Я посмотрю, нельзя ли будет...

– Послушайте, – перебил я его, вдохнув в свои «черты» максимум жизни и говоря с таким уничтожающим презрением, которое, кажется, способно было раздавить человека на месте. – Послушайте, я пришел сюда, чтобы получить фотографию, карточку, нечто такое, что походило бы на. меня (каким бы нелепым вам ни казалось подобное желание). Я хотел иметь нечто такое, что являлось бы копией моего лица, того лица, которое даровала мне природа, как ни скромен ее дар. Я хотел иметь нечто такое, что мои друзья могли бы хранить после моей смерти и что могло бы послужить утешением в их горе. По– видимому, я ошибся. Мое желание не сбылось. Так делайте же свое черное дело. Берите свой негатив, или как там вы его называете, окунайте его в сульфид, бромид, оксид, ерундид– во что вам заблагорассудится,– удаляйте глаза, подправляйте рот, кромсайте лицо, реставрируйте губы, одухотворяйте галстук и перекраивайте жилет! Наведите на снимок глянец, отретушируйте его, украсьте позолотой делайте все, пока вы, даже вы сами, не удостоверитесь, что работа кончена. А потом возьмите фотографию и сохраните для себя и для своих друзей. Быть может, они оценят ее. Мне же эта штука не нужна.

Тут я залился слезами и выбежал из ателье.

Из сборника «Еще немного чепухи» 1916г.

ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ МИСТЕРА ГРАНЧА

Из его личных наблюдений

I МНЕНИЕ О ХОЗЯИНЕ

Дрянь человек. И заметьте, я говорю это без всякого предубеждения. Я не питаю к нему никаких дурных чувств. Просто он дрянь, и все. Мелкий человечишка – вот уж точно, иначе его не назовешь... Разумеется, мое жалованье тут ни при чем. Я считаю ниже своего достоинства упоминать здесь о всей этой истории, хотя, если уж на то пошло, когда после пятнадцати лет безупречной службы вы просите о прибавке каких-нибудь пятисот долларов в год, хозяин, казалось бы, должен с радостью пойти вам навстречу. Бог с ним, я не питаю к этому человеку дурных чувств. Отнюдь нет. Если бы он вдруг умер, никто не жалел бы о нем так искренне, как я. Уверяю вас, если бы он вдруг упал в реку и утонул, или провалился в канализационный люк и задохнулся, или поднес спичку к бензобаку и взорвался (мало ли что может с ним случиться), я был бы глубоко огорчен его преждевременной смертью.

Но что такое его мелочность по сравнению с его невежеством! Ведь он абсолютно пустое место. Конечно, я не собираюсь сообщать об этом каждому встречному и поперечному. Наоборот, я всегда решительно пресекаю кривотолки; все равно поголовно весь город знает ему цену. Просто ума не приложу, как этот человек мог добиться такого положения, какое он теперь занимает! Ведь он и держится на этом месте только благодаря тому, что вся контора на него работает. Иначе он не усидел бы и полдня.

Помилуйте! Письма, которые он пишет, пестрят ошибками (разумеется, это между нами!). Да, да! Орфографическими ошибками! Спросите хотя бы у его машинистки.

Я часто задаю себе вопрос: зачем я продолжаю у него работать? Десятки различных компаний были бы рады видеть меня в числе своих служащих. Вот совсем недавно (еще и десяти лет не прошло) мне предлагали – да, да, именно предлагали – отправиться в Японию продавать библии. Как я жалею теперь, что не согласился! Мне, конечно, понравились бы японцы. Они настоящие джентльмены, эти японцы! Они-то не стали бы отказывать в просьбе человеку, который вот уже целых пятнадцать лет трудится в поте лица своего.

Я не раз подумывал о том, чтобы заявить ему об уходе. Я так и сказал жене: пусть он лучше не доводит меня до крайности, не то как-нибудь войду к нему в кабинет, да и выложу все, что о нем думаю. Так меня и подмывает, так и подмывает! Часто, возвращаясь в трамвае с работы, я повторяю в уме все, что собираюсь ему сказать.

Советую ему быть со мной повежливее. Так-то!

II ПАСТОР ЕГО ПРИХОДА

Тупой человек. Тупой – лучшего слова и не подберешь, – тупой и нудный. Не скажу, что он плохой человек. Может быть, даже хороший. Против этого я не говорю. Просто до сих пор его хорошие качества ни в чем не проявлялись. Впрочем, я взял себе за правило никогда не говорить ничего такого, что может испортить чью-либо репутацию.

А его проповеди! Не далее как в прошлое воскресенье он подарил нас проповедью об Исаве. Ну знаете, дальше некуда! Жаль, что вы не слышали! Невероятная чушь! Возвращаясь из церкви, я сказал жене и шедшим с нами знакомым, что уж не знаю, чем он только думал, когда сочинял эту проповедь. Заметьте, я принципиально против критики, когда дело касается проповеди. Я всегда считал своим священным долгом воздерживаться в этом вопросе от всякой критики, и если говорю, что он нес околесицу, то не для того, чтобы критиковать проповедь, – я просто констатирую факт. Подумайте только, ведь мы платим ему тысячу восемьсот долларов в год! И при этом он не вылезает из долгов! Интересно, куда он девает деньги? Расходов у него никаких. Семья небольшая – всего четверо детей. Просто транжирит.

И вечно его где-то носит: в прошлом году ездил в Нью-Йорк на собрание синода (отсутствовал целых четыре дня!), три года назад укатил в Бостон на какой-то семинар по священному писанию и провел там чуть ли не целую неделю, да еще взял с собой жену.

Поверьте, если человек вот так попусту тратит время, мотаясь по всей стране, – сегодня здесь, завтра там, – где уж ему заниматься делами прихода.

Я – человек религиозный. Во всяком случае, считаю себя таковым. И чем старше я становлюсь, тем все больше верю, что грешников в загробной жизни ждут вечные муки. Посмотришь вокруг и видишь, что это совершенно необходимо. Да, я считаю себя религиозным человеком, но когда приходят с подписным листом и пытаются вытянуть из меня пятьдесят долларов единственно для того, чтобы этот человек смог выпутаться из долгов, я говорю – «нет». Истинная религия выше денег. Таково, во всяком случае, мое мнение.

III ПАРТНЕР ПО БРИДЖУ

Осел. Форменный осел. Не понимаю, как у такого человека хватает духу садиться за карты. Я бы ничего не сказал, если бы у него было хоть какое-нибудь – пусть самое смутное – представление о том, как надо играть. Но он ровным счетом ничего в этом не смыслит. Три раза я подавал ему знак передать мне ход, но он и ухом не повел. Ведь я понимал, что, если он не передаст мне хода, ускользнет последний шанс. Но разве этот осел способен что-нибудь сообразить? А потому него еще хватило нахальства спросить меня, о чем я думал, идя с червей, когда он ясно дал мне понять, что у него их нет. Тут я не выдержал и как можно вежливее осведомился, почему, собственно, он игнорировал мой сигнал сбросить пики. Вместо ответа он имел наглость спросить меня, на каком основании я пренебрег его сигналом сбросить трефы при второй сдаче, то есть в тот самый момент, когда я трижды подавал ему знак передать мне игру. Я не мог этого так оставить и перед тем, как уйти домой, специально подошел к нему и сказал тоном, полным самой едкой иронии, которую только осел не сумел бы уловить, что мне не часто выпадало удовольствие проводить столь приятный вечер за карточным столом.

Ну, где ему понять иронию! Он ничего не почувствовал! Ни о чем не догадываясь, он самым дружеским образом стал уверять меня, что не пройдет и года, как я научусь превосходно играть в бридж. Это я-то! Научусь превосходно играть в бридж! Этого я не мог так оставить! Уходя, я подарил его презрительным взглядом! Одним только взглядом!.. Жаль, что он разговаривал с кем-то из гостей и, кажется, ничего не заметил.

IV ХОЗЯЙКА ДОМА, КУДА ЕГО ПРИГЛАСИЛИ ОБЕДАТЬ

Просто уму непостижимо, по какому принципу эта женщина выбирает людей, приглашая гостей к обеду. Признаться, я люблю ходить на обеды. По-моему, это лучшая форма общения с людьми. Но я люблю встречаться с теми, кто способен поддержать за столом интересную беседу, а не с каким-то тупоголовым сбродом.

Мне нравится, когда за столом ведется разговор о предметах значительных. Но чего можно ожидать от сборища идиотов? Казалось бы, светские люди должны интересоваться серьезными вопросами или, по крайней мере, должны хотя бы делать вид, что им это интересно. Ничего подобного. Не успел я открыть рот, чтобы сообщить о новом курсе немецкой марки в связи с падением курса стерлинга – уж о чем, о чем, но об этом-то каждому интересно послушать, – как вдруг вся компания повернулась ко мне спиной и уставилась на этого несносного осла англичанина (забыл, как его зовут). Ну неужели только потому, что человек побывал во Фландрии и носит руку на перевязи (из-за чего дворецкому пришлось разрезать ему бифштекс), неужели только поэтому целый стол внимал ему, как оракулу? В особенности женщины: знаете, как они иногда слушают какого-нибудь болвана, опершись локтями о стол, – просто смотреть противно.

Все это показалось мне на редкость бестактным, и при первой же паузе я попытался прийти на помощь хозяйке, заговорив с ней о том, что принятие билля о государственной субсидии судостроительной промышленности возместит нам тоннаж иностранных судов. Но тщетно. Ее умственных способностей просто не хватило на то, чтобы поддержать серьезную беседу. Поверите ли, она даже головы не повернула.

В течение всего обеда этот осел англичанин и еще какой-то актеришка, который с утра до вечера торчит у них в доме и вечно передразнивает театральную братию, были в центре внимания всего общества. Не знаю, может быть, кому-нибудь это и нравится, но мне, откровенно скажу, нет. Пусть себе кривляется в театре. И вообще, по-моему, всякое стремление вызвать смех за обедом свидетельствует о дурном вкусе. Противно смотреть, когда за едой люди вдруг начинают покатываться от хохота. Насколько я могу судить, у меня превосходно развито чувство юмора – лучше, чем у многих других. Я знаю, как надо рассказывать смешную историю, ее надо рассказывать обстоятельно, не спеша, помогая слушателю уловить, в чем соль, и исподволь подготавливая его необходимыми объяснениями к пониманию сути. Но в подобной компании стоит лишь начать интересную историю, как какой-нибудь дурак сейчас же тебя перебивает. Совсем недавно – лет пятнадцать назад – я проводил лето в Адирондакских горах, и там со мной произошел презабавный случай. Но только я приступил к рассказу, даже не успел в самых общих чертах дать описание Адирондаки, как – что бы вы думали? – хозяйка (ну, не дура ли она после этого?) вдруг подымается из-за стола и вместе с дамами выходит в гостиную.

За столом остались одни мужчины со своими сигарами. Ну, чтобы тут вставить словечко – об этом и думать нечего! Мужчины во сто раз хуже женщин. Они столпились вокруг этого чертова англичанина и стали засыпать его вопросами о Фландрии и о том, как идут дела на фронте. Напрасно я пытался хоть на минуту привлечь к себе внимание рассказом о своей поездке по Бельгии в 1885 году и о том, какое впечатление произвели на меня бельгийские крестьяне. Хозяин взглянул на меня, предложил мне портвейна и тут же повернулся к этому болвану англичанину.

А когда мы перешли в гостиную, меня и вовсе оттеснили в угол, где я, к величайшему моему отвращению, оказался рядом с этим сверхидиотом профессором, который приходится хозяевам не то дядей, не то еще кем-то. В жизни не видел более надоедливого человека. Он довел меня до белого каления, долго и нудно рассказывая о своих впечатлениях от поездки в 1875 году по Сербии и о сербских крестьянах.

Мне очень хотелось уйти в самом начале вечера, но это было бы слишком демонстративно.

Беда с такими женщинами! Кого только они приглашают к себе в дом?

V ЕГО СЫНОК

Как, вы не знаете моего мальчика? Не может быть! Вы, конечно, его видели. Он ходит в школу мимо вашего дома. Не сомневаюсь, вы встречали его тысячу раз. Разве его можно не заметить? Глаза невольно на нем останавливаются. Всякий скажет: «Ну, что за чудесный мальчишка!» Прохожие всегда на него оглядываются. Он вылитый я. Все в один голос так говорят.

Сколько ему лет? Двенадцать. Точнее, вчера ему исполнилось двенадцать и две недели. Но он такой развитой, что ему можно дать все пятнадцать. Как он рассуждает! Удивительно интересно. Я нарочно завел тетрадку, и у меня уже многое записано. Когда будете у нас, я вам почитаю. Загляните как-нибудь вечерком. Приходите пораньше, чтоб у нас в запасе был целый вечер. Однажды, знаете, он спросил у меня: «Папочка (он всегда зовет меня папочкой), почему небо голубое?» Представляете, над чем задумывается двенадцатилетний мальчишка! Он прямо засыпает меня такими вопросами. Мне их всех и не упомнить!

Будьте уверены, я воспитываю его как надо. Недавно принес ему копилку. Пусть откладывает туда понемножку, пусть не тратит ни цента, а когда вырастет, у него уже будут собственные сбережения.

Последний раз в день рождения я опустил ему в копилку золотую пятидолларовую монету, объяснив, конечно, что можно выжать из этих денег, если с умом взяться за дело. Он так слушал, что любо было смотреть.

А потом говорит: «Папочка, правда, ты у меня самый добрый?»

Приходите как-нибудь посмотреть на мальчишку.

ИСТОРИЯ ПРЕУСПЕВАЮЩЕГО БИЗНЕСМЕНА, РАССКАЗАННАЯ ИМ САМИМ

Нет, сэр, мне никто не помогал: я сам выбился в люди. В детстве меня не баловали. (Возьмите сигару. Я плачу за них пятьдесят центов за штуку!) Образования я, в сущности, не получил никакого. Я и читать-то толком не умел, когда бросил школу, а писать – грамотно писать по-английски – научился, только когда вошел в дело. Но могу с уверенностью сказать – среди обувщиков никто не напишет делового письма лучше меня. Мне до всего пришлось доходить самому. Правда, дробей я так и не знаю, но, по-моему, они ни к чему. Географию я тоже никогда не учил, а что знаю, вычитал из железнодорожных расписаний, Поверьте мне, больше и не нужно. Сына я послал в Гарвард. Так, видите ли, захотелось его мамаше. Но пока незаметно, чтобы он там чему-нибудь научился – во всяком случае, чему-нибудь полезному для дела. Говорят, в колледже формируют характер и учат хорошим манерам. А по-моему, все это можно приобрести с тем же успехом, занимаясь бизнесом. Ну, как вино? Нравится? Если нет, говорите прямо – я задам головомойку метрдотелю: они достаточно дерут с меня. Это сухое винцо обходится мне по четыре доллара за бутылочку.

Да, так мы говорили о том, с чего я начал. Много пришлось хлебнуть мне в жизни. Когда добрался до Нью-Йорка – мне было тогда шестнадцать, – у меня оставалось всего-навсего восемьдесят центов. Я жил на них почти неделю, пока бродил по городу в поисках работы. Брал тарелку супа и кусок мяса с картошкой – всего на восемь центов, и, поверьте мне, это было намного вкуснее, чем-то, что они подают мне в этом чертовом клубе. А тот ресторанчик... Жаль, позабыл, где он находится. Где-то на Шестой авеню.

Помнится, на шестой день я получил работу на обувной фабрике. Меня поставили к машине. Вы небось никогда не бывали на обувной фабрике? Нет, конечно. Откуда же! Так вот, оборудование у нас сложное. Уже тогда, чтобы сделать один башмак, работало тридцать пять машин, а теперь их у нас пятьдесят четыре. Я никогда раньше в глаза не видел ни одной машины, но мастер меня все-таки взял.

– Парень ты, видать, крепкий, – сказал он. – Попробовать можно.

Так я и начал, Я ничего не умел делать, но с первого дня все пошло у меня как по маслу. Сначала мне платили четыре доллара в неделю, а через два месяца уже набавили двадцать пять центов.

Ну вот, проработал я месяца три и пошел к старшему мастеру, начальнику моей мастерской.

– Скажите, мистер Джонс, – говорю, – хотите сэкономить десять долларов в неделю?

– Каким образом? – спрашивает он.

– Проще простого. Я тут понемногу присматривался к тому, что делает мой мастер. Я вполне могу выполнять его работу. Увольте его, а меня поставьте на его место и платите мне половину.

– А справишься? – говорит он.

– Испытайте! – говорю я. – Рассчитайте его и дайте мне показать себя.

– Ну что ж, – говорит он. – Мне нравится такая напористость. Ты, видно, парень с головой.

Так вот, значит, рассчитал он мастера, а на его место поставил меня, и, представьте, я прекрасно справился. Вначале было трудновато, но я работал по двенадцать часов в день, а по ночам читал книжку про обувные машины. Так прошло около года.

Однажды я спустился в контору к управляющему.

– Мистер Томсон, – говорю я, – хотите экономить сто долларов ежемесячно?

– А как? – говорит он. – Присаживайтесь.

– Очень просто, – говорю я. – Вы увольняете Джонса, а меня назначаете на его место старшим мастером. Я выполняю его работу, а заодно и свою, и все это обходится вам на сто долларов дешевле.

Он поднялся и вышел в соседнюю комнату. Я слышал, как он сказал мистеру Ивенсу, одному из директоров фирмы:

– У парня есть голова на плечах. Потом он вернулся и говорит:

– Хорошо, молодой человек. Мы дадим вам возможность показать себя. Как вам известно, мы всегда рады помочь нашим служащим всем, чем можем. В вас чувствуется хорошая закваска. Такие люди нам нужны.

Словом, на другой день они уволили Джонса и назначили меня старшим мастером. Я легко справился с этой работой. Чем выше, тем легче, если только знаешь дело и имеешь настоящую хватку. На этой должности я оставался целых два года. Я откладывал все свое жалованье, оставляя на жизнь только двадцать пять долларов в месяц, и не тратил зря ни одного цента. Правда, один раз я заплатил двадцать пять центов, чтобы посмотреть, как Ирвинг играет Макбета, а в другой – купил за пятнадцать центов билет на галерку и смотрел оттуда, как пиликают на скрипке. Откровенно говоря, я не верю, что театр приносит какую-то пользу. Пустое это занятие, на мой взгляд.

Спустя некоторое время я отправился в контору мистера Ивенса:

– Мистер Ивенс, я хочу, чтобы вы уволили управляющего Томсона.

– Это еще зачем? Что он натворил? – спрашивает мистер Ивенс.

– Ничего, – говорю я. – Просто, кроме своей, я могу взять на себя и его работу, и за это вы будете платить мне ровно столько, сколько платили ему, а мое жалованье останется при вас.

– Заманчивое предложение, – говорит он. Короче, они уволили Томсона, и я занял его место.

Вот тогда-то и началась моя карьера. Дело в том, что контроль над производством был теперь в моих руках, и я мог понижать или повышать себестоимость продукции, как мне было выгодно. Вы, надо думать, ничего не понимаете в таких вещах, – этому в колледжах не учат, – но даже вы, по всей вероятности, знаете, что такое дивиденды, и вам известно, что управляющий, если, конечно, он человек энергичный, с характером и деловой хваткой, может вертеть себестоимостью как угодно, в особенности за счет накладных расходов. Акционерам же приходится довольствоваться тем, что им дают, и еще говорить «спасибо». Они никогда не посмеют уволить управляющего – ведь все нити в его руках. Побоятся развалить дело.

Вы спросите, зачем я ввязался в эту игру. Сейчас объясню. К тому времени я уже успел сообразить, что мистер Ивенс, который сидел у них главным директором, и все остальные члены правления не очень-то разбираются в делах фирмы: производство разрослось, и они уже не могли охватить его во всех деталях. А в обувной промышленности важна каждая мелочь. Это вам не что-нибудь, а сложное дело. Словом, у меня явилась мысль выжить их из дела, ну если не всех сразу, то, во всяком случае, большинство.

Сказано – сделано. И вот однажды я отправился прямо на дом к старому Гугенбауму, председателю правления. Он ворочал делами не только нашего акционерного общества, но еще многих других, и попасть к нему было почти невозможно. Никого к себе не пускал без доклада. Но я пошел к нему домой поздно вечером и добился приема. Сначала я поговорил с его дочерью и заявил ей, что мне нужно немедленно видеть ее папашу. Я сказал это так решительно, что она не посмела отказать. Если умеешь разговаривать с женщинами, они никогда тебе не откажут.

Короче, я объяснил мистеру Гугенбауму, как можно обделать это дельце.

– Я могу довести дивиденды до нуля, – говорю я,– и ни один черт не подкопается. Вы скупите все акции по сходной цене, а года через два я снова подниму дивиденды до пятнадцати, а может, даже и двадцати процентов.

– Ваши условия? – говорит старый волк, пронизывая меня острым взглядом. Голова у нашего старика была что надо, во всяком случае – в те времена.

Что ж, я сообщил ему свои условия,

– Хорошо, – говорит Гугенбаум. – Действуйте. Только имейте в виду – никаких письменных обязательств.

– Что вы, мистер Гугенбаум! – говорю я. – Мы с вами люди честные, и одного вашего слова для меня вполне достаточно.

Дочка проводила меня до дверей. Она, бедняжка, не знала, хорошо ли сделала, что пустила меня к старику, и очень из-за этого расстроилась. Ну, я постарался ее успокоить. Потом каждый раз, когда мне нужно было поговорить с папашей, я действовал через дочку, и уж она все устраивала.

Удалось ли нам выжить из дела акционеров? А как же! Это не потребовало даже особых усилий. Видите ли, с одной стороны, мой старик сумел вздуть цены на кожу, а с другой – я спровоцировал рабочих на забастовку. Дивиденды падали, и через год члены правления, перепугавшись, стали выходить из дела, ну а за ними, как всегда бывает, бросилась врассыпную вся мелкая сошка. Старик подобрал то, что они побросали, и половину отдал мне.

Вот так-то я и выбился в люди. Теперь я контролирую всю обувную промышленность в двух штатах. Более того, «Компания по обработке кож» уже в наших руках, так что практически все это составляет один концерн. Что сталось с папашей Гугенбаумом? Удалось ли мне выжить старика? Нет, знаете ли, я не стал этим заниматься. Мне это было ни к чему. В общем... как вам сказать... я все ходил к нему в дом по всяким делам, ну и так получилось, что я женился на его дочери. Так что вроде мне не было особой необходимости выгонять его. Он теперь живет с нами. Старик совсем сдал и уже не может заниматься делами. Фактически я решаю за него все вопросы. Свое недвижимое имущество он передал моей жене. Она в таких вещах ничего не смыслит. Да к тому же она и вообще робкая – такая уж натура, – так что приходится мне и здесь поспевать. Ну, а если со стариком что-нибудь случится, мы, разумеется, наследуем все его состояние. Ему уж недолго осталось... Смотрю я на него – совсем он никуда не годится.

Мой сын? Да, я бы хотел, чтобы он вошел в дело. Но сам-то он не очень этим интересуется. Боюсь, он пошел в мать. А может быть, это влияние колледжа? Мне почему-то кажется, что в колледжах не умеют развивать в молодых людях деловую хватку. А вы как думаете?

СЧАСТЛИВЫ ЛИ БОГАТЫЕ?

Приступая к этому очерку, я прежде всего должен сказать, что материал, которым я располагаю, нельзя считать достаточно полным. За всю свою жизнь я ни разу, да-да, ни разу не встретил по-настоящему богатого человека. Часто мне казалось, что я нашел его. Но, увы, почти тотчас же обнаруживалось, что я ошибся: он не богат. Он беден. Очень беден. Сидит без гроша. Ему позарез нужны деньги. Не знаю ли я, спрашивает он, у кого бы перехватить десять тысяч долларов.

Я неизменно впадал в одну и ту же ошибку. У меня сложилось впечатление, что, если в доме пятнадцать человек прислуги, хозяева его – люди богатые. Я почему-то полагал, что отправиться в лимузине за шляпкой, которая стоит пятьдесят долларов, может только весьма состоятельная женщина. Ничего подобного! При ближайшем рассмотрении оказывалось, что все мои знакомые – люди небогатые и, по их словам, находятся в крайне стесненных обстоятельствах. Нет, кажется, у них это называется «сидеть на мели». Если в опере в ложе бельэтажа появляется разодетая компания, можете быть уверены – все они сидят на мели. А роскошный лимузин, который ждет их у подъезда, ровным счетом ничего не значит.

Не далее как вчера один мой приятель – он имеет десять тысяч долларов в год – признался, тяжко вздыхая, что ему не под силу угнаться за богатыми. При его средствах это абсолютно невозможно. И совершенно то же самое я слышал в одной знакомой мне семье, у которой двадцать тысяч годового дохода. Где им тягаться с богатыми! Они даже и не пытаются. А вот, пожалуйста, свидетельство весьма уважаемого адвоката, которому его практика приносит не менее пятидесяти тысяч долларов в год. Со свойственной ему прямотой и откровенностью он заявил, что не видит никакой возможности равняться с богатыми и предпочитает трезво оценивать свое положение: он беден. И, разумеется, он может предложить мне – уж не взыщите! – только самый скромный – так он выразился – обед, за которым, кстати сказать, нам прислуживали трое мужчин и две женщины.

Насколько мне помнится, я не имел счастья беседовать с мистером Карнеги, но ничуть не сомневаюсь, что он, безусловно, считает совершенно для себя невозможным равняться с мистером Рокфеллером. Ну, а мистер Рокфеллер, вероятно, тоже думает, что и ему до кого-то не дотянуться.

Однако должны же все-таки где-то быть и богатые люди. Мне нет-нет, да и удается напасть на их след. Вот, например, наш швейцар недавно уверял меня, что в Англии у него есть богатый кузен. Кузен этот работает на Юго-Западной железной дороге и получает целых десять фунтов в неделю. Он превосходный работник, и железная дорога просто не может без него обойтись. Потом еще у прачки, которая стирает белье на весь наш дом, есть богатый дядюшка в Уиннипеге. Он живет в собственном доме и еще ни разу его не закладывал, а две его дочери учатся в колледже.

Но обо всех этих богатых людях я знаю только понаслышке, а потому не берусь утверждать что-нибудь наверняка.

Говоря о богатых и рассуждая о том, счастливы ли они, я, само собой разумеется, делаю выводы только на основании того, что лично видел и слышал. И вот к какому я пришел заключению: богатые подвергаются тяжким испытаниям и переживают жестокие трагедии, о которых счастливые бедняки не имеют ни малейшего представления.

Прежде всего я обнаружил, что богатые постоянно страдают от денежных затруднений. Курс стерлинга падает на десять пунктов в день, а бедняк преспокойно сидит себе дома. Вы думаете, его это тревожит? Нисколько. Пассивный торговый баланс грозит затопить страну. На кого возлагают обязанность сдерживать натиск? На богатых. Изъятие вкладов из государственного банка достигает ста процентов. А бедняк покупает себе за десять центов билет в кино и хохочет во все горло. Ему-то что?

Между тем богатый человек не знает буквально ни минуты покоя.

Например, в прошлом месяце один молодой человек– некто по фамилии Спагг – превысил в банке кредит на двадцать тысяч долларов. Мы как раз обедали вместе в клубе, и он рассказал мне об этом, прося извинить его за мрачный вид. Конечно, вся эта история была ему неприятна. Кроме того, банк вел себя на редкость бестактно: директор позволил себе обратить внимание мистера Спагга на перерасход! Я, понятно, не мог ему не посочувствовать, потому что сам как раз превысил кредит на двадцать центов, и уж коль скоро банк принялся за своих должников, следующим на очереди вполне мог оказаться и я. Спагг сказал, что, пожалуй, завтра утром придется позвонить секретарю – пусть реализует несколько акций и погасит долг. Подумайте, как это ужасно! Бедняки избавлены от таких крайностей! Бывает, конечно, что им приходится продать кое-что из мебели, но чтобы вот так – взять и отнести на биржу ценные бумаги из собственного письменного стола, – нет, такой трагедии им не доводилось и никогда не доведется испытать.

Мы частенько обсуждали с мистером Спаггом проблему – что же такое богатство. Он из тех, кто сам выбился в люди. Не раз он говорил мне, что состояние, которое он приобрел, лежит на нем тяжким бременем. Спагг уверяет, что чувствовал себя несравненно счастливее, когда был простым, небогатым человеком. Иногда, угощая меня обедом из девяти блюд, он вдруг признается, что кусок вареной свинины с брюквенным пюре ему гораздо больше по душе, чем все эти разносолы. Будь его воля, говорит он, весь его обед состоял бы из пары сосисок с ломтиком поджаренного хлеба. Но что-то – я забыл, что именно, – мешает ему жить так, как хочется. Сколько раз я наблюдал, как мистер Спагг отодвигал от себя полный до краев или уже пустой бокал шампанского. За фермой его отца, вспоминал он, бежал ручеек: растянешься, бывало, на траве, припадешь к воде и пьешь сколько душе угодно. Никакое шампанское не сравнится с этой живительной влагой! Я посоветовал Спаггу лечь на пол и попить из блюдца содовой. Но он почему-то пренебрег моим советом.

Мне доподлинно известно, что мой друг Спагг, будь это только возможно, с радостью отказался бы от своего состояния. Раньше, когда я ничего не понимал в таких делах, мне всегда казалось, что нет ничего проще, как взять да и отдать принадлежащие вам деньги. Не тут-то было. Богатство – это тяжкое бремя, и вы обязаны нести его на своих плечах. Если у вас есть деньги, много денег, вы обязаны владеть ими ради служения обществу. Вам следует помнить, что они дают вам возможность творить добро и помогать ближним своим, всячески облегчая и скрашивая их жизнь. Одним словом, богатство – это священная обязанность. Спагг так долго и так обстоятельно беседовал со мной на эту тему в клубе – в особенности об обязанности богатых облегчать жизнь бедняков, – что лакей, специально находившийся при Спагге, чтобы подносить ему зажженную спичку каждый раз, когда он закуривал, засыпал, привалившись к косяку, а шофер, ожидавший хозяина на улице, примерзал к сиденью.

Итак, Спагг смотрит на свое богатство как на высокую миссию. Почему бы ему не пожертвовать деньги на какой-нибудь колледж, спрашиваю я. Но Спагг отклоняет мое предложение – он, к сожалению, никогда не учился в колледже. Тогда я обращаю его внимание на фонд помощи учителям: несмотря на все усилия мистера Карнеги и других филантропов, у нас все еще есть несколько десятков тысяч учителей, хороших, опытных, энергичных учителей, которые работают изо дня в день, не имея иных доходов, кроме скромного жалованья. Так они вынуждены будут работать до восьмидесяти пяти лет (если доживут), и только тогда им дадут пособие по старости. Но мистер Спагг не соглашается жертвовать на учителей: эти люди, говорит он, – национальные герои. Они черпают себе награду в своем труде.

Мистер Спагг – человек одинокий, и как бы там ни было, при всей глубине его переживаний, в них есть все-таки что-то эгоистическое. В богатых домах – вернее сказать, в особняках – вот где льются невидимые миру слезы, о которых ничего не знают, да и не могут знать счастливые бедняки.

Совсем недавно я был свидетелем трагедии, разыгравшейся в доме Эшкрофт-Фаулеров. Они пригласили меня к обеду. Когда мы садились за стол, миссис Эш-крофт-Фаулер чуть слышно спросила мужа:

– Что, Медоуз уже говорил с тобой?

Мистер Фаулер покачал головой с печальным видом.

– Нет еще, – ответил он, вздыхая.

И супруги переглянулись, словно ища друг у друга сочувствия и помощи, как люди, привыкшие вместе сносить удары судьбы.

Эшкрофты – мои старые друзья, и сердце мое тревожно сжалось. За обедом, наблюдая, как Медоуз – их дворецкий – наполняет бокалы вином, я не мог избавиться от тягостного чувства, что над моими друзьями нависла беда.

Обед кончился, миссис Эшкрофт-Фаулер удалилась в гостиную, оставив нас с Фаулером допивать портвейн, Я придвинул свой стул ближе к Фаулеру.

– Дорогой мой, – начал я, – мы с вами старые друзья, и, надеюсь, вы извините мою нескромность. Мне показалось, что вы и ваша жена чем-то озабочены.

– Да, – сказал он печальным, тихим голосом. – Вы угадали.

– Простите меня, – продолжал я. – Может быть, вы расскажете мне о своем горе: когда поделишься с другом, на душе становится как-то легче. У вас неприятности из-за Медоуза?

Наступило молчание. Я догадывался, о чем пойдет речь, и ждал, когда он заговорит.

– Медоуз уходит от нас, – промолвил он наконец, собрав все свои силы, чтобы произнести эти роковые слова как можно спокойнее.

– Друг мой! – воскликнул я, беря его руку в свои.

– Вы понимаете, как нам тяжело. Прошлой зимой ушел Франклин. И, поверьте, без всякого повода с нашей стороны: мы делали все, что могли. Теперь Медоуз.

В голосе Фаулера послышались слезы.

– Он еще не заявил о своем уходе, – продолжал мой бедный друг, – но мы знаем: он не останется. На это нет никакой надежды.

– В чем же дело? – спросил я.

– Никаких конкретных жалоб у него нет. Просто ему у нас не нравится. Мы ему не подходим.

Фаулер закрыл лицо рукой. Наступило молчание. Подождав немного, я тихо вышел из столовой и покинул дом, не поднимаясь в гостиную. Несколько дней спустя я узнал, что Медоуз действительно ушел от них. Эшкрофт-Фаулеры просто в отчаянии. Говорят, они решили снять в Гранд-отеле небольшой номер в десять комнат с четырьмя ванными, чтобы хоть как-нибудь дотянуть эту зиму.

Не стоит, однако, сгущать краски и представлять дело так, будто богатые вовсе не знают мгновений истинного безоблачного счастья. По моим наблюдениям, оно приходит к ним именно тогда, когда им удается разориться – полностью и окончательно разориться. Можно потерять деньги, играя на бирже или пользуясь услугами банка, или любым другим способом. Техническая сторона вопроса чрезвычайно проста.

Когда богатый человек разоряется, он, насколько я могу судить, чувствует себя превосходно и может делать все, что ему вздумается. В подтверждение правильности моего суждения приведу кое-какие факты из моих недавних наблюдений.

На днях мы с приятелем шли по улице; мимо нас промчалась роскошная машина, в которой сидел элегантный молодой человек, весело болтавший с красивой женщиной. Мой приятель дружески раскланялся с прелестной парой и, сняв шляпу, игриво помахал ею в воздухе, словно желая счастья и удачи.

– Бедняга Оверджой, – сказал он, когда машина скрылась из виду.

– А что такое? – полюбопытствовал я.

– Как? Вы не знаете? – удивился мой приятель. – Он же разорился. Начисто. Потерял все до единого цента.

– Боже мой! – воскликнул я. – Как это печально! Теперь ему придется продать этот красивый лимузин.

– Не думаю, – сказал мой приятель, покачав головой.– Вряд ли он это сделает: его жена наверняка не захочет расстаться с машиной.

Мой знакомый оказался прав. Оверджой не стали продавать машину, так же как они не сочли нужным продать свой великолепный особняк. Надо думать, им было жаль расстаться с ним. Кто-то высказал предположение, что они, наверное, откажутся от ложи в опере. Ничего подобного. Они слишком любят музыку. При всем том в городе уже нет человека, который бы не знал, что Оверджой начисто разорен. У него и в самом деле нет за душой ни цента. Десять долларов – вот теперь его красная цена. Однако я по-прежнему вижу на нем подбитую котиком шубу, которая стоит никак не меньше пятисот долларов.

ЮМОР, КАК Я ЕГО ПОНИМАЮ

По-моему, это только справедливо, если в конце сборника мне предоставят несколько страниц, где бы я мог с полной откровенностью высказать то, что думаю.

Еще две недели назад я взялся бы за перо, чтобы написать о юморе с уверенностью всеми признанного авторитета.

Но увы! Это золотое время прошло. У меня уже не та репутация. По совести говоря, я полностью разоблачен. Некий английский рецензент, помещающий свои статьи в весьма солидном журнале, одного названия которого вполне достаточно, чтобы снять любые возражения, написал обо мне примерно следующее: «Что такое, в конце концов, юмор профессора Ликока, как не ловко составленная смесь гиперболы и литотеса?»

Он совершенно прав. Не понимаю только, как ему удалось разнюхать мои производственные секреты. Но, поскольку тайна уже раскрыта, я охотно признаю, что он действительно докопался до истины: изготовляя что-нибудь юмористическое, я, как правило, спускаюсь к себе в погреб и смешиваю полгаллона литотеса с пинтой гиперболы. Если по ходу дела желательно придать моему новому произведению беллетристическое звучание, я обычно прибавляю еще полпинты катарсиса. Как видите, нет ничего проще.

Все это я говорю только для того, чтобы предпослать моей статье своего рода введение, к тому же мне хотелось бы развеять даже самую мысль о том, будто я настолько самоуверен, что берусь писать о юморе с таким же профессиональным апломбом, с каким Элла Уилер Уилкокс [15] пишет о любви, а Ева Тэнгвей [16] рассуждает.

Единственное, на чем я позволяю себе настаивать, – это то, что я обладаю не меньшим чувством юмора, чем другие люди. Впрочем, как это ни странно, я еще не встречал человека, который не думал бы о себе того же. Каждый признает, когда этого нельзя избежать, что у него плохое зрение или что он не умеет плавать и плохо стреляет из ружья. Но избави вас бог усомниться, в наличии у кого-нибудь из ваших знакомых чувства юмора, – вы нанесете этому человеку смертельное оскорбление.

– Что вы! – сказал мне на днях один мой приятель.– Я никогда не хожу в оперу. – И с гордым видом добавил: – У меня совершенно нет слуха.

– Не может быть! – воскликнул я.

– Клянусь вам! Я не в состоянии отличить один мотив от другого. «Родина, милая родина» или «Боже, храни короля» – мне все едино. Я не разбираю – когда еще только настраивают скрипки, а когда уже играют сенату.

Его прямо-таки распирало от гордости, и он приводил все новые и новые факты, словно хвастаясь своим недостатком. В заключение он сказал, что его собака куда музыкальнее его самого: стоит его жене или кому-нибудь из гостей сесть за рояль, как чуткое животное начинает выть, да еще так жалобно, словно от боли. У него лично никогда не возникало такого желания.

И тут я позволил себе вставить, как мне казалось, совершенно безобидное замечание.

– С юмором у вас, должно быть, тоже неважно, – сказал я. – Ведь тот, кто лишен слуха, как правило, лишен и чувства юмора.

Мой приятель побагровел от гнева.

– Чувства юмора! – крикнул он. – Это я-то лишен чувства юмора! Я! Да если хотите знать, юмора у меня хоть отбавляй! У меня его хватит на двоих таких, как вы.

И он накинулся на меня, утверждая, что если у меня когда-нибудь и было чувство юмора, то теперь оно явно исчезло.

Он ушел, весь дрожа от негодования.

Все же лично я не боюсь признаться – пусть даже себе во вред, – что некоторые, с позволения сказать, формы юмора или, вернее, забавы совершенно недоступны моему пониманию и среди них в первую очередь то, что англичане называют практической шуткой.

– Вы, кажется, не были знакомы с Мак-Гэном? – спросил меня на днях один приятель, и когда я подтвердил, что действительно никогда не знал Мак-Гэна, вздохнул и сочувственно покачал головой.

– Жаль, жаль, – сказал он. – Вот у кого была бездна юмора! Неистощимый запас шуток. Помню, мы вместе жили в пансионе, и однажды вечером он натянул поперек коридора веревку и ударил в обеденный гонг. Жильцы стали спускаться в столовую, и один старик второпях сломал себе ногу. Мы чуть не умерли со смеху.

– Бог мой! – воскликнул я. – Ну и шутник! И часто он так забавлялся?

– С утра до вечера. Только этим и был занят. То положит дегтю в томатный суп, то натрет сиденья воском или воткнет в них булавки. Он был просто начинен блестящими идеями; они приходили ему в голову без всяких усилий, сами собой.

Мак-Гэн, насколько я понимаю, умер, но я не собираюсь жалеть о нем. Право, мне кажется, для большинства из нас давно уже прошло то время, когда считалось забавным воткнуть булавку в сиденье стула, или набить подушку колючками, или положить в ботинок соседа живого ужа.

Мне всегда казалось, что настоящий юмор, по самой сути своей, не должен быть злым и жестоким. Я вполне допускаю, что в каждом из нас сидит этакое первобытное дьявольское злорадство, которой нет-нет да и вылезет наружу, когда с кем-нибудь из наших ближних стрясется беда, – чувство, столь же неотделимое от человеческой натуры, как. первородный грех. Что ж тут смешного, скажите на милость, если прохожий – в особенности какой-нибудь важный толстяк – вдруг поскользнется на банановой кожуре и грохнется оземь? А нам смешно. Конькобежец чертит по льду замысловатые круги, хвастаясь своим искусством перед зеваками, вдруг лед трещит и бедняга проваливается в воду, – все весело хохочут. Вероятно, далекому нашему прародителю такое происшествие только тогда показалось бы смешным, если бы толстяк сломал себе шею, а конькобежец ушел бы под лед навеки. Могу себе представить – вокруг зияющей дыры, поглотившей конькобежца, стоит орава троглодитов и, что называется, лопается от смеха. Если бы в те времена издавали газеты, этот случай появился бы в печати под броским заголовком: «Презабавное происшествие. Неизвестный провалился под лед и утонул».

В условиях цивилизации наше чувство юмора несколько притупилось. Смешная сторона подобного рода происшествий теперь уже как-то не доходит до нас.

Правда, дети в значительной мере еще сохранили первобытную способность наслаждаться жизнью.

Помню, однажды мне пришлось наблюдать такую сценку. Два мальчика делали снежки и складывали их в кучу. В это время мимо шел какой-то пожилой господин, по всем признакам явно из породы «жизнерадостных старичков».

При виде мальчиков он заулыбался так, что даже его золотые очки засияли от удовольствия, и, махнув рукой, крикнул:

– А ну-ка, ребята! Пали! Огонь по мне! Развеселившись, он не заметил, как сошел с тротуара и очутился на мостовой, где его сбил с ног мчавшийся во весь опор экипаж. Старик упал в сугроб. Он лежал, тяжело дыша, и, не в силах подняться, тщетно пытался очистить лицо и очки от снега. И тут милые мальчики, захватив побольше снежков, ринулись в атаку.

– Огонь! – кричали они. – Бей в него! Бей!

Однако, повторяю, так же, как и большинство людей, я считаю, что юмор прежде всего должен быть беззлобным и не жестоким; кроме того, в нем не должно присутствовать ничего такого, что даже случайно могло бы вызвать в воображении картины горя, страдания или смерти. Шотландский юмор (который в целом я высоко ценю), на мой, нешотландский, вкус, весьма грешит в этом отношении. Возьмем хотя бы такой широко известный анекдот – привожу его здесь не за какие-то особые достоинства, а только как образчик подобного юмора.

Некий шотландец не ладил с молодой свояченицей и никуда не хотел ходить с ней, сколько жена ни просила его об этом. И вот, случилось так, что жена этого шотландца тяжело заболела.

– Джон, – прошептала она слабеющим голосом,– за моим гробом ты пойдешь рядом с Дженет. Прошу тебя об этом.

Сделав над собой усилие, шотландец ответил:

– Хорошо, Маргарет. Для тебя я готов на все. Но имей в виду, этот день будет для меня окончательно испорчен.

Если тут и есть какой-нибудь юмор, для меня он теряется: все смешное заслоняет реальная, живая картина, которую эта сцена вызывает в воображении – погруженная во мрак комната, умирающая женщина и ее предсмертный шепот...

У шотландцев, несомненно, особый взгляд на мир. Этот удивительный народ – которым я не перестаю восхищаться – испокон веков предпочитал дневному свету тьму, бестрепетно ждал дня Страшного суда и не терял своей мрачной веселости даже перед лицом смерти. Из всех наций только шотландцы не побоялись превратить дьявола – под разными прозвищами, вроде Старина Ник – в доброго знакомого, не лишенного своеобразного обаяния. Несомненно, в их юморе есть что-то от примитивного мироощущения наших диких предков. Для первобытных людей, достаточно часто видевших смерть собственными глазами, для которых загробный мир был как бы живой реальностью, ощутимой во тьме ночного леса или в реве бури, для них – наших далеких предков – не было ничего естественнее, как попытаться взять страх в полон, завязав веселое, бесшабашное знакомство с пугающими их силами неведомого. Шотландский обычай бдения и веселой церемонии у тела усопшего возвращает нас к младенческой поре человечества, когда бедный дикарь, ошеломленный свалившимся на него несчастьем, пытался делать вид, будто умерший продолжает жить. Наши похороны с их обязательным трауром и тщательно разработанным ритуалом прямо происходят от веселых пирушек прошлого, а наш гробовщик – не что иное, как потомок веселого церемониймейстера, распоряжавшегося похоронными плясками. Со временем похоронные церемонии и траурные одежды видоизменялись, и нарочитое веселье уступило место черному катафалку и мрачным плакальщикам, шагающим за гробом, которые и призваны олицетворять холодное достоинство нашей скорби,

Однако я должен принести свои извинения читателю: моя статья становится, кажется, слишком серьезной.

Перед тем как отвлечься от основной темы, я как раз собирался сказать несколько слов еще об одной форме юмора, которую я также не способен оценить. Речь пойдет об особого вида рассказах, которые par excellence [17] можно назвать английскими анекдотами. Они обычно повествуют о знатных особах, но, насколько могу судить, несмотря на возвышенный характер предмета, абсолютно лишены всякой соли. Разрешите привести пример.

Его светлость четвертый герцог Марлборо славился щедрым гостеприимством, и при жизни радушного хозяина двери Бленхейма, его родового поместья, всегда были широко открыты для всех друзей и знакомых. Однажды, явившись к завтраку, герцог обнаружил в столовой тридцать гостей, тогда как па столе умещалось лишь двадцать приборов.

– Пустяки, – произнес герцог, нимало не смутившись случившимся. – Одни будут есть сидя, другие – стоя.

Раздался оглушительный взрыв смеха.

Удивительно, как это от грохота не рухнули стены. Просто взрыва смеха, по-моему, явно недостаточно, чтобы воздать должное столь замечательной шутке.

На протяжении трех поколений неизменным героем подобного рода остроумия был герцог Веллингтон.

Рассказ о герцоге Веллингтоне, со временем доведенный до голой схемы, как правило, звучит примерно так.

Однажды молодой субалтерн-офицер встретил герцога Веллингтона, когда тот выходил из Уэстминстерского аббатства.

– Какое дождливое утро, – развязно сказал молодой офицер, поздоровавшись с его светлостью.

– Дождливое, – сухо ответил герцог. – Но в то утро, под Ватерлоо, дождь лил еще сильнее, черт возьми.

Поняв, что получил по заслугам, молодой офицер смутился и потупил глаза.

Невольно сам собой напрашивается вывод – если вы хотите позабавить слушателей смешной историей, нужно уметь ее рассказывать. Между тем только очень немногие отдают себе отчет, как невообразимо трудно рассказать забавную историю так, чтобы она прозвучала действительно смешно: «подать» ее, как говорят актеры. Ведь то, что говорится в такой истории, очень редко делает ее смешной. Тут нужно найти подходящие слова и каждому слову – свое место. Правда, иногда – может быть, один раз на сто – попадется история, которая не требует от исполнителя специального умения рассказывать. Внезапный поворот фабулы или неожиданная, и притом нелепая, развязка делают ее настолько смешной, что даже самый неумелый любитель не способен ее скомкать и испортить.

Возьмите, например, такой известный случай, рассказ о котором в том или ином виде довелось слышать каждому.

Однажды знаменитый комик Джордж Гроссмит почувствовал сильное переутомление и отправился к врачу. Врач, который, как и все, неоднократно видел Гроссмита на сцене, ни разу не встречал его без грима, а потому, конечно, не узнал его. Внимательно осмотрев больного, взглянув на его язык, пощупав пульс и выслушав его, врач покачал головой и сказал:

– Ничего страшного, сэр. Вы просто переутомились от чрезмерной работы и нервного напряжения. Освободите-ка себе вечерок и сходите в «Савой» посмотреть на Джорджа Гроссмита.

– Благодарю вас, – сказал больной, – Джордж Гроссмит – это я.

Прошу читателя заметить, что я намеренно рассказал этот случай очень плохо, безобразно плохо, и все же от него еще что-то осталось. Не согласится ли любезный читатель вернуться к началу этой истории и немного подумать, как следовало бы ее «подать» и какая явная ошибка была допущена мною в самом начале. Если у вас есть хоть капля таланта рассказчика, вы тотчас поймете, в чем дело, и начнете эту историю так.

Однажды утром в приемную модного врача вошел какой-то изможденный человек; глаза его блуждали, руки тряслись и т. д.

Иными словами, весь смысл шутки в том и состоит, чтобы скрыть имя больного, пока тот не скажет: «Благодарю вас, Джордж Гроссмит – это я». Но история эта сама по себе настолько хороша, что ее невозможно испортить даже плохим рассказом, и в различных вариантах этот анекдот рассказывают и перерассказывают о Джордже Гроссмите, Коклене, Джо Джефферсоне, Джоне Хэре, Сирил Мод и еще о шестидесяти других знаменитостях. Я даже заметил, что есть определенный тип людей, которые, выслушав эту историю о Гроссмите и нахохотавшись вволю, тут же начинают рассказывать ее вновь, но только с другим героем, и при этом так надрываются от смеха, будто рассказывают нечто совершенно оригинальное.

Однако, повторяю, лишь немногие понимают, как трудно добиться в рассказе истинно комического эффекта.

– Вчера я смотрел Гарри Лодера, – сообщил мне на днях Григе, мой знакомый по бирже, когда мы возвращались домой. – Выходит он на сцену в шотландской юбочке (Григе хихикнул), с грифельной доской под мышкой (Григе весело рассмеялся) и говорит: «Хорошо носить с собой грифельную доску», – все это, конечно, по-шотландски, но у меня не получится так здорово, как у него. «Хорошо, значит, носить с собой грифельную доску – а вдруг понадобится записать какие-нибудь цифры». (При этих словах Григе уже захлебывался от смеха.) Потом вынимает из кармана кусочек мела и говорит (у Григса началась истерика): «Хорошо носить с собой и малюсенький кусочек мела: без мела, знаете (от смеха Григе едва держался на ногах), и доска вроде ни к чему».

Григе схватился рукой за бок и остановился. Ему пришлось прислониться к фонарному столбу.

– Ну, конечно, у меня не выйдет с таким шотландским акцентом, как у Лодера.

Истинно так. У него не получался шотландский акцент и не было глубокого, звучного голоса мистера Лодера, и светящегося весельем лица, и сверкающих от смеха очков, и он не сумел бы обыграть грифельную доску и произнести как надо излюбленное шотландцами «малюсенький», – он ничего этого не умел, ему бы просто сказать – «Гарри Лодер», прислониться к фонарному столбу и хохотать, пока хватит сил.

Все же, несмотря ни на что, есть люди, которые упорно мешают хорошей беседе, досаждая слушателям своими историями. Что может быть ужаснее, чем присутствие за столом одного такого рассказчика-дилетанта? Ну, а если их, упаси господи, двое? Осчастливив общество несколькими историйками, наши доморощенные таланты скромно умолкают, и тут за столом воцаряется неловкая пауза: каждый выжидающе смотрит на соседа, силясь вспомнить подходящий к случаю анекдот. Всем как-то не по себе, пока наконец кто-нибудь из присутствующих – какой-нибудь солидный господин – с серьезным видом не нарушает тягостного молчания.

– Говорите что хотите, – обращается он к соседу, – нравится нам это или нет, а сухого закона нам не миновать.

Проносится вздох облегчения, и все снова чувствуют себя счастливыми и довольными. Но, увы, ненадолго: один из рыцарей рассказа уже «вспомнил интересный случай» и рвется в бой.

Но самое ужасное зло – это рассказчик скромный, рассказчик, которого неотступно терзает опасение, а не слыхали ли вы уже того, что он собирается вам преподнести. Он приступает к вам примерно так:

– Знаете, недавно, когда я плыл на Бермуды, мне рассказали презабавную историю... (Пауза, лицо нашего скромника застилает тень сомнения.) Но вы, наверное, ее уже слышали?

– Нет, что вы. Я никогда не бывал на Бермудах. Прошу вас.

– Так вот, мне рассказали, как один человек при

был на Бермуды лечиться от ревматизма... Но вы, на

верное, уже догадываетесь, о чем я?..

– Да нет же, уверяю вас.

– Так вот, он очень страдал от ревматизма и отправился на Бермуды в надежде излечиться. Прибывает он в гостиницу и обращается к портье... Может быть, вы все-таки знаете?..

– Право же, нет. Продолжайте, продолжайте.

– Так вот, обращается он к портье и говорит: «Мне, мол, нужна комната с видом на море»... Но вы, наверное, уже...

Самое разумное, что вы можете сделать, – это прервать рассказчика в этом самом месте и сказать спокойно и твердо:

– Да, я знаю эту историю. Она мне всегда нравилась. Я люблю ее еще с тех пор, как она впервые появилась на страницах «Титбитса» в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году, и каждый раз, когда она попадается мне вновь, я пользуюсь случаем перечитать ее. Прошу вас, продолжайте! Я усядусь поудобнее, закрою глаза и с удовольствием послушаю эту историю еще раз.

Несомненно, обычай развлекать общество анекдотами и смешными историями укоренился, между прочим, еще и потому, что большинство людей, не отдавая себе в этом отчета, ставят юмор очень низко. Иными словами, широкая публика не имеет правильного представления о том, как трудно «делать юмор». Им и в голову не приходит, что это не только трудное, но и достойное занятие. Видя готовый результат – легкую и веселую шутку, они, естественно, считают, что и сочинять ее также легко и весело. Только немногие понимают, что какой-нибудь забавный стишок Оуэна Симеиз, появившийся в «Панче», потребовал куда больше труда и усилий, чем проповедь архиепископа Кентерберийского, что «Гекльберри Финн» Марка Твена значительнее «Критики чистого разума» Канта, а мистер Пиквик, вышедший из-под пера Чарлза Диккенса, сделал для возвышения человека больше, чем «Веди нас, благой свет, сквозь пелену мрака» кардинала Ньюмена. Говорю это совершенно серьезно. Ньюмен только взывал во мраке о свете, Диккенс же зажег его.

Однако глубокая основа того, что принято называть юмором, видна только тем немногим, кто сознательно или случайно задумывался над его природой. Юмор народов мира, в его лучших образцах, – величайшее создание цивилизации. Речь идет не о пароксизмах смеха, вызываемых кривлянием обсыпанного мукой или измазанного сажей клоуна, подвизающегося на подмостках убогого варьете, а о подлинно великом юморе, освещающем и возвышающем нашу литературу в лучшем случае раз или, много, два в столетие. Этот юмор создается не пустыми шутками и дешевой игрой слов, ему чужды нелепые, бессмысленные сюжетные трюки, долженствующие вызвать смех; он исходит из глубоких контрастов самой жизни: мечты не соответствуют действительности; то, что так живо и страстно волнует нас сегодня, назавтра оказывается ничтожным пустяком; самая жгучая боль, самое глубокое горе утихают с течением времени, и потом, оглянувшись на пройденный путь, мы мысленно возвращаемся к прошлому, как старики, что вспоминают яростные ссоры детства, мешая слезы с улыбкой. И тогда смешное (в его широком смысле) сливается с патетическим, образуя то вечное и неразрывное единство слез и смеха, которое и есть наш удел в земной юдоли.

Из сборника «Бред безумца» 1918г.

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ДАЧНОГО ГОСТЯ

Начиная этот рассказ, я, прежде всего, должен признать, что во всем виноват я сам. Мне не следовало приезжать. Я прекрасно знал это. Я знал это еще много лет назад. Я знал, что ездить по гостям – чистейшее безумие.

Однако в минуту внезапного умопомрачения я попался в ловушку – и вот я здесь. Никакой надежды, никакого выхода до первого сентября, то есть до конца моего отпуска. Итак: либо продолжать влачить это жал кое существование, либо умереть. Будь что будет – теперь мне уже все равно.

Я пишу эти строки в таком месте, где меня не может видеть ни одно человеческое существо, – у пруда (они называют его озером), которым заканчиваются владения Беверли-Джонса. Сейчас шесть часов утра. Все спят. Еще час или около того здесь будет царить тишина. Но очень скоро мисс Ларкспур, жизнерадостная молодая англичанка, приехавшая на прошлой неделе, распахнет свое окошко и завопит на всю лужайку:

– Слушайте! Слушайте все! Какое божественное утро!

И юный Поплтон тут же отзовется фальцетом из какой-нибудь аллеи сада. И Беверли-Джонс появится на веранде с двумя большущими полотенцами вокруг шеи и закричит во все горло:

– Кто идет купаться?

И вот, ежедневные развлечения и увеселения – да поможет мне бог! – начнутся снова.

Сейчас всей компанией они явятся к завтраку: мужчины – в ярких спортивных куртках, женщины – в экстравагантных блузках, и, неестественно хохоча, с притворной жадностью набросятся на еду. Подумать только, что, вместо всего этого, я мог бы завтракать у себя в клубе с утренней газетой, прислоненной к кофейнику, в тихой комнате, окутанной спокойствием большого города!

Повторяю, я сам виноват в том, что очутился здесь.

В продолжение многих лет я придерживался правила не ездить в гости. Я давно уже убедился, что такие поездки приносят несчастье. Когда я получал открытку или телеграмму, в которой говорилось: «Не хотите ли Вы подняться на Адирондакские горы и провести с нами субботу и воскресенье?», – я отвечал: «Нет, разве только Адирондакские горы соизволят сами спуститься ко мне». Или что-нибудь в этом роде. Если какой-нибудь владелец загородного дома писал мне: «Наш слуга встретит Вас с коляской и привезет к нам в любой назначенный Вами день», – я, по крайней мере, мысленно отвечал: «Нет, не привезет, разве что ваша коляска превратится в капкан для медведей или диких коз». Если какая-нибудь светская дама из числа моих знакомых писала мне на том нелепом жаргоне, который у них в моде: «Не подарите ли Вы нам частичку июля – с половины четвертого двенадцатого до четырех четырнадцатого?», – я отвечал: «Сударыня, берите весь месяц, берите весь год, но меня оставьте в покое».

Таков, во всяком случае, был смысл моих ответов на приглашения. Практически же я ограничивался тем, что посылал телеграмму следующего содержания: «Завален работой, вырваться невозможно», – после чего не спеша отправлялся обратно в читальный зал своего клуба и снова мирно засыпал.

Да, приезд сюда был моей и только моей ошибкой. Я совершил ее в одну из тех злосчастных минут, какие случаются, я думаю, со всеми людьми, – минут, когда человек вдруг кажется совсем не таким, каков он на самом деле, когда он начинает чувствовать себя этаким чудесным малым, общительным, веселым, добродушным, и когда все окружающие представляются ему такими же. Подобные настроения знакомы каждому из нас. Одни говорят, что таким образом утверждает себя наше высшее я. Другие – что тут действуют винные пары. Впрочем, это неважно. Так или иначе, в таком приблизительно настроении я был, когда встретился с Беверли-Джонсом и когда он пригласил меня сюда.

Это произошло в клубе. Насколько я помню, мы си дели и пили коктейли, и я думал о том, какой занятный, остроумный парень этот Беверли-Джонс и как сильно я ошибался в нем до сих пор. Что до меня, то, должен признаться, после двух коктейлей я становлюсь совершенно другим человеком– живым, остроумным, доброжелательным, находчивым, общительным. И, если хотите, даже великодушным. Кажется, я рассказывал ему какие-то анекдоты, и рассказывал с той неподражаемой легкостью, какая появляется только после двух коктейлей. В сущности, говоря, я знаю всего четыре анекдота, да еще пятый, который мне так и не удалось запомнить целиком, но когда я воодушевляюсь, то мне и самому начинает казаться, будто у меня их неисчерпаемый запас.

При таких-то вот обстоятельствах мы сидели с Беверли-Джонсом. И именно тогда, пожимая мне на прощание руку, он сказал:

– Мне очень хочется, старина, чтобы ты приехал к нам на дачу и подарил нам весь август.

А я ответил, в свою очередь, горячо пожимая ему руку:

– Знаешь, дружище, я просто мечтаю об этом!

– Ну, тогда решено! – сказал он.– Ты должен приехать на август и поднять на ноги весь дом!

Поднять на ноги весь дом! Боже праведный! Это я-то должен был поднять на ноги весь дом!

Часом позже я уже раскаивался в сделанной глупости и, вспоминая об этих несчастных двух коктейлях, от души желал, чтобы сухой закон был принят как можно скорее и чтобы мы сделались сухими-сухими, даже пересохшими, сдержанными и молчаливыми.

Потом у меня появилась надежда на то, что Беверли-Джонс забудет о нашем разговоре. Как бы не так!

Когда подошло время, я получил письмо от его жены. Они с нетерпением ждут моего приезда, писала она. Она предчувствует – тут она повторила зловещую фразу своего мужа, – что я подниму на ноги весь дом!

За кого же они принимали меня, черт возьми! За будильник, что ли?

Зато теперь-то они поумнели. Только вчера, под вечер, Беверли-Джонс нашел меня здесь, у самого пруда, где я стоял в мрачной тени кедров, и повел к дому так бережно, что мне стало ясно: он подумал, что я хочу утопиться. И он не ошибся.

Я бы перенес это легче (я имею в виду мой злосчастный приезд сюда), если бы они не притащились встречать меня на станцию всей оравой в одной из тех длинных колымаг, где сиденья устроены по бокам. Какие-то идиотского вида молодые люди в ярких спортивных куртках и девицы без шляп, причем все они хором выкрикивали слова приветствия.

«У нас собралась совсем маленькая компания», – писала мне миссис Беверли-Джонс. Маленькая! Боже милостивый! Хотел бы я знать, что же тогда называется большой компанией! К тому же, эти молодые люди и де вицы, приехавшие на станцию, составляли, оказывается, только половину всей банды. Когда мы подъехали к дому, на веранде стояло еще столько же; выстроившись в ряд, они по-дурацки махали нам теннисными ракетками и клюшками для гольфа.

Ничего себе, маленькая компания! Даже и сейчас – а сегодня пошел седьмой день моего пребывания здесь – я все еще не могу запомнить имена всех этих идиотов. Тот болван с пушком на верхней губе, – как его зовут? А этот осел, который приготовлял салат на вчерашнем пикнике, – кто он? Брат той женщины с гитарой? Или нет?

Да, так я хотел сказать, что такие вот шумные встречи сразу, с первой минуты, портят мне настроение. Кучка незнакомых людей, которые хохочут и перекидываются какими-то словечками и шутками, понятны ми только им самим, всегда вызывает во мне чувство глубочайшей тоски. Я думал, что, говоря о маленькой компании, миссис Беверли-Джонс имела в виду действительно маленькую компанию. Прочитав ее письмо, я сразу представил себе, как несколько унылых субъектов спокойно и радушно приветствуют меня, а я – тоже спокойный, но бодрый и жизнерадостный – без особых усилий поднимаю их дух одним только своим присутствием. Не знаю почему, но я с самого начала почувствовал, что Беверли-Джонс разочаровался во мне. Правда, он ничего не сказал. Но я понял это. В первое же утро, еще до обеда, он повел меня осматривать свои владения. Жаль, что я заблаговременно не разузнал, что именно должен говорить гость, когда хозяин показывает ему свой участок. До сих пор мне и в голову не приходило, каким жалким невеждой я был в этих вопросах. Я отлично выхожу из положения, когда мне показывают сталелитейный завод, фабрику содовой воды или еще что-нибудь в таком же роде, действительно достойное удивления. Но когда мне показывают дом, землю и деревья, то есть то, что я постоянно, всю свою жизнь, вижу вокруг себя, я совершенно теряю дар речи.

– Вот эти большие ворота, – сказал Беверли-Джонс, – мы поставили только в нынешнем году.

– Ах, так!– ответил я.

И все. Почему было им не поставить ворота в нынешнем году? Право же, меня ничуть не интересовало, когда они поставили их – в нынешнем году или тысячу лет назад.

– У нас было целое сражение, – продолжал он, – пока мы наконец не остановились на песчанике.

– Неужели? – сказал я. Что еще тут можно было сказать? Я не знал, какое сражение имелось в виду, не знал и того, кто с кем сражался. А кроме того, для меня и песчаник, и мыльный камень, и любой другой камень ничем не отличаются один от другого.

– Вот этот газон, – сказал Беверли-Джонс, – мы разбили в первый же год нашего пребывания здесь.

Я ничего не ответил. Когда он говорил, то смотрел мне прямо в глаза, и я тоже прямо смотрел на него, но у меня не было причин оспаривать его утверждение.

– Вот эти кусты герани, вдоль ограды, – продолжал он, – являются своего рода экспериментом. Они вывезены из Голландии.

Я пристально рассматривал кусты герани, но продолжал молчать. Из Голландии? Ну и прекрасно! Почему бы нет? Эксперимент? Отлично. Пусть будет эксперимент. У меня нет никаких особых соображений по поводу голландского эксперимента.

Я заметил, что по мере того как Беверли-Джонс показывал мне сад, он становился все мрачнее и мрачнее. Мне было жаль его, но я ничем не мог ему помочь. В моем образовании явно имелись серьезные пробелы. По-видимому, умение осматривать то, что вам показывают, и делать уместные замечания – это какое-то особое искусство. Я им не владею. И теперь, глядя на пруд, я думаю, что мне уже, пожалуй, никогда не удастся овладеть им.

А между тем, каким простым кажется все это в устах другого! Разницу я увидел очень скоро, на следующий же день – на второй день моего пребывания здесь, когда Беверли-Джонс повел по саду юного Поплтона – того самого молодого человека, о котором я уже упоминал и который вот-вот запоет фальцетом где-нибудь в гуще лавровых деревьев, возвещая, что дневные забавы начались.

Поплтона я немного знал и раньше. Я встречал его иногда в клубе. Там он всегда производил на меня впечатление круглого идиота: шумный, болтливый, он вечно нарушал клубные правила, предписывающие соблюдение тишины. Однако я вынужден признать, что этот субъект в своем летнем фланелевом костюме и соломенной шляпе умеет делать то, чего я делать не умею.

– Вот эти большие ворота, – начал Беверли-Джонс, обходя с Поплтоном свои владения, меж тем как я плелся сбоку, – мы поставили только в этом году.

Поплтон, у которого тоже есть дача, бросил на ворота весьма критический взгляд.

– Знаете, как поступил бы я, если б эти ворота принадлежали мне? – спросил он.

– Нет, – сказал Беверли-Джонс.

– Я бы расширил проезд на два фута. Ворота слишком узки, дружище, слишком узки.

И Поплтон горестно покачал головой, глядя на ворота.

– У нас было целое сражение, – сказал Беверли-Джонс, – пока мы наконец не остановились на песчанике.

Я обнаружил, что с кем бы Беверли-Джонс ни раз говаривал, метод вести беседу был у него всегда один и тот же. Меня это возмутило. Не удивительно, что все давалось ему так легко.

– Большая ошибка, – возразил Поплтон.– Песчаник недостаточно прочен. Посмотрите.– Он поднял большой камень и начал колотить им по ограде.

– Вы только взгляните, как легко отскакивает ваш песчаник! Да ведь он просто крошится. Ну вот, пожалуйста, отлетел целый угол!

Беверли-Джонс не выдвинул никаких возражений, Я начал постигать, что между людьми, у которых есть собственные дачи, существует какое-то особое взаимопонимание, нечто подобное тому, что связывает между собой членов масонской ложи. Один показывает свои владения, другой поносит их и разрушает. И все сразу становится на свое место.

Беверли-Джонс показал пальцем на газон.

– Этот дерн никуда не годится, старина, – сказал Поплтон.– Он слишком мягок. Посмотрите, мой каблук сразу продырявливает его. Вот дыра! И вот! И вот! Будь у меня башмаки покрепче, я бы распотрошил весь ваш газон.

– Вот эти кусты герани, вдоль ограды, – сказал Беверли-Джонс, – своего рода эксперимент. Они вывезены из Голландии,

– Но, дорогой мой, – возразил Поплтон, – ведь вы посадили их совершенно неправильно. Они должны иметь наклон от солнца, но никак не к солнцу. Погодите... – Тут он поднял заступ, оставленный садовником. – Сейчас я выкопаю несколько штук. Посмотрите, как легко они поддаются. Ой, этот куст сломался. Вечно они ломаются. Ну, ладно, я не стану с ними возиться, но когда ваш садовник будет снова сажать их, не забудь те ему сказать, чтобы он придал им наклон в сторону от солнца. В этом все дело.

Затем Беверли-Джонс показал Поплтону свой новый шлюпочный сарай, и Поплтон пробил молотком дыру в стене, чтобы доказать, что обшивка чересчур тонка.

– Если бы это был мой сарай, – сказал он, – я отодрал бы все доски до единой и заменил их гонтом и штукатуркой.

Как я заметил, прием Поплтона состоял в том, что сначала он мысленно присваивал себе все вещи Беверли-Джонса, а потом портил их, после чего, уже испорченными, возвращал Беверли-Джонсу. И, кажется, это нравилось им обоим. Видимо, в этом-то и состоит на стоящий способ развлекать гостей и развлекаться самому. Побеседовав примерно с час в таком же духе, Беверли-Джонс и Поплтон расстались, весьма довольные друг другом.

Однако, когда этот же прием решил испробовать я, ничего хорошего у меня не получилось.

– Знаете, что я сделал бы с этой кедровой беседкой, будь она моей?– спросил я на следующий день у моего хозяина.

– Нет, – ответил он.

– Я бы снес ее и сжег, – сказал я.

Но, как видно, я сказал это слишком свирепым тоном. Беверли-Джонс обиженно взглянул на меня и ничего не ответил.

Не то чтобы эти люди не проявляли ко мне должного внимания. Нет. Я убежден, что они делали все, что было в их силах. И если мне суждено встретить здесь мой смертный час, если – будем уж говорить прямо – если мое бездыханное тело будет найдено на поверхности этого пруда, я хочу, чтобы у моих хозяев остался этот документ, подтверждающий их доброе ко мне отношение.

– Наш дом – Приют Свободы, – сказала мне миссис Беверли-Джонс в день моего приезда. – Знайте, здесь вы можете делать все, что угодно.

Все, что угодно! Как мало они меня знают! Мне угодно было бы ответить: «Сударыня, я достиг того возраста, когда многочисленное общество за завтраком для меня совершенно невыносимо; когда какие бы то ни было разговоры раньше одиннадцати часов утра, выводят меня из равновесия; когда я предпочитаю съедать свой обед в тишине и спокойствии или, в крайнем случае, в атмосфере той корректной веселости, какую создает чтение юмористического журнала; когда я уже не могу носить нанковые брюки и цветную куртку, не испытывая при этом унизительного ощущения собственной неполноценности; когда я уже не могу прыгать и резвиться в воде, подобно молодому окуньку; когда я уже не в состоянии петь фальцетом и танцую, к великому моему сожалению, еще хуже, чем танцевал в молодости; когда радостное и веселое настроение посещает меня лишь как редкий гость, – ну, скажем, где-нибудь в театре, на забавном фарсе, – но отнюдь не является ежедневным спутником моего существования. Сударыня, я не гожусь на роль дачного гостя.., И если ваш дом – действительно Приют Свободы, то позвольте, о, пожалуйста, позвольте мне покинуть его!»

Такую вот речь произнес бы я, будь это возможно. Но при настоящем положении вещей я могу только повторять ее про себя.

В самом деле, чем больше я обдумываю все происходящее, тем более невыносимым представляется мне – во всяком случае, для человека моего душевного склада – положение дачного гостя. По-видимому, эти люди, да, должно быть, и все дачники вообще, стремятся жить в каком-то непрерывном вихре развлечений. Все, решительно все, что бы ни случалось в течение дня, воспринимается ими как повод для буйного веселья.

Но сейчас я уже могу думать обо всем этом без горечи, спокойно, так сказать ретроспективно. Скоро наступит конец. Ведь если я в столь ранний час пришел сюда, к этим тихим водам, – значит, дело зашло слишком далеко. Положение стало критическим, и я должен поставить точку.

Это произошло вчера вечером. В то время, как вез остальные под звуки патефона танцевали на веранде фокстрот, Беверли-Джонс отвел меня в сторону.

– Завтра вечером мы собираемся хорошенько повеселиться, – сказал он. – Мы придумали одну штуку, и, кажется, она будет гораздо больше в твоем вкусе, чем – я боюсь – многие другие развлечения, которые были у нас в ходу до сих пор. Жена говорит, что такие вещи просто созданы для тебя...

– О!– сказал я.

– Мы думаем пригласить гостей с соседних дач, и девушки, – так Беверли-Джонс называл свою жену и ее приятельниц, – хотят устроить что-то вроде вечеринки с шарадами и всякими другими играми, при чем все это будет импровизацией – до некоторой степени, конечно.

– О! – сказал я.

Я уже понимал, что надвигается на меня.

– И они хотят, чтобы ты выступил в роли, так сказать, конферансье, – ну, чтобы ты придумал какие-нибудь комические номера, всякие там трюки, фокусы и все такое. Я рассказал девушкам о том завтраке в клубе, когда ты буквально уморил нас своими анекдотами, и теперь они просто в диком восторге– до того им хочется поскорее тебя услышать.

– В диком восторге? – повторил я.

– Именно. Они говорят, что твое выступление будет гвоздем программы.

Расставаясь на ночь, Беверли-Джонс крепко пожал мне руку. Я знал, что он думает, будто теперь я, наконец, смогу развернуться, и искренне радуется за меня.

Всю ночь я не спал. До самого утра я пролежал с открытыми глазами, думая о вечеринке. За всю свою жизнь я ни разу не выступал публично, если не считать того единственного случая, когда мне поручили преподнести трость вице-президенту нашего клуба в связи с предстоявшей ему поездкой в Европу. И даже для этого мне пришлось до полуночи репетировать про себя фразу, которая начиналась так: «Эта трость, джентльмены, означает нечто гораздо большее, нежели обыкновенная трость».

И вот теперь от меня – от меня! – ждут, чтобы я выступил перед целой толпой дачных гостей как веселый, разбитной конферансье.

Впрочем, стоит ли говорить об этом! Сейчас все это уже почти что позади. Рано утром я спустился к этому тихому пруду, чтобы броситься в него. Они найдут здесь мое тело плавающим среди лилий. Некоторые из них – немногие – поймут. Я предвижу, что именно будет напечатано в газетах:

«Трагизм этой ужасной смерти усугубляется тем, что несчастный совсем недавно приехал к друзьям, что бы провести у них свой отпуск, который должен был продлиться до конца месяца. Нет надобности говорить, что он являлся душой приятного общества, собравшегося в прелестном загородном доме мистера и миссис Беверли-Джонс. В тот самый день, когда произошла катастрофа, ему как раз предстояло быть устроителем и главным действующим лицом веселой вечеринки с шарадами и другими развлечениями – неисчерпаемое остроумие и избыток жизнерадостности всегда делали его незаменимым в такого рода увеселениях».

Когда те, кто меня знает, прочтут эти строки, они поймут, как и почему я умер.

«Ему предстояло провести там еще три недели!– скажут они.– Он должен был выступить в роли устроителя вечеринки с шарадами!»

Они грустно покачают головой. Они поймут.

Но что это? Я поднимаю глаза и вижу бегущего ко мне Беверли-Джонса. Очевидно, он одевался наспех: на нем фланелевые брюки и куртка от пижамы. Лицо его серьезно. Что-то произошло. Благодарение богу, что-то произошло. Несчастный случай? Катастрофа? Словом, нечто такое, что заставит их отказаться от шарад!

Я пишу эти немногие строки, сидя в поезде, который уносит меня обратно в Нью-Йорк, в прохладном, комфортабельном поезде с пустынным салон-вагоном, где можно вытянуться в удобном кожаном кресле, положив ноги на другое кресло, курить, молчать и наслаждаться покоем. Деревни, фермы, дачи проносятся мимо. Пусть их! Я тоже несусь– несусь обратно к спокойствию и тишине городской жизни.

– Послушай, старина, – сказал Беверли-Джонс, дружески положив свою руку на мою (он все-таки славный малый, этот Джонс). – Тебе только что звонили по междугороднему телефону из Нью-Йорка.

– Что случилось?– спросил я, с трудом выговаривая слова.

– Плохие новости, дружище. Вчера вечером в твоей конторе произошел пожар. Боюсь, что большая часть твоих личных бумаг сгорела. Робинсон – ведь это твои старший клерк, не так ли?– так вот, он как будто был там и пытался спасти что мог. Он получил тяжелые ожоги лица и рук. Боюсь, тебе надо выезжать немедленно.

– Да, да, – сказал я.– Немедленно.

– Я уже велел кучеру закладывать двуколку. Ты только-только успеешь на семь десять. Идем.

– Идем, – сказал я, изо всех сил стараясь удержаться от улыбки и не выдать своего ликования. Пожар в конторе? Отлично! Робинсон получил ожоги? Великолепно! Я наспех упаковал свои вещи и шепотом попросил Беверли-Джонса передать мой прощальный привет всем его спящим домочадцам. Никогда в жизни я не испытывал такого восторга, такого прилива энергии. Я чувствовал, что Беверли-Джонс восхищается выдержкой и мужеством, с которыми я переношу свое несчастье. Потом он будет без конца рассказывать об этом всему дому.

Двуколка готова! Ура! Прощай, старина! Ура! Ну конечно, я буду телеграфировать. Все идет как по маслу! До свидания. Гип-гип-ура! Все в порядке! К поезду успели минута в минуту. Да, да, носильщик, возьмите эти два чемодана, и вот вам доллар. Что за веселые, отличные ребята эти носильщики-негры!

И вот я сижу в поезде, здравый и невредимый, направляясь, домой наслаждаться летней тишиной моего клуба.

Молодчина Робинсон! А я-то подумал, что у него получилась осечка или что мое письмо почему-либо не дошло. Дело в том, что уже на другой день после приезда я написал ему, умоляя изобрести несчастный случай– любой, какой угодно, – чтобы вызвать меня в Нью-Йорк. Я уже было решил, что ничего не вышло. Я потерял всякую надежду. Но теперь все в порядке, хотя, конечно, он немного переборщил.

Разумеется, Беверли-Джонсы не должны узнать, что все это было подстроено. Придется мне поджечь кон тору, как только я приеду. Но игра стоит свеч. Придется устроить бедняге Робинсону ожоги на лице и руках. Но и эта игра тоже стоит свеч!

ПЕЩЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК КАК ОН ЕСТЬ

Думаю, что, кроме меня, на свете найдется не много людей, которые когда-либо собственными глазами видели пещерного человека и даже разговаривали с ним.

И, тем не менее, в наши дни каждый знает о пещерном человеке решительно все. Наши популярные журналы и новейшие произведения художественной литера туры сделали его широко известным персонажем. Прав да, еще несколько лет назад никто даже не слышал о нем. Но в последнее время, по тем или иным причинам, на пещерного человека появился большой спрос. Ни один современный роман не может обойтись без нескольких ссылок на пещерного человека. Если герой романа отвергнут героиней, о нем говорят, что он «загорается диким первобытным желанием пещерного человека – „желанием схватить ее, унести к себе, сделать своей“. Когда он обнимает ее, пишут, что в нем „бушуют страсти пещерного человека“. Когда он дубасит из-за нее какого-нибудь ломового извозчика, носильщика, разносчика льда или любую другую разновидность современного „злодея“, о нем говорят, что он „ощущает хищную радость драки, подобную той, какую испытывал, сражаясь, пещерный человек“. Если ему ломают ребра, он даже доволен этим. Если его бьют по голове, он не чувствует боли. Ведь в эту минуту он – пещерный человек, а, как известно, пещерный человек не обращает внимания на такие мелочи.

Героиня вполне разделяет эту точку зрения. «Возьми меня, – шепчет она, падая в объятия героя, – будь моим пещерным человеком». Когда она говорит это, ее глаза (так, по крайней мере, утверждает автор) горят тем неистовым огнем, каким горели глаза пещерной жен-шины – первобытной женщины, которую можно было завоевать только силой.

Поэтому и я, как все остальные, представлял себе пещерного человека – до тех пор, пока не увидел его собственными глазами – каким-то необыкновенным существом. Его образ отчетливо вырисовывался в моем воображении – этакий огромный, могучий, мускулистый мужчина в волчьей шкуре, наброшенной на плечи, с тол стой дубиной в руке. Я представлял его себе бесстрашным, с железными нервами, не испытавшими тлетворного воздействия нашей гнилой цивилизации, дерущимся, как дерутся дикие звери, – насмерть, убивающим без сострадания и переносящим боль без единого стона.

И я не мог не восхищаться им.

Мне нравился также – и я не стыжусь признаться в этом – его оригинальный подход к женщинам. Его метод – если я правильно его понял – состоял в том, что он просто обнимал свою избранницу за шею и уводил с собой. Таков был его дикий, первобытный способ «завоевания» женщины. И им, этим женщинам, нравился такой вот способ. По крайней мере, так сообщают нам тысячи вполне достоверных источников. Если верить тому, что говорят, современным женщинам он бы тоже понравился, если бы только какой-нибудь мужчина осмелился испробовать его. В этом все дело – если бы он осмелился!

Говоря откровенно, я видел на своем веку немало женщин, которых мне хотелось схватить, взвалить на плечо и унести к себе или – применительно к современным условиям– за которыми я с удовольствием послал бы агента транспортной конторы, поручив ему привезти их ко мне. Я не раз встречал и встречаю их в Атлантик-Сити, на Пятой Авеню, да и во многих других местах.

Но захотят ли они прийти? Вот в чем вопрос! Придут ли они и, как это делали пещерные женщины, молча откусят мне ухо, или они уже настолько измельчали, что возбудят против меня судебное дело, да еще привлекут за соучастие железнодорожную компанию?

Такого рода сомнения удерживают меня от активных действий, но иногда эти сомнения покидают меня, как покидают многих других мужчин, восхищенных и очарованных пещерным человеком.

Итак, можете себе представить мой жгучий интерес, когда мне и в самом деле довелось увидеть живого пещерного человека. А ведь эта встреча произошла совершенно неожиданно, скорее случайно, чем преднамеренно, – на моем месте мог оказаться кто угодно.

Вышло так, что я проводил свой отпуск в Кентукки, а там, как известно, много больших пещер. Они тянутся – и об этом тоже знают все – на целые сотни миль. Местами это темные, лишенные солнца туннели, суровое безмолвие которых нарушается лишь шумом па дающих сверху капель; местами – обширные сводчатые подземелья, похожие на какие-то храмы с широкими каменными арками, суживающимися у купола, со спокойной водяной пеленой неизмеримой глубины, заменяющей пол. А некоторые из этих пещер освещены сверху, благодаря расселинам, образовавшимся в земной коре, сухи и усыпаны песком – словом, пригодны для человеческого жилья.

В таких вот пещерах, как об этом уже много веков упорно твердит легенда, до сих пор живут пещерные люди – вернее, ухудшенные, выродившиеся экземпляры, оставшиеся от этой породы. Здесь-то я и встретился с одним из них.

Однажды я забрел очень далеко, значительно дальше тех мест, какие были указаны в моем путеводителе. При мне был револьвер и электрический фонарик, но яркий солнечный свет, заливавший в это время пещеру, сделал мой фонарик ненужным.

И вот там-то я и увидел его – огромного мужчину, закутанного в тяжелую волчью шкуру. Рядом с ним валялась толстая дубинка. На коленях у него лежала рогатина: он наматывал на нее тетиву, которая натягивалась под его мускулистой рукой. Он был всецело поглощен своей работой. Спутанные волосы свисали ему на глаза. Он не видел меня, Тогда, бесшумно ступая по песчаному полу пещеры, я подошел к нему вплотную и легонько кашлянул.

– Извините, пожалуйста, – проговорил я, Пещерный человек подскочил на месте.

– Фу ты, черт!– воскликнул он.– Как вы меня напугали!

Я заметил, что он весь дрожит.

– Вы подошли так внезапно... – сказал он. – Я ни как не ожидал...

И пробормотал – видимо, скорее про себя, чем обращаясь ко мне:

– Все от этой гнусной пещерной воды! Надо мне перестать пить ее.

Я присел на камень возле Пещерного человека, осторожно положив свой револьвер сзади. Говоря откровенно, заряженный револьвер, особенно теперь, когда я стал старше, немного нервирует меня, и я опасался, как бы мой хозяин не стал дурачиться с ним. Это же не игрушка.

Чтобы завязать разговор, я поднял дубинку Пещерного человека.

– Ничего себе дубина! – сказал я. – И до чего тяжелая!

– Осторожно! – крикнул взволнованным голосом Пещерный человек, отбирая у меня дубину.– Не шутите с этой махиной. Она налита свинцом. Вы легко могли уронить ее себе на ноги… или мне. Это вам не игрушка.

С этими словами он встал, отнес дубину в дальний конец пещеры и прислонил к стене. Теперь, когда он стоял, и я мог хорошенько рассмотреть его, он показался мне не таким уж огромным. В сущности, он совсем не был огромным. Впечатление массивности создавала, очевидно, волчья шкура, в которую он был закутан. Мне уже приходилось видеть нечто подобное в Гранд – Опера. Я вдруг заметил также, что пещера, где мы находились, была обставлена как самая обыкновенная жилая комната, но, конечно, более примитивно.

– У вас недурная квартирка, – сказал я.

– Первый сорт!– отозвался он, оглядывая пещеру.– Это все она. У нее отличный вкус. Посмотрите на наш буфет. Недурен, а? Он сделан из первосортной глины. Это вам не какой-нибудь дешевый булыжник. Глину мы притащили издалека – пришлось идти за две мили. А взгляните-ка на это оплетенное ведро. Замечательная штука, правда? Почти не течет, разве только сбоку и, может быть, чуть-чуть протекает на дне. Тоже ее работа. У нее золотые руки.

Говоря это, он ходил по пещере и показывал мне весь свой нехитрый скарб. Право же, он был как две капли воды похож на жителя Гарлема, показывающего гостю, какая уютная у него квартирка. И потом, не знаю по чему, но Пещерный человек показался мне вдруг со всем не таким уж высоким. Да, он был маленьким, про сто маленьким, а когда он откинул со лба свои длинные волосы, у него оказалось то же усталое, виноватое выражение лица, какое бывает у всех нас. Высшему существу, если таковые имеются в природе, наши незначительные лица, очевидно, должны казаться немного жалкими.

Я понял, что, говоря – «она», «у нее», он имеет в виду свою жену.

– Где же она? – спросил я.

– Моя жена? Она, видите ли, пошла вместе с малышом прогуляться по пещерам. Вы не встретили нашего малыша, когда шли сюда? Нет? Знаете, это самый умный мальчишка, какого мне приходилось видеть. Девятнадцатого августа ему минуло всего только два года, а «пап» и «мам» он говорит уже давным-давно. Право же, мне никогда не приходилось встречать такого смышленого мальчишку. Вы только не подумайте, что я говорю так потому, что это мой сын. Ничего подобного! Я совершенно объективен. Так вы не встретили их?

– Нет, – ответил я. – Не встретил.

– Впрочем, – продолжал Пещерный человек, – здесь так много всяких ходов и переходов, что вы вполне могли разминуться. Они, должно быть, пошли в другую сторону. Жена вообще любит по утрам немного пройтись и заодно навестить кое-кого из соседей... Но что же это я? -спохватился он. – Кажется, я совсем уж разучился принимать гостей. Позвольте предложить вам пещерной водички. Вот, держите эту каменную кружку и скажите, когда будет достаточно. Где мы берем ее? Да здесь же, в нашей пещере, в тех местах, где она пробивается из почвы. Какой крепости? Да что-то около пятнадцати градусов. Говорят, в этом штате уйма таких источников. Располагайтесь поудобнее, но, прошу вас, как только услышите шаги моей жены, спрячьте кружку за камень. Ладно? А теперь не хотите ли вы курить сигару из корня вяза? Прошу вас, берите по толще. У меня их здесь сколько душе угодно!

Итак, комфортабельно устроившись на мягком песке, спиной к валунам, мы потягивали пещерную водичку и курили сигары из корня вяза. У меня было такое ощущение, словно я вернулся в лоно цивилизации и, придя в гости, беседую с радушным хозяином.

– Знаете, – сказал Пещерный человек добродушным и слегка покровительственным тоном, – если днем моей жене хочется куда-нибудь пойти, я всегда отпускаю ее. Современные женщины то и дело затевают какие-то там «движения» – ну, и она туда же. Но я смотрю на это так: если ей нравится разгуливать по чужим пещерам, чесать языком и бегать по собраниям, пусть ее! Разумеется, – добавил он с решительным видом, – стоит мне топнуть ногой, и она...

– Вот-вот, – сказал я.– Точно так же обстоит дело и у нас.

– Да? – с интересом спросил он. – У вас тоже? А я – то думал, что у вас, во Внешнем мире, все происходит совсем иначе. Вы ведь оттуда, из Внешнего мира? Я сразу угадал это по шкуре, которая на вас надета.

– А вы разве ни разу не были во Внешнем мире?– спросил я.

– Вот еще! Чего я там не видал? Здесь, в пещерах, под землей, в темноте – все хорошо. Здесь уютно и без опасно. А вот у вас там... – Он вздрогнул.– Право же, вам, жителям Внешнего мира, нужно обладать большим мужеством, чтобы ходить как ни в чем не бывало там, снаружи, по самому краю света, где на голову могут свалиться звезды и вообще может случиться бог знает что. Но у вас есть какое-то прирожденное стихийное бесстрашие, которое мы, пещерные люди, уже утратили. По правде говоря, я сильно испугался, когда поднял глаза и вдруг увидел вас.

– Неужели вы до сих пор не видели ни одного человека из Внешнего мира?– спросил я.

– Нет, почему же?– возразил он.– Видел, но не так близко. Иногда я подходил к самому краю пещеры, выглядывал наружу и смотрел на них, на ваших мужчин и на ваших женщин, но только издали... Впрочем, тем или иным способом мы, конечно, узнаем о них все или почти все. И чему мы завидуем, глядя на вас, мужчин из Внешнего мира, – так это вашему умению обращаться с женщинами. Да, черт побери, уж вы-то не спускаете им их глупостей! Настоящие первобытные, нетронутые цивилизацией люди – это вы. А мы как-то утратили эти свойства.

– Да что вы, дорогой мой...– начал было я.

Но тут Пещерный человек вдруг изменил свою удобную позу и прервал меня.

– Скорей! Скорей!– прошептал он.– Спрячьте эту проклятую кружку! Разве вы не слышите? Идет она.

Гут и я услышал женский голос, доносившийся от куда-то издалека.

– Вот что, Уилли, – говорила женщина, очевидно обращаясь к Пещерному ребенку. – Немедленно идем домой, и если ты еще раз так вымажешься, я никогда больше не возьму тебя с собой. Так и знай!

Ее голос зазвучал громче. Она вошла в пещеру – крупная, ширококостная женщина в звериных шкурах, – ведя за руку худенького малыша в кроличьей шкурке с голубыми глазами и с мокрым носом.

Я сидел в стороне, так что, войдя в пещеру, женщина, очевидно, не заметила меня и прямо обратилась к мужу.

– В жизни не видала подобного лентяя!– воскликнула она.– Разлегся себе на песочке и покуривает.– Тут она презрительно фыркнула.– А работа стоит.

– Дорогая моя.., – начал было Пещерный человек.

– Хватит! – оборвала она его.– Ты лучше посмотри вокруг себя! Комната не прибрана, а ведь скоро полдень! Поставил ты тушить аллигатора?

– Я хотел сказать...

– Хотел сказать! Ну конечно, ты хотел сказать. Только дай тебе волю, ты бы весь день не закрывал рта! Я спрашиваю: поставил ты тушить аллигатора или не поставил?.. Ах, боже мой! – Она увидела меня. – Но почему же ты сразу не сказал мне, что у нас гости? Как это можно? Сидит тут и не говорит, что к нам пришел джентльмен!

Она убежала в дальний конец пещеры и торопливо пригладила волосы, воспользовавшись вместо зеркала большой лужей.

– Ой! – вскричала она. – На кого я похожа!.. Извините за мой вид, – добавила она, обращаясь ко мне.– Я наспех накинула на себя эту старую меховую блузку и побежала к соседке. Он и словом не обмолвился, что ждет гостей. Это так на него похоже. Боюсь, нам даже нечем будет угостить вас. У нас ничего нет, кроме тушеного аллигатора. Но если вы останетесь к обеду, тогда, конечно...

Она уже суетилась, эта домовитая, гостеприимная хозяйка, с грохотом расставляя на глиняном столе каменные тарелки.

– Право же, мне... – начал было я. Но я не договорил. Мне помешал внезапный вопль, раздавшийся одновременно из уст обоих – Пещерного мужчины и Пещерной женщины:

– Уилли! Где Уилли?

– О господи! – кричала женщина. – Он ушел один, он заблудился! Скорей, скорей! Надо найти его! С ним может что-нибудь случиться! Как бы он не упал в воду! Скорей, скорей!

Они побежали и вскоре исчезли в темных наружных переходах пещеры.

– Уилли! Уилли!

В их голосах звучала смертельная тревога.

Но не прошло и минуты, как они уже вернулись, неся на руках плачущего Уилли. Его кроличья шкурка насквозь промокла.

– Великий боже! – воскликнула Пещерная женщина. – Он упал прямо в воду, бедняжка. Поскорее, дорогой мой, найди что-нибудь сухое, надо завернуть его. Господи, как я испугалась! Ну, поскорее же, милый, дай мне что-нибудь – я хочу растереть его.

Пещерные родители суетились вокруг ребенка, совершенно забыв о недавней ссоре.

– Но послушайте, – сказал я, когда они немного успокоились.– Ведь в том месте, где упал Уилли, – это в той галерее, через которую проходил и я, не так ли? – ведь глубина там каких-нибудь три дюйма.

– Конечно, – ответили они в один голос.– Но там вполне могло быть и три фута!

Спустя некоторое время, когда Уилли был уже в пол ном порядке, оба стали снова просить меня остаться отобедать с ними.

– Вы же сами говорили мне, – сказал Пещерный человек, – что хотите собрать кое-какие материалы, касающиеся различия между пещерными людьми и людьми вашего, современного мира.

– Благодарю вас, – ответил я. – Я уже собрал все материалы, какие мне требовались.

ВООБРАЖАЕМОЕ ИНТЕРВЬЮ С НАШИМ ВЕЛИЧАЙШИМ АКТЕРОМ

(Точнее с одним из шестнадцати величайших наших актеров)

Великий актер – а надо сказать, что добиться интервью с ним стоило большого труда, – принял нас в тиши своей библиотеки. Он сидел в глубоком кресле и был настолько погружен в свои мысли, что даже не заметил нашего приближения. На коленях у него лежала кабинетная фотография – его собственная фотография, – и он всматривался в нее, словно пытаясь проникнуть в ее непроницаемую тайну. Мы успели также разглядеть изображавшую Актера прекрасную фотогравюру, которая стояла на столе, между тем как великолепный портрет его, написанный пастелью, свисал на шнуре с потолка. Мы сели на стулья, вынули блокноты, и лишь тогда Великий актер поднял на нас глаза.

– Интервью? – произнес он, и мы с болью услышали оттенок усталости в его голосе.– Еще одно интервью?

Мы поклонились.

– Реклама! – проговорил он, скорее про себя, чем обращаясь к нам. – Реклама! И зачем только нам, актерам, вечно навязывают ее, эту рекламу?

– Мы вовсе не собираемся, – начали мы извиняющимся тоном, – опубликовывать хоть одно слово из того...

– Что?! – вскричал Великий актер. – Вы не буде те печатать это интервью? Не будете публиковать его? Тогда какого же...

– Не будем публиковать без вашего согласия, – пояснили мы.

– Ах, так, – проговорил он устало. – Без моего согласия... Что ж, я вынужден согласиться. Мир ждет этого от меня. Печатайте, публикуйте все, что хотите. Я равнодушен к похвалам и не забочусь о славе. Меня оценят грядущие поколения. Но только не забудьте, – добавил он уже деловым тоном, – не забудьте заблаговременно прислать мне корректуру, чтобы я мог в случае надобности внести туда все необходимые по правки.

Мы поклонились в знак согласия.

– А теперь, – начали мы, – позвольте задать вам несколько вопросов по поводу вашего мастерства. Прежде всего, в какой области драматургии сильнее всего, по вашему собственному мнению, проявляется ваш гений – в трагедии или в комедии?

– И тут и там, – сказал Великий актер.

– Другими словами, – продолжали мы, – ваш гений не превалирует ни в одной из них?

– Нет... – ответил он, – мой гений превалирует и в той и в другой.

– Простите, пожалуйста, – сказали мы. – Должно быть, мы выразились не совсем точно. Мы хотели сказать – если сформулировать нашу мысль яснее, – что, по-видимому, вы не считаете свою игру более сильной в одном жанре, нежели в другом.

– Да, нет же...– ответил Великий актер, выбрасывая вперед руку (великолепный жест, который мы знали и любили уже много лет!) и одновременно величественным движением львиной головы откидывая львиную гриву со своего львиного лба. – Нет... Я одинаково силен в обоих жанрах. Мой гений требует и трагедии и комедии...

– Ах, вот что! – сказали мы, наконец-то уразумев смысл сказанного.– Значит, вот почему вы собираетесь вскоре выступить в пьесах Шекспира – воплотить его характеры на сцене?

Великий актер нахмурился.

– Правильнее было бы сказать, что характеры Шекспира найдут во мне свое воплощение, – возразил он.

– О, конечно, конечно, – прошептали мы, устыдившись собственной тупости.

– Я намерен выступить в роли Гамлета, – продолжал Великий актер. – И, позволю себе сказать, это будет совершенно новый Гамлет.

– Новый Гамлет! – вскричали мы в восторге. – Новый Гамлет? Неужели это возможно?

– Вполне, – ответил Великий актер, снова встряхивая своей львиной гривой. – Я посвятил изучению этой роли многие годы. Толкование роли Гамлета было до сих пор совершенно неправильным.

Мы сидели потрясенные.

– До сих пор все актеры, – продолжал Великий актер, – я бы сказал – все так называемые актеры (я имею в виду тех актеров, которые пытались играть эту роль до меня), – изображали Гамлета совершенно не верно. Они изображали его одетым в черный бархат.

– Да, да! – вставили мы.– Это правда: в черный бархат!

– Так вот, это абсурд! – заявил Великий актер. Он протянул руку и снял с книжной полки три фолианта – Это абсурд, – повторил он.– Вы когда-нибудь изучали елизаветинскую эпоху?

– Простите, какую эпоху? – скромно переспросили мы.

– Елизаветинскую. Мы безмолвствовали.

– Или дошекспировскую трагедию? Мы опустили глаза.

– Если бы вы изучали все это, вам было бы известно, что Гамлет в черном бархате – просто нелепость. Во времена Шекспира – будь вы в состоянии понять меня, я бы мог доказать вам это сию же минуту, – во времена Шекспира никто не носил черный бархат. Его попросту не существовало.

– В таком случае, как же представляете себе Гамлета вы? -спросили мы, заинтригованные, озадаченные, но в то же время преисполненные восхищения.

– В коричневом бархате, – сказал Великий актер.

– Великий боже!– вскричали мы.– Да это же открытие!

– Да, открытие, – подтвердил он.– Но это лишь часть моей концепции. Основное преобразование будет заключаться в моей трактовке того, что я, пожалуй, назвал бы психологией Гамлета.

– Психологией! – повторили мы.

– Да, психологией. Чтобы сделать Гамлета понятным зрителю, я хочу показать его как человека, согнувшегося" под тяжким бременем. Его терзает Weltschrrverz. [18] Он несет на себе весь груз Zeitgeist. [19] В сущности, его угнетает извечное отрицание.

– Вы хотите сказать, – вставили мы, пытаясь говорить как можно увереннее, – что все это ему не по силам?

– Воля его парализована, – продолжал Великий актер, не обратив на нашу реплику никакого внимания. – Он устремляется в одну сторону, а его бросает в другую. То он падает в без дну, то уносится в заоблачные дали. Его ноги ищут опоры и не находят ее.

– Поразительно! – сказали мы.– Но чтобы изобразить все это, вам, очевидно, понадобятся разные сложные конструкции?

– Конструкции! – вскричал Великий актер с львиным хохотом. – Конструкции мысли, механизм энергии и магнетизма...

– Ах, вот что, – сказали мы.– Электричество...

– Да нет...– возразил Великий актер.– Вы опять не поняли меня. Я создаю образ исключительно своим исполнением. Возьмем, например, знаменитый монолог о смерти. Вы помните его?

– Быть или не быть? – начали мы.

– Стоп!– сказал Великий актер.– А теперь подумайте. Это монолог. Именно монолог. Тут-то и кроется ключ к пониманию образа. Это нечто такое, что Гамлет говорит самому себе. В моей интерпретации ни одно слово фактически не произносится. Все происходит в полнейшем, абсолютном молчании.

– Но каким же образом, – спросили мы с изумлением, – удается вам передать всю эту гамму мыслей и чувств?

– Исключительно с помощью мимики.

Великий боже! Возможно ли? Мы снова начали всматриваться, на этот раз с напряженным вниманием, в лицо Великого актера. И, содрогнувшись, мы поняли, что он мог сделать это.

– Я выхожу на сцену так, – продолжал он, – и начинаю монолог... Теперь, прошу вас, следите за моим лицом.

С этими словами Великий актер скрестил руки и встал в позу; отблески волнения, возбуждения, надежды, сомнений и отчаяния появлялись, сменяя, мы бы даже сказали – сметая друг друга, на его лице.

– Изумительно!– прошептали мы.

– Строки Шекспира, – сказал Великий актер, когда лицо его вновь обрело свое обычное, спокойное выражение, – не нужны, совершенно не нужны – во всяком случае, когда играю я. Эти строки – не более как обычные сценические ремарки. Я опускаю их. И делаю это очень и очень часто. Возьмем, например, всем известную сцену, в которой Гамлет держит в руке череп. Шекспир сопровождает ее такими словами: «Увы, бедный Йорик! "Я знал его...»

– Да, да! – невольно подхватили мы.– «Человек бесконечно остроумный...»

– У вас отвратительная интонация, – сказал Актер.– Ну, слушайте дальше. В моей интерпретации я обхожусь без слов. Без единого слова. Спокойно и очень медленно я прохожу по сцене, держа череп в руке. Потом прислоняюсь к боковой колонне и смотрю на череп, не нарушая молчания.

– Изумительно! – сказали мы.

– Затем, с предельной выразительностью, я перехожу на середину сцены, сажусь на простую деревянную скамью и некоторое время сижу там, глядя на череп.

– Необыкновенно!

– А потом отступаю в глубь сцены и ложусь на живот, продолжая держать череп перед глазами. Пробыв несколько минут в этом положении, я медленно ползу вперед, передавая движениями ног и живота всю печальную историю Йорика. Под конец, все еще не выпуская черепа из рук, я поворачиваюсь к зрителям спиной и с помощью судорожных движений лопаток передаю страстную скорбь Гамлета, потерявшего друга.

– Как!– вскричали мы вне себя от восторга. – Да ведь это уже не открытие, это откровение!

– Это и то и другое, – сказал Великий актер.

– И значение его состоит в том, – продолжали мы, – что вы вполне можете обойтись без Шекспира.

– Именно так. Без Шекспира. Без него я могу дать больше. Шекспир связывает меня. То, что я хочу пере дать, – это не Шекспир, это нечто более значительное, более всеобъемлющее, более... я бы сказал, более грандиозное...

Великий актер умолк, а мы ждали с поднятыми карандашами. Потом глаза его засверкали, в них появилось нечто похожее на экстаз, и он прошептал:

– В сущности, то, что я хочу передать, это мое я. Проговорив это, он застыл на месте – безмолвный, недвижимый. Мы осторожно опустились на четвереньки и тихо поползли к двери, а потом – вниз, по ступенькам лестницы, держа блокноты в зубах.

ВООБРАЖАЕМОЕ ИНТЕРВЬЮ С ТИПИЧНЫМИ ПРЕДСТАВИТЕЛЯМИ НАШЕГО ЛИТЕРАТУРНОГО МИРА

– супругами Эдвином и Этелиыдой Афтерсот – в недрах их восхитительного семейного очага

Мы имели удовольствие получить интервью у супругов Афтерсот в их прекрасном загородном доме на берегу Вунегенсет. По дружескому предложению хозяев мы пешком проделали те четырнадцать миль, которые отделяли их дом от ближайшей железнодорожной станции. Да, именно так: узнав о нашем намерении посетить их, они сразу предложили нам пройтись пешком. «К сожалению, мы лишены возможности послать за вами автомобиль, – написали они. – На дорогах до того пыльно,' что мы боимся, как бы наш шофер не запылился».

Эта трогательная заботливость может послужить ключом к разгадке их характеров.

Дом супругов Афтерсот – восхитительное старинное здание, выходящее окнами в большой сад, который, в свою очередь, выходит на широкую площадку, выходящую на реку.

Прославленный писатель встретил нас у ворот. Мы ждали, что автор «Энджел Риверс» и «Сада желаний» окажется бледным, меланхолическим субъектом (мы не редко обманываемся в своих ожиданиях, когда идем брать интервью). Нам не удалось сдержать возглас изумления (и, надо признаться, мы редко удерживаемся от подобных возгласов), когда мы увидели плотного здоровяка, который, если верить его собственным словам, весил сто стонов [20] (кажется, он так и сказал – стонов) без башмаков.

Он сердечно поздоровался с нами.

– Пойдемте, посмотрим моих свиней, – сказал он.

– Нам, собственно, хотелось задать вам несколько вопросов по поводу ваших книг, – начали, было, мы, шагая по дорожке.

– Сначала посмотрим свиней, – сказал он.– А вы не занимаетесь свиноводством?

Во время наших интервью мы всегда стремимся быть специалистами по всем вопросам, волнующим нашего собеседника, но тут нам пришлось сознаться, что в свиноводстве мы смыслим не слишком много.

– Так, может быть, вы что-нибудь смыслите в собаководстве? – спросил Великий писатель.

– К сожалению, нет, – ответили мы.

– А как насчет пчеловодства? – спросил он.

– Вот это нам знакомо, – ответили мы (как-то раз нас покусали пчелы).

– В таком случае давайте пройдем прямо к ульям, – предложил он.

Мы уверили его, что предпочли бы посетить ульи несколько позже.

– Тогда идемте в хлев, – сказал Великий писатель. И добавил:– Вероятно, вы плохо представляете себе, как выращивают молодняк.

Мы покраснели. Мы ясно увидели перед собой пять детских головок, склонившихся над столом, – пять детских головок, ради которых– чтобы заработать им на хлеб – мы и взялись за эти интервью.

– Вы правы, – сказали мы.– Мы плохо представляем себе, как выращивают молодняк.

– Ну что? – спросил Великий писатель, когда мы до брались до места назначения.– Нравится вам этот хлев?

– Очень, – ответили мы.

– Я поставил здесь новый сток, выложенный кафелем. По собственным чертежам. Вы заметили, какая тут чистота? Все благодаря стоку.

Признаться мы этого не заметили.

– Боюсь, – сказал Писатель, – что свиньи еще спят.

Мы попросили его ни в коем случае не будить их. Он сказал, что сейчас откроет маленькую боковую дверку, чтобы мы могли пролезть в хлев на четвереньках. Но мы постарались убедить его, что у нас нет ни малейшего желания нарушать покой этих зверушек.

– Нам бы очень хотелось, – сказали мы, – услышать от вас хоть что-нибудь о методах вашей работы – о том, как вы пишете романы.

Последнюю фразу мы произнесли с необыкновенной горячностью. Дело в том, что, помимо прямой цели нашего интервью, у нас была еще и другая цель – нам страшно хотелось узнать, как пишутся романы. Если бы нам удалось ознакомиться с этим процессом, пожалуй, мы сели бы за роман и сами.

– Сначала взгляните на моих быков, – сказал Писатель.– Вот здесь, в этом загоне стоит пара бычков, которые непременно вам понравятся.

Мы нисколько в этом не сомневались.

Он подвел нас к низенькой зеленой ограде. Два свирепых животных стояли за ней и жевали зерно. Не переставая жевать, они выкатили на нас свои круглые глаза.

– Ну что, разве они невеликолепны? – спросил он.

Мы ответили, что это великолепные быки, что именно такими мы и представляли себе лучших быков на свете.

– Не хотите ли войти в загон? – предложил Писатель, открывая дверку.

Мы попятились. К чему тревожить этих животных? Великий писатель заметил наши колебания.

– Не бойтесь, – сказал он. – Они вряд ли тронут вас. Я каждое утро без малейших опасений посылаю к ним моего работника.

Мы с восхищением взглянули на Знаменитого писателя. Нам стало ясно, что, подобно другим писателям, актерам и даже мыслителям нашего времени, этот человек прекраснодушен и правдив, как сама природа.

Но все же мы покачали головой.

– Быки, – пояснили мы Великому писателю, – это не та область, исследованием которой мы намерены заняться. Нам желательно узнать кое-что о методах вашей работы.

– О методах моей работы? – переспросил он, от ходя вместе с нами от загона. – Да, по правде сказать, я и сам не знаю, есть ли у меня какие-нибудь методы.

– Какой план или метод применяете вы, – повторили мы, вынимая блокноты и карандаши, – когда начинаете новый роман?

– Как правило, – сказал Писатель, – я прихожу сюда и сижу в хлеву до тех пор, пока не нахожу нужных мне героев.

– И долго вы здесь сидите? – спросили мы.

– Не особенно. Как правило, спокойно посидев пол часика среди свиней, я нащупываю хотя бы одного своего героя– главного.

– А что вы делаете потом?

– Ну, а потом я обычно закуриваю трубку и отправляюсь на пчельник за сюжетом.

– И вы находите его?

– Неизменно. Потом, сделав кое-какие заметки, я беру своих лаек и отправляюсь с ними на прогулку, миль этак за десять, после чего спешу домой, чтобы успеть обойти все стойла и повозиться с бычками.

Мы вздохнули. Увы! Писание романов представлялось нам теперь еще более недосягаемой мечтой, чем когда бы, то ни было прежде.

– Должно быть, в вашем хозяйстве есть и козел? – спросили мы.

– Ну, еще бы! Превосходный экземпляр. Не хотите ли взглянуть?

Мы покачали головой. Очевидно, разочарование отразилось на наших лицах. Вечная история. Мы чувствовали, что метод, с помощью которого писались знаменитые современные романы – при участии козлов, собак, свиней и молодых быков, – был вполне правилен и даже полезен для здоровья их авторов. Но мы чувствовали также, что он, этот метод, не для нас.

Мы позволили себе задать еще один вопрос.

– В котором часу вы встаете?– спросили мы.

– Между четырьмя и пятью, – ответил Писатель.

– И, конечно, сразу идете купаться – и летом и зимой?

– Конечно.

– И, должно быть, – сказали мы с плохо скрываемой горечью, – вы предпочитаете, чтобы слой льда был как можно толще?

– О, разумеется.

Мы умолкли. Мы давно уже уяснили себе причину наших жизненных неудач, но было больно лишний раз убедиться в собственной неполноценности. Этот «ледяной» вопрос стоял на нашем пути уже сорок семь лет.

Как видно, Великий писатель заметил наше удрученное состояние.

– Пойдемте в дом, – сказал он. – Жена угостит вас чашкой чая.

Через несколько минут мы забыли обо всех наших горестях, оказавшись в обществе одной из самых очаровательных chatelaines, [21] каких нам когда-либо посылала судьба.

Мы уселись на низкие табуреты рядом с Этелнндой Афтерсот, которая, со свойственным ей изяществом, царила за чайным столом.

– Итак, вы хотите познакомиться с методами моей работы? – спросила она, ошпаривая нам ноги горячим чаем.

– Да, – ответили мы, вынимая блокноты и обретая некоторую долю прежнего энтузиазма.

Пусть люди обливают нас горячим чаем, лишь бы они по-человечески обращались с нами.

– Не можете ли вы сказать, – начали мы, – какого метода вы придерживаетесь, начиная роман?

– Я всегда начинаю с изучения, – ответила Этелинда Афтерсот.

– С изучения? – переспросили мы.

– Да. Я имею в виду – с изучения подлинных фактов. Возьмите, например, мои «Страницы из жизни прачки». Еще по чашечке чая?

– Нет, нет, – сказали мы.

– Так вот, чтобы написать эту книгу, я два года проработала в паровой прачечной.

– Два года! – воскликнули мы. – Но зачем же?

– Чтобы почувствовать атмосферу.

– Пара? – спросили мы.

– О нет, – ответила миссис Афтерсот. – Паром я занималась отдельно. Я прошла курс в технической школе.

– Возможно ли? – удивились мы, снова упав духом.– Разве все это было необходимо?

– Не знаю, как можно было бы писать иначе! Вы, конечно, помните, что в моем романе действие начинается в котельной? Чаю?

– Да, – сказали мы, поспешно убирая ноги. – Нет, нет, большое спасибо.

– Итак, вы сами видите, что в качестве единственно возможной point d'appui [22] необходимо было с самого начала дать описание внутренней части котла.

Мы кивнули в знак согласия.

– Мастерское произведение! – сказали мы.

– Моя жена, – вмешался Великий писатель, который в это время чинил набор искусственной насадки для ловли форелей, ухитряясь при этом жевать бутерброд и кормить им огромного датского дога, голова которого лежала у него на коленях, – моя жена необычайно трудолюбива.

– И вы всегда работаете таким методом? – спросили мы.

– Всегда, – ответила она. – Чтобы написать «Вязальщицу Фредерику», я полгода провела на вязальной фабрике. Перед тем как написать «Маргариту из глинобитного домика», я посвятила много месяцев специальному исследованию.

– Исследованию чего? – спросили мы.

– Исследованию глины. Я училась формовке. Видите ли, для того чтобы написать такого рода книгу, необходимо прежде всего основательно изучить глину -всевозможные сорта глины.

– А над чем вы собираетесь работать в ближайшем будущем? – спросили мы.

– Следующая моя книга, – сказала Писательница, – будет посвящена исследованию... чаю?.. исследованию производства маринадов. Это совершенно новая тема.

– Какая увлекательная сфера деятельности! – прошептали мы.

– И, главное, совершенно новая. Некоторые из наших писателей отобразили бойню, а в Англии многие отобразили джем. Но пока еще никто не отобразил маринад. Я была бы очень рада, если бы мне удалось, – добавила Этелинда Афтерсот со свойственной ей очаровательной скромностью, – сделать этот роман первым в серии маринадных романов и, быть может, описывая район маринадной промышленности, проследить судьбу целой рабочей семьи, занимающейся производством маринадов на протяжении четырех или пяти поколений.

– Четырех или пяти! – с восторгом вскричали мы.– Возьмите лучше десять! А есть ли у вас какие-нибудь дальнейшие планы?

– О да, – с улыбкой ответила Писательница.– Я всегда составляю планы на много лет вперед. После этой книги я хочу заняться изучением каторжной тюрьмы – разумеется, изнутри.

– Изнутри?– с содроганием воскликнули мы.

– Да. Для этого мне, конечно, придется на два или на три года попасть в тюрьму.

– Но как же вы попадете туда? – спросили мы, с ужасом наблюдая спокойную решимость этой хрупкой женщины.

– Я буду требовать этого по праву, – ответила она спокойно.– Я приду к лицам, облеченным властью, во главе целого отряда пылающих энтузиазмом женщин и потребую, чтобы меня посадили за решетку. Надеюсь, после того, что уже сделано мною, я могу рассчитывать на это.

– Разумеется, – горячо поддержали мы ее.

И поднялись, собираясь уходить.

Чета писателей дружески пожала нам руки, Мистер Афтерсот проводил нас до парадной двери и показал кратчайший путь, который шел мимо пчелиных ульев и должен был вывести нас через выгон, где паслись быки, прямо на шоссе.

Мы уходили в сгущавшейся темноте вечера с чувством удивительного спокойствия. Решение наше было окончательным и непреложным. Нет, писание романов -. не наш удел. Мы должны добиваться каторжной тюрьмы каким-нибудь другим способом.

Но нам показалось, что, пожалуй, будет небесполезно опубликовать наше интервью в качестве руководства для других.

ОШИБКИ САЙТА-КЛАУСА [23]

Был сочельник.

Семейство Браунов только что отобедало у своих ближайших соседей – Джонсов.

Браун и Джонс сидели за столом, где еще стояли бутылка вина и вазочка с грецкими орехами. Все остальные ушли наверх.

– Что вы решили подарить сыну на рождество? – спросил Браун.

– Поезд, – ответил Джонс. – Последняя новинка. Заводной.

– Давайте посмотрим, что это за штука, – предложил Браун.

Джонс вынул из буфета объемистый сверток и принялся разворачивать его.

– Ловко придумано!– сказал он.– А вот и рельсы. Просто удивительно, до чего мальчишки любят играть в поезд.

– Любят, – согласился Браун.– А скажите, как укрепить рельсы?

– Сейчас покажу, – сказал Джонс.– Только помогите мне освободить стол от всей этой посуды и стащить скатерть. Ну вот. Смотрите. Рельсы вы кладете таким вот образом, а потом закрепляете их по краям... вот так.

– Понимаю, понимаю. А здесь он берет подъем? Да, это именно то, что нравится ребенку. А я купил Уилли игрушечный самолет.

– Знаю. Великолепная штука! Самолет я подарил Эдвину ко дню рождения. А вот сейчас решил купить ему поезд. Сказал мальчишке, что на этот раз Санта-Клаус собирается принести ему такую штучку, какой у него еще никогда не было. Ведь Эдвин верит в Санта-Клауса самым серьезным образом. Взгляните-ка на паровоз. В нем есть пружина. Она спрятана в топке.

– Знаете что, – сказал Браун с живейшим интересом.– Заведите его. Посмотрим его на ходу.

– С удовольствием, – ответил Джонс.– Поставьте-ка по краям несколько тарелок или что-нибудь из посуды, чтобы сделать заграждение для рельсов. И обратите внимание, как он гудит перед отправлением. Ну что может быть лучше такой игрушки для мальчугана?

– Верно! – сказал Браун. – Ой, посмотрите на этот шнурочек! Потянешь за него – и раздается гудок! Нет, вы только послушайте! Совсем как настоящий!

– Вот что, Браун, – предложил Джонс.– Вы сцепите вагончики, а я дам отправление. Машинистом буду я – идет?

Прошло полчаса, а Браун и Джонс все еще играли в поезд, сидя за обеденным столом.

Однако их жены, расположившиеся наверху в гости ной, совсем не замечали их отсутствия. Они были слишком увлечены.

– Ну что за прелесть!– сказала миссис Браун.– Какая чудесная кукла! Я не видела такой хорошенькой уже много лет. Непременно куплю точно такую для Ульвины. Воображаю, в каком восторге будет Кларисса.

– Еще бы! – подтвердила миссис Джонс.– А главное, ей будет так интересно наряжать ее. Девочки обожают это занятие. Посмотрите – ведь в придачу к кукле, тут еще и платьица. Целых три! Какие миленькие, не правда ли? Они уже скроены. Остается только сшить их.

– Они очаровательны!– вскричала миссис Браун.– По-моему, вот это, лиловое, пойдет кукле больше всех. Ведь у нее золотистые волосы. Как, по-вашему, не лучше ли снять воротничок – вот так? А вместо него выпустить кантик?

– Чудесная мысль!– сказала миссис Джонс. – Так мы и сделаем. Одну секунду, сейчас я возьму иголку. А Клариссе я скажу, что Санта-Клаус сшил это платьице сам. Ведь девочка верит в Сайта-Клауса самым серьезным образом.

И по прошествии получаса миссис Джонс и миссис Браун были так увлечены шитьем нарядов для куклы, что даже не слышали шума поезда, бегавшего взад и вперед по обеденному столу, и совершенно не задумывались над тем, что могли делать в это время их дети.

Впрочем, и дети нисколько не скучали без родителей.

– Первый сорт, а? – спрашивал Эдвин Джонс юного Уилли Брауна, сидевшего у него в комнате.– В коробке сотня штук, с фильтром. А вот тут, в отдельной коробочке, – янтарный мундштук. Хороший подарок папе – как по-твоему?

– Отличный, – одобрил Уилли. – А я дарю отцу сигары.

– Да, да, я тоже сначала думал о сигарах. Мужчинам всегда подавай сигары и папиросы. Тут уж не ошибешься. Послушай, а не выкурить ли нам по одной? Можно взять их снизу. Они тебе понравятся– это русские. Куда лучше египетских.

– Благодарю, – ответил Уилли.– С большущим удовольствием. Курить я начал только прошлой весной, когда мне стукнуло двенадцать. По-моему, очень глупо начинать курить в детстве. Верно? Никотин может за держать рост. Лично я выкурил первую папиросу в двенадцать лет.

– Я тоже, – сказал Эдвин, когда они затянулись.– Впрочем, покупать папиросы я бы не стал и сейчас, да вот нужно было сделать подарок отцу. Я просто должен подарить ему что-нибудь от Сайта-Клауса. Знаешь, он верит в Сайта-Клауса самым серьезным образом.

А тем временем Кларисса показывала своей подруге Ульвине восхитительный миниатюрный набор для игры в бридж, купленный ею в подарок матери.

– Какая очаровательная грифельная дощечка для записи цифр! – воскликнула Ульвина. – А этот прелестный голландский рисунок... Или, может быть, он фламандский? Как по-твоему, дорогая?

– Голландский, – сказала Кларисса.– Он такой оригинальный. А нравятся тебе вот эти чудесные коробочки? Во время игры сюда кладут деньги. Я могла бы не брать их – за них пришлось платить отдельно, – но, по-моему, так несовременно – играть без денег. Правда?

– Ужасно!– согласилась Ульвина.– Но ведь твоя мама никогда не играет на деньги?

– Мама! О, разумеется, нет. Для этого она чересчур старомодна. Но я скажу ей, что сам Санта-Клаус положил сюда коробочки для денег.

– Она, должно быть, так же уверена, что Санта– Клаус существует, как и моя мама?

– О, совершенно уверена, – ответила Кларисса. И добавила: – Давай сыграем небольшую партию – вдвоем, по-французски? Или, если хочешь, по-норвежски. По-норвежски тоже можно вдвоем.

– С удовольствием, – обрадовалась Ульвина.

И через несколько минут они сидели, углубясь в игру, а возле каждой из них возвышался столбик серебряных монет.

Спустя полчаса оба семейства в полном составе снова сидели в гостиной. Разумеется, никто и словом не обмолвился о подарках. Казалось, все были поглощены рассматриванием картинок в красивой толстой библии, которую мистер Джонс приготовил в подарок своему отцу. И все сошлись на том, что теперь, с помощью этой книги, дедушка сможет легко и быстро отыскать любое место в Палестине.

А наверху, на самом верху, сидя в своей гостиной, дедушка Джонс любовно разглядывал подарки, которые стояли перед ним на столе. Это были изящный графин для виски с серебряными инкрустациями снаружи (и с виски – внутри) для сына и большой никелированный варган [24] для внука.

Еще позднее, далеко за полночь, человек или дух– словом, некто, носящий имя Санта-Клаус, взял все подарки и запихал их в чулки каждого из обитателей дома.

Но так как он был слеп – ведь слепым он был всегда, – то он все перепутал и роздал подарки так, как это было описано выше.

Однако на следующий день, в течение рождественского утра, все само собой стало на свое место: ведь рано или поздно все становится на свое место.

И вот около десяти утра Браун и Джонс играли в поезд, миссис Браун и миссис Джонс шили платья для куклы, мальчики курили папиросы, Кларисса с Ульвиной играли в бридж на свои карманные деньги.

А наверху, на самом верху, дедушка пил виски и играл на варгане.

И несмотря ни на что, рождество оказалось таким же веселым, каким оно бывало всегда.

СТАРАЯ-ПРЕСТАРАЯ ИСТОРИЯ

О ТОМ, КАК ПЯТЕРО МУЖЧИН ОТПРАВИЛИСЬ

НА РЫБНУЮ ЛОВЛЮ

Это всего лишь рассказ об одной рыболовной вылазке. Его нельзя назвать новеллой. Тут нет острого сюжета, ни с кем не случается ничего экстраординарного, и никто никого не убивает. Вся суть этого рассказа – в его исключительной правдивости. Он повествует о том, что произошло не только с нами, пятью городскими жителями, о которых пойдет речь, но и о том, что произошло и происходит со всеми остальными любителями рыбной ловли– от Галифакса до Айдахо, – которые, как только начинается лето, спускают свои лодки на не потревоженную гладь наших канадских и американских озер, наслаждаясь тишиной и прохладой раннего лет него утра.

Мы решили выехать ранним утром, ибо, по общему мнению, раннее утро – самое подходящее время для ловли окуней. Говорят, что окуни клюют именно ранним утром. Вполне возможно. В сущности, этот факт легко поддается научной проверке. Окунь не клюет между восемью утра и двенадцатью дня. Он не клюет между двенадцатью дня и шестью вечера. Не клюет он и между шестью вечера и полуночью. Это общеизвестно. Вывод – окунь бешено клюет на рассвете.

Так или иначе, вся наша компания единодушно ре шила отправиться в поход как можно раньше.

– Кто раньше встанет, тот и рыбку поймает, – из рек полковник, как только зародилась идея рыболовной экспедиции.

– О да, – подтвердил Джордж Попли, управляющий банком.– Мы непременно должны выехать на заре, чтобы попасть на отмель, когда рыбы видимо-невидимо.

Когда он сказал это, у всех нас заблестели глаза. Еще бы! От таких слов просто сердце замирает. «Вы ехать на заре, когда рыбы видимо-невидимо», – эта мысль может взбудоражить любого мужчину.

Если вы прислушаетесь к разговорам, которые ведутся в мужской компании где-нибудь в пульмане, в коридоре гостиницы или, еще лучше, за столиком в первоклассном ресторане, вам не придется долго ждать – вскоре один из собеседников произнесет такую фразу:

– Итак, мы выехали спозаранку, как только взошло солнце, и отправились прямо на отмель.

А если вам и не удастся расслышать его слова, то вы увидите, как вдруг он широко, чуть не на метр, расставит руки, желая поразить своего слушателя. Это он показывает размеры рыбы. Нет, не той рыбешки, которую они поймали, а той огромной рыбины, которую они упустили. Она была уже почти у них в руках, у самой поверхности воды. Да, у самой поверхности. Если сосчитать всех огромных рыб, которые были вытащены почти на самую поверхность наших озер, количество их окажется просто невероятным. Или, во всяком случае, оно представлялось мне таким в былые времена, когда у нас еще существовали бары и ресторанчики, где подавали это гнусное шотландское виски и этот отвратительный джин. Противно даже вспоминать о таких вещах, не так ли? Зато всю зиму в этих ресторанчиках отлично ловилась рыба.

Стало быть, как уже было сказано выше, мы решили выехать на рассвете. Чарли Джонс, служащий железно дорожного управления, сказал, что в Висконсине, когда он был еще мальчишкой, они обычно выходили в пять утра – не вставали в пять утра, а в пять были уже на месте. Оказывается, где-то в Висконсине есть озеро, где окуни водятся тысячами. Кернин, адвокат, сказал, что, когда он был мальчишкой – они жили тогда на озере Россо, – они выходили в четыре. Да, на озере Россо есть такое место, где окуней видимо-невидимо; люди просто не успевают закидывать удочки. Однако найти это место трудно, очень трудно. Сам Кернин мог бы его найти, но, как я понимаю, маловероятно, чтобы какой-нибудь другой человек мог сделать это. И ту отмель в Висконсине тоже, пожалуй, не найти. Стоит вам разыскать ее, и все будет в порядке, но это очень-очень трудно. Чарли Джонс может ее найти. И будь мы сей час в Висконсине, он привел бы нас прямо на место, но, по-видимому, никто другой, помимо Чарли, не знает, как туда добраться. Точно так же обстояло дело и с полковником Морсом. Он знал одно местечко на озере Симко, где постоянно удил рыбу много лет назад, и. пожалуй, он мог бы найти это местечко даже и сейчас.

Я уже говорил, что Кернин – адвокат, Джонс – железнодорожник, а Попли – банкир. Но мог бы не говорить. Читатель догадался бы об этом и сам. В любой компании рыболовов всегда найдется адвокат. Вы сразу отличите его. Единственный из всех, он вооружен рыболовным сачком и складным стальным удилищем с катушкой, при помощи которой рыбу вытаскивают на поверхность воды.

И там всегда имеется банкир. Банкира вы сразу узнаете по его нарядному виду. В банке Попли ходит в своем банковском костюме. Собираясь на рыбалку, он надевает рыболовный. Из этих двух костюмов второй явно лучше первого, потому что на банковском есть пятна от чернил, а на рыболовном нет ни одного пятна от рыбы.

Что касается нашего железнодорожника, то – и читатель знает это не хуже меня – его всегда можно узнать по длинной жерди, которую он сам срезал в лесу, и по десятицентовой леске, намотанной на ее конец. Джонс говорит, что такой леской он может поймать столько же рыбы, сколько Кернин – своим патентованным складным удилищем с катушкой. Что правда, то правда. Ровно столько же, ни больше и ни меньше.

Но Кернин утверждает, что с помощью его патентованного снаряда можно, подцепив рыбу на крючок, дать ей как следует заглотнуть его. А Джонс говорит, что ему плевать на это: насадите ему рыбу на крючок, и он iyi же вытянет ее из воды. Кернин уверяет, что Джонс упустит ее. Но Джонс говорит, что у него рыба не уйдет. Он берется вытащить рыбу, и он вытащит ее. Кернин рассказывает, что ему не раз случалось (на озере Россо) держать рыбу на крючке больше получаса. Теперь я уже забыл, почему он переставал ее держать. Возможно, что рыбе просто надоедало висеть на крючке так долго, и она уходила.

Кернин и Джонс чуть не целый час обсуждали при мне вопрос о том, чья удочка лучше. Быть может, вам тоже случалось присутствовать при подобных спорах. Боюсь, что они неразрешимы.

Решение ехать на рыбалку было принято нами в маленьком гольф – клубе нашего курортного городка, на той самой веранде, где мы обычно сидим по вечерам. О, это совсем маленький клуб, без претензий! Площадка здесь недостаточно хороша для гольфа, и, говоря откровенно, мы не слишком часто гоняем по ней мяч. И, уж конечно, не обедаем в нашем клубе– он для этого не годится. Бутылочку здесь тоже не разопьешь – сухой закон! Но все-таки мы приходим сюда и сидим. Сидеть здесь очень приятно. В конце концов, что еще остается при настоящем положении вещей?

Итак, решение о рыболовной вылазке было принято именно здесь.

Эта мысль пришлась по душе всем нам. По словам Джонса, он давно уже ждал, чтобы кто-нибудь из нас организовал такую экспедицию. По-видимому, это было единственное развлечение, которое он любил по-настоящему. Я же был просто в восторге, что поеду вместе с этой четверкой истинных рыболовов. Правда, сам я не удил рыбу почти десять лет, но рыбная ловля – моя давнишняя страсть. Я не знаю в жизни большего наслаждения, чем-то, которое ощущаешь, когда, подцепив на крючок четырехфунтового окуня, вытаскиваешь его из воды и взвешиваешь на руке. Но, повторяю, я не выезжал на рыбную ловлю уже десять лет. Да, это правда, каждое лето я живу у самой воды, и – как я только что сказал – страстно люблю удить рыбу... Но все-таки, сам не знаю почему, за десять лет я ни разу не вы брался на реку. Каждый рыболов хорошо знает, как это получается. Время пролетает незаметно, а годы уходят. И все же я удивился, узнав, что Джонс, этот заядлый спортсмен, не выезжал на рыбную ловлю – как это только что выяснилось – целых восемь лет. А я-то воображал, что он просто днюет и ночует на воде. Полковник Морс и Кернин – я был изумлен, узнав это, – не были на рыбной ловле уже двенадцать лет, то есть ни разу после того дня (это обнаружилось в ходе нашей беседы), когда они вместе ездили на озеро Россо и Кернин вытащил настоящее чудовище пяти с половиной фунтов– так они утверждали. Впрочем, нет – кажется, он не вытащил его. Да, да теперь я припоминаю, он не вытащил его, Он подцепил его на крючок и мог бы вы тащить, он чуть не вытащил его, но все-таки не вытащил. Да, именно так. Теперь я вспомнил, как Кернин и Морс немного поспорили между собой– нет, нет, вполне дружелюбно! – относительно того, кто был в этом виноват – мямля Морс, слишком долго провозившийся с сачком, или осел Кернин, прозевавший время для под сечки. Все это было сказано самым дружеским тоном. Ведь история произошла так давно, что оба могут теперь вспоминать о ней без малейшей горечи или обиды. В сущности, она даже забавляет их. Кернин сказал, что никогда в жизни не видел ничего смешнее бедного старины Джека (так зовут Морса), окунающего свой сачок не туда, куда надо. А Морс сказал, что никогда не забудет, как бедный старина Кернин дергал свою леску то вправо, то влево, не зная хорошенько, в какую сторону тянуть. И, вспоминая об этом, оба хохотали.

Они бы еще долго хохотали, если бы не Чарли Джонс, который прервал их, сказав, что, по его мнению, рыболовный сачок – никому не нужная, дурацкая вещь. Попли согласился с ним. Но Кернин возразил, что без сачка вы можете упустить всю вашу рыбу – она плюхнется в воду у самого борта. Джонс сказал, что это не так: если крючок хорошенько зацепит рыбу и в руках у него, Джонса, будет прочная леса, рыба никуда от него не уйдет. Попли подтвердил его слова. Если его крючок глубоко вонзится рыбе в глотку, сказал он, а леска будет короткая и прочная, и если на другом конце лески будет находиться он, Попли, то рыба никуда не уйдет. Ей это не удастся. В противном случае Попли будет знать, почему она ушла. Одно из двух: либо рыба никуда не уйдет, либо Попли будет знать, почему она ушла. В этом есть железная логика.

Впрочем, некоторым из моих читателей, быть может, уже приходилось слышать подобные споры.

Итак, мы договорились выехать на следующее утро, и притом как можно раньше. Все наши мальчики были единодушны в своем решении. Когда я говорю «мальчики», я употребляю это слово в том смысле, какой оно имеет среди рыболовов: так они называют людей в возрасте примерно от сорока пяти до шестидесяти пяти. В рыбной ловле есть нечто такое, что сохраняет людям молодость. Если человек изредка, ну, скажем, раз в десять лет, забывает все свои дела и отправляется на рыбалку, это поддерживает в нем бодрость.

Все мы сошлись на том, что ехать надо на моторной лодке, на большой моторной лодке, говоря точнее – на самой большой моторной лодке, какая имеется в нашем городке. Мы могли бы поехать и на обыкновенной греб ной лодке, но это совсем не то. Кернин говорит, что человек, сидящий на обыкновенной лодке, не в состоянии дать рыбе возможность хорошенько клюнуть. Борт лодки так низок, что рыба, когда ее вытащишь, может, сорвавшись с крючка, перепрыгнуть через борт и уйти. Попли сказал, что на обыкновенной гребной лодке нет комфорта. В моторке человек может вытянуть ноги как ему угодно. Чарли Джонс сказал, что в моторке можно откинуться назад и к чему-нибудь прислониться. А Морс сказал, что в моторке никогда не устает шея. Молодые неопытные мальчики (в узком смысле этого слова) никогда не думают о такого рода вещах. По этому через несколько часов после выезда у них устает шея, тогда как опытным рыболовам, расположившимся на моторной лодке, не приходится напрягать спину и шею, а в те промежутки времени, когда рыба перестает клевать, они даже успевают вздремнуть.

Как бы там ни было, но все наши «мальчики» едино душно признали, что у моторной лодки есть одно громадное преимущество: можно нанять человека, который нас повезет. Этот человек раздобудет для нас червей, позаботится о запасных лесках, и, кроме того, он сможет заехать за каждым из нас в отдельности– все мы жили у воды, но в разных местах. В общем, чем больше мы думали о преимуществах, связанных с тем, чтобы нанять человека, тем больше нам нравилась эта мысль. Когда «мальчик» превращается в мужчину, ему нравится иметь «человека», который бы делал за него его работу.

Тем более что Фрэнк Ролле, человек, которого мы решили нанять, не только являлся обладателем самой большой во всем городе моторной лодки, но и знал озеро. Мы позвонили по телефону в его шлюпочный сарай и сказали, что дадим ему пять долларов, если он заедет за нами пораньше утром– разумеется, при условии, что он знает, где водится рыба. Он сказал, что знает.

Говоря чистосердечно, я просто не помню, кто из нас первым упомянул о виски. Ведь в наше время каждый должен соблюдать осторожность. Мне кажется, что все мы уже давно думали о виски и только потом кто-то высказал эту мысль вслух. Существует своего рода традиция – едешь на рыбалку, бери с собой виски. Нет такого мужчины, который бы не утверждал, что в шесть часов утра ему просто необходимо холодное, не разбавленное виски. Говоря о виски, люди употребляют выражения, в которых сквозит глубокая нежность. Один уверяет, что, когда едешь удить рыбу, никак не обойтись без глоточка доброго виски. Другой говорит, что стаканчик виски– это самое подходящее дело, а остальные сходятся на том, что ни один мужчина не станет настоящим рыболовом без хорошей порции этой «живительной влаги», этого «нектара», этого «напитка богов». В душе каждый считает, что ему-то лично виски совершенно ни к чему. Но он чувствует, что мальчикам, когда они собираются всей компанией, оно просто не обходимо. Так было и с нами. Полковник сказал, что он при несет с собой бутылочку спиртного. Попли сказал: нет, он принесет ее сам. Кернин сказал, что это – его забота. А Чарли Джонс сказал: нет, выпивку принесет он. Выяснилось, что у полковника есть дома отличное шотландское виски. Как это ни странно, но у Попли тоже оказалось дома такое виски. И объясняйте как хотите, но обнаружилось, что шотландское виски имелось в доме у каждого из нас. Итак, по окончании дискуссии было установлено, что все пятеро намерены принести с собой по бутылке виски. И, стало быть, каждый из нас полагал, что остальные выпьют в течение утра по бутылке с четвертью на брата.

Очевидно, мы проговорили на веранде далеко за полночь. Было, пожалуй, ближе к двум, чем к часу, когда мы наконец кончили нашу беседу. Но все мы реши ли, что это ничего не значит. Попли сказал, что для него три часа сна– если только это настоящий, крепкий сон, – важнее десяти. Кернин сказал, что юристу часто приходится спать урывками. А Джонс сказал, что когда человек работает на железной дороге, ему ничего не стоит немножко урезать свой сон.

Так что все мы нисколько не сомневались, что к пяти часам будем в полной боевой готовности. План наш был гениально прост. Такие люди, как мы, занимающие солидное положение в обществе, умеют быть хорошими организаторами. Попли говорит, что, в сущности, только благодаря нашим организаторским способностям мы и стали тем, что мы есть. Итак, наш план был таков: в пять часов Фрэнк Ролле проезжает на своей лодке мимо наших домов и громко свистит, а мы спускаемся вниз, каждый к своему причалу, захватив удочки и все снаряжение. Таким образом, мы отправимся на отмель без малейшей проволочки.

Погода в расчет не принималась. Было решено, что даже дождь ничего не может изменить. Кернин сказал, что во время дождя рыба клюет еще лучше. И все согласились, что, если человек глотнет спиртного, ему не чего бояться нескольких капель дождя.

Итак, мы разошлись, горя нетерпением поскорее осуществить наш замысел. Даже и сейчас я все еще считаю, что в плане нашей вылазки не было ничего ошибочного или несовершенного.

Адский свист Фрэнка Роллса раздался напротив моей дачи в какой-то немыслимо ранний утренний час. Даже не вставая с постели, я увидел в окно, что для ловли рыбы день был совершенно неподходящий. Не то чтобы шел дождь– нет, я имею в виду не это. Но был один из тех странных дней– не ветреный, нет, ветра не было, – когда в воздухе носится нечто, ясно указывающее каждому, кто хоть немного смыслит в ловле оку ней, что выезжать на рыбалку совершенно бесполезно. Рыба не станет клевать в такой день, – я твердо знал это.

Пока я лежал, переживая свое горькое разочарование, Фрэнк Ролле продолжал свистеть, но уже напротив других коттеджей. Всего я насчитал тридцать свистков. Потом я впал в легкую дремоту. Я не спал – нет, это была именно дремота, я не могу подобрать другого слова. Мне стало ясно, что остальные «мальчики» отказались от своего намерения. Так имело ли смысл выходить одному мне? Я остался там, где я был, и продремал до десяти часов.

Когда попозже утром я вышел в город, меня поразили огромные объявления в лавках и ресторанах:

РЫБА! СВЕЖАЯ РЫБА!

СВЕЖАЯ ОЗЕРНАЯ РЫБА!

Интересно все-таки, где же, черт возьми, они берут ее, эту рыбу?

Из сборника «При свете рампы» 1923г.

МОЙ ПОГИБШИЙ ДОЛЛАР

Мой друг Тодд должен мне доллар. Он занял его еще год назад и, боюсь, теперь уже мало надежды, что он когда-нибудь вернет мне его. Когда я вижусь с ним, то всякий раз убеждаюсь, что он забыл об этом долге. Он встречает меня по-прежнему – все с той же дружеской улыбкой. Мой доллар совершенно вылетел у него из головы. Ясно, что я никогда не получу его обратно.

И в то же время мне ясно и другое – всю свою жизнь я буду помнить, что Тодд должен мне доллар. Я уверен, что это обстоятельство нисколько не нарушит нашей дружбы, но мне никогда не удастся забыть об этом факте. Не знаю, как другие, но я, если кто-нибудь должен мне доллар, не могу не думать об этом, пока я жив.

Позвольте мне рассказать все по порядку. Тодд занял у меня этот доллар восьмого апреля прошлого года (я привожу дату на всякий случай – а вдруг эти строки когда-нибудь попадут на глаза Тодду), как раз перед своим отъездом на Бермудские острова. Ему понадобился один доллар, чтобы заплатить за такси, и я одолжил ему этот доллар. Все произошло очень просто, естественно, и я опомнился лишь тогда, когда дело было сделано. «Дай-ка мне доллар», – попросил он, «Пожалуйста, – ответил я. – А тебе не мало будет доллара?»

Я думаю – нет, я даже уверен, – что когда Тодд брал у меня этот доллар, он намеревался вернуть его.

Из Гамильтона, с Бермудских островов, он прислал мне письмецо. Распечатывая конверт, я надеялся, что доллар окажется внутри. Но там его не было. Тодд просто писал, что жара доходит у них чуть не до ста градусов, и эта цифра на миг насторожила меня.

Тодд вернулся через три недели. Я пошел встречать его на вокзал – не из-за доллара, нет, а просто потому, что я и в самом деле отношусь к нему с большим уважением. Мне казалось, что после трехнедельного отсутствия ему будет приятно увидеть, что кто-то ждет его на перроне. Я сказал:

– Давай возьмем такси и поедем в клуб.

Но он ответил:

– Нет, лучше пройдемся пешком.

Вечер мы провели вместе и беседовали о Бермудских островах. Я все время думал о моем долларе, но, конечно, не заговаривал о нем. Как-то неловко напоминать о таких вещах. Я только спросил, какая валюта имеет хождение на Бермудах и как там идет американский доллар – по номиналу или нет. На слове «доллар» я сделал некоторое ударение, но сказать прямо так и не смог.

Лишь спустя некоторое время (мы с Тоддом встречались в клубе почти ежедневно) я убедился, что он совершенно забыл о долларе. Как-то я спросил у него, во что обошлась ему поездка, и он сказал, что не занимался подсчетом. Еще через несколько дней я спросил, вошел ли он в колею после поездки, и он ответил, что успел забыть о ней. Итак, все было кончено – я понял это.

При всем том я не испытываю к Тодду ни малейшей неприязни. Просто я добавил его к списку людей, которые задолжали мне доллар и забыли об этом. Теперь их осталось уже совсем немного. Я отношусь к ним ничуть не хуже, чем к остальным, и хотел бы только одного – забыть.

С Тоддом я встречаюсь очень часто. Всего два дня назад мы вместе были на одном обеде, и он, по-видимому, без всякой задней мысли, вдруг заговорил о Польше. Он сказал, что Польша никогда не заплатит своих долгов. Уж, кажется, подобная вещь должна была бы напомнить ему, не так ли? Но нет, судя по всему, он ни о чем не вспомнил.

И вот с течением времени некая мысль – очень тягостная мысль – начала преследовать меня. Вот она. Если Тодд занял у меня доллар и начисто забыл об этом, то весьма возможно – да, теоретически это вполне вероятно, – что найдутся люди, которым я тоже должен доллар и о которых я тоже совершенно забыл. И, может быть, таких людей много. Чем больше я об этом думаю, тем меньше мне это нравится, ибо я уверен, что если я когда-нибудь забыл отдать доллар, то уж никогда не отдам его – во всяком случае, на этом свете.

Если такие люди существуют, я прошу их громко заявить об этом. Но не всех сразу. В умеренных количествах и, если возможно, в алфавитном порядке, чтобы я мог сразу же занести их фамилии в список. При этом я не включаю сюда людей, которые могли когда-нибудь одолжить мне случайный доллар во время игры в бридж. Я также не вспоминаю (вернее, стараюсь не вспоминать) о человеке, который месяц назад одолжил мне тридцать центов на бутылку содовой в Детройтском спортивном клубе. Я всегда считал, что нет ничего лучше содовой воды после утомительной поездки через канадскую границу, а тот тип, который ссудил мне эти тридцать центов, отлично знает, чем он мне обязан. Но если кто-нибудь когда-нибудь одолжил мне доллар на такси, когда я уезжал на Бермудские острова, я хочу отдать его.

Более того. Я хочу организовать всеобщее движение под названием – «Назад, к честности!». Я хочу, чтобы люди возвращали даже и те случайные доллары, которые были им одолжены в порыве великодушия. Позволю себе напомнить, что безукоризненная честность – это краеугольный камень, на котором зиждется существование величайших наций мира.

В заключение я хочу убедительно попросить моих читателей, чтобы ни один из них по рассеянности не оставил эту книгу в таком месте, где ее мог бы увидеть мистер Тодд, член Монреальского университетского клуба.

КАК Я УБИЛ СВОЕГО ДОМОВЛАДЕЛЬЦА

Так как теперь уже всем известно, что я убил хозяина дома, где мы снимаем квартиру, мне хочется дать нечто вроде публичного объяснения по поводу того, что произошло.

Меня со всех сторон убеждали, что это совершенно излишне, но сам я переживал этот инцидент так болезненно, что, в конце концов, почувствовал себя вынужденным явиться к полицейскому комиссару, чтобы отдать ему полный отчет в том, что я совершил. Он сказал, что давать объяснения совершенно незачем. Никто этого не делает – к чему они?

– Вы убили вашего домовладельца? – сказал он. – Прекрасно, Ну и что же?

Я спросил у него, не являются ли мои действия до некоторой степени подведомственными закону. Но он покачал головой.

– С какой стороны? – спросил он.

Я объяснил ему, что эта история, поставила меня в какое-то ложное положение, что поздравления, которые я получаю от друзей и даже от лиц, совершенно незнакомых, едва ли можно считать заслуженными, если принять во внимание все детали; словом, что мне бы хотелось, чтобы все обстоятельства дела были преданы какой-то гласности.

– Хорошо, – сказал полицейский комиссар. – Если уж вы непременно хотите, можете заполнить бланк.

И стал рыться в своих бумагах.

– Как вы сказали? – спросил он. – Вы уже убили своего домовладельца или только собираетесь его убить?

– Я уже убил его, – ответил я твердо.

– Прекрасно, – сказал полицейский. – А то, знаете, у нас на эти случаи существуют различные формы бланков.

Он протянул мне длинный печатный бланк с рядом вопросов: возраст, род занятий, мотивы убийства (если таковые имеются) и т. д.

– Что я должен написать в графе «мотивы»? – спросил я.

– По-моему, – ответил он, – лучше всего написать просто «никаких» или, если угодно, – «обычные».

Затем он вежливо выпроводил меня из кабинета, выразив надежду, что я похороню своего домовладельца, а не брошу его труп на произвол судьбы.

Меня это свидание не удовлетворило. Я нисколько не сомневаюсь в том, что полицейский комиссар точно следовал букве закона. В самом деле, если бы всякий раз, когда квартирант подстреливает своего домовладельца, приходилось заводить следствие, это было бы утомительно и скучно.

Как правило, хозяина дома убивают в связи с повышением квартирной платы, и тут не требуется никаких лишних слов. «Я намерен увеличить вашу квартирную плату на десять долларов в месяц», – заявляет хозяин. «Отлично, – говорит квартирант. – Тогда я убью вас». Иногда он делает это, а иногда забывает.

Однако мой случай существенно отличается от остальных. Ибо предложение Национального союза квартиронанимателей наградить меня в следующую субботу золотой медалью чрезвычайно обострило ситуацию и вынуждает меня дать необходимые объяснения.

Я отчетливо помню, как лет пять назад мы с женой пришли снимать эту квартиру. Хозяин сам показывал нам ее, и я должен признаться, что в его поведении не было тогда ничего или почти ничего такого, что могло бы навести на мысль о каком бы то ни было отклонении от нормы.

Лишь один незначительный эпизод остался у меня в памяти. Хозяин извинился перед нами за недостаток места для стенных шкафов.

– В этой квартире мало шкафов, – сказал он. Услышав это, я почувствовал какую-то неловкость.

– Что вы! – возразил я. – Да вы посмотрите, как просторна эта кладовка! В ней, по крайней мере, четыре квадратных фута.

И он покачал головой и повторил, что шкафов мало и они недостаточно вместительны.

– Я должен поставить здесь другие шкафы, получше, – сказал он.

Два месяца спустя он поставил новые шкафы. Я был поражен – право же, тут было что-то противоестественное, – когда оказалось, что он не повысил при этом квартирной платы.

– Разве в связи с установкой шкафов вы не собираетесь повысить плату за квартиру? – спросил я.

– Нет, – ответил он. – Они обошлись мне всего в пятьдесят долларов.

– Но, дорогой мой, – возразил я, – ведь на пятьдесят долларов вы можете получить шестьдесят долларов чистой прибыли в год.

Он согласился со мной, но сказал, что все-таки не будет повышать квартирную плату. Обдумав это, я решил, что его поведение могло быть симптомом начальной стадии пареза или склероза сосудов головного мозга. В то время у меня еще не было намерения убить его. Оно появилось позднее.

Я не припомню, чтобы до весны следующего года произошло что-нибудь существенное. Весною же хозяин неожиданно явился к нам, извинился за свое вторжение (факт уже сам по себе несколько подозрительный), и заявил, что намерен переменить обои во всей квартире. Я убеждал его не делать этого.

– Этим обоям всего десять лет, – сказал я.

– Да, – ответил он. – Но за это время цена на них поднялась вдвое.

– Хорошо, – сказал я твердо. – Если так, вы должны повысить квартирную плату на двадцать долларов в месяц.

– Нет, не должен, – ответил он.

Этот неприятный разговор повлек за собой явное охлаждение между нами на несколько месяцев.

Последующие наши столкновения носили еще более острый характер. Все помнят резкое увеличение квартирной платы в связи со страшным ростом цен на строительные материалы. Наш хозяин отказался повысить плату за квартиру

– Цены на строительные материалы выросли по меньшей мере на сто процентов, – сказал я.

– Прекрасно, – ответил он. – Но я ничего не строю. Я всегда получал десять процентов на капитал, вложенный мной в эту собственность, и продолжаю получать их.

– Подумайте о вашей жене, – сказал я. Не хочу – ответил он.

– Но вы обязаны думать о ней, – настаивал я, – Довожу до вашего сведения, что только вчера я прочел в газете письмо некоего домовладельца – одно из прекраснейших писем, какие мне когда-либо приходилось читать (я хочу сказать – из писем домовладельцев), и он пишет там, что рост цен на строительные материалы вынудил его подумать о жене и о детях. Такой трогательный призыв!

Меня он не трогает, – ответил мой домовладелец. – Я не женат.

– Ах, так! – сказал я. – Не женаты. Пожалуй, именно тогда мне впервые пришла мысль, что этого человека следует устранить.

Затем последовал ноябрьский эпизод, Очевидно, все мои читатели помнят о пятидесятипроцентном увеличении квартирной платы, которое было предпринято, чтобы отпраздновать День перемирия . Мой домовладелец отказался присоединиться к сей торжественной акции. Подобное отсутствие патриотизма у этого человека привело меня в сильнейшее негодование. Точно такая же история произошла при повышении квартирной платы, которым было решено ознаменовать приезд к нам маршала Фоша, а также позднее – когда квартирная плата была поднята, если не ошибаюсь, на двадцать пять процентов в честь демобилизованных участников войны. Это было чисто патриотическое движение, которое возникло стихийно, без всякой предварительной подготовки.

Я сам слышал, как многие солдаты говорили, что это был первый сюрприз, которым их встретила родина, и что они никогда его не забудут.

Еще через некоторое время последовало новое увеличение квартирной платы, организованное в честь приезда принца Уэльского. Лучшее приветствие трудно было бы придумать.

Мой домовладелец – увы! – оставался в стороне от всех этих проявлений патриотизма. Он ни разу не увеличил квартирную плату.

– Я получаю свои десять процентов, – повторял он, – с меня хватит.

Теперь я понимаю, что парез или склероз, очевидно, полностью завладели какой-то долей или даже целым полушарием его головного мозга.

Я стал обдумывать план действий.

Решающий момент наступил в прошлом месяце. Квартирная плата была резко – и совершенно правильно – повышена с целью уравновесить падение немецкой марки. Это мероприятие было, разумеется, основано на солидных аргументах, понятных каждому деловому человеку.

Совершенно очевидно, что, если бы мы ничего не противопоставили падению марки, это могло бы погубить нас. Дешевая немецкая марка позволила бы немцам отобрать у нас наши дома.

Я ждал три дня, тщетно надеясь получить извещение о повышении платы за мою квартиру.

Потом я отправился к хозяину в его контору. Не отрицаю, я был вооружен, но у меня было смягчающее обстоятельство: я знал, что мне придется иметь дело с человеком ненормальным, с душевнобольным, с человеком, у которого половина головного мозга уже поражена склерозом.

Я не стал тратить лишних слов на предварительные объяснения.

– Вам известно о падении немецкой марки? – спросил я.

– Да,– ответил он. – И что же из этого следует?

– Ничего, – сказал я. – Намерены вы повысить плату за мою квартиру или нет?

– Нет, – произнес он упрямо. – Не намерен.

Я поднял револьвер и выстрелил. В эту минуту он сидел ко мне боком. Всего я произвел четыре выстрела. Сквозь дым мне удалось рассмотреть, что первый из них разнес в клочки его жилет, второй сорвал с него воротничок, третий и четвертый пробили на спине подтяжки. По-видимому, он был в состоянии коллапса. Сомневаюсь, чтобы ему удалось выбраться на улицу. Но даже и в этом случае он, безусловно, не смог бы уйти далеко.

Я оставил его там, где он был, и, как уже сказал, отправился в полицию.

Если Союз квартиронанимателей наградит меня медалью, я хочу, чтобы это было сделано с полным пониманием того, что произошло.

Из сборника «В садах глупости» 1924г.

ЛИТЕРАТУРА БИЗНЕСА ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

Теперь, когда бизнес занял столь важное место в нашей жизни, совершенно очевидно, что ему суждено поглотить хрупкие создания рук человеческих, которые мы привыкли называть искусством и литературой. Им остается либо приспособиться, либо погибнуть. Приводимые ниже повести могут служить примером тою, каким образом мы предполагаем осуществить необходимую перестройку. Каждому, кто имеет хоть какое-нибудь отношение к выпуску журналов, несомненно известно, что помещаемая в них реклама давно уже стала намного интереснее основного текста. Ее составляют наиболее высококвалифицированные и высокооплачиваемые журналисты, ее лучше иллюстрируют, и, естественно,она занимательнее и живее всего остального. Короче, деловой человек начинает чтение журнала с реклам и, только досконально изучив их, обращается к куда более скучным страницам в середине, которые обычно заполняют повестями, рассказами и прочей художественной литературой. Создалось угрожающее положение, и, мне кажется, пришло время нашим писателям подумать о том, как сделать свою продукцию более привлекательной для читателя.

По-моему, самый лучший выход – это заимствовать у рекламы присущий ей способ идеализации и точную, блестяще поставленную информацию, широко освещающую все, что касается одежды, тканей и соответствующих цен. Возникшая в результате перестройки новая литературная школа сможет с успехом создавать повести и рассказы по нижеследующему образцу.

РОНАЛД ИЗ «РЕКЛАМ»

Повесть, предназначенная для последних страниц журнала

Первые детские воспоминания Роналда Элликотта, которому посвящено наше повествование, связаны с родовым имением его отца в Новой Англии на берегах реки Пообчистимихнемного, ныне привлекающей множество туристов. Из Нью-Йорка и Бостона вы легко можете добраться туда на машине или же воспользоваться услугами Бостонско-Мейнской железнодорожной компании, которая доставит вас к месту назначения и обратно в комфортабельных поездах с вагонами-ресторанами; компания охотно принимает жалобы от клиентов в случае проявления грубости со стороны ее служащих. В этом райском уголке прошли детские годы Роналда. Дом, в котором он жил, был типичной колониальной усадьбой, известной среди соседей под названием «Рекламы». Она была построена в колониальном стиле (см. приложение), с высокой галереей и широкой покатой кровлей, крытой ЧУДО-дранкой новейшей конструкции, главное преимущество которой состоит в том, что при ее применении снижаются расходы на рабочую силу, поскольку два кровельщика легко укладывают триста квадратных футов (30 X 10 футов) дранки в день. Именно эта дранка заслужила краткий, но выразительный отзыв мистера Р. О. Уудхеда (см. вкладыш), известного строителя из Потсдама, Нью-Хемпшир, который сказал: «Она уменьшает расходы».

В этой уединенной тиши Роналд провел годы отрочества, коротая дни свои в мечтах и грезах. Если случалось, что сон почему-то бежал его очей, он вдыхал через нос порошок СПИ-УСНИ и немедленно погружался в сладостную дрему, от которой пробуждался свежим и бодрым, – и все это за пятьдесят центов пакет.

Когда Роналду исполнилось девятнадцать лет, в «Рекламы» приехала погостить его дальняя родственница, Прелестная Присцилла. Она осталась круглой сиротой после смерти родителей, которые не знали, что десять минут упражнений на полу собственной спальни по системе ПРАКТО сохранили бы им жизнь на долгие годы. К. тому же, по глупости опекуна, не имевшего ни малейшего понятия о том, что вопрос помещения капитала превратился теперь в науку, которую можно постичь за семь уроков, высылаемых наложенным платежом по первому требованию, бедняжка оказалась без единого цента.

Хотя у Прелестной Присциллы не было за душой ни цента, прибыв в «Рекламы», она тотчас же пронзила юное и впечатлительное сердце Роналда. Когда Присцилла вышла из машины, снабженной шинами с гарантией пробега на двадцать тысяч миль и с исключительно мягким ходом по любому шоссе, покрытому АСФАЛЬТО-СМЕСЬЮ, которую под силу уложить даже ребенку, она была хороша как картинка и всем видом своим ласкала глаз. Одета она была в модный костюм от БЕРСАЛЬЕРИ, который сочетает элегантность с удобством и обладает тем преимуществом, что годится на все размеры и идет без исключения всем дамам: не только стройным, как Присцилла, но и полным. Каталог имеющихся в продаже моделей с указанием размеров и полезными советами покупателям прилагается к каждому костюму, и мы не сомневаемся, что, выходя из машины, Присцилла имела этот каталог при себе, На голове у нее красовалась модная в этом сезоне шляпа а-ля фашист, которая убивает наповал за сто ярдов, а ножки ее были обуты в высокие светло-коричневые ботинки, сочетающие изящество с удобством благодаря стараниям специалистов фирмы, разработавших модель, которая не давит в подъеме, а также эластично гнется при ходьбе, не сжимая костей антракса. Глубоко под костюмом (очень глубоко!) Присцилла носила плотно облегающее импортное (прямо из Лиона!) комбине последнего образца, без которого не может обойтись ни одна современная женщина. Словом, когда мы говорим, что эта девушка была хороша как картинка и могла бы прельстить не только отшельника (или рака-отшельника), но даже студента выпускного курса, мы отнюдь не впадаем в преувеличение.

При виде девушки Роналд, одетый в серый костюм (последняя модель фирмы ТЕПЕРЬ ИЛИ НИКОГДА) и темно-коричневые ботинки, почувствовал, что теряет свое сердце навеки.

В последующие дни наш юный герой стал постоянным спутником и даже более того – руководителем и наставником прелестной девушки, Страстный любитель гольфа, Роналд посвятил свою очаровательную кузину в тайны этой игры и научил ее выбирать мячи только марки СМАСКО 1924, покрышки которых (гарантия!) никогда не лопаются и не рвутся. Проникнув затем в тайны МАДЖОНГА – превосходные комплекты принадлежностей для этой игры поступили сейчас в продажу прямо из Китая (обратите внимание: прямо из Китая!),– молодые люди нашли великолепное занятие, освободившее их от всяческих раздумий.

С каким несказанным удовольствием наблюдал Роналд в эти дни сладостной дружбы, как зреет ум его юной избранницы, Желая способствовать ее дальнейшему развитию, молодой человек купил и читал ей вслух «Заочный курс политической экономии» и «Руководство по муниципальному налогообложению» – пособия, знакомство с которыми позволило бы девушке занять ответственный пост налогового инспектора, а также муниципального советника или инженера-экономиста. Кроме того, они проштудировали курсы; «Калькуляция себестоимости» и «Исчисление накладных расходов», с помощью которых Присцилла получила достаточную подготовку, чтобы быть страховым агентом, а также выполнять в страховом обществе работу по оценке нанесенного стихийным бедствием ущерба или в ликвидационной комиссии – по оценке наличного имущества банкрота. Так с каждым днем ум девушки неизмеримо обогащался, и все шире становился ее взгляд на мир. А как сказал доктор лесоводства, профессор О. Дж. Хутч, учредитель Всемирных курсов заочного обучения (Омаха, авеню 4718, комн. 6) – «Иметь взгляды – значит глядеть в оба!»

Нужно ли подробно описывать те блаженные, но полные томительной тревоги дни, когда Роналд, уже поняв, что полюбил, то взмывал на крыльях надежды, то сгибался под бременем отчаяния? Достаточно сказать, что, если бы не последняя новинка – подтяжки ДЕРЖИ КРЕПКО с передвижной центральной пряжкой, рассчитанные на самые резкие движения плеч, бедняга никогда не выдержал бы такой нагрузки. Несомненно, что только это великолепное устройство помогло молодому человеку справиться со страшным напряжением трудных дней, позволяя расправлять плечи и при этом не давя ему на живот. Словом, перед нами те самые подтяжки, про которые мистер Дж. О. П. Багхауз из Уачиты, штат Канзас (фотография прилагается) сказал следующее: «Я ношу только эти подтяжки!»

В эти сказочные, дни влюбленный Роналд не раз пытался найти способ выразить обуревавшие его чувства, но, увы, не находил для них слов. Узнав, что цветы можно заказывать по телеграфу в любой адрес, он засыпал Присциллу букетами со всех концов страны. Телеграфные заказы принимаются круглосуточно и выполняются особым штатом высококвалифицированных специалистов, на чей вкус и умение клиент вполне может положиться. Знаменитый садовод, мистер Дж. Кв. У. Мад из Уостебула (штат Вашингтон) с присущим ему лаконизмом сказал нам об этих заказах: «Будем же ими пользоваться!» Кроме цветов, Роналд посылал еще семена, луковицы и черенки, заказы на которые принимаются на тех же условиях.

Неотвратимо надвигался тот миг, когда Роналд из «Реклам» ощутил необходимость узнать свою судьбу и отважиться на открытое признание. Однако он решил основательно подготовиться к столь важному шагу. Чтобы побороть естественную в его возрасте робость, он приобрел и проштудировал краткое пособие, озаглавленное – «Долой робость! Пользуясь нашей системой упражнений, вы приобретете уверенность в себе за два урока по 50 центов каждый». Роналд выписал эту брошюру по почте, вложив в конверт почтовых марок США на сумму в один доллар. Считаем своим долгом сообщить, что оплата может быть произведена в виде чеков, денежных переводов и любым другим узаконенным способом.

Прелестная Присцилла также подготовилась к объяснению. Она изучила краткое пособие под названием «Что нужно знать молодой девушке» и знала все, что нужно было знать.

И вот наступила роковая минута. Опустившись перед Присциллой на колени, что он мог сделать без всякого риска, так как носил брюки из НЕМНУЩЕЙСЯ ткани, Роналд без труда объяснился в любви, воспользовавшись несколькими заимствованными из упомянутой брошюры фразами. Ответом ему был яркий румянец, заливший щеки Прекрасной Присциллы. Роналд легко (с помощью подтяжек!) поднялся на ноги и прижал девушку к своей груди.

Мы не будем описывать восхитительную церемонию венчания, состоявшуюся в «Рекламах». По случаю бракосочетания Роналда с Прекрасной Присциллой в старом доме была произведена тщательная уборка от чердака до подвалов, и все комнаты были заново отремонтированы. Для этой цели Роналд использовал новую модель пылесоса ПНЕВМО-ВИХРЬ, которую фирма бесплатно предоставляет покупателям на десять дней для проверки в действии; гарантируется полное очищение всех углов и щелей от пыли. Именно эта модель получила блестящий отзыв мистера X. Кв. Оверхеда, известного эксперта из Йеля, который сказал: «Лучшего пылесоса я не знаю!»

Банкет было поручено устроить специализированной фирме. Пригласительные билеты отпечатали в специализированной типографии. Пастору были предложены простые и ясные условия: ему оплачивали стоимость совершения обряда и проезд. Невеста в подвенечном наряде (не понравившаяся заказчику модель принимается обратно, расходы по пересылке оплачиваются фирмой) выглядела очаровательно. На женихе был костюм с личной гарантией портного. И когда счастливая пара опустилась на мягкое сиденье и удобно откинулась на спинку ландо, снабженного рессорами, Роналд заключил Присциллу в объятия и прошептал; «Реклама оправдывает себя».

НАШИ БЛАГОДЕТЕЛИ БИЗНЕСМЕНЫ

Послеобеденные рассуждения, записанные со слов самою скромного из гостей

– Нет, сэр, с дробями я до сих пор не в ладах, – сказал мистер Спагг, хозяин дома, держа в правой руке рюмку портвейна, а в левой – сигару.

И он с гордостью оглядел стол. Все гости, кроме меня, одобрительно закивали,

– Более того, – продолжал мистер Спагг, – за всю мою жизнь они мне ни разу не понадобились.

Последовало всеобщее одобрение.

Спагг, конечно, – фигура, причем, говорят, самая крупная в резиновой промышленности на континенте. За столом собрались сплошь фигуры и короли – рубашечный король, фруктовый король, а в правом углу сидел человек, которого, как я не раз слышал, называли Наполеоном мороженого мяса. Само собой разумеется, что в таком собрании, как я уже упоминал вначале, всегда присутствует несколько Наполеонов, о которых так и говорят: «Ну, прямо Наполеон!», «Ни дать ни взять Наполеон!» и т. д. Ни одно собрание деловых людей без них. не обходится. Кроме того, там было несколько «революционеров». Мне показали человека, который революционизировал заготовку сушеных яблок, и другого, который произвел революцию в сбыте водоустойчивых красителей, и еще третьего., который собирался произвести революцию в продаже яиц. Словом, там собрались те, кого теперь называют воротилами, то есть люди, которые ворочают большими делами. Их, безусловно, нельзя было назвать мыслителями. Мыслить им вообще ни к чему. И когда такие люди говорят, что за всю жизнь им ни разу не потребовалось знакомство с дробями, это, знаете ли, производит впечатление. Если большие люди свободно обходятся без дробей, то кому, скажите на милость, нужны эти дроби?

Но самое интересное ждало меня впереди. Большие люди заговорили о своих «побочных интересах», то есть о том, чем они занимаются наряду с бизнесом.

– Ну, как там дела в твоем университете, Спагг? – спросил бумажный король.

– Спасибо, теперь лучше, – ответил Спагг. – Наконец нашли парня с хорошей деловой хваткой и поставили его во главе. Он теперь перестраивает все хозяйство на новый лад. Мы надеемся, что нынешний годовой баланс будет выглядеть весьма недурно.

– Давно бы так, – удовлетворенно заметил бумажный король.

Они замолчали, и слово взял Наполеон мороженого мяса. Насколько я мог понять, речь шла о церкви, попечителем которой он состоял.

– У него не было ни хватки, ни выдумки, – говорил Наполеон. – Каждое воскресенье одно и то же; что ни проповедь – все о божественном да о божественном. Этого, знаете, никакая паства не выдержит. Людям хочется чего-нибудь современного. Я как-то попытался урезонить старикана: «Неужели вы не можете придумать что-нибудь поинтереснее? Ну, что-нибудь такое, чтобы народ мог отдохнуть от религии!» Какое там! Видно, такой уж он уродился.

– Разве нельзя было устранить его? – спросил кто-то из слушателей.

– Это не так-то просто. У нас не было с ним контракта – у старика имелось письменное назначение, как это делалось в старину (его прислали к нам сорок лет назад), а в письме была об этом всего одна строчка: «Пока господу будут угодны молитвы его». Вот тут и крутись как знаешь. Адвокаты прямо сказали, что не смогут из этого ничего выжать.

Он закурил новую сигару и продолжал:

– Потом еще эта история с кладбищем. Помните, вокруг нашей церкви было кладбище: ивы, памятники и надгробные плиты в траве?

Несколько человек кивнули.

– Запущенное кладбище – плохая реклама для церкви, сами знаете. Памятники старые, плиты наполовину раскрошились, а ивы все какие-то косматые, ни одной порядочной. Нам, конечно, хотелось расчистить это место: убрать старые надгробия, спилить деревья, выложить площадку дерном, а перед входом утрамбовать дорогу и сделать подъезд для машин – знаете, так, полукругом. Ну, старик наш – на дыбы, а без его согласия, как нам объяснили юристы, трогать могилы было рискованно. Есть будто бы какой-то старый закон «о нарушении покоя усопших». На новые кладбища он, как я понимаю, не распространяется, но тут как раз сохранял силу. Прямо безвыходное положение. А от этого кладбища был один только вред: кому охота гнать свою машину по траве, да еще среди могил – того и гляди распорешь шину об осколок плиты.

– Ну и что же вы сделали? – спросил Смит.

– В конце концов мы его все-таки вытурили. Мы ловко обыграли дело с пенсией, и старик согласился уйти в отставку по-хорошему.

– Кто же у вас теперь вместо него?

– Парень что надо! До нас он служил у пресвитериан (а до них, кажется, в англиканской церкви), номы в него вцепились намертво, согласились на все его условия, и он подписал с нами контракт.

– Сколько же вы ему платите?

– Пятнадцать тысяч, – сказал Наполеон, попыхивая сигарой, – Дешевле теперь не заполучить, во всяком случае, стоящего. Такой просто не пойдет. Эти ребята знают себе цену. Тут есть одна страховая компания,, так они готовы взять нашего к себе хоть завтра и дают те же пятнадцать тысяч.

– Так он и в самом деле стоящий? – спросил один из гостей.

– Еще бы! Первоклассный парень! В жизни не встречал священника, который умел бы так поставить рекламу, Видели большой щит с золотыми буквами – ну там, где раньше под старой ивой были солнечные часы? Это он установил. Каждую неделю на щите большущими буквами пишут тему проповеди, так. что можно прочесть на ходу, не останавливая машины. Ведь нас интересуют прихожане солидные, сами понимаете. При старике наш приход был самый бедный в городе, А ведь от бедняков церкви мало проку. Гости громко зашумели в знак согласия.

– Каждое воскресенье – новая тема, и не какое-нибудь там богословие, а все что-то современное, что волнует и привлекает к себе людей. Вот, пожалуйста, в прошлое воскресенье он читал проповедь о Святой земле (он ездил туда лет шесть или семь назад по контракту со «Стандарт Ойл Компани») и показал все так живо (мы установили киноаппарат там, где раньше была купель): нефтяные скважины под Дамаском и буровые вышки у Галилейского моря. Замечательно.

– Но и денежки вы платите ему немалые, – заметил один из гостей. – Не понимаю, как только выдерживают ваши фонды.

– Не только выдерживают, – сказал Наполеон, – но, представьте, мы даже зарабатываем на этом парне. С таким энергичным человеком можно окупить любые затраты. В прошлое воскресенье мы одних пожертвований собрали столько, что покрыли расходы за всю неделю. Вот видите, какая у нас теперь паства.

– Да, здорово, – закивали слушатели.

Больше того. Возьмите хотя бы расходы на содержание помещения. При старике это была главная статья бюджета. Свет и отопление съедали больше половины, и нужно было вечно ломать голову, как все это покрыть. Конечно, вовсе исключить эти расходы нельзя, но можно сделать так, что они потеряют значение. Оказалось, что всякого рода общественные увеселения – концерты, лотереи, танцы и прочее – дают такие сборы, что нам уже не приходится беспокоиться об отоплении и свете. Мы просто и думать об этом забыли.

Оратор умолк. Хозяин, воспользовавшись паузой, наполнил гостям бокалы и сделал знак дворецкому принести еще сигар. Завязался общий разговор, и беседа утратила свой возвышенный характер.

Возвращаясь домой, я невольно думал о том, какие поистине удивительные благодеяния наши бизнесмены делают для Просвещения и Церкви.

РУКОВОДСТВО ДЛЯ ОБРАЗЦОВЫХ ВЛЮБЛЕННЫХ,

или Как выбрать себе спутника жизни на суше и на море

В конце нашей прогулки по саду глупости, познакомившей нас с безрассудствами духа и тела, мы оказались перед самой опасной разновидностью безрассудства, самой древней и в то же время самой современной – перед безрассудством любви. Мы надеемся, мы искренне надеемся, что даже самые нелюбознательные наши читатели задержатся в этом уголке сада и хоть немного заинтересуются тем, что они увидят. В самом деле, мы можем с полным правом сказать, что единственной причиной, побудившей нас взяться за этот раздел нашего исследования, явилось желание удовлетворить настоятельную потребность широких слоев общества... Впрочем, это единственная причина, которая вообще побуждает нас делать что бы то ни было. Поэтому мы предлагаем в самой сжатой форме нечто вроде «Руководства для влюбленных» или «Учебника любви».

ПРЕДИСЛОВИЕ

о том, как важно правильно выбрать жену

Лишь немногие понимают, как важно правильно выбрать жену. Достаточно взглянуть на чужих жен, чтобы убедиться, насколько были легкомысленны выбиравшие их мужчины. Одни из этих женщин слишком маленького роста, другие – чрезмерно высоки. Третьи же, будучи вполне приемлемыми по размеру, отличаются очень низким качеством. У некоторых неудачная или непрочная окраска. Короче говоря, тот, кто желает выбрать себе жену нужной величины и формы, добротной фактуры и подходящего цвета, такую, которая бы не линяла от стирки и не выгорала на солнце, не должен жалеть времени и труда для серьезного изучения этой проблемы. Как часто молодой человек после женитьбы с огорчением признается, что выбрал себе жену слишком поспешно; что, догадайся он проверить ее умственные способности, он ни за что не женился бы на ней; что она не знает многих вещей, которые, как он предполагал, она обязательно должна была знать; что ее чувство юмора намного ниже самых скромных его требований; что она не умеет играть в покер – словом, что он хотел бы переменить решение и выбрать себе другую жену.

Увы, для этих молодых людей надежды уже нет. Их жребий брошен. Но тем, у кого еще все впереди, мы советуем заблаговременно изучить проблему выбора жены с теми вниманием и серьезностью, каких заслуживает столь важный шаг.

В КАКОМ ВОЗРАСТЕ СЛЕДУЕТ ВСТУПАТЬ В БРАК

Итак, прежде всего мы должны поставить вопрос о том, в каком возрасте молодой человек или девушка могут думать о вступлении в брак. В законах штата Нью-Йорк (и многих других штатов), а также в английском обычном праве, на котором основываются эти законы, говорится, что мужчины могут вступать в брак с четырнадцати лет, а женщины – с двенадцати. Но мы с этим не согласны. Нам кажется, что это рановато. В четырнадцать лет мужчина несколько узковат в плечах, да и ростом еще не вышел. К тому же у нас нет полной уверенности, что его характер уже достиг той зрелости, какую он приобретет годам к шестидесяти. Точно так же и двенадцатилетняя девочка все еще в каком-то отношении – вернее сказать, в бесчисленном множестве отношений – не вполне еще развита. Вряд ли она обладает достаточным знанием жизни, чтобы выбрать себе кормчего для ведения семейной ладьи по житейскому морю столь же обдуманно, как выбирают капитанов пароходные компании. Правда, известно, что в Индии женщины выходят замуж двенадцати лет от роду. Но единственное, что мы можем сделать в данном случае, – это отослать читателя к индийскому изданию нашего руководства. Женщины Запада в двенадцать лет еще не сформировались. Благоразумному молодому человеку следует подождать, пока они подрастут. Если же кто-либо хочет взять в жены одну из этих малолетних индусок – это его дело.

Итак, в каком же возрасте юноша или девушка может вступать в брак? Мы не беремся указать точно какой-нибудь определенный момент. Но в жизни любого человека наступает такая минута, когда новые стремления и новые чаяния заставляют его подумать о брачных узах. Если у девушки появляется желание иметь собственный дом – и большой дом – с дворецким и шофером, с двумя автомобилями и ложей в опере, – значит, ей пора искать себе мужа. Ее отец никогда не подарит ей такого дома. То же самое происходит и с юношей. В его жизни наступает момент, когда ему надоедают его приятели, когда его уже не удовлетворяет общество бильярдных маркеров, когда ему несказанно наскучило просиживать вечера с профессиональными боксерами и любителями собак, когда ему хочется поговорить с существом, которое ему милее, чем боксер, и, дороже – если только это возможно, – чем собачник. И вот тогда-то мы уверенно говорим: «Ему пора жениться».

ЧТО НУЖНО ЗНАТЬ МОЛОДЫМ ЛЮДЯМ ПРИ ВСТУПЛЕНИИ В БРАК

Однако давайте остановимся на минутку! Прежде чем юноша или девушка предпримут в этом отношении какие-либо конкретные шаги, они должны хорошенько подготовить себя к браку. Все руководства по данному предмету утверждают это с полным единодушием. Не следует никого торопить. Пусть юноша (или девушка) сначала как следует разберется во множестве необходимых вещей, которые будут очень важны для него (или для нее) в супружеской жизни. Чрезвычайно важно, чтобы молодые люди были хорошо знакомы с проблемами гигиены или – проще сказать – имели бы ясное представление о своем собственном теле. Нынешние юноши и девушки, несмотря на наличие прекрасных карманных справочников доктора Снайда, доктора Снупа и других, все же катастрофически мало знают о своем организме. Мы сами на днях встретили девушку – рослую, зрелую девицу, а не какую-нибудь крохотную индуску, – которая не знала, где у нее пищевод. Целых двадцать лет она разгуливала по белу свету со своим пищеводом и, видимо, даже не догадывалась о его существовании. При дальнейших расспросах выяснилось, что эта девушка также ничего не слыхала и о диафрагме и совершенно не представляла себе ее назначения, а мозжечок считает частью ступни.

Эта девушка, несмотря на очаровательную внешность – мы ничего не можем сказать о других ее качествах,– была явно не подготовлена к замужеству. Да, мы настоятельно рекомендуем каждому влюбленному юноше зорко следить за тем, чтобы ему не подсунули в жены какую-нибудь невежественную особу, Сначала при помощи небольшого, но тщательно продуманного опроса он должен выяснить, каковы истинные познания его будущей супруги. При этом лучше задавать вопросы нежным голосом, рассчитанным на то, чтобы усыпить могущее возникнуть подозрение. Например, вот так: «Шепни мне, дорогая, что ты считаешь основными функциями печени?» или «Скажи мне, любимая, каковы продромальные симптомы коагуляции головы?»

Если встревоженный поклонник чувствует, что без посторонней помощи он не способен оценить познания своей избранницы, он вполне может прибегнуть к помощи тестов, применяемых в медицинских колледжах. Нужно только время от времени вводить ласковые словечки и обращения, и цель будет достигнута. В тесты могут войти, например, такие вопросы:

1. Расскажи, дорогая, очень кратко, где находятся сальные железы и каковы их функции.

2. Перечисли кости черепа – ты это так хорошо делаешь, – а потом поцелуй меня.

3. Дорогая моя, каковы, по-твоему, продромальные симптомы двигательной атаксии? Скажи мне, милая, что бы ты стала делать, если бы у меня началось это заболевание?

Но, конечно, несравненно лучше, когда нет необходимости в подобной проверке. Каждой молодой девушке, которая собирается выйти замуж, мы советуем пройти соответствующий курс подготовки. Мы рекомендуем ей прежде всего прочитать «Анатомию» Грея, дополнив ее учебником Арчи-балда «Болезни костей». Затем неплохо было бы проштудировать «Патологию» Адами, «Паразитологию» Тодда и, наконец, любой элементарный курс двигательной атаксии. Если, помимо этого, девушка познакомится с санитарией, с устройством канализации и с правилами уничтожения отходов, то любой молодой человек будет счастлив разделить с нею свой домашний очаг – в особенности же кладовые и кухню.

Но и юноша тоже не должен оставаться невеждой. Свое собственное тело он обязан знать как дважды два четыре. Он должен уметь без подготовки ответить, сколько у него пальцев на ногах и позвонков в позвоночнике, знать величину лицевого угла, объем черепа, ширину рта и местонахождение ушей. Все эти сведения совершенно необходимы. Но это еще не все. Молодому человеку не следует торопиться с женитьбой, пока он не знает, что такое жизнь (деловая жизнь), а главное, что такое деньги. На днях совершенно случайно – это всегда бывает случайно – мы встретили молодого человека, который, собираясь в самом недалеком будущем вступить в брак, ничего не знал о том, что такое Федеральная резервная система, и не был знаком с индексом цен и с законами колебания валютных курсов. Мы сразу же вручили ему «Арифметику иностранных валют» Густава Касселя и «Инкубацию денежного стандарта» проф. Дж. М. Кейнеса. И сделали это вполне своевременно: молодой человек раздумал жениться.

УХАЖИВАНИЕ, ЕГО МЕТОДИКА И ЭТИКА

Представим себе, что все эти трудности предварительного периода уже позади. Вообразим, что наши молодые люди достигли брачного возраста и приобрели знания, необходимые для будущей семейной жизни. Что дальше?

Тогда наступает пора любви и ухаживания – по всеобщему признанию, самая счастливая пора в жизни человека. Влюбленный юноша, уже избравший себе подругу, еще не отваживается на признание. Он полон надежд и опасений; то экстаз блаженства, то мрачное отчаяние овладевает им. Вот он на вершине счастья, а. через мгновение – в пучине отчаяния. Он взмывает ввысь и тут же камнем падает в бездну. Его бросает в разные стороны – то вперед, то назад. Разбушевавшаяся стихия то валит его с ног, то уносит бог весть куда. Как должен вести себя влюбленный в течение этого периода, столь эмоционально насыщенного? Как ему жить и вести себя, чтобы амортизировать вулканические толчки, которые непрерывно сотрясают весь его организм?

Отвечаем без малейшего колебания. Все крупнейшие авторитеты единодушны в данном вопросе. Влюбленному юноше полагается жить в постоянном и непосредственном общении с природой. Он должен бежать от шумной толпы и укрыться в лесах; там, в дремучей чаще, он должен лечь навзничь и, глядя в небо, думать о том, что он всего лишь червяк. Или же, забравшись на вершину горы, на головокружительную высоту, подставить голову ветру, который развевал бы его волосы. При этом ему нужно размышлять о том, что, если бы он упал и разбился вдребезги, а ветер разнес бы его прах, в мире ничего бы не изменилось. Он должен слоняться по лесам и долам при любой погоде. Он должен подставлять себя порывам бури, и пусть ливень хлещет ему в лицо. Он должен идти навстречу молниям и глохнуть от раскатов грома.

Мы не сумеем объяснить, почему он должен делать все это. Но мы знаем, что это единственный способ привести себя в состояние экзальтации и самоуничижения, которое одно только и может сделать его достойным предмета его любви.

Теперь, когда подобная манера поведения благодаря усилиям стольких поколений поэтов и влюбленных стала совершенно обязательной, мы берем на себя смелость несколько упростить ее в нашем руководстве, сведя к несложной схеме. Таким образом, влюбленный юноша, который, возможно, еще не знает, с чего начать, сумеет сразу же приступить к выполнению своих обязанностей и делать это по определенной системе.

РЕЖИМ ДНЯ ОБРАЗЦОВОГО ВЛЮБЛЕННОГО

5.30. Рассвет. Встать с постели после бессонной ночи.

6.00. Умыться в журчащем ручейке или, если это невозможно, подставить голову под водопроводный кран.

6.30 – 7.30. Облазить близлежащие горы.

8.00. Встать из-за стола, не притронувшись к завтраку.

8.30 – 12.00. С упоением читать роман, лежа на животе в высокой траве.

12.00. Полдень. Возвратиться на миг в суетный мир на шумное торжище (то есть пройтись по городу), чтобы хоть мельком взглянуть на обожаемый предмет и тотчас же в 12.30 со всех ног броситься в лес.

С 12.30 до темноты. Пребывать в лесу наедине с природой. Забраться в самую глушь и усесться в лягушечьем болоте, издавая звуки, подобные кваканью,

8.30 – 9.30 вечера. Побыть с обожаемым предметом один короткий час. Посторонний наблюдатель увидит в нашем влюбленном лишь корректного джентльмена, который сидит в вагоне трамвая рядом со знакомой; в действительности же влюбленный продолжает испытывать внутренние вулканические толчки и непрерывные сотрясения.

10.00 часов вечера. Стремительный бросок в просторы полей. Под открытое небо. Смотреть на звезды и думать, глядит ли она на них.

12.00. Полночь. Лечь в постель, зная наперед, что ночь будет бессонной, но сначала распахнуть настежь окно и подставить прохладному ночному ветру свое пылающее лицо.

Мы не только утверждаем, но даже готовы поручиться, что такой образ жизни, если неуклонно следовать предлагаемой системе, в течение месяца приведет влюбленного в состояние, соответствующее его целям. В нем постепенно созреет решимость поставить на карту все свое будущее – то есть сделать предложение.

Но прежде чем перейти к описанию этого заключительного этапа, мы считаем уместным рассмотреть, как ведет себя его избранница. Что делает она? Что она чувствует в это время? Швыряет ли ее вперед и назад, вверх и вниз и крутит ли ее во все стороны, как влюбленного юношу? Нет, не совсем так.

Для юной девушки заря ее первой любви является периодом сомнений, колебаний и непрерывной смены настроений. В это время она нуждается в квалифицированном руководстве Подобно голубке, готовой расправить крылья для дальнего полета, она, естественно, спрашивает себя, куда же ей лететь? И что ее обкидает?

И разве она не готова признаться, что любовь уже пришла к ней? Но она не знает, является ли настоящей любовью то, чем полна ее душа. И она невольно уклоняется от окончательного решения.

В такое время девушка больше всего нуждается в совете, и, к счастью для нее, ей есть с кем посоветоваться. Прежде она была обречена бродить в потемках. Теперь дело обстоит не так. Стоит ей написать в любую первоклассную газету, имеющую субботнее вечернее приложение, и она получит советы и наставления, приуроченные к каждой стадии ее начинающегося романа. Ей не только ответят на каждое письмо, в котором изливается ее робкое чувство, но ответят печатно и притом так, чтобы удовлетворить законное любопытство всех ее многочисленных подруг.

Поэтому, подготавливая наше руководство, мы уделили особое внимание такого рода переписке. Мы и здесь попытались найти стройную и общедоступную форму, представить некий образец, в котором юная девушка, нуждающаяся в нашей помощи (и мы счастливы помочь ей), может найти исчерпывающие указания.

Из множества имеющихся у нас на эту тему писем приводим здесь лишь несколько наиболее характерных. Незначительные детали могут варьироваться, но основные идеи одни и те же. Мы просим наших читателей обратить особое внимание на то, как благодаря нашим своевременным советам нежная трепещущая девушка достигает полного самопознания. Иначе и не может быть; мы научили ее всему, что ей нужно знать.

ОТВЕТЫ НА ЗАПУТАННЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЛЮБВИ, ОСВЕЩАЕМЫЕ В РАЗДЕЛЕ ПИСЕМ НАШЕГО РУКОВОДСТВА

Письмо № 1. Наша корреспондентка мисс Белинда Безутешная – нам. (Кстати, это не настоящее ее имя, а придуманное нами. Мы можем предложить псевдоним любой из наших корреспонденток.)

Позавчера меня познакомили в трамвае с одним джентльменом. Вчера я встретила этого джентльмена на улице, и он пригласил меня пойти погулять с ним как-нибудь после обеда. Я еще не знаю, люблю ли я его, потому что до этого я его видела только в трамвае. Скажите мне, пожалуйста, можно ли мне пойти с ним погулять после обеда, или такой поступок будет недостоин порядочной девушки? Если я пойду с ним гулять, то как я должна идти – по левую или по правую руку?

Письмо № 2. Мы – Белинде.

Мы полагаем, что вы можете без особых опасений совершать дневные прогулки с вашим новым знакомым. Идти ли вам справа или слева – зависит от обстоятельств. Если у него нет левого глаза, лучше идти справа, в остальных же случаях – выбирайте, как вам удобнее.

Но помните, Белинда, что с самого начала всем своим поведением вы должны дать ему понять, что ваше отношение к нему носит чисто дружеский характер. Не будьте с ним холодны, но в ваших манерах должен присутствовать тот оттенок высокомерия и сдержанности, который не позволит ему усомниться в том, что вы порядочная девушка. Иными словами, не позволяйте ему ничего такого. Вы нас понимаете?

Письмо № 3. Белинда – нам.

Мой друг, с которым я гуляла днем, спросил, нельзя ли ему звонить мне иногда по утрам, а также заходить за мной по вечерам. Я все еще не знаю, люблю я его или нет, хотя он хорошо одевается. Можно ли мне пойти с ним вечером в кино? До сих пор, когда знакомые молодые люди приглашали меня куда-нибудь вечером, с нами всегда ходила мама. Как вы думаете, будет ли прилично, если я пойду с этим молодым человеком в кино, и скажите, взяли бы вы с собой маму, будь вы на моем месте?

Письмо № 4. Мы – Белинде.

Мы много думали над вашим милым письмом, дорогая Белинда, потому что прекрасно понимаем вашу растерянность и беспокойство. В общем, по нашему мнению, вы теперь можете смело гулять по вечерам с вашим новым другом, но заставьте его почувствовать, что, дав ему это право, вы ни на шаг не отступили от своих прежних правил. Вы должны оказывать достойное сопротивление всяким неподобающим любезностям, на которые он может отважиться. Пожалуй, вам стоит носить с собой небольшой молоток и в случае, если ваш новый друг позволит себе что-нибудь лишнее, стукните его как следует по черепушке. Между прочим, сообщите нам, что именно он предпримет по части вольностей. Нас всегда очень интересуют такие подробности. Еще вы спрашиваете, взяли бы мы с собой маму, будь мы на вашем месте. Нет, дорогая, мы бы этого не сделали.

Письмо № 5. Белинда – нам.

С того времени как я писала вам в прошлый раз, я провела два вечера с моим другом, о котором рассказывала. Я все еще не знаю, люблю ли его по-настоящему, но он ожидает прибавки жалованья, потому что фирма считает его толковым работником. В последний раз он спросил, люблю ли я омаров, и сказал, что знает такое место, где подают хороших омаров. Я подумала, что мужчина будет больше уважать девушку, если она. не пойдет с ним есть омаров, и отказалась. Он всегда вел себя как настоящий джентльмен и ничего себе не позволял. Если он еще раз пригласит меня есть омаров, пойти мне с ним или нет?

Письмо № 6. Мы – Белинде.

Мы рады, что вы так удачно проводите вечера с вашим другом. И нам приятно узнать, что он не позволил себе никаких вольностей, а вел себя как истый джентльмен.

Но если он завел речь об омарах, то, поверьте, нам совершенно ясно, что он имеет в виду, и мы говорим со всей убежденностью: вы можете согласиться только в том случае, если у вас есть полная уверенность, что он решил, сделать вам предложение и не передумает после того, как угостит вас омарами.

Настало время, дорогая девочка, проявить большую твердость. Вы должны пригласить вашего друга к себе домой и познакомить его с вашей матерью. Если он порядочный человек, он пойдет на это. Но если он будет увиливать и снова предлагать омары, тогда ясно, что он играл вашим сердцем, и вы должны с ним расстаться. Некоторое время вам будет не по себе, но вы испытали бы то же самое и в том случае, если бы попробовали омаров. С другой стороны, если ваша твердость победит, вы приобретете мужа и семейный очаг. Поэтому наш совет – действуйте, Белинда!

После подобной переписки нам бывает так радостно получить еще одно брызжущее счастьем письмо, в котором нам сообщают, что предложение сделано и принято, и спрашивают, какие подарки и в каком количестве может принять невеста от жениха.

И самое удивительное то, что джентльмен с омарами и молодой влюбленный, скитающийся по лесам, – это один и тот же человек, только рассматриваемый с разных сторон.

КАК ДЕЛАТЬ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Но мы несколько забежали вперед. Мы совершенно обошли вопрос о том, как делать предложение, – самый важный, самый волнующий раздел любого руководства для влюбленных.

Каким образом, спрашиваем мы (и это чисто риторический вопрос), следует делать предложение? Конечно, мы не собираемся отрицать, что предложение очень часто делается в устной форме. Безусловно, в этом есть определенные преимущества, а именно: непосредственность контакта, а также быстрота и легкость ратификации достигнутого в результате переговоров соглашения. Но мы убеждены, что этому способу недостает всесторонней полноты, композиционной стройности и завершенности. Поэтому мы отдаем явное предпочтение предложению в письменной форме. В письме влюбленный может заявить о своих чувствах столь окончательно и столь бесповоротно, что отказ становится затруднительным, если не сказать невозможным.

При сочинении такого письма, однако, неразумно полагаться на одно только воображение. Здесь опять-таки предпочтительнее пользоваться разработанными и систематизированными образцами. Главные требования, предъявляемые к подобному письму, мы сообщаем ниже, заимствуя основные положения из наиболее употребительных и авторитетных источников.

В безукоризненном письме-предложении молодой человек должен прежде всего подробно изобразить глубину и искренность своей любви. Далее он должен выразить глубокое уважение и восхищение по адресу семьи, членом которой надеется стать. И в заключение – мужественно и откровенно рассказать о своем положении в обществе и о своих надеждах на будущее.

Исходя из этого, мы берем на себя смелость предложить нижеследующий образец:

Дорогая мисс Многоточие!

С тех пор как я имел честь познакомиться с вами возле кучи опилок, что позади лесопильни, на пикнике Христианской Ассоциации Молодежи, имевшем место 18 июня минувшего года, я понял, что испытываю к вам чувства, которые совершенно не похожи на те чувства, какие я когда-либо испытывал к тем лицам, к которым вообще испытывал какие-либо чувства. Войдя в мою жизнь, вы внесли в нее нечто такое, чего не было в ней до того, как вы в нее вошли. Я не смею надеяться хоть в каком-нибудь отношении быть достойным вас, и чем больше я думаю о вас, тем больше презираю себя. Я понял, что до того, как встретил вас, я неуклонно катился вниз, но теперь, после того как встретил вас, я стал подниматься вверх и думаю, что с вашей помощью мог бы продолжать подниматься все выше и выше. Познакомившись с вами, я имел также удовольствие познакомиться с вашей мамой и вашим папой и научился любить и почитать их. Мне кажется, что нет такого дела, для которого ваш отец не оказался бы слишком умен и слишком проницателен. В тот раз в своей бархатной куртке он выглядел просто потрясающе. Мои чувства к вашей матери также, думается мне, могут укрепить мои надежды на вашу благосклонность. У меня никогда не было матери, но теперь, когда я познакомился с вашей, я в какой-то степени даже радуюсь тому, что рос сиротой.

Мои виды на будущее таковы, что, соединив свою судьбу с моей, вы сможете жить, во всяком случае, не хуже, чем живете сейчас. Моего жалованья (хотя оно и небольшое) хватит, чтобы кормить и одевать вас, по крайней мере частично, и это, собственно говоря, – все, на что я могу рассчитывать в настоящее время. После смерти дяди я надеюсь получить в наследство кругленькую сумму, и, стало быть, чтобы достигнуть приличного положения в обществе, мне надо только отравить моего дядю.

На основании вышеизложенного я почтительно прошу вашей руки и надеюсь, что вы соблаговолите незамедлительно ответить мне по адресу: почтовый ящик 606, почтовое отделение Б.

Едва ли нужно подсказывать правильную форму ответа на такое письмо-предложение, Ответ не представит трудностей благодаря умению вести деловую корреспонденцию, которое в наше время девушки приобретают еще в средней школе. Достаточно сказать, что в высших кругах общества он звучит примерно так:

Дорогой сэр!

Ваше письмо от 18-го сего месяца получено, и содержание его принято к сведению. В ответном порядке сообщаю, что принимаю ваше предложение, при условии отгрузки и доставки товара на дом за ваш счет, каковой товар будет принят нами незамедлительно в любое время суток.

Целую. Нежно любящая вас Белинда.

ФИЗИОЛОГИЯ ЛЮБВИ

Когда мы рассматривали вопрос о том, что должна знать молодежь о своих пищеводах и пр., нам пришло в голову дополнить наше руководство более основательными сведениями по физиологии любви. Тогда мы не затронули этой темы, но мысль о ней не покидала нас. Сама по себе тема может показаться слишком смелой, но мы трактуем ее в несколько ином плане. Мы считали и считаем, что ее можно использовать в литературном произведении для большей красочности описаний. Нам кажется, что современная художественная литература уже многим обязана физиологии и могла бы не без успеха и в дальнейшем идти вперед в этом направлении.

Первоначальным толчком для нас послужил весьма злободневный детективный роман, в котором мы отметили описание следующих физиологических изменений, отразившихся на лице сыщика за каких-нибудь пять минут.

Сначала:

Оно было бесстрастно, как маска.

Потом:

Подозрение быстро промелькнуло на нем.

Оно ожесточилось и выразило непреклонную решимость.

На нем выступили капли пота.

По нему скользнула улыбка.

Оно осветилось лучом догадки.

На нем отразилось глубокое недоумение.

Оно просияло торжеством.

Наконец:

Оно снова стало бесстрастным, как маска.

Эти мгновенные смены выражений лица, очевидно, связаны с преследованием преступника. Если кто-нибудь хочет заняться преступлениями – все равно, совершать их или расследовать, – он обязан научиться пользоваться своим лицом по вышеописанному способу. Он должен уметь делать его твердокаменным, смягчать его, произвольно растягивать в улыбке и, в случае необходимости, надевать на него маску, как бы пряча его за ширму.

Но мы заметили, что совершенно иначе обстоит дело в рассказах о любви, центр которой, очевидно, помещается в животе. В том же детективном романе, где лицо сыщика подвергалось стольким изменениям, мы наблюдали аналогичный ряд физиологических изменений, которые время от времени происходили с героиней. Правда, у нее симптомы отражались не на лице – лицо предназначалось для иных целей. Эти симптомы были внутреннего характера. Они возникли, как только она встретилась с героем, и по ним можно легко проследить всю историю их любви.

Вот как развивались и изменялись симптомы: Какая-то радость пронизала все ее существо.

.........................................

Трепет пробежал по всему ее телу.

.........................................

В ней проснулось что-то такое, что уже давно умерло в ней.

.........................................

Жгучая тоска поднялась в недрах ее существа.

Казалось, что в ней подымается нечто совершенно ей не свойственное...

.........................................

Что-то оборвалось в глубине ее существа.

.........................................

Этот последний симптом настолько серьезен, что, естественно, книга на нем заканчивается. В самом деле, мы неоднократно замечали, что когда что-то там такое обрывается в глубине существа героини, это означает, что роковое событие совершилось.

Однако совсем иные процессы происходят, когда речь идет о герое сильном – мужчине. Тут, по-видимому, все действие держится на упругости, стойкости и напряжении. Герой «сжимается, как пружина», становится «твердокаменным», его мускулы «превращаются в стальные тросы», и нет сомнения, что к нему вполне можно подключить швейную машину.

Как видите, эти физиологические описания восхитительны по своей точности. Плохо только, что они недостаточно научны. Мы решили, что с помощью хорошего учебника можно было бы достичь великолепного литературного эффекта и, углубив физиологический анализ, сделать образы героев совершенно рельефными как. с анатомической, так и с биологической точек зрения. В качестве иллюстрации мы помещаем здесь образец, такого романтического повествования. История эта называется «Физиологический Филипп», и в ней описывается всего лишь обыкновенное свидание влюбленных в аллее парка. Но, несмотря на свою краткость, она поможет объяснить, что мы имеем в виду.

ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЙ ФИЛИПП

Рассказ из учебника

Стоял жаркий июньский день, когда Филипп Хезер-хед, которого мы назовем Физиологическим Филиппом, прохаживался по аллее, являя собой великолепный образец хорошо сложенного молодого мужчины. Под этим мы подразумеваем, что позвоночный столб нашего героя был несколько длиннее среднего, и что он передвигался, не опираясь на передние конечности, подобно обезьяне, а шел выпрямившись, и что череп его так изящно сидел на позвоночнике, что даже в музеях трудно было бы найти подобный экземпляр. Молодой человек, по-видимому, обладал превосходным здоровьем, или, скажем точнее, – у него была температура 36,6°, дыхание нормальное, а на коже не было ни малейших признаков чесотки, рожистого воспаления или тропического лишая.

Чувство радости наполняло Физиологического Филиппа, когда он прогуливался по аллее, слушая пение жизнерадостной пташки, являвшееся результатом происходившей в ее брюшной полости особой химической реакции, о которой Филипп даже не подозревал. Разумеется, чувство радости переполняло Филиппа по-тому, что он был совершенно здоров и на его организме сказывалось благотворное воздействие межмолекуляр-ной диффузии вдыхаемого кислорода. Именно поэтому ему и было так хорошо.

На повороте аллеи Филипп внезапно увидел юную девушку, шедшую ему навстречу. Правда, ее позвоночный столб был короче, чем у него, но все же он был достаточно длинным и безусловно вертикальным: Филипп сразу понял, что идущая ему навстречу девушка не шимпанзе. На ней не было шляпы, и густой волосяной покров ее черепа, купаясь в солнечных лучах, лежал волнами и ниспадал на глазницы. Упругость ее походки убеждала, что она не страдает воспалением отростка слепой кишки или же атаксией. В то же время всякая мысль об экземе или пятнистом изъязвлении эпидермы опровергалась гладкостью и ровным матовым цветом ее кожи.

Когда девушка увидела Филиппа, подкожная пигментация ее лица интенсифицировалась. Одновременно усиленное биение сердца молодого человека вызвало на его лице непродолжительное воспаление, объясняющееся недостаточным окислением тканей лица.

Они встретились, и руки их инстинктивно соединились путем взаимоприлегания суставов пальцев – движение, которое наблюдается у человека и человекообразных обезьян, но совершенно неизвестно у собак.

В течение минуты влюбленные (о влюбленности свидетельствовали описанные выше физиологические симптомы этого заболевания, впрочем, не опасного при условии своевременного и правильного лечения) не могли сказать ни слова. Однако это отнюдь не доказывает (см. Баркер, «Нервная система»), что у них наблюдалось торможение метаболизма мозга; вероятнее всего тут имело место особое состояние слизистой оболочки губ, которое само по себе не представляет ничего опасного.

Первым заговорил Филипп. Это вполне естественно, ибо, как установил еще Дарвин, у самцов управление нервными узлами значительно устойчивее, чем у самок.

– Как я рад, что вы пришли! – сказал он. Слова были просты, и вряд ли можно было сказать проще. Но, как ни просты были эти слова, они взволновали девушку до глубины души – наверное, потому, что вызвали ту форму нервной реакции, которую так блестяще проанализировал Гексли в своем исследовании о воздействии внешних раздражителей на переваривание пищи.

– Я не могла оставаться дома, – прошептала она.

Здесь весьма темное место в тексте. Без сомнения, девушка ссылается на какое-то торможение в нижних конечностях, лишившее ее возможности управлять большими пальцами ног. Это малоизученная болезнь, причиной которой сэр Уильям Ослер склонен считать алкоголизм. Весьма возможно, что девушка была подвержена этому заболеванию. К сожалению, романтические истории развиваются так стремительно, что провести сколько-нибудь обстоятельное исследование совершенно невозможно.

Филипп протянул к девушке руки и обнял ее.

– Значит, да! – с ликованием воскликнул он. Чтобы произнести «да», он сделал глубокий вдох и затем резкий выдох. У собаки при этом получился бы только лай (см. «Физиологию животных» сэра Майкла Фостера).

– Да! – прошептала она.

Филипп плотно прижал тело девушки к своему, и оба тела оказались параллельны по отношению друг к другу, оставаясь в то же время перпендикулярными к поверхности земли. Затем Филипп согнул верхнюю часть позвоночного столба, устремляясь вперед и несколько набок, так что его лицо оказалось в непосредственной близости к лицу девушки. Сохраняя эту неудобную позу, в которой невозможно оставаться в течение длительного времени, он соединил свою верхнюю губу с нижней, вытянул их вперед и мягко приложил к губам девушки – подобное движение можно наблюдать также у орангутанга, но гиппопотам никогда так не делает.

После поцелуя, обручившего их, влюбленные взялись за руки и тихо пошли обратно, а пташка на ветке распевала теперь еще радостнее – быть может, потому, что у нее еще больше расширилась диафрагма.

Из сборника «Крупицы мудрости» 1926г.

ОЧЕРКИ ОБО ВСЕМ

Пособие для занятых людей

ПРЕДИСЛОВИЕ

Последние несколько лет показали, что в наше время университет становится совершенно ненужным учреждением. Обучение в колледжах постепенно вытесняется самообразованием по таким замечательным кратким пособиям, как «Общеобразовательные беседы у очага», «Всемирная библиотека-малютка», «Конические сечения для школьников» или «Рассказы о сферической тригонометрии для малышей». Благодаря этим книгам наша молодежь, к какому бы слою общества она ни принадлежала, больше не будет томиться неутоленной жаждой знаний. Теперь эту жажду можно утолить за один присест. Точно так же любой деловой человек, если ему хочется следить за основными течениями в развитии истории, философии и радиоактивности, вполне может заниматься этими предметами во время переодевания к обеду.

Таким путем всю массу человеческих знаний, оказывается, можно сжать до очень небольшого объёма. Но, думается, даже и теперь еще есть пути к дальнейшему ее уплотнению. Ведь даже самые краткие из существующих пособий все еще слишком длинны для современного делового человека. Нельзя забывать, что он очень занят. А если не занят, то устал. У него не столько свободного времени, чтобы он мог позволить себе читать целых пять страниц печатного текста только для того, чтобы узнать, например, когда Греция достигла расцвета и когда пришла в упадок. Если грекам хотелось, чтобы все это дошло до него, им надо было проделать это побыстрее. И, уж конечно, сейчас и в голову никому не придет читать какую-нибудь пространную статью с таблицами и диаграммами, повествующую о том, как в течение двадцати миллионов лет плейстоцена простейшие превращались в беспозвоночных. Человек не располагает двадцатью миллионами лет. Этот процесс явно длился слишком долго. Нынче нам нужно что-нибудь покороче и поживее, что-нибудь более осязаемое.

Исходя из вышесказанного, я подготовил серию «Очерков обо всем», охватывающую все области науки и литературы. Каждый отдельный очерк написан с таким расчетом, чтобы дать деловому человеку достаточные – и притом совершенно достаточные – сведения по любой отрасли знания. Как только я замечаю, что он получил достаточно, я немедленно останавливаюсь. Предоставляю самому читателю судить, насколько точно определен мною предел полного насыщения.

Том I ОЧЕРКИ О ШЕКСПИРЕ

(Предназначаются для подготовки научных работников в течение пятнадцати минут. Прочитавшему гарантируется присвоение ученой степени доктора философии)

Жизнь Шекспира. Нам ничего не известно о том, где и когда Шекспир родился. Тем не менее он умер.

Косвенные данные, полученные из посмертного анализа его произведений, позволяют утверждать, что в разные периоды жизни он перепробовал профессии юриста, моряка и писца; кроме того, ему пришлось быть актером, трактирщиком и конюхом. Можно предположить, что именно за трактирной стойкой он и приобрел столь характерное для него поразительное знание людей и нравов (ср. «Генрих V», V, 2: «Теперь скажите, господа, что вам подать?»).

Вместе с тем разносторонняя эрудиция, о которой свидетельствует каждая его строка, несомненно доказывает, что Шекспир прошел также интеллектуальную подготовку, необходимую для адвоката (ср. «Макбет», VI, 4: «Что мне с того?»), а ряд отрывков наводит на мысль о том, что поэт был весьма близко знаком и с жизнью моряков («Ромео и Джульетта», VIII, 14: «Ах, няня, не стало ль лучше голове ее?»).

Однако, судя по тому, что он сделал из английского языка, он никогда не учился в колледже.

Всевозможные возможности. Согласно общераспространенной версии, Шекспир был весьма посредственным актером. Полагают, что он исполнял роль призрака, а также, возможно, роли: «Входит горожанин», «Слышен звук фанфар», «Раздается собачий лай» или «Из дома слышится звон колокольчика». (Примечание: В бытность автора членом студенческого драматического общества ему тоже случалось выступать в роли фанфар, колокольчика, собаки и так далее).

Наши соображения о личности Шекспира или, как теперь принято говорить, о Шекспире-человеке лучше всего выражает цитата из превосходного исследования, выполненного, насколько нам известно, профессором Гилбертом Мерри, хотя, возможно, некоторое участие в этой работе принимал, между прочим, и Брандер Мэтьюз:

«Шекспир, вероятно, был гениален. По-видимому, он любил своих друзей и, возможно, проводил много времени в их обществе. Он, очевидно, был человеком добродушным и беспечным, причем, весьма возможно, у него был дурной характер. Известно также, что он пил (ср. „Тит Андроник“, I, 1: „Чего б тут выпить?“), но, по всей вероятности, не слишком много (ср. „Король Лир“, II, 1: „Довольно!“; также „Макбет“, X, 20: „Довольно! Стойте!“). По всей видимости, Шекспир любил детей и собак, однако нет никаких указаний на то, как он относился к дикобразам.

Нетрудно представить себе такую картину: в таверне «Митра» сидит Шекспир со своими закадычными друзьями. Может быть, он вместе со всеми поет песни, возможно, осушая при этом кружку-другую пива. Время от времени он погружается в глубокую задумчивость, и его мысленному взору является величественный призрак Юлия Цезаря».

К этому превосходному анализу нам хочется добавить всего лишь несколько слов: нам совсем нетрудно представить себе, как великий писатель сидит в любом другом месте, – и в этом-то по существу и заключается главная прелесть исследований о Шекспире.

Единственное достоверное сведение о нем: он завещал жене свою старую кровать.

После смерти Ш. город, где он родился – то ли Стрэтфорд-на-Эйвоне, то ли какой-то другой, – стал местом паломничества всех просвещенных туристов. Когда нынче попадаешь на тихую улочку этого провинциального городка, испытываешь странное чувство при мысли, что именно здесь или где-то в другом месте действительно некогда жил и мыслил великий английский бард.

Творчество Шекспира. Прежде всего следует остановиться на сонетах, которые, как утверждает профессор Мэтьюз, были написаны, весьма возможно, еще при жизни Шекспира и, уж во всяком случае, не после его смерти. Красота сонетов настолько поражает читателя, что совершенно лишает его возможности запомнить, о чем в них, собственно, идет речь. Однако для современного делового человека достаточно назвать следующие: «Пью за здравие Мери», «Тише, мыши, кот на крыше» и «Приголубь, приласкай!». Этого вполне достаточно на все случаи жизни.

Среди величайших произведений Шекспира следует назвать его исторические хроники: «Генрих I», «Генрих II», «Генрих III», «Генрих IV», «Генрих V», «Генрих VI», «Генрих VII», «Генрих VIII». Предполагают, что смерть прервала его работу над пьесой о Генрихе IX. Существует мнение, будто Шекспир считал, что раз напав на жилу, надо разрабатывать ее до конца.

Авторство отдельных частей его исторических драм или даже целых драм окончательно еще не установлено. Так, наши самые авторитетные критики утверждают, что, например, в «Генрихе V» сто первых строк написаны Беном Джонсоном, последующие двести – самим Шекспиром (кроме половины строки в середине, которая, несомненно, принадлежит Марло), следующие сто – опять Джонсоном, но с помощью Флетчера, а далее идут строки, написанные поочередно Шекспиром, Мэссинджером и Марло. Установить авторство оставшейся части драмы практически невозможно, и каждый исследователь придерживается тут своей версии.

Однако сами мы нисколько не заблуждаемся относительно того, что действительно принадлежит перу Шекспира, а что – нет. В строках, написанных самим Шекспиром, есть нечто неуловимое, безошибочно подсказывающее, что перед нами Шекспир. Так, слова: «Раздается звук фанфар... Входит Глостер с возгласом: – Эй, вы, там, о-го-го-о!» – могут принадлежать только Шекспиру, потому что только Шекспир мог до этого додуматься. В самом деле, только Шекспир сумел ввести в свои драмы нечто совершенно новое, например: «Входит Кембридж, за ним следует Топор» или «Входит Оксфорд, за ним следует Факел». Его менее прославленные собратья по перу никогда не могли добиться такой изысканности и тонкости выражения, и, прочитав строку: «Входит граф Ричмонд, за ним следует щенок», всякий сразу поймет, что перед ним жалкая мазня.

Есть еще один признак, по которому можно судить, была ли данная историческая драма написана Шекспиром. Мы имеем в виду форму обращения персонажей. У Шекспира они обращаются друг к другу не по имени, а по названию места жительства: «Что скажет наш французский брат на это?», или – «Ну, бельгиец, решай, что лучше?», или – «Так, продолжай, бургундец, мы ухо к тебе склоняем».

Нам тоже пришло однажды в голову попытаться использовать этот прием в жизни, но, надо сказать, неудачно. Друзья почему-то не хотели, чтобы мы обрашались к ним таким образом: «Как дела, ты, из квартиры Б, Гровнер-сквер?» или – «Ну-ка, давай, ты с Марлборо, верхний этаж, квартира шесть...».

Великие трагедии. Каждый образованный человек должен иметь общее представление о великих трагедиях Шекспира. Если при этом исходить из того, что обычно хранит в памяти рядовой зритель или читатель, получить это общее представление можно без особых усилий. Например:

Гамлет (не путать с «Омлетом» Вольтера), принц Датский, жил в изумительной обстановке и носил черный бархатный костюм. То ли потому, что он был ненормальный, то ли наоборот, но он постоянно находился в мрачном настроении. Он убил своего дядю и еще каких-то людей, имен которых обычно никто не помнит.

Это так потрясло Офелию, что она решила покончить с собой, но, как это ни странно, бросившись в реку, не пошла ко дну, а медленно поплыла по течению, распевая песни и что-то крича. В самом конце Гамлет закалывает Лаэрта, а потом и себя. После этого все прыгают в его могилу, пока она не наполняется до краев. Тут занавес падает. Лица, способные удержать все это в памяти, по праву смотрят на других несколько свысока.

Шекспир и сравнительное литературоведение. Современная наука внесла значительный вклад в изучение творческого наследия Шекспира и способствовала пробуждению интереса к его произведениям, исследовав источники, из которых он черпал сюжеты для своих пьес. Оказывается, все они восходят к седой старине. Нетрудно проследить, что сюжет Гамлета заимствован из древневавилонской драмы под названием «Хам-лид», которая, в свою очередь, по-видимому, является всего лишь вариантом древнеиндийской трагедии «Жизнь Уильяма Джонсона».

Вполне возможно также, что тема «Короля Лира» восходит к древнекитайской драме «Ли-по», а «Макбет», как показали новейшие исследования наших ученых, обнаруживает явные следы шотландского происхождения.

По сути дела, вместо того чтобы сидеть и придумывать сюжеты для своих пьес, Шекспир рылся в старых сагах, мифах, сказаниях, легендах, архивах и фольклоре, на что у него, вероятно, уходили целые годы.

Внешность. Шекспира обычно изображают с остроконечной бородкой, волосами, подстриженными ежиком, и широкими залысинами над лбом, большими диковатыми глазами, крупным носом и скошенным подбородком. При этом на лице его написано полное отсутствие мысли, граничащее со слабоумием.

Выводы. Из всего вышесказанного следует запомнить, что произведениям Шекспира присущи следующие черты: величие, грандиозность, вкус, гармоничность, возвышенность, широта, размах, протяженность, а также понимание, глубина, сила и ясность, темперамент и мощь.

Заключение: Шекспир был очень хорошим писателем.

Том II ОЧЕРКИ ОБ ЭВОЛЮЦИОННОМ УЧЕНИИ

(Пересмотрены и рекомендованы в качестве пособии для всех: специально переработаны для школ штата Теннесси)

За последнее время наши школы, по-видимому, вновь оказались перед рядом серьезных трудностей, возникших в связи с преподаванием эволюционного учения. Одно из двух: либо этот предмет преподается совершенно неправильно, либо с ним самим не все обстоит благополучно. Нам казалось, что положения эволюционной теории уже давным-давно повсеместно получили безоговорочное признание, а потому потеряли всякую притягательную силу для широкой публики. Их давно изучают наравне со сферической тригонометрией и сравнительной историей религий, и никому не приходило в голову придавать эволюционной теории значение большее, чем, скажем, антропологии.

И вдруг что-то случилось. В одной из школ Канзаса ученик швырнул на пол книгу и заявил, что, если его

еще раз назовут простейшим, он не станет ходить на занятия. Какой-то папаша из Остабула (Оклахома) подал местному школьному начальству заявление о том, что не может допустить, чтобы его детей учили, будто они произошли от обезьяны, ибо это бросает тень на его репутацию. Волна протестов прокатилась по всем школам.

Ученики высыпали на улицы с плакатами, на которых было написано: «Разве мы павианы? Обезьянам – ура!»

Ротари-клубы разных городов один за другим стали выносить решения о том, что они не могут поддержать (или понять?) учение о законах биогенеза и предлагают его упразднить.

В Уиноне (Юга) женский клуб «За культуру» потребовал, чтобы в учебниках их штата имя Чарлза Дарвина было заменено именем У. Дж. Брайена. «Общество борцов против пивных» постановило, чтобы количество учебных часов, отводимое в школах на дарвинизм, не превышало половины процента общего их числа.

Предлагаемые «Очерки об эволюционном учении» были задуманы и написаны именно в связи с создавшимся затруднительным положением. Автор ставил себе целью пересмотреть и переработать железные законы эволюционной теории таким образом, чтобы сделать ее приемлемой для всех без исключения.

Совершенно очевидно, что начинать подобный курс надо с изложения того, какой вид имела эволюционная теория до появления первых протестов. В то время у каждого из нас еще со школьных лет в общих, может быть несколько расплывчатых, но все же вполне определенных чертах хранились в памяти основные положения дарвинизма.

Некоторые смутные воспоминания об эволюционном учении, вынесенные из школы. Мы все произошли от обезьяны, но это было так давно, что теперь этого можно больше не стесняться, примерно две или три тысячи лет тому назад и, должно быть, после, а не до Троянской войны.

Не надо забывать, что существует много пород обезьян: обыкновенная обезьяна, которую мы часто видим на улицах с шарманкой (communis monacus); бабуин, гиббон (не Эдуард!); умный, веселый крошка шимпанзе; волосатый длиннорукий орангутанг. Возможно, нашим предком был именно он.

Однако происхождением человека от обезьяны вопрос далеко не исчерпывается. На более ранней ступени развития человек не был даже обезьяной. Начинал он, вероятно, с простого червя, потом перешел в устрицу, из устрицы – в рыбу, потом – в змею, из змеи – в птицу, из нее – в летучую белку и уже только тогда – в обезьяну.

Так же развивались и все остальные животные. Все они произошли друг от друга. Оказывается, лошадь – это на самом деле птица, совершенно такая же, как ворона, и разница между ними чисто внешняя. Если бы у вороны были бы еще две ноги и не было перьев, она отличалась бы от лошади только величиной.

Все эти изменения были вызваны так называемым естественным отбором. Змея, которая жалила злее других змей, имела больше шансов выжить. Все живое должно было или приспособиться, или погибнуть.

Так, жираф разработал себе шею. Еж отрастил иголки. Аист развил ноги. Вонючка тоже приобрела особые полезные качества. Словом, все животные, каких мы привыкли видеть вокруг нас: вонючка, жаба, осьминог, канарейка, – исключительно отборная публика.

Это изумительное открытие было сделано Чарлзом Дарвином. Вернувшись в Англию после пятилетнего плавания на «Бигле» по южным морям в качестве натуралиста, Дарвин написал книгу, известную под названием «Sartor Resartus», в которой доказал происхождение человечества от метрической системы обезьян.

Нельзя не признать, что в таком виде теория Дарвина едва ли могла серьезно оскорбить чьи-либо чувства. Поэтому естественно было бы предположить, что недавние ожесточенные нападки были вызваны не теорией как таковой, а тем, как ее изложил сам Дарвин. Но и это предположение едва ли верно. У меня сейчас нет под рукой книг Дарвина, но, в общем, я достаточно хорошо помню, что он писал, и могу легко все пересказать.

ЧТО ПИСАЛ ОБ ЭТОМ САМ ДАРВИН

(Мои личные воспоминания о труде великого естествоиспытателя)

«На Антильских островах у обыкновенной вороны, или декапода, две лапы, тогда как у вида, обитающего на Галапагосских островах, – три. Однако, по-видимому, третья лапа используется не для передвижения, а для переговоров. Во время пребывания на Галапагосских островах доктор Андерсон, служивший на „Невыразимом“, видел на дереве двух ворон. Одна была явно крупнее другой. В Эквадоре доктор Андерсон видел также ящерицу, у которой не хватало одного пальца. В общем, он приятно провел время.

Конечно, нельзя утверждать, что ворона и ящерица – это одна и та же птица, хотя тем не менее нет никакого сомнения в том, что последний шейный позвонок ящерицы имеет строение, сходное с зачаточным спинным плавником вороны. Однако я говорю об этом весьма осторожно и полностью отдаю себе отчет во всех возможных роковых последствиях подобного утверждения.

Я позволю себе заметить, что, когда мне самому довелось в 1923 году посетить на «Невозможном» Пищеводные острова, я своими глазами видел стаю пернатых, получивших у моряков название подхвостников, которые сидели, держась лапами за снасти. В общем, я наблюдал множество интереснейших явлений подобного рода.

Помнится, плавая на «Бигле», мы однажды высадились на Маркизских островах, где наш капитан и его помощники побывали в гостях у губернатора, который угощал их цыплятами и бататами. После пиршеств» несколько туземок стали танцевать хула-хула, а я пошел бродить по лесу и собрал неплохую коллекцию жаб.

На другом острове, пока капитан и офицеры смотрели, как танцуют хичи-хичи, мне удалось поймать несколько весьма примечательных экземпляров ящериц и набрать полный карман колорадских жуков».

Ознакомившись с этим ясным и четким изложением того, что писал сам Дарвин (или, по крайней мере, того, что запомнилось автору), всякий, безусловно, согласится, что нет никакой необходимости лишать этого ученого права на его великие открытия.

Но, чтобы внести в вопрос еще большую ясность, напомним читателю, в какой форме эволюционная теория преподается у нас в школах. У меня в руках изложение основных принципов этого учения, которое было сделано по требованию прессы одним выдающимся биологом в то время, когда полемика была в самом разгаре. То, что он говорит, сводится к следующему или примерно к следующему:

«Оставив в стороне спорные вопросы, мы должны, во всяком случае, признать существование продолжительного морфологического видоизменения протоплазмы...» (Я со своей стороны считаю, что это совершенно справедливая, смелая констатация объективного факта...) «Цитология пока еще не вышла из младенческого состояния...» (Это, конечно» плохо, но ведь она еще вырастет.) «Но она, по крайней мере, допускает возможность основных соответствий, что устраняет всякие априорные затруднения, которые встают на пути эволюции».

Что и требовалось доказать. Теперь, во всяком случае, всем станет ясно, что больше в школах не будет никаких недоразумений по этому вопросу.

Период развития. Хотя мы и пришли к определенному мнению относительно характера процесса, в результате которого на земле зародилась и постепенно развилась жизнь, вопрос о продолжительности этого процесса все еще остается открытым. Какими единицами времени он измеряется? Иными словами – как однажды в минуту столь характерного для него мгновенного прозрения поставил этот вопрос Анри Бергсон, – сколько это заняло времени?

Согласно первым данным ученых-эволюционистов возраст человека исчисляется примерно в 500000 лет. Это до смешного мало. За это время человек не успел бы по-настоящему развиться. Гексли смело увеличил эту цифру до 1000000 лет. Лорд Келвин при всеобщем одобрении довел ее до 2000000 лет. Но едва смолкла буря восторгов, как сэр Рей Лэнкестер снова поразил вселенную, заявив, что человеку ни более ни менее как 4000000 лет. Спустя два года какой-то профессор из Смитсоновского научно-исследовательского института увеличил возраст человека до 5000000 лет. Затем эта цифра была, в свою очередь, пересмотрена и увеличена до 10000000 лет. Но и эта последняя из года в год возрастает при бурном одобрении всего мира.

Согласно недавним сообщениям, некий ученый из Высшей технической школы в Скенектеди установил, что возраст человека равен 100000000 лет. Таким образом, деловой человек не сделает грубой ошибки, если в качестве рабочей гипотезы (для чисто практических целей) примет, что современному человеку примерно от 100000000 до 1000000000 лет. Ночные сторожа, возможно, несколько старше.

Послесловие. Новейшие поправки к теории Дарвина. Ко всему вышесказанному мы с большим удовлетворением должны добавить, что еще большую ясность в дискуссию по вопросам эволюционной теории внесло то обстоятельство, что современные ученые-биологи принимают, оказывается, отнюдь не все положения Чарлза Дарвина. Мне удалось установить, что они жаждут внести в его эволюционное учение значительное количество поправок.

Теперь становится ясным, что Дарвин придавал чрезмерно большое значение так называемому естественному отбору и борьбе за существование. Современные ученые полагают, что ни то, ни другое не имело существенного значения. Далее Дарвин, по-видимому, переоценил роль наследственности. Более того, сама идея изменчивости видов была в корне ошибочной. Вполне возможно также, что у него было совершенно неправильное представление об обезьяне. Кроме того, сомнительно, совершил ли он в самом деле путешествие именно на. «Бигле». Может быть, это был «Финеас К. Флетчер» из Дулута. Наконец, пока еще не установлено, действительно ли фамилия великого натуралиста была Дарвин.

Том III ОЧЕРКИ ОБ АСТРОНОМИИ

Мир, или вселенная, где мы устраиваем свои дела, состоит из бесчисленного количества – может быть, сотни биллионов, а, впрочем, может быть, и нет – сверкающих звезд, звездочек, комет, темных планет, астероидов, метеоров, метеоритов и пылевых облаков, вращающихся по огромным орбитам во всевозможных направлениях, со всевозможными скоростями. Мы не знаем, какие из этих тел пригодны для жизни и в какой мере они могут быть использованы в деловом аспекте.

Свет, излучаемый этими звездами, преодолевает такие огромные расстояния, что, в основном, он до нас еще не дошел. Но об этом не стоит жалеть, так как из-за этих непомерно больших расстояний свет звезд не имеет промышленного значения. Достаточно взглянуть ясной ночью на звездное небо, чтобы убедиться в полной их бесполезности.

Весь свет, тепло и энергию, имеющие практическое значение, дает нам солнце. Хотя солнце очень невелико, оно испускает невероятно много тепла. Деловой человек может составить некоторое представление об интенсивности солнечных лучей, вообразив на минуту, что все лампы осветительной сети любых двух крупных американских городов слились в одну; такая лампа окажется лишь очень не намного ярче солнца.

Земля вращается вокруг солнца и одновременно вокруг своей оси, причем периодом ее вращения, а также восходом и заходом солнца управляет Вашингтон (федеральный округ Колумбия). Несколько лет тому назад правительство Соединенных Штатов решило ввести единое время и приняло систему стандартного времени. В результате в штате Теннесси возникло движение за увеличение продолжительности года.

Луна, находящаяся довольно близко от нас, но не представляющая никакой экономической ценности, вра-щается вокруг земли. В ясные ночи ее хорошо видно за пределами города. Несколько лет назад, когда на нью-йоркской электростанции произошла незначительная авария, жители города могли отчетливо видеть, как луна прошла за шпилем Стиль-дам-билдинга и чуть было не задела крыши Ого-билдинга. По сообщениям очевидцев, она была почти круглая, но с неровными краями и светила недостаточно ярко, по-видимому вследствие какой-то неисправности.

Планеты, подобно земле, вращаются вокруг солнца. Некоторые из них отстоят от нас так далеко, что не имеют практическ