/ Language: Русский / Genre:detective,

Офицер Сильные Впечатления

Сергей Морозов


Морозов Сергей

Офицер, Сильные впечатления

Сергей Морозов

Офицер. Сильные впечатления

_ ... _ - курсив

Анонс

Блестящая журналистка едет делать сенсационный репортаж на пылающий в войне Кавказ, точно зная, что отправляется в ад. В ад, где человеческая жизнь стоит дешевле дешевого, а игра со смертью - нормальное состояние действительности...

Все это она уже знала...

Чего она точно НЕ ЗНАЛА - и даже не подозревала, - так это того, что окажется внезапно втянутой в сложную, запутанную историю вызволения из плена российского офицера. В историю, где таинственные политические интриги, жестокие преступления, опасность и любовь переплелись настолько тесно, что разделить их уже невозможно...

От автора

Писателя осаждают женщины, желающие исповедаться. При этом они прекрасно понимают, что тайна их сердечной исповеди ни в коем случае не будет соблюдена.

В какой-то степени материал этой книги представляет собой предмет специального исследования автора, и читатель, обративший внимание на сходство персонажей и ситуаций с реальными людьми и событиями, может быть уверен, что сходство не случайное.

Если автор в чем-то и погрешил против истины, то лишь с точки зрения географии.

И сколько сильных впечатлений

Для жаждущей души моей!

Александр Пушкин. "Война"

I

Вот уже несколько месяцев Маша Семенова наблюдала, с каким ожесточением русские истребляют чеченцев и наоборот. Современная война на Кавказе не столь романтична, как в произведениях Пушкина и Толстого.

Голосили женщины. Кричали дети. Стонали раненые. Слышался рокот бульдозера, который зарывал ещё одну наспех вырытую братскую могилу... И вот теперь, сидя прямо на голой земле в пригороде Грозного, Маша тупо пялилась на банковскую кредитную карточку из цветного пластика единственное, что осталось от Ромы Иванова, не считая его карманного плеера.

Прокомментировать, истолковать происходящее для Маши не составляло особого труда - в том и заключалась её профессия. Но вот элементарно, по-человечески понять...

Нет, понять этого сумасшествия она никак не могла, хотя практически с первого дня конфликта находилась здесь в качестве репортера российского телевидения. Только в учебниках политэкономии пишут, что войны затеваются с целью нагреть руки на кровавой бойне. Это все чепуха. Мол, ветер дует, потому что деревья качаются. А Маша забралась сюда как раз для того, чтобы доискаться истинных причин бойни.

Каждый день она появлялась перед телекамерой на фоне развалин, которые ещё недавно были домами. Она должна была рассказать о стертых с лица земли домашних очагах. Показать кровавый хаос, который воцарился там, где ещё недавно текла мирная жизнь. Показать чумазых ребятишек с широко распахнутыми глазами и пришибленных стариков, выискивающих среди руин остатки домашнего скарба.

* * *

Женственный и, в сущности, не геройского склада Рома Иванов, звукооператор, обслуживавший выходы в эфир из зоны боевых действий, как раз демонстрировал Маше новенькую кредитную карточку со своим более чем скромным валютным депозитом в одном монументальном коммерческом банке. Дело модное и якобы сулящее барыши. Вместе с карточкой он сунул Маше в руки красочный рекламный проспект, в котором расписывались все выгоды нового банковского предприятия, и жадно слушал, как она вслух декламирует текст и невозмутимым тоном перечисляет по пунктам все нюансы замечательного документа. В наушниках от карманного плеера он просил читать погромче. Как можно громче. Ему казалось, что голос Маши заглушает ужасную музыку смерти.

Они сидели в пыльной лощине, а поверх их голов гремел густой перекрестный огонь из автоматов и крупнокалиберных пулеметов. Когда Маша перешла к пунктам, касающимся непосредственно валютных барышей по вкладу, она на секунду подняла глаза на Рому Иванова. "Ежемесячный процент по вкладу составляет..." Она даже не успела произнести эти слова, когда увидела, что с её звукооператором произошло неладное. То же самое, что некогда произошло с лошадью барона Мюнхгаузена, которая была разделена ядром на две самостоятельные половины. Разница была в том, что в данном случае это был выстрел из подствольного гранатомета, и части звукооператора не пустились в самостоятельное путешествие по полю сражения. Точнее, они вообще не проявляли признаков жизни, и их уже ни к чему было сшивать ивовыми ветвями... Кровавые ошметки забрызгали землю вокруг и новенькую курточку-хаки, в которой была Маша. Самой же Маше показалось, что все происшедшее не имеет к ней ни малейшего отношения.

- Ежемесячный процент по вкладу составляет... - в угаре повторяла она снова и снова, ни к кому конкретно не обращаясь, пока кто-то не схватил её в охапку, как сноп.

Этот кто-то был в военной форме. Он потащил её подальше от Ромы. Маша ощупали себя и обнаружила, что от ушей до колен забрызгана Ромой Ивановым. Человек в военной форме постепенно обретал контрастность. Знакомый полковник крепко держал Машу и гладил по голове, как маленькую девочку. Она спрятала лицо у него на груди и некоторое время вообще не могла ни о чем думать. Потом перед её мысленным взором вспыхнула картинка вечерних телевизионных новостей: она, Маша, в эфире - с головы до ног забрызганная Ромой Ивановым.

"Вот полюбуйся, народ православный и правоверный, что ты сотворил с моим звукооператором! Вы, люди добрые, которым подавай репортажи покруче и покровавее, и желательно, естественно, в прямом эфире!.. А задумывались ли вы, признайтесь, хотя бы на мгновение, почему вы так бесчувственны к войне?.."

Ромы больше нет. Осталась лишь пластиковая кредитная карточка и плеер в придачу. Такие дела, Рома. Маша вдруг представила себе, как мог бы звучать текст его последней воли:

"Я, Рома Иванов, сим удостоверяю и завещаю мою кредитную карточку и мой плеер с наушниками, который, между прочим, продолжал работать, когда я уже не имел возможности его слушать, моей коллеге и подруге Маше Семеновой. Я, такой-то и такой-то, скоропостижно скончавшийся в адском пригороде, и чей депозитный вклад, с ежемесячным начислением процентов... и т.д. и т.п."

Короче говоря, нормальное, перманентное безумие.

* * *

Несколько часов спустя обычная компания журналистов собралась в офицерской столовой, размещенной в подвалах бывшей овощной базы, чтобы за дружеским столом упиться вусмерть. Полковник все ещё был рядом. Маша познакомилась с ним случайно, ещё в начале этой войны. Его звали Александр Вовк, и его рука слегка обнимала Машу за плечи. Однако она едва замечала это прикосновение.

"Волк..." - мысленно произнесла она.

Где-то внутри себя Маша ощущала острую боль, ещё не в состоянии определить её точного местоположения. Вокруг неё послышалось сразу несколько голосов. Они доносились до неё как будто издалека.

- Подумать только - Ромка! Ужас какой, а?.. Пополам! Это ж надо, шальной выстрел из подствольника - и нет больше Ромки... - говорил кто-то, прищелкивая пальцами.

Словно соглашаясь со сказанным, полковник обнял Машу чуть крепче.

* * *

Значительно позже, обгрызая ноготь на пальце и уставившись в облупленный потолок, освещенный слабосильной лампочкой, Маша припомнила о своем давнишнем и единственном сеансе у одного мага и прорицателя. В те стародавние времена маги и прорицатели ещё не успели размножиться и были в большом дефиците. На прием к ним можно было попасть лишь по большому блату.

Маг и прорицатель (не будем называть его фамилии) принялся неторопливо рассказывать Маше сказку о верном сером волке, который нес на спине через дремучие леса прекрасную царевну, а Маша, устроившись на удобной магической кушетке, вдруг банально, по-бабьи заревела. И проревела не меньше получаса из отведенных ей сорока минут.

- А чего, собственно, вы хотите от жизни? - напрямик поинтересовался у неё маг.

- Я хочу быть счастливой! - простодушно ответила она и опустила глаза.

Это не смутило специалиста ни на мгновение. Наклонившись ближе, он произнес загадочно:

- Ну-с, глобального счастья я вам, конечно, гарантировать не могу, но если вы сможете разглядеть волка в человеке, то чисто женское счастье вам обеспечено.

Он даже не пытался к ней приставать.

II

А ещё раньше, сладостным июньским днем, в большом банкетном зале по-прежнему великолепной "Праги" семнадцать беленьких непорочных голубок выпорхнули, образно выражаясь, из золоченых клеток. В этот день Маша Семенова вышла замуж за Эдика Светлова.

Для Маши бракосочетание не было таким уж общественно значимым событием, как, скажем, для Эдика, которому наскучило вечно сидеть под крылом своего ветхозаветного и могучего, как Саваоф, папаши, чей авторитет по торговой части был непререкаем. Женитьба была для Эдика актом морального возмужания, обретения самостоятельности и статуса солидного и основательного делового человека, каковым он давно мечтал почитаться... Но особенную и непреходящую ценность замужество Маши имело для её собственного папы, юриста до мозга костей, который на правах родственника получал в делах Светлова-старшего свою заветную кровную долю, а главное, его доверие, на какое последний был вообще способен по отношению к кому-либо.

В тот день Машу осыпали цветами.

- Улыбайся, - нашептывал Маше папа, чинно ведя под руку по направлению к месту назначения, - если б ты знала, сколько за все это уплочено!

Его медоточивый голос неизбежно обнаруживал вековечную печаль. Папа никогда не простит Маше плохих отметок в школе, ста рублей, украденных на помаду, а также, конечно, её вопиющей беременности, узнав о которой он быстренько поволок Машу аж в город Киев - подальше от грязного панка-фашиста, мальчишки, который, как предполагал папа, опорочил его голубку прямо в лифте, не снимая даже своих драных кожаных штанов.

Папа вообще считал своим святым долгом осуждать всяческих фашистов. Он бы, пожалуй, примирился даже с безродным джинсово-засаленным юнцом-хиппи. Только не с красно-коричневым говном. Тут уж он не стеснялся в выражениях. Он гордо называл себя "шестидесятником".

От города Киева, а вернее, от престижной цековской больницы с обширным гинекологическим отделением у Маши остались самые теплые и живые воспоминания. Заправлял там делами свиноподобный вивисектор на пару с усатой ассистенткой, за твердый тариф обстригающий у блудливых школьниц несчастных зародышей... Да что уж там!

Итак, Маша и папа уже были на полпути к месту встречи брачующихся, как вдруг родитель прошептал:

- А тебе действительно хочется замуж, доченька?

Появился слабый луч надежды, что папа даст задний ход и они преспокойно отправятся домой и впредь будут делать вид, будто бы никакого жениха и не было... Однако, вместо этого родитель душевно успокоил Машу, объяснив ей в сжатой форме, что особенно теперь, в наши постзастойные времена, любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Намекал он к тому же на склонность Маши к полноте и, вообще, её развитые пищевые инстинкты.

Надо полагать, что и Машу он зачинал с чувством, которое никак нельзя назвать не только любовью, но и даже мимолетной страстью.

И вот теперь папа преспокойно спроваживал Машу, предавая её в руки человека, который, возможно, посягнет не только на её тело, но и на саму душу.

Что касается Маши, то она ощущала изрядное смущение. Странные судьбы выпадают девушкам на одной шестой земного шара, славящейся дружбой народов. Сначала папа-еврей вкупе со славянофильствующей мамой. Если первый, признаться, так до сих пор и не определился в своих религиозных наклонностях, последнее время колеблясь между евангелистами и баптистами по причине их цивильных манер и бьющей в глаза демократичности, то вторая последовательно исповедовала веру предков - православие, лишь эпизодически соблазняясь строгой эстетикой старообрядчества... И вот теперь - этот Эдик Светлов.

Когда в столичном храме-синагоге Маша стояла, покрытая дорогим покрывалом - что было частью еврейской свадебной церемонии, - то не чувствовала в этом никакого высокого символического значения - разве что одну беспросветную показуху.

Богато расшитое покрывало, на котором вытканы премиленькие цветочки, розовые лепесточки, замысловатый древний орнамент, а также пухленькие ангелочки, игриво плещущие водицей сластолюбивым девственницам в их алчущие ротики... Все это, понятно, не имело ничего общего с тем, как будет выглядеть Машин новый дом, а именно трехкомнатная квартира на Пятницкой улице с кухней вместо столовой и окнами на восток, и как там угнездятся супруги Светловы-младшие.

Эдик взял Машину руку и слегка пожал. Этот чужой мужчина, чья фамилия будет вписана в её все ещё "молоткастый и серпастый", стоял рядом. Вы только пощупайте, у него, оказывается, липкие ладони. Маша искоса взглянула на суженого. Ей оставалось лишь надеяться, что у них не родится дочь. А если, по оказии, и случится такое, то не дай ей бог такого шнобеля, как у родителя!

Маша уже готова была заголосить принародно, что все происходящее здесь - не что иное, как ужасная ошибка, однако раввин вдруг заговорил на языке исторической родины. Ей пришло в голову, что потом она будет вправе заявить, что ни бельмеса не поняла, а потому их с Эдиком брачный союз не может быть признан божественно утвержденным.

"Если б мне только знать, отче, ваше преподобие, досточтимый ребе, на что меня тут подписывают, а главное, что это на веки вечные, то уж, само собой, я бы не стояла тут, пока эти треклятые голуби выпархивают из своих клеток и кружат у нас над головами, забрасывая фекалиями мою новоиспеченную многоуважаемую свекровь. Кроме всего прочего, ребе, примите во внимание, что я крещеная православная и к тому же отчасти даже приобщенная к евангелическим истинам и старообрядческим заповедям!"

Эти или подобные слова внутренний голос скороговоркой бубнил в Машиной мозгу, однако внезапно все оборвалось и закончилось весьма центростремительно. Не исключено, что в тот момент она упала в обморок или что-то вроде этого - одним словом, на какое-то время отключилась... В общем, когда она пришла в себя, раввин уже наставлял молодоженов.

Догадайся Маша минутой раньше, она могла бы просто извиниться перед собравшимися и улизнуть - пусть, мол, продолжают без нее. Однако теперь поздно, слишком поздно. Теперь уж она - не она, а мужняя жена.

Даже если Маша и не растолстеет в замужестве, то все равно - отныне в каждом своем движении она будет зависеть от некоего Эдика Светлова... И что самое прискорбное - она осуждена на исполнение супружеских обязанностей, хоти никакой страстью здесь даже и не пахло.

Одной рукой Эдик крепко взял Машу за талию, а другой полез разбираться с её накидкой. Катя, старшая сестра Маши Катя, исполнявшая обязанности свидетельницы со стороны жениха, принялась распутывать ленты, чтобы добраться до белых кружев, отбросить их вверх и таким образом предоставить Машиному супругу наилучшие условия для проникновенного поцелуя... Словом, уж если предает родная сестра!.. Впрочем, сама Катя уже успела нажить в законном браке одного ребенка и "спланировала" следующего. Что и говорить, дурное дело - нехитрое. Маша невольно уклонилась от проворных пальцев сестры, но та цепко ухватила её за плечо.

- Ну же, миленькая, - зашептала она, - все ждут, чтоб ты его хорошенько поцеловала. Давай, не усложняй жизнь!

Мокрые губы Эдика припечатались к Машиным губам, которые были крепко-накрепко сомкнуты, чтобы не пустить внутрь его лопатообразный язык.

Присутствующие и в самом деле чего-то ждали. Маша вдруг почувствовала себя актрисой, которая участвует в ответственном спектакле на соискание звания народной артистки, и вся её дальнейшая карьера зависит от того, как она сыграет эту ключевую сцену.

Сбросив накидку прямо на пол, Маша тряхнула головой, рассыпая по плечам и спине целый каскад русых волос.

"Что ж, - отчаявшись подумала она, - пусть публика получит то, чего с таким нетерпением ждет!" И взасос поцеловала новоиспеченного супруга. Публика дружно разразилась овацией.

- Браво! Бис! - закричали все.

С горькой усмешкой Маша представила себе, что в отместку за все эти поганые овации хорошо бы сейчас сбросить с себя одеяние невесты, сорвать его лоскут за лоскутом, обнажиться догола, оставив на себе разве что белый кружевной пояс, белые чулочки и белые остроносые туфельки. Что потом?.. Потом встать на четвереньки, по-русски говоря "раком", задрать повыше зад и смачно... выпустить на собравшихся стаю утробных голубиц! Эдика, естественно, подобные изыски только больше разожгут, и - последует несусветная инициация - прямо под ритуальным покрывалом, а гости начнут ободрительно прихлопывать в ладоши в такт тазобедренным усилиям Эдика, святотатственным манером проникающим в её тело. Просто-таки очаровательная картина: румяная, словно домашняя колбаса, Эдикова затычка, роняющая капли сока... Мечты, мечты!

Держа Эдика под руку, Маша начала движение в обратном направлении. Теперь все происходило до крайности медленно. Ее волосы находились в беспорядке. Крошечная дочурка Кати несла за ней длинный шлейф платья. Девочке помогал какой-то безымянный ребенок со стороны Светловых в пурпурном вельветовом балахончике. Маша услышала треск надрываемой материи, когда мальчик злокозненно наступил на шлейф. Впрочем, это уже не имело никакого значения. Больше этого платья Маше не надевать.

Итак, каковы же результаты произошедшего? Во-первых, как уже было сказано, папа невесты заполучил пожизненный шахер-махер, а славянофильствующая родительница, то бишь мама, облегченно вздохнула, выполнив свое жизненное предназначение, а именно, успешно сбыла с рук двух дочерей, выдав их за безусловно состоятельных мужчин, хотя бы и евреев. В общем, семейство Семеновых преспокойно игнорировало всякую чепуху вроде баптистско-евангелической бодяги, а также предало забвению темное прошлое с материнской стороны, когда в старорежимные времена её далекие предки основательно мочили кагал мужниных предков, ещё не носящих гордой фамилии Светловых. Стоит ли говорить о том, что Семеновым не было абсолютно никакого дела, желает ли их младшенькая дочурка Машенька выходить замуж за этого или какого другого претендента.

В общем, в положенный момент грянул зубодробительный Мендельсон, а затем и опиумно-гашишный вальс "На сопках Маньчжурии" - специально для молодоженов. Уже будучи супругами, Эдик и Маша пустились в свой первый танец. Эдик крепко прижал Машу к себе и, шумно дыша прямо в ухо, доверительно сообщил:

- Уж я тебя сегодня оттрахаю до полусмерти!

Одобрительно покачивая головами, гости смотрели, как молодожены изображали нечто, отдаленно напоминающее вальс На мамочке сверкали фамильные дворянские бриллианты, чудом сохраненные в славные времена Ленина-Сталина-Брежнева, как и глубочайшая тайна самого мамочкиного благородного происхождения Папа импозантно посасывал сигару. Приторно-сердечное выражение на лице свекрови и развратная физиономия свекра. Да ещё все эти друзья, лучшие люди подавляющего национального меньшинства, празднующие событие, которое было для Маши все равно что дурной сон. Даже напарник папы по теннису был тут как тут - статный русак-государственник, тот самый, который недавно пострадал в известных смутных событиях, немножко переусердствовав в общенациональном вопросе. Его пригласили, чтобы продемонстрировать демократизм, которым Светловы славились ещё со времен "оттепели". И чтобы уж окончательно прославить в подобном духе идеи демократии, была приглашена также домработница, полуграмотная, но преданная баба Маня, которую усадили на всеобщее обозрение на почетном месте...

И вот посреди этого чудненького семейного торжества-пиршества кружилась в темпе вальса Маша Семенова, обладательница дипломов многочисленных литературных и филологических олимпиад, едва закончившая школу и подавшая документы на журфак, мечтая о карьере журналистки. Причем кружилась она не с кем-нибудь, а со своим законным супругом - с человеком, который намеревался её сегодня не просто трахнуть, а поиметь до полусмерти.

III

Два дня спустя Эдик и Маша отправились в мать городов Киев, где, можно сказать, и начался их медовый месяц - обстоятельное турне по местам и местечкам пока ещё братской малоросской республики с конечной остановкой в населенной многочисленными родственниками Одессе-маме - перед тем как возвратиться в Москву-матушку.

В то первое киевское утро, невольно поглядывая из окна интуристовского гостиничного номера в направлении горделиво прорисовывающегося на горизонте гинекологического центра, Маша размышляла о запланированной Эдиком экскурсии к Бабьему Яру. Эдик вознамерился осмотреть не только страшный яр, но и посетить мемориальную экспозицию архивных фотоматериалов - как трофейных, так и сделанных в период эксгумации массового захоронения. Он желал, чтобы Маша непременно сопровождала его в этой "экскурсии".

Жуя пирожные и запивая их "пепси", Маша размышляла о том, действительно ли упомянутые ужасы имели место, и удивлялась, что вообще согласилась составить Эдику компанию. К тому же ей было досадно, что она не нашла в себе сил хотя бы отказать ему, ведь другого такого случая, увы, больше не представится.

Эдик, то есть тот самый мужчина, с которым Маша теперь делила постель, пока что, судя по всему, так и не поимел её до полусмерти. Маша пришла к такому заключению на том простом основании, что ещё не потеряла способности спокойно и трезво размышлять.

Вообще-то, когда Эдик хрестоматийно насаживал её на себя, она действительно испытала некоторый кратковременный дискомфорт. Что-то наподобие гинекологической манипуляции, когда двумя неделями раньше докторша в районной женской консультации устанавливала Маше допотопную контрацептивную диафрагму. Не обращая внимания на её крики (сама того хотела!) и без колебаний докторша принялась орудовать своими гинекологическими железяками, а именно, специальным зеркальцем для обследования девственниц, поскольку дело об аборте в медицинской карточке у Маши зафиксировано, естественно, не было... Эдик тоже игнорировал её крики, шумно дышал, сопел, после чего вдруг издал странного свойства всхлип и разрядился в Машу, выплеснув общих нерожденных детей в надежную, как отечественная противотанковая надолба, импортную резиновую преграду.

- Тебе было хорошо, любимая? - спрашивал он Машу после каждого мимолетного раза, коих было всего шесть.

Шесть раз Эдик впрыскивал в её плоть свою жидкость, не подозревая, бедняга, о противотанковом заграждении.

- Что значит "хорошо", Эдик? - переспрашивала она, зябко пожимая плечами.

Откуда ей было знать, что такое хорошо - как, впрочем, и что такое плохо - если единственное серьезное сексуальное впечатление имело место почти год назад, ещё в школе.

- А что у тебя было с тем гаденышем? - насупившись, поинтересовался Эдик.

- Сам ты гаденыш, - обиделась Маша.

- Ну ладно, - смирился Эдик, - с тем, как его...

- Вообще-то у нас с ним были идеологические разногласия. Я хотела на него положительно повлиять, переубедить. Ведь он просто обчитался Бакуниным... В первый же день мы с ним побежали к Белому дому. Он очень хотел посмотреть, как гэкачеписты будут его штурмовать. А я сразу догадалась, что ничего такого не предвидится... Мы с ним много спорили, и нам было интересно вместе. А потом мы пошли к нему домой...

- Зачем? - буркнул Эдик.

- Как зачем? Перекусить, согреться, выпить вина... А кроме того, в тот вечер передавали мое любимое "Лебединое озеро"...

- Да нет же! - снова перебил Эдик. - Зачем тебе понадобилось переубеждать этого гаденыша? Или тебе просто хотелось, чтобы он тебя трахнул?

На том доверительная беседа молодоженов закончилась. Маша так никогда и не рассказала Эдику, как она сочувствовала и жалела "гаденыша", задолбанного школьными порядками и родителями - застрельщиками перестройки с кафедры марксизма-ленинизма МГУ, которые с самыми лучшими намерениями пытались внушить сыну азы "нового мышления". А мальчик почитывал не только Бакунина, но и ещё кой-кого. Был он на год старше Маши и провалился со своим Бакуниным в институт. Напившись дешевого вина у него дома, они упали на диван в его захламленной программной литературой комнате, и он чрезвычайно нежно овладел Машей под оргастическое потрескивание автоматных очередей, начавших раздаваться со стороны Садового кольца, которое находилось в прямой видимости из его окна. Стало быть, дело происходило вовсе не в лифте, как это предполагал папа. Хотя драные кожаные штаны тут несомненно фигурировали. Потом они вскочили и побежали на улицу наблюдать за тем, как развиваются события. На стене дома уже кто-то успел вывести пульверизатором "По Кремлю - без промаха!" и "Коммуняк - на фонари! "... А через два месяца мальчик загремел в армию, откуда через некоторое время сбежал воевать в Приднестровье, где и сложил свою голову, сраженный пулей румынского стрелка. Ну а школьница Маша при помощи папы и киевского вивисектора убила тем временем их общего ребенка.

* * *

Эдик вывалился из ванной комнаты, где только что принимал душ, и вокруг бедер у него было обернуто красное махровое полотенце. Его плечи и грудь покрывали черные курчавые волосы, влажная веснушчатая кожа лоснилась, а лицо было сплошь усеяно ярко-красными прыщами. Рассматривая своего мужа, Маша пришла к вполне объективному выводу, что если бы у него имелось хотя бы какое-то подобие подбородка, а нос был немного покороче, то он, возможно, был бы не так уж и плох. Да ещё эта буйная волосяная растительность-Эдик плотоядно потер ладонь о ладонь и, усевшись около чемодана с деликатесами, немедленно приступил к завтраку. Маша устроилась рядом, поджав под себя ноги, в шелковой ночной рубашке розового цвета. Всякий раз, когда она тянулась, чтобы выудить из огромной коробки шоколадную конфету, её левая грудь слегка показывалась на свет божий и обнажался матово-темный сосок.

- Полегче с конфетами, не то тебя разнесет, - предупредил Эдик. - Ты ещё не одета! - проворчал он немного погодя. - Я хочу успеть к Бабьему Яру, пока ещё нет такой жары...

Маша пристально посмотрела на него, ещё раз попытавшись понять, почему к тому же Бабьему Яру она относится куда серьезнее, чем её еврейский муженек. Ах, если бы только Эдик мог понять, что на Бабий Яр невозможно смотреть иначе, как на величайший позор всех времен и народов! Соглядатайство с национально-мазохистскими и прочими оттенками неуместно и дико, особенно когда речь идет о вопиющей подлости рода человеческого как такового. Если бы только Эдик мог понять, что созерцание подобного должно возбуждать у человека не столько праведный гнев, сколько жгучий, непереносимый стыд... Если бы он это понял, она была бы век ему верна! Но увы, увы...

- Я собираюсь принять ванну, - сказала Маша, потягиваясь.

В этот момент Эдик уставился на Машу таким тупо-целеустремленным взглядом, что у неё не осталось никаких сомнений в его пробуждающихся намерениях.

Она поспешила запахнуть грудь, чтобы не дать ему лишнего повода, однако слишком поздно - он уже завелся. Он ухватил Машу за руку и завалил на постель. Пробормотав что-то нечленораздельное, он принялся гладить её груди и ловить губами один из сосков, а Машину руку употребил на то, чтобы по мере сил стимулировать свой неспешно набухающий отросточек. Маша не сопротивлялась по той простой причине, что сопротивление отняло бы у неё гораздо больше сил, чем если бы отдаться по-быстрому. Решив действовать оперативно и энергично, она покрепче сжала пальцы и ощутила его горячую пульсацию. "Его" или "он" - именно так Эдик имел обыкновение с незамысловатой иносказательностью именовать свой член, который по этой причине Маша мысленно окрестила "третьим лицом".

- Полегче! - приказал он. - Не то я слишком быстро кончу!

Однако она не сбавила темпа, уже успев сообразить, что то, что для него означает "кончить", для нее, для Маши, означает "начать".

Когда же "третье лицо" уже проникло в Машу, та вдруг вспомнила, что забыла вставить предохранительную диафрагму.

- Подожди! - испуганно вскрикнула Маша. - Я могу залететь!

- Не беспокойся, - успокоил её Эдик, натужно сопя. - Пусть у нас будет ребенок. Я могу себе его позволить.

В критический момент Эдик был так задумчив, словно прикидывал в уме, действительно ли он может позволить себе ребенка и в какие денежные траты это дело выльется. Вероятно, он успел прокалькулировать затраты вплоть до совершеннолетия отпрыска и его обучения в престижном коммерческом колледже где-нибудь в Штатах...

Увы, это все-таки произошло... Маша, как могла, старалась быть начеку, не привлекать лишний раз внимание Эдика к своим прелестям, а он таки оплодотворил её в номере киевской гостиницы с видом на знакомый гинекологический центр. Она чувствовала, как теплая жидкость стекает по бедрам, и понимала, что все её надежды на то, что ещё удастся как-то избежать этой жизни, в которой Эдик будет фигурировать в качестве супруга, рухнули окончательно. Она физически ощущала себя беременной Когда она погрузилась в горячую ванну, у неё не было ни малейших сомнений в том, что в её существе уже успело произойти удвоение. И как теперь ни подмывайся, толку от этого никакого! Самый проворный из тысяч Эдиковых сперматозоидов успешно атаковал её целомудренную яйцеклетку. В ту же секунду Машу сразило чувство, которое в народе называют "безнадегой". По сравнению с этим, отчаяние и тоска, овладевшие ею, когда несколькими днями раньше она стояла перед священнослужителем, были просто щекоткой.

Она вернулась в комнату совершенно нагая и бесстрашная. Больше бояться было нечего. Эдик что-то бездарно насвистывал. Он встал у Маши за спиной, она видела его отражение в зеркале, и он ухмылялся.

- Поторопись, - сказал он. - Я уже заказал такси.

- Я не поеду.

Это был первый, но отнюдь не последний раз, когда она возразила ему.

- Что значит - не поедешь? Ведь это запланировано!

- Что за дикая идея во время свадебного путешествия посетить Бабий Яр? Я не могу Не могу и не хочу!

- Ты будешь делать то же, что и я, - заявил Эдик. - Мы теперь две половинки одного целого.

Как он был в данный момент не прав. Он отнюдь не был половинкой. Он не был даже одной восьмой.

- Ну, пожалуйста! - захныкал он. - Я ведь хотел сфотографировать тебя там на память...

А кому, интересно, достались бы эти фотографии в случае развода? Снимки были сделаны его фотоаппаратом, заявил бы Эдик. Так-то оно так, ответила бы Маша, но вот улыбочка на фоне мемориала принадлежит ей. Он будет неистово отсуживать у Маши все, включая несданную пустую посуду, какая только отыщется на кухне. Маша была уверена в этом, как была уверена в своей беременности. Однако она даже не подумала о том, что будет с ребенком. Она не подумала об этом просто потому, что ребенка не могло быть.

* * *

В тот день Эдику пришлось отправиться к Бабьему Яру в одиночестве, а она осталась в номере, продолжая размышлять о том, как вообще с ней все это могло приключиться.

Она вспоминала большую дачу в Пушкино, которую семья снимала на лето. Тогда все казалось простым. Мама всегда приглашала много гостей. У Семеновых весело гуляли. Весело, легко, хотя и без затей... Впрочем, может быть, не так уж безоблачно все было даже тогда.

* * *

Сестрички Катя и Маша сидели на огромной светлой веранде и жевали бутерброды. Папа и мама ссорились на втором этаже. Бутерброды лежали стопочкой на тарелке посреди круглого облупленного стола. Бутерброды были трех видов: с сыром, вареной колбасой и селедочным маслом. Уплетая колбасу, которую она ловко подхватывала с хлеба языком, Катя, казалось, забывала обо всем на свете. Ярко выраженный пищевой инстинкт. Что касается Маши, то она осторожно слизывала с хлеба селедочное масло и прислушивалась к обрывкам злых фраз, которые долетали со второго этажа. Она старалась составить цельное впечатление о разговоре. Речь, по всей видимости, шла о секретарше, которая работала в папиной нотариальной конторе. Мама была очень рассержена. Мама предупреждала папу, что, если _подобное_ будет продолжаться, она с ним разведется.

- И ты меня больше не увидишь, жидяра! - кричала мама.

- Антисемитка! - почти добродушно отбивался папа. - Погромщица!

Маленькая Маша отметила про себя, что при этом ни словом не было упомянуто о них, о детях. Маша была готова зареветь. Куда же денутся они, детки? Этот вопрос надрывал детскую душу. Она была перепугана появлением в их жизни какой-то пресловутой секретарши - зловещего персонажа вроде ведьмы или бабы-яги.

Маша вопросительно взглянула на Катю, но та была слишком увлечена поеданием ломтиков сыра, которые исчезали у неё во рту с изумительной быстротой. Что значит старшая сестра. Наверное, поэтому младшие почти всегда вырастают заморышами. Потом наступила очередь бутерброда с селедочным маслом, который Катя принялась методично обкусывать со всех сторон, так что от него скоро остался только маленький кружок, на который Катя некоторое время любовалась, словно на произведение искусства, чтобы затем отправить вслед за остальным.

- Катенька, - прошептала Маша, - ты слышишь?

- Слышу, а что? - ответила та, засовывая остаток бутерброда в рот и проталкивая его внутрь указательным пальцем.

Глядя на нее, трудно было поверить, что она способна на какие-либо чувства. А если и способна, то, вероятно, на чувства весьма специфические.

Вообще-то, ни одна из сестер не умела успокоить или приободрить другую, поскольку никто их этому не учил.

Мама сбежала со второго этажа, когда Катя допивала компот, а Маша лишь приступила к бутерброду с колбасой. Следом за мамой сбежал и папа.

- Шизофреничка! - вопил он.

- Мамочка, любимая! - тут же вскрикнула Маша, вскакивая.

Ослепнув от горьких слез, мать стремительно побежала по направлению к вишневому саду - даже не оглянувшись на дочку, а отец, вздыхая, уселся рядом с детьми за стол на веранде. Сестра Катя как ни в чем не бывало искусно завела с ним разговор о своих собственных нуждах. Что же, так у них заведено - каждый за себя.

- Я уже выросла, папа. Мне нужен новый велосипед.

- Хорошо, - смущенно ответил отец.

Однако тут вмешалась Маша. В свои семь лет она все ещё не понимала всех хитросплетений в отношениях полов.

- Почему вы с мамой ссоритесь? - в лоб спросила она.

- И вовсе мы не ссоримся, - проворчал отец. - Просто иногда родителям нужно выяснить отношения.

- А что такое шизофреничка? - настаивала Маша.

- Шизофреничка, - без колебаний ответил он, - значит просто нервная.

Маша с сомнением покачала головой. Даже в семь лет трудно удовольствоваться таким приблизительным ответом. Она смолчала, но отцу не поверила. Только спустя годы она поняла, что ошибалась. В том-то и дело, что взрослым действительно очень часто приходится выяснять отношения, а эпитет "шизофреничка" - для таких мужчин, как её родитель, - действительно обозначает что-то вроде нервной женщины.

* * *

Когда в тот вечер Эдик не вернулся в гостиницу к ужину, Маша ощутила детский сосущий страх - где-то в низу живота, можно было бы указать анатомический орган и более точно, да, она помнила этот страх ещё с тех пор, когда, прислушиваясь, ждала, как в конце рабочего дня в замке входной двери начнет поворачиваться ключ, и дома появится отец. Девочка никогда не знала, что случится на этот раз и когда начнется ссора. Теперь, сидя в одиночестве в гостиничном номере, она думала о том, сколько же ей пришлось вытерпеть от него - от её отца.

Когда ему было выгодно, он сразу становился евреем. Он был евреем, когда собирался узкий круг избранных профессионалов и за водкой можно было повторять "я еврей и ты еврей" с таким же исступлением, с каким русские рвут на себе рубаху, чтобы продемонстрировать православный крест. Однако и в такие редкие моменты в горле у него слетка першило, и он подозрительно присматривался к соплеменникам, словно сомневаясь, что его почитают за своего. Время было что ли такое или страна, что он как будто и сам начинал сомневаться в своей исторической богоизбранности.

Когда же он попадал в общество знакомых и родственников жены, которые всю дорогу маниакально твердили о материнских и прочих линиях Пушкиных и Гончаровых, а в перестроечную кампанию добрались и до Рюриковичей, он вдруг превратился в не-еврея и даже начинал что-то бормотать не то о купеческих, не то о казачьих кровях. Особенно он становился не-евреем, если дела заносили его в закрома родины, и на обильных сабантуях чиновничьей братии с партийцами и гебистами его дружески шлепали по заду, отпуская очередную антисемитскую шуточку... И только в самое последнее время, когда о евреях устали говорить даже сами евреи, он, кажется, вообще наконец забыл о своей национальности. Лишь однажды, когда Маша в полемическом запале выразилась о своем женихе Эдике этот "новый русский", отец вдруг почти печально улыбнулся и неожиданно для самого себя сказал:

- Какой он новый русский, если ж мы ж с его папаней старые евреи?

Как бы там ни было, все эти национальные полутона, без сомнения, имели самое прямое отношение к тому, как складывалось детство Маши Семеновой, прошедшее в большом доме на Патриарших, в который мамины предки заселились ещё до войны, поскольку были крупными советскими служащими, впоследствии многократно репрессированные и реабилитированные. Медленно деградируя, дом тем не менее постоянно состоял в ведении каких-то важных хозяйственных управлений, а потому Маша сызмальства росла в окружении вохровских рож, и все эти лифтеры и вахтеры, примелькавшиеся в служебном контексте, воспринимались почти в качестве дальних родственников.

К тому же отроковице Маше приходилось проводить в их обществе довольно много времени по причине того, что в воспитательных целях строгий отец имел обыкновение не пускать Машу в квартиру, если она возвращалась домой позже назначенного часа. Пристыженная и оскорбленная, Маша отсиживалась в служебной каморке парадного на потертом кожаном диванчике около ночного вахтера. До чего же позорно и тягостно было коротать ночь на этом диванчике и, в полудреме наблюдать, как над Патриаршими занимается зорька! Ночной вахтер, вечный старик Петрович, казалось, должен был вполне разделять точку зрения отца Маши в вопросе воспитания. Однако на его дубленом лице появлялось подобие сочувственного выражения, и Маша была готова провалиться от стыда сквозь землю. Конечно, она всячески старалась дать понять старику Петровичу, что подобное ночное времяпрепровождение в его каморке совершенно естественная вещь для юной девушки из приличной семьи. Петрович отмалчивался и деликатно отводил взгляд. Его, заслуженного отставника госбезопасности, которому довелось насмотреться всякого, приводило в смущение, как приличные люди тиранят свое чадо. Выпороть - ещё туда-сюда. Но заставлять холеную барышню валяться как последнюю на вахтерском диване это уж слишком! Этот явный педагогический перегиб огорчал почтительного к субординации Петровича, и, не глядя на скорчившуюся на диванчике Машу, он скорбно качал головой и начинал чистить для неё огромное антоновское яблоко, которое извлекал из газетного кулька, приготовленного для него супружницей. Он по-братски делился с ней домашними котлетами и пирогами и лишь лечебную огненную воду единолично высасывал из своей маленькой походной фляжки.

Ранним утром мимо них начинали проходить сонные жильцы, спускавшиеся выгуливать собак. Проходил почтальон с толстой сумкой на ремне. Он тоже становился свидетелем Машиного позора. Потом на дежурство заступал сменщик Петровича и, увидев Машу, обменивался с Петровичем понимающим взглядом...

Тут нужно заметить, что из всех жильцов один лишь папа держался с вахтерами подчеркнуто бесстрастно. Никакой фамильярности, никакой сердечности. Попросту говоря, они для него вообще не существовали. Оттого, вероятно, сочувствие последних доставляло Маше особенную муку. Дожидаясь, пока отец смилостивится и пришлет за ней Катю, Маша имела достаточно времени, чтобы философски поразмыслить обо всем об этом. Однако она так и не решила, что безнравственнее: - отцовское пренебрежительное отношение к вахтеру, которого он считал просто низшей формой жизни, или же бессердечие, которое он проявлял, наказывая подобным образом дочку за то, что та задержалась на десять минут после школьного вечера.

* * *

Ожидая возвращения Эдика той ночью в Киеве, Маша пришла к заключению, что, наказывая её, родитель наказывал и мучил самого себя. Чтобы понять эту элементарную вещь, Маше потребовалось не только повзрослеть, но и выйти замуж... Как все это объяснить Эдику, которому глубоко наплевать, как муторно и пакостно на душе у позолоченной девушки, которую он взял в жены? Главное, он взял приличную девушку из своего круга, почти девственницу. Остальное дело техники. И никакого просвета впереди. Перед глазами Маши уже замаячило видение надгробной плиты на собственной её могилке и отчеканенные слова, в которых, если можно так выразиться, будет сконцентрирована вся пустота и никчемность её жизни: "Моей дорогой супруге Маше, матери моих детей, от любящего Эдика"... Такова будет последняя запись о ней в Книге Судеб... Ну уж нет, только не это! В этой жизни Маше хотелось ещё кое-чего, кроме почетного звания "дорогой супруги любящего Эдика".

Мало-помалу дело стало проясняться. Все дело в том, что она всегда вела себя как затюканный ребенок, который лезет вон из кожи, чтобы оправдать родителей, и всячески отрицает, что именно папа и мама льют деготь в мед его жизни. Все несправедливости Маша всегда воспринимала как должное и задним числом оправдывала родителей, в частности отца. Что касается матери, то та, будучи по натуре женщиной несгибаемой воли, никогда не скрывала своего холодного, почти безразличного отношения к дочерям...

Бедный, бедный Эдик Светлов. Вот какими словами она встретит его, когда он вернется в гостиницу. Впрочем, ему никогда не понять, какая убийственная ирония заключена в этих словах.

* * *

- Бедный Эдик!..

На его лице отразилось смущение. Он все ещё держался рукой за дверную ручку, словно боялся поскользнуться.

- И ведь тебя это даже не удивляет, дорогой, не правда ли? - мягко продолжала Маша.

Он долго и довольно бессмысленно пялился на нее, а потом сказал:

- Удивляться вообще не в моих правилах.

Он старался изъясняться внушительным тоном.

- Должен тебе заявить, - начал он с запоздалой надменностью, - что отказ следовать за своим мужем во время свадебного путешествия есть начало нравственного падения...

IV

В общем, так или иначе, Эдик покончил с осмотром мемориальных достопримечательностей в городе Киеве, и через некоторое время молодожены прибыли в Одессу и остановились у родственников Эдика на образцово-шикарной приморской вилле, где Маша впервые начала осознавать размах семейного бизнеса Светловых. Однако поразило Машу не это. Эдик предупреждал, что попутно намерен устроить кое-какие дела, но, едва они приехали, с головой ушел в бизнес. Дома в Москве отец никогда не занимался работой. Даже по телефону разговаривал мало и неохотно. У родственников Эдика все было иначе. Здесь безраздельно царила коммерция. Приходили и уходили какие-то люди. Эдик не отрывал от уха радиотелефона. Информация поступала непрерывно. Жизнь Эдика устремилась в привычное для него русло капиталовложений, валютных курсов и экспорта-импорта. Маша почувствовала себя лишней. Бесконечные деловые завтраки, совещания и визиты к партнерам. Это было похоже на то, как ещё девочкой она однажды влезла на колени к папе, чтобы посмотреть, как взрослые играют в преферанс. Взрослые острили, хохотали, огорчались и до хрипоты спорили, а она только напряженно следила за выражениями их лиц, пробуя угадать, когда нужно засмеяться или огорченно вскрикнуть, однако все происходящее было абсолютно лишено для неё какого-либо смысла. К тому же игроки непрерывно курили и то и дело опрокидывали то чашку кофе, то рюмку коньяка...

Эдик прибыл в Одессу, чтобы повидать нужных людей, и более чем прозрачно дал понять Маше, что в течение дня ей лучше заняться какими-нибудь своими делами.

* * *

Во время одного из бесцельных блужданий по городу Маша забрела в дорогой французский магазин, чтобы присмотреть себе что-нибудь из нижнего белья. Там она и повстречала Риту Макарову.

Рита представляла собой абсолютную противоположность Маше. Иначе говоря, она обладала всем тем, чего не было у Маши: точеной изящной фигуркой, рыжими волосами, веснушками, искристыми зелеными глазами и нежным голоском. Однако, несмотря на внешность, Рита была стойким оловянным солдатиком и не боялась самого черта. Она любила цитировать Веничку Ерофеева: "Раз уж родились, нужно немножечко и пожить..." Рита похоронила своего грудного ребенка, умершего не то от воспаления легких, не то от инфекции, подхваченной в больнице. В тот момент, когда она моталась с ребенком по врачам, муж сообщил, что уходит к другой женщине, с которой познакомился в ресторане.

Но Рита принимала жизнь такой как есть, а именно: бесконечной полосой препятствий и несчастий. Ей однако удалось сделать карьеру одного из самых удачливых редакторов на телевидении. Она вела дела на пару со своим вторым мужем Иваном Бурденко, весьма заслуженным телевизионным чиновником, который к тому же был достаточно умен и сердечен, чтобы понять, что горе заставляет людей глядеть на мир особыми глазами. Он понимал, что она нуждается в успехе более, чем в чем-либо другом. На телецентре они даже поместились в одном кабинете. На двери кабинета красовались две таблички с их фамилиями, между которыми чья-то язвительная рука вывела губной помадой сердечко, пронзенное стрелой. Однако ни Рита, ни Иван даже не подумали его стирать. Оба были того мнения, что человек может пережить что угодно, если только не потеряет чувства юмора.

Итак, Маша и Рита нашли друг друга в дебрях изысканного нижнего белья - среди бюстгальтеров, кружевных поясов и комбинаций. Маша без всякого удовольствия перебирала интимный товар и была полна самой черной Меланхолии. Эдик уже успел махнуть на неё рукой и даже не пытался каким-либо образом возбудить в ней супружеский энтузиазм и вознаградить за то, что ей приходилось делить с ним ложе. Когда Маша подумала о том, что их супружество безнадежно прокисло, по её щекам потекли слезы. Молодожен даже перестал интересоваться её мнением о технике секса. Видимо, он догадался, что она не только не пылает к нему страстью, но, в лучшем случае, старается относиться к его домогательствам философски.

Рита приметила Машу сразу же. Решительно приблизившись к ней, она сказала:

- Когда я вспоминаю, что все это мне влетит в копеечку, я тоже начинаю рыдать!

Взглянув на нее, Маша сразу заметила у неё на пальце обручальное кольцо и, словно встретив родственную душу, испытала что-то вроде облегчения: блеск золота, символизирующий узы Гименея, говорил о том, что и у неё есть муж, а значит, как женщина, она тоже несет свой крест.

- Я хочу сказать, - поправилась Рита, видя, что Маша хранит молчание, - нет лучшего способа утешиться, как купить себе что-нибудь подороже.

- Это точно... - кивнула Маша с улыбкой.

- Ничто не может так поднять настроение замужней женщине, как хороший лифчик или трусы... - продолжала Рита, и Маша снова улыбнулась.

- Как вам этот? - спросила она.

- Ну, этот вам пойдет, если только вы собрались в монастырь!

- Пожалуй, - кивнула Маша. - Слишком скучный.

- А как насчет этого?

- В этом я бы и в монастырь согласилась!

- Еще бы!

Тут они обе засмеялись и принялись вместе бродить по магазину и перебирать вещи. Потом они направились к выходу, решив где-нибудь посидеть и вспрыснуть знакомство. Отыскав маленькое открытое кафе в тени каштанов, они устроились поудобнее и повели более обстоятельный разговор.

- В Одессу - отдыхать? - поинтересовалась Рита.

- В свадебное путешествие. Мы только что прилетели из Киева. Мы с мужем... - проговорила Маша и смущенно умолкла, не решаясь поведать о том, какого рода развлекательную программу запланировал Эдик на медовый месяц.

- Вы плакали из-за него? Или просто объелись шоколада?

- Как вы угадали? - удивилась Маша. - Так и есть. Я плакала потому, что оказалась совершенно не готова к семейной жизни... Теперь мне кажется, что от меня не останется ничего, кроме надписи...

- Какой надписи? - в свою очередь удивилась Рита.

- Да на моей могилке.

Кажется, Рита поняла её. По крайней мере, она больше ни о чем не спрашивала.

- А я в этих краях, можно сказать, в командировке, - сказала Рита, помешивая соломинкой коктейль. - Я работаю на телевидении, и мы делаем передачу о военных базах Черноморского флота и вообще о проблеме разделения вооруженных сил. Нас предупреждали, что у нас будут большие проблемы с местными военными властями...

Маше стало любопытно. Еще никогда она не встречала женщину, которая, кроме того, что носила обручальное кольцо, занималась бы такими серьезными делами.

- Ну и пришлось мне натерпеться! - продолжала Рита. - Когда я приехала из Киева, ухитрившись выбить официальное разрешение, и вся группа уже вылетела из Москвы, одна местная сволочь мужского пола начала ставить нам палки в колеса.

- Не понимаю, - сказала Маша.

- Политика, - усмехнулась Рита. - То есть это он так думает.

- Но почему же он так уперся?

- Да потому, - нетерпеливо сказала она, - что женщинам в этом мире отведено лишь получать оплеухи. А тем, кто связал себя с политикой или, упаси Бог, с телевидением - тем более...

Так они мило беседовали, и Маша даже не заметила, когда они перешли на "ты".

- Ну а ты что поделываешь? - спросила её Рита.

- Вот, вышла замуж...

- Это я уже знаю, - мягко улыбнулась Рита. - Видела, как ты орошала слезами бюстгальтеры и трусы... Я спрашиваю о том, чем ты занимаешься и вообще есть у тебя какие планы.

- Сначала были, а теперь не знаю...

- А вот это просто глупо. Замужество, как бы это сказать, вещь сомнительная во многих отношениях. Особенно, если ты в нем не очень счастлива. Заметь, прошло только две недели, как ты замужем, а уже недоумеваешь по поводу того, что с тобой происходит.

- Не знаю...

- В любом случае тебе стоит поразмыслить о том, чем заняться. Ведь что-то тебя, наверное, интересует?

Сначала робко, а потом смелее Маша принялась рассказывать о своей заветной мечте.

- Мне кажется, я бы хотела стать журналисткой... Я подала документы на журфак. Я бы хотела заниматься чем-то настоящим. Чтобы много ездить, много видеть... Там, где происходит самое главное... Может быть, даже делать репортажи о войне.

Рита с удивлением взглянула на эту девчонку, которая выскочила замуж, когда у неё ещё молоко на губах не обсохло, но слушала с искренним вниманием и заговорила только тогда, когда фонтан Машиного красноречия иссяк.

- Короче, ты бы хотела работать на телевидении? - спросила она. - В эфире?

Эти слова, произнесенные так запросто и вслух, повергли Машу в замешательство, которое тут же сменилось глубоким унынием. Мечта показалось ей совершенно нереальной. Первый раз в жизни завела об этом речь с посторонним человеком. Ничего глупее, наверное, нельзя было придумать.

- Да, на телевидении, - сказала она почти со злостью и вспыхнула. Да, в эфире!

В конце концов, почему она должна стыдиться своей мечты?!

- Ас чего ты взяла, что у тебя это получится? Не такое простое это дело.

- Я просто знаю, - твердо ответила Маша, словно уже боролась за свое место под солнцем на телевидении. - И если бы кто-то дал мне шанс, я бы это доказала.

Рита опять улыбнулась.

- Это весьма жестокий мир. И грязный. Наверное, нигде нет столько грязи, как на телевидении. Другой такой работы, пожалуй, и не сыскать. Можешь мне поверить. Мне ох сколько пришлось нахлебаться...

Маша только пожала плечами. У неё на лице по-прежнему была написана твердая решимость. Про себя же она удивлялась, до чего они могли договориться, едва познакомившись.

- Мне пора, - вдруг спохватилась она. - Я обещала встретиться с Эдиком в пять, а сейчас уже без пятнадцати!

Маша умолчала о том, что Эдик Светлов бывает весьма недоволен, когда его заставляют ждать. Она была достаточно умна и понимала, что в качестве супружницы одаривает его ласками более чем скромно - а он многого и не требует, - а потому, по крайней мере, нужно иметь совесть и стараться не доставлять ему слишком много хлопот вне постели. Так она решила для себя с первых же дней их совместной жизни.

- Ничего, подождет, - небрежно сказала Рита. - Подождет и пять минут, и даже пятнадцать. Ничего с ним не случится. Я обещаю.

Они допили коктейль, и Маша бережно спрятала в сумочку визитную карточку с телефоном, которую ей протянула Рита.

- Обязательно позвони, - сказала Рита.

- Как только приедем в Москву, - пообещала Маша.

* * *

Она возвращалась к Эдику с легким сердцем. Словно впервые в жизни почувствовала себя самостоятельным человеком. Вообще, человеком. Так, вероятно, ощущали себя целые народы, когда катапультировались из состава Союза. Неплохое сравнение, подумалось ей, журналистское. Надо бы записать. Впрочем, в действительности дело, может быть, обстояло куда серьезнее. Маша сделала свой жизненный выбор, и ещё неизвестно, к чему этот выбор мог её привести.

Эдик дожидался Машу, нетерпеливо прохаживаясь около дома. Он то и дело вытягивал шею и озирался по сторонам. Маша опаздывала на пятнадцать минут. Он ждал не столько её появления, сколько того, как она будет оправдываться.

- Маша, - строго сказал Эдик, - никогда не заставляй меня ждать. В нашей семье деньги зарабатываю я, и за все плачу тоже я.

Прошло всего две недели их медового месяца, самым ярким воспоминанием которого у Маши должно было стать несостоявшееся паломничество к ужасному Бабьему Яру, а Эдик уже раз и навсегда распределил их роли. Маше, как она это поняла, отводилась роль вечно виноватой и оправдывающейся стороны.

V

Тяжелый транспортный самолет ждал на пустынной бетонной полосе в военном аэропорту близ Грозного. Маша держала ладонь на сером цинковом гробу, который вот-вот должны были загрузить в чрево самолета. Накануне у Маши был ещё один прямой выход в эфир прямо в момент очередного обстрела боевиками российского блокпоста. Она стояла перед телекамерой и рассказывала о текущей ситуации в пекле гражданской войны, рассуждая о том, каким образом эта война может повлиять на общую политическую ситуацию в стране, на отношения России с другими кавказскими республиками. Она чувствовала, как её эмоциональная, почти импровизированная речь складывается в один из самых драматических телевизионных репортажей, которые ей когда-либо приходилось вести.

Впрочем, ей мало верилось в то, что телезрители вообще способны понять весь ужас того, что здесь происходит. Огромная территория была охвачена неискоренимым мятежным духом, и многочисленные и подчас противоборствующие друг с другом отряды боевиков, рассредоточенные в недоступных федеральным войскам горах, были готовы сражаться насмерть до последнего человека.

Голос Маши прервался, а на глаза навернулись слезы, когда она начала рассказывать о том, на что способен подствольный гранатомет. Режиссер делал ей знаки, чтобы она продолжала, не желая прерывать съемку, а Маша ему делала отчаянные знаки, что ей необходима передышка. Режиссер сожалел лишь об одном - о том, что не посчастливилось заснять все случившееся с Ромой вживую. Если бы только удалось это сделать, то выдающийся ролик можно было бы тут же толкнуть западным коллегам со всеми вытекающими отсюда последствиями. Со стороны режиссера никаким цинизмом здесь и не пахло. Что случилось то случилось, а работа прежде всего. После эфира режиссер уверял Машу, что материал тем не менее отснят грандиозный, а главное, им удалось сработать эпизод прямо в ходе боевых действий... Что ж, видно, бедный Рома уже превратился в "эпизод"...

* * *

...Александр Вовк по-прежнему находился рядом. Полковник в выгоревшем камуфляже с серыми звездами на погонах. Он был рядом с Машей, когда погиб Рома Иванов. Теперь он поддерживал Машу под локоть, пока она дожидалась погрузки цинкового ящика в самолет, который должен был доставить тело в Москву. Может быть, Маше нужно было попытаться послать родителям Ромы телеграмму в глухую деревню под Торжком, даже если московское начальство уже известило их о гибели сына. Пожалуй, им было бы немного легче, если бы они узнали об этом от Маши, то есть от той, которой эта смерть была не совсем безразлична. От той, которой Рома рассказывал о своем детстве и о том, каково быть сыном деревенского милиционера. В детстве Рома был бойким парнишкой, а его отец жестко карал за драки и пьянку местную шпану, в компании которой шатался его сынок, пока не увлекся радиотехникой. Мать Ромы, простая сельская баба, суеверная и верующая, была бы тронута, если бы Маша поведала ей, как переживал Рома из-за того, что в свой последний приезд, когда мать стала приставать к нему, почему он никак не женится, он прямо заявил ей о своих столичных трансвеститских наклонностях. Рома в лицах рассказывал Маше об этом разговоре и о том, как у матери испуганно распахнулись глаза, а ладошкой она прикрыла отвисшую челюсть. Она была в шоке, не в состоянии поверить, что у сыночка, выросшего в нормальной советской семье, могли укорениться такие паскудные убеждения. Теперь она, должно быть, зачастит в церковь и будет недоуменно вопрошать боженьку, почему тот, при всей своей бесконечной мудрости, вместо того, чтобы вразумить её единственного сыночка, отнял его у нее. Маша могла бы уверить её, что Рома возвел на себя напраслину, что именно такие - чистые и непорочные, как ангелы небесные, - и нужны Боженьке...

Слезы опять потекли у Маши по щекам, когда она вспомнила, что всего неделю назад Рома как раз приглашал её посетить с ним окрестности родного Торжка, русскую Венецию, познакомиться с его родителями. Она могла бы сказать его матери, даже солгав в утешение:

- Он не успел меня с вами познакомить, но я та, которая знала вашего сына с самой лучшей стороны. Я любила вашего сына. И он приглашал вместе погостить у вас, пойти по грибы, по ягоды, поудить рыбку. Потому что на родной сторонке, как он уверял, сам воздух целебен для его души. Потому что родители - это святое, и тому подобное... Понимаете, - сказала бы Маша, - у нас, в столице, ничего этого нет. У нас там перестройка и всякое такое. Вы же знаете. У нас заботятся, как бы сделать выгодное вложение, а духовная пища совершенно исключена из рациона... - Эти слова, по мнению Маши, вполне подходили к случаю.

Ее рыдания раздавались все явственнее, и полковник Александр Вовк молча подал ей мятый, но чистый носовой платок, который извлек из кармана своих камуфляжных штанов. Она взяла платок, даже не взглянув на полковника, и принялась сморкаться и утирать слезы. Потом на неё нашло что-то вроде столбняка. Четверо мужчин подняли серый цинковый гроб, погрузили его на желтый электротранспортер, который медленно пополз в чрево самолета. Рома Иванов отправлялся домой, в русскую Венецию. Как знать, было бы ему отраднее, если бы он знал, что есть на земле люди, которые о нем убиваются и грустят и даже с нетерпением ждут, чтобы получить то немногое, что от него осталось...

Только за последнюю неделю здесь погибли тридцать семь мирных жителей, включая женщин и детей. Один "шальной" снаряд обрушил дом, под сводами которого погибла целая семья из шести человек. Не осталось никого из родных, кто бы мог их оплакать. Во время обстрелов блокпостов, а также при подрывах на минах и от пуль снайперов погибли семь российских военнослужащих. Из них один - в чине майора. Тела четверых будут отправлены на родину, остальных похоронят там, где они сложили головы. И это потери, когда в войне наступило относительное затишье и активных боевых действий не велось.

Сегодня Маше ещё предстояло вести репортаж из штаба федеральных войск в Чечне и пытаться выяснить, каковы на ближайшее время намерения военных, а также, каких ответных действий можно ожидать со стороны вооруженных формирований. Она сунула руку в карман своей выстиранной и высушенной курточки-хаки и нащупала прямоугольный кусочек пластика - пресловутую кредитную карточку Ромы Иванова, которую вкупе с плеером можно было считать единственным оставшимся от звукооператора имуществом, а саму Машу невольной душеприказчицей...

Дело сделано. Створки грузового отсека самолета захлопнулись, и немногочисленная публика начала расходиться. Маша медленно брела прочь, мысленно воспроизводя одну и ту же картину: цинковый ящик с телом исчезает, больше она никогда не увидит Ромку.

Она увидела, что ей навстречу выбежал режиссер, который пытался докричаться до неё сквозь рев самолета, вырулившего на взлетную полосу.

- Машенька! - услышала наконец она, - завтра утром у нас запись беседы в штабе. Это пойдет прямо в вечерний выпуск новостей!

Маша кивнула.

Какая к черту разница, в какой выпуск - вечерний или утренний - пойдет репортаж? Вопрос в том, сможет ли она рассказать, как здесь гробят людей и почему даже тех, кто приехал зафиксировать безумие этой бойни для истории.

"Отстоять свободу и демократию любой ценой". Кто именно это сказал? Маша не помнила. Кто-то из российских политиков? Или кто-то из чеченцев? Как многое меняется в зависимости от того, в чьих устах прозвучали эти слова! А может быть, это сказала Рита?.. Вспомнив о ней, Маша непроизвольно улыбнулась. Вопреки смертной тоске. Уж она, Рита, несомненно, сумела бы подобрать достойные слова, чтобы охарактеризовать весь этот содом.

Кажется, уже сто лет прошло с тех пор, как они выпивали с ней в маленьком одесском кафе, болтали и хохотали до слез. Рита всегда была в курсе её личной жизни, включая ту последнюю ночь, когда Маша наконец сбежала от Эдика Светлова. Рита выслушивала все её жалобы, всю горькую повесть о её ужасном замужестве и жизни с человеком по имени Эдик Светлов, которого она терпела только потому, что тот был мужем её подруги.

- Есть вещи похуже, чем развод, - спокойно заявила Рита.

И, как всегда, была права.

* * *

- Я отвезу вас, - предложил полковник, беря Машу под руку.

- Нет, это ни к чему. У нас своя машина, - ответила она.

- Знаю, что это ни к чему, - ответил он, подводя Машу к машине. - Но мне бы очень этого хотелось.

Взглянув на него, Маша вдруг поняла, почему вот уже несколько недель упорно отвергала ухаживания этого человека. Много раз она видела его крупную, сильную фигуру, когда он широкими шагами мерил бетонные дорожки в расположении штаба армии или лихо проносился по улицам города на броне БМП в компании автоматчиков. Она сталкивалась с ним, когда со съемочной группой колесила по селениям и поселкам, но всегда притворялась, что не замечает его. А он всякий раз старался заговорить с ней. У него был мягкий малоросский выговор. Маша делала вид, что не понимает, что он обращается именно к ней. В конце концов она научилась узнавать его издалека - по взлохмаченным волосам и своеобразной походке. Он противоуставно держал левую руку в кармане камуфляжных штанов, а его плечи были слегка приподняты, что придавало ему несколько чудаковатый вид. Маша нутром чувствовала его приближение и, как правило, успевала улизнуть прежде, чем он успевал подойти ближе. Но однажды, когда они столкнулись буквально нос к носу на одной пресс-конференции, которую давали военные, она с трудом сдержала улыбку - столько смущения и радости было в его голубых глазах. Он показался ей тогда очень красивым, и она поспешила отвести глаза и поскорее сбежать. Он опасно красив, решила она.

И вот она сидела в его машине - в мощном армейском джипе. Он усадил её к себе в машину так ненавязчиво, что она этого даже не заметила. В его манерах напрочь отсутствовала эта ужасная солдафонская услужливость, когда мужской организм измучен вынужденным воздержанием и вблизи женщины члены, упакованные в мундир, невольно начинают развратно выгибаться, причем последнее выдается за особое армейское изящество и молодцеватость. Словом, псевдогусарское поклонение прекрасным дамам с недвусмысленным заглядыванием в глаза в ожидании времени "ч".

- Вовк это значит "волк", не так ли? - вдруг спросила Маша.

- Совершенно верно, - улыбнулся полковник. - По-украински. Я ведь хохол.

- И вы не обижаетесь, когда вас называют хохлом?

- А вы обижаетесь, когда вас зовут кацапкой?

- Я не обижаюсь, даже когда меня называют жидовкой, полковник Волк.

- А вот чеченцам не нравится, когда их называют черными, - спокойно сказал он. - Но они не прочь, если их называют волками.

- А ещё их называют чернозадыми и стирают с лица земли их города...

- Но здесь живут не только чеченцы.

- Да что вы говорите, полковник Волк! - усмехнулась Маша.

- Кажется, вы осуждаете военных?

- Не знаю... - резко мотнула головой Маша, а потом тихо добавила:

- Я войну осуждаю.

- Да что вы говорите, - улыбнулся полковник. - Войну все осуждают. И военные в том числе.

Маша искоса посмотрела на него. В её намерения вовсе не входило затевать политический диспут. Да и, кажется, в его намерения тоже. Впрочем, именно такие подтянутые, бравые и скупые на информацию полковники приходят в пресс-центр Министерства обороны. Маша представила его перед объективом телекамеры. Она могла бы встретиться с ним для интервью... Впрочем, нет. Он все-таки другой. Он пропылен, обветрен, а главное, у него грустные глаза. Да и, кажется, он вообще не из тех, кто горит желанием появиться на телеэкране.

- Вас поселили в "санатории", да? - спросил он.

- Да, - кивнула она, снова бросив на него быстрый взгляд. - Вы наводили справки?

- Это было нетрудно, - спокойно ответил он, пожав плечами. - Мне рассказывала о вас Татьяна...

"Санаторием" называли маленькую ведомственную гостиницу, располагавшуюся в одном абсолютно не пострадавшем от войны районе. Кажется, там раньше действительно было что-то вроде санатория. Администратором в гостинице работала восточная женщина с русским именем Татьяна. С первой же встречи Маша и Татьяна прониклись друг к другу искренней симпатией, и Татьяна отчаянно старалась, чтобы Маша чувствовала себя здесь как можно удобнее. Они часто болтали, попивая кофе и уютно устроившись на большом мягком диване в кабинете у Татьяны.

- Интересно, - чисто по-женски удивилась Маша. - Что она могла вам обо мне рассказывать?

- Что вы очень нежная, трогательная и что опекать вас доставляет ей огромное удовольствие.

Маша слегка покраснела. Да, пожалуй он не из тех лихих господ офицеров, которые, едва "отстрелявшись", натягивают форменные черные трусы и начинают шарить под кроватью в поисках сапог и портянок. Маша почувствовала, что в данном контексте даже форменные трусы представляются ей весьма обворожительным и чувственным предметом туалета.

Полковник неторопливо заводил машину, а Маша мысленно прикидывала, сколько ему может быть лет. Наверное, около сорока. Таким образом, разница у них в возрасте - лет пятнадцать, не меньше. Впрочем, для него, для такого, как он, "волка", возраст - понятие весьма относительное. Что же касается самой Маши, то сегодня, после всего, что ей довелось пережить, она казалась себе не молоденькой тележурналисточкой, а столетней развалиной. Она чувствовала себя так, словно только что попала под бронетранспортер...

* * *

Полковник виртуозно вел машину по разбитому бронетехникой шоссе. На пути попадались бесчисленные патрули и блокпосты, однако полковника, по-видимому, повсюду хорошо знали в лицо, и он даже не притормаживал. Они мчались через город, большей частью разрушенный до основания, так, что в телерепортажах его кварталы напоминали хронику времен сталинградской битвы. Маша чувствовала, как то и дело он газует особенно ожесточенно и круто бросает машину из стороны в сторону. Она и виду не подавала, что ей прекрасно известно, что на таких участках местность хорошо простреливается снайперами. Она знала, что с определенных высот боевики могли разглядеть в сильные полевые бинокли и телескопические прицелы не только номера машин, но и сосчитать звездочки на погонах. Иногда по обочине дороги двигались маленькие караваны беженцев, что было довольно странно, поскольку казалось, что из этих проклятых мест уже давно должны были сбежать все, кто только мог двигаться. Сотни тысяч людей были вынуждены искать спасения за тридевять земель. Маше доводилось делать репортажи об этих ужасных лагерях беженцев сразу за чеченской границей... А сколько ещё людей отказывались бежать! Дом, даже если от него остались одни лишь закопченные стены, по-прежнему оставался для них родным домом...

Откинувшись на сиденье, Маша прикрыла глаза. В висках у неё стучало. Все тело дико ныло.

- Почему вы столько времени избегали меня? Не проходило дня, чтобы, проснувшись утром, я не мечтал вас увидеть, а вы даже отказывались заговорить со мной...

Полковник произносил эти слова, не отрывая взгляда от дороги и не меняя интонации.

Маша приподняла веки и увидела его изумительные руки, которые мягко сжимали руль. О прикосновении таких рук, надо думать, должна мечтать любая девушка, даже не вдаваясь в то, кому они принадлежат.

- Простите, - сказала Маша, нетерпеливо передергивая плечами. Наверное, я вас не видела. Я очень близорука.

Внезапно повернувшись, он пристально взглянул прямо ей в глаза. Она же невольно отвела взгляд и стала смотреть в окно.

- Я несколько раз заговаривал с вами, но вы предпочитали тут же упорхнуть. Я даже не успевал закончить фразу, - продолжал он с улыбкой.

- Ну не знаю, - вздохнула Маша. - Наверное, я просто вас не слышала...

- Так, значит, вы не только близорукая, но ещё и тугоухая? - заметил полковник с таким серьезным видом, что Маша, не удержавшись, прыснула от смеха.

- Вы не слишком учтивы с дамой, полковник Волк, вам не кажется? Я же извинилась. Давайте будем считать, что мы познакомились только сегодня, и начнем все сначала.

Он взял её за руку.

- Идет, - сказал он. - Только я бы предпочел помнить все, что связано с вами... Даже вчерашнее.

Маша снова прикрыла глаза, чтобы перетерпеть приступ боли, которая переполнила душу при одном воспоминании о случившемся. И тем не менее он был совершенно прав.

Остаток пути они молчали. Автомобиль миновал ещё один КПП у железных ворот гостиницы и свернул за бетонный забор.

- Я провожу вас в номер. Не хочется оставлять вас одну, - заявил полковник Волк.

- Не нужно. Я чувствую себя совершенно нормально, честное слово...

- Все равно. Я должен быть уверен, что вы благополучно добрались до номера и что у вас есть все необходимое.

Он слегка дотронулся до её локтя.

- Это что же, новый приказ министра - приставить ко мне охрану? неловко пошутила Маша.

- Причем не ниже полковника.

- Военные решили заботиться о безопасности журналистов?

Едва сдержалась, чтобы не добавить: "в постели".

- Да уж как хотите, - невозмутимо ответил он.

Почему это в его присутствии Машу так и подмывает задираться и шалить? Неужели из-за разницы в возрасте?

Когда они вошли в фойе, Машу окликнула Татьяна.

- Подожди, тебе письмо из Москвы!

Татьяна плавной, горделивой походкой вышла из-за стойки администратора и, слегка нахмурившись, протянула конверт.

- Спасибо, - кивнула Маша и поцеловала подругу, лицо которой тут же расцвело счастливой улыбкой.

Татьяна обняла Машу и, не глядя на полковника, проговорила:

- Он преследует тебя?

- А как по-твоему?

- Дело не в моем мнении. Ты и сама видишь, что он тебя преследует. Ну ничего, не беспокойся, я сегодня на дежурстве и буду рядом.

- Не о чем беспокоиться. Все будет в порядке.

- Я и не сомневаюсь, - - кивнула Татьяна, строго взглянув на полковника.

- Не о чем беспокоиться, - повторила Маша и, распечатав конверт, пробежала глазами письмо. - Это из дома, - проговорила она немного погодя. - Мамочка интересуется, приеду ли я домой на свой день рождения?

- Приедешь? - спросила Татьяна.

- Надеюсь, что нет. Надеюсь, удастся избежать этой радости, - ответила Маша.

У неё не было никакого желания праздновать день рождения. Особенно в семейном кругу.

VI

Ох уж эти ей праздники детства! Когда ей исполнилось десять лет, отец погладил её по голове и торжественно-внушительно произнес:

- Теперь ты взрослая девочка, Маша!

С утра родители подарили ей очередную "познавательно-развивающую" книгу, поскольку считалось, что книга лучший подарок, а старшая сестра Катя от всего сердца подарила ей свою старую куклу. Зато бабушка и дедушка преподнесли большую овальную коробку замечательных шоколадных конфет, обернутых в разноцветную фольгу.

К тому времени, кстати сказать, в живых оставалась одна бабушка (мамина мама, её муж, вторично осужденный перед самой смертью Сталина, был расстрелян, не дотянув всего несколько месяцев до очередной реабилитации) и один дедушка (папин отец, его жена умерла от рака ещё до рождения Маши). Старики мирно проживали вместе с детьми и относились друг к другу почтительно и церемонно. У каждого из них обнаружилось свое хобби, и они не испытывали ни малейшего желания вмешиваться в жизнь молодежи. Дедушка, шахматист-любитель, вставив в рот искусственные челюсти, с утра до вечера просиживал в сквере на Патриарших, рьяно отстаивая звание местного чемпиона, а бабушка, обернув плечи ветхой лисой, ходила по музеям и экспозициям, иногда выстаивая километровые очереди за право полюбоваться фамильными сокровищами, которые в свое время были реквизированы проклятыми большевиками.

Конфеты, подаренные дедушкой и бабушкой, были так хороши, так изумительно смотрелись в своих пластиковых ячеечках, что Маша даже боялась к ним прикоснуться, чтобы не дай Бог не нарушить эту совершенную красоту. В течение всего дня она доставала из своего ящика коробку с конфетами, забиралась в уголок и, благоговейно приоткрыв крышку, любовалась ими, словно произведениями ювелирного искусства. Катя осторожно заглядывала через плечо и, целиком разделяя благоговейный трепет сестры, даже не просила попробовать.

Вечером был накрыт праздничный стол, на котором, как всегда стараниями мамы, красовалось изобилие русско-еврейской кухни. После холодных закусок и горячего наступил черед сладкого. Маша и Катя радостно захохотали, когда на столе появился домашний торт, рассыпчатые пирожные с кремом и орехи, политые жженым сахаром. Вдруг папа сказал:

- А где же твои конфеты, Маша?

- Ну папа... - смущенно сказала Маша, опустив глаза.

- Что - ну папа? - поинтересовался он, повышая голос.

- Это же мой подарок...

- Ты должна всех угостить. Ты теперь взрослая девочка и должна понимать, что такое приличия.

Маша стала медленно подниматься из-за стола.

- На столе и так достаточно сладкого, - неуверенно вставила бабушка.

- Конечно, - поддержал дедушка. Маша начала медленно садиться.

- Отец прав, - заявила мама. - Ты должна всех угостить.

- Неси, неси, - сказал папа.

Маша принесла коробку и со вздохом положила на стол.

- Открывай, - сказала мама. - И предложи всем. Маша открыла.

- Она именинница, - сказал папа, - пусть возьмет первая.

- Я не хочу, - прошептала Маша.

- Нет, хочешь, - сказала мама. - Бери. Вот и Кате тоже хочется попробовать. Угости Катю.

- Я тоже не хочу, - покачала головой Катя, с сочувствием глядя на сестру.

- Возьми, - строго сказал отец, и Катя была вынуждена послушаться.

Перехватив полный отчаяния взгляд Маши, он тут же добавил, обращаясь к Кате, которая медленно жевала конфету:

- Возьми ещё одну.

- Я не хочу.

- Нет, хочешь! - сквозь зубы процедила мама. Катя была вынуждена запихнуть в рот ещё конфету, после чего все тоже взяли по одной.

Родители удовлетворенно закивали головами и, как ни в чем не бывало, переключили внимание на торт. Они изо всех сил старались возобновить непринужденную трапезу, прерванную этим педагогическим инцидентом. Бабушка и дедушка тоже проявили активность, неловко пытаясь поддержать разговор. Только Катя напряженно молчала и хлопала глазами. Вдруг она вскочила из-за стола и, взахлеб зарыдав, бросилась вон из комнаты. Мать поспешила следом.

- Зачем вы это сделали? - всхлипывала Катя в соседней комнате. - Зачем вы обижаете ее?

За столом воцарилось долгое молчание. Наконец Катя вернулась за стол, и Маша ей благодарно улыбнулась. И все-таки, несмотря на все пережитые страдания, Маше почему-то казалось, что это именно она сама, Маша, повинна в том, что праздничный ужин оказался испорчен. Такой вот комплекс неполноценности.

* * *

Полковник Волк стоял на маленьком балкончике и оглядывал с высоты второго этажа панораму. Собственно, панорама была совершенно перекрыта глухими бетонными стенами каких-то хозяйственных построек, что в данном случае являлось фактом чрезвычайно отрадным - значит, окно Машиного номера недоступно для неугомонных снайперов.

Подобрав под себя ноги, Маша сидела на кровати и смотрела на полковника. Она сразу оценила то, как умно и деликатно он умеет вести беседу, - расспрашивать о жизни, о том, о сем и отцеживать необходимую для себя информацию. Таким в её представлении и должен был быть идеальный офицер службы безопасности или армейской разведки, которым, вне всякого сомнения, полковник и был. У него замечательно получались бы интервью. В нем пропадает недюжинный талант журналиста. Впрочем, почему пропадает? Надо думать, он блестяще ведет допросы плененных боевиков. В этом деле он и шлифует свое искусство собеседника. Недаром дослужился до полковника...

- У меня сложилось впечатление, - говорил он, и его ладонь, словно чуткий локатор, совершала плавное круговое движение в пространстве, - что в вас странным образом сочетаются чувство юмора и пессимизм. Так мне кажется. С чего бы это, а?

Маша не спешила с ответом, предпочитая уклониться от такой заповедной темы, как собственная душа. Как бы объяснить ему попонятнее, что она отнюдь не возражает против того, чтобы он занялся исследованием её плоти - лишь бы в душу не лез. Однако подходящие слова что-то никак не находились, хотя в данном случае, пожалуй, сгодились бы и самые развязные. В общем, удовлетворительная формулировка так и не пришла на ум, несмотря на то, что было самое время перейти непосредственно к интимной фазе общения.

- Как бы вам это объяснить, - сказала она, - скорее всего, я самый обыкновенный человек, а потому радуюсь или огорчаюсь в зависимости от обстоятельств. Неужто у меня на лице написан такой пессимизм? Я такая бука? - вырвалось у нее, и она тут же пожалела о сказанном - слишком глупо это звучало.

- Да нет, не то чтобы... Я наблюдал за вами несколько недель, мне хотелось узнать вас получше, но вы неуловимы, как опытный полевой командир... Впрочем, я часто видел, как вы смеялись и шутили, разговаривая с другими. С коллегами-журналистами, с военными... Почему же вы так упорно избегали меня?

В этот момент Маша снова не выдержала и отвела глаза. Этот волчище отличался обворожительной настырностью. Слава Богу, она сразу это поняла и смогла принять ответные меры.

Маша переменила позу и, подтянув ноги к груди, устроила подбородок на коленях.

- Прошу вас, полковник Волк, - отрывисто проговорила она, - расскажите мне о себе.

Будучи весьма умен, он отнюдь не стал ей перечить, зная по опыту, приобретенному на допросах, что немного информации о себе самом позволяет собеседнику расслабиться и в результате развязывает язык.

- До распада Союза, - гладко начал он, - мне довелось служить по всей стране. Были и заграничные командировки. Я очень гордился своей страной. Несмотря ни на что, я восхищался её мощью и славой. Может быть, потому что и сам чувствовал свою силу. Ведь я своими глазами видел, на что мы способны, какими горами двигали. Я родился и рос на Украине, а учился и служил в России и, кажется, успел совершенно обрусеть. Пожалуй, я считаю себя самым настоящим русским.

- А как же ридна Украина? Это что же получается, запродались москалям? - улыбнулась Маша.

- Знаете, кроме шуток, я ведь очень хорошо понимаю подобные настроения. Когда я бываю на родине, в нашем маленьком городке неподалеку от Белой Церкви, и смотрю на людей, которых знаю с детства и которые за всю жизнь не выезжали дальше областного центра, то могу понять, почему они считают себя независимым государством. С равным основанием они могут считать себя независимыми не только от России, но и от Китая с Гренландией. Они зависят только от кума-участкового и предисполкома, который теперь и у них прозывается мэром.

- Но сейчас столько народа ездит в Россию торговать...

- Торговать! - усмехнулся полковник. - Для них это что-то вроде сказочных путешествий Синдбада за сокровищами - так же опасно, сумбурно и непредсказуемо.

- А потом, - подхватила Маша, - они возвращаются в свой тишайший городок и за чаркой горилки вспоминают о тысячеглавых драконах, которыми им представлялись толпы на рынках, и об ужасных железных чудовищах милицейских "воронках", из которых выскакивают злые-презлые яйцеголовые существа с резиновыми палицами...

- А ещё о беспощадных таможенных разбойниках, от которых все труднее откупиться...

- Тут уж одним салом не отделаешься.

- Так оно и есть, - кивнул полковник. - Приблизительно такие у них остаются впечатления от походов к чужестранцам.

- А вы, значит, совершенно переродились?

- Почему же совершенно?.. Какая-то часть моей души навсегда осталась украинской. На этом языке говорю во сне, я люблю песни, которые с детства слышал от родителей...

- А вы всегда мечтали быть военным? - вдруг спросила Маша.

- Нет, - ответил он, пожимая плечами. - Вообще-то я хотел стать врачом... Но потом...

- Что потом? - тут же поинтересовалась Маша.

- Вы спрашиваете таким тоном, как будто берете у меня интервью.

- Боже упаси, - воскликнула Маша. - Ничего подобного. Просто мне показалось удивительным, как это юноша, который мечтал о том, чтобы лечить других людей, вдруг решил овладеть искусством убивать.

Она заметила, что он вздрогнул, словно от боли.

- Знаете, очень просто, - вздохнул он. - Я не поступил в медицинский институт и пошел в армию, а потом...

Тут умолк, словно задумавшись о прошлом.

- Кажется, я догадываюсь, что было потом, - сказала Маша. - Наверное, вы попали служить в какую-нибудь горячую точку и там на ваших глазах погиб ваш любимый товарищ или старший командир, которого вы глубоко уважали, и вы дали клятву продолжать его дело. Нечто героическое и романтическое.

- Ничего подобного. Совсем даже наоборот.

- Как это?

- Никто не погибал и никакой клятвы я не давал.

- Неужели? - иронично отозвалась она, как будто пытаясь таким образом высвободиться из-под власти его обаяния, которое вдруг на себе ощутила.

- Два года срочной службы, - продолжал он, не обращая внимания на её задиристые попытки, словно понимая, что ею движет, - два года мне пришлось провести за колючей проволокой одной и той же воинской части. Это была такая глухая дыра, что вы себе даже представить не можете. Кроме строевых занятий, ленинской комнаты и кухни, там было кино по воскресеньям, пьянство и драки.

- Вы меня разыгрываете, - недоверчиво проговорила она.

- Честное слово. Единственное, что меня поддерживало, это то, что все это время я занимался, продолжая готовиться к поступлению в медицинский институт.

- Вместо кино, пьянства и драк?

- Отчего же? Параллельно.

Маша не нашлась, что сказать. Только покачала головой.

- И до того там было тошно, - продолжал он, - что, когда всего за две недели до дембеля в соответствии с какой-то разнарядкой вдруг стали агитировать за продолжение службы и льготное поступление в высшее военно-десантное училище, я не раздумывая согласился. Чтобы вырваться оттуда хотя бы на час раньше, я бы согласился, наверное, и к черту в пекло.

"На что вы и подписались", - подумала она, но промолчала.

- Что, собственно говоря, я и сделал, - улыбнулся он, ещё раз прочитав её мысли.

- А как же мечта стать врачом?

- Я же говорю, что все очень просто. Видимо, все дело в контрасте того, что я наблюдал два года в воинской части, и того, что я увидел в училище. Я увидел настоящую армию и был так потрясен, что думать забыл о чем-либо другом.

Маша была глубоко тронута его рассказом, хотя в нем не было абсолютно ничего романтичного. Она была поражена той необычайной искренностью и доверчивостью, с которыми он вдруг рванулся к ней. К тому же он затронул потаенные струны её души. Это точно. Уж что-что, а кошмар заточения и безболезненная, но ужасающая пытка несвободой были ей хорошо знакомы. Знала она и что такое контраст.

Все это было в ней задолго до того, как она впервые заметила его и стала избегать.

В этот миг Маша испытывала нечто гораздо большее, чем просто влечение. Она едва сдержалась, чтобы не броситься к нему на шею. Ей хотелось ласкать, ублажать его губами, языком, всей своей плотью - показать ему, как она его понимает, как рада близости их душ... Однако, как было сказано, броситься на шею она, конечно, не решилась. Она вовсе не собиралась начинать войну с самой собой. Слишком дорого было для неё хрупкое перемирие между собственными сердцем и головой. Она не желала снова превращаться в придаток чужой души.

- Значит, вы не жалеете о том, что так и не стали врачом, - сказала она.

- Теперь мне даже удивительно, что я мог стать кем-то еще, а не военным.

- Я вас понимаю...

Он ничего не ответил, только пытливо взглянул ей в глаза.

- И вот вы - полковник... - медленно проговорила Маша после долгой паузы. - Что же, в наше время жизнь военного - вещь, так сказать, обоюдоострая. Нищета и заброшенность в целом, но зато возможность сделать блестящую карьеру в условиях войны. Никогда не останешься без работы. Дело, конечно, небезопасное, но не более, чем, например, бизнес и коммерция.

- Или журналистика, - спокойно добавил полковник.

И снова Маша была вынуждена согласиться.

- Зато, - упрямо продолжала она, - бравому полководцу никогда не поздно переквалифицироваться в политика или того же коммерсанта.

- А бойкому журналисту разве нет? - искренне удивился полковник, и Маша была вынуждена убрать коготки и переменить тему.

- Служба, наверное, поглощает все ваше время, да? - осторожно поинтересовалась она. - Я хочу сказать, что его не хватает для... - И запнулась.

"Для семьи. Вообще, для личной жизни, - хотела сказать она. - А может быть, это не причина, а следствие, - промелькнуло у неё в голове. - Может быть, именно поэтому он здесь?.."

Он решительно качнул головой, давая понять, что разговор о его персоне закончен.

- Ну а теперь поговорим о вас, - предложил он. - Расскажите мне немного о себе. То, что вы молоды, красивы и уже успели блеснуть на телевидении, это на поверхности. Но что поглубже?

Маша насторожилась. Как соблазнительно - просто взять и выложить о себе все-все-все. Излить душу этому незнакомому офицеру, случайному встречному, с которым, уехав в Москву, она, скорее всего, больше никогда не увидится.

Однако инстинкт подсказывал, что если уж она порешила отдать ему свое тело, то душу желательно приберечь для себя.

- Ну вас, я вижу, армия тоже держит в прекрасной форме, - сказала она, отделываясь ответным комплиментом. - Вы подтянуты, энергичны...

Он заметно смутился.

- Я регулярно делаю зарядку. Не пренебрегаю этим даже в полевых условиях...

Он тоже решил отшучиваться, подыгрывая Маше.

- Ну а вам, наверное, особенно приходится поддерживать себя в форме? спросил он.

На самом деле, его ничуть не интересовало, следит ли она за своей формой, фигурой, тонусом и прочим. Куда любопытнее было бы узнать, скажем, почему в её возрасте она до сих пор не обзавелась ребенком.

А обстоятельства были таковы, что прошло вот уже три года с тех пор, как Маша произвела ребенка, который оказался задушен пуповиной, обвившейся у него вокруг шеи. И до сих пор Маша не могла об этом говорить... Как объяснить, что с самого начала все происходящее с ней было одним ужасным недоразумением. Она оказалась в ловушке с того момента, как её пронзила Эдикова сперма.

- Я разошлась с мужем. С тех пор не встречала мужчину, от которого бы мне захотелось иметь ребенка.

Такова была самая простая интерпретация.

- А когда были замужем, разве вам не хотелось иметь его от мужа?

- Нет, никогда. С первого дня я знала, что наш брак - это ошибка, ответила Маша и немедленно задала встречный вопрос:

- А у вас есть дети?

- Нет.

Но она не успела перехватить инициативу, поскольку он тут же поинтересовался:

- Ас родителями вы, похоже, не часто видитесь?

- Насколько это возможно, - с усмешкой ответила она. - Не могу сказать, что у меня было счастливое детство. Вот я и стараюсь держаться от них подальше... Но у меня есть сестра, и, как только я возвращаюсь из поездки, мы обязательно встречаемся.

- Простите, если напомнил о неприятном, - извинился полковник и, достав из нагрудного кармана маленькую черную трубку, быстро набил её табаком и закурил. То, с каким изяществом он это проделал, восхитило Машу. - Но я вижу, - продолжал он, - что несмотря на все неприятности вы стараетесь не терять чувства юмора.

Она не могла не заметить, сколько нежности было в этот момент в его взгляде.

- А я помню, когда впервые вас увидела, - вдруг призналась она.

Он удивленно вскинул брови.

- Неужели? И вы так долго... - Он умолк и вздохнул.

- Это случилось через месяц после начала конфликта. Мы пытались снять материал в зоне боевых действий.

- Ваша группа пыталась взять интервью у командующего армией или у начальника штаба, - подхватил полковник, качая головой.

- Но нам так и не дали, - напомнила Маша.

- А вот если бы вы тогда удостоили меня своим вниманием, то я, может быть, вам в этом помог.

- В следующий раз я обязательно это учту.

Она почти смирилась со своей зависимостью от него и уже потеряла контроль над происходящим. В данной стадии возбуждения благоразумие есть нечто противоестественное.

- В тот первый день, когда я вас увидел в Минеральных Водах, вы вся были сплошная целеустремленность, - вкрадчиво продолжал Волк. - Люди смотрели на вас с изумлением. Женщина-журналист на войне, среди военных само по себе сенсация. В этом было что-то вопиюще несуразное.

- Я и сама чувствовала себя не в своей тарелке. Я даже засомневалась, а не зря ли я вообще сюда приехала. Хотя поначалу всегда так бывает.

Маша взглянула на него и увидела, что он сделался чрезвычайно серьезен.

- Вы были такая энергичная, решительная, а мне хотелось как-то защитить, оберечь вас... - Он помолчал. - Наверное, я говорю глупости, да? Я смешон?

Маша поспешно кивнула, однако про себя подумала совершенно обратное. Она и не предполагала, что в ней дремлет такая откровенная самка.

Между тем полковник протянул ей руку, приглашая подойти к распахнутой балконной двери.

- Солнце садится, - сказал он.

Маша решила подняться, хотя ощущала ужасную усталость и не была уверена, что в состоянии сделать эти несколько шагов до балкона. Пока она собиралась с силами, полковник вдруг сказал:

- Если ты встанешь, я тебя поцелую. А если я тебя поцелую, то мы займемся любовью. А если это случится, я не позволю тебе уехать в Москву...

Маша лихорадочно просчитывала в уме варианты. Как бы там ни было и что бы она ни говорила, день рождения она все-таки намеревалась провести в кругу семьи. Приближение собственного двадцатипятилетия, как это не удивительно, возбуждало в ней священный трепет и ни на чем не основанное благоговение. Видимо, даже трафаретный, сусальный образ дня рождения оказывал подсознательное воздействие, и, душевно размягчаясь, Маша не могла противиться его обманному очарованию. Уже не такой глупой и фальшивой казалась ей душещипательная традиция, когда вдруг обнаруживается эта странная потребность снова почувствовать себя маленькой девочкой и со слезами умиления обняться со своими близкими, собравшимися, чтобы обменяться признаниями взаимной любви и трогательными воспоминаниями о давно минувших днях... Очередная командировка на Кавказ подходила к концу, нужно было лететь в Москву, а стало быть, не оставалось ничего другого, как порадовать родителей своим появлением.

Однако окончательного решения Маша ещё не приняла. Напротив, в её воображении уже сложился текст телеграммы, которую она могла бы отстучать родственникам:

МАМОЧКА ПАПОЧКА ТЧК ТАК ХОТЕЛОСЬ БЫТЬ В ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ С ВАМИ И КАТЕЙ ТЧК СОЖАЛЕНИЮ НЕКИЙ ПОЛКОВНИК ВОЛК СТРОГИЙ ОФИЦЕР НЕ ТО ФСБ НЕ ТО КОНТРРАЗВЕДКА НА НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ СРОК ЗАПРЕТИЛ МНЕ ПОКИДАТЬ КАВКАЗ ТЧК ВЫЛЕЧУ НЕМЕДЛЕННО ПОСЛЕ ОСМОТРА МЕСТНЫХ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТЕЙ ТЧК ЦЕЛУЮ ВАША ЛЮБЯЩАЯ ДОЧЬ

Тут полковник и впрямь поцеловал Машу. Потом ещё раз. Потом уложил на кровать. Что, собственно, и требовалось доказать.

- Я хочу тебя, - шепнул он так тихо, словно это была военная тайна. Я захотел тебя в тот самый миг, как впервые увидел...

Энергичным движением руки он смахнул с кровати подушки. Узкая гостиничная коечка и без того слишком мала. Единственное освещение в комнате - рьяно-красный кавказский закат. Маша вспоминала, каким она видела полковника, встречая его в Минеральных Водах, Моздоке и Грозном. Вспоминала, каким он был сегодня на военном аэродроме. Это похоже на сон. Она знала, откуда это: волк, несущий царевну через дремучие леса.

Он крепко обнимал её. Они лежали на узкой кровати, и он прижимался к ней всем телом.

- Похоже, за последние недели я немного растолстела, - смущенно сказала Маша. - Наверное, это нервы. Женщины, когда нервничают, толстеют...

Ей казалось, что нужно что-то говорить. Но он ничего не ответил. Только крепче прижал её к себе, как бы пытаясь унять её дрожь. Между тем она чувствовала, что у неё началась настоящая любовная лихорадка. Словно предчувствуя эту изумительную напасть, Маша и старалась избегать его все это время. Она знала, что нечто подобное с ней непременно приключится и этого уже нельзя будет ни скрыть, ни превозмочь.

- Тогда в Минеральных Водах я сразу влюбился в тебя, - прошептал он.

Все любовные признания на свете абсолютно идентичны.

Она коснулась кончиками пальцев его губ, его лица. Он был небрит, но в данном случае это можно было рассматривать как свидетельство в его пользу. Щетина указывала на совершенную непреднамеренность его действий. По крайней мере, он не только заранее не праздновал победу в её постели, но даже не предполагал оказаться в ней. Во всяком случае, сегодня...

Он убрал её руку со своих губ, чтобы снова и снова целовать её.

- Можно мне... - спросил он.

Господи Боже милостивый, он ещё спрашивает её разрешения!

- Волк, пожалуйста... - прошептала она. Интересно, что сказала бы на все это Рита, если бы

Маша поведала ей о том, как один мужчина влюбился в неё с первого взгляда прямо посреди кавказской войны под лязг гусениц и грохот пулеметов. Наверное, просто не поверила бы. Правда, Маша и сама не понимала, почему так легко отдается судьбе.

* * *

Сначала Волк исследовал языком каждую пядь её тела. Маша даже не сопротивлялась. Попав в его объятия, она закрыла глаза, закусила губу и застонала. Всякое бывало в постели. Случалось, ею откровенно пользовались, случалось, она. Но никогда и никто ещё ею не обладая. Никогда этого не было... до настоящего момента. Иначе она не могла этого сформулировать. Десять тонн клубники. Дас ист фантастишь! Умри Денис, лучше не напишешь. Эстетствующая часть её души могла морщиться от презрения, но, в конце концов, разве не о том мечтает женщина - домохозяйка, писательница-феминистка, тележурналистка? Прочь комплексы! Мы свободны, подруги!

Он оторвался от неё только для того, чтобы прикрыть балкон: вечерняя тишина снаружи слишком нескромна и мешает обоим. Потом он опустился перед ней на колени, и все началось вновь - до тех пор, пока у неё не помутился рассудок и не ушли все мысли. Но на этот раз он уже знал, как именно нужно её ласкать и целовать. Но он трогательно ловил её взгляд, словно желал удостовериться, что всецело ею обладает. Да Господи Боже ты мой - и не сомневайся!

Волк был превосходен ещё до того, как вошел в Машу. А уж когда вошел... Это был самый совершенный и изощренный любовник, какого она только знала в жизни. Такого она, наивная, искала с тех пор, как познала близость с мужчиной, ей-богу.

Маша была настолько поражена происходящим, что её глаза сами по себе широко раскрылись и с любопытством воззрились на мужчину, который оказался в ней ещё до того, как был приведен в действие соответствующий анатомический орган. Славная штука жизнь! Когда же она спохватилась и закрыла глаза, он взял её голову в свои нежные и сильные руки и прошептал:

- Не закрывай глаза! Посмотри, как я люблю тебя!

И тут началось самое настоящее падение, стремительный полет с небывалой высоты. Вздрогнув, Маша осознала, что этот полет может закончиться лишь одним - жестокой болью и страданием. Как это похоже на неё - заранее задавать себе неприятные вопросы и предполагать худшее. А ведь не девочка. Разве за все эти годы у Маши не прибавилось оптимизма? Разве она не научилась завивать горе веревочкой и не думать о том, что будет после Изумительное ощущение полета продолжалось. Она была опьянена надеждой, что это вообще никогда не кончится... Ведь, если это чувство исчезнет, его место займет боль. Вернется воспоминание о смерти Ромы... Однако было бы ещё хуже, если бы секс как средство самоутешения сделался для Маши необходимым - наподобие наркотика. Это была бы прискорбная зависимость.

- Пожалуйста, подожди! Я больше не могу! - закричала она, забыв о тонких гостиничных стенах и вообще обо всем на свете.

- Я люблю тебя, - повторял он, касаясь губами её пылающих щек.

* * *

Все закончилось, как то и положено, но они не размыкали объятий. Она гладила Волка по голове, а сама размышляла, стоит ли задавать ему тот один простой и фатальный вопрос, который вот уже несколько часов вертелся у неё на языке. Она не решалась спросить об этом, потому что предчувствовала, какой последует ответ. Ведь и сам Волк избегал касаться этой темы.

Неожиданно Маша ощутила приступ раздражения. Это что же получается, подружки? Ей заранее отведено определенное место и выделена соответствующая доля удовольствий? Ну уж нет, она должна была чувствовать, что жизнь продолжается! Пусть и он почувствует.

- Ты женат, Волк? - довольно резко спросила она.

- Мне и самому трудно ответить на этот вопрос, - проговорил он после паузы, которая уже сама по себе была весьма красноречива.

Неужто она и в самом деле задала такой сложный вопрос, для которого нужно привлекать глубинную философию и высшую математику? Неужто нужны ещё какие-то слова, кроме простейших "да" или "нет"?.. Впрочем, чего уж там, что было - не воротишь, они уже успели переспать - что теперь толковать об изящных материях?.. А она, голова садовая, уже успела размечтаться о том, что ей придется праздновать свой день рождения на Кавказе, а не в кругу семьи. Как объяснить ему, этому волку злому, что от стыда и злости она, бедная Маша, поверившая всему, что он ей тут наплел о своей любви, готова сквозь землю провалиться! Это даже не глупо, а просто очень глупо с её стороны купиться на его уверения. И тем не менее она, идиотка, купилась... Она поверила и тому, что он говорил на балконе: что оставит Машу в бессрочном плену на Кавказе и от опостылевшего прошлого её будет отделять целая вечность... Нет, не понять этого ему, гордому и сильному волку, отчаянному полковнику и героическому воину, для которого армия - родная семья. Все они здесь на Кавказе, словно братья по крови, за исключением, конечно, чеченских братьев по разуму... Но что особенно ей показалось гнусным, так это то, что она умудрилась в него влюбиться, когда он вместе со своей армией ровнял с землей города...

- Я женат, - продолжал он, - но все эти годы наш брак был чистой формальностью.

Просто, как палец. Другого Маша и не ожидала услышать.

- Что же ты не развелся? - поинтересовалась она также исключительно по формальным соображениям.

- Я боялся, что если брошу Оксану, она этого не перенесет. Она такая ранимая...

Значит, Оксана... Какой он все-таки чуткий, этот полковник Волк! Жена у него, видите ли, ранимое создание, а ему захотелось оберегать и защищать Машу! Все такие славные, одна она, Маша, змея и разлучница.

Несмотря на то, что он не стал вдаваться в подробности, Маша мгновенно оценила ситуацию. Чего уж тут не понять! Трогательная история о ранимой украинской девушке Оксане и благородном Волке в погонах. Оксана, конечно, создание ранимое, однако вполне довольна двойной жизнью своего благоверного. Другое дело, если её супругу самому придется варить для себя борщ или лепить вареники. Вот тогда ранимая Оксана впадет в уныние. Не говоря уж о том, если узнает, что этим занимается другая женщина, которая, вдобавок, святотатственно стирает его носки и вероломно гладит его рубашки... Но нет, благородный Волк никогда не позволит себе подобной жестокости, и не просите!

Маша закрыла глаза, чувствуя, как её щеки начинают гневно пылать.

И ведь это, пожалуй, ещё не все. Есть и другие немаловажные обстоятельства, а именно: упомянутая ранимая Оксана, судя по всему, вынуждает его искать выхода бурному темпераменту в постели другой женщины по крайней мере, она не возражает против этого - а он, между прочим, только что успешно разрядился. Такая вот незамысловатая психологическая схема.

- Но теперь все стало иначе, - продолжал Волк, словно отвечая на безмолвные упреки в свой адрес. - С твоим появлением я стал другим...

Удивительные вещи происходят на белом свете, полковник Волк. Неужели достаточно было один только раз переспать с Машей Семеновой, чтобы так вот взять и переоценить все ценности?.. Поневоле начнешь собой восхищаться.

* * *

Маша взглянула на часы, лежащие на тумбочке у кровати, и обнаружила, что ночь не только давно миновала, но что уже почти девять часов утра. Волк лежал на боку, положив щеку на согнутую в локте руку, и смотрел на Машу влюбленными глазами. С отрадным чувством она отметила про себя, что он, слава тебе Господи, не обнаруживает суетливой поспешности, не лезет под кровать в поисках мифических сапог и портянок, - разве не таким должен был оказаться грустный и отрезвляющий финал их безумной страсти? Но нет, полковник, похоже, вообще никуда не собирается уходить. Если кто в данной ситуации и засуетился, так это она сама.

- Волк, - сказала Маша, - мне нужно собраться. У меня запись беседы в штабе армии.

- Я в курсе, - кивнул он, по-прежнему не двигаясь с места. - Я подвезу тебя, а вечером заберу. Мы вместе вернемся назад, и я смогу всю ночь провести с тобой.

А как все-таки насчет ранимой Оксаны? Той самой, которая не переживет, если он её бросит. Где, кстати, она находится, эта трепетная боевая подруга? Где-то поблизости или в более безопасном месте, чем её наивная и отважная дублерша? До её местонахождения Маше, конечно, не было никакого дела, поскольку продление счастья хотя бы на несколько часов - вещь слишком ценная, чтобы ею пренебрегать.

Маша в задумчивости стояла под холодным душем - это ещё большая удача, что вода вообще была, - когда в двери показался Волк и притулился к косяку.

- Расскажи мне о своем замужестве, - попросил он. - Почему ты развелась?

- Как я за пять минут расскажу о том, что тянулось почти два года.

- Но я никуда не тороплюсь, - кротко заметил он.

- Зато я тороплюсь, - проворчала Маша. Теперь они оказались по разные стороны баррикад.

Всем своим видом Маша решила продемонстрировать, как безоговорочно она осуждает всякого рода промискуитет, полигамию и сексуальный экстремизм, что выглядело довольно непоследовательно с её стороны, учитывая события минувшей ночи, которые показали, что она отнюдь не отвергает любовных связей с женатым мужчиной и тем более безоговорочно. Как бы там ни было, выдавать противнику информацию о своей личной жизни не входило в её намерения. Не говоря уж о том, что в момент омовения под душем, словно некоего символического очищения, Маша вдруг ощутила природную солидарность с далекой и близкой незнакомкой Оксаной и даже подобие собственной вины по причине того, что так или иначе продлевает агонию их супружеских отношений. Она решила, что её, Машу, нельзя считать заурядной любовницей, напротив, своим внебрачным вмешательством ей даже суждено в каком-то смысле укрепить чужое супружество. Благодаря ей полковник Волк получит, так сказать, заряд бодрости, который поможет ему с честью нести и дальше свое семейное бремя...

Так Маша размышляла о роли, которую отвел ей полковник. Она позволила ему проникнуть в заповедные уголки своего тела, а теперь он желает завладеть её сердцем. Может быть, подарить ему кусочек?

- Ас чего ты взял, что мы с тобой уже так близки, что я захочу тебе рассказать о своем замужестве и, вообще, о прошлом? Думаешь, ты имеешь право задавать мне любые вопросы?

Он даже слегка опешил.

- Что ты такое говоришь? Какое ещё право?

Маша почувствовала, что напрасно изощряется в красноречии. Независимо от её желания Волк уже и так успел завладеть частью её сердца.

- Пожалуйста, - попросил он, набрасывая ей на плечи вафельное полотенце, и нежно потер ладонью спину, - не отстраняйся от меня! Ты так неожиданно вошла в мою жизнь, что мне нужно какое-то время, чтобы отсечь прошлое.

Маша бросила на него быстрый взгляд. Кажется, он не понимает её. Неужели он решил, что в её реакции на его ответ - лишь неудовольствие или сомнение по поводу того, чтобы иметь в любовниках женатого мужчину? Впрочем, возможно, она чего-то недопонимает сама. Ей померещилось, что в его словах прозвучало желание, что именно она, Маша, должна изменить свою жизнь ради него. Но в том-то и дело, что, по её мнению, ни он, ни она не готовы к тому, чтобы что-то менять в своей жизни ради кого бы то ни было.

Полковник поцеловал Машу, и её влажная щека прижалась к его щеке.

- Я люблю тебя! - Эту фразу он повторял, словно заклинание. Неужели слова для него что-то значили? - И я не собираюсь с тобой расставаться.

Он надел носки, влез в свои камуфляжные штаны и зашнуровал тяжелые армейские ботинки. Одевшись, уселся в кресло и молча наблюдал, как Маша управляется с косметикой.

После недолгого размышления она наложила на веки зеленые тени - самую малость, чтобы не напугать телезрителей, а затем, наклонив голову, принялась расчесывать волосы. Наконец, резким движение отбросив волосы назад, она взглянула на себя в зеркало и с удовлетворением отметила, что вид у неё что надо - слегка шальной и бравый. Кроме того, её кожа излучала то особое счастливое сияние, которого она не наблюдала уже Бог знает сколько времени и к которому, кстати сказать, так чувствителен телеобъектив. Последнее, что она сделала, это извлекла из сумочки очки в модной оправе и бережно водрузила их на нос. Теперь она была в полной боевой готовности.

- Тебе приходится носить очки? - поинтересовался наблюдательный полковник.

- В них простые стекла, - объяснила Маша. - Мне посоветовали появляться в них на телеэкране. Якобы это работает на мой имидж. Я в очках выгляжу не то интеллектуалкой, не то дурочкой. Харизма, словом. Это цепляет... Может, они и правы.

- Так значит... - укоризненно покачал головой полковник, и она вспомнила, что именно близорукостью оправдывала перед ним свою невнимательность.

Он встал и порывисто обнял Машу.

- И зачем ты только притворялась? Мы могли бы уже столько времени быть вместе!

Маша обернулась, чтобы взглянуть ему прямо в глаза.

- Зачем?.. Зачем?.. - восклицала она, колотя своими кулачками в его железную грудь. - Да затем, что все это время я ещё могла быть свободной от гадкой и мучительной роли любовницы женатого мужчины! Вот зачем! - выпалила она.

- Даже не дав мне возможности... - вздохнул он.

- Ну ничего, ничего, - тихо проговорила Маша. - Теперь-то у тебя есть все возможности. Есть свобода действий. А вот у меня...

- Что? - снова вздохнул Волк, словно досадуя на собственную непонятливость.

* * *

...Когда Маша начала свой сегодняшний репортаж, находясь над той самой лощиной, где Рому Иванова разорвало пополам, она заметила неподалеку от телекамеры Волка. Упершись в бока крепко сжатыми кулаками, полковник внимательно следил за каждым её движением. Между тем она уже решила про себя, что ни за что не будет произносить тех напыщенных гневно-пламенных слов, которые были заготовлены для неё начальством в качестве заупокойного комментария по поводу гибели звукооператора. В соответствии со сценарием ей полагалось скорчить на лице выражение оскорбленной журналистской невинности, которое, по мнению начальства, должно было способствовать возбуждению бури в кругах отечественной и зарубежной общественности. Между собой они называли подобные репортажи "ТАСС уполномочен заявить". Эдакая сухая и голая информация, горькая правда-матушка, скупые факты и цифры, за которыми телезритель должен был угадать большую человеческую трагедию. А главное, побольше металла в голосе и каменное лицо... Итак: нашего Рому разорвало гранатой. Вот они - бурые пятна на пыльных лопухах...

Вместо металла и камня, как, впрочем, и голой информации, объектив телекамеры уперся в распухшее от слез лицо Маши, которая вдохнула в себя побольше воздуха, чтобы начать репортаж, но говорить не смогла, а только молча смотрела перед собой, и из её глаз ручьем полились слезы.

К Маше подскочил режиссер, безуспешно пытавшийся её успокоить.

- Девочка моя, - завздыхал он, - ты можешь просто прочитать текст по бумажке, и этого будет достаточно. В крайнем случае, мы пустим это как сообщение по телефону.

- Я тебе не девочка, - ещё спокойнее и злее сказала она. - Я женщина. А вы все - пни бесчувственные. Можешь засунуть себе свою бумажку сам знаешь куда...

У режиссера отвисла челюсть. Такой он Машу никогда не видел.

- ...Я ни за что не буду читать по бумажке! - продолжала она.

- Бога ради, Маша! Пожалуйста! Если тебе от этого станет легче, смиренно наклонив голову, сказал режиссер. - Но ведь нужно отработать этот сюжет, сама посуди...

Это было магическое слово: "отработать". Слыхали про собачек Павлова? Только слышат "отработать", так сразу отделяется желудочный сок. Это как: будь готов, всегда готов!

- Я готова! - вздохнула она.

Вокруг неё собрались все члены их немногочисленной съемочной бригады, а также официальные лица. Все искренне хотели сказать ей что-то нежное, умиротворяющее. Однако ей не требовалось никакого умиротворения. Но что бы ей ни говорили, она не станет изображать ни хрестоматийного чревовещания диктора Левитана, ни актуального пафоса своего "морганатического супруга" Александра Невзорова. Как, впрочем, не собиралась она подражать вообще кому бы то ни было. Она, Маша Семенова, - счастливица, которая добывала свой трудный журналистский паек в проклятом кавказском пекле и лишь чудом не оказалась на месте своего звукооператора, должна была поведать об этом самом всем бедным и богатым своей несчастной родины...

Она всматривалась в лица окружавших, и ей казалось, что на них написано одно и то же: "Слава Богу, мы не оказались на его месте..." Что же говорить о телезрителях, которые либо трескают перед экранами телевизоров свою священную колбасу, либо горюют об её отсутствии. Господи святый Боже, кого Маша хочет взволновать?! Тех, кого нельзя взволновать, даже долбанув по ним из гранатомета?..

Нет, она не права. Ох как не права. Она несправедлива. Они действительно взволнованны, и ничуть не меньше.

- Маша, - сказал ей режиссер, - говори что хочешь, только не молчи. Мы обязаны сделать этот репортаж. У нас очень мало времени. Поэтому прошу тебя, прелесть моя и девочка моя, пожалуйста, возьми этот микрофон, поднеси его к своим драгоценным губкам и расскажи нашим прекрасным и душевным людям, что случилось с Ромой Ивановым. Все устали и хотят бай-бай. Кроме того, если ты будешь молчать и тянуть время, то у нас есть все шансы ещё раз лицезреть, как граната разрывает человека на части. Ты, надеюсь, не забыла, что вокруг нас идет война! Эта говенная и позорная, великая и священная война!..

Окружающие, не сходя с места, наградили красноречивого режиссера небольшой овацией, поскольку понимали, как трудно выпалить такую длинную и прочувствованную тираду, не переводя дыхания. Было ясно, что он и сам мог бы успешно выступить перед телекамерой, однако не хотел лишить Машу её куска хлеба, а главное, славы. Пожалуй, если бы Рома Иванов был бы сейчас с ними, то и он оценил бы благородство режиссера.

Словом, Маша кивнула и запись пошла.

- Добрый вечер, дорогие телезрители, папы и мамы, девочки и мальчики, - начала она будничным голосом, словно собиралась сообщить сводку погоды, хотя по её щекам непрерывно текли слезы. - Меня зовут Маша Семенова. Я веду свой репортаж с гостеприимной кавказской земли, богатой традициями и природой. Сейчас здесь чудесный теплый вечер. Ласковый ветерок ласкает кожу. Пахнет свежеобугленным мясом и теплой кровью. Совсем недавно в этом земном раю разорвало пополам нашего коллегу, звукооператора, милого и доброго человека, которого мы все очень любили...

Когда запись закончилась, к Маше подошел Волк и, не говоря ни слова, набросил на её вздрагивающие плечи свою плотную камуфляжную куртку и повел к машине.

- Теперь я понимаю, почему я тебя так люблю, - тихо сказал он.

Ах он милый!..

VII

- Ты чего добиваешься, Мария? - восклицала мама, обращаясь к Маше, которая лежала на кровати королевских размеров из дорогущего итальянского гарнитура.

Мама озабоченно качала головой. Тихо гудел кондиционер, нагнетая в голубую спальню апартаментов на Пятницкой практически чистый кислород. Было только начало десятого, а родительница уже ухитрилась нарядиться самым изрядным манером. Она явилась в безупречно белом льняном платье с цветастым шарфиком на плечах. Макияж без сучка и задоринки. Волосы собраны в шикарный пучок. Несмотря на дикую городскую жару, на ней даже были колготки. Машу всегда поражала её готовность на любые жертвы, лишь бы выглядеть на все сто.

Мама элегантно присела на край кровати. Ее брови напряженно сдвинулись, она была близка к панике, глядя на безутешные рыдания дочери. Маша была уверена, что мать не так тронута её слезами, как раздражена тем, что Эдику снова пришлось вызывать её по телефону, словно "неотложку".

- Послушайте, мама дорогая, - сказал он ей, - не могли бы вы немедленно приехать и разобраться с вашей родной дочерью?

Особенно неприятным было то, что это уже вошло в систему, причем Эдику удавалось присвоить все права ущемленной стороны, и он с полным правом мог высказывать свое неудовольствие, называя Машу "ее дочерью". В такой ситуации просматривалась своеобразная психологическая преемственность. В свое время, как только Маша чем-то не угождала маме, то автоматически переименовывалась в "дочь своего отца". Точно так же, как теперь из просто Маши, жены Эдика, она превращалась в "дочь своей матери", что звучало почти судебным определением.

Поскольку слезы из Машиных глаз продолжали катиться не переставая, мама подумала и решила сменить тон. Ее голос тут же наполнился "пониманием" со всеми возможными оттенками сочувствия. По её лицу было видно, что она лихорадочно листает в уме уже подзабытого доброго доктора Спока, который, помнится, ради детей даже не гнушался объявлять пожизненную голодовку. Увы, мама не находила нужной страницы и нужного абзаца, где бы содержались рецепты по поводу того, как вызволить великовозрастное дитя, девочку не только взрослую, но и замужнюю, как вызволить её из пучины нравственного конфликта, когда она дошла до той точки безысходности, где самоубийство представляется не тягчайшим грехом против нашего православного бога, а блаженным освобождением от горчайшей земной юдоли.

- Я больше не хочу жить, мама. Я ненавижу жизнь!

Таким образом, суицидные настроения дочери были налицо.

- Но у тебя прекрасная жизнь, Мария. Какого тебе рожна, дурочка? Чего ты добиваешься?

- Прекрасная жизнь, мама! О чем ты говоришь? Посмотри, я стала, как бочка! Я вешу уже почти сто килограммов!

- Ну и что? - удивилась мама. - Почему ты должна отказывать себе в еде?..

- Да разве в этом дело?

- Посмотри, какая у тебя прелестная квартира! А вид, вид какой - прямо на золотые купола! Разве каждый может похвастаться таким видом?

- Мама, - заголосила Маша, - я хочу работать, а он мне не разрешает!

- Разве у вас проблемы с деньгами?

Мама ужаснулась, предположив, что у Эдика не клеится с бизнесом. Неужто она ошиблась и выдала дочку за никчемного человека? Неужто Эдик так плох, что даже влиятельный папаша махнул на него рукой?

- Нет, мама, не в этом дело, - бессильно выдохнула Маша. - Просто я хочу работать. Я не хочу быть пустым местом. Разве для этого ты устраивала меня в спецшколу, разве для этого я участвовала в олимпиадах? Ведь я мечтала учиться на факультете журналистики!

Мать расстроено взглянула на неё и покачала головой.

- Ты же бросила учебу, - удивленно напомнила она. - Ты же вышла замуж. Разве мало развлечений? Притом у тебя такой замечательный муж - Эдик Светлов!

В общем, было утро, и Маша лежала донельзя зареванная и с затекшими членами. Дрожащие пальцы с трудом держали хрустальный бокал с экологически чистым освежительным напитком.

Единственное, что она точно знала, это то, что жизнь пропала, что все безнадежно испорчено.

Кстати сказать, хрустальный стакан в её руке (всего в сервизе их предполагалось двенадцать штук) явился решающим аргументом Эдика, когда он обратился с упреками к теще. Дело в том, что в течение прошедшей ночи одиннадцать из них Маша расколотила во время очередного семейного разбирательства, поскольку испытывала острый недостаток в доводах словесных и, вообще, от отчаяния. Подобные ежедневные разборки с Эдиком заканчивались одинаково - то есть ничем. Маша снова усаживалась перед телевизором. Ей даже лень стало пройтись по магазинам, чтобы присмотреть себе что-нибудь эдакое. Она объедалась жирным, соленым, сладким и острым. Вообще, жевала все, что попадалось под руку, заливая это ненормируемым количеством пива. Иногда среди дня усаживалась в уборной и впадала в состояние прострации. Ей казалось, что она уже агонизирует. Она давно отчаялась найти что-нибудь, что могло заполнить её жизнь в промежутках между превратившимися в некий предшествующий безудержному чревоугодию ритуал поездками с водителем-охранником в магазин - выбирать и закупать жратву. Эдик неукоснительно требовал от неё отчета в том, сколько и по какой цене было приобретено. Сам он возвращался домой к девяти или к десяти вечера, чтобы по неискоренимой советской привычке потешить себя за ужином программой "Время". К тому же во время новостей он был избавлен от необходимости беседовать со своей на глазах расползающейся женой.

- Прошу тебя, Эдик, - начала она взывать к мужу накануне вечером, неужели мы не можем нормально поговорить? Обещаю не повышать голоса и не плакать. Пожалуйста, Эдик! Просто мне надо спросить тебя кое о чем. Оставь свой проклятый телефон хотя бы на одну минуту! - вскрикнула она, поскольку тот поднялся с явным намерением запереться у себя в комнате.

Крик перешел в истеричный визг, который быстро достиг максимального регистра и, без сомнения, был услышан тремя этажами выше и тремя этажами ниже, несмотря на добротность сталинских перекрытий.

- Я отказываюсь с тобой разговаривать, - заявил Эдик, досадливо отмахиваясь переносными телефонами. В каждой руке по "билайну". - Да, отказываюсь. Надоели твои слезы и твой визг! Соседи решат, что мы некультурные люди. А то ещё снизу прибежит охрана, подумают - у нас ЧП...

- Ладно, Эдик, - прошептала она и, собрав последние силы, взяла себя в руки. - Теперь ты видишь, я не плачу и не кричу. Теперь ты можешь меня выслушать?

- Чего тебе от меня надо? - наконец сказал он, неприязненно оглядывая Машу с головы до ног.

- Прошу тебя, Эдик, - взмолилась она, - я хочу устроиться на работу. Пожалуйста, позволь мне работать. Большинство жен воюет с мужьями, требуя побольше денег. Я же просто хочу чувствовать себя человеком. Я хочу работать.

- Нет, я не хочу, чтобы моя жена работала, - отрезал Эдик. - Я не хочу, чтобы за моей спиной шептались: "Этот жадный еврей даже свою жену заставляет пахать!" Зачем мне этот геморрой? В конце концов, дома тоже достаточно работы. Почему бы тебе как следует не заботиться о своем муже, а?

Кажется, он её просто не слышал, как если бы она вдруг заговорила с ним на иврите, которого он не знал. Как растолковать ему элементарную вещь: дело не в деньгах, которыми, если уж быть до конца точным, он её не так чтобы осыпал. Пропади они пропадом, его деньги. Работа - это то, что необходимо для душевного и умственного здоровья. Это её единственная надежда на спасение... Она была готова устроиться куда-нибудь обыкновенной секретаршей... Но Эдик упорно твердил одно:

- Я категорически против, чтобы моя жена работала. Да ещё какой-нибудь подстилкой-секретаршей. В нашей семье это не принято. Не принято - и весь разговор.

- Но если только для начала... Только пока не найду что-то более достойное...

Он пристально посмотрел на Машу, а потом поганенько хохотнул:

- Если уж тебе так не терпится, можешь обслужить меня прямо сейчас, а потом свари кофе. Считай, с этого момента я принял тебя в свою фирму, и ты можешь приступать к своим обязанностям.

Мама была весьма смущена надрывными жалобами дочки. Это ведь она в свое время внушала ей, что та должна как можно скорее выскочить замуж, поскольку при её очевидной склонности к полноте с возрастом это будет довольно трудно сделать. Не обзаведется мужем молоденькой, так потом её всенепременно разнесет, а значит, весь век куковать одной. Маша послушалась, выскочила замуж - и что же?.. Не прошло и года, а она уже не узнает себя в зеркале.

- Доченька... - начала мама. Таким тоном разговаривают с душевнобольными. - Не подумай, пожалуйста, что мне безразличны твои проблемы, но, мне кажется, нам нужно все тщательно взвесить и не спеша решить, как поступить... Только не сейчас, когда ты так взволнованна. Немножко попозже...

Но разве Маша уже давным-давно все не взвесила? Взвесила. Взвешивала. В том числе и себя... Разве она не исследовала себя в зеркале, наблюдая, как заплывают жирком её когда-то прекрасные голубые глаза, как нос проваливается, исчезая между раздобревшими щеками, как свинячьи складки формируются вокруг подбородка? Разве она ослепла, чтобы не заметить, что груди превращаются в бурдюки с жиром, а талия давно слилась с тяжелыми бедрами Гаргантюа? Она уже и не помнила, что когда-то её щиколотки были изящными и тонкими, словно у антилопы, а теперь не пролезают в стандартную обувь, и приходится покупать белье, которое годится разве что для слонов... Даже самые плюгавые и никудышные мужики не засматриваются на неё на улице, а это - последний признак того, что она безнадежно деградировала... Словом, все, что ей оставалось: или наглотаться какой-нибудь убойной дряни, или, целыми днями сидя перед телевизором, превращаться в один огромный кусок сала.

Впрочем, что касается бесконечного сидения перед телевизором, то нечто ценное в этом было. Зерно надежды, которое заронила в её душу Рита Макарова, проросло, и желание сделаться тележурналисткой жгло её, словно мучительный внутренний огонь. Теперь-то Маша доподлинно знала, чему именно она хотела бы посвятить свою жизнь.. Оставалось лишь превозмочь собственную натуру и, оторвавшись от телевизора и жратвы, заняться любимым делом.

- Мария, доченька, - говорила мама, механически прихорашиваясь перед зеркалом, - прежде всего, ты должна понять, что тебя беспокоит на самом деле. Если ты мне расскажешь об этом, то я, может быть, смогу тебе помочь...

Она заботливо подправила выбившуюся прядку, подкрасила губы и подрумянилась.

- Бедненькая моя, - сокрушенно сюсюкала она, даже не глядя в сторону дочери, - ты должна мне рассказать. Я попробую тебе помочь.

Она была поглощена исключительно собственной персоной. Как Маша могла объяснить ей, почему она ненавидит жизнь, в которой каждое её движение контролируется мужем - мужчиной, у которого один ответ на все её жалобы. Чтобы почувствовать себя счастливой, помимо сексуально-гимнастических упражнений, она нуждалась в каком-то деле. А от Эдика она слышала одно. "Отстань от меня со своим геморроем!" - чуть что ворчал он.

- У меня идея! - сказала мама. - Тебе нужно заняться большим теннисом. Ты быстро войдешь в норму. К тому же там общество. Ты встряхнешься как женщина... Но сначала, - продолжала она, - тебе нужно показаться хорошему специалисту. Он пропишет тебе какие-нибудь хорошенькие пилюльки, которые поумерят твой аппетит. Поверь, существуют такие пилюльки, от которых ты за три месяца сбросишь тридцать килограммов!

Хотя мама старалась держать себя в руках и говорить с дочерью как можно спокойнее, чувствовалось, что и она на грани срыва. Какое уж тут спокойствие, если дело идет к тому, что этот чертов зять наглец Эдик начнет демонстративно пренебрегать её родной дочуркой, поскольку та разжирела и подурнела.

Между тем раздался звонок в дверь, и мама поднялась, чтобы открыть. Пришла Катя. Вопли её отпрыска они заслышали ещё в комнате. Слава Богу, старшая дочка была в детском саду, и теперь Катя энергично кантовала коляску с малышом, который мгновенно успел отодрать от стены в прихожей клок обоев. Тем временем номер третий успешно дозревал у неё во чреве.

Когда Катя вошла в спальню, на её лице отразилось смущение. Ей становилось не по себе, когда приходилось наблюдать, как у её младшей сестрички, всегда считавшейся такой стойкой и жизнеспособной, вдруг стали так сдавать нервишки. В то время, как она, Катя, такая плакса-вакса-гуталин, так лихо управляется с муженьком-стоматологом Григорием, домом и детишками, Маша находится, так сказать, в процессе самого что ни на есть активного разложения.

- Мы с Григорием все выяснили, - сообщила Катя. - Мы до утра читали специальную медицинскую книгу, и Григорий определил совершенно точно - это послеродовой психоз, следствие неудачной беременности. В подобных случаях рекомендуется сделать ещё одну попытку.

Ну не маразм ли это - зубной врач с женой-наседкой сидят ночь напролет над медицинской литературой, чтобы отгадать причину того, почему жизнь Маши катится под откос?

Маша зарыдала ещё пуще.

- Григорий весьма озабочен твоим состоянием, - сказала Катя. - Он ставил пломбу одной женщине, у которой были подобные проблемы...

- Какие ещё проблемы! - нетерпеливо воскликнула Маша. - Я хочу работать, а не рожать, как ты!

Катя обиделась.

- Ну так и работай на здоровье, - проворчала она. - Зачем тогда эти слезы? Кто тебе мешает?

- Эдик против...

- Что значит - против? - пожала плечами Катя.

- Ты удивлена?

- Ты мне не говорила.

- А разве вы меня слушаете?!

Катя вопросительно взглянула на мать, а та быстро проговорила:

- Блажь! Очередная блажь! Я вот никогда не работала. Так пожелал ваш отец. Эдик в состоянии содержать семью и, понятно, тоже не желает, чтобы Маша работала...

- Какая чепуха, - снова пожала плечами Катя, подсаживаясь к сестре и осторожно беря её за руку. - Ведь одно другому не мешает.

- Заботиться о муже - это тоже труд, - заявила мама как само собой разумеющееся. - Если, конечно, и муж старается для семьи. Взять хоть тебя, Катенька. Ты ведь счастлива тем, что можешь заботиться о Григории и детях. И тебе ни к чему другие хлопоты. Разве нет?

- Но я - это я, а она - это она. Если она хочет работать, то никто ей не может запретить... Если бы я захотела выйти на работу, если бы это было необходимо для моего счастья, Григорий не только не стал бы возражать, но был бы рад сам меня куда-нибудь пристроить - лишь бы от меня была какая-нибудь польза...

- Ты смеешься, - горько всхлипнула Маша, - как тебе не стыдно!

- Екатерина, - одернула Катю мать, - если ты намерена разговаривать в таком тоне, то лучше уходи!

- Никуда я не собираюсь уходить, пока Маша сама меня не прогонит, заявила Катя, улыбаясь сестре.

- Нет-нет, - поспешно проговорила та, сжимая её руку, - не уходи, пожалуйста!

- Если ты такая умная, - проворчала мать, обращаясь к Кате, - то объясни своей младшей сестре, что ей, по крайней мере, не мешает немножко похудеть!

- Что правда, то правда, - спокойно сказала Катя, - но Маша и сама это прекрасно понимает.

Маша со вздохом кивнула, а мама тут лее сняла телефонную трубку и принялась прозваниваться к знакомому врачу-диетологу, большому специалисту в своем деле. Кажется, по совместительству он был ещё не то гипнологом, не то сексопатологом. Как бы там ни было, после его курса стремительно худели не только кошельки пациентов, но и сами их владельцы. Кроме таинственных и экзотических восточных процедур, он кормил пациентов пилюлями собственного изготовления, от которых не только худели, но и вновь обретали радость бытия.

- Да, доктор, - защебетала мама, - конечно, доктор. Как скажете, доктор. Все что угодно, доктор... Огромнейшее вам спасибо!

Положив трубку, она даже потерла от удовольствия руки.

- Завтра у тебя начнется новая жизнь, - победно заявила она.

- Ты пойдешь? - осторожно поинтересовалась у сестры Катя.

Однако Маша медлила с ответом. Смысл жизни все ещё ускользал от нее.

Переворачиваясь на постели так, чтобы слезы и сопли красноречиво размазались по подушкам, она закричала:

- И не подумаю! До тех пор, пока не буду точно знать, что со мной будет!

- Ну не знаю, - проворчала мама, потянувшись за своей сумочкой, - с тобой невозможно говорить! И ты неблагодарная, как всегда.

- Что ты хочешь знать? - спросила сестру Катя.

- Я хочу знать, - заявила та, - обещаете ли вы убедить Эдика, чтобы он позволил мне чем-нибудь заниматься.

- Глупенькая, это совершенно ни к чему, - сказала с улыбкой Катя. Просто делай что хочешь, и черт с ним, с Эдиком.

- Чем, интересно, она будет заниматься - без образования, без специальности? А когда Эдик её бросит, то кто, интересно, будет её кормить-одевать? Может, ты? Я, например, этого делать не собираюсь!

- Она может учиться заочно, она найдет работу... - начала Катя, но взбешенная и как всегда непреклонная родительница схватила сумочку и вышла вон, громко хлопнув дверью.

* * *

Спустя три недели после аккуратных посещений замечательного доктора и усердных занятий на корте Маша сбросила целых пять килограммов, укрепилась духом и добилась того, чтобы её восстановили на заочном отделении факультета журналистики, который она бросила прошлой осенью при первых же признаках токсикоза беременности. А главное, она набросала очерк для газеты или журнала. Про себя она решила - как только она снова начнет влезать в свои прежние наряды, то любой ценой устроится хоть штатным, хоть внештатным корреспондентом в какое-нибудь приличное издание.

* * *

Когда однажды вечером Эдик вернулся домой из офиса, Маша торжественно вручила ему рукопись очерка. Для прочтения. Накрывая на стол, она наблюдала, как, механически встряхнув листками, он уселся на диван и, закинув ногу на ногу, приступил к чтению. Кажется, он ещё толком не понимал, что именно она сунула ему в руки. Вдруг он побледнел как смерть, схватился за сердце и стал ловить ртом воздух.

- Что с тобой? - испугалась она.

- Сам не пойму, - с трудом выдавил Эдик, ослабляя галстук. - Что-то мне нехорошо. Принеси попить...

Она стремглав бросилась за водой и, вернувшись, протянула стакан умирающему супругу. Ее рука дрогнула, и она слегка облила его дорогой английский костюм.

- Идиотка, - закричал он, - посмотри, что ты наделала!

- Господи, ты меня напугал, Эдик. Я подумала, что у тебя схватило сердце.

Маша взяла его за руку и попыталась нащупать пульс.

- Отстань! - снова взвизгнул он, отдергивая руку. - Со мной все в порядке. Это нервное.

Он прошаркал в спальню и уселся на кровать, неподвижно уставившись в окно с видом на золотые купола. Маша молча смотрела на него.

- Зачем тебе эта дурацкая писанина? - вдруг запричитал он. - Чтобы меня расстраивать? Ты же знаешь, я должен быть в форме. Если я выбит из колеи, то не могу работать. Не могу зарабатывать деньги нам на жизнь! Думаешь, мне легко все дается?

- Нет, я так не думаю, Эдик. Но я тоже хочу чем-то заниматься, работать. Ты пойми...

- Нет, это ты пойми! Я тебе хочу кое-что объяснить! - перебил он. - С самого начала ты ведешь себя совершенно недопустимо... А теперь посмотри, тебя так отвратительно разнесло, что с тобой даже стыдно появляться на людях. Но дело даже не в этом. Главное, ты убиваешь во мне все желание. Ты как будто добиваешься, чтобы во мне умерло все мужское. Это настоящее неуважение ко мне как к мужчине!

Раньше Эдик никогда не говорил с ней об этом. По мере сил она старалась оказывать ему это самое "уважение". Но теперь его словно прорвало.

- С тобой я скоро стану полным импотентом! - зловеще сообщил он.

То есть "неполным" он был всегда.

- Ты меня перестаешь возбуждать! - добавил он. А как насчет Маши? Если Эдик и возбуждал в ней что-то, то это было чувство вины. Проклятое и незаслуженное вечное чувство вины.

- Я старалась как могла... - прошептала она.

- Как могла! - саркастически усмехнулся Эдик. - Ты только доказала полную свою несостоятельность в этом смысле. К тому же ты неспособна иметь здоровых детей.

- Но в этом-то почему я виновата? - прошептала Маша, и у неё на глаза навернулись слезы.

Но Эдик как будто ничего не замечал.

- После твоего безответственного поведения...

Ужасные роды, мертвой ребенок... и это он называл теперь её безответственным поведением!

- После всего этого у тебя ещё хватает наглости чего-то требовать от меня!.. Ты довела меня до того, что я не могу сделать тебя беременной! Мне неприятно на тебя смотреть, не то что...

- Неужели ты думаешь, что мне самой нравится, как я выгляжу? Это все беременность... - заплакала Маша. - Ты думаешь, я не страдаю?

- Молчи и слушай, - оборвал её Эдик. - Меня абсолютно не интересуют твои переживания. Я поступал, как настоящий мужчина. Я хотел создать тебе достойную жизнь. А ведь найдутся сотни девушек, которые готовы ползать за мной на коленях, лишь бы носить мою фамилию!

- Ты хочешь, чтобы я ползала на коленях?

- Не кривляйся! - заорал Эдик. - Я выразился фигурально. Даже в возвышенном смысле!

- Эдик, - вдруг прошептала Маша, - скажи мне, пожалуйста, кто у меня тогда родился: мальчик или девочка? Мне очень нужно это знать.

Он взглянул на неё с презрением и злостью.

- Ты снова об этом?

Это была запретная тема. Он наотрез отказывался разговаривать о мертворожденном младенце. Он заручился поддержкой врачей, которые полагали, что если Маше станет известен пол ребенка, то в её воображении он сделается более реальным, она будет непрестанно думать о нем, а это повредит её нервной системе... Какая чушь! Наоборот, чтобы примириться с происшедшим, Маша должна была знать, кого она носила почти девять месяцев. Только боль могла её излечить. Она действительно не хотела рождения этого маленького существа, и теперь ей казалось, что именно её нежелание вызвало какие-то фатальные изменения в организме.

- Ну, пожалуйста, Эдик! - взмолилась она.

- Только в том случае, - процедил он сквозь зубы после многозначительной паузы, - если ты пообещаешь, что больше никогда не будешь приставать ко мне со своей работой и постараешься сделать меня счастливым.

В его тоне было столько высокомерия и самодовольства, что на неё нахлынула спасительная ярость.

- Ну и черт с тобой! - спокойно сказала она.

VIII

В тот последний день в мятежном городе Грозном Маша и Волк зашли на прощание в крохотное заведение, вероятно, что-то вроде духана, но громко именовавшееся рестораном. Три столика под навесом. Цены как в "Славянском базаре". Само же заведение вполне могло бы называться славяно-кавказским, поскольку в меню были представлены лишь два блюда - окрошка и шашлык. Вообще-то Маша и Волк не были голодны, однако им хотелось побыть вдвоем в обстановке, которая хотя бы призрачно напоминала место романтического свидания. Хозяином, метрдотелем, шеф-поваром и официантом в одном лице был человек совершенно неопределенной в национальном отношении наружности, который, однако ж, говорил с кавказским акцентом. Было душно, и они заказали окрошку. Маша заглянула в тарелку и с изумлением обнаружила в окрошке макаронные изделия.

- По-моему, - заметила она, - окрошка не бывает с лапшой. По крайней мере, в "Славянском базаре" её готовят иначе...

- Вай! - степенно и звучно отвечал хозяин, презрительно дернув носом. - Что они там понимают в окрошке!

Волк и Маша переглянулись, едва сдерживая смех.

- Принеси-ка, братец, шашлык, - сказал Волк. - И кувшинчик вина.

- А шашлык у вас из говядины? - поинтересовалась Маша.

- Какой говядина, шутишь? - последовал ответ. - Чистый баран!

Они не расставались с того самого момента, когда загрузили в самолет цинковый ящик. Теперь они сидели под навесом, густо окруженным абрикосовыми деревьями, и медленно пили красное виноградное вино. Каждый из них мучился в душе своими сомнениями. Впрочем, мучилась, пожалуй, одна только Маша. Она вспоминала мамины слова.

- Нельзя построить счастье на несчастье другого, - твердила ей та.

- Но мама, - защищалась Маша, - ведь Эдик медленно убивает меня!

- Пусть лучше он, чем ты, - заявила мама. - Пусть он почувствует свою вину.

Но сейчас Маше не хотелось вспоминать о прошлом. Тем более о жизни с Эдиком... Но не хотелось ей думать и о тех счастливых ночах, которые она провела с Волком, когда, разгоряченные и усталые, они засыпали на несколько часов, чтобы, вдруг проснувшись одновременно, снова заключить друг друга в объятия. В течение дня они вместе колесили по городу и окрестностям. В эти дни неожиданно наступило благословенное затишье в войне, как будто специально для того, чтобы они могли насладиться своей любовью. Они много говорили и, казалось, понимали друг друга с полуслова... А сегодня она сообщила, что уже завтра утром должна уехать в Москву. Очередная кавказская командировка закончилась, и когда она снова окажется здесь - неизвестно. Он конечно знал, что скоро ей придется уехать, но не догадывался о том, что она не собирается возвращаться назад. Со времени начала чеченского конфликта её командировки были столь частыми и длительными, что, казалось, она находилась здесь безвыездно. На этот раз она твердо решила, что ей не следует возвращаться - из-за него, вернее, к нему.

Маша была чуть жива после кошмара, через который ей довелось пройти, когда у неё на глазах погиб Рома Иванов. Теперь в её жизнь ворвался этот чудесный полковник Волк. Он до того смутил её, бедную, что она потеряла всякую способность сосредоточиваться на самом главном в её жизни - своей работе...

Но в данный момент Маша прохлаждалась в обществе своего полковника, который церемонно раскурил уже знакомую ей маленькую черную трубку и со счастливым видом выпускал через ноздри струйки вкусного табачного дыма. Словно беспечные и праздные влюбленные, они вели задушевную и откровенную беседу, совершенно забыв и о времени, и о пространстве.

* * *

- Наверное, ты не очень старался, чтобы твоя семейная жизнь протекала нормально? - предположила Маша, сделав глоток вина.

Она словно подыскивала для себя новую роль, вжившись в которую можно было бы без потерь выпутаться из этого военно-полевого приключения. Показать себя женщиной мудрой и способствующей восстановлению семейного мира - значило бы успешно самоустраниться из наметившегося любовного треугольника и избежать очередных душевных терзаний, ощущая себя злой и коварной разлучницей, которая сравняла с землей счастливый семейный очаг. Ее уже сейчас легко покалывали угрызения совести.

- Так, как же, Волк? Ты с женой испробовал все средства?

Она почувствовала себя добрым доктором-сексопатологом, который самоотверженно заботится о своем сбившемся с истинного пути подопечном. Нужно поучить его уму-разуму, прочесть соответствующие наставления, дать ценные советы касательно интимной сферы и отправить домой для вдумчивого и самоотверженного исполнения супружеских обязанностей. Иначе говоря, убедить полковника, чтобы тот занялся любовью с собственной женой. И желательно со всей возможной нежностью и лаской, вместо того чтобы растрачивать их на стороне...

В какой-то момент Маша даже успокоилась, упиваясь своей мудростью и проницательностью. Однако если она такая умная, то почему бы ей не позаботиться немного и о себе самой?.. Вот всегда так - она была готова заботиться о ком угодно, только не о себе.

Полковник сначала улыбнулся, а потом посмотрел на Машу долгим взглядом, в котором засквозила подозрительность. И зачем это ей понадобилось заводить разговор о его неудачном супружеском опыте? Зачем омрачать воспоминаниями эти счастливые минуты?.. Тем не менее он ответил.

- Понимаешь, - сказал он, взяв Машу за руку, - не то чтобы я совсем не старался, чтобы у нас с Оксаной все было хорошо. Я старался. Я даже очень старался. Лет десять я честно пытался сделаться примерным мужем, хотя с самого начала знал, что ничего хорошего не получится.

- Тогда зачем же ты на ней женился?

- Да вот женился... Зачем женятся? - он пожал плечами. - Наверное, видел, что ей этого хочется - и покорился. Я только что получил свое первое серьезное назначение. Тогда ещё в звании лейтенанта. Наверное, мне хотелось, чтобы меня ждала женщина. Вот я и пообещал, что, когда вернусь, мы поженимся. Я уезжал очень далеко, и там было очень жарко.

- В Афганистан?

- Куда же еще...

- Ну конечно, я так и думала, - сказала Маша, отводя глаза.

- Что ты думала? - насторожился он, но Маша не ответила.

- Господи, - лишь воскликнула она, - почему это случилось именно со мной?!

Он тоже ничего не сказал, только снова набил свою маленькую черную трубку и изящно закурил, спокойно поглядывая на Машу.

- Что же потом? - нетерпеливо спросила она.

- Потом началась долгая-предолгая война, и у меня даже не было времени толком задуматься о том, что я делаю. Впрочем, кажется, когда я уехал, я уже точно знал, что не хочу на ней жениться. Честное слово, знал. И знал... что женюсь. Была в этом какая-то тупая неотвратимость. Это должно было случиться - вот и все. Разве что если бы я погиб...

- Но ведь ты её все-таки любил? - настаивала Маша. Он слегка покраснел.

- Мне было двадцать пять лет. Что я понимал в любви? Но, наверное, любил. Мы были в разлуке несколько месяцев, и, когда я приехал в отпуск, она показалась мне самой красивой девушкой, которую я когда-нибудь видел. Я представил, что мне скоро возвращаться в часть и что, если мы поженимся, я смогу взять её, такую красивую девушку, с собой. Вот и вся любовь.

- И она с тобой согласилась ехать...

- А что тут такого? Она всегда была неподалеку, где бы я ни служил. Не так уж это было опасно, как некоторые думают. По крайней мере, в нашем случае. А преимуществ - масса...

Разглядывая полковника, Маша подумала о том, что, пожалуй, никто из них, из мужчин, не способен внятно рассказать о своих чувствах, о любви к женщине. Особенно, если любовь уже умерла. Им кажется, что её никогда и не было. Они словно боятся, что если признаются в своем прежнем чувстве, то на новое уже не будут способны. Поэтому всякий раз убеждают себя и потом искренне верят, что полюбили впервые. Как будто прежняя любовь помеха новой...

- Я думаю, она смотрела на это по-другому, - сказала Маша.

- Может быть, - пожал плечами он. - Я вовсе не оправдываюсь. Да и не в чем, кажется. Просто с самого начала мы не стали друг другу близки. Не было той близости, которая превращает незнакомого человека в самого родного. Война продолжалась, разрасталась, превращалась в бесконечную и очень хлопотную работу...

- Не понимаю... Какое все это имеет отношение к твоему браку?

- Самое непосредственное, - терпеливо ответил он. - Я был так поглощен службой, что у меня не было ни времени, ни желания копаться в своих собственных переживаниях. Меня быстро повышали в звании и должностях. Приходилось заниматься очень серьезными и ответственными делами. От меня зависели жизни очень многих людей...

- Но ведь у тебя стали появляться другие женщины. Твои серьезные и ответственные дела этому не мешали? Или это тоже был вопрос жизни или смерти?

Волк даже не улыбнулся её иронии.

- Я думаю, - серьезно сказал он, - что сначала я сходился с женщинами только для того, чтобы снять напряжение. Потом что-то изменилось. Я стал искать близости с теми женщинами, которые могли дать мне то, чего не могла или не хотела дать Оксана. Но... я всегда ненавидел себя за то, что приходилось ей врать. А потом начал ненавидеть её - за то, что она подтолкнула меня к этому...

- Значит, ты возненавидел её, - тихо проговорила Маша. - А если бы я не смогла дать тебе то, что тебе нужно, ты бы меня тоже возненавидел? спросила она. - Думаешь, я устроена иначе, чем она? Что у меня другая душа?

Слово "душа" она выговорила с особенным удовольствием.

Вместо ответа он взял её за руки и поднес её пальцы к своим губам. Закрыв глаза, она ощутила тяжесть мгновенного и горячего прилива в низу живота. Она непроизвольно напрягла бедра и ягодицы, и тут же у неё закружилась голова. Ей показалось, что у неё между ног забил горячий родник. Господи, как хорошо-то!

Он хотел что-то сказать, но она порывисто остановила его.

- Подожди!

А через несколько секунд взглянула на него рассеянными, затуманенными глазами.

- Ты что-то хотел сказать?

Он наклонился к ней и привлек к себе, устроив её голову у себя на плече.

- Все, о чем ты говоришь, отвлеченные рассуждения. Ты любишь философствовать, - неясно прошептал он. - Да, ты другая. И мне никто не нужен, кроме тебя. Ты даешь мне то, о чем я и мечтать не мог. Мне почти сорок лет, я устал от двойной жизни. Мне хочется, чтобы у нас с тобой все получилось...

Она отстранилась от него. Теперь она не чувствовала ничего, кроме пустоты. Вернее, чувствовала, что обязана вернуть далекой Оксане её мужчину, который сделался любовником очередной случайной женщины, хотя и уверяет, что та едва ли не воскресила его из мертвых, сделала самым счастливым человеком на земле. Нет, Маша не станет строить своего счастья на несчастье другой.

- Волк, - сказала она как можно спокойнее, - я тебе не подхожу. Ты из тех мужчин, которым нужна женщина, способная посвятить мужу всю свою жизнь... Мне кажется, что именно такой женщиной старалась стать твоя Оксана. И ещё станет! А я просто неспособна на это.

- Нет, - не менее спокойно возразил он и коснулся кончиками пальцев её дрогнувших губ, - мне нужна именно ты. Я так хочу. Хочу тебя.

Ох уж эти мужчины! Уж если они чего возжелали, то будут хотеть - хоть ты тресни. Ничто их не отвратит. Вот и Волку вздумалось возжелать Машу. Ту самую Машу, которая с детства была неблагодарным и своевольным созданием. Она портила кровь папе и маме, которые всего-то и мечтали, как только о том, чтобы девочка выросла воспитанной и культурной. Ту самую Машу, которая восстала против мужа, разъезжавшего с охраной на пресловутом серебристом "БМВ" и не мечтавшего ни о чем другом, как только о том, чтобы сделать её жизнь красивой и счастливой, а она - нечего сказать, отблагодарила - родила мертвого ребенка!.. И вот теперь Маша делала все возможное, чтобы отвадить от себя полковника, а тот... все ещё хотел её.

- Ты не мыслишь себя без армии. Ты решил посвятить себя войне. А я жить не могу без своей работы, - заявила она, отстраняясь от его руки. - К тому же я никогда не смогу привыкнуть к войне, как привык к ней ты. Я её ненавижу, я...

- Нет, - по-прежнему спокойно возразил он, - ты тоже привыкла к войне. Только войну ты ведешь с самой собой.

Маша сделала вид, что пропустила мимо ушей эту последнюю реплику, которая на самом деле чрезвычайно её уязвила.

- Я, конечно, уважаю твою преданность армии, - забормотала она. - Но жертвовать жизнью в наше время и ради разложившегося государства все-таки, согласись, выглядит и странно, и дико. Особенно, в этой войне...

Он хотел что-то сказать, но она была так взволнованна, что нетерпеливо прижала ладонь к его губам. Он улыбнулся.

- А вот интересно, - продолжала Маша, - ты, который так привык воевать, ты бы смог уважать мою преданность журналистике, мое призвание?

Кажется, ей вовсе не нужно было, чтобы он отвечал. Но он ответил.

- Я понимаю тебя, а это больше, чем просто уважение.

И снова улыбнулся, а она взглянула на него почти враждебно.

- Кроме того, - добавил он, - ни государство, ни моя служба, ни даже эта война никак не связаны с тем, что я чувствую к тебе. Ты - моя душа. Вот и все.

Вот и все... Маша досадливо поморщилась. Что правда, то правда - если уж мужчины что-то вобьют себе в голову, то потом этого ничем не выбьешь. Тут, наверное, повинна физиология. Они склонны загораться. Сначала загораются пониже пояса и повыше колен. Железа начинает работать, как мощный генератор. Стоит только подумать об объекте вожделения, как начинает ныть мошонка. На удивление скоро все, что ещё недавно казалось первостепенным, отходит на второй план. Отфильтровывается одна ключевая идея. Они хотят, а прочее не имеет никакого значения.

- Все, что ты делаешь, кажется тебе совершенно естественным и правильным, - устало сказала Маша. - Тебе, к примеру, и в голову не приходит, что даже пролитая русская кровь не может оправдать того, что здесь происходит. Взялся за гуж - не говори, что не дюж. Вот ваш главный принцип. Раз уж влезли в драку, то нужно во что бы то ни стало выйти победителями...

- Отчего же, - вздохнул полковник, - ведь ушли же мы из Афганистана.

- Ушли! - качнула головой Маша. - Разве это так называется? Вы убрались восвояси едва волоча ноги. Знаешь, ваши войны чрезвычайно напоминают половое упорство патологического самца, который тупо долбит самку до тех пор, пока не задолбит до полусмерти или не измочалится сам. Армия наваливается на страну, как мужчина на женщину, и очень скоро мы становимся свидетелями безрезультатного, но оттого не менее прискорбного изнасилования. Мы наблюдаем, как сжигаемый вожделением импотент снова и снова пытается добиться хоть какого-то результата... Впрочем, все последние войны в мире похожи одна на другую...

Полковник дождался, пока Маша выговорится, а потом задумчиво проговорил:

- Все правильно. Но, что касается армии, позволь одно уточнение... Он смущенно улыбнулся. - Дай только подобрать слова. Уж больно лихие у тебя аллегории. Сразу видно образованного человека... Армию, а тем более ту её часть, которая непосредственно участвует в боевых действиях, никак нельзя сравнить с патологическим, как ты говоришь, самцом. Уж если кто и патологический самец, так только не армия. Может, это государство, правительство... не знаю... А армия... - он снова улыбнулся, - это, скорее, несчастный намозоленный член этого самого самца, которым всю дорогу и пашут, и куют, и груши околачивают...

Маша только руками развела. Может быть, и так. Однако война на Кавказе продолжалась. Продолжалась война и в её собственной душе.

- Полковник Волк, завтра я улетаю в Москву, - наконец сказала она. На некоторое время мне придется расстаться с кавказским сюжетом.

- Знаю, - ответил он, ласково погладив Машу по щеке. - Я знал это ещё неделю назад.

Полковник Александр Вовк прошел отличную армейскую школу, но его никто не научил распознавать дальнейшие намерения женщины, которая так легко позволила ему овладеть ею в гостиничном номере. Маша, напротив, понятия не имела ни о тактике, ни о стратегии, однако, вымуштрованная строгой мамочкой, прекрасно ориентировалась на местности и преуспела в искусстве рекогносцировки.

Пусть уж лучше он считает её стервой.

- И не требуй от меня никаких обещаний, - предупредила она, уверенная, что именно это сейчас последует. - Ты должен понять, что я никогда не смогу дать тебе то, в чем ты нуждаешься и чего безусловно заслуживаешь.

Он не ответил. И, кажется, даже не удивился. Просто сидел и попыхивал трубкой. А поскольку он молчал, Маше снова пришлось заговорить и развивать предыдущую свою мысль.

Он как бы даже снисходительно слушал её сбивчивый женский бред о том, как и что она не сможет для него сделать. Он лучше неё понимал, что если только она допустит для себя возможность противоположного, то значит допустит возможность своего женского счастья. Не могла же она, в конце концов, собственноручно поколебать равновесное состояние своей души, которое ей удалось обрести, примирившись с мыслью, что вся её жизнь - это борьба и страдание. Признание собственной слабости для женщины - худшая зараза.

- Ты только не подумай, что это из-за нездорового тщеславия или потому, что я такого уж высокого мнения о своей профессии и работе на телевидении... - добавила Маша. Все-таки ей не хотелось, чтобы в результате он счел её законченной дурой. - Конечно, я безумно люблю свою работу, но это не значит, что я синий чулок... Хотя и это не важно... В общем, я уверена, что в конце концов ты бы просто сам от меня устал и я была бы тебе в тягость, как теперь Оксана-Маша демонстративно вздохнула. Пусть думает о ней, что хочет.

- Это все? - поинтересовался он, внимательно разглядывая Машу своими большими добрыми глазами.

Ей захотелось броситься к нему в объятия, но вместо этого она проворчала:

- Нет, не все... Кстати, скажи, почему у вас с Оксаной нет детей? С её стороны это, кажется, было не слишком мудро.

- Дело не в ней, - спокойно ответил он. - Думаю, ты понимаешь, что не так-то просто заиметь ребенка от мужчины, который почти не появляется дома.

- Но ведь ты говорил, что она повсюду следовала за тобой. Из гарнизона в гарнизон...

- Так и есть. Но я-то находился то в поле, то на учениях.

- А где она сейчас? - спросила Маша.

- В Минеральных Водах.

Вот как. Значит там, где они впервые увидели друг друга.

- Очень хорошо, - покраснев, сказала Маша. - Я хочу, чтобы ты знал: я не собираюсь ещё раз ломать свою жизнь. С меня и прошлых впечатлений довольно. Я ничего не собираюсь менять и не пытаюсь стать другой. Да я и не смогу стать другой, если это требует от меня человек, который меня не понимает...

Он улыбнулся.

- На самом деле ты совсем не такая, какой хочешь быть. Ты гораздо лучше.

Она снова хотела возразить, но на этот раз он решительно её остановил.

- Я тебя выслушал. Теперь, пожалуйста, послушай меня. - Он нежно взял её руку в свои ладони и бережно погладил. - Я хорошо понял, мне нельзя даже намекать о том, чтобы мы были вместе. Иначе ты просто сбежишь. Если мне потребуется проникнуть в твою жизнь, я должен соблюдать величайшую осторожность. Как разведчик в тылу противника.

- Ты слышал, что я сказала? - воскликнула Маша, потому что уже чувствовала на глазах слезы. - Я ничего не собираюсь менять, и поэтому тебе лучше вернуться к своей Оксане.

- Разве я против того, чтобы ты ездила по самым опасным дорогам, гуляла по минным полям и горным ущельям? Я не собираюсь даже заикаться об этом. Я прекрасно понимаю, что в этом состоит твоя работа, твоя жизнь... А значит, и моя.

- Ты не понимаешь одного. Я всегда буду такой. Подумай об этом!

Она быстро смахнула слезы тыльной стороной ладони.

- Уже подумал. В первый же момент, как только увидел и полюбил тебя. Не такая уж это была для меня неожиданность, - сказал он, прижимая её ладонь к своим губам.

- Это сегодня. А завтра ты захочешь, чтобы я стала примерной женой, которую первый же начнешь презирать.

- Завтра ты улетаешь в Москву, - мягко напомнил он.

- Я не шучу!

- А я никогда не буду пытаться тебя изменить и никогда не буду тебя презирать.

- Ты и сам не заметишь. Сначала тебе захочется, чтобы я сидела дома, потом...

Он погладил её по волосам, словно капризную девочку, и покачал головой.

- Нет, это твой верный полковник Волк будет мирно поджидать тебя дома. Ты будешь возвращаться из командировки, а я буду укладывать тебя, уставшую, в постельку и нежно убаюкивать.

Маша оттолкнула его руку, и это действительно был жест капризной девчонки.

- Я знаю, чего ты добиваешься, - заявила она. - Ты хочешь, чтобы я оценила, какого неотразимого мужчину я могу потерять в твоем лице! Чтобы мне побольнее было!

- И вовсе ты меня не потеряешь. А вот я и правда боюсь тебя потерять!

Она внимательно всматривалась в него: шутит он или говорит серьезно, а он взял её заплаканное лицо в свои ладони.

- Если бы ты так нянчился с Оксаной, то был бы для неё самым родным человеком, - всхлипнула Маша. - И не жаловался бы другой женщине на отчужденность жены.

- Не нужно больше говорить о ней. Я ведь и так о ней все знаю. Она всегда старалась не усложнять мне жизнь. И вообще была очень терпелива.

- А я, значит, усложняю жизнь?

Впервые полковник действительно погрустнел, поднял глаза и обвел взглядом далекие горы и высокие белоснежные облака. Потом медленно кивнул.

- В ней я был совершенно уверен, а в тебе нет.

- Вот и правильно, - вдруг искренне обиделась Маша.

- Ты переменчива, как эти облака, и далека, как те горы, - продолжал он, как будто не слыша её.

- Тогда зачем я тебе? - воскликнула она. Его губы почти касались её губ.

- Я люблю тебя, - сказал он. - И буду ждать, пока и ты привыкнешь к мысли, что любишь меня.

- Почему ты решил, что я тебя люблю? - резко спросила она, только теперь осознав, как далеко у них все зашло.

Он прищурился на солнце.

- Но если ты меня не любишь и тебе не хочется думать о том, что мы могли бы жить вместе, жить нормальной, счастливой жизнью, то тогда ты, конечно, уедешь, а я не буду пытаться вернуть тебя.

- Наконец я тебя поняла, - сказала Маша, вставая. - Если женщина не в состоянии создать тебе то, что тебе кажется нормальной жизнью, то ты начинаешь ею тяготиться, а потом просто избавляешься, как от ненужного хлама. Зачем тратить время, полковник Волк?

- А что ты считаешь нормальной жизнью? - вдруг вспылил он.

- Вряд ли стоит объяснять. Ты все равно бы не понял, - вздохнула она. - Как не понял того, что едва я смогла чего-то добиться в жизни, как явился ты и все разрушил.

- Пожалуйста, давай не будем ссориться, - попросил он смиренно.

- Отвези меня домой, Волк. Мне ещё нужно собраться.

- Если бы только знать, где твой дом, Маша, - грустно сказал полковник. - Если бы ты сама это знала!

* * *

На следующее утро он провожал её до самолета. Самолет был военным, но на посадку прибыло много гражданских пассажиров, которых тщательно проверяли перед вылетом. Это были беженцы, некоторые с детьми, - редкие счастливцы, которым удалось пробиться на прямой рейс, однако на их лицах не было заметно особой радости. Когда наконец объявили посадку и все торопливо бросились к самолету, полковник обнял Машу и шепнул ей на ухо:

- Если хочешь, скажи мне прощай... Все равно это будет неправдой.

Она ничего не сказала, но, когда поднималась по трапу, быстро оглянулась - в надежде ещё раз увидеть его влюбленный взгляд и запомнить его навсегда. Однако полковник уже успел вскочить в машину, которая помчалась наискосок через летное поле.

IX

За рекой, в тени березок, тихо-мирно жили славяне Клавдия Ивановна и Михаил Палыч Ивановы, родители звукооператора Ромы. Их приземистый, обшитый вагонкой пятистенок с затейливыми ставнями и разукрашенным жестяным петушком на крыше медленно, но верно врастал в загадочную русскую почву. С понятным трепетом дожидались пенсионеры приезда сына, который обещал не только явиться сам, но и привести в гости ту самую Машу Семенову, которую они регулярно наблюдали на телеэкране. Удовлетворительно ясного впечатления о ней они ещё не имели, поскольку телевизионная антенна на крыше была кривобока и не давала стабильного изображения. Однако пенсионеры от души надеялись, что избавившийся от паскудной столичной блажи сын везет девушку с конкретной целью. Михаил Палыч даже забыл думать о своей старой доброй "тулке", из двух стволов которой собирался встретить мужеложествовавшего "поганца", если тот посмеет сунуться на свою малую родину... Словом, ждали родители сына, а получили цинковый ящик с письменными соболезнованиями от всего центрального телевидения.

Машу провели в комнатку, где прошли ранние годы её звукооператора. Над стареньким диваном, ещё сохранившим запах отроческих поллюций, висела свежеувеличенная фотография Ромы Иванова в форме сержанта-связиста советской армии на фоне знамени части. К рамке, в которую была вставлена фотография, был прикреплен черный траурный бант. На гвоздике у двери висели его футбольные бутсы, а на комоде стоял его первый самодельный радиоприемник, заботливо покрытый кружевной деревенской салфеткой, на которой лежали два бумажных цветка.

- Он приглашал меня, чтобы я отметила здесь свой день рождения, сказала Маша. - У нас красота, говорил он. Русская Швейцария.

- Венеция, - смущенно поправил её Михаил Петрович.

- Точно, - кивнула она.

Маша со вздохом окинула взглядом этот маленький семейный мемориал и, поспешно достав платок, промокнула глаза. В ту же секунду заголосила и разразилась бурными рыданиями Клавдия Ивановна, и Маша была вынуждена её обнять и забормотать какие-то утешительные слова. Бывший милиционер Михаил Палыч беспомощно развел руками. Его огромный живот вываливался из синих сношенных галифе. Он переминался с ноги на ногу, и по его лицу обильно текли слезы. Маша подвела женщину к диванчику, они вместе уселись на него и некоторое время рыдали. Наконец Клавдия Ивановна вытерла лицо передником, пробормотав:

- Вы уж простите нас, некультурных...

- Я вам так сочувствую, - всхлипнула Маша.

Только теперь, вдоль нарыдавшись, она почувствовала, как внутри неё наконец что-то расслабилось. Отпустило.

К ней подошел Михаил Палыч и неловко протянул ей свою широкую ладонь. Он осторожно пожал ей руку, и она заметила у него на пальцах лиловые наколотые буквы "КЛАВА". Сама не понимая почему, Маша вдруг ощутила что-то вроде светлой зависти к их незамысловатой ясной жизни. И случившееся несчастье лишь оттенило ясность и простоту их жизни.

- Спасибо, что приехала, дочка, - просто сказал пожилой мужчина. Рома у нас один был. Единственный сыночек.

Он подсел к Маше с другого бока и принялся праздно похлопывать себя ладонями по коленям.

- Он был славным пареньком, - проговорила Маша, складывая и раскладывая свой платок. - Добрым и внимательным.

- Да, он был очень хорошим мальчиком, - подхватила Клавдия Ивановна. И никогда никого не обижал.

Она снова вскрикнула, и они оба бросились её утешать. Вместе им и в самом деле было легче переносить несчастье.

- Единственный сынок, - повторил Михаил Палыч, ожесточенно хлопнув себя по коленям. - Клавдия Ивановна, понимаешь, моя потом все мертвых рожала!

Только теперь Маша заметила, что бывший милиционер капитально проспиртован и пьяные слезы, словно сами собой, снова заструились по его тяжелым брылям.

- А вы, значит, в Москве живете? - поинтересовалась Клавдия Ивановна.

- Живу, - сказала Маша.

- Как приехали - прямо к нам?

- Да.

- Милая вы моя! - воскликнула женщина и, взяв Машу за руки, принялась жадно в неё вглядываться. - Такая модная, видная!

Было видно, что ей хочется спросить, кем эта городская красавица доводилась их сыну, но она не решалась. А у Маши не поворачивался язык, чтобы соврать.

- А правда, что вы были женой известного комментатора Невзорова Александра? - вдруг спросила Клавдия Ивановна.

Маша так опешила, что даже не нашлась, что ответить.

- Полно, мать, - сказал Михаил Палыч. - Не твоего ума это дело!.. Мы тебя, дочка, регулярно наблюдаем по телеку, - словно извиняясь, сообщил он Маше. - Очень складно ты выступаешь и политически остро.

Маша молча кивнула.

- А правда, что эту Чечню хотели одной бомбой накрыть, - спросил он, только, дескать, эти чечены пока что откупаются?

- У них, у чеченов, все куплено, - со вздохом добавила Клавдия Ивановна. - Говорят, и наш район уж купили.

- А хер им, а не район! - вспылил пенсионер и, вскочив, сделал хрестоматийный жест.

- Ну-ну, отец, уймись! - прикрикнула на него жена.

- Что ты понимаешь, мать, - вздохнул тот. - Президент у нас неадекватный - вот беда!

Маша снова ощутила в душе прежнюю боль. Она вспомнила, что больше не увидится с Волком. Она смотрела на пожилых супругов и понимала, что те, без сомнения, переживали бы любое её горе как свое собственное. Но что значит её боль по сравнению с их болью? Об этом даже смешно говорить. Если бы какая-нибудь подруга рассказала ей о своей печали после расставания с неким полковником, с которым переспала в командировке, бесчувственная Маша, наверное, подняла бы её на смех.

- Так значит, вы собирались отметить в наших краях свой день рождения? - спохватилась Клавдия Ивановна. - Вместе с Ромой?

- Ты, дочка, у нас будь как дома, - добавил Михаил Палыч, словно забывшись. - У нас тут отдых - благодать божья! Жаль только, Ромы нет, он бы тебе все показал... Дело молодое...

- Нет больше Ромы! - снова заголосила Клавдия Ивановна, закрываясь передником.

Маша бросила взгляд через открытую дверь в смежную комнату и увидела в уголке над широкой железной кроватью с никелированными набалдашниками несколько простых иконок, убранных чистым белым полотенцем, и крошечную лампадку.

Клавдия Ивановна, словно почувствовав её взгляд, перекрестилась и воскликнула:

- За что, Господи? За что?

И в самом деле, за что?.. Если уж Господь Бог в бесконечной доброте своей и мог на кого-то прогневаться и решил отнять ребенка, то только не на этих двух бедных стариков, только не у них!..

Маша плакала вместе с ними и думала о том, что, если бы её собственные родители от неё отказались, тогда бы Клавдия Ивановна и Михаил Палыч могли бы удочерить девочку Марию. И называлась бы она не Маша Семенова, а Маша Иванова. Невелика разница.

Она вообразила себе, как папа ковыряется ключом в замке почтового ящика и вместе с "Юридическим вестником" и "Экономикой и жизнью" извлекает это странное письмо. Поднимаясь в лифте, он вертит в руках конверт без обратного адреса со штампом какой-то русской не то Швейцарии, не то Венеции, а потом, войдя в квартиру, читает письмо маме, которая вываливает на ладонь из баночки новый патентованный крем и толстым слоем размазывает по морщинистому лицу и шее. Он читает:

"Глубокоуважаемые супруги Семеновы, Иосиф Яковлевич и Ольга Николаевна, сына нашего Рому Иванова разорвало пополам гранатой из подстволъного гранатомета в городе-герое Грозном Чеченской АССР, и Мария приехала навестить нас в нашем доме, который, кстати сказать, в настоящее время приватизирован и вместе с участком пятьдесят соток находится в нашем полном законном владении. Имеются у нас также акции нашего совхоза, в котором Клавдия Ивановна проработала до пенсии, а теперь будет получать оттуда дивиденды. В прошлом годе Михаил Палыч тоже вышел на заслуженный отдых как работник внутренних дел, а потому материально мы вполне обеспечены государством. К тому же, и хозяйство, с которого тоже кое-что имеем. Вот мы сидели себе вдвоем, говорили, плакали, когда приехала Мария и предложила нам себя удочерить. Чтобы утешить нас в нашем большом горе. Мы, конечно, согласились, потому что это очень нас утешит, и мы будем чувствовать себя не так одиноко, если мы удочерим Марию и будем её любить как родную..."

- Это что за новости? - удивится мама.

- По-моему, - скажет папа, - это крестьяне или что-нибудь в этом роде. Совершенно никакого слога.

- Но зато от чистого сердца, - ответит мама. - Кажется, они действительно будут любить её как родную. Тебе не о чем беспокоиться.

- Я надеюсь, - покачает головой папа. - Если ты не возражаешь, я согласен.

* * *

Потом они втроем отправились на кладбище, которое располагалось на холме между двумя озерами в густой роще. У свежей могилы они ещё поплакали и помянули дорогого им человека. Клавдия Ивановна разложила на платочке нехитрую закуску, а Михаил Палыч наполнил небольшие граненые стаканчики.

- Вы в Россию насовсем? - вдруг перейдя на "вы", спросил Машу Михаил Палыч. - Или скоро опять туда, к чеченам?

- Пожалуй, насовсем, - ответила она. - Да и начальство считает, что мне нужно отдохнуть...

Потом они долго молчали, и Маша чувствовала, чего от неё ждут осиротевшие родители. Наконец она собралась с духом и начала сбивчиво объяснять:

- Вообще-то все случилось мгновенно... Рома даже ничего не почувствовал... Вспышка, удар - и конец...

Она подняла голову и устремила глаза к небу, откуда, как она надеялась, на них теперь взирал Рома, чье расчлененное тело покоилось у них под ногами. Сквозь слезы солнце дрожало и было готово вот-вот покатиться по небосклону в озеро.

- Скажи, дочка, - проговорила Клавдия Ивановна, в отличие от мужа почему-то переходя на "ты", - он... он там не голодал, хорошо питался?

- Очень хорошо, - успокоила Маша.

- Ну ничего, - проворчал Михаил Палыч, - наши тоже всыпали чернозадым!

Потом снова поплакали и помолчали. Маша порылась в сумочке и отдала им пластиковую кредитную карточку. Что они с ней будут делать? Кажется, они даже толком не поняли, что это такое. Наверное, бережно сохранят в память о сыне - пришпилят рядом с его украшенной траурным бантом фотографией.

Больше рассказывать было нечего. Маша засобиралась назад. Ее проводили до паромной переправы.

- Дай те Бог, дочка, счастья, что приехала, - сказала Клавдия Ивановна, крепко обнимая Машу. - Дай те Бог!..

- В отпуск или так - милости просим, - бормотал Михаил Палыч. - У нас места - у-у! - знаменитые!..

* * *

...Маша стояла на пароме, сонно ползущем через водоем, и ветер трепал её волосы. Становилось свежо, и, прислонившись к железным перилам, она поплотнее запахнула куртку из черной дорогой кожи. Вдали на воде виднелись какие-то острова и над ними стаи птиц. Тут у Ромы Иванова прошло детство и отрочество... В этот момент к Маше приблизилась толстая женщина с худой девочкой.

- Вы прямо вылитая Маша Семенова из новостей! - сказала толстая женщина.

- Какая такая Маша Семенова? - пожала плечами Маша.

- Ну вы даете! - изумилась худая девочка. - Жена ж этого Невзорова!

X

Вот Маша снова оказалась в Москве-матушке, которая после долгой разлуки что-то не проявляла к ней особых родственных чувств. Мысль о возвращении в полупустую однокомнатную квартиру, которую Маша снимала с тех пор, как обрела моральную и материальную независимость от кого бы то ни было, не высекала в душе бурного энтузиазма. Для начала она решила продефилировать через центр - в надежде адаптации.

Как быстро все становилось чужим! Маша затрясла головой, словно разгоняя пелену забвения, но проступившие воспоминания, которые таились за каждым поворотом, были не из разряда приятных. Знакомые дома, бульвары и улицы помнили, как она бродила здесь, корчась от боли. Маша неловко пробиралась сквозь толпу на улице Горького. От прежней боли осталось одно воспоминание, зато в душу уже успела внедриться новая. От ощущения бездомности засосало под ложечкой. Она смотрела на ослепительное богатство в витринах модных магазинов, не испытывая ни малейшего желания войти и порадовать себя чем-нибудь эдаким, но на Пушкинской площади, сама не ведая зачем, купила у какой-то старухи бутылку шампанского, а у другой - гроздь бананов. Вот уже не один год эти старухи, приторговывающие всякой всячиной, выстраивались здесь наподобие оцепления, словно живое кольцо в защиту новых экономических преобразований. Жуя банан и влача оттягивающий руку полиэтиленовый пакет с бутылкой, Маша в легкой прострации брела куда глаза глядят. Единственное, в чем она была непосредственно убеждена, так это в том, что есть у неё ещё люди, на которых она может положиться и которые, в случае чего, поддержат и успокоят её. Что есть у неё настоящая подруга.

Несколько сосунков, лет по семнадцать, с рюкзачками на плечах, жадно засмотрелись на её стройные ноги, и, проходя мимо, она услышала у себя за спиной:

- Знаешь, чья жена, придурок?.. - спросил один другого.

- Какая жена, дятел! - прервал друг с преувеличенной развязностью. Это он сам и есть! Только в юбке...

Усмехнувшись, Маша вспомнила, что забыла надеть свою обычную маскировку - темные очки и косынку. Однако на душе ненадолго полегчало. Можно было снова приступить к упорядочению воспоминаний.

* * *

Первое время после своего одесского знакомства среди бюстгальтеров и трусов новые подруги Маша и Рита общались весьма часто. Едва вернувшись в Москву, Маша позвонила новой знакомой, и они стали регулярно встречаться у Риты на квартире к взаимному своему удовольствию.

Обычно Маша приходила в пятницу с утра, когда Эдик уже священнодействовал пред золотым тельцом у себя в офисе или ещё где, а Рита, поздняя пташка, только-только просыпалась после того, как накануне допоздна трудилась на ниве телевидения. Иван Бурденко, деликатный муж Риты, брал собаку и отправлялся совершать моцион, и у женщин образовывалась пара спокойных часов, когда они могли с удовольствием заняться друг другом. Эти утренние свидания по пятницам стали для Маши истинным душевным отдохновением. Она могла на время забыть о своей постылой роли Эдиковой не то супружницы, не то наложницы. Само собой, даже если бы и случилась такая возможность, она бы никогда не взяла с собой в гости самого Эдика. Ей и без того было ясно, что тот яро не одобрил бы её новой подруги, которая была абсолютной противоположностью всему тому, что он предпочитал видеть в женщинах. Рита была агрессивной, умной и преуспевающей. Она была деловой. Сам факт, что такая женщина счастлива в своем замужестве, смутил бы его и лишил покоя. В противном случае он мог бы просто записать её в разряд феминисток, то есть она бы превратилась для него в пустое место.

Между тем, со своей стороны, Рита понимала, что Маша ещё не созрела для решительных действий. Маша была ленива, мечтательна и... беременна. Словом, момент не настал.

- Маша! - восклицала Рита во время их интимных встреч, - ты достаточно умна, чтобы понять - я послана тебе самой судьбой. Я здесь, в этом мире, чтобы помочь тебе, когда ты наконец решишь стать самой собой.

- Я тебя так люблю, Рита! - отвечала Маша. - Я чувствую, что так и будет!.. Вот только дай мне немного прийти в себя...

Прийти в себя, чтобы стать собой. В этой парадоксальной игре слов и содержалась суть проблемы. Нынешняя жизнь вцепилась в Машу мертвой хваткой, и даже Рита ничего не могла с этим поделать. И чем хуже Маше становилось, тем больший стыд сжигал Машу, когда она приходила к подруге и встречала в её глазах один и тот же немой вопрос. Она стала бывать у неё все реже и реже, а в конце концов и вовсе перестала. Лишь иногда звонила.

- Мы стали общаться только по телефону, - пеняла ей Рита. - Мне кажется, я тебя больше никогда не увижу.

- Сейчас столько дел дома, - оправдывалась Маша. - Только что привезли новую спальню, идет ремонт на кухне...

Молчание на другом конце телефонного провода говорило о том, что Рита не верит ни одному её слову, хотя слишком деликатна, чтобы уличать её во лжи. Дело, конечно, было вовсе не в ремонте...

Потом они перестали и созваниваться. Неделя проходила за неделей, месяц за месяцем, но Маша была даже рада, что Рита её не видит, - так более безболезненно совершалось её начавшееся падение. Набирая килограмм за килограммом, она словно потеряла чувство времени. Лишь изредка бросала на себя взгляд в зеркало, ужасалась... и падение продолжалось.

Несколько месяцев, предшествующих её неудачным родам, и несколько месяцев после них Маша вообще не вспоминала о любимой подруге, а та, пару раз нарвавшись по телефону на Эдика и боясь показаться навязчивой, оставила попытки дозвониться.

Признаки душевного отрезвления появились как раз накануне мрачного октября девяносто третьего года. Проснувшись утром от мерных и фантастически-зловещих отзвуков далеких орудийных залпов, Маша увидела, что Эдик в халате стоит у окна с прекрасным цейсовским биноклем и, бессознательно почесывая яйца, всматривается в горизонт.

- Вижу дым, - сообщил он ломающимся, как у мальчишки-юнги, голосом.

Прихватив с собой телефон, Маша отправилась в туалет и, устроив свой инфернально-раздавшийся зад на сиденье, принялась дозваниваться до Риты. Увы, на этот раз она не смогла поймать подругу, которая в эти дни ни минуты не сидела на месте.

Эдик не стал долго любоваться дымом из преисподней и наслаждаться бетховенскими раскатами. Охота к перемене мест владела им уже несколько дней. Да и все необходимое было собрано. "Зачем нам этот геморрой?" сказал он, кивнув на пейзаж битвы, и они на полтора месяца улетели на Багамы.

* * *

Только спустя несколько недель после уже упомянутой истерики с битьем хрустальных стаканов и суицидальными настроениями и после того, как ей удалось сбросить первые десять килограммов, Маша решилась наведаться к подруге.

Нарядившись в балахонообразное, бесформенное и дорогое черное платье, которое, по её наивному замыслу, должно было скрыть полнотелость, но которое едва доходило до жирных коленок, похожих на два блюдца, Маша взяла такси и прикатила прямиком к Рите. Она надеялась, что хотя бы отчасти стала похожа на себя прежнюю и Рита не грохнется в обморок, когда её увидит. И надо признаться, жестоко ошиблась.

Открыв дверь и увидев на пороге то, что она увидела, Рита побледнела как смерть, и только железная воля помогла ей удержаться на ногах.

- Здравствуй, а вот и я! - натужно улыбаясь, громко сказала Маша, мгновенно раскаявшись и прокляв ту минуту, когда ей пришло в голову навестить подругу.

- Пойду сварю кофе... - пролепетала Рита, все ещё не двигаясь с места. - Боже мой, до чего ты себя довела! - вырвалось у неё в следующую секунду.

Однако потом бросилась обнимать Машу.

- Сейчас ещё ничего, - бодро ответила та, хотя была готова провалиться сквозь землю. - Я уже сбросила десять килограммов! Видела бы ты меня две недели назад...

- Слава Богу, не видела, - проворчала Рита, уже окончательно овладев собой. - Мне и этого триллера достаточно!

Маша сидела на диване, слегка расставив толстые ноги, и прямо смотрела ей в глаза.

- Да, я вела себя, как последнее ничтожество, - как можно спокойнее начала исповедоваться она. - И боялась себе в этом признаться. Иначе мне бы пришлось прилагать какие-то усилия, чтобы выкарабкиваться из этой ямы. Я просто боялась менять свою жизнь. Мне было страшно оттого, что нужно будет впервые что-то делать самой... Поэтому я ничего не делала... Хотя знала, что скоро разучусь делать что-нибудь, кроме как набивать живот...

- И кажется, добилась в этом больших успехов, - беспощадно констатировала Рита.

- Я свинья, Рита, - сказала Маша, опустив глаза. - Я так виновата перед тобой.

- Нет, ты моя любимая подруга, - услышала она в ответ. - И больше ни слова о прошлом. Я хочу, чтобы ты рассказала мне о своих планах.

Маша неловко заерзала.

- Я правда этого хочу, - улыбнулась Рита.

- Я хорошо все обдумала, - неуверенно начала Маша. - Тебе должно это понравиться...

Рита ободряюще кивнула, но в её взгляде сквозило недоверие.

- У меня есть идея серьезного документального фильма о настоящих и будущих войнах на территории бывшего Союза... Ты понимаешь, насколько это серьезно... Я хочу, чтобы ты убедила начальство, чтобы мне дали...

Рита отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

- Теперь послушай меня, - сказала она. - Тебе придется на время выбросить из головы все свои серьезные идеи... Единственное, на что ты употребишь сейчас все свои силы и энергию - это на то, чтобы как можно быстрее превратиться в ту воздушную, трепетную и сексапильную женщину, которую я когда-то знала.

- Но я думала, что... - начала Маша.

- Итак, - деловито прервала её подруга, - расскажи мне, что ты для этого делаешь.

- Во-первых, я прохожу строгий курс у диетолога, пью специальные пилюли, принимаю процедуры... - покорно начала Маша. - Во-вторых, я каждый день хожу на теннисный корт...

- И сколько тебе уже удалось это выдержать?

- Почти месяц, - гордо ответила Маша. - Я сбросила десять килограммов.

- Ну это я уже слышала, - кивнула Рита.

- Через месяц-другой сброшу ещё пятнадцать!

- Меня убеждать не надо. Надо убеждать себя.

- Я готова на все!

- Верю, - снова кивнула Рита.

- Если бы ты только знала!.. - вздохнула Маша. - Мне кажется, что я умерла, побывала в аду и вдруг опять воскресла.

- С чем я тебя и поздравляю. Расскажи-ка мне лучше, как ты питаешься в течение дня! У тебя есть специальный режим?

- Не то слово! У меня особый, индивидуальный режим!

- Ну-ну...

- На завтрак я себе обычно позволяю эдакую здоровую сочную ссору с Эдиком. Запиваю её чашечкой крепкого кофе и перехожу к водным процедурам.

- Неплохо, - одобрила Рита. - А когда он уезжает в офис, наверное, бежишь на кухню?

- Ага, бегу... Только не на кухню, а на корт.

- Одобряю... А обед?

- Овощи, фрукты, минеральная вода.

- Неужели?

- И немножко риса.

- Это допускается.

- Потом начинаю жадно поглощать знания.

- Умница! Это самая вкусная и здоровая пища...

- На полдник - йогурт.

- Ты просто бессовестная обжора! - рассмеялась Рита.

- Это ещё не все. На десерт пилюли и сеанс у диетолога, который до отвала кормит меня советами и внушениями.

- С ума сойти!.. Ну а ужин? Вот когда ты, наверное, отыгрываешься. Ты ведь готовишь ужин для Эдика?

- То же, что и на завтрак. Поэтому он предпочитает ужинать у себя в офисе или заезжает куда-нибудь в ресторан, а потом мы вместе смотрим новости.

- Ну а если перед сном ты все-таки проголодаешься? Тогда что? Опять пытаешься вывести из себя Эдика?

- Нет, это было бы уже чересчур. Хотя нет ничего проще... Я просто пью чай с сухариком или съедаю яблоко.

- Хватит, - не выдержала Рита, - не то я тебя начну жалеть!

- Что меня жалеть? - пожала плечами Маша. - Ведь у меня в запасе ещё остается ночь!

- Господи, - прошептала Рита, - неужели ты просыпаешься от голода и идешь набивать желудок?

Маша молчала.

- Случается такое, да? - продолжала Рита. - Я угадала?

- Почти... - сквозь зубы процедила Маша. Она едва сдерживала смех. - Я сама не просыпаюсь... Но, случается, меня будит Эдик, чтобы щедро накормить своей любовью!

Подруги расхохотались, а потом, взяв друг друга за руки, долго смотрели друг другу в глаза.

- Вот так я и живу, - вздохнула Маша. - На меня ещё не налезает ни одно мое старое платье. Я ношу одежду, которую носила во время беременности...

- Не нужно меня жалобить, - сурово прервала Рита. - Ты этого заслуживаешь... - Однако она разглядывала лицо подруги с восхищением и любовью, искренне радуясь, что той удалось преодолеть себя. - И пожалуйста, - спохватилась она, - не верь, если кто-нибудь начнет говорить тебе что-нибудь вроде того, что пусть ты толстая, но зато у тебя красивые глаза, симпатичное лицо. Убеждать, что хорошего человека должно быть много... Все это пошло и гадко! Это ложь! Ты выглядишь ужасно, и ты должна сделаться прежней очаровательной женщиной! И всегда быть такой. Не забывай об этом.

- Ни за какие коврижки! - твердо пообещала Маша, а потом тихо спросила:

- Но ты... ты поможешь мне, Рита? Я хочу работать на телевидении. Конечно, я и не мечтаю, чтобы меня сразу пустили в эфир и дали делать свою программу... Я готова делать все что угодно, лишь бы оказаться на телевидении. Мне нужен шанс, чтобы проявить себя!

Рита поднялась с дивана и молча прошлась по комнате. Лицо её было очень серьезно.

- У меня действительно есть кое-какой авторитет на телевидении, медленно сказала она. - Да и Иван с радостью возьмется тебе помочь, но... Она сделала многозначительную паузу. - Но сейчас ни он, ни я не станем этого делать. Сейчас, когда ты выглядишь подобным образом, я не намерена выпускать тебя в свет.

Маша поникла головой. Конечно, подруга совершенно права. Но до чего унизительно и больно было это слышать!

К счастью, Рита была не из тех, кому доставляет удовольствие смаковать чужие недостатки и неудачи. Должные оргвыводы сделаны - а это главное. Она подошла к своему рабочему столу и принялась листать пухлую записную книжку. Выудив искомый номер телефона, она сняла трубку.

- Артемушка? Здравствуй, здравствуй, милый!... У меня все замечательно, а как у тебя, радость моя? Помнишь наш разговор? Ты просил подыскать незаурядного сотрудника? У меня кое-кто на примете. Лучшего варианта тебе не найти... Да!.. Но есть одно "но". В настоящее время она не свободна... Не мог бы ты её принять, ну скажем... - тут Рита вопросительно взглянула на Машу поверх своих редакторских очков с половинно-усеченными линзами, - через два месяца?.. Сейчас у неё неотложная работа в другом проекте, но она мечтает об участии в твоем сногсшибательном шоу. Она просто создана для работы в программе новостей... Ты подождешь немножко, да?.. Не за что, Артемушка. Тебе спасибо!.. Как её зовут?.. Маша Семенова. Это имя стоит запомнить!

Рита не особенно покривила душой перед Артемом Назаровым, главным редактором популярнейшей программы новостей. Следующие два месяца Маше и в самом деле предстояло в поте лица трудиться над другим проектом, а именно: ей нужно было похудеть аж на пятнадцать килограммов.

- Ну-с, - молвила Рита, подводя итог всему сказанному, - у тебя есть ровно два месяца, чтобы вылезти из этого дерьма. Потом я звоню Артему и договариваюсь с ним о встрече... А пока что вот тебе листок бумаги и подробно напиши о себе, обо всех своих достоинствах. Эти сведения должны быть у меня под рукой, чтобы при случае показать кому следует.

- Готово! - выдохнула Маша, одним духом составив требуемый документ. А то, что я в школе окончила курсы машинописи, нужно было указать? спохватилась она.

- Если собираешься работать машинисткой, - усмехнулась Рита.

- То есть как?

- Ладно, - смилостивилась Рита. - Про свои машинописные способности тебе лучше умолчать.

- А в чем будет заключаться моя работа? - робко поинтересовалась Маша.

- Там увидишь. В общем, будешь делать, что скажут. И будешь делать хорошо. Пока не обучишься телевизионному ремеслу.

- А потом?

- Если не проговоришься, что умеешь печатать на машинке и тебя не засадят за неё на всю жизнь, то получишь то, о чем мечтаешь...

- А... о чем я мечтаю? - осторожно поинтересовалась Маша,

- Ну, это у тебя на лице написано, - подмигнула ей Рита.

- Что написано?

- Что ты мечтаешь быть ведущей. Работать в эфире.

Маша задумчиво закусила нижнюю губу.

- Или не мечтаешь? - спросила Рита.

- Наверное, мечтаю...

Если честно, в настоящий момент Риту Макарову меньше всего заботило то, о чем мечтает Маша. Она хотела добиться одного - чтобы та любой ценой вернула себе былое очарование.

- Будешь являться ко мне раз в неделю, чтобы я видела, как идут твои дела, - потребовала она. - Я поверила в тебя, Маша Семенова. Теперь ты стала частью моей души!

Маша слегка покраснела, а Рита, подсев к ней, обняла подругу и нежно прошептала на ухо:

- Тебя ждет блестящее будущее... Но как бы ты высоко ни залетела, как бы изумительно ни выглядела, я хочу, чтобы ты навсегда запомнила, как ты чувствовала себя в своем теперешнем положении! Ты должна помнить, что выглядела так отвратительно, что я даже побоялась показывать тебя коллегам... И никогда впредь не занимайся самоуничтожением!

На глазах у Маши появились слезы.

- Но почему ты со мной так нянчишься? - прошептала она.

Рита пристально посмотрела на нее, а потом звонко рассмеялась:

- Да потому что я безумно влюблена в телевидение! А телевидение задыхается без таких великолепных, милых и темпераментных женщин, как ты!

- И как ты! - взволнованно воскликнула Маша.

- Само собой, радость моя, - улыбнулась подруга.

* * *

Маша как штык являлась к ней каждую неделю. Все это время Рита была, как никогда, с головой погружена в работу, и часто у них не было минуты, чтобы переброситься друг с другом парой слов. Дома у Риты постоянно шумела-гудела компания коллег, с которыми та решала какие-то важные постановочные и финансовые проблемы. Маша становилась посередине комнаты и, сбросив кому-нибудь на руки свой голубой песцовый полушубок, эффектно приподнимала юбку повыше и, поводя бедрами, дожидалась реакции. И дожидалась, надо сказать, недолго. Иван Бурденко тут же делал большие глаза и, показывая большим пальцем вверх, восклицал: "Во-о!" Потом Маша видела, как светлело озабоченное лицо Риты и на лице подруги появлялась радостная улыбка, которая без всяких слов говорила о том, что дело идет на лад. Прочие же гости, наблюдая это бесплатное представление, изумленно раскрывали рты и оставались в таком положении, пока Маша не исчезала времени у неё было в обрез, нужно было лететь на очередное культурно-оздоровительное мероприятие.

Наконец два долгих месяца миновали. Победа духа над плотью была полной и окончательной. Маша снова сидела на уютном диване дома у Риты. На этот раз у неё в руке была авторучка, а на обольстительнейших коленках, которые больше не имели ни малейшего сходства с блюдцами, лежал деловой блокнот. Она ожидала результата переговоров между Ритой Макаровой и Артемом Назаровым.

- Да, она здесь передо мной и рвется в бой, - говорила Рита в телефонную трубку. - Не за что, Артемушка. Целую.

- Завтра в полдень, - сказала она Маше, положив трубку, - он будет готов увидеть тебя во всем блеске, а ты постараешься ему понравиться.

- Не знаю, как тебя благодарить, Рита... - вздохнула Маша.

- И слава Богу. Не хватало, чтобы ты ещё начала кого-то благодарить, воскликнула подруга. - Прошу тебя, оставайся неблагодарной девчонкой и великолепной женщиной!

* * *

Преднамеренно или нет, но Останкинский телецентр был задуман и возведен таким образом, что представлял собой нечто космически-обособленное, наподобие гигантского метеорита, совершающего в пространстве невидимых гравитационных полей безотносительное движение по траектории бесконечно малой кривизны.

Маша проникла внутрь здания через один из главных подъездов, с помещением вроде отстойника, где вновь прибывшие с паспортами наготове дожидались получения групповых или индивидуальных пропусков, чтобы просочиться мимо пятнистых спецназовцев в вестибюль.

- Вам на второй этаж прямо по коридору, - сказал один из них, вручая Маше разовый пропуск, и назвал номер студии.

Изнутри телецентр представлял собой что-то среднее между вокзалом и бюрократическим учреждением. Та же безликость и обшарпанность, те же бесчисленные двери с табличками с именами и названиями служб и бесконечные коридоры с ярко освещенными коммерческими киосками на каждом углу. Единственным, но исключительным отличием был какой-то неуловимый фантастический флёр, который лежал абсолютно на всем, преображая пространство и обычные предметы в их зазеркальную противоположность. Скоро Маша поняла, откуда лилась эта светоносная энергия. Ее источниками были изолированные аудитории, над дверьми в которые зажигались и гасли табло с надписью "Тихо: идет запись!". Сгустки этой энергии выплескивались, когда двери на мгновение приоткрывались, чтобы впустить входящего, и там, в глубине, в неясной полутьме что-то сияло и пульсировало... Впрочем, может быть, это Маше только казалось.

Итак, она поднялась на второй этаж и прошла по длинному коридору, выстеленному мягким ковровым покрытием и отделанному чем-то лунно-серым, отчего уши словно слегка заложило, а в глазах стояла серебристая рябь, пока, наконец, не оказалась перед искомой дверью, за которой разместился отдел новостей. Она вошла и увидела ещё одну дверь - на этот раз раздвижную стеклянную со строгой надписью, извещающей, что посторонним вход воспрещен. Со всей решительностью, а на самом деле весьма застенчиво она преодолела и эту преграду. Несколько секунд она дезориентированно озиралась вокруг, а затем перед ней материализовался человек без возраста с сигаретой, которая плясала в его элегантно отставленной руке и с выцветшими волосами и глазами. Этот был тот самый наследный мелкопоместный дворянин тележурналистики.

- Артем Назаров, - представился он, протягивая руку. - А вы, смею предположить, та самая Маша Семенова. Что ж, пойдемте.

Он был похож на большую лакированную марионетку. Он и двигался так же - прерывисто и словно против собственного желания.

Маша уже успела прийти в себя и осмотреться. Отдел новостей являл собой рукотворный хаос письменных столов, стеллажей и кресел, и Артем Назаров не без труда пробирался в лабиринтах, проложенных сквозь нагромождения офисной мебели. На каждом столе находились телефон и телевизионный монитор - только изображение, никакого звука. На одной стене была укреплена громадная доска, к которой пришпиливались листки со всей текущей информацией - сообщениями, дополнениями и изменениями.

- У нас тут все в движении, - пояснил Артем. - Если в последнюю минуту перед выдачей информации в эфир появляется что-нибудь любопытное, все расписание мгновенно меняется.

Непосредственно у информационной доски располагался такой же громадный стол, вокруг которого и сосредоточивалась вся суета. За столом дежурило несколько операторов на телефонах и коммутаторе, с помощью которого они поддерживали связь с мобильными телевизионными группами, службой "Скорой помощи", пожарными и милицией. Информация мгновенно редактировалась и поступала на телефоны, а затем подавалась на микрофоны в студию - так что телерепортеры имели возможность в любой момент включиться в эфир или оставить сообщение в записи.

Артем двигался по сложной траектории сквозь весь этот хаос, останавливаясь время от времени, чтобы задать короткий вопрос то одному, то другому человеку, попадающемуся на его пути. Маша старалась не отставать, но один раз едва не споткнулась, когда он чересчур резко изменил направление движения. Наконец он остановился перед своим кабинетом и, толкнув дверь, пригласил её зайти.

- Отдельные кабинеты у нас полагаются либо тем, кто наживает на телевидении миллионы, либо тем, кто наживает на нем язву, - усмехнулся Артем. - Я, увы, отношусь к категории последних.

- Еще бы, - начала Маша со священным ужасом, - ведь вам приходится следить за таким сложным процессом..

- Вы имеете в виду, за тем, как наживают миллионы? - немедленно осведомился он с коротким сухим смешком.

Он указал ей на стул, а сам поместился за обширным двухтумбовым столом, который был завален бумагами. Удобно устроившись в глубоком кожаном кресле, он набуровил в пластиковый стаканчик минеральной воды из большой бутылки и, перед тем как проглотить две таблетки аспирина, вежливо кивнул Маше, не нуждается ли: - А?..

Но та отрицательно замотала головой.

- Завидую, - вздохнул он, глотая таблетки.

Маша терпеливо ждала.

- Значит, желаете заниматься теленовостями? - проговорил он, слегка поморщившись.

- Ага, - скромно кивнула она.

Артем бросил беглый взгляд на листок, который лежал сверху большой стопки бумаг и папок. Это была та самохарактеристика, составленная ею по просьбе Риты.

- Мне нужна ассистентка, - сказал он. - Зарплата небольшая, но зато есть премия и все такое.

Маша совершенно не представляла себе, в чем состоят обязанности ассистентки, однако была абсолютно уверена, что сможет с ними справиться. Она даже не поинтересовалась, какая именно зарплата, а также что значит "и все такое". Она была готова на все.

- Вы замужем? - спросил он.

Она кивнула

- И дети есть?

Она мотнула головой.

- Но скоро будут?

- Ни за что! - горячо заявила Маша, на одно мгновение представив себе стены больничной палаты, куда её поместили перед родами.

- Только не говорите, что вы не умеете печатать на машинке, проворчал Артем Назаров. - Мне все про вас известно.

Маша кивнула и вдруг почувствовала на себе его пристальный взгляд.

- Ну-ка, повернитесь немного

Маша смущенно улыбнулась и слегка повела плечами. При этом её великолепная грудь плавно качнулась туда-сюда, словно ласкаемая окружающим пространством.

- Славно, славно, - нетерпеливо сказал он. - Только я хотел, чтобы вы повернули голову.

Маша послушно зафиксировала плечи и повела головой, показав Артему свой чеканный профиль. Пожалуйста. У неё много достоинств.

- А вам никогда не приходило в голову попробовать себя в кадре? Вы красивая девушка.

Может быть, впервые с тех пор, как её выдали замуж за Эдика, Маша не испытала жгучего раздражения, услышав о том, что она красивая девушка, и даже была рада, что родилась красивой.

Она промолчала. От радости у неё кружилась голова.

- Вам повезло, Маша Семенова, - сказал Артем.

Он произнес её имя и фамилию с такой значительностью, что Маша уже увидела их в титрах на телеэкране.

- А почему это мне повезло? - спохватилась она. Артем принялся копаться в ящике своего стола.

- А потому, милая Маша... - Тихо икнув, он отыскал ещё какую-то коробочку и вытряс из неё таблетку. - Потому что на всем телевидении вы не найдете человека, который лучше меня смог бы натаскать вас для нашей собачьей работы!.. А теперь, - сказал он, отправив таблетку в рот, ступайте в отдел кадров и заполните необходимые документы. Жду вас в понедельник в десять. Не опаздывайте. Договорились?

- Договорились, - кивнула Маша. - В понедельник в десять.

Голова у неё по-прежнему кружилась.

Она уже взялась за дверную ручку, чтобы вприпрыжку пуститься в отдел кадров, как вдруг Артем Назаров щелкнул пальцами.

- Вы же меня так и не спросили, что такое ассистентка!

Маша покраснела.

- Я подумала, что...

- Совсем не то, что вы подумали, - сказал он со своим коротким сухим смешком. - Вы будете готовить для меня короткую сводку поступающих из города новостей и перепечатывать её на машинке. Я же буду отбирать из них те, что пойдут в эфир, и передавать одному из комментаторов, который вместе с группой займется их освещением. Усекли?

- Усекла, - сказала Маша с улыбкой.

- В понедельник в десять утра, - проговорил он. - И запомните, кофе должен быть в меру крепким и горячим.

Ее ничуть не удручало, что придется подавать кофе и печатать на машинке. Она уже видела свое имя в завершающих новости титрах. Теперь она работала на телевидении. Выходя из здания телецентра, она ещё раз обернулась и послала в направлении телебашни воздушный поцелуй.

* * *

В воскресенье утром Маша размышляла о том, что если не расскажет Эдику о встрече с Артемом Назаровым, а главное, о её результате, то выход на работу может быть осложнен. Солгать Эдику? Она рассматривала и этот вариант, но в этом случае лишь оттягивала неизбежное объяснение. Неизбежность и окончательность - вот то, что её всегда пугало.

После прошлого приступа Эдик строго-настрого запретил Маше даже упоминать о том, что могло его расстроить. В данное время он проходил оздоровительный курс у дорогого врача, и ничто не должно было повредить лечению.

- Я требую, чтобы меня не волновали! - заявил он. - Волнения отрицательно сказываются на моей работоспособности. Это вредит работе. Конечно, отец будет рад, если я прибегну к его помощи, однако я намерен добиться полной независимости и должен работать как вол.

- А твой врач, разве он не посоветовал тебе снизить нагрузки? спросила Маша.

- Он будет советовать то, что я ему скажу. Иначе, за что он получает деньги? Он говорит, что прежде всего мне надо контролировать свои эмоции. Если у меня расстраиваются нервы, то я теряю самоконтроль. А когда я теряю самоконтроль, то падает моя работоспособность. А когда падает моя работоспособность, то я начинаю нервничать ещё больше. Получается порочный круг. Своего рода обратная связь... Это очень хороший и дорогой доктор. Он так говорит.

Кроме падения работоспособности Эдика волновало и другое падение. Впрочем, с тех пор как Маша вошла в форму дело в этом смысле значительно улучшилось. Однако, когда он лез со своей эрекцией к ней в постель, то снова подвергал расстройству свою нервную систему.

- Черт! - ворчал он. - Ты опять вставила диафрагму? Я хочу ребенка. Пойми, я приближаюсь к критическому возрасту, когда иметь детей будет для меня затруднительно. Из-за этого я нервничаю, это расшатывает мою нервную систему и падает моя работоспособность!

В то воскресное утро Маша сидела в постели и смотрела, как Эдик занимается приседаниями на ковре. Кажется, их прописал ему все тот же дорогой доктор. Особенно ревностно он выполнял одно специальное ориентальное упражнение - сидя на корточках, кряхтя напрягал сфинктер, что должно было чрезвычайно благоприятно сказаться на потенции, а также было полезно и в геморроидальном отношении.

- Если ты забеременеешь сейчас, - рассуждал он в паузах между кряхтениями, - то ребенок может родиться уже в сентябре...

"Шиш тебе", - подумала Маша.

День прошел, и наступил вечер. Обычно в субботу к вечеру к ним на Пятницкую заявлялись родители Эдика. Традиционные общесемейные ужины составляли основу концепции мирного сосуществования. Свекровь обучала Машу искусству изысканной кулинарии. В частности, как готовить рыбу-фиш, фаршмак, а также коржики с медом и орехами. А Эдик общался с папашей, который, со своей стороны, учил его уму-разуму. Маша была вовсе не против того, чтобы овладевать кулинарным искусством, однако ей казалось, что совместные субботние ужины нужны свекрови исключительно для того, чтобы всласть покритиковать невестку, а свекру - чтобы... Впрочем, и свекру для того же самого. И главной темой становилось, естественно, деторождение вкупе с плодовитостью.

- Дети мои, - начинал свекор, вытирая с толстых губ остатки куриного заливного, - по-моему, вы уже достаточно отдохнули и вам пора заняться делом! Я давно мечтаю стать дедушкой.

Свекровь тут же бросала на Машу подозрительный взгляд, который та мужественно выдерживала. Не дожидаясь, пока взгляд матери перекочует на него, Эдик поспешно говорил:

- Ты у неё спроси, мама. Я тут ни при чем. На что свекровь отвечала:

- Ну если бы я была её мужем, я бы знала, что мне делать.

- Конечно, - добавлял свекор, - в этом, как и в любом деле, необходимо лишь все точно рассчитать.

После чего свекровь принималась гладить сыночка по голове, а свекор смотрел на Машу так, что та невольно задавалась вопросом, какие именно расчеты имеются в виду.

* * *

Но в эту субботу из правила было сделано исключение. Маша заранее упросила Эдика, чтобы они отужинали вдвоем. Что касается кулинарии, то в этом смысле она приложила все силы, чтобы ассортимент соответствовал традиции. Еще накануне она расстаралась как никогда, проведя на кухне полный рабочий день.

Взглянув на накрытый стол, Эдик был приятно поражен. Маша терпеливо ждала, пока он основательно пройдется по холодным закускам. Он быстренько подмел под водочку фаршированного судака и легко ополовинил заливное. Заметив, что Маша так и не притронулась ни к одному из блюд, он пробормотал с набитым ртом:

- Ты все ещё на диете или задумала меня отравить?

- Нет, Эдик, - осторожно начала она, - я хочу с тобой поговорить.

- Угу, - кивнул он, что, по-видимому, означало благоволение и готовность одновременно кушать и слушать.

- Эдик, - продолжала она, - я устроилась работать на телевидение. Ассистенткой режиссера программы новостей. С понедельника. Зарплата небольшая, но есть ещё премия и все такое. Если бы ты знал, как мне не терпится приступить!

Слова выдавливались из неё кое-как. Не столько от волнения, сколько от страха. Единственное, чего она хотела, поскорее покончить с этим разговором.

В отличие от Маши, Эдик первым делом поинтересовался, что значит "небольшая зарплата", а главное, "и все такое". Впрочем, сделал он это чисто автоматически. Просто отработанный рефлекс. На самом деле, до него ещё не дошел смысл её слов. У него на лице все ещё было написано гастрономическое умиротворение. Маша даже подумала, что он, быть может, отреагирует добродушно и скажет что-нибудь вроде: "Бог в помощь, развлекайся, если тебе так хочется..."

Эдик медленно отложил вилку, промакнул губы бумажной салфеткой, дожевал то, что ещё оставалось у него во рту, и, прищурившись, взглянул на жену. Потом слегка побледнел. Потом снова промакнул губы салфеткой. Потом наконец сказал:

- Ты все устроила за моей спиной. Ты даже со мной не посоветовалась.

Маша наивно хлопала глазами и не отвечала. Она уже изготовилась схватить стакан воды на тот случай, если у Эдика начнется нервный приступ. Грозовые сгущения в атмосфере были очевидны, однако её страх вдруг прошел. Она знала, что на этот раз никакого "приступа" не последует. Впрочем, это уже не имело особого значения. Что бы ни случилось, на следующий день она выйдет на работу.

В её жизни впервые что-то стало происходить по её воле. Эдик проиграл сегодняшнее сражение, как проиграет, без сомнения, и всю войну. Последнее, как это ни странно, скорее огорчало Машу, чем радовало. Ее глупое замужество закруглялось самым внезапным образом, и она этого не ожидала. Добившись того, о чем мечтала, она не была готова воспользоваться плодами своей победы. Ей, доброй душе, даже захотелось как-то успокоить полупарализованного Эдика. Или хотя бы объяснить, что она отнюдь не планировала заходить так далеко... Не хватало ещё перед ним оправдываться! К тому же Эдику вряд ли будет приятно, если его начнет успокаивать женщина, которая только что хватила его серпом между ног. Именно такая гипербола родилась в её воображении. Именно "между ног". Не в сердце же она его поразила в самом деле! К делам сердечным все происходящее не имело ни малейшего отношения.

Они долго молчали. Эдик не сводил с неё "тяжелого" взгляда, который в данный момент был ей все равно что слону дробина. Молчание её также нисколько не уязвляло. Тогда Эдик встал из-за стола. Даже не сказал "спасибо", которым обычно одаривал её, словно царской милостью. Он отправился прямо в спальню, сел на постель и стал расшнуровывать ботинки. Убрав со стола, Маша медленно разделась, умылась, расчесала волосы и надела ночную рубашку. Когда она вошла в спальню, Эдик уже лежал в постели, повернувшись спиной. Маша включила ночник и поуютней устроилась с журналом на своей половине. Едва она начала вникать в современный любовный роман неизвестного автора, который как будто приглашал свою далекую читательницу-незнакомку вступить с ним в заочно-астральную близость, едва она увидела воображаемого партнера в волнах волшебного, искрящегося моря и ощутила знакомый трепет, коснувшись ладонью своего живота, как вдруг ожил Эдик, с протяжным вздохом повернувшись к ней лицом, приподнялся на локте и, вырвав у неё из рук журнал, раздраженно швырнул его на пол.

- Я решил не запрещать тебе работать. Пусть тебя сама жизнь проучит. Если тебе не хватает острых ощущений, то скоро ты узнаешь, что такое зарабатывать себе на жизнь! Уж я об этом позабочусь. Моему терпению тоже есть предел.

Странное, двойственное чувство испытала Маша. С одной стороны, она поняла, что ей с Эдиком не суждено прожить вместе долгую счастливую жизнь и умереть в один день. С другой стороны, она вдруг впервые ощутила к этому человеку что-то вроде привязанности. Ей даже захотелось сказать ему, что еще, может быть, не все потеряно, что у них ещё есть шанс... Ничего глупее, конечно, и быть не могло. Эдик Светлов все равно бы её не понял, а она не смогла бы объяснить. В конце концов, и она, Маша, что-то теряла в этой комбинации, а не только её бедный Эдик.

Она даже не стала возражать, когда он выключил свет и забрался к ней под одеяло. Он овладел ею со всем возможным для себя ожесточением и страстностью. Это было ново для обоих. И все потому, что оба были равны в постели перед лицом грядущего.

XI

Блуждания по центру Москвы порядком измотали Машу. Придя домой и взглянув на себя в зеркало, она едва узнала ту, что смотрела на неё из-за стекла. Синие круги под глазами, скулы туго обтянуты кожей, а спутанные волосы в беспорядке рассыпаны по плечам. Особенно удивил дикий взгляд её собственных глаз. Точно такие же взгляды она ловила там - на Кавказе, и удивлялась им... Словом, общее впечатление самое что ни на есть прискорбное. Вдобавок куртка запылилась, а кожаная юбка и ботинки заляпаны желтой грязью - извозилась, когда пробиралась через двор Клавдии Ивановны и Михаила Палыча.

В голове словно работал автопилот, который уже составил план ближайших манипуляций - принять ванну, переодеться и немного подкраситься - пока не приехали Рита и Иван. Она должна была успеть замаскировать тоску, с которой вернулась из командировки.

Хотела она того или нет - все её мысли были о Волке. Воспоминания о нем продуцировались с отчетливо параноидной симптоматикой. Она попеременно представляла его, то стоящего на военном аэродроме - влюбленного и печального, то лежащего в постели с ранимой и скучной Оксаной, которая, стиснув зубы, одаривает его своими супружескими дарами за верность и кротость. И глупо было надеяться, что нежный полковник ведет себя с ней иначе, чем с Машей...

Маше вспомнились их прекрасные и сумасшедшие разъезды по мятежному Кавказу, где в каждой рощице могла затаиться смерть, а они находили там мимолетное пристанище, чтобы, как говорится, заняться любовью. Они были увлечены друг другом, даже когда он был за рулем, а она сидела рядом. У них было больше шансов врезаться в придорожный столб, чем нарваться на засаду. Однако, казалось, объятия под прикрытием буйной растительности и на жестких сиденьях армейского джипа не насыщали их, а лишь разжигали, и, возвращаясь в гостиницу на ночь, они набрасывались друг на друга с пылом и непредсказуемой изощренностью двух маньяков. Разве это нормально, люди добрые? Разве это любовь - трахаться до кругов под глазами и в глазах? В какой-то момент Маша даже содрогнулась от мысли, что, не дай Бог, едет крыша, что в ней проснулась патологическая бешеная нимфоманка. Этого ещё не доставало!..

Каким пустым и бесприютным показалось теперь Маше её московское жилище - однокомнатная квартира, которую она хотя и снимала, но которую, пусть временно, старалась сделать своим домом. Повсюду лежала густая и тяжелая московская пыль. Письменный стол был заставлен сувенирами и безделушками, привезенными бог весть откуда и о многом напоминавшими. Теперь между ними поместились осколок гранаты, разбитый плеер и шеврон, какие носят в полевых условиях полковники - вот и все кавказские "трофеи". Рядом старая фотография ещё молодых родителей, которые улыбаются из рамочки, словно они ей не родители вовсе, а друзья-ровесники. Иллюзия... А у неё даже не поднимается рука, чтобы набрать их номер и сообщить о своем приезде. Свинство, конечно.

Все домашние растения засохли - увяли и поникли в своих горшочках. Гордость Маши - растения, которые с такой заботой и трепетом растила на подоконнике и, уезжая, оставила здесь, чтобы они могли пить свет утреннего солнца. Стало быть, и в их гибели виновата эта война. Вода в тазиках, куда она предусмотрительно поместила цветочные горшки, увы, испарилась, как рано или поздно, все испаряется.

Пестрый бухарский ковер на полу - единственное, что показалось ей вечным и умиротворяющим. Полтора года назад, при разводе с Эдиком, она любой ценой была готова сохранить его при себе. Эдик, слава Богу, судиться не стал. Его вполне устроил вариант раздела. Она взяла ковер, а все прочее оставила. В том числе, конечно, и бриллианты, подаренные ей его родителями к свадьбе.

- Если уж ты решила стать деловой и самостоятельной женщиной, то можешь и сама обзаводиться драгоценностями, - рассудил Эдик.

Маша не спорила. По сравнению с ковром, на котором можно было валяться обнаженной и мурлыкать от удовольствия, бриллианты свекрови были теми самыми камнями, которые наступило время разбрасывать. Что стоило отказаться от них, если она отказалась от такого сокровища, как Эдик.

Теперь она впервые почувствовала, что независимость, кроме всего прочего, приносит ещё и одиночество.

Чемодан и дорожная сумка лежали около кургузой софы по-прежнему нераспакованными. Маша бросила их здесь вчера вечером - перед тем как завалиться спать после возвращения из аэропорта. Мама, как-то раз навестившая эмансипированную дочь в её новом жилище, только скривилась при виде этой самой софы, а сестра Катя заметила, что подобная убогая лежанка без слов говорит о том, как пренебрежительно Маша относится к своей личной жизни. "Постель тебя попросту не интересует!" - укоризненно покачала головой Катя. Маша ничего не ответила. Можно подумать, что в голубом Эдиковом спальном гарнитуре она находила бездну интереса!.. Она-то знала, что главный аксессуар личной жизни не какая-то там кровать, а её собственное роскошное тело.

И вот, сняв куртку и ботинки, Маша стояла перед зеркалом и критически рассматривала своего двойника. Возможно, она выглядела так отвратительно, потому что попала в окружение предметов, которые успели от неё отвыкнуть и сделаться чужими. Там, на Кавказе, она выглядела совершенно иначе. Неужели, благодаря тому, что вокруг была война и смерть. "В тот день в Минеральных Водах я сразу влюбился в тебя!" - говорил ей полковник Волк.

Она пристально смотрела на себя в зеркало. До тех пор, пока, наконец, идентифицировала свое отражение.

Ба, да это старая подруга! Эту молодую особу она знала ещё девственницей, зналась с ней на Патриарших, а потом и на Пятницкой. Как бишь её зовут?.. Впрочем, между близкими подругами можно обойтись и без имен. Например, просто "киска моя". А она была ей близка, даже очень близка. Из своего Зазеркалья она наблюдала, как Маша одевается и раздевается, как разговаривает по телефону или читает. Как плачет или смеется. Как занимается любовью... И Машу, надо сказать, ничуть не смущало такое беззастенчивое соглядатайство. Напротив, она вполне сочувственно относилась к неподдельному интересу, который проявляла молодая особа, желавшая узнать, в чем именно состоит удовольствие, которое якобы испытывала Маша, когда посторонний мужчина внедряется в её плоть. И никакой ревности во взгляде. Что-то вроде легкой иронии. Уж она-то знала цену всем этим банальным ухаживаниям, попойкам и "деловым" свиданиям. Уж она-то знала, что где-то есть и другая жизнь...

А тем временем терпеливо наблюдала, пока месяцами и неделями Маша маялась без цели и без работы, не сознавая, дурочка, собственной самодостаточности. Она смотрела из зеркала, готовая в любой момент предложить совет, покровительство и чуткое руководство... Правы сказочники, считавшие, что отражение живет своей независимой жизнью. Маша представила себе, как на какой-нибудь дружеской вечеринке, когда все вокруг уже изрядно теплые и около уже топчется легковоспламеняемый ухажер, эта молодая особа подхватывает её, Машу, под руку и утаскивает подальше от случайных соблазнов. Вот они поднимаются в лифте домой, она заботливо поддерживает её, заводит к себе в квартиру, нежно устраивает в кресле и, опустившись перед ней на колени, протягивает бокал холодного белого вина или чашечку горячего кофе - по выбору. "Ну и загуляла ты сегодня, киска моя!.." шепчет она, а Маша закрывает глаза и слушает тихую и сладкую лесть той, которая обещает научить её счастливой и беззаботной жизни... А может быть, из зеркала на неё смотрит лишь маска, которой коварно воспользовался некто, дурно воспитанный и обремененный темным прошлым?..

* * *

...Вдруг раздался телефонный звонок, который мгновенно вернул Машу к реальности. Однако она медлила и не спешила взять трубку. Похоже, это не междугородка. Сейчас это ей совсем ни к чему.

- Звоню тебе весь день! - услышала Маша. - Тебе не кажется, что я волнуюсь?

Маша сразу узнала милый голос.

- Рита, я так рада, что ты позвонила! - воскликнула она.

- Где ты была? Маша вздохнула.

- Ездила к родителям Ромы.

- Так я и подумала. Молодец. Ты их очень поддержала.

- Я сама себя поддержала, - просто ответила Маша. - Мне было так плохо...

- Нам тоже плохо. Без тебя. К восьми мы с Иваном подъедем. Ты не возражаешь?

- Да что ты, Рита! Сейчас же принимаюсь за уборку. У меня тут полная разруха.

- Не глупи! Не переутомляйся сегодня. Плюнь на все. Лучше отдохни. Здоровье дороже. Не забывай, что ты должна содержать себя в полном порядке.

- Я в порядке, Рита, - сказала Маша, но без особой уверенности. - Я всегда в полном порядке.

- Знаю, знаю, ты героическая личность. Вот поэтому я и волнуюсь!

Поговорив с Ритой, она приняла душ, переоделась и с помощью жидкой пудры принялась колдовать над своим лицом, пытаясь замаскировать ужасные синие круги под глазами. Ее руки слегка дрожали, но она действовала уверенно и умело.

"Физиономия!" - вздохнула она.

Эффект, прямо скажем, нулевой. Где та ослепительная молодая женщина, которая птичкой выпархивала из объятий бравого полковника? Где отливающая золотом любви кожа? Где влажные, сверкающие глаза, влекущие туда-не-знаю-куда?.. Все осталось там... А здесь суетится какая-то жалкая дамочка, истлевшая и сопревшая от одиночества. Комок нервов, считающий себя деловой и независимой женщиной. Еще лет двадцать такой независимости и можно с полным правом претендовать на местечко в доме для престарелых ветеранов отечественной журналистики - если к тому времени ещё будут такие заведения и вообще престарелые ветераны - сиди себе на лавочке, прикармливай из кулька всякой дрянью голубей и кошек... Закат женщины, которая боялась любви.

* * *

Наконец приехала Рита с мужем. Под вечер на улице засеял дождь, и, войдя, они неловко топтались в крошечной прихожей у порога, встряхивая мокрыми волосами и разуваясь. В каплях дождя рыжие волосы Риты были особенно прекрасны, о чем, не удержавшись, Маша тут же и высказалась.

- А вот ты, милая моя, выглядишь так... - Рита помедлила, не сразу подобрав достойное сравнение, - как будто бежала из преисподней...

Если бы Рита знала, насколько она, сама того не ведая, оказалась близка к истине.

- Ну вот ты и дома, - сказал Иван Бурденко, ласково тиская Машу. - Не слушай женщину. Слушай мужчину. Ты просто прелесть. Только очень уставшая.

- Разве я говорила, что она не прелесть? - возмутилась Рита.

- Спасибо, - ответила Маша и взяла Риту под руку. - Честно говоря, я действительно побывала в аду.

Иван вился около них. Для закоренелого телевизионного функционера у него была прекрасная фигура - о чем Маша незамедлительно ему сообщила.

- Я держу его в тонусе, - усмехнулась Рита, а смущенный Иван со словами "пойду засуну шампанское в морозильник" исчез на кухне.

- Я по тебе очень скучала, - сказала Рита, усаживаясь на кургузую софу.

- Я тоже, - отозвалась Маша, чувствуя, как внимательно всматривается в неё подруга.

- Когда у вас там все это случилось, я была просто в шоке. Я чувствовала, что должна что-то сделать, как-то тебя поддержать, но я не знала как. Ведь даже связаться с тобой по телефону - и то проблема.

- Ничего и не нужно было делать... - Маша подумала о полковнике Волке, для которого таких проблем не существовало. - Когда все так плохо, что хуже некуда - что тут поделаешь?

Иван вернулся в комнату.

- Ты уже сказала Маше? - спросил он. Его черные глаза нетерпеливо заискрились.

- Еще нет, - спохватилась Рита, хлопая себя по лбу. - Как ты посмотришь на то, - обратилась она к Маше, - что у тебя будет своя собственная программа, настоящее шоу? Есть люди, которые хотят тебе его предложить. Премьера запланирована на конец года.

- Мощная поддержка, почти неограниченные возможности, - добавил Иван. - А главное, прекрасные условия и полная независимость. В планах - поездки по всему миру... Это будет не работа, а райское наслаждение!..

Оба смотрели на Машу в ожидании, когда та наконец отреагирует на новость. Рада она или нет? Однако Маша лишь с недоумением переводила взгляд с одного благодетеля на другого.

- Ну что? - не выдержала Рита.

- В каком смысле?

- Разве это не здорово? - воскликнул Иван.

- А что тут здорового? - пожала плечами Маша. - Неужели вы думаете, что я приду в восторг от перспективы вести какое-то там шоу? Почему вы решили, что должна прыгать от счастья?

Супруги слегка оторопели.

- То есть почему бы и не прыгать?.. - промолвил Иван.

- Конечно, вы приложили немало сил, чтобы устроить мою жизнь, продолжала Маша с горькой усмешкой. - Но вам не кажется, что моя жизнь это все-таки моя жизнь.

- Кто же с этим спорит? - мягко сказала Рита, которая быстрее мужа сообразила, что с Машей что-то неладно и куда она клонит. Вернее, не столько сообразила, сколько почувствовала. - Мы просто подумали, что, вместо того чтобы снова окунаться в эту войну, тебе лучше переменить амплуа. Не все же тебе носиться с репортажами. Пора бы взяться за что-то покрупнее... - Спохватившись, она умолкла, но поздно.

- А это, по-вашему, мелко? - огрызнулась Маша.

- Рита не то имела в виду, - пришел на помощь жене Иван. - Ты геройская женщина - спору нет. С этой точки зрения твои репортажи с Кавказа приравниваются к подвигам Павки Корчагина... Но речь сейчас, пойми, не об этом! - Он вздохнул. - Кроме того, войне скоро конец...

- Скоро? - дернулась Маша.

- Одна война, другая война. На наш век их больше чем достаточно... Подумай, тебе предлагают совершенно новое дело. Ты побываешь в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Риме... Когда ты займешься новой работой, ты забудешь обо всем на свете. Это просто сказка!

Меряя малое пространство перед окном нервными шагами, Маша чувствовала, что её охватывает паника. Дело не том, что она и сама недавно решила покончить со своей кавказской эпопеей. Она пришла в ужас при мысли, что это может решить за неё кто-то другой - пусть даже самые близкие люди, которые не желают ей ничего, кроме добра. Она представила, что, сами не понимая, они могут отнять у неё часть её мира - ту часть, которая называлась полковником Волком. Если уж она что-то и решится отсечь, то сделает это сама.

- Вот что я вам скажу, дорогие мои, - как можно спокойнее начала Маша, взяв себя в руки. - Я чрезвычайно признательна вам обоим за заботу, но мне нравится делать то, что я делаю. И я бы хотела снова отправиться на Кавказ! - заявила она с такой решительностью, которая и для неё самой явилась полной неожиданностью.

Иван Бурденко совсем сник и потер кулаком глаза, словно ещё надеясь, что все это сон и на самом деле Маша не сошла с ума, чтобы снова лезть в пекло.

- Пойду открою шампанское, - уныло сказал он.

- Я все прекрасно понимаю, - вздохнула Рита. - Понимаю, что можно чувствовать, когда у тебя на глазах убивают коллегу. Но ещё я знаю, что тебе нужно постараться отвлечься, иначе ты зациклишься на этом и замучаешь себя. Поэтому я и решила, что тебе стоит сменить жанр.

- Я согласилась приехать сюда только потому, что наступило небольшое затишье. Это только вопрос времени. Боевики переформировываются, чтобы нанести новые удары. Они готовы драться ещё сто лет. А может быть, и дольше. Они не знают другой истории, кроме войны... Если там не будет никого, кроме военных, это будет продолжаться вечно. Я должна быть там!

- Как профессионал ты совершенно права. Хотя и кроме тебя найдутся желающие развивать эту тему. Главное, ты была первая. Теперь тебе нужно остановиться. Ты женщина, ты уже достаточно показала себя, и нет ничего, из-за чего тебе стоило бы туда возвращаться...

"Нет, есть!" - едва не вырвалось у Маши, но она успела прикусить язык.

- Я с самого начала была там, - сказала она немного погодя. - Все происходило у меня на глазах, и мне кажется, я знаю, где искать правду. Если придут другие, им придется долго разбираться в самых простых вещах... Даже если кому-то и хочется во что бы то ни стало проявить себя - потому что другой возможности у них нет. Вот они бы с радостью схватились за ваше позолоченное шоу!

- Они бы схватились... - проворчала Рита.

Иван Бурденко снова появился в комнате. На этот раз он нес поднос, на котором стояла бутылка шампанского и три фужера.

- Вот что я подумал, Маша, - сказал он, словно принимая от жены эстафету в разговоре. - Ты говоришь, что знаешь, где искать правду. А мне кажется, что ты замкнулась на одной проблеме и что изнутри тебе не удастся увидеть никакой правды. Похоже, что эта война действительно надолго. Может быть, на много лет. Как на Ближнем Востоке, в Ирландии, на Балканах... Такие войны ничем не кончаются, да и химически чистой правды там доискаться невозможно. Такая правда, какую ищешь ты, испаряется в тот самый момент, когда на убийство отвечают убийством. Можно лишь подсчитывать трупы с обеих сторон. Как ты собираешься определять, кто прав, а кто виноват? Чья земля? Кто пришелец, а кто хозяин? Кто агрессор, а кто жертва агрессии? Разве не случается так, что тот, кто был изначально прав, оставляет за собой несравнимо больше трупов, чем тот, кто выстрелил и убил первым? Можешь ты представить себе этого "правого", который бредет по колено в крови "виноватого". Кроме того, когда идет резня, главные виновники драки спокойно стоят в стороне от места событий и наблюдают. А ещё дальше от драки, говорят, стоит сам Господь Бог и тоже наблюдает за теми и другими...

- Иван! - воскликнула Рита. - Я никогда не слышала, чтобы ты отличался таким красноречием!

- Не знаю... - снова смутился тот. - Что-то нашло... Действительно больно смотреть на всю эту мерзость.

- Знаете что, милые мои, - проговорила Рита, - иногда мне кажется, что телевизионщики и вообще журналисты - если принять ту картину, которую нарисовал Иван, - находятся где-то между истинными виновниками войны и Господом Богом...

- И поэтому нужно сидеть и пить шампанское? - горько усмехнулась Маша.

- У тебя есть другие предложения? - пожала плечами Рита. - Если ты уже выяснила для себя, кто прав, а кто виноват, тебе, героической женщине, остается только поддержать "правого" с оружием в руках. Ведь воюют же, говорят, в партизанских отрядах и женщины. А поскольку ты - журналист, то можешь долбать врага и другими подручными средствами. Камерой, например. Или микрофоном.

- Надеюсь, ты говоришь в переносном смысле? - пошутил Иван, стараясь как-то смягчить страсти.

- Нет, она совершенно права! - ожесточенно воскликнула Маша. - Иногда у меня действительно чешутся руки самой вмешаться в драку!.. Если бы только знать, на чьей стороне... - вздохнув, добавила она.

- То-то и оно, - в тон ей вздохнул Иван.

- К этой войне привыкнут и уже привыкают, как к любой другой. Наши уважаемые телезрители, как бы ты ни старалась, все равно начнут клевать носом на ночных новостях...

- Я сам иногда засыпаю, - честно признался Иван. - Потом приходиться вставать и выключать телевизор.

- И ещё мне бы хотелось, чтобы ты поняла, Маша, - начала Рита, нежно обнимая подругу, - эта поганая война унесла не одну жизнь журналиста. А сколько ещё погибнет!.. Война ненасытна, поверь. Она готова сожрать каждого, кто ей себя предлагает.

- Значит, пусть другие?.. Как Рома?.. - подняла брови Маша.

- Не беспокойся, киска моя, в любое время ты сможешь отдать на заклание и себя. Тебе только спасибо скажут.

- Ну-ну, подружки! - попытался урезонить их Иван.

- Дай мне высказаться! - резко обернулась к мужу Рита, и тот умолк. Я не собираюсь задевать её высокие чувства. У меня тоже есть идеалы!.. Но в данном случае я хочу напомнить нашей смелой девочке, что телевидение - это тоже своего рода драка. Здесь можно либо круто подниматься вверх, либо кубарем катиться вниз. Третьего не дано.

- Что ты хочешь этим сказать? - нахмурилась Маша.

- Когда начался военный конфликт, - не выдержав, встрял Иван, - твои первые и единственные кавказские репортажи действительно стали сенсацией. Потом к войне привыкли и привыкли к репортажам.

- В профессиональном смысле ты просто пробуксовываешь на месте... продолжала Рита. - Тебе самое время переключиться на совершенно новое яркое дело.

- Ты делала убойные репортажи, а теперь будешь делать гениальное шоу! - воскликнул Иван.

- Замолчите! - со слезами на глазах вскричала Маша. - Конечно, я тварь неблагодарная, но я буду делать то, что считаю нужным. Найдите себе более сговорчивую протеже и её опекайте! Вам стоит только в окно крикнуть - и сбегутся паиньки, которые будут вести ваше чертово шоу ещё лучше меня!..

Рита побледнела.

- Как ты только можешь так говорить! - завздыхал Иван, всовывая в руку Маше бокал с шампанским. Никакая ты не протеже. Просто мы тебя любим.

- Ну знаешь! - задохнулась от возмущения Рита. - Тебя там бешеный волк часом не покусал?

Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы в ту же самую секунду не раздался телефонный звонок. Междугородка.

Последняя непреднамеренная реплика Риты о волке да ещё телефон, рассыпающий отрывистые нетерпеливые звонки, - слишком жестокое испытание для бедной Маши. Не в состоянии взять телефонную трубку, задыхаясь от слез, она только слабо махнула рукой, чтобы Рита поговорила вместо нее, а сама закрыла лицо ладонями и горько зарыдала.

Нахмурившись, Рита взяла телефон и отправилась на кухню, а Иван остался утешать Машу.

Маше показалось, что прошла вечность. А прошло-то всего несколько минут. Рита вернулась из кухни, села рядом и крепко-крепко обняла её.

- Глупенькая, - укоризненно улыбнувшись, прошептала Рита, - тебе нужно было мне хотя бы намекнуть на это!

- Прости меня, Рита... - всхлипнула Маша.

- Что за секреты такие? - живо поинтересовался заинтригованный Иван.

- Можно рассказать при нем? - спросила Рита подругу.

- Рассказывай... - вздохнула та.

- Так вот, - многозначительно начала Рита, - мужчина. В этом нет никаких сомнений. Представился как Александр Волк.

- Вовк... - поправила Маша. - Фамилия такая. По-украински "волк". Только и всего.

- Я и говорю волк, - усмехнулась Рита. - Между прочим, у него выражение сексапильный голос. Мужественный то бишь. Ему бы диктором быть и зачитывать важные правительственные заявления.

- Прекрати! - обиделась Маша.

- Правда, Рита, - строго добавил Иван, - не хулигань!

- Что он сказал? - прошептала Маша.

- Тебе это явно не безразлично, - заметила подруга.

- Безразлично! - поспешно воскликнула Маша.

- А между тем он просил тебе передать довольно странные вещи. Во-первых, привет с Кавказа, во-вторых, что он тебя любит, а в-третьих... ах, да! Что отправляется в поле и позвонит тебе сразу по возвращении... Я что-то не очень поняла, какое такое поле в горах Кавказа?

- Кажется, вы оба были правы... - проговорила Маша, задирая подбородок, словно хотела, чтобы слезы обратно вкатились ей в глаза. Наверное, мне и правда лучше заняться этим шоу-Иван расхохотался.

- Да ты, Маша, просто вредная девчонка. В тебе сидит дух противоречия - ещё упрямее, чем в моей жене. Ведь это прекрасно, что у тебя появился эдакий мужчина. Теперь я вижу, что у тебя есть самые веские основания, чтобы снова отправиться на Кавказ... Мы это обсудим с кем следует. Больше нет проблем?

- У него жена.

- Вот мерзавец! - вырвалось у Риты.

- Как женился, так и разженится, - преспокойно заявил Иван, словно сам проделывал это каждый день. - Не вижу никаких проблем... Вот только о каком поле он говорил? Насколько я понимаю в географии, это не имеет никакого отношения к сельскому хозяйству. Стало быть, это поле брани и ты спуталась с человеком в погонах.

До Маши вдруг дошло, что супруги смотрят на неё почти с ужасом.

- Кавказский сюжет... - сказала Рита. - Значит, на русскую классику потянуло? Это правда?

- Что спуталась - да. И что он военный - тоже. Только здесь теперь все кажется совершенно другим... Я и сама не знаю, чего хочу и что делать.

- Только не нужно рассказывать нам, что этот полковник (ведь он полковник, я полагаю?) верный сын своего отечества, храбро сражается с супостатами и достоин восхищения. Это, я думаю, само собой разумеется. Боюсь, очень скоро у партии войны появится ещё одна горячая сторонница. Если уже не появилась...

Маша энергично замотала головой.

- По крайней мере, не забывай своего бедного звукооператора, который тоже достоин всяческого восхищения, - вздохнула Рита.

- Может, действительно Маше стоит подумать о шоу... - начал Иван.

- Не будь смешным, Ваня, - оборвала мужа Рита. - Разве ты не видишь, что она влюблена в него самым пошлым образом. Вот только беда - у него, оказывается, жена.

- Не такая уж и проблема, - снова вставил Иван Бурденко.

- Ишь ты какой быстрый, - возмутилась Рита. - Ты лучше спроси у неё самой.

Муж и жена посмотрели на Машу.

- Мне бы не хотелось, чтобы из-за меня рушилась семья... - выдавила наконец та.

- Если на то пошло, - бесстрашно заявил Иван Бурденко, - браки заключаются на небесах.

- Вот что, разлучница, - решительно сказала Рита, гладя Машу по голове, - через несколько дней мы поговорим с Зориным. У тебя ещё есть время все обдумать. Но только не сегодня. На сегодня с тебя довольно. На тебя и так жалко смотреть.

- Ты, наверное, как всегда, права, Рита. Но что мне обдумывать? Единственное, о чем я могу думать - любит он меня или нет...

- За что боролись, Маша? - опечалилась подруга. - Снова поставить всю свою жизнь в зависимость от мужчины?

- Интересная мысль, - улыбнулся Иван. - А если это любовь? Как тогда?

- Давайте сменим тему, - попросила Маша. - Как поживает господин Зорин?

- Что ему сделается, - пожала плечами Рита. - Живет не тужит.

- Тебя вспоминает господин Зорин, - пошутил Иван и тут же почувствовал, как жена наступила ему на ногу. - Вот, говорит, Маша Семенова, - поспешно сказал он, - какой образец сочетания высокого профессионализма и женственности!

Маша едва заметно усмехнулась.

XII

Зиму и весну Маша усердно припахивала ассистенткой у Артема Назарова. Однажды поздно вечером, когда она отправилась за какой-то официальной информацией в крыло здания, где располагались начальственные кабинеты, она задержалась перевести дух в небольшой уютной приемной с двумя чудесными аквариумами. Заглядевшись на золотых рыбок, она не заметила, как дверь одного из кабинетов распахнулась и перед аквариумом возник мужчина в серебристо-дымчатом костюме и принялся не спеша кормить рыбок. Чуткие ноздри Маши уловили сладковатый аромат сухого корма - запах, напомнивший о детстве, и она непроизвольно улыбнулась и тут увидела, что мужчина смотрит на неё и тоже улыбается... А через минуту Маша уже сидела в его кабинете и мило беседовала с самим господином Зориным, одним из нынешних "отцов-основателей" и руководителей мощной телевизионной империи.

Господин Зорин был высок, благородно-спесив и как бы слегка рассеян. Эдакий вечный студент института международных отношений. На висках серебро в тон костюму. На внесезонно загорелом лице то и дело сверкала непринужденно-демократическая улыбка, хотя отливающие никелем глаза оставались при этом абсолютно холодными. Что понравилось Маше, так это его аккуратный рот с безупречно выведенной линией губ. Слова господин Зорин выговаривал исключительно внятно, а язык у него был подвешен на грубовато-иронический американский манер. То ли естественным образом, то ли обдуманно. Впоследствии, кстати, многие работающие в эфире переняли у шефа эту изящную манеру и щеголяли ею даже в серьезных аналитических программах. Так у нас изъясняются голливудские персонажи в горячечной интерпретации синхронных переводчиков.

- Классную хреновину вы вчера учудили у себя в программе, - сходу выдал он Маше, едва та успела заложить ногу на ногу. - Те из зрителей, кто ещё не спал, должны были обмараться - от страха или от смеха...

- Благодарю вас, - скромно ответила Маша.

Господин Зорин ухватил со стола какое-то хромированное канцелярское приспособление и от нечего делать принялся перебрасывать его с одной ладони на другую.

- Можно откровенно? - спросил он и, не дожидаясь разрешения, заявил:

- У тебя, девочка, большое будущее!

При этом с откровенным восхищением рассматривал высокую Машину грудь.

Маша улыбнулась и покраснела. И принялась крутить на пальце обручальное колечко. А господин Зорин продолжал развивать свою мысль в том духе, что, дескать, это почти невероятный случай, что в такой топорной кузнице кадров, как отдел новостей, обнаруживается подобное яркое дарование. Впрочем, чего в жизни не бывает. Говорят, даже Гагарин сначала работал на комбайне...

Тут он наконец обратил внимание на её обручальное кольцо.

- А что, мадам, - предложил он, - расскажите мне, какие у вас жизненные устремления помимо исправного исполнения супружеских обязанностей.

Маша со святой простотой начала разъяснять насчет устремлений:

- Мне бы хотелось работать в эфире, делать материалы, касающиеся серьезных политических и социальных проблем. Мне бы хотелось заставить телезрителей почувствовать, что плоскость телевизионного экрана больше не отделяет их от мира, дать им возможность по-новому взглянуть на реальность современной жизни, на...

Маша могла бы и дальше продолжать в том же духе, если бы господин Зорин, уже несколько многозначительно покашливающий, не прервал ее:

- Ваш идеализм, дорогая коллега, достоин восхищения, несмотря на то что ваши планы несбыточны... Вы и сами скоро это поймете. Все дело в том, что ни зрителю, ни нам с вами не пойдет впрок, если телевизионный экран перестанет быть манящим, но непреодолимым Рубиконом. Только благодаря этой электронной броне и достигается желаемое эмоциональное напряжение. Сытый, дремлющий на диване обыватель, возле которого телевизор, словно архангел, по капле, в дозах сугубо гомеопатических, вливает в душу свет добра и мрак зла - вот идеальное положение вещей...

За неимением лучшего Маша улыбнулась. Было ясно, что, по большому счету, господина Зорина нисколько не интересуют её планы. Однако было в Маше что-то такое, что потянуло его за язык. Заложив руки за спину, он принялся расхаживать по комнате походкой журавля и, время от времени посматривая в окно, говорил, явно импровизируя:

- Мы тут как-то смекали, чтобы двинуть в эфир особу женского пола, которая вела бы криминальные новости. А что, идея для нашего параличного телевидения потрясающая. Миленькая мордашка, сообщающая леденящие душу происшествия, сможет разжечь в телезрителях угасшую потенцию и раззадорит рекламодателей. - Он подмигнул Маше, продолжая вышагивать по-журавлиному перед окном. Вдруг он остановился, круто развернулся и направил свой изящный указательный палец прямо ей в лицо. - Если уж я берусь за дело, Маша Семенова, то вкладываю в это всю душу. А если я вкладываю всю душу, то, значит, и отдача должна быть со-от-ветст-ву-ю-щей.

Естественно, не сдержавшись, Маша рассмеялась. Впрочем, сразу извинилась.

- А вы умеете соответствовать? - ни мало не смутившись, поинтересовался визави. - То есть я хочу сказать, понимаете ли вы, что значит делать, как говорится, настоящее дело?

- Да, господин Зорин, - ответила Маша, сама не понимая, откуда взялось это не то почтительное, не то фривольное "господин".

- Ладно, - чуть заметно поморщившись, сказал господин Зорин и манерно повел рукой. - Теперь возвращайтесь к своим служебным обязанностям. Арте-мушка вас уже, я думаю, заждался. Ну а после работы, если я вас правильно понял, вы должны поспешить приступить к исполнению супружеских обязанностей...

Впервые в ровном тоне господина Зорина засквозило что-то напоминающее чувство, и Маша, на которую его болтовня относительно её возможного появления в эфире произвела почти гипнотическое действие, твердо взглянула ему в глаза и скромно уточнила:

- Последнее вовсе не обязательно.

- А раз так, - мечтательно предложил он, - может быть, после работы нам поужинать вместе и обсудить наши дела?

- Какие дела, господин Зорин? - так же скромно поинтересовалась она.

Даже в состоянии гипнотической покорности и транса расставить какие возможно точки над "i" - отнюдь не лишняя мера.

- Ну как же, как же! - вдруг заволновался он. - А потрясающая идея насчет того, чтобы вести программу криминальных новостей?..

Не дрогнув, Маша продолжала смотреть прямо в его холодные стальные глаза.

- Вы произвели на меня впечатление, - медленно сказал он и одарил её своей безотносительной американской улыбкой. - После работы я зайду за вами, Маша. Надеюсь, у нас будет чисто деловое свидание.

* * *

Был уже двенадцатый час ночи, а Артем Назаров и Маша все ещё трудились в отделе новостей, составляя и переставляя куски одного трехчастного сюжета. Материал касался работы "скорой помощи". Нужно было выбросить целых четыре минуты, а это существенно снижало забойность репортажа. Материал уже был назначен к эфиру, и они в поте лица прикидывали, как его сократить. Казалось, что каждое слово и каждый кадр имеют решающее значение.

- Женщину, удушившую младенца, которая сама же и вызвала "скорую" и милицию, придется похерить, - вздыхая, говорил Артем, допивая свой холодный кофе.

- Но ведь так и не дождавшись их приезда, она выбросилась из окна! воскликнула Маша.

- Так оно так, но ведь телезрителей не очень-то удивишь нерасторопностью наших служб, - утверждал Артем. - А вот парень, который поджег себя у фонтана в ГУМе, и все-таки сильно обгоревший, смотрится куда эффектнее.

- Но у нас уже было одно самосожжение.

- Тоже фиктивное, хотя и в зале суда... - вздохнул он, закуривая. - И это заснять не удалось...

- Вот его и надо выбросить, - предложила Маша.

- Что ты, ни в коем случае! Закопченный потолок зала суда, который, к тому же, накануне частично обвалился из-за протечки сверху, просто прелесть... А перемазанный сажей прокурор, сетующий на бюджетный дефицит!

- Ладно, - согласилась Маша. - Вырезаем душительницу, а самосожженцев оставляем.

- Нельзя. Ведь на её вызов так никто и не приехал, а у тех были в самый короткий срок...

- Ну тогда вырежем мужика, которого покусала бешеная собака и за которым бригада "скорой помощи" гонялась по всей Москве. Еще можно убрать депутата, который по дороге в Думу провалился в канализационный люк. Про политику у нас и так полно сюжетов...

- Ну вырежем, - снова вздохнул Артем, - а выиграем только две с половиной минуты. Откуда взять ещё полторы?

Посмотрев на часы, Маша ужаснулась:

- Боже! Я забыла позвонить домой! Я забыла, что договорилась с Эдиком. Он, наверное, рвет и мечет. Я всегда старалась его предупреждать. Как бы ему не пришлось вызывать "скорую"...

Артем Назаров раздраженно завел глаза и нервно подвинул к Маше телефон.

- Звони! У нас до эфира всего ничего.

Она набрала номер и с нетерпением ожидала, пока Эдик ответит. После четвертого гудка он наконец взял трубку.

- Эдик, - сказала Маша. - Привет. - Ответом ей сначала было гробовое молчание, а потом возмущенное сопение. - Эдик, - повторила она, - это я. Снова гробовая тишина и сопение. - Эдик, прошу тебя, не молчи. Я просто хотела предупредить тебя, что жива и здорова. Мне очень жаль, но я совсем потеряла счет времени. Я все ещё на работе. Эдик, ты меня слышишь?

- Прекрасно, - сказал он натянуто. - Как мило, что ты соизволила позвонить. Я пытался разогреть себе пиццу и только что сжег микроволновую печку.

- Какое несчастье, Эдик... Но пиццу ты все-таки разогрел?

- Пропади она пропадом твоя пицца! Ты знаешь, сколько стоила печка?

- Прошу тебя, Эдик, - зашептала Маша в трубку. - Поешь что-нибудь. Я не могу сейчас ссориться. Честное слово, я тоже очень огорчена, но у нас тут тоже горит материал о скорой помощи...

- Ах, значит, ты все-таки огорчена. Ну спасибо! А я уже думал, что тебя ничто не в состоянии огорчить. Еще бы, ведь ты у нас теперь ассистентка на телевидении! Зарплата, правда, "небольшая", но зато "премия и все такое"! - Эдик отбросил сдержанный тон и перешел на визг. - Значит, ты собираешься сидеть с твоей долбанной скорой помощью, а я должен сидеть голодным да ещё со сломанной печкой?! - вопил он в полную силу своих легких. - Зачем мне этот гемо...

Артем нервно ходил взад вперед около молчаливого монитора и время от времени давал раздраженный щелчок по лбу кому-нибудь из появляющихся на экране коллег. Теперь или никогда, решила Маша и тоже завопила:

- Да пошел ты со своим геморроем!..

И так хрястнула на рычаг телефонную трубку, что Артем едва успел поймать подскочившую со стола чашечку из-под кофе.

- Благодарим за внимание, дорогие москвичи и гости столицы, пробубнил он, поднося чашечку ко рту вместо микрофона. - Еще одна супружеская лодка разбилась о быт, и вы могли наблюдать это захватывающее зрелище в прямой трансляции благодаря нашим генеральным спонсорам...

* * *

Они отправились ужинать в небольшой ночной ресторан, где, по словам господина Зорина, "хорошо мечтается". Это и правда было весьма достойное заведение. Бандитов минимум, а проституток ещё меньше. А главное, здесь можно было съесть порционного омара без удовольствия лицезреть при этом на эстраде эротически обнажаемую задницу.

Маша медленно пережевывала деликатное мясо номенклатурного морского обитателя, пила белое итальянское вино и пыталась следить за ходом мысли собеседника, налегавшего на мартини.

- Эта самая идея, - говорил господин Зорин, слегка касаясь её щеки, ни что иное, как малая составная часть глобального творческого плана, разработанного с целью полной и окончательной победы демократии на телевидении, а значит, и во всем мире. А что может быть демократичнее, когда женщине доверяют не лопату, не лом, а микрофон. И с этим микрофоном внедриться в святая святых - в область бытия, которая всегда была заповедным полигоном мужского подсознания, а именно - область актуализированной агрессии... Я ясно излагаю, коллега?

Маша кивнула и продолжала жевать.

- Эт-т хор-рошо, - улыбнулся он и потрогал Машу за колено. - Таким образом мы решили поставить очаровательную, нежную и даже чувственную женщину в эпицентр мужского волеизъявления, реализованного в виде бытового и социального насилия, актов жестокой агрессии и тому подобного. Заметьте, нам не нужен какой-нибудь Невзоров в юбке! Женственная женщина - вот что нам нужно. Тем самым мы застолбим на отечественном телевидении новый архетип и надерем задницу конкурентам на много лет вперед. Конечно, они начнут подражать, но что будут их топорные копии по сравнению с нашим бесценным оригиналом!.. Словом, на повестке дня сотворение телекумира женского пола... - Он снова сделал паузу. Его ладонь снова легла на её колено. - У вас глаза цвета индийского изумруда, девушка. Вам это известно?

- Нет, - ответила Маша, изобразив на лице подобие неподдельного интереса. - Продолжайте, господин Зорин. Все это очень любопытно не только в разрезе минералогии.

- Итак, мы удумали предпринять нечто действительно экстраординарное, решительно заявил он. - Мы сделаем женщину ведущей программы криминальных новостей. Она же будет и репортером. Не всякая там женская жуемотина, вроде прогнозов погоды. Мы пойдем до конца. Мы бросим нашу главную драгоценность, наше хрупкое создание, нашу сексапильную богиню - туда, где подобные женщины не появлялись и в горячечном бреду: в вонючие подвалы и канализационные трубы, в обиталища бомжей и крыс, в пропахшие парашей камеры предварительного заключения; на вшивые рынки, где торгуют дынями, оружием и наркотиками; в подпольные бордели, где за несколько баксов малолеток выворачивают наизнанку... Наша дева Мария будет брать интервью у воров в законе, наемных убийц и террористов. Она пройдет вместе с ними по колено в реке пролитой ими крови, а наш уважаемый среднестатистический телезритель между рекламой женских гигиенических салфеток и жратвой для собак и кошек будет одновременно кричать от ужаса и мастурбировать!..

- Совершенно с вами согласна, - вставила Маша, пока он переводил дыхание.

Впрочем, от неё пока реплик не требовалось.

- Мы станем первым российским каналом, который даст женщине настоящую свободу творчества, а телезрителю фантастическую смесь криминальных новостей и экстремальной чувственности. К черту эти приторно-тошнотворные дамские шоу! К лешему эти постные рожи иссохших феминисток с социально-политической тематикой! К дьяволу этих бесполых и безгрудых журналисток, от которых даже сквозь телевизионный экран разит табачищем!.. Нет! Не-е-е-т! - тонко улыбнулся господин Зорин. - Мы вернем телевидению то качество, которое ему было дано по праву рождения, - Красоту! Конечно, нашей новой звезде придется предельно поднапрячься - и сердцем, и печенкой, и мозгами. Но при этом она должна быть красива. Вот в чем весь секрет. Красивые ноги, красивые руки, красивое тело... Я прав?

- Совершенно с вами согласна, - повторила Маша, мысленно уже блуждая по канализационным трубам и подпольным борделям.

- Скажу вам откровенно, - продолжал он тем же бесстрастным тоном лектора, каким вещал и до этого, - мы искали нашу звезду уже несколько месяцев. Я-то вас давно заприметил. Вы очень, очень красивая девушка, Маша Семенова. А кроме того, может быть, единственная девушка на всем телевидении, которая при всем при том ещё и кое-что сечет в самом телевидении. Не скрою, у нас есть на эту роль ещё одна претендентка. Она из топ-моделей, не замужем, играет роль независимой женщины, но в душе, кажется, просто ненавидит род мужской как таковой и только хочет себя подороже продать. Меняет спонсоров как перчатки. Забрось такую в притон или бордель - хлопот не оберешься... Словом, она - ну никак не может соответствовать. Я внятно объясняю?

- Абсолютно, - ответила Маша.

- Такова моя принципиальная позиция, - сказал он, делая знак официанту, чтобы тот открыл следующий тайм - принес покрытую благородной пылью бутылочку императорской мадеры.

Маша ощущала себя совершенно трезвой и отдавала полный отчет всем своим действиям.

- Если речь заходит о нашем общем деле, - с видом сверхсерьезным продолжал господин Зорин, - то я костьми лягу за соответствие всех и каждого! Тут послабления не может быть никому - даже женщинам!

Маша не стала уточнять, почему в данном случае он выделил женщин в особую категорию. Было ясно, что сделал он это по соображениям не анатомическим, а гуманитарным.

Между тем бутылочка мадеры была незаметно оприходована, а рука господина Зорина пригрелась у Маши под юбкой.

- Хотя, - продолжал сам Зорин с оттенком, напоминающим воодушевление, - я вовсе не сторонник тупого и формального равноправия мужчины и женщины. Я сторонник золотой середины. По моему глубочайшему убеждению, единственное, что может сделать женщину совершенно счастливой, - это забота и ласка со стороны мужчины... И наоборот... Короче, я категорически против всяческих сексуальных революционеров. Женщине надо дать возможность соответствовать. Она в полном праве почувствовать себя любящей женой и заботливой матерью. Это просто, как палец... Однако телевидение это вам, милые мои, не ваша поганая жизнь! У телевидения свои законы и правила. У нас, в конце концов, должны таки быть спонсоры и рейтинг. Это как дух и материя - непреходящий дуализм... - В этот момент господин Зорин позволил выразиться "милые мои", поскольку обращался не только к Маше, но и к официанту, который благодарно принимал чаевые.

Оба - и Маша, и её работодатель - были совершенно трезвы. Последний тихо икнул и подвел черту, заявив:

- Мы готовы возложить надежды на вас, Маша. Это шанс. Как вы смотрите на то, - поинтересовался он, бесстрастно улыбаясь, - чтобы испытать себя в амплуа телеведущей в программе криминальных новостей? Судя по всему, вы обладаете для этого всеми необходимыми качествами.

Маша опять-таки не спешила с ответом. Как-никак она прошла суровую выучку Риты Макаровой и Арте-мушки Назарова, а также, конечно, Эдика Светлова. Она вдумчиво взвешивала все "за" и "против". Пока господин Зорин на ходу импровизировал темпераментное эссе о телебогине, она на полном серьезе размышляла о том, что если, скажем, он через полчаса случайно не угодит под колеса и его холодные стальные глазки не сделаются вдобавок ещё и мертвенькими, то единственная и неотвратимая перспектива для Маши, учитывая все происходившее в этом приличном заведении, где "хорошо мечтается", - это переспать с ним и добиться своего.

- Есть предложение, - сухо начал господин Зорин, словно был депутатом и выступал в парламенте, - осмотреть офис нашего нового рекламного агентства. - При этом его пальцы сжали Машину ягодицу. - Прошу поддержать! - добавил он, словно апеллируя к гражданскому чувству.

- Принято единогласно, - в тон ему ответила Маша, в глубине души всячески себя презирая.

Когда они вышли из ресторана, и господин Зорин неожиданно резво выбежал на проезжую часть ловить машину, Маша все ещё надеялась на чудо вот вылетит какая-нибудь иномарка, управляемая лицом бескомпромиссной кавказской национальности или хотя бы выпившим русским банкиром, - и её женская честь будет спасена... Но, слава Богу, все обошлось.

Новый офис рекламного агентства, соучредителем которого по совместительству являлся господин Зорин, напоминал скорее частную галерею современного искусства. Бодрые и подтянутые охранники в камуфляже впустили их и оставили одних. На полу в гостиной лежал умопомрачительный светло-персиковый ковер с нежными зеленоватыми разводами, а на ковре были расставлены всяческие диковины андеграундного поп-арта, призванные шокировать даже искушенного знатока. Среди прочих выделялась скульптура, изображавшая оральное совокупление двух ангелов. Картины, развешенные по стенам цвета хны, были гораздо скромнее, по крайней мере, ввиду своей запредельной абстрактности, сквозь которую было трудно угадать хотя бы такую элементарную вещь, как упомянутое совокупление. Впрочем, это было и ни к чему, поскольку преобладавшие на полотнах жемчужно-розоватые цвета психоделическим образом обнаруживали ту же самую проблематику. Кроме девственно мягких кожаного дивана и кресел, в комнате помещался буфет ультрасовременного дизайна, к которому господин Зорин приблизился с видом опытного специалиста и, откинув какую-то матовую крышку, проник в обширный зеркальный бар. Тут он дал полную волю своему творчеству и, выхватывая одну бутылку за другой, приготовил в двух высоких бокалах коктейль, название которого нельзя было произносить вслух по причине его глубокой сакральности. Положив ладони на плечи Маше, он усадил её на диван и сунул в руки бокал, а сам приподнял другой и торжественно провозгласил:

- За телевидение без помех и Россию без дебилов! Не опуская бокала, он тут же подсел к Маше и шепотом добавил:

- За новую телезвезду! За тебя!

Потом, говоря профессиональным языком, наступила рекламная пауза, которую можно было также счесть формальным объяснением в любви. Непосредственно после этого господин Зорин решительно завалил Машу на диван - словно это был не диван, а копна - и, видя, что Маша не подает признаков беспокойства, соскочил на пол и стал стягивать с себя брюки. Маша же молча и действительно спокойно наблюдала за происходящим, как будто с интересом ожидая, что именно ей собираются продемонстрировать на десерт. Она сосредоточенно искала в своей душе чувство долга, вины, достоинства... словом, что-нибудь такого, что могло бы отвратить её от продвижения по служебной лестнице путями, столь неисповедимыми. Искала и... не находила. Она лишь видела себя на экране телевизора - страстно сжимающей в руке микрофон перед влюбленной многомиллионной аудиторией. Когда же Маша очувствовалась, то узрела перед собой господина Зорина в звездно-полосатых трусах, которые, словно вражеский флаг, он широким жестом бросил к её ногам. Таким образом, оказавшись снизу "без", а сверху все ещё в пиджаке, он поскакал к ней мелкой рысцой, как бы придерживая правой рукой между ног воображаемого племенного жеребца.

- Потерпи! - воскликнул он. - Я уже иду!

Из любви к искусству Маша подождала, пока он вскарабкается на неё и приготовилась ко всему.

С усердием помяв её груди, он схватил её за руку и предложил:

- А теперь познакомься с моим приятелем!

Маша послушно протянула руку в указанном направлении, но не обнаружила там никакого приятеля. Она было подумала, что неправильно поняла его предложение, но он продолжал:

- Попробуй, он у меня ба-альшой шалун!

Маша снова пошарила рукой, в надежде отыскать обещанное, и, в конце концов, убедилась, что господин Зорин явно наговаривал на своего приятеля тот вовсе не был большим шалуном, а оказался даже чересчур скромным малым, который застенчиво ускользал из рук и вообще старался не привлекать к себе внимания.

Но Маша, естественно, не стала распространяться о своих личных впечатлениях. Тем более что в следующий момент её рот оказался зажат поцелуем. Вернее, тем, что могло бы им быть, если бы её партнер не был в стельку пьян. Ему по-прежнему мерещился какой-то "приятель".

- Возьми его, - шептал он, - он весь твой! Ты можешь...

Увы, господин Зорин не окончил фразы, и Маша так и не узнала, что именно ей позволено совершить. Он тихо и быстро отключился. Несколько секунд Маша лежала не шелохнувшись, а потом до неё дошло, что, кажется, так ничего и не случилось. Она отерла со лба напрасную испарину и принялась собирать одежки. Потом она выбралась из офиса и прыгнула в такси.

Единственное, что её беспокоило, - как бы господин Зорин, вкупе со своим воображаемым приятелем, не запомнил финала их "делового свидания". Как бы там ни было, даже если он убедит себя в том, что финал ему удался, то абсолютной уверенности у него все равно не будет - по причине преизбыточных возлияний, а значит, Маша может с гордым видом и, не чувствуя за собой никаких моральных потерь, прямо смотреть в его металлизированные зрачки.

* * *

На следующий день Маше передали, что её ожидают у господина Зорина. Он встретил её на пороге своего кабинета, братски обнял и подмигнул, словно сообщнице.

- А вот и она! - воскликнул он. - Та, которая разобьет сердца нынешней дегенерации телезрителей!

Судя по всему, он не только уверил себя, что их совместные "мечтания" получили соответствующее логическое завершение, но даже не сомневался в том, что был неподражаем. В каком-то смысле так оно и было. Но что удивительнее всего, идея, рожденная накануне в порядке бреда, удержалась в его голове, и он действительно вознамерился сделать из Маши Семеновой ведущую программы криминальных новостей.

Маша, в душе никак не ожидавшая такого простого и чудесного развития событий, сделала вид, что ничуть не удивлена.

- Когда приступать? - непринужденно поинтересовалась она.

- Сначала некоторые формальности, - сказал господин Зорин. - Тебе нужно пройти прослушивание.

- Ну конечно, - бодро кивнула Маша, хотя в голосе у неё прозвучало огорчение.

- Проба сегодня, - добавил он.

- Сегодня? - ужаснулась она.

- Через полчаса.

Слава Богу, Рита оказалась на месте. Об остальном она могла не беспокоиться.

* * *

И вот она сидела в гримерной на высоком табурете, а Рита Макарова придирчиво её рассматривала.

- Как ты думаешь, у меня есть талант? - наивно допытывалась Маша. Ах, если бы они разглядели во мне настоящего журналиста!

Рита снисходительно качнула головой, словно наблюдала ещё один клинический случай.

- Не забивай себе голову всякой ерундой! Какие ещё таланты? О чем нужно побеспокоиться, так это о твоем бледном виде и прическе. Остальное забота Господа Бога.

- Боже! - возопила Маша, падая духом. - Как же я покажусь на экране?!

- Как есть, так и покажешься. А потом тебе все будет нипочем.

- Почему?

- Потому что чем дольше держишь микрофон, тем больше себе нравишься.

- А если меня забракуют?

- Это их проблемы. Им же будет хуже! - возмутилась Рита. - Мы подыщем для тебя другое место.

Ничто не могло устрашить Риту Макарову. С достоинством Клеопатры она встряхнула рыжими волосами и сказала:

- Запомни, ты потрясающе выглядишь. От одного твоего вида у них окаменеет предстательная железа!

* * *

Сразу три камеры хищно нацелились на Машу в студии, но обаять она должна была только ту, на которой горела сигнальная лампочка. К воротнику её черной блузки из тончайшего шелка прикрепили маленький микрофон, а в ухо забуровили микронаушник.

Дежурный режиссер сделал ей знак.

- Приготовься!

Пошел отсчет времени, и Маша, словно впадая в сомнамбулическое состояние, вдруг въяве узрела перед собой вчерашнюю картину: торжественно брошенные к её ногам звездно-полосатые трусы... И тут же ощутила себя так, словно изнутри её озарил пронзительно-радостный свет. Она чувствовала, что завладела некой триумфальной энергией. У неё в ушах прозвучало сакраментальное: "Возьми его!", и она начала излагать предложенный ей текст.

Это был комментарий к сюжету, в котором рассказывалось о том, как какой-то гражданин купил по случаю ракетную установку, чтобы разделаться с другим гражданином, а тот в свою очередь обратился в ООН с просьбой немедленно прислать миротворческий контингент. Неизвестно, чем закончился бы этот конфликт, если бы дело не разрешилось естественным порядком: у первого гражданина кончились боеприпасы, а второй, так и не дождавшись миротворческого контингента, скоропостижно скончался от сибирской язвы.

Словом, все произошло так быстро, что Маша даже не успела испугаться. Она все ещё продолжала улыбаться в объектив телекамеры, когда к ней подошли Рита Макарова, Артем Назаров, сам господин Зорин и ещё какие-то люди.

- Прекрасно, - сказала Рита, нежно обнимая подругу.

- Чудненько, - похвалил Артем. - Даже очень.

- Супер! - раздельно произнес господин Зорин. - Чтоб я пропал!

Маша только хлопала глазами и благодарила Бога, что тот её не выдал, и черта, что у того ещё хватало терпения сочинять подобные сюжеты.

XIII

Зеленый переулок неподалеку от Тишинки, на который смотрели два окна снимаемой Машей квартиры, заливал серебристый электрический свет. Редко-редко проносились, ошалело взвизгивая на поворотах, дорогие иномарки. Три копченых цыпленка, принесенные Ритой и Иваном, и бананы, купленные Машей на Пушкинской, были съедены. Было выпито также и шампанское. Обе бутылки. Рита сидела на бухарском ковре, положив голову на диванчик, а Иван лежал, устроившись головой у неё на коленях. Маша сидела в кресле и с удовольствием смотрела на них. Они не замечали, как летит время, болтая о том, о сем и вспоминая о забавных ситуациях и случаях. С некоторого временного удаления многое казалось забавным, таковым, по сути, не являясь. Маша старалась держаться мыслями подальше от настоящего, которое изрядно её озадачивало, и от будущего, которое и вовсе находилось в густом тумане.

- Ну мы у тебя засиделись, - спохватилась Рита, по-кошачьи потягиваясь.

- Не то слово. Я уже засыпаю, - добавил Иван и с трудом поднялся на ноги.

Когда Маша представила, что вот-вот останется одна - перед лицом настоящего и будущего, то ужасно запаниковала.

- Ночуйте у меня! - взмолилась она.

- Что ты! - воскликнула Рита. - У нас же собака дома одна.

- Господи, а я? Я хуже собаки?

- Ты можешь самостоятельно справиться с некоторыми вещами, а она нет, - вздохнула Рита. - Она, бедная, будет терпеть и мучаться. Кроме того, она некормленая... - Она вопросительно взглянула на мужа.

- Понял, - ответил Иван, переводя взгляд на Машу, - и иду кормить собаку, а вас оставляю друг другу.

- Милый, милый Иван! - прошептала Маша, обнимая его. - Мне так тяжело оставаться одной!

- Хорошо бы вам все-таки немного поспать, - сказал он, обращаясь к обеим женщинам.

Рита послушно кивнула и наградила Ивана поцелуем в щеку.

- Спасибо, котик. Увидимся на студии. Всего через несколько часов. Ведь сейчас уже далеко за полночь.

Когда Иван ушел, Маша достала из шкафа матрас, простыню, одеяла и две подушки и устроила на бухарском ковре шикарное ложе. Обе устроились поудобнее, и Маша, подперев щеку ладонью, проговорила:

- Что же это такое - с тех пор как мне улыбнулась удача на телевидении, в личной жизни сплошные проблемы!

- Телевидение тут ни при чем, - резонно заметила Рита. - Насколько мне известно, твоя личная жизнь и раньше не отличалась особой устроенностью. Просто ты, извини за выражение, мудохалась со своим Эдиком и вообще не видела белого света. Уж я-то помню!..

* * *

Ну уж это дудки! Маша тоже ничего не забыла. Прошло уже больше двух лет, а ощущения того дня, когда она впервые вышла в эфир в качестве ведущей и основного репортера программы криминальных новостей, были свежи, словно это было вчера.

Небольшой пятнадцатиминутный выпуск - сводка событий за неделю - был плотно упакован разнообразными сюжетами. С первого же захода Маша хлебнула всей той звездной романтики, о которой так красноречиво распространялся господин Зорин - ещё до того, как оказался без своих исторических трусов.

Маша карабкалась по загаженным лестницам аварийных домов, наступая на крысиные хвосты. Брала интервью у пострадавшего в дорожно-транспортном происшествии; у раненого в бандитской разборке случайного прохожего; у дворничихи, которую только что изнасиловали между мусорными баками; у гражданина, которого врачи вернули к жизни после того, как тот упал со своего балкона на оголенные провода трансформаторной будки... Провожаемая мутными взглядами, она в сопровождении телекамеры посетила молодежную тусовку, где публика колотила друг друга гитарами и кастетами. Заливаясь слезами, она сидела на корточках возле завернутого в тряпки трупика младенца, найденного застрявшим в мусоропроводе, а телеоператор наводил объектив то на её покрасневший нос, то на жалкий комочек посиневшей плоти. Испепеляемая праведным гневом, Маша размахивала микрофоном на фоне скопившихся на вокзале беженцев из Средней Азии...

Если в своих коротких комментариях к происшедшему ей не удавалось подобрать достаточно пронзительных слов, чтобы заклеймить причину очередной трагедии, она ощущала жгучий стыд и виновато улыбалась в камеру. Эта характерная неожиданная улыбка сквозь слезы и гнев с первого же момента сделалась визитной карточкой Маши. Она верно угадала ту самую интонацию, которая в совокупности с её чувственной внешностью сделала её такой неотразимой в глазах телезрителей и тех, у кого ей доводилось брать интервью. Именно эта улыбка стала волшебным ключом к сердцам и тех и других. Тысячу раз прав оказался господин Зорин, который отважился на этот эксперимент.

Женская красота в адских отсветах насилия - было _самое то_.

В тот самый вечер, когда на телевидении взошла новая звезда, событие было решено отметить в расширенном семейном составе - с участием папы и мамы, сестры Кати и её мужа Григория, а также родителей Эдика. Как-никак Маша все ещё была его женой, и, поскольку развод все ещё оставался для неё чем-то пугающим, ей хотелось, чтобы и муж, и все ближайшие родственники, обидно равнодушные к её творческой деятельности, хотя бы отчасти разделили её радость. Ей хотелось, чтобы они хоть немного прочувствовали её новое качество. Чтобы и у них в семье было все "как у людей".

Эдик напрочь отказывался говорить с Машей о её работе. Перспектива того, что Машу станут узнавать на улице, в ресторане или ещё где, Эдика отнюдь не радовала. По его мнению, люди были дрянью, и то, что теперь они будут тыкать пальцами в его жену и в него самого, раздражало и бесило его.

Что касается денег, то, с тех пор как Маша вышла на работу, Эдик ввел в действие особый экономический режим, в соответствии с которым жена сдавала свою "небольшую зарплату", а также, конечно, "премию и все такое", в общий семейный бюджет, находившийся под полным контролем Эдика. Последний выдавал жене лишь на карманные расходы, а все прочие расходы допускались после строгого экономического анализа и обоснования. Каждая копейка была на учете и участвовала в обороте. Эдик не уставал твердить, что в семье, где оба супруга зарабатывают деньги, необходим строжайший учет и контроль, и все расходы не должны превышать раз и навсегда установленного уровня. Естественно, принимая во внимание инфляцию. Он подводил под этот порядок стройную систему логических доводов, против которых Маша была бессильна, и все-таки она чувствовала, что с ней поступают несправедливо, хотя и не могла этого объяснить. Кроме того, она не находила в себе сил противостоять экономической экспансии супруга - словно была парализована чувством вины перед ним...

Итак, движимая той же самой мнимой виной, Маша неосознанно пыталась задобрить супруга и родственников, наивно пытаясь сделать их участниками своего долгожданного праздника. Она заранее расстаралась, чтобы каждый нашел на праздничном столе любимые блюда и напитки. Она вихрем примчалась со студии, чтобы успеть привести себя в порядок и переодеться в любимое платье Эдика - приталенное джерси. Она даже приколола ненавистную ей бриллиантовую брошь, подаренную свекровью к свадьбе... Впрочем, Маша не строила больших иллюзий на счет этого вечера, который и в самом деле не принес никаких сюрпризов и был нужен Маше разве что для самоуспокоения.

Физиономии у всех были на редкость постные. Только сестра Катя поцеловала Машу с искренней радостью. Да и то, кажется, не по поводу её телевизионного дебюта, а потому, что та нашла в себе мужество сделать что-то супротив воли супруга. Уже через пять минут все забыли, по какому поводу собрались, и началось обычное переливание из пустого в порожнее на тему зачатия и деторождения. Словом, Маше пришлось вкусить стандартный порцион: критические замечания, язвительные намеки и на закуску - добрые советы. Единственное разнообразие в застолье внесла свекровь, которая подавилась хрящиком и уже даже начала синеть, пока Эдик в ужасе бегал вокруг и вопил "мамочка, мамочка!", а Григорий как дантист, имеющий отношение к медицине, пытался залезть ей пальцем в глотку. Дело разрешилось благополучно, когда Светлов-старший соизволил приподнять зад и размашисто хрястнул жену по спине. Все облегченно вздохнули, а Маша почему-то чувствовала себя виноватой и в этом мимолетном инциденте.

Наконец все разошлись. Маша сняла джерси и присела на пуфик, чтобы перевести дыхание. Эдик аккуратно развязал свой шелковый галстук и заботливо повесил его в шкаф. Потом он приподнял поближе к свету пару своих лакированных туфель, немного ему жавших, и, осмотрев, обмахнул их платком и уложил в коробку. Потом бросил взгляд в сторону Маши.

- Сколько добра пропадает! - вдруг вырвалось у него.

- То есть? - не поняла она.

- У тебя такие отличные ноги, красивое тело - добавить к этому мой ум - ты бы могла родить шикарного ребенка!

- Ты ещё забыл о моих зубах, - сдержанно усмехнулась Маша. - Они ведь тоже великолепны. Как ты мог забыть? Если бы они достались ребенку, их не надо было бы пломбировать, и значит, мы бы сэкономили кучу денег. А если бы, скажем, у нас был не один ребенок, а трое, как у Кати, то умножь эту сумму на три!

- Ничего бы мы не сэкономили, - проворчал Эдик, вовсе не настроенный шутить. - Их родной дядя Григорий и так мог бы пломбировать им зубы бесплатно.

- Ах, - вздохнула Маша, - ну конечно...

Она пообещала себе, что сегодня будет держать себя в руках и не реагировать, что бы Эдик ни говорил. Ей так хотелось сохранить подольше ту маленькую искорку праздника, которая ещё радостно тлела у неё в душе.

Она потянулась за салфеткой, чтобы стереть с губ помаду.

- Не нужно! - остановил её Эдик. - И не снимай, пожалуйста, колготки и туфли, - добавил он.

- Что еще? - смиренно поинтересовалась Маша.

- Распусти волосы!

Маша вынула заколку и тряхнула волосами, которые рассыпались по плечам.

- Нет, - сказал Эдик. - Лучше собери их опять. Маша покорно взяла расческу и снова собрала волосы.

- Так?

В этот вечер она была готова сделать для Эдика все что угодно. За исключением одного. Противотанковая диафрагма должна была стоять на страже её интересов. Обычно Эдик спрашивал о ней, и тогда у них разгоралась ссора. Однако сегодня он пока что молчал.

- Что еще? - спросила она.

- Не думай, что я буду долго это терпеть, - вдруг сказал он.

- Что именно?

- Я не намерен жертвовать собой в угоду твоим капризам. Ты слишком много о себе вообразила.

- Каким капризам? - насторожилась Маша.

- Если я захочу, у нас будет ребенок, - заявил он. "Интересно каким образом, - подумала она. - Разве что духом святым?"

- Ты слышала, что я сказал? - спросил Эдик.

- Да, я слышала, - ответила Маша, напрягаясь.

- Я хочу, чтобы меня уважали, - повышая голос, начал он. - Я не хочу, чтобы меня унижали!..

"Сейчас начнется, - подумала она. - Ну ладно, пусть только попробует! Плевать на все её добрые намерения сохранить мир в семье. Беременность не входит в её нынешние планы - и точка. Она готова на все и добьется независимости любой ценой".

Эдик подошел к ней почти вплотную и смотрел на неё сверху вниз. Она мужественно выдержала его взгляд, и он вдруг переменил тон.

- Я не могу без тебя, Маша, - тихо сказал Эдик.

Этого она никак не ожидала. Его слова показались ей сказочно ласковыми. Впервые за всю их "совместную деятельность" ей от души захотелось ему отдаться, позволить ему любить себя без задних мыслей.

- Возьми меня, Эдик, - застенчиво прошептала она и, покраснев, закрыла глаза.

В следующую же секунду она услышала треск расстегиваемого зиппера на его брюках и почувствовала, как ладони Эдика крепко сжали её голову и властно дернули вперед. Она удивленно открыла рот, чтобы вздохнуть или что-то сказать, но её губы уже обнимали чужую плоть.

- Хорошо, - сказал Эдик.

Так закончился этот знаменательный день, когда на телевидении вспыхнула новая звезда.

XIV

Рита спала, разметавшись на ковре. За окном едва засветлело небо. Где-то занудно верещала автомобильная сигнализация. Маша рассеянно взглянула на спокойное лицо подруги и снова закрыла глаза. Когда она проснулась, солнце освещало дальний угол комнаты, а это означало, что было уже не меньше одиннадцати утра. В ванной слышался шум душа. Завернувшись в одеяло, Маша прошлепала босиком до ванной и слегка стукнула в дверь.

- Это ты, Рита?

- А ты думала кто? - усмехнулась подруга. Нетвердой походкой Маша вернулась в комнату и уселась с ногами на диванчик. Нахохлившись, она взглянула на Риту, которая появилась в её розовом махровом халате, свободно облегавшим её ладную фигурку.

- Что такое, киска моя? - подняла брови Рита.

- Я подумала и решила, что мне, пожалуй, действительно лучше заняться вашим шоу...

- Интересная мысль, - улыбнулась Рита и, взяв Машу за руку, потянула с дивана на кухню. - Давай обсудим её за кофе!

Маша со вздохом принялась орудовать электрокофемолкой.

- Значит, ты приняла решение? - продолжала Рита.

Маша нажала на кнопку, и кофейные зерна бешено заметались под прозрачной крышкой. Она почувствовала, что у неё в голове происходит нечто подобное - такой же хаос мыслей. Может быть, Рита поможет разобраться и объяснит ей что-то.

- Я подумала, - медленно проговорила она, - а вдруг это спасательный круг, и ты снова бросаешь его мне, как тогда в Одессе...

Рита снова улыбнулась.

- Когда ты утопала в собственных слезах, не зная, какие выбрать трусики?

- Я так тебя люблю! - сказала Маша.

Кофе был готов, и она осторожно разлила его в две фарфоровые кружки.

- И я тебя люблю, - кивнула Рита. - Продолжай!

- Как ты думаешь, если я возьмусь за это шоу, то получу наконец полную независимость?

- Во-первых, ты заработаешь кучу денег, а во-вторых, тебя будут окружать блестящие мужчины - артисты, политики, режиссеры, продюсеры...

- И я буду от них зависеть?

- Как и они от тебя. Люди нужны друг другу. Так будет всегда.

- Но ведь ты ни от кого не зависишь! - воскликнула Маша. - Тебе не нужна ничья опека!

- Кто тебе это сказал? - рассмеялась Рита. - Я живу среди людей мужчин и женщин - и чрезвычайно в них нуждаюсь.

- Я серьезно!

- И я серьезно. У меня есть начальство. Есть определенные обязательства перед коллегами. Меня опекает администрация. Куда от этого денешься?

Маша неопределенно передернула плечами и умолкла. Рита спокойно прихлебывала кофе и тоже не произносила ни слова.

- Я невыносимый человек, да? - не выдержала Маша.

Рита протянула руку и нежно погладила её по щеке.

- Разве что для себя самой, - улыбнулась она.

- Это шоу, оно... - начала Маша и снова умолкла.

- Ты думаешь совсем о другом, - сказала Рита. - Ты должна произнести это вслух.

Она пристально всматривалась в Машу, и её губы были плотно сжаты.

- Я его люблю, - сказала Маша, отводя глаза. - Не знаю, что из этого выйдет, но я должна снова быть там!

- Все так просто, - проворчала Рита, хлопнув себя ладонью по лбу, - а мне это и в голову не приходило!

- Прости меня, Рита, миленькая, - жалобно затараторила Маша. - Все так глупо. Конечно, нет ничего проще. Я была так осмотрительна и все равно оказалась в ловушке. Он меня любит, а мне кажется, что он хочет помешать моей работе. Он не дал мне для этого никакого повода. Ни слова, ни намека... Он любит меня, а я люблю его, но я чувствую себя словно в плену, и мне нужно бежать, освободиться... Поэтому я и подумала об этом шоу, ты меня понимаешь?

- Я-то все прекрасно понимаю. Главное, чтобы и ты это поняла.

- Я хочу быть умной и самостоятельной девушкой! - заявила Маша. - Я не хочу делать глупости, и я говорю себе: "Маша, не сходи с ума, ты должна забыть про этот чертов Кавказ, и уж во всяком случае тебе нельзя туда возвращаться. Тебе нужны новые впечатления, а потому, ты должна руками и ногами ухватиться за это шоу..."

- Что касается новых впечатлений, - прервала Рита, прикоснувшись кончиком пальца к Машиным губам. - Как раз сейчас ты их и имеешь. Сильные впечатления. Ты пытаешься полюбить мужчину, Маша. Полюбить своего Волка... По-моему, не такая уж плохая перспектива.

- И это ты, ты мне говоришь?! - изумилась Маша. - Ты ж сама агитировала меня взяться за шоу, а теперь отговариваешь...

- А от чего же мне тебя отговаривать? От желания стать счастливой женщиной? Может, счастье само идет тебе в руки, а ты занимаешься самоедством, грызешь себя? Раскинь-ка умишком, может, этот твой Волк стоит какого-то несчастного шоу и так называемого успеха?.. Нет, не перебивай, а послушай!.. Если рассуждать беспристрастно, шоу, на которое тебя хотят пригласить, не блещет большой оригинальностью...

- Но ведь я могла бы... - не выдержала Маша.

- Ну конечно, твое участие сделает его неотразимым! - нетерпеливо кивнула Рита. - Ты сделаешься постоянной ведущей. Ты будешь вести его десять, двадцать, тридцать лет!.. Ты об этом мечтаешь, да?.. А что, если через полгода какая-нибудь бойкая, смазливая девчонка-журналисточка так успешно обслужит нашего уважаемого господина Зорина или ещё кого, что тебе дадут коленом под зад, а она займет твое место? Даже если она вовсе не смазливая, а кривая, рябая и косноязычная. Нас будут уверять, что она обаятельная... Не спорю, ты популярная ведущая, тебя баловала судьба - и только!.. Кто поручится, что завтра не заявится с мешком долларов какое-нибудь животное и не купит нас всех с потрохами? Мне-то что, я сижу тихо-смирно, я рядовая работница телевидения, я профессионалка, занятая на черновой работе, на которую, кроме меня, мало кто позарится. Но другое дело ты - у тебя работа в эфире. Да ещё в популярных шоу. Ты и оглянуться не успеешь, как окажешься не у дел, и единственное, что тебе останется бегать и искать деньги, которые могли бы продлить твое звездное существование. Может, ты обратишься за деньгами к своему бывшему свекру или муженьку? А может, ты вспомнишь о своем бывшем любовнике-полковнике, который к тому времени, наверное, уже станет генералом и, чтобы восстановить твое местоположение на звездном небосклоне, рискнет бросить пару дивизий на захват телебашни?..

- Что же ты предлагаешь? - ошеломленно спросила Маша.

- Я твоя подруга и хочу, чтобы ты была счастлива. Телевидение, конечно, дело хорошее, но променять на него личное счастье - это уж слишком. Я помогала тебе и всегда буду рада помочь, но в данном случае ты готова схватиться за новое предложение, только чтобы улизнуть от мужчины, который от тебя без ума и в которого ты сама влюблена. Журналистика и прочее - здесь ни при чем.

- Я ошибалась в своих чувствах! - вдруг заявила Маша. - На самом деле я его ненавижу. Ненавижу и презираю. Он женат, и я ему не верю. Я презираю его за то, что он причиняет боль жене, за то, что хочет бросить её - ту, которую так трогательно жалел и терпел столько лет. Точно так же он может бросить и меня...

- Киска моя, я не поспеваю за перепадами твоего настроения, - сказала Рита. - Может, тебе и правда продолжить свой роман с телевидением?

- Сейчас мне хочется убежать подальше - и от него, и от телевидения, призналась Маша.

- Твою бы энергию да в мирных целях... - проворчала Рита. - Давай поступим следующим образом, - предложила она. - Немедленного ответа для участия в шоу от тебя не требуется. Если ты немного поломаешься, это даже полезно. Может, тебе удастся набить себе цену. Такое случается и в наше время. Пусть за тобой побегают... Та же самая ситуация с твоим полковником. Пауза в интимных отношениях только укрепит вашу любовь...

- Господи, Рита, что ты несешь? - возмущенно вскинулась Маша. - Ты что же думаешь, я без него не могу? Ты думаешь, он мне нужен?

Рита молчала и с любопытством следила за подругой.

- А ты не допускаешь такого варианта, что не он, а я ему не нужна?

- Вот и пусть все решится само собой, - сказала Рита. - Пройдет какое-то время. В твоей взбалмошной головке кое-что прояснится. Будем надеяться, ты не станешь бросаться своим призванием только потому, что никак не решишь, любишь ты кого-то или не любишь.

- Я его люблю, - немедленно заявила Маша. - Я жить без него не могу!

- Верю, - сказала Рита. - Иначе стала бы я тебе сопли утирать.

Маша бросилась обнимать подругу, у которой у самой глаза были на мокром месте.

- Когда это кончится? - вздохнула она.

- Когда научишься чувствовать себя счастливой.

- Ах, если бы мне быть такой сильной, как ты!

- Если ты имеешь в виду мой возраст, то тебе нужно потерпеть всего несколько лет. Хотя скажу тебе по секрету, что и мне очень часто хочется послать все к черту...

- Не может быть! Ты так счастлива с Иваном, что...

- И его, пожалуй, даже больше, чем кого-либо. Только в отличие от тебя я научилась извлекать пользу даже из своей придури...

- Я тоже научусь.

- Дай-то Бог.

- Я так многому научилась благодаря тебе! Ведь ты не скажешь, что я неспособная ученица, правда, Рита?

- Нет, не скажу, - улыбнулась та. - Теперь ты не шарахаешься от каждого куста. Особенно в профессиональном отношении.

- А помнишь, как я тряслась, когда первый раз выходила в прямой эфир. От страха я ничего вокруг не видела.

- Ну, с этим ты быстро справилась, - сказала Рита. - Темперамента тебе не занимать. Ты сразу почувствовала себя звездой со своей независимой точкой зрения. Я лишь молилась, чтобы ты с первых же дней не наломала дров.

- Тебе смешно, а мне было не до смеха. Меня то и дело осаживали и окорачивали.

- А могли бы просто выставить за дверь.

- Да. И однажды недвусмысленно об этом намекнули.

- Ты имеешь в виду тот прямой репортаж с похорон? Слава Богу, у тебя хватило ума это понять...

- Сумасшедший день! - вырвалось у Маши. Впрочем, от лучшей подруги Риты она никогда не скрывала ни движений души, ни томлений плоти.

XV

Движение транспорта вблизи Елоховской церкви было парализовано вавилонским столпотворением. На одиннадцать часов утра в главном московском храме было назначено отпевание президента. На этот раз - президента крупнейшей акционерной компании, погибшего при загадочных обстоятельствах три дня тому назад.

Милицейские кордоны, выставленные у входа в храм, сдерживали все прибывавшую публику, которая молчаливо напирала животами на металлические барьеры и друг на друга и бросала жадные взгляды по направлению к паперти, где за особым внутренним заграждением томились ожиданием избранные, которых тоже собралось изрядное количество.

Гроб с телом уже находился в храме. Как и когда он был туда доставлен, никто не знал.

Маше Семеновой, оператору, помрежу, а также матерому режиссеру, присланному из главной редакции специально для такого случая, удалось занять позицию на нейтральной полосе - то есть между милицейским оцеплением и молодыми, спортивного вида людьми, которые охраняли пятачок непосредственно у входа в храм. О том, чтобы проникнуть внутрь, нельзя было и мечтать. Маша держала наготове микрофон, а оператор с телекамерой восседал на плечах помрежа, который дышал часто и отрывисто, словно заболевшая чумкой собака.

Двусмысленность ситуации заключалось в том, что помимо скорбной ритуальности происходящего публика находилась под впечатлением необыкновенных слухов, которые возникали и распространялись с поразительной интенсивностью.

Во-первых, никто точно не знал подробностей случившегося. Газеты сообщали множество абсолютно правдоподобных, но, увы, взаимоисключающих версий об обстоятельствах скоропостижного ухода из жизни президента акционерного общества. Картина происшедшего, выстроенная посредством анализа информации, сообщавшейся "из достоверных источников", могла легко повредить простого обывателя в рассудке. Еще бы! Факты говорили о том, что утром президент проснулся оттого, что его окно, застекленное специальным сверхпрочным кварцем, было распахнуто не то случайным сквозняком, не то взрывной волной, и в спальню влетела пуля снайпера, которая ударила президента в затылочную область черепа. Пора было собираться в офис. В отделанном мавританским мрамором клозете он почувствовал специфический запах мускатного ореха, поскольку злоумышленники начали качать ядовитый газ циан через канализационную трубу. Потом он подошел к раковине и прикоснулся к крану, который находился под напряжением десять тысяч вольт. На скорую руку выхлебав кофе, в который были подмешаны сильные канцерогены, он стал выходить из квартиры, но, едва ступив за порог, был в упор расстрелян двумя неизвестными в масках из автоматического оружия иностранного производства. Это, впрочем, не помешало ему сесть в цвета мокрого асфальта "мерседес" и вместе с шофером и телохранителем взлететь на воздух по причине сработавшего взрывного устройства, заложенного в заднее правое колесо. Уже в своем офисе, вместо того чтобы открыть обычное служебное совещание, он оказался повешенным за шею посредством капронового шнура, привязанного прямо к люстре из дорогого венецианского хрусталя, а затем его расчлененное тело было выброшено из окна с шестого этажа и утоплено в обводном канале... Впрочем, по последним сведениям, уже вечером президента якобы видели в отделении реанимации не то 1-й городской больницы, не то института Склифосовского, а затем в морге тюремного госпиталя МВД.

Это во-первых... Во-вторых, существовала вопиющая разноголосица мнений относительно мотивов происшедшего. Ни для кого не было секретом, что покойный занимался не только активной экономической, но и политической деятельностью, представляя интересы то левых, то правых, баллотировался в Думу и числился одним из крестных отцов мафии, контролирующей 99% капитала российского теневого бизнеса. Им оборачивались и отмывались "грязные" деньги, отпускались льготные кредиты высокопоставленным чиновникам, конвертировалась валюта и тому подобное... И ребенку было ясно, что такая фигура устраивала далеко не всех. Вопрос в том - кого она не устраивала больше других?

И наконец, в-третьих. Возглавлявшееся президентом акционерное общество всего за несколько месяцев сумело принять от населения денежных вкладов, равных в сумме всему национальному богатству, включая полезные ископаемые. И что самое главное, слух о бесследном исчезновении всех денег распространился одновременно с известием о гибели президента.

Впрочем, известие об исчезновении денег оказалось не последним сюрпризом. Буквально в день похорон пополз дикий и ни с чем уж не соразмерный слух о том, что "покойник жив", а вот, где именно он находится, на этот счет пока не поступало никакой информации. Но уж, во всяком случае, не в шикарном, сделанном из редких пород дерева американском гробу с бронзовыми ручками и какими-то особыми двойными дверцами. Возникал глупый, но вполне законный вопрос - что же в данный момент находится внутри изделия, сработанного руками талантливых заокеанских мастеров?..

Начало заупокойной службы затягивалось. Якобы с минуты на минуту ожидалось прибытие какого-то высокого начальства. В напряженной тишине слышалось ядреное карканье нескольких ворон, круживших над куполом вокруг золотого креста.

Вдруг из распахнутых дверей храма, под своды которого уже успело набиться видимо-невидимо народа, раздался голос священника, произносившего слова молитвы внятно и на удивление обыденно.

Высокое начальство так и не прибыло. Зато со стороны метро "Бауманская" показалась громадная и странная процессия. Судя по всему, это были рядовые вкладчики. Кроме высоко поднятых над головами картонок с начертанным одним и тем же сакраментальным вопросом "Где наши деньги?", они несли символический гроб, который, хотя и был совершенно пуст, производил весьма удручающее впечатление, а также крышку гроба с изображенной на ней эмблемой акционерного общества. В мрачном безмолвии процессия приблизилась к храму и присоединилась к толпе.

К концу отпевания в толпе заметно возросли тревожные настроения, поскольку от уха к уху стал передаваться шепот, что, дескать, даже те, кому удалось проникнуть в храм, не могут с полной уверенностью утверждать, что именно лежит в настоящем гробу. Поэтому, когда отпевание закончилось, толпа вкладчиков и просто любопытных жадно подалась вперед, желая самолично заглянуть в гроб. Милицейские кордоны и оцепление "добровольцев" едва сдерживали напор.

Ярко светило солнце. Сухой, практически летний ветер не мог разогнать сгустившейся духоты, по причине которой (а также из-за нараставшей толкотни) голова у Маши чуть-чуть кружилась и все вокруг стало представляться как бы в легком сюрреалистическом аспекте.

Из церкви медленно потекла публика, и наметанный взгляд Маши фиксировал редкое скопление разного рода деятелей и знаменитостей. Здесь, естественно, присутствовали известные банкиры и финансовые гении, среди которых, кстати сказать, промелькнул и папаша Эдика. То, что и он окажется здесь, Маше как-то и в голову не приходило, и она вдруг смутилась, словно её застали за каким-то интимным делом. Впрочем, Светлов-старший её, пожалуй, не углядел, поскольку тут же исчез, скромно нырнув в сторону за спины коллег и их телохранителей. Иначе он бы, конечно, не отказал себе в удовольствии поглазеть, как его невестка зарабатывает любовь телезрителей вместо того чтобы подарить ему внука. Слава Богу, хоть Эдика не принесла нелегкая. Прямо скажем, мало удовольствия работать, глядя на физиономию, на которой всегда написано одно и то же желание...

Кроме элиты "новых русских", которых можно было легко узнать по интенсивных расцветок пиджакам и выполняющим функцию аксессуаров шикарным бабам, в потоке публики осанисто проплывали известные политики, депутаты и партийные бонзы всех мастей. Последние явно ощущали себя здесь не в своей тарелке, поскольку большое стечение народа вызывало у них рефлекторное желание выступить с какой-нибудь пространной, но зажигательной речью о разгуле преступности и правовом беспределе, однако рамки жанра обещали лишь возможность скупых соболезнований и безотносительных призывов наказать виновных.

Неожиданно массовым стечением на похороны президента отличилась творческая интеллигенция, а также деятели физкультуры и спорта. Маша заметила, как беспокойно заворочался на плечах бедняги-помрежа телеоператор, стараясь захватить в кадр побольше эстрадных певцов, композиторов, лыжников, хоккеистов и, конечно, артистов театра и кино. Последних собралось столько, что в какой-то момент Маше показалось, что она попала на престижный кинофестиваль и вот-вот появятся зарубежные звезды. Более того, ей почудилось, что в толпе, выходившей из церкви, мелькнул умасленный любовью девственниц и блудниц Микки Рурк...

Но это уже был полный бред - видно, ей слегка напекло головку - и Маша отвернулась и попыталась сконцентрироваться. Нужно было во что бы то ни стало изыскать возможность ринуться с микрофоном непосредственно к ближайшим родственникам и друзьям покойника. Если сегодня ей не удастся взять у кого-нибудь из них эксклюзивное интервью, то успех её дальнейшей карьеры будет под большим вопросом. Так, по крайней мере, ей казалось.

И такая возможность представилась.

Как уже было сказано, в толпе, значительную часть которой составляли взволнованные вкладчики, циркулировали самые тревожные слухи не только относительно истинных обстоятельств происшедшего с их президентом, но и относительно дальнейшей судьбы их вкладов. Не мог же, в конце концов, покойник взять их с собой! Или таки взял?! Короче говоря, когда в дверях храма показалась закутанная черной траурной вуалью одинокая вдова и начали подавать катафалк, толпа любопытных налегла чересчур сильно и на несколько секунд оцепление было прорвано. Десятка два особенно ажитированных вкладчиков ринулось к полированному гробу, словно и в самом деле вознамерившись выяснить, каково самочувствие покойника.

В этот момент Маша оказалась непосредственно около женщины в вуали, которая, видимо, в полуобмороке вдруг начала падать прямо на нее, а так как вся охрана была занята восстановлением порядка и оттеснением публики от катафалка, то Маше ничего не оставалось, как подхватить женщину в свои объятия.

- Благодарю вас, - пролепетала та.

Даже через вуаль просвечивала её убийственная бледность.

- Примите мои искренние соболезнования, - поспешно отозвалась Маша и бросила быстрый взгляд в сторону восседавшего на помреже оператора, который вместе с режиссером были блокированы толпой и оцеплением на некотором удалении от нее, но делали ей отчаянные знаки, что она в кадре и может начинать работу.

- Прошу вас, только два слова! - со всей возможной нежностью обратилась Маша к женщине, которую все ещё сжимала в своих объятиях.

Эту профессиональную просьбу она научилась выговаривать виртуозно - в любых вариациях и с учетом любой ситуации. Чтобы научить её произносить эти нехитрые слова, Артему Назарову пришлось немало потрудиться. Зато теперь она выговаривала их так проникновенно, словно они выходили из самого нутра - из её сердца, печенки, легких. Она могла обратиться с этой просьбой к кому угодно, не смущаясь никакими обстоятельствами. Даже если бы оказалась возле бьющегося головой о стену преступника, которому объявили, что его через пять минут расстреляют, она бы без запинки молвила:

- Прошу вас, только два слова!.. Однако далеко не всегда все шло так гладко.

- Я не хочу говорить с вами. Я вообще ни с кем не хочу говорить! всхлипнула вдова.

Вот тут-то Маше и пришлось пустить в ход все свое обаяние, а главное, способность мгновенно ориентироваться. Последнему не смог бы научить её никто - даже такой профессионал, как Артем Назаров. Это исключительно являлось её собственным природным даром.

Маша не только не делала никакой попытки выпустить вдову из своих объятий и передать кому-нибудь из её ближайшего окружения. Напротив, она ещё крепче обняла её и нежно поглаживала её дрожащие плечи, словно могла оградить от жестокости окружающего мира. Она извлекла откуда-то белоснежный платок и помогла утереть женщине слезы.

- Только два слова, - по-сестрински прошептала Маша, сознавая, что в настоящий момент обе уже находятся в прямом эфире и многие миллионы телезрителей наблюдают эту трогательную сцену.

- Хорошо, - прошептала в ответ женщина.

- У вас было ощущение, что должно произойти что-то подобное? спросила Маша.

Про себя она уже начала вести отсчет времени, зная, что на прямое включение отводится только шестьдесят секунд.

- Он не сделал никому ничего плохого, - ответила вдова. - Он и мухи не обидел.

- Что вы почувствовали, когда узнали об этом?

- Я подумала - это шутка. Он любил пошутить.

- А потом?

- Потом я поняла, что это не шутка.

- Где вы находились в тот момент? Вы его видели?

- Мне сказали, что у меня не будет неприятностей. Ни у меня, ни у детей. У нас ведь трое детей.

- Это связано с его работой? Ходят слухи, что...

- Мне сказали, что у меня не будет неприятностей! - повторила женщина, беспокойно озираясь.

В следующее мгновение Машу саму подхватили под руки и, оторвав от вдовы, мягко отволокли в сторону. Тем временем гроб уже погрузили в сверкающий черный лимузин, который, проследовав по коридору в толпе, занял место во главе длинного траурного кортежа, взявшего курс на Ваганьково. Маша взглянула на оператора и режиссера. Оба закивали:

- Снято!..

Когда кортеж исчез, толпа ещё некоторое время стояла словно в растерянности. Потом символический гроб, а также крышку от него бросили на тротуар и стали жечь с досады рекламные листки с портретом президента акционерного общества. Рядом с портретом были напечатаны таблицы, где указывались процентные прибыли по вкладам.

"Скоро начнут жечь и кредитные обязательства, как раньше жгли партбилеты", - подумала Маша.

К ней подошел режиссер, присланный из главной редакции, и сунул ей в руки текст, который нужно было зачитать перед камерой для завершения репортажа о похоронах.

Пробежав глазами заготовленный в редакции комментарий к чрезвычайному происшествию в акционерном обществе, Маша брезгливо поморщилась. Читать в эфир подобную дешевку после того, как ей только что удалось сработать эксклюзивное интервью с вдовой и миллионы телезрителей воочию увидели на своих экранах настоящее человеческое горе! Пусть эта женщина была вдовой президента акционерного общества, вокруг которого разрастался финансовый и политический скандал, - она была несчастной матерью, просто женщиной, к тому же, напуганной до смерти!.. При всем при том, в отличие от телезрителей и умников из редакции, всего несколько минут назад Маша собственноручно промакивала её слезы (самые настоящие, а не фальшивые!), видела её побелевшее лицо и полные ужаса глаза. Эта женщина доверчиво бросилась в объятия Маши, словно искала у неё защиту, а у нее, у Маши Семеновой, ещё хватило в такую минуту совести донимать несчастную идиотскими вопросами... Словом, если после всего этого, на фоне толпы вкладчиков со своими плакатиками-картонками и бумажными факелами, Маша начнет распространяться о правах человека и экономических реформах, действительно трагическая ситуация превратится в очередной фарс и пошлятину, а все её усилия сделать честный репортаж пойдут насмарку.

Этими соображениями Маша поделилась с режиссером.

- Вы только поглядите, что здесь написано! - воскликнула она и процитировала: "...покойный, которого отличала любовь к простому человеку и активная гражданская позиция, был бы рад увидеть столько благодарных лиц, которым он дал надежду на оздоровление нашей экономики..."

- Ну и что? - удивился режиссер.

- Как что?! Единственное, чему, я думаю, действительно был бы рад покойный, так это тому, чтобы не лежать в данный момент там, где нельзя, как говорится, ни сесть ни встать. И уж во всяком случае не был бы рад видеть эти "благодарные" лица... А те в свою очередь выглядели бы ещё более благодарными, если бы имели не "надежду на оздоровление", а надежду вернуть назад свои кровные денежки - хотя бы и без навара...

- Какая разница? - удивился режиссер, начиная раздражаться. - Просто отбарабань по бумажке этот чертов текст и дело с концом!.. Мне ещё лететь на пресс-конференцию в Дом правительства.

- Не стану я нести перед камерой эту чушь, потому что... - упрямо начала Маша, опуская микрофон.

- Ах не станешь... - перебил режиссер. - Тогда можешь считать, что твоего духа в эфире больше вообще не будет! Это я тебе по-дружески говорю.

Маша беспомощно оглянулась на оператора и помрежа, которые отвели глаза. Только на одну секунду она представила себе, что её действительно могут отстранить от эфира. Пусть даже не на веки вечные. Хотя бы ненадолго. Она только-только почувствовала прелесть работы. Что же ей останется - днем снова быть девочкой на побегушках, а ночью вымывать из себя въедливое семя Эдика?

- Ты меня поняла? - поинтересовался режиссер. Маша молча заняла позицию перед камерой и, поднеся микрофон к губам, прочла заготовленный текст.

- Снято, - кивнул оператор.

- Что и требовалось доказать, - сказал режиссер и, спокойно развернувшись, направился к служебному "рафику".

Глядя ему вслед, Маша ожесточенно притопнула ногой. Потом ещё раз. В результате подломился каблук. Выругавшись, Маша сунула микрофон помрежу и заковыляла по направлению к метро.

XVI

- Разрешите, я вам помогу? - услышала она рядом и почувствовала, как кто-то заботливо взял её под руку.

Досадливо поморщившись, она оглянулась и тут же ощутила, как щеки становятся красными.

На неё смотрел молодой и по-русски говорящий Микки Рурк. Та же кривая усмешка. Те же знающие апостольские глаза и высокий, практически гроссмейстерский лоб... Но иллюзия полного сходства сохранялась не больше нескольких секунд. Хотя очарование не исчезло.

- Не думаю, что ему теперь лучше, чем нам, - сказал он, очевидно имея в виду виновника сегодняшнего столпотворения.

Вместо ответа Маша сняла туфлю и занялась осмотром скособочившегося каблука.

- Черт, - проговорила она, держа ногу на весу. - И вот так целый день!

Он продолжал крепко держать её под руку.

- Борис Петров, - спокойно представился он.

- Какой ещё Борис Петров? - проворчала она. - Кто вы такой?

- Я служу в милиции. Мент, то есть, - так же спокойно ответил он

- Что-то непохоже, - снова проворчала она, но на этот раз уже не так строго.

- Тем не менее это так. - Он пожал плечами.

- Значит, почти коллеги, - улыбнулась она.

- Да, - просто сказал он. - Я вас узнал. Она молчала. Впервые её узнавали на улице.

- Когда я вас увидел на экране, - продолжал он, - мне сразу захотелось увидеть эти губы и эти глаза в естественных условиях. Я рад, что мне представилась такая возможность. Я думаю, что каждый мужчина, когда смотрит на вас, думает об одном.

- О чем же?

- Вы действительно этого не знаете? - удивился он с неподдельной наивностью и тут же усмехнулся своей кривой усмешкой.

И ему удалось-таки её смутить. Она промычала что-то нечленораздельное.

- Уверяю вас, - продолжал он, и в его тоне появились покровительственные нотки, - в этом нет ничего плохого.

Она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. Он ответил ей спокойным взглядом, в котором несомненно присутствовал нагловато-вульгарный оттенок. Как, впрочем, и у оригинала.

- Вам, конечно, говорили, что вы как две капли воды похожи на Микки Рурка, - сказала она, не то одобряя это сходство, не то осуждая.

- Только об этом и слышу, - усмехнулся он. - Мне это не мешает. И службе тоже.

- Ну об этом судить вашему начальству, - холодно заметила она

- Не спорю, - кивнул он, игнорируя похолодание. - Да! - с серьезным видом спохватился он, словно забыл сказать что-то очень важное, - ещё у вас прекрасная грудь. В этом смысле вы как две капли воды похожи на Мерилин Монро. Вам, полагаю, это тоже не мешает... А вот какого мнения на этот счет ваше начальство?

Его слова были нестерпимо пошлы, но зато от его рта Маша не могла оторвать взгляда.

Когда ей наконец это удалось, она кое-как присобачила каблук на прежнее место и надела туфельку.

- Как бы там ни было, - продолжал Микки Рурк, он же Борис Петров, - и вас, и меня свело здесь одно и то же общее дело.

- Ну не знаю, - сказала Маша Семенова. - То есть я хочу сказать, что не знаю, зачем здесь вы... Вы что, расследуете это дело? Вы собираете информацию? Может быть, у вас есть какие-то версии происшедшего? Вы из отдела по борьбе с организованной преступностью? Где вообще вы работаете?

Он сунул руки в карманы и рассмеялся.

- Вот это скорострельность! Нельзя ли помедленнее задавать вопросы?

- Можно и помедленнее, - насупилась Маша.

Он дотронулся до её руки, а она поспешила отстраниться.

- Я работаю в районном отделении милиции простым следователем, сказал он. - И никаких версий у меня нет. Вас только это интересует?

Маша Семенова снова остановила взгляд на его губах, но её, по-видимому, зациклило в репортерском режиме. По крайней мере, вопросы, которые выскакивали из нее, словно шарики, были довольно глупы.

- Так, значит, вы все-таки занимаетесь убийствами. А какими именно?

Он снова засмеялся.

- Просто убийствами. Убийствами со смертельным исходом.

- Я не совсем правильно сформулировала вопрос, Борис... - смущенно сказала она. - Я имела в виду... - начала она и запнулась.

Он снова взял её под руку, словно желая ободрить, и на этот раз она не отстранилась.

- Чем только не приходится заниматься, - серьезно сказал он. - В основном это бытовые преступления. Например, мать четверых детей вонзает в сердце мужу, которого должна была любить и почитать, кухонный нож, когда тот пропивает её обручальное кольцо. Это и понятно. Развод куда менее эффективен.

- Мужчины, конечно, не так жестоки.

- Отчего же. Случается, отец семейства душит жену, которую должен был любить и почитать и которая выпила лишний стакан портвейна, пока он выходил за спичками.

- Вот видите.

- Вижу. В семейной жизни главное - терпение.

- А вы сами-то женаты? - спросила Маша.

- Никак нет, - ответил Борис Петров и, слегка покраснев, быстро переспросил:

- А вы замужем?

- Естественно, - ответила она.

Он покраснел ещё больше, однако по-прежнему в упор смотрел на Машу, словно решив продолжать общение, несмотря на определенное разочарование по причине обнаружившегося дефекта.

- Вы не едете на Ваганьковское? - осведомился он.

- Нет, - сказала она. - На сегодня с меня хватит.

- Можно вас подвезти? - спросил он, показывая на её сломанный каблук.

Маша кивнула. Она словно заранее знала, что ответит согласием на подобное предложение. Проблема выбора как бы изначально отсутствовала. Единственное, о чем она думала, так это о его смелой и горячей ладони, которая поддерживала её под локоть.

- Куда прикажете? - спросил он, усадив её в свой милицейский "жигуленок".

- Если можно, на улицу Горького. Мне нужно купить новые туфли, сказала она.

- Можно, - энергично кивнул он, круто тронув машину с места.

- И вас не тошнит каждый день иметь дело с подобным, Борис? - спросила она, имея в виду его работу.

- А вас, Маша? - резонно поинтересовался он.

- Это наша жизнь, - вздохнула она.

- То-то и оно.

Машу уже не раздражала малосодержательность их беседы. Она любовалась, как его длинные поджарые ноги точными и едва уловимыми движениями касаются педалей, левая рука свободно управляется с рулем, а правая небрежно владеет рычагом переключения скоростей.

Пожалуй, они действительно жили общей жизнью, делали общее дело. Разница лишь в том, что Борис Петров не тащил за шиворот посторонних, чтобы те посмотрели, какое дерьмо ему приходится расхлебывать, а Маша Семенова ежедневно демонстрировала это самое дерьмо миллионам телезрителей да ещё и, зачастую, с дерьмовыми комментариями... Однако ж её не тошнило, и она не бегала по этой причине из студии в женский туалет.

Она искоса посматривала на нового знакомого, прекрасно понимая, что села к нему в машину только из-за его сходства с обольстительным американским актером.

Однако ей было совершенно непонятно, с какой стати её принесло на улицу Горького в кошмарно дорогой обувной магазин и зачем она купила дико дорогие туфли, выложив за них деньги, которые обязалась присовокупить к семейному бюджету. Как она объяснит Эдику, почему не отправилась в мастерскую и не отремонтировала туфли, которые можно было ещё носить и носить?.. Впрочем, она почему-то была уверена, что на этот раз не станет отчитываться перед супругом, а тот не отважится донимать её расспросами.

В машине Маша и не заметила, когда перешла с Борисом Петровым на "ты". Она осознала это только в магазине, когда, рассматривая в огромное зеркало новые туфли, услышала за своей спиной его восхищенный голос.

- Какая у тебя роскошная ...!

Это прозвучало с такой искренней непосредственностью, что Маша не потрудилась возмутиться.

- Лучше взгляни на туфли. Они тебе нравятся?

- Нет уж, - смущенно ответил он, - лучше я подожду тебя в машине...

И, ожесточенно толкнув сверкающую стеклянную дверь, вышел на улицу.

Она смотрела ему вслед и с удивлением чувствовала, как её трусики горячо увлажняются.

- Борис, - сказала она, усевшись рядом с ним на сиденье и крепко сжав бедра, - я опаздываю. У меня ещё срочная работа в студии...

Он коротко кивнул и направил машину в Останкино. Всю дорогу они молчали, а когда она собралась вылезти, он взял её за руку и хрипловато спросил:

- Ты когда линяешь с работы?

Маша пожала плечами. "Линять" или "уходить" - какая к черту разница? Если бы даже он выразился "по-матушке", это не остудило бы её разгоряченного лона.

- Может, сходим куда-нибудь... - предложил он. - В "Макдоналдс", что ли?

Только "Макдональдса" ей и не хватало для полного счастья. Тем не менее она кивнула. Выбора у неё не было. Что же, пусть сначала будет "Макдональдс". Ради такого дела она даже была готова посетить сосисочную у Савеловского вокзала.

- Я линяю в шесть, - сказала она.

- Понято, - кивнул он.

* * *

Борис Петров дожидался её после работы уже не на милицейском "жигуленке", а на личном. Голос его был все так же хрипловат. Может быть, даже немного больше, чем днем. А она ощущала все тот же жар.

- Кажется, наши планы изменились? - заметила она, сев в машину.

- Я решил, что лучше посидеть у меня, - сообщил он и, показав глазами на заднее сиденье, добавил: - Я думаю, ты проголодалась. Можешь начать прямо сейчас.

На заднем сиденье лежало несколько фирменных бумажных пакетов с гамбургерами, жареным картофелем и пирожками с грибами, которые ещё были теплыми и распространяли характерный запах.

- Я потерплю, - мужественно заявила Маша.

Почему это мужчина заранее считает себя вправе распоряжаться и во всем подавлять волю женщины? Последовательная и бескомпромиссная борьба с мужским насилием - вот что может оставить женщине шанс сохранить свою индивидуальность. Об этом они с Ритой Макаровой много говорили. Единственная ситуация, когда мужчине можно позволить подобную самонадеянность, - если до того, как он успел положить на женщину глаз, она сама решила его трахнуть. Маша была вынуждена признать, что сейчас был как раз такой случай.

- Ни в коем случае! - запротестовал Борис Петров.

Он взял один из бумажных, излучающих тепло пакетов с американской национальной жратвой и поместил его Маше на живот.

- Поедим, - предложил он, - и поедем.

Они слегка перекусили, причем он не делал попытки взять её за руку или положить ладонь на колено.

- Мы едем или нет? - не выдержав, поинтересовалась Маша.

Через десять минут они были у него дома.

XVIII

Борис Петров проживал в двухкомнатной "хрущебе" вместе с младшим братом, который в данный момент ещё не вернулся с вечерней смены на мебельной фабрике, и со слепенькой мамой, которая ушла к подруге поиграть в лото. Заходя в обшарпанный подъезд, Маша подумала о том, как удивилась бы её собственная мамочка - не говоря уж о прочих родственниках - если бы узнала, с какими мыслями заходит в сопровождении работника милиции в эту кошмарную пятиэтажку её холеная дочурка. Впрочем, "удивилась" - это слишком слабое слово. "Офигела" - подобный энергичный глагол из лексикона Бориса Петрова подошел бы больше.

Поднимаясь по засраной лестнице, по всем её тридцати девяти ступенькам, Маша ощущала нежную и сильную мужскую руку под своими ягодицами, то есть на той части тела, которая Борису Петрову показалась самой роскошной и за которую он теперь взялся с таким естественным видом, словно всего лишь придерживал даму, помогая подниматься по лестнице. Потом он отпер дверь и пропустил её в квартиру. Сделав два шага через крохотный коридорчик, она оказалась в спартански обставленной и очень чистой комнате. Маше показалось, что здесь пахнет свежескошенным сеном. Но потом она сообразила, что так, наверное, должно пахнуть там, где живут молодые мужчины.

Прежде чем присесть на широкую софу, застеленную красным клетчатым пледом, Маша сказала:

- Сначала мне нужно позвонить.

Борис молча указал на телефон, а сам вышел на кухню. Работа в милиции подразумевала наличие аналитического склада ума, и он мгновенно постиг смысл её фразы. В особенности оценил это её "сначала". Как-никак она была замужем, а значит, требовалось соблюсти определенные меры предосторожности. Это была своего рода оперативно-профилактическая деятельность, и Борис одобрительно хмыкнул.

Маша набрала номер Эдикова офиса и дождалась, пока перечница-секретарша прогнусавила:

- Добрый день, вас слушают.

- Добрый вечер, Серафима Наумовна. Позовите, пожалуйста, Эдика.

- Простите, а кто его спрашивает?..

Якобы за два года нельзя было научиться распознавать по телефону Машин голос. Не говоря уж о том, что последнее время Маша регулярно вещала стране с телеэкрана.

- Это его жена, Серафима Наумовна, - терпеливо ответила Маша.

Она бы ничуть не удивилась, если бы её тут же переспросили: "Простите, какая такая жена?", и перед её мысленным взором нарисовался образ секретарши - высохшей и, по слухам, чрезвычайно активной в сексуальном отношении пожилой дамы с химически-рыжими волосами, похожими на мокрую вату, и кроваво-красным маникюром. Плюс короткие кривые ноги, обтянутые черными сетчатыми чулками.

- Это Маша Семенова, - прибавила Маша, не удержавшись.

Вообще-то Серафима Наумовна была очень дельной секретаршей - так сказать, старой закваски. Она в совершенстве владела машинописью и стенографией, а с бумагами управлялась так лихо, что на её локтях так и мерещились профессиональные нарукавники. Она досталось Эдику от его папаши как бы в качестве ценного подарка в ознаменование открытия собственного дела. Расстаться с секретаршей у Светлова-старшего были веские причины. Не так давно Серафима Наумовна похоронила мужа, в память о котором на её жилистой шее осталась нитка крупного жемчуга и кулон с изумрудом, и теперь, в качестве новоиспеченной вдовы, находилась в состоянии интенсивной брачной активности и вознамерилась приобрести ещё одного супруга, чем до смерти напугала Светлова-старшего. Он-то ведь ещё был не вдовец.

- Эдуард Михалыч занят на коммерческих переговорах, - с уморительно ледяной любезностью сказала секретарша. - Вы можете подождать?

- К сожалению, Серафима Наумовна, у меня сейчас важное интервью, а затем монтаж материала, - вздохнула Маша. - Будьте так любезны, передайте Эдику, что я постараюсь вернуться к одиннадцати.

- ...интервью, монтаж материала... - как эхо повторила секретарша. - Я записала. Что еще?

- Пусть не скучает.

- Это все?

- Да, Серафима Наумовна. Душевно вам признательна, - улыбнулась Маша и положила трубку.

На душе у нее, однако, было неспокойно, а по телу прокатывалась легкая дрожь. Не то чтобы она чувствовала себя преступницей-рецидивисткой. С точки зрения морали и нравственности, а тем более уголовного права, она была вполне чиста. В конце концов, ведь не развращала неё она малолетних и не совокуплялась с животными! Грех же супружеской неверности, по её твердому убеждению, целиком и полностью искупался тем, что она вообще терпела подобные брачные узы... Источник её волнения не имел никакого отношения к чувству вины и заключался совершенно в другом. Машу смущало, что на этот раз и, кажется, впервые в жизни она сближалась с мужчиной не потому, что тот достаточно настойчиво добивался возможности заняться с ней любовью, а потому что она _сама_ хотела с ним переспать.

В этот момент появился Борис Петров с бутылкой хорошо охлажденной водки и рюмками.

- Дернем, - деликатно предложил он, понимая состояние Маши. - А потом потанцуем.

Маша всегда ненавидела водку, но сейчас с благодарностью опрокинула рюмку одним большим глотком, который показался ей глотком очень горячего чая и мгновенно истребил как дрожь, так и всяческое смущение. Закусывали ещё не остывшей снедью из бумажных пакетов от "Макдональдса".

Борис Петров включил магнитофон и протянул Маше руку. Оказывается, он был большим поклонником тяжелого рока. Тонкие блочные стены завибрировали от низких частот, а стекла зазвенели от верхних.

Несмотря на сумасшедший ритм музыки, Борис и Маша танцевали медленный танец. Маша сразу устроила голову на плече у партнера. Голова у неё кружилась так приятно, словно она пила не водку, а шампанское. По причине приятно нарушенной координации она сбросила свои новые дорогие туфли. При каждом темпераментном барабанном пассаже Борис все крепче прижимал её к себе - так что её носки уже едва доставали до ковра.

Исполнение подобного интимного танца способствовало тому, что очень скоро Маша сделала для себя весьма важное открытие. Бориса Петрова, в отличие, скажем, от Эдика Светлова или господина Зорина, можно было по праву наградить эпитетом "арабский жеребец". Далее более того. Это был просто-таки какой-то наш родной Сивка-бурка "встань-передо-мной-как-лист-перед-травой". Погрузившись в свойственные ей философские размышления, Маша не преминула отметить, что две коннозаводческие характеристики существенно между собой различались. Говоря научным языком, градации фаз распределялись от нулевой точки абсолютного покоя - к промежуточным состояниям - вплоть до функциональной готовности. Однако в данном случае можно было и не быть профессором сексологии. Элементарный эмпирический опыт убеждал в том, что через плотную ткань мужских брюк прощупывался именно Сивка-бурка. Если арабского жеребца можно было идентифицировать, так сказать, постольку поскольку, то легендарный подвид жеребца ощущался просто как таковой и ни с чем не сравнимый - без всяких оговорок. Музыка продолжала греметь.

- Ну как? - спросил Машу Борис Петров.

В вопросе содержалась некоторая неопределенность, и Маша решила, что он касается предмета её размышлений.

- Беру не глядя, - ответила она.

Потом без всякого контрапункта они вдруг начали целоваться и целовались до тех пор, пока Маша не почувствовала, что вся она превратилась в один огромный рот. Только когда губы Бориса опустились ниже и тронули её левый сосок, она обнаружила, что уже раздета по пояс. Безотчетно подавшись вперед, она направила грудь к его приоткрытому горячему рту и в следующий момент почувствовала, что превращается в один зудящий, словно пронизываемый слабым электрическим током сосок.

Логика развития событий привела к тому, что после цепочки превращений, во время которых Маша становилась то ступней, то ягодицей, то пупком, она вдруг осознала, что совершенно обнаженная лежит на софе, покрытой красным пледом и ощущает себя одним бесконечным, вселенским лоном, раскрытым навстречу всем галактикам. Более того, с несказанным изумлением она обнаружила, что уже успела принять в себя все то, чем был Борис. Все нарождающиеся млечные пути сплелись в единый вихрь и достигли заветного центра, где сотворялись новые миры.

Космическая одиссея Маши Семеновой длилась ни много ни мало - часа два с половиной. Почувствовав себя снова на грешной земле, а вернее, на софе, покрытой клетчатым пледом, в объятиях мужчины, с которым она познакомилась на похоронах всего несколько часов назад, Маша не испытала ничего, кроме приятной истомы, и благодарно погладила мускулистое тело, которое, надо думать, изрядно утомилось после непрерывной гонки за космическими наслаждениями. Маша была уверена, что стоит ей только "крикнуть-свистнуть" и скачки возобновятся в том же былинном аспекте, однако решила, что пора, как говорится, и честь знать.

- Что это? - спросила она, услышав какие-то звуки со стороны кухни.

- Брат вернулся с работы, и мама поит его чаем, - ответил Борис Петров.

- Посмотри, что с моей щекой, - попросила она. Он притронулся кончиками пальцев к её подбородку, и она вздрогнула от саднящей боли.

- Я, кажется, поцарапал тебя своей щетиной. Не мажь ничем, пусть само подсохнет, - как ни в чем не бывало сказал он и тут же пообещал: - В следующий раз обязательно побреюсь!

- Я надеюсь, - проворчала Маша. - А теперь проводи меня в ванную.

Он легко перекатился на бок, и она смогла из-под него выбраться и встать с постели. Колени у неё дрожали.

- Хорошенькое дело, - смущенно улыбнулась она, прижимая к груди одежду, - даже колени дрожат.

- Понято, - бодро сказал он и, вскочив следом за ней, легко подхватил на руки.

Она не успела опомниться, как он распахнул пинком ноги дверь и донес её на руках до ванной. У неё перед глазами промелькнула кухня и сидящие за столом мать и младший брат Бориса. Слепенькая мать, держа в руке вилку с котлетой, недовольно шарила невидящим взглядом в пространстве, а олигофренического вида юноша улыбался открытым ртом и, тряся головой, радостно приветствовал голого старшего брата и его голую подругу.

Когда, приведя себя в порядок, Маша осторожно вышла из ванной, то увидела, что Борис Петров, даже не потрудившись надеть трусы, уже сидит за семейным столом и что-то жует.

- Давай, подсаживайся! - пригласил он широким жестом.

На столе, кроме водки, появилось несколько бутылок пива.

- О нет! - затрясла головой Маша, попятившись к двери. - Мне пора линять!

Накачанная семенной жидкостью Бориса Петрова, которая, видимо, пропитала даже речевой центр, расположенный у неё в мозгу, Маша переняла и соответствующий лексикон.

- Ну хотя бы поздоровайся, - попросил Борис.

- Да-да, - пролепетала она. - Добрый вечер! Очень приятно познакомиться... Отопри мне, пожалуйста, Борис!

- Она не заразит нас СПИДом, Боря? - сурово поинтересовалась слепенькая мама.

- Что ты, мама, - успокоил её сын. - Я же у неё первый.

- А я тебя видел! Ты оттуда! - вдруг воскликнул младший брат, тыча пальцем то в экран телевизора, то в Машу.

- Ага! - гордо усмехнулся Борис. - Она оттуда. - Подожди тридцать секунд, - сказал он, обращаясь к Маше. - Я тебя подвезу.

- Приходи еще, - сказал ей младший брат.

- Обязательно, - кивнула она.

- Он что, у тебя правда первый? - спросила её слепенькая мама.

- Сегодня - да, - призналась Маша и выскочила за дверь.

. За удовольствия нужно платить.

Однако Борис Петров нагнал её, когда она ещё не успела выбраться из подъезда.

- Я же сказал, что подвезу! Она покорно села в машину.

- Ты же пил, - робко напомнила она, когда он усаживался за руль.

- Не больше, чем ты, - пожал он плечами.

Они благополучно доехали до дома на Пятницкой улице. Окно спальни было освещено. Эдик, похоже, ещё не спал.

- Ты, наверное, решила, что тебе больше не стоит со мной встречаться? - спросил Борис Петров.

- Я замужем, - сказала Маша, подразумевая именно это.

- Я уже в курсе.

- И тебе не все равно... быть со мной?

- А что тут такого? Разве нам было плохо?

Какие он вынес впечатления из их общения - об этом она судить не могла. Но что касается её, то и теперь слабые электрические заряды то тут, то там мучительно-сладко зудели в её теле.

- Значит, увидимся? - подмигнул он ей и, притянув к себе её голову, нежно поцеловал в губы.

Больше его ничего не интересовало.

- Конечно, - вздохнула она и, вылезая из машины, оглянулась, чтобы ещё раз посмотреть на этого красивого и счастливого мужчину, с которым, вне всяких сомнений, ещё неоднократно будет заниматься любовью, ничуть не смущаясь тем, что ему-то эта ситуация видится несколько под другим углом, а именно: "Как славно лишний раз перепихнуться с замужней телкой с телевидения, часом, не еврейкой ли..."

Это было написано на его красивом нагловатом лице, и все-таки, повинуясь неискоренимой женской потребности, Маша искательно заглядывала ему в глаза и старалась найти в них признаки настоящего ответного чувства. "Он тоже в меня влюбился! - убежденно говорила она себе. - Но не скажет об этом, потому что эти глупые слова для него пустой звук..."

И, надо сказать, она была недалека от истины. Он конечно её любил. Он вообще любил хороших людей. А плохих не любил. Как всякий нормальный человек... Это ведь у неё было не все в порядке с мозгами.

- Я тебе позвоню, - бросила Маша на прощание.

- Годится, - ответил он и добавил: - Но будешь молчать больше двадцати четырех часов, придется вызывать тебя повесткой. Я ж не железный.

Значит, все-таки будет скучать, обрадовалась она.

- Но если снова будешь небритым, - пошутила она, - больше не увидимся. Разве я могу показываться в эфире с таким подбородком. Зрители подумают Бог знает что...

- Подбородок чепуха! - не замедлил усмехнуться Борис. - Ты лучше на свои локти и коленки полюбуйся!

Взглянув вниз, Маша в ужасе всплеснула руками.

- Тебе смешно!..

Поднимаясь в лифте, она подумала: семь бед один ответ. Давно пора объясниться с Эдиком. Входя в квартиру, она призвала на помощь всю свою решительность. Она прошла прямо в спальню - как ей показалось, уверенной и даже развязной походкой.

Эдик и правда не спал. Он лежал животом поперек их царской кровати из голубого гарнитура и в руках у него был калькулятор. Погруженный в какие-то расчеты, он время от времени делал пометки в записной книжке.

- Эдик... - начала Маша.

- Погоди, - нетерпеливо отмахнулся он. Маше пришлось ждать.

- Эдик, - снова начала она, чувствуя, что падает духом, - на похоронах я сломала каблук, а потом...

- Секундочку, - попросил Эдик. Она переминалась с ноги на ногу.

- Готово! - воскликнул Эдик, откладывая калькулятор.

- Теперь ты меня можешь выслушать? - спросила Маша.

- Давай, - нетерпеливо кивнул он, продолжая смотреть в записную книжку, - рассказывай быстрее. Что там с твоим каблуком?

- Я сломала каблук, а потом познакомилась с милиционером.

- Что дальше?

- Он подвез меня в магазин, и я купила новые туфли...

- Могла бы и старые подбить! - проворчал Эдик. - Что еще?

Не в силах продолжать, Маша молча указала на свой подбородок.

- Это аллергия, - уверенно констатировал он.

- Ты думаешь? - вздохнула она и показала ему свои локти.

- Ты пьешь слишком много кофе на своем телевидении.

- Ты думаешь? - повторила она и, приподняв юбку, показала колени.

- Надо намазать каким-нибудь кремом, - посоветовал Эдик со знающим видом.

Поднимать юбку выше у Маши уже не хватило духа.

- Но сначала иди сюда, - продолжал супруг, - я тебе кое-что покажу! Знаешь, что это такое?

Она присела на кровать и тупо взглянула на его цифры. Потом пожала плечами.

- Я рассчитал твой менструальный цикл на три месяца вперед, - просияв, сообщил Эдик. - Я вычислил все дни, когда ты наиболее склонна к зачатию.

- И зачем, спрашивается?

- Как это зачем? Чтобы быть уверенным, что ты забеременеешь. Предупреждаю тебя, я полон решимости довести это дело до конца. Я нашел твою проклятую диафрагму и спустил её в унитаз!

Эдик храбрился. В его голосе слышалась явная неуверенность. Он не знал, как может отреагировать жена на его смелую инициативу. Он ожидал бурной реакции с её стороны и даже подготовил некоторые упредительные меры. Поэтому его удивило, когда Маша лишь вяло замотала головой, словно не понимая, о чем речь.

- Ты меня поняла? - поинтересовался он. - Я буду копить силы и спать с тобой только в строго определённые дни. Тогда уж я буду стараться, обещаю тебе. Кроме того, тебе нужно будет пользоваться специальным термометром. Я все узнал. - Он потянулся к ночному столику и показал ей новоприобретенное приспособление. - Анальное измерение температуры требует большой точности. Мы будем рисовать соответствующий график...

Ему и в голову не могло прийти, что ещё три месяца тому назад она порешила прибегнуть к собственным упредительным мерам и свести его шансы к нулю. Она начала принимать новейшие и надежнейшие противозачаточные пилюли, которые хранила, конечно, не дома, а в сейфе на работе.

В настоящий момент её волновало совсем другое.

- Прекрасно, - милостиво кивнула она. - Не забудь только, пожалуйста, и меня предупредить, когда у нас с тобой очередное ответственное мероприятие...

- Как раз сегодня! - торжественно сообщил Эдик. - Только сначала, любовь моя, нужно измерить температуру... - добавил он, взяв её за руку с намерением тут же и приступить к делу.

Несколько секунд она находилась в столбнячном состоянии от изумления, а придя в себя, процедила ледяным тоном:

- Сам засунь его себе в...

Было ясно, её речевой центр все ещё находился под воздействием известных факторов.

XIX

- Наблюдая за твоей "семейной" жизнью, я иногда испытывала ужас, призналась Рита, закуривая. - Мне казалось, что ты вообще никогда не бросишь Эдика, Это могло тянуться вечно...

- Нет, что ты! - поежилась Маша. - Рано или поздно я бы от него ушла. Просто мне нужно было поднабраться уверенности в себе. Почувствовать себя профессионалом.

- А по-моему, ты всегда верила в свою звезду, чтобы опасаться, что развод или другие личные дрязги как-то отразятся на твоей работе.

- Это так только со стороны кажется, - вздохнула Маша. - А впрочем...

- Интересно, - вдруг сказала Рита, - этот твой полковник Волк возбуждает в тебе те же чувства, что и Борис?

Маша немного помедлила, а потом задумчиво проговорила:

- Нет, с ним все по-другому... Но в Бориса я тоже была влюблена. Определенно. Если ты именно это имеешь в виду. Ведь он открыл мне то, о чем я и понятия не имела... Как будто с самого начала я знала, что сама этого добиваюсь. Можно сказать, я вела себя чисто по-мужски. Ведь это для мужчин постель - главная награда за труды. Для женщин - это нечто такое, без чего, как многие из них считают, можно и перебиться. Женщины стремятся к таким вещам, как любовь, уважение и замужество. Причем, если им предлагают руку, они почему-то считают это основным признаком хорошего к себе отношения... А Борис, он мне открыл...

- Интересно, - снова сказала Рита, - что такого он сподобился тебе открыть, кроме оргазма?

- Господи, Рита! - покраснев, улыбнулась Маша. - Для тебя нет ничего святого!

- Если оргазм - это святое, то прошу прощения... - усмехнулась Рита. Тогда мне тебя просто жаль.

- Допустим, ты права, но... - вздохнула Маша.

- Конечно, я права.

- Но все-таки это не такой уж и пустяк.

- А кто говорит, что это пустяк? Я только хотела поинтересоваться, как у тебя обстоит дело с этим "не пустяком", когда ты общаешься с полковником. Не тот ли самый "не пустяк" открыл тебе Борис? Если ты затрудняешься ответить на такой простой вопрос, то ты глупая девчонка и больше ничего!

Маше никак не хотелось выглядеть в глазах подруги глупой девчонкой, и, озадаченная, она погрузилась в размышления об этих двух мужчинах.

Ей даже в голову не приходило, что их можно сравнивать. Однако Рита Макарова настаивала, что только так с мужчинами и следует обращаться. Если не хочешь лишиться своего последнего бедного умишка. Они этого заслуживают. Нельзя же, в самом деле, переспав с мужчиной, делать вид, что все прочие мужчины на свете вообще перестали для тебя существовать. Тогда это становится весьма похоже на добровольное сумасшествие - вроде алкоголя. Если бы Маша могла вообразить, какому придирчивому, разветвленному, циничному и бессовестному анализу и сравнению с другими женщинами подвергают мужчины свою партнершу, в том числе и её, конечно, у неё бы просто волосы дыбом встали.

Итак, эти двое.

Во-первых, Борис много моложе полковника. Почти её ровесник. Несмотря на то, что она не только была замужем, но даже успела родить, оргазм как таковой оставался для неё вещью в себе. Во-вторых, она и теперь не сомневалась в том, что влюбилась в Бориса всей душой. Хотя в тот момент её душа занимала весьма специфическое, в анатомическом смысле, местоположение. И никаких мыслей по этому поводу у неё поначалу не возникало. В тот странный день он действительно вылепился для нее, словно материальное воплощение наивных девичьих фантазий. Это проявилось даже в его сходстве с известным киногероем. Все, что у неё было, это её физические ощущения, которые по сравнению с гигиеническим мастурбированием представлялись сказочным откровением. Именно ради таких ощущений большинство женщин готовы навлечь на себя любые неприятности. Именно так начиналось у неё и с Волком... И все-таки с Волком с самого начала все складывалось иначе. Дело не в том, что душа сменила местоположение. Дело в том, что, даже теряя рассудок, Маша продолжала сознавать, что находится в объятиях _определенного_ мужчины. И это было самым главным. Используя расхожий технический термин, можно сказать, что то, чем они занимались, было, конечно, ничем иным как сексом. Но они занимались этим, не закрывая глаз. Они смотрели друг другу в глаза, потому что видеть наслаждение в глазах друг друга было важнее, чем пережить его самому... С логической точки зрения в этом было нечто парадоксальное. Разве можно назвать счастьем то, что можно увидеть, потрогать? То, что поддавалось осмыслению и осознанию?.. Чувствовала ли Маша себя счастливой с Борисом? Она просто забывала обо всем на свете, словно находясь в припадке любовной эпилепсии. Если экстазное беспамятство и воссоединение с природой-матушкой и есть счастье, то Маша испытала его. Почему же тогда мучительные терзания, которые преследовали её при мысли о Волке, были несравнимо милее чувственного забвения, которым она упивалась с Борисом?

- Одно могу сказать, - сказала Маша, - с Борисом я не ведала никаких сомнений...

- Ага, - сказала Рита, - значит, ты все-таки допускаешь, что, кроме плотских удовольствий, ты не познала с ним всех тайн Вселенной?

- Конечно, нет. Но, ей-богу, как это ни смешно, мне казалось, что лучше, чем с ним, уже и быть не может.

- Лучше и быть не может?

- Ну да, я готова была заниматься этим без конца... Понимаешь меня?

- Что ж тут не понять! - пожала плечами Рита. - Борис был пылким мужчиной и к тому же не испорчен никакими практическими соображениями. Ты обрела с ним то самое, за чем нам, бедным твоим соплеменницам, приходится обычно ездить аж на Черноморское побережье...

И снова Рита была права.

- Только, пожалуйста, - продолжала она, - не говори, что между вами было нечто большее!.. Не рассказывай мне сказки про загадки женского оргазма!

- Неужели ты и правда считаешь, что все так просто? - изумилась Маша.

- Не так просто и не так сложно.

- Неужели ты думаешь, что можно что-то испытать с мужчиной, который понятия не имеет, что требуется женщине...

- Ничего я не думаю! - прервала Рита. - Мне лишь обидно, что мы, женщины, допустили, что теперь проблемы нашего собственного оргазма берутся обсуждать все кому не лень. Видно, тебя Бог миловал. Тебе не попадались умники, которые лучше тебя знали, что такое твой оргазм.

- Ну да! - почти обиделась Маша. - Что, думаешь, мне меньше твоего досталось? Ты не жила с Эдиком! Он был в этом вопросе настоящий эксперт. У него имелось наверное штук сто научных определений оргазма, и каждое звучало в его устах как приговор моему нежному пугливому орга...

- Ладно, - улыбнулась Рита, - не будем меряться своими неудачными оргазмами. Но Борис, я полагаю, даже не читал ни о чем подобном и понятия не имел о том, как к этому делу подходить с научной точки зрения?

- Упаси Боже! - воскликнула Маша.

- То-то и оно. Представляю, как ты на него набросилась.

- Еще бы! - призналась Маша. - Я ведь у Эдика была вроде подопытной лягушки. Он на мне эксперименты ставил - и так и сяк исследовал мою женскую чувствительность. Мы с ним словно совместную диссертацию писали: "Есть ли у женщины оргазм?" Но при этом я-то была у него подопытным животным, в которого втыкали электроды. Сколько я от него натерпелась! Его эксперименты я ещё кое-как сносила, но вот от его ночных лекций мне хотелось на стену лезть...

- Мне эти игры знакомы, - рассмеялась Рита. - Мой первый муженек бывало начнет меня просвещать - да с таким апломбом, не остановишь. Вот, дескать, какие известны способы достижения женского оргазма - клиторальные, вагинальные, оральные, анальные... Словно меню читает. С ума сойти можно! А меня ничто не берет - хоть убей. Я уже сомневаться начала - нормальная ли я женщина. Может, у меня чего не так?..

- Вот-вот, и я тоже! - подхватила Маша.

- Бедные женщины! - воскликнула подруга.

- Несчастные создания! - в тон ей заметила Маша.

Проникнувшиеся чувством солидарности, подруги обнялись и улыбнулись.

- И все-таки оргазм для женщины - это ещё не все! - заявила Маша.

- Конечно, не все. Не то что для мужчины.

- Это и понятно. Иначе бы род человеческий пресекся. Поэтому они так и усердствуют. Если им не удается кончить, им кажется, что наступает конец света. Наверное, "Апокалипсис" писался именно в этих обстоятельствах...

- Ну-ну, не гневи Бога, - предостерегла Рита. - Что если лишишься оргазма?

- Что ты! - суеверно испугалась Маша. - Это все-таки неплохая штука.

- Можно даже сказать, хорошая штука.

- Отличная.

- Однако, согласись, даже когда вдруг открываешь, что это существует и ты можешь его испытывать, это не кажется таким уж божественным откровением, - посерьезнев, сказала Рита. - Вот он был. А вот его и нету...

- Сначала я поражалась фантастической чувственности Бориса. А он просто вообще ни о чем таком не задумывался. Делал свое дело - и точка. Делал то, что ему доставляло удовольствие. И, пожалуй, единственное его достоинство было в том, что, кроме всего прочего, ему доставляло удовольствие доставлять его мне... Это так легко спутать с любовью!

- Если никогда не знала, что это такое, - резонно заметила Рита. Любовь не заменишь никаким сексуальным усердием. На то мы и женщины.

- Я понимаю, к чему ты клонишь. Хочешь сказать, что заниматься любовью с Борисом было для меня все равно что мастурбировать, баловаться со стимулятором.

- Что-то вроде того. Только это твои собственные слова.

- Я не это имела в виду. Я только хотела сказать, что такой простой парень, как Борис, был замечательным любовником. Вот и все.

- Ну, это известная теория. Чем проще мужчина, тем интересней с ним трахаться. Если хочешь быть счастливой, подружись с гусаром.

- Да, я знаю, говорят, чем умнее мужчина, тем он злее. В предельном случае вообще теряет способность любить, становится импотентом.

- А, - махнула рукой Рита, - все это бабья болтовня! Тут нет никакой системы. Скорее, все наоборот. Злой мужик, конечно, может быть одновременно умным, но чаще теряет не способность любить, а что ещё хуже - желание любить, однако потенции у него при этом почему-то хоть отбавляй... Признайся, - вдруг поинтересовалась она, - у тебя с твоим полковником всегда все проходило по первому классу?

- Да в общем нет, - честно ответила Маша. - Но это как бы и неважно... - призналась она и сама поразилась своим словам.

Вернее, тому, что значил для неё этот мужчина. Рита Макарова задумчиво разглядывала подругу, а потом спросила:

- Ты хоть понимаешь, дурочка, что, может быть, действительно в него влюбилась?

- Увы, - обреченно вздохнула Маша. - Ах если бы я встретилась с Волком хотя бы на два года пораньше! - вырвалось у нее.

- Да ты бы просто не осмелилась на него взглянуть! - проговорила Рита, немного помолчав. - Ты бы бежала от него, зажмурив глаза от страха, словно он не мужик, а и впрямь настоящий волк. Ты ведь во многих отношениях была ещё ребенком, а с ним может совладать только взрослая женщина.

- Я уже была женщиной! - запротестовала Маша. - Я даже едва не стала матерью...

- Дело не в этом, киска, - ласково улыбнулась подруга. - Стать женой и матерью ты, конечно, уже была способна... Но он, пожалуй, ищет в женщине нечто большее. Да и сам способен на большее, чем существовать в этой жизни в качестве отца и мужа. Он - мужчина, который требует от женщины очень многого и к которому обычные мерки не подходят. Разве я не права?

- Ты всегда права, - тихо сказала Маша. - Он как раз такой мужчина.

- Я это сразу почувствовала. Впрочем, и ты теперь стала совершенно такой женщиной.

- Ты хочешь сказать, что теперь я не боюсь любить по-настоящему?

- Вот-вот. А главное, полюбив по-настоящему такого мужчину, ты так просто его не бросишь.

- Как просто?

- Как Бориса.

- На то были причины, - сказала Маша и немного покраснела. Изменились обстоятельства...

- Знаю, знаю! - улыбнулась подруга. - После того, как тебя избрали лучшей тележурналисткой года, ты почувствовала себя настоящей профессионалкой, и это придало тебе больше уверенности как женщине.

- По крайней мере, мне было уже не страшно за свое будущее. Я знала, что если даже потеряю мужчину, у меня останется интересная работа.

- Да уж, - хмыкнула Рита, - работа интересная, спору нет...

XX

На дворе стояло бабье лето, в родном государстве наблюдалось если не совершенное, то относительное затишье. Люди словно слегка очувствовались. Банкиры удвоили охрану, а до журналистов ещё дело, видно, не дошло. Новостей не было никаких - оставалось только сидеть плевать в потолок и мечтать о том, как пораньше слинять со студии и поскорее оказаться в постели любимого

Подставив нос последним теплым лучам, Маша Семенова предавалась приятным воспоминаниям и смелым фантазиям. Телефонный звонок застиг её практически в самый кульминационный момент.

- Это Маша Семенова? - спросил Борис.

- Это Маша Семенова, - радостно ответила она.

- Слушай, Маша, - начал он в своей обычной, словно ему все до фонаря, манере старшего оперуполномоченного. - У нас тут такая хреновина. Один шизик со стволом и гранатой заперся в квартире да ещё держит там трех женщин. Только начали с этим разбираться.

Первой её мыслью было, что лечь с ним сегодня в постель не получится или, по крайней мере, это откладывается на неопределенное время - пока он не пресечет противоправные действия.

- У него в квартире две канистры с бензином, и он грозится спалить весь дом, - сообщил Борис.

Вместо здорового и активного секса открывалась неутешительная перспектива очередной ссоры с Эдиком, который будет лезть к ней со своим анальным термометром, а ей придется ожесточенно отбиваться. Предложить Эдику развестись у неё по-прежнему не доставало мужества, а тот словно это чувствовал и на ночь глядя заметно наглел.

- Этот шизик бывший афганец, - продолжал Борис. - Контуженный, лет десять назад лежал в психушке, что ли. До сегодняшнего дня сидел тихо. Работал в мастерской для инвалидов - штамповал на прессе какие-то железяки. Ну, у них там, видно, тоже приватизация, акционирование и всякое такое. Может, чего-то там наболело у них, у инвалидов, - вот он и заперся теперь с женой, тещей и сестрой жены. Грозится убить их и себя. Такой вот, судя по всему, социально-экономический конфликт с политическим уклоном. Ну, в общем, ты понимаешь...

Что ж тут не понять. Еще одна грустная история о ветеране Афганистана, которого лечили не долечили, который пристроился вкалывать со своими бедолагами-инвалидами, но его и там достали. Теперь, если с ним не договорятся деятели из собеса, в дело пойдут братишки-омоновцы... Словом, сюжет для небольшого репортажа.

Едва Маша раскрыла рот, чтобы выложить на этот счет свои соображения, как вдруг Борис Петров сказал:

- Но главная моя проблема - это ты.

- Ничего страшного, Боря, - успокоила она его, хотя у неё самой на душе кошки скребли, - работа есть работа. Увидимся завтра...

- Проблема не в этом, - медленно проговорил Борис. - Этот шизик пообещал сдаться, если приедешь ты. Он выйдет, если сначала ты с ним поговоришь...

- Я?!

- Ну да.

В эту самую секунду в отдел новостей влетел взъерошенный Артем Назаров.

- Хватит трепаться! - задыхаясь от волнения, прервал он. - Есть важный разговор!

- Погоди, - отмахнулась Маша. - У меня тут, кажется, тоже интересные новости. Я только что узнала, что...

- Хватит трепаться! - повторил Артем, повышая голос. - Речь идет о заложниках!

- Значит, ты уже в курсе? - удивилась она. - Вот тут мой хороший знакомый - оперуполномоченный - как раз объясняет мне, что там необходимо мое присутствие.

- Ах, он тебе объясняет... - не то от изумления, не то от возмущения задохнулся Артем.

- Боря, милый, - сказала Маша, - расскажи поподробнее, в чем там дело...

- Дай мне его! - загремел Артем, выхватывая у неё трубку. - Он-то мне и нужен!.. Борис, - крикнул он в трубку, - это Артем Назаров, заведующий отделом новостей. Так что вы, говорите, намерены предпринять?

Таким образом прекрасным теплым днем бабьего лета Маша Семенова смирно сидела за своим рабочим столом, на край которого уселся Артем Назаров, её непосредственный начальник, и слушала, как этот последний беседует с оперуполномоченным Борисом Петровым, её нынешним любовником. Причем разговор мужчин шел именно о ней, о Маше. С обычной мужской обстоятельностью и хладнокровием мужчины обсуждали вопрос о том, как будут развиваться события, если удовлетворить требование террориста, и высчитывали процент вероятности того, что отчаявшемуся ветерану все-таки придет охота взорвать гранату и две припасенные канистры с бензином вместе с Машей. Причем поинтересоваться мнением самой Маши на этот счет им, кажется, даже в голову не приходило.

- Можно реплику? - смиренно попросила она, но Артем лишь нетерпеливо отмахнулся.

Он что-то быстро записывал на клочке бумаги. Через минуту он соскочил с её стола и, сунув ей трубку, стремительно направился к двери.

- Вот, поговори с ним, а потом зайдешь ко мне! Мы должны выезжать немедленно, - крикнул он, прежде чем исчезнуть.

Маша осторожно поднесла трубку к уху.

- Борис, ты сам сказал, что он не в себе, - прошептала она.

- Не бери в голову, - ответил он все тем же ленивым тоном оперуполномоченного. - Парень дал мне честное слово, что немедленно сдастся, как только сделает тебе свое заявление.

Он так говорил об этом человеке, как будто знал его как облупленного, как будто они выросли вместе и, может быть, даже были братьями.

- И ты веришь его честному слову?

- Мы должны доверять людям, - сказал Борис, - как же иначе? - удивился он. - Конечно, стопроцентной уверенности не может быть ни в чем, но, в общем и целом, я ему верю. Он просто волну гонит. Просто хочет с тобой пообщаться. Это ясно.

- Но почему именно со мной?

- Ну ты даешь! Разве непонятно? Ты самая классная телка на телевидении и к тому же делаешь репортажи о таких бравых ребятах, как он.

Вероятно, его собственный интерес к Маше состоял в том же самом.

- Борис, - как бы мимоходом спросила она, - а если бы я была твоей женой, ты позволил бы мне идти туда?

Поначалу такой глупый вопрос поставил его в тупик. Он даже не то крякнул, не то зубом цыкнул.

- Ну, - сказал он наконец, - если бы ты была моей женой, я бы вообще не позволил тебе шустрить на телевидении. Разве нельзя найти другую работу? Я бы устроил тебя бухгалтером на какую-нибудь фирму или хотя бы в наш паспортный стол...

Маша ощутила такую беспросветную тоску, что даже скулы свело. Ей стало так грустно, словно вся её любовь вдруг сморщилась и скукожилась - как если бы в самый ответственный момент мужской орган вдруг съежился и превратился в нечто бессильное и бесформенное, впрочем, и в подобной ситуации она не ощутила бы того разочарования, от которого содрогнулась сейчас. Просто она осознала, что разговаривает с совершенно чужим человеком...

А почему, собственно говоря, она решила, что Борис Петров - именно тот мужчина, который спасет её от одиночества, когда у неё хватит духа развестись с Эдиком Светловым? Вот уж, действительно, глупость вселенского масштаба.

Внезапно этот "шизик", этот контуженный афганец, запершийся вместе с тремя женщинами, приобрел для Маши особое значение. Он стал той последней каплей, которая должна была переполнить чашу её терпения и подвигнуть к решительным поступкам.

- Борис, - тихо сказала Маша, цепляясь за соломинку, - а ты меня любишь?

Раньше ей бы и в голову не пришло завести об этом разговор.

- Маша, - нетерпеливо отозвался он, - ты ведь, кажется, замужем.

- А если бы не была? - настаивала она. - Ты любил бы меня?

- Маша, - вздохнул он, - зачем нам сейчас ещё одна головная боль? Ты забыла, что на мне висит этот психопат? Разве нам было плохо вместе? Давай, отложим этот разговор. Поговорим потом.

Как он не понимал, что "потом" говорить об этом уже будет поздно. Все что у них было - это светлые воспоминания о марафонском траханье. Ничего более. И ей, уже изрядно поднаторевшей в "работе с людьми", следовало бы и самой понимать, кем она для него являлась. Если муниципальной милиции, МУРу или МВД потребуется поставить на карту её жизнь, то у него на этот счет вопросов не возникнет. На то он и оперуполномоченный. В лучшем случае он любит Машу той же общечеловеческой любовью, какой любит и бедолагу-афганца, которого, между нами говоря, он и за человека не считает и до проблем которого ему такое же дело, как до серой тундры и оленей. Ни хрена он не понимает ни в женской тоске, ни в бабьем счастье... Короче говоря, идея оказаться в одной квартире с террористом показалась ей не такой уж и сумасшедшей. В этом, в отличие от всего прочего, была хоть какая-то логика. Не говоря уже о профессиональном интересе...

- Сейчас я должен идти решать проблемы, - сказал Борис. - Я перезвоню твоему шефу через полчаса - узнать, что вы там надумали...

И положил трубку.

* * *

Маша механически кивнула, хотя в трубке уже слышались короткие гудки. Она достала из сумки пудреницу и взглянула на себя в зеркальце. Ее поразило угрюмое выражение своего лица. Она перевела взгляд в окно - на останкинский парк. Золотые солнечные лучи вплетались в незаметно истончившуюся листву деревьев. Знакомые мотивы.

Счастье, настоящее счастье испарилось из жизни, конечно, не сегодня. Золотая пора детства, когда все казалось простым и понятным, пресеклась мгновенно - в один из таких вот теплых осенних дней много лет назад.

В то утро девочка Маша Семенова, тринадцати лет, предвкушала два приятных мероприятия в школе. Во-первых, урок литературы, к которому она заучила письмо известной девушки Татьяны к молодому человеку по фамилии Онегин. Во-вторых, вместо обычного урока физкультуры предполагался районный легкоатлетический кросс на открытом стадионе "Красная Пресня". Еще сонная, она склонилась над умывальником и водила щеткой по зубам. В это время за её спиной появилась мама.

- Ты испачкала кровью простыню, - без обиняков заявила мама.

Маша так перепугалась, словно ей сообщили, что она кого-то убила.

- Почему я, а не Катя? - пролепетала она. - Она последняя выходила из комнаты!

- _Потому что_! - сказала мама, засовывая Маше в руку плотный белый пакетик. - Ты перепачкала всю постель.

- Но почему чуть что - виновата я? - заплакала Маша.

По её щекам покатились слезы, а на безукоризненно припудренном и подкрашенном лице мамы появилось обычное раздраженное выражение.

- Сейчас же прекрати ныть и слушай! Сегодня у тебя началась первая менструация. Теперь это будет происходить каждый месяц. Пока тебе не стукнет пятьдесят лет.

Значит, это на всю жизнь. Даже больше... Это прозвучало как приговор. Маша почувствовала себя обреченной. Она не знала, даже не догадывалась, что, может быть, в тот самый момент, когда она с таким удовольствием заучивала это идиотское письмо девушки Татьяны, в её собственном организме происходили некие скрытые пертурбации, которые ввергли её в новую пору жизни - начало женской зрелости. Ей-богу, она заучивала эти стихи без всякой задней мысли. Ей просто нравился процесс, называвшийся разбором человеческих отношений на примере литературного произведения. А после урока литературы она, наивная, собиралась с легким сердцем бегать и прыгать на стадионе... Когда мама вышла из ванной, оставив ей гигиеническую салфетку, Маша взглянула в зеркало, висевшее над раковиной, и вот тогда-то и увидела на своем лице выражение угрюмости. Нельзя сказать, что проводы детства прошли в торжественной обстановке. Она скривилась, представив, что мама пошла к папе и сейчас рассказывает ему об испорченной простыне. А простыни нынче в большом дефиците. Комплект постельного белья стоит немалых денег. Если дело так и дальше пойдет... Маша стояла перед зеркалом, вертела в руках пачку гигиенических салфеток и никак не могла сообразить, каким образом их следует использовать. Минут через пять, не меньше, до неё наконец дошло, как именно следует справиться с ужасной струйкой крови, которая пачкает внутреннюю сторону её бедер и белые хлопчатобумажные трусики. Последние, кстати сказать, нынче тоже в большом дефиците... Солнце светит, золотит листву, а на душе тоска. Урок литературы не доставил никакой радости, а о том, чтобы участвовать в кроссе на свежем воздухе, нечего было и думать...

* * *

Жизнь приходилось начинать как бы заново. Вокруг была удручающая пустота. Единственное, от чего можно было оттолкнуться - это теплый осенний день и неизвестный, психически неуравновешенный ветеран афганской войны, которому взбрело в голову запереться с тремя женщинами и двумя канистрами бензина.

Маша постаралась сосредоточиться. Ситуация была безусловно сложная - в пожароопасном отношении. Но не это удручало. Удручало то, что Борис Петров без малейшего колебания вознамерился рискнуть её жизнью. В новой жизни, которую она начинала в эту минуту, Маша, конечно, постарается никогда больше так не ошибаться в людях. С её ли наследственными комплексами доводить до того, чтобы какой-то Борис Петров позволял себе услаждать её своим выдающимся органом? Он, конечно, был лишен каких-либо национальных предрассудков, однако у него были свои непоколебимые убеждения, уходившие корнями в седую домостроевскую старину. Место женщины в мировом порядке вещей было раз и навсегда определено. Эдик Светлов - человек, чья национальная закваска была по своему химическому составу полной противоположностью закваске Бориса Петрова, стоял за принципиально идентичное бытие. Неважно, что на то у него были другие причины Оба они напрочь отметали рассуждения о психологии и сложных материях, считая их пустой тратой времени. Главное - поменьше читать и не терзать голову всяческой заумью. От многая знания многая скорбь. Оба не одобряли её интеллектуального самокопания. Задача у женщины одна - рожать. Остальное от лукавого. Возможно, в убеждениях Бориса Петрова было заложено более здоровое начало. В отличие от Эдика, который тяготился лишней информацией, если та не продвигала бизнес, Борис считал, что чем рассуждать о счастье, лучше просто жить и быть счастливым... Ну ему-то, конечно, это было не трудно. А каково было Маше, замужней женщине, украдкой пробираться в постель к любовнику, который только и знает, что рассуждать о футболе, стрелковом оружии и о своей новой стереосистеме, благодаря которой низкие частоты теперь можно было ощущать животом, а высокие - всей кожей? Каково было ей сознавать, что при таком раскладе все остальное время придется довольствоваться законным мужем Эдиком, для которого секс - это способ эякуляции с поспешностью кролика.

В общем, куда ни кинь, путешествие в логово террориста за эксклюзивным материалом было перспективой, по крайней мере, заманчивой. Короткая, но яркая жизнь с геройской гибелью от воспламенения двух канистр с бензином это вам не вечное ожидание момента, когда будет дана команда занять соответствующую позицию, в которой Эдику Светлову или Борису Петрову сподручнее вас трахать. Хватит бессмысленного самопожертвования. Достаточно того, что папа и мама принудили выйти замуж за Эдика, а потом она сама позволила Борису лезть своим ментовским елдыриным в наиболее интимные места её тела. По какой-то жестокой иронии судьбы, несмотря на то, что первый добивался её в качестве жены, а второй без труда заполучил в качестве любовницы, оба, в результате, были вполне удовлетворены тем, что имели... Сколько лет прошло с тех пор, как Маша вызубрила злополучное письмо Татьяны к Онегину, а женской мудрости у неё не прибавилось ни на грош! Пора бы и поумнеть.

* * *

Итак, неторопливо продефилировав через отдел новостей в кабинет Артемушки Назарова, она шагнула навстречу судьбе. Она примет брошенный судьбой вызов. Так сказать за отсутствием других предложений. Дело было даже не в том, что у неё не было выхода. Что-что, а послать их всех подальше она могла бы не моргнув глазом. Как это ни удивительно, но "шизик-афганец" был тем единственным, что должно было принадлежать и принадлежало ей и никому больше. Он был её любимой работой. А значит, и всей её жизнью.

- Артем, - спокойно спросила Маша, садясь, - как ты посмотришь на то, чтобы я рискнула здоровьем? Есть все шансы сделать забойный репортаж.

- Не то слово! - воскликнул он, сверкая черными глазами. - На носу конкурс на звание лучшей тележурналистки года. Ты победишь!

- Я в этом не сомневаюсь, - согласилась Маша. - Хотелось бы только, чтобы не посмертно.

- Вот об этом и надо серьезно потолковать, - вздохнул Артем. - Кто может взять на себя эту колоссальную ответственность, кроме тебя самой? Борис практически на сто процентов убежден, что этот парень ничего такого не выкинет. Он сдастся, как только с тобой поговорит.

- Ну да, - кивнула она, - полюбуется моими глазами и сдастся. А что, если, увидев меня живьем, а не на экране, он немножко разочаруется и слегка выдернет из гранаты чеку?

- Быть этого не может. Ты его обаяешь. Вопросов нет. Однозначно.

- Значит, нет вопросов? - не унималась Маша.

Она кокетничала, может быть, исключительно ради того, чтобы хотя бы он - тот, который выучил её этому сумасшедшему ремеслу, дрогнул и попытался отговорить от самоубийства. Но нет, Артемушка, кажется, тоже лишился рассудка.

- Послушай, - горячо забормотал он, - хоть твой милиционер и дерьмо собачье, бросает тебя в эту кашу, он все-таки профессионал. Он должен был все сначала взвесить и рассчитать. Ему ведь тоже не нужны лишние проблемы. Его за это по головке не погладят. Он твердо пообещал - девяносто девять процентов, что все обойдется... Он профессионал. Мы тоже профессионалы. Звание лучшей журналистки года у тебя в кармане... Дело верное. А времени у нас - в обрез. Этот психопат дал им только час, а потом кранты...

- Артемушка, милый, - лицемерно улыбнулась Маша, - мне достаточно одного твоего слова. Ты только скажи - ты веришь в эти "девяносто девять процентов"?

Какая же она была самовлюбленная стерва! Как низко она ставила людей!.. Она была готова провалиться сквозь землю, когда услышала его ответ.

- Ни хрена я в них не верю, - вздохнул он. - Но, ей-богу, хочется рискнуть. Я бы пошел туда один, но ведь он требует именно тебя...

- Так ты хочешь сказать, что...

- Конечно, я пойду с тобой. Только так или никак. Не оставлю же я тебя одну.

Глядя в этот момент на Артема, ей оставалось лишь сожалеть, что, увы, достойные мужчины почему-то всегда или женаты, или увлечены другими достойными женщинами. А ей достался лишь шиш. Не родись красивой, а родись счастливой.

- А я верю моему любовнику. Он действительно неплохой профессионал, сказала Маша, поднимаясь. - Риск плевый. Пойдем. Одна нога здесь, другая там...

- Ну раз так, давай звони этому своему Борису Петрову...

- Позвони ему, пожалуйста, сам. Мне ещё нужно звякнуть Эдику.

- А это ещё зачем? - удивился Артем.

- Эдик никогда не простит, если я позволю убить себя, не поставив его об этом в известность.

- А серьезно? - настаивал Артем.

- Не знаю. Может быть, просто хочется, чтобы он хоть немного поволновался из-за меня.

Маша набрала номер его офиса.

- Это Маша Семенова, Серафима Наумовна, - сказала она секретарше. Если Эдик очень занят и если вас не очень затруднит, передайте ему, что сегодня он, возможно, станет вдовцом и освободится наконец от своей непутевой жены.

Маша не сомневалась, что это доставит секретарше небольшое, но удовольствие. Почему бы не сделать человеку приятное?

- Передайте ему это сами, - фыркнула Серафима Наумовна.

- Эдуард Светлов у телефона, - услышала Маша через секунду.

- Эдик, я тебя оторвала?

- А ты как думала! Деньги таят на глазах, а я жилы рву, чтобы их сохранить... Ну, что там у тебя?

Она принялась подробно излагать ситуацию. Он несколько раз откладывал трубку, чтобы попутно справиться о курсах доллара, дойч-марки и тому подобном. Наконец она дошла до кульминационной точки: забаррикадировавшийся афганец дал властям один час на размышления, а потом собирается убить всех домашних, в том числе и себя самого. Эдик молчал. Маша подумала, что перестаралась. Может быть, с ним случился удар? Может быть, его разбил паралич? Может быть, он потерял дар речи, вдруг осознав, как был несправедлив к жене, и теперь мучительно подбирал слова, чтобы попросить прощения и пообещать, что отныне готов на все, только чтобы их супружеские отношения не прерывались и вошли в нормальное русло. Почему бы им не попробовать стать друзьями, не сделать ещё одну попытку, чтобы заново воссоздать семью. Может быть, Эдик нравственно переродился в эти короткие мгновения и тоже готов на самопожертвование ради того, чтобы спасти Машу от тоски и одиночества - раз уж она так жестоко ошиблась в своем любовнике, который несколькими словами перечеркнул все, что между ними было...

- Маша, - наконец молвил Эдик.

- Да, Эдик? - спросила она с надеждой.

- Что я буду делать, если с тобой что-нибудь случится?

- То есть в каком смысле?

- А ты сама не понимаешь?! Неужели ты стала такой эгоисткой, что тебе наплевать на то, как ты можешь этим осложнить мою жизнь?

- Эдик, я не...

- Я ведь тружусь не покладая рук! Для кого я это делаю? Для тебя я это делаю! Я хочу, чтобы ты наконец родила, а ты специально выводишь меня из себя, чтобы я потерял потенцию! Я нервничаю, и у меня все валится из рук! Я не могу работать! Если с тобой что-то случится, так и знай!.. - напоследок заявил Эдик.

Он швырнул трубку, и Маша так и не успела выяснить, в чем заключается смысл последнего предупреждения. Значило ли это, что в случае её гибели он навсегда лишится не только трудоспособности, но и потенции? Останется ли он безутешным вдовцом или их небесный союз будет считаться автоматически расторгнутым?

XXI

У служебного же "рафика", как выяснилось, полетел карданный вал, и им пришлось отловить частника. Загрузивши аппаратуру, они отправились на место происшествия.

Пока водитель пробивался сквозь транспортные пробки, которыми знаменито Садовое кольцо, Маша подкрасилась и припудрилась и погрузилась в состояние сосредоточенной безмятежности и просветленности - как солдат перед грандиозным сражением, переодевшись во все чистое и закурив любимую трубку. Артемушка Назаров принял её молчаливую замкнутость за крайнюю озабоченность по поводу надвигающейся опасности. Он бесшабашно почесал у себя за ухом, дружески потрепал её по плечу и успокоил:

- В любом случае мы отснимем гениальный репортаж!..

Хотя Машу слегка царапнуло это его странное "в любом случае", её мысли были все ещё далеки от афганца, державшего в заложницах трех женщин и ожидавшего встречи с четвертой.

Она осознала, что, так или иначе, её брак с Эдиком Светловым непосредственно приблизился к распаду. Будущее слегка страшило её. Ей словно предстояло заново войти в самостоятельную взрослую жизнь. С одной стороны, больше ни перед кем не нужно будет отчитываться. Ее зарплата, гонорары и "все такое прочее" - а это все-таки не такая уж и мелочь отныне будут оставаться в её кошельке, и она будет вольна распоряжаться заработанным по своему усмотрению. Ей нужно будет подумать о том, где жить, - ведь не возвращаться же ей под родительский кров в дом на Патриарших!.. С другой стороны, ей предстояло приобрести статус "разведенной женщины". Что за этим кроется, один Бог ведает. Может, её больше и замуж никто не возьмет. Все-таки "разведенка"...

Машина внедрилась в какие-то переулки за Каланчевской площадью. Здесь ориентироваться стало мудрено, но водитель, яростно перебрасывая руль то вправо, то влево, ударяя то по газам, то по тормозам, показал себя во всей красе. Ему бы не частным извозом заниматься, а участвовать в "Кэмел-трофи". Наконец, по-пиратски обошедшись с последним светофором, возникшим на их пути, они оказались на сонной пустоватой улице, а затем свернули под арку во двор, где вблизи одного из домов уже дежурили милицейские наряды и припарковалось несколько патрульных машин с включенными мигалками. Водитель, которого Артем успел посвятить в суть "особого задания партии", определенно чувствовал себя в своем праве, поскольку при приближении гаишника с полосатой палкой фамильярно сделал ручкой и крикнул:

- Свои, командир!

А его седоки замахали своими журналистскими удостоверениями.

Маша ещё не успела отыскать глазами Бориса Петрова, но уже решила про себя: если ей не суждено героически погибнуть при исполнении служебных обязанностей и её обожженный труп не отвезут в морг, где ей будет предстоять свидание с супругом, вызванным для опознания, то сегодня вечером она в последний раз займется любовью с Борисом, а потом придет домой и поставит вопрос о разводе и разделе имущества. Словом, настроение у неё было бодрым.

Их оператор уже выбрался с телекамерой из машины и приступил к увековечиванию Маши Семеновой на фоне милицейских чинов с постными физиономиями. У крайнего подъезда дома скопилась небольшая толпа простых обывателей - жителей близлежащих домов и прохожих, которые жадно ждали развития событий и поглядывали на одно из окон шестого этажа. Дежурила поблизости и "скорая", а минуту спустя во двор торжественно въехали три красные пожарные машины. Во дворе сразу стало тесно и чрезвычайно тревожно. Пожарные, основательно упакованные в брезент и кирзу, принялись разматывать брандспойты.

Артем взял Машу под руку, и они вместе подошли к одной из милицейских машин, на которую им указали как на командный пост.

В толпе зевак уже заметили Машу.

- Смотрите, это эта, как ее... из криминальных новостей!

- Это Маша Семенова!

- Она, наверное, приехала снимать террориста!

- Маша Семенова, мы вас узнали! Мы любим вашу передачу!

Звукооператор, симпатичный, хотя чрезмерно женственный молодой человек с длинными ресницами и круглым лицом, слегка тронул Машу за плечо.

- Еще бы они не любили передачу, - с улыбкой заметил он. - Ждут не дождутся, когда такая красивая девушка снова полезет на рожон... Пошли им воздушный поцелуй. Бесплатные удовольствия сейчас такая редкость!..

Маша сделала, как просил звукооператор, и внимательнее в него всмотрелась. Он присоединился к ним перед самым выездом, и она его не знала.

- Ты недавно на телевидении? - спросила она. - Я тебя раньше не видела.

Он вытащил платок и заботливо коснулся её щеки. Потом жестом показал, что нужно поправить воротничок блузки.

- Просто обычно я работаю в военной редакции, - сказал он.

- Что там у меня на щеке?

- Ресничка.

- Спасибо... - улыбнулась она. - А как тебя зовут?

- Рома Иванов.

- Будем знакомы, - снова улыбнулась она.

Он кивнул и тоже улыбнулся.

Подошли два милиционера с рациями. Маша завертела головой в поисках Бориса Петрова.

- Объекту сообщено, что вы прибыли и готовы войти, - сказал один из милиционеров.

- Он человек, а не объект! - резко возразила Маша. Они посмотрели на неё с удивлением, словно она упала с луны.

- Скорее уж, мы с вами для него объекты, - добавил Рома Иванов.

- Как ваша фамилия? - спросил у него милиционер.

- Иванов.

- Какой такой Иванов?

- Звукооператор.

- Есть такой, - сказал второй милиционер. Тогда первый кивнул и снова обратился к Маше:

- Так вы готовы или нет?

- Мы готовы, - ответил за Машу подоспевший Артем Назаров. - Как договорились, пойдем мы вдвоем, а наша группа останется снаружи.

- А вы что ли режиссер? - спросил его первый милиционер.

- Что-то в этом роде, - кивнул Артем.

- Как ваша фамилия?

- Назаров.

- Вас-то нам и надо. Пойдемте. На инструктаж.

Артем отправился за милиционерами к патрульной машине, пристроившейся у самого подъезда.

- Люблю милиционеров, - сказал Рома Иванов. - Первое, что они делают это пытаются установить нашу личность. И это в мире, где равнодушие к личности и вообще всеобщая обезличенность - главные проблемы. Рядом с ними вдруг начинаешь ощущать свою индивидуальность.

- Я постараюсь вставить это в репортаж, - улыбнулась Маша. - Спасибо.

- Не стоит.

На этом их разговор прервался, потому что Артем махнул Маше рукой.

- Кажется, пора, - сказал Рома. - Ни пуха.

- К черту, - вздохнула Маша.

Ситуация в целом была под контролем. За исключением, конечно, самой квартиры на шестом этаже. Десятка полтора омоновцев в серых бронежилетах и таких же серых шлемах рассыпались по двору, а также заняли ключевые позиции в подъезде дома. Солнце начинало припекать.

Маша наконец увидела Бориса Петрова. Он вылез из командирского "мерседеса" и теперь разговаривал с двумя милицейскими чинами. Сам он был в штатском. Более того, он снял пиджак и, перекинув его через плечо, стоял руки в боки и щурился на солнце. Узел его шелкового галстука был ослаблен, а под тонкой голубой рубашкой с влажными кругами под мышками рельефно играли мускулы.

- Твой? - улыбнулся Маше Рома Иванов. Она притворилась невинной девушкой.

- Что значит мой?

- Да просто когда ты смотришь на него, кажется, вот-вот начнешь облизываться.

- Неужели? - смутилась она.

Его прямота её, однако, ничуть не обидела. Она даже подумала, что если все обойдется и они останутся живы-невредимы, то, должно быть, обязательно подружатся.

Подошел Артем Назаров, который уже успел пройти "инструктаж", содержание которого было не ахти каким хитрым. Единственное, что от них требовалось, это в случае чего лежать на полу и не рыпаться.

Рома Иванов присоединился к оператору, который уже успел заснять общий план и теперь покуривал, выжидательно поглядывая на Артема и Машу. Маша хотела поинтересоваться у Артема, следует ли ей что-нибудь наговорить для вступительного эпизода репортажа, но в этот момент её перехватил Борис.

- Настроение бодрое? - спросил он.

- Нормальное... - вздохнула она. - Как ты?

Глядя в его насмешливые голубые глаза, она чувствовала, что уже сейчас безумно о нем тоскует.

- Наш _друг_ ждет, - коротко сказал он. - Через несколько минут можно будет выдвигаться.

- Вот и чудесно, - кивнула она.

Хотя, конечно, ничего чудесного в этом не было. С гораздо большим удовольствием она завалилась бы сейчас с ним в постель. Пусть последний раз. Зато уж она бы постаралась по такому случаю отдаться с блеском.

- Значит, все как договорились? - спросил Артем Бориса.

- То есть? - поднял брови тот.

- Мы с Машей идем вдвоем.

- Не уверен, что это понравится хозяину.

- То есть как, вы же уверяли меня, что вопрос решен! - мгновенно вскипел Артем. - А теперь, оказывается, что это ему не понравится. Вы что, с ним об этом не говорили?

- Может, вы думаете, что у нас с ним проходила "беседа за круглым столом"? - спокойно усмехнулся Борис.

- Как это понимать? - опешил Артем.

- Ну не знаю, - вздохнул Борис, - условие было таким, чтобы вошла она одна.

- Вы что, мне врали? Какого черта ей соглашаться идти туда, если мы не сможем это снять? Я ни за что не соглашусь отпустить её одну!

- Ну что вы в самом деле как маленький, - сделал Борис нетерпеливое движение. - Она войдет и сама договорится с ним об этом. Тут нет ничего сложного... Иначе я бы этому шизику не позавидовал.

Артем Назаров окинул красноречивым взглядом омоновцев, некоторые из которых, кстати сказать, уже успели забраться на крышу противоположного дома со снайперскими винтовками.

- А Маше вы бы позавидовали?

- Не причитайте, как баба, - проворчал Борис. - Все будет в лучшем виде.

- Я запрещаю Маше идти одной, - заявил Артем. - Я попробую поговорить с ним ещё раз, - пообещал Борис и направился к машине.

- Не нужно. Я пойду в любом случае, - крикнула ему вдогонку Маша, но он даже не обернулся и только раздраженно махнул рукой.

Он оперся локтем о крышу "мерседеса" с милицейской мигалкой и, прижав к уху радиотелефон, стал что-то неторопливо говорить, поглядывая на окно шестого этажа.

Маша и Артем подошли к оператору и звукооператору.

- У них, кажется, прямая связь, - сказала Маша. Артем взял под руку оператора и принялся объяснять ему дальнейшую диспозицию.

- Странно, что у нас ещё где-то возможна прямая связь, - сказал Маше Рома Иванов. - У нас вот телефон в студии не работал, так сначала мастера было никак не дозваться, а потом три месяца линию чинили.

- Мне то же самое в голову пришло, - удивилась та.

- Слушай, - продолжал Рома, - а зачем ты носишь обручальное кольцо?

- Я вообще-то замужем, - сказала Маша.

- Глядя на тебя, этого никак не подумаешь.

- Да я и сама не чувствую себя замужем, - с улыбкой призналась она.

- И поэтому у тебя роман с этим... Микки Рурком?

- Ты проницателен, как моя подруга Рита!

- А вы с ним не очень-то друг другу подходите.

- По-моему, это тебе, а не ему нужно работать в милиции.

- Вряд ли он захочет со мной поменяться! Да и я, пожалуй, тоже... сказал Рома Иванов, и они оба рассмеялись.

Тут Машу подозвал Артем.

- Вот что, - сказал он. - Для начала мы сделаем короткий эпизод с твоим оперуполномоченным. Ты обрисуешь телезрителям всю ситуацию, ну ты понимаешь, об условиях этого афганца, о его угрозах... - И приведи себя в порядок, - добавил он. - Причешись и постарайся выглядеть посексуальнее.

Маша отошла в сторонку и занялась своей внешностью. Какие-то пенсионерки окликнули её из-за милицейского кордона.

- Маша, доченька, постарайся, чтобы эти вояки его не угрохали!

Она улыбнулась и кивнула. Как быстро распространяется информация. Непонятно, для чего тогда нужны все эти прямые эфиры, программы новостей и телевидение как таковое.

- Доченька, а ты не боишься? Ты побереги себя!

Маша снова улыбнулась. Если она чего и боится, то это окончательного объяснения с Эдиком. Да и то потому, что он может упереться и не отдать ей её любимый бухарский ковер.

Между тем Артем с оператором подошли к толпе зевак и продолжали съемку. Чрезвычайное происшествие должно прежде всего выглядеть хорошим шоу.

Потом Артем снова подошел к Борису Петрову, и снова между ними разгорелась горячая дискуссия. Артем, конечно, был не прочь отснять забойный сюжет, однако только в том случае, если обойдется без смертоубийства.

- Все пройдет четко и быстро, - убеждал его Борис.

- Через десять минут вы пропустите в дом съемочную группу! - требовал Артем. - Дайте честное слово офицера!

- Я могу дать вам какое угодно слово, - криво усмехнулся Борис, - но только ему понадобится какое-то время, чтобы с ней поговорить... Ни к чему, чтобы он нервничал. Еще не хватало нам импровизаций! Если мы начнем на него давить, с ним может случиться припадок. А я хочу, чтобы женщины остались живы.

- А я что - не этого хочу?! - снова взорвался Артем.

- Вот уж не знаю, - холодно бросил Борис. - Ему нужно время, чтобы с ней поговорить.

- Когда же вы нас туда пропустите?

- Когда сочту возможным. До телевидения мне дела нет. Меня это не колышет. Главное для меня - три женщины в квартире.

- Четыре! - тут же поправил Борис. - Или Маша уже не в счет?

Борис явно разозлился.

- Не придирайтесь к словам. Бросьте эти ваши журналистские подколки. Я учел все, что надо.

- Так нас пропустят в дом?

- Я вам уже сказал. И не выводите меня из себя.

- Ладно, договорились.

- И не забудьте, что вам нужно убраться оттуда как можно быстрее. Он пообещал, что, после того как войдет Маша, он выпускает женщин. Ущучили?.. Если застрянете там, мы будем вынуждены принять меры.

- Что это значит? - возмутился Артем.

- Это значит, - заорал Борис, - что вам лучше не раздражать его своими камерами и лампами, иначе он полдома спалит. Вместе с вами!

Артем отпрянул назад, словно боялся, что Борис вот-вот схватит его за грудки, а тот некоторое время молча его рассматривал, а потом демонстративно сплюнул.

- Ничего такого не будет, - сказала Маша.

- Вы все с ума посходили, - сказал Артем, оглядываясь на нее. - Зря я вообще с вами связался. Делайте что хотите.

Борис нежно обнял Машу за плечи.

- Не нужно паниковать, уважаемый, - обратился он к Артему. - Я на девяносто девять процентов уверен...

- Да пошел ты со своими процентами! - проворчал Артем. - Ему на тебя просто наплевать, Маша. Так и знай.

Борис убрал руку с её плеч.

- Одному тебе не наплевать, умник, - презрительно бросил он.

- Ну хватит! - прикрикнула на обоих Маша. - Давайте займемся делом. Каждый своей работой... Я уверена, все обойдется, - повторила она.

- Ладно, за работу, - сказал Артем и кивнул оператору, чтобы тот приготовился.

Нужно было снять эпизод с оперуполномоченным на фоне черной пасти подъезда, куда предстояло нырнуть на свой страх и риск Маше Семеновой.

Тут ей пришла в голову одна идея.

- Боря, - попросила она, - попроси кого-нибудь сбегать в ближайшую палатку и прикупить чего-нибудь из съестного. Я возьму это с собой. Думаю, что на сытый желудок наш друг будет более дружелюбным и сговорчивым. Как-никак это мужчина. Да и я не прочь перекусить. Я с утра на кофе.

- Отличная мысль! - восхитился Артем.

- Как мне самому это в голову не пришло? - кивнул Борис. - Подождите, я сейчас все организую.

Он вытащил бумажник и подошел к одному мальчику-сержанту из оцепления, который, кажется, нервничал больше, чем все они вместе взятые. Пока он объяснял ему что к чему, Рома Иванов шепнул Маше:

- Ты и правда не боишься?

Она задумалась, но только на мгновение.

- Как ни странно, но у меня такое чувство, что все закончится благополучно.

Он улыбнулся.

- В этом нет ничего странного. Это интуиция. Когда я работал в военной редакции, у меня было точно такое же чувство. Это очень важно.

Маша подняла брови.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Где мы только не работали - ив Карабахе, и в Приднестровье, и в Таджикистане. В общем, мотались за горячим материалом по горячим точкам. И при этом я всегда прислушивался к своей интуиции. Если в душе есть уверенность, то все кончается благополучно... Нет уверенности... - Он запнулся.

- Что тогда?

- Тогда - хреново. Неприятностей не избежать. Лучше дома сидеть. Это уж проверено.

- А не хреново себя чувствуешь, когда от командировки отказываешься, ведь у остальных твоей интуиции может и не быть? - улыбнулась Маша.

- Еще бы не хреново, - вздохнул Рома. - Еще как хреново.

- Ну и как тогда поступать?

- Смотря по тому, что хреновее, - пожал плечами звукооператор.

- Интересная теория. Я бы назвала её теорией хреновости.

- Да уж можно и так. Чего-чего, а этого самого продукта в ней предостаточно.

- Что ж, посмотрим теперь, как она работает. Рома снова улыбнулся и занялся своей аппаратурой.

Тем временем Борис уже отослал сержантика за провизией, а сам надел для телекамеры пиджак и начал причесываться.

- Все готовы? - спросил Артем. - Тогда поехали!

- Пожалуйста, - начала Маша, обращаясь к Борису, - пару слов о том, что здесь происходит.

Петров прокашлялся в микрофон.

- Да, в общем, ничего такого особенного, - пробубнил он. - Тут один гражданин вот заперся в квартире. Вместе с женой, её сестрой и тещей. Мы предполагаем, что он вооружен.

Тут Борис поднял руку и неопределенно указал большим пальцем себе за спину. Оператор дал крупным планом подъезд и окно на шестом этаже, прикрытое пестрой занавесочкой.

- Как вы об этом узнали?

- Да он нам сам и позвонил. Террорист, то есть. Заявил, что взял заложников. Вернее, заложниц. Пригрозил, что убьет жену и двух других женщин, а после застрелится сам.

- Что это на него нашло, он не говорил?

- Видно, захотелось увидеть себя по телевизору.

- А если серьезно?

- Да уж какие тут шутки. У него две канистры с бензином и граната.

- Он выставил какие-то требования?

- Только чтобы ты... то есть вы, - исправился Борис и продолжал: Вошли в квартиру и переговорили с ним о его проблемах. Потом он обещал сдаться. Вот, собственно, и все.

- Итак, - подытожила Маша, - ситуация заключается в том, что тот человек готов сложить оружие и отпустить женщин, если именно я с ним побеседую? Это так?

Борис Петров только руками развел. Мол, что тут добавишь. Такая вот ситуация.

. - А если бы я отказалась, - предположила Маша, - вы думаете, он способен выполнить свою угрозу?

Борис Петров снова развел руками.

- Вряд ли. Но лучше перестраховаться.

- Значит, милиция решила переложить свои функции на журналистов? А если бы на моем месте была бы ваша жена, Борис, или просто любимая женщина, - повторила Маша перед камерой вопрос, который задавала ему по телефону, вы бы позволили ей идти туда?

Он чуть-чуть покраснел. В кадре это вряд ли будет заметно.

- А ваш муж, простите, вам это позволил? - парировал он.

Теперь покраснела она. Это тоже будет вряд ли заметно на экране.

- Только с тем условием, чтобы я вовремя вернулась домой, - выпалила она.

- Я его понимаю, - кивнул Борис.

- Что ж, - резко сказала Маша, - пойдемте!

- Ага, - кивнул он.

XXII

Они неторопливо направились к подъезду дома, и камера все время двигалась следом. Борис, конечно, был прежним Борисом. Но она уже не могла относиться к нему как раньше. За спиной оператора двигались Артем Назаров и Рома Иванов. В таком составе они дошли до двери парадного и остановились. Они ждали, пока вернется посланный за едой мальчик из оцепления. Борис крепко держал Машу за локоть. Его сильная рука золотилась тонкими рыжеватыми волосками. Наконец прибыла еда Сквозь полупрозрачный целлофановый пакет с ручками было видно, что это случайный набор продуктов из уличной коммерческой палатки - когда в спешке берут что под руку попадется, но так, чтобы подешевле. Двухлитровая бутылка с пепси в придачу. Нагрузившись, Маша двинулась вверх по лестнице мимо прижавшихся к стенам и перилам омоновцев в бронежилетах. Одна вошла в лифт.

Она несколько успокоилась и перевела дыхание, когда, выйдя из лифта, увидела, что на лестничной площадке шестого этажа пусто. Отыскав глазами нужный номер квартиры, она подошла к двери, позвонила - для чего пришлось зажать бутылку с пепси под мышкой - и отступила на два шага, чтобы её можно было легко рассмотреть в дверной глазок.

- Это кто? - тем не менее поинтересовался из-за двери сипловатый мужской голос.

- Маша Семенова - из криминальных новостей, - помедлив, ответила она и подумала, что в данной ситуации это прозвучало довольно глупо.

Внезапно из-за двери послышался женский крик. К нему присоединился другой - тоже женский. То ли звали на помощь, то ли бранились. Их перекрыл раздраженный голос третьей женщины:

- Да заткнитесь вы!

- Вы одна или как? - старался перекричать женщин, мужчина. - Имейте в виду, я все эти штучки знаю!

- Я совершенно одна, - спокойно сказала Маша. - Можете открывать.

- Кажется, вы и правда Маша Семенова...

- Она самая. Открывайте!.. А то мне тяжело держать...

- Что там у вас? - насторожился мужчина.

- Да так, ничего особенного. Просто я на всякий случай прихватила поесть...

На несколько секунд воцарилась тишина, потом щелкнули запоры, и дверь быстро приоткрылась.

- Любите же вы чудить! - услышала Маша.

Она шагнула за порог однокомнатной квартиры, дверь тут же захлопнулась, и перед ней возник небритый мужчина лет тридцати семи в стареньком спортивном костюме с вытертыми коленями и обтрепавшимися рукавами и в ветхих кедах, какие лет сто назад носили пионеры. Но главным и характерным были, конечно, не кеды, а большая зеленоватая граната, которую он сжимал в руке и держал слегка на отлете и на которую с явной гордостью и удовольствием поглядывал своими черными, нездорово поблескивающими глазами. С такими же гордостью и удовольствием поглядывал он и на одну из канистр, которая стояла посреди маленькой прихожей и сильно воняла бензином, поскольку крышка с горлышка была снята. Кроме того, в другой руке мужчина держал старенький двуствольный обрез.

Как бы из уважения к хозяину Маша бросила на этот арсенал понимающе вежливый взгляд и направилась прямо в комнату - к круглому столу, застеленному белой скатертью и малиновой полупрозрачной клеенкой. Не говоря ни слова и едва кивнув трем женщинам, две из которых сидели на тахте, а другая стояла у окна, Маша поставила на стол бутылку с пепси и принялась выгружать из целлофанового пакета продукты.

- Я думаю, мы все уже успели проголодаться, - сказала она. Посмотрим, что тут у нас есть...

На столе появилось несколько пачек пресных крекеров и сладкого печенья, баночка маслин в масле, чипсы с сыром, упаковка сырокопченой колбасы тонкими ломтиками и стеклянная баночка исландской сельди.

- Господи, - запричитала пожилая, но явно молодящаяся женщина, которая, очевидно, являлась тещей "террориста", - что они там, с ума посходили! Мы же вот-вот взлетим на воздух!

- Помолчи, мама! Не то и правда накаркаешь! - истерически взвизгнула красивая, но чрезвычайно потасканная крашеная блондинка неопределенных лет.

- А я так даже буду очень рада. Меня давно от всего этого тошнит, отрывисто и зло проговорила коротко стриженная молодая женщина в длинном сером свитере

Ее пробирала нервная дрожь, и она инстинктивно жалась к окну, поближе к солнцу.

- Скажи своему придурку, чтобы хоть теперь он закрыл бензин! Не то меня сейчас вырвет! - крикнула ей пожилая женщина, из чего Маша заключила, что женщина в свитере была женой того, кто заварил всю эту кашу.

Маша обратила также внимание на то, что трюмо, стоявшее в углу комнаты, находилось в самом плачевном состоянии - зеркало было разбито вдребезги, а посреди обнажившейся деревянной панели зияла страшная дыра, которая могла образоваться не иначе как от выстрела из обреза.

Между тем мужчина издал гортанный звук - не то рассмеявшись, не то зарычав, - и, подхватив стоявшую поблизости вторую канистру, вышел на середину комнаты с несомненным намерением оросить бензином ковер.

- Вы забыли, что я как-никак у вас гостях, - напомнила ему Маша. - А запах бензина не слишком подходит к маслинам и селедке!

- Люблю селедку, - задумчиво проговорил он.

- Ну так оставьте пока в покое канистру. Давайте займемся селедкой.

- Только предупреждаю, - проворчал он, закрывая канистру и отставляя её в угол, - не выкиньте чего-нибудь такого!

- Договорились, - коротко кивнула Маша и снова повернулась к столу.

- Повлияйте хоть вы на него! - громко зашептала ей теща с тахты.

- Тс-с! Ты его опять выведешь из себя, мама! - одернула мать крашеная блондинка.

- Меня никто не может вывести из себя! - неожиданно завопил мужчина и так ударил прикладом обреза по столу, что едва не опрокинулась бутылка с пепси. И тут же совершенно спокойно добавил:

- Я знаю себе цену!

Но когда мать и дочь стали шептаться, он снова закричал:

- Молчать!

Когда его охватывала ярость, то губы у него начинали дрожать, лицо белело, а черные глаза начинали отливать красным огнем.

Маша уже вполне успела освоиться в "предлагаемых обстоятельствах ".

Кроме простреленного трюмо с раздолбанным зеркалом, тахты и стола, в комнате помещалась стенка с пожухлой полировкой, маленький телевизор с пыльным экраном и два