/ Language: Русский / Genre:prose_rus_classic,

Орлица Кавказа Книга 2

Сулейман Рагимов


Рагимов Сулейман

Орлица Кавказа (Книга 2)

Сулейман Рагимов

ОРЛИЦА КАВКАЗА

КНИГА ВТОРАЯ

Глава первая

С натугой расписавшись в каких-то замызганных бумагах, побагровевший, но довольный своей грамотностью тюремный надзиратель передал Сандро на попечение двух жандармов с винтовками, которые повели опасного арестанта к приемной его превосходительства. Карета, в которой обычно возили арестованных на допрос к наместнику, осталась стоять в просторном дворе, обнесенном высокой каменной оградой. Возле нее ходили два солдата.

Измученный бессонницей и сыростью тюремной камеры, Сандро по-детски радовался нечаянной прогулке и зорко поглядывал вокруг себя, надеясь на добрые перемены. Никогда еще не чувствовал он себя таким свободным, как сейчас, под конвоем двух "цепных псов". Впрочем, выглядели они буднично и даже комично: шаркали своими сапожищами, гремели саблями, а тот, что был справа, все время сморкался в большой зеленый платок.

В приемной крутой бранью встретил их тот высокий полковник, который, допрашивая позавчера Сандро, обещал расстрелять его, а труп выставить на базарной площади.

- Болваны! - орал полковник. - Расшаркались точно на бульваре! И по глазам вижу, надрались с утра пораньше, канальи! Куда прете? Стойте в дверях и не спускайте с него глаз!

Полковник на цыпочках прошел через приемную и осторожно приоткрыл дверь в кабинет наместника. Он был не в духе. Проигрался вчера в пух, и теперь все его раздражало, особенно эта дурацкая затея наместника с грузином. И вообще с появлением Гачага Наби сравнительно спокойная жизнь кончилась, и полковник, точно так же, как и многие другие офицеры, перестал понимать, что вокруг происходит.

- Ваше превосходительство! - вытянулся, впрочем не очень старательно, полковник.

- Докладывайте, - разрешил наместник, не отрываясь от бумаг. - Не дай вам бог сообщить мне о новом побеге, или поджоге, или о чем-нибудь в этом роде. Разжалую, голубчик!

- Ваше превосходительство! За ночь никаких происшествий! Вы приказывали доставить вам арестанта. Того грузина, организатора побега на Куре! Неудавшегося побега,- прибавил полковник спохватившись. - Он здесь, в приемной.

- Помилуйте, полковник, - произнес насмешливо наместник, поднимаясь с кресла. - К чему же такая спешка! И двух часов не прошло, как я вам отдал это распоряжение! И вы уже его выполнили! В такой короткий срок перевезли одного оборванца из помещения в помещение!

- Ваше превосходительство...

- Извольте уж помолчать, полковник, - устало оборвал Зубова наместник. Ничего мы не умеем так хорошо, как оправдываться. Почему, я спрашиваю вас, у нас ни одно распоряжение не исполняется вовремя, ни одно дело не доводится до конца, нет ни одного человека на государственной службе, который не был бы либо пьяницей, либо вором? Почему, я спрашиваю вас, полковник? Вы, конечно, не знаете! Никто ничего не знает... А я вам скажу. Потому что офицерство наше не рыцари великой империи, а шайка картежников. Что ни офицер - картежник, бабник, или - еще хуже - вольнодумец! Что ни чиновник - взяточник! Прав, тысячу раз прав великий государь, когда считает,- наместник обернулся на портрет императора,- когда считает, что мы больше о животах собственных радеем, чем об Отечестве своем... Прав, тысячу раз прав!

"Иди к черту, - подумал Зубов. - Десять дней одно и тоже". Но наместника уже понесло. Письмо государя уязвило его самолюбие; в его внешне отеческом тоне наместник угадывал холодную угрозу. "Мы недоумеваем, - писал император, мы не верим, что горстка туземцев может привести в смятенье отборные армии, которыми вы располагаете по нашему высочайшему повелению. Мы не хотим думать, что ваше ревностное до сей поры отношение к делам своего Отечества может быть поколеблено обстоятельствами, тяготами вашей службы, бременем ваших лет..."

Придворные шаркуны! Это они представили дело таким образом, что причиной всех волнений здесь, в этом богом забытом крае, его старческая немощь, неспособность к делам государственным. Не он ли, не щадя живота своего, денно и нощно опутывал этот край страхом, строил тюрьмы, создал сеть взаимной слежки, доносов, предательства, не он ли искусно сеял вражду между мусульманскими и христианскими народами, не он ли обратил в царскую веру местных князьков, не он ли безжалостно душил всякое проявление свободной мысли?..

И вот теперь он читает: "Как могло так случиться, что ядовитое семя мятежного духа, отреченья от веры в царя и бога, могло так глубоко пустить корни, распуститься у вас на глазах пышным цветом? Где же ваши глаза и уши, которыми вы до сих пор так гордились? Вы посланы великой империей, чтобы обратить в нашу веру дикие племена, а они обращают вас в свою веру, и кучка разбойников становится перстом судьбы..."

- Хорошо, - сказал вдруг утомленно наместник, чувствуя, что хватил через край. - Введите этого арестанта. Сами подождите в приемной. Я дам знать, если будет нужда.

Полковник ошибался, когда думал, что наместник решил сам допросить грузина из-за каприза, непонятной прихоти, которыми так богаты начальствующие и недалекие чиновники. Наместник обладал незаурядным практическим умом, большим опытом в делах государственных и хорошо усвоил: уметь властвовать - это уметь, прежде всего, управлять низменными инстинктами людей, возбуждать в них корысть, алчность, похоть, страх перед болью и смертью. На этом держится искусство государственного управления. Нет ничего опаснее для царского престола, чем благородство, свобода мысли, искренность и чистота нравов, а один предатель может быть сильнее регулярной части войск, корпуса жандармов. Если этот грузин вначале был на их стороне, затем перекинулся к мятежникам, то почему бы не попытаться обратить его вновь в свою веру, польстив или посулив, пригрозив или применив силу, в зависимости от того, на что падка душа бунтовщика? В конце концов, сейчас нельзя брезговать ничем, даже услугами этого дикаря...

Сандро вошел осторожно, сделал несколько бесшумных шагов и остановился, выражая своей позой и почтительность и непринужденность одновременно. Его изорванная одежда все же сохраняла остатки опрятности; неухоженная, сбившаяся в клочья борода, смоляные кудри, выбивавшиеся из-под шапки, только украшали бледное лицо, и во всей осанке арестанта чувствовалось едва уловимое превосходство вольного в своих мыслях человека.

"В этих дикарях есть что-то грациозное, как у барсов", - подумал наместник, разглядывая арестанта и испытывая его молчанием. Дато это было на руку: он цепким взглядом окинул комнату. Два окна напротив, оба в два человеческих роста, зарешеченные узорным железом, по бокам тебризские ковры, увешанные дорогим оружием. До наместника по крайней мере три больших прыжка, перед ним на столе длинноствольный пистолет.

- Безнадежно! - усмехнулся наместник. - Отсюда трудно убежать, Сандро! Так, кажется, тебя кличут. Впрочем, ослушникам царской воли вообще трудно от нас сбежать.

- Да, ваше превосходительство! - в тон ему ответил Дато.

- Тюрьмы у вас надежные.

- Ну, не такие уж и надежные, - ласково произнес его превосходительство. Не такие уж и надежные, тебе просто не повезло. Ты ведь не умеешь плавать. Умей плавать, сбежал бы.

- Скрывать не буду, сбежал бы с удовольствием.

- А жаль, очень жаль... Мне о тебе докладывали. Я был рад, что у нашего государя есть такие преданные слуги. Ты бы мог жить богато. А теперь я даже не знаю, чем тебе помочь: покушение на государственную казну, побег государственных преступников - сам знаешь, что тебе грозит... Впрочем, все зависит от тебя самого, от тебя самого... Кстати, где ты так хорошо выучился русскому языку? - неожиданно спросил наместник.

- Не знаю. Не помню уже, как-то само собой получилось,

- отвечал Дато задумавшись. Он вспомнил высокого, беспрерывно кашляющего человека, который когда-то, очень давно, появился у них в доме, прожил с год в тесном чулане, а потом исчез так же внезапно, как и появился. Он показывал Дато большую книгу с картинками и рассказывал ему множество сказок, путая грузинские и русские слова. Кто он был, куда исчез, Дато так и не узнал. - Не помню, - повторил он, подняв глаза на наместника.

- Видишь ли, - сказал его превосходительство, - с таким знанием языка ты мог дослужиться до хороших чинов. И теперь не поздно. Признайся, ты жалеешь о случившемся. В тюрьме-то страшно, а умирать еще страшней. Но все в руках божьих.

- Нет, я не жалею, - просто ответил Дато. - Не жалею, ваше превосходительство. О чем жалеть, если я поступил так, как подобает мужчине?

- Жалеешь, Сандро! Жалеешь! Ведь ты был добрым христианином...

- Я был доносчиком, ваше превосходительство...

- Ты был добрым христианином, - повысил голос наместник, - а стал вероотступником, ты предал царя и бога. Ты пошел в услужение татарской женщине, стал мусульманским слугой. Что тебе они - эти мусульманские разбойники? Что тебе жена Гача-га? Ты думаешь, тебе сказали бы спасибо за побег этой, так называемой "кавказской орлицы"? Эти мусульмане, иноверцы, всю жизнь ненавидевшие вас?

- Ваше превосходительство, - сказал с едва заметной грустью Дато. - Когда один глоток свободы на всех, то есть ли разница, христианин ты или мусульманин? Когда человек томится в тюрьме, у него один бог - воля.

- Раньше ты так не думал, грузин, - закипая, произнес наместник.

- Я был слеп, ваше превосходительство.

- А теперь ты прозрел? - засмеялся генерал. - И что же ты увидел? Каменные подвалы? Близкую смерть? А знаешь, как ты умрешь? Ты умрешь в сыром подземелье, потом твой труп бросят в овраг на съедение грязным шакалам.

- Да, я прозрел, - тихо сказал Сандро. - Я прозрел, ваше превосходительство, я увидел, что люди моей земли страдают. Увидел, кто эти страдания принес нам!... Да, я прозрел, - грустно добавил Дато. - Об одном жалею, что прозрел так поздно и не успел рассчитаться с вами.

- Я вижу, что ты еще и философ... Но знаешь, Сандро, послушай меня, пожилого человека, повидавшего на своем веку разного. Философия - наука непрактичная. Философы - люди несчастные. Но еще более несчастны их близкие... У тебя, кажется, есть мать и младший брат...

- Да, - голос Дато дрогнул.

- Так вот, ты умрешь сегодня. Умрешь мужественно, я в этом не сомневаюсь. Может быть, даже будешь счастлив так умереть. А потом... потом я отдам твою мать палачам. Старушка, сколько ей лет, кстати? Впрочем, это не так важно. А брата твоего... Придумаем что-нибудь и для брата. Ты можешь умереть спокойно, если тебя не заботит их судьба.

- Ваши условия? - хрипло спросил Дато.

- Видишь, ты умный человек, и это я знал. Присядь! Дато качнул головой.

- Как хочешь! Условия легкие, совсем легкие и безопасные,

- наместник вышел из-за стола и прошелся с удовольствием от стены до стены: все же человеческое сердце для него не загадка!

- Мы тебе устраиваем побег. И ты попадешь к Гачагу Наби. И служишь ему верой и правдой.

- И все?!

- Почти все. Не считая, конечно, некоторых мелочей. Вместе с тобой отправятся еще трое местных жителей, с которыми я тебя познакомлю. Ты не вмешиваешься в их жизнь, они в твою. В конце концов, не каждый, кто приходит в отряд к Гачагу, до конца предан ему. Так что совесть тут твоя будет чиста, мать и брат в безопасности. А потом, как только схлынет этот бунт, будешь жить припеваючи. Государь ценит верных слуг.

- А если бунт не схлынет?

- Схлынет,- со спокойной убежденностью сказал наместник.- Схлынет. У нас достаточно войск, чтобы задушить Гачага уже сейчас, но проливать кровь не хочется. Ваш ангел - "кавказская орлица" - в тюрьме, и никогда уже на свободу не вырвется, хотя ей, как орлице, видимо, дано и летать!

В словах его превосходительства было столько спокойной уверенности в своей правоте и силе, а глаза смотрели так умно и сожалеюще, что Дато понял: с ним не шутят, его не покупают, как на базаре, а говорят ему почти правду. И как раз это его ужаснуло. Он на миг представил себе, как на высохшие руки его матери надевают тяжелые цепи, как трепещет окровавленное тело младшего брата, который зовет его: "Дато! Дато!"

Он закрыл глаза. Он не мог этого допустить. Но он не мог больше возвращаться в прежнее свое душевное состояние. Он вспоминал свою семенящую трусливую походку доносчика, вечное дрожание рук, вечную привычку вслушиваться, всматриваться, запоминать... И это ужаснуло его еще больше.

- А вдруг, вдруг это все неправда, - сказал он с надеждой.

- Ведь ваша сила в Зангезуре слабеет с каждым днем, а сила Гачага растет. А если вы не сумеете удержать в темнице Хаджар? Тогда что?

- Тогда, - сказал наместник и, подойдя вплотную, взял в горсть бороду Сандро. Дато увидел почти рядом со своими глаза наместника, и в них было столько ненависти, столько бешенства и столько презрения, что Дато перестал сознавать, что делает.

"Черт знает что! - думал скучающий в приемной полковник.

- О чем можно так долго говорить с этим оборванцем? Важничаем, как будто английского лазутчика поймали... Совсем из ума выжили... И для чего я прикупил эту проклятую бубновую восьмерку? У кого теперь занимать? Опять у Ямпольской?"

Зубов вспомнил выпирающие из пергаментной кожи ключицы Марьяны Николаевны, ее томный голос, жеманное вскидывание ресниц и бесконечное "О-о-о, какой вы, однако, ветреник", и его передернуло.

Забился лихорадочно над дверью кабинета колокольчик. Мгновенно влетевший полковник увидел, что Сандро стоит возле стола наместника без шапки, наместник прижался спиной к портрету его императорского величества, и оба тяжело дышат. Одним движением Зубов повернул к себе грузина, и Дато потряс оглушительный удар; он ткнулся в стену, но на ногах удержался; из разбитой скулы теплой струйкой бежала кровь.

- Благодарю вас, ваше превосходительство, за предложение, - хрипло сказал он. - Я постараюсь это запомнить.

- Скоро ты ничего не будешь помнить! - сказал совершенно спокойно наместник. - Ты хочешь умереть с чистой совестью, героем хочешь умереть. Но ты умрешь таким же доносчиком, как был. Мы распространим слухи, что ты просил у нас пощады, в ногах валялся. Ты хотел шпионить за Наби! Вот и все. Мы желали тебе добра. А теперь - бог тебе судья... Отведите его к Рябову, голубчик, обратился наместник к полковнику.

Пехотный капитан Рябов, невысокий рябоватый человек, сын дьячка, с трудом дослужился до средних чинов и теперь вымещал злость за свою тягостную, унизительную карьеру на всех, кто был в чем-то слабее и бесправнее его. Став по случаю особого положения комендантом тюрьмы, он с особым сладострастием руководил участившимися расстрелами, вызывая смешанное чувство страха и брезгливости даже у офицеров. Сандро понял, что означает имя Рябова, но не испытал ни удивления, ни страха. Он поднял глаза, посмотрел на портрет императора и улыбнулся. На носу его величества сидела большая муха.

Те же жандармы, теперь уже во главе с Зубовым, отвели его по длинному коридору к арестантской карете, привезли в тюрьму и спросили, нужен ли ему священник.

- Пусть придет, - сказал Сандро, чувствуя, что его тяготят какие-то важные, невысказанные слова.

- Сын мой, - едва войдя в камеру, сказал местный служитель религии. Был он в потертой рясе, жалкий и, судя по виду, нуждался в последней исповеди, наверное, больше, чем Сандро. - Сын мой, нет ли каких грехов у тебя, в каких ты хотел бы покаяться?

- Есть, - сказал твердо Дато. - Есть, батюшка. Темнота застилала мне глаза. Я думал - служу царю и богу своему. Но служил своей алчности и своему страху. Я предавал товарищей. Таких же, как я, обездоленных. Я хочу покаяться в этом грехе. Теперь я свободен. Ибо нет бога, кроме свободы! - теперь Дато говорил по-грузински, и речь его текла легко и плавно.

Священник был занят, видно, какими-то своими заботами, плохо понимал, что говорил ему Сандро, но кивал головой.

- И еще есть грех великий на мне.

И Сандро заговорил о живущей в душах темных людей вражде к Другим народам, о братстве их, о том, что плох бог, который учит враждовать с другими народами. Дато хотел высказаться, и священник ему не мешал.

- Не богохульствуй, сынок, - только и сказал он, когда Дато умолк. - Прими свою судьбу с благостью, и Он, отец наш, простит тебя. Аминь!

Через час в сопровождении крестившегося надзирателя в камеру вошел Рябов; он был подтянут, торжествен, словно собирался на парад.

- Не надо ли чего? - спросил он с радостным участием.

- Письмо написать, - коротко ответил Сандро.

- Не велено этого, - сказал Рябов, с трудом сдерживая ухмылку.

- Что ж, не велено, так не велено, - сказал Сандро - и вдруг стремительно метнулся вперед; он сбил с ног Рябова, отбросил в сторону надзирателя и выбежал в коридор. На самом верху узкой каменной лестницы, которая вела к подземелью, где обычно расстреливали, он услышал выстрелы, последовал тупой удар в спину. Беглец замер на мгновенье - и упал. Свет невиданной силы вспыхнул в его мозгу и погас навсегда.

Наместник продержал Зубова допоздна. Вначале принимал командира второго пехотного полка и начальника местного жандармского управления, на которых была возложена ответственность за безопасность прибывающего на днях министра внутренних дел Российской Империи; затем час беседовал с двумя грузинскими князьями и, наконец, час мучал Зубова своей новой идеей.

- Гачаг Наби будет во что бы то ни стало стараться освободить свою жену. Это нам на пользу. Подумайте, голубчик, над таким планом. Где-то мы нарочно делаем вид, что ослабили бдительность. Мы как будто подсказываем туземцам, как можно освободить эту кавказскую красавицу. Они, естественно, попадаются на эту приманку. Остальное, надеюсь, вам понятно. Запомните еще: необходимо усилить посты на южных и северных склонах зангезурских отрогов, далеко выдвинуть несколько аванпостов, желательно казаков. Пусть поблуждают по тропинкам гор. Нам надо знать, откуда можно ждать нападения, если оно вообще возможно. И, наконец, завтра прибывает гусарский полк под командованием Белозерского. Позаботьтесь о квартирах.

К Ямпольским, на обычный четверг, где собирались чиновники, русские офицеры и местная знать, Зубов попал только в самом конце вечера. Марьяна Николаевна, жеманясь, как обычно, согласилась спеть что-то из Шуберта - и спела под аккомпанемент какого-то молоденького корнета; и если бы не видеть ее морщинистой шеи, может и показалось бы, что поет она хорошо. Муж Марьяны Николаевны, мануфактурный король Закавказья, уже основательно пьяный, спорил с местным почтмейстером о политике России на Дальнем Востоке, а жена почтмейстера, замирая от восторга, заглядывала через плечо проезжей знаменитости, известного художника - на бумаге рождался быстрый карандашный рисунок. Зубову стало тошно; если бы не долг, который мучал его, он тут же вышел бы вон.

Только два человека в гостиной оставляли впечатление жизненной свежести, ума и непринужденности, но их Зубов видел впервые. Просто, но со вкусом одетый, с мягкими манерами, в которых все же сквозило что-то военное, мужчина средних лет оказался путешествующим по Закавказью со своей сестрой бароном Андреем К. Барон очаровал Зубова, его сестра Людмила, приветливо и просто улыбающаяся, умная и тонкая, показалась полковнику совершенством. Очерствевший на службе, совершенно забывший в последнее время, что значит светский и одновременно содержательный разговор, Зубов тем не менее сумел поддержать приезжих. Ему самому понравилось, как он говорил о мятежниках, всколыхнувших Закавказье и напугавших сам Петербург, и вообще о нравах местных жителей; причем он, кажется, сумел доставить своей последней фразой Людмиле Николаевне удовольствие.

- Видите ли, - сказал он, - таковы уж местные жители. С ними нужно все доводить до конца. Если уж просвещенье, то просвещенье, и настоящее, а не мишура какая-нибудь. Если уж штыки, так штыки, и ничего больше. Здесь ничего не делается наполовину.

Зубов так увлекся, что чуть было не забыл, зачем он, собственно, здесь. Извинившись, он подошел к Ямпольской, которая стояла рядом с корнетом, непрерывно обмахиваясь веером. "Ни дать ни взять - Париж", - зло подумал Зубов, старательно изображая грусть.

- Что, опять проигрались? - спросила Ямпольская, не глядя в его сторону.

"У, старая карга!" - подумал Зубов и сказал:

- Я не хочу говорить здесь о своих служебных делах, но это первый четверг, который у меня свободен после того, как бунтовщики нарушили наш покой.- И, собравшись с силами, добавил:

- Завтра я как раз должен ознакомиться с обстановкой у Охотничьего гнезда, в четыре буду там, служба, ничего не поделаешь. Я жду, - произнес он одними губами.

Перебарщивать было нельзя, и Зубов распрощался, получив приглашение на обед от барона Андрея и его милой сестры. Оба они так приглянулись Зубову, что он не заметил, как почтительно и ласково ведет с приезжими разговор начальник жандармского управления. В другое время это насторожило бы Зубова.

Глава вторая

Вечером, накануне выступления небольшой группы смельчаков, Гачаг Наби собрал их, чтобы еще раз уточнить план освобождения Хаджар. Костер, жизнерадостно потрескивая, весело метался из стороны в сторону. Лица собравшихся внезапно оживали в отблесках пламени и снова пропадали в темноте. Гачаг Наби не сразу нарушил молчание: он, часто казавшийся суровым, был растроган преданностью этих людей и старался найти для них особенные слова... И серьезные, и сердечные.

Теперь их было шестеро. В последние дни заскучавший вдруг Аслан как привязанный ходил за Наби, просил отпустить его вместе с Аллахверди, и в глазах подростка, в его почти детском голосе было столько отчаянной мольбы, что предводитель восстания не выдержал и разрешил ему присоединиться к смельчакам, тем более они и сами как-то просили об этом. "Подожди, - сказал Гачаг Наби готовому бежать мальчишке. - Если ты будешь таким же нетерпеливым в деле, то испортишь его. Учись терпению и мудрости у Аллахверди, и слушайся его во всем... Там у всех будет много дела, так что Тамару поручаю тебе. Относись к ней, как к старшей сестре... Ладно, беги, собирайся!"

Среди людей Наби лучшего командира, чем Аллахверди, не было. Его никогда не видели праздным, смущенным или разгневанным; ни одного лишнего жеста или впустую сказанного слова; хладнокровный и дерзкий в минуту опасности, Аллахверди был тем не менее осторожен, не стеснялся отступить и признать временное превосходство врага, чтобы потом нанести ему удар с другой стороны. Друзья только однажды видели его в сильном смятении. Его любимая лошадь Кюляк, испугавшись горного обвала, попятилась к обрыву, и Аллахверди, чудом удержавший ее одной рукой за поводья, прижался лицом к подрагивающей шее животного и простоял так несколько минут...

- Друзья, - сказал Наби, - я не буду говорить, что вы идете на опасное дело и что, может быть, мы говорим в последний раз. Я знаю, что среди вас нет трусов, но я хочу, чтобы вы всегда помнили: за вами не только я, не только весь мой отряд, но тысячи и тысячи обездоленных людей, которые хотят свободы и готовы с оружием в руках добиться ее... За вами весь наш исстрадавшийся в царской темнице народ! - Гачаг Наби замолчал, чувствуя, что не может выразить в словах все, чем полнилось его сердце, и затем продолжал уже более громко и буднично. - Еще раз повторим план. Томас, ты уверен, что твой братец Карапет согласится отрыть из его хижины к тюрьме Гёруса подземный ход? Может, есть другой вариант, подумаем, пока не поздно.

- Ключнику платят золотом, - отозвался Томас. - А там, где золото, ничего наперед сказать нельзя. Но у меня на примете есть другой ключник, поважнее первого. Триста фунтов весу! Пышные усы, как у пристава! Чем не ключник!

- Триста фунтов! Врешь ты как всегда, - подал голос Ага-мирза, обычно нетерпеливый и не переносивший никакой неправды, даже в шутках.

- Потише, Агамирза,-сказал Аллахверди,-ты не в бане! А ты никогда не говорил нам о другом ключнике, Томас!

- Я сам додумался только сегодня! У Карапета ключи от тюремных дверей, но ключи от его сердца у его жены. Это добрая кафанка. Женщина замечательная. Значит, я подбираю ключи к ней, она подбирает ключи к Карапету, а Карапет подбирает ключи к темнице.

- Когда в деле замешана женщина, ничего путного не выходит, - вмешался Агамирза.

- А я? - раздался из темноты голос Тамары. - А наша "кавказская орлица"?

- Вы - другое дело, - проворчал тихо Агамирза.

- Довольно, друзья! Аллахверди, изложи весь план с самого начала, властно сказал Гачаг Наби.

Допоздна обговаривали план, разные его варианты, но остановились на первоначальном замысле. Группа Аллахверди останавливается неподалеку от города, в какой-нибудь спрятанной от глаз пещере, Томас идет к Карапету, получает его согласие. И они поочередно прорывают подземный ход к тюрьме от пшеничного колодца. Если даже кто нечаянно заметит возле него какое-нибудь движение, то подумает, что Карапет закладывает зерно на зиму. Мешки с землей нетрудно спускать в Хакар-чай; крутые и заросшие дубняком и орешником берега реки надежно скрыты от глаз посторонних.

- Будем надеяться на удачу, - сказал Наби. - Теперь отдыхайте, путь у вас трудный. Аллахверди, задержись на минуту. Вот что, брат мой. Пуще глаз береги Тамару и Гогию. Это славные люди, они прославили нашу Хаджар. И сейчас нам вообще важно, чтобы все мы: мусульмане, грузины, армяне были, как братья. Иначе нас перебьют поодиночке.

- С их головы не упадет ни одного волоса, Гачаг! Мы поклялись сегодня на закате солнца, - ответил Карахан-оглы. - Ожидай добрых вестей, Наби. Я в нашу удачу верю.

Лагерь затих, над ним раскинулось черное небо с крупными ясными звездами. Спать Наби не хотелось. Он сидел у замирающего костра, смотрел на угли и думал о том времени, когда поднимет весь Кавказ, когда за ним пойдут тысячи, когда он не будет рыть подземные ходы к тюрьмам, а сокрушит их силой. И тогда народы станут свободными, а гачаги бросят оружие и будут возделывать свою прекрасную землю...

Аллахверди повел маленький отряд с рассветом. Утро еще не стряхнуло с себя оцепененье ночи, и первые версты они прошли молча, но как только вспыхнуло, заблистало, заиграло над горами и синевой лесов солнце, страстная мелодия мугама разорвала тишину. Агамирза легко, не прерывая шага, пел, поднимая голос все выше и выше, замирая на миг и возобновляя мелодию. Он пел о любви и скорби народной, о его надеждах, он пел о счастье, недоступном бедным, пел о свободе и о том времени, когда придет к ним мир и благополучие, и солнце будет светить для всех.

- Господи,- вздохнул Гогия, когда оборвались последние звуки. - До чего хороши песни вашего народа!

- У вас они не хуже. И у нас тоже... Песни хороши у всех народов, - сказал Томас. - Нет народа, у которого не было бы своей прекрасной песни.

- И все-таки нам лучше помолчать,-обронил Аллахверди. - Я думаю, по горам уже рыскают казачьи разъезды.

Путники шли от утренней до вечерней зари, делая небольшие привалы у хрустальных, ледяных родников, подкреплялись нехитрой снедью: тандырными лепешками и козьим сыром. Стрелять дичь Аллахверди запретил, чтобы не привлекать внимания, хотя Томас и уверял, что сюда, в глухие ,горы, солдат даже чачей не заманишь. Они шли дальше, преодолевая кручи, пробираясь над обрывами, продираясь сквозь густые лесные заросли. Аллахверди знал эти места лучше всех, но иногда отряд вел Томас, который хорошо ориентировался в незнакомой обстановке, находил неожиданно невесть откуда взявшиеся тропиночки, лесные прогалины, облегчавшие путь.

Иногда они забирались так высоко, что, казалось, можно достать руками быстро бегущие в небе облака, и замирали на время от захватывающей дух величественной красоты гор. Сизая дымка окутывала бесконечную гряду вершин, увенчанных снежными шапками; синели леса, утопали в них долины, и в бездонном небе поодиночке и попарно мощно и плавно очерчивали круги могучие орлы, то снижаясь, то поднимаясь выше, к самому солнцу; они кружились, изредка перекликаясь, и, казалось, нет им преград и границ.

- Вот она какая сладкая, свобода! - вздыхал Томас.

- Красиво, как красиво, - шептала Тамара, сжимая руку Гогия. - Горы, как в Грузии... Я обязательно напишу это, я найду такие краски, чтобы люди плакали от счастья... Вы помните, как у Пушкина: "Кавказ подо мною, один в вышине..."

- Ну вот, сразу плакать, - усмехнулся Томас, тряхнув кудрями. - Мы так приучились к слезам, что без них даже радоваться не можем. Вперед, друзья, вперед! Я чувствую,здесь, слева, дорога не так крута.

В свои тридцать лет Томас исходил почти все Закавказье, побывал почти во всех городах; он прекрасно владел русским, азербайджанским, грузинским, не говоря уж о своем родном, армянском языке. Он знал десятки профессий, работал кузнецом, плотником, был егерем, садовником и даже целый год - фельдшером, пока не умудрился выдернуть одному жандарму сразу два здоровых зуба вместо больного, за что поплатился своим. Когда он об этом вспоминал, то непременно вздыхал и говорил: "Кулак у этого дубины оказался с голову лошади. И весь рыжий. Ничего, я еще его встречу".

Если в трудном пути Аллахверди был командиром маленького отряда, то Томас был его душой. Когда устраивались на ночлег возле костра, Томас рассказывал о своих несчетных приключениях, и даже Аллахверди, не сдержавшись, беззвучно смеялся.

- Пришел я однажды в Кутаис, - рассказывал Томас. - Конечно, в кармане ни гроша, есть хочется. В работу меня никак не берут из-за лохмотьев. Ни в кузницу, ни в лавку. Кое-как разузнал, что в одном небольшом домике с красивым садом живет вдова, богатая вдова не то какого-то полковника, не то купца, так и не понял... Стал проситься в дом, два раза вышвырнули, вернулся. Хотели вышвырнуть в третий, появилась сама госпожа. "Что тебе нужно, бродяга? -спросила она. - Или полицейского кликнуть?"

- "Это нужно не мне, отвечаю, а вам, сударыня". - "То есть как _ мне?" "Вам, а только я не люблю, когда меня обижают, прощайте!"- "Подожди! Что ты сказал, почему это нужно мне?"

- "Потому, говорю, что в Тифлисе один гусарский офицер, узнав от своего слуги, что я двигаюсь в Кутаис, велел мне передать вам письмо. Он сказал, что есть такой домик с садом, с голубыми резными ставнями, отдашь хозяйке письмо." Смотрю, она вся розовеет! В точку попал! "Давай, говорит, письмо". - "Я еле держусь на ногах, говорю, а письмо я спрятал неподалеку отсюда, чтобы, не дай бог, не отнял кто". В третий раз из этого дома меня вышвырнули уже как следует. Пролетел я метров тридцать, как птица. Но уже был в кое-какой одежде и сытый. Устроился сразу же в кузницу. А в кузнице в то время... '

- Сочиняешь ты все, - ворчал Агамирза.

- Не все, - смеялся Томас. - Но в Кутаисе я действительно был, только очень давно, когда мне лет двенадцать было, и всего на час там задержался. Вышла история...

Так они шли, перемежая серьезные разговоры о своей цели с шутками, короткие передышки с трудными переходами, и, казалось, горы расступаются перед ними, раскрывая до поры до времени скрытые тропинки, и орлы сопровождают их, приветствуя мужество и жажду свободы путников гортанными криками. И если бы можно было подняться еще выше них, так высоко, чтобы разглядеть просторы на тысячи километров вокруг, то странной показалась бы эта маленькая горстка свободных людей, затерянных в горах, в просторах огромной империи, закованной в кандалы.

Могла показаться безумной мысль, что не только несколько человек, но и несколько тысяч, даже несколько десятков тысяч могут поколебать могущество империи и верят в то, что они могут выиграть это неравное сражение. И все-таки они шли, повинуясь вековечному зову, повелительному зову свободы.

Чем ближе путники были к цели, тем скорее они двигались, несмотря на налившиеся усталостью ноги, нехватку еды и сырые ночи, в которые невозможно было заснуть. Особенно устала Тамара, хотя и не подавала вида. Томас предложил вдвое сократить путь, спустившись в долину, и перейти вброд неглубокую, но стремительную горную речку; дальше через редколесье выйти к южному склону невысокой горной гряды, откуда до цели было подать рукой. Подумав немного, Аллахверди согласился. Ему не нравилось настроение людей, которые конца-краю не видели этому блужданию в горах...

Они собирались выйти уже из-за укрытия и двинуться к речке, как увидели двух конников.

- Быстрее, - тихо приказал Аллахверди, - вон за тот валун!

Всадники, это были казаки, держа поперек седел ружья, озирались по сторонам. Видно было, что они долго стоят на одном месте, потому что кони нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

- Все здесь? - спросил Аллахверди. - А где Аслан?

- Только что был здесь, - шепотом отозвался Томас. - Не пойму, куда делся!

Всадники стали разворачивать лошадей в сторону речки, но тут, как пастуший кнут, неожиданно щёлкнул выстрел, и один из казаков, тот, что был правее, всплеснул руками и свалился наземь. Другой пустил лошадь в галоп, но Аллахверди быстро вскинул ружье, и лошадь понесла волочившегося головой по земле всадника к противоположной стороне ложбины и скрылась в редколесье.

- Черт знает что! - сказал Томас почему-то по-русски. - Этого только нам и не хватало.

Вернувшись почти ползком в лес, друзья увидели появившегося перед ними Аслана с восторженной улыбкой на лице. Все отвернулись.

- Отдай свое ружье Агамирзе, - сказал жестко Аллахверди. - Агамирза, возьми ружье у этого мальчика.

- Он шевелится, - сказал Томас.

- Кто шевелится? - спросил Аллахверди.

- Раненый казак шевелится. Нужно подобрать его.

- Пожалуй, - быстро догадавшись, что хочет Томас, сказал Аллахверди. Хоть и опасно появляться возле него, но выхода нет. Во-первых, можно узнать, много ли их тут, где и с какой стороны они могут появиться. А потом, если легко ранен и просто затаился, то может попасть к своим прежде, чем мы сумеем спрятаться в горах.

Немолодой уже казак был ранен в грудь. Он открывал мутные, слезящиеся глаза и громко стонал.

- Теперь его и бросить нельзя, - сказал Гогия.- Грех бросать умирающего.

- Он бы тебя не пожалел,- сказал Агамирза.

- Все равно нельзя,- признесла побледневшая Тамара.

- Хватит разговаривать,- оборвал всех Аллахверди.- Томас, сможешь носилки какие-нибудь соорудить? Побыстрее! А ты поди сюда,- сказал он Аслану.

Томас быстро разорвал на казаке гимнастерку, промыл рану чачей, смазал ее какой-то зеленой жидкостью, которую хранил в пузатой бутыли и, отодрав от края своей рубахи полоску ткани, сделал перевязку.

- Агамирза, верни этому мальчишке ружье,- сказал Аллахверди, вернувшись.Там, на месте, посмотрим, что с ним делать.

Через час они двинулись снова в горы. Идти стало втрое труднее. Раненый почти не приходил в сознание, только изредка одними губами просил пить, это на всех действовало угнетающе. Мрачнее всех выглядел Аслан, и Томас не спускал с него глаз, чтобы не вышло снова какой глупости. На привалах Аслан садился возле раненого, смачивал его потрескавшиеся губы водой, поправлял носилки или смотрел мимо него, не двигаясь.

Оставался всего один переход, когда ночью русскому солдату стало совсем плохо. Он скрежетал зубами, бился на носилках, что-то быстро бормотал, вскрикивал. Под утро затих и вдруг тихо позвал:"Сынок! Сынок! Поди сюда!"

- Тебя, наверное,- сказал Томас Аслану, отворачиваясь. Солдат нащупал своей ладонью руку Аслана, сжал ее.

- Сынок,- внятно сказал он,- ты меня слышишь?

- Ты хочешь пить? - ответил по-азербайджански Аслан, его бил озноб.

- Кто это? Кто рядом с тобой? - говорил русский солдат.- Вот, значит, бог дал - свиделись... Плетень... Плетень, говорю, поднимем... Нетоплено у вас, холодно... Ничего, бог милостив... Вот и свиделись, сынок...

Раздался вздох, словно легкий ветер прошел по верхушкам деревьев и стих.

При свете скудного костра Томас вырезал крест из молодого дубняка, вырыли клинками кинжалов неглубокую яму, опустили в неё русского, насыпали сверху земли. Томас и Гогия, перекрестившись, молча выпили по стопке чачи.

Остаток ночи никто не спал, ворочались, вздыхали, поднимались и снова закутывались в бурки, чтобы хоть немного вздремнуть.

- Еще одна, ни в чем неповинная душа ушла в небо,- сказал из темноты Томас.- И мы в этом невиновны, и никто невиновен. А кровь льётся, люди убивают друг друга. Столько места на земле, столько солнца, а тесно и темно. Света не хватает, и земли мало. Что же это такое?

При этих словах Аслан порывисто вскочил на ноги и шагнул было в сторону, но ему неожиданно преградила путь могучая фигура Аллахверди.

- Я слышу слово муллы или попа, но не мужчины, Томас! Не рань сердца этим бабьим причитанием! Никто не винит этого русского солдата, который мог бы быть нам братом, а вот Аслану названым отцом! Но мы защищаем свою свободу, а по-другому её защищать нельзя. Отца Аслана затравили охотничьими собаками у него на глазах, а потом топтали лошадьми. И Аслан выстрелил в человека, в первый раз в жизни убил. Он не хотел учиться этому, его научили. Нет, уж раз война, так война до конца. Нам пощады не будет, если нас завтра схватят. Но не будет тогда пощады и им... Успокойся, мальчик,- сказал, помолчав, Аллахверди, кладя руку на хрупкое плечо Аслана, который с трудом сдерживал рыдания.

- Прости, Аллахверди,- помедлив, ответил Томас.- Заблудиться можно не только в горах.

Это был самый тяжелый переход. Обвалом перекрыло ту безопасную тропу, которую хорошо знал Аллахверди. Пришлось плутать, забираться по крутым нехоженым склонам наверх, спускаться по скользким тропам вниз, почти к самой долине, чтобы окончательно не сбиться с пути. И еще трижды они почти лицом к лицу столкнулись с казачьими раз'ъездами, но ускользнули на этот раз незамеченными...

Никто из них, в том числе и Гачаг Наби, обладавший расчётливым и холодным умом, не мог предположить, что их выступление так быстро приведет в движение все Закавказье и будет с таким страхом воспринято властями. Ежедневно прибывали все новые и новые части царской армии. В Зангезуре нельзя было протолкнуться сквозь голубые мундиры гусар и серые шинели пехотинцев; стоял грохот конных копыт и тяжелых кованых сапог, над городом висела густая пыль и, несмотря на прохладное время года, казалось, в воздухе душно зреет гроза.

Жандармы хватали ни в чем не повинных людей, заподозренных в малейших связях с мятежниками. Хозяевами почувствовали себя те, кто был склонен к доносам. В кварталах неимущих с наступлением темноты страшились зажечь лучину. И только в одиноких домах вельмож допоздна играла музыка, слышались пьяные выкрики мужчин и смех женщин. Такая же обстановка была и в Гёрусе.

Глава третья

Продравшись сквозь густые заросли молодого орешника, Томас остановился перед небольшой пещерой с узким входом.

- Вот здесь,- сказал он путникам, следовавшим за ним,- будет наше временное убежище. А там посмотрим. Никому в голову не придет, что здесь прячутся люди.

- Сюда не пролезешь,- сказал недоверчивый Агамирза, пытаясь просунуть голову в расщелину.

- Сюда действительно не пролезешь,- согласился Томас,- а вот здесь можно протиснуться.

Пещера оказалась сухой и теплой. Наскоро перекусив уже засохшим сыром и лепешками, путники завернулись в бурки и мгновенно уснули. Томас уснуть не мог; он представлял себе лица Карапета и его жены, мысленно говорил с ними и, улыбаясь, явственно слышал их бесконечную перебранку, в которой Айкануш все время наступала, а Карапет вяло отбивался. Как они теперь живут? Не потеряли привязанность друг к другу? Сохранили мужество и доброту в сердцах? Кто знает. Времена тяжелые, а царская служба и золото меняют кого угодно. Если не подобрать ключи к кафанке, то как поступать дальше, в ком искать опору, откуда вести подкоп? Возвращаться назад, не сдержав своего слова, невозможно. Лучше уж погибнуть.

Томас терзался этими мыслями. Карапет и его подруга жизни даже в мелочах оставались прежними. Только в кафанке стало больше нежности: она была бездетна, и все нерастраченные чувства материнства переносила на своего уступчивого и мягкого характером мужа, в котором жила детская доверчивость и робкая любовь к ней. Карапет приходил со службы усталый. Обязанности ключника тяготили его, и, как бы мягко он ни относился к заключенным, ему казалось, что в их взглядах осуждение и насмешка. Это было тяжело, Карапет привык к уважению людей. Он утешал себя тем, что, как мог, облегчал участь заключенных весточкой с воли, нехитрым узелком домашней снеди, хотя при этом трусил отчаянно, особенно после того, как на его глазах прикладами забили насмерть надзирателя. И Карапет боялся даже спросить, за что. Едва дотащившись до своей хибарки, Карапет ложился на плоский тюфяк и закрывал глаза.

- Карапет! Карапе-е-ет! - тянула кафанка.

- Господи, что еще случилось, Айкануш? Не конец же света!

- Он спрашивает, что случилось. Нет, посмотрите на этого султана! Он развалился так, как будто и впрямь большой начальник. Может, станцевать перед тобой?

- Замолчи, женщина! - пытался поднять голос Карапет.- Я все-таки хозяин в доме и господин твой. В конце концов, я золото в дом приношу.

- Вах! Золото! У тебя язык поворачивается говорить о золоте, на которое можно купить только зеленое лоби и кувшин вина. Золото! У того, кто действительно имеет золото, огород прополот, полит... Ну, хватит валяться, поднимайся.

Ключник кряхтя поднимался и, тупо уставившись в лицо жены, уныло спрашивал:

- Ну, что теперь делать?

- Ты меня спрашиваешь, что делать? Вон лопата в углу. Надеюсь, не забыл, как работают на огороде?

- Вот баба! Ты мне дашь хоть раз передохнуть?

- Зачем отдыхать? - Айкануш картинно взмахивала руками.- Ты что, ночью ключи носишь в своей грязной тюрьме или камни таскаешь? Небось, дрыхнешь всю ночь, потом приходишь сюда и вид делаешь, что устал.

Карапет поднимался, делал несколько глотков родниковой воды прямо из глиняного кувшина и снова садился.

- Глупая ты,- говорил он вяло.- Кто же даст мне уснуть, если Гачаг Наби, говорят, идет сюда с тысячью всадников и готовится напасть на тюрьму.

Айкануш насторожилась, она проявляла непонятный для Карапета интерес к Гачагу Наби и любую подробность о нем выспрашивала с жадностью.

- Тысяча всадников, говоришь! А что такое тысяча всадников! Зангезур переполнен солдатами и казаками. Твои тысяча всадников - это всё равно что комары - хлоп - и нет их...

- Во-первых, не мои всадники это, а Гачага,- говорил назидательно и многозначительно Карапет, почувствовав превосходство своего мужского ума,во-вторых, если ты не проболтаешься, могу сказать, что еще десять тысяч его людей расположились по всей дороге Гёрус - Шуша до самой крепости Аскеран.

Карапет и сам не знал, откуда он взял эти десять тысяч, но, выдумав, сразу же поверил в них. Ему хотелось, чтобы у Наби было десять тысяч всадников, и чтобы они шли сюда. Довольный собой и, видя, что Айкануш забыла про огород, он снова растянулся на тюфяке.

- Подумать только, десять тысяч! Откуда столько народа собралось,удивленно восклицала кафанка и принималась разжигать очаг, чтобы приготовить завтрак.

- За ним весь простой люд, грузины с ним, армяне, есть и русские...

- Да, я понимаю, он настоящий мужчина, Наби. Не то что ты...

- А я что? - отозвался Карапет обиженно.

- Ты бы из-за своей жены столько народу не собрал. Он ведь сюда идет, чтобы спасать свою Хаджар. Так? Я это чувствую, он ее в беде не оставит, не то что ты... А она красивая, эта "кавказская орлица"?

Разговор приобретал опасную для Карапета направленность.

- Как тебе сказать,- тянул он.- Не так, чтобы очень уж красивая, а потом ведь я и не приглядываюсь.

- Так и не приглядываешься! Отвечай: красивая или нет?

Айкануш от природы отличалась бодрым характером, решительным, почти мужским умом, но логика у неё была женская: принимаясь рассуждать о Хаджар, жене Наби, она так запутывала дело, что непонятно было - всерьез ли она говорит. Ну почему ждать Наби? Раз Хаджар - такая славная женщина, почему им самим не освободить пленницу? Ключи от камеры у Карапета? Нет, это трудно, там офицер какой-то, ее специально стережет! Нет, не получится! А чача? Чача на что? Споить его надо, этого офицеришку! Чача, как болото: ступи ногой - весь увязнешь. Вначале стаканчик, потом другой и голова кругом! Пить он, правда, с ключником не станет! А если...

Кафанка быстро подошла к тюфяку, ногой придвинула к нему спиленный дубовый пень и села рядом.

- А что если его пригласить к нам в дом? - заговорила она горячо.Пригласим его в дом, угостим лоби, свеженькой свининой.

- Послушай, женщина, что ты мелешь языком,- испугался Карапет.- Его только нам здесь не хватало. Ты знаешь, как его называют даже начальники? "Оком государевым" и боятся его, как черную кошку, перебежавшую дорогу. А ты пригласить в дом! Или ты сама этого хочешь? Он женщин любит, говорят.

-- Та-ак! - протяжно сказала Айкануш.- Значит, он бабник. Та-ак, и что ты этим хочешь сказать. Ага, ничего не хочешь сказать. А ну-ка, вставай! Бери лопату и иди копать огород. Кому я сказала!

Карапет встал на этот раз быстро. Ему надоела перебранка, и он почувствовал, что на огороде отдохнет лучше.

- Куда это ты так спешишь? Я тебе разве велела идти на огород? Когда я тебе это сказала? Нет, послушайте его, добрые люди, когда я тебе это сказала, чтобы ты шел на огород?

- О господи,- застонал Карапет, снова усаживаясь.- Ты меня могилу сведешь.

- Правильно, на что ты такой, раз даже Хаджар, этой бедной пленнице, помочь не можешь.

- Да помогаю я ей, помогаю, - взмолился Карапет.

- Помогаешь? Видишь, а говоришь, что не знаешь - красивая она или нет. Значит, красивая, и ты ей помогаешь.

- Отстань,- рассердился вконец Карапет.- Тьфу, чертова баба! - Он лег и уткнулся лицом в тюфяк. Лицо кафанки расплылось в нежной улыбке. Она подсела рядом и стала гладить его жесткие волосы.

- Карапет ты мой, Карапет. Глупый... На что ты обижаешься? Разве я сказала тебе что плохое? Или ты меня ревнуешь к этому продавцу зелени, вдовцу Айрапету?

"Этот ещё откуда взялся?" - вздохнул, чуть не плача, Карапет.

- Ты ведь знаешь, кто до меня дотронется, кроме мужа, хоть пальцем, сразу на месте прибью. Как муху, прихлопну. Ты ведь знаешь.

Карапет таял, но молчал.

- Ты же знаешь, кто до меня дотронется, кроме мужа, хоть тебя? Ты ведь у меня герой, такой же, как Гачаг. Так?

- Герой, - проворчал Карапет, млея от ласки жены.- В тюрьме- ключник, здесь - огородник.

- Ну какой ты огородник. Пропади он пропадом, этот огород. Поднимайся, завтрак готов. Выпьем с тобой немного чачи. Потом ляжем отдохнуть...

Карапет поднимался, и примерно на час в хижине устанавливалась мирная, спокойная тишина, дружба и ласка. До тех пор, пока Айкануш не вспоминала про Хаджар, огород, Наби, про то, как перед самой свадьбой Карапет заглядывался на крестьянку из соседнего села, как за нее сватался богатый кузнец, а она связала жизнь с таким бедным и никчемным человеком, и далее - в таком же духе...

Зная что у его двоюродного брата с женой и минуты не проходит, чтобы они не перечили друг другу, Томас решил ни в коем случае не говорить сразу с обоими. Можно было испортить все дело. Томас решительно поднялся, растолкал Аллахверди и шепнул ему, что вернется часа через два. Спустившись вниз до самой реки, Томас раздвинул ветви граба и дуба, тесно переплетенные между собой, и вгляделся в темноту. Вскоре его глаза различили темное пятно хижины Карапета. Кругом не было ни души. Ключник, наверное, в тюрьме, кафанка спит. А что, если они не живут уже здесь? Или у них квартируется казак или солдат? Надо бы вернуться, взять пистолет. Нет, с ним, пожалуй, еще хуже. Напугать кафанку до смерти. Бед наворотишь, все дело провалишь.

Томас крадучись подобрался к покосившейся хижине и, передохнув осторожно постучался в дверь, вначале чуть слышно, потом погромче.

- Кто? - спросила Айкануш сонно.

- Самый красивый юноша в долине Арарата,- изменив голос, сказал Томас, напоминая кафанке ее же слова, сказанные лет пять назад.

- Ты что, от Томаса? - засуетилась Айкануш.- Сейчас, погоди. Она накинула на себя легкое одеяние, скрипнула дверью. Томас почувствовал на своем запястье железную руку кафанки и, не успев опомниться, очутился в хижине...

Глава четвертая

В роскошном кабинете особняка наместника, где он принимал особо дорогих гостей и высокопоставленных чиновников, почти всю боковую стену занимал портрет императора. Художник, его выполнивший, был, несомненно, даровитым человеком; как он ни старался изобразить величие, но его насмешливый глаз был острым. Император был грозен, красив, но в глазах его, чистом и строгом лице проглядывала жестокость, ограниченность и напыщенность фельдфебеля.

Автор, вероятно, хотел, чтобы при взгляде на самодержца, можно было сделать вывод о той империи, которой он правит. И это ему удалось. Видно было, что император правит великой державой, наделенной огромной военной силой, что превыше всего в его стране ценятся генеральские эполеты и мундиры и что нет пощады ни одному проявлению свободного чувства и мысли. Карающий взгляд императора останавливался на том, кто входил в кабинет, и уже не отпускал его. Это чувствовал всякий, кому доводилось побывать здесь. Сам наместник в душе был не рад, что заказал такой пышный портрет. Тот, что находился у него в служебном кабинете, нравился ему больше: в нем было больше мягкости и будничности. Но менять что-нибудь было уже нельзя. И хоть наместник принимал здесь самых дорогих гостей и высокопоставленных чиновников, он ненавидел этот кабинет и боялся в нем оставаться один.

Наместник не принадлежал к столбовым дворянам, в нем текла кровь мещанина. Это ощущалось и в практическом складе ума, и в тонком чутье, с каким он умел распознавать настроение собеседников... Возвращаясь в прошлом году из отпуска из Петербурга, он долгой дорогой думал, каким словом точнее определить нынешнее состояние империи. Перед глазами его проходила вереница пышных балов, утонченные салонные беседы, картежная игра, шушуканье придворных перед приемом императора; он вспоминал отупевшие лица солдатиков на плацу, куда пригласил его старый приятель, и не мог избавиться от ощущения, что все время слышит нарастающий барабанный гром, тупые удары шпицрутенов по разорванной до костей спине провинившегося солдата, которого волокли через строй. В дороге проплывали мимо него убогие деревеньки с черными покосившимися избами, и сердце сжималось от страха, когда бородатые мужики подходили к его экипажу слишком быстро, кланялись робко, пряча горящие от гнева и ненависти глаза. Тогда, в дороге, он нашел, кажется, ответ на свой вопрос, понял, что империя живет, словно в горячечном бреду.

Великосветские львы гонят прочь от себя страх мельтешеньем балов, флиртом, кутежами; серыми тенями скользят по империи сыщики; гром барабанов звучит на огромных просторах грозной державы, где мужик работает, словно тягловая лощадь, пьет и смертным боем бьет женщину, где дети мрут словно мухи. Гремят кандалы на этапах, горят помещичьи имения... И над всем этим витает мятежный и страшный дух Пугачева и Разина, из бездонных рудников слышится голос заживо погребенных декабристов.

"Бред, бред, - повторял наместник, покачиваясь в карете. - Горячка! Ко всем чертям! Закатиться бы к себе под Тулу в родительское имение... Ходить в домашнем халате, курить трубку и играть в карты с соседом. Пескарей ловить в тихом пруду, пить чай на веранде под звуки фортепьяно и читать Бенедиктова под шум вековых, благоухающих лип. А здесь одна ненависть, одна сплошная ненависть. Она чувствуется даже в воздухе. Раз уж женщина, дочь Ханали, поднялась против них, то, значит, пожар ненависти пылает вовсю". Огонь перекидывается на все новые и новые кавказские аулы, он перебегает из города в город, обступает со всех сторон". На почтовых станциях наместник просыпался под утро от одного и того же сна: горит город, а грубые руки дикарей волокут его к виселице, где уже покачивается на ветру его лакей.

"Господи, почему лакей, - думал наместник, зажигая дрожащей рукой свечу. Почему лакей? Или это не лакей? Нет, точно не лакей, это я сам, сам я качаюсь на виселице! Бред, горячечный бред!"

И все же наместник подавлял в себе это настроение. Мысль неусыпно работала. Когда отдохнувший министр в сопровождении своего адъютанта вошел в кабинет наместника, то застал его осунувшимся, побледневшим, но спокойным.

Любезно расспросив наместника о здоровье, самочувствии жены, детей, министр кивнул неуловимо адьютанту, и тот положил на стол небольшую шкатулку из красного дерева, отделанную золотом. Министр осторожно раскрыл ее, вынул небольшой пакет с несколькими большими сургучными печатями. Это было послание самого императора.

Наместник читал послание, и лицо его каменело, становилось пепельного цвета. Под кожей, приобретавшей уже старческую рыхлость, несколько раз судорожно вздрагивал кадык. Но суетливости и дрожи в руках министр в нем не заметил. Приняв прочитанное письмо, он аккуратно положил его в шкатулку и передал его адьютанту, который тут же бесшумно вышел.

- Его величество разгневаны, - сказал министр. - На словах мне велено передать, что власть, допустившая распространение мятежного духа, сама к мятежникам причислена быть имеет.

Он всегда выражался витиевато, когда был рассержен.

- В этом я еще раз вижу отеческую заботу императора о своих подданных,сказал наместник, окончательно обретая спокойствие

- Да, но терпение государя не безгранично. - Министр встал и зашагал по кабинету. - Я вообще склонен думать, что все вы, призванные здесь блюсти интересы Отечества, погрязли в'заботах о благополучии своем. Все, от генерал-губернатора до пьяниц приставов и есаулов. Иначе, чем объяснишь, что разные по крови, вере, исконно враждующие народы, мусульмане и христиане объединились против империи?

Министр вышагивал медленно, и слова его падали, словно тяжелые бильярдные шары. У портрета императора он делал паузу, несколько минут едва заметно покачиваясь, заложив руки за спину, затем оборачивался и шел к наместнику.

- Вы сами тут распустились и распустили местных князьков. Что делает у вас мусульманское духовенство? Разве за этим мы оставили им паству, чтобы даже женщины участвовали в бунтах. Да еще, изображенная на портрете в тысяча экземпляров расходилась по всему Закавказью. "Кавказская орлица"! Подумать только! Стыдно, стыдно, ваше превосходительство, за великую Русь-матушку стыдно.

Министр снова дошел до портрета императора и замолчал, слегка покачиваясь с пяток на носки. Наместник согнал с лица чувство вины и покорности, которое на себя напускал, когда министр шел в его сторону, и лукаво улыбнулся. Кажется, он знает, как смягчить министра.

- Видите ли, - сказал наместник, почтительно склонив голову. - С этой туземкой сложнее, чем кажется на первый взгляд. Будь она просто женой грозного разбойника, куда ни шло. Люди превращают какую-нибудь личность в легенду часто из бессознательного желания поднять свой дух. Делают из нее хоругвь, икону, знамя. Так было и у таких просвещенных народов древности, как греки и римляне. Так стало и с Хаджар, дочерью Ханали, которую теперь уже никто иначе и не зовет, как "Кавказская орлица". Она, конечно этого не стоит, хоть и личность, нужно сказать, приметная. Но народ кавказский так захотел и теперь ему не вобьешь и в голову другого. Разве только пушками!

- Что же, - улыбнулся министр. Он обожал историю древности, в особенности греков и римлян. Перед римлянами, которые, по его мнению, создали совершеннейший аппарат государственного подавления, он просто преклонялся. Исторические параллели позволяли ему в самом себе видеть государственного мужа, правящего мудро, спокойно и исключительно ради Отечества, как это умели делать великие римляне. Кроме того, такая точка зрения позволяла совершенно изжить жалость к рабским сословиям, составляющим, как учили древние, органическую часть всякого государства. Путь к процветанию империи, шутил министр в близком кругу чиновников, лежит через Аппиевую дорогу. И все восторгались этим афоризмом, хотя вряд ли кто дал себе труд вдуматься в его смысл.

"Боже! - думал наместник, слушая разглагольствования министра о сути государственной политики, о тех уроках, которые преподали им мужи древности. Как мы измельчали... Сколько у нас ненужных разговоров, пышных речений. Ничего без пышной фразы не можем. Провели бы свою крестьянскую реформу тихо, спокойно, ничего никому не обещая, и холопы были бы довольны тем, что им перепало. А тут, господи, юбилей династии Романовых, святое божественное единение монархов и подданных, и ненужные посулы, и тут же римляне всякие. А то, что эти холопы уже скоро, может быть, всех нас перевешают, об этом мы не задумываемся".

- Так что здесь вы безусловно правы. "Кавказская орлица"

- это символ, - услышал наместник. - Кстати, и Прометею орел клевал печень именно на Кавказе. Уж не вы ли этот самый Прометей, которому клюет печень "кавказская орлица", а?

Каламбуры были слабостью министра. Но тут и наместник допустил ошибку. Вместо того, чтобы улыбнуться шутке, он неосторожно сказал:

- Скорее, этот орел представляется мне в виде князя Белобородова, градоначальника Зангезура.

- А вот, как раз напомнили! - нахмурился министр, и его слова снова стали падать, как тяжелые бильярдные шары на паркет.

- Я не понимаю вашей позиции по отношению к Белобородову. Плох - надо доложить, надо принимать меры. А хорош, так что же вы его письмо пересылаете государю?

Министр посмотрел в сторону портрета императора, словно ожидая подтверждения своим словам.

- И какое письмо? Дворянин, поставленный царской волей управлять туземцами, способствовать славе и могуществу империи, пишет проект, в котором предлагает вообще отказаться от системы государственного аппарата и все строить здесь, здесь, среди этих дикарей, на основах самоуправления. Что это, дух декабризма? Или бред сумасшедшего? И вы, словно нарочно, пересылаете это письмо в Петербург. Для чего? Показать свою верноподанность? Но ее нужно проявлять здесь, здесь, вы на это поставлены! Или это интрига, интрига, недостойная вас и тех обстоятельств, при которых с удвоенным рвением надо заботиться об Отечестве. Все это вообще ставит под сомнение состояние вашего духа, наместник.

Наместник похолодел. И, если бы не жена, неизвестно, чем закончился бы этот разговор. Но супруга наместника вошла, как всегда, без стука и предупреждения, и, стараясь улыбнуться как можно непринужденнее, сказала с ходу:

- Вы хоть и министр, хоть и знатнейший человек России, а долго мучать голодом себя я вам не дам. Я ведь, ваше превосходительство, до сих пор очарована вашей шуткой: "Голод нас давно не мучает, нас мучает его отсутствие". У нас на ужин не бог весть что, но турач, смею вас заверить, птица экзотическая во всех смыслах. Особенно на обеденном столе.

- Что же, - улыбнулся министр и снова не удержался от каламбура. - Если мы не можем изловить одного какого-то турка, то удовольствуемся хотя бы турачом.

За завтраком министр пришел в хорошее расположение духа, шутил с женой наместника и с его, рдевшей после каждого слова, дочерью, пил вино наравне с другими и все сокрушался, что не может себе позволить такой роскоши, как грузинские острые приправы к птице.

Наместник подумал было, что на этом неприятные наставления министра закончатся и беседа примет нужный, деловой характер, но министр вдруг сказал под конец завтрака:

- Теперь, мой друг, я понимаю, почему разбойники развелись у вас под самым носом. Я бы сам, будь на вашем месте, не вставал бы из-за этого стола целыми днями. Пусть хоть огнем все горит.

Наместник прикоснулся салфеткой к полным губам, бросил ее возле прибора и произнес решительно:

- Я полагаю, ваше высокопревосходительство, вы простите меня за резкость тона, но серьезность положения и обязанности мои, поскольку я все же еще наместник этого края, позволяют мне надеяться, что вы выслушаете меня. И не мои оправдания, это было бы слишком дерзко, но мои предложения.

Министр был слишком умен, чтобы не понять настроение наместника; по дороге он и сам думал, что вначале разберется в обстановке, а уж затем скажет все, что заставило его прибыть сюда и терпеть уйму мелких неудобств, которые он так не любил.

Глава пятая

- Ну и силища у тебя, - сказал Томас, потирая запястье.

- Я так и знала, что это ты! - отозвалась из темноты Айкануш.

- Хоть ты и изменил голос, никто, кроме тебя, не мог заявиться невесть откуда за полночь... Бродягой ты был, кузнец, бродягой и помрешь.

- Насчет бродяги, это ты верно, подметила, кафанка, а вот насчет помрешь, это ты путаешь. Случалось так, что я был на волосок от гибели.

- И что же?

- И всякий раз меня встречает сам господь бог и выталкивает снова на землю. Иди, говорит, греши дальше. У меня и так праведников девать некуда. В рай не протолкнешься, как на базаре.

- Опять за свое. Ох, накажет он тебя за твои богохульства.

- Айкануш достала завернутые в тряпку два свечных огарка толщиной, пожалуй, с мужскую руку, зажгла один и поднесла к лицу Томаса.

- А ты похорошел!

- А ты не боишься говорить такое в отсутствие мужа? - засмеялся Томас. - Я хоть и родственник тебе, но дальний. Того и гляди до греха доведешь.

- Видишь эту сковороду? - сказала Айкануш, укрепляя свечу

на грубом деревянном столе.

- Вижу.

- Так вот, если будешь вести эти разговоры, я познакомлю тебя с одним есаулом. Он тебе расскажет, куда пропали его передние зубы.

- Куда же они пропали? - смеялся Томас.

- Спроси, когда они пропали. Он ущипнул меня, после этого зубы у него и пропали... Есть будешь?

- Ну, слава богу, теперь я слышу голос женщины и голос хозяйки.

- Ты меня не трогай, - говорила Айкануш, быстро и ловко

накрывая на стол. - Огня разводить не буду. Поешь холодное, ничего с тобой не случится. Меня не трогай. Я же не спрашиваю, почему вы, мужчины, сейчас юбок не носите, хотя стали все трусливыми, как бабы.

- Небось, ты своего Карапета имеешь в виду?

- Все вы одинаковы, только Гачаг может считаться мужчиной.

Томас насторожился, его подмывало сразу, же начать задуманный разговор, но он решил не спешить, не вспугивать до поры эту птичку. Впрочем, в этой птичке было шесть пудов и шесть фунтов весу, и, когда она ставила со стуком на стол бутылку с чачей, Томас увидел, как тяжело вздрогнули ее налитые, не знавшие еще младенческих губ, груди.

- Слушай, - сказал он, закусив. - Как тебя угораздило выйти за моего братца? Он вроде как цыпленок возле тебя.

- Не твоего это ума дело... Поел, теперь рассказывай, откуда явился и куда путь держишь.

- Видишь ли, я женюсь, - сказал Томас. - Пришел приглашать тебя на свадьбу.

- Женишься?

- Женюсь!

- На свадьбу?

- На свадьбу!

- Послушай, Томас, не валяй дурака. Одежда разодрана, борода, как у утопленника, вся в какой-то траве.

- Зато невеста у меня прекрасная. Глаза у нее голубые, как небо. Стан стройный, как у гор. Смех звенит, как родник. Волосы золотятся; как солнечные лучи.

- И такая девушка выходит за тебя, дурака?

- Представь себе, выходит. Только ее все время приходится защищать с оружием в руках, - ответил Томас серьезно..

Кафанка насторожилась.

- Как же ее зовут?... Погоди, не хочешь ли ты сказать...

- Ты правильно догадалась, милая кафанка. Я, кузнец Томас, никому не сделавший ничего плохого, я, не обидевший даже мухи, взял оружие и ушел в горы, к Наби. Потому что мочи терпеть нет, милая Айкануш. Сердце кровью обливается, когда топчут мою землю чужие сапоги. Сердце разрывается, когда обижают моих сестер и матерей. Потому что моя настоящая невеста - в моей воле. Потому что я свободу люблю, как весь мой армянский народ, как другие народы залитого слезами Кавказа.

- Ты погубишь нас, - понизила голос Айкануш. - Найдут тебя здесь и не миновать беды. Гёрус полон солдат. Всюду сыщики. На каждом шагу жандармы. Каждого за неосторожное слово бросают в тюрьму, расстреливают... Я знала, что рано или поздно ты погубишь нас, и брата своего, и меня.

- Успокойся, - улыбнулся Томас, поняв, что слишком рано заговорил о деле. - Никого я губить не собираюсь. Вот посижу немного и пойду.

- А чего тогда приходил на ночь глядя?

- Соскучился, - ответил Томас. - Соскучился просто. Лежу однажды у костра и думаю, а как там братец мой поживает и милая моя сестрица. Дай, думаю, погляжу на них. А то неловко как-то получается, родственники все-таки, хоть и неблизкие. Гостинцев вот, правда, не принес. Некогда было, торопился. И горами шел... Ладно, пойду я, - сказал он как можно грустнее. Надо было разжалобить кафанку.

- Куда ты? Отдохни.

- Нет, - вздохнул Томас. - Ты заверни мне немного лепешек, дай чуть-чуть лоби. Товарищи у меня помирают в горах. Спасибо за все, - добавил он и, помолчав, поднялся.

- Спасибо, спасибо, - заворчала кафанка. - Заладил одно и то же. Ну-ка сядь, расскажи все, как есть.

- Нет, пойду я, - еще жалобнее повторил Томас. - Видно, судьба у меня такая. Никто не пожалеет, никто не приютит одинокого путника.

- Сядь, я сказала, - прикрикнула кафанка. Она встала, вышла во двор, оглянулась по сторонам, плотно прикрыла дверь, чтобы свет свечи не проникал наружу, и уселась напротив Томаса. - Теперь говори.

Томас рассказал ей все, что знал, откровенно, ничего не тая. Люди в горах готовы начать настоящую войну против угнетателей. Они ждут только сигнала, который поднимет тысячу мстителей. А сигналом должно быть освобождение Хаджар - "кавказской орлицы". Они пришли за этим. Их всего несколько человек смельчаков. Но они дали клятву: или освободят бедную пленницу из неволи, или сложат здесь головы. На что они надеялись? Они надеялись на добрых людей. Они знали, что встретят здесь настоящих мужчин, великих сердцем женщин. Что тюремные засовы,

если народ хочет их сорвать? Что тюремная стража, если народ ненавидит ее? Томас знает, что и его брат Карапет и его жена Айкануш - люди смелого сердца. Ключник Карапет помогает Хаджар, доставляет ей весточки с воли от Гачага Наби, кафанка передает ей через мужа зелень со своего огорода. Сам Наби просил Томаса передать за это великое спасибо. Но пленницу надо спасать. Ее могут перевести и в другую крепость, навеки заточить, и тогда ее не спасет уже ничто. Погибнет женщина, погибнет "кавказская орлица", а вместе с нею погибнет мечта о свободе. Поэтому Наби надеется на ключника и на доброе сердце кафанки. Конечно, подкоп - тяжелое дело и опасное, и, если кафанка не хочет, Томас сейчас поднимется и уйдет, и никогда не будет на них в обиде, никогда не скажет о них худого слова.

- Ты не дразни меня, бродяга! - сказала кафанка. - Я не простушка какая-нибудь, чтобы обводить меня вокруг пальца. Ты хоть знаешь, что всех нас ждет, если кто-нибудь догадается, что подкоп?

- Знаю.

- Не знаешь ты ничего. - Айкануш снова вышла во двор и, оглянувшись, вернулась. -Говорят, грузина Сандро расстреляли, а труп бросили в овраг, на его южный склон, чтобы с базара все видели его. Птицы ему клюют глаза, шакалы обдирают лицо, и никто не смеет к нему подойти. Вчера зарубили мальчика за то, что он не захотел показать дорогу к Змеиному ущелью. Одного надзирателя били прикладами. Били потому, что он упустил из под стражи какого-то бродягу. Ты это знаешь?

- Знаю, - сказал Томас. - Я знаю все.

Истаявшая свеча вспыхнула в последний раз, пламя забилось, затрепетало, и кафанка увидела перед собой прекрасное и суровое лицо, без обычной улыбки, и почувствовала, что должна сейчас принять решение, которое лишит ее покоя, а, может, и жизни.

Свеча погасла. Наступило молчание. Томас знал, что ему первым не следует его нарушать. Неосторожные слова могли нарушить то состояние, в каком, он чувствовал, находилась кафанка.

- Вот что, - послышался голос женщины. - Утро вечера мудренее. Я соберу тебе поесть, отнеси своим друзьям. А завтра в полночь приходи. Днем не смей появляться.

- А помнишь, - сказал Томас, - как вы гостили у нас? Я был тогда совсем мальчишкой. Ты так хохотала над бедным Карапетом, так его к себе каждую минуту прижимала, что я думал, он превратится в лепешку. А какая форель была! А какие вечера, и сколько песен было спето. Правда, ты тогда не такая толстая была, заключил неожиданно Томас.

- Поговори еще немного, останешься без еды. На вот, осторожно только, не рассыпь. Здесь лук, краюха хлеба, бутылка чачи, немного варёного лоби. На завтра вам хватит, а потом что-нибудь придумаем. Значит, после полуночи, как договорились.

Томас поднялся.

- Милая моя сестрица, как мне хочется поцеловать тебя!

- Постарайся без этого обойтись, ты же знаешь, кроме Карапета, никого для меня не существует, хотя он, дурак, постоянно ревнует меня к солдатам и казакам.

- Ну, в щечку, кафанка.

Томас наклонился и прикоснулся горячими сухими губами к лицу Айкануш; он ощутил пух на ее верхней губе, запах домашнего очага, теплое дыхание зрелой женщины.

- Ступай, мальчик, ступай, - сказала она растроганно, - уже скоро светать начнет.

Аллахверди не спал, он ожидал Томаса у входа в их убежище, по самые глаза закутавшись в бурку.

- Ну, что? - спросил он.

- С ног валюсь, спать хочу, - сказал Томас. -Там сказали, утро вечера мудренее.

Он наощупь добрался до своего места, повалился на бурку и уснул младенческим сном.

Глава шестая

Рябова убили, когда он, после осмотра тюремных камер, возвращался к себе во флигель. Какой-то подросток, перемахнув через каменную ограду, внезапно очутился перед комендантом и нанес ему в живот два удара ножом. Умирая, Рябов дико ругался, и в его словах не было ни раскаяния, ни страха перед близкой смертью, одна только злость, да такая ярая, что священник, повидавший многое на своем веку, ужаснулся.

Подростка, ожесточенно отбивающегося, связали по рукам и ногам и бросили в подвал того же флигеля, где Рябов измывался над особенно "полюбившимися" ему заключенными. Через полчаса к тюрьме подкатил Зубов, внимательно выслушал подробности убийства и спустился в подвал посмотреть на юного преступника. Тот лежал в углу, на левом боку, лица не было видно, но полковник заметил, или даже скорее почувствовал, какой ненавистью сверкают глаза мальчишки.

"Всех нас перережут здесь, - подумал он. - Впрочем, Рябов того стоил".

Вероятно, нелюбовь к Рябову остудила его, и он, против обыкновения, пальцем не тронул арестованного. Распорядившись, чтобы мальчишку ни в коем случае не развязывали, Зубов направился к дому наместника на доклад. Мысли его были невеселыми. Стычка с туземцами принимала серьезный оборот, русских, особенно офицерство, население ненавидело, где-то там, в горах, маячил грозный призрак Гачага Наби, и, если слухи о его силе были даже преувеличены, то все равно открытая война с этим разбойником не сулила ничего хорошего. Впрочем, и без него было тошно. Жалованья и тех скудных денег, что присылала ему двоюродная сестра, не хватало; Ямпольская ему надоела до смерти, но денег на карты и на шампанское занимать больше неоткуда. Подать в отставку, чтобы спиться и опуститься возле какой-нибудь толстозадой Акулины у себя в Рязановке, Зубов не хотел; генеральского чина ему в ближайшее время не светило. Попросить эскадрон, двинуться в Зангезур и изрубить этих бунтовщиков к чертовой матери. Но Зубов знал, что эскадрона он не попросит, и вообще теперь его уже не выкуришь с холостяцкой квартиры, и от этого было еще поганее на душе.

Адъютант министра, который объяснил ему, что в кабинет наместника не велено никого впускать, какие бы важные обстоятельства не случились, уже поэтому показался милым юношей. Он угостил Зубова какой-то диковинной папироской и посочувствовал полковнику и вообще офицерству, служившему на Кавказе.

- Я несколько дней здесь, - сказал он, - а уже от тоски помираю. А куда вы ездите, если хорошенькие девочки нужны?

- В Петербург, - отшутился Зубов, вспомнив тощие ключицы

Ямпольской.

- А что, правда ли кавказские женщины в любви горячи? - продолжал он, явно преувеличивая свой интерес к подобным вопросам.

- Скорее горячи их мужья и женихи, - сказал Зубов. - Одолжите мне денег, адъютант, - неожиданно для самого себя брякнул он. - Вышлю сразу же!

"Славный малый, - думал он, выходя минут через пятнадцать из дома наместника. - Сейчас заберу барона с Людмилой и покатим на Куру - пить шампанское. И ну их всех к черту - и бунтовщиков, и министров, и наместников...

...Ко второму часу беседы, искусно маневрируя возле скользких тем, пряча тонкую лесть за грубоватостью тона старого служаки, который превыше всего ставит интересы дела и ради правды отца родного не пожалеет, наместник стал понемногу склонять на свою сторону министра. Да, конечно, наместник юлить не умеет, ему обидно и больно было прочитать в письме государя не всегда заслуженные упреки, другой бы на его месте из-за неумеренной гордыни подал бы в отставку, но тем не менее он благодарен за отеческий тон, с каким государь указал на ошибки, и за новый урок государственной мудрости, которой он всегда учился и будет учиться у государя. И теперь он не вправе, не может помышлять об отставке, а только о ревностной службе, которая смягчит его вину. Тем более сейчас в лице министра он видит ниспосланную ему свыше помощь в такую трудную и горькую минуту и благодарит за эту помощь особенно горячо, поскольку эти два дня показали, что не все - слава богу! - сановники 'живут балами и почестями, что есть на Руси государственные мужи, которые не дадут в обиду Отечество.

"Лихо завертывает", - подумал министр, но не прерывал наместника. Во-первых, все подавалось в непринужденной, прямой манере, и можно было думать, что эта не лесть, а правда, во-вторых, министр угадал, что наместник знает сложившуюся обстановку не только лучше многих, но имеет наготове уже хорошо продуманные и практические решения, знает, что надо делать в первую очередь. Единственное, чего пока не чувствовал министр, это обходного маневра наместника; тот сводил все к тому, чтобы сам министр высказал его же мысли, но как собственные, и отдал распоряжения, целиком взяв на себя ответственность за предстоящие меры.

Видите ли, продолжал наместник, прочно удерживая нить разговора, надо согласиться с тем, что мятежный дух местного населения вызван не столько жестокостью правления, бедностью неимущих, сколько просвещением, которое несет туземцам великая Российская Империя. Да, да, именно просвещением. Нельзя этого недооценивать. Несколько списков пушкинского "Кавказа", одно упоминание о личности графа Толстого, который дошел в своей гордыни до обличения церкви, два-три туземца, получивших образование в Петербурге, наносят больше вреда, нежели шайка головорезов. Кто написал портрет кавказской орлицы? Бывшие студенты Академии художеств! Вот в чем тут дело! Разрешая печатать в Закавказье книги, открывая школы, приучая местных князьков к роскошной жизни, правители гуманной империи, несущей свет просвещения, тем самым способствуют зарождению смуты.

Министр насторожился, но наместник ловко вывел беседу из опасной зоны. Таков уж закон оборотной стороны просвещения, сказал наместник, и вот как раз правители Закавказья, в том числе и он сам, здесь недосмотрели и вынуждены за это сейчас расплачиваться. Зангезурский градоначальник Белобородое своим настроением вызвал справедливое недовольство государя императора, но это скорее беда, чем вина Белобородова, а вина тут целиком его, наместника. Не усмотрел, не доглядел, не пресек в корне... Министр довольно кивнул: наместник, несомненно, политик искусный. Министру доводилось ежедневно сталкиваться со множеством государственных чиновников, и подобострастное, рабское "виноват, не доглядел" готово было у каждого тотчас сорваться с языка, но мало было среди них людей, которые при этом могли ввернуть, если не слово правды, то хотя бы что-то дельное.

- Что же, - улыбнулся министр. - В этом вы свою вину доказали, - добавил он, выделив последние два слова. - А теперь не пора ли обсудить, что конкретно вы думаете делать с разбойником Наби. То, о чем вы сказали, конечно, заслуживает внимания. И, думаю, здесь нужно пересмотреть, если хотите, перетряхнуть всю вашу сыскную службу, жандармерию, нужно установить слежку за местной интеллигенцией... То, что нужно изловить Гогию и Тамару, так кажется зовут этих художников, написавших "кавказскую орлицу", вы и без меня знаете и, надеюсь, примете меры. О самой "кавказской орлице" тоже следует подумать. Не лучше ли ее препроводить по этапу?

За громадными дубовыми дверьми кабинета раздался стук и звон разбитого стекла. Наместник поднялся и приоткрыл дверь. Смущенный адъютант одергивал мундир, в боковом проеме меж резными колоннами мелькнуло платье горничной. У стола приемной валялся серебряный поднос, осколки фарфора, дымилась лужица кофе.

- Я приказал приготовить вам кофе, - глупо улыбаясь, сказал адъютант.

- Прикажите еще раз, - сказал мягко наместник. - Только, голубчик, не разбивайте больше посуды у самых моих дверей, я не люблю шума.

Наместник был в хорошем расположении духа, беседа шла, как он ее задумал. Теперь нужно было убедить министра, что Гачаг Наби не так страшен, каким рисует его молва, что слухи о предстоящей угрозе сильно преувеличены, и преувеличены с единственной целью - навредить ему, наместнику. Надо было, не сходя с места, рассчитаться с князем Белобородовым, который держался дерзко и высокомерно, не признавая в наместнике ни права распоряжаться, ни дворянской родовитости, ни большого ума. Но рассчитаться нужно было не своими руками. А вовлечь в интригу генерал-губернатора Гянджи, которого наместник подозревал несколько лет назад в связях со своей женой, страдал от этого, хотя никаких доказательств не имел. Но все равно губернатор Гянджи был неприятен ему пышным здоровьем и славой любимца женщин.

- Кавказскую орлицу, как вы вчера сами изволили заметить, лучше придержать здесь, - обратился наместник к министру. - Это тонкое предложение - держать ее в виде приманки, и я очень благодарен вам.

И хотя министр не помнил, говорил ли он об этом вчера, а минуту назад выдвигал совсем другое предложение, мысль о собственной мудрости ему понравилась, и он согласно кивнул головой.

Дальше наместник окончательно овладел разговором. Войска прибывают, и у них достаточно сил, чтобы окружить логово Гачага Наби и вырезать весь его отряд, благо, он не такой большой, каким его сделала молва. Но есть ли в этом смысл? Близятся холода. Если отрезать Гачага от населенных пунктов, взять его в плотную осаду, разбойники передохнут вскоре от голода и холода, или же спустятся с повинной вниз, или перейдут границу и уйдут в соседнюю страну. Главное - не дать пожару перекинуться из Зангезура дальше.

Белобородое, конечно, либеральничает со своими подчиненными, слишком мягок с местным населением, но нельзя ему отказать в том, что он печется о ввереном ему городе, по-своему, конечно. Недавно построил школу. Всякий, кому нанесена обида, может найти у него защиту. За любой проступок, который граничит с жестокостью по отношению к бедноте, карает беспощадно. Нужно сказать, что это хорошие качества.

- Хорошими они были бы, возможно, в Париже, но не здесь, - веско отрезал министр. - Строит школы? Ему надо было построить лучше одну хорошую тюрьму. Нет, он явно не на месте.

- Во всяком случае, не надо с этим спешить, - заметил наместник, внутренне ликуя.

- Нет, спешить, именно спешить,- сказал министр, поднявшись во весь рост, и зашагал по кабинету.- Спешить. И назначить следует кого-нибудь из местных князьков. Довольно либеральничать. В Зангезуре нужен правитель жестокий, беспощадный, алчный и жадный до почестей. Только так можно навести порядок. Вообще, нужно нам самим разобраться в обстановке, которая сложилась в Зангезуре.

- Это опасно, - сказал робко наместник. Встреча министра с князем Белобородовым в его планы не входила.

- С каких пор государственный деятель ведет речь об опасности, когда разговор идет об опасности для Отечества?

- Вы не совсем правильно поняли мои слова, - спохватился наместник. Опасно в другом смысле. Опасно, что наш приезд в Зангезур будет неправильно истолкован. Мы тем самым покажем, какое серьезное значение придаем мятежу. Слухи, и без того раздутые, станут еще более угрожающими.

- Ваша правда, - сказал задумчиво министр, подходя к окну.

Ехать в Зангезур ему совсем не хотелось. - Но кто-то должен навести порядок в Зангезуре и повлиять на Белобородова, а заодно разузнать, кто из местных князьков сможет управлять этим городом.

- Есть только один человек, способный по-настоящему взяться за это дело, это генерал-губернатор Гянджи, - произнес наместник.

- Что ж, я его помню, человек решительный, волевой, пусть он и наводит порядок. Шлите ему распоряжение немедленно.

Наместник почтительно встал, склонив голову набок, но глаза его улыбались. Вечером, явившийся с докладом прямо от барона Зубов был приятно удивлен мягким, хотя и усталым тоном наместника.

- Говоришь, Рябова убили? А мальчишку допрашивали, кто он, откуда, почему именно Рябова?

- Молчит этот дикарь, - сказал Зубов. Он чудно провел время с Андреем и Людмилой.

- Надо, чтобы говорил. Слышите, голубчик! Поласковей с ним, поласковее.

"Как ты с Сандро", - подумал полковник.

- Надо узнать, - продолжал наместник, - надо узнать, кто он. Рябов, черт с ним, а вот мальчишка может знать кое-что интересное. Мне кажется, это он не сам по себе, за ним кто-то есть.

- Ваше превосходительство, - ответил Зубов. - Если снова готовится побег "орлицы", то Рябова не было смысла убивать.

- Может, вы и правы. Может быть. Тогда тем более надо узнать причины этого убийства. Что касается побега, то я, кажется, уже говорил вам, что нужно делать. Побег должен стать реальной возможностью. Вам понятно, полковник? Надо, чтобы эту возможность видели не только мы с вами, но и другие. Подумайте над этим. И я бы вам советовал самому побывать в Гёрусе, - сказал наместник, поднимаясь.

От этого резкого движения свечи заколыхались, и Зубову показалось, что император на портрете подался вперед, чтобы лучше слышать, о чем они говорят.

"Чепуха какая-то мерещится", - подумал Зубов, по-военному повернувшись и щелкнув каблуками.

Глава седьмая

- Кафанка - замечательная женщина,- сказал Томас, отставив от себя кувшин с родниковой водой,- но так ли она богата, чтобы принести нам в приданое пшеничный колодец? И захочет ли ее муж вместо сладкого звона золота услышать звон кандалов?.. А славная у нас хижина! - сказал он, оглядывая пещеру.Только гостей встречать здесь нельзя. А гостей может быть очень много, каждого надо встретить, каждого угостить, как следует, чтобы им не пришло в голову угощать нас. Нет, нужно искать новую хижину!

- Вечно загадками говоришь,- проворчал Агамирза.

- Говори, Томас,- сказал Аллахверди.- Я вижу у тебя что-то очень серьезное.

- Вот что, друзья,- сказал призадумавшись Томас,- мне приснился странный сон. Мы роем подземный ход, роем и всякий раз вновь оказываемся в этой маленькой пещерке. И в это время какие-то люди закрывают вход в пещеру. Приближаются. Душно, страшно. В этом месте я несколько раз просыпался. И потом все сначала.

- Томас прав,- сказал Аллахверди, сразу поняв, к чему клонит кузнец.Подземный ход, даже из мирного пшеничного колодца, дело очень опасное. Мы должны ожидать самого плохого. Возможно, нам придется отступать, отбиваться, а для этого наша пещера слишком тесна. Мы здесь мешать только будем друг другу. Томас прав,- прибавил Аллахверди.- Нужна какая-нибудь крепость, где можно готовить побег, в случае чего и оборонятся.

-И такая крепость есть,- улыбнулся Томас.- Вам там понравится, во всяком случае, в детстве она мне нравилась.

- Так в чем же дело? - почти одновременно воскликнули Гогия и Тамара.- В путь!

- Не так быстро,- отозвался Аллахверди.- Вначале все обсудим как следует. Томас еще не рассказал, как его встретили в доме у ключника.

- Рассказ не так уж длинен,- пожал плечами Томас.- Кафанка встретила меня неплохо. Обещала помочь, а в придачу собрала узелок с едой. А я, когда она закрыла за мной дверь и темнота обступила меня со всех сторон, подумал - не погубим ли мы ее, добрую женщину? Не вовлечем ли мы эту мирную семью в пропасть? Ведь каждый знает, что нас ожидает, попадись мы царской охранке. А потом, допустим, кафанку зовут усатой, но она женщина. Обронит словечко где-нибудь на базаре, и весь наш подкоп сразу обвалится. Или ключник в последний момент струсит. Или мало ли что взбредет им в голову... А с другой стороны, у нас другого выхода нет. Без подкопа нашу Хаджар не вызволишь из беды. И пшеничный колодец во дворе ключника - самое подходящее для этого место. Об этом я предлагаю подумать серьезно.

- Думать, опять думать! - неожиданно воскликнул Аслан. - Да стоит Гачагу Наби спустится с гор, и ни одна тюрьма не устоит перед ним!

- Погоди, малыш! - спокойно остановил подростка Аллахверди.- Томас еще не закончил.

- Сегодня в полночь я снова проберусь к Айкануш. И узнаю, не струсила ли она уже до того, как мы подошли к этой пшеничной яме. Не разболтала ли она уже сейчас своему Карапету о ночном госте. И не поднимаются ли сейчас, в эту минуту к нам бородатые казаки, чтобы взять нас, точно сонных младенцев.

- Пусть только подойдут,- обронил Агамирза.

- Подойдут,- успокоил насмешливо Томас.- Их много. Гёрус набит солдатами. Вот почему, малыш,- добавил кузнец,- нельзя сейчас нападать на тюрьму. Когда у противника много пороха, нужно иметь немного ума.

- И очень много терпения,- сказал Аллахверди.- Сейчас понятно главное. Нам нужно надежное убежище. Это первое. Надо иметь очень ясный план подкопа. Это второе. И надо все-таки связаться с Гачагом Наби. Кому-то придется возвращаться назад. По всем тропинкам от Наби до Гёруса нужны связные. И еще. Я хочу, чтобы каждый понял, какая беда нас всех ожидает, ошибись мы хоть в чем-то. Нас не пощадят.

- Этого не нужно говорить,- сказал серьезно Гогия.

Аллахверди кивнул головой и встал. Все, словно по приказу, поднялись и молча стали укладывать нехитрое снаряжение. Ружья, пистолеты, остатки снеди, несколько запасных бурок, кайло, мотыгу, лопату. Невольно соприкасаясь в полутьме пещеры, люди чувствовали, что они согревают друг друга своим присутствием, одной целью, ради которой они пришли сюда, может быть, на верную смерть.

Пещера у Диликдаша, в которую Томас ввел торжественно своих друзей, была действительно настоящей крепостью. Камни и скалы у входа словно уложены кем-то специально полукругом для обороны, а между ними виднелись просветы, как бойницы крепостной стены. Аслан тут же стал перебегать с ружьем от одной расщелины к другой, припадая к камням и целясь в воображаемого противника.

- Смотри, не подстрели снова какого-нибудь казака. Это нам пока ни к чему,- улыбнулся Томас. Он был доволен. Пещера была не только отличной крепостью, но и прекрасным убежищем от непогоды, ночлегом, где было сразу несколько углублений, похожих на комнатки. Осмотрев новое жилище, даже Агамирза не выдержал. Подобрев сразу лицом, он припал к роднику, который едва слышно журчал у входа в пещеру, и сделав несколько глотков, поднял голову и улыбнулся.

- Кое на что ты способен все же, Томас,- сказал он лукаво.

- А может, поселим здесь ключника Карапета вместе с его кафанкой. А сами похозяйничаем у них? - спросил Томас, но затем, встряхнув кудрями, сам себе ответил: - Нет, и это не выход. Ладно, в полночь поглядим. Так нервничаю, словно за новобрачной нужно ехать.

Волновались не только Томас и его друзья. Когда усталый, осунувшийся Карапет разбудил жену утром, она долго не могла прийти в себя, вспоминая ночного гостя и гадая, не сон ли это был, и сон дурной. Но от рассуждений вслух удержалась.

- Что случилось с тобой, Айкануш? Не был ли в доме гость ночью? - ревниво спросил Карапет.

- Какой там гость. Мышь только скреблась, и та ничего не нашла,- ответила кафанка, не зная пока, рассказать все мужу или наброситься на него, чтобы выиграть время.

- И свечу ты для мыши жгла, и еду собирала на стол для мыши. Что-то я не видел, чтобы мыши чачу любили,- стараясь казаться грозным, наступал Карапет.

- Побойся бога, ключник. Сколько можно еще выносить эти бессонные и одинокие ночи! - сообразив, что нужно говорить, вскинулась Айкануш.- Ты где-то там гуляешь, а я не могу свечу себе зажечь и стаканчик чачи выпить. Дурачок ты мой!

Как женщины всех сословий, Айкануш этим ласковым прозвищем умела превращать мужа в ягненка. Поворчав немного, Карапет лег спать и проспал до поздней ночи. Видно, достается ему и на самом деле. А то как же, думала Айкануш, поправляя под щекой Карапета плоскую подушку. Даром никто платить не станет. И ведь для меня же все, бедный, старается, ведь и кузнец он неплохой. А только что заработаешь в кузнице? А так какой-никакой, а домик свой, кусок хлеба, раз в неделю мясо, да и побаиваются его все-таки, моего мужа. На царской службе.

И вдруг Айкануш как будто кипятком облили. И этот маленький достаток и покой она вчера ночью чуть не погубила. Подумать страшно, если начнут подкоп из их хижины! Вечный страх, каждого нужно бояться, а схватят, что тогда? Это ведь каторга. Нет, уж пусть Гачаг Наби и кузнец Томас ищут других помощников! Работать не хотят - вот и ушли в горы. А кто виноват, что они бедны! Работали бы!

Карапет по-детски почмокал губами, и ей стало жаль его, жаль себя, жаль своего маленького благополучия, и Айкануш дала слово, что сегодня ночью откажет Томасу и запретит ему даже думать о подкопе из пшеничного колодца. И так бы оно, наверное, и случилось, если бы не пришла женщина, жившая неподалеку, за кусочком хлеба и луковицей для больной дочурки, если бы наглый жандарм на базаре не пристал к ней, к Айкануш под дружный хохот бородатых казаков.

Погодите, думала она, широко, по-мужски шагая к дому. Придет Гачаг, посмеетесь! Тогда мы будем смеяться над вами! Ведут себя как хозяева, а кто вас звал сюда? А она, что она сама видела за свою жизнь? Отца едва помнит, надорвался еще в молодости, строя для бека хоромы. Мать зачахла, вечно измученная, вечно сердитая над корытом с чужим бельем. И они с Карапетом где только не скитались, чего только не перетерпели.

И так до самой полуночи металась она мыслями от одной правды к другой, не зная, что ответит Томасу, как поведет себя с ним. После того, как Карапет ушел на службу, она занялась чисткой лоби, привела в порядок хижину, а потом поставила все же огарок свечи на стол. Пришло время - в дверь постучали.

- Теперь ты не отстанешь, повадился,- проворчала Айкануш, усаживая Томаса на пень.

На этот раз красавец-кузнец был серьезен, даже грустен.

- Кафанка,- сказал он,- не время играть нам с тобой в прятки.- Я пришел за ответом, никто не может помочь мне и моим друзьям.

- Не могу и я,- ответила Айкануш.- К чему нам помогать тебе и твоим друзьям? Разве ты кормил, обувал нас, чтобы погубить ни за что, ни про что? Разве мы нужны твоему Гачагу? Нет, ему нужна Хаджар, его "чёрная кошка", эта татарка, без которой он, верно, жить не может. А причем тут мы? Наби нужна его жена, а мне нужен мой муж.

- Поверь, ни я, ни мои друзья не заслужили твоих упреков! - ответил Томас.- Помнишь, когда сгорела ваша с Карапетом хибарка в нашем селе, кто вам пришел на помощь? Люди!

- Им не грозила за это тюрьма и расстрел.

- Верно, кафанка.- Томас хотел разбудить в ней гордость или хотя бы самолюбие, рассказать о несчастной доле тысяч бедняков, обиженных сестрах, забитых матерях, сказать, что сейчас во многом от нее будет зависеть, сумеют ли они, наконец, расправить плечи, уничтожить бесправие, отомстить за поруганную землю императору и его слугам, судить по совести беков, ханов, купцов, но понял, что это будет не к месту. Природная мудрость удержала его.Все верно, кафанка, твоя правда. Я пойду, пожалуй. Большое тебе спасибо за хлеб и соль.

Томас поднялся и шагнул к двери. Делал он это осторожно, потому что еще один шаг - и он был бы по ту сторону двери, и всякая надежда на согласие Айкануш была бы потеряна. Не побежит же она вдогонку, чтобы сказать, что передумала! Будь Айкануш мужчиной, она догадалась бы, что обиженный вид Томаса - испытанный его прием, но у нее было женское сердце.

- Подожди,- сказала Айкануш,- поешь на дорогу.

- В другой раз, кафанка. Прощай,- сказал он, но не спешил уходить.

- Садись, садись, ишь, гордый выискался. И друзьям что-нибудь соберу. Но на большее не расчитывай. Не дело это - подкоп из дома мирных людей делать.

Но Томас будто не слышал этого, и, как она ни вилась возле темы, которая ее будоражила, он не отзывался, рассказывая всякие побасенки, вспоминая свои похождения и бесчисленные, по его словам, любовные истории.

- Ты не юли,- прикрикнула Айкануш.- Скажи лучше - как рыть собираетесь?

- Как роют? - беззаботно, словно о чем-то пустяковом, отвечал Томас.Киркой, лопатой.

- Ночью, что ли?

- Нет, с утра прямо, чтобы все видели.

- Оставь свои шуточки для пухленьких жандармских дочек! А землю куда?

- В мешки! А мешки куда? В реку!

Айкануш успокоилась, потому что была женщиной деятельной и практичной, и продуманность будничных деталей готовящегося побега ее успокоила. План казался возможным, а последствия не такими страшными, так что через полчаса она, наконец, не столько решившись, сколько продолжая вести разговор о предстоящем побеге, как о подготовке к свадьбе, заявила, что скажет завтра Карапету, и уверена, он будет на их стороне. При этом она, конечно, не преминула почему-то всплакнуть по поводу горькой судьбы татарки, прозванной "кавказской орлицей", а на самом деле обыкновенной женщины, как и все они, женщины этого угнетенного края.

Заручившись согласием, Томас не спешил уходить, чтобы не показалось, что он совершил выгодную сделку. И только почувствовав, что Айкануш, если и не согласна участвовать в организации побега, то согласна завтра продолжить об этом беседу уже в присутствии Карапета, стал прощаться.

Айкануш быстро усвоила правила предосторожности. Она не спеша задула свечу, вышла из хижины, постояла немного, и вернувшись, подтолкнула к двери Томаса. Сделав шаг он почувствовал сильный удар в голову, рухнул, ударился виском о дубовый пень и потерял сознание.

Глава восьмая

Нарастающее с каждым днем движение повстанцев нарушило привычный уклад господской жизни. В государственных учреждениях, богатых особняках поселилось гнетущее чувство тревожного ожидания и страха, прерываемое приступами нервозного веселья. Страх ощущался во всем: в скачущих по всем дорогам военных курьерах с депешами, большей частью бесполезными, в лихорадочно составленных грозных распоряжениях начальства, которые никто не думал выполнять, в бестолковой толкотне имперских войск, согнанных для подавления бунта.

И если разгоравшийся огонь мятежа согревал сердца простых людей, объединял бедноту, даже далекую от повстанческих отрядов, если ашыги складывали о Гачаге Наби светлые песни, то в верхах восстание породило распри, вражду, интриги и доносы. Ни о судьбах своего Отечества, ни о причинах восстания, ни тем более о тяжелой судьбе простолюдинов правители Кавказа, кичившиеся своей дворянской родословной, говорившие на приемах о свободолюбивых идеях, всерьез не задумывались. Инстинкт самосохранения побуждал их любой ценой защищать собственные интересы, искать и находить в любых мерах, принятых против бунтовщиков, мотивы, угрожающие им самим.

Генерал-губернатор Гянджи, дородный мужчина военной выправки, начинающий уже полнеть и лысеть, любил и умел пожить в свое удовольствие; он был хлебосолен, его приемы, обеды и балы подкупали не столько изысканностью, сколько щедростью; отношение к людям, снисходительное и рассеянно-внимательное, очаровывало с первых минут знакомства. Генерал не был лишен артистизма и потому, наверно, привязался к кавказскому краю, по-своему полюбил его; довольно сносно выучился азербайджанскому языку и был, если не ценителем, то поклонником восточной поэзии, особенно в той ее части, которая несла философию одного счастливого мгновения в этом преходящем и печальном мире.

Что касается службы - генерал предпочитал не заниматься ею вовсе, будучи уверен, что, как человеческие взаимоотношения, так и дела государственные, складываются сами по себе, движутся по каким-то своим законам, и вмешиваться в них, все равно, что наживать себе лишние хлопоты и лишних врагов. Ни того, ни другого он не желал. И если ввел* все же в правило ежедневные утренние доклады разного люда, местных беков, чиновников, купцов и доносчиков, то с единственной целью - быть в курсе скандальных событий и одним из первых узнавать, скажем, пикантные подробности какой-нибудь.,, любовной истории. А их в провинции всегда много, не самих "историй, а пикантных подробностей.

Единственным чувством, которое он испытывал к народу, вынужденному взяться за оружие, к этому таинственному предводителю Гачагу Наби, урожденному Ало-оглы, было глухое, тягостное раздражение. Последние события выбили генерала из колеи, лишили привычного удовольствия безмятежности, и он стал ненавидеть бунтовщиков, все, что с ними связано. Нервное напряжение вселило в губернатора ожидание чего-то неприятного, какого-нибудь, как он выражался, глупого реверанса судьбы.

Ожидание не обмануло. Его требовали к себе наместник и сам министр внутренних дел. Конечно, совсем не для того, чтобы повесить на шею Владимира. Выбрал-таки момент наместник, чтобы сделать выпад! Господи, неужели же он и вправду думает, что можно польстится на его супругу, тощую, как жердь, манерную, как институтка, попавшая в столичный пансионат из Тверской губернии.

В жизни губернатора почти не было людей, которых он не любил, но случалось, что неприязнь к кому-нибудь рождалась в нем сразу и уже бесповоротно. В наместнике все казалось неприятным: старческая черепашья кожа, сухое подвижное тело, его поминутное "голубчик", и особенно было неприятным явное превосходство ума, в чем генерал себе, разумеется, не признавался.

Собственно, что ему могут поставить в укор? Бунт? Но он и без него бы состоялся. Мятежи были и всегда будут, кто бы ни управлял этим проклятым государством. Беспорядки в Зангезуре и его дружбу с Белобородовым? Но это единственный, по-настоящему образованный человек в этом крае. Благороден, дворянских кровей. Что касается его вольнолюбивых идей, то генерал к ним не причастен: с Белобородовым его связывает охота, застолье и, пожалуй, воспоминания о славной петербургской, жизни. Впрочем, наместник и в письме к государю и министру мог представить дело так, будто он вместе с Белобородовым своим либерализмом! довели Кавказ до такого позора! А может быть, та самая полуночная беседа за этим столом? Все может быть...

- Сюда вам кофею подать? - спросил бесшумно появившийся в кабинете лакей.

- Вина принеси,- отозвался генерал.- Сколько раз говорил тебе, старому дураку, когда вытираешь пыль со стола, не трогай бумаг!

- Так ведь от бумаг-то и вся пыль, ваше превосходительство! - сказал весело и смело старый лакей, не захотевший в 61 году воли.

- Ладно, ступай. А что - Клавдия Петровна уже встала?

- Да, они завтракают с детьми!

- Ну иди. И не мешкай с вином!

Что ему неймется, подумал генерал, возвращаясь к мыслям о наместнике. Желчь, что ли, извела? Вот всегда .так: вскочит у кого-нибудь на носу прыщик, так и все кругом виноваты в государственной измене. Носятся с этим бунтом... Окружить горы, заморить голодом, и они сами голову этого местного Пугачева принесут на блюде, и еще в ногах будут валяться, чтобы приняли ее!

Вошел лакей с подносом, на котором стоял бокал красного местного вина и ломтик брынзы.

- Что там, к докладу собрались уже? - спросил губернатор.

- Собрались. И ушли ни с чем,- со знанием дела отвечал лакей.- Клавдия Петровна велела сказать, что ваше превосходительство принимать сегодня не будут.

Слава богу, .подумал генерал, пробуя вино. Неизвестно ещё, как сложилась бы его судьба, не будь рядом этой женщины. Генеральша была красива, не русской, а, скорее, польской красотой со светлой голубизной манящих и обещающих глаз; властная, энергичная, она по-своему любила; без нее он оставался бы, вероятно, до сих пор в полковничьем чине - дважды приходилось ему быть на волоске от гибели: после крупного картежного проигрыша казенных денег и совершенно глупой дуэли с заезжим кавалеристом. Как ей удавалось умаслить начальство, было загадкой, но генерал не думал или старался не думать об этом. Кроме того, Клавдия была чувственна при всей своей душевной холодности, прощала ему мелкие грешки по женской части, и этого было достаточно, чтобы генерал обожал свою супругу.

И сейчас он ждал ее, зная, что она утолит немного его тревогу, подскажет, быть может, выход из неприятного положения, в которое он попал не по своей вине.

- У вас утомленный вид,- сказала Клавдия, подставляя ему щеку для поцелуя.- Будто вам, генерал, ехать не в Тифлис, а в Сибирь.

- Из Тифлиса сейчас легко угодить в Сибирь! - ответил генерал с грустью, чувствуя, что ему становится спокойнее.

- Вот уж не думала, что боевой генерал может придавать значение каким-то пустякам,- сказала жена, усаживаясь в глубокое кресло.- Лучше расскажи по порядку, что, собственно, тебя взволновало в этом вызове?

- Эта проклятая местная пугачевщина может меня погубить,- по-детски обиженно проворчал губернатор.- Это хороший повод убрать меня отсюда.

- Это я знаю,- нетерпеливо повела бровью Клавдия.

- Не знаешь, не знаешь, на какие интриги способны чиновники, у которых больше честолюбия, чем знатности. Легкая усмешка пробежала по губам его жены.

- Ну, конечно же, откуда мне знать об ваших государственных делах! И все же, генерал, вы что-то не договариваете.

- Видишь ли,- смущенно произнес генерал.- Видишь ли... В последний раз, ты помнишь, мы ходили на кабана, а вечером, вот здесь, засиделись допозна с Белобородовым. Я, видно, переусердствовал с шампанским. Но помню, что князь рассказывал о каком-то своем проекте. Что-то про самоуправление Кавказа, а я поддакивал.

- Что же из этого? - внимательно слушая, спросила Клавдия

- Ты последствий не знаешь. Белобородое, этот сумасброд, направляет свой дурацкий проект наместнику. И наместник пересылает его самому государю со своими, разумеется, примечаниями. Не уверен, что Белобородое не сослался в своем письме наместнику на мое сочувствие его идеям. Или не сказал кому-нибудь о них.

- Князь не настолько глуп,- поморщилась Клавдия.- Одним словом, я еду с тобой! - Она решительно поднялась. Губернатор почтительно поцеловал ей руку.

- Я благодарен вам,- сказал он, как всегда в приливе нежности, переходя на "вы".- Но это никак невозможно. Это лишний повод для разговоров.

- Тогда слушайте меня внимательно, генерал! Вы были хорошим армейским командиром, таким и оставайтесь. Идите сразу в атаку, если почувствуете, что вас хотят взять голыми руками. Это с наместником, что касается его превосходительства...

- Нет, каково! - взорвался вдруг губернатор, отвечая 9обствен-ным мыслям.Довели народ до того, что он бунтует, не могут справиться с какой-то дикаркой, черт ее побери, наделали глупостей и теперь ищут виновного! Я напишу к государю! Я напишу ему обо всем! Обо всем!

Во время приступов раздражительности, которые происходили в последнее время все чаще и чаще, губернатор терял способность рассуждать логично, становился капризным и беспомощным точно малое дитя, и Клавдия, зная, что его в эти минуты нельзя ни переубедить, ни перечить ему, применяла испытанное средство: роняла невзначай ласковое слово, ерошила на затылке волосы, и он понемногу делался смирным. Лекарство действовало безотказно.

Через час, успокоенный и обласканный женой, генерал сел в крытый фаэтон, вооружённые конники, сопровождавшие его, тронули лошадей, кавалькада с цоканьем пошла по неширокой мостовой, и скоро на- голубом полотне неба появились очертания островерхих гор. И губернатор подумал, что все не так уж мрачно, как ему кажется, что все образуется, все уляжется, и потечет снова жизнь легкая и приятная, как вон то облако, бездумно бегущее по небу.

В таком настроении он прибыл в Тифлис, и тем неожиданнее и страшнее показался ему тот прием, какой ожидал его в канцелярии наместника. Так и не давший себе труда разобраться в политике интриг, недальновидный и, в сущности, безобидный и доверчивый человек, генерал был с первых минут смят, опрокинут, атакован с флангов. Вскоре ему стало казаться, что он и в самом деле виновен во всех грехах, в которых его обвиняли наместник и министр.

Растерявшись, он отмежевался от князя Белобородова, к которому никогда ничего, кроме симпатий, не испытывал, признал за собой вину, которой за ним не было, и дошел до того, что просил прощения и даже клялся перед супругой наместника, не замечая в ее глазах злорадного огонька отвергнутой им некогда женщины. Возвращаясь прежней дорогой, генерал уже с ненавистью и со страхом смотрел на окружающие горы, с ужасом вспоминал, какие ошибки он совершил, как его унижали, топтали; запутывался в своих мыслях все больше и больше и появился на пороге своего особняка мрачнее тучи. Он велел принести в кабинет графин водки, потом еще и пил до тех пор, пока не объявилась Клавдия, раскрасневшаяся от прогулки верхом, бодрая, свежая, красивая.

- Я погиб, Клавдия,- сказал он, поднимая налитые кровью, но трезвые глаза.- Ты думаешь просто отставка? Не-е-т!

- Поставьте графин на место! - властно приказала жена.- Застегните мундир, сядьте прямо!

- Меня унизили, Клавдия,- сказал он еще раз с невыразимой грустью.- За что, кому я сделал плохое?

Клавдия внимательно посмотрела на мужа и поняла, что всякий разговор с ним сейчас бессмысленен. Лицо ее внезапно преобразилось.

- Ну, вставай, вставай. Тебе отдохнуть пора. Пойдем в спальню,- шепнула она ему на ухо, и он, схватив ее руки, стал покрывать их страстными поцелуями, бормотал несвязное, ласковое, нежное, и она почувствовала на своих ладонях горячие слезы.

Вечером она заставила мужа рассказать все, что произошло в Тифлисе, до малейших подробностей, выспрашивала, как при разговоре вели себя наместник и министр, виделся ли он с женой наместника, что она ему говорила, какое на ней было платье. Губернатор с трудом восстанавливал в памяти мелочи, которые казались ей очень важными, но в конце концов, намучившись, Клавдия составила для себя более или менее правильную картину происшедшего.

Видимо, движение бунтовщиков приняло угрожающий характер. И государь дал знать наместнику о своем недовольстве. Ничего хорошего ни наместнику, ни министру это не сулит. Естественно, нужно найти главного виновного всех этих событий, убедить министра, что этот виновник не он сам, а министр готов, чтобы его убедили, так легче выпутаться из щекотливого положения.

"Они одурачили его,- глядя жалостливо на мужа, думала Клавдия.- Они его обвинили, и он принял это на веру. Теперь они стравливают его с князем Белобородовым и требуют самолично навести в Зангезуре порядок. Порядок в короткий срок, конечно, нельзя восстановить. Но это для них выигрыш времени. Потом они выдадут императору Белобородова как первого мятежника, а Федора как никчемного правителя, бестолкового губернатора, утолят жажду мести и предупредят будущие осложнения. Благо, виновные уже есть, грехи на них переложены. Здесь не без помощи жены наместника. Не без помощи! Старая карга, тобой побрезговали, теперь ты мстишь".

- Что же вы думаете делать? - спросила спокойно Клавдия.

- Не знаю! Пропади все пропадом! Ну, поеду в Зангезур,- убитым голосом ответил губернатор.

- Поедете-то вы обязательно, вам нельзя не ехать. Но надо ехать не так, как в Тифлис!

Мысль Клавдии работала быстро и расчетливо. Нет, она не хотела сдаваться, она не хотела отсюда уезжать посрамленной, она вообще не хотела уезжать отсюда. Она была здесь первой и первой хотела оставаться. Они могли вернуться к себе в имение или купить небольшое поместье за границей, допустим, но так убить последние свои дни, возиться со стареющим мужем, слушать одни и те же армейские анекдоты, какие-то татарские стихи, и не ощущать уже больше никогда этой пленительной дрожи, когда перед тобой склоняются почтительно, снимая мохнатые шапки, необузданные мужчины дикого края и покорно приседают в затверженном поклоне молодые рабыни, не слышать восхищенного шепота вслед за собой, не быть законодательницей мод, не иметь этих восхитительных прогулок в горах... И не это даже главное. Она просто не хотела, не умела уступать!

- Мы поедем вместе, и на этот раз ты не посмеешь меня ослушаться,- сказала она, едва заметно раздувая побелевшие ноздри.- Ты займёшься войсками, тюрьмой, Белобородовым, я встречусь с этой татаркой.

- Нет, каков князь! Каков князь,- сокрушенно взмахнул руками губернатор.Так подвести меня под монастырь. Так опорочить.

- Будьте благоразумны, генерал! Князь - дворянин не из плошеньких. И государь его любит, я знаю это наверно. Огонь поугаснет, и Белобородова снова станут привечать.

- К черту - заревел губернатор.- Не суйся в мужские дела!

Через минуту он просил прошения, целовал ей руки, истерично вздыхал. И было непонятно, почему этот дородный, крепкий еще мужчина, снисходительный и насмешливый, так быстро себя терял.

"Нет,- подумала Клавдия.- Лучше ему выезжать одному.- А я найду потом причину. Скажем, он по дороге захворал, нуждается в уходе. И будет естественно и хорошо".

Женщина смотрела на меркнущие вечерние окна, и во взгляде ее вспыхивали злые огоньки.

Глава девятая

На Зубова свалилась неприятность. Мальчишка, схваченный за убийство Рябова, загадочно бежал. Поначалу Зубов никак не мог понять, что, собственно, случилось. Полчаса назад он виделся с Людмилой Николаевной и был еще мысленно рядом с ней. Женщины давно не волновали его до умиления и бессонницы, но улыбка его новой знакомой и доверчивое пожатие горячей быстрой руки обещали полковнику то, о чем он уже стал забывать. Это вывело его из равновесия. Андрей и Людмила завтра с утра собирались в Гёрус, о котором были наслышаны, и Зубов всерьез подумывал о том, чтобы отправиться с ними, тем более наместник что-то такое говорил ему накануне.

Так что понадобилось несколько минут, пока Зубов не сообразил, что здесь произошло. Насколько он понял, убийца бежал не сам. Пудовый амбарный замок висел на своем месте, но в сарае остались только аккуратно разрезанные острым ножом веревки. От начальника тюремного гарнизона, забитого унтера, ничего нельзя было добиться: он стоял "навытяжку перед полковником и бубнил посиневшими от страха губами одно: "Никак нет, ваше благородие!.."

- Я вас сгною в этом подвале, мерзавцы, - сквозь зубы процедил полковник. - У кого еще были ключи от замка, кроме Рябова и Пантюхи? У тебя они есть? Отвечай, болван!

- Никак нет, ваше благородие...

- Заладил, ублюдок, одно и то же... Вот прогоню сквозь строй, научишься говорить... Нашли Пантюху?

- Никак нет, ваше благородие...

- Скотина! Сами, небось, отпустили этого бродягу за вином.

- Никак нет, ваше благородие,- взмолился начальник гарнизона,- Не сами.

Наконец приволокли мертвецки пьяного Пантюху и вылили на него два ушата ледяной воды. Старый солдат поднялся на ноги, отряхнулся по-собачьи и снова свалился.

"К черту все, - устало подумал Зубов. - Надоело!"

Он велел бросить Пантюху в самую холодную камеру, лить на него воду до тех пор, пока не вспомнит, куда дел свой ключ от подвального замка. Были взяты под стражу и два других солдата, ставшие невольными свидетелями происшествия.

- А ты, сукин сын, -сказал Зубов, впрочем, уже беззлобно, начальнику гарнизона, - помалкивай. Узнает кто о побеге, три шкуры спущу. Ты понял?

- Так точно, ваше благородие! - ответил повеселевший унтер.

- На вот, - Зубов протянул серебряный рубль. - Пойди, помяни Рябова, царство ему небесное. А этих болванов не выпускать до моего приезда!

Войдя к наместнику, Зубов сделал полуобиженный вид и сказал, что он готов выполнить данное ему намедни распоряжение отправиться в Гёрус для инспектирования местной тюрьмы, хотя инспекция это не его дело и вообще здесь хлопот по горло. Он чуть не переиграл, но в конце концов все для него обошлось благополучно: наместник не очень вникал в то, что говорил ему полковник.

Зубов тут же побежал сообщить Андрею и Людмиле, что едет завтра с ними, и был при этом так взбудоражен, что не заметил, как брат с сестрой переглянулись.

- Вот, - сказал Андрей, когда полковник вышел. - Свалился нам на голову.

- А он мне нравится, - простодушно ответила Людмила.

- Уже? Впрочем, если б вокруг меня так увивались, я бы тоже не устоял.

- Перестань, - мягко упрекнула Людмила, и по тону было заметно, что разговоры такого рода у них не впервые.

- Уже перестал, - улыбнулся Андрей. - Человек он несомненно благородный, и мне тоже нравится. Но благородство благородством, а служба службой. Он может помешать мне, то есть нам помешать. Мне бы этого не хотелось.

- Он нам не помешает... А, может, даже поможет.

Андрей удивленно вскинул брови, но ничего не ответил, сел чистить свои пистолеты. Таким она любила его: оставляя на миг свое занятие, он поднимал голову и смотрел мимо нее, мимо всего, что его окружало, щурился и было ясно, что он сейчас высоко, выше всех, ничто из суетного мира не касается его дум, он недоступен, светел, ясен. Если бы он мог, если бы он хотел оставаться всегда таким!

Но много перестрадавший у себя на родине, скитавшийся на чужбине, изведавший нищету и внезапно разбогатевший, видевший холодность друзей в дни неудач и лесть теперешних прихлебателей, много передумавший, этот благородный из благороднейших людей становился внезапно подозрительным, ревнивым и старался избавиться от тяготившего его окружения. И потому, наверное, он вечно искал чего-то нового, новых друзей, нового дела, которым можно было поверить безоговорочно и навсегда. За этим они ехал сюда. А она, зачем ехала она за ним, неужели же из чувства благодарности?! Это было бы унизительно для нее самой и стало бы смертельной обидой для него.

Дорогой Зубов был очень мил, много шутил, смеялся шуткам друзей, затевал споры с Андреем о политике, философии, поэзии, и Людмила, удивляясь, видела, что Андрей, не находивший обычно себе равных в спорах, внимательно слушает полковника и возражает ему всерьез. А Зубов испытывал состояние человека, который внезапно вспомнил забытое, но мучавшее и очень нужное слово, и вместе с ним пришли к нему свежесть юности, когда он, бодрый, красивый, полный надежд, впитывал в себя все лучшее, что давала ему жизнь, когда он тайком от насмешливых товарищей по армейскому корпусу читал стихи Лермонтова, ночами просиживал над Гегелем, когда он с охапкой цветов, беспечный, распахнутый, вбегал к бесконечно милой, бесконечно желанной Наталье, и ему казалось, что его нудная служба последних лет, захламленная холостяцкая квартира, кошмарные кутежи и попойки, табачный дым до утра и карты, сюсюкающая Ямпольская, - все уходит из памяти, точно дурной сон ранним и ясным утром, и перед ним расступается, раздвигает своды свободы, просторный, не имеющий границ день.

Людмила вела себя непринужденно, в меру кокетливо, в меру холодно, в меру смеялась шуткам, но порой Зубов ловил на себе ее быстрый, не то восхищенный, не то удивленный взгляд, и резвился как дитя, поражая своих спутников искусством стрельбы по дичи, верховой езды. И, не узнавая себя, он заметил, что уже другими глазами смотрит на попадавшихся навстречу местных жителей.

- В сущности, - сказал он как-то, провожая глазами юношу, с гибким станом и живыми черными глазами, - в сущности, этот народ больше прав имеет и на свободу, и на любовь. Он не так хил, не так испорчен, он ближе к природе, а, следовательно, к разумному и вечному.

- Тем не менее, - ответил Андрей, - вы надеваете полковничий мундир, заряжаете пистолеты и отправляетесь инспектировать тюрьму, где замурованы лучшие люди этого народа, который больше нашего имеет право на любовь и свободу.

- Так ведь помимо их жизни, - горячо возразил Зубов, - есть и моя жизнь. Пустая, никчемная, но моя, черт возьми, жизнь, и я держусь за нее, и готов за нее любому глотку перегрызть. В этом весь ужас так называемой истории, а, может, и всей нашей жизни, этой глупой насмешки над нами.

Он грустно замолчал и вновь заметил, как взглянула на него Людмила: на этот раз серьезно и задумчиво.

Гёрус, маленький, пыльный городишко, волей случая ставший центром грозных событий, представлял собой почти фантастическое сочетание угрюмой придавленности и балаганного гомона, страха и безудержного веселья. Группами толпились солдаты разных родов войск, гарцевали всадники, хлопали одиночные выстрелы. У околицы, скособочившись, стояли две гаубицы, возле которых копошились куры.

Оставив Андрея и Людмилу у придорожной чайханы, Зубов пошел к начальству местной тюрьмы, представиться, объяснить цель приезда и решить вопрос о квартире. Встретил его пехотный капитан Николай Николаевич Кудейкин, в новеньком, но мешковатом мундире, с жидкими прядями волос, с водянистыми глазами пьяницы. Зубову показалось, что он где-то видел эту змеиную улыбку.

Офицер высокомерно выслушал Зубова, дважды очень учтиво переспросил, сам ли наместник командировал его для инспекции тюрьмы, сказал ли что-нибудь о нем, осведомился, между прочим, кто его друзья и для чего приехали сюда, а затем дал адрес армянского купца, у которого можно остановиться. Если бы не Андрей и Людмила, ждавшие Зубова, он послал бы к черту этого офицеришку, или, чего доброго, просто прибил бы его маленько.

- Вы сами понимаете, - произнес на прощание капитан, растягивая тонкие, почти невидимые губы в улыбку, - как трудно сейчас с квартирами. И только из уважения к вам...

Зубов пошел прочь, не дослушав: он вспомнил, где видел этого человечка. Кажется, он из охранки. Да, да, помнится он внезапно объявился в Тифлисе, просидел с наместником с глазу на глаз больше часу, вышел и, ни на кого не глядя, уехал в сторону Гёруса. Офицер дежуривший в тот день в приемной его превосходительства, назвал этого субъекта "оком его величества", и вид у него был при этих словах таким кислым, что Зубов рассмеялся и тут же выбросил все из головы.

"Черт знает, что! - думал сейчас Зубов, имея в виду охранку и ее чиновников. - Никакой фантазии у людей. Никакого такта. Каким должно быть государство, если у негр такие глаза и уши."

Купец, невысокий, спокойный армянин, не высказал особой радости по поводу новых постояльцев, но и не возражал: показал две комнаты. В маленькой поселились мужчины, а большую, с видом на горы, отдали Людмиле.

Тотчас же у Зубова объявился миллион знакомых, которые приходили увидеться, повспоминать славное время походов, посетовать... Зубов был горд тем, что его не забывают, тем, что он, оказывается, славный малый, что осталось нечто в их боевом офицерстве: дух товарищества, шутки и благородства; и Андрей был немало' удивлен тем, что не увидел ни в одном офицере озлобленности против бунтовщиков или ненависти к местному мирному населению. О повстанцах они говорили чисто профессионально, как о регулярной части войск противника. И это нравилось Андрею. Возможно, дом армянского купца манил офицеров и потому, что в нем появилась женщина; стоило ей выйти на минуту в другую комнату, офицеры кисли, шутки их были не так остры и вид не такой бравый, что смешило Зубова и вызывало озорной блеск в глазах Людмилы.

- Они к вам идут, - сказал Зубов, выбрав момент, - как мусульмане на поклон в Мекку.

- С одной только разницей, - лукаво ответила Людмила, - Мекке нравятся все поклоны без исключения.

- А вам? - спросил Зубов, и она ответила ему долгим взглядом.

Андрей, кажется, забыл о Людмиле: он жадно выспрашивал офицеров, были ли у них стычки с повстанцами, как те ведут себя, как вооружены, долго ли продержатся. И понемногу его стало смущать, что он, желая присоединиться к повстанцам, сражаться, как ему казалось, за волю, должен будет, если так именно произойдет, стрелять в этих приятных людей, убивать их, приносить страдание и боль неизвестно для чего и ради кого.

Эта мысль не оставляла его и вечером, когда Зубов устроил небольшую пирушку, пригласив двух близких товарищей на молодое виноградное вино, которое неизвестно откуда достал. Офицеры считали, что все вино в Гёрусе давным-давно выпито. Андрей пил против обыкновения много, нервничал и, видя краешком глаза, что Людмила необыкновенно возбуждена, не испытывал ни ревности, ни грусти. Ему было важно узнать, то ли он делает, правильно ли он поступил, нужно ли это тем, на чью сторону он хочет встать, и ему самому.

В разгар веселья, когда огромного роста гусарский полковник взял в руки гитару и стал петь романсы, заявился тот самый пехотный капитан, который встречал Зубова у тюрьмы, -- Кудейкин. Кажется, он был смертельно пьян, но это выражалось только в сильно побледневшем лице, в правильной, строго размеренной речи.

Не дождавшись пока потеснятся, он сел на краешек старого, потертого дивана и с улыбкой уставился на исполнителя романсов, которого Зубов поощрял время от времени возгласами: "Браво, Мишель, браво рубака". Дальше все было скомкано. "Око его величества" наклонился к Андрею и спросил тихо: "Путешествуете ? "

- Да, - ответил тот. - Путешествуем!

- Хорошие края, - сказал капитан. - Тепло, много вина, жгучие женщины!

- Назойливые гости, - в тон ему продолжал Андрей.

- Подозрительные субъекты!

- Всякие неожиданности!

- Да, да, неожиданности. Думаешь ты самостоятелен, думаешь, что тебе позволительно путешествовать, ан, нет! Всегда рядом люди, верные императору.

- Да, да, - поддержал Андрей. - Фискалы, ищейки, сыщики! Меня, между прочим, предупреждали о вас. Велели не церемониться, если я увижу, что вы превышаете свои полномочия.

- Полномочия свои нужно доказать, - сказал капитан, но уже робко, не понимая надменного собеседника.

В комнате стало тихо. Окружающие прислушивались к разговору.

- Вот что, - сказал Андрей. - Не портьте нам вечера. Завтра я к вашим услугам.

"Мишель" оставил гитару, встал, потянулся и посмотрел в сторону непрошеного гостя.

- Топчемся, топчемся на месте, - добродушно сказал он. - Надо бы и подраться, пора и честь знать. Какой я гусар, если за целый месяц никого не вышвырнул через окно.

Кудейкин поднялся, поблагодарил за чудно проведенное время, раскланялся, сказал, что будет рад видеть всех у себя, хотя бы завтра, особенно барона Андрея и его сестру, которые, наверно, недолго здесь пробудут, потому что климат местный для петербужцев очень вреден.

Вечер был безнадежно испорчен. Расходились почти молча. Зубов успел пожать руку Людмиле и почувствовал, что она ответила ему.

Следующий день начинался бестолково. Зубов пошел в тюрьму, чтобы выполнить формальные свои обязанности, но "Иуду", как он окрестил вчерашнего офицера, не застал, а без него не пропускали даже в тюремный двор, хотя дрожали и трепетали перед полковничьим чином. Затем с час просидел за бутылкой шампанского с Мишелем, помогая ему уточнить карту местности; на маленьком бурном базаре осадил зарвавшего казака, который приставал к женщине, и к обеду был во дворе армянского купца. Не заходя в дом, он нашел хозяина, предложил денег, попросил накрыть стол, не скупиться, выставить все, чем богата местная кухня. Купец денег не брал, стол накрывать не желал, спокойно отвечал, что господа офицеры все давным-давно съели и выпили, что их воля отнять у него последнее, что у него нет сил сопротивляться, но пусть это будет на совести русской армии, доблестной армии, великой армии и так далее...

"Вот заладил", - подумал Зубов, и вдруг увидел худенького мальчика, поднимавшего со дна колодца ведро. Зубов мог поклясться, что никогда его не видел, но мальчишка был странно знаком. Наполнив ведро и опустив голову, подросток прошел мимо офицера, но перед тем, как они разминулись, стрельнул глазами: Зубов узнал - это был мальчишка из подвала, убийца Рябова.

"Он меня узнал, - подумал Зубов. - Сейчас смоется. Кликнуть солдат? Для чего? Рябов убит, ему не поможешь, да я и не хотел бы помогать ему. Свое он заслужил.. Да, но что я скажу его превосходительству? Бежал в мое отсутствие? Пожалуй! Бежал в мое отсутствие, я ни о чем не знал. Будет мне играть в политику. Я жить хочу! Как этот мальчишка! И вообще просто жить."

Зубов еще немного походил возбужденно по двору, подумал и решительно направился в комнату Людмилы. Женщина сидела на диване и, подобрав под себя ноги, читала.

- А где барон? - спросил Зубов, с трудом удерживаясь от желания обнять Людмилу.

- Не знаю, - сказала она грустно. - С утра куда-то ушел. Кажется, он догадывается обо всем!

- О чем? - спросил Зубов, хотя знал, о чем шла речь, и сердце его гулко забилось.

- Ах, оставьте! - ответила она. -Мы же не дети! Зубов сделал два шага, встал на колени перед Людмилой, взял ее безжизненные руки в свои и покрыл их поцелуями.

- Я люблю тебя, - говорил он. - Я тебя люблю. Ты слышишь меня! Я люблю!

- Перестаньте! Он может сейчас войти!

- Вот и прекрасно! - воскликнул Зубов, поднимаясь. - Вот и прекрасно. Я сам хотел признаться ему во всем, просить твоей руки. Ведь ты согласна, я вижу, что согласна. И дело только за братом.

- Не брат он мне, - произнесла Людмила почти шепотом.

Почему-то Зубова это не поразило. Будто он знал об этом давно, с первой минуты знакомства с ними, знал, хотя и не думал, старался не думать об их взаимоотношениях.

- Простите, Арсений! - одними губами произнесла Людмила.

- Это моя вина. Моя!

- Ты его любишь? - спросил Зубов.

- Не знаю, я ничего не знаю... Я дважды ему обязана жизнью! Лучше него нет! Знайте, нет никого лучше него, - и она заплакала. - Нет, нет, нет, твердила она.

День померк. Зубов вышел на крыльцо, постоял минуту. Прошел к сараю, где стояли лошади. Оседлал своего мерина, выехал за ворота. Перед ним неожиданно объявился Кудейкин.

- Полковник, вы меня, сказывают, искали! Прошу прощения, был занят, но сейчас к вашим услугам.

Зубов поднял на дыбы лошадь и крикнул хрипло:

- Уйди, скотина, растопчу!

И, хлестнув мерина, понесся в степь. За ним, как шлейф дыма, потянулась бурая пыль, как будто всадник горел, сгорал, пока не пропал совсем в степных просторах.

Глава десятая

Очнувшись, Томас долго не мог понять, что с ним случилось и где он. В кромешной темноте издалека доносились два голоса - мужской и женский. Мужской, как понял Томас, гневался, женский не то оправдывался, не то утешал. "Неужели я на том свете, - подумал неунывающий кузнец, - и за право владеть моей душой спорят черти и ангелы?" Его слегка поташнивало, думать ни о чем не хотелось, и он снова впал в легкое забытье.

Придя в себя, Томас услышал, что спорящие голоса приблизились: ему показалось, что женский голос плачет, мужской на чем-то настаивает, угрожает, требует. "До сих пор не поделили,- подумал он. - Было бы о чем спорить, грешник, как грешник, не хуже и не лучше других."

Голоса стали еще ближе, и скоро Томас стал понимать обрывки фраз.

- ... твой братец, твой...

- ... погубить меня... Гачаг Наби... Только о себе...

- ... трус... А если придут... Женщина в темнице...

- ... кому должен, скажи, кому должен...

Постепенно мысли кузнеца прояснились, и он, превозмогая острую пульсирующую боль в левом виске, стал вслушиваться в разговор, который вели Айкануш и Карапет.

- Я никому не должен! - крикнул Карапет. - Никому, ты слышишь!

- Я не говорю, что ты должен. Но скажи об этом спокойно. Приди, разберись, зачем же сразу драться. Может ты убил братца своего.

- Его убьешь, как же! А у тебя, кафанка, ни стыда, ни совести. Принимаешь в доме среди ночи постороннего мужчину и требуешь от меня спокойствия. Может, еще нужно было постеречь вас, чтобы мой позор не вышел окончательно из этого дома.

- Замолчи, о чем ты болтаешь!?

- Конечно, - сказал Карапет громко. - Я болтаю. Я болтаю! А у тебя ночью гость. Откуда, зачем? Почему он сюда пришел? Наверно не в первый раз!

- Ну, уж, если хочешь знать правду, не в первый. Он еще вчера приходил. Чачу пил. Узелок с едой унес.

- Еще бы, ты стала в его объятиях мягкой, как воск... И свечи, три свечи сожгла, -с тоской воскликнул Карапет.

- Господи, при чем тут свечи... Свечи, между прочим, мои, я их в приданое принесла!

- Как и этот дубовый пень!

- Да, как этот дубовый пень! Как и себя, свою молодость! Тебе, плюгавому, отдала! - Томас услышал, что кафанка всхлипывает.

- Чуть что, сразу слезы! - растерянно пробормотал Карапет. - Нарочно плачешь, разжалобить хочешь.

Айкануш плакала не отвечая.

- Ну, чем тебе плохо живется? - спросил потише Карапет: видно было, что он жалеет о своей грубости. - Живем, никого не трогаем. Ну, кто нам Гачаг Наби, кто нам Хаджар? У них своя жизнь, у нас своя.

Кафанка заплакала громче.

- И почему именно от нас должен идти этот дурацкий подкоп,- раздражаясь продолжал Карапет. - Я под особым наблюдением. Или тебе поскорее хочется, чтобы с меня содрали шкуру на базарной площади, а ты пила бы мою чачу с красивыми мужчинами и жгла мои свечи.

- Мои свечи! - всхлипнула Айкануш.

- Господи, твои, твои свечи! Я работаю день и ночь, чтобы принести в дом немного денег. Я унижаюсь, я терплю, для кого!? Для тебя же! А ты пускаешь в дом разбойников, ты соглашаешься на подкоп. Не знаешь, что это подкоп под наш дом? Под наш!

- Ты сам, - заголосила вдруг кафанка. - Ты сам говорил, что люди Гачага Наби за народ. Ты сам говорил, что это лучшие люди! Сам говорил! Сам!

- Да, говорил. Я не только говорил. Я помогал им. Помогал чем мог. Но отсюда подкопа не будет. Я скорее умру.

Стало тихо, и через минуту Карапет забормотал уже нежно и торопливо.

- Уедем отсюда. Уедем. Много ли нам надо? Мы вдвоем, а это самое главное для нас. Погубят они нас, погубят. Не о себе же говорю, тебя жалею, тебя люблю.

Стало совсем тихо, и Томас услышал звук долгих поцелуев. "Надо же! В доме почти покойник, а они целуются",- подумал он и, нарочно громко застонав, поднялся и сел.

- Слава богу, Томас, ты поднялся, - смущенно сказала кафанка.

- Далеко ли до утра? - спросил Томас, видя перед глазами оранжевые, медленно плывущие круги.

- Скоро светать начнет, - ответила Айкануш. - Как ты себя чувствуешь?

- Спасибо, - отозвался кузнец. - Угощение было славное, только, как всегда после этого, голова трещит.

- Не ходи, как кот, по чужим женам, - раздраженно сказал из темноты Карапет.

- Айкануш, - спросил Томас. - Кто этот мужчина, который говорит со мной? Неужто мой брат?

- Был у тебя брат, - бросил Карапет. - Теперь его нет... Тебе пора уходить.

- Ты сможешь сам дойти до друзей? - спросила заботливо Айкануш.

- Смогу, - сказал Томас и поднялся, держась за стену. Оранжевые круги перед глазами превратились в маленькие огненные точки, запрыгали, зарябили, и он снова почувствовал тошноту.

- Почему вы не зажжете хоть какой-нибудь свет!

- Ты, придя в дом, погасил свет. Навсегда,- сказал с достоинством Карапет.

- Слушай, - с трудом произнес Томас. - Оставь этот тон для своих арестантов, которых ты держишь под замком.

- Так ты еще меня учить будешь? И угрожать, может быть?

В это время раздался громкий, властный стук в дверь. Карапет чуть не завыл от страха. Айкануш засуетилась, без конца крестясь, кидалась к Карапету, к Томасу, к двери и обратно.

- Откройте, - сказал Томас. - Я все возьму на себя! Я, допустим, вор. Вы поймали меня. Я вас не знаю.

Кафанка отодвинула грубый деревянный засов, и в проеме двери, в который пробивался рассвет, появилась внушительная фигура, закутанная в бурку.

- Томас, - сказал густой мужской голос. - Ты здесь, Томас!? Томас в изнеможении сел.

- Здесь я, - ответил он, улыбаясь в темноту. - Я здесь, Аллахверди. Только как ты меня нашел?

Аллахверди шагнул в глубь хижины, плотно прикрыл за собой дверь, сказал коротко, чтобы зажигали очаг. В его голосе было столько спокойной уверенности в своей правоте, столько скрытой силы, что кафанка не смела ослушаться. Огонь вскоре затрепетал, бросая торопливые блики на помертвевшего от страха Карапета, суетливую кафанку, выхвачивая изредка перевязанную грязной тряпкой голову Томаса. Аллахверди сел рядом.

- Я послал вслед за тобой Аслана, - сказал он, помолчав несколько минут. Он все время стоял за дверьми. И все слышал. Я это говорю хозяевам этого дома. Они должны знать: обидчики моих друзей никуда не спрячутся, никуда не уйдут от мщения.

Карапет молчал, но Айкануш пришла к нему на помощь, чувствуя стыд за мужа.

- Кто бы ты ни был ночной пришелец, я должна сказать. На этот раз обидчики не мы, а вы. Вы вторглись в этот дом без спроса. Вы нарушили покой этого жилища.

- Кто тебя ударил? - спросил Аллахверди Томаса, и в будничности этого вопроса все уловили грозное спокойствие.

- Пустяки, мой друг, - ответил Томас. - Разве есть человек, который осмелится поднять на меня руку!? Я выпил лишнего, споткнулся, упал. Эти добрые люди, можно сказать, вытащили меня с того света.

- Спасибо скажи, ключник, - сказал медленно Аллахверди,- что у тебя такой брат... Но я пришел не познакомиться с вами. Для этого у нас будет много времени. Я пришел сказать вам, что мы решили под видом пшеничной ямы рыть из вашей хижины подземный ход к тюрьме. Мы должны спасти Хаджар, нашу черную кошку, нашу орлицу.

- Может, нужно спросить нас? - ответил Карапет и почувствовал жесткий локоть своей жены, толкавшей его в бок.

- Поздно, нет времени спрашивать. Мы решили делать это здесь, и здесь сделаем. У нас нет другого выхода.

- У кого, у нас? - подала голос кафанка.

- У того, кто сейчас мерзнет, голодает в горах, кто ежедневно обрекает себя на смерть-ради того, чтобы вам когда-нибудь жилось лучше.

- Зачем ты все это им объясняешь? - спросил Томас. - Разве они возражают? До тебя они два часа уговаривали начинать подкоп хоть сейчас. Я все не соглашался. А, слышал бы ты, как они уговаривали.

- Замолчи, - крикнул Карапет почти женским голосом.- Я пока здесь хозяин. Никогда вы не будете рыть отсюда подкопа. А будете, через полчаса за вами придут солдаты. Слава богу, их сейчас много.

- Что же, на расстрел мы пойдем рядом. Только ты не дойдешь. Ты умрешь по дороге, как предатель и доносчик, от нашей руки.

- Предатель не помогал бы вам так много времени. Он не передавал бы Хаджар ваши письма. Он бы не облегчал страдания черной кошки в холодной камере.

- Вот за это спасибо, - голос Аллахверди стал мягче и добрее. - От самого Гачага спасибо. И потому мы сейчас предлагаем тебе выбор. Либо ты соглашаешься, либо уезжаешь отсюда вместе с женой. Мы дадим вам немного денег, провизии достанем на дорогу. Все остальное уже наше дело.

И вдруг этим людям, мирно прожившим почти половину отпущенного, думавшим все время, что их маленькие радости и ссоры, их нужда и близость друг к другу, их ежедневное общение со знакомыми и соседями, их заботы и огорчения - это и есть сама жизнь, стало ясно, что они не знали жизни и не подозревали, каким страшным может быть выбор правильного поступка, правильной судьбы, которая вольна поднять или искалечить, обласкать или растоптать. И точно маленькие дети, остановившиеся на пороге темной комнаты и не решающиеся войти в нее, доверчиво идут на зов взрослого человека, Карапет и Айкануш проникались доверием к властному, спокойному, сильному голосу Аллахверди. Он говорил о человеке, он говорил о его незапятнанной чести и достоинстве, он предсказывал тот день, когда с гор потечет огненная лавина народной мести и в ее огне сгорят и растают все, кто не достоин носить имени человека. Аллахверди не убеждал, не спорил, не утешал, не угрожал, он, словно маленьким детям, рассказывал сказку о прекрасном царстве, путь к которому проходит через лишения и страдания, но лучше этого пути нет и никогда не было.

- Что вы от нас хотите? - спросил с мольбой Карапет.

- Одного, - ответил Аллахверди. - Уезжайте.

- Довольно, - взорвалась Айкануш, - Или наш гость считает нас за виноградных улиток, которые способны только покрывать слизью сладкие гроздья? Или мы трусливые твари, которые не знают, что такое помочь людям, попавшим в беду? Никуда я не уеду.

- Мы погибнем, - сказал совсем поникшим голосом Карапет*- Мы уже погибли.

- Очень хорошо. Земным червям не место на земле. А до сих пор мы жили именно так! Что же, - подмигнула она Томасу, - Карапет пусть поступает как знает, а мы сейчас отпразднуем наше знакомство.

- Неплохо для начала, - засмеялся Томас. - У гачагов появилось еще два воина. И каких!

И он стал откупоривать бутылку с чачей, которую раскрасневшаяся у очага Айкануш поставила перед ним.

Глава одиннадцатая

Нужен ли был ему такой пышный выезд, губернатор Гянджи не знал и не хотел знать, целиком положившись на мудрость жены и божью волю. С утра Клавдия его растормошила, заставила надеть парадный мундир, сама приколола к нему боевые ордена генерала и, обойдя вокруг мужа, словно построила дом и любуется им, сказала:

- Вы прелесть, генерал!

Генерал отозвался улыбкой больного и раньше времени повзрослевшего ребенка. За последние дни он передумал столько, сколько не думал за всю предыдущую жизнь; черты его лица утончились, во взгляде появилась задумчивость. Никто бы сейчас не сказал, что это сановник, некогда первый в охоте, первый в застолье, первый во флирте с женщинами.

- Ну, с богом,- сказала Клавдия.

Посидели немного по русскому обычаю, затем генерал на негнущихся ногах прошел через залу, спустился по знакомой мраморной лестнице, вышел на парадное крыльцо, по бокам которого почтительно застыла, склонив головы, местная знать, чиновники, и еще какие-то незнакомые губернатору хорошо одетые люди. Генерал сдержанно кивнул в ответ на приветствия и пошел к своему фаэтону.

Фаэтон со всех сторон окружали всадники: жандармские офицеры на белых конях, бородатые казаки с невозмутимыми лицами; здесь же в ряд расположились несколько других, расписанных золотом фаэтонов, две пролетки, в одной из которых сидел секретарь губернатора - татарин Рустам, в другой находилась красивая дама, пославшая губернатору воздушный поцелуй.

"Это похоже на мои похороны",- поморщился генерал, ставя ногу на подножку фаэтона, осевшего под его тяжестью.

Солнце поднималось за спиной блестящей свиты, и длинные тени были устремлены вперед. Перекрестившись, чего раньше никогда не делал, генерал вздохнул и сказал коротко кучеру: "Пошел!" Тени дрогнули, вытянулись и рванулись, увлекая за собой всю кавалькаду, с грохотом помчавшуюся по мостовой. С этой минуты губернатор почувствовал, что его подхватила и понесла бурная река, и у него нет сил сопротивляться ее неодолимому напору.

Далеко впереди генеральской свиты неслась по дорогам весть о том, что губернатор Гянджи самолично едет инспектировать Зангезур, навести там порядок и расправиться с разбойником Гачагом Наби. Клавдия рассчитала очень тонко. Парадный мундир генерала, сопровождающая его знать, отборная военная охрана действовали неотразимо: молва, способная, как эхо в горах, многократно усиливать любое слово или догадку, наделила губернатора огромными полномочиями и возросшим могуществом. Говорили, что государь император, никому не доверяя, решил на генерала возложить ответственность за подавление мятежа, а впоследствии сделать его наместником, предоставив ему неограниченную власть.

На всем протяжении пути в маленьких поселениях, всюду, где была хоть какая-то жизнь, генерала встречали местные помещики, разодетые по этому случаю в праздничную чоху, в , высокие, несмотря на духоту, сапоги. Вперед обычно выходил самый уважаемый бек или хан, перетянутый золотым поясом, держа в руках хлеб и соль по русскому обычаю и халву с шербетом по-мусульманскому, кланялся низко и, сняв островерхие шапки, кланялись угодливо остальные, но генерал кричал сердито есаулу: "Пошел, пошел же, скотина", и кавалькада, обдав пылью встречающих, неслась вперед.

Иногда генерал все же был вынужден останавливаться, его вели к пышному столу, накрытому где-нибудь у раскидистой чинары, но губернатор, обладавший всегда незаурядным аппетитом, кисло ковырялся в яствах; его мутило от угощений, от лести, от необходимости что-то говорить или хотя бы коротко благодарить за гостеприимство. Сейчас ему нужны были покой и одиночество, но рядом мельтешили лица, бормотали восточные комплименты замасленные жирным пловом губы, и генерал чувствовал, что голова его раскалывается надвое.

Естественно, его молчание и надменный вид окружающие истолковывали на свой лад и наперебой старались уверить русского сановника в своей преданности России, государю императору, его великим подданным, в числе которых и он, могущественный губернатор Гянджи, осчастлививший кавказский край как своим присутствием, так и своей заботой о местных жителях.

Великий государь император, великий сын и наместник бога на земле! Безмерно благодарны ему сердца сынов Кавказа. Это отец и друг кавказских народов, он принес сюда просвещенье, он защитил край от захватчиков, он щедро жалует земли и угодья, генеральские чины, он, благородный из благороднейших, опекает мусульманскую религию, и нет границ нашей любви к нему.

Гачаг Наби? Это исчадие ада, он недостоин жевать прах с сапог государя императора, неблагодарный, разве он представляет собой мусульманскую нацию? Это урод в семье, и по первому приказу они возьмутся за оружие, растопчут бунт и принесут голову бунтовщика на золотом подносе.

- Хорош урод!- не выдержал губернатор.- Он стал вторым наместником Кавказа!

Наместник?! Без роду без племени, жалкий, трусливый сын шакала! Хаджар, "кавказская орлица"? Ее уже при жизни проклял аллах, эту легкомысленную и сладострастную женщину, снявшую чадру и оскорбившую народ. Кара скоро настигнет ее. Пусть высокочтимый генерал-губернатор напишет наместнику и самому императору, что они, местные ханы и беки, служат ему верой и правдой и сделают все, отдадут головы лучших своих сыновей, чтобы потушить огонь бунта, жестоко расправятся с непокорными, обрушат на их голову весь праведный гнев мусульманского народа.

- Довольно,- говорил генерал.- Запрягайте лошадей! ^Во всей этой мешанине угодничества и лести, страха и напускной отваги, интриг и сплетен, грязной политики и эгоизма, один секретарь генерал-губернатора оставался невозмутимым, одинаково насмешливым во всех обстоятельствах. Это объяснялось отчасти характером его службы, но этому двадцатипятилетнему светловолосому человеку с юношеским станом, с раскосыми глазами, слегка обозначенными азиатскими скулами нельзя было отказать в уме, хладнокровии при всей безудержности натуры, способной увлекаться внезапными порывами страсти, капризами сердца.

Он был неприхотлив, как всякий азиат, обладал терпением рыси и, ровный со всеми, никогда не сближался с людьми настолько, чтобы затем с болью рвать глубокие отношения. Говорят, у него было небольшое наследство, но во время университетского курса в Петербурге он все промотал на друзей и женщин, ни минуты не жалея об этом. Вернувшись на Кавказ, он пошел на службу к гянджинскому губернатору и стал ждать своего часа, чтобы сделать блестящую, а он был уверен в этом, карьеру. На каком поприще, еще не выбрал, и потому пока стоял от событий несколько в стороне, наблюдая, делая выводы, набираясь опыта.

Не лишенный литературных способностей, он вел дневник и забавлял себя и своих петербургских друзей письмами с Кавказа, перемежая светскую болтовню с тонкими замечаниями о политике, рисовал портреты знакомых, умея находить два-три беглых, но точных штриха; при этом никогда не упускал из виду, что его письма, особенно при нынешних обстоятельствах, просматриваются сыскной службой, что придавало его посланиям очаровательную недосказанность. Вспоминая свою поездку с губернатором, он вскоре писал:

"Нас встречали повсюду так, будто хотели спасти от голодной смерти. Не могу перечислить всех яств, которые подавались к столу, для этого пришлось бы составить десятитомную кулинарную энциклопедию. Я не знал, что больше полито маслом - плов по-кавказски или речи местной знати, обращенные к губернатору. Жареные куры и индейки так рдели поджаренными корочками, как будто стыдились того, что они так мало сделали во славу нашей империи и государя императора. В конце концов у меня пропал аппетит, и я обдирал только лучшие куски; и это было не единственное удовольствие в путешествии. Повсюду мне совали, как секретарю самого губернатора, золотые монеты, и мне, естественно, не хотелось обижать этих гостеприимных людей. Это так же принято здесь, как в России выносить слуге стакан водки, огурец и серебряный рубль на подносе.

Впрочем, было и одно неудобство. На стол ставились вина многолетней выдержки, но мало кто притрагивался к ним, как будто губернатор был самим аллахом, а я пророком Магомедом. Вообще ханжество - отличительная черта всего Востока.

Генерал, обремененный государственными заботами, удрученный какой-то непонятной хворью, был хмур и сух с окружающими. Его можно понять, как и всех других генерал-губернаторов, когда под носом действуют головорезы. Поражаюсь неблагодарности этих бунтовщиков. Для меня нет выше счастья, чем служить государю императору, быть его верным подданным. Как могли отказаться от этого счастья мятежники? Этот Гачаг Наби, о котором я уже рассказывал в предыдущих письмах, вероятно, наглая личность. Он рыскает со своими головорезами по всем окрестностям. Не понимаю только, почему отнятое у богатых он отдает бедным. Потом, может статься, бедные станут богатыми, а богатые бедными, и снова все повторится.

Теперь мы движемся в Зангезур, неподалеку в маленьком городке тюрьма, а в тюрьме сейчас находится жена разбойника Гачага Наби некая Хаджар, прозванная здесь "кавказской орлицей". Поделом этой женщине, которая осмелилась, сбросив чадру, посмотреть в глаза самому императору. Но какие это, говорят, глаза! Какая женщина, эта презренная бунтовщица! Сейчас, по-моему, вокруг нее движутся все события, как планеты вокруг солнца. И, по-моему, власти никак не решат, что же с ней делать. Это всегда так, когда в дело замешана женщина.

Если бы вы видели краешком глаза, как встречали нашу свиту в Шуше, вы, непременно, гордились бы вашим добрым другом! Шуша - восточная древняя крепость. По шрамам, которые украшают ее старые стены, видно что здесь жили храбрые люди. Впрочем, Кавказ вообще храбр по своей природе, но эта храбрость чересчур горячая. Люди здесь так же храбры, как и доброжелательны, и быстро поддаются на ласку.

Одним словом, в Шушу мы вошли как победители, как и надлежит входить представителям великой империи. У меня в глазах зарябило от пышных мусульманских одеяний, блеска золота, парчи, голова закружилась от сладостных речей. И опять роскошно накрытый стол, много всякой травы, которую здесь обожают, царственные турачи, обжаренные на вертеле, налитые соком помидоры, и король всего кавказского застолья - плов!

Генерал был разговорчивее обычного, но сердит. Местные князья горячо уверяли его в верноподданнических чувствах, обещали, что скоро принесут голову Гачага Наби на золотом подносе (в который раз я слышу об этом, как будто голова разбойника находится в местной лавке и достаточно отсыпать горсть монет, чтобы водрузить ее на золотой поднос), приводили в доказательство храбрую гибель нескольких беков в стычке с отрядом Гачага Наби. На что генерал-губернатор резонно заметил, что беки и ханы сложили свои головы в междоусобице и вообще с ним явно хитрят, глядя сразу в две стороны, в сторону гор и в сторону императорских войск. Видимо, сказал губернатор, вы так и ждете, чтобы обе стороны понесли как можно больше потерь. Удивительно, какими умными делают наших государственных сановников дни болезни!

Здесь вмешался в беседу ахунд, что-то вроде нашего священника, чтобы вам попонятнее объяснить. Он сказал, что мусульманское духовенство денно и нощно молится за процветание империи и за славу русского оружия! Похоже, что аллах и наш христианский бог вступили в какую-то родственную связь или начали дипломатические переговоры! Впрочем, слова ахунда не произвели на генерала особого впечатления.

- Ваш аллах так усердно печется о заботах русского государства,- сказал губернатор,- что к мусульманину Гачагу Наби присоединились и христиане, и армяне, и грузины.

- Попы,- прошамкал ахунд,- попы во всем виноваты, попы в черных рясах. Их серебряные кресты вместо того, чтобы отгонять всякую нечисть, служат самому дьяволу, христианские священники погрязли в разврате, прелюбодеянии, грабят народ...

Губернатор, не дослушав, удалился в свои покои. Ах, друзья, как неправ великий Гоголь: разве скучно жить на этом свете?!

От скуки мы не помрем. Со дна души у каждого поднимается неведомый ужас; отчего он, откуда - не знаю. Все, кажется, идет так, как шло, но ужас растет. Я видел однажды, как солдат, не дожидаясь команды для атаки, вдруг вскочил, закричал и бросился в сторону неприятеля, не выдержав ужаса ожидания. Боюсь, что человечество точно так же не выдержит и бросится скоро навстречу собственной гибели..."

Губернатору Гянджи отвели две большие комнаты, увешанные и застланные большими коврами с мягким, густым ворсом. Отослав лакея и секретаря, генерал разделся, затушил свет в маленькой комнатке, оставив всего лишь одну свечу, и лег в постель. Сразу же ожил гадкий, липкий страх перед неизвестностью.

"Как же так, я стоял под пулями и никогда не кланялся им, я шел на дуэли с легким сердцем, а здесь, что со мною, господи? У меня такое впечатление, и оно не оставляет меня ни на минуту, что в постель ко мне заполз скорпион... Чего я боюсь? Меня убьют!- вдруг сказал себе генерал и сел на постели. Меня убьют по дороге в Зангезур. Что стоит разбойникам напасть на наш караван, перерезать всем глотки? Или взять меня в заложники. Боже, какой ужас".

Генерал снова лег, испытывая сильный озноб. Убьют? Но как бы не было хуже. Что он сможет сделать в Зангезуре? Он вконец опозорится. Его унизили наместник и министр, его и дальше будут унижать. Нет, уж лучше смерть. Губернатор поднялся, прошел на цыпочках к столу, открыл ящики для пистолетов, взял один из них.

Одно усилие - и его нет, нет ничего, покой, блаженство. Пистолет в его руке дрожал, обдавая холодом, и он отшвырнул его прочь.

Это была кошмарная ночь, когда он временно забывался, скрежетал зубами, метался, силясь скинуть наваждения, открывал глаза, лихорадочно пытаясь сообразить, что с ним произошло, как его накатанная, привычная жизнь вдруг пошла по ухабам, что с ним сделалось.

Генерал корчился в бреду, как металась в горячечном забытье огромная империя, зашедшая в тупики истории.

Глава двенадцатая

- Все останется при нас,- весело говорила кафанка.- У нас-то и есть всего-ничего! Огород в ладонь, хижина с ноготок! Да будет все это жертвой нашего братца Томаса, нашего друга Аллах-верди Гахраман оглы, и уж, конечно, славного Гачага Наби, прославившего Зангезур, и его жены - великой Хаджар! Не правда ли, Карапет?

- Почему ты меня об этом спрашиваешь?-отозвался добродушно ключник.Страх? Ну его к черту. Один раз родился, один раз и умру. От пули, землетрясения или от твоего ворчания - какая разница?..- Он расстегнул ворот рубахи.- Все равно все умрем.

Такой переход настроения Карапета от страха к спокойствию и ясной мысли мог показаться неожиданным только, для того, кто его не знал. Все неприятные минуты у него были связаны с ревностью, и стоило ему убедиться, что Айкануш, перед которой он до сих пор трепетал как юноша, верна ему, все опять становилось на свои места.

- Я всегда говорил, что в жилах Карапета течет кровь мужчины!- сказал Аллахверди.

- При чем тут кровь,- ответил задумчиво карапет.

Действительно, при чем тут кровь? Разве мы в большинстве своем не одинаковы? Если не считать законченных негодяев, кому понравится быть ключником в тюрьме, держать взаперти людей, часто ни в чем не повинных, и держать по чужой воле. Открываешь засовы, и пока выводят арестованного на допрос, уводят совсем, надолго в чужие края или навсегда из этой жизни, стоишь, потупив взор, стыдишься поднять глаза.

Много ли наберется в тюрьме людей, которые не могли бы с тоской и отчаянием сказать богу: "За что? Господи, за что?" и вор, перестающий в приступе голода понимать, что он делает, и бродяга, не нашедший приюта своей горемычной судьбе, и убийца, попытавшийся защитить свою честь и достоинство,разве не сама жизнь привела их сюда, в холодное царство цепей и побоев? Сколько всего видит ключник?

Работает крестьянин на клочке земли, не знает ни сна, ни отдыха, чтобы хоть немного свести концы с концами, чтобы не слышать по ночам плача голодных детей. Скажет что-то не так хану или приставу, чужую межу нечаянно тронет, в чужом лесу хворостинку поднимет, и вот уже ключник запирает за ним крепкий засов. Ключник видит, как гонят бедный люд в Сибирь за одно неосторожное слово, за одну лишнюю пядь земли, которую хочется прикарманить ненасытному помещику. Ключник видит серые лица крестьян, с глазами обреченными и злыми. Он видит, как жена с детьми прощаются с кормильцем, приговоренным к каторге: женщина с рыданием развязывает кончик платка и протягивает осужденному последнюю трешку, а каторжанин возвращает ее своим детям.

И ключник больше не верит в правду земного суда. Правда всегда на стороне сильных и богатых. И при чем тут кровь? И какая разница, кто ты - христианин или мусульманин? Никто не хочет боли и страданий, все хотят любви и покоя. Все одинаковы - богатые жестоки, бедные - несчастные. При чем тут кровь?

Она была единственной дочерью Магыча из Иссавенка. И была еще подростком, когда на верхней губе ее пробился легкий пушок. Пастух Магыч ужасно возгордился этим и, смеясь, говорил: "Бог мне послал усатую дочь, чтобы Магыч не вопрошал больше бога, почему он не дал ему сына!"

Дочь стыдилась отца. Слезы наворачивались на глаза, когда она видела, как вечерами он обходил дома, как стоял, тяжело опираясь на пастуший посох, пока люди гремели ставнями и дверьми, прежде чем подать ему немного хлеба или лаваша. Отец, почувствовав это, отправился с дочерью в Гёрус на какую-то бекскую постройку подработать.

На гызылдашской дороге встретил Магыча и Айкануш тщедушный Карапет, и она сразила его пышущим здоровьем, сверкающими зубами, сочными, налитыми алой кровью губами. Столько восторга и растерянности было в его глазах, что кафанка весело рассмеялась, и в ее смехе Карапету послышалось обещание. Вскоре кафанка связала с ним свою судьбу. Много лет прошло, а Карапет не мог опомниться от своего счастья, не верил в него и хотел одного, чтобы она любила его хоть частью той любви, которую он питал к ней. И если ключник решился на такое опасное дело, как подкоп из своей хижины, значит, он действительно хотел этого, зная, что Айкануш ценит в мужчинах не столько физическую силу, сколько отвагу и мужество.

Опасное дело кажется опасным и даже страшным, пока не возьмешься за него. Вот и теперь, стоило им начать приготовления к подкопу, как Карапет перестал суетиться и даже проявил сметку и спокойствие. Теперь и риск не казался ему слишком большим.

- Томас,- спросил Карапет, глядя на Аллахверди, к которому не решался обращаться из-за робости.- А вправду говорят, что Гачаг Наби посещает свадьбы бедных армян и непременно приходит с подарком?

- Ну, это что? Я сам слышал, подковывая лошадей у одного хана, как он рассказывал приятелям. Среди бела дня заявляется к хану высокий мужчина. Вежливо здоровается, спокойно кладет перед ним пистолеты и вежливо спрашивает, такие-то батраки вам задолжали? Задолжали! Много? Много! Ну, тогда несите чернил, напишу расписку. Какую еще расписку? О том, что долг уплачен. Да кем он уплачен? Мною уплачен! Кем это, мною? Видите ли, до сегодняшнего дня меня звали Гачаг Наби.

- И что же?- Айкануш подалась вперед.

- Ничего, таких расписок должно быть ох, как много сейчас,- засмеялся Томас.- И вообще там, где ступает Наби, владельцы кирязов дают воду крестьянам бесплатно, хотя обычно дерут с них три шкуры за глоток воды, сами знаете.

- Хоть бы одним глазком взглянуть на него, на вашего Гачага,- вздохнула Айкануш.

Ревность снова кольнула Карапета. Ключник дал себе слово, что придет время и он восхитит Айкануш, как восхищает ее теперь Гачаг. Да, он стал ключником, но разве по доброй воле? Надо было как-то жить. Он очень хотел, чтобы его Айкануш ни в чем не нуждалась. Многого ли он добился? Вряд ли, но он очень этого хотел, потому что, кроме нее, нет у него никого на белом свете.

Для зангезурца, живущего своим трудом, пшеничная яма, а по-другому пшеничный колодец, был вопросом жизни или голодной смерти. Не было такого крестьянского дома, где в пшеничном колодце не хранилось бы по крайней мере годичное зерно на случай, если морозы и селевые потоки, град и ранние снега беспощадно истребят урожай, если помещик или жандарм, под предлогом излишков отнимут весь хлеб, который будет на виду. Пшеничная яма спасла крестьян и была так хитро устроена, что, даже обнаружив ее, всего зерна отыскать все равно было невозможно. И, естественно, зангезурцы при встрече, после беглых расспросов о здоровье и ребятишках, непременно интересовались состоянием пшеничного колодца. Если он был в порядке, все остальное можно было пережить.

И потому никого не удивляло и не могло удивить, когда у кого-то в доме приступали к рытью глубокой ямы. На гёрусском базаре вечно околачивалась горстка вольнонаемных землекопов, одетых в лохмотья, обычно выходцев с того берега Араза, согласных за небольшую плату и харч вырыть какую угодно яму, хоть до противоположной стороны Земли. Появление двух мужчин, наряженных в лохмотья, когда-то бывшие одеждой, в доме Карапета, хоть и не осталось незамеченным, но особых подозрений не вызвало. Обрядившись в бродяг, Аллахверди и Томас рьяно взялись за дело. Час-другой - и несколько мешков заполнялись землей; землекопы спускались с ними к реке, опорожняли их и, передохнув, возвращались в хижину Карапета. Словом, все было так, как заведено в этих краях. Для большей правдивости Айкануш взяла на себя роль ворчливой хозяйки, которая хочет получить пшеничную яму задаром, морит землекопов голодом, понукает их, день и ночь обзывая бездельниками. Томасу эта игра понравилась: он так ругался с кафанкой, что ей и впрямь начинало казаться, что они землекопы.

- Если вы меня съедите живьем, все равно не насытитесь!- кричала она на весь Гёрус.- Как будто вы роете яму не для зерна, а для своих желудков! Может, вам каждый день закалывать барашка? У вас терпения даже нет, пока кастрюля закипит, вы готовы вместе с ней сожрать все, что попадется на глаза, вместе с этой несчастной хижиной.

Томас бросал кирку, поднимался, подходил к самой двери, слегка приоткрытой, и кричал во все горло:

- Будь мы прокляты, что попали в этот дом! Здесь мы подохнем с голоду. Слышишь, Погос, мы здесь, говорю, сдохнем с голоду! Все! Бросай мотыгу! Идем, нет, бежим отсюда, от этой сквалыги.

- Бегите, бегите,- кричала в ответ кафанка и, увлекаясь, упирала руки в бедра, как делают, вероятно, все крестьянки мира.- Так вас и ждут кругом! Таких голодранцев пруд пруди. Но другие, по крайней мере, не такие обжоры! Чтобы насытить ваши бездонные желудки, нужно, чтобы осел день и ночь возил поклажу с базара. Не трогай фасоли! Не про тебя она!

Томас подзывал знаками Аллахверди, и тот неохотно вылезал из ямы.

-- Скажи что-нибудь,- шептал Томас.- И погромче.

- А что сказать?- сердито спрашивал Аллахверди.

- Ну, заругайся! Ругаться можешь?

- Нехорошо это, ругаться при женщине!

- Вот черт! Нас же двое, надо, чтобы двое бранились с хозяйкой.

- Ладно,- говорил Аллахверди, и, набравшись духу, орал:- Разве это картофель! Это не картофель, это куски земли. Не кормишь, отпусти с богом. Больше ничего придумать не могу,- произносил шепотом Аллахверди.

- Все,- смеялся Томас.- Одевайся, Погос, пошли!

- Во что вам одеваться, голодранцы? Все пропиваете, куска бязи не можете купить, чтобы свою срамоту прикрыть. Идите, идите, что же вы стоите, только ни копейки за работу не получите.

- Ах, не получим,- возмущался Томас, поднаторевший в таких перебранках во время бесконечных своих хождений по разным хозяевам.- А суд на что? А начальник Зангезура, что скажет, если ему пожалуемся?!

- Как раз, больше дел нет начальнику, чтобы такими голодранцами заниматься?

- Ничего, и на вас управа найдется. Мы пошлем телеграмму самому царю.Томас здесь кричал с особенным упоением, подмигивая кафанке.- А уж царь, наш заступник, доберется до вас. Он вам покажет, как обманывать бедных и нищих! Царь заступится!- надрывался Томас, спускался в яму и брал в руки кирку, поплевав на ладони.

Они сильно уставали. С наступлением темноты, отдыхали час-полтора, затем пробирались в пещеру, где оставались друзья: надо было узнавать городские новости, которые доставлял Аслан, бродивший по Гёрусу; ежедневно ждали вестей от Гачага Наби, к которому в обратный путь несколько дней назад отправился Агамирза. Аслан, Тамара и Гогия рвались принять участие в подкопе, но Аллахверди их успокаивал, говорил, что пока рано. Карапет обхаживал капитана Кудейкина, спаивая еН чачей. Нужно быть полностью уверенным, что люди "ока его величества" не нагрянут в хижину к ключнику. Надо подождать весточки от Гачага, может быть, у него есть уже другой план. Словом, пока будут рыть яму Аллахверди и Томас. Всем остальным набраться терпения и ждать.

Едва успевали они вернуться к себе на чердак и заснуть, как раздавался крик кафанки:

- Эй! Лентяи чертовы, подымайтесь. Бендели, вставай! Погос и ты поднимайся, кому сказала!

- Чертова баба,- говорил, пытаясь стряхнуть с себя дурман тяжелого сна Томас.- Когда она так кричит, мне так и хочется сказать всем, что мы роем подкоп, а не дурацкую пшеничную яму и имеем право немного поспать.

Сняв верхний слой песка, затем крошащегося известняка, друзья завязли в глине. Работа пошла медленнее. Яростно орудуя киркой и лопатами, они старались не думать о том, что впереди десятки метров подземного хода, который нужно прорыть в темноте, в короткие сроки, все время подвергаясь опасности. Они с утра намечали себе отметку, до которой нужно рыть, и ни о чем больше не думали, так было легче и спокойнее на душе.

Глава тринадцатая

После беспокойной ночи губернатор Гянджи занемог, но все же поднялся. Его секретарь записывал позже у себя в дневнике: "Не было девяти, как меня потребовал губернатор. Я застал его у стола, на котором была разложена карта Закавказья; генерал был желт, как абрикос; мундир обвис на его сгорбившейся фигуре.

- Что, приятель, хорошо быть молодым?- спросил он, не поворачивая головы.А старым, брат, быть плохо.

Я чувствовал, что он хочет взять себя в руки, похлопать немного крыльями, как он сам любил выражаться, но это удается ему с трудом.

- Позиция у них хорошая,- говорил он задумчиво, глядя на карту.- С гор их не выкуришь, прямой атакой не возьмешь. Выманить бы их сюда, пониже, закупорить артиллерией, и одного хорошего эскадрона было бы достаточно. Воевать мы разучились, вот что, все политика на уме, интриги...

Я почтительно молчал, радуясь, что слышу слова боевого генерала, а не растерявшегося сановника, который к тому же под каблуком у жены.

- Я вот с каким поручением...- сгоняя с себя задумчивость произнес генерал.- Я, кажется, сильно расхворался. Понятно, что телеграмма тут же пойдет к Клавдии Петровне, и она примчится сюда, а мне бы этого не хотелось. Пока не слег совсем, возьму казачий полк и двинусь в горы. Там, по крайней мере будет понятно, кто враг, кто друг... Так что бери мой фаэтон, скачи в Гянджу и удержи во что бы то ни стало Клавдию от приезда сюда. Ну, соври, что-нибудь. Врать-то женщинам умеешь?

- Слава богу,- улыбнулся я.- Не обижен.

- Ну, ступай... Да, вот возьми эту бумагу с моей печатью. Чтобы боялись и лошадей почаще меняли.

Я попрощался, велел запрягать и скоро был в пути. Больше суток продолжалась эта бешеная скачка, не прерываясь. Вероятно, эта стремительность породила во мне мысль, что все мы несемся очертя голову в какую-то пропасть. Сами не ведаем, что творим, потому что несет нас, вертит, перебрасывает, опрокидывает и, за что ни зацепишься, все обрывается на корню.

Приехав в Гянджу, я сразу прошел в покои генеральши. Она сидела у туалетного столика, опустив белые тонкие руки на колени. Рядом стоял врач губернатора, теребя какую-то бумагу. Я понял, что это телеграмма из Шуши и что генерал действительно слег.

- Боже мой, что случилось!- воскликнула генеральша.- Федор Матвеевич? Что с ним?

- Ровным счетом ничего, сударыня,- отвечал я.- Простите за вторжение, но мне не терпелось сообщить вам весть о том, что генерал совершенно здоров и, насколько я знаю, уже отправился в Зангезур.

- А как же эта телеграмма?- спросил врач. Это был красивый светлоглазый высокий мужчина, видимо, баловень своих высокопоставленных пациенток. Я его никогда не любил, он мне отвечал тем же.

- Это или недоразумение,- сказал я,- или хуже - весточка от врагов генерала. Вероятно, вас хотят принудить к путешествию и подвергнуть опасности.

- Сударыня,- произнес врач, почти не слушая моих слов, и я понял, что этот человек имеет какую-то власть над генеральшей.- Я настаиваю на том, что вам нет необходимости ехать, но я не уверен, что состояние здоровья генерала такое благополучное, каким обрисовал его этот молодой человек. Организм генерала расшатан последними событиями. Я предупреждал вас. Боюсь, опасения мои подтвердились.

Здесь я погорячился и стал делать одну ошибку за другой.

- У вас совершенно ложные опасения,- вспыхнул я.- Или лгу я.

- Вот именно,- ответил врач с улыбкой.- Только я не знаю, с какой целью. Вероятно, генерал, заботясь о вашей, сударыня, безопасности прислал этого молодого человека сюда. Узнаю Федора Матвеевича, узнаю его благородное сердце. И это одновременно знак мне, чтобы я поддержал его в желании уберечь вас от всяких непредвиденных в дороге событий и уговорил вас не спешить, а остаться здесь,. Я выеду сейчас же. И сразу же вам дам знать, каково действительно положение дел.

Врач так искусно уговаривал Клавдию Петровну никуда не ехать, он так красноречиво и убедительно говорил об опасностях, душевном состоянии губернатора, что она все более и более укреплялась в желании выехать к мужу немедленно, сейчас.

- Ах,- восклицала она,- не говорите мне о властях, о специальном разрешении наместника для такого выезда. Для вас губернатор лицо официальное, а для меня муж, понимаете - муж, который сейчас страдает, нуждается в помощи и которому я нужна.

Слова ее были искренни, она сейчас не играла.

- Именно поэтому я не рекомендую вам ехать,- сказал врач.- Ваше появление может еще больше удручить генерала. Что касается помощи, то во мне он найдет и верного слугу, и сиделку, и искусного лекаря.

И тут я вспомнил, что как-то в местном клубе мы все сильно перепились, и я слышал, как этот врач говорил кому-то: у лекаря есть тысячи способов убить пациента, но самый верный - постоянно напоминать больному о его болезни, постоянно укладывать его в постель, запрещать лишние движения, делать при этом заботливый и встревоженный вид. Я было подумал тогда, что врач собирается к генералу, чтобы убить его, если бы видел в этом какую-то логику и смысл. Но тогда я еще ничего не знал.

- Против всех опасностей у меня будет талисман,- неожиданно кокетливо сказала генеральша.- Я надену по местному обычаю женский платок. Как он называется? Вот наш милый секретарь напомнит нам.

- Келагаи,- сказал я, обожженный ее взглядом: она и в самом деле была красива, знала это и дразнила этим, вкладывая в голос волнующие нотки обещания, понятные только тому, к кому она обращалась.

- Насколько я знаю,- продолжала губернаторша, - этот платок спасает женщину от множества неприятностей, а мужчину - от ненужного кровопролития. Стоит бросить его между двумя спорящими мужчинами, и кинжалы снова вкладываются в ножны. Не правда ли? - обратилась она снова ко мне, и я увидел в ее глазах голубой огонь.

- Правда,- сказал я.

- Воля ваша, вы - госпожа, а я - только ваш раб, ваш слуга,- сказал врач, недовольный тем, что она обращалась ко мне.- Может, этот дикарский обычай и защитит вас и вашего мужа от кинжала, но в политических интригах это средство бесполезное.

- Ах, какие там интриги! До них ли мне сейчас!- сказала генеральша невинным голосом, встала и прошлась по комнате. Да, она была красива, восхитительно красива.- Увидеть милого Федора Матвеевича, быть рядом с ним вот все, что мне нужно.

Она говорила это таким тоном, что я ей почти поверил.

- Я далек от политики, сударыня, и никогда в нее не вмешиваюсь, но если генерал сразу же не взял вас с собой в Зангезур, значит на то были веские причины,- произнес врач.

- Ничего,- ответила губернаторша.- Я, как все мусульманские женщины, буду просто тенью мужа, лица никому не покажу.

Она взяла колокольчик, позвонила, велела явившейся служанке укладываться и дала знать, что мы больше не нужны. Мы сразу же разошлись с врачом в разные стороны, не обменявшись ни словом. Мы все умны задним умом. В дороге, испытывая мучительную тряску в жесткой пролетке, потому что в фаэтоне теперь ехали губернаторша и врач, нахально и спокойно занявший место рядом с нею, я догадался, где допустил ошибку. Генеральша несомненно тщеславна, несомненно любит повелевать и несомненно обожает политику. Надо было привезти ей от генерала какое-нибудь важное и таинственное поручение, связанное с политикой. Ну, отправиться, допустим в какой-нибудь местный городишко в гости к жене какого-нибудь хана, что-то там выведать, что ли. Польстить ей нужно было, словом, нужно было направить ее на ложный путь, безобидный для нее самой и для губернатора. Ничего этого я не сумел.

Тогда я многого не знал. Генерал ездил к наместнику без меня, никакие документы в последнее время через мои руки не проходили. Лишь в дороге я стал понимать, что поездка губернатора в Зангезур не просто обыкновенный деловой выезд предводителя губернии в уезд. Генерал расстроен не опасностью, которой грозят зангеэурские горы, и не волнениями местного населения. Против него затеяли какую-то игру, опасную для него, непривычную его добродушному и в общем-то ленивому уму.

Поразмышляв, а времени было предостаточно, я понял, что генерала хотят свалить и опорочить, что жена его владеет нитями этой интриги, тонко знает, что здесь к чему, а их врач занимает в этой истории не последнее место. У меня пока не было оснований так думать всерьез и все же чутье подсказывало, что рассуждения мои близки к истине.

Глава четырнадцатая

В доме наместника Кавказа как будто воцарился покой. Мятежники, засевшие в горах, были той раной, к которой вначале относятся серьезно, затем понимают, что она отнюдь не смертельна, а потом привыкают, хотя она саднит, мешает, но с ней, оказывается, можно жить и даже развлекаться.

К тому времени, когда из Шуши пришла весть о болезни губернатора Гянджи, наместник полностью овладел ситуацией. Министр понял это, хотя и поздновато, и всячески старался взять инициативу в свои руки: надо было показать, что именно он вершит здесь политику России и исполняет волю государя, который ему лично доверил эту сверхсложную миссию, не надеясь больше ни на кого.

- Болезнь губернатора меня смущает,- сказал он наместнику, брезгливо разглядывая телеграмму из Шуши.- То ли он заболел нарочно, то ли эти слухи сами нарочные.

- Ни то ни другое,- снисходительно ответил наместник.- Генерал был хорош во главе полка, он неплох за карточным столом, в будуаре высокопоставленных дам, он может и на дуэль пойти с открытыми глазами, но в политике генерал слаб. Он труслив, когда надо принимать решение. Это жена его как-то ухитряется руководить губернией.

- Подождите,- воскликнул министр, - это такая большеглазая светлоглазая полячка.?

- Она не полячка, она русская,- усмехнулся наместник.- Впрочем, это не имеет никакого значения. Главное, теперь вы знаете, каково мне было все эти годы. Надеюсь об этом будет знать и его императорское величество. Никому никакого дела до России нет. Государственные мужи сразу начинают болеть, когда надо думать о судьбах Отечества. Вы говорили намедни о решительных мерах против мятежников. Но не против них надо принимать решительные меры, не против них! Моя бы воля, я бы под трибунал отдал каждого, кто мешкает в эти опасные минуты.

- Я не сомневаюсь в этом,- отозвался министр,- вы бы и меня заточили в каземат, будь у вас такие полномочия. К счастью, у вас их нет!

- Ваше превосходительство,- сказал наместник, недовольно передернувшись.Не надо путать карты. Вы прекрасно понимаете о чем я веду речь. В государстве нет порядка, нет жесткой дисциплины, нет страха и боязни законного возмездия. Кто отвечает за губернию? Генерал-губернатор! Кто отвечает за уезд? Уездный начальник! Что нужно делать в таком случае? Трибунал, суд, наказание.

- Помилуйте,- сказал министр.- Суд, трибунал, наказание. Много вы придерживаетесь порядка. Был у вас такой подданный, грузин Сандро. Вы его просто расстреляли и вся недолга. И я скажу вам: вот отчего волнения в этом диком крае. Главное законность империи. Вам надлежит миролюбием своим и просвещением насаждать любовь к императору. А вы, да, да, вы разрушаете все. Вам невдомек, что народ все видит, все знает... Еще во времена великой Римской империи...

Министр стал прохаживаться по кабинету и читать курс лекций по истории древнего государственного права, а наместник старался догадаться, кто ему сообщил про доносчика Сандро.

- Ваше превосходительство!- произнес наместник.- Не только этот оборванец грузин расстрелян без суда. Могу признаться, что таких случаев было немало. Кстати сказать, в Петербурге по поводу этих случаев мне выразили одобрение прошлым летом.

- Не надо мне этого объяснять,- устало сказал министр.- Я и сам знаю, что государство держится на насилии. Мир держится на насилии! Мог ли бы так быстро бегать заяц, если бы из-под каждого куста не смотрели волчьи глаза? Хотелось бы дрянной колючке пробиваться сквозь мостовую, когда бы она не чувствовала над собой тягостного давления камня? Нужно ли было спорить со мной, если бы вы не чувствовали, что я поставлен выше вас, а следовательно могу, если захочу, сделать так. как будто вас и не было никогда.

- Пожалуй,- сказал наместник, догадавшись, что министр не так уж прост, каким прикидывался все эти дни.- Пожалуй, вы правы.

- Прав? Я прав? Ничуть,- засмеялся министр.- Правы законы жизни. Что я такое? Платок, который мир вытаскивает, словно фокусник, из цилиндра государственной власти. Что такое ваш Гачаг Наби? Не та ли самая колючка, которая хочет пробиться сквозь мостовую к солнцу? Кто такая ваша "кавказская орлица"? Разве не та орлица, которая ищет добычу среди нас, бессильных политиков?

- Пожалуй,- бормотал наместник, лихорадочно обдумывая, чем вызван такой тон министра.- Пожалуй, вы правы.

- Да перестаньте поддакивать,- усмехнулся министр.- Почему мы ничего не можем пока сделать с мятежниками? Потому что они не подчиняются законам общества! Они стихия пока. Они, как молния, которая блеснет и исчезнет. Мелькает то здесь, то там. Разит и исчезает! Бьет и снова пропадает в темноте. И вы пока бессильны против этих ударов. Но, вот погодите, станут разбойники маленьким, но обществом, сложатся у них твердые отношения власти и подчинения, и тогда начнется раскол. Тогда их можно брать голыми руками. "Кавказская орлица" - орлица до тех пор, пока она в тюрьме, пока она овеяна легендой. А дать ей волю, показать всему народу, что она обыкновенная женщина, которая не чужда стремление к власти, и вся позолота с нее спадет. Вот на что нам нужно рассчитывать.

- Пожалуй,- в третий раз повторил наместник.- Пожалуй, вы правы. Безусловно правы!

Глава пятнадцатая

Слава Гачага Наби росла. В богатых домах его имя произносили чуть ли не шепотом, боязливо при этом оглядываясь. Народ видел в нем мстителя и заступника: крестьяне с надеждой ловили вести о перемещениях его отряда, с восхищением передавали из уст в уста бесконечные рассказы о его дерзких набегах на имения помещиков, его благородстве и справедливости по отношению к бедному люду; ашыги слагали о нем песни.

Как это обыкновенно бывает с легендарными личностями, у Ало-оглы появились двойники, их насчитывалось уже не менее двадцати. Одетые под предводителя восставших, на конях, похожих обликом на знаменитого скакуна Гачага - Бозата, они внезапно объявлялись в богатых поместьях, заставляли господ возвращать крестьянам силой отнятые зерно, деньги и, пронесшись вихрем, исчезали неизвестно куда. Это вконец запутывало сыскную службу, создавало невероятную неразбериху в полицейских сводках.

В то же самое время Ало-оглы преспокойно, как какой-нибудь праздный зевака, толкался на базарах, вступал в разговоры с крестьянами, разузнавал о важных для себя новостях, дарил гостинцы детям, подавал милостыню нищим. Он понимал, что не следует так рисковать, хотя бы ради будущего дела и спасения Хаджар, но не мог удержаться от удовольствия дурачить хваленую царскую полицию, водить за нос ищеек.

Властей особенно беспокоило то, что большая часть солдат, согнанных в Зангезур для подавления бунта, миролюбиво настроена по отношению к местному населению; сыщики доносили, что солдаты с жадностью и одобрением слушают рассказы о подвигах этого, как им внушали офицеры, разбойника, посмеиваются, когда слышат о трусости беков и ханов, согласно кивают головой, узнавая о заступничестве Гачага Наби. В этом не было ничего странного: в общей массе войска представляли собой грозную силу, преданную государю императору и богу, но каждый солдат был тот же крестьянин, которого оторвали от родной земли, от домочадцев, послали на край света убивать таких же, как они, горемык. Легенды и предания о Разине и Пугачеве бытовали среди солдат так же, как и слава Гачага Наби жила на кавказской земле.

Все это знал, видел Гачаг Наби, и гордое сознание справедливости своего дела поддерживало его в самые трудные минуты. Но Ало-оглы знал и видел не только это. Он понимал: принести волю народу, дать ему землю нельзя таким, сравнительно небольшим отрядом, какой был у него. Это храбрые и преданные ему люди. Их набеги вселяют в богатых ужас. Повстанцев поддерживают тысячи и тысячи бедняков, и все же отряд мал. Хотя было в этом и свое преимущество возможность внезапного нападения и быстрого отхода. Тем не менее против него стояла регулярная, хорошо обученная армия, имеющая опыт ведения войн на Кавказе. А сил для большой народной войны было пока мало.

С наступлением холодов положение осложнится еще больше. Повстанцев могли начисто отрезать от продовольственных источников, взять в длительную осаду, и тогда, хоть и славная, но бесполезная гибель. Был и еще один выход: пробиться к границе, покинуть навсегда эту печальную землю. Но это была их Родина. Кроме того, Хаджар томилась в темнице, и нужно сначала добиться ее освобождения.

Обеспокоенный этими мыслями, Гачаг Наби медленно обходил посты, присаживался к костру и, устремив глаза к манящему огню, слушал песни родного края. Среди них были песни и о нем, о судьбе тех, кто пошел с ним: гордость за народную силу звучала в этих песнях, щемящая душу грусть пронизывала их.

Я - крепость, скала неприступная,

Покуда жив, жизнь моя принадлежит обездоленным.

У народа черпает силу Наби!

Сердце у них одно!

На твой зов откликаются поля и горы,

Бурлящие реки, ревущие сели

Такова народная сила!

И вдруг, на самой высокой трепетной ноте возникала мгновенная пауза певца и следом звучали скорбные слова.

В стороне от родной земли сломается твой хребет...

Силу и мощь черпает Наби у народа!

Всегда сердцем с народом Наби!

"Они верят в меня, и такую веру нельзя губить,- думал растроганно Наби. Можно ли обмануть ожидания этих людей, ожидания народа? Лучше уж гибель! Да, но моя гибель - это всего лишь моя гибель, своею жизнью распоряжаюсь я сам. Но кто дал мне право распоряжаться судьбами других? Смельчаки рискуют сейчас, чтобы вызволить из беды мою Хаджар. Мою Хаджар! Как же я должен быть безмерно благодарен им, какой великий долг лежит на мне. Но разве то, что делаю я, делает "кавказская орлица", принадлежит только нам? Разве наши жизни не принадлежат народу? И если нам суждено всем погибнуть, то поймут ли через много лет люди, для чего я это делаю, простят ли мне мои ошибки ради той цели, .какая была у меня?"

В один из таких вечеров, вызывавших в Адо-оглы смутную тревогу и печаль, у костра появился Агамирза. Расцеловав своего сподвижника, Гачаг Наби стал жадно выспрашивать о новостях. Агамирза обстоятельно рассказал о положении дел: подкоп начат, пока все идет хорошо. Но нужна еще группа смельчаков, которая могла бы в крайнем случае вступить в схватку, отбить Хаджар, случись погоня или внезапное нападение.

- Какие молодцы! Какие вы храбрецы! С таким народом и не поломать хребет этой проклятой империи!

Скорый на руку, Гачаг Наби решился почти на безумный шаг. Он набрал небольшой отряд добровольцев и сам повел их в сторону Гёруса, как ни отговаривал его Агамирза. Больше того, рискуя наткнуться на засаду, в любую минуту быть обнаруженным, Ало-оглы приказал выступать на конях. Долго потом Агамирза говорил, что это было почти чудом, как они не свалились в пропасть и не попались на глаза казачьим разъездам, которыми буквально кишели окрестности Гёруса.

Веселый, возбужденный опасностью, Гачаг Наби как из-под земли вырос перед глазами Тамары и Гогия.

- Ой,- воскликнула Тамара, уронив на землю тюбики с красками.

- Женщины все одинаковы, - засмеялся Гачаг.- Даже самые бесстрашные, видя мышь или гостя, кричат: "Ой!" Чем это вы тут заняты?- рокотал он, радуясь свиданию с друзьями.- Ого! Снова наша "Кавказская орлица". Здесь она у вас как будто еще красивее.

С почти законченного холста смотрела на Ало-оглы Хаджар: ясное, открытое лицо, едва уловимая, гордая и одновременно добрая улыбка и испытующий взгляд строгих, глубоких глаз.

- Здравствуй, Хаджар!- едва слышно произнес Гачаг Наби, затем снова заговорил, стряхивая с себя минутное оцепененье.- А это что? Ну, это не дело, друзья. Причем же тут я? Чем я заслужил, чтобы меня рисовали такие знаменитые художники... И потом, усы бы хоть покороче сделали. А то и впрямь разбойник какой-то. Что же, может, вы и правы. Я - уже давно не я. Мне Агамирза говорил, что вы тоже копаете подземный ход. За помощь спасибо! А вот больше этого не нужно делать. Зачем портить руки! Вы несете свободу своим чудом, своим талантом. А рыть пшеничную яму найдется кому, вон какие орлы со мной!

Как ни отговаривали Ало-оглы, как ни понимал он, что делает опасный шаг, все не удержался, пробрался в. хижину Карапета, вызвав у друзей взрыв радости, а в хозяевах робкое смятенье. Глаза незнакомца, хоть и добрые, поражали своей проницательностью, они жгли, вселяя беспокойство.

Айкануш сделала нетерпеливое движение в сторону незнакомца, явно намереваясь задать какой-то вопрос, но Томас незаметно остановил ее. Карапет понял, что перед ним не обыкновенный гость, возможно, сам Гачаг Наби, и молчал от робости, испытывая тем не менее гордость за себя: не ко всякому является этот человек.

Долго оставаться было опасно. Понимая это, Наби думал не о себе; ему, напротив, хотелось стычки с жандармами или казаками, но так можно было погубить начатое дело, погубить Хаджар, друзей. Сделав несколько ударов киркой по вязкой глине, Ало-оглы прислонился к краю ямы и закрыл глаза. Ему казалось, что он слышит из глубины земли голос Хаджар.

- Уходи,- говорила она ему.- Уходи, ты нужен не здесь!

- Но я не могу оставить тебя, я должен что-то делать для твоего спасения,отвечал он мысленно.

- Ты должен, ты должен, Наби. Помни о народе, помни о людях, которые пошли за тобой.

- Не могу, не могу думать ни о ком, кроме тебя, моя Хаджар.

- Ты должен, должен. Ты не имеешь права сейчас рисковать собой. Ты себе не принадлежишь, Наби. Ты принадлежишь народу.

- Я люблю тебя, Хаджар, моя Дикая кошка, моя Орлица.

- И я тебя люблю, но уходи, уходи, уходи...

- Хорошо,- почти вслух произнес Наби.- До свидания.

- Прощай,- грустно отозвалась она.

Гачаг обнял Аллахверди, затем обернулся к Карапету и Айкануш и сказал тихо:

- Спасибо вам! О таких, как вы, народ слагает бессмертные песни. Спасибо, друзья, великое! Томас, проводи меня, нужно моих людей получше устроить.

Они вышли, но в хижине еще долго звучал голос этого сильного, красивого и печального человека.

Глава шестнадцатая

Генерал окончательно слег. Его бил озноб, лицо было покрыто испариной. Шушинский лекарь пустил немного крови, дал отвар какой-то травы, но легче не стало. Генерал то и дело впадал в забытье, метался в постели, скрежетал зубами. Одно и то же видение накатывалось на него.

Исполинского роста человек медленно шагает по полю к цепи солдат, которой командует генерал. Шаги его бесшумны, лик грозен, брови сдвинуты. "Пли!", командует генерал. И после залпа вместо одного исполинского человека появляются рядом еще несколько, 'похожих друг на друга, как две капли воды. Они надвигаются на солдат спокойно, с суровыми глазами, устремленными на генерала. "Это он, Гачаг Наби! Он хочет моей крови", - в ужасе думает генерал.

- Пли!-командует он, но цепь молчит.- Пли!-кричит он, но видит, что вместо солдат лежат в цепи люди в папахах и бурках. Они встают и смеются, скаля белые зубы. - Артиллерия! - хочет крикнуть генерал, но не может. Ноги наливаются тяжестью. А исполинские люди все ближе и ближе. И вдруг генерал с ужасом видит, что впереди них идет наместник Кавказа, делая призывные знаки и указывая на него; генерал хочет обернуться, но не может. Сильные руки удерживают его, а рядом слышится женский смех. Генерал не видит, кто его держит и кто смеется, но знает, что это его домашний врач и Клавдия. Он начинает биться в смертной тоске и со стоном просыпается.

- Он очнулся, - сказала Клавдия. - Он очнулся! Федор Матвеевич, вам легче?! Федор Матвеевич, вы узнаете меня?

- Узнаю, - сказал обессиленный генерал, пытаясь улыбнуться. - Как ты здесь очутилась?

- Потом, - вмешался врач. - Потом поговорите. Вам нужен полный покой. Вот, пожалуйста, примите это.

Жена приподняла голову губернатора с подушки, и он, как ребенок вертя головой, выпил полстакана какой-то горько-соленой жидкости.

- Какая гадость, - сказал он, откидываясь на подушку. - Какая гадость вся наша жизнь, Клавдия!

- Успокойся, дорогой. Вот доктор говорит, что страшное позади. Кризис миновал. У тебя просто переутомление. Спи! Постарайся уснуть.

- Как там идут бои в Зангезуре?

- Какие бо...

- Все преотлично, - прервал ее врач. - Разбойники в ловушке.

- Нельзя, чтобы наши солдаты входили в близкий контакт с ними, - сказал генерал, вспомнив свои страшные сны. - Бейте их артиллерией, артиллерией. А с флангов тесните конницей.

- Хорошо! - сказал врач. - Я передам ваше указание.

- Ты плачешь, Клавдия? - спросил генерал. ,

- Ну, что ты, милый, - улыбнулась Клавдия, украдкой смахивая слезы.

- Я хочу спать!

- Правильно. Нужно, очень нужно поспать. А проснетесь совершенно здоровым, - произнес врач, поправляя простыню.

-Спит. Пойдемте, сударыня.

- Неужели так серьезно? - со слезами спросила Клавдия, как только они вышли.

- Думаю, что да. Серьезно. Я, кстати, предупреждал вас. У него сильное нервное потрясение. И чрезвычайно опасно продолжать начатое путешествие. Ему нельзя появляться в Зангезуре, нельзя заниматься никакими делами, касающимися бунта. И вообще, мое мнение такое, что генералу нужно немедля подавать в отставку.

- В отставку? - воскликнула генеральша, и слезы ее моментально высохли. Ну уж нет, его враги только этого и ждут! Только не сейчас. Я сама доведу дело до конца. Жена наместника думает, что выиграла, но я ей не дам издеваться ни над собой, ни над мужем.

- Как знаете, - пожал плечами врач. - Я весьма далек от политики. Я только лекарь. Мое дело предупредить вас.

- Может быть, пригласить армейского священника? - спросила Клавдия.

- Смею вас заверить, бог тоже мало смыслит в политике. А священник только напомнит генералу о такой неприятности, как смерть.

- Что же делать, что?

- Я уже сказал.

- То, что вы сказали, это поражение, а я уступать не собираюсь.

-Вы поставите под удар мужа, только и всего.

- Вы забыли, что на мне мусульманский платок. В нужный момент я брошу его перед врагами мужа, и кинжалы лягут снова в ножны!

- Ах, моя дорогая, - неожиданно ласково и покровительственно, как будто они были близки, сказал врач. - Что такое кинжалы в сравнении с политическими интригами.

Врач не лицемерил, когда говорил, что далек от политики. Действительно до поры до времени политика его совершенно не интересовала. Но вихрь последних событий закружил и его. Наместник через доверенных людей дал знать, что если он будет особо заботиться о здоровье генерал-губернатора, то наместник будет ему особо благодарен. Впрочем, врач волен поступать, как знает. В этих словах нельзя было не заметить скрытой угрозы.

Врач, конечно, догадался, чего от него хотят. Надо вывести из игры генерала. Сделать его беспомощным. Для чего это нужно, он до конца не мог понять, но это было нужно наместнику. По-своему он был привязан к губернатору и был многим обязан ему, тайно обожал генеральшу, и теперь, стараясь выполнить указание наместника, от которого зависела вся его будущая судьба, пытался сделать это как-нибудь безболезненнее и не очень идти против своей совести, всех удовлетворить и из всего извлечь выгоду. И здесь единственно правильным было бы уговорить губернаторшу добровольно отказаться от политической игры.

Глава семнадцатая

Внезапная болезнь генерал-губернатора Гянджи, поспешный приезд в Шушу его жены и врача вызвали много толков. Мнения расходились. Большинство склонялось к тому, что генерал, в отличие от многих сановников Российской Империи, ласков по натуре. По словам местного ахунда, генерал с любовью относится к мусульманскому народу Кавказа и его веру даже предпочитает христианской. Несколько ближе к истине были другие, утверждавшие, что наместник специально подослал к генералу своих людей, которые и отравили губернатора, слишком мягко относившегося к местному населению. Словом, пересудов, как это бывает в маленьких городах, хватало.

Хворосту в огонь сплетен подбросила и генеральша, которая явилась в Шушу, повязанная мусульманским платком - келагаи. Ясно, утверждали одни, что генеральша, зная о приверженности губернатора к мусульманской вере, сменила шляпку с перьями на платок. Другие шли еще дальше. Говорили, что сама губернаторша видит истинное благочестие только в шариате. Откуда-то объявились очевидцы, доказывающие, что губернаторша, покрывшись чадрой, посещала мечеть Шахаббаса в Гяндже, чтобы не терять надежды на спасение в этом суетном и лживом мире, заслужить у аллаха какое-нибудь уютное местечко в потустороннем царстве. Кто-то даже уверял, что и купается госпожа не иначе, как сотворив молитву "Аллахмуссал" (будто губернаторша купалась не иначе, как при свидетелях). И хорошеет она с каждым днем потому, что прониклась мусульманским духом.

Более скептически настроенные обыватели забавлялись этими пересудами, заявляя, что она - жена губернатора, и этим все сказано. И точно так же, как жены русских - генералов или не генералов, губернаторша часами стоит на коленях перед иконами, истово крестится, замаливая грехи, которые есть у, каждого; что касается мусульманства, то она его ненавидит так же, как ненавидит любой другой христианин. Более того, как и всякая христианская прихожанка, она очень любезна с попами в черных рясах, даже слишком любезна, особенно на тайных исповедях. А шляпу с перьями просто сорвал с нее ветер, когда она мчалась сюда, и забросил ее в камыши, вот она и прикрыла голову первым попавшимся под руку платком, чтобы не появляться простоволосой.

Нашлись, конечно, и те, кто все понимал буквально. Состоятельные люди покупали у армянских купцов затейливые шляпки и заявлялись с визитом к генеральше.

- Господа, - улыбалась она, принимая очередной подарок,

- зачем же мне столько шляп, у меня же не магазин!

- Рады хоть чем-то услужить! Зачем же прятать свою красоту под этим старым платком. Мы понимаем, что делаем недостойные вас подарки. Но скажите, какую шляпку вы хотели бы иметь...

- Я уже заказала нужный мне убор, и его везут из Петербурга. А пока муж мой болен, мне все равно, в чем ходить, господа, - говорила генеральша грустно, брала очередную картонку и водружала ее поверх груды таких же.

Губернатор Гянджи оправился быстрее, чем предполагал врач.

- Послушайте, - сказал он лекарю, морщась от очередной порции горько-соленой микстуры, - вы действительно думаете, что эта пакость поднимет меня на ноги, или хотите, чтобы я поверил в ваше усердие?

- Для нас не существует чинов и званий, - с гордостью произнес врач. Передо мной больной, и дело чести - изгнать из него болезнь.

- Ну, будет, будет, - добродушно проворчал генерал. - В вашей преданности я никогда не сомневался. Благодарю вас! Я позову, если понадобитесь, - добавил он, давая знать, что хочет побыть с женой наедине.

- Клавдия! - сказал губернатор, когда они остались вдвоем.

- Я доставляю тебе столько хлопот! Тебе бы при твоих годах и красоте блистать на балах, а не возиться со мной.

- Ах, генерал, если бы вы знали, сколько счастья служить вам, быть рядом с вами,- и она припала губами к его руке. Губернатор нагнулся и поцеловал ее золотистые волосы.

- Ты мое сокровище! - растроганно сказал он. - Ты даешь мне силы жить. Погоди, я встану.

Клавдия проворно подала мужу мундир.

- Теперь все по порядку, - сказал губернатор. - Что без меня здесь творилось?

Губернаторша пересказала последние события, слухи, которые до нее дошли, посмеялась над шляпками.

- Кстати сказать, - спросил генерал, любуясь красотой жены.

- Что это вам в голову взбрело надеть мусульманский платок?

- Всякий генерал прежде всего нуждается в армии, - ответила она серьезно. - Нам нужно привлечь на свою сторону как можно больше влиятельных людей. А ничто так не ценят здесь, как уважение к мусульманской религии.

С этой минуты их разговор стал серьезным, так что могло показаться, будто разговаривают не муж с женой, а штабные офицеры, разрабатывающие план генерального наступления на неприятеля. Генерал возражал против того чтобы Клавдия ехала вместе с ним в Зангезур, хотя рядом с нею чувствовал себя спокойнее и увереннее. Он понимал, что его роль стареющего мужа при молодой и энергичной жене, питающей, склонность к политике, будет смешной и глупой, особенно в глазах Белобородова, острого на язык и при случае насмешливо-дерзкого, о ком бы ни шла речь. Не говоря уже о наместнике, который получит прекрасный повод отписать в столицу: дескать, губернатор Гянджи настолько стал беспомощным, что даже свои государственные дела вершит с помощью няньки. Словом, со всех сторон присутствие жены было бы нежелательным.

Но доводы его жены были не менее логичны. Во-первых, никому никакого дела нет до их супружеской жизни и до того, путешествуют они вместе или порознь. Во-вторых, появление в Зангезуре губернатора с супругой лишний раз доказало бы всем, что генерал не делает из последних событий трагедии, уверен в своих силах, и считает свою поездку почти прогулкой, объясняет желанием немного развеяться и порадовать жену новизной впечатлений. В-третьих, ее преданность мужу и исламский платок на голове вызовет симпатии местных именитых людей, а это сейчас крайне важно. И, наконец, только она, женщина, способна спокойно, наедине поговорить с пленницей, "кавказской орлицей", может склонить ее на свою сторону, во всяком случае выведать ее планы и планы мятежников.

- А стоит ли говорить с ней? - задумчиво произнес генерал.

- Не лучше ли перевезти ее просто в Гянджинскую тюрьму, а затем тайно вывезти в Петербург, чтобы она не смущала умы этих дикарей?

- Уверенность в себе хороша до известных пределов, - заметила Клавдия, дальше она переходит в самоуверенность, что уже гораздо хуже. Ты военный человек, и тебе должно быть понятнее, чем другим, что перевезти такую пленницу из тюрьмы в тюрьму, да еще на такое расстояние, да еще при мятежниках, которые следят за каждым нашим шагом, дело хлопотное, если не сказать невозможное. В какой бы тайне мы это ни держали, слухи просочатся. И тогда никакой конвой не сможет уберечь нас от налета.

- И то правда, - грустно сказал генерал. - Но нужно же что-то предпринять!

- Прежде всего - окончательно выздороветь! - улыбнулась Клавдия и увлекла генерала на балкон.

Древняя Шуша жила обычной своей жизнью. Пестрел яркими красками базар, по узким улицам крепости проходили одинокие жители, на минарете появился и тут же исчез человечек в чалме, слегка курилась дымком куполообразная баня.

- Хорошо, - мечтательно вздохнул генерал. - А может, и не выдумывать ничего. Возвращайся в Гянджу! Я выполню формальности и выеду следом. А потом вернемся в свое имение.

- Все так и будет, - мягко возразила Клавдия. - Но прежде надо сделать так, чтобы твои противники были укрощены. И тогда можно, посмеявшись над их беспомощностью, подать в отставку.

Генерал осторожно тронул золотой локон ее волос.

- Может, ты и права. Очень может быть, - тихо произнес он.

Глава восемнадцатая

Князя Белобородова осаждали горькие мысли. Он всю жизнь чувствовал себя одиноким, хотя имел много приятелей, был любим женщинами и обладал спокойным и веселым нравом. Но привычка смотреть на жизнь серьезно и всерьез воспринимать каждого человека, кем бы он ни был - дворянином или холопом, столичным жителем или туземцем, в последние годы все более мешала ему. Вовсе не прогрессивные философские идеи, не приверженность к революционным теориям сделали его либерально настроенным государственным чиновникам, а обыкновенная христианская и не христианская даже, а древняя человеческая заповедь: люби ближнего, как ты любишь самого себя. Об этом он думал, когда старался быть справедливым в делах государственных, в отношении к подчиненным, к местному населению, это он имел в виду, когда предложил наместнику свой проект организации самоуправления Кавказа.

И не в первый раз оказался непонятым всеми. Местное население, особенно простолюдины, хотя и относились к нему с уважением, все же не доверяли ему, видя в его поведении какой-то подвох, уловку; люди его круга с опаской слушали его рассуждения о пользе свободы и просвещения; женщины стали находить его скучным, Друзья сторонились. Это стало особенно ощущаться сейчас, когда вместе с мятежом свалились на князя тысячи забот, и недоверие к нему проявлялось в любой мелочи.

"Докатился, - думал Белобородое каждый раз вынужденный принимать Кудейкина, который наделен был особыми полномочиями и досаждал ему чуть не ежедневно. - Какой-то офицеришка, которого в другие дни я не пустил бы даже на порог своего 'дома, смеет меня поучать. Какая, однако, мерзкая личность. Не глаза, а какие-то мутные лужицы. Бедная матушка Россия!"

А "око его величества", Николай Николаевич, вошел тем временем во вкус своего положения. Ему нравилось внушать страх, ужас своими вопросами, загадочным молчанием, своим бесконечным "Так, так, милостивый государь!" Даже омерзение, которое он читал в глазах людей, он воспринимал как награду за тяжкую и беспорочную службу государь-императору.

В последние дни, всегда склонный к бражничеству, он пил безбожно. Карапет старался вовсю, изображая угодливого слугу, который всячески желает ублажить господина.

- Все, хватит! - грохал кулаком по столу служитель охранки.

- Баста! Убери эту бутылку к чертовой матери!

- Как вам будет угодно, ваше превосходительство!

- Тысячу раз говорил тебе, что я пока не "ваше превосходительство", экая ты бестолочь. Но ничего, скоро, скоро все услышат о новом начальнике Зангезура! Пойдешь ко мне в лакеи? Пойдешь, сукин сын! Подожди, куда уносишь бутылку?

Противно морщась, рыча, он опрокидывал стакан и, уставившись на Карапета помертвевшими глазами, заводил приятные ему разговоры о женщинах. Как всякий некрасивый мужчина, он считал себя сердцеедом: в письмах к друзьям в Петербург он постоянно сообщал о все новых и новых победах над горячими, страстными кавказскими женщинами, хотя сам как огня боялся женщин. И всякий раз, когда напивался с Карапетом, вожделение его обретало предметность: он уговаривал ключника пойти в гости к его жене, чьи мощные бедра, алые губы и высокая грудь не давали ему покоя.

- Она и сама часто спрашивает о вас, - лукавил Карапет.

- Все хочет видеть вас у себя в гостях, ваше превосходительство. Да только, видите ли, нехорошо нам идти пьяными. Она о вас такого мнения, такого мнения, ваше превосходительство, и нехорошо будет являться в пьяном виде. Вот давайте завтра с утра отоспимся и пойдем. Она будет так рада!

- Ладно, пшел вон, ублюдок! - говорил окончательно одуревший от водки капитан и садился писать донесение.

Была особенность у этого жалкого человека - при любом опьянении он мог ясно, трезво и логично мыслить, когда речь шла о его службе. Его донесения отличались четким слогом, были точны. Кудейкин правильно оценивал внутренний механизм событий, расстановку сил, выделив обоюдную нерешительность повстанцев и правителей Кавказа, колебания местного населения, которым двигало сочувствие к бунтовщикам и в то же время страх перед расплатой; он верно охарактеризовал политическую беспомощность краснобая Белобородова и чрезвычайную важность жестких и даже жестоких мер против пленницы Хаджар, считая, что без нее мятеж будет обезглавлен. Словом, ум его был в определенном смысле недюжинным, и это более всего раздражало Белобородова. Когда Кудейкин получил известие о прибытии в Зангезур генерал-губернатора Гянджи, он тотчас же посетил Белобородова.

- Ваше превосходительство, - сказал он, нагло усаживаясь напротив и закидывая ногу на ногу. - Осмелюсь предложить вам некоторые административные меры в связи с прибытием сюда генерал-губернатора.

- Предложите, - с ненавистью произнес Белобородое. - К сожалению, то, что вы предлагаете, иногда бывает весьма разумным.

- Почему же - к сожалению? - улыбнулся ядовито Кудейкин.

- Это уж как вам хочется... Говорите же!

- Вот я как думаю. Вы согласитесь с тем, что прибытие такого высокопоставленного лица с чрезвычайной миссией требует строжайшего порядка. Войска нужно привести в полную боевую готовность. Усилить дозоры, перекрыть все возможные ходы и выходы из населенных пунктов. Господи, князь, откуда у вас такой замечательный чубук?

- Перестаньте паясничать, - устало сказал Белобородое. - Допустим, здесь вы правы. Но вы совсем не за этим ко мне пришли. Я вас уже слишком хорош знаю.

- Вот именно, - снова улыбнулся Кудейкин и, поднявшись, прошелся по кабинету.-|Мне нравится, что мы понимаем друг друга... Видите ли, у нас в тюрьме сейчас содержатся два крестьянина, обличенные в умышленном поджоге господского дома. Напишите распоряжение. Крестьян расстрелять, - голос капитана зазвенел. - Расстрелять прилюдно, согнать на казнь толпу. Это урезонит туземцев, поселит в них ужас. А нам поможет поддерживать порядок.

- Ну уж нет, капитан, этого я не дозволю.

- Другого ответа я не ожидал от вас, князь. Но подумайте о своем положении. Как политик, вы дышите уже на ладан. И только чрезвычайные меры спасут вас. А здесь такой случай... Ни одна живая душа не узнает, что на расстреле настаиваю я. Губернатор и сам наместник воспримут это как ваше усердие и поймут, что вы начали исправлять свои ошибки... Видите, как я пекусь о вас.

Князь побледнел. "Сейчас я пристрелю этого негодяя" - подумал он.

- Не пристрелите, - поразил Белобородова ответом Кудейкин. - Вы не трус, далеко не трус. Но то, что происходит, выше вашего понимания. А не понимая, что к чему, вы ничего не делаете.

"Какой гениальный мерзавец",- подумал Белобородов и его объял вдруг ужас, словно он увидел у себя на столе застывшую перед броском змею.

- Убирайтесь! - очнувшись, сказал Белобородое.- Не вводите меня в грех.

- Слушаюсь, ваше превосходительство, не вводить вас в грех,- ответил Кудейкин, гримасничая.- Итак, решено, я готовлю этих бродяг к расстрелу. С распоряжением вы, надеюсь, не заставите ждать... Прощайте!

"Боже мой, - думал Белобородое. - Что за несчастная, что за варварская эта страна. Что за мерзости творятся вокруг. Неужто, господи, не видишь ты этого?"

Глава девятнадцатая

Весь день Белобородое был под впечатлением тяжелого разговора. "Ведь расстреляет, мерзавец, этих бедолаг! Вот незадача, - думал князь. - Как на грех, именно у него в уезде должны были объявиться бунтовщики. Вот вам благодарность за все, что он сделал для этого народа. Нет, толпа, она всегда остается толпой. Чернь - всегда чернь. Надо же было думать о всяких глупостях, вроде какого-то самоуправления! Карьера! Черт с ней с карьерой, покоя нет... Теперь сиди и думай, как встречать Федора".

Эта проблема вообще князю казалась неразрешимой. Встречать генерала, как старого знакомого, приятеля, дворянина или сделать вид, что воспринимает его прибытие, как приезд гостя, - какие это толки вызовет, что сам Федор подумает. Держаться официально, но буднично, так, будто ничего ровным счетом не случилось, вероятно, смешно: кого сейчас обманешь, кроме самого себя? Выйти с петицией на дорогу, встречать свиту генерала хлебом и солью, греметь салютами - пошло. Не дети же они, в конце концов, играть в оловянные солдатики.

А потом, миссия губернатора - миссия ясная. Вероятно, Федор сам вызвался перед наместником приехать сюда, разобраться в обстановке, помочь ему по старой дружбе. Что же, можно только благодарить за эту услугу. Положение действительно обострилось, и такой политик, как губернатор, да еще симпатизирующий ему, как нельзя кстати. Если бы Белобородое хоть на минуту мог представить себе, как глубоко он заблуждается, возможно, дальнейшие события развивались бы совсем по-другому.

Тем временем губернатор Гянджи собирался покинуть Шушу. Чувствуя себя слабым, он старался тем не менее казаться бодрым, пробовал шутить, строил оптимистические планы, но все, кто его окружал, ощущали, что былой воли в нем более нет.

С утра самые знатные люди Шуши пришли с визитом к губернаторше. Начали с того, что рассыпались в изъявлениях преданности, которые она выслушала внешне спокойно, но внутренне ликуя. Затем ей было преподнесено золотое кольцо с большим, необыкновенной чистоты бриллиантом. Чего это стоило? По крайней мере нескольких тысяч ограбленных крестьян, пухнувших с голоду детей, десятки доведенных! до нищеты сел.

После чего именитые люди Шуши представили губернаторше своих жен. Принимая благосклонно поклоны, рабскую лесть, видя восхищенные глаза женщин, в которых таилась бешеная искорка вечной женской ревности и соперничества, Клавдия чувствовала себя царицей во всем блеске и могуществе, в окружении подданных, и в ней укрепилось стремление во что бы то ни стало выиграть эту игру, вернуться в Гянджу на белом коне, как она мысленно это назвала, с губернатором, который сумел посрамить всех врагов, подавить наглый бунт черни и заслужить одобрение самого государя.

Вперед выступил ахунд, наиболее мудрый и почитаемый житель Шуши. Выбравшись из завитушек восточного славословия, высказавшись совсем не по-религиозному о красоте Клавдии, ахунд приступил к делу. Оно заключалось в том, что местная знать очень хотела бы сопровождать генерала в Зангезур. Так будет безопаснее для высокочтимого губернатора. Они, благодарные подданные великой России, хотели бы доказать свое усердие, принять участие в важных государственных делах, а, если понадобиться, сложить головы за генерала и за его именитую и столь блистающую умом и красотой супругу, признанную шахиней в здешних краях.

- Право, не знаю,- отвечала Клавдия.- Не знаю, как это воспримет генерал. Вы же знаете, он целиком в заботах, не любит лишних почестей и блеска!

Но внутренне она была давно готова к этому, и ей не составляло труда лаской, кокетством, логикой убедить мужа в необходимости принять в свою свиту именитых людей Шуши.

- Так будет прежде всего безопаснее, - сказала она, ставя последнюю точку. - Ваш фаэтон затеряется среди других. И случись, не приведи господь, нападение разбойников, мы всегда сумеем в толчее ускользнуть.

- Хорошо, - сказал генерал, - распорядитесь.

Генеральша, едва сдерживая нетерпение, гордо вошла в залу, взглянула рассеянно на склоненные головычи сказала, что генерал дал свое соизволение, заранее благодарит за готовность встать на его защиту, но он бы был рад, чтобы ему излишних почестей не оказывали.

В полдень вереница золоченых фаэтонов, карет, пролеток, окруженных тесным строем военного конвоя, выедала из Шуши и направилась в сторону Зангезура. Покачиваясь на мягком сидении экипажа, генерал думал о своей встрече с Белобородойым. Впечатление о разговоре с наместником уже начинало несколько сглаживаться, и он теперь был не так зол на князя. Полное равнодушие он чувствовал и к бунту, и к судьбе губернии; он устал, и единственное, чего ему хотелось, поскорее закончить неприятную, но обязательную процедуру официальных встреч, разговоров, решений и прочей чепухи, которая не имеет никакой ценности в человеческой жизни. К такому выводу пришел генерал во время болезни, почувствовав холодное дыхание смерти, и это чувство все более и более в нем укреплялось.

Генеральша, украдкой любуясь подаренным ей кольцом, хладнокровно обдумывала свои дальнейшие действия. Она для начала смутит и перетянет на свою сторону Белобородова, сделает его мягким, как воск. И через него же проведет несколько карательных мер против местного населения. А там будет видно, как убрать с дороги князя, и весь успех подавления бунта, или, на худой конец, подкупа "кавказской орлицы", которая должна будет разоружить мятежников, приписать генералу.

Над ними стояло прохладное солнце уходящего лета. Первый багрянец мелькал в обступавших их лесах. И все кругом было так покойно и светло, как будто и не было никогда в этом мире ни крови, ни насилия.

Глава двадцатая

Вершина горы Сара-баба, окутанная синим лесом, находилась в шагах ста от крутого излома дороги, ведущей в Гёрус. Стояла безветренная погода, в горах лежала великая тишь. Никто бы и не подумал, что здесь, в густых зарослях дикого терна, орешника и граба, таятся сорок вооруженных всадников, зорко всматривающихся вниз.

Гачаг Наби стоял у выступа скалы, временами поднимая к глазам полевой бинокль, один из первых его военных трофеев. Ничего не заметив, Ало-оглы поворачивался к Бозату, который поводил ушами, нетерпеливо переминался с ноги на ногу, и успокаивал скакуна легким похлопыванием по крупу; Бозат выгибал шею и старался схватить хозяина мягкими, теплыми губами за руку. Это была их давняя игра.

Предводитель восставших ничего еще не решил. Вначале он хотел, как только услышал о путешествии генерал-губернатора Гянджи в Гёрус, напасть внезапно на свиту конвойных и взять генерала заложником, а если, как говорят, и жена с ним, еще лучше, - увезти в горы и жену. Цена залога так еще более возросла бы. Но, поостыв, Гачаг Наби понял, что в этом немного смысла. Во-первых, неизвестно большая ли охрана сопровождает губернатора. Если казаков будет много, может завязаться длительный бой, что в планы восставших не входило. А потом, где гарантия, что власти будут торговаться за губернатора. Время сейчас такое, что заложников не торопятся выкупать, зато отомстить могут: казнят Хаджар, и этого Наби себе никогда не простит.

Затеять перестрелку, убить нескольких казаков, а посчастливится, и генерала, а затем уйти, тоже не имело никакого смысла. Дразнить войска мелкими уколами не стоит: следует поберечь силы, сохранить каждого человека для будущих испытаний. И, вообще, можно ли рисковать сейчас, устраивать шум, когда его друзья ведут подкоп под гёрусскую тюрьму. Лучше не возбуждать власти, усыпить их бдительность. Ну, а с другой стороны, люди ему могут сказать: долго ли мы будет отсиживаться в кустах, Наби? Мы ведем себя не как мужчины, не как народные мстители, а как стыдливые девушки, украдкой поглядывающие из-под чадры на то, что творится вокруг.

У горизонта появилось легкое облачко пыли, и скоро вдали, на дороге, показались первые вооруженные казаки, за ними пролетки, фаэтоны, кареты, снова казаки, снова фаэтоны, и опять гарцующие всадники. Гачаг Наби весь напрягся и поймал в бинокль первый ряд конвоя. Угрюмые бородатые лица, огромные морды лошадей, грызущих удила и роняющих белое пено с раскрытых губ, безучастные кучера и форейторы; непомерно толстый господин, богато одетый, дремал, мотая головой, скрестив для удобства руки на животе; далее быстро тараторили что-то, смеясь, два молодых человека в легких городских костюмах. Это было похоже на сон: люди были рядом, стоило протянуть руку, но ничего не было слышно, ни звука голоса, ни одного удара копытом, ни шелеста шин.

Где же генерал? Гачаг Наби покрутил окуляр и снова поднял бинокль. Вон тот - высокий и важный. Нет, генерал вероятно в военной форме, не на свадьбу едет. Куда же его запрятали? И вдруг Гачага Наби точно обожгло. У одного из фаэтонов на статном коне ехал красивый молодой человек в черкеске. Ало-оглы опустил бинокль, потом снова поднял. Не могло быть сомнений! Это его обидчик. Бинокль несколько размывал черты его лица, но от этого они стали еще красивее: тонкий, с горбинкой нос, щегольские усики, надменно поднятые брови; изредка, свешиваясь с седла, молодой красавец что-то говорил в сторону фаэтона с опущенным верхом. Его сам аллах послал мне, подумал побледневший Гачаг Наби. Сейчас они рванут лошадей, и в миг он будет рядом со своим врагом; лезгинский кинжал у него острый, рука верная, а там - будь, что будет.

Короткий приказ уже готов был сорваться с губ, как вдруг в стеклах бинокля мелькнули совсем рядом генеральские эполеты. Генерал ехал в открытом фаэтоне. Ничего особенного в нем не было, генерал, как генерал, но сидящая рядом женщина приковала внимание Гачага Наби. Не красотой, не роскошным одеянием, а платком келагаи, обыкновенным местным платком.

Гачаг Наби смотрел не отрываясь, забыв о Генерале, о своем обидчике. Что-то смутило его в этом платке. Жена генерала, но почему в таком головном уборе? Да еще на виду у всех! Мусульманская женщина, но тогда почему рядом с губернатором, почему в таком открытом платье? Что за загадка такая! Какое у нее красивое лицо и волосы, кажется, золотые, локон выбился из-под платка.

И вид царицы.

И тут Гачаг Наби понял, даже не понял, почувствовал, почему так взволновал его этот исламский платок. Именно на такой манер подвязывала его Хаджар, не пряча своего лица. Сердце Наби заныло. Что, если это ловушка для Хаджар? Трудно сказать, какая, и что может погубить "кавказскую орлицу", которую не испугали ни солдаты, ни жандармы, ни оковы темниц.

Что же это я, подумал с тоской Гачаг Наби. Что я думаю о каком-то женском платке? Странный ты человек, Наби! Женщина всегда женщина, и какая разница, какой платок она носит. Нужно действовать. Достаточно сейчас свистнуть, чтобы его люди ураганом хлынули с горы, смяли, опрокинули казаков. И тогда он расправится со своим давним врагом, возьмет в плен губернатора и разрешит загадку этого проклятого платка.

Но Гачаг Наби не двигался, бинокль провис на ремне, звякнув о рукоятку кинжала. Рядом презрительно пофыркивал Бозат. Бойцы встревоженно и недоуменно поглядывали на своего вожака. Последний конник исчез за крутым поворотом дороги, и на ней осталась только оседающая бурая пыль.

Предсказания генеральши о магической силе ее платка начинали сбываться.

Глава двадцать первая

Кудейкин, как и всякий жестокий человек, был крайне сентиментален и набожен. Безо всяких колебаний, вопреки запрещению Белобородова, он решил расстрелять крестьян, обвинявшихся в поджоге господского имения, и, сделав приятный сюрприз прибывающему генерал-губернатору, доказать свое усердие, не имеющее границ, когда речь идет о безопасности Отечества, утвердить свою могущественную, хотя и неофициальную, власть над зангезурским уездом. Но при этом капитан хотел, чтобы все было сделано по-человечески, по-христиански, то есть освятить казнь обреченных посещением духовника, исполнить даже их последнее желание, скажем, дать им по стакану вина перед смертью.

Гуманные намерения капитана встретили неожиданное препятствие. Утром, в вычищенном мундире, торжественный и серьезный, он явился в тюрьму и велел доставить армейского священника. И здесь началась путаница. Приговоренные были мусульманами, и священник их/исповедовать не мог. Кудейкин не знал местных обычаев и послал мальчугана, который с недавних пор стал понемногу прислуживать ключнику Карапету, за муллой или за каким-нибудь другим духовным лицом. Тот ушел и исчез, потом ушли еще двое/солдат и тоже пропали. А затем прискакал вестовой и сообщил, что генерал-губернатор на подъезде к Гёрусу и через полчаса будет здесь. Взбешенный Кудейкин за десять минут успел избить приговоренных до полусмерти и отправился на маленькую главную/площадь перед канцелярией начальника Белобородова. Никогда не видел еще Гёрус столь пышной свиты: казаки запрудили площадь и окрестные улицы; блестящие экипажи простирались от канцелярии до окраин города. Но встреча была скомкана. Князь Белобородое в парадном мундире, бледный и грустный, сделал несколько шагов навстречу губернатору и по всей форме приветствовал высокого гостя. Кудейкин видел, что Белобородое не понимает сам толком, что говорит, а генерал его не слушает. Вид губернатора его поразил. Полгода назад ему довелось видеть генерала: это был цветущий мужчина со спокойным и насмешливым выражением лица, с властными движениями, легкостью и быстротой проницательного взгляда. Теперь это был старик. И Кудейкин понял, что все его надежды привлечь на свою сторону губернатора, найти в нем могущественного покровителя, - бессмысленны.

Губернатор вяло покивал по сторонам и прошел вместе с женой вслед за князем в отведенные ему покои. Разочарованная толпа медленно расходилась. Гёрус стал шумен и оживлен как никогда прежде. Экипажи разворачиваясь, сталкивались друг с другом, кучеры переругивались. Именитые люди Шуши где хитростью, где жестокостью, где золотом старались занять лучшие квартиры и без того забитые до отказа военными.

Безучастным казался лишь один офицер, прозванный здесь "оком его величества". Через час, не вмешиваясь ни в одну беседу, избегая знакомых, он разузнал все же, что завлекло сюда столько мусульманской знати. Сведения, которые ему сообщили под строгим секретом, были секретом Полишинеля. Все знали, что дни Белобородова, как начальника уезда, сочтены, и царские власти решили сменить его на татарского уездного начальника, и это привлекало сюда даже тех, у кого почти не было шансов занять высокое место.

Капитан сделал и другой вывод. Ни губернатор, ни Белобородое не в состоянии сейчас представлять истинную власть; вокруг полная сумятица, разброд, и с каждым днем положение будет ухудшаться. В такой суматохе мятежники внезапным нападением могут смять войско, табунившееся в Гёрусе, разгромить тюрьму и вызволить "черную кошку". Случись так, ему смерти не миновать, все равно - от руки разбойников или по приговору военно-полевого суда. Поэтому капитан вернулся в тюрьму и стал принимать срочные меры по усилению охраны, одновременно обдумывая, как понадежнее упрятать "черную кошку", чтобы ни одна живая душа не могла проникнуть к ней, даже с помощью силы...

Воспользовавшись общей толчеей и занятостью Кудейкина, Карапет, стараясь быть незамеченным, пробрался к своей хижине и тихонько окликнул Аллахверди. Тот вылез Из ямы, отряхивая комья грязи, и спросил нетерпеливо, что еще случилось. Карапет рассказал, что губернатор в Гёрусе, вместе с ним прибыл еще один вооруженный отряд, огромные казаки,' точно медведи; в городе полно богатеев из Шуши, повсюду шныряют какие-то темные субъекты.

- И что же теперь? - спросил Аллахверди, с трудом привыкая к свету дня и понимая не все, о чем говорил Карапет.

- Теперь нам крышка! А Томас, где Томас? - воскликнул ключник.

- Томас ушел далеко, он сегодня один метра два прорубил... Значит, говоришь, войска, шушинские беки! Нам-то что за дело! Мы землекопы, честно зарабатывающие кусок хлеба.

- Ты не знаешь самого страшного!

- У тебя все страшное!

- Да нет же, Аллахверди, послушай. "Око" ходит по казематам, все что-то про себя бормочет, заставляет открывать пустые камеры одну за другой, и все недоволен: наверно ищет ту темницу, что поглубже, к которой никакого хода ниоткуда нет!

- Ты думаешь...

- Я ничего не думаю, а я знаю. Это змеиное отродье хочет перевести нашу Хаджар в "расщелину смерти".

- Какую еще расщелину? Страх совсем связал тебе язык.

- У нас есть такая - сказал, покачав головой. Карапет. - Ты не знаешь, что это. Гранитные скалы, скалы кругом, по бокам, внизу, на потолке. Туда ходу нет. Только дух может туда проникнуть.

- Я все понял, - побледнел Аллахверди. - Томас, - позвал он, склонившись над ямой. - Томас!

- По-моему, у тебя бред, Карапет, - сказал тот, выслушав друзей.

- С чего бы вдруг сейчас Хаджар переводить в эту самую "расщелину смерти"?.. Тем более, губернатор здесь, и он, вероятно, захочет посетить тюрьму, чтобы побеседовать с "кавказской орлицей". А царским начальникам нравится, когда их пленники содержатся в чистоте, выглядят хорошо, точно их поместили в шахский дворец.

- Ничего вы не понимаете, - разозлился ключник. - Дайте мне хоть слово вставить. В конце концов, кто из нас ключник - вы или я, и кто своей шкурой больше сейчас рискует? Кудейкин давно хотел упрятать Хаджар, но Белобородое не разрешал. А теперь, говорят, Белобородое на все махнул рукой, а губернатор слег, так что у моего капитана руки развязаны! А он терпеть "черную кошку" не может. Он однажды принялся было приставать к ней пьяным, она ему кипятком в рожу плеснула.

- В этом есть что-то похожее на правду, - задумчиво проговорил Томас.

- В этом есть что-то похожее на виселицу, - мрачно усмехнулся Карапет. Ничего хорошего я не жду.

- Ладно, подумали и хватит, - повысил голос Аллахверди. - Надо выступать. Если навалиться на Гёрус с нескольких сторон, ночью, можно спасти Хаджар без всякого подкопа... Я к Наби. - И Аллахверди стал переодеваться.

- Лучшие будет, если Гачаг возьмет в плен губернатора и его жену, а дотом обменяет на Хаджар, - вставил свое слово Карапет.

- Ты поумнел, братец. Опасности делают из ключника мужчину, - улыбнулся Томас.

- Не время говорить друг другу приятные слова! - произнес Аллахверди. Ты, Карапет, собери мне еды на дорогу. Томас, копать продолжайте, да побыстрее! Теперь нужно уже рисковать. Меняйтесь чаще!

Скоро Аллахверди был в пути. Это был человек действия и дорогой не думал о том, что теперь будет, что предпримет Гачаг, он помнил одно: надо быстрее дойти до цели, и потому не знал усталости.

Глава двадцать вторая

Генерал тяжело опустился в кресло и поднял глаза на свою жену, стоявшую рядом с врачом.

- Поди прочь! - сказал он вдруг врачу.

Тот почтительно склонил голову и, многозначительно взглянув на Клавдию, вышел в свою комнату.

- Я вас не узнаю, ваше превосходительство, - строго сказала губернаторша. - Служебные неприятности - не повод забывать правила хорошего тона.

- Правила? - усмехнулся генерал.

- Полноте, мой друг. Вы утомлены с дороги, и все вам видится в дурном свете.

Клавдия устала от резких перемен в настроении мужа и на этот раз выбрала, видимо, не те слова, так что генерала покоробило.

- Все мишура, - сказал он, немного отстраняясь от руки жены. - А какая под этой мишурой нагая правда, никто не ведает. Ты заботишься обо мне, пока эта забота приносит и тебе какую-то пользу...

- Федор! Очнись, о чем ты! - воскликнула она.

- Я устал, - бросил, поднимаясь, генерал. - Хочу побыть один.

Несколько дней в доме висела тяжкая тишина. Слуга Белобородова несколько раз приходил сказать, что князь спрашивает не нужно ли чего, но генерал досадливо отмахивался; он часами сидел в кресле, закутавшись в плед, рассеянно отвечал жене, равнодушно позволял вести себя обедать, равнодушно съедал все, что ему подкладывали и так же равнодушно отказывался от изысканных вин, до которых был всегда большой охотник.

Временами на него нападал озноб, поднимался жар, накатывались навязчивые кошмары, и тогда начинало казаться, что он теряет рассудок. При таких приступах он лежал весь в испарине, быстро бормотал обо всем вперемешку, путая прошлое, настоящее, желаемое и действительное, отдавал приказания каким-то солдатам, просил избавить его от соседства с наместником, жаловался императору на клевету и интриги, ложь и предательство.

В минуты прояснения генерал становился спокойным и грустным, вспоминал сам для себя о своей няне, каком-то дворовом мужике, который научил его свистеть сквозь пальцы, походные марши, боевых друзей, но чаще всего майский, светлый, тихий петербургский вечер, когда произошла их первая встреча с женой.

Холодная тревога заползла в сердце Клавдии; она могла примириться с любым недугом мужа и уже примирилась с мыслью, что при разнице в летах, быть ей рано или поздно сиделкой при генерале, а потом и стареющей вдовой, но находиться долгие годы рядом с душевнобольным, не смея ни отдать его в больницу, ни покинуть его! Думать об этом было невыносимо.

- Неужели же ничего нельзя сделать, чтобы прекратить эти ужасные приступы? -спрашивала она у врача почти униженно.

- Я Делаю все, что в моих силах... Если же мне нет доверия...

- Прошу вас, не надо, - трогала она его за руку, - прошу.

- А! Эскулап, - говорил неожиданно генерал. - Как, по-вашему, что бы это значило с точки зрения медицины: я пью лекарства, а жена моя, хорошеет.

- Федор! Перестань!

- Нет, почему же, - снисходительно улыбался врач.- При нервных расстройствах шутка - хорошее лекарство.

Он и в самом деле не придавал значения колкостям генерала, вспышкам его грубости и явным признакам пренебрежения. Пока все удавалось без лишних усилий, и он был спокоен: губернатор оставался беспомощным как дитя и вряд ли мог заняться делами в ближайшее время. Вокруг уже начинает складываться мнение, что он понемногу теряет рассудок, то есть воля наместника исполняется сама собою, о чем наместник никогда, конечно, не узнает, думая, что это дело врача. Правда, сам врач немного помогает болезни: обронит где надо невзначай смутное слово, загадочно усмехнется или быстро переведет разговор на пустяки, стоит завести речь о губернаторе или о его здоровье. Ничего не сказав, он говорит все, и это быстро становится предметом пересудов, полезных ему.

И самое приятное в его положении, чувствовал врач, что губернаторша из госпожи понемногу становится просительницей. Почему бы не случиться тому, чего он давно ждал бессознательно, томясь возле Клавдии и тоскуя без нее. Почему бы и нет? В нем много сил, молодости и красоты, она одинока, нуждается в поддержке и доверительности, кроме того, чувственность свою удерживает порой с трудом. А потом, ему приходилось слышать, что вынужденная все время поддерживать мужа, она переступала уже самую щекотливую заповедь, о чем, правда, не смели говорить громко. Возможность близости, все больше волнующая врача, делала для него поведение губернатора вовсе не обидным, а смешным и глупым.

Клавдия переживала пору зрелости. Налитое, как тяжелый осенний плод, ее тело не было обременено полнотой, а тонкие белые руки и хрупкая шея не производили впечатления худобы; нос был слегка вздернут, но лицо от этого не казалось курносым, глаза были большими, но не настолько, чтобы выражать лживую, кокетливую невинность. Словом, еще бы чуть-чуть, и она была бы простовата и вульгарна, но этого "чуть-чуть" не было. Сама того не осознавая, эта женщина ждала любви. Исподволь ожидание томило ее, и она подавляла его энергичной работой мысли, властью над окружающими, из-за этого занималась она делами мужа, которые ей стали ближе, чем самому губернатору.

Клавдия предлагала план за планом. Как подчинить себе Бе-лобородова, переиграть наместника, отомстить его жене, сухопарой старой козе, что сделать, чтобы в войсках, теснившихся в Гёрусе, был наведен порядок, заполучить симпатии местного населения и обложить, как волка, Гачага.

Но более всего Клавдию занимала "кавказская орлица". Узнав о ее красоте, губернаторше захотелось увидеть ее, поколебать стойкость мятежницы, перехитрить, выйти победительницей в соперничестве женщин, достойных друг друга по уму, изобретательности и отваге. Предлагая способы затмить блеск этой орлицы в глазах народа, разрушить ее власть, Клавдия доходила до самых фантастических проектов, но сама же их отвергала, либо наталкивалась на глухое, раздражительное непонимание мужа.

И все же она действовала. Губернатор категорически запретил ей видеться и говорить с Белобородовым; тогда она, надеясь на свои чары, решила уломать тюремное начальство и посетила темницу, где содержалась "черная кошка". И здесь ее постигла неудача: жидковолосый и тонкогубый офицер рассыпался в любезностях, пожирал ее глазами, но был непреклонен; и, хотя не отказывал прямо, женщина поняла, что ничего здесь не добьется. Ореол вокруг "кавказской орлицы" окончательно лишил губернаторшу покоя, и она в минуту прояснения сознания мужа даже предложила ему применить коварную уловку.

- Мы дадим ей бежать, а по дороге она исчезнет!

- Да, мне только этого не хватало, чтобы она сбежала.

- И не одна сбежала, - не слушая генерала, продолжала Клавдия. - Шепнем нечаянно кому-нибудь, как сможет Гачаг Наби выкрасть из темницы свою возлюбленную. А потом, потом исчезают в пути муж и жена, он и она, мятеж остается обезглавленным. Дальше уж дело военных, твое дело.

- Ишь ты! - махнул рукой губернатор. - Это все-таки жизнь, политика, а не сказки Шахразады... И вообще, не впутывайся ты в мое дело, раз уж увязалась за мной, - сказал генерал, входя в состояние крайней раздражительности, и она умолкла, но думать об этом продолжала.

Догадайся она, какую мучительную боль приносит мужу напоминание о мятежниках и обо всем, что с ними связано, оставь его в покое со всеми прочими делами, губернатор быстрее пришел бы в себя, но Клавдия относилась к нему по-прежнему как к неунывающему, сильному мужчине, которого трудности службы лишь забавляют и сама того не зная, не щадила мужа. Врач не останавливал ее, хотя и не поощрял.

Федор Матвеевич совсем угас, слушал не слыша, говорил не понимая, думал о чем-то своем и, кажется, слишком серьезном, чтобы посвящать кого-то в свои мысли...

Поздно ночью, уже засыпая, почуяла Клавдия странный шум в комнате мужа, будто по паркету шлепали босыми ногами, затем был стук не то двери, не то какого-то ящика. Накинув на себя шаль, Клавдия вошла в комнату мужа и обомлела: в длинной рубашке, босой, взлохмаченный генерал стоял у оружейного ящика и рассматривал пистолет, близко поднеся его к глазам, будто впервые видит.

- Федор!- крикнула она и бросилась к нему.- Господи, что же ты делаешь?!

- Уйди, - сказал он спокойно.

- Федор, родной, Федор, умоляю, оставь это! - плача говорила Клавдия.

- Стой не двигаясь, и тогда, может быть, я скажу тебе, почему я это хочу сделать.

- Не смей, - крикнула она. - Я ненавижу тебя, ты позер, ты никогда этого не сделаешь, никогда! У тебя не хватит духу! У тебя ни на что не хватает духу, кроме как на баб и на вино, и, видно, ты уже сам давно обабился!

Генерал стал еще бледнее, и по выражению его лица было ясно, что он решился. Клавдия бросилась вперед, генерал этого не ожидал: пистолет упал с глухим стуком, Клавдия проворно его подхватила, подскочила к двери, которая вела в комнату врачами неистово загрохотала по ней.

Перепуганный врач вышел через минуту в халате, Клавдия плакала, прислонясь к стене, безжизненно опустив руки, но не выпуская пистолета. Генерал сидел в кресле, опустив голову. И врач, и Клавдия засуетились вокруг него, и через час, после большой дозы снотворного, обласканный женой, умиротворенный врачом, губернатор заснул глубоким сном.

- Это ужасно,- сказала Клавдия, подняла с полу шаль, но не накрылась ею, забыв что она почти не одета.

- Это ужасно,- повторила она, садясь в кресло.

- Будет еще ужаснее, - сказал врач, отводя глаза, - если мы его оставим здесь. Ему нужно усиленное лечение...

- Нет, только не это! Только не это! - проговорила Клавдия, вспомнив свои страшные мысли об ожидающей ее участи - жизни с душевнобольным мужем.

- Это, к сожалению, не зависит ни от вас, ни от меня. Такова объективная природа болезни. Это все равно, что трещина в горах, от каждого малейшего сотрясения все шире, шире, пока скала не раскалывается. Я бы на вашем месте стрелой летел в Петербург, чем скорее, тем лучше.

- Подождем, - всхлипнула Клавдия, - хоть немного подождем. - хоть немного.

- Это ваше дело, - отвечал врач. - Во всяком случае я должен довести свои соображения до его превосходительства наместника.

- Вы жестокий человек, - продолжала всхлипывать Клавдия. - Речь идет о моем муже, понимаете, о муже?!

- Но он в данном случае не просто муж, а государственное лицо, усмехнулся врач. - Он временами сам не ведает, что творит, и не скажется ли это на жизнях сотен подданных? Об этом нужно помнить. Впрочем, - сказал он, утро вечера мудренее, спокойной ночи!

Врач прошел к себе в комнату, а через несколько минут следом вошла и губернаторша; он, выкурив папиросу и сняв халат, собирался спать, когда она появилась.

- Я прошу не делать этого, - сказала она, подходя совсем близко. - Я прошу. Для меня, я умоляю.

- Успокойтесь, - сказал он. - Пойдите, отдохните.

- Неужели вам непонятно, что я прошу вас, - и она тихо опустилась на колени перед ним.

Растерявшись, он сделал то же самое.

- Я не могу, - говорила она, - я не могу, он стал невыносим, он не был таким. Я больше не могу.

Она опустила голову на его плечо, бормотала, плакала, не помня себя. Дыхание ее было жарким...

Глава двадцать третья

Чувствовалось по всему, что империя в том состоянии, в каком она есть, просуществует еще двадцать, тридцать, ну, пятьдесят лет и рухнет под собственной тяжестью. Трудно было рассчитывать, что такие восстания, как мятеж Гачага Наби, плохо подготовленные, во многом стихийные, вызванные гневом и протестом обездоленных людей, не подкрепленные ясной программой, без четких целей, принесут народам свободу. Но каждое, такое выступление пробивало брешь за брешью в стенах огромной государственной темницы.

Именно это ощущение скорой гибели империи придавало силы даже таким робким по природе людям, каким был ключник Карапет. Он мечтал быть богатым, но не разбогател. Он хотел честной работы, которая позволила бы ему жить в достатке, Но такой работы для него на земле не было. Он вынужден был служить тюремщиком, чтобы существовать, но это лишало его покоя. И только примкнув к восставшим, занявшись делом не ради себя, а ради других, ради тысяч таких же обездоленных людей, ключник почувствовал, как распрямляются его плечи, как вольно дышится на этом свете.

Усатая кафанка не могла налюбоваться на мужа. В нем появилась осанка уверенного в себе мужчины. Сноровка и ум талантливого человека. Отвага и осторожность существа, вынужденного сражаться за свою свободу. Ключник поспевал всюду. Заслужив полное доверие Кудейкина тем, что проявлял по отношению к заключенным жестокость, Карапет заслужил любовь тех же заключенных, поскольку жестокость его была для виду, а сочувствие и помощь искренними. Несколько раз Карапет поймал на себе взгляды Хаджар, "черной кошки", в которых можно было прочесть: ты человек от Наби, сразу видно по храбрости и благородству. И это наполняло его жизнь смыслом и радостью.

Недюжинное искусство проявил он в обращении с "оком его величества". Нужно было уметь все время с утра и до вечера пить с офицером и самому не напиваться: во всяком случае Айкануш с того дня, как у них стали рыть "пшеничную яму", пьяным мужа ни разу не видела. Ключник считался у Кудейкина одним из лучших осведомителей. По поручению капитана он рыскал по базару, заходил в дома местных купцов по разным поводам и врал "оку" с такими тонкими подробностями, что не поверить ему было нельзя. Карапет убедил таким образом Кудейкина, что Гачаг Наби вовсе не собирается атаковать гёрусскую тюрьму и брать в заложники кого-нибудь из высокопоставленных администраторов; он спешно, в связи с приближением холодной поры, готовится уходить с отрядом за границу с тем, чтобы, перезимовав там, начать открытое выступление против России.

Ни сна, ни отдыха не было у Карапета. Ночью он гремел тюремными ключами, днем помогал Томасу или кому-нибудь еще из отряда Наби в рытье подкопа, пробирался с едой в пещеру Диликдаша, успевая при этом помогать жене.

- Смотри-ка на него, - думала Айкануш, - огород стал вскапывать. Нет, поистине чародей этот Гачаг Наби и его великая Хаджар, дай бог им здоровья.

Ключник заморочил голову Кудейкину с "расщелиной смерти". Да, говорил он равнодушно, это самая надежная в тюрьме темница. Но помнится, когда господина капитана еще не было в Гёрусе, одного ключника задавило там куском скалы. Ненадежные там скалы. Когда они падают на заключенных, то туда им дорога, но, упаси господи, окажется рядом кто-то из уважаемых господ. А так, конечно, можно бы и перевести Хаджар туда, почему бы и не попробовать, и Кудейкин тер пальцами пьяные глаза и не понимал, как ему все же поступить.

Тем временем Аллахверди был уже в отряде Наби. Того не было. Аллахверди рассказали, что в километрах двадцати отсюда бек стал сгонять силой крестьян с земель, испокон веков принадлежащих им. Гачаг взял с собой тридцать смельчаков и ускакал. "Надо же так запоздать, - с досадой думал Аллахверди, - давно я не держал в руках ни кинжала, ни винтовки."

Отряд добровольцев вернулся к вечеру; он привез богатые трофеи и двух убитых товарищей. Прежде чем их завернули в саван, Наби поцеловал каждого и затем обернулся к Аллахверди. В глазах его стояли слезы.

- Скажи, Аллахверди! Что сюда тебя привело!?

- Ничего особенного, пришел проведать и сообщить, что все в порядке, сказал Аллахверди, решив отложить серьезный разговор о Хаджар на утро. - Лучше расскажи, как это все было, - и он кивнул в сторону белеющих саванов.

- Что было? То и было, чего я всегда боюсь. Вначале все шло хорошо. Пришли мы неожиданно. Хозяин, тот, что земли у народа отбирал, и два жандарма с ним перепугались. Убивать я их не стал. Взял с бека слово, что он больше крестьян не тронет. А тронет, сказал я, разговор будет другим. Кажется, он меня понял. А не успели мы отъехать от села метров на двести, нас настиг отряд казаков. Их было человек двадцать, не больше. Но они хорошо воюют, Аллах-Верди. Мы дрались храбро. А эти особенно, но еле-еле отбились, потом ушли к лесу, захватив с собой раненого русского. Позже обменялись: они нам этих наших убитых товарищей, мы им - раненого. Впрочем, он был, кажется, уже мертв.

- Эх, меня там не было! - огорченно вздохнул Аллахверди.

- Дело не в тебе, - произнес задумчиво Гачаг Наби. - Не в тебе, не во мне и* не в десятках таких же героев. Мы к большой войне не готовы, а мелкая война мне не нужна. Не разбойники же мы. Уйти бы куда-нибудь, дать людям передохнуть, поучиться военному делу, а потом вернуться, поднять весь народ. Весь народ, Аллахверди! 'Иначе нет смысла драться!

- Ты великий вождь, Наби, - возразил Аллахверди. - Но ты сейчас не прав. Разве мы мало делаем? Мы держим в страхе Власти, мы мстим за несправедливость.

- Это нехорошо, Аллахверди. Я не хочу мести. Ступай, до завтра, Аллахверди, я очень устал сегодня.

Утром Аллахверди рассказал о последних событиях, о прибытии в Зангезур губернатора Гянджи, о новом пополнении солдат и о том, что Хаджар собираются перевести в другую камеру, так называемую "расщелину смерти", куда при помощи подкопа уже не добраться. Гачаг Наби опустил голову и закрыл лицо ладонями. Весть сразила его.

Перед глазами встала эта страшная темница, о которой он уже слышал. Узкая расщелина в сырых скалах, по которым все время сочится вода. Острые выступы: нельзя ни повернуться, ни присесть, и там Хаджар, прислонясь к холодному камню, шепчет имя своего мужа, она верит ему, верит, что он придет, вызволит ее, и снова перед ней расступится день, блеснет солнце, зазеленеют травы, воздух напоит своим ароматом. И они будут счастливы, как были всегда вдвоем!

- Что будем делать, Аллахверди? - спросил Гачаг Наби через несколько минут.

- Я думал об этом дорогой. Прямой атакой тюрьму не возьмешь, у них артиллерия, расстреляют уже на подходах к городу. Ночной набег тоже опасен. В Гёрусе несколько эскадронов гусар. Это бравые воины, они могут смять нас. Во всяком случае, я распорядился, чтобы подкоп вели быстрее, может, мы еще успеем.

- А если нет, что тогда? Что я скажу своей совести, что я скажу народу?

- Тогда... Тогда надо брать в заложники как можно больше людей, губернатора Гянджи, его жену, князя Белобородова, а если удастся, и самого наместника.

- И самого царя, - усмехнулся Наби.

- У нас нет другого выхода, кроме как выкупить Хаджар. Без нее нам всем гибель.

- Выкупить... Кто ее станет выкупать за губернатора и его жену? На место одного генерала понаедут тысячи, вместо одного наместника будет сразу три, а вот Хаджар одна. И это они знают. Они никогда ее не отдадут. Они замучают ее. Они ее убьют.

- Подожди, Наби. Я понимаю, как тяжело тебе сейчас. Как можно спасти Хаджар? - Аллахверди стал загибать пальцы. - Штурм не пройдет, подкоп, если не успеем с ним, не поможет, подкупить в тюрьме никого нельзя, там есть один офицер, которого, кажется, ничем не купишь. Оставить Хаджар на произвол судьбы мы не можем. Остается одно - выкрасть губернатора, выкрасть еще несколько богатых людей.

Наби поднялся и пошел в сторону леса. Рядом шел Аллахверди. У самой опушки два молодых гачага спорили.

- Клянусь тебе, говорю, я его убил. Я выстрелил, и он свалился.

- Я же видел, что ты мне рассказываешь. Конь у него споткнулся, вот и упал он.

- Убил, говорю.

- А я говорю, не убил.

- Ты говоришь от зависти, ты врешь нарочно.

- Это ты лжешь! - и молодые люди схватились за кинжалы.

- Прекратить! - загремел Наби. - Мальчишки! Сейчас ступайте к Мирмамеду. Сдайте оружие. Будете два дня сидеть под стражей, потом отправлю домой!

- Гачаг! - сразу остыли юноши.

- Ни слова больше, - хмуро произнес Наби. - Сдайте оружие. Приду, проверю.

- У тебя совсем как в русской армии.

- Да, - с неожиданной запальчивостью сказал Наби. - Совсем как в армии. И будет как в армии. Я хочу создать великую народную армию, только так можно принести народу землю и волю...

Глава двадцать четвертая

Секретарь генерал-губернатора, свободный от поручений, целыми днями читал в библиотеке Белобородова, с которым понемногу сдружился, бродил по Гёрусу, завязывая самые разные знакомства, и даже успел влюбить в себя дочку армянского купца, того самого, у кого остановились Андрей и Людмила. Вечерами он записывал в дневник свои впечатления нервным, по-женски аккуратным почерком.

"Вчера поздно ночью, а может, было уже ближе к утру, мне послышался какой-то шум в комнате генерала. Я хотел сразу подняться, полагая, что с губернатором приключилось несчастье. Но не встал. Чуть позже, я все же не утерпев, прошел к комнате его превосходительства. Солдат спал на табурете, прислонясь к стене, не выпуская из рук винтовки. Я открыл дверь, вошел. Генерал был погружен в глубокий сон, без обычного своего храпа, я даже испугался: живой ли он? Но он дышал, грудь вздымалась.

Возвращаясь обратно к двери, я услышал приглушенные голоса - мужской и женский: они звучали в комнате врача. Я все понял. Мне стало обидно за себя и за генерала. В сущности это был хороший человек, и я поклялся помочь ему в беде. Солдат по-прежнему спал все в той же позе, с тем же выражением счастливого, успокоенного хорошим сном лица. Я не поленился, принес из своей комнаты дубовую палку, их у меня в комнате почему-то великое множество, для починки мебели что ли, осторожно разжал пальцы часового, при этом солдат мычал, но не просыпался, и вместо винтовки вложил ему в руку палку. Скучно порой - до ужаса!

Уснуть я, конечно, уже не мог! Читать тоже. Я думал о том, как все же и чем помочь губернатору. Ясно, что его ввели в какую-то игру, в которой он ничего не смыслит. Вообще, сейчас кругом творится такая бестолковщина, что нетрудно потерять голову. Гачаг Наби великолепен. Он действует в духе лучших традиций народных мстителей. Налетает, как ураган, на поместья имущих, отнятое делит между бедным людом. Правда, как это было всегда, во все времена, следом приходят войска, нещадно карают ни в чем не повинных простолюдинов, снова отнимают у крестьян все, что они получили от мятежников, а под этим предлогом и все остальное. Но уже то хорошо, что Наби внушает знати ужас, жидкая кровь беков бежит быстрее. Я не очень люблю низшее сословие за грубость, бестактность, необразованность, но меня радует каждое сообщение о набегах Гачага Наби.

Я ставлю себя на его место и чувствую страх. Это замечательный полководец, и, вероятно, благородный человек, несмотря на свою необразованность. Но что он будет делать дальше? Если он мечтает о народной войне против царизма, то, следовательно; не знает психологии крестьянства. Любой крестьянин дерется, как лев, когда речь идет о его клочке земли. Но стоит отойти ему в сторону на сто шагов, как начинается трусость и предательство. Странно, но крестьяне, желая хорошей жизни, думают, что ее кто-то обязан принести со стороны. Может, это от сознания, что они кормят и поят всех нас.

Здесь много слухов о так называемой "кавказской орлице", жене Гачага Наби. Что за славная женщина! Слышал о ней много хорошего. Во всяком случае, хотелось бы посмотреть на эту героиню. Говорят, она на редкость красива, на редкость горда и умна.

Я пытался было, пользуясь именем секретаря губернатора, проникнуть в тюрьму и увидеться с "орлицей". Этого мне не удалось сделать, зато судьба подарила мне знакомство с редким человеческим экземпляром - капитаном Кудейкиным. Недюжинный ум, никакой совести в обычном понимании этого слова, сплошное бражничанье и исключительные дарования сыщика.

Он был пьян до ужаса, но головы не терял. Нечаянно я сказал ему, что пописываю в петербургские газеты, причем меня угораздило добавить, что в настоящее время я делало заметки об исключительном рвении властей в подавлении бунта. В каждом есть непонятное преклонение перед печатным словом, в капитане оно развито до чрезвычайности.

Кудейкин стал хвастать, что равного ему сыщика нет, пожалуй, во всем Закавказье, что все нити бунта и все рычаги интриг у него в руках, что его донесения читает сам император, что в ближайшем будущем ему суждено возглавить Зангезурский уезд, а, возможно, и весь Кавказ. Я сгорал от любопытства узнать, как он работает. Я подогревал его лестью, делал намеки, что могу повлиять на его судьбу, дал знать, что как и его донесения, мои заметки в газету тоже проходят через императорскую цензуру. И капитан решил блеснуть. Он просил меня придти к тюрьме в четыре, а когда я пришел, провел меня в небольшую каморку, где стоял грубо сколоченный стол, два табурета и больше ничего. Окно было крохотным, и' в комнате стояла полутьма. На столе четверть, подле - тарелка с желтоватыми Крупными- огурцами.

- Сейчас, - сказал капитан, -.вы увидите и услышите массу интересного.

Первым вошел оборванец из местных. Он юлил перед "оком его величества", как здесь называют капитана Кудейкина, выпил два стакана жуткой жидкости, "чачи", на местном наречии, но ничего толком так и не сказал, все врал безбожно. Говорил, что, якобы, слышал от добрых людей, будто Гачаг Наби набрал огромное войско и собирается напасть на Гёрус, что к темнице Хаджар, то есть "кавказской орлицы", готовится подкоп из самого дома Белобородова, и нес прочую чушь. Кудейкин поблагодарил осведомителя в самых высокопарных тонах, дал ему рубль и вежливо распрощался.

- Он болтает несусветную чушь, не так ли? Признайтесь, вы ведь об этом подумали сейчас, - сказал он, и я поразился его проницательности. - Так вот, я сознательно держу таких людей, которые болтают чушь. Я должен знать всю правду, но правды нет. Есть сотня, тысяча правд. Из них нужно выбрать только полезную. В этом все мое искусство.

Затем пришел армянский купец, дочь которого, кажется, влюблена в меня. Если я побуду здесь еще с недели две, у нас может с ней случится роман. Но это между делом.

Купец толково и с нескрываемой ненавистью к русским рассказал капитану, как ведут себя пришлые - Андрей и Людмила. Он говорил, что ни в чем дурном их обвинить нельзя, но этот барон Андрей своим интересом к мусульманскому языку, обычаям вызывает подозрение. Местный простой люд стал валить к приезжим валом, а почему - трудно догадаться. В народе окрестили брата с сестрой - Андрея и Людмилу - "новыми мусульманами", и это совсем уже непонятно.

- Я не понимаю, что такое "новые мусульмане", - сказал угрюмо купец. - Но я знаю, что мусульмане всегда остаются мусульманами, новые они или старые, это их уже дело. Правда, и русские солдаты нанесли мне немало вреда...

- Говорите лишь то, о чем я вас прошу, - холодно остановил Кудейкин.

- Я все уже сказал. Эти пришлые - нехорошие они люди, они доведут меня до беды. Я думаю, что они вообще беглые каторжане и скрываются от кары русского царя.

- Нашего царя, - сказал Кудейкин.

- Вот именно, нашего, - подтвердил купец, и я понял, что ему вовсе не хочется быть доносчиком, но гости, которых привел к нему в дом полковник Зубов и о которых каждый день справляются офицеры, гости опасные, и от них нужно избавиться.

- Что же, - сказал поднимаясь сыщик. - Я доложу о вашем усердии. Я не сомневаюсь, что лес, о котором вы просили, вернется еще к вам.

- Спасибо, спасибо, - закивал купец, но при этом в нем не было угодливости, я подумал, что его дочь совсем лицом не похожа на него.

- Вы что-то перестали к нам заходить, - обратился совершенно неожиданно ко мне купец. Я полагал, что он меня не видит в темном углу. - А я был бы рад, очень рад! - и он вышел.

- Так вы уже и там успели появиться, - воскликнул Кудейкин. - Тогда у меня к вам просьба, большая просьба, как дворянин к дворянину (хотя я никогда дворянином не был, а он тем более). - Нет, вначале выпьем.

Я с отвращением сделал несколько глотков жгучей водки и стал слушать собеседника, который прежде вышел во двор, выговорил кому-то строго, чтобы не беспокоили.

- Я вот вас о чем попрошу, - сказал Кудейкин. Он просил о пустяках. Сдружиться с Андреем и Людмилой, и больше ничего.

- Так и ничего? - спросил я.

- Так и ничего, - сказал он и звякнул пистолетом о четвертную бутыль. Это, кажется было сигналом для доносчиков, которые толпились во дворе.

Приходили самые разные люди, говорили самые разные сведения, разными голосами; у них были разные манеры. Одни откровенно врали, чтобы заработать стакан водки и рубль, другие собирали действительно верные вещи, неизвестно для чего, но было странным, что из всей этой мешанины Кудейкин сделал очень короткий и, по-моему, правильный вывод.

- Гачаг Наби не знает, что ему делать. В местном населении, в солдатах сильное сочувствие бунтовщикам. Андрей и Людмила, эти "новые мусульмане", по-моему, из террористической группы. Но арестовывать их пока не стоит, они должны вывести нас на Гачага Наби".

Глава двадцать пятая

В жизни Белобородова текли дни, лишенные смысла, вялые и точно выгоревшие на солнце. Утром, следуя заведенной давно привычке, он делал гимнастику по пособию какого-то очень умного немецкого профессора, не находя в этом прежнего удовольствия; купался, надевал без единого пятнышка голландское белье, безукоризненный мундир, сшитый обрусевшим французом, пил чай и, взяв свой диковинный чубук, выделанный где-то на Тибете, шел в библиотеку. Он ловил на себе раздраженные взгляды жены - Марии, которая в последнее время, кажется, чувствовала симпатии к ненавистному ему Николаю Николаевичу Кудейкину.

В библиотеке князь раскрывал первый попавшийся том, клал его на колени и, дымя трубкой, смотрел перед собой. Иногда, если бывало совсем тоскливо, приглашал к беседе секретаря губернатора, который забавлял его независимостью суждений и легкостью речи. К половине двенадцатого устало вздохнув, он проходил в кабинет править уездом. Впрочем, ему никогда не было понятно, что это означает; еще непонятнее стало сейчас.

Жизнь текла по своим суровым законам. Простолюдины день и ночь гнули спину из-за куска хлеба, горстка счастливцев наслаждалась жизнью, грабила народ. Каждый бился за свое место под солнцем, и каждый был прав. Мятежники устроили пир свободы и мести и были совершенно правы. Верхи думали, как сломить их сопротивление, и это было вполне естественно. Сыщики доносили, судьи судили, палачи истязали, все шло своим чередом, и ничего не было такого, что уже не случалось бы в этом мире. Переделать устройство общества было нельзя, но можно было дать возможность каждому выбирать способы добывать хлеб, искать счастья, не во вред другим, конечно; чем меньше вмешиваешься в управление государством, тем лучше и спокойнее идут его дела.

Князь был убежденным сторонником этой идеи и сходился в такой точке зрения с Федором, славным товарищем, добрым малым, прекрасным боевым офицером, который испортил себе нрав, став генерал-губернатором. То, что на глазах у всех генерал сухо принял приветствие Белобородова и сейчас не хочет его видеть, не обижало, скорее, это было грустно. Если они, добрые товарищи, заражаются всеобщим страхом и враждебностью, значит мир начал сходить с ума.

Целыми днями кабинет начальника уезда, в котором еще недавно угодливо выражали свою преданность местные князьки, чиновники, был пуст; летали злые августовские мухи. Лишь один человек появлялся здесь изредка, секретарь-делопроизводитель, в котором также ощущалась небрежность недалекого чиновника, сообразившего, что дни его начальника сочтены.

- Что это? - спросил князь, брезгливо рассматривая очередную бумагу.

- Акт о грабеже обоза с провиантом.

- Что, комиссия, уже закончила свою работу? - равнодушно спрашивал князь. Он был уверен, что военный обоз с провиантом, который шел к Гёрусу, мятежники не грабили; его разворовали интенданты, свалив все на Гачага Наби.

- Закончила-с, - презрительно отвечал делопроизводитель. "Интересно, сколько взял этот крючкотворец, чтобы составить нужную бумагу и дать ее на подпись".

- Хорошо,- сказал князь, - оставьте, я вас вызову.- Что еще?

- Ничего,- процедил сквозь зубы делопроизводитель, давая понять, что Белобородое ничего уже здесь не решает и нет смысла носить ему бумаги на подпись.

"Рано или поздно мы должны встретиться с Федором, - думал князь, раскуривая свою трубку. - Его холодность была убийственна, будто и не было нашей дружбы. Но его можно понять. О чем будем говорить, когда сядем друг против друга? Трудно предположить. Как полномочное лицо, он должен будет сделать мне серьезный выговор. Он извинится и скажет, что должен, к сожалению, доложить наместнику и в Петербург, что в бунтарских настроениях местного населения прежде всего вина князя Белобородова, который своим вольнодумством и ненужным никому благородством, игрой в справедливость довел до такого состояния уезд, хотя это и не должно помешать их дружбе.

Что я на это отвечу? Я отвечу, что вины моей никакой нет.

Здесь генерал или вспылит, или помолчит, или просто скажет, что он, мол, очень сожалеет, что князь не принимает во внимание одного обстоятельства: своей ложной гуманностью он разбудил в народе лишь жажду мести, своей нерешительностью позволил разогреться мятежу, своей неблагодарностью поставил 'под удар его, губернатора Гянджи, который отвечает за всю губернию и обязан блюсти государственные законы, невзирая ни на какие личные взаимоотношения.

Буду ли я возражать? Придется это сделать. Легко говорить со стороны разбаловал местное население, не принял никаких мер против бунтовщиков. Что же никто не может принять никаких мер, когда оказывается здесь? Нагнали войск, а они ни черта не делают, воюют с винными погребами. Один решительный человек в этом захудалом крае, который знает, что делать, и делает - капитан Кудейкин, да и тот - личность омерзительная. Ваша воля, Федор Иванович, скажу далее я, сообщать обо мне, как о главном виновнике происшедших событий, если хотите, как о главном разбойнике в этих краях. Но вы боевой генерал, почему бы не тряхнуть стариной, не собрать полк и не повести его в горы. Почему, генерал, пятый день вы бездействуете, ссылаясь на нездоровье?

Не надо нам сейчас пикироваться, не время, скажет генерал. Но уж согласитесь, князь, ваша странная манера жить во всех лишь вызывает раздражение. Если Федор и в самом деле скажет так, то будет глубоко прав. Странно, действительно странно, что неумение делать зло, нежелание делать зло раздражает окружающих. Даже жена моя, Мария, отвернулась от меня. Что это означает? То ли, что, видя обыкновенное человеческое отношение к близким, люди чувствуют себя неуютно, потому что сами погрязли в зле и не хотят, чтобы совесть грызла. То ли, что законы доброты, уже давно забыты, и никто не хочет напрягать свою память и мысль, чтобы о них вспомнить".

Белобородова так занимали эти мысли, что однажды он поделился ими с секретарем губернатора.

- Видите ли,- улыбнулся тот,- таково свойство человеческой натуры. Поверьте, при моей молодости я кое-что разглядел в этой жизни. И, знаете, почему? Потому что приходилось на себе ощущать неправедный гнев начальства, несправедливость, зависимость. Это будит мысли, и я много думал. На мой взгляд, все свободолюбивые идеи, все люди, взывающие к милосердию, честности, благородству, справедливости, наносят больший вред, чем штыки и темницы.

- Я это где-то читал.

- Разумеется, я это не сам придумал. Но дело в том, что я могу привести примеры из своей и даже из вашей жизни.

- Даже примеры? Это интересно.

- Не так интересно, как вам кажется, скорее грустно, но такие примеры есть, и их великое множество. Ну, возьмем вас, вашу роль во всей этой суматохе. Карай вы нещадно местных людей за малейший проступок с первого дня пребывания здесь, то через год никому в голову не пришло бы либеральничать. Был бы порядок, крестьяне потихоньку работали бы, ханы потихоньку выжимали бы из них соки, чиновники потихоньку воровали бы, и все бы шло своим чередом, как и заведено в этом мире. Рождались бы дети, умирали бы старики, и вас бы обожали, вас бы боготворили, и как это ни странно, сам народ боготворил бы вас. Сами посудите, разве боги, во имя которых устраивались кровавые бойни во все времена, потеряли хоть на немного свой авторитет?

- Выходит по-вашему так, что я должен был в первый день приезда расстрелять первого попавшегося простолюдина, потом отмыть руки от крови несчастного и выйти на балкон, и тогда...

- И тогда толпа упала бы к вашим ногам,- закончил Рустам Али,- и вам бы целовали ту же самую руку, которой вы застрелили, задушили, повесили (это дело вкуса) раба. Беда с этим человечеством, но его не переделаешь.

Белобородое позвонил в колокольчик и велел лакею принести коньяку и кофе.

- Ну,- сказал он,- положим, вы очутились вдруг на моем месте, что тогда? Если так просто все раскладывается, почему бы вам не знать, что делать на моем месте.

- А вот этого я не знаю. Во всяком случае философствовать я бы не стал, и нисколько не задавался бы вопросом, что хорошо и что плохо.

- Неужели же у человека теперь отнято и это право?- горько усмехаясь, спросил князь.

- Ас чего вы взяли, что у человека были такие права. У него не было таких прав, он был обыкновенным животным, только умнее других. Он лучше стал приспосабливаться. Он приспособился. Вот и вся его правда, которая веками въедалась в кровь. И вся философия, вся политика сводится к тому, чтобы оправдать свои поступки. Но и этого мало. Став умным, человек стал высокомерным, и уже само приспособленчество в своей гордыне стал осуждать. Вот он и сидит на этом суку, который сам же и подпиливает, при этом воображает, будто знает, что хорошо, а что плохо. А нет ничего хорошего и плохого. Выжить - это хорошо, погибнуть - плохо.

- Ну вот, и вы пустились в философию,- улыбнулся Белобородое,-я просил же вас помечтать. Что бы вы сделали с этим проклятым Гачагом и с его женой, будь вы на моем месте?

- Очень просто, направил бы к нему парламентеров. Договорился бы обо всем полюбовно. Разбойникам в горах долго не выжить. До первых морозов. Я бы уговорил вождя туземцев покинуть эти края, уйти в более теплые. Пусть у тех начальников болит голова.

- Так я и скажу генералу,- задумчиво проговорил князь.

- Генералу вы этого не скажете, он не даст вам этого сказать. Ему нужно выпутаться из этой истории, сохранить свою честь, жену и благорасположение государя. А здесь уже и впрямь не до философии.

Глава двадцать шестая

Август был на исходе. С севера неспешно потянулись бурые дымы. Леса тронул первый багрянец. На смену бурным ливням все чаще приходили мелкие затяжные дожди. С первыми признаками осени Гачаг Наби стал все чаще задумываться и хмуриться. Бывало, сидел неподвижно в своем грубо сколоченном домике, слушал легкое шуршание дождя в листве и дымил своей трубкой.

Надо было на что-то решаться. Люди стали уставать, некоторые уходили, в одиночку пробираясь к дальним селениям.

Предводитель понимал, что сейчас самое благоприятное время для прямого нападения. Губернатор в Гёрусе, но болен, ничего не предпринимает, князь Белобородое устранился от власти, войска живут сами по себе, офицеры пьянствуют, солдаты даже от маршевого шага отвыкли. Местные ханы и беки сбились в кучку, точно стадо баранов, почуявших волка. Если ударить сейчас по Гёрусу с нескольких сторон, победа придет. Напасть ночью, внезапно, подавить для начала артиллерию. Или, лучше, растревожить тайком коней и поджечь город со всех сторон. Начнется паника.

Выиграть они выиграют, только цена будет велика. Он потеряет лучших товарищей, потому что теряешь всегда самых лучших и отважных. Погибнут многие ни в чем не повинные жители, местные, в первую очередь женщины, беззащитные дети и старики. Допустим, Наби разобьет царские войска, но назавтра придут новые и пойдут по селам жечь, грабить, убивать, вешать, расстреливать. Тысячу крестьян сошлют в Сибирь за помощь восставшим. Тысячу бедных людей сгноят в тюрьмах. И народ проклянет его и само его имя, потому что вместо защиты он принесет гибель, кровь, пожары.

А потом неизвестно, как обернется все это для Хаджар. Обезумевший от страха зверь кусает кого попало, кто поближе. Если они замешкаются возле тюрьмы хотя бы на минуту, орлице не сдобровать. Солдаты убьют ее, и что еще страшнее - вначале надругаются над ней. Эта невыносимая мысль не давала покоя Гачагу Наби.

В дверь вошел бесшумно воин в бурке, стоявший на часах.

- Наби,- сказал он,- тебя спрашивает какой-то грязный нищий.

- Нищий, говоришь?- повеселел Гачаг.- Ну-ка давай его сюда, посмотрим.

В дверь вошел оборванец, тот самый, который приходил с доносом к капитану Кудейкину.

- Порядки у тебя,- сказал он.- Не попадешь, как к губернатору.

- Ладно ворчать,- улыбнулся Наби.- Выкладывай, что видел, что слышал.

- Погоди-ка, дай стать человеком, поесть предложи. Эх, Наби, перестал я тебя узнавать.

Гачаг Наби распорядился принести еды, кувшин вина и стал с удовольствием смотреть, как старый нищий скидывает лохмотья, облачается в боевую одежду горца и на глазах, как в доброй сказке, превращается в прекрасного юношу.

- Ты волшебник, Алов!

- Это мелочи,- засмеялся юноша.- Ты бы видел, как я пью у капитана чачу. Весь дрожу, расплескиваю на пол, ему самому делается плохо, вот-вот стошнит.

Он взял кувшин, поднял его над головой, кивнул предводителю, поднес к губам. Пил долго, жадно, не отрываясь, затем глубоко вздохнул, отер рот тыльной стороной ладони и сел к столу.

- Я, кажется, совсем заморочил голову этому "оку его величества". Он не верит ни одному моему слову, правильно думая, что я плут. А я говорю иногда правильные вещи, нарочно, разумеется. Я ему сказал, что под тюрьму готовится подкоп, и он готов был расхохотаться от такой выдумки.

- Будь осторожен, Алов!- встревоженно воскликнул Гачаг.

- Не беспокойся, Наби. Я сказал, что подкоп готовится из дома князя Белобородова, это спутало капитана. Так что пока этот сыщик успокоился и переводить Хаджар в "расщелину смерти" не собирается. В Гёрусе по-прежнему базар настоящий. Казаки щиплют баб, наши мусульмане сидят со своими четками в чайхане. Губернатор лежит больной... Но новости все же есть!

- Какие же? Говори!

- Сейчас!- Алов снова прильнул к кувшину и теперь пил уже меньше и не с такой торопливостью. Переведя дух, он стал рассказывать, что в Гёрусе объявились какие-то странные люди, русские, говорят, из самого Петербурга. Народ назвал их "новыми мусульманами". Мужчина по имени Андрей, говорят, знает наш язык, наши обычаи, просит наших людей рассказывать сказки, напевать наши мелодии. Его златокудрая подруга настоящая красавица. Краем уха я слышал, что они собираются найти ход к тебе.

- Это ловушка. Ты все же еще мальчик, очень легковерен!

- Не думаю, Наби. Это враги царя, ясное дело.

- Какие же они враги, если под носом губернатора, рядом с этим "оком его величества" остаются на свободе?

- В том-то и дело, дорогой Наби... Послушай, убери ты свою трубку. Как вам не противно этот дым вдыхать в себя! Гачаг Наби послушно отложил свой чубук.

- В том-то и дело,- продолжал Алов.- "Око его величества" негодяй, но умный человек. Он пронюхал, что Андрей и Людмила хотят найти тебя, встретиться с тобой и не трогает их, постоянно следит.

- Вот видишь!

- Да, но главный сыщик у капитана Кудейкина - это Карапет, которому "око" верит, как самому себе.

- Который это Карапет?

- Ключник!

- Это уже получше,- улыбнулся Гачаг Наби.

Они долго обсуждали эту новость и порешили на том, что встречу Гачага с русскими можно устроить. Если и русские начнут переходить на их сторону, то их отряд быстро будет пополняться, народ окончательно поверит в их силу. Потом разговор перешел на "око его величества". Алов снова стал говорить , о редком уме капитана.

- Никогда не знаешь, что он замышляет. Он один для нас опаснее целого казачьего полка. Что же, его ум - его беда,- вздохнул юноша.- Ничего другого не остается, его нужно убить.

- Как убьешь его?- с искренним огорчением воскликнул Наби. - В стычках с нами он не участвует, в боях я его не видел.

- Вот и говори потом, что я мальчик,- засмеялся Алов.- Кто же сыщика убивает в открытом бою? Его убивают - и все. Тихо, бесшумно. Ладно, потом поговорим. Если разрешишь, я пойду посплю немного. Устал. Продрог.

- Ступай, отдохни,- сказал Наби.- Спасибо за все.

Дверь за Аловом закрылась. Славные люди! Один другого лучше! Стыдно будет с такими людьми не освободить народ. И он стал вспоминать, как Алов пришел в отряд. Никто не знает откуда. При своем веселом нраве этот парень был очень скрытен. И настоящего его имени так никто и не знает. Когда впервые спросили, юноша загадочно улыбнулся и сказал: "Меня все друзья зовут Алов",- и сверкнул глазами, в которых и точно было черное грозное пламя.

Гачаг Наби взял в руки остывшую трубку. За стеной мягко шуршал дождь.

Глава двадцать седьмая

"Генерал стал поправляться, - писал в дневнике его секретарь. - Странная у него болезнь. То оживает и парит орлом, как прежде, красивый и сильный, то падает камнем вниз. Уж не врач ли его вместе с женушкой?.. (Впрочем, не будем судить людей, все мы ходим под богом, а завидовать мне ни к чему), не они ли, словом, все время выбивают генерала из седла. Если да, то зачем, с какой целью?

Вчера, то есть на шестой день нашего пребывания в Зангезуре, губернатор с утра вызвал меня. Он был не в парадном мундире, а в своем обычном, рабочем, и это я нашел хорошим признаком.

- Как тебе живется здесь?- спросил он, поприветствовав меня. - Небось, скучно. Я в твои годы, брат, ни одного дня не мог жить без женского общества!

- Да, этим городишко не блещет,- согласился я.- Я слушаю, ваше превосходительство.

- К черту!- сказал генерал добродушно.- Я пригласил тебя, ты, пожалуй, присядь, торчишь, как унтер. Я пригласил тебя

за советом. Нужно ли писать мне сейчас наместнику какое-нибудь донесение?

- Непременно, это ясно безо всяких советов.

- Так вот, прямо сейчас и пиши. Прямо здесь пиши, а то мне, брат, тошно одному!

Я уселся за краешек стола, придвинул бумагу, осмотрел перья и принялся сочинять. Что нужно было передать в донесении? И какой должен быть тон? Тон главное, содержание сейчас никого не интересует. Нужно ли показать, что губернатор, приехав сюда, стал действовать решительно и смело, или напротив, тон должен быть полным смирения, раболепства?

Промучившись с полчаса, я набросал черновой вариант письма.

- Читай,- кивнул головой губернатор.

- "Ваше высокопревосходительство,- начал читать я, опустив высокопарное приветствие.- Помня об оказанном мне доверии я считаю себя обязанным довести до Вашего сведения..."

Дверь открылась, вошла Клавдия Петровна.

- В чем дело?- спросил недовольно генерал.- Вы могли бы заметить, что я работаю и сейчас занят.

Генерал с ней держался сухо, но я заметил, что он не подозревает о ночном происшествии. Губернаторша была спокойна, и тени вины я не заметил на ее прекрасном лице.

- Ах, генерал, я тревожусь за вас.

- Послушайте,- вспылил генерал.- Я хочу избавиться, наконец, от соглядатаев. Их нынче много стало... Ты знаешь - продолжал генерал, обращаясь ко мне,- сегодня ни свет ни заря явился ко мне какой-то капитанишка, стал меня сверлить глазами, учить уму-разуму. Я его вышвырнул отсюда. Кто это, разузнай?

- Я имел счастье с ним уже познакомиться,- ответил я.- Это человек из охранки, личность опасная. Пользуется здесь неограниченной властью, всех вгоняет в страх. Практически он сейчас и возглавляет уезд. В народе окрестили эту личность "оком его величества". На него работают десятки ищеек. Ежедневно в этот дом приходят несколько его сыщиков под видом зеленщиков, молочниц и так далее.

- Видите, госпожа генеральша?- обратился губернатор к жене. Как будто она в чем-то виновата...- Читай!

Супруга его вышла, я стал читать донесение, но генерал уже слушал невнимательно, хмурился, видно жалея, что обидел жену. Я подумал с горечью, что сейчас он побежит просить у нее прощения, и все начнется сначала".

Глава двадцать восьмая

Спокойные дни для Андрея и Людмилы кончились. Их сравнительно долгое пребывание в Гёрусе, праздная жизнь и при том не совсем обычная, стали привлекать внимание. С жадностью изучая новый язык, Андрей, чрезвычайно восприимчивый к языкам вообще, беседуя с местным населением, записывал его фольклор, восторгался открытым для себя миром, который ничуть не напоминал классический, запечатленный в литературе и живописи Восток, а был живее, красочнее, противоречивее и грубее. Однако, Андрей не учел одного: несмотря на временное оживление, Гёрус оставался все же маленьким городком, где жизнь каждого на виду, ничего невозможно спрятать.

Жизнь пришлых русских, которые резко выделялись и в беспорядочной суете, охватившей Гёрус, обрастала молвой; пошли слухи, что это "новые мусульмане", хотя никто бы не смог объяснить, как это понимать. В дом к армянскому купцу зачастили татары, (тогда по-другому мусульманское население и не называли в России); чаще всего они искали у Андрея заступничества, просили сообщить самому царю о притеснениях, которые приходится им ежедневно терпеть; ему с удовольствием напевали народные песни, рассказывали сказки, и Андрей, не все понимая, наслаждался певучестью речи, мудростью изречений. Вновь и вновь барон утверждался в мысли, что народы, которых пренебрежительно именуют туземцами, по таланту своему, красоте и силе не уступают, а в чем-то и превосходят так называемые цивилизованные нации, и был несказанно рад этому.

Человек разносторонних дарований, образованнейший дворянин своего времени, прихотью судьбы сделавшийся богатым, Андрей в Петербурге помогал нелегальной организации деньгами, писал и издавал за границей популярные брошюры революционного характера, бесстрашно взялся провести террористический акт против царя. Покушение сорвалось, и, хотя барон был вне всяких подозрений, ему не захотелось продолжать свою деятельность, он стал разочаровываться в выбранных методах борьбы. Он жаждал настоящей схватки и если гибели, то гибели славной, с оружием в руках. И недаром самыми любимыми его поэтами были Байрон и Петефи, отдавшие свои жизни народу.

Но здесь, в Гёрусе, он стал чувствовать, что вязнет в собственной медлительности. Его попытки осторожно выведать о месторасположении Гачага Наби, нащупать какие-нибудь связи с ним встречали пугливое молчание. Более решительно действовать Андрей не мог; знал, что они с Людмилой давно под наблюдением капитана Кудейкина и его осведомителей, в первую очередь хозяина квартиры, армянского купца. Пока их не трогали, но только потому, что после внезапного отъезда Зубова, им покровительствовали офицеры, друзья полковника.

Тем не менее, вот они, странности человеческого характера,- Андрей, осторожничая даже со знакомыми, вдруг откровенно разговорился с человеком, которого вовсе не знал. Да еще с кем - с самим секретарем губернатора Гянджи. Дело было так.

Рустама Али давно мучало любопытство, очень хотелось посмотреть, что такое эти "новые мусульмане", с чего бы это русские проявляли такой интерес к местному населению; а потом в толпе не раз мелькала златокудрая головка Людмилы, и ему приятно было бы ощутить присутствие молодой красивой женщины, вдохнуть вновь аромат далекой петербургской жизни.

Секретарь действовал прямо, в своей обычной манере, которая никогда не казалась бестактной. Вошел в комнату Андрея, представился и внимательно, с приветливой улыбкой, посмотрел на "нового мусульманина". Перед ним стоял высокий, слегка сутулый мужчина с грустными, проницательными глазами.

- Чему обязан? - спросил он.

- Во-первых, местной скуке, во-вторых, доброму выражению вашего лица, в-третьих, признаюсь, любопытству. Я никогда не видел "новых мусульман".

В словах Рустама Али было столько подкупающей непринужденности и обаяния, что Андрей сам для себя неожиданно улыбнулся.

- Я бы сам хотел на них посмотреть. Но, к сожалению, не знаю, что это такое.

Через час секретарь губернатора уже весело болтал с Андреем и Людмилой, забавляя их остротой своих суждений. Они переговорили обо всем и, когда казалось, что все темы исчерпаны, Людмила мысленно ахнула. Барон открылся секретарю.

Он стал вспоминать какой-то пустяковый случай из петербургской жизни, увлекся своими воспоминаниями, рассказал чуть не всю историю своей судьбы, умолчав лишь о неудавшемся покушении на государя, и под конец заявил, что приехали они сюда не как праздные путешественники, у них одна цель присоединиться к Гачагу Наби. Сказав это, он грустно улыбнулся и произнес:

- Теперь и вы все знаете!

- Я знал это еще третьего дня,-ответил Рустам Али.

- Вот как! И что же?

- Я подумал, что если жизнь становится бременем, то ее лучше принести на алтарь свободы. Это единственно правильное

решение.

- Вы не совсем меня правильно поняли. Жизнь для нас вовсе не бремя. Бремя - такая жизнь, какой я жил до сих пор, какой живу, какой буду жить, если не подышу воздухом борьбы.

- Такое желание трудно осуждать. Но и приветствовать я бы не стал,задумчиво проговорил секретарь губернатора.- Во всяком случае, я не вижу смысла в этой борьбе. Время больших революций не пришло. Каждый новый Пугачев или Гачаг Наби обречен на гибель. Империя - сила грозная.

- Вот потому, что она грозная и хочется с ней сразиться!- Андрей встал и прошелся по комнате.- Вы можете это называть как угодно - изменой Родине, преступлением против бога и царя, но у меня другие определения измены и преступности. Преступление видеть, как корчится в муках народ, и ничего не делать ради его защиты...

- Вы совершенно зря меня уговариваете. Или вы себя так уговариваете? Дело не в том,- сказал Рустам Али, тоже поднимаясь.- Дай бог вам удачи и теперешнего благородства во всем. Только имейте в виду: один человек совершенно точно знает о ваших намерениях, это тот самый сыщик, которого кличут здесь "оком его величества".

- У него нет никаких доказательств,- воскликнула встревоженная Людмила.

- Погодите, ему не нужно никаких доказательств, он не собирается причинить вам пока вреда. Напротив, он сделает все, чтобы вы нашли путь к Гачагу Наби. Потом он пойдет следом, и вы, сами того не зная, вместо помощи, причините этому герою вред.

- Спасибо,- сказал серьезно Андрей.- Я догадывался об этом, но теперь все для меня стало ясным.

- Прощайте,- произнес секретарь губернатора, пожал руку барону, кивнул Людмиле и вышел.

У калитки он едва не столкнулся с пропыленным драгунским офицером, который, спешившись, сразу направился в дом. Спросив, где живут русские, он решительно вошел, сухо представился и подал Андрею письмо.

- От кого?

- От полковника Зубова,- бесстрастно отвечал офицер.- Я должен был доставить вам его еще на той неделе, но меня задержали спешные дела.

- Боже, какая радость!- вспыхнула Людмила.- А где сейчас сам полковник?

- Полковника нет в живых,- отчеканил офицер, словно рапортовал об исходе боя командиру.- В Тифлисе устроили какую-то облаву, повели на расстрел трех безвинных людей. Полковник, а с ним два гусарских офицера заступились за них. Отбили, но сами уйти не сумели. Отстреливались из подвала. Зубов держался дольше всех.

Письмо выскользнуло из рук Людмилы, упало на колени. Андрей бросился к женщине. Офицер вышел, щелкнув каблуками.

Глава двадцать девятая

- Нам надо серьезно объясниться,- сказала губернаторша, решительно войдя в комнату мужа.

Генерал уже жалел о своей резкости с женой, но не хотел подавать вида.

- О чем объясниться?- но глаза его выражали детскую мольбу.

Если бы она сама знала это! В самом деле, не скажет же она ему, что минутная слабость жжет и мучает ее, и не сама по себе, а своими неожиданными последствиями. Врач на другой же день сбросил личину покорного слуги и преданного друга, стал вести себя покровительственно, а иногда и хамски, даже при челяди стараясь выглядеть так, будто Клавдия - жена его да еще бесприданница. И теперь она не была уверена, что он еще где-нибудь не рассказывает о своей связи с губернаторшей; она выходила из себя, но воротить сделанного не могла. Единственное, что у нее получилось,- это надавать пощечин врачу при секретаре губернатора.

- Плебей! Плебей! Плебей!- говорила она сердито, хлеща врача по щекам.Плебей!

- Вы об этом еще пожалеете, ваше превосходительство,- сказал тот, впрочем, не очень уверенно, и вышел вон.

- Браво, ваше превосходительство,- улыбнулся Рустам Али.- В жизни не видел ничего подобного! Это было прекрасно!

- Замолчите, ради бога! Замолчите же!- воскликнула она, и секретарь почувствовал в ее голосе слезы.

Об этом она не могла рассказать генералу, так же, как и не могла передать состояние беспомощности, которое в последние дни испытывала: губернатор только немного пришел в себя, и неосторожным словом можно было вновь уложить его в постель, а она надеялась, что он все же окончательно оправится.

- Я хочу объясниться, генерал,- продолжала она, садясь поодаль в кресло.Давеча вы сказали, что я вмешиваюсь в ваши дела и даже сравнили меня с человеком из охранки. Я хотела бы знать, действительно ли вы так думаете?

- Клавдия!

- Нет, генерал, не ищите уловок,- повысила она голос, следуя чисто женской логике говорить в споре с другим так, будто того, другого, рядом нет.Означают ли ваши слова то, что вы стали сомневаться в моей преданности, или что я вам больше не нужна, или недостаточно хороша для вас? Или это значит, что вам больше дороги прихлебатели, которые вас окружают? А, может быть, вы сомневаетесь в моей женской преданности?- глаза ее увлажнились, но голос звенел, как клинок.

"Вот это атака",- растерянно подумал генерал.

- Клавдия!- снова сказал он.

- Воля ваша, генерал, а только я почитала своей обязанностью, своим долгом и своим святым правом быть всегда подле вас, жить ради вас. Бог дал нам всего одного сына, и того вскоре отнял. И вы были мне всем - другом, господином, сыном, мужем. Наберитесь же храбрости, генерал, а я знаю, что вы человек безумной отваги, наберитесь храбрости и скажите... Впрочем, не надо ничего говорить, я уезжаю и пришла проститься!

Она это выдумала сейчас, и была рада этой выдумке! Генерал подошел к ней, грузно встал на колени и стал целовать руки жены.

- Прости меня, Клавдия! Прости! Судьба отвернулась от меня. На что тебе нужен старый генерал? Ты молода, красива, желанна, ты умна, ты богата, наконец. Будет лучше, если ты оставишь меня.

- Ах, Федор! Как можно так говорить! Были ли минуты в моей жизни лучше этой? Можно ли тебя променять еще на кого-нибудь?-губернаторша заплакала, и ее слезы были искренни.- Я, может быть, не все так делаю, как надо, но я женщина, я слаба, я не знаю жизни так, как знаешь ее ты.

- Я люблю тебя, Клавдия,- шептал он.

- Иногда, генерал,- ворковала она ласково,- иногда мне хочется вас убить.

- Вот как,- засмеялся губернатор и поднялся с колен. На лице его светилась благодарность.- И как?

- Кинжалом!

- Фу, как грубо,- продолжал он смеяться.- У меня достаточно всякого огнестрельного оружия.

- Именно кинжалом. Чтобы вы ощутили боль, чтобы я сама потом могла заколоться возле вас!

- Замечательно... Только - за что?

- А чтобы вы не принадлежали уже больше никому, ни другой женщине, ни вину, ни этим проклятым картам, ни наместнику, ни царю!

- Ты выражаешь мои тайные желания.

- Знаешь, о чем я подумала, раз наши желания совпадают? Нам, видно, уже не под силу поправить здесь положение. Бросим самолюбие, ложное чувство чести, подавай в отставку, прямо сейчас, сию минуту, и через несколько недель мы будем в Москве, а потом в нашем имении.

Это был точный ход. Ум этой женщины работал замечательно. Зная упрямство мужчин, их детскую доверчивость и детское самолюбие, она рассчитывала встряхнуть его именно таким образом, и не ошиблась.

- Уедем, обязательно уедем. Только вначале я должен выиграть,- возбужденно сказал губернатор.- Сегодня же направлю наместнику донесение и рапорт на князя Белобородова. Потом нужно будет провести разведку боем. Мы догоним этого Гачага Наби на любых горах. В конце концов, были у меня и не такие кампании.

- А может все же отставка, спокойная жизнь, любовь, друзья!

- Потом,- ответил генерал.- Все потом. А пока дело.

- Ты только, дорогой, будь осторожен. Ты благороден и полагаешь, что все вокруг тебя благородны. Я ничего плохого не хочу сказать, но намедни слышала ненароком, что наш врач плетет какой-то заговор. По нескольку раз в день ходит к Белобородову, его видели с "оком его величества". Мне передавали его высказывания в ваш адрес. Оскорбительные, я должна сказать. Впрочем, это не мое дело.

- Болтовня!- сказал генерал.

- Я тоже так полагаю, но вот ваш секретарь был свидетелем какого-то странного случая.

Генерал зазвонил изо всей мочи в колокольчик, потом распорядился разыскать и срочно доставить сюда секретаря. Не успел тот переступить порог, как Клавдия обернулась к нему и сказала спокойно:

- Его превосходительство сомневается в том, что врач наш, как его бишь... впрочем, это неважно, ведет себя неподобающим образом, действия его порочат имя губернатора и создают опасность его положению.

"Ошеломляющая, восхитительная наглость!"- подумал секретарь и принял игру.

- Да, ваше превосходительство! Я не буду говорить о его политических поползновениях, но сегодня я был свидетелем того, как врач позволил себе комплименты сомнительного свойства в адрес вашей супруги, и она при мне отхлестала его по щекам. Это была чудная картина!

- Что же ты молчала, Клавдия?

- Мне было неловко, генерал, и жаль человека, который по своему невежеству ломает собственную судьбу.

- Судьба его уже сломлена - сказал генерал, вновь берясь за колокольчик.

Глава тридцатая

"Я стал невольным соучастником Гачага Наби, - вспоминал впоследствии Рустам Али.- Почему я не выдал его друзей, а в чем-то и помог им, не знаю, не могу объяснить. Особой любви к господам у меня никогда не было, но и бедным я не сочувствую. Скорее всего я отношусь и к тем и другим, как отношусь к волку и антилопе; идет вечная, великая игра, которую в природе называют борьбой за существование, а в обществе - классовой борьбой. И слабый пусть сам пеняет на себя за свою слабость. Но мне симпатичен Гачаг Наби и его друзья, симпатичны, потому что не могут не знать, что они обречены на скорую гибель, и все же сражаются. Жизнью ради них я рисковать не стану, а помочь приятно.

Совершенно случайно я узнал вчера тайну Наби. Мне удалось выманить поздним вечером из дома дочь армянского купца. Смуглые женщины вообще ко мне неравнодушны, хотя сам я предпочитаю светловолосых. Вначале девушка жеманилась, но потом позволила увлечь себя к берегу реки, к густым зарослям, что находится между лесом и домом, где живет ключник местной тюрьмы.

Луна была прикрыта легкими облаками, ее рассеянный свет смягчил резкие черты лица девушки, и мне очень хотелось поцеловать ее полные губы долгим поцелуем, почувствовать, как трепещет в объятиях ее созревшее для любви тело. Я подбирался к своей цели как искусный вор: читал стихи, поглаживал ее густые волосы. В стихах она, конечно, ни черта не понимала, но в моем голосе было томительное желание, и она стала ему понемногу уступать, наконец мы, точно по сговору, внезапно приблизились друг к другу. Вдруг совсем рядом раздались мужские голоса. Тело девушки напряглось, она с непостижимой силой раздвинула мои руки, оттолкнула, юркнула в заросли - и была такова!

Делать было нечего, я стал прислушиваться. Говорили на смеси татарского, армянского и русского языков, но все три я знал достаточно хорошо и не упускал ни слова.

- Разве нельзя было поговорить в доме?- спросил голос с армянским акцентом. Кажется, это был ключник тюрьмы.

- Я всегда боюсь Айкануш,- возразил властно другой мужчина.

- Как тебе не стыдно, Аллахверди?- сказал ключник, это был точно он, у меня хорошая память на голоса.- Разве моя жена не заслужила вашего доверия, каждый день рискуя жизнью.

- Дело не в этом, Карапет. Женщина, она всегда остается женщиной. Завтра ее задержат на базаре, и она - в отместку ляпнет что-нибудь жандарму, чтобы позлить. И тогда все рухнет.

- Будто бы у вас не было времени, чтобы убедиться в ее преданности!обиженно проворчал ключник.

- Да успокойся ты, не время сейчас глупости говорить! Слушай меня внимательно. Час назад я виделся с Гачагом Наби!

- Он здесь?!

- Да, тише ты, ради бога! Да, здесь! Ему нужен точный план тюрьмы. Со всеми ходами и выходами. Состав тюремного гарнизона, количество оружия а, главное, местонахождение этого сыча - "ока его величества".

- Для чего это?- и дальше что-то испуганным шепотом, я не расслышал.

- Я всегда говорил, что страх с глупостью брат с сестрой!- повысил голос его собеседник.- У нас мало времени. Ты сейчас должен вернуться в тюрьму, и сегодня же осмотри все внимательно. Утром потолкуем.

- Я одного не понимаю,- обиженным тоном заговорил ключник.- Если Гачаг собирается совершить налет на тюрьму, то зачем нам тогда подкоп. Зачем подвергать ежедневно себя опасности?

- Как раз о подкопе... Гачаг Наби сказал, что мы медленно движемся вперед, и хотел было сам идти сюда. Мы его насилу остановили. Так что надо работать день и ночь.

С гор повеяло свежим предутренним ветром, облака стали рассеиваться, и полная луна озарила все вокруг белым светом. Мне до смерти захотелось увидеть того мужчину, которого ключник называл Аллахверди. Я раздвинул заросли, пробрался поближе к крутому берегу реки, но ветка, за которую я держался, хрустнула, и меня потянуло вниз. На счастье, ударившись об валун, я не попал в воду. Оправившись немного от испуга, раздирая одежду, я бросился бежать вдоль берега и через час, перепачканный, весь в ссадинах, но довольный собой, добрался до дома, разделся, ополоснул лицо и лег в постель.

Назавтра, сославшись на поручение генерал-губернатора, я велел приставу найти хоть из-под земли ключника Карапета и доставить его ко мне. Пристав оказался такой дубиной, что, встретив Карапета возле тюремной ограды, торжественно объявил ему об аресте и приволок полумертвого от страха ключника. Я обозвал пристава болваном - дурные привычки начальства заразительны - и прогнал его.

- Что, ключник?- спросил я.- Видно, нелегкая у тебя служба коль ты так исхудал?

- Где же быть ей легкой, ваше благородие,- ответил Карапет с дрожью в голосе.

- Чего ты боишься?- полюбопытствовал я.- Что тебя могут расстрелять или того, что ты не сумел предупредить своих друзей о твоем аресте?

- Много ли у меня друзей?- пытался усмехнуться Карапет, но губы ему не повиновались.- Я сам да моя жена - все мои друзья на белом свете.

- Так ли?-- улыбнулся я.- А капитан Кудейкин, твой хозяин, разве не друг он тебе?

- Как можно,- сказал Карапет, совсем сбившись с толку.- Он большой начальник. Я нахожусь у него в услужении. Завтра будете на его месте, я точно так же буду служить вам. Такова наша доля.

- Послушай, ключник,- сказал я как можно строже, хотя это удавалось с трудом,- не прикидывайся ягненком. Не может быть, чтобы у человека не было друзей, с которыми приятно прогуляться в полночь, поговорить о том о сем, поспорить, посмеяться.

- Ну, какие там ночные прогулки с друзьями,- опустив голову еще ниже, тихо ответил Карапет.- Ночью я на работе, всю ночь бегаешь от одной камеры к другой, днем еле ноги волочишь... А вы говорите, друзья, ночные прогулки.

- Как-то странно,- сделав озадаченный вид, воскликнул я.- Очень странно... Мне вчера ночью показалось. Нет, теперь вижу - это был не ты вчера... Кстати, а кто такой Аллахверди?

Так я его мучал, ожидая, когда, наконец, ему это надоест, и он, сорвавшись, станет посмелее. Я люблю человека, когда ему все надоедает: прежнее платье, прежние отношения, прежние привычки. Я заметил, что самые смелые поступки человек делает, когда ему все надоедает. Благословенно это человеческое качество!

- Что вы играете со мной в кошки-мышки?- заговорил Карапет, когда ему надоела собственная трусость.- Узнали что-то, так хватайте меня, бросайте в тюрьму, расстреливайте. Что вы издеваетесь надо мной? Вы совсем мальчишка, и не думайте, что я побоюсь вас!

- Наконец-то!- улыбнулся я.

- Только об этом прошу вас,- уже тише проговорил ключник. - Вы мою жену не трогайте! Мою Айкануш! Клянусь богом, она тут ни при чем, она ничего не знает.

- Не беспокойся, Карапет,- сказал я грустно, сам не знаю почему.- Я не знаю твоих друзей, не знаю, кто ты сам. Я тебя вызвал, чтобы допрашивать, но ничего так и не узнал, понял ты меня? Это первое. Второе: дай знать своим, что здесь живут русские, которых называют "новыми мусульманами". Это ваши настоящие друзья. Их не надо бояться! Помогите им перебраться к Гачагу Наби, а то здесь их могут арестовать. А теперь ступай, и никому ни слова о том, что я тебе сказал.

Карапет попятился вначале медленно, потом быстро повернулся и двинулся к выходу.

- Погоди,- крикнул я.- А что ты будешь делать с планом тюрьмы? Ты хоть знаешь, как его чертить? Ключник молчал.

- Послушай,- сказал я раздраженно.- Оставь свое упрямство, а то вместе помощи, закую тебя сейчас в кандалы. Так что будешь делать с планом?

-По правде говоря, я не знаю,- произнес он.- Никогда такими вещами не занимался, да и неграмотный я.

- Ну, хорошо, я помогу вам. Завтра вечером будь здесь часов в пять... Ступай, а проговоришься - пеняй на себя!

Самому мне до сих пор непонятно, с чего я вызвался помогать этим разбойникам! То ли скучно мне было, то ли симпатичны мне люди, которые хотят быть независимыми и смерть предпочитают рабству. Но как бы там ни было, а я тотчас же отправился к капитану Кудейкину. Мы много выпили, я постоянно хвалил его острый ум, редкую изобретательность, говорил, что ни разу не видел, чтобы тюрьмы содержались в таком порядке. Соблазнил я таким образом "око его величества", и тот повел меня по всей тюрьме, беспрерывно хвастаясь. Порядок у него и в самом деле был образцовый.

- Небось, "кавказская орлица" запрятана в самом надежном месте?

- Разумеется,- сказал капитан и испытующе посмотрел на меня.- Хотели бы посмотреть, как она устроилась?- задумчиво произнес он.

- Да нет,- ответил я, поняв его тон.- Мне это совсем ни к чему.

- Ну, вот теперь вы все видели, пора и отметить это!- сказал он, успокоившись.

Вечером, с трудом припоминая события дня после долгих возлияний с капитаном, я все же смог начертить более или менее сносный план тюрьмы. Единственное, чего я пока не знал, где содержат "кавказскую орлицу", но за это был спокоен. Как бы малограмотен ни был Карапет, если растолковать ему смысл чертежа, он угадает и покажет, в какой из камер находится эта великая бунтовщица.

Глава тридцать первая

Гачаг Наби не знал грамоты, никогда не держал в руках азбуки, но огромная ответственность, которую он чувствовал за тех, кого повел в бой против насилия, развила в нем самостоятельность ума; постоянная опасность выработала изобретательность, быстроту мысли и редкую осторожность, вернее сказать мудрость. Как ни торопили его близкие и наиболее горячие друзья с открытым выступлением против царских войск, как ни укоряли его иногда за дружеским застольем за нерешительность, он стоял на своем: восставшим нужно все время маневрировать, передвигаться, нанося удары то с одной стороны, то с другой. К началу осени Гачаг стал готовиться к переходу через южную границу. Скажем, что впоследствии это постоянное перемещение стало основой его тактики. Переждав зиму на юге, весной он возвращался в родные края, нагоняя ужас на местную знать, приводя в трепет войска и жандармерию, вселяя надежду в народ.

Об этом он говорил как раз с друзьями, когда со стороны Гёруса прискакал на взмыленном коне всадник, сподвижник Наби. Он отстранил часового, который пытался загородить ему вход, вошел в дом и, увидев людей, нерешительно остановился, переминаясь с ноги на ногу.

- Говори!- приказал Наби.- Здесь все свои.

Не вымолвив ни слова, прибывший снял папаху, разодрал, помогая себе белыми крепкими зубами, ее подкладку и, вынув оттуда вчетверо сложенный лист почтовой бумаги, подал ее вождю.

- Что это?-спросил Гачаг.

- План гёрусской тюрьмы!

- Спасибо,- воскликнул Наби, стремительно поднялся, подошел к связному и крепко обнял его.- Спасибо, друг!- повторил он. - Иди, отдыхай.

- Еще одно слово...

- Говори!

- Мне велено передать, что живущие в Гёрусе русские - Андрей и Людмила, которых в народе зовут "новыми мусульманами" - не враги, а наши друзья. Они хотят перейти на твою сторону, Наби, и ждут связи с тобой.

- Откуда эти сведения?- нахмурился Наби.

- Их раздобыл Карапет!

- Я не всегда ему верю!

- Не знаю, только Аллахверди просил передать, что эти сведения точные, и все в них правда!

- Ну, хорошо, хорошо,- озадаченно произнес предводитель.- Иди, отдыхай, вечером поговорим!

- Итак, друзья, дело, я думаю, решенное,- сказал он, когда связной вышел. - К концу месяца мы пройдем по южному склону, спустимся вниз и, обходя русских, уйдем к границе. Прикажите по всему отряду! Привести в порядок все оружие, починить одежду, подлечить, подковать коней. Мирмамед, ты хорошо разбираешься в картах. Начерти, как мы должны идти. Все на сегодня!

"Новые мусульмане",- думал он, оставшись один.- Кто они такие? Откуда? Что им за дело до нас? Ведь мы против их царя и бога. Не ловушка ли тут? Подумаем! Как они будут действовать, если это ловушка! Проникнут сюда, а дальше? Убьют меня! Но меня не так-то легко убить. У меня верный кинжал, верные друзья, верный Бозат! Поживут с нами, узнают, где находится отряд и затем, сбежав, передадут все русским. Но пока войска сюда дойдут, вместо нас останутся только пепел костров и бараньи кости".

Гачаг Наби выглянул наружу.

- Чего ты стоишь под дождем?- сказал он часовому.- Заболеешь, а мне больные не нужны. Встань хоть под навес... А сейчас разыщи Алова и скажи, что я его жду!

Алов пришел, как всегда; жизнерадостный, с хитрым блеском в глазах. Он говорил по тысяче слов в минуту, и нельзя было понять, шутит он, говорит правду или размышляет вслух.

Гачаг Наби рассказал ему последние новости, показал план тюрьмы.

- Толковый план!- сказал Алов.- Его составляли не наши люди! Какой-то, видимо, ученый человек. И почерк, смотри, какой - кругленький, чистенький, барский!

- Меня это и смущает!

- Я в этом не сомневаюсь,- рассмеялся Алов.- Ты не доверяешь и собственной тени...

- Не доверяю, потому что я всегда одного роста, а тень днем короче, вечером длиннее... Ты знаешь, как говорит народ.-"Не охаешь- не поверишь!" Мать мне как-то сказала, что, если ты подозреваешь в краже мать, то обыщи и ее.

- Это уж слишком, Наби,- покачал головой Алов.

- Говоришь, слишком? А знаешь, почему мы до сих пор держимся, почему нас всех не превратили в шашлык и не развеяли наш пепел по ветру? Потому что я не доверяю собственной тени. И как я могу доверять каким-то "новым мусульманам", если они приехали откуда-то, приехали из России, которая прислала сюда казаков, драгунов, артиллеристов, жандармов, сыщиков, чтобы поубивать нас, порасстрелять, посадить в тюрьмы. Всех до одного, всех, кто хочет свободы!

Алов почесал в затылке.

- Я их видел, этих "новых мусульман". С виду вроде приличные люди. Этот Андрей говорит по-азербайджански так, будто вырос здесь. Я думаю, надо рискнуть и поверить им, принять в отряд. Ты представляешь, что это для всех нас значит? Об этом узнают крестьяне, которые пока трусят, держатся за свой клочок земли, за свою нищету, не идут за нами. Они узнают и поймут, что раз русские стали переходить на нашу сторону, значит мы сильны, неуловимы и непобедимы. Узнают об этом и русские солдаты, и это попортит крови их начальникам.

- И что же ты предлагаешь?

- Я предлагаю наладить с ними связь, привести их сюда. Если они друзья будут друзьями, если враги - встретим их как врагов!

- И все же осторожность никогда еще не мешала, это родная сестра мудрости,- встряхнул черными волосами Наби.- Вот что! Зови-ка сюда братьев Тундж.

Братья-близнецы Тундж Мехти и Вели вполне оправдывали свои прозвища. "Тундж" означает бронзовый. Эти парни были так крепко и красиво сложены, отличались таким цветом лица, будто и впрямь были отлиты из бронзы. Их не трогали ни жара, ни холод, пули их обходили стороной; они были спокойны, сдержанны, молчаливы, держались с кем бы то ни было с редким-достоинством, а за обиды мстили хладнокровно и жестоко.

- План у меня вот какой. Вы - Алов, Мехти и Вели - идете в Гёрус,- сказал Гачаг Наби.- Алов, ты вновь прикидываешься нищим, стараешься еще раз узнать, кто и откуда эти "новые мусульмане", зачем им нужно связаться со мной и быть в нашем отряде. Вы, Мехти, ждете где-нибудь неподалеку. По сигналу Алова, когда русские не могут организовать погоню, вы проникаете в дом армянского купца, там, кажется, они живут, Алов? Да, к тому купцу - связываете осторожно русских, завязываете им глаза и везете к стоянке у скал. А здесь мы уж посмотрим, что они за люди!

- Не нравится мне все это,- вздохнул Алов.- Они хотят с нами быть вместе, а мы, будто разбойники, хватаем, завязываем глаза... А вдруг, этот русский начнет отстреливаться, положит нас всех, что тогда?

- Надо, чтобы он не отстреливался. Все!- отрезал Гачаг Наби. Оставшись один, он аккуратно развернул листок с планом тюрьмы, разгладил его и стал изучать, но сосредоточиться не мог: перед глазами его стояла Хаджар - в темной, сырой темнице протягивает к нему с мольбой руки. И вождь восставших думал с отчаянием, что ситуация почти безвыходная: напасть на тюрьму и погубить десяток лучших бойцов, самых преданных друзей, чтобы вызволить из беды Хаджар, или сохранить друзей и оставить на произвол судьбы в лапах палачей свою жену, подругу, "кавказскую орлицу".

Глава тридцать вторая

Вели и Мехти остались в пещере Диликдаша, а Алов, переодевшись вновь в бродягу, спустился в Гёрус. Побродив по базару с рассеянно-внимательным взглядом карманника и почувствовав окончательно себя нищим, нечистым на руку, продажным и хитрым, он отправился к капитану Кудейкину. Часа два проторчал у ворот тюрьмы, пока смог к нему пробраться.

367

- Что еще хочешь сказать?- спросил пьяным голосом капитан.

- Определите меня куда-нибудь в батраки!- взмолился Алов. - Милостыню никто не подает, неделю назад избили на базаре до полусмерти, пролежал в овраге два дня.

- В батраки!- засмеялся капитан.- А не хочешь ли ты быть генерал-губернатором или наместником? Или самим царем? Почему бы и нет - езжай прямо в Петербург, или, как вы его кличете, в Фитильберг, и попросись во Дворец, может, не выкинут тебя оттуда. Надо же, слово какое, Фитильберг! Дикарями вы были, дикарями помрете. И не своей смертью помрете, это я тебе обещаю.

- Я бы помог вам все разузнать,- противно кланяясь, шепелявя губами, пуская слюну, бормотал Алов.- Я мог бы следить за русскими, которые живут в доме армянского купца. Никто не подумает, что я смогу следить. Все знают, что я пьяница. И нищий.

- В дом армянского купца?- задумчиво произнес капитан.- Ты знаешь, а ты не такой дурак, как я погляжу. Поживешь там несколько дней, обчистишь купца и ищи тебя потом!

- Клянусь аллахом, нет! Ну, куда мне бежать? Кругом ваши солдаты, заставы. Да и немолод я уже, и болен. Мне бы только кусок хлеба и ночлег.

Алов пригнулся, схватил руку капитана и стал ее лобызать, отчего тот поежился, вырвал свою ладонь и принялся обтирать ее платком, смоченным водкой.

- Ладно,- сказал он.- Пойди к купцу, скажи я велел взять тебя в батраки. Да смотри, не валяй дурака. Каждый вечер будешь приходить сюда и сообщать, кто был у русских. О чем говорили. Понятно?

- Спасибо, спасибо,- зашепелявил, Алов, пытаясь вновь схватить руку капитана, но тот его свирепо оттолкнул и прогнал прочь.

Купец был не очень доволен поручением капитана, но не устоял перед дармовым работником, согласным за кусок хлеба и похлебку выполнять черную работу по дому. Кроме того, был уверен, что этот нищий - очередной соглядатай и не брать его, значило - рассердить "око", а сердить не имело смысла. Купец вошел в сарайчик, вынес оттуда старую одежду и бросил ее к ногам Алова.

- На,- брезгливо сказал он.- Хоть немного прикрой срам. А то соседи скажут, что я мучитель, безбожник.

Алов, прирожденный разведчик, прекрасно играл свою роль. Исполнял самую грязную работу, но не очень охотно, зато старался всякий раз есть жадно, чавкая, задыхаясь от спешки, так что со стороны и догадаться ни о чем было нельзя. Как он берег одежду, которую ему дал купец и которая была ничуть не лучше его прежней: неся к реке помои, он старался отодвигать от себя подальше грязный ушат1, словно боялся замарать обновку. Испачкавшись, нищий бросал все и начинал усердно чистить, тереть рукав или подол, не обращая внимания на крики купца и старшего слуги.

- Интересный экземплярчик!-сказал Андрей Людмиле, рассматривая нового батрака.- Какие только причудливые характеры не создает жизнь... Смотри-ка на него, как он крутит ручку колодца! Господи, вид - как у министра иностранных дел.

- Нет, Андрей,- ответила Людмила.- У меня все время впечатление, что перед нами актер, изображающий отщепенца. Посмотри он все утрирует, все делает выпуклым. Каждое движение что-то означает. У обыкновенных людей, живущих не на сцене, все не так.

- Боже,- произнес Андрей.- Как я люблю тебя. Я так люблю тебя, что мне скорее хочется под пули. Чтобы быстрее кончилась эта мука одиночества и неразделенности.

- Опять ты за свое!- сказала она с укором.- Разве Зубов не был нашим другом? Разве он не погиб благородно? И если я лишилась чувств тогда, то лишь по этой причине.

- Прости,- смущенно произнес Андрей.- Нервы у меня не выдерживают. Эта неизвестность гнетет. Надо что-то предпринимать, чтобы выйти на отряд Гачага Наби, но что - я пока не знаю. Наши новые знакомые из местных заладили как фонограф: ничего не знаем, ничего не слышали, ничего не можем узнать... Черт! Посмотри-ка, этот нищий направляется в нашу сторону! Вшей наберем сейчас!

Они отодвинулись немного в сторону, чтобы пропустить батрака, но тот, неожиданно пошел прямо на них, столкнулся с Андреем, выронил глиняную миску с отрубями, испачкав платье Людмиле.

- Что же ты так, брат?- досадливо хмурясь, спросил по-татарски Андрей.

Алов нагнулся поднимать миску и тихо, но так, чтобы его услышали, сказал:

- Я от самого Гачага Наби. Хочу вам помочь. В полночь не запирайте своих дверей! Я приду и все расскажу. А теперь ударьте меня по лицу! Ну, скорее же, купец смотрит!

Андрей неловко ткнул кулаком в скулу Алова и, хотя это был легкий и безболезненный толчок, батрак упал, затем поднялся на колени и, ползая в ногах господ, начал обтирать подол платья Людмилы. Она брезгливо оттолкнула его ногой и пошла в дом.

- Я была уверена, что это не нищий, а гениальный актер!- сказала она с радостным возбуждением.- Видишь, женщины гораздо проницательнее мужчин!

- Так-то оно так,- задумчиво сказал Андрей.- Но это великий актер по нужде, а кто знает, какая у него нужда. Не перехитрил ли он нас?

- Поглядим ночью,- сказала Людмила.

Поразительно мог преображаться Алов! Он был в тех же отрепьях, но плечи его распрямились, лицо посветлело, а в глазах светились искорки, движения его были сдержанны, но не скованны. Андрей сразу успокоился и поверил, что перед ним не сыщик, а действительно человек от Наби. Почему-то он его людей представлял себе именно такими.

- Доброй ночи,- сказал Алов.- Меня называют Алов. Это означает по-нашему пламя. Меня послал к вам сам Наби, разузнать, откуда вы, правда ли ходят слухи, что вы -"новые мусульмане" и хотите быть вместе с нами.

- Садитесь! Нет, не сюда, вот сюда, здесь будет удобнее,- сказала Людмила.

Алов рассказал своим новым друзьям о Гачаге Наби, не называя его местонахождения, сообщил, что слухи о русских, которых называют "новыми мусульманами", порадовали народ и людей Наби. Их вождь хотел бы познакомиться с этими благородными русскими, но не знает пока, добрые ли у них намерения, с какой целью они хотят встретиться с ним. Если добрые, то он рад гостям, примет их как самых близких друзей; если они таят тайный умысел, то лучше сразу признаться, потому что законы мести у них суровые, и ни один обидчик до сих пор еще не ускользал от них.

- Это хорошо, что вы так откровенны, Алов!- сказал Андрей. - Мы чувствуем, нам не все доверяют, хотя и проявляют большой интерес к нашей жизни.

Барон объяснил Алову, что они никакие не "новые мусульмане", что просто не имеют права называться так, они даже, можно сказать, не христианской веры, поскольку не верят в существование бога.

- Как же можно не верить в существование аллаха?- спросил настороженно Алов.- Ведь все зло на земле от безверия.

- Это длинный разговор,- улыбнулся Андрей.- Мы не новые мусульмане, мы... мы, может быть, новые люди. Как и вы. Как бы тебе это объяснить? Твоего деда угнетали, отца тоже, а ты явился на свет и не захотел больше терпеть это. Выходит, ты уже новый человек. Так и мы. Мы не хотим, чтобы нас лишали свободы, чтобы распоряжались нашими судьбами. А когда так думаешь, все равно кто ты - христианин или мусульманин.

- А как вы так быстро выучились нашему языку?

- Ну, не так уж и быстро. Видишь ли, я много скитался по свету и так однажды случилось, что пришлось научиться турецкому языку. А ваши языки похожи. Только у вас мягче. Словно вы не разговариваете, а стихи читаете или поете. Вообще, народ вы очень талантливый.

Польщенный Алов поднялся, прошелся по комнате и остановился у горки книг, лежащих на столе.

- Как много книг!- сказал он, но дотронуться до них не решился.

- Это совсем не много,- улыбнулась Людмила.- Это очень мало.

- А о чем написано в этих книгах?

- Обо всем, Алов. О нашей с тобой жизни, о том, как появилась земля, мы, люди, о добре и зле, обо всем.

- А я вот читать не умею,- вздохнул Алов.- Трудно научиться?

-Совсем нет. Скоро ты сам поймешь и читать будешь не хуже нас.

- Нет уж,- ответил грустно Алов,- не читать нам. Я знаю, что рано или поздно меня ждет пуля.

Он сказал, чтобы Андрей и Людмила были готовы в дорогу, что, видимо, завтра придут его друзья и проводят их до самого Гачага Наби.

- Боюсь, дорога будет для вас неудобной, но потерпите, раз уж решились быть с нами.

Алов попрощался и бесшумно вышел.

- Какой славный парень,- сказала Людмила.

- Парень как парень. Его украшает, что он вкусил немного свободы и сражается за нее. Другого назначения у человека, наверное, и нет!

Он попытался было осторожно обнять Людмилу, но та слегка покачала головой, выскользнула из его рук: "Не время, Андрей, пока не время. Дай мне еще срок!"

Глава тридцать третья

От ушедших в Гёрус третий день не было никаких вестей. Гачаг Наби не находил себе места. Будь он проклят! Как можно было поверить в эти сказки о "новых мусульманах"!? Как он мог дать обмануть себя, он, всегда гордившийся своей мудростью и осторожностью? С каких пор русские бросают все у себя на родине, едут сюда, чтобы обратиться в их веру, да еще воевать против своих же единоверцев. Какое затмение на него нашло, когда он отпустил из отряда своих лучших людей?

Их, верно, уже ждали, забрали тут же, а сейчас пытают. Конечно, ни слова не промолвят их уста, даже если будут живьем резать на куски! Но кому нужны эти бесполезные жертвы! Он тратит силы на пустяки. Он теряет лучших людей из-за мелочей. Эту ли судьбу он ждал, когда поднимал народ. В этом ли его, внушенное аллахом еще в детстве, назначение?

Он же помнит свой первый вещий сон, когда ему явился пророк, грозный ликом и потряс его громовым голосом: "Сын мой, сказал он,- беда надвигается на землю. Сильные обижают слабых. Слезы матерей и детей льются реками. Кровь омывает вашу землю. Пришельцы попирают ваши законы, крадут ваших жен и сестер, они убивают вашу веру, глумятся над вашими обычаями. Я послал тебя в этот мир, чтобы ты огнем и мечом восстановил справедливость и восславил меня своими доблестными подвигами. Встань и иди к народу, и он пойдет за тобой. Убивай сильных и жалей слабых и сирых. Я тебе дам храброе сердце, могучую силу, я тебе дам женщину, равной которой нет в подлунном мире, и я тебе дам коня, с которым не сравнится никакая птица, никакой ветер. Иди, сын мой, в этот мир, и пусть алое зарево справедливой мести охватит его!"

Много воды утекло с тех пор. Аллах дал ему храброе сердце, могучую силу, он дал ему женщину, равной которой нет в этом подлунном мире, он дал ему коня, с которым не может сравниться ни птица, ни горный поток, ни ветер. Аллах дал ему верных друзей. Что он, Гачаг Наби, сделал с этими сокровищами? Храброе сердце его стало нерешительным, могучая сила дремлет у теплого костра, лучший конь в мире стоит на привязи, а лучшая в мире женщина томится в темнице! В дверях возник Мирмамед.

- Наби,- сказал он, - есть слух, что по дороге к Гёрусу идет небольшой отряд казаков, везут продовольствие для русских. Разреши мне взять двадцать человек!

- Нет,- сказал гневно Гачаг Наби.- Нет! С сегодняшнего дня ни одного набега мелкими отрядами и по мелким случаям... Передай приказ: ни одному без моего разрешения из лагеря не выходить. Всех, кто вернется, никуда не выпускать. Когда все соберутся вместе, будет большой военный совет. Я все сказал, ступай.

- Я понял, Наби!- ответил Мирмамед и вышел. В пещере Диликдаша тем временем "бронзовые братья" на .чем свет стоит кляли Алова, его выдумку про "новых мусульман".

- Ни слуха ни духа. Я всегда говорил, что Алов, хоть и храбрый воин, а болтун,- говорил Мехти.

- Действительно, третий день и ничего. Что он там делает, хотелось бы мне знать? Может, слетать мне в Гёрус, на месте поглядеть в чем дело?- спрашивал Вели.

- Сцапают!

Мехти был старше брата на полчаса и поэтому пользовался у младшего непререкаемым авторитетом.

- Мехти, а во что верят христиане?

- В бога!

- Это я знаю! А какой он? Раз он разрешает есть свинину, пить вино, ходить женщинам с непокрытой головой, то какой же, это бог?

- Послушай, отстань,- прикрикнул Мехти, и младший, обидевшись, ушел в темный угол пещеры и принялся чистить уже трижды чищенное с утра ружье.

Мехти, не обращая внимания на детскую обиду брата, стал думать, как поступить дальше. Появляться в Гёрусе, конечно, опасно. Но нужно узнать, что сталось с Аловом, помочь ему, если он попал в беду. И потом, у них есть приказ самого Гачага Наби, и, не выполнив его, лучше не возвращаться. Просидев в неподвижности с час, Мехти поднялся, окликнул брата и сказал, что в любом случае им надо ночью побывать в Гёрусе.

Глава тридцать четвертая

Придя к "оку его величества" с очередными сведениями о поведении "новых мусульман", Алов улучил момент и сказал Карапету, чтобы тот дал знак Мехти, что можно приходить сегодня ночью за русскими. Карапет, обманув под каким-то предлогом капитана Кудейкина, вечером пришел к пещере Диликдаша, но ему сказали, что братья куда-то исчезли.

Мехти и Вели действительно пробрались к окраинам Гёруса, залегли здесь, дожидаясь, пока совсем не стемнеет. К их счастью, луна скоро спряталась за густыми облаками, и их обступила черная мгла. Пора было двигаться в город, но тут выяснилось, что они и .не знают куда идти и что, собственно, делать. Кругом понаставлены русские часовые, где этот дом проклятого армянского купца, неизвестно.

Между братьями началась долгая перебранка. Вели робко, правда, но валил все на Мехти, который договаривался с Аловом сам о месте встречи, но, выходит, так и не договорился.

- Все ты!- сказал Мехти.- Пристаешь с дурацкими расспросами. Ну, что ты привязался к русскому богу? Что он тебе - родственник, что ли, что ты постоянно расспрашиваешь о нем!

- Подожди, Мехти!- вдруг воскликнул Вели.- Кажется, когда вы говорили с Аловом, речь шла о какой-то чинаре на южной дороге.

- Теперь ты будешь спрашивать, что такое чинара, почему она растет, кто ее посадил.

- Нет, поверь мне, брат! Вы говорили о какой-то чинаре. Не поискать ли нам ее?

Мехти, ворча, согласился. Они исходили и исползали верст с десять, пока, наконец, действительно не обнаружили пыльную дорогу, а потом и густую чинару, росшую особняком на обочине. Из-за ее ствола появилась вдруг могучая человеческая фигура. И Вели тут же вскинул ружье, но Мехти дернул его за ствол и повалил брата на землю.

- Тихо,- шепнул он с яростью.- Ты что, на куропаток охотишься, дурень!

Человеческая фигура постояла немного неподвижно, затем братья услышали мужской голос: "Мехти, ты здесь, Мехти?" - позвал он.

- Это шайтан!- зашептал Вели.

- Молчи, пусть еще что-нибудь скажет. Может, это Алов.

- Алов не такой большой!

- Мехти,- снова позвал голос, уже громче и нетерпеливее.

- Здесь я,- откликнулся Мехти.

- Вы что одурели совсем что ли? Еще бы к утру явились! Скорее. Меня уже хватились, наверное.

Но дом спал. Только в окне комнаты Андрея трепетала близко поднесенная к стеклу свеча.

- Вход вон оттуда,- шепнул Алов.- Будьте осторожны, не свалите что-нибудь по дороге. Перебудите весь Гёрус. Много времени на разговоры не тратьте. Русские уже собрались и ждут. Пойдете вон в ту сторону прямиком, входите в лес и идите мимо "верблюжьей шапки". Там будут вас ждать наши люди с конями.

- Мы должны связать русских и завязать им глаза.

- О аллах!- воскликнул Алов.- Для чего связывать их, они же друзья.

- Так велел Гачаг Наби!- сказал упрямо Мехти.

- Так велел Гачаг Наби!- эхом повторил Вели.

- Шайтан с вами! Делайте, как лучше вам. Только убирайтесь отсюда поскорее! Через час я подниму шум!

- Это еще зачем?- спросил Мехти.

- Скорее, ради аллаха, так нужно.

Он скрылся в темневшем справа сарайчике, а братья осторожно, крадучись вошли в сени, а оттуда в приоткрытую дверь комнаты Андрея. Русские сидели, одевшись, на краешке дивана, и тут же вскочили на ноги, увидев гостей. Андрей поднял пистолет.

- Пистолет на пол!- шепнул Мехти.- Если вы хотите уйти с нами, слушайтесь во всем и не упрямьтесь. Мы должны вначале вас связать.

- Это еще что за новости?- спросил тихо Андрей.- Мы

что, воры или разбойники?

- Так нужно, такова воля Гачага Наби. А это закон для нас.

- Хорошо,- произнес Андрей спокойно.- Я дам себя связать, но к женщине вы не прикоснетесь.

Голос его был властным, и братья тут же согласились. Андрею связали руки и ноги, завязали глаза. Мехти кряхтя взвалил на плечи Андрея, а Вели взял беспомощную Людмилу за руку, и они вышли. Через полчаса ходьбы Мехти стал жаловаться, что Андрей тяжелый, как медведь. Вели ответил, что женщина тоже все время спотыкается, мука одна идти так.

- Не убежите?- спросил Мехти у Андрея. Тот рассмеялся.

- Для чего бежать и куда? Обратно домой? Но мы сами ушли оттуда.

- Ладно,- сказал Мехти, которому до смерти надоела его ноша. - Развяжем. А это что?- спросил он, увидев в руках Людмилы связку книг.

- Книги!

- Ну, вот еще. Вы что, в медресе собрались, что ли? Дай-ка.

- Он выхватил книги и отшвырнул их прочь.- Теперь скорее - вон туда.

Беглецы вовремя заторопились. Едва они углубились в лес, со стороны Гёруса послышались выстрелы, ржанье лошадей. Вышла из облаков предательская луна, и каждый камешек на дороге стал виден как днем.

Поднявшись немного вверх по узкой тропинке, путники спрятались в зарослях передохнуть. И тут братья не выдержали и стали задавать вопросы. Кто они, откуда, кем друг другу приходятся, почему их зовут мусульманами. Андрей отвечал один, объяснял все подробно и очень охотно, чувствуя как все его тело пронизывает диковинное ощущение полной свободы и в жизни начинаются огромные перемены, которых он давно ждал.

Глава тридцать пятая

На следующий день вечером секретарь генерал-губернатора, верный своей многолетней привычке, записывал свои впечатления.

"Ночью я услышал на улицах какой-то переполох. Мне не спалось, я оделся и вышел. Возле дома армянского купца толпились солдаты, потом прискакало еще трое казаков. В комнате Андрея и Людмилы горели свечи. Я прошел вовнутрь.

Взбешенный капитан Кудейкин расшвыривал ногой валявшиеся книги, одежду, пытался вспороть ножом обшивку дивана. Поодаль стояли купец и нищий, которого я видел у капитана.

- А!- сказал "око его величества", увидев меня.- Можете меня поздравить. Я сделал невероятную глупость. Эти русские сбежали.

- От кого сбежали? Помнится, никто их под стражей не держал.

- От меня сбежали. Вчера мне точно стало известно, что это террористы из "Русской вольницы". Их по всей России ищут, по ним виселицы плачут. Пожадничал я, пожадничал, опростоволосился!

- О чем вы, капитан? - спросил я наивно.

- Пожадничал я! У-у-у, попадись мне они сейчас в руки. А ты, оборванец, смеешься? - повернулся он неожиданно к нищему.

- Никак нет, я не смеюсь, ваше благородие, - сказал нищий, и мне показалось, что он действительно исподтишка скалит зубы.

- Не смеешься?! Оборванец! Ты кого хотел обвести вокруг пальца?

Кудейкин ударил кулаком нищего, и я понял, какой страшной силой обладает его худосочная на вид рука. Нищий упал, но поднялся.

- Коваль! - крикнул в сени Кудейник. - Взять негодяя! И ты тоже прочь, бестолочь.

Нищего увели, купец незаметно исчез. Капитан устало сел на диван и сказал грустно:

- Когда-то я был близок к хорошей карьере, но упустил нужных людей. Вот теперь во второй раз точно так же. Судьба, это судьба. От нее не уйдешь.

- Объясните, собственно, что случилось, капитан?

- Вчера ко мне пришло секретное предписание. В нем сообщалось, что Андрей и Людмила, по всей видимости, террористы, в прошлом году неудачно покушавшиеся на государя императора. Мне было предписано усилить за ними наблюдение, ни в коем случае не допускать их выезда из этого проклятого города.

- Разве так трудно было это сделать вам, с вашим опытом?

- Говорю же, я пожадничал. Я рассуждал так. Чем секретнее предписание, тем больше людей о нем знают на базаре. Следовательно, прежде чем оно дошло до меня, найдутся сообщники этих преступников и появятся здесь предупредить их. Я хотел арестовать и их заодно, получить награду и повышение, наконец. И вот что вышло.

- Капитан, я не узнаю вас, - воскликнул я на этот раз с неподдельным изумлением. - Зная обо всем этом, вы тем не менее не приняли мер предосторожности? Не выставили охрану, не усилили патруль?

- Я все сделал, как надо, в этом будьте уверены. - Капитан встал, взял графин с водой и жадно отпил несколько глотков прямо из горлышка. - Но дурное стечение обстоятельств. Я распорядился расставить караулы, но предупредить об этом полковника не сумел. Я не нашел его. Они все где-то бражничали. Возвращаясь с пирушки, полковник был навеселе, заметил караулы, узнал? в чем дело, и велел идти солдатам спать. При этом так орал и грозился меня завтра же привлечь к трибуналу за самовольство. Теперь я пропал. Этого мне не простят. Я вас умоляю, устройте мне завтра аудиенцию у генерал-губернатора. Вам же ничего не стоит, а у меня решается судьба.

Мне стало жаль сыщика. Я представил себе, как ему жилось тяжко. Сколько ненависти к себе он испытывал, сколько презрения. Его никто не любил, даже женщины, которые могут прощать мужчинам самые отвратительные черты характера. Виновен ли он в этом? Вряд ли. В другое время при других обстоятельствах он был бы нужен, вероятно, своим острым умом, энергией и был бы полезен людям. Но русскому правительству нужны такие люди, и чем больше, тем лучше. И, на беду свою, Кудейкин был с рождения с червоточиной подлости.

Назавтра с утра капитан был у меня. Он выглядел утомленным, заискивал, это был уже не тот человек, который внушал вместе с гадливостью и ужас. Осталась одна гадливость. Я никак не мог попасть к генерал-губернатору. Мне очень хотелось устроить им эту встречу, любопытно было, о чем и как пойдет у них разговор. Но у генерала с утра сидела его жена. Я поражаюсь тому, как можно целыми днями муссировать одно и то же. Вначале генерал держится с гоголем, говорит, что прибыл сюда покончить с мятежниками, удалить от дел краснобая Белобородова, и он это сделает, а уж затем подаст в отставку, докажет наместнику, что не его беспомощность, а старческая немощь самого наместника привела к столь плачевному состоянию Гянджинскую губернию и весь Кавказ. Губернаторша старательно разжигает в муже этот воинственный дух, предлагает свои планы, среди которых склонение на свою сторону "кавказской орлицы", имитация ее побега, погоня, захват ее вместе с мужем и прочая дамская чепуха.

Понемногу генерал утомляется, силы его оставляют, и он начинает раздражаться на весь белый свет, видит во всех предателей и сыщиков, в сотый раз рассказывает, как его унизили и оскорбили у наместника, жалуется на свою болезнь, кричит на жену, подозревает ее в измене супружеской верности. Потом она плачет, а он просит у нее прощения, просит бросить его, старого дурака, и жить своей молодой жизнью, наслаждаться любовью и своей красотой, потом они замолкают и начинают целоваться и, осчастливленный, генерал ложится спать. А проснувшись, он снова зовет ее, попрекает врачом, который не стал бы ни с того ни с сего делать ей сальные комплименты и гнусные намеки, что она, видно, подала повод, если не больше, и все начинается сначала.

Но на этот раз генерал, видно, чувствовал себя очень вялым. Обычная процедура беседы с супругой нарушилась. Услышав о капитане Кудейкине, он махнул рукой и сказал грустно: "Никого не хочу видеть. Никого".

Глава тридцать шестая

О, Хаджар, дочь Ханали! Народ складывал о тебе песни и легенды уже при твоей жизни! Ты всколыхнула горячее сердце всего Кавказа. Народ создал облик кавказской орлицы, а грузинские художники воплотили его в красках, и портрет твой разнесся по всей земле, радуя сердца бедного люда, восхищая мужчин, вызывая нежность в женщинах. И там, высоко в зангезурских горах, мужественные люди, очерствевшие в боях, закаленные в опасностях, ежедневно рискующие жизнью ради народа, наливались силой, слыша твое имя. Ты вела их на подвиги. Ты была им матерью, сестрой, подругой!

Рожденная на земле своих предков, впитавшая вместе с молоком матери мудрость народа, его мечту о свободе, ты выросла непокорной и непокоренной. Вопреки шариату, который повелевает женщине жить в темнице чадры, ты сбросила ее и явила миру свой прекрасный лик, одухотворенный веянием свободы. Ужаснулись богатые, ужаснулись ахунды, но народ не ужаснулся, народ, воспитанный в повиновении аллаху, не осудил твоего открытого лица, увидев в нем свет надежды на лучшую жизнь, правду, любовь. На пути твоем встретился статный юноша со жгучими, как уголь, глазами, могучий, словно дуб, ласковый, словно нежный весенний ветер, мудрый, как вековые снежные вершины, гордый, как орел, быстрый, как лань, глубокий, как горные озера. Ты отдала ему свое сердце и ни разу об этом не пожалела.

Вам было хорошо вдвоем. Мир переставал существовать для вас, когда вы бродили в рощах, когда вы шептали друг другу заветные слова любви. Вы были созданы друг для друга и не мыслили ни дня в разлуке. В минуты грусти ты утешала его лаской женщины, он дарил тебе свое мужество. Если бы не было на земле несправедливости, кровавых войн, если бы люди были братьями, как это записано в Коране, если бы каждый был хозяином своей судьбы, сколько счастья бы вы принесли друг другу, и не было бы конца этим безмятежным дням, наполненным светом любви. Но он, твой избранник, оглянулся вокруг, и мраком наполнилось его сердце. Он увидел бесчестье, он услышал стон народа и за плакал от горя и жалости к людям. И, утерев слезы обиды и горечи, он поклялся мстить врагам, принести на землю свободу, справедливость, счастье. Он сел на могучего коня, кинул клич вокруг и повел храбрецов в горы, вселяя в богатых ужас, сея кругом семена справедливости.

И рядом была ты, Хаджар, дочь Ханали! Ты не оставляла его ни на минуту, разделяя с ним трудности походной жизни, опасность, заживляя его раны, давая мудрые советы.

День и ночь здесь не отделены друг от друга. Время бежит, словно тихая черная река. Откуда в тебе, женщине, столько стойкости, почему не вянет, а расцветает твоя красота, почему все больше и больше в твоих глазах гордости и ненависти к врагам? Неужели тебе, тонкостанной, юной, отпущено столько сил природой?

А, может быть, силы твои в том, что ты сердцем своим связана с сердцем своего любимого, великого Гачага Наби, что все существо твое связано с народом, с его мощью, как чинара связана могучими корнями с толщей плодородной земли?!

Глава тридцать седьмая

Внешне между повстанцами и царскими властями словно установилось негласное перемирие. Наместник, министр, генерал-губернатор, князь Белобородое, капитан Кудейкин, десятки офицеров, тысячи солдат царской армии ждали, какой шаг предпримет Гачаг Наби, надеясь, что ничего серьезного так и не произойдет, все образуется само собой, сойдет на нет.

Повстанцы готовились к крупным маневрам. Большой совет отряда решил уходить на зиму на тот берег Араза и оттуда тревожить угнетателей, а к следующей весне снова вернуться в Зангезурские горы. У них не было другого выхода. К большой войне они пока не были готовы, маленькой не хотели. Оставалось одно, решить, как теперь быть с "кавказской орлицей", Хаджар, дочерью Ханали.

Взглянем еще раз на эту картину, представим себе, как и чем жили люди, захваченные этими событиями. Утомленный бездеятельностью министр отдавал ненужные распоряжения, не подозревая, до какой степени он осточертел окружающим, так же, как надоел своими бесконечными каламбурами, цитатами из древних авторов. Наместник плел интригу мелкими стежками, запутывая министра, расправляясь с непокорными, отсылая в Петербург письма с баснями о решительных победах.

Не было в живых уже грузина Сандро, жестокого Рябова, полковника Зубова, над их неизвестными могилами кружился ветер, души витали неизвестно где. Крестьяне и мелкие ремесленники передавали из уст в уста легенды о подвигах Гачага Наби, восхищались им, но бросить надоевшую им долю, клочок земли, кузнечные меха, полуразвалившиеся хижины не решались, и тянули по-прежнему свое ярмо, надеясь, что лучшие перемены придут сами собой, со стороны.

Бессмысленной деятельностью кипел Гёрус. Сменялись один за другим военные караулы, казачьи разъезды гарцевали в окрестностях города, местные жители, те что побогаче и познатнее, сидели в чайхане и судачили. Генерал-губернатор вел свои нудные разговоры с женой; она, не понимая, как выбраться из сложившейся ситуации, оскорбленная и униженная врачом, терялась в тоске. Секретарь наблюдал, посмеивался, писал дневник, понемногу помогал повстанцам.

Перепуганный случившимся, капитан Кудейкин наотрез бросил пить, ходил бледный, торжественный, ввел в тюрьме еще более жесткий режим, гонял солдат тюремного гарнизона по плацу, посещал губернатора, сообщая ему о все новых несуществующих событиях, подтверждающих, что против генерала был организован зловещий заговор, который теперь, слава богу, раскрыт.

Алов, неожиданно попавший в царскую темницу, прикидывался на допросах жалким дурачком, человеком жадным, мерзким, и это ему удавалось. Карапет, полностью завоевавший доверие капитана Кудейкина, грозно гремел ключами, бранился матом, раздавал для виду зуботычины заключенным, а тайком помогал им и, в первую очередь, - Хаджар и Алову.

Армянский купец, в доме которого жили Андрей и Людмила, в несколько дней постарел, потому что "око его величества" таскал ежедневно его на допросы, а потом стал требовать, чтобы на допросы ходила его дочь. Возвращалась она всякий раз часа через два и заплаканная.

В доме ключника гёрусской тюрьмы рыли пшеничную яму. Айкануш перестала ругаться с воображаемыми землекопами, да и те так устали, что, не обращая внимания ни на что, несли и несли мешки с землей к реке, сбрасывали и, не отдыхая, возвращались обратно. Аллахверди и Томас наткнулись на выступ скалы, промучались с ним несколько дней и решили обойти его, а там песок, который осыпался, тек, и подземный ход грозил в конце концов обрушиться.

Гачаг Наби запретил всякие налеты на помещичьи угодья, ввел строгую дисциплину в отряде, велел готовиться к большому походу. День и ночь осаждали его думы о Хаджар, и он, оставшись один, разворачивал перед собой план тюрьмы, начерченный незнакомым ему Рустамом Али и думал о набеге на тюрьму. Он был готов к тому, чтобы совершить нападение, но хотел, чтобы его сподвижники на этом настояли. Сам говорить об этом он не мог, так как речь шла не только о "кавказской орлице", ставшей давно для народа символом свободы, но и о его жене.

А налеты на поместья все же продолжались. Группы хорошо вооруженных, дерзких всадников внезапно появлялись в поместьях, грабили богатеев, щедро делили добычу между крестьянами и уносились как смерч. Набеги напоминали обыкновенный грабеж. Власти продолжали приписывать это "бандитам" Гачага Наби, но к своему изумлению, один из главарей очередного набега оказался сынком шушинского ахунда. Скандал замяли, сыскная служба оказалась в тупике. Разбойники мерещились всюду.

Странно, но и в такой обстановке продолжалась жизнь. Крестьяне заканчивали полевые работы, подсчитывали убытки, хоронили умерших от непосильного бремени, повитухи принимали роды, начались осенние свадьбы. Имущие, понемногу свыкаясь с повседневной опасностью, обирали до последней нитки бедный люд. Чиновники, словно им предстояло еще жить вечность, набивали карманы: составление каждой бумаги подорожало почти в десять раз. И своим чередом шла вечная игра любви. В соседнем с Гёрусом селении отец, пожилой мусульманин, не из бедных, застрелил свою дочь, застав ее в лесу с русским казаком.

В освободительных движениях есть своя логика. С самого начала все знают, что бунтовщики обречены на гибель. Знают это и сами повстанцы. Нельзя об этом не знать, когда против тебя стоят не только регулярные войска с пушками, хорошо обученными воинами, не только умелые военачальники, не только сам государь император, но и само время, мудрое время, определяющее ход поражений и побед.

Но несмотря на это, именно обреченные на гибель повстанцы чувствуют себя победителями, а верха, подавляющие один очаг бунта за другим, втайне считают себя проигравшими. Грозное веселье царит в повстанческих лагерях и тревожное беспокойство в особняках богатых людей. Кто знает, чувствует ли каждый отдельный человек, что принадлежит истории, а история всегда на стороне угнетенных.

Такими были мысли Андрея, когда он, вскочив в седло, поскакал вслед за новыми друзьями, которые вели его к Гачагу Наби. И теперь ему казалось, что холодность Людмилы, которую он всегда ощущал, не так страшна, что можно прожить счастливо и без любимой женщины, когда есть цель - закончить свою судьбу на взлете, в миг постижения истинной, ничем не стесненной свободы.

Глава тридцать восьмая

Гачаг Наби, присев у камня и потеплее закутавшись в бурку, задремал с мыслями о тех героях, которых он вел за собой, о милой своей Хаджар, о прошлом, полном тревог и борьбы, будущем, до краев наполненном неизвестностью. Попеременно накатывались -на него волны страха и радости, надежды и отчаяния, и только когда в небе забрезжила бледная заря, он окончательно стряхнул с себя тяжелое наваждение сна и занял ум земными и неотложными заботами.

Три дня, как ушли со стоянки Мехти и Тундж Вели, и до сих пор ни их самих, ни "новых мусульман", ни одной хорошей или нехорошей весточки. Попадись они в лапы солдатам, лагерь давно бы знал; может, их схватили ночью и втайне поместили в казематы, и теперь мучают, истязают, - Гачагу казалось, что за последний год он прожил уже тысячу жизней, так много приходилось думать о судьбах других, так близко они проходили возле сердца.

Поднявшись на ноги, Гачаг Наби стал обходить караулы и был обрадован, что ни один его бесшумный шаг, ни одно движение не ускользает от внимания часовых. Были у него в отряде люди, которые протестовали поначалу против такого железного порядка, строгой армейской дисциплины, но теперь всем было ясно, без этого они не выстояли бы и нескольких дней. Наби прошел к Бозату, потрепал его по спине и услышал в ответ веселое ржанье, отозвавшееся многократным эхом далеко в горах. Чудо-конь, такой же неутомимый, бесстрашный, преданный, как и все, кто окружал в трудные минуты Гачага.

Умывшись обжигающей водой родника, расчесав свои жесткие черные волосы, Гачаг Наби окончательно стряхнул с себя сон, и тело налилось бодростью. Заря занималась медленно, разгораясь все ярче и ярче, охватывая полнеба, и Наби почувствовал, что вера в окончательное торжество его дела крепнет, растет, пронизывает все его существо. Как бы долга ни была ночь, но день придет, и вот она, эта кровавая заря, которая несет освобождение от тьмы. Вот она!

Поднимется высоко солнце над всеми и для всех, и люди станут братьями, и на свободной земле не будет места ничему, кроме свободного труда и прекрасной любви. А пока, пока он должен быть неуловимым, как снежный барс, должен повергать врагов, должен огнем и мечом восстанавливать справедливость. Не хотел он крови, не любил он ее, но она была сейчас единственным способом приблизить великий день освобождения.

В рассветном гулком воздухе послышались человеческие голоса, и Гачагу Наби показалось, что они ему знакомы. Спокойно он поправил ножны знаменитого своего кинжала и выступил навстречу появившимся на тропинке четверым людям. Да это же Мехти и Вели! А эти, двое других, не "новые ли мусульмане"? Высокий темноволосый парень, явно некавказского склада, и девушка с белым личиком, обрамленным золотыми крупными кудрями.

Приветствуя гостей, Наби пытливо всматривался в их лица и не заметил ни тени смущения или страха, ни тени праздного любопытства, ни намека на высокомерие, которое нет-нет, а проскальзывало в самых гуманных представителях русской нации по отношению к ним, кавказцам. Сдержанность, спокойствие, в котором угадывалось чувство собственного достоинства, и почтительность к нему, к гачагу, почтительность к нему? Этот вопрос Гачаг неожиданно мысленно себе задал. Почтительность к разбойнику? К бандиту с большой дороги, который грабит, убивает, которым пугают в богатых домах детишек, антихристу, осквернившему веру в царя и Отечество? Ведь именно так его преподносят, именно так о нем говорят его враги. Но если это почтение не к нему? Если это почтение к свободе, если это уважение к борьбе, если это надежда на справедливость? Ведь, в сущности, разве дело сейчас в нем, в Наби, не он, так другой взялся бы за оружие и повел бы повстанцев в бой за торжество добра на земле и, наверное, внушал бы такую же почтительность, какую проявляли эти "новые мусульмане", ничем не отличающиеся внешне от обыкновенных христиан.

- Чтобы быть гостем у такого человека, как я, - нужно большое мужество, улыбнулся ободряюще Гачаг Наби.

- Мужество порождает мужество, - кратко и ясно ответил Андрей, и Наби незаметно для пришельцев одобрительно кивнул счастливым своими "пленниками" Мехти и Вели.

Глава тридцать девятая

Война - это всегда война, это всегда неизбежный страх перед смертью и сама смерть, это боль, ужас, разрушение. И тем прекраснее смысл освободительной борьбы, которая сопровождается тем же постоянным риском смерти, но при этом неодолимо влечет к себе не только испытанных бойцов; люди, робкие по своей природе, люди, с отвращением относящиеся к насилию, вступают в ряды народных мстителей, становятся рыцарями без страха и упрека. И спайка их так велика, мужество так безгранично, что перед ними отступает регулярная армия, соединенная в одно железной дисциплиной.

И одно страшит их в этой открытой и кровопролитной борьбе - предательство, жуткое, как шорох затаившейся змеи, готовой с самой неожиданной стороны, внезапно, мгновенно нанести смертельный удар, выхватив из восставших самого сильного - вождя, полководца, без которого освободительное движение обречено. Предатель - фигура во всей истории человеческой зловещая и неясная. Нередко симпатии людей к ним искренни, а заблуждения длительны. Гачаг Наби хорошо знал это и потому вновь и вновь думал об этих "новых мусульманах", этих русских, пришедших к нему в отряд, искавших с ним встречи. Их облик внушал доверие, слова говорили о душевной чистоте, но здесь нельзя было ошибаться. Он не имел права делать ни одной, даже незначительной ошибки; в конце концов его жизнь, полная лишений и тягот, беспрестанной борьбы, не так уж важна сама по себе, но за ним стоят тысячи, и его трагедия может обернуться трагедией и для них. Не знавший грамоты сын Ало обладал врожденным чувством такта, мудростью и умел удерживать внимание на главных своих мыслях, ничем их не выдавая. Обменявшись первыми словами с пришельцами, Гачаг разом представил себе, какую огромную моральную помощь они могут оказать повстанцам. Во-первых, поддержать дух бойцов, во-вторых, покажут его правоту перед теми русскими, для которых его цели были в лучшем случае неясны. А потом, потом, разве он не думал установить на земле законы справедливости и равенства? Разве он не надеялся запечатлеть в них извечную мечту народа? Но что он может, не обученный грамоте, не имея в отряде ни одного человека, который мог бы помочь ему в составлении нового закона? Эти русские, несомненно, знают толк в этих делах и, если их помыслы действительно чисты, а сердце так же бесстрашно, как и выражение глаз, то они принесут ему неоценимую пользу. Время покажет, кто они, а сейчас главное для него - это закон гостеприимства.

- Значит, это вы "новые мусульмане"? - спросил Гачаг, по привычке пригладив усы.

- Это не так, - улыбнулась смело в ответ Людмила. - Мы не "новые мусульмане". Мы - христиане.

- Что же тогда привело вас сюда? Если вы не разделяете нашей веры, если вы душой связаны с вашим богом, то почему вам было искать меня?

- Видите ли, - сказал серьезно Андрей, - мы не "новые мусульмане" и не можем ими быть. Мы, может быть, в чем-то новые люди.

- Не понимаю, - сдвинув брови, отозвался Ало и повернулся в сторону Вели и Мехти, но те понимали еще меньше, о чем шла речь. - Не понимаю, что означает новые люди, - продолжал Наби. - У вас какая-то новая вера. В нового бога?

- Почему обязательно бога? - улыбнулся Андрей. - Мы те, кого русский император считает" своими врагами.

- Вас? Врагами? - переспросил Наби. Ему показалось, что русский хвастает.Ну, я ему враг, потому что воюю против его солдат. А вы почему враги? Разве вы не разделяете его веры, не служите ему?

- Если бы служили, то были бы мы сейчас здесь? Да, мы ему враги, потому что стреляли в него.

- В кого? - невольно воскликнул Ало-оглы.

- В императора, - засмеялась Людмила.

- Стреляли, а он жив-здоров, - лукаво сказал Ало.

- Раз на раз не приходится, - грустно сказал Андрей.

- Да вы не расстраивайтесь, - расцвел дружелюбной улыбкой Наби. - Мне говорил землемер Василий о том, что стреляли в императора. Но я не думал, что это вы.

- Василий?-задумчиво произнес Андрей.-Василий... Нет, его мы, пожалуй, не знаем. Не помню, во всяком случае.

- А кого вы знаете, кто знает нас? - спросил Наби неожиданно, посмотрев прямо в глаза Андрею.

Людмила переглянулась с Андреем и достала из чемодана портрет Хаджар. Сердце Наби забилось.

- Где вы видели ее, где? - спросил он взволнованно.

- К сожалению, только на портрете! И знаем ее пока только как "кавказскую орлицу"!

- А как по-вашему, - заговорил тихо ало-оглы, скорее всего сам для себя,не преувеличена ли ее храбрость в народе? Не приукрашена ли она?

- Художник,- ответила так же тихо Людмила,- и изобразил великую женщину. Столько же прекрасную внешностью, сколько великую своим служением идее свободы.

- Да, это так. Это так, - вскочил на ноги Наби и взволнованно сделал несколько шагов в сторону; затем, вернувшись, он снова сел и заговорил уже спокойно,- да, это так. Но это так, не только потому, что наша Хаджар сама по себе храбрая и великодушная женщина. Прекрасная женщина. Потому что храбр, великодушен и прекрасен наш народ. У народа орлиные крылья и орлиное сердце. И женщина, его представляющая, должна быть орлицей!.. А вы знаете, кто написал ее портрет?

- Не знать близких друзей, это же невозможно! - засмеялся Андрей.- Это все равно, как не знать себя.

- Вы хотите сказать...

- Мы хотим сказать, что люди, написавшие портрет "кавказской орлицы", -г наши друзья!

- Тамара и Гогия?!

- Тамара и Гогия!

Как ни нравились пришельцы Гачагу Наби, как искренне себя они ни вели, Ало-оглы насторожился: почему они друзья, где могли

видеться?

- Значит, вы их хорошо знаете? - после недолгого молчания

спросил он.

- Да! - с некоторой досадой ответила Людмила, и эта досада

не ускользнула от Ало-оглы.

- И где они сейчас? - не удержался он от нового вопроса. - У себя в Грузии, в Тифлисе?

- Они сейчас в Зангезуре. Они сейчас здесь, в твоем отряде.

- В моем отряде?

- Ну, не совсем в твоем, - уклончиво сказал Андрей, и неожиданно улыбнулся открытой обезоруживающей улыбкой. Улыбка покорила сурового Наби. Он хотел что-то сказать, но вдруг неожиданно для самого себя громко рассмеялся. Вместе с ним рассмеялись все остальные.

Так у повстанцев появились новые бойцы, принятые самим Гачагом Наби.

Глава сороковая

Княгиня Клавдия Петровна в своих речах была столь убедительна, что даже ее потрясенный бурными событиями супруг не мог этого не заметить. Ах, до чего вовремя она умела прийти на

помощь!

Генерал-губернатор в тяжелую минуту готов был бы ухватиться даже за соломинку, чтобы передохнуть и опомниться. А если "соломинка" столь обворожительна и прекрасна... Тут уж сам бог велел! Что за женщина! Можно сказать, ангел во плоти. Нет, более того, ангел-хранитель, спускающийся с небес в тот самый момент, когда он более всего нужен.

Ласковый голос жены, а, может, легкое прикосновение ее нежных, мягких ручек помогли губернатору обрести - если не душевный покой - то, во всяком случае, ощущение тихой пристани, где можно переждать самый высокий, девятый вал. А там, бог даст, снова в бурное море!

Пелена спала с глаз бравого старого вояки, дыхание его успокоилось. Глядишь - и он уже в состоянии будет ступить на омываемое пенным потоком скользкое бревно, которое легло единственным мостком через бурную реку сомнений и страхов.

Он вздохнул глубоко и попытался сделать первый шаг... Однако замешкался на миг - и взгляд его вновь померк, а сознание помутилось от внезапного головокружения - очень уж ненадежным и сомнительным показался ему предстоящий путь. Похоже, что течение готово завертеть его, поглотить и увлечь за собой в неведомую пучину...

Почувствовав его сомнения, княгиня усилила свой натиск.

- Итак, генерал, вы должны срочно принять уездного начальника Белобородова.

- Да? Ну, вот тебе! Как будто и не было у нас разговора, в котором, кажется, сказано было все, чего требовал случай.

- Да, генерал, вы сами это сказали, и я охотно поддержала вас в этом разумном решении.

- Я сказал? Впрочем, конечно, конечно...

- И, надо сказать, что с точки зрения высокой политики этот шаг заслуживает всяческого одобрения...

Генерал-губернатор, польщенный тонкой похвалой, с довольным видом расправил усы. Как будто и не он размышлял о том, как мало шансов, что эта проклятая поездка в Зангезур хоть на вершок, но приблизит его к цели.

- Бог всемогущий и всевидящий не оставит нас и поможет нам во всех начинаниях, - истово перекрестилась княгиня, склонив голову перед образом в серебряной ризе, мрачно темневшим в углу.

Губернатор настолько приободрился, что даже позволил себе пошутить:

- Бог-то бог, княгиня... А платок-то вы носите мусульманский! Не грех ли это? А вдруг теперь всевышний решит, что вы позабыли Спасителя и теперь поклоняетесь мусульманскому Аллаху и его пророкам?

Глаза Клавдии Петровны сверкнули.

- Не извольте беспокоиться, сударь. Благое дело любому богу угодно. Равно, как и горячая молитва.

- О чем же ты так горячо молишься, душенька? - спросил ее супруг игриво, не желая поддерживать взятого ею высокого штиля. Однако сбить княгиню с избранного ею пути было отнюдь не просто.

- Молюсь, чтобы восторжествовал дух добра и сгинула нечистая сила! Молюсь, чтобы была нам дарована удача во всех наших делах и начинаниях! Молюсь, чтобы...

- Продолжайте, продолжайте, княгиня, что ж вы умолкли?

- Молюсь, чтобы деяния ваши были оценены по достоинству и чтобы вы приняли заслуженную награду из собственных рук Его Величества Государя Императора!

Высоко вздернутая головка, бесстрашно выставленное вперед плечико, волнующая грудь! Ах, черт возьми!

- Не привык получать чужие награды, сударыня, - ответил князь супруге, не лукавя. - Не меня здесь надобно награждать...

- Кого же? - спросила Клавдия Петровна недоуменно.

- Вас, душенька! Вас, Минерва моя бесстрашная! Да какой бы конец мне ни был сужден небесами, одно сознание, что вы были со мной рядом в мои тяжелые дни... И если даже мне придется принять мученическую кончину...

- Кончину? О чем вы это?

- Э, дорогая, всяко может повернуться, что уж тут... Жмурься - не жмурься, судьба найдет и достанет. Уж если суждено...

Супруга почувствовала, что недолговременный прилив сил уже готов смениться новым провалом.

- Нет, нет, не помышляйте о худом. Кампания закончится, безусловно, триумфом, и я сама изложу Ее Величеству все ваши подвиги, чтобы она ходатайствовала перед Августейшим супругом о награждении ваших доблестей! А там, глядишь, сделают вас генерал-флигель-адъютантом... Или, например, военным министром, если вас не прельщает карьера при дворе. Только...

- Что - только?

- Найдите в себе силы, генерал, и сумейте покончить с этим разбойничьим гнездом! Чтоб раз навсегда тревожные слухи из этих проклятых мест перестали доходить до ушей государевых!

Губернатор глядел на нее восхищенно.

- Может ли быть награда больше, чем ваша любовь, сударыня? Клавдия Петровна улыбнулась.

- Ну, вот и отлично. Значит - дело за малым: начать и победоносно закончить планируемую операцию. Да поможет нам бог!

И теперь уже оба перекрестились на образа: - генерал широко и размашисто, супруга мелко и торопливо.

Тем временем губернский врач, дожидавшийся приема и прислушивавшийся к гудению голосов в кабинете губернатора, решился и постучал в дверь. Клавдия Петровна пошла ему навстречу.

- А, доктор! Входите, входите... Ну, как вы находите губернатора? Ведь орел, верно?

И действительно, врач, приготовившийся увидеть жалкое зрелище расслабленного старца с дрожащими руками, был неприятно удивлен, застав генерала в расшитом золотом мундире, привычно выкатившем грудь и оглаживающим бакенбарды. Впрочем - руки губернатора подрагивали, но легкий тремор - отнюдь не худшее из зол. Тем более, как точно известно медицине, чудес-то не бывает и быть не может.

Впрочем, пускаться в ученые рассуждения явно не было случая. Необходимо изобразить на лице широкую улыбку радости:

- Ваше Превосходительство! Вот уж порадовали! Прекрасно, прекрасно... Видно, что здоровье ваше поправилось совершенно.

- Да, врач у меня превосходный, - ответил ему губернатор в тон.

- Благодарю вас, Ваше Превосходительство, но мои скромные заслуги...

- Кто говорит о вас? - загремел губернаторский бас.

- Но, Ваше Превосходительство... Позвольте объясниться...

- Ваша медицина только и может, что клистиры ставить или пули из солдатского мяса выковыривать! Вот кто мой целитель, искусный и преданный!

Генерал поглядел влюблено на свою златокудрую красавицу.

- Конечно, конечно, - лукаво соглашался доктор. - То, что сделает стрела Амура, не по силам и Гиппократу. Вы совершенно правы, Ваше Превосходительство.

Губернатор почувствовал, что наступивший прилив сил требует от него незамедлительных действий. Он сложил руки на груди, велел адъютанту немедленно - во-первых, очистить зангезурскую канцелярию от всякого постороннего люда; во-вторых, поставить вокруг резиденции оцепление, дабы казаки оттеснили подальше всех этих беков, купцов и чиновников, галдящих под окнами. В-третьих, призвать немедленно уездного начальника, полковника Белобородова.

- Бегу, Ваше Превосходительство, - щелкнул адъютант каблуками.

А генерал уже никак не мог остановиться.

- И предупредите всех - шутить не будем! Все распоряжения выполнять быстро и беспрекословно! А иначе - по законам военного времени... Понятно?

- Слушаюсь, Ваше Превосходительство! - громко отрапортовал офицер и выбежал из кабинета. И только прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь, растерянно покачал головой.

- Вот метаморфозы, а?

Потом отдышался и вновь вернулся в комнаты. Генерал встретил его недовольным взглядом:

- Вы еще здесь?

- Осмелюсь доложить, Ваше Превосходительство, капитан Кудейкин просит вашей аудиенции.

- Не сейчас!

- Но он очень настаивает... По-видимому, он располагает какими-то секретными данными... Ну, вы понимаете...

Губернатору это известие не понравилось. Он все, конечно, понял. Но как старый служака он всегда недолюбливал сыскных, физиономия губернатора перекосилась, но он совладал с собой и ответил адъютанту мягко:

- Послушайте, объясните этому капитану как-нибудь поприветливей, что я обязательно его приму и выслушаю самым внимательным образом. Но не сейчас...

- О ком это шла речь? - поинтересовалась прекрасная губернаторша, когда адъютант и поспешивший откланяться доктор вышли.

- Об одном сукине сыне... Который много крови может мне попортить...

- Надо быть осторожней!- назидательно сказала супруга, и губернаторская чета рассталась, вполне довольная друг другом.

Глава сорок первая

Распоряжения генерал-губернатора были выполнены с отменной быстротой и решительностью. Запруженная беками в черкесках и высоких папахах, купцами в блестящих шароварах, чиновниками в черных парах, с галстуками-бабочками над накрахмаленными манишками, площадь очищалась казаками грубо и настойчиво. Вскоре толпа уже гудела взбудоражено за плотной цепью пропотевших солдатских спин. И людям было невдомек, что среди зевак затесались незаметно ничем не примечательные молодцы в низких цилиндрических шапках, с хурджинами и посохами в загорелых руках, одетые в плохонькие чохи и бешметы, обутые в простые чарыки. Они не стали оказывать сопротивления и уворачивались от жестких прикладов, однако упорно задержались в хорошо продуманных точках, из которых было видно все.

Народ ждал. Ждал, что предпримет облеченный высшей властью генерал, представляющий здесь особу самого царя. Тем, кто его не знал, губернатор казался почти божеством, мудрым и непогрешимым, наделенным правом карать и миловать, держащим в руках людские судьбы. И, конечно, никто не пытался осуждать его действия, видя во всем происходящем знак высшей, недоступной простым смертным государственной мудрости. То, что он столько времени выжидал, то, что он до сих пор не принял уездного начальника Белобородова, казалось наполненным особым, тайным смыслом.

Между тем, генерал-губернатор, возрожденный гением своей жены, пытался предпринять нечто такое, что наполнило бы смыслом содеянное им в состоянии крайней растерянности. Нужно было сделать шаг, который загнал бы проклятого разбойника в угол, из коего ему уже не выбраться. И, раздумывая вновь и вновь, приходил к одному и тому же выводу, что есть единственный ключ к душе этого лесного волка, и ключ этот, слава богу, у него, губернатора, в его руке. Это Хаджар. Разбойница и подруга разбойника. Который, судя по всему, любит ее без памяти. Надо же! Любит...

Конечно, генерал-губернатору и в голову не приходило отождествлять чувства, связывающие этих двух дикарей, и свою трогательную привязанность к красавице жене. Но, тем не менее, генерал невольно ставил себя на место Гачага Наби и не мог не признать, что сам в его положении отказался бы от всего на свете, но выручил бы, вызволил свою несравненную. Да, это единственный выход.

Так рассуждал губернатор, расхаживая по кабинету и позванивая многочисленными крестами, с трудом умещающимися на его широкой груди. Он казался себе мудрым и решительным. Самое поразительное, что именно таким он казался и множеству так или иначе зависящих от него людей. Только врач и жена знали всю глубину пережитого им падения; о чем-то, может, догадывались и самые близкие из приближенных.

Два человека особенно старались проникнуть в святая святых губернаторской души. Первый из них - капитан Кудейкин. Он был совершенно сбит с толку и озадачен тем поразительным обстоятельством, что никак не мог добиться аудиенции. Он терялся в догадках, что бы это могло означать?

Сначала он предположил, что генерал-губернатор попросту напуган и растерян, так же, как и проклятый либерал князь Белобородое. Несомненно, он сбит с толку тем, как ловко этот вездесущий Гачаг Наби умудряется скрываться под самым носом у властей, собравших здесь невиданные силы. Он не преминул сообщить об этом в своих донесениях, написанных неповторимым корявым почерком, который безошибочно узнавали в соответствующем ведомстве далекой столицы. Он писал и о том, что промедление в этой операции представляет собой угрозу всему весу и авторитету сравнительно недавно приобретенной над этими местами власти, и последствия трудно предсказать и предвидеть.

Надо полагать, что доносы дошли до адресата и возымели ожидаемое действие. Во всяком случае, из Петербурга наместнику в Тифлис последовал жесткий окрик. Смысл его заключался в том, что не пристало опытным генералам разводить с дикарями церемонии и вступать в разговоры. Надо, чтобы покатились головы одна, десять, сто, тысяча... Столько - сколько нужно, чтобы раз и навсегда угомонились самые крикливые. Короче, патронов не жалеть, плетей тоже.

Николай Николаевич, "око государево", прослышав об этом, внутренне возликовал. Он уже представил себе, как дела будут разворачиваться дальше: как ему, наконец, позволят выплыть из безвестности, и так продолжавшейся слишком долго, навесят на шею золотой крест на муаровой ленте и предложат какую-нибудь вполне уважаемую и достойную его заслуг должность, ну, скажем, пост уездного начальника, благо, в Зангезуре его стараниями, похоже, эта вакансия будет.

Вот тогда он покажет, на что он способен!

Николай Николаевич уже явственно представлял себе, как вызовет его к себе Его Превосходительство господин генерал-губернатор гянджинский и спросит:

- А что, голубчик, ежели вам доверить - возьметесь за усмирение этого неспокойного края?

Тогда "око государево" мгновенно превратится в карающий меч и ястребом падет на смутьянов, вмиг передушив их одного за другим, словно кроликов...

Отнюдь не те мечты владели князем Белобородовым. Он помышлял лишь об одном - чтобы гнев государев не оказался для него непереносимым. Конечно, Белобородое был либералом и правдоискателем, но каждый шаг его по пути свободы был столь робок и ограничен, что ловчий, пустившийся в погоню, без труда настиг бы свою добычу. Спасения не было.

Стоя у казенного стола в сумрачной комнате, где со стены выпуклыми голубыми глазами в упор глядел написанный ловким художником во весь рост император, самодержец всероссийский, уездный начальник тоскливо ждал, когда же начнется тяжелый разговор, который неминуемо ему предстоит. И дождался.

Глава сорок вторая

Оставим пока смятенного уездного начальника и посмотрим, что делает в это время Ало-оглы. Все полагали, что, почуяв опасность, он скрылся в какой-нибудь самой дальней из своих тайных хижин, как раз и предназначенных для подобных случаев. Все так думали - и все глубоко ошибались. Ало-оглы никуда не уехал из Зангезура. Более того, он даже не покинул Гёруса.

Приезд генерал-губернатора в уездный городок Гачаг Наби, естественно, целиком отнес к переполоху, наделанному именно им, и полагал, что губернатор более всего печется о том, как изловить недосягаемого и хитрого врага. Он не ошибался.

Теперь проследим далее нить его размышлений. Раз все затевается ради поимки Ало-оглы, следовательно, прежде всего надо быть в курсе самых последних событий. А для этого надо находиться на расстоянии вытянутой руки от того, кто расставляет силки. Верно ведь? Да, Гачаг не прост. На мякине его не проведешь. Конечно, в первую очередь Ало-оглы беспокоился о своей голове, которую, надо полагать, большой начальник собрался снять с буйных плеч и отослать в далекий "Фитильберг", как произносили уста Гачага трудное слово "Петербург".

Но не менее он беспокоился о своей орлице, которую, как он верно предугадал, собирались увезти из здешних мест и отправить сначала в Тифлис, к наместнику, а потом, может, и к самому царю в северную столицу.

Там, размышлял Гачаг Наби, царь будет показывать пленницу своим придворным и послам из разных стран, приговаривая, что, дескать, эта черная кавказская кошка, немытая дикарка и есть разбойница с наших дальних окраин! Поглядите на нее, сидящую в большой клетке, словно изготовленной для опасных, диких зверей! Клетка немного великовата, но это ничего, это так задумано, потому что недалек час, когда мы посадим туда же и ее, дикарки, милого дружка, за которым уже послан верный человек, называемый при дворе звучным именем "око государево".

О том, что есть в Гёрусе такой человек, Ало-оглы, конечно, не сомневался. А вот его звучное прозвание, конечно, оставалось для неискушенного в словесности горца тайной. Но в том ли дело? Что за важность слова, если самая суть понятна?

Да, был, безусловно, в Гёрусе пес, чья преданность трону и самым черным повелениям, поступавшим свыше, не вызывала сомнений. Империи держатся на таких людях. Старцу нужен посох, чтобы опереться, тирану нужны батоги, которые в нужный момент пройдутся по спинам тех, кто не хочет смириться!

Так или иначе - Ало-оглы чувствовал умом и сердцем, что для гачагов, мятежников и недовольных пришло время суровых испытаний. В первую очередь для него, Гачага Наби, первого среди сеющих смуту. Пришел час суровых, решающих схваток, когда речь идет о том, кто кого, и отстаивать свою жизнь и свободу придется с оружием в руках!

И если суждено поражение, то печально умолкнут сазы, прославлявшие храбрецов, и наступит уныние среди тех, кто так надеялся увидеть новую и светлую жизнь...

Но это не все.

Разозленные долгими неудачами враги сядут за пиршественный стол и зазвучат их здравицы в честь генерал-губернатора, наместника и государя императора! А тем временем на площадях одна за другой подымутся виселицы и закачаются в петле самые достойные и храбрые! А тех, кого миновала веревка, или убьют подло темной ночью выстрелом в упор, в затылок, либо зарежут кривыми кинжалами...

Безрукие и безногие, сироты и осиротевшие старцы - всем будет суждена единая участь: брести, один за другим, в бесконечной унылой веренице, голова которой уже на подходе к суровым сибирским равнинам, а хвост еще не расстался с родными горами Зангезура! А что будет с Хаджар? С его храброй, нежной и бесстрашной львицей, Ханали-кызы?

Да, есть из-за чего заскрежетать зубами, сдерживая душевную боль. Есть из-за чего рвануться под пули, не страшась и не колеблясь. Кровь за кровь! Бить и резать царских приспешников! Ханов, беков, есаулов! Пусть покраснеют ручьи и слетятся вороны из соседних долин!

Вот так думал Гачаг Наби. Но даже тени его зловещих мыслей невозможно было обнаружить на спокойном мужественном лице, почти до бровей прикрытом глубоко натянутой папахой. И ничего нельзя было прочитать на беззаботных, казалось, физиономиях многочисленных странников, неведомо как вдруг собравшихся в эти дни в злополучном Гёрусе. Но если бы нашелся проницательный человек, который обвел бы всех праздношатающихся взглядом, то он сделал бы для себя много неожиданных и полезных открытий: вай аллах, да ведь это кузнец Томас! Вот уж, никогда бы не сказал... да это - храбрый Аллахверди. А вот Гогия, вот... Много он перечислил бы славных имен. Только имена Карапета и Айкануш ему не пришлось бы назвать в этот странный день. И не случайно.

Айкануш затеяла перестройку в своей убогой хижине. Поодаль от старого дома она сооружала крепкий амбар, ворочая бревна не хуже иного мужчины. Дубовые бревна, доставленные из кафанских лесов, она пустила и на стены и на крышу. Изнутри она оштукатурила все углы и побелила. Вы уже догадались, к чему это?

Карапет же не мог отлучиться со службы. Он почти неразлучно находился в тюрьме. Оно и к лучшему.

Нужно сказать,, что все друзья и соратники только и помышляли о том, чтобы как-нибудь отстранить опасность, нависшую над всеми, а в первую очередь, над Гачагом Наби. Они готовы были принести любую жертву, вплоть до того, что отдать собственные жизни, лишь бы оградить народного любимца и вождя повстанцев - Ало-оглы, славного Наби. Потому что - если он уйдет от борьбы, то это все равно, как если бы вдруг упало и исчезло знамя, развевающееся перед войском, двинувшимся в атаку. Потому что - если его не будет, то некому возглавить народ, некому вдохновлять и звать вперед... Нужно, чтобы вождю верили! А это - не дается просто так.

Однако сам Гачаг Наби и помыслить не мог о том, чтобы оказаться не у дел в это горячее время. Прежде всего, он считал своим кровным долгом вызволить из тюрьмы Хаджар. Никакие препятствия на этом нелегком пути не смогут остановить его. Во-вторых - не бросать же начатое великое дело!

Чем напряженней становилась обстановка, тем все более спокойным и собранным делался Гачаг Наби. И даже друзья, с которыми он был таким открытым и сердечным раньше, почувствовали в нем перемену.

- Да ты передохни, Наби, дорогой...

- Нет. Не время.

- Ну что за вздорное упрямство?

- Хаджар в опасности.

- А если и ты в опасности - ей от этого легче?

- Опасность не должна встать между нею и мной.

Вот все, что он отвечал друзьям, которые пытались его урезонить и уговаривали хоть на время скрыться в места, относительно безопасные. Я говорю - относительно, потому что полностью безопасных мест в то время в Зангезуре не было.

Оставалось одно - маскироваться как можно лучше и надежнее укрыться от худого глаза. А глаз этих, прямо скажем, было предостаточно.

Глава сорок третья

Мы оставили полковника Белобородова в тот момент, когда открылась резко дверь в присутственную комнату уездной канцелярии и крупным шагом вошел генерал-губернатор гянджинский. Он словно бы не заметил бледного от волнения и тяжелых предчувствий уездного начальника и принялся расхаживать по комнате, иногда останавливаясь и притопывая ногой в согласии со своими невеселыми размышлениями.

Впрочем, через несколько минут, не переставая расхаживать, он стал изредка метать косые взгляды на полковника, который от этого еще более бледнел и терялся.

Гнев губернатора был вполне естествен. Ведь именно этот болтун, этот либерал гнилой - был основным виновником того ужасающего разноса, который генерал-губернатор получил в Тифлисе. Сейчас пришел час расплаты! Так пусть трепещет в предвкушении.

Нужно сказать, что тут старый вояка просчитался. Время работало не на него. Постепенно князь Белобородое пришел в себя, приободрился и даже стал отвечать на злые взгляды начальства весьма дерзкими взглядами. Хотя, надо сказать честно, поджилки его по-прежнему тряслись, и вызывающее выражение на физиономии было не более, чем хорошей миной при плохой игре. Он по-прежнему сгорал от страха и ожидания.

Если бы губернатор с детства впитал обычаи Востока, то, конечно, Белобородову было перед чем трепетать. Ведь тут так: написал кляузу - смотри, чтобы тебе не поломали за это пальцы, державшие перо; передал неугодное письмо кому не надо - береги руку, которая совершила проступок, могут отрубить. А уж если слово промолвил некстати - тут и языка лишиться недолго, вырвут с корнем. Если уж решат повесить - так три дня и три ночи не разрешат вынуть тело несчастного из петли; решат расстрелять, значит, не менее ста пуль должно превратить окровавленный обрубок в решето. Вот так.

Однако губернатор хоть и знал, что, к чему и как, - не смог впитать в себя яркую жажду мести, которая зреет под жарким южным солнцем. Он был зол на полковника - но по мере того, как расхаживал по комнате, гнев его утихал, и вскоре лев превратился в дворового пса, еще готового зарычать, но уже склонного к тому, чтобы вполне успокоиться. Хотя без неприятностей, судя по всему, в этот раз уездному начальнику не обойтись.

Что делать? Такова извечная судьба подчиненного. Вина всегда обрушивается откуда-то сверху, словно обломок скалы от грозного хребта, под которым ты укрылся в полдень. Вина может быть настоящей или вымышленной; она может быть угадываемой или непредсказуемой; она может быть чужой или твоей... О, вина это очень сложное понятие.

Вот, скажем, вина мятежников. В чем они виноваты? В том, что мало работают? Нет. Совсем даже нет. В том, что много едят?

Нет! В том, что богато живут? Нет! В том, что шляются по кабакам и пропивают там нажитое потом других людей? Опять-таки - нет, нет и нет.

Так Что же?

Что видели эти несчастные в своей жизни, кроме того, что их избивали, \бранили, оскорбляли и обворовывали? Что они видели хорошего?

Говорят- "голодная курица видит во сне просо". Может быть. А что видит во сне голодный человек? Кусок хлеба или миску каши из кукурузных зерен. А может, и этого он не видит, потому что, уставая до потери сознания, спит от зари и до зари тяжелым мертвым сном, где нет места сновидениям. Даже это развлече-" ние не для бедняка.

И тем не менее - как ни послушаешь господ, во всем виноваты именно эти, кого господа называют "чернью", а мы назовем "народом".

Да, они виноваты, именно их среда породила такого героя и борца, как Наби, сына Ало. Виноваты, ибо именно из их среды вышла женщина, которую зовут Хаджар, дочь Ханали; но вот в том, что она, вместо того, чтобы одеть чадру, печь и нянчить детей, села на лихого скакуна и научилась на всем скаку простреливать папаху за триста шагов - в этом уже виноваты другие. Те, кто породили насилие, теперь должны испытать на себе, каково это. Но - какой шум поднялся бы, попробуй кто сказать нечто подобное в том обществе, которое называло себя "обществом приличным", не говоря уж о тех, кто готов себя именовать "высшим обществом".

Как? Дать волю этим неучам, кочевникам, разбойникам? Да ведь они камня на камне не оставят от того, что создано веками до них! Все разобьют, испортят, растопчут! Нет, этого допустить нельзя. Ни здесь, ни в каком ином месте.

Нельзя допустить, чтобы русские мужики в лаптях и зипунах взяли в руки топоры и вилы, чтобы громить барские усадьбы. Нельзя допустить, чтобы фабричный люд, размахивая ломами и кувалдами, устремился бы в конторы заводоуправлений.

Нельзя, чтобы чернь, словно червь-древоточец, разъедала изнутри устои государства.

Никакой пощады!

Так сказал бы любой из обреченного класса, уже начинавшего предугадывать свою обреченность. Так думал и гянджинский генерал-губернатор, беспокойно расхаживающий по канцелярии между письменными столами, покрытыми фиолетовыми чернильными кляксами. И еще он пытался угадать, что именно происходит в это время в голове уездного начальника, выходца из тех же слоев, но отошедшего от славных заветов многих поколений барственных предков.

"О чем он сейчас думает? - спрашивал себя генерал-губернатор. - О чем? Может, он просто растерян и не может собрать путающиеся и разбегающиеся мысли? Может, он только и хочет, что угадать, почему на него разгневан генерал-губернатор.?

Может быть... Но тогда мне следовало поступить совсем не так, как я сейчас поступаю. Нужно было бы мне вновь просить помощи у моей ненаглядной Клавдии дабы пригласила она к себе эту уездную начальницу и поговорила бы с ней так, как только она, Клавдия, умеет. Пусть объяснит ей, сколь велика вина ее либерального супруга, который не только распустил здешних дикарей, но и способствовал тому, что волнения переросли все границы.

И если - так могла бы сказать Клавдия Петровна, - если я могу последовать в ваши захолустные края за своим мужем, изможденным теми несчастьями, которые валятся на нас-и по вашей вине, моя милая, потому что, как известно, муж и жена...- словом, вы меня понимаете - то почему вы не приметесь за своего супруга так, как того требует ситуация? О, моя дорогая, если бы вы, именно вы, вмешались вовремя, не парили бы кавказские орлы и орлицы так высоко в небесах, а нам бы не пришлось трястись в убогом экипаже по ухабистым, узким и пыльным дорогам Зангезура. "Вы" - это я говорю потому, что нашим мужьям только представляется, что они проводят политику и принимают решения. Фактически это делаем мы, а они уже претворяют в жизнь то, что замышлено нами...

Вот так могла сказать княгиня Клавдия!

Размышляя подобным образом, князь уже и не видел как бы крамолы в своем ясном признании, что губернией на деле руководит не он, а молодая, энергичная и умная княгиня. Такой порядок вещей стал для него настолько привычным, что не вызывал ни раздражения, ни огорчения. Более того, он и не видел препятствий к тому, чтобы тем же способом решались дела и в уездах губернии, потому что опыт показывал - женщины эмоциональнее и решительнее, а именно эти качества необходимы, если уж тебе выпало управлять Востоком.

Да, сложная задача стояла перед генерал-губернатором. Но ключ к ее решению должен быть найден. Иначе о последующих победах и помышлять нечего.

Глава сорок четвертая

Как мы уже говорили, полковник Белобородое не ждал ничего хорошего от жизни.

Он понимал со всей ясностью, что грозная лавина, зародившаяся где-то в одном из петербургских покоев императора, прошумев через Тифлис и Гянджу, вскоре настигнет и его, уездного начальника, так что дай только бог унести живым ноги. Раскаты приблизившейся вплотную грозы он ощущал вполне явственно.

Нужно сказать, что, случись беда в других обстоятельствах, Белобородое тоже не подумал бы принять ее тяжесть на свои плечи, дабы оградить и охранить своих подчиненных. И от него можно было \ждать приступов начальственного гнева. Но он знал меру. Он признавал за своими подданными, вплоть до самых сирых и неимущих, определенные человеческие права. В этом была его сила - И его слабость одновременно.

Слабость потому, что главным мотивом, который звучал в той политике которую проводило царское правительство, был один напев: дайте подати!

Брать надо у всех - у старого и малого: выкладывайте подати!

Брать, даже если знаешь, что у того, у кого берешь - и отобрать уже нечего, все равно: выкладываете подати!

Брать, даже если у обираемого не останется даже на житье: выкладывайте подати!

Умрите, но выкладывайте!

Отдай то, что заработал - то, что не заработал; отдай то, что сеял - и чего не сеял; отдай каждый росток, поднявшийся из земли, и тот, что не поднялся!

Подать царю, подать помещикам, подать духовенству! Подать дервишам и муллам! Давайте, давайте, давайте!

Иначе вас растопчут - и пройдут по вас, не заметив.

Давайте! Давайте! Давайте!

... Кого бы ни грабили - в конечном счете, платит за все народ. Люди с мозолистыми руками, обутые в худые чарыки. Но ведь - при всей своей сирости и убогости - это ведь тоже люди. И у их огромного терпения есть предел. И горе, когда он наступит!

Когда хворост сложен и высох - всегда найдется кому запалить костер. Не будет Гачага Наби - будет Гачаг Хаджар. Не она - так Томас! Или Аллахверди! Или Карапет! Найдется тот, кто высечет искру!

Беда Белобородова в том, что он все это понимал. Конечно, будучи уездным начальником, он волей-неволей участвовал в грабежах. Но делал это с оглядкой и неохотой. Чем дальше, тем чаще он задавал себе один и тот же вопрос:

- А во имя чего? И сколько золота можно вообще добыть из человеческой крови? Сколько серебра можно выжать из слез человеческих? Неужели этому нет конца...

Однако - выхода из положения он найти не мог. И не мудрено. Все же он рожден был в княжеской семье, прошел долгую службу у царя. Дальше смутных вольнолюбивых идей он никак не мог подвинуться. А жизнь подталкивала к суровым решениям, к которым уездный начальник был явно не готов.

Противоречия, в которых он запутался, не давали ему возможности целенаправленно действовать. Проекты реформ, которые он посылал по инстанциям, оставались безответными; смутные речи, которые он позволял себе в присутствии самых близких людей, порождали неблагоприятные слухи и подрывали его репутацию в губернии и уезде. Но решиться на что-либо большее полковник явно был не в состоянии. Нельзя, увидев хоть раз картину горькой

несправедливости, затем бежать от нее. Если хочешь чувствовать себя непричастным - надо своевременно плотно зажмуриться, не позволять себе вглядеться в происходящее. А уж не сумел - так пеняй на себя...

Самое поразительное, что генерал-губернатор, расхаживающий в грозном молчании по полутемному канцелярскому помещению, никак не мог вызвать в себе снова того приступа начальственного гнева, который в эту минуту был просто необходим. Нужно было разнести в пух и прах этого либеральствующего болтуна, предавшего интересы своего сословия и даже, скажем прямо, покушавшегося, косвенным образом, на незыблемость трона российского. Нужно было выбить интеллигентскую дурь из этого хлюпика, распустившего нюни при виде сопливых детей, бегущих за повозкой чиновника с протянутой чумазой ручкой, в надежде, что в нее положат кусок хлеба или медяк!

Нужно... нужно... нужно...

Но - как? Ведь и сам генерал-губернатор уже потерял счет вопросам, которые были им адресованы самому себе и которые остались безответными. Ярость, которую он старался в себе поддержать, относилась отнюдь не только к стоявшему навытяжку уездному начальнику...

Еще полчаса назад, ободренный и успокоенный ласковыми, но упорными наставлениями княгини Клавдии, губернатор был готов на самые крайние меры. Он даже рисовал в уме ужасные картины, как прикажет казакам вытащить Белобородова из канцелярии без допроса и вздернуть его на ветке старого кара-агача без суда. А увидев бьющееся в конвульсиях уже безвольное тело - потребовать себе стакан холодной воды из родника, выпить его неторопливо на глазах у объятой ужасом толпы - и успокоиться, словно все позади. Пусть люди знают, что, доведенный до крайности, гянджинский генерал-губернатор не знает пощады и ни перед чем не остановится!

Империя должна быть жестокой не только по отношению к гачагам и прочим разбойникам. Она должна быть еще немилосерднее по отношению к выходцам из высших слоев, предавших их интересы.

Пусть будут виселицы и расстрелы! Пусть сгорают дотла деревни и звенят кандалами приговоренные к высылке в Сибирь! Законы империи должны быть неприкосновенны...

Генерал-губернатор продолжал расхаживать по комнате, и кресты на его груди позванивали друг о друга, как бы начав праздничный перезвон к заутрене.

И, словно им в ответ, послышался на улице топот и позвякивание; потом мерный грохот тяжелых лафетов и цоканье копыт - подходили войска, везли пушки и громоздкие снарядные ящики; закрутилась, пришла в движение ужасающая машина войны, запущенная его, генерал-губернатора, волей.

Он подошел к окну. Господи! Да ведь какая у меня сила! Вот она - основа всего! Только мощь и сила способны гарантировать единство империи и единовластие в ней; только они подчиняют и объединяют многочисленные племена и народы, не по своей воле вошадшие в ее лоно... Как бы идейно ни звучали сладкие речи, как бы они ни казались убедительными - но только эта страшная сила - и есть окончательный и несомненный аргумент.

Конечно, пока все тихо да гладко - нет нужды бряцать оружием. Лучше соединиться в общих славословиях и молениях о здравии Его Императорского Величества - на всех языках, во всех церквях, мечетях. Везде, во всех святилищах при скоплении народа читали долгие молебствия о продлении жизни и благоденствии царского дома. И не потому, что вот так уж миллионы людей мечтали бы ежедневно слышать эти молитвы. Отнюдь!

Но их сумели сделать обязательными для каждого, и привычка сумела угадить многие души.

И то сказать - да разве найдется священник в церкви или муфтий в мечети, которые позволили бы себе вдруг обратиться к своим прихожанам с такими, например, словами:

"- Прихожане мои! Дети отца нашего небесного! Доколе вы будете кривить душой? Почему вы не прислушиваетесь к голосу своего сердца? Ведь в душе вашей вы не благословения призываете на своего повелителя и мучителя, а проклятия!

Можно ли просить бога о снисхождении к тому, кто сам никому и ничего не прощает? Можно ли просить пожалеть того, кому отродясь недоступно было чувство жалости по отношению к другим? К тем, кого он призван был беречь и охранять? Его самое большое благодеяние - это то, что не каждого ослушавшегося он расстреливает на месте, а отправляет людей тысячами в Сибирь, чтобы там, в холодных краях, они нашли свой конец, дабы смрад от их гниющих тел не мешал господам вкушать ароматы садов наших... Прихожане, дети мои! Доколе?"

Нет, конечно, не было таких пастырей в храмах божьих, которые решились бы обратиться к правоверным с подобными речами. Вот и текли славословия, с детства отравляя души и приучая их к лжи, которая уже сама по себе есть тлен и проклятье.

А если елей лицемерных речей не мог подействовать - то тут неминуемо требовалась сила. Уж с лаем винтовок и тявканьем пушек никому спорить не след.

Так полагал генерал-губернатор, стоя у окна и вглядываясь х в стройные ряды своего многочисленного воинства. Но, слава богу, не перевелись еще на свете люди, которые думают иначе.

Глава сорок пятая

Нужно сказать, что Наби, сын Ало, всегда слушал советы друзей с уважением. Мудрое слово, сказанное вовремя, он очень ценил и всегда следовал ему, если оно казалось достаточно убедительным. Однако бывали моменты, когда он все решал сам.

Сейчас, когда генерал-губернатор гянджинский изволил пожаловать в Гёрус собственной персоной и осесть здесь, по-видимому надолго, когда он призвал сюда своих солдат вместе с конницей и артиллерией, когда в этот уездный город стали стекаться, как на войну, празднично одетые ханы и беки, со сворами своих прислужников - Гачаг Наби не мог отсиживаться в безопасном убежище и не мог бездействовать.

Он должен был все время держать руку на пульсе событии, чтобы первым определить, чем именно грозит завтрашний день, а, следовательно, первым принять решение и опередить врага. Чтобы и другие его соратники не потеряли присутствия духа и были готовы к действиям, Гачаг Наби считал необходимым часто появляться то здесь, то там, поддерживая и вдохновляя сподвижников своим присутствием и напоминая им о том, что только мудрость лисы и волчья быстрота могут принести победу.

Кроме того, он не мог не думать ежеминутно о своей любимой, попавшей в беду. Было время, когда она говаривала, что, мол, как я войду в тюрьму, так и выйду из нее, своими ногами. Такое присутствие духа делало ей честь, но вряд ли это удастся. Значит, вся надежда на него, на Ало-оглы.

Конечно, ради своей жены, ради своего верного друга, Гачаг Наби был готов броситься в пламя любого костра и сгореть в нем... Но от него требовалось большее. От него ждали не жертвы, а подвига. Вот к подвигу он и готовился.

Хаджар была верным другом и сподвижником. Все это так. Но - давайте не умалять при этом и того замечательного свойства, которое имеет только любовь свойство усиливать во много крат силы и достоинства того, кого любишь. И - не постесняемся сказать, может быть, не будь у Наби - Хаджар, может и не стал бы он героем легенд и народным вождем! Потому что каждый меткий выстрел его приносил ему не только радость победы, но и восхищенный взгляд женщины, которая гордилась им; потому что он не мог поступить недостойно ни разу в жизни, не уронив себя в глазах, следивших за ним неотрывно, влюбленно и восхищенно. Ты можешь быть сколь угодно велик в глазах твоих подданных и зависящих от тебя, это нетрудно. Но истинная цена тебе та, которую прочитаешь в улыбке женщины, встречающей тебя, когда бы ты ни вернулся, на пороге твоего дома!

Поэтому, как вы теперь легко можете понять, Гачага Наби совершенно не пугали грозные приготовления генерал-губернатора. Да призови он хоть втрое или впятеро больше беков и ханов! Да хоть заполони их потными лошадьми все улицы и переулки Гё-руса! Да пусть сюда хоть сам наместник пожалует! Или - Его Величество Император со всеми министрами и приближенными! Пусть разряженная свита займет всю каменистую дорогу от Петербурга до Гёруса; пусть все горные ущелья, извилины и ложбины изнемогают от звона колокольцев, крика форейторов и грохота кованых колес так, что горное эхо устанет повторять их неуемный гомон!

Все равно Гачаг Наби никого не убоится. У него в запасе сто хитростей, завещанных ему дедами и прадедами, воевавшими в этих горах, и сто жизней, которые ему подарили его друзья. Но как бы не сделать при этом весьма опасной ошибки - полностью довериться взволнованному сердцу и позволить ему увлечь себя на безумные подвиги. Конечно, очень важно было поддержать Хаджар в эту тяжелую минуту; скажем, проникнуть тайком к ней в темницу, Чтобы хоть обменяться нежным взглядом, чтобы услышать дыхание друг друга... Этой радости не было бы границ! Однако...

Нельзя не-вспомнить старой народной мудрости, которая гласит, что сердце должно быть горячим, а голова - холодной. От человека, отдавшегося на волю страстей, ума не жди. С другой стороны, от того, кто слишком много размышляет, не жди добрых и смелых поступков. Вот как тут быть?

Ни того, ни другого Гачаг Наби допустить не мог. Он не имел права погубить дело избыточной горячностью, и, одновременно, не мог позволить себе опуститься до холодной рассудочности. Опыт, полученный в многочисленных схватках, в которых прошла его жизнь, подсказывал, что крайностям не должно быть места.

"Куй железо, пока горячо!"

Мы часто вспоминаем эти слова, но не каждый раз вдумываемся в глубокий смысл, который они несут. Многие ли из нас не то, что бы ковали сами, а хоть побывали в кузнице? Видели своими глазами, как совершается это таинство?

Гачаг Наби часто бывал у своего друга, кузнеца Томаса, и не раз, увлеченный звонким перестуком молотов и красотой работы, сам снимал чоху и брался за клещи и кувалду.

Он твердо знал: черное, холодное и непокорное железо следует разогреть в печи до тех пор, пока оно не станет цвета крови. Вот тогда нужно его выправлять молотками и молотами, до тех пор, пока оно не примет нужную форму. Тут уже все зависит от твоего мастерства. Тут что пожелает кузнец, то и выкует: захотел топор - сделал топор, захотел плуг - будет плуг, нужен' кинжал или сабля - пожалуйста! Даже ружье может выковать настоящий мастер! Но для этого нужно держать металл нагретым до красного каления!

Нет, не сохранив внутреннего жара и думать нечего победить в предстоящем сражении. И пускаться в битву не стоит тому, у кого кровь не кипит.

А уж если кровь бушует в жилах, если ты силен и молод, если одержим верой в правоту своего дела да еще вдохновлен любовью - вперед, смельчак! Нет тебе преград! Ты победишь!

Глава сорок шестая

Долго так продолжаться не могло. Генерал-губернатор расхаживал по комнате и молчал; полковник Белобородое стоя навытяжку и тоже молчал. Все, что можно было сказать взглядами,

они уже сказали друг другу. Что же дальше? Наконец, губернатор прервал молчание:

- Что же вы, полковник, и слова проронить не в состоянии?

- Никак нет!- ответил уездный начальник по-солдатски.- Не имею права высказывать свои суетные мысли в присутствии Вашего Превосходительства.

И тут же добавил дерзко, неожиданно для самого себя.

- Даже приветствовать своего губернатора не имею права первым, поскольку Ваше Превосходительство не сочли нужным даже взглянуть на меня при встрече.

Генерал-губернатор захлебнулся на миг от ярости, но стерпел и продолжал уже достаточно миролюбиво:

- Вы хоть отдаете себе отчет, какую немилость вы навлекли на себя при дворе?

- Могу себе представить, Ваше Превосходительство. Но... Губернатор оборвал его, не дождавшись продолжения:

- Так осознали свою вину?

- Никак нет, не осознал. Более того, виноватым себя не считаю. И не могу...

Генерал-губернатор вспылил:

- Да если хотите знать, милостивый государь, на вас даже не вина, а преступление!

- Не могу с вами согласиться...

- Можете не соглашаться, хотя это вряд ли свидетельствует о вашем уме, полковник. После того, как по вашей милости здесь разгорелся пожар, искры которого долетают даже до столицы, еще разглагольствовать - это, уж, знаете!..

Уездный начальник впервые позволил себе непочтительность и перебил губернатора:

- Господин губернатор, откуда у вас информация? Боюсь, что из того же малопочтенного источника, из которого питается и Петербург. Извините, но это поистине недостойно людей благородных - обвинять друг друга по доносу соглядатая, шпиона, человека сомнительного происхождения и более чем сомнительного положения.

В общем-то, губернатор был того же мнения! А шпионов он так же не любил, как и уездный начальник. Но он продолжал упорствовать:

- А то ваше письмо, которое по моему, каюсь, недосмотру попало в канцелярию наместника в Тифлисе? Что если там, не разобравшись до конца, приложат его к очередному рапорту о состоянии дел в мятежной провинции и отправят в Петербург? Тогда вы тоже будете во всем винить доносчиков? Нет уж, полковник, тут вам придется пенять лишь на себя самого. Скажу вам более, если это письмо дойдет до Его Величества, я вам, мой друг, не завидую. Может, генерал-губернатору надо было бы сказать, что в этой ситуации хуже всего придется ему самому - но он сдержался и проглотил едва не слетевшее с уст слово.

- Значит, если один из уездных начальников написал искренне о своих бедах и раздумьях, то нет ему оправданий?- переспросил Белобородое с дрожью в голосе.- Тогда как же жить...

- Ерунду говорить изволите, милостивый государь! Искренне... Кому нужна ваша искренность? Вот до чего вас довел тот сомнительный либеральный душок, которым вы, по слухам, всегда отличались... Вам бы, сударь, жить в начале нашего века; вы бы, надо полагать, не преминули примкнуть к государственным преступникам, которые вышли на Сенатскую площадь! Уж тогда бы вы точно нашли свое достойное место на Нерчинских рудниках... Полковник вытянулся еще больше.

- Если смерть моя поможет моему благословенному Отечеству, то я согласен и на тысячу смертей!

- Бросьте. Пустые словеса. Вашего согласия на смерть или жизнь никто и спрашивать не будет. Вы уже свое сделали. Теперь вам только ждать, чем дело разрешится.

Снова воцарилось долгое молчание.

- Осмелюсь спросить, ваше превосходительство - говорят, вы серьезно недомогали? Прошла болезнь?- спросил вдруг Белобородое странным тоном, который мог быть принят и за сочувствие, и за издевку.- А то все только и толкуют о вашем недуге...

Генерал-губернатор был задет за живое, но нашел в себе силы не показать этого.

- Боль за судьбы империи, моей губернии и вашего уезда, господин полковник, это не столь малое потрясение, как это вам, очевидно, представляется.

После этого он перешел к делу.

- Итак, поговорим лучше о ваших мудрых рекомендациях. Вы серьезно полагаете, что нам следует отпустить на волю разбойницу Хаджар Ханали-кызы, известную под прозвищем "орлица Кавказа"?

- Уверен, ваше превосходительство. Этот шаг доброй воли показал бы наше уважение к местным жителям и показал бы готовность к решению дела мирным путем.

- Почему же вы не приняли и не осуществили до сих пор этого решения? Почему не действовали на свой страх и риск, а ждали случая укрыться за моей спиной и переложить ответственность за окончательное решение на меня?

- Потому что я уже довольно давно понял, что мне не доверяют. А появление здесь человека, о котором довольно широко известно, что он не более, не менее, а "око государево", еще более укрепило меня в подозрениях.

Губернатор ответствовал мрачно:

- Значит, этот человек, сам того не желая, оказал вам существенную услугу.

- Почему же?

- Да если бы вы только выпустили на волю эту дикарку! Тут такое началось бы, что и подумать страшно!

- Уверяю вас, все обстоит совершенно не так, князь Федор Матвеевич,почувствовав изменение тона, позволил себе Белобородое более свободное обращение к генерал-губернатору.- Здешний народ очень отзывчив к добру. Я глубоко убежден, что если действовать лаской и просвещением, то...

- Вы глубоко заблуждаетесь, сударь. Основа империи - только сила и страх, который она насаждает. Но, может некоторые послабления и впрямь пошли бы нам на пользу в данных конкретных обстоятельствах.

Генерал-губернатор опустился в кресло, кивнув Белобородову на стул. Беседа вошла в иную колею.

Генерал-губернатор продолжал, и в голосе его зазвучали доверительные нотки:

- Мы, пожалуй, нашли с кавказцами общий язык. Посмотрите, как охотно являются ко мне по первому зову еще недавно немирные ханы и беки, вся знать Гянджи и Карабаха, все купечество - как татарское, так и армянское. Вот и сейчас они по многу дней готовы толкаться возле нашей резиденции, терпеливо выжидая, а не позовут ли их сослужить службу!

- Позволю себе заметить, что Кавказ состоит отнюдь не только из местной знати.

- Что вы имеете в виду?

Белобородое поерзал в кресле, не решаясь на окончательную откровенность, потом, махнув на все рукой, пустился во все тяжкие:

- Боюсь, многоуважаемый Федор Матвеевич, что Кавказ - это те, кто стоит на стороне Гачага Наби и его подруги Хаджар; Кавказ - это те, кто складывает о них легенды и поет о них песни; те, кто раскидывает шатры по обочинам дороги, по которым мы с вами проезжаем; те, кто в любую минуту готов зажечь костер и протянуть руку другому такому же бедняку; те, кто может в нужную минуту взять в руки винтовку - а через час, как ни в чем не бывало, мирно пасти своих баранов на зеленом лужке. Вот кто представляет реальный Кавказ.

- Ну, а те, кто становятся под наши знамена? Посмотрите, сколько их!

- Немало, согласен. Но соразмерьте их число и тучами тех, кто против нас! И вы поймете всю мизерность нашего приобретения. Кроме того, они ненавидимы и собственным народом - те наши слуги, которые высказывают вам свою преданность. Да не пробудим мы ярость народа против себя!

Генерал-губернатор глубоко задумался. Но, поднявшись на ноги, высказался уже вполне решительно:

- Может, в чем-то вы и правы, полковник. Но не наше солдатское дело этак рассуждать. Да, может, мы восстановим против себя народы Кавказа - но кто поднесет огонь к хворосту, тот и сгорит в пожарище!

На этом и закончилась так грозно начавшаяся аудиенция.

Глава сорок седьмая

Так вот, как мы помним, Гачаг Наби все терялся в раздумьях - как именно оказать действенную помощь своей Хаджар, уже столько времени томящейся в тюрьме. Конечно, можно было послать весточку с обычными словами утешения -"держись, мол, не вешай носа", но это никак, не могло устроить ,Ало-оглы. Ведь он "был настоящий мужчина, а это совсем не то, что носить брюки или папаху. Иметь репутацию настоящего мужчины - это куда почетнее, чем иметь полную грудь блестящих наградных знаков и - это куда ответственнее, чем оказаться на самой видной должности. Потому что тут судят о тебе по самой полной мерке; и несоответствие твоих поступков твоей репутации выявляется немедленно и всенародно, без ревизий, комиссий и обсуждений.

Мужчина - это тот, кто и глазом не моргнет под дулом ружья, кто и ухом не поведет, заслышав цокот шумной погони, кто не свернет со своего пути ни при каких угрозах и реальных опасностях.

Гачаг Наби отчетливо понимал, какие его ожидают трудности. И потом - он знал, что на карту поставлено и его доброе имя. Именно сейчас он должен показать, тот ли он настоящий мужчина, о котором говорит стоустая молва.

Конечно, он и до сих пор не раз имел случаи убедить людей, что свое имя он заработал недаром. Он не раз выходил победителем из неравных схваток с любым врагом, а когда обстоятельства складывались не в его пользу,- там он исчезал, оставив одураченного противника с носом. Он мог пройти через любое горное ущелье, где и архар не сумел бы пробраться, и птица не рискнула бы пролететь. Но сейчас - деться ему было некуда. Сырые камни домов - это не то, что каменистые склоны ущелий, где настоящий дом Гачага.

К тому же, за ним неотрывно следили глаза друзей. Он не мог не понимать, что любое проявление уныния или слабости - немедленно дали бы ядовитые ростки в душах тех, кто готов отдать за него самую жизнь. Нужно было показывать личный пример в стойкости и присутствии духа. А это было очень непросто.

При этом, необходимо было жестко держать в руках всех, кто собрался, дабы помочь ему,' Наби, сыну Ало. Потому что, стоило лишь сдать нервам одного из его соратников, стоило ему совершить жестокий или рискованный поступок - и последствия трудно было бы предсказать. Потому что тот, кто взял в руки оружие - может оказаться и борцом за правое дело, и просто разбойником. Потому и нужна была железная дисциплина. И выдержка.

Собственно, в этой ситуации выдержка была необходима каждому. И в лагере Ало-оглы, и в лагере генерал-губернатора. Даже мелочь могла повлиять на течение событий, так были натянуты у всех нервы.

Вернувшись со встречи с полковником Белобородовым, генерал-губернатор застал свою ненаглядную Клавдию Петровну около окна, приникшую к стеклу и пристально вглядывающуюся в безоблачное синее небо над Гёрусом.

Заслышав шаги мужа, княгиня Клавдия спросила, не оборачиваясь:

- Что это за птицы летают?

Взгляд старого охотника различил мгновенно:

- Орлы, княгинюшка...

- Вот как?

Взгляд губернатора с тоской следил за величественными птицами, столь безмятежно и свободно парящими в вышине.

- Что это они собрались? Никогда их столько сразу не видела!

Генерал хотел было ответить, что это явно не к добру, чуют, что будет чем поживиться... Однако Клавдия Петровна продолжала свою линию:

- Может, они решили приободрить "Орлицу Кавказа", которую мы пленили?

- Не радуйтесь за нее, ма шер, из ее покоев неба не видно,- хмуро ответил супруге генерал.

Но Клавдию Петровну не смутил его нелюбезный тон. Она не унималась:

- Может, уже пришло вам время самому познакомиться с той, что породила столько суеты, хлопот и разнотолков? Губернатор нетерпеливо подернул плечом.

- Что толку от беседы с разбойницей? Вот уж...

- Вы нелюбезны, мой друг! Могли бы с ней повидаться уже потому, что я прошу вас об этом.

- Ваше желание, дорогая, для меня всегда закон. Хотя, честно говоря, никак не могу понять - почему она и ее судьба вас столь сильно волнуют?

И добавил уже шутливо:

- Может, келагай, мусульманский платок, который украшает вашу прелестную головку, одновременно навевает мысли, достойные дочери этого народа?

Клавдия Петровна принять его шутливый тон не соизволила и продолжала вполне серьезно и даже торжественно:

- Речь идет не о моей прихоти. Пока вы держите орлицу взаперти, орел будет непрестанно кружить над вашим домом, и берегитесь зазеваться хотя бы на миг!

- Как вас, милая, напугали эти орлы, парящие в небе!

- Не столько напугали, сколько напомнили об осторожности. А это, согласитесь, не одно и то же.

- Ну, вам лично, моя красавица, ничего не грозит, поверьте!

- Как сказать... Я не вижу причин для подобной уверенности. Может быть, как раз самый простой путь для Гачага Наби - украсть меня или вас!- а, может, обоих - и умчать в свои неприступные горы. Вот тогда ваша игра окажется проигранной окончательно. И, смею думать, все ваши пушки при этом окажутся бесполезными.

Нужно сказать, удар был рассчитан точно, стрела попала в цель. Конечно, самый естественный путь для удальца, каким, видно, недаром слывет этот Ало-оглы - ты украл у меня жену, я у тебя украду твою, а потом уже будем разбираться...

Губернатор тотчас представил себе, как темной ночью резвый конь мчит хмурого седока в гору по крутой тропе, направляясь в стан разбойников, ждущих у костра его возвращения с заветной добычей... Конь храпит, всадник подкручивает усы, а поперек седла переброшен недвижный куль, в котором надежно упакованная красавица Клавдия, с кляпом во рту, связанная по рукам и по ногам...

Видно, раздумья эти отразились хмурой тенью на лице старого вояки, и жена спросила его чуть кокетливо:

- Что? Обдумываете, каково мне придется, попади я в лапы гачагам?

- Да... Вот уж этого я бы никак не хотел...- ответил ей генерал сумрачно. И особенно нахмурился оттого, что ему показалось - отчаянную его супругу эта перспектива пугает куда меньше, чем его.

Но она легко развеяла сомнения губернатора, прощебетав:

- Ну, не надо, так мрачно, дорогой мой... Мы ведь вместе, а вы, я уверена, не дадите меня в обиду!

Морщины на челе генерал-губернатора разгладились.

- Но дай бог нам выпутаться из этой ужасной истории - и вы мне обещаете, мои шер, что мы бросим все и уедем в Париж. Прочь из этого дикого края! Прочь из этой умирающей империи, которая не то что с внешним врагом, каким-нибудь новым Буонапарте, а с обычным врагом сладить не может! Прочь!

Потом от приятных предвкушений о том, как весело жить в прекрасной доброй Франции, княгиня со вздохом вернулась к событиям сегодняшнего дня:

- Кстати, чем закончился ваш разговор с полковником Белобородовым?

- Полагаю, что лучше его сменить... Пост уездного начальника в столь немирном крае ему не по зубам.

- Кто же вместо него?

- Есть здесь один офицеришко. Говорят, он пользуется каким-то особым покровительством Петербурга. Человек этот резок и безжалостен. Думаю, что это именно то, чего требует данная ситуация.

- Так за чем же дело?

- Размышляю, что мог бы предпринять я сам до этого шага, чтобы чертов шпион не приписал бы себе потом все победные лавры.

Клавдия Петровна взглянула на супруга с любопытством:

- Браво. Вот это умно... А что касается Белобородова - не переговорить ли мне с его женой? После такого разговора многое может стать куда более ясным.

Генерал-губернатор и сам о таком обороте не раз подумывал, однако поделился опасениями:

- Только имейте в виду: мне донесли, что в этой семье нет мира и согласия. Супруга Белобородова - в отличие от него, убежденная монархистка. Но это не единственное, что разъединяет их...

Княгиня не захотела услышать явного намека, прозвучавшего в словах князя. Она распалилась:

- Ну, если Белобородова столь благонамеренна, то мне уже совершенно непонятно, что же происходит. Неужто она не в силах изгнать из своего дома вольнодумную литературу? Почему она не убедит полковника пересмотреть свои взгляды? Или хоть не заставит его избежать их публичных проявлений?

Увидев, что она разошлась не на шутку, губернатор решил охладить пыл супруги:

- Моя дорогая, вы так горячо боретесь за интересы империи, что я начинаю подумывать, уж не любите ли вы государя императора больше, чем вашего законного супруга. Да, да, вот скажите - ежели я вдруг занялся крамолой, вы бы приняли это так же горячо?

- Крамола не про вас! А что касается' моих патриотических чувств, то пусть у вас не будет сомнений. Родина для меня превыше всего!

- Именно поэтому вы так стремитесь в Париж... Клавдия Петровна смешалась на минуту от неожиданной реплики, но тут же взяла себя в руки.

- Пошли нам, господи, удачу,- повернулась набожная княгиня к иконе и беззвучно зашевелила губами.

Глава сорок восьмая

Если не использовал выпавшую вдруг возможность - это все равно, как если бы выпустил из рук случайно пойманную птицу - второй раз такое не выпадет.

Да, похоже, что первый план освобождения Хаджар из тюрьмы оказался птицей, вырвавшейся в самый последний момент. Подкоп не удался. Скальные породы, преградившие путь штольне, замедлили дело настолько, что приходилось искать иные варианты.

Гачаг Наби стал уже, пожалуй, нервничать, хотя это пока ему удавалось скрывать за привычным невозмутимым и спокойным выражением лица. Конечно, он и мысли не допускал о том, что придется потерпеть поражение - это означало бы, помимо всего прочего, несмываемый позор и унижение.

Сколько живет человек? По-разному. Кто сто лет - дай ему здоровья и сил аллах!- кто пятьдесят; а чья-то жизнь может и на двадцати годах оборваться. Но не об этом сейчас речь. Хочу отметить лишь то несомненное и важное для нас обстоятельство, что, как правило, доброе или недоброе имя, завоеванное человеком, существенно его переживает. Оно становится примером многим следующим поколениям - и по легендам судят о человеке, который давно свел свои счеты с жизнью.

Недаром говорили наши предки -"бык умрет - останется шкура, храбрец умрет - оставит потомкам имя". Плохо тому, кто носит башмаки из плохо выделанной кожи, но это полбеды. Горе тем, кто носит имя, опозоренное их предком! Куда лучше погубить свою жизнь, чем дать погубить твою добрую славу!"

Не только о себе думал Гачаг Наби, когда в голову ему приходили те суровые мысли, о которых мы вам поведали; он справедливо считал, что уже неотделим от своего народа, который прославит его славные, подвиги и который умалит его позорные поражения. Непросто, ой, непросто было Ало-оглы в эти дни.

А Гёрус жил необычной для себя кипучей жизнью. Всегда полусонный небольшой захолустный городок, где под старой чинарой, прикрывшей своими ветвями почти всю главную площадь, десятилетиями не происходило никаких выдающихся событий, вдруг наполнился народом, пешими, конными; ишаков с яркими хурджинами приводили в город армянские купцы; шумные кавалькады всадников на храпящих конях, украшенных сверкающей упряжью следовали за уездными беками; странники с посохами и в рванье стремились сюда же... Зачем? Может, потому, что в скоплении людей легче прокормиться сирому и несчастному, может - еще зачем. Кто знает?..

Солдаты все шли и шли, оглашая вечерние улицы залихватскими песнями и удалыми посвистами; казаки въезжали молча, покачивая длинными пиками и недобро поглядывая по сторонам из-под спущенных на лоб лихих чубов. Вай аллах, какая же сила накопилась! Куда это, а?

Поначалу Гачаг Наби и его соратники полагали, что арест Хаджар - случайная беда, которую поправить, в общем-то, нетрудно. Но полноводная река событий забурлила, закипела водоворотами, проявила свой куда как своенравный норов - и вышла из берегов. Что теперь будет?

Нам, из нашего далека, конечно, все куда яснее, чем тем, кто жил в конце прошлого века. Мы-то уже точно знаем, что приближался громадный и коренной поворот истории. Что Гачаг Наби, Хаджар и другие гачаги появились не случайно. Империи предстояло пасть! И в том, что происходило в те дни, была лишь неожиданно ярко проявившаяся, чуть опередившая общий ход событий закономерность, о неотвратимости которой знали лишь самые смелые и прозорливые умы человечества...

Колосс был еще жив и, казалось, полон сил. Но болезнь уже таилась в его исполинском теле. И первым ее признаком была необычная чувствительность истукана к любому проявлению неполадок. Так лежащему при последнем издыхании человеку все небезразлично - жужжание мушиных крылышек и то повергает его в ярость! А тут - пошли дела такие, что с жужжанием мух их и сравнивать не годится.

Первые молнии блеснули здесь, первые громы той грозы, которой предстояло разразиться. Вот это будет правильное определение.

Однако, внешне, повторяем, все еще текло как прежде. И многим казалось, что движение гачагов - случайность, бред, болезнь края. Какая недальновидность! Ну, будь это так - разве могли бы в этом случае кавказские орлы так прочно и надежно обосноваться по всем горным областям? Разве смогли бы они объединиться со своими сподвижниками и единомышленниками из других мест, скажем, из Тифлиса и даже из далекого Петербурга? Разве стала бы гигантская машина управления империей придавать столь большое значение сводкам о течении дел в далекой провинции?

Гачаг Наби, конечно, не мог бы высказаться по этому поводу так, как говорим мы с вами. Но он прекрасно понимал, что не личная вражда к уездному начальнику или, скажем, губернатору заставила его ступить на тропу войны. Он понимал, что не во имя встречи с ним, с Ало-оглы, прибыл сюда генерал-губернатор со своей пышной свитой, и даже красавицу жену привез в знак того, что обосновался здесь обстоятельно и торопиться не намерен - уедет восвояси только после того, как доведет свое дело до конца.

И неспроста генерал-губернатор вызвал сюда всех ханов и беков. Неспроста слетелись стервятники и снуют уже столько дней по улицам Гёруса. А что говорить о войсках, явившихся сюда с пушками и снарядными ящиками, словно бы на большую войну?

Нет, Наби не был столь высокого мнения о своей скромной персоне, чтобы приписать именно себе столь внушительные со бытия.

Нет, он просто спусковой крючок ружья, которое уже готово было выстрелить. Его судьба оказалась удивительным образом перемешана с тем, что все равно должно было бы произойти . Просто оказалось так, что в центре событий судьба поместила именно его, Наби, сына Ало. Но - раз так вышло, то делать нечего. Нужно держаться.

Вот так роковым образом история о любви Наби и Хаджар стала историей о потрясениях, которые испытала Российская Империя. Хотя казалось бы-почему?

Ах, Хаджар! Газель моя! Тебе и пятнадцати лет не было, когда твой лукавый взгляд навсегда прожег сердце Наби и поселил в нем не затихающую ни на миг сладкую муку! Нет у человечества больше и тайны и большего свершения, чем радость и горе большой, пылкой любви... Все может любовь!

Она толкает храбреца на подвиг, она позволяет обреченному спокойно смотреть в глаза смерти, потому что он пребывает в безмятежной уверенности, что жизни, напоенной любовью, нет и не может быть конца; многое может любовь.

Как была мила Хаджар, когда только первая завязь тронула еще совершенно зеленые яблочки юной наливающейся груди! Как прекрасна была Хаджар невестой, робко опускавшей глаза и охваченной еще и ей самой не ясным томлением!

Хотя - почему - была? Она и сейчас хороша, его Хаджар...

Подобна нежному голубю любовь Наби, и серебристым отсветом лунного сияния отсвечивают ее пушистые крылья...

Конечно - нынешняя Хаджар - совсем иная, чем раньше. Жизнь наложила свою суровую печать на весь облик этой незаурядной женщины. Она научилась вскакивать в седло, не касаясь стремени и стрелять на всем скаку, не зная промаха - это все так. Лицо ее потеряло детскую округлость и безмятежность и становится самозабвенным, дерзким и угрожающим в минуты схватки. Но - и в ярости это лицо прекрасно.

Ах, что же делать, что делать, как ей помочь?..

Гачаг Наби сильно потер щеку ладонью - и все же не смог стереть следы бродившей по нему нежной улыбки. Сидевший с ним рядом Аллахверди углядел то, что Наби пытался скрыть:

- Эй, Ало-оглы, чему ты улыбаешься?

Гачаг Наби смутился, как ребенок, которого застали, когда он таскал сахар из вазочки:

- Да так... Ничего...

- Странно! Такое трудное время, а ты о чем-то размечтался, словно юноша!

- Уж и помечтать нельзя...

- Может, и можно. Но - поделись с нами, о чем?

- Да, да,- присоединился к Аллахверди и кузнец Томас.- Что у тебя за тайна, которую ты скрываешь от самых близких друзей? Нехорошо, Гачаг!

- Ладно, скажу - решился Наби.- Только вы не смейтесь. Я очень скучаю. Даже - тоскую...

- С чего это?

- Как вспомню Ханали-кызы, так ночами спать не могу.

Друзья переглянулись и расхохотались; сначала смеялись только Томас и Аллахверди, но вскоре к ним присоединился и Наби. Смеялись долго, заговорщицки поглядывая друг на друга и утирая слезы...

Видела бы их Хаджар!

Глава сорок девятая

Конечно, Хаджар не унывала и не теряла надежды. Она полагалась на Гачага Наби, словно на каменную гору, знала, что не оставит ее возлюбленный. Но постепенно начинала понимать, как опрометчиво хвалилась тем, что, дескать, тюрьма ей не страшна и нет такой клетки, из которой она не смогла бы выбраться безпосторонней помощи. Стало ясно, что подкоп потерпел неудачу - или, во всяком случае, сроки его окончания существенно затягиваются. Ситуация создалась необычная - Хаджар увязла сама и сковывала Гачага Наби по рукам и ногам - не будь она в плену, он давно перешел бы Араке и замел бы следы где-нибудь в Иране - поминай, как звали. Теперь же он был привязан к месту и, что самое худое, об этом догадывались все.

Что и говорить - дочь Ханали тоже тосковала о своем любимом! Ей так хотелось взглянуть на него, услышать родной голос, уловить чутким ухом его дыхание, а потом - будь что будет!