/ Language: Русский / Genre:detective

Мне тебя заказали

Сергей Рокотов


Рокотов Сергей & Стернин Григорий

Мне тебя заказали

Григорий Стернин, Сергей Рокотов

Мне тебя заказали

Человеческий век измеряется

не временем, а поступками.

Григорий Стернин

Пролог

Август 1991 г.

Шел конец августа, и в городе стояла изнурительная жара. Температура порой приближалась к сорока, и лишь к вечеру становилось немного легче дышать.

Но не только жара и духота висели в воздухе, ощущалось нечто другое... И было непонятно, что это. Все вроде бы то же самое: среднеазиатский город, пыль, грязь, марево, загорелые чумазые бритые наголо ребятишки, кто в трусах, кто и вовсе без трусов, гомон, ленивое перекрикивание на родном языке...

Около здания душанбинского вокзала шла оживленная торговля арбузами и дынями. Прямо на земле сидел продавец в грязном халате и гнусавым голосом зазывал покупателей, предлагая им баснословно дешевый товар. Вокруг него роилась туча мух, ос и шершней, на которых он никакого внимания не обращал. Слева, еле волоча ноги, прошел несчастный облезлый ишак. Откуда-то справа из кустов пахнуло характерным смачным запахом анаши. Переговаривались на местном языке три мужских голоса.

Жара, духота, марево, скука... Но что-то еще, что-то еще... Все это было и раньше, но что-то новое появилось в воздухе... И Алексей Кондратьев остро ощущал это... Нарастающая тревога все глубже и глубже проникала в его сердце... Ему отчего-то было страшно. А ведь он считал, что давно позабыл это понятие "страх", еще там, в Афганистане, особенно после того, как увидел обугленный труп своего заместителя лейтенанта Звягина, заживо сгоревшего в танке. Казалось, что он тогда отучился бояться, а тут... Откуда он взялся, этот страх? Он и сам не понимал этого, стоя на перроне и куря сигарету за сигаретой. В нескольких метрах от него молча стояла жена Лена, а шестилетний Митя бегал туда-сюда по перрону и то и дело задавал отцу и матери вопросы, сверкая веселенькими глазенками.

- Пап, а что слаще, арбуз или дыня? - спросил он, проглатывая букву "р".

- А тебе-то самому что больше нравится?

- Я люблю яблоки!

- Яблок ты теперь наешься, сынок, у бабушки такой замечательный сад в Белгороде.

- А мы долго будем ехать до Белгорода?

- Долго, сыночек, наберись терпения. Сначала более двух суток до Москвы, потом еще одна ночь до Белгорода. Но ничего, ты уже большой, ты же мужчина, ты должен поддерживать маму... Я могу тебе доверять?

- Да!!! - закричал Митька, засмеялся и побежал по перрону, махая длинной палкой от оторванного сачка. Поодаль, около чемоданов и сумок стоял долговязый шофер Коля и покуривал, глядя в сторону, не желая мешать прощанию командира с женой.

Алексей смотрел вслед бегущему по перрону сыну, и отчего-то это чувство тревоги стало совсем уже гнетущим. Закурил очередную сигарету, тяжело закашлялся.

- Дай и мне, что ли, - тихо попросила Лена, подойдя к мужу.

- Зачем?

- Хочется, - мрачно ответила она.

- Да приди же ты в себя, наконец, что с тобой? - взял ее за руку повыше локтя Алексей. - Что такого страшного происходит? Поживете пока у твоей матери, а там...

- А там пройдет полгода, год, два, потом потихоньку пройдет жизнь, я состарюсь, и во что, позволь тебя спросить, превратится моя жизнь? Что я вообще видела в жизни, ты когда-нибудь об этом задумывался? Что видел наш Митька? Ишаков? Верблюдов? Скрипучие качели в гарнизоне? Ему ведь скоро в школу! А он совершенно неразвит... Он же полным идиотом вырастет от такой собачьей жизни... Ты-то не уделяешь сыну ни малейшего внимания. Он же не танк, с ним возиться не надо, и так как-нибудь вырастет... Кем только?

- Неужели тебе больше нечего мне сказать перед долгим расставанием? сглотнул слюну Алексей. - Разве сейчас время обо всем этом говорить?

- Именно время. Как раз сейчас самое время обо всем этом говорить! Дай же ты сигарету, наконец! Я давно тебя попросила, а ты словно не слышишь!

Алексей протянул ей пачку "Родопи". Лена вытащила сигарету, сунула в рот, Алексей чиркнул спичкой. Лена неумело затянулась.

- Меня скоро переведут служить в Среднюю Россию, я уже говорил с командиром полка, - неуверенно произнес Алексей.

- Я знаю, год назад ты с ним говорил или еще раньше, - Лена сделала подряд несколько глубоких затяжек. - Вернее, это ты мне говорил, что с ним говорил...

- Лена, скоро поезд, так нельзя расставаться, - досадливо махнул рукой Алексей. - Нельзя так, - повторил он.

- Нельзя, нельзя, - согласилась Лена. - А жить так можно? Нет, ты мне скажи, можно жить так, как мы живем? В каких условиях мы жили в этом проклятом месте? Это разве жизнь? Разве этого я хотела, когда выходила за тебя замуж?

- А чего ты хотела? - помрачнел Алексей, пристально глядя на нее.

- Чего хотела? - сузив глаза, переспросила Лена. - Не знаю, Алеша. Наверное, того же, чего и все женщины, выходящие замуж. Счастья...

- А разве мы с тобой не были счастливы? - почувствовав подступившую к горлу обиду, прохрипел Алексей.

- Может, и были... Месяца два перед женитьбой. Да еще, когда я была беременна и когда Митька родился. А так... Переезды, ожидания, война в Афганистане.. Твое ранение... Нет! - вдруг крикнула она, схватив мужа за рукав и сверкнув голубыми большими глазами. - Я была счастлива, была, когда ты вернулся оттуда живым... Раненым, но живым... Счастлива, когда встречала тебя на вокзале в Белгороде... А потом... - опустила она руку и снова понизила голос. - Потом все постепенно стало как-то обыденно, скучно, пусто... Эти гарнизоны, казенные квартиры с убогой мебелью... Эта жара, пыль, ишаки... Эти люди вокруг... Скучные грубые солдафоны, мещанки жены. Они со всем примирились. Им все хорошо, никаких требований к жизни. А мне плохо, понимаешь ты, плохо... И я ненавижу эту Азию, эту жару, пыль эту, мух этих проклятых... Этот махровый национализм... Я по свежей траве соскучилась, по березкам, по елочкам, соснам... Я просто не выношу всего этого, меня душит эта обстановка... И я работать хочу, зачем я бросила пединститут?! Как я теперь жалею об этом, локти кусаю, до того жалко...

- Ну... А если бы я... если бы мы... жили вместе... Если бы меня перевели служить куда-нибудь в Среднюю Россию, если бы служил в Москве или вообще демобилизовался, тогда бы ты была счастлива?

- Тогда бы... Не знаю. Не знаю, Алеша. Мне порой кажется, что я... Не знаю, - отвела взгляд Лена. - Не знаю, будет ли нам вообще когда-нибудь хорошо вместе...

- Что тебе кажется?! - крепко сжал ее руку повыше локтя Алексей, грозно глядя на нее.

Какой-то холодок был между ними в последнее время. Он все время старался как-то подбодрить унывающую жену, то шуткой, то каким-нибудь подарком и постоянной нежностью и вниманием, но с отчаянием видел, что его попытки получались весьма жалкими. Голубые глаза Лены сделались какими-то пустыми и обреченными, она практически перестала улыбаться, а в ее словах постоянно проскальзывали язвительные нотки, постоянная насмешка над всем тем, что делал Алексей.

Их разговор прервал подбежавший Митька.

- Папа, жарко, мороженого хочу, - улыбнулся он и дотронулся своей пухлой загорелой ручкой до отцовских форменных брюк. И тут Алексей почувствовал такой прилив нежности к этому родному маленькому существу в голубенькой кепочке, что на глаза навернулись слезы.

До Алексея дошло, что через час он останется совсем один, войдет в свою опустевшую квартиру, в которой уже не будет слышаться звонкий голосок Митьки. "Ничего, зато они будут в безопасности, - успокоил себя Алексей. Главное, они будут в безопасности, а все остальное ерунда".

- Папа, мороженого хочу, - повторил Митя, схватил с земли свою палку от сачка и, размахивая ею, побежал по перрону.

- Ладно, Лен, - пробасил Алексей. - Все образуется. Пойду мороженого куплю. Тебе купить?

- Нет, не хочу, - еле слышно ответила Лена. - Мы пойдем посидим в здании, здесь так печет. Коля! - окликнула она шофера. - Постой с вещами, мы с Митей пойдем внутрь, а то меня солнечный удар хватит. Митя! Иди сюда, сынок!

- Я не хочу туда! - закричал Митька, размахивая палкой.

- Пошли, говорю! Будешь ты меня слушаться или нет?! Если не пойдешь, папа тебе не купит мороженого! Иди же сюда, наконец!

Малыш нехотя подошел к матери.

- И опусти эту дурацкую палку, - раздраженно сказала Лена. - Еще ткнешь ею мне в глаз...

Она взяла сына за руку, и они вошли в здание вокзала. За ними шагал Алексей. Коля подошел к чемоданам.

- Пойдем туда, там хоть более-менее чисто, - сказала Лена и повела сына к скамейке слева. Там сидели двое прилично одетых мужчин в одинаковых белых рубашках и галстуках и о чем-то неторопливо беседовали.

- Я не хочу здесь сидеть, сама сиди, - захныкал Митя, надув губки. - Я с папой пойду за мороженым...

- Нечего тебе туда идти! - еще более раздраженно произнесла Лена. Папа сам сходит. Посмотри, какой ты грязный, рубашка опять вся в пыли, на тебя не настираешься. Господи, какой же все это кошмар! И двое с лишним суток еще ехать... А потом еще до Белгорода... Как только я все это вынесу?

- Я с папой хочу, - упрямо повторял малыш, протягивая пухлую ручку к отцу.

- Нет, останешься здесь, - не уступала Лена.

- Ничего, Дмитрий, я быстро, - сказал Алексей и направился на вокзальную площадь. Там находился единственный ларек, где продавалось мороженое. Алексей поморщился, увидев длинную очередь. Ему очень не хотелось стоять в этой очереди, он собирался сказать какие-то важные слова Лене, но отказать перед расставанием сыну он тоже не мог...

- Разрешите мне без очереди? - попросил Алексей стоявших впереди. Жена с сыном уезжают, вот... жарко, понимаете ли...

Толстая тетка с насурьмленными бровями, стоявшая в очереди первой, набычилась и мрачно глядела на Алексея.

- Тут все уезжают, - пробубнил с сильным акцентом какой-то невзрачный человечек, несмотря на жару, одетый в черный костюм и широченный цветастый галстук. - И у всех дети...

- Да пропустите его, - вмешалась девушка в ситцевом платье. - Он же офицер, у него времени нет...

- Вот и пусть едет в свою Россию, там его без очереди и пропустят, злобно проговорил человечек, теснее придвигаясь к безразмерной заднице стоявшей впереди тетки, чтобы Алексей не сумел втиснуться туда.

Алексей хотел было что-то ответить, но только махнул рукой, не желая вступать в беспредметный спор. Такими разговорами его было не удивить. А Лена их слышала в городе постоянно. А в последнее время все чаще и чаще... Особенно после августовского путча, когда дело запахло развалом огромной страны. Местные жители почувствовали запах призрачной свободы. Правда, свободы от чего именно, они и сами толком не знали, всем казалось, что грядущие перемены сразу ощутимо улучшат их жизнь...

Отстояв минут десять, он купил мороженого сыну и себе. Быстро шагал к вокзалу. Увидел приближающийся слева состав. "Все, - подумал он. - Слава богу, хоть не задерживается... Посажу их, дождусь отправления и успокоюсь душой... А то тут в последнее время всякое бывает... Два месяца назад в центре города..."

Но не успел он это подумать, как оглушительный взрыв потряс площадь. Полетели стекла из здания вокзала, раздался многоголосый душераздирающий крик. Алексей похолодел и почувствовал, что волосы зашевелились у него на голове. Ноги стали словно ватные, а во рту пересохло. Продолжая держать в обеих руках стаканчики с мороженым, на подкашивающихся ногах он шел к вокзалу. Здание вокзала гудело словно улей, все шевелилось, как разворошенный гигантский муравейник. Нараставшая тревога разразилась молнией... Вот что э т о было... Это было марево перед грозой, перед страшной, уничтожающей все живое грозой....

Навстречу Алексею бежали люди, обезумевшие от ужаса, окровавленные, растерзанные, размахивающие руками.... Продираясь сквозь толпу, он вошел в здание вокзала.

"...Там... вон там они остались, на ту скамейку они сели... М-м-ми.... - извергалось из пересохшего рта Алексея. - Л-л-ле... Нет, пытался он успокоить себя. - Да, это взрыв, такой же, какой был в центре города два месяца назад, это трагедия, но они-то живы... Они живы... Ведь не может такого быть, чтобы... Не может такого быть..."

На него налетел какой-то обезумевший человек в тюбетейке, с окровавленным лицом. Он махал руками и истошно кричал что-то по-таджикски... Алексей инстинктивно отшатнулся от него.

- Оцепить вокзал! - раздался откуда-то справа властный голос. Рахимов, к тому выходу, Джурабеков - к этому!

- Погиб Джаббаров! Джаббаров погиб! - раздался голос в глубине вокзала. - Вот его тело. - Голос говорил по-таджикски, но Алексей понимал этот язык.

- Перекройте выходы! Немедленно! - крикнул властный голос слева.

Алексей хотел было повернуться направо и что-то посоветовать этому человеку. Но... голова его инстинктивно повернулась влево...

Лицо Алексея исказилось страшной гримасой. Он увидел на полу голубенькую кепочку Митьки... И палку от сачка, которой он только что так весело размахивал... А рядом... А рядом... Что-то жидкое, кровавое, красное... А вот... черная лакированная босоножка... Эти босоножки он купил Лене позавчера в центральном универмаге... Она еще долго мерила их, никак не могли подобрать нужный размер... Ему так хотелось сделать жене приятное... Босоножки импортные, немецкие...

- Оцепить вокзал! - еще раз крикнул справа властный бас.

Алексей хотел тоже что-то крикнуть, но почувствовал, что лишился дара речи. Спазмы в горле мешали ему говорить. Он словно рыба открывал рот и делал странные конвульсивные движения всем телом.

- Что с вами, товарищ капитан? - спросил его бас.

Алексей повернул голову и увидел черноволосого милиционера с капитанскими погонами. Он поднял дрожавшую правую руку с зажатым в ней вафельным стаканчиком и показал туда, где лежали в луже кровавого месива кепочка и босоножка. При этом сделал резкий шаг к милиционеру, продолжая сжимать в обеих руках стаканчики с мороженым, причем так сильно, что белая сладкая жижа потекла у него по рукам. Но он отчего-то не бросал эти стаканчики, продолжал сжимать все сильнее и сильнее. Капитан милиции сделал непроизвольный шаг назад, словно испугавшись Алексея, его жуткого выражения лица.

- Товарищ капитан... - пробормотал милиционер, как-то весь сжимаясь и поводя широкими плечами.

Алексей отвернулся от него и сделал несколько маленьких шажков вперед. Он уже почти ничего вокруг не видел, ничего не соображал. Понимал он одно от его жены Лены и сына Митеньки осталось то, что под ногами... И больше ничего... Ничего...

- Граждане, соблюдайте спокойствие! - раздался голос из репродуктора. - На вокзале произошел взрыв. Вокзал оцеплен. Соблюдайте спокойствие, не поддавайтесь панике. Сейчас всем раненым будет оказана медицинская помощь. Оставайтесь на своих местах!

- Может быть, ваши близкие все-таки живы, - пробормотал капитан милиции, слегка дотрагиваясь до плеча Алексея.

- Н-н-н, - мычал Алексей, указывая на кепочку и босоножку.

- Вы собирались уезжать? - спросил милиционер, чтобы хоть что-то сказать.

- П-п-провожал... Там жена... там.... М-м-мии....

Он не мог оторвать глаз от кровавого месива на полу вокзала.

- Товарищ капитан! - подбежал к нему шофер Коля. - Вы живы?

- Я да... - еле слышным шепотом ответил Алексей.

- А Елена Павловна? А Митя? Где они?

И похолодел, увидев странную блуждающую улыбку капитана. Алексей стоял и качал головой в разные стороны с этой жуткой улыбкой-гримасой на сером лице.

- Вы солдат из его части? - спросил Колю милиционер. - Надо его увести отсюда. Нельзя ему тут...

Слева стоял отчаянно рыдающий черномазый мальчуган лет восьми и размахивал руками. Алексей вздрогнул и машинально сунул ему в обе руки вафельные стаканчики с мороженым. Тот так же машинально стал лизать языком таявшее мороженое.

- Алишер! - раздался рядом истошный женский крик. И тут же ребенок был взят на руки. Мать трясла мальчугана, глотавшего мороженое, и рыдала от счастья, бесконечно говоря что-то по-таджикски...

Она неистово покрывала загорелое чумазое лицо ребенка поцелуями, а Алексей с блаженной улыбкой наблюдал за этой сценой, наблюдал за тем, как в здании вокзала появились многочисленные милиционеры и крепкие ребята в штатском, как они стали проверять документы у пассажиров.

Подошли и к нему. Он дрожащей, испачканной мороженым рукой протянул удостоверение. Человек в штатском посмотрел и протянул обратно.

- Пойдемте, товарищ капитан, - пробормотал Коля, преодолевая комок в горле. Горе капитана Кондратьева было так безмерно, что утешить его было нечем.

Алексея повели к выходу Коля и капитан милиции. Он брел медленно, еле волоча онемевшие подкашивающиеся ноги. Но дойдя до выхода, он неожиданно оттолкнул сопровождающих его и ринулся назад.

- Что вы?! - закричал он, бросаясь к крепкому лысоватому человеку в штатском, явно главному в группе. - Что вы медлите? Ловите их!!! Что вы их не ловите? Они же уйдут! Кто? Кто сделал это?!! Кто?!!!

Рука его потянулась к кобуре с пистолетом. Двое мужчин крепко схватили его за руки.

- У него только что погибли жена и сын, - шепнул Коля.

- Проводите его домой, - посоветовал лысый. - А то он тут еще дел натворит... Товарищ Джаббаров погиб, и Юнусов вместе с ним, - сообщил он шепотом капитану. - Вышли из депутатского зала, Джаббаров хотел отдать какие-то распоряжения, сели на скамейку и...

Алексей обмяк и стал оседать на пол, почти ничего уже не соображая.

"Я с папой пойду за мороженым, я с папой хочу, я с папой хочу, я с папой хочу", - словно шептал ему в уши голос оставшегося навечно шестилетним Митьки.

- Да почему же я не взял его с собой?! - закричал Кондратьев, схватившись обеими руками за голову.

Капитан милиции и Коля вывели его из здания вокзала и повели к "уазику", стоявшему слева. Алексей повернул голову и увидел бегущего к вокзалу того мужчину в черном пиджаке и цветном галстуке из очереди, который не пропустил его. Сделал было резкое движение по направлению к нему, но его держали крепкие руки. Алексей отвернулся. "А ведь этот человек, сам того не желая, спас мне жизнь, - неожиданно подумал он. Только зачем мне теперь жизнь? Какой в ней смысл?"

- Садитесь, Алексей Николаевич, - произнес Коля, подсаживая командира в машину. - Поедем домой...

- Вещи не заберете? - шепнул капитан милиции шоферу, но Алексей услышал эти слова.

- Не надо! - закричал он. - Ничего не надо! Поехали отсюда! Поехали!!! Гады, - процедил он сквозь зубы. - Гады... Зачем, зачем они это сделали?...

Коля сел за руль, капитан милиции отошел в сторону и провожал глазами тронувшуюся с места машину.

- Стой! - вдруг крикнул Алексей. - Останови машину.

Коля выполнил приказание.

- Ты... вот что... послушай... Иди туда... Принеси... Ну... короче, кепочку Митькину... Голубенькую, ты знаешь... Она там... лежит...

Избегая глядеть на командира, Коля вылез из машины и побрел к зданию вокзала.

- Стой! - крикнул Алексей. - Стой, погоди!

Коля остановился и оглянулся.

- Не надо, - махнул рукой Алексей. - Ничего не надо. Поехали...

Коля пошел обратно к машине, сел за руль, непроизвольно взглянул на командира и был поражен тем, что виски Кондратьева были совершенно седыми.

- Все, - прошептал Алексей, остекленевшими глазами глядя на Колю. Все, - повторил он. - Прежняя жизнь кончена... Все...

И пыльный "уазик" тронулся с места.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

= САМОЕ СТРАШНОЕ

ЭТО ЖИЗНЬ

Глава 1

Октябрь 1991 г.

Моросил мелкий дождик, дул холодный ветер, когда Алексей вышел на вокзальный перрон. В левой руке у него был маленький чемоданчик с бельем и туалетными принадлежностями, правой рукой он достал из кармана плаща сигарету. Поставил чемоданчик на перрон, закурил...

Гнусная погода давила на психику, хотелось швырнуть чемоданчик в сторону, а самому броситься под отъезжавший поезд. Это желание постоянно присутствовало у Алексея на перронах, на пешеходных переходах... Броситься, и все кончилось бы сразу, весь этот кромешный мрак, в котором он пребывал уже второй месяц. За это время он похудел на десять килограммов. Он практически не мог есть, друзья чуть ли не силком впихивали в его рот хоть какую-нибудь пищу. Его тянуло только к одному, к чему-нибудь такому, что помогло бы ему хоть на время забыться, хоть как-то затуманить мозги. Так и теперь он стал искать глазами какое-нибудь питейное заведение. На вокзальной площади углядел облезлую пивнушку, около которой топтались корявые алкаши с багровыми мордами. Ноги сами понесли его туда.

Не так-то просто было получить в руки вожделенную плохо вымытую кружку пенного разбавленного пива. Надо было отстоять приличную очередь, послушать пустых нелепых разговоров, вдоволь надышаться смрадом и перегаром. И вот... кружка у него в руках... Потом вторая, третья... Сигарета, еще одна, еще... Так, вроде бы легче... Можно идти...

Алексей взял в руку чемоданчик и пошел на улицу Красной Армии, где ждали его родители и сестра Таня. Он телеграфировал им из Душанбе перед посадкой на поезд. Как же он молил бога, чтобы повторилось то, что произошло на том же вокзале в августе... Но ничего не произошло, он спокойно сел в поезд и через двое с лишним суток был на Казанском вокзале в Москве. Перешел площадь, сел на электричку, проехал полтора часа, и вот... он здесь...

Он не имел никакого желания видеть ни родителей, ни тем более сестру. Он не хотел видеть в их глазах жалость, сочувствие, соболезнование. Он с детства этого терпеть не мог. Особенно страшила его встреча с матерью. Простая хлебосольная женщина, толстушка и хлопотушка, наверняка с порога заголосит и бросится ему на шею с причитаниями: "Ой, Леночка, ой, мой внучек ненаглядный Митенька!!!" Отец, худощавый, высокий, скрестив руки на груди, молча будет глядеть на Алексея, а сестра постарается не встречаться с ним взглядом. А на ее сына, восьмилетнего Сашку, ему самому тяжело смотреть - двоюродные братья были очень похожи друг на друга.

Но что оставалось делать? На всей земле двухкомнатная квартирка на улице Красной Армии неподалеку от Троице-Сергиевой лавры была единственным местом, где его ждали, где он мог бы отдохнуть, укрыться от наплывающего на него со всех сторон зловещего кошмара. Все-таки это его родители, все-таки это в некоторой степени его дом...

От трех выпитых кружек пива кружилась голова, от выкуренных сигарет было тошно во рту. Зато боль стала как-то послабее, потише, она словно заглохла на время...

Дождь и ветер усилились, причем как назло холодный ветер дул ему прямо в лицо... Он быстро промок, и как страшное наваждение мелькнул в памяти гарнизон под Душанбе, лютая жара, ишаки и верблюды, лениво пасущиеся около дороги, и бегущий навстречу ему загорелый Митенька, кричащий и машущий пухленькими ручонками: "Папа пришел! Папа пришел!"

Алексей скорчился от невыносимой боли, чемоданчик упал на мокрый асфальт, пальцы скрючились, судорога пробежала по лицу. "А если бы я не решил их отправить, они были бы живы", - в тысячный раз буравила воспаленный мозг одна и та же мысль, и не просто буравила, а словно кто-то злой, с гнусной улыбкой на здоровенной морде, говорил ему это и ржал в лицо. "Были бы живы, были бы живы, дурачина ты, идиотина гребаная... А теперь ты один-одинешенек, и никому ни на хрен не нужен... Вояка-капитан... Никогда ты не станешь майором..."

- Чего чемодан швырнул? - проорал кто-то сзади. - Нажрался, что ли? У, пьянь позорная...

- Пошел ты... - прорычал Алексей, даже не глядя назад, поднял чемоданчик и быстро зашагал вверх по склону.

Вот он, двухэтажный облезлый домик, где прошла его юность... Именно сюда они переехали из Ярославля, здесь неподалеку его школа, в которой он проучился шесть лет... Здесь проходила его т а жизнь, еще до Лены, до рождения Мити, другая жизнь, доармейская... От этой мысли ему стало как-то полегче, воспаленному мозгу показалось, что ничего не было вообще, что все это ему привиделось, и армия, и военное училище, и знакомство с Леной в Белгороде, и рождение Митьки, и Афганистан, и душанбинский вокзал, и голубая кепочка, и лакированная босоножка... Ничего не было... Ему только семнадцать, он десятиклассник... И вот его дом, там, на втором этаже, квартира номер четыре, где его родители Николай Фомич и Клавдия Карповна, где его шустрая и язвительная сестра Таня, учащаяся фельдшерско-акушерского училища...

Сейчас он войдет в родную квартиру, его напоят чаем, а мать накормит своими вкуснейшими пельменями... Сейчас, сейчас...

...Облезлый подъезд, знакомый запах, такой едкий, но в то же время такой родной, знакомый...

Вот она, квартира номер четыре... Вот он, звонок...

Алексей нажал кнопку звонка. Но почему-то никто не открывал... Он продолжал давить на кнопку, но за дверью стояла тишина. Жуткое раздражение охватило его, он стал пинать дверь ногами, но бесполезно. "Куда они запропастились?" - бормотал он и все звонил, звонил...

- Лешенька, Лешенька! - послышался голос снизу. Он поглядел назад и увидел семенящую по лестнице мать в стареньком пальто. За ней возвышалась голова отца в нахлобученной на глаза кепке.

Мать, перепрыгивая короткими ножками через ступеньки, неслась к сыну. На последней ступеньке она оступилась и растянулась носом вниз. Почему-то это разозлило Алексея, его охватило чувство бешеной до-сады.

- Что же ты так неаккуратно? - проворчал он и стал поднимать мать. Та заголосила и бросилась ему на шею.

- Ой, Леночка, ой, мой дорогой внучок Митенька... - нараспев причитала она. Все, как он и ожидал.

- Да не надо же, мама, не надо, - шептал он, целуя мать в пухлую щеку. - Не надо, пожалуйста...

Поднялся и отец, легонько отстранил мать, протянул сыну крепкую заскорузлую ладонь. Потом они по-мужски обнялись и поцеловались.

- Встречать ходили на вокзал, как это мы тебя там упустили... всхлипывала мать, пытаясь достать дрожащими пальцами ключ из кармана пальто.

- Да я же говорил, что встречать не надо, час пик, давка такая, черта с два там кого найдешь, в этой давке, - ворчал Алексей.

- Да как же сыночка не встретить, как же не встретить, такие дела, ой, какие страшные дела... - продолжала голосить мать, никак не в состоянии вставить ключ в замок.

Отец легонько отстранил ее и открыл дверь.

Вот она, родная квартира... Только все как-то по-другому... Другая мебель, другой запах... Довольно уютно, но все какое-то чужое...

- Таня-то где? - пробасил Алексей, ставя чемоданчик на пол.

- Она с Сашенькой пошла в музыкальную школу, я говорила ей, пропустите сегодня, Лешенька приезжает, а она ладит свое, обязательно надо, и все тут... Ты же знаешь ее характер... Ее не переспоришь...

- С мужем-то не сошлась? - равнодушно спросил Алексей, только бы не молчать и не слушать причитания матери.

- Откуда там? Да и не надо, ну его к лешему, алкаша этого, - говорила мать, снимая с себя пальто.

Снял плащ и кожаную кепочку и Алексей, и мать снова заголосила, взглянув на сына.

- Коля, погляди, Коля, он же весь седой... Коля, ты погляди, ты что, не видишь, что ли? Ой, ой, ой, сыночек, родненький, тебе только тридцать три, а ты весь седой, как старик... Ой, сыночек...

- Голова болит, мам, - мрачно процедил Алексей, снял мокрые ботинки и прошел в комнату. Да, здорово тут все изменилось за эти годы...

- Ладно, ладно, не буду, не буду, я пельмешек налепила, сейчас разогрею, покушаешь домашнего...

Накрыли на стол, но даже материных пельменей не хотелось Алексею. Он не мог дождаться того момента, когда отец откроет бутылку водки и нальет ему полный стакан. "Нет, - неожиданно подумал он. - Это не мой дом, здесь все чужое, мой дом остался там, в гарнизоне, среди пыли и духоты, среди ишаков и верблюдов... А здесь я жить не буду, не могу..."

Наконец-то пришла долгожданная минута. Отец чинно, молча налил всем по рюмке водки.

- Царство им небесное, - глухо произнес он, поднял рюмку и залпом выпил. Мать не выдержала и снова заголосила. Тут раздался звонок, и она побежала открывать.

Вскоре на пороге комнаты появилась Таня, держа за руку Сашку. Сходство с покойным Митенькой было настолько разительное, что Алексей вздрогнул и побледнел.

- Здравствуй, Лешка, - тихо произнесла Таня и обняла брата. - Ты извини, Сашке обязательно надо было сегодня в музыкалку, контрольный урок, понимаешь...

- Дядя Леша! - закричал Сашка и подбежал к дяде, но тот стоял бледный и недвижимый, не в состоянии произнести ни слова. Все переглянулись. Алексей поднял свою рюмку, залпом выпил, а потом дрожащей рукой налил себе еще и опять выпил.

- А стаканов в доме нет, что ли? - хрипло спросил он. - Это какие-то наперстки, я же мужик как-никак...

Пораженный его раздраженным тоном, Сашка осекся и обиженно приостановился на середине комнаты. Таня укоризненно поглядела на брата.

- Он не понимает, Леш, - тихо сказала она. - Ему только восемь.

- Извини, - проворчал Алексей, подошел к племяннику и протянул ему свою загорелую шершавую руку. - Здорово, Александр, как дела?

- Хорошо, - прошептал мальчик.

- Ну и хорошо, раз хорошо, - только и сумел произнести Алексей...

...На следующее утро, проснувшись часов в пять, Алексей вышел из дома и побрел к вокзалу...

В голове было мутно, его тошнило, он не мог даже курить. Хотелось опохмелиться, но он понимал, что в такое время это сделать невозможно. Надо было терпеть.

И тем не менее, как ни странно, настроение было бодрое. Погода улучшилась, было прохладно, но дождя не было, светила полная луна. И Алексей шагал на первую электричку... Ноги сами несли его туда. Он отчетливо понял, что не может здесь оставаться, хотя бы по той причине, что в маленькой двухкомнатной квартире ему просто не было места. Он провел ночь в комнате с родителями на скрипучей раскладушке, постоянно ощущая, что родители не спят. А сам, поворочавшись, утомленный дорогой, заснул часа в два ночи. А проснувшись, умылся, побрился, написал записку родителям и, не взяв с собой ничего, вышел из дома...

Еще вчера, когда он подходил к родному дому, у него были какие-то надежды на то, что здесь он забудется и хоть как-то успокоится душой, хотя бы на короткое время. Надежды эти рассеялись как дым. Он не нашел здесь ту точку опоры, которую искал. Ему было тоскливо и тягостно дома. Суета и хлопоты матери, суровое, морщинистое лицо отца с глубоко запавшими глазами, нарочитое бодрячество сестры Тани - все это лишь раздражало его, все это было далекое и чужое. А свое - это там, в Таджикистане, гарнизон, пыль, жара, ишаки, дыни, арбузы и Митька, бегущий к нему... А больше ничего не было, и их не было, ни Митьки, ни Лены. Осталась от них скромная могила на русском кладбище в Душанбе... И он, рано постаревший, поседевший в тридцать с небольшим, уставший от жизни, молодой старик, понятия не имевший, что ему делать дальше в жизни... Нет, осталась еще армейская дружба. Остались воспоминания о страшных и тем не менее славных годах молодости, когда они ежеминутно рисковали жизнью, выполняли свой долг, выручали друг друга, боролись, страдали и умирали...

В Москве в Ясеневе жил его фронтовой друг Сергей Фролов, весельчак и балагур Серега, Сергуня, Сержик. Не было в их части столь незаменимого человека. Сергей пел, играл на гитаре, знал нескончаемое число песен, анекдотов, казалось, он их придумывает сам, потому что он никогда не повторял уже рассказанного им анекдота. Они были прекрасной парой коренастый, черноволосый, острый на язык Сергей, с постоянной искоркой в больших карих глазах, и высокий, крепкий, белобрысый Алексей, обычно невозмутимый и спокойный.

"Вот они какие дела, Леха, - подмигнул Сергей другу, навестившему его в госпитале после того, как тот подорвался на мине и ему ампутировали правую ногу. - Здорово, правда? Повезло... Домой поеду, живым останусь и проживу сто лет... А тебе еще служить и служить". И Алексей не находил слов, чтобы хоть как-то подбодрить Сергея. И тогда тот сам стал подбадривать могучего здорового Алексея, в белом больничном халате стоявшего над его койкой, пытался шутить и даже рассказал какой-то похабный анекдот про безногого калеку.

Потом посерьезнел, нахмурился и произнес:

- А в Настю я верю, Леха. Она не бросит меня... - Помолчал и добавил: - Видел бы ты мою красавицу Настю... Ни у кого таких женщин нет и никогда не было...

Но в его голосе Алексей уловил нотки сомнения и страха.

И тем не менее Сергей оказался прав. Ни на кого невеста Настя его не променяла, и они поженились вскоре после того, как он демобилизовался. Они постоянно переписывались, и Алексей знал все подробности жизни Сергея. Недавно он получил двухкомнатную квартиру в Ясеневе, а год назад у них с Настей родилась дочка Маринка.

И если в этом страшном мире и была точка опоры, так это именно то место, где обитал его друг Сергей.

"Держись, Леха! Держись, капитан! - написал ему лаконичное письмо Сергей, узнав о горе, постигшем друга. - И помни, ради тебя я отдам и вторую ногу. Ты знаешь, что это не слова. А если не навестишь меня в первый же день по приезде, запомни - шарахну тебя своим протезом по башке не хуже незабвенного Джона Сильвера. А если серьезно, помни одно - война не закончилась, она идет и будет идти. И мы с тобой в одном строю, мы солдаты, Леха, и раскисать нам нельзя. Потому что, кроме нас с тобой, на нашей земле порядка не наведет никто. И не вздумай раскисать. Жду, капитан... До скорой встречи. Твой Серега".

И от мысли, что через пару часов он может увидеть Сергея, у Алексея было хорошо на душе. Он уверенной поступью шагал к вокзалу.

Почти пустая ранняя электричка... Полудрема у грязного окна... Восход солнца... День обещал быть хорошим, солнечным...

Ярославский вокзал, метро, пересадка... Выйдя из метро, он позвонил Сергею. Был восьмой час утра.

- Алло! - раздался в трубке полусонный женский голос.

- Здравствуйте. Мне Сергея, пожалуйста, - кашляя, произнес Алексей. Извините, что так рано... Я... понимаете, с поезда...

- Вы Кондратьев? - догадалась женщина и радостно закричала: - Сережка! Алексей приехал! Вставай! Сережка!

Слезы навернулись на глаза Алексея, он сильно сжал телефонную трубку.

- Ты где? - спросил, не здороваясь, хрипловатый голос Сергея.

- Метро "Теплый Стан".

- С вещами?

- Какие вещи? У родителей оставил, в Загорске...

- И все-таки первым не ко мне, скотина, - досадливо произнес Сергей. Ну ладно, родители есть родители, прощаю, пожалуй, бить не буду. Садись на автобус и дуй ко мне... Тебе тут пятнадцать минут ехать... Только, смотри, не еб..., пардон, не упади по дороге, старик, скользко очень, - предупредил Сергей и повесил трубку.

От голоса друга в трубке, от его старой шутки все словно перевернулось в душе Алексея. И он ощутил под ногами ту самую точку опоры, которую так безнадежно искал уже почти два месяца. Он почувствовал, что стоит двумя ногами на земле, а не летит неизвестно куда, словно небесное тело... Он тут, в пятнадцати минутах езды, его дорогой друг Серега, которого он не видел уже два года... Последний раз он навещал его, еще когда тот жил в центре в коммуналке. Тогда вернувшийся из Афганистана Алексей ехал через Москву за женой в Белгород.

От волнения Алексей проехал нужную остановку и назад шел пешком, постоянно спрашивая дорогу у прохожих. И вот...

... - Ты, видимо, по старой армейской привычке преодолеваешь расстояния на своих двоих, забыв про то, что ты в столице нашей родины, а не в бескрайней пустыне, - проворчал Сергей, открывая дверь. - А у нас тут водка прокисает. - И лишь затем он улыбнулся и крепко обнял друга.

- Заблудился, - виновато развел руками Алексей. - Извини.

- Никогда! - махнул рукой Сергей. - В жизни не поверю, чтобы капитан, танкист, заблудился в таком ясном районе, как наш. Недаром его назвали Ясенево... В афганских горах и пустынях он дорогу находил, а тут... Что-то ты темнишь, товарищ капитан, - нахмурился он и погрозил Алексею пальцем. Ладно, прошу в наши шикарные апартаменты, которые нам выделил наш Фонд. Заходи, оцени... Знакомить тебя со своей красавицей женой не буду, ибо вы и так уже знакомы...

- Да прекрати же ты, балабол, - засмеялась, выходя из комнаты, Настя, высокая, статная, с красиво подстриженными русыми волосами. - Прекрати, человек с дороги...

Сергей торжественным жестом пригласил Алексея в комнату, где его взору предстал великолепный стол с закусками, напитками, фруктами, овощами и зеленью. А из кухни доносился какой-то вкуснейший запах.

- Там, на нашей восьмиметровой прекрасной кухне, под моим мудрым руководством Анастасия готовит таджикско-афганский плов. Вернее, теперь он готовится сам, а мы с тобой немедленно выпьем первую рюмку. И знаешь, за что?

- Знаю, - помрачнел Алексей.

- Нет, ты не знаешь, - нахмурился Сергей и заковылял к столу. Сел, вытянув вперед протез. - Ничего-то ты не знаешь, дорогой мой боевой товарищ. Садись, Настя, посиди, пока Маринка дает тебе такую возможность своим сладким сном... Мы выпьем первую рюмку не за упокой, а во здравие, за жизнь, за то, чтобы ты, капитан Кондратьев, не вешал нос, чтобы ты знал, что есть еще на этой земле человек, а вернее, люди, которые любят тебя, верят в тебя и не дадут тебе загнуться, даже если ты этого сильно хочешь. Вид твой внушает мне тревожные мысли, он мне категорически не нравится, ты выглядишь лет на шестьдесят, не меньше... Твое здоровье, капитан, наше общее здоровье, Леха! Жизнь продолжается, помни это!

Слова Сергея словно лечебный бальзам обволакивали истерзанную душу Алексея. Он, глотая слезы, поднял рюмку и чокнулся с Сергеем и Настей.

- Спасибо тебе, Серега, - выдавил он наконец из себя.

- Пока не за что. Но, надеюсь, будут основания и для слов благодарности, хотя я их терпеть не могу... Поехали...

... - Слушай, Настя, - сказал Сергей примерно через полчаса. - Нет у тебя такого впечатления, будто наш дорогой гость помолодел за время, проведенное в нашем обществе, лет эдак на десять. Ты погляди на него порозовел, стал улыбаться, и, по-моему, в его седине стали проглядывать прежние русые волоски. Погляди! Наше общество действует на него благотворно!

- Рано еще подводить итоги, - улыбнулась Настя. - Минут через десять будет готов плов. А, кажется, Маринка проснулась... Ладно, я пошла, оставляю вас на некоторое время. Следи за пловом, Сережка...

- Слушай, Леха, - пристально глядя на него, сказал Сергей. - Имею предложение. Вернее - два предложения. Но второе зависит не от одного меня. А вот первое только от меня и членов моей семьи, которые со мной солидарны. Короче, оставайся у меня жить.

- Как это? - удивился Алексей.

- А вот так, оставайся, и все. Выделяем тебе одну комнату в наших апартаментах, и живи себе на здоровье. Какой-то ты недотепистый стал, не нравится мне это... Ты в восемьдесят шестом меня из-под огня вытащил или нет, говори?

- Ну, вытащил, что из того? - нахмурился Алексей.

- Если бы душманы взяли меня в плен, что бы они со мной сотворили, представляешь себе? Собинина помнишь? - побледнел он.

- Помню, - вздрогнул Алексей, вспомнив искалеченный труп сержанта Собинина, попавшего в плен к душманам.

- Я тебе жизнью обязан, капитан. И ты почему-то считаешь, что я хуже тебя и отдам тебя в плен твоему состоянию, убивающему тебя. Я что, не понимаю, что ты пережил, глупый совсем, да?

- Но я же вас стесню.

- Ты меня стеснишь, если откажешься, ты сделаешь так, что у меня ухудшится настроение и я не смогу полноценно работать. А ты знаешь, кто я такой? Знаешь?

- Нет.

- Я управляющий делами Фонда афганцев-инвалидов, вот кто я такой. Ответственное лицо. И ты мне настроения не порть, не мешай работать... Остаешься, и все тут, и никакие возражения в расчет не идут... Давай выпьем за это!

Вошла Настя, держа на руках годовалую голенькую дочку. Сергей поднялся и заковылял к ним, лопоча какие-то непонятные нежные слова. Взял Маринку на руки и стал подкидывать. Та звонко смеялась.

- Насть, Леха остается у нас, - сказал Сергей, продолжая подкидывать ребенка. - Пусть пока обитает в той комнате. А нам и в этой будет уютно. Вместе веселей...

- Конечно, Леш, оставайтесь. Я и сама хотела предложить.

- Итак, первый вопрос решен, - констатировал Сергей, передавая ребенка жене. - Вопрос второй... И не менее важный, Леха. Как раз недавно в недрах нашего Фонда возникла одна мыслишка, очень неплохая мыслишка. Мы хотим организовать малое предприятие. Сам знаешь, как сейчас с продуктами, пустые прилавки, жрать нечего. И возникла идея и народ немножко накормить, и самим малость подзаработать. Мой приятель Олег Никифоров налаживает связи с китайцами. Мы решили создать малое предприятие. Оптовые поставки продуктов из Китая, чуешь, Леха? И мне кажется, именно ты должен стать директором этого предприятия. Я уверен, ты справишься...

- Да ты что? Что я понимаю в торговле? Да ни за что!

- Ах ты, боже ж мой, - скривился Сергей. - А чем ты вообще собираешься заниматься? Штурмовать на танке Белый дом? Или пересесть на трактор и пахать землю? Пойми одно, вояка, сейчас надвигается, а вернее, уже надвинулось, такое время... Время накопления капитала... Тот, кто не подсуетится сейчас, будет прозябать и в дальнейшем. А почему мы с тобой должны прозябать? А? Скажи на милость, разве мы не заслужили другой жизни? Мы что, должны у вокзалов милостыню просить, подайте бывшим героям-афганцам, так, что ли? Хочешь, иди. Только тебе никто не подаст, ты обликом не вышел. Тут мне карты в руки, убогому, но я не хочу, понял ты, не хочу! Я хочу жить по-человечески, чтобы у меня были дача, машина, большая квартира, чтобы моя дочка получила хорошее образование, а жена носила фирменные вещи...

- Ты семейный человек, а мне все равно, - махнул рукой Алексей. - Не пропаду, найду какую-нибудь работенку, мне много не надо...

- Сейчас не надо, будет надо! Тебе же только тридцать три, как я помню... Не хорони себя прежде времени...

- Но я же совершенно ничего не понимаю в торговле, Серега, - пытался протестовать Алексей. - От меня толку будет, как от козла молока в этом вашем малом предприятии...

- Не в вашем, а в нашем, то есть в твоем предприятии, - строго поправил его Сергей. - Ты должен почувствовать себя хозяином, человеком, ответственным за все... Ты же был командиром, вел в бой танки... И каким ты был командиром... Ты же прирожденный руководитель... Нет, я просто уверен, ты именно тот человек, который нам нужен... Завтра я поеду в Фонд и буду говорить с руководством, думаю, они поддержат наше начинание..

- Но деньги-то? - продолжал возражать Алексей. - Для открытия малого предприятия, для оптовых закупок нужны немалые средства, не знаю какие, но немалые... Кто нам их даст?

- Ну, это уже разговор, - улыбнулся крепкими прокуренными зубами Сергей. - А деньги есть, есть денежки в Фонде. Убедить руководство дать нам кредит - это уже моя проблема... Все, пока хватит об этом... Сегодня у нас день отдыха... Разливай водку, а я пойду за пловом. Тебя, доходягу, еще надо откормить как следует, а то тебя ветром сдует. Несколько дней сидишь у меня взаперти и жрешь, как на откорм. Нет, честное слово, если тебя таки увидят, никто ни копейки под такую вывеску не даст. Ты не похож на боевого офицера, ты похож на малость приодевшегося бомжа... Так что моя первая задача - привести тебя за довольно ограниченный срок в надлежащий вид, чтобы ты смог предстать перед светлые очи начальства как полный желания работать и разбогатеть молодой, хоть и рано поседевший боевой офицер, а не унылый, опустившийся ханыга. Разливай, Леха! Я побежал за пловом!

...В начале ноября было открыто частное малое предприятие "Гермес", коммерческим директором которого был назначен Алексей Кондратьев. Фонд инвалидов-афганцев выдал предприятию необходимый кредит. Надо было срочно подбирать персонал для работы. Алексей дал объявление в газету... Дело двигалось быстрыми темпами, руководители Фонда имели хорошие связи в высоких кругах и пользовались покровительством влиятельных людей. Для личного контакта Алексей сам съездил в Харбин и встретился там с поставщиками. Ему предложили для продажи баночную ветчину, тушенку, рис, растительное масло, чай и другие продукты в неограниченных количествах, было бы только чем за них платить. И только там, в Китае, поняв, какие масштабы может приобрести это дело, он почувствовал вкус к работе, почувствовал себя хозяином. А пока он находился в Китае, в Союзе произошли немаловажные события - встреча лидеров трех республик в Беловежской Пуще и прекращение существования самого Союза. Затем - выступление Горбачева по телевизору о сложении им полномочий Президента СССР...

Выехал Кондратьев из одной страны, а вернулся в другую... С первого января 1992 года должно было произойти освобождение цен. Казалось, ничто не могло помешать удачной торговле... Заканчивался 1991-й год, год надежд... Если бы Алексей, если бы, если бы все знали, что их ждет в самом ближайшем будущем, трудно сказать, какие бы решения они тогда приняли... Но предвидеть будущее никому не дано, тем более в такие роковые годы...

Глава 2

Чудовищно болела голова, а во рту словно табун ночевал... На душе было пусто, мерзко и гнусно...

Не поднимаясь с постели, Михаил Лычкин потянулся дрожащей рукой к сигаретной пачке, лежавшей на стоящем около дивана стуле, сунул в пачку пальцы, но обнаружил, что там нет ни одной сигареты. Он выматерился вслух и с трудом поднялся. Прошлепал босыми ногами по грязному полу на кухню и открыл холодильник. Его взору предстала жалкая картина - пустые полки, в самом низу холодильника полбуханки черствого хлеба, а на средней полке огромный заплесневелый соленый огурец. В досаде он сильно хлопнул дверцей и обратил свой туманный взор на стол. В огромной пивной кружке оставалось граммов сто пятьдесят вчерашнего пива, а в пепельнице торчал бычок довольно приличного размера. Михаил выпил остатки пива и закурил бычок "Пегаса", наполнив маленькую кухоньку смрадным дымом.

Попытался напрячь память и припомнить вчерашний день, попойку у приятеля... Вспомнил и в ужасе сморщился... Боже мой, кажется, он стал приставать к Славкиной жене Лиде. Да, точно, он схватил ее сзади за тугую талию и прижал к себе. Она даже не сопротивлялась, недвусмысленно улыбалась и тянулась к его рту пухлыми накрашенными губами... И он потащил ее на диван... А в это время вошел Славик... Какой кошмар, о чем они в тот момент думали?

"А-ыыы", - произнес нечто невнятное Славик, делая какие-то странные движения, а затем залепил Лидке оглушительную пощечину. Михаила же схватил за шиворот и вытолкал на лестницу, обложив всеми известными ругательствами. Михаил еще долго стоял за захлопнутой дверью и слышал не прекращавшуюся брань Славика и всхлипывания Лидки. "Что я могла сделать? Он меня схватил и потащил..." У Славика же что-то словно заклинило, и он раз пятьдесят повторил одно и то же бранное слово на букву "б", кстати, совершенно точно выражая суть своей супруги. Не желая дальше слушать все это, Михаил поплелся вниз. Было очень поздно, на такси денег не было, и он прошел пешком три остановки, умудрившись при этом на остатние деньги купить две бутылки пива, благо уже появились коммерческие ларьки. Дома на замызганной, заплеванной кухне он лакал пиво, курил и бранился. Пытался дозвониться до каких-то телок, но все неудачно... И наконец, совершенно осовевший, завалился спать...

...Какая скука, какая лютая тоска... И денег в кармане нет... А без денег тоска совершенно непроходимая...

Но откуда же их взять, вот в чем вопрос? Неужели опять тащиться на поклон к матери? Неохота, но делать что-то надо.... И зачем он отказался от работы, которую она ему нашла? Хоть что-то было бы в кармане... Но зарплата нищенская. И при этом с девяти до шести торчать в конторе, считать чужие деньги... А люди уже стали заниматься серьезными делами, открывать собственные фирмы, малые предприятия, делать деньги буквально из ничего... А он-то чем хуже этих недоумков? Он, закончивший Плехановский институт, выросший в торговой семье, да еще в какой... До окончания института он проедал остатки отцовских денег и плюс к тому был на содержании у матери. А теперь... От работы, которую она ему нашла, он отказался, тем самым как бы отказался от ее материальной поддержки. А выясняется, что прожить без этой поддержки он не в состоянии... А деньги тают стремительно. Хорошо еще, что мать платит за эту, с позволения сказать, квартиру в спальном районе. Да, впрочем, ради чего платит? Ради себя самой же. Чтобы он не мешал ее романтической любви...

В этом девяносто первом году в Москве появились коммерческие ларьки и отделы в магазинах, в которых продавались хорошие заграничные вещи, продукты, напитки, их так хотелось купить... Соблазнов стало много... Можно уже и за границу съездить, было бы только на что...

Нет, все-таки придется ехать к матери, она подкинет деньжат, никуда не денется. Который час? Боже мой, уже половина одиннадцатого, мать давно на работе... На работу, что ли, к ней съездить? Далековато... Сил нет. Можно было бы побомбить на машине, но похмелье тягостное, и штрафануть могут, а платить-то нечем... В начале этого года он дал на раскрутку своему школьному приятелю Игорю Глотову взаймы довольно приличную сумму, тот обещал отдать с процентами, но каждый день кормил обещаниями, и Михаил стал сомневаться, что он отдаст долг вообще... И зачем он ему дал? Только позже он узнал, что Игорь - завсегдатай казино и вообще большой любитель просаживать в злачных местах деньги, особенно чужие. А, ладно, не дал бы Игорю, давно бы пропил. А тут хоть какая-то надежда есть... Вдруг и впрямь раскрутится, чем черт не шутит...

Михаил побрел в ванную, где долго умывался, брился, приводил себя в человеческий вид... "Красивый я парень, - подумал он, глядя в зеркало. Волосы каштановые, глаза голубые, и ростом удался... А живу, как скотина... Пора с этим кончать, не дело это... Сын я своего отца или нет, едрена мать?" Он надел пиджак, сунул туда руку и к своей великой радости обнаружил там сто рублей. Находка его обрадовала до невозможности, он понял, что к матери ехать не обязательно... Михаил надел дубленку и вышел на улицу. В ларьке он купил баночного шведского пива "Туборг" и стал с наслаждением пить холодный напиток, несмотря на промозглую ветреную погоду, прямо на улице. Полегчало. Михаил прошелся по улице, подошел к газетному киоску и купил рекламную газету. Он время от времени покупал газеты и читал объявления о приеме на работу... Хотя не верил, что хорошую работу можно найти по объявлению. Нет, такие дела делаются только через знакомых, через друзей. Но все друзья и знакомые оказались такими сволочами... Да, когда все переменилось у него, мигом переменились и они... Никто ничем не хотел помочь...

...Миша Лычкин с детства привык к холе, неге и роскоши... У них была четырехкомнатная квартира на Ленинградском проспекте неподалеку от метро "Аэропорт". Покойный отец Гавриил Михайлович был директором гастронома. Миша был у него поздним ребенком, когда он родился, отцу было уже за сорок. Матери на пятнадцать лет меньше. Отец был вальяжен, дороден, остроумен, любил пожить на широкую ногу, любил застолья, пикники, сам прекрасно готовил... Правда, в те застойные годы афишировать свою зажиточность было чревато. Но гобсековский образ жизни не устраивал отца... "Волга", а затем в придачу к ней и "девятка", дача в Малаховке, роскошная четырехкомнатная квартира - все это имело место... Разумеется, прекрасная еда, ежегодные поездки на курорты к Черному морю и в Прибалтику в лучшие пансионаты и санатории, дорогая импортная одежда... Вообще, отсутствие всяких проблем, когда проблемой было абсолютно все, от колбасы и детективного романа в красивом переплете до автомобиля и дачи... Он как раз был таким человеком, у которого все схвачено, за все заплачено... А в Мишеньке своем он души не чаял, баловал его как только мог. Лучшие игрушки, книги, театры, елки, занятия любым спортом - все было к его услугам. О том, что такое давка в городском транспорте, ясли, детские сады, он и понятия не имел. В школу его отец отвозил на машине. Друзья завидовали Мише и буквально глядели ему в рот, он мог достать все - и книгу, и путевку, и билеты в театр, и дефицитный магнитофон, у него первого в классе появился плеер, затем видик. И избранных он приглашал домой поглядеть фильмы, когда стал постарше, можно было и побаловаться заграничным пивком, хорошей сигареткой...

Мать тоже не сидела дома, отец устроил ее главным бухгалтером на мебельную фабрику. Миша рос под присмотром постоянно меняющихся нянек и домработниц. Последняя была, когда ему уже стукнуло четырнадцать. Толстая веселая тридцатипятилетняя Надька и стала его первой женщиной, после чего она с позором была изгнана из дома Вероникой Ивановной, неожиданно вернувшейся домой и заставшей Мишеньку, как лягушонка барахтающегося на расплывшейся как амеба Надьке. Вероника Ивановна пожаловалась мужу, но Гавриил Михайлович, представив себе описанную женой картину, так расхохотался, что его чуть не хватил удар. У него из глаз текли слезы, он указывал пальцем на Мишку и сумел выдавить только из себя: "Молодец, парень... Так держать..." Да, как все было хорошо, он жил в настоящем земном раю. Но... Всему приходит закономерный конец, за все в жизни надо платить. Особенно за богатство в нищей стране...

В январе 1983 года, когда Михаил вернулся из школы, то обнаружил дома печальную картину... Все было перерыто вверх дном, а в гостиной сидела вся в слезах мать и пила коньяк.

- Что? - бросился к ней Миша. - Обокрали квартиру? Где отец?

Мать как-то странно улыбнулась и влила в свой рот полную рюмку коньяка. Мутным взглядом поглядела на сына.

- Да что такое?! - крикнул Михаил, хотя до него уже кое-что начало доходить.

- Вот такие дела, Мишель, - блаженно улыбалась мать. - Кажется, финита ла комедиа... Кончились благословенные брежневские времена... Теперь приходится отвечать... Впрочем, - вдруг крикнула она и стукнула кулаком по столу, - мы еще поборемся! Ничегошеньки они у нас не нашли... Видишь, все перевернули, а ничегошеньки не нашли... Наш папочка не дурачок... Наш папочка, наш Гаврюшенька...

И, произнеся его имя, вдруг как-то сразу обмякла, стала медленно оседать на стул, присела на самый краешек и чуть не грохнулась на пол. Михаил еле успел поддержать ее.

Может быть, отец бы и поборолся, опытнейший адвокат Сидельников обнадеживал мать, но... уж больно строго взялся за борьбу с коррупцией новый Генсек... Тогда еще всерьез думали, что в нашей стране можно бороться с коррупцией. Поглядел бы кто-нибудь лет на десять-пятнадцать вперед, узнал бы, что такое настоящая коррупция, настоящее масштабное воровство... Но не дай бог было в восемьдесят третьем году оказаться в роли козла отпущения...

Суд состоялся в июле. Обычно в это время года они бывали на юге, в Пицунде или в Форосе, и обслуживающий персонал санатория или пансионата пытался угадать любое желание Гавриила Михайловича и членов его семьи. Теперь же они сидели в душном помещении районного суда и ждали приговора.

Сидельников пытался ободрить поникшую духом Веронику Ивановну, но давал понять, что очень уж суровые настали времена и что надежды на мягкий приговор весьма призрачны. Больно уж страшная была статья 93 "прим" хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах. По этой статье предусматривалась и высшая мера...

Четырнадцатилетний Михаил сидел в зале суда, глядел на своего пятидесятипятилетнего отца, и порой в его душе шевелилось чувство гордости - ему нравилось, как держался отец, спокойно, уверенно, хотя сильно исхудал, побледнел и совсем поседел. Дело было громкое - в школе его стали дразнить сыном ворюги, причем особенно ретиво издевались те, кто пользовался ранее услугами Лычкина, те, чьим родителям он доставал дефицитные лекарства, путевки в санатории, билеты в Большой театр или на Таганку... Продолжал глядеть с уважением на Лычкина лишь хулиганистый Игорь Глотов, старший брат которого Николай, несмотря на двадцатилетний возраст, давно уже проторил дорожку в места не столь отдаленные.

Отец сидел за решеткой и делал едва заметные ободряющие жесты жене и сыну, сидящим в зале. Михаилу припомнилось письмо отца, которое недавно принес им Сидельников.

"Я ничего не боюсь, - писал отец. - За все в жизни надо отвечать, и, в принципе, я всегда был готов к этому, хотя и надеялся на лучшее. Будь мужчиной, сын, главное в жизни - не остаться никем и ничем. А я, сам знаешь, пожил всласть. И, как писал классик, попил живой крови, а не питался падалью... Что будет, то будет. Петр Петрович делает все, что может, но времена сейчас лютые. Сами знаете, что по этой статье кое-кому и высшую меру уже привели в исполнение... Так что все, что ниже этого - уже победа..."

Однако, когда судья медленным равнодушным голосом стал зачитывать приговор, Лычкин напрягся, казалось, он сейчас потеряет сознание...

"...к тринадцати годам с отбытием наказания в колонии строгого режима с конфискацией имущества", - произнес наконец судья, и глаза Лычкина блеснули радостью. Как-то дернулся и Сидельников, бросил взгляд на Веронику Ивановну и поднял вверх большой палец правой руки.

"Это победа, Вероника Ивановна, победа! - сказал он после. - И это еще не все! Еще не вечер, я подаю апелляцию в вышестоящий суд... Мы еще поборемся..."

И наверняка бы поборолся, но... слишком сильными оказались впечатления для полнокровного Гавриила Михайловича. Его не успели этапировать в зону, он скончался в Бутырской тюрьме в начале августа того же года от обширного инфаркта...

- Эх, Гавриил Михайлович, - развел руками Сидельников, узнав о случившемся. - Не выдержало сердечко. Как выяснилось, он вообще был очень больным человеком, так определило вскрытие, сосуды ни к черту... Работал много, пожил хорошо, не жалел себя... Нет слов, Вероника Ивановна, просто нет слов... Редкий человек, так держался, так радовался приговору, и на тебе... Еще раз мои вам глубочайшие соболезнования...

- Довели, гады, - простонала мать. - В камере сорок человек сидело, воздух портило... Разве он к такому привык? А ему же как-никак пятьдесят шестой год пошел, Петр Петрович... Да, умеют у нас угробить...

Сидельников получил свой гонорар и откланялся.

- А вообще-то, отец преступник или нет? - задал идиотский вопрос наивный Михаил, полагавший, что роскошная жизнь их семьи была предопределена откуда-то свыше.

- Все на свете относительно, сынок, - усмехнулась мать. - Сам знаешь, в каком лживом обществе живем... А отец... Он молодец, наш папочка... Его голыми руками не взять... Улетел он от них... Правда, и от нас тоже...

- А как теперь... все это? - обвел вокруг руками Михаил. - С конфискацией ведь...

- Как? - тяжело вздохнула мать. - Квартиру эту отберут, дадут другую, дача оформлена на меня, одна машина тоже на меня, другая на дядю Борю, посмотрим... Кое-что отдадим, а остальное... Потом узнаешь, - хитро усмехнулась она.

Из четырехкомнатных апартаментов в элитном доме на Ленинградском проспекте осенью переехали в двухкомнатную хрущобу на Каширском шоссе.

А еще через месяц мать объявила сыну, что ему от наследства отца кое-что причитается.

- Вот тебе, сынок, пятьдесят тысяч наличными, и "девятку" переоформим на тебя, когда подрастешь...

- Да? - насторожился Михаил, желая, чтобы все было поделено поровну. А сколько же у отца было всего?

Мать усмехнулась и многозначительно покрутила пальцем у виска.

- Мишенька, у нашего папочки ничего не было, никаких наличных денег, никаких сберкнижек, ничего вообще... Государственную квартиру отобрали, дали вот это, - она с презрением оглядела крохотные, с низкими потолками, комнатушки хрущобы, - дача давно уже оформлена на меня, потому что ее построил мой покойный отец, ветеран войны, столяр-краснодеревщик, построил своими руками и руками своих друзей... Он же презентовал мне "девятку", также оформленную на меня, и я дарю ее тебе. "Волга" записана на дядю Борю, а деньги? Какие могут быть деньги у скромного советского работника торговли, несправедливо арестованного и павшего жертвой произвола? Никаких денег... Вот пятьдесят тысяч завалялись, бери, владей... Трать как хочешь, но желательно с умом. Больше капать не будет, сынок...

Михаил поглядел в пустые глаза матери и понял, что ничего он от нее больше не получит. Взял деньги и припрятал подальше...

Примерно через полтора года у матери появился молодой любовник по имени Эдик. Черноволосый, с коротко подстриженными фатовскими усиками, неизвестной национальности и рода занятий, он появился неизвестно откуда. Поначалу он приходил редко, потом стал приходить часто, а потом переехал совсем. Перебрался к ним с большой спортивной сумкой на плече, целыми днями торчал дома, слушал музыку, играл на гитаре, курил дорогие сигареты и пил коньяк. По доверенности от дяди Бори гонял "Волгу".

Михаил поначалу терпел присутствие нахлебника молча, а потом, правда, в его отсутствие, задал матери прямой вопрос: что этот человек здесь делает? Мать покраснела, глаза ее злобно заблестели, и она, вскочив с места, закричала истошным голосом, бегая по комнате:

- Мне только сорок два года, черт побери! - вопила она, хотя сын прекрасно знал, что ей пошел сорок четвертый год. - Я еще не старая женщина! Мне что, прикажешь ложиться и помирать, дорогой сыночек? Рановато ты меня решил похоронить... Я хочу еще пожить, я люблю Эдика, он любит меня, нам хорошо вместе... Ты уже взрослый, в моей опеке не нуждаешься... Так чего же ты лезешь в мою личную жизнь? У нас, как-никак, две комнаты, только благодаря мне в однокомнатной не оказались или вообще в коммуналке... Так что всем места хватит... Дача есть, у тебя со временем будет своя машина, деньги, и все, между прочим, благодаря мне... Сколько мне трудов стоило все это сохранить, скольких людей пришлось подмазать, один этот проклятый Сидельников в такую копеечку обошелся... И тебе могла бы вообще ничего не дать...

- Я представляю, сколько ты оставила себе, - сузил глаза Михаил.

- А вот это не твое дело, сынок, - глаза матери стали совсем уже злыми и опасными. - Ты живешь как у Христа за пазухой, а тебе все мало... Жадный ты очень, балованный... Нет, сыночек дорогой, не буди лихо, пока тихо...

На время Михаил заткнулся, затаив лютую ненависть к наглому Эдику. Его безумно раздражало присутствие в квартире этого красавчика с масляными глазами. А один раз он просто застал Эдика на матери.

- Стучаться надо! - закричала мать, махая раздвинутыми в стороны ногами.

Эдик лишь обернулся и поглядел на вошедшего юношу своими черными, как смородины, глазами и сально улыбнулся. Михаил в жуткой досаде захлопнул дверь спальни.

Через некоторое время Эдик вышел из спальни, облаченный в отцовский голубой махровый халат, и чинно прошествовал в ванную. Включил там воду и долго мылся. А потом вышел оттуда, закурил ароматную сигаретку, похлопал Михаила по плечу, подмигнул своим черным масляным глазом и снисходительно произнес:

- Такие вот они, старичок, дела...

Михаил позеленел от злости и осознания собственного бессилия. Он понимал, что обязан был мощным сокрушительным ударом сбить мерзавца с ног, но он не сделал этого. Даже ответить ничего не смог. Он просто пошел и напился. Пришел домой вдребезги пьяный, а затем они пили водку на кухне с Эдиком, хлопали друг друга по плечу и даже целовались. А мать наблюдала эту позорную сцену с нескрываемым одобрением.

- Жизнь течет, старичок, куда денешься? Живым жить, - бубнил Эдик.

- Все путем, старик, все путем, никаких проблем, - отвечал шестнадцатилетний Михаил и тянулся за очередной рюмкой.

- Давайте жить дружно, - елейно улыбаясь, произнесла мать, и при этих словах Михаила вырвало прямо на пол кухни.

...Так прошло два года. И наконец Михаил принял решение.

- Я, пожалуй, сниму себе квартиру, - пробасил он, стараясь не глядеть в глаза расцветшей за это время, румяной и пышной матери.

- Да? - заблестели радостью глаза матери. - А что? - поглядела она на него внимательно. - Снимай, Миша, снимай. Не так уж это дорого. Деньги у тебя есть... Дело доброе... А подобрать вариант я помогу. Есть у меня еще добрые знакомые.

Подобрать вариант оказалось делом и впрямь нелегким. Рынка аренды квартир тогда еще не было. Но мать действительно помогла. И в 1987 году восемнадцатилетний Михаил стал жить отдельно от матери.

Жить отдельно ему понравилось. Сначала он снимал квартиру в Орехово-Борисове недалеко от матери, потом перебрался в Ясенево. Домом же он не считал не только съемные квартиры, но и ту, в которой был прописан, слишком уж разительно отличались они от их прежней четырехкомнатной. О той жизни напоминала только дача, но теперь там все лето торчал веселый Эдик, устраивавший со своими не менее веселыми друзьями бесконечные пикники и шашлыки. Так что и там ему было не очень сладко...

У Михаила было постоянное ощущение, что вся эта жизнь какая-то временная, что обязательно наступят дни, когда он снова переедет в центр, снова почувствует себя хозяином жизни, станет наслаждаться этой жизнью, как наслаждался в детстве. Почему бы и нет? Ему нет и двадцати. Он поступил в Плехановский институт, тот самый, который в свое время окончил и его отец, он получил водительские права и стал ездить на отцовской "девятке" вишневого цвета, у него еще остались деньги. Что остается делать? Только жить да радоваться... И ждать своего часа, который обязательно наступит...

И он стал радоваться... Стал вести веселый распутный образ жизни, тем не менее институт он не бросил и успешно сдавал сессию за сессией. Он верил, что образование пригодится ему и что лучшие времена у него впереди...

А пока наслаждался молодостью и беззаботностью. От девушек не было отбою... Пока не встретил одну... Ему казалось, он любит ее. Связь с ней продолжалась около года с перерывами на бурные ссоры, заканчивающиеся трогательными примирениями и новыми взрывами страсти... Потом она забеременела от него. А вот это в его планы никак не входило. Он стал уговаривать ее сделать аборт. Она не хотела, ей хотелось ребенка, хотелось замуж. О женитьбе же Михаил думал с чувством панического ужаса. Связывать себя в двадцать один год?! Какой бы это было глупостью, каким безрассудством! Посоветоваться было не с кем, друзей практически не было, а мать давно уже стала для него чужим человеком, да у нее и самой появились серьезные проблемы, которыми она стала делиться с сыном. Ее распрекрасный черноглазый Эдик, за ее счет ездивший на ее "Волге", замечательно погуливал с молоденькими телками и даже время от времени приводил их в ее двухкомнатную квартиру, когда она была на работе. Но она безумно любила его, боялась расстаться с ним, выгнать его вон была не в состоянии... Так и тянулась эта позорнейшая связь, прожирались и отцовские денежки, и зарабатываемые ею... А ей было уже под пятьдесят... Эдик был лет на двадцать моложе ее, чего ожидать? Все в порядке вещей... И Михаила это не касалось, его заботили свои проблемы...

... - Мне только двадцать один год! Я не могу обременять себя ребенком! - злобно кричал Михаил той, которой еще два месяца назад клялся в вечной любви и с которой проводил такие сладкие часы. - Ну потом, потом у нас обязательно будет ребенок, только не сейчас, я еще не кончил институт, ты вот кончила, а я нет... Ну сделай аборт, дорогая, я тебя прошу, - менял он тональность этого мучительного разговора.

- Будь ты проклят! - сказала наконец она и хлопнула дверью его квартиры.

Михаил почувствовал, что на сей раз она ушла навсегда, и вздохнул с облегчением... Жизнь начиналась сначала... А по ней можно было погрустить, попереживать в одиночестве... Куда лучше, чем недосыпать от детского плача и тратиться на всякие там коляски-кроватки-распашонки... Бр-р-р... Кошмар какой... Какой бы это был кошмар! Разве о такой жизни он мечтал?.. Ну ладно, кажется, проехало...

Потом он понял, что ему не хватает ее, что он не может без нее существовать. И он, выждав время, поехал к ней домой.

Отец мрачно поглядел на него, но в квартиру впустил. В ее комнате слышались веселые женские голоса. Михаил робко постучал.

"Войдите!" - крикнула она.

Он вошел. Увидел там ее, румяную, веселую, нарядно одетую. С ней сидели еще две девушки.

"Подсаживайтесь к нам", - томно глядя на него, произнесла одна, высокая, с распущенными белокурыми волосами.

"Нет, он не будет к нам подсаживаться, - рассмеялась его бывшая любовь. - Мишеньке пора домой, Мишенька у нас еще маленький. Пошел вон, Мишенька, и пожалуйста, сделай одолжение, больше сюда не приходи..."

Оплеванному Михаилу ничего не оставалось, как повернуться и уйти. Большой букет роз он так и унес с собой, как дурак...

Когда он садился в машину, белокурая девица окликнула его. Он понравился ей, она ему тоже, он посадил ее в машину. И между ними завязался роман. Жизнь шла своим чередом...

И все было бы распрекрасно, если бы не одно "но". Постепенно подходили к концу отцовские денежки...

Он наконец-то закончил Плехановский. Шел роковой, переломный 1991-й год... Он категорически отказался от предложенной ему матерью работы. Разве для этого он заканчивал институт? Судьбоносный момент в жизни страны, основываются частные предприятия, люди делают деньги. А он будет прозябать экономистом в какой-то гнусной конторе.... Нет, он дождется своего часа... Михаил был по природе оптимистом, он был абсолютно уверен в том, что его час наступит, надо только подождать. И он станет богатым, всемогущим человеком, у него будет все - шикарная квартира в центре, "Мерседес" или "БМВ" последней модели, загородная вилла, отдых на лучших мировых курортах... Все будет у него, надо только выждать, не торопить события...

Его новая подруга оказалась женщиной весьма практичной и пробивной. Она все время хотела найти ему хорошую работу, но пока ничего не получалось.

...Выпив пива, Михаил пришел домой, развалился в кресле и листал рекламную газету.

От этого занятия его отвлек телефонный звонок.

- Мишенька, - крикнула в трубку белокурая подруга. - Я нашла тебе работу! Это именно то, что нужно. Открывается малое предприятие "Гермес". Учредитель - Фонд афганцев-инвалидов. Как раз сейчас идет набор сотрудников. И требуются мужчины от двадцати до тридцати пяти лет с высшим образованием (желательно экономическим) или молодые люди, отслужившие в армии, ну, это для охраны и тому подобное. Но там есть место менеджера. Будешь получать в твердой валюте. И недалеко от тебя - Теплый Стан, улица академика Варги, дом... Завтра же поезжай туда. Там коммерческим директором назначен бывший афганец Кондратьев Алексей, заместителем у него Олег Никифоров. Запиши телефон. А я уже поговорила о тебе с кем нужно. Они будут торговать продуктами питания, поставки из Китая... Золотое дно, не тяни, а то пожалеешь потом. Я так тебя расписала - молодой специалист, грамотный, толковый, моя двоюродная сестра по отцу там секретаршей работает, ее Аллой зовут... Все. Пока. Целую...

"А что? Поехать поглядеть, что ли, что это за "Гермес" такой? подумал Михаил. - Рядом же совсем, в Теплом Стане. И как раз для меня. Чем я не подхожу? Двадцать два года, образование высшее экономическое. Завтра же и поеду, оденусь как следует, на тачке подкачу... Пусть видят..."

Он позвонил по указанному телефону, рассказал о себе. Разговаривали с ним очень любезно и предложили приехать прямо сейчас. Он вежливо отказался, сославшись на занятость, проклиная себя за то, что выпил пива. "Еще не хватало ехать устраиваться на работу с таким выхлопом..." Тогда ему предложили приехать завтра с утра...

- Приезжайте, Михаил Гаврилович, такие люди, как вы, нам очень нужны, - произнес спокойный мужской голос.

У Михаила сразу же поднялось настроение, он просто воспрял духом, веря в то, что это и есть начало его головокружительной карьеры преуспевающего бизнесмена.

Но на следующий день ему не удалось поехать туда. Утром позвонила мать и дрожащим от волнения голосом попросила приехать к ней на Каширское шоссе.

- Не могу я, мам, - с досадой сказал Михаил. - На работу, понимаешь, еду устраиваться... Хороший вариант. И неподалеку тут...

- Мишенька, он избил меня! Понимаешь ты, избил! Ты мне сын или нет? Этот подонок, этот нахлебник поднял на меня руку! Замахивался и раньше, а этой ночью... Он избил меня! Кто, кроме тебя, родного сына, может за меня заступиться? - зарыдала мать. - Что же мне, за братьями в Ярославль ехать? Тебе-то потом не стыдно будет?

- Хорошо, я приеду, - проворчал Михаил.

Хотя ехать ему совершенно не хотелось. Еще не хватало ввязываться в драку с этим мерзавцем. Эдик был человеком цветущим, далеко не слабого сложения, к тому же к нему и на квартиру и на дачу порой приезжали люди весьма сомнительные, с явно выраженной уголовной внешностью... Но делать ничего не оставалось. Не отказывать же матери? Стыдно, не стыдно, все это пустая болтовня, зато он знал, что у нее осталось еще немало деньжат, не так уж она глупа, чтобы все разбазарить с этим подонком... А если он не приедет, черта с два ему что перепадет. Работенка эта и высокая зарплата еще вилами на воде писаны, а мамашины деньги живые, настоящие...

И он сел на машину и поехал к матери... На развилке Варшавского и Каширского шоссе, печально известном всем водителям месте, попал в чудовищную пробку, и его машину поцарапал какой-то грузовик. Михаил выскочил из машины и с истерическим криком бросился к водителю грузовика, намереваясь вступить в драку. Но открылась дверца "КамАЗа", и оттуда вылез парняга в куртке. С блинообразной рожи с конопушками глядели на Михаила оловянные глазенки. А кулаки были больше, чем голова. Драться с ним было равно самоубийству. Михаил сразу сник и бросился искать гаишника.

Инцидент был исчерпан только через час, парняга, глупо улыбаясь, обещал возместить ущерб, и Михаил на поцарапанной машине продолжил свой путь. Но тут же убедился в справедливости пословицы, что нет худа без добра... За время, пока Михаил выяснял отношения с конопатым парнягой, мать успела помириться с Эдиком. А точнее, Эдик с ней, вовремя сообразивший, что перегнул палку и ссориться с богатенькой вдовушкой ему совершенно ни к чему.

- Он извинился, - шепнула мать, открывая сыну дверь. - Он горяч, но отходчив...

У Михаила отлегло от сердца. Вступать в конфликт с Эдиком уже было не нужно. И это мигом подняло ему настроение, упавшее из-за инцидента на дороге и отвратительной вмятины на левом крыле "девятки". Он так вдохновился, что стал для виду разыгрывать роль сурового материнского заступника. Нахмурил свои черные брови и сделал решительный шаг в комнату, постаравшись придать своему лицу максимально грозный вид.

За столом перед традиционной бутылкой коньяка сидел черноволосый Эдик в белой футболке. Своим черным, как смородинки, глазенкам он умудрился придать виноватый блеск.

- Что тут у вас происходит? - мрачно спросил Михаил.

- Да так... - развел волосатыми руками Эдик. - Понимаешь... Я был не прав... Я просто невыдержанный человек, неврастеник, Миш, - ослепительно улыбнулся он белыми зубами и тут же потупил глаза. - Я очень люблю твою мать, дорогую нашу Верочку... Мне с ней так хорошо. И ей тоже со мной хорошо... - Он томным взглядом одарил годящуюся ему в матери любовницу. Но мы оба очень нервные, вспыльчивые... Я сам не знаю, как все это могло получиться... Ну прости меня, Верочка, говорю в который раз, теперь при твоем родном сыне... Как я мог так поступить, до сих пор не пойму...

- Ладно, проехало, - махнула рукой мать, снисходительно улыбаясь. Выпьем мировую... Я на бюллетене, сынок, отдыхаем сегодня после стресса. Садись с нами.

- Вас не разберешь, - пробурчал Михаил, довольный тем, что не пришлось связываться со скользким как змея и вызывающим опасения Эдиком. Радость просто-таки распирала его впалую грудь. Михаил был довольно труслив от природы, дрался плохо и страсть как не любил никаких конфликтов... И больше всего на свете боялся попасть в такую ситуацию, что будет вынужден защищать близкого человека... И пока бог миловал, пронесло и на этот раз...

- Давай, Миш, садись, я налью тебе, - проворковал Эдик, и Михаил, продолжая мрачно глядеть на обоих, снизошел и сел.

Пьянка получилась грандиозная... Ехать на машине уже никуда было нельзя, и Михаил остался ночевать. Наутро они стали опохмеляться. Мать постоянно целовалась с Эдиком, ходила полуголая и вела себя крайне непристойно. Но Михаилу было просто противно, никакой обиды и ревности он не испытывал.

- Мой Эдичка такой хороший, - ворковала мать, сидя у любовника на коленях и пытаясь дотянуться губами до его могучей шеи. Эдик плотоядно улыбался, громко сопел и, не стесняясь Михаила, откровенно лапал ее.

Михаил оставил машину около материного дома, взял такси и поехал на свою квартиру отсыпаться. А на следующее утро вернулся за машиной и сразу же отправился в Теплый Стан в офис малого предприятия "Гермес".

Офисом оказалась обычная трехкомнатная квартира на улице академика Варги. "Малое предприятие "Гермес", - прочитал он вывеску на двери...

Михаил нажал кнопку звонка.

Открыла миловидная девушка в коротком платье. Это, очевидно, и была Алла.

- Вы к кому? - спросила она, приветливо глядя на Михаила, высокого, стройного, в желтой обливной дубленке и с непокрытой головой, крутящего на указательном пальце ключи от машины.

- Я Михаил Лычкин... По поводу работы... Я звонил... позавчера... Меня просили приехать... А я, понимаете, как назло, заболел. Простудился... Вы, я так понимаю, Алла? Мне вообще-то нужен Кондратьев Алексей Николаевич...

- Алексей Николаевич скоро будет. Пройдите сюда, пожалуйста.

Михаил прошел в хорошо отремонтированную и обставленную офисной мебелью большую комнату. Сел на кожаный диван. Девушка села за письменный стол и стала печатать что-то на электрической машинке. Михаил заложил ногу за ногу, расстегнул дубленку и искоса поглядывал на симпатичную молодую девушку... Та порой тоже отрывалась от машинки и бросала мимолетный взгляд на него. Так прошло примерно минут пятнадцать.

- Как дела, Аллочка? - раздался из передней густой бас. - Кто звонил?

- Звонил Олег Ильич из Харбина, Алексей Николаевич. Сказал, что договорился о новых поставках. Он перезвонит вам. Потом звонили из налоговой инспекции, из Пенсионного фонда. Звонили Левенберг и Юшин, оба сказали, что все продукты распроданы. Просят еще товар.

- А вот это хорошо, Аллочка, это очень хорошо. - В комнату вошел высокий седой человек лет тридцати пяти в китайской куртке и кожаной кепочке. - Надо же, только два часа отсутствовал и столько звонков. И все мной интересуются, и Пенсионный фонд, понимаете ли, и налоговая инспекция. - Он подмигнул Михаилу, словно старому знакомому. - Вы ко мне?

- Здравствуйте, - поднялся с места Михаил. - Да, к вам.

- Здравствуйте, - протянул ему руку вошедший. - Я Кондратьев, директор "Гермеса". Вы по какому вопросу по мою душу?

- Моя фамилия Лычкин. Михаил Гаврилович Лычкин. Я вам звонил позавчера.

- Ну, во-первых, не позавчера, а третьего дня. Мы ждали вас позавчера. Что же вы не пришли?

- Я заболел. Неожиданно поднялась температура, - промямлил Лычкин.

- Позвонили бы. Понимаете, в чем дело, господин Лычкин. Место, которое я хотел предложить вам, уже занято.

- А что это за место?

- Хорошее место, - открыто улыбнулся Кондратьев. - Место менеджера, Михаил Гаврилович. А свято место, как известно, пусто не бывает.

От досады Михаил прикусил губу. Вот тебе и карьера бизнесмена. Черт бы побрал мамашу с ее волосатым Эдиком!

- И что же теперь? - пробубнил Михаил.

- А теперь придется обождать. Вообще-то вы нам подходите по всем показателям. Но... опоздали. Вчера я оформил на это место другого человека. Вакансия занята...

- Ладно, я пошел, - покрутил на пальце ключи от машины Михаил и направился к выходу.

- Послушайте, - остановил его Кондратьев. - Я могу пока предложить вам место... грузчика.

- Грузчика? - вспыхнул Лычкин. - Но я закончил Плехановский институт.

- Ну временно, временно. Поработаете, войдете в курс нашего дела. Да и зарплата будет немалая. В свободной валюте, между прочим.

- Да? - воодушевился Лычкин.

- Да, да. Для начала двести долларов в месяц. Соглашайтесь, а потом разберемся. Очень не хотелось бы терять такого работника, молодого специалиста. Мы же только начали работать, правда, довольно успешно. Возим продукты из Китая, и все разбирают, привозить не успеваем. Но сейчас у нас первая цель - рассчитаться с банком за кредит. Преодолеем это, дальше все пойдет как по маслу! А грузчиками и мы еще пару месяцев назад наработались всласть, и я, и мой заместитель Никифоров. Только вот Аллочку бережем от такой работы, - подмигнул он девушке. - Ну? Как вы? Согласны?

Михаил подумал с полминуты, а затем махнул рукой:

- А, была не была! Что мне терять? Согласен!

Глава 3

- Да не верю я тебе, Игорек, больше! Ты что, меня за окончательного лоха держишь? - укоризненно глядя на Глотова, говорил Михаил Лычкин. Они сидели в полупустом зале ресторана "Пекин". Михаил никак не мог доесть дорогостоящий суп из акульих плавников.

- Да ты ешь, Мишаня, ешь, полезнейшая вещь, так потенцию увеличивает. Врачи рекомендуют, гадом буду, - таращил на него свои круглые, словно бусинки, водянистые глазенки Игорь Глотов. - А то ты налегаешь на водку, будто никогда ее не пил... Я вот закусываю, и ни в одном глазу. Вот, грибочков китайских, бамбук хавай, трепанги тоже очень рекомендуются для постельных подвигов...

- У меня нет таких проблем, - огрызнулся Михаил. - Проблемы обратного порядка, времени нет всех красивых телок перетрахать, торчу на работе день и ночь, и толку никакого, мать их...

- Как это нет толку? Сам же говорил, ваш "Гермес" процветает, товарчик ваш китайский идет нарасхват. - При этих словах глаза Игоря стали совсем круглыми и непроницаемыми.

- "Гермес"-то, может быть, и процветает, я не спорю, только вот Михаил Гаврилович Лычкин не процветает, а меня это как-то больше колышет, Игоряха. А старые товарищи бабки не отдают... Надо еще пивка заказать, запивать нечем...

- Да запивай лучше минералкой, здоровее будешь, Мишаня. А сколько же тебе твой босс платит, если не секрет?

- Триста баксов, какие тут секреты, - злобно отвечал Михаил. - А ты мне, Игоряха, если считать по нынешнему курсу, должен три штуки. Или я не прав?

- Да прав, прав, - рассмеялся Глотов. - И я не отказываюсь отдать. Ты не боись, Мишаня, за мной не заржавеет. Я тебе, братан, еще могу ой как пригодиться...

- Да чем ты мне можешь пригодиться? Что с тебя проку? Только и знаешь, что в казино торчишь да водку глушишь...

Игорь слегка скривился, но сглотнул оскорбление.

- Братана моего помнишь? - тихо произнес он.

- Так, смутно, - солгал Михаил, внутренне напрягаясь.

Он вовсе не был так пьян, как казалось Игорю. Он сам настоял на этой встрече, предложив угостить Игоря и поговорить о долге. Он прекрасно помнил его старшего брата Коляку. Эта угрюмая тупая личность в постоянной кепочке-малокозырочке, с папироской, прилипшей к губе, появлялась с приблатненной компашкой около их школы, когда Игоря кто-то обижал, и наводила шорох. Игорь и Коляка жили в коммуналке в соседнем с Михаилом доме на Ленинградском проспекте. Собственно, из-за этого старшего брата Михаил и водил дружбу с тупым Игорем, подкидывал ему деньжат с барского плеча, доставал продукты, шмотье. Взамен Михаилу была обеспечена безопасность и неприкосновенность. Но это так, для пущей страховки, вообще-то его мало кто обижал, слишком уж нужным он был человеком. Пару раз Игорь побывал у них дома, после чего из квартиры пропало несколько серебряных ложек и дефицитных книг. "Ты этого ублюдка больше в дом не води, - заявила Михаилу мать. - А то скоро по миру пойдем. И вообще, нечего тебе с ним дружить, тоже мне, нашел себе приятеля, пакость какая..." - "Ты знаешь, мам, произнес тринадцатилетний Миша, - это нужный человек. Из-за дружбы с ним меня никто обидеть не может". - "Да? - покосилась на него мать. - Тогда общайся, но только там, на стороне. А здесь ему нечего воздух портить... Не обеднеем, разумеется, но больно уж он поган, ты меня извини..."

Игорь наведался в шикарную квартиру Лычкиных еще один раз, заявившись как-то без приглашения, якобы за учебником. Михаил старался не оставлять его ни на секунду без присмотра и, когда в гостиной зазвонил телефон, позвал Игоря с собой. Отвернулся он лишь на какое-то мгновение и ничего подозрительного не заметил. А после его ухода с ужасом обнаружил, что из шкатулки, стоявшей на столе, пропали серебряное колье и браслет с аквамаринами, которые неделю назад привез отцу из Таиланда один писатель, отоваривавшийся у него. Отец подарил набор матери, ей он сильно понравился, хотя украшений у нее было видимо-невидимо. Но это была очень оригинальная вещь, к тому же аквамарин был ее камень по гороскопу.

- Глотов был? - держа в руках шкатулку и бешеными глазами глядя на сына, спросила мать.

Михаил молчал, потупив глаза. Тогда мать залепила сыну пощечину и вышла из комнаты.

Больше Глотова в квартиру не пускали. Да тот и не рвался, знал, что рыло в пуху. Но отношения их не прекратились, Миша понимал, что это человек нужный. Когда отца посадили, он был одним из немногих, кто продолжал дружить с Мишей. И когда он почти год назад обратился к нему за помощью, Миша дал ему взаймы. А дал, потому что знал - тот самый тупорылый брат, который приходил в школу лупить обидчиков брата, имел уже две ходки в зону, а затем вошел в одну преступную группировку под кличкой Живоглот. Кликуха, сочетаемая с фамилией, очень подходила этому квадратному, на первый взгляд недалекому, но в то же время хитроумному парняге. Как-то раз Михаил зашел к Игорю, тоже снимавшему квартиру, а выходя от него, увидел подъехавший к подъезду серебристый "БМВ". Из тачки вылезло четверо мордоворотов, среди них был Коляка. Михаил бочком пошел в противоположную сторону. На скамейке сидели всезнающие бабки. Он услышал приглушенный старушечий шепоток: "Бандюга проклятущий... К братику приехал, он квартиру тут снимает в третьем подъезде, шпана чертова... А этот, я слыхала, только что освободился, мне участковый говорил... Пришло время таких..." Михаил намотал информацию на ус, а через некоторое время Игорь обратился к нему за помощью. И он дал, хотя денежки уже подходили к концу... Знал, что пригодится. И, кажется, пригодилось...

В свою очередь и Игорь хотел этой встречи. Его крутой братан уже прослышал про процветающую фирму "Гермес", не имеющую "крыши", основанную на деньги Фонда инвалидов-афганцев. От этой фирмы можно было немало поиметь. Вот он и приказал братишке прощупать почву.

- Братана моего помнишь? - переспросил Игорь, не расслышав тихо произнесенного ответа. - Братана, Коляку...

- Ну помню, помню, что с того? - делано равнодушным голосом произнес Михаил и отхлебнул наваристого супа из акульего плавника, который вовсе ему не нравился, несмотря на полезность.

- Потрепала судьба братана, - криво усмехнулся Игорь. - Попал по подставе ни за что ни про что в зону... Оттрубил три года, вышел, потоптался на воле с месяц, и опять... Тоже на три... Мать так переживала, - вздохнул он, пытаясь вложить в голос жалость к старушке-матери. Не получилось. Бойкую бабенку Маньку знали все в округе, когда они жили на Ленинградском проспекте. Она торговала в соседнем магазине водкой и была такой матерщинницей, что вяли уши даже у бывалых алкашей, до того грязен был ее язык. Обсчитывала она так нагло, что долго на этом хлебном месте не продержалась. А как раз грянул горбачевский указ, и утраченное ею место стало не просто хлебным, а золотым. Манька была близка к апоплексическому удару от распиравшей ее злобы и досады. Работала уборщицей в подъезде, по знакомству доставала дефицитную водку и материла площадными словами всех проходивших мимо нее, когда она, выставив толстенную задницу, драила тряпкой подъездный пол.

- Да, мать переживала, - вздохнул Игорь. - Сам знаешь, всю жизнь работала, а чего добилась? Так и живет в коммуналке той самой.

- Ну а братан-то что? - совсем уже равнодушным голосом спросил Михаил, боясь и переиграть и недоиграть.

- Коляка-то? - ощерился Игорь. - Раскрутился братан, на "бээмвухе" гоняет, нас, прохожих, грязью обдает.

- Да ну? - попытался имитировать изумление Михаил.

- Вот те и ну! А ты говоришь, я тебе не пригожусь... Еще не вечер, Мишаня, какие наши годы! Покатаемся и мы на "Мерседесах-Бенцах"...

- Ты бы мне хоть часть долга отдал, - нудным голосом произнес Михаил. - Я сам по твоей милости в долги влез, - солгал он и налил обоим в рюмки водки. - Хоть вешайся, - надрывно крикнул он и залпом выпил водку.

Игорь нахмурился, округлил водянистые коровьи глазенки и спросил:

- С братаном моим не желаешь повидаться?

- А зачем? Тоже у меня хочет занять? Или отобрать? Так нечего же, Игоряха, ну совсем нечего. Шел на работу в фирму, думал, раскручусь, куда там! А ведь стал помощником Кондратьева... Сколько я пользы принес фирме, один бог знает... Таких клиентов находил... И все это за триста баксов в месяц... Разве же это деньги? Разве мы так жили, Игоряха? Вспомни покойного батю, вот был человек, какими бабками ворочал. Так все мать пропила-проела со своим ебарем... Он "Волгу" разбил, - солгал, чтобы подчеркнуть подлость Эдика, Михаил, хотя не Эдик разбил "Волгу", а он разбил о столб свою "девятку". - На ремонт денег нет, квартиры скоро и этой лишится и дачи тоже, помяни мое слово. Тоже в коммуналку переедет... Она в коммуналку, а твоя мать в нашу бывшую квартиру на Ленинградском, - чуть не рыдал Михаил.

- Хера ей Коляка квартиру купит, - усмехнулся Игорь. - Он денежки зря тратить не станет, умный... Сам-то уже в Крылатском "трешку" приобрел... А я вот, как и ты, вынужден снимать хату, чтобы с мамашей не жить... Нервная она стала, все от переживаний... Ханку глушит литрами да матюгается, спасу от нее нет...

- Пошли по домам, Игоряха, - предложил Михаил. - Чего воду в ступе толочь? Никто никому не поможет, это я точно знаю... Век мне в нищете прозябать. Ну хоть баксов пятьсот бы отдал, вспомни, как я тебе помогал всегда, еще в школе, дружище, - захныкал он, чувствуя, что клюет.

Но он заблуждался, ничего не клевало, их материальные интересы были диаметрально противоположны. И тем не менее общие интересы были.

- Только бы братан сюда не заявился, - вдруг заерзал на стуле Игорь. Любит он здесь оттягиваться. А я не хочу его сегодня видеть, знаю, злой он, потасовка у них вчера была. Он мужика одного замочил, - переходя на яростный шепот, произнес Игорь, наклоняясь к уху собутыльника. - Я случайно узнал, ко мне ночью нагрянули, шептались все на кухне. Он боится, чтобы не замели...

- Правда? - побледнел Михаил, уже жалея о своем плане. Больно уж опасны были люди, с которыми он хотел связаться.

- Ах ты, мать твою! - махнул рукой с короткими толстыми пальцами Игорь. - Так и знал... Вот он, Коляка, собственной персоной!

Миша оглянулся и увидел входящую в зал грозную компанию. Их было четверо, и все они были очень похожи друг на друга. Но Николая Глотова он узнал сразу, несмотря на то что прошло столько лет.

Николай был старше Игоря лет на шесть, и теперь ему было под тридцать. Они с братом были очень похожи, те же белесые круглые глаза, коротко стриженные светлые волосы, крепкие шеи. Но Коляка был явно покруче, помощнее... Одет он был в черную короткую кожаную куртку, шею украшала толстенная золотая цепь. На толстом пальце он крутил ключи от машины. Компашка, не обращая ни на кого внимания, прошествовала к свободному столику. Засуетился метрдотель, предлагая им самый удобный столик.

- Там, - указал пальцем на столик у стены Коляка голосом, не терпящим никаких возражений.

Приказание было выполнено. Мгновенно накрылся столик. Братаны расселись, заложили ноги за ноги и мрачно закурили, порой обмениваясь короткими репликами.

Потом они также мрачно принялись жрать и пить, а разговор Михаила со школьным приятелем как-то затух... Видя грозную четверку, он уже пожалел о своем плане, хмель с него мгновенно сошел. Впрочем, он и не был сильно пьян, только прикидывался. А теперь понял, что встречу эту организовал сам Игорь. А, ладно, была не была!

Его уже давно глодала навязчивая мысль. Темпы, которыми раскручивался "Гермес", и его собственные доходы явно дисгармонировали. А ему хотелось денег, больших денег. Он хотел жить так, как жил при покойном отце, но желательно - гораздо богаче. Почему эти недоумки Кондратьев и Никифоров, поддерживаемые Фондом афганцев-инвалидов, ворочали крупными деньгами, а ему доставались жалкие крохи? Михаил считал такой расклад несправедливым. И не желал слушать слов Кондратьева о том, что главное для них - это рассчитаться с кредитом, а потом уже работать на самих себя. Он не хотел ждать, он не умел ждать, ему нужно было все сегодня, сейчас, немедленно. Когда он видел знакомых, выходящих из иномарок, когда он узнавал, что кто-то покупал квартиру, строил дачу, ездил на дорогой курорт, его охватывало чувство черной зависти и бешеной досады. Почему они? Почему не он? Он, который поил, кормил, снабжал продуктами и шмотками всех знакомых, он, который объедался в детстве черной икрой и осетриной, который понятия не имел, что такое детский садик и городской транспорт, он работает в поте лица на малое предприятие, а сам имеет только на жрачку... Но он бы потерпел, если бы не одно обстоятельство... А об этом обстоятельстве он узнал совсем недавно, в январе... И оно не давало ему спать, думать, дышать... Ненависть к коммерческому директору Кондратьеву, неприступному, спокойному седому человеку, раздирала его до костей. Не меньше чем Кондратьева он ненавидел его одноногого приятеля Сергея Фролова, у которого, как он знал, Кондратьев жил несколько месяцев, пока недавно не снял квартиру. Фролов жил неподалеку от Михаила, в Ясеневе. Этот невозмутимый весельчак, любимец публики, муж красавицы, с которой он несколько раз видел его, раздражал его до умопомрачения. Недавно у Сергея появилась "Ауди", на которой его возил шофер. Сам же Михаил недавно в пьяном виде врезался в столб, машина стояла на ремонте, а он ездил то на метро, то на такси. К тому же одноногий явно недолюбливал его, постоянно отпускал шутки в его адрес, глядел с нескрываемым презрением и наверняка что-то нашептывал про него Кондратьеву. Но Кондратьев долго терпел. В последнее же время их отношения явно ухудшились, и Алексей стал намекать ему, что, если он не прекратит пьянствовать и прогуливать, его былые заслуги будут списаны, его уволят. Этот дуболом так разговаривает с ним, причем при Аллочке, к которой он безуспешно пытался подклеиться. Недавно Кондратьев сделал ему строгий выговор, и он вынужден был слушать, не имея возможности возразить. Потому что по сути Кондратьев был прав. По сути прав... А плевать на эту суть... Кто такой этот Кондратьев? Что он понимает в торговле? Кто такие этот Никифоров, Фролов? Если бы не Михаил с его хваткой и оборотистостью, с его образованием, вся эта фирма давно бы прогорела...

Казалось, ненависть Михаила к Кондратьеву не знала предела почти с самого начала их знакомства и совместной работы... Но когда он узнал про него новое обстоятельство, он стал ненавидеть его во сто крат больше... Нет, никаких сомнений... Пришли братаны, и ладно! Сами подстроили эту встречу, и отлично! Нужен он им, и прекрасно, главное - отомстить и нажиться... Будь что будет...

Он погрузился в свои мысли настолько, что даже не заметил, как мощная мужская фигура возвысилась над их столиком.

- Киряешь, братишка? - послышался голос сверху. Михаил вздрогнул и поднял голову. На него глядели круглые водянистые глаза Коляки. Блестела под огнями люстры мощная золотая цепь.

- Зашли вот, - улыбнулся Игорь. - Садись, Коляка, выпей с нами.

- А я не пью! - рассмеялся Коляка. - В завязке я. Опаскудело квасить.

- Садись, поболтаем.

Николай сел, закинул ногу за ногу, небрежно закурил сигарету. На Михаила он даже не глядел.

- Коль, ты что, не узнаешь? Это же Миша Лычкин, наш сосед по Ленинградке, мой одноклассник, - улыбался Игорь, указывая на побледневшего Михаила.

- В натуре? - нахмурил жиденькие бровки Коляка. - Точняк... Миха! Здорово, братан! Как живешь-можешь? На что живешь? Бабки паханские пропиваешь? Тоже дело...

- Мишка меня выручил в том году, денег дал взаймы, - сказал Игорь. - А я отдать не могу. Может, выручишь, я отдам...

- С чего отдашь, пацан? Налей-ка пива лучше, в горле пересохло. Что, с пустыми бутылками сидите? Эй, халдей! - заорал он, оглядываясь назад.

Как из-под земли вырос официант, угодливо наклоняясь к нему.

- Принеси "Амстела" с полдюжины! Галопом! Только холодненького!

- Мигом! - растворился официант, и не успел Николай откашляться, как на столе появилось шесть запотевших бутылок "Амстела" и три чистых бокала. Официант разлил пиво по бокалам и так же мгновенно испарился.

- Ну, Коль, надо же парню помочь, - канючил Игорь.

- Я не благотворительная организация, чтобы всем помогать, - проворчал Коляка, отхлебывая пиво. - Мне бы кто помог... Сам хожу по лезвию, сверкнул он глазками-бусинками и сплюнул прямо на пол. Парочка за соседним столиком опасливо покосилась на него и стала суетливо собираться восвояси.

Михаил вспомнил слова Игоря о том, что только вчера Живоглот замочил при разборке какого-то человека, и похолодел. Старался не глядеть в холодные глаза своего опасного собеседника, суетился, ерзал на стуле. От Живоглота это не ускользнуло, он слегка усмехнулся.

- Чего дергаешься, парень хороший? - спросил он. - Выпей вон пивка холодненького. Рекомендую. Фирма!

Михаил покорно отхлебнул пива и попытался изобразить на бледном лице удовольствие.

- Кайф, правда, братан? - буравил его глазками Живоглот.

- П-правда, - промямлил Михаил, делая еще один глоток. Поперхнулся и закашлялся.

- Ты чего? - притворно удивился Живоглот. - Чего это тебе поплохело, братан?

- Да ничего, поперхнулся просто, - продолжая кашлять, пытался произнести Михаил.

- Не, в натуре, братан, - мечтательно окинул взором ресторан Живоглот. - Клевые времена настали... Для деловых людей, имею в виду... За бабки что угодно можно купить, хоть дворец, хоть "Боинг", хоть пароход, хоть атомную бомбу... И пожрать можно всласть, и выпить...

- А коли денег нет, Коляка, тогда что? - угодливо щерился Игорь.

- Тогда тухни, понятное дело, - деловито объяснил Живоглот. - А я так полагаю, денег теперь нет только у закоренелых мудаков и фраеров дешевых... Глянь, братан, - по-дружески обратился он к Михаилу, слегка дотрагиваясь до его пиджака пальцем в огромном золотом перстне. - Что я? Кто был? Дитя коммуналки, подзаборник, папашу своего мы с Игоряхой знать не знаем, мамаша сам знаешь кто, университетов не кончала и школ, по-моему, тоже, усмехнулся он. - Не уверен, умеет ли она читать.

- Умеет, умеет, - возразил Игорь. - Я точно знаю, она недавно книжку на помойке нашла. "Чапай и чапаята". И всю ее от корки до корки прочитала. Уселась на диван, затихла вся, затаилась и читает, читает, прибубнивает что-то себе под нос, падла... Во дела, я удивился... Я ей - офонарела, мать, что ли? Жрать давай. А она только отмахивается и матюгается... И читает, читает... Во дела... Потом книгу, правда, все равно в сортире по делу использовала, туалетной бумаги не было как раз...

- Ну, спорить не стану, это мне все равно, факт, что не профессор... А я? Отбарабанил, Миша, я по двести шестой три годика, только вышел, а жрать-то хоца... И пошли с друганами хату бомбить, балдежная хата, упакованная до всех пределов. Бабки наличные взяли, технику, ружье. А Дездемон, подлюка гнойная, жадная, для своей биксы колечко припрятал, и на ней колечко это через месяцок и приметили нужные людишки. Бикса раскололась, Дездемона повязали и раскололи в лягавке, как гнилой орех... Так-то вот, паря... Жаль, что Дездемон в зоне загнулся, я бы ему кишки-то повытащил, не захотел все на себя брать, гаденыш, как будто ему от этого убавилось. Прибавилось! - расхохотался Живоглот, сверкая золотыми фиксами. - Групповуха, Миш, групповуха, братан... А я, короче, еще на четыре загремел, не успев воздуха вольного в себя вдохнуть. Потом скостили, через три годика вышел... Что, разве это жизнь, а? - слегка дернул Мишу за рукав Живоглот. - То ли дело теперь? Хату трехкомнатную купил в Крылатском, ремонтик запузырил зашибец, купил "бээмвуху", а сейчас к ней еще джип "Мицубиси" собираюсь прикупить. Жру в кабаках, телок имею наилучших. Хотите, сейчас отсюда поедем потрахаемся ко мне... Сейчас братаны звякнут...

- На что трахаться-то? Биксам платить надо, - угрюмо пробасил Игорь.

- Оплачу на этот раз, угощаю коньяком и блядьми, - улыбнулся Живоглот. - Я помню Мишку-то, помню его добро, как он нам колбаску дефицитную доставал, как мамаше лекарство от печени раздобыл и путевочку в Ессентуки, а то бы она давно бы загнулась от пьянства. Что же я теперь, другану братана родного не могу телочку оплатить? Оскорбляешь, Игоряха, оскорбляешь не по делу... Жмотом никогда не был, братва не жалуется...

Михаил потихоньку начал приходить в себя. Страх перед бандюгой и убийцей стал потихоньку пропадать, появилось уважение... Оно усилилось после того, как на белом "БМВ" они поехали в Крылатское и туда, в шикарно обставленную и отремонтированную квартиру, им доставили сногсшибательных телок, на которых он бы в другом месте и взглянуть побоялся, не то что клеиться... Все под метр восемьдесят ростом, одна краше другой... Хороши телочки, смотреть страшно, до того хороши...

Но они приехали сюда не для того, чтобы на них смотрели. Всю ночь они творили чудеса групповухи. И все равно Живоглот остался недоволен. Под утро он избил одну из проституток и выставил всех вон. Позвонил куда-то и пожаловался на плохое обслуживание.

- Если ты, вампир, мне еще таких шалашовок пришлешь, я тебя самого и раком и рыбой поставлю... Ничего не умеют, только мордой накрашенной торговать и ляжки свои показывать... А секс - это тоже наука... Учить надо, курсы организовать, нужную литературу давать почитывать! Я тебе не лох, я всякое видел, за свои бабки, кровью и потом заработанные, кайфа хочу, а не суходрочки. Понял, обосрак?! - побагровел он и яростно грохнул хрустальный фужер с шампанским об пол.

Потом утихомирился и завалился спать. А Игорь с Михаилом, не понимающие, от чего это он так разъярился, на цыпочках вышли из квартиры.

На другой день Михаил не явился на работу. Кондратьев весь день звонил ему, но он к телефону не подходил. А еще на следующий день, когда Михаил с мрачным, вызывающим видом появился на работе, Кондратьев заявил, что делает ему не первое, зато последнее предупреждение.

- За что? - позеленел от злобы Михаил. - За то, что на работу вчера не вышел? Так я болел, что я, заболеть не имею права?

- А за все хорошее, Миш. А болезнь твоя видна невооруженным глазом. Ты сюда работать пришел, а не пьянствовать. Нам прогульщиков и лоботрясов не надо, сейчас не застойное время, на себя работаем, не на дядю чужого. Что за народ такой, в толк не возьму. Прежний помощник пил, как лошадь, а теперь и ты за дело взялся.

Михаил метнул взгляд на Аллочку, потупившую глаза и печатавшую что-то на машинке. И тут же на своем протезе в комнату ввалился Сергей Фролов.

- Что творится на белом свете? - улыбнулся он своей ослепительной улыбкой.

- Да ничего особенного. Вот, отношения выясняю с помощником.

- Да? - равнодушно переспросил Фролов, даже не здороваясь с Михаилом. - Слушай, Леха, тут такое дело намечается, пошли туда, переговорить надо... Я тебе вчера на квартиру тарабанил аж до часу ночи. Где ты пропадал? Я одну торговую точку нашел, обалдеть... В розницу торговать будем... Пошли переговорим поподробнее, - взял он друга за рукав куртки. - Так где же ты пропадал?

- У Инны был, - прошептал Алексей, но Михаил расслышал.

- Так я пошел, - пробормотал он, бледный как полотно от распиравшей его злобы.

- Да, иди, иди, - махнул рукой Алексей. - Езжай на склад и проверь там новую партию товара. Только мой совет - бросай ты такую жизнь, не доведет она тебя до добра, ты еще молодой. Не поздно завязать...

- А вот в советах я не нуждаюсь, - на сей раз Михаил густо покраснел. - В кои-то веки выпить со старыми приятелями имею право, я тебе не крепостной, - добавил он.

А Фролов, не обращая на все это ни малейшего внимания, тянул друга в соседнюю комнату для беседы.

- Пошли, пошли, не нуждается он, не крепостной он, пошли, слушай меня...

И они исчезли за дверью.

Михаил, как побитая собака, бросил мимолетный взгляд на Аллочку, но она продолжала, не глядя на него, стучать на машинке.

- Крышка всем вам, - процедил он сквозь зубы, выйдя из офиса на улицу.

Глава 4

Алексей открыл глаза и поглядел на лежащую рядом с ним Инну. "Похожа на Лену, как похожа, особенно во сне", - подумал он. Инна безмятежно спала после бурно проведенной ночи. Алексей встал и прошел на кухню. Закурил, задумался...

Всего три месяца, как он познакомился с Инной Костиной. Она работала бухгалтером в Фонде афганцев-инвалидов и приходилась какой-то дальней родственницей их секретарше Аллочке, какой именно, он так и не понял. Поначалу она консультировала его по всевозможным хитросплетениям бухгалтерии, пока он не принял на работу в свою фирму опытного бухгалтера Ковалева, ранее работавшего в КГБ. Сначала он был равнодушен к ней. После страшной смерти Лены он вообще не глядел ни на одну женщину, хотя чувствовал, что, например, очень нравится двадцатилетней миниатюрной секретарше Аллочке. Та бросала на него нежные взгляды, а он словно их не замечал. А тут... что-то дрогнуло в его раненном от страшной потери сердце. Какой-то поворот головы, какое-то брошенное слово, интонация... Алексей на секунду закрыл глаза и воочию увидел перед собой покойную жену. Точно, похожа, и глаза, и волосы, и походка, и голос...

Инне Костиной было двадцать три года. Но, несмотря на молодость, ее голубые глаза были полны какой-то тайной грусти. Она была молчалива и строга, охотно помогала Алексею, когда он обращался к ней за советами, но не делала ни малейших попыток перевести отношения в какую-нибудь иную плоскость. А он порой не мог оторвать от нее своего взгляда, стоял рядом и глядел, глядел... И что-то происходило в его душе...

- Что вы на меня так смотрите, Алексей Николаевич? - как-то спросила она.

- Так... - неожиданно вздрогнул и смутился он.

Инна не знала о том, что произошло с семьей Кондратьева. Сергей Фролов, весельчак и балагур, был в таких вопросах нем как могила и ничего никому не рассказывал. Просто представил Кондратьева как своего боевого товарища, и все...

- У него есть семья? - спросила на следующий день Фролова Инна.

- Была, как же без семьи? - помрачнел Сергей. - А тебе-то что до этого? Влюбилась, что ли? А вот я тебе... - И погрозил ей пальцем.

- А что, нельзя? - покраснела Инна. - Я женщина свободная, поэтому и спрашиваю вас, свободен ли он...

- Он не свободен от черных мыслей, Инночка, - покачал головой Сергей. - Он бесконечно одинок. Живет пока у меня, но собирается уйти и снять квартиру. Думает, бедолага, что стесняет меня... А что? Пусть снимает, деньги у него теперь есть. Надо и ему личную жизнь налаживать. Нас-то с Настюшкой он не стесняет, а вот мы его стесняем своей любовью, это точно. Мужик же он, в конце концов, ему всего-то тридцать четыре годика...

- Неужели только тридцать четыре? - удивилась Инна. - А я думала, уже за сорок...

- Уже за семьдесят, дорогая, если каждый год в Афгане считать за десять... А если еще прибавить что-то другое, то и за двести... А ты вот что, составь-ка мне к завтрашнему дню отчет для налоговой инспекции...

- А что другое? - привстала с места Инна. Ее стало жутко интересовать прошлое Алексея.

- Экая ты любопытная личность... - нахмурился Фролов. - Вот я, например, не интересуюсь твоим прошлым, и Леха не интересуется. А она, понимаешь, вся затрепетала от любопытства... Если интересно, возьми сама да спроси... Язык-то есть небось... А я в такие дела встревать не люблю...

Но на следующий день и Алексей стал расспрашивать друга про Инну.

- Да вы что? - расхохотался Сергей. - Сговорились, что ли, меня извести своими вопросиками? Она про тебя спрашивает, ты про нее. Ну она, понятно, молоденькая, неопытная, только институт закончила. А ты? Боевой офицер, кавалер орденов... Интересно, возьми да спроси ее саму... Ладно, хлопнул он друга по плечу. - Знаю, что свободна, знаю, что хорошая девчонка, а что красавица, ты и без меня углядел, иначе бы не интересовался... А о том, что у нее была в прошлом какая-то личная драма, я могу только догадываться по ее печальным голубым глазам... Остальное узнаешь сам, Леха. Действуй, - с грустью поглядел он на него. - Что поделаешь? Прошлого не вернешь, а живым жить... Идет жизнь, никуда не денешься. Одной работой жив не будешь, а тебе еще так мало лет... Хотя времени с ... ну... прошло еще мало... Короче, тебе решать, ты мужик взрослый...

Вскоре Алексей снял квартиру неподалеку от работы и съехал от Сергея.

А как-то заехал по своим делам в Фонд и снова увидел там Инну.

- Здравствуйте, - произнес он, входя в комнату.

Инна вздрогнула и густо покраснела.

- Здравствуйте, Алексей Николаевич, - пробормотала она. - Вы к Сергею Владимировичу? А его нет, вы разве не знаете, он уехал с делегацией на Конгресс миролюбивых сил в Швейцарию.

- Правда? А я и не знал, я в Китае был по своим торговым делам. И когда он будет?

- Не раньше вторника. А у вас что-то срочное?

- Да нет, время терпит. Я пойду тогда... В офис надо. Дела, понимаете ли...

Он уже направился к выходу, как вдруг резко остановился, поглядел на Инну и выдавил из себя:

- А что вы делаете сегодня вечером? Пятница, завтра выходной, добавил он почему-то.

- Ничего не делаю, нет у меня никаких дел. А что?

- Пойдемте со мной в ресторан, посидим, - предложил Алексей. - Если вам это не неприятно, конечно...

- Конечно, нет, - привстала с места Инна. - Почему мне это должно быть неприятно? Мне, напротив, это очень даже приятно...

Они посидели в ресторане "Дома туриста" на Ленинском проспекте, а потом он проводил ее домой. Жила Инна с родителями в двухкомнатной квартире на улице Удальцова.

...В ресторане Алексей разговорился, рассказывал Инне о своей службе, о боях и погибших друзьях. Особенно много рассказывал о Сергее Фролове.

- Если бы не он, я бы, наверное, не выжил, - добавил он в конце рассказа.

- Да? - удивилась Инна. - А он мне говорил, что, наоборот, это вы ему жизнь спасли в Афганистане, вынесли его раненого с поля боя.

- Было и это, - еле слышно проговорил Алексей. - Но это все ерунда. Его помощь для меня была гораздо весомее. Его могли спасти и другие ребята. А вот меня, кроме него, спасать было некому...

Инна вопросительно глядела на него, но он уже замкнулся в себе, не желая продолжать этот разговор. Видения снова охватили его... Гарнизон, пыль, духота... И Митенька в голубой кепочке, бегущий к нему. "Папа приехал! Папа приехал!" Он побледнел и вздрогнул.

- Да что с вами? - встревожилась Инна.

- Ничего, извини. Скучно тебе со мной, Инна. Ты молодая красивая женщина... А я... - махнул он рукой.

- А вы... А ты... что, старик, что ли? Вам... Тебе едва за тридцать...

- Это с какой стороны поглядеть... Давай выпьем... За тебя!

- За все хорошее! А плохое само придет...

...И вот он проводил ее до подъезда.

- Зайдешь? - спросила она. - Я одна... Родители в санатории.

Он промолчал. Сделал было движение к подъезду, но вдруг снова вздрогнул и остановился. Неловко поцеловал Инну в щеку и зашагал восвояси... Инна в недоумении осталась стоять на месте...

А на следующий день он снова поразил ее. Была суббота, выходной день. Часов в одиннадцать она вышла в магазин. Стоял ясный ноябрьский, почти зимний день, ярко светило солнышко. Инна стала заворачивать за угол и вдруг нос к носу столкнулась с Алексеем. Он был гладко выбрит, хорошо выглядел в своем темно-синем пуховике и держал в руке букет розовых гвоздик.

- Здравствуй, - произнес он, протягивая ей букет. - Я к тебе... Только вот номера квартиры не знаю... Как бы я тебя нашел, ума не приложу, пришлось бы соседей опрашивать, неудобно как-то...

- Да? - смутилась она. - А я вот в магазин...

- Пошли вместе.

Через полчаса они сидели в ее уютной квартире перед бутылкой шампанского.

- Ты мне очень нравишься, Инна, - тихо сказал Алексей. - Но... ты меня извини... Мое поведение кажется тебе странным. Я сам расскажу тебе обо всем... Давай только выпьем немножко. А то мой рассказ будет слишком тяжелым...

... - Боже мой, боже мой, какой кошмар, какое горе! - рыдала Инна. Как все это ужасно... Твоя жена, твой малыш... Твой погубленный малыш...

Она просто билась в истерике, и уже Алексею пришлось утешать ее. Но она никак не могла успокоиться. И именно в этот момент Алексей испытал к ней, к этой хрупкой девушке, чем-то напоминавшей ему покойную Лену, чувство настоящей любви и нежности....

- Нет, я не могу, я не могу, я не имею права... - продолжала рыдать она, уже в постели, полураздетая. - Ты такое пережил... Нет, я не могу... Не могу, извини, Алеша...

Так и началась их любовь...

Алексей старался при Инне не упоминать о покойной Лене. Она была такая впечатлительная, такая ранимая... У нее в недавнем прошлом была несчастная любовь, она с неохотой и каким-то раздражением поведала ему об этом.

Им было хорошо вдвоем. Постепенно начинала оттаивать душа Алексея. И свой гарнизон он вспоминал все реже и реже, старался не вспоминать. Ни гарнизон, ни вокзал в Душанбе, ни голубенькую кепочку, ни лакированную босоножку... Слишком уж больно все это было...

Так прошло три месяца. Фирма "Гермес" процветала, и недавно Алексей сумел полностью рассчитаться с Фондом за предоставленный кредит.

Жизнь шла своим чередом. И иногда Алексей Кондратьев начинал чувствовать, что он снова счастлив... Он не знал, какие сюрпризы преподнесет ему жизнь в самом ближайшем будущем...

Глава 5

... - Я сразу понял, что ты остался хорошим парнем, Миша, - широко зевнул Коля Живоглот и потянулся к пачке "Мальборо", лежавшей на столике. Вытащил сигарету, а Лычкин угодливо щелкнул зажигалкой. Живоглот с наслаждением затянулся сигаретным дымом. - И больше всего мне в тебе нравится, что ты честолюбив. Ведь в большинстве своем люди - это стадо баранов, тупые, безынициативные... Ничего им не надо, тоскуют только по колбасе за два двадцать и пионерским песням под шум барабанов и горна. Но ты не такой, ты мужик... Оскорбил тебя этот Кондратьев, и ты хочешь ему отомстить. И правильно, никому ничего спускать не надо... Я вот никогда никому ничего не спускаю, таков мой жизненный принцип. Друзьям ты помогаешь, хотя и сам нуждаешься, а врагов хочешь уничтожать... Ты мужик, Миша, ты молоток... А теперь к делу, дело прежде всего. Надо, чтобы наше с тобой сотрудничество стало взаимовыгодным, иначе ничего не получится. Главное - это выгода... Ты не хочешь пахать на Кондратьева за гроши, ты хочешь стать директором собственной фирмы, и правильно, плох тот солдат, который не хочет стать генералом. Но до этого тебе еще далеко, все это надо заслужить. Я вот прошел через две ходки, голодал, холодал, били меня смертным боем и менты и кореша... А что? Не без этого... Результат видишь сам - хата, тачка, скоро будет вторая, дачу собираюсь строить, участок вот купил по Боровскому шоссе, двадцать соток... Хочу, чтобы мамаша на старости лет пожила на своей земле... Но у каждого свои преимущества. У меня вот жизненная школа, а у тебя что? - Он пристально поглядел своими глазками-бусинками на молчавшего Михаила. - Ну, чего молчишь, братан? Ты говори, излагай. А я покумекаю над твоим предложением... Только если ты хочешь явиться к Кондратьеву на хату или на службу и прирезать его при свидетелях, то тут уж ты сам, без меня, на такие подвиги я не подписываюсь, ни за какие бабки... Есть у тебя планчик?

- Есть, - тихо произнес Михаил.

- Тогда излагай. Только конкретно, без всяких там ширлей-мырлей... Не люблю пустобайства.

- Значит, так, - отдышался бледный как полотно Михаил. - К Кондратьеву постоянно приходят клиенты, заключают договора на поставку продуктов в разные районы. Делается это так. Предоплата двадцать пять процентов. Предоставляется копия платежки, заверенной банком отправителя. Но обязательно нужна банковская гарантия в том, что намерения компании серьезные. А остальная сумма - семьдесят пять процентов - должна быть выплачена через месяц с момента получения товара согласно договору.

Живоглот курил, внимательно слушал Михаила.

- Давай, давай, хорошо излагаешь, бродяга, чувствуется высшее экономическое образование. Не вахлак какой-нибудь неграмотный... Вот в этом и есть твое преимущество, в образованности и сообразительности. Ты скажи мне вот что: как они, клиенты эти, всегда вовремя расплачивались? Проколов, кидняка не было?

- Никогда не было, ни разу. Все шло гладко...

- А теперь должна произойти осечка, пора пришла? - рассмеялся Живоглот. - Я правильно уловил ход твоей научной мысли?

- Правильно.

- Итак... Что требуется от меня?

- Скоро должен приехать клиент из Тюмени. Я его знаю, его фамилия Дмитриев. Борис Викторович Дмитриев. Он уже дважды приезжал в "Гермес", брал большие партии. Продукты предназначены для нефтяников Сибири. Так вот, - уже совершенно задыхаясь от волнения, произнес Михаил, - мне пришла в голову мысль, а что, если этого Дмитриева заменить другим человеком? Дмитриев приезжает с печатью своего предприятия и доверенностью. И печать, таким образом, будет на поддельной доверенности совершенно подлинная...

Глазки Живоглота загорелись каким-то адским огнем. И это понравилось Михаилу, он понял, что планчик заинтересовал бандита.

- Так, хорошо излагаешь, грамотно. А куда же мы денем настоящего клиента, ну, этого самого Дмитриева? - хитро глядя на собеседника, спросил он.

- Ну... - замялся Михаил. - Вот в этом ваша помощь и будет заключаться.

- Вона как, - расхохотался Живоглот. - Экой ты, оказывается... А что, такие дела в перчатках не делаются... Вернее, наоборот, именно они делаются в перчатках. Чтобы пальчиков не осталось на трупе...

От произнесенного вслух слова "труп" Михаил опять побледнел.

- Так, - посерьезнел Живоглот. - Теперь ты мне, братан, скажи вот что. На какие суммы заключаются эти договора?

- На разные. Но мне доподлинно известно, что сибиряки на сей раз хотят взять товар на сумму пятьсот тысяч долларов. И в случае удачи весь товар будет наш, - торжественно провозгласил Михаил, желая произвести на собеседника впечатление. Но тот и глазом не моргнул, только закурил очередную сигарету.

- А кто будет заниматься реализацией товара? - спросил он.

- Весь товар реализую я, - твердо заявил Михаил. - Имею такую возможность.

- И правильно, правильно, - одобрил его слова Живоглот. - Берешь на себя инициативу, не желаешь перекладывать на плечи других то, что можешь сделать сам. А то, чего не можешь, предлагаешь сделать мне и моим корешам... Очень даже благородно и справедливо... Я посоветуюсь с компетентными в подобных делах людьми. В целом твой планчик неплох, а детали мы обговорим позднее. Сейчас я немножечко спешу, минут через двадцать за мной должны заехать братаны. Я буду одеваться. А ты мне скажи одно - что ты лично хочешь иметь со всего этого? Какова твоя доля?

- Я хочу иметь тридцать пять процентов, - глядя в пол, произнес Михаил.

Живоглот присвистнул.

- Губа у тебя не дура, как я погляжу. Это сколько же получится, братан? Продашь небось за "лимон", значит, триста пятьдесят штук "зелени" твои. А не жирно ли тебе будет?

- Я продам товар по оптовой цене склада. В Рязани продам, имею там нужных верных людей. Деньги будут немедленно, за день обернемся. То есть не за "лимон", а за пол-"лимона"...

- Тоже верно, зачем светиться? Продашь оптом, надежным людям. И сразу нал, драгоценный, любимый всеми нами нал... Но и сто семьдесят пять штук это очень много, очень... Крутовато запрашиваешь, братан. Думаю, компетентные люди на это не пойдут... Такое дело серьезное, мокрое, братан, дело-то, - улыбнулся Живоглот и стал натягивать на себя джинсы.

Раздался телефонный звонок.

- Алло, я... Я... Да... Жду... Заезжайте, - пробасил мрачным голосом Живоглот и положил трубку. - Минут через десять будут, - доверительно сообщил он Михаилу, вытащил из-под матраца "ПМ" и сунул его в задний карман брюк, при этом подмигнул собеседнику. - Такие дела, что поделаешь? Жизнь такая, - словно оправдывался он за свой жест. - Сплошная, братан, трансформация, пертурбация, а попросту говоря, хаос... А нам что остается? Только барахтаться, чтобы не потонуть... И ты, я вижу, тонуть не желаешь. А желаешь сытно жрать, ездить на иномарке и жить в собственном доме... Правильно. Я посоветуюсь с кем надо о твоем планчике, но мое мнение, что ты слегка переборщил насчет процентов. Я тебе звякну денька через два-три... Если живой буду, разумеется. А так... не поминай лихом.

Раздался звонок в дверь, Живоглот открыл, и в комнату ввалилось трое парней. Один был особенно колоритен. Ростом под два метра, черный ежик волос на голове и шрам через все загорелое дочерна лицо. А правый глаз слегка прижмурен, и было непонятно, видит он им или нет. Пудовые кулачищи были совершенно синими от татуировок. Таких экземпляров Михаилу до сих пор видеть не доводилось. Этот человек вопросительно поглядел на него, а затем на Живоглота, как бы спрашивая его, кто таков, почему не знаю. Живоглот слегка кивнул головой, свой, мол...

- Как дела? - прохрипел двухметровый, глядя своим левым открытым глазом на Михаила.

- Н-н-нормально, - ответил тот.

- Ну и ништяк, раз нормально.

- Ладно, Миш, бывай, - сказал Живоглот, хлопая Михаила по плечу. - Мы бы тебя подвезли, да места в машине нет. Ничего, скоро будешь на своем "мерсе" разъезжать...

И Михаил бочком стал протискиваться к двери... Аккуратно закрыл входную дверь.

- Куда сейчас? - хриплым голосом спросил татуированный Живоглота.

- Поехали на толковище, передернем затворы "пушек", - предвкушая интересное, улыбнулся Живоглот. - Давно уже не разминали старые кости, а, Амбал?

- Давненько, - согласился тот. - Целых трое суток... Застойные явления в нашем деле...

- ...не проходят, демобилизуют, портят кровь, - добавил Живоглот.

Он накинул куртку, и вся пятерка рванула вниз. Там наготове стояли две машины "Ауди-100" и джип "Шевроле-Блейзер" с работающими двигателями. Они были битком набиты угрожающего вида людьми. Живоглот сел в свой "БМВ", и тут же три машины рванули на Рублевское шоссе. Эту кавалькаду наблюдал уже вышедший на шоссе Михаил. Живоглот заметил его и махнул ему рукой. Тот помахал в ответ, сам того не замечая, как сгибается в угодливом поклоне. Зато это заметили Живоглот и сидящий с ним рядом Амбал.

- Гнилой он какой-то, - заметил Амбал, отхаркиваясь и сплевывая харкотину в окно. - Чего у тебя с ним?

- А это не твое дело, - дружелюбно отозвался Живоглот. - Твое дело мозжить черепа и шмалять из волыны. А думать будем мы с Гнедым. Согласен со мной, братан?

- Согласен, - пробасил Амбал.

Однако разогреть кровь и помозжить черепа не удалось. Никто из враждующей группировки на толковище не явился. Что, впрочем, было воспринято братвой как бескровная победа.

- Все свободны! - скомандовал Живоглот. - А мы с тобой, Амбал, поедем к Гнедому. Благо тут совсем недалеко.

Главарь группировки Гнедой проживал в своем шикарном особняке на Рублево-Успенском шоссе, только не на самом шоссе, а в приятной тихой глубине, неподалеку от Москвы-реки, в живописнейшем месте. И место это, и сам особняк Гнедого очень нравились Живоглоту, и он хотел, чтобы его будущее жилище было ничуть не хуже. Но для этого нужны были, во-первых, деньги, во-вторых, деньги. Только деньги, и ничего больше. Да, еще живым надо было быть, такая маленькая, но важная деталь. А толковища порой бывали в последнее время не на жизнь, а на смерть. Все понимали, какое это решающее время. Не дай бог, наведут в стране порядок, сложнее будет работать...

Особняк Гнедого окружал высоченный бетонный забор. В середине были железные ворота. Живоглот позвонил, и ему сразу же открыли.

- Свои, свои, - улыбался Живоглот. - Дома Евгений Петрович?

- Дома, дома, ждет вас, - улыбался и охранник, пропуская за ворота Живоглота и Амбала.

Живоглот шел по дорожкам из гравия, оглядывал территорию и откровенно завидовал своему шефу. Как он быстро обустроился... Но строительство еще не было закончено, и с правой стороны, и с левой, несмотря на зимнее время, велись какие-то работы, сновали туда-сюда молчаливые рабочие с каменными лицами. Знали, кому строят...

А вот и дом... Хорош, построен со вкусом, не то что у некоторых, смотреть страшно... Три этажа, красивый бежевый цвет, черепичная крыша, большие окна, веранда и на первом этаже, и на втором. На крыльце ковровая дорожка. И очаровательная блондинка в умопомрачительном мини-платье встречала их у входа.

- Здравствуйте, Николай Андреевич, - обворожительно улыбнулась она. Евгений Петрович просил немного подождать, он плавает в бассейне. Что-то у него с утра голова разболелась, - обеспокоенно заметила она.

- Не щадит себя Евгений Петрович, - покачал головой Живоглот, проходя в дом. - Слушай, Амбал, иди, поболтайся по участку, а у меня с Евгением Петровичем конфиденциальный разговор. Люсенька, принеси Амбалу пивка, пусть он отдохнет вон там, за тем столиком, сегодня довольно тепло...

Амбал сел на лавочку перед круглым белым столиком, очищенным от снега, и Люсенька принесла ему холодного пива и соленых орешков. Амбал мигом осушил две бутылки "Пльзеня" и потребовал еще.

... - Здорово, Живоглот, - приветствовал Николая Гнедой, заходя в огромный холл в ярко-красном махровом халате и модных синих шлепанцах.

Гнедому было сорок три года. Роста он был довольно высокого, крепко сложен, хотя и явно склонен к полноте. Лоснилось чисто выбритое розовое лицо. Он вообще был похож то ли на артиста, то ли на композитора, нельзя было подумать, что у него за спиной два убийства и еще несколько ходок в зону. Только он, Живоглот, знал, насколько опасен этот полнеющий, лысеющий человек. Гнедой не признавал ничего, кроме личной выгоды. Ради выгоды он был готов на все. А если что-то было не выгодно, он бы и пальцем не пошевелил. Но зря рисковать не любил, не был особенно мстителен. Только деньги - это был единственный бог, которому он поклонялся.

"Набегался я в зону, Живоглот, - говорил он ему как-то за рюмкой виски с содовой. - И не хочу туда снова, тоска там... Мне здесь хорошо, понапрасну рисковать не стану... Это вам, молодым, нравятся всякие разборки, толковища. А я всего этого вдоволь наглотался... Хорошие времена настали. Кто я теперь? Бизнесмен, своя фирма, законные доходы, законная фазенда, тачка законная, все путем... Главное, не вступать в конфликт ни с кем из властей, не скупиться, подмазывать всех, кого требуется. Скупой-то он в нашем деле порой не дважды платит, а шкурой своей единственной расплачивается. Ради мелочовки в дела впрягаться не надо, но и пренебрегать приличным делом тоже не следует..."

- Ну, давай выкладывай, что там у тебя? Зачем звонил? - спросил Гнедой, плюхаясь в мягчайшее кресло. - Люсенька, солнышко, принеси нам с Николаем Андреевичем чего-нибудь эдакого, вкусненького и полезненького. Сама знаешь, что наш дорогой гость любит.

Через десять минут в холл внесли поднос с напитками и закусками. Красивые хрустальные бокалы и рюмки, столовое серебро, импортные напитки, аппетитно пахнущие нарезанные осетрина, семга, карбонат... И зелень, много зелени...

- Приятного аппетита, Евгений Петрович. Приятного аппетита, Николай Андреевич, - улыбалась Люсенька.

- Спасибо, солнышко, - улыбнулся в ответ Гнедой. - Я бы и тебя пригласил с нами посидеть, только у Николая Андреевича какой-то конфиденциальный разговор. Ты уж извини. Попозже придешь, детка...

Люсенька улыбнулась еще обворожительнее и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь.

- Хорошая девушка, - продолжал улыбаться Гнедой и вдруг согнал улыбку с лица и помрачнел. - Говори. А все это потом. Сначала о деле...

- Так... Во-первых, люди Славки Цвета не приехали на толковище. Мы ждали, ждали...

- Это все туфта, - произнес Гнедой. - Славку Цвета вчера повязали. А с остальными я договорился. Все будет путем, Живоглот.

- На чем это Цвет погорел? - удивился Живоглот.

- На своей жадности и недружелюбии по отношению к конкурирующей фирме, - доходчиво пояснил Гнедой. - Но хватит об этом. Говори, зачем пришел.

Живоглот подробно рассказал Гнедому о плане, предложенном ему Лычкиным. Тот на первый взгляд слушал невнимательно, грыз соленые орешки, пил минералку. Но Живоглот знал своего собеседника, знал, что он не пропустил ни единого слова из его рассказа.

Ближе к концу Гнедой зевнул.

- А что мы не пьем, собственно говоря? Люсенька нам все принесла, а мы сидим и лясы точим... Нехорошо по отношению к бедной девушке... Ты что будешь пить, дружище?

- Я водочки по старой привычке.

- Ну а я вискача по новой. Надо привыкать к шикарной жизни, Живоглот! Мало мы с тобой отрубей с дерьмом покушали и гнилой водицы попили... Виски надо пить с содовой, а джин с тоником. Ну а водочку с соленым огурчиком, а если позволяет бюджет, вот с этой малосольной семгой.

Они выпили и закусили. Потом Гнедой снова зевнул.

- Спать охота, - поморщился он. - Что-то мне с утра охота спать... И чем больше сплю, тем больше хочется. Отчего бы это, Живоглот? Как полагаешь?

- Не знаю... А как с планом-то?

- С планом? А что как? Отличный план, за дело стоит взяться. Возьмем пол-"лимона" баксов за просто так... Разве такие деньги на дороге валяются, а, дружище Живоглот? На дороге и рваный рубль редко попадается, а тут...

- А сколько дать этому... Лычкину?

- Двадцать процентов. Надо уметь быть благодарным за хорошую идею... Кстати, этот Лычкин не родственник ли бывшему директору гастронома Лычкину Гавриилу Михайловичу?

- А как же? Родной сын...

- Крутейший мужик был Гавриил Михайлович, уважали его... Только любил пыль в глаза пустить, повыпендриваться...

- Так ты что, знаком был с ним? - удивился Живоглот.

- Конечно, знаком, Эх, дружище, знал бы ты, с какими людьми я был знаком... С писателями, артистами, музыкантами... А с директором гастронома Гавриилом Михайловичем Лычкиным коротал время в Бутырской тюрьме, куда попал по недоразумению и подлому наговору.

- Кто попал по наговору? - не понял Живоглот.

- И я, и Гавриил Михайлович попали в Бутырскую тюрьму по недоразумению и подлому наговору, - стал втолковывать тупому собеседнику Гнедой. - Это было в восемьдесят третьем году, андроповщина, слыхал? Борьба с коррупцией, всеобщая чистка, возврат к ленинским каким-то там нормам... В те годы некоторые директора гастрономов и вышак получали, вот в какие страшные времена наше поколение жило, дорогой мой братан Живоглот... Ты тогда только начинал свою благородную деятельность, а мы... - вздохнул он, выдавая себя чуть ли не за жертву репрессий коммунистического ада, хотя Живоглот прекрасно знал, что именно в восемьдесят третьем году Гнедой был осужден по сто третьей статье за убийство женщины с целью ограбления и получил за это восемь лет, из которых отсидел всего несколько месяцев, оправданный вышестоящим судом. - Да, хорошо держался Гавриил Михайлович, настоящий мужчина был, царство ему небесное... Всем нам хорошо известный Петя Сидельников хотел его на халатность вытащить, - продолжал Гнедой, - он мог бы, ушлый, падло. Халатность не проскочила, но тринадцать для него тоже очень неплохой вариант. Жаль, здоровьичко подвело, а то бы вышел по амнистии, сейчас бы миллионами ворочал... Нет, молодец, однако, Петя Сидельников... А так-то Лычкин на расстрел тянул, не хуже директора Елисеевского, заслуги никак не меньше... Хотя, конечно, за хищения человека к вышке приговаривать - большой грех, ох, большой... Я вот за иные дела и то до вышачка сильно не дотянул, обидно даже... Глупые у нас законы, Живоглот. Впрочем, не нам об этом судить, наше дело их выполнять либо не выполнять. Это уж на наше усмотрение... Давай еще выпьем... А насчет дела, значит, Лычкину двадцать процентов, по-честному, из уважения к его покойному батюшке, так-то бы и десяти хватило, а то и вовсе можно было бы ничего не дать или девятью граммами отблагодарить. Но это грех, Живоглот, а греха надо по возможности избегать... Гавриил Михайлович был человек благородный, щедрый, делился всегда с нами, советы давал хорошие. И, главное, относился уважительно, не свысока, а это я больше всего ценю... Мы с ним говорили, как интеллигентные люди, о литературе, о музыке, о театре... Хотя вот по части театра не могу сказать, что он мог быть мне интересным собеседником, не очень сведущ... А вот по части поэзии, помнится, он процитировал какое-то стихотворение Гумилева, которое мне было неизвестно... Ладно, - вдруг прервал он себя. - Итак, Лычкину - двадцать, а вместо этого Дмитриева Комар пойдет, он похож на представителя фирмы, морда очень протокольная, сам его опасаюсь... Ну а кто Дмитриева на себя возьмет, это уж ты сам реши, людишки у тебя есть.

- Это лучше Амбала никто не сделает, - сказал Живоглот.

- Пускай, пускай, можно, можно, - согласился Гнедой. - У него ни стыда, ни совести, ни комплексов... Удачная кандидатура. Комару десять штук, у него работа тонкая, ну а Амбалу подкинешь, сколько найдешь нужным, штуки две, от силы три, не больше, ну а остальное... - он развел красивыми холеными руками с золотыми перстнями на пальцах, - в наш общак... По-моему, я правильно рассудил, никто в обиде не будет, ни я, ни ты, ни этот самый Лычкин...

Живоглот и не думал возражать, ибо возражать Гнедому было невозможно. Хотя сам он был не прочь вообще избавиться от Лычкина как от опасного свидетеля. Но раз босс сказал, пусть так и будет...

- Когда должен приехать в Москву этот Дмитриев? - спросил напоследок Гнедой.

- Скоро уже, двенадцатого февраля.

- Так готовьтесь к встрече, готовьтесь. Что вам мешает? Если какие вопросы, звони, помогу. Но постарайся решить все сам, ты парень толковый, я на тебя надеюсь. Ладно, дружище, ступай, пожалуй, я что-то плохо себя чувствую. Люсенька, солнышко, проводи нашего гостя! - елейным голосом прокричал он.

Когда Живоглот вышел на весенний воздух, он увидел, что Амбал выпивает очередную, непонятно какую по счету бутылку "Пльзеня".

- Поехали! - рявкнул он, непонятно от чего испытывая сильное раздражение.

А тем временем Гнедой посадил Люсеньку к себе на колени и стал лезть ей своими холеными пальцами под юбку.

- Вы знаете, Евгений Петрович, этот страшный черный человек с татуировками на руках выпил десять бутылок пива, - вытаращив глаза, шепнула ему на ухо Люська.

- Ну и не переживай, у нас хватит пива для всякого быдла, - спокойно ответил Гнедой, поднимаясь пальцами все выше и выше. Люська слегка застонала, предвкушая наслаждение. - Сейчас выедут за территорию, сбегает в лесочек, и все - ни в одном глазу. В голове-то пусто, только на кишечник и мочевой пузырь и работает. Дешевизна души, дорогая моя, низость помыслов. Однако что бы мы делали без таких, с позволения сказать, людей? Выпей вот бокал шампанского да пошли в спальню, там как-то благороднее всем этим заниматься...

Глава 6

- Здравствуйте, Алексей Николаевич, - улыбался Кондратьеву невзрачный человечек неопределенного возраста в помятом, засыпанном перхотью сером костюмчике и старомодных войлочных ботинках. - Я из Западносибирского торгового треста. Моя фамилия Пирогов. Илья Николаевич Пирогов. Слышали, наверное, обо мне от Бориса Викторовича? Мы с ним большие друзья и партнеры по пульке. Приехал за получением новой партии продуктов. Знаете, Алексей Николаевич, у нас в Западной Сибири ваши продукты идут просто нарасхват. Сами понимаете, что такое баночная ветчина и тушенка для нефтяников. Какая для нас удача, что мы на вас вышли, вернее, вы на нас, - поправился он.

- Здравствуйте, - улыбнулся и Кондратьев. Дмитриев и впрямь говорил ему в приватной беседе, в которой принимал участие и Лычкин, о своем приятеле и сослуживце Пирогове. Они спорили с Михаилом о тонкостях преферанса, а Алексей слушал, ровным счетом ничего не понимая. - Вы очень точны. Сказали, приедете двенадцатого февраля, и как штык...

- Да в нашем деле, Алексей Николаевич, неточность - главный враг. Понимаете, в прежние времена никто не выполнял обязательств друг перед другом, потому что все было общее, то есть ничье. Теперь же появились хозяева. И люди, работая на себя, на свое благосостояние, тем самым приносят большую пользу другим. Вот, например, мы с вами кормим, и неплохо кормим, людей, находящихся на боевом посту, работающих в экстремальных условиях. Как же можно подводить их и наносить материальный ущерб себе? Это все равно, извините, что плевать против ветра...

- А почему не приехал Борис Викторович? - поинтересовался Кондратьев.

- Борис Викторович перед самым вылетом немного приболел. Разве он вам не говорил тогда, в декабре, что у него нелады с печенью? Да вы сами могли бы обратить внимание, какие у него желтые глаза... Я очень беспокоюсь за его здоровье, ему бы на курорт, а он все работает, работает... - Пирогов обеими пятернями взлохматил свои торчащие в разные стороны жиденькие волосики, а затем подавил себе ладонями виски. - Я и сам-то неважнецки себя чувствую, виски вот что-то ломит, видимо, к перемене погоды, - добавил он. - Февраль - очень опасное время для не совсем здоровых людей...

- Да, да, что-то припоминаю, - сказал Кондратьев. - Точно, жаловался он на печень...

- А разве вам не звонил Добродеев? Не предупредил, что мы прибудем в назначенный день и вместо Дмитриева приеду я, Пирогов?

- Нет, не звонил. Да ладно, давайте документы и приступим к делу.

Пирогов вытащил из кейса доверенность на имя Пирогова Ильи Николаевича и копию платежки, заверенной Сибнефтебанком. Кондратьев стал внимательно изучать документы.

- Сто двадцать пять тысяч перевели, - не верил своим глазам Кондратьев, читая копию платежки.

- Как договаривались, так и перевели, - гордо заявил Пирогов. - У нас серьезная компания, крупными делами ворочаем, по-сибирски, с размахом...

- Тогда поехали на склад, - весело произнес Кондратьев. Транспорта-то хватит все вывезти? Много будет товара...

- Обижаете, господин директор, - улыбался Пирогов. - У нас все предусмотрено и рассчитано до мелочей...

...Через два часа фуры с продуктами покинули территорию склада. В первой машине сидел рядом с хмурым водителем радостный Пирогов в нахлобученной на глаза норковой ушанке и махал рукой стоявшему около склада Кондратьеву.

- Спасибо вам, Алексей Николаевич! - крикнул он. - Удачи вам в вашем благородном труде на благо Отечества!

- Вам спасибо! - отвечал Кондратьев. - Приезжайте еще!

- Непременно, непременно приедем! - еще радостнее улыбался Пирогов.

И только когда машина отъехала на некоторое расстояние, он расхохотался. Его просто распирало от хохота.

Мрачный водила, который ровным счетом ничего не понимал, глядел на него с изумлением.

- Припадок у меня, - объяснил лже-Пирогов. - Понимаешь ты, водила, припадок смеха. Болезнь такая есть, не помню только, как по-научному. А ты знай на газ жми да баранку крути... - Он скинул с себя фуражку и яростно взлохматил волосы, сыпля перхотью и на свое серое драповое пальто, и на мрачного водителя.

Недалеко от Кольцевой дороги на Рязанском проспекте фуры ждал в условленном месте Лычкин. Лже-Пирогов уступил ему свое место в головной машине.

- Садись, банкуй! Удачи тебе. Наши ребята во всех машинах, так что не бойся. Наше дело правое! Будь здоров!

Пересел на поджидавший его "БМВ" и поехал к Живоглоту.

- Ну, ты и артист, Комар, - хвалил его Живоглот. - Как же этот козел купился?.. И проверить не удосужился. Такими бабками крутит, а проверить не удосужился.

- Ходил по лезвию ножа, Живоглот, - гордо улыбался Комар. - Хоть Пирогов и работает в компании, но доверенности-то на получение товара ему никто не давал. Так что если бы меня раскололи, они бы меня там же на части разорвали... Жизнью рисковал...

- Так и получишь скоро свой гонорар за хорошо сыгранную роль.

- Артисты больше получают, но не рискуют ничем...

- Больше твоего не получают... Десять штук зеленых получишь, Комарище, за один бенефис.

- Я имею в виду западных актеров, - продолжал возражать Комар. - А мой гонорар считаю незаслуженно малым...

- Да ну, тебя не переспоришь. Одно слово - артист, - отмахнулся от него Живоглот. - А от Гнедого и иной гонорар можно получить, если сильно возбухать, сам знаешь...

А незадолго до Комара у Живоглота побывал и Амбал.

- Как? - мрачно спросил его Живоглот.

- Как в аптеке, - еще мрачнее отвечал Амбал. - Принял в лучшем виде, обработал морально и физически. Следы господина Дмитриева уничтожены. Можешь считать, что его и на свете-то никогда не было...

Да, такие дела Амбал обычно делал безукоризненно. Дмитриева, подъехавшего на такси к складским воротам, поджидали неподалеку от склада в укромном, заранее выбранном месте.

- Вот он, - шепнул Амбалу Лычкин.

- Понял. Теперь исчезни.

Дмитриев, невысокий, очень вежливый человек, суетливо шагал по направлению к складу. И только он завернул за угол, его схватили и быстро запихнули в машину, сунув в нос тряпку с хлороформом. Живоглот вытащил у него из кармана документы, проверил содержимое кейса, нашел там печать, доверенность, копию платежного поручения. Пересел в другую машину и поехал в условленное место, где его ждал Комар. А недолгим будущим Дмитриева предстояло заниматься Амбалу, тем более что он любил подобные забавы.

- Останови здесь, - скомандовал Амбал шоферу. Они ехали по глухой лесной дороге. Не приходящего в сознание Дмитриева вытащили из машины и потащили на маленькую заснеженную лесную опушку. Амбал шел сзади и тащил в руке канистру с бензином.

- Швыряй его тут! - распорядился он.

Дмитриева бросили на середине опушки. Амбал с разгоревшимися глазами плеснул на него бензин из канистры.

- Стрельнул бы, что ли... - пробормотал подручный.

- Зачем, мудила? - недоумевал Амбал. - Шум производить, пулю тратить... И так интересней же...

Когда он кинул спичку, Дмитриев очнулся от нестерпимой боли. Загорелся он мигом, словно факел. Душераздирающий крик раздался в лесу. И только тогда водитель вытащил "ПМ" с глушителем и разрядил в горящего человека обойму.

- А зря, - посетовал Амбал.

- Шум производить, еще говорит, - проворчал водитель. - Пошел ты...

Амбал хотел было порвать его на части за такое оскорбление, но решил повременить с расплатой. Теперь им надо было быстро уничтожить следы преступления.

Втроем молча, мрачно дождались, пока то, что еще недавно было отцом троих детей Борисом Викторовичем Дмитриевым, сгорело дотла, выкопали яму и совершили страшные похороны. А затем также молча поехали в Москву.

О подробностях убийства Живоглоту рассказал позднее водитель машины. Живоглот только повел плечами.

- Мудак он, этот Амбал. В жизни больше ничего ему не поручу, на вот тебе, братан, за оперативность. - И сунул ему в руку несколько стодолларовых купюр. Из-за глупости Амбала произошел нежелательный шум, который мог иметь последствия...

А поздно вечером приехал в сопровождении братков Лычкин, усталый, но веселый и довольный. Братки вывалили на пол несколько объемных увесистых сумок.

- Ну как? - встретил его сгоравший от нетерпения Живоглот.

- Лучше не бывает... Все сдал. Буквально за два часа все сдал... Здесь рублей на пол-"лимона" баксов. - Он открыл одну сумку и показал ее содержимое Живоглоту. - Вот, они свидетели, - показал он на уставших улыбающихся братков.

- Не свистит, - пробасил один из них. - Клево работал парень, товар с руками отрывали...

- Потому что выгодно было. А если выгодно, почему бы и не взять, попытался приуменьшить заслуги Лычкина Живоглот.

Но того уже трудно было разубедить в собственной исключительности. Вот и настал его час... Вот оно, начало головокружительной карьеры крутого бизнесмена...

Живоглот накормил Лычкина ужином с водкой и отправил домой. На следующий день он позвонил ему и велел приехать. Лычкин приехал, и Живоглот торжественно вручил ему конверт с пятьюдесятью тысячами долларов.

- У нас так, Миша, - произнес он. - Мы тебе не воровское государство. У нас все по-честному. Заработал и получи. И трать, братишка, в свое удовольствие... Вот какие времена клевые настали... Для умных людей, разумеется... - добавил он.

- Но здесь же только пятьдесят, - разочарованно произнес Лычкин, тщательно пересчитав деньги.

- Ничего, за нами не заржавеет, - буркнул Живоглот. - Остальное получишь в скором времени. Еще дело будет...

Михаил хотел было возразить, что за новое дело оплата должна быть отдельной, но не осмелился произнести это. Тем более что и эта сумма впечатляла. Как и перспективы дальнейших заработков... Честно говоря, он до последней минуты не верил, что ему вообще что-нибудь заплатят. Кто он против таких людей?

Распираемый от гордости, Михаил вышел из квартиры Живоглота и шествовал с кейсом в руке по Рублевскому шоссе. У него было пятьдесят штук баксов.

Глава 7

- Алло, Алексей Николаевич? - раздался голос в телефонной трубке.

- Да, это я, - ответил Алексей.

- Это Добродеев беспокоит из Западносибирской торговой компании. Я хотел узнать, куда там наш Дмитриев пропал с товаром? Ведь неделя прошла, а его все нет и нет...

Поначалу Алексей ничего не понял. Как это так? Пропал товар... И пропал Дмитриев.... ДМИТРИЕВ!!! Как это так - Дмитриев? Ведь Дмитриев заболел, а вместо него приехал Пирогов... Мгновенно перед глазами встало узенькое лицо Пирогова, его хитренькие глазенки... И жуткая суть произошедшего стала постепенно доходить до него...

Алексей потерял дар речи. Какой-то комок встал в горле, а руки и ноги похолодели от ужаса. Ему было почти так же страшно, как тогда, на душанбинском вокзале... Пирогов, Пирогов... Он все понял, он все внезапно понял... Какой же он лох, какой же мудак... Что же теперь будет? И где на самом деле Дмитриев?

- Что вы молчите, Алексей Николаевич? Где Борис Викторович? Почему мне не звонит? Жена его беспокоится...

Но Алексей продолжал молчать. И тут Добродеев заподозрил неладное. Голос его приобрел угрожающие нотки.

- Где Дмитриев? - тяжело спросил он

- Я не знаю, - почти шепотом ответил Алексей.

- А где товар? - еще суровее спросил Добродеев.

- Нет товара. И Дмитриева нет, и товара нет... Подождите, я сейчас вам все попытаюсь объяснить...

И срывающимся голосом стал путано объяснять, что произошло. Добродеев молча слушал, тяжело дыша в трубку. А когда Алексей закончил, коротко произнес:

- Вы идиот, Кондратьев. Вы просто идиот и мерзавец. Вам гусей нельзя доверять пасти. И вы серьезно ответите за ваш идиотизм...

И в трубке запищали частые гудки...

Дрожащими пальцами Алексей набрал номер Фонда.

К телефону подошла Инна.

- Это я, - даже забыв поздороваться, выдавил из себя Алексей. - Мне нужен Серега. Сергей Владимирович. Он на месте?

- Алеша? Что с тобой? - встревожилась Инна.

- Да ничего, ничего... Так... Серега где?

- Его нет. Он в командировке.

- Когда будет?

- Наверное, дня через три. Да что такое? Голос у тебя какой-то...

- Да простыл малость... Ты разве утром не заметила?

- Нет, утром у тебя и настроение было другое, и чувствовал ты себя прекрасно. Ведь что-то произошло, разве нет?

- Наше дело мужское. У нас всегда что-то происходит, - попытался засмеяться Алексей, но получился какой-то нервный хохоток, похожий на стон. - Ладно... Пока. Целую...

- Ты когда будешь?

- Да как обычно...

Но в этот день он вообще не пришел ночевать к ней. Он поехал к себе на квартиру в Теплый Стан. Он был не в состоянии смотреть Инне в глаза, до того у него было тошно на душе. Он съездил на склад и попытался аккуратно выяснить, не появлялся ли там Дмитриев. Но никто его не видел. Не знал ничего и Лычкин, который в тот роковой день был на складе.

- Пирогов же вместо него приехал, - сказал Михаил. - Весь товар забрали... Все по документам... А что такое? Не так, что-то? - нахмурился он. После полученного выговора Михаил был аккуратен и выполнял все задания безукоризненно.

- Да все так, все путем, - пробасил почерневший от свалившейся на его плечи беды Алексей. "Да, прав Добродеев, мне и гусей пасти нельзя доверять. И зачем я только за все это взялся? Торгаш из меня, как из Сереги Фролова балерина... Да, скоро что-то начнется... И Дмитриев, Дмитриев... Похоже, они его... того..."

А началось все гораздо быстрее, чем он думал.

Уже через день к его офису подкатило несколько иномарок. Из них мрачно вывалилась пара десятков головорезов. Четверо направились в офис.

- Ты Кондратьев? - спросил его громила двухметрового роста, с черным ежиком волос на круглой голове и с татуированными руками.

- Я, - напрягаясь, ответил Алексей.

- Ты-то нам и нужен. Хлопцы, встаньте у двери с той стороны, приказал он, и они остались вдвоем.

Громила плюхнулся на стул напротив Алексея и закурил.

- О чем базар, объяснять не надо? - хриплым голосом спросил он. - Ты парень не дурак, раз тут сидишь.

- Объясни на всякий случай, - пытаясь внутренне собраться, сказал Алексей.

- Лады, парень, объясню для недоумков. Западносибирская торговая компания перевела в ваш "Гермес" сто двадцать пять штук баксов за товар. Они направили к вам своего представителя Бориса Викторовича Дмитриева с доверенностью и копией платежки. А теперь ни товара, ни представителя. Что ты обо всем этом маракуешь, господин коммерческий директор? - уставившись ему в глаза, спросил громила.

- Вместо Дмитриева приехал Пирогов с документами. Я распорядился отпустить ему всю партию товара, - пробормотал жалкие слова Алексей. Наверное, что-то произошло. А что именно, я пока не знаю. Будем выяснять.

- Ты горбатого только не лепи, Кондратьев, - покачал бритой головой незваный гость. - И целку из себя не строй. Тут базар не о червонце, а о серьезных бабках. Западносибирская торговая компания никакого товара не получила, ни единой банки. Дмитриев исчез, а ты мне тут лепишь? Ты объясни лучше, как рассчитываться собираешься? Базар пока за бабки идет, а за представителя ты ответишь перед его семьей и правоохранительными органами. Ты когда бабки вернешь и ущерб возместишь, а? - Он швырнул окурок на пол, сплюнул и слегка привстал. А был он на полторы головы выше Алексея.

- А ты, между прочим, кто такой? - прищурился Алексей. Этот разговор ни в коей мере не испугал его, а, напротив, как-то привел в чувство. Он понял, что все это грандиозная подставка и визит этого мордоворота - лишь определенный этап этой подставки. - Ты что, представитель компании? Документы покажи...

- Документы, это можно, - широко улыбнулся гость. - Это нам запросто.

Он легким движением вытащил из-за пояса "ПМ" и направил дуло в голову Алексея.

- Вот документы, падло. Братаны! Ко мне! - крикнул он.

Через несколько секунд в комнате уже было четверо.

- Ты будешь вести себя прилично, козел? - прошипел татуированный. Или тебе кое-что объяснить?

- Объясни, я же тугодум, - улыбнулся Алексей, чувствуя себя все лучше и лучше. Ему показалось, он снова на войне. Все было просто и ясно - перед ним враг, который хочет его убить. А что делать в таком случае, он знал очень хорошо.

Татуированный сделал было движение в сторону Алексея, но тот резко выбросил вперед правую руку и костяшкой среднего пальца ткнул противника в переносицу. Удар получился удачным, и тот как-то зашатался, замахал руками... Второго, бросившегося ему на помощь, Алексей ударил ногой в челюсть и тут же ребром левой ладони в горло отключил третьего. Четвертый бросился к окну и дал знак остальным. В приемной оставалась Аллочка, больше никого в офисе не было.

Беспокоясь за ее жизнь, Алексей выскочил из комнаты.

- Я уже позвонила, - крикнула она. - Сергей Владимирович вернулся. К вам едет помощь!

Алексей запер дверь, и тут же в нее начали барабанить кулачищи и сапожищи.

- Эй, бакланы! - крикнул он. - Сюда едет милиция. Вас тут через пять минут повяжут! Убирайтесь от греха подальше, пока не поздно. А если нашего охранника убили, за мокрое сядете.

Наступило короткое затишье. Алексей подмигнул Аллочке и поразился ее выдержке. Она тяжело дышала, была смертельно бледна и пристально глядела на Алексея. Он очень нравился ей, и он это знал. И сейчас что-то шевельнулось в его душе. Она не растерялась в такой страшный момент. А что она не вызвала милицию, в этом он был уверен. Объяснения с милицией могли быть весьма чреваты и для него, и для фирмы, он это прекрасно понимал.

Совсем недавно, недели две назад, Сергей помог ему получить разрешение на ношение огнестрельного оружия, и тут же был приобретен новенький "ТТ". Вот сегодня он оказался как нельзя кстати. Алексей вытащил пистолет из внутреннего кармана куртки и резко открыл дверь в свой кабинет. Посередине комнаты, шатаясь, приходил в себя татуированный. Один продолжал стоять у окна, двое лежали на полу.

- Пошли отсюда, ребятишки, - спокойно произнес Алексей. - По одному. Живее, живее, а ну-ка, ты, у окна, помоги травмированным товарищам. И учтите, одно лишнее движение, стреляю... А стреляю я без промаха, имею опыт, ребятишки. Я немало всякой мрази отправил на тот свет, можете быть уверены. Пошли!!! - вдруг закричал он, направляя на стоявшего у окна дуло "ТТ". - Оружие из кармана на пол!

Он стоял у двери и продолжал следить за входной дверью. Там была тишина. Было непонятно, ушли они или затаились, готовились к штурму офиса.

Двое бандитов бросили пистолеты на пол и стали помогать двоим товарищам подняться с пола.

- Ты труп, - прошипел татуированный, выходя из кабинета.

- Это ты труп, - весело ответил Алексей. - На такое дело пошел и ни хрена не добился. Тебе такого никто не простит, я бы, во всяком случае, не простил...

И тут за окном послышались громкие голоса, перебранка. Он хорошо различил звонкий веселый голос Сергея.

- По тачкам, недоноски! - кричал он. - Уроем всех без разбора! По тачкам! Убирайтесь отсюда, пока целы!

Четверо бандитов невесело переглянулись. Они поняли, что сегодняшняя операция проиграна.

Алексей открыл входную дверь и выпустил четверых. За окном послышался шум двигателей машин. А еще через несколько минут в офис вбежало человек десять. Алексей знал их, это были друзья и телохранители Сергея. Сам Фролов ковылял на своем протезе последним, держа в руках пистолет.

- Что, наехали, Леха? - улыбался он. - Бывает в нашем деле, не тушуйся, это тебе не душманов шлепать, тут особый подходец нужен...

- Спасибо, Серега, - тяжело вздохнул Алексей. - А как там наш Женька? Жив?

- Жив, его там откачивают. Хотя сотрясение мозга вполне возможно, здорово его чем-то по башке шарахнули...

- Слава богу. И тебе, Аллочка, спасибо за то, что не растерялась, окинул ее Алексей полным благодарности взглядом.

- А что мне было делать? - тихо произнесла Алла. - Как они в кабинет бросились, я и позвонила. Так что это вам спасибо.

- А вы-то что, на вертолете летели? - поразился расторопности друзей Алексей.

- А мы из-под земли можем вырасти, если друг в беде, - усмехнулся Сергей, но, видя недоумение в его глазах, пояснил: - Да нет, все проще, повезло тебе крупно, и все тут. Ребята меня в Домодедове встретили и домой привезли. Только вваливаемся, а тут Аллочка звонит, наезд, говорит... Ну, сам понимаешь, по коням! Позвоню Настюшке, а то она насмерть перепугалась... Человек только что входит, и тут же звонок... Я поздороваться с ней не успел, дочку поцеловать не успел. Вошел и ушел, как призрак замка Моррисвиль... Она таких вещей не понимает, это вне ее образа мыслей, Леха... Так что целесообразно позвонить.

После звонка они заперлись в кабинете.

- Ну, а теперь выкладывай, в чем дело, - поглядел на него Сергей. Так просто никто не наезжает.

Алексей понял, что теперь ему предстоит не менее трудное дело. Ему было жутко стыдно перед другом за свою преступную глупость. Но делать нечего, рассказывать было надо...

Сергей слушал молча, курил. Где-то в середине повествования перестал глядеть в глаза другу, стал отводить взгляд. Когда рассказ дошел до кульминационной точки, он не выдержал, встал и начал хромать по комнате. Бросил укоризненный взгляд на Алексея, досадливо взмахнул рукой.

- Э-э-эх, - раздалось при этом из его уст. - Едрена-матрена...

Алексей, бледный как полотно, закончил рассказ и не отрываясь глядел на Сергея, словно ожидая от него какого-нибудь чуда. Но чуда больше произойти не могло, оно и так уже только что произошло. Теперь они остались один на один с бедой.

- А позвонить-то, позвонить-то Добродееву слабо тебе было? Только и делов-то, что номер набрать, - махал руками Сергей. - И все было бы в порядке, и Дмитриев был бы жив-здоров... Ты... ты же сибиряков нагрел на сто двадцать пять штук, а сам себя насколько? Твоя дурь обошлась в шестьсот с лишним штук зеленых убытка, плюс, вероятно, в человеческую жизнь... Вот так теперь глупость обходится... А сегодняшнее - это уже следствие... Первый звоночек, так сказать...

- А что же теперь делать? - пробормотал Алексей. Снова на душе стало пусто и гнусно. Он понимал, какую допустил оплошность.

- Что делать? Все по порядку. Тебя спасать надо, это первая задача. Ты что, полагаешь, тебя оставят в покое? Эти люди? Нет, мать-перемать, ну и осел же ты, связался я с тобой, - в сердцах крикнул Сергей и тут же осекся. - Все, нотации закончены. Поезд ушел, а тебя класть на рельсы никто не собирается... С сибиряками, само собой, постараемся рассчитаться, и как можно быстрее, но, видно, они решили пойти нетрадиционным путем. Что лучше, что хуже, теперь один черт разберет... Все плохо, все! Плохо все, понимаешь ты это? И сейчас сворачивай тут все хозяйство и поехали отсюда. Ты, Аллочка, сиди пока дома, а ты, Леха, поживешь у меня. Пока я все это дело не улажу... Есть тут кое-какие экспромты, задумки на ходу... Олегу Никифорову надо в Харбин позвонить. Складских предупредить, чтобы поостереглись. Лычкин твой где?

- На складе должен быть.

- Рвем немедленно туда. Не побывали ли они уже и там?

Алексей позвонил на склад. Ему сообщили, что все тихо. А Михаил Лычкин отпускает товар тульской компании.

Через полчаса были на складе. Алексей собрал всех работников и рассказал им в общих чертах о сегодняшнем наезде.

- А чем вызван этот наезд? - глядя прямо в глаза Кондратьеву, спросил Лычкин. - Ты что-то недоговариваешь, а мы, между прочим, тоже жизнью рискуем... Чего хотели эти бандиты? Конкретно-то чего они требовали?

Сергей бросил взгляд на Алексея, словно давая знак, что надо бы и рассказать правду. Тот вздрогнул и рассказал.

- Что же ты? - сжал кулаки Лычкин. - Ты же всех нас подставил... Как мы теперь работать-то будем? Одно дело наезд без причины, а тут... Ты, коммерческий директор, нагрел сибиряков на сто с лишним штук... Полагаешь, они это так оставят?

Алексей побледнел, но ответить ничего не смог. Потому что Лычкин был совершенно прав. Сто с лишним тысяч никто никому спускать не будет.

- Ладно, ребятишки, не падайте духом, мы постараемся помочь, - ободрил работников Сергей. - Помогли Алексею, поможем и фирме. Будете работать. А что делать с сибиряками, подумаем... Пока усилим охрану...

- Усилите, - проворчал Лычкин. - Против лома нет приема...

- Если нет другого лома, - мрачно возразил Фролов. - А ты, коли не хочешь работать, увольняйся к едреной бабушке. Твое право...

- Было бы куда, с удовольствием уволился бы. Жизнь у меня одна. Только жрать-то хочется и мне, и им всем... Черт меня дернул к вам на работу устроиться... - еле слышно пробормотал он. - Сидел бы себе в конторе, тихо и спокойно...

- Вы все рядовые работники, спрашивать будут с него, - указал Фролов на Алексея. - Только с него. Он тут один материально ответственное лицо. Он и Никифоров в его отсутствие. Но, разумеется, меры предосторожности соблюдайте... А мы пока поехали. Надо кое-кому позвонить, кое с кем повидаться. И все для общего дела, между прочим, - подмигнул он оторопевшим складским работникам.

Когда они уже садились в машину, Гарик Бирман, высокий, худощавый юноша, недавно работающий на складе, отозвал Кондратьева в сторону.

- Алексей Николаевич, - шепнул он. - Это между нами... Это только мои подозрения, ни на чем не основанные, просто мне показалось...

- Да говори быстрее, что показалось? - напрягся Алексей.

- Мне показалось, что Лычкин... и этот самый Пирогов, получавший товар... Показалось, что они как-то странно переглянулись... И Михаил сразу же после них уехал. Так торопливо...

- Поехали, Леха, поехали! - крикнул из "Ауди" Фролов. - Честное слово, времени нет! Тут вопрос жизни и смерти, сам понимаешь! Потом обговорите все производственные вопросы!

- Переглянулись, говоришь? - переспросил Алексей. - Ну и что с того?

- Ну в их взглядах было что-то не то, этот Пирогов так внимательно поглядел на Лычкина, а тот отвел взгляд, как будто ему было не по себе... А у Пирогова было такое веселое настроение... Глазенки так и блестели огоньком... Я уже потом все это стал припоминать... А теперь вспомнил отчетливо...

- Ну, настроение этого так называемого Пирогова объяснить легко... А Лычкин? Да при чем тут Лычкин? Ладно, иди, Гарик, разберемся! - махнул рукой Алексей и пошел к машине.

"При чем тут Лычкин? - подумал он. - Нормальный парень, грамотный, толковый. Отругал я его тогда за прогул, ну и что? Выпил, с кем не бывает, дело молодое... А сколько он пользы принес фирме, не счесть... Таких выгодных покупателей находил... Мнительный какой-то этот Гарик Бирман".

Сел в машину и тут же забыл об этом разговоре...

...Расцеловавшись с женой и наигравшись с маленькой Маринкой, Фролов засел за телефон, препоручив пригорюнившегося друга жене. А через полчаса приковылял на кухню, где пил уже пятую чашку кофе Алексей.

- Поговорил я кое с кем, - сообщил он, когда Настя вышла из кухни и плотно закрыла за собой дверь. - Тоже не лыком шиты. Приходил к тебе некто Амбал, качок из банды Живоглота. Сибиряки, похоже, обратились за помощью к браткам, вместо того, чтобы пойти законным путем. Так вот теперь дела делаются... Мне обещали переговорить с одним авторитетом. Есть такой, интеллектуал, говорят, Шервуд Евгений Петрович, по прозвищу Гнедой. Он обещал разобраться, Живоглот этот ему подчиняется... Пока обещали покой и тишину. А завтра-послезавтра нам дадут знать, чем эти переговоры закончились... А пока, Леха, давай коньячку выпьем, а то на тебе лица нет, жалко смотреть... Боюсь, что крыша поедет. Давай... - Он достал из шкафчика бутылку "Арарата". - Где наша не пропадала, а за битого двух небитых дают! Вспомни Афган, вспомни пули, снаряды, рукопашные, ребят наших, там навсегда оставшихся, разве нам там легче было?

- Легче, - еле слышно пробормотал Алексей и залпом выпил рюмку.

Глава 8

- Воистину, прав был великий вождь, когда изрек, что кадры решают все, - тяжело вздохнул Евгений Петрович Шервуд, сделав глоток виски с содовой. - Только где их взять, кадры-то, а, Живоглот? - поглядел он тяжелым взглядом на оторопевшего собеседника.

Мощная рука Живоглота так и осталась висеть в воздухе с полной рюмкой ледяной водки. Он знал, что взгляд этот ничего хорошего не предвещает. Лютый характер Гнедого был известен браткам. Недовольный работой пахан мог запросто замочить любого неудачника, в том числе и его самого. Живоглот понимал, что жизнь его не будет стоить и ломаного гроша, если Гнедой изволит разгневаться на него.

- Ты пей, пей водочку-то, Николай Андреевич, - милостиво разрешил Гнедой. - Просветляет мозги, между прочим... Пей, говорю, - вдруг прошипел он, и Живоглот залпом выпил рюмку. - Просветляет мозги таким бакланам, как ты! - крикнул он и вскочил с места. Сунул руку в карман и вытащил оттуда маленький изящный "вальтер". Направил дуло в голову собеседника. - Но вот эта штука просветляет мозги гораздо эффективнее.

Живоглот похолодел. Сейчас он выстрелит, потом его вывезут куда надо, расчленят и закопают. И все, и никто его даже не станет искать. Вот чего стоит его жизнь, весь его мнимый авторитет, уважение братков...

- Ну, видишь, - улыбнулся Гнедой и положил "вальтер" обратно в карман халата. - Сразу просветлели мозги, ты сразу понял, кем ты на этой грешной земле имеешь удовольствие быть. А теперь докладывай обстоятельно, как ты дошел до жизни такой...

- Я уже все рассказал, - пролепетал Живоглот.

- Ты рассказал суть дела, а теперь доложи, как пришло в твою голову послать на такое важное дело этого придурка Амбала. Да после того, как он устроил фейерверк в не столь уж диком подмосковном лесу. Ты что, полагаешь, в нашем деле нужны только пудовые бицепсы да татуированные клешни? Кто он вообще такой, этот Амбал, на какой помойке ты его откопал?

- Я же говорил, он бывший спортсмен, борец-тяжеловес, имеет три ходки...

- И не имеет мозгов, - добавил Гнедой и пригубил виски с содовой. Неужели он думал, что возьмет на понт бывшего офицера, служившего в Афгане? Приперся к нему в офис, стал грозить волыной, - покачал он головой. - И тут же получил по тыкве, тут же! - опять повысил голос Гнедой. - Я тебе популярно объяснил, дружище Живоглот, что ко мне обратились мои тюменские братки, к которым в свою очередь обратились обманутые кем-то честные предприниматели. - Он подмигнул собеседнику, мгновенно развеселившись и сразу же снова помрачнев. - Обратились за тем, чтобы я помог получить с коммерческого директора фирмы "Гермес" Алексея Кондратьева его долг с процентами за моральный и материальный ущерб. А я сдуру поручил это дело тебе, надеясь на твой богатый опыт и смекалку. Должен же ты что-то серьезное делать, бригадир, а? Но ты счел западло серьезно продумать план, счел западло самому как следует заняться Кондратьевым. Нет, ты послал на это ответственное дело "быка", качка с куриными мозгами. И каков результат? Их там просто побили, как щенков, и выгнали вон. Но это еще не все. Некий Фролов из Фонда афганцев-инвалидов обратился к Черному, да, да, ты не ослышался, именно к Черному, к нашему обожаемому Грише Красильникову, с которым он, оказывается, имел какие-то дела, чтобы он переговорил со мной. И Черный со мной переговорил. Вот полтора часа назад он со мной переговорил. И по-дружески попросил меня оставить этого Кондратьева и его гребаный "Гермес" в покое. Ну, могу я отказать Черному или нет, как ты полагаешь, Живоглот?

Оторопевший Живоглот только пожал мощными плечами. Ему прекрасно было известно имя вора в законе Черного, который славился неукоснительным соблюдением воровских законов и пользовался большим авторитетом.

- Итак, молчишь? А теперь скажи, могу я отказать обратившимся ко мне за помощью тюменским браткам, которые в свое время сделали мне столько добра? Могу я отказать, например, Ферзю, с которым у них налажены деловые контакты?

И снова Живоглот прикусил язык. Ему доводилось один раз видеть на первый взгляд мягкого и обходительного Андрея Валентиновича Мехоношина по кличке Ферзь, богатого бизнесмена, близкого к правительственным кругам. И тем не менее одно это имя вызывало панический ужас. О жестокости этого человека ходили легенды.

- Опять же не могу. Ты меня поставил между двух огней, подлюка, прошипел Гнедой. - Конечно, ни ты, ни я не знали, что может быть хоть какая-то связь между Черным и этим Кондратьевым. Оказалось, младший брат Черного служил в Афгане с этим Фроловым. Но вообще вся эта лажа на твоей совести... К нему надо было подступить аккуратно, звоночки, явиться домой, где он один или с любимой семьей...

- У него нет семьи, - перебил пахана Живоглот. - У него жена и сын погибли при взрыве в Душанбе. Сам снимает хату и ничего не боится. Мы хотели взять его тепленького. Он же косяка запорол, только что ему звонил Добродеев из Тюмени, ты же сам говорил. Я и думал, он в нокауте и, пока не оклемался, выложит все, что потребуют. А Амбал напугать может, проверено...

- Значит, его не смог, - вздохнул Гнедой. - И на старуху бывает проруха, - добавил он. - Факт то, что личность твоего Амбала уж больно примечательна. А где Амбал, там, значит, ты. А где ты, там, значит, и я... Так-то вот, дружище, головой надо думать.

Раздался телефонный звонок. Гнедой поднял трубку.

- Григорий Григорьевич, я вас горячо приветствую, - надел он на лицо приветливую улыбку и глотнул виски. - Да какие проблемы? Неужели вы полагаете, что я вам откажу? Обижаете, обижаете... Все будет в порядке, я же сказал. Я уже дал своим сигнал. Никто из моих Кондратьева не тронет. А уж как он будет выпутываться из-за своей собственной преступной ошибки, нас это не касается. Косяка он запорол большого, ох, большого, людей обул, сам того, понятно, не желая. Но кому от этого легче? - вздохнул он. - Кто людям-то их кровные вернет, Григорий Григорьевич? Если он лох, кому от этого легче? Кто мог эту подставу сделать, спрашиваете? Да понятия не имею... Если узнаю, сообщу, вы же меня знаете... Ладно, заезжайте на огонек, всегда рад вас видеть...

Не успел он положить трубку, как приветливая улыбка слетела с его лица.

- Вот что, Живоглот, - заявил он. - Амбала надо срочно убрать. Понял?! - закричал он, вскакивая с места. - Я с Черным дел иметь не желаю! Неплохо бы и Комара, но... повременим, больно уж он человечек незаменимый в некоторых вопросах... Нет, - еще раз подтвердил он свое решение, немного подумав. - Только Амбала!

Его речь была прервана новым телефонным звонком.

- Алло, Андрей Валентинович, добрый вечер, - снова надел приветливую улыбку Гнедой. - Да что вы, что вы, чтобы я отказался помочь нашим тюменским браткам? За кого вы меня принимаете? Они сделали для нашего общего дела столько добра, и чтобы я? Только вот что, Андрей Валентинович, - слегка нахмурился Гнедой. - Тут надо немножко обождать, дело не такое простое. Скрывать от вас не стану, вмешался Черный... Да, да, он имеет какие-то общие дела с Фондом афганцев-инвалидов, знаете, его брат служил в Афгане. Дайте срок, Андрей Валентинович, дайте срок, я сделаю все в лучшем виде... Сами напортачили, сами и выкрутимся. Вы не беспокойтесь, еще не хватало, чтобы вы из-за такой мелочи беспокоились... Сам все сделаю, но дайте срок. Я беру это дело под свою личную ответственность. Все. До свидания, Андрей Валентинович.

Он положил трубку и угрюмо уставился на Живоглота.

- Ну? Что делать будем? - сквозь зубы процедил Гнедой...

...Через день Живоглоту домой позвонила сожительница Амбала.

- Коленька, ты не знаешь, куда мой Ленечка пропал? - рыдала она.

- Откуда я знаю, дура? - рявкнул Живоглот. - Нянька я твоему мордовороту, что ли? Трахается где-нибудь, наверное, или пьет...

- Мы должны были с ним в Сочи лететь, билеты на руках, номер в гостинице забронирован....

- Полетите завтра, натрахается и припрется к тебе, куда денется? фыркнул Живоглот. - И не звони сюда больше.

Звонить и впрямь было совершенно бесполезно. Ибо Амбала накануне заманили на пустырь на окраине Москвы якобы на участие в толковище, а там Живоглот собственноручно, не желая перепоручать приказ Гнедого никому, преспокойненько, весело глядя ему в глаза, застрелил его из своего "ПМ" с глушителем. Труп оставили валяться на месте, даже не удосужившись замести следы. Наоборот, его гибель должна была быть показательной. А еще через день Живоглот явился к сожительнице Амбала и потребовал денег, которые он якобы ему должен. Мудрая сожительница смекнула, что жизнь дороже денег, и протянула Живоглоту пачку долларов.

- Здесь не все, должно быть пять штук. Знаю, сколько получал. А ты отдала только три. Гони остальные, если хочешь жить, подлюка, - насупился Живоглот.

- Так он матери перевел, в Сольвычегодск, - не моргнув глазом заявила сожительница. - У нее там дом совсем развалился, Ленечка давно собирался ей перевести.

Живоглот сплюнул и убрался восвояси. А сожительница вытащила из чулка две штуки зеленых и сгинула в неизвестном направлении, прекрасно поняв, что ждать Амбала совершенно бесполезно.

А вечером того же дня Гнедой одобрительно похлопал по плечу Живоглота.

- Вот это совсем другое дело. Хорошая работа есть хорошая работа, и ты заслужил награды за нее. Скоро ты сам съездишь в Сочи вместо почившего в бозе Амбала и прекрасно там отдохнешь недельки две. Только еще кое-какие дела надо сделать...

Он набрал номер Черного.

- А, Григорий Григорьевич, уже слышали? Вот так-то у нас дела делаются... Не лезь, как говорится, поперек батьки в пекло, - улыбался Гнедой. - Не проявляй ненужной инициативы. Заезжайте на огонек, всегда рад вас видеть...

Положил трубку, и улыбочку с его лица словно ветром сдуло.

- Ладно, Живоглот, дуй отдыхать, пей, гуляй, трахайся. А с Кондратьевым мы посчитаемся, он потенциальный труп. Так мне жалко твоего славного Амбала, надо за него отомстить. Только уж гнать коней не будем, пусть наши доблестные афганцы на некоторое время считают себя победителями...

Люсенька, иди ко мне! - елейным голоском крикнул он, когда за Живоглотом захлопнулась дверь. Она впорхнула в комнату и села к нему на колени. - Ты помнишь, солнышко мое, того страшного человека, который за двадцать минут уничтожил десять бутылок пива?

- Помню. А что? Он опять придет к вам, Евгений Петрович? - прижалась она к мягкому плечу Гнедого, словно ища у него защиты от Амбала.

- Нет, - расхохотался Гнедой. - Он не придет к нам. Никогда уже не придет. Представляешь, его нашли на пустыре в Жулебине с простреленной головой.

- Честно говоря, ни чуточки не жалко, - словно извиняясь, прощебетала ангельским голоском Люсенька.

- И, представь себе, мне его тоже ни чуточки не жалко! - весело рассмеялся Гнедой и полез рукой под миниатюрную юбочку Люсеньки.

Глава 9

Прошло три недели. Фирма "Гермес" продолжала работать. Кондратьев позвонил Добродееву и обещал рассчитаться, но не сразу. Добродеев вел себя как ни в чем не бывало, был довольно любезен и сказал, что готов подождать. Дмитриева объявили во всероссийский розыск как пропавшего без вести.

Кондратьев не мог нарадоваться на Лычкина. Тот работал не покладая рук. Находил все новых клиентов, и своему процветанию фирма во многом была обязана его активности.

Инна переехала к нему на квартиру. Он познакомился с ее родителями, и дело шло к свадьбе. Ее любовь словно возродила его к жизни, и все дальше от него становился гарнизон под Душанбе, все реже видел он во сне свою Лену, все реже слышал голос Митеньки: "Папа, папа приехал!"

Но тут произошло неожиданное, что перевернуло их отношения.

- Леш, - сказала Алексею Инна, - Лариса приглашает нас к себе на Восьмое марта.

- Неохота что-то, Инночка, я так устал, - вздохнул Алексей. - И не хочу я никуда идти. Мне хорошо с тобой, и никого, кроме тебя, я не хочу видеть. Давай проведем этот день вдвоем...

- Но, Леш, Лариса моя сестра, и я ее давно не видела. В кои-то веки хочет посидеть с родной сестрой и познакомиться с ее женихом. И со своим кавалером она обещала меня познакомить. Мне тоже интересно. Она немного взбалмошная, но очень славная. Она так меня защищала в детстве, когда меня кто-то обижал. Ну пойдем, и ехать не так далеко, в Чертаново...

- Ну ладно, - вздохнул Алексей. - Раз уж ты так просишь... Надень только свое новое платье, которое я тебе купил. Я тебя еще ни разу в нем не видел. Только когда примеряла. А оно тебе так идет...

Инна поцеловала Алексея и бросилась наряжаться. Через полчаса она вышла к нему в темно-синем коротком платье, накрашенная, завитая, пахнущая чем-то французским.

- Ну, как я тебе? - улыбалась она.

- Ты очаровательна! - с восхищением глядел на нее Алексей. - Никогда не видел тебя такой красивой. А то все в брюках, в джинсах... Вот теперь вижу тебя во всей красе.

Недавно Алексей купил бежевую "шестерку". Он хотел поехать на ней.

- Леш, ты что, там пить не собираешься? Восьмое марта как-никак...

- Инночка, но я же не пью, мне совершенно не хочется пить. Разве что бокал шампанского, но от Чертанова до Теплого Стана я уж как-нибудь доведу машину...

- Ну не поедем на машине, Леш. Ты же не сможешь расслабиться. В кои-то веки пошли в гости, а ты будешь там цедить бокал шампанского. Изредка-то можно. Есть повод, - выразительно поглядела она на него. А он не понял ее слов, их смысл дошел до него значительно позднее...

... - Какие люди! - воскликнула, стоя в дверях, высокая блондинка в бордовом коротком платье и с дорогим макияжем на холеном лице. - Сестричка, Инночка! Живем в одном городе, а видимся так редко... Наконец-то я вас вытащила к себе! Ну проходите, проходите, давай, знакомь меня со своим женихом! - играла она глазками, глядя на Алексея. Тот даже смутился от ее откровенного взгляда. Но Инна, как ни странно, взгляда этого не замечала.

Они вошли в комнату, и Алексей оторопел. За богато накрытым столом не было никого, кроме... Аллочки, которая работала у него секретаршей и так отважно вела себя во время наезда. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, так как Аллочка была родственницей Инны и Ларисы.

- Привет, - пробормотал он.

Инна сразу нахмурилась, насторожилась и вопросительно поглядела на Ларису. Та улыбнулась и пожала плечами.

- Все в сборе, все знакомы, поэтому прошу дорогих гостей за стол, продолжала улыбаться Лариса.

- А где же твой кавалер? - продолжала недоумевать Инна.

- Да ну его, - махнула рукой Лариса. - Это настоящий искатель приключений. Представляешь, только вчера смотался по каким-то делам в Турцию. Ну какие у него могут быть дела в Турции, никак в толк не возьму. Челночным бизнесом не занимается, я вообще, правда, не знаю, чем он занимается... Но вот - поставил перед фактом за час до рейса. И я осталась совершенно одна, - щебетала Лариса.

Инна продолжала хмуриться. Алла была двоюродной сестрой Ларисы, мать Аллы была младшей сестрой Ларисиного отца, и именно Инна устроила ее по просьбе Ларисы на работу в создавшуюся фирму "Гермес". Но ведь тогда она не была еще знакома с Алексеем. А когда они познакомились, она стала опасаться, не возникнет ли между ним и Аллочкой взаимной симпатии, порой расспрашивала Алексея о молодой симпатичной секретарше. И Алексей всегда отзывался о секретарше с подчеркнутым равнодушием. Инна бывала в офисе фирмы и видела, что между Алексеем и Аллой ничего нет. Она верила ему. Но на кой черт Ларисе понадобилось приглашать эту Аллу на Восьмое марта, зная, что придут они с Алексеем? До чего же она любит всякие авантюры! Она смолоду была склонна к подобным вещам - неожиданным встречам, розыгрышам, якобы невинному флирту. Не жилось ей спокойно... Инна всегда хотела одного - семейной жизни, счастья, покоя, детей... И недавно она получила подтверждение от врача, что беременна. И именно за это она хотела выпить здесь, именно про этот повод намекала Алексею. И хотела после вечеринки, в постели сказать ему, что он скоро станет отцом. А теперь почему-то пожалела о том, что не сообщила ему об этом до приезда сюда.

Алла была в скромной кофточке, в черных брюках. Да и вела себя скромно, говорила мало. Лишь иногда с легкой затаенной грустью поглядывала на Алексея. Тот же не отходил от своей Инны ни на шаг, был вежлив и предупредителен, всем своим видом давая понять, что никто, кроме нее, его не интересует.

Говорила, в основном, Лариса. Она живописно рассказывала о своих поездках в Польшу, Китай и Турцию, сыпала анекдотами. Алексей поражался, до чего же они не похожи с младшей сестрой. У них была одна мать и разные отцы. Мать разошлась с беспутным гулякой Владиком Резниковым, отцом Ларисы, когда той было пять лет, и вышла замуж за серьезного, основательного инженера Федора Костина. От этого брака и появилась на свет Инна. Когда Лариса подросла, она ушла жить к отцу, а затем снова вернулась к матери. И наконец вышла замуж. Мать и отчим нашли ей жениха, положительного во всех отношениях человека. Ларису же он привлекал только одним - двухкомнатной квартирой. Прожили они вместе года полтора. Он не удовлетворял ее ни в каком смысле - ни в материальном, ни в сексуальном. Она развелась с ним, они разменяли жилье, и она очутилась в этой самой однокомнатной квартире в Чертанове. Занималась Лариса челночным промыслом - ездила за шмотками в Польшу, Китай и Турцию и продавала свой товар на барахолках. Бизнес этот только начинался и был весьма выгоден. Жила она поэтому неплохо.

Инна рассказывала Ларисе о своем женихе, еще молодом, но седом, мужественном капитане Алексее Кондратьеве. Алла рассказывала Ларисе о своем шефе, благородном и справедливом Алексее Кондратьеве. Слышала она про Кондратьева и от третьего человека. И очень им заинтересовалась. "Кто же он такой, этот пресловутый Кондратьев, если в него влюблены две молодые, красивые и столь непохожие друг на дружку женщины? Очень интересно было бы на него поглядеть... А может быть, и мне понравится этот человек? Чем я хуже их? По-моему, гораздо лучше, хоть и старше..."

Поглядев на седого и при этом далеко не старого капитана, она поняла обеих женщин. Выйдя в ванную, она еще раз окинула себя взглядом в зеркале. "Я буду не я, если не отобью у зануды Инночки ее кавалера, - решила она. Ну а Аллочка, хоть и молодая, вообще в расчет не идет, куда ей до меня? Устрою себе праздник Восьмого марта, и будет мне кое от кого за этот праздник подарочек... Это как раз тот случай, когда полезное сочетается с приятным"

Она вошла в комнату. Алексей и Инна сидели рядком, он ей подливал шампанского.

- Плохо кушаете, гости дорогие. А вы, Алексей Николаевич, цедите один бокал шампанского за весь вечер. Вы и первый тост за прекрасных дам не выпили до конца. Не знаю, как другие дамы, но я обижусь, честное слово, обижусь! - воскликнула она. - Нет, выпейте со мной водочки! Вот, "Смирновская", настоящая, пшеничная, из валютного магазина. Это не из опилок, не отравитесь, не беспокойтесь. Ну, товарищ капитан, ну, улыбнитесь же!

Инна, повеселевшая от того, что Алексей не оказывал никакого внимания Алле, поддержала:

- Ну, Леш, выпей, правда, водочки с Ларисой! Чего тебе стоит? За нас!

- Ты разрешаешь? - улыбнулся Алексей.

- Я не только разрешаю, я требую! - засмеялась Инна.

...Когда он выпил большую рюмку водки, он почувствовал, что хочет еще. Стало тепло и хорошо на душе. Он разомлел от водки и от мысли, что сидит в обществе трех красивых женщин, чувствовал, что нравится не только Алле, но и Ларисе. Лариса села так, чтобы Алексею были видны ее красивые ноги в колготках с лайкрой, пиком моды в этом году. Она закидывала ногу за ногу, принимала эффектные позы. Алла же все больше мрачнела. Видно было, что она хочет уйти, но ей неудобно просто так, без всякого повода встать из-за праздничного стола. А Инна ничего не подозревала, ей просто было хорошо. Сама она старалась не пить, зная, что это ей совсем не нужно. А Алексей наливал еще и еще, Ларисе и себе.

С тех пор, как он стал директором фирмы, он практически бросил пить. Даже легкие напитки отвратительно действовали на него. Обострялись все ощущения, выходило на поверхность его страшное горе, он не мог спать по ночам. И Сергей Фролов, у которого он жил, мало-помалу отучил его от этого пристрастия. Только после удачного окончания истории с наездом он позволил себе выпить с другом коньяка.

Но теперь он пил и чувствовал себя прекрасно. Он забыл о всех бедах и горестях, свалившихся на его плечи. Он чувствовал себя молодым, любящим и любимым...

- Закурю, вы не против? - спросил он у женщин.

- Кури, - разрешила Инна.

- Нет уж, нет уж, - запротестовала Лариса. - Вы уедете к себе, а мне в этой комнате спать. Так что, прошу дымить на кухню! И я пойду, покурю с вами.

Они вышли на кухню. Алексей сел на табуретку, Лариса - на другую, причем придвинула ее так тесно к Алексею, что их колени стали соприкасаться. Ему стало не по себе, но он постеснялся отодвинуться от нее.

- Вы любите мою сестру? - томным шепотом произнесла Лариса, играя глазами.

- Да, - закашлялся Алексей. - Оч-чень люблю... И она... Она... - Он не знал, что сказать дальше.

- Она прекрасная женщина, - еле слышно прошептала Лариса и стала тереться коленом об его колено. Он же машинально положил ей на коленку руку. Лариса сделала то же. Ее пальцы двигались все выше и выше и наконец нашли то, чего искали.

- О-го-го, - покачала она головой. - Успокойтесь, Алексей Николаевич, что это вы так возбудились? Не дай бог, Инночка войдет...

Он отшатнулся от нее, резко встал и одернул пиджак.

- Какой вы мужчина, представляю себе, - яростно шептала Лариса. - Как я начинаю завидовать своей сестре...

Она встала, схватила его обеими руками за шею и притянула его губы к своим.

- Какой мужчина, - повторила она. - Ну почему у меня никогда не было такого мужчины? Вы сильный, мужественный, просто седой красавец... Как вы мне нравитесь, если бы вы знали...

- Да что вы? - как-то слабо попытался оторвать ее руки от своей шеи Алексей. Но Лариса проявила такую физическую силу, какой он от нее никак не ожидал. Их губы уже слились в долгом поцелуе. Что ему было делать? Толкать, что ли?

- В час добрый, - послышался сзади тихий голос Инны. - В час вам добрый...

- Он... - быстро отскочила Лариса. - Понимаешь, мы курили, а он...

- Мерзавец! - крикнула Инна и бросилась в прихожую одеваться. - Ты просто подонок!

Алексей попытался прийти в себя, встряхнул своей седой головой.

- Инночка, да погоди же ты, - пробормотал он, с ненавистью глядя на Ларису. - Я же не хотел сюда идти, я предупреждал тебя... Ты же сама... А тут... творится черт знает что...

Тут он увидел в дверях и Аллу, с презрением глядящую на него.

- Инночка, не принимай все так близко к сердцу, сестричка, - ворковала Лариса. Все получилось именно так, как она задумала. Получился праздник, ох, получился... Нет, не так уж скучно жить на белом свете...

- Да будь ты проклята, потаскуха! - крикнула Инна, надевая дубленку. А ты... Ты... Забудь про меня навсегда!

Тут она вспомнила про жизнь, зарождающуюся в ней, и слезы брызнули у нее из глаз. Алексей похолодел от щемящей, пронзительной жалости и нежности к ней. Но все же он был довольно пьян, и движения его были скованы. Пока он пытался втиснуться в куртку, Инна уже выскочила за дверь.

Когда он уже почти догнал ее на улице, как назло около нее остановился частник, и она впрыгнула в машину.

"Наверняка она поедет к себе на улицу Удальцова", - подумал он, встал у обочины и принялся голосовать. Но никто в столь поздний час не хотел сажать к себе в машину явно подвыпившего мужчину крепкого сложения. Так он простоял около сорока минут. Хмель из головы почти выветрился, на душе стало пусто и мерзко, он почувствовал себя беспомощным и одиноким. Тут судьба сжалилась над ним, и около него остановилась светлая "Газель".

- На улицу Удальцова, - попросил он. - Не обижу, не беспокойтесь.

Здоровенный водила в лисьей шапке и кожанке ничуть и не беспокоился. Обидеть его было проблематично. В машине Алексей, разморенный теплом, даже слегка задремал. Да так сладко, что ему приснился сон... Гарнизон, пыль, ишаки... И сынок Митенька, бегущий к нему в голубенькой кепочке. Но что он такое кричит, совсем другие слова. "Мерзавец! Подонок! Будь ты проклят! Забудь про меня навсегда!" Алексей вздрогнул, хотел было закурить, но вспомнил, что забыл свои сигареты там, на Ларисиной кухне.

- Закурить у вас не найдется? - спросил он у водителя.

- Не курю, и вам не советую, - весело ответил водитель. - Вредно для здоровья.

- Спасибо за совет. Вот здесь, около этого дома остановите.

Заплатил он за проезд от Чертанова до улицы Удальцова в тройном размере. Водила с деланым равнодушием принял вознаграждение, даже не поблагодарив.

Потом он долго звонил в дверь Инны.

- Что вам нужно? - Наконец дверь открылась, и перед ним выросла высокая фигура отца Инны в пижаме.

- Инна дома? - откашливаясь, спросил Алексей.

- А как же? Конечно, дома. И вам пора домой, Алексей Николаевич.

- Мне нужно поговорить с ней.

- Она не хочет говорить с вами. Она знала, что вы приедете. И специально предупредила, чтобы мы вас не пускали. Конечно, вы можете войти силой. Я с вами не справлюсь.

Он смотрел на Алексея с таким презрением, что тот не смог выдержать этого пристального ясного взгляда. И ответить ничего не смог, так уж отец был похож на Инну, вернее - она на него. Алексей повернулся и зашагал вниз по лестнице.

"Не судьба мне быть счастливым", - подумал он.

Глава 10

- Зима, крестьянин торжествует! - провозгласил Евгений Петрович Шервуд, с наслаждением потягиваясь. Он только что вышел в ослепительно красном пуховике на крыльцо своего особняка и вдыхал в себя морозный мартовский воздух. - А мы с тобой, Варенька, хоть далеко и не крестьяне, но тоже будем торжествовать, не так ли? - Он обнял за талию свою новую подружку, высокую, длинноногую Вареньку, накинувшую на почти голое тело песцовую шубку.

Они стояли на крыльце особняка. В правой руке Гнедой держал бокал с апельсиновым соком, левой обнимал Вареньку.

- Славно, правда, солнышко мое? - обратился он к ней и поцеловал ее в румяную от мороза и сладкого сна щечку.

- Ты проведешь сегодня весь день со мной, дорогой? - зевая, спросила Варенька.

- Разумеется.

Он солгал. На сегодня он наметил важное мероприятие. Через полчаса он должен был ехать на встречу с одним любопытным человечком. Очень ему не хотелось, чтобы тот поганил своими прохорями его резиденцию. Шофер уже возился с "Мерседесом" Гнедого, хотя машина и так была в идеальном порядке. Но все случайности должны быть исключены, за такие дела Гнедой карал беспощадно.

Они с Варенькой зашли в теплый дом и сытно позавтракали.

- Машина готова, Евгений Петрович, - всунулась в комнату кудрявая голова шофера.

- Ну вот, - рассмеялся Гнедой, целуя Вареньку в губы. - Только успел позавтракать, этот террорист куда-то меня зовет. Никуда от них не денешься, от оглоедов этих...

Варенька надула пухлые губки, собираясь обидеться, но Гнедого уже и след простыл. Он пошел одеваться. А одеваться он любил красиво. Облачился в серую тройку, натянул шикарные бордовые сапожки, а сверху надел полушубок из чернобурки. Голову оставил непокрытой.

- Ну, как я тебе? - молодцевато подбоченился он, выходя к Варе.

- Ослепителен! - восхищенно воскликнула она.

- Скоро буду, не скучай и не горюй. Разлука, дорогая моя, любовь бережет, - изрек он и вышел.

Сел в серебристый "Мерседес-500", и лимузин аккуратно покатил по проселочной дороге. Выехал на Рублево-Успенское шоссе и на небольшой скорости направился в Москву. Гнедой не любил быстрой езды. "Какой русский не любит быстрой езды? - любил задавать он риторический вопрос. - А вот я не русский, моя мать наполовину француженка, наполовину турчанка, а отец на четверть немец, на четверть датчанин, на четверть португалец и лишь на четверть русский. И именно поэтому я люблю неторопливую езду. Куда спешить? На тот свет всегда успеем..."

- По столбовой летим с тобой стрелой, звенят бубенчики под дугой... приятным тенорком пропел он. Шофер угодливо подхихикнул. Затем Гнедой замолчал и задумался.

Мысль отомстить Кондратьеву не оставляла его. И Ферзь стал требовать, чтобы он помог тюменским браткам. Далее ждать было нельзя. И тут подвернулся случай. Ему позвонил Живоглот и сообщил, что из тюрьмы освободился некий Мойдодыр, беспощадный отморозок, отсидевший в последний раз восемь лет за убийство. Он когда-то чалился вместе с Живоглотом и обратился к нему, зная, что он ворочает крупными делами.

- Просится в бригаду, - сообщил Живоглот. - Не знаю, брать или нет. Человек, вообще-то, полезный. Стреляет хорошо. По сто третьей сидел, за убийство. Может пригодиться, мое мнение...

- Это еще надо проверить, полезный он или нет, - произнес Гнедой, и тут же мгновенная мысль пришла ему в голову.

Они с Живоглотом затеяли ограбление склада фирмы "Гермес", помня пословицу, что ковать железо надо, пока горячо. Нельзя было дать Кондратьеву опомниться от первого ограбления, исчезновения Дмитриева и наезда. Только авторитет Черного мешал сделать это. И вдруг на днях позвонил Ферзь и как бы между прочим сообщил, что над Черным нависла серьезная статья 93 "прим" и, желая избежать крупных неприятностей, тот исчез в неизвестном направлении, а по сообщениям из верных источников, по поддельным документам покинул пределы России и выехал в Грецию. Больше расправе с Кондратьевым никто не мешал. И Гнедой решил действовать незамедлительно... Лычкин приготовил дубликаты ключей от склада. Ограбление было намечено в ночь на девятое марта. "А что, если на следующий день после ограбления этого Кондратьева того?.. - подумал Гнедой. - Одно к одному. Кстати, это даже гуманно - он и расстроиться не успеет, как уже в лучшем мире..." Гнедой обожал подобные эффекты, но опять же без ненужного риска. Так, две недели назад он придрался к какой-то мелочи и без сожаления отдал надоевшую ему Люську на потеху братве. Изнасилованная десятком мужиков, она на другое утро повесилась в лесу неподалеку от особняка Гнедого.

Гнедой устроил ей пышные похороны и изображал на них себя несчастным, обезумевшим от горя человеком. Даже головорезы, изнасиловавшие Люську, поражались его цинизму. А сразу после похорон к нему доставили длинноногую Варю. И он трахал ее во всех позах перед утопающим в цветах портретом Люськи в траурной рамке. А в перерывах пил виски за помин ее души.

- Как звать-то твоего убивца? - спросил он Живоглота.

- Дырявин его фамилия. Погоняло - Мойдодыр.

- Глупое какое-то погоняло, - не одобрил кликуху Гнедой. - Не нравится мне оно.

- Это со школы еще, - усмехнулся Живоглот. - Он сам мне в зоне рассказывал - воняло от него очень в школе, никто рядом находиться не мог. Вот и дали ему кликуху Мойдодыр, чтобы, значит, мылся чаще. А при первой ходке к нему это погоняло и прилипло.

Вот как раз для встречи с Мойдодыром Гнедой и ехал в Крылатское на квартиру к Живоглоту.

Окруженный телохранителями, Гнедой гордо шествовал в своем чернобуром полушубке на удивление испуганным обитателям дома. Они видывали всяких людей с тех пор, как тут поселился Живоглот, но такого экземпляра еще не было, так как Гнедой ни разу не удостаивал своим посещением Живоглота.

- Хорошо живешь, аккуратно, - похвалил жилище Живоглота Гнедой. - Куда пройти?

- Сюда, пожалуйста, - показывал дорогу Живоглот. - Тесно, наверное, у меня после твоих-то хором?

- Ничего, не тушуйся, и у тебя такие будут. Поживи только с мое, если не ухлопают. А пока тебе, на мой взгляд, и тут славно живется. Мне, например, нравится... Чисто, аккуратно, чувствуется женская рука. Это что, гостиная твоя? - спросил он, входя в комнату.

- Да, садись, пожалуйста. Вот в это кресло. Выпьешь что-нибудь?

- Чайку с лимоном. И давай своего Мойдодыра поскорее. А то меня Варенька ждет, она такая ревнивая, даже к Люське покойной ревнует, а уж к живым... - расхохотался он.

Живоглот почему-то вздрогнул и побледнел. Гнедой заметил это и усмехнулся уголком рта.

- Сначала чай или Мойдодыра? - уточнил Живоглот.

- Пожалуй, сначала я схожу пописаю, - решил Гнедой. - А чай и Мойдодыра давай одновременно. У тебя что, кипятка нет? Мог бы и заранее вскипятить, зная, что кореш приезжает. Эх, никакой галантности нет, уважения к старшим, - вздохнул он.

Гнедой сходил в туалет и вышел оттуда, застегивая ширинку на ходу. Заметил, что из одной комнаты высунулась стриженая голова.

- Эй, Мойдодыр! - крикнул Гнедой. - Чего хоронишься? Иди сюда.

Навстречу ему вышел кряжистый, по тюремному стриженый человек лет тридцати семи в жеваном свитерке и облезлых джинсах. От него ощутимо пахло чем-то скверным. Гнедой слегка поморщился. Действительно, Мойдодыр...

Телохранители курили на кухне, Живоглот заваривал чай, а Гнедой по-хозяйски пригласил Мойдодыра в гостиную.

- По какой чалился? - спросил он Мойдодыра без предисловий.

- Сто третья.

- Кого пришил?

- Фраера одного.

- Цель?

- Нажива, - усмехнулся Мойдодыр.

- Парень ты, я вижу, веселый, - покачал головой Гнедой. - Это хорошо. И то, что любишь наживу, тоже хорошо. Но главное другое - скажи мне вот что, Мойдодыр. Ты меня знаешь?

- Нет.

- Ты меня когда-нибудь видел?

- Никогда.

- Хорошо. Вот это хорошо. Ты никогда меня не видел. Понятия не имеешь, кто я такой. Это как дважды два. А фраера одного срубить сумеешь с нескольких шагов из волыны?

- Без вопросов.

- Сделаешь, получишь хорошую работу. Заживешь, как белый человек. У тебя имущество есть? Накопления?

Мойдодыр покачал круглой остриженной головой.

- Будут. Хата будет, вот такая же, как у Николая Андреевича. Тачка будет, баксы будут... Все у тебя, Мойдодыр, будет. Только сделай все по уму. Парень ты башковитый, я это чувствую. Нравишься ты мне. А если мне чувак понравился с первого взгляда, я ошибаюсь редко. Был, правда, случай, - тяжело вздохнул он. - Так я же и расплачивался бессонной ночью. Сам посуди, разве заснешь, когда человека, которого считал братом, которому доверял, на твоих же глазах сожгли заживо. Такая для меня это была травма, ты не представляешь. Я такой нервный... Но это все лирические отступления. А детали дела обговоришь с Николаем Андреевичем и еще с одним чувачком. Он не из блатных, но умный шибко и зуб имеет на клиента. Работать будет и за интерес, и за личные, так сказать, приоритеты. Слушай обоих внимательно. Ну! - закричал он. - Где чай с лимоном?

- Лимонов, оказывается, нет дома, - суетился Живоглот. - Я уже послал в магазин. Может быть, пока с вареньицем? Вишневое, мамаша готовила...

- А ну тебя с твоим чаем, дома попью, - притворно рассердился Гнедой. - У меня и лимоны, и вареньице есть, и вишневое, и земляничное, и инжировое, и фейхуяки, с сахаром провернутые, короче, все сласти рода человеческого. Мамаши вот только нет, скопытилась лет несколько назад, царство ей небесное. Ты знаешь, Мойдодыр, моя матушка была наполовину француженка, наполовину турчанка. Ее звали Шехерезада, - изобразил он на холеном лице вселенскую грусть. - Фантастической красоты была женщина. В ее лице было нечто неземное. Но я больше похож на отца Петра Адольфовича. Талантливейший был человек, полиглот, музыкант, душа общества, помню, он читал мне стихи Ницше на великолепном немецком языке. Ты не читал Ницше, а, Мойдодыр?

- А?! - гаркнул Мойдодыр, ничего не поняв из речи Гнедого.

- Х... на! - не моргнув глазом парировал Гнедой.

Живоглот не удержался и начал бешено ржать. Слезы текли у него из глаз, он весь трясся и приседал на пол. Гнедой же даже не улыбнулся, ни один мускул не дрогнул на его лице, он продолжал строго смотреть на Мойдодыра.

- Ладно, с вами хорошо, но без вас куда лучше, - мрачно произнес он. Пошли отсюда, хлопцы. Тут, я вижу, о литературе не поговоришь. Дома, правда, тоже особенно не поговоришь, Варенька читает только порнографические журналы, зато ее можно хорошенько трахнуть, а это ничуть не хуже интеллектуальных бесед. Ты, Живоглот, кстати, доставь Мойдодыру какую-нибудь телочку, пусть разрядится. А вот квасить перед делом не следует. Все. Детали обсудите сами. Лычкина пригласи, пусть он его проконсультирует, - шепнул он на ухо Живоглоту. - И пусть замажется покруче, так, чтобы ему вовек не отмыться. Он организатор, Мойдодыр исполнитель. А нас с тобой нет. Пока, корифеи! Удачи вам! Эй, Мойдодыр, ты меня знаешь?! - крикнул он с порога.

- Никогда не видел.

- А его? - указал он на Живоглота.

- Чалились когда-то вместе. А после освобождения не видел.

- Молодец! Так держать! Доживешь до старости!

Выйдя на улицу, он глубоко вдохнул в себя морозный воздух, а потом смачно сплюнул. Сел в машину и скомандовал:

- Домой!

Глава 11

- Вот его подъезд, вот его тачка, - указал Лычкин Мойдодыру на подъезд девятиэтажного панельного дома и бежевую "шестерку", припаркованную около него. Угнанная накануне зеленая "Нива", в которой они сидели, стояла задом к "шестерке" метрах в десяти. Это было очень удобное место для обзора, их же самих вполне могло быть не видно, если хорошенько пригнуться. - Так что действуй. Удачи тебе!

Мойдодыр молча вылез из машины, поежился от утреннего холода. Шел шестой час утра, и было еще совершенно темно.

Мойдодыр медленно подошел к "шестерке", вытащил из кармана куртки шило и проткнул переднее колесо. Так же медленно и спокойно вернулся обратно и сел в "Ниву". Сладко зевнул.

Сидели молча. Разговаривать друг с другом им было не о чем. Лычкин курил, чтобы в салоне машины не пахло ядреным запахом, источаемым Мойдодыром. Сколько ни работал над ним Живоглот, но запах этот уничтожить было невозможно. Вообще, от Мойдодыра исходила какая-то неприятная аура, и Михаилу в его обществе было очень скверно. Он привык общаться с братками и со многими нашел общий язык. Этот же был какой-то молчаливый, зловещий, и что у него на уме, понять совершенно невозможно. Да и хрен с ним. Вообще-то, дела шли как нельзя лучше.

Несколько часов назад склад фирмы "Гермес" был ограблен подчистую. Операция, тщательно подготовленная Михаилом, прошла настолько удачно, что Живоглот не удержался и горячо поблагодарил его, что было ему совершенно не свойственно. За успешные операции по ограблению склада и убийству Кондратьева Михаилу было обещано место управляющего казино, в самом ближайшем будущем открывающегося в престижном месте. Раньше в этом помещении был спортивный магазин. Братва арендовала помещение, сделала там шикарный ремонт, и на днях должно было открыться казино. Михаил знал, какие деньги теперь потекут в его карман. От предвкушения больших денег у него кружилась голова. Этот Мойдодыр профессионал, он ухлопает Кондратьева, и они уедут. И все... И он управляющий... Он и так не беден, на полученные деньги он может купить и неплохую иномарку и небольшую, но приличную квартиру, но он пока этого не делает, зачем рисоваться? Разве он какой-нибудь фраер? Надо сделать капитал, раскрутиться, а потом уже пожить на всю катушку. Ему только двадцать три... Нет, даже покойный отец в такие годы не мог и мечтать о подобных деньгах... Вот что значит попасть в струю...

От этих мыслей на душе у Лычкина становилось весело, и он словно бы не замечал мерзкого присутствия в машине Мойдодыра.

Скоро Кондратьев должен выйти. Лычкин знал, что рано утром прибывает клиент из Нижнего Новгорода и Алексей поедет на встречу с ним. Вот-вот, с минуты на минуту... Ну... Где же он?

Михаил почувствовал, как яростно забилось его сердце. На какое-то мгновение ему стало страшно, но он представил себе лицо Кондратьева, и ненависть переборола страх. Больше всего он не любил, когда его недооценивали, когда держали за "шестерку". А Алексей, его друг Фролов и Олег Никифоров именно таковым его и считали - толковым, шустрым исполнителем, ни на что большее не способным. К Алексею же у него были особые претензии, но он стыдился признаться в них самому себе...

- Вот он, - шепнул Мойдодыру Михаил. - Пригнись быстро!

Да, это был он, Алексей Кондратьев. Твердой уверенной походкой он вышел из подъезда и направился к своей машине. Мойдодыр насторожился, но из машины вылезать пока не стал.

Все было ему на руку. И выпавший накануне снег, из-за которого невозможно было отъехать от подъезда. Сейчас он начнет чистить снег, потом заменит колесо... Есть варианты...

Так и произошло, Алексей вытащил лопату из багажника и расчистил себе путь. Михаил наблюдал за ним, пригнувшись, глядя снизу в зеркало заднего вида. Так, заметил спущенное колесо, выругался и принялся вытаскивать из багажника домкрат.

- Я пошел, - шепнул Мойдодыр и стал вылезать из машины. - Самый удобный момент - он меняет колесо.

- Стой! - схватил его за рукав Лычкин.

- Ах ты, мать твою, - выругался Мойдодыр. - Развели тут... Ни днем, ни ночью...

Из подъезда вышел какой-то кряжистый человек в ушанке и тулупе. На поводке он вел немецкую овчарку. Поздоровался с Алексеем, и тот, меняя колесо, стал оживленно ему что-то объяснять, видимо, о своем проколотом колесе.

- Да уебется он когда-нибудь? - не выдержал напряжения Лычкин. Неужели из-за какого-то недоумка с собакой, которой надо справить нужду, может сорваться такое дело?!

Мойдодыр молчал. Сжимал в правой руке "ПМ" с глушителем.

Все... Мужик в тулупе прошествовал мимо машины и пошел гулять в лесок на противоположной стороне дороги. Мойдодыр бесшумно вылез из машины и медленно направился к Алексею. Но тот успел уже заменить колесо и уложить его в багажник. Полез за насосом, видимо, желая подкачать колесо. Мойдодыр уже находился метрах в пяти от него.

"Ну, давай, давай, стреляй", - шептал Михаил, весь сжавшись в комок. И от страха даже прикрыл глаза. И чуть было не проглядел самого интересного... Взял себя в руки и открыл глаза.

Алексей каким-то шестым чувством ощутил опасность, исходящую сзади, и резко обернулся. Увидел дуло пистолета, направленное на него, и сделал первое, что пришло в голову, - швырнул ножной насос в лицо убийце. И швырнул удачно - Мойдодыр попытался увернуться, и насос попал ему в висок. Он попятился, потерял равновесие и упал навзничь. Ударился затылком о заледенелую мостовую и потерял сознание. А Михаил чуть тоже не потерял от досады сознание... Сидел, пригнувшись, в машине, кусал пальцы и понятия не имел, что ему теперь делать. Перед глазами встало круглое лицо Живоглота... Что теперь будет? Что будет?

А Алексей спокойно подошел к киллеру и пощупал у него пульс. "Живой, подлюка", - подумал он. Стал обыскивать содержимое его карманов.

"Дырявин Александр Лукич, был осужден по статье сто третьей УК РСФСР. Освобожден 30 января 1992 года", - прочитал он справку об освобождении.

- Вот тебе и Дырявин, - прошептал он, кладя справку во внутренний карман пиджака. - Кто же это тебе меня заказал, а, Дырявин? - глядел он в неподвижное лицо киллера.

Поднял с земли пистолет и тоже положил к себе в карман куртки. Своего "ТТ" при нем не было, он держал его в сейфе на работе, хоть Сергей и советовал ему после того наезда носить оружие с собой. Насос положил в багажник, сел в машину, развернулся и рванул ее с места. Проехал мимо зеленой "Нивы". Обратил внимание, что за рулем никого не было. На всякий случай запомнил номер машины. Возраст Инны, его собственный год рождения и буквы, символизирующие московский метрополитен. Так лучше запомнится...

В это время ошалевший от страха Лычкин пригнулся так низко, что чуть не сломал себе шею. "Эх, Мойдодыр, Мойдодыр", - шептал он, качая головой...

Алексей же остановился около телефона-автомата и набрал номер "Скорой".

- Алло, здравствуйте. Тут на улице Варги дом двадцать лежит мужчина лет сорока на вид. С ним что-то произошло, по-моему, ударился затылком об лед. Спасибо.

"Ничего, - подумал он. - Заберут тебя, родненького, в больницу, а там мы тебя навестим и выведаем, кто это меня заказал, поглядим, кому я перешел дорогу..."

А Михаил сидел в угнанной "Ниве" и лихорадочно соображал, что ему в такой ситуации делать. Тащить Мойдодыра с места происшествия было совершенно нереально, кто-нибудь мог заметить. Да и нужно ли это вообще? Оставлять же его на месте тоже нельзя. Наверняка, Кондратьев успел куда-то позвонить, либо в милицию, либо в "Скорую"... Да, а если его заберут, потянется ниточка... Уж к нему то, во всяком случае... А если его начнут бить в ментовке, выдержит ли он, не выдаст ли Живоглота и братков? А потом? Страшно подумать, что его ждет потом... И это вместо казино, вместо крутых денег... Что же делать, что делать?

От внезапно пришедшей мысли ему только сначала стало жутко. А потом он понял, что это единственный в данной ситуации выход. Единственный выход... И как он ни страшен, по сравнению с другим вариантом это пустяки...

И все надо сделать очень быстро. И как хорошо, что еще совсем темно...

Он вышел из машины и направился к киллеру. Увидел кровь на снегу и брезгливо поморщился. "А может быть, он уже того... сам..." - с надеждой подумал он, но тут же с досадой понял, что Мойдодыр дышит. Уже ни о чем не думая, совершенно машинально он присел рядом с ним, огляделся по сторонам. "Если кто пройдет, то я просто оказываю помощь потерявшему сознание человеку, просто увидел человека на земле и помогаю ему", - лихорадочно думал он. А правая рука тянулась к приоткрытому смрадному рту Мойдодыра. Затем он резким движением закрыл Мойдодыру рот, а пальцами левой руки зажал ему сопящие ноздри. Лежащий несколько раз дернулся, но Михаил давил все сильнее и сильнее. "Господи, пронеси, только бы никто не проходил мимо. Ну... ну, дай бог, чтобы никого не было... Спите, спите мирным сном, дорогие мои москвичи, завтракайте, одевайтесь, трахайтесь, пейте кофе, какао, молоко, шампанское, только не проходите здесь... Он не должен жить, не должен..."

Мойдодыр тем временем стал дергаться все сильнее и сильнее. У него даже приоткрылись глаза, и Михаил прочитал в них удивление и немой укор. Ему стало страшно, и от этого он еще крепче зажимал киллеру рот. Наконец, тот дернулся в последний раз и обмяк... Михаил понял, что все кончено. Весь в холодном поту, он приподнялся и еще раз поглядел на Мойдодыра. И зашагал к машине, оглянувшись по сторонам. И с досадой увидел человека с овчаркой, приближающегося к подъезду. "Он видел, он все видел, проклятый мудак..." вертелось у него в голове. Он не знал, что Павел Егорович, обладатель немецкой овчарки, страдает сильной близорукостью и ему будут на руку его показания.

Делать было нечего, он, чертыхаясь, выжал сцепление и тронул машину с места. За поворотом чуть не сбил какого-то ханыгу. "И днем и ночью шляются, алкашня проклятая... - прошипел он. - Не дай бог, этот еще что-то заметил... Хотя, ладно, он-то пьяный..." Какие-то потусторонние силы подсказывали ему, что он должен делать дальше. Он проехал несколько кварталов, где оставил свою "девятку". Перед тем, как пересесть в нее, он зашел в телефон-автомат и набрал 02.

- Алло, милиция? Звонит прохожий. Я только что стал невольным свидетелем драки между двумя мужчинами около дома номер двадцать по улице Варги в Теплом Стане. Я слабый человек и побоялся вмешаться. Один из них ударил другого каким-то тяжелым предметом, тот упал навзничь, и первый начал его душить. А потом он сел на "шестерку", по-моему, бежевого цвета, хотя в темноте трудно разобрать цвет, и укатил. Но я запомнил номер машины... Вот он...

Произнеся номер машины Кондратьева, Михаил бросил трубку, не дожидаясь вопросов. Гордый собой и своей смекалкой, он сел в машину и, озираясь по сторонам, окольными путями поехал к Живоглоту.

... - На кой хер ты сюда приперся, мудак? - ругался полусонный Живоглот. - Телка у меня, понимаешь? Говорил же, звонить надо. Что у вас там стряслось? Что-то не так? - побледнел он, вспомнив ласковые глаза Гнедого и его чернобурый полушубок.

- Я не мог звонить с улицы, мало ли что, - сказал Лычкин. - А кое-что непредвиденное действительно стряслось...

Он разговаривал с Живоглотом довольно уверенно, потому что знал, он в этой ситуации поступил единственно верным способом. А в том, что Кондратьев остался жив, виноват только Мойдодыр, не сумевший выбрать нужный момент для выстрела.

- Что случилось, Коленька? - послышался из спальни нежный женский голосок.

- Спи, спи, - проворчал Живоглот. - Товарищ из Мелитополя прилетел. Дело у него ко мне срочное, насчет бройлерного цеха. Я скоро приду.

Лычкин прошел на кухню, сел на табуретку и стал подробно и спокойно рассказывать о произошедшем. Нервничал сам Живоглот, постоянно курил и пил холодную воду из банки. Порой перебивал рассказ Михаила площадной бранью.

- Эх, ночью так хорошо все прошло, и на тебе! Связался я на свою голову с этим Мойдодыром... Козел он, и все... Ну, дальше давай...

Когда Михаил поведал ему о смерти Мойдодыра, Живоглот внимательно поглядел ему в глаза и уважительно покачал головой.

- Растешь на глазах, парень, - процедил он. - Быть тебе большим человеком, если не загнешься где-нибудь на нарах... Впрочем, сделал ты все путем... Он точно сдох? - уточнил он.

- Уверен, - гордо произнес Лычкин.

- Ладненько. Надо звонить шефу. А ты иди туда, в спальню. Там бикса корячится, Яна ее зовут. Можешь ее трахнуть, если у тебя стоит после таких дел. Руки только сполосни, - усмехнулся он.

Михаил и сам давно уже хотел смыть с рук пот и кровь Мойдодыра. Он долго плескался в ванной, а потом разделся и зашел в спальню. Там на огромной кровати нежилась голая девица.

- Ты кто? - проворковала она. - А где Коленька? Коленьку хочу...

- Коля занят, он звонит в Мелитополь по вопросу о строительстве там бройлерного цеха. А меня он просил трахнуть тебя, чтобы мы оба не скучали...

- Это можно, - равнодушно зевнула девица. - На-ка, надень резинку.

Взяла с тумбочки презерватив и подала его Михаилу. Тот стал натягивать, удивляясь сам себе. Он был в полной силе, даже, наоборот, ощущал в себе что-то новое, могучее. Его после этой бессонной ночи тянуло на подвиги. Любые... И бикса стонала от наслаждения...

... - Молчи! - крикнул в трубку Гнедой. - Скоренько ко мне. У нас телефоны могут прослушиваться, вернее, у меня, а не у тебя, - уточнил он. А дела, видно, вы замесили крутые, господа хорошие... Поглядим, что из всего этого получится...

- Все, сворачивайте бодягу! - открыл ногой дверь спальни Живоглот и увидел там яростные фрикции и услышал стоны наслаждения. - Кончай быстрее, одевайтесь и дуйте отсюда. Хочешь, вези ее к себе. А я должен ехать по делу. Срочно вызвали в торговое представительство Украины в Москве. Даю пять минут для окончания и сборов. Все по-солдатски...

Через пятнадцать минут "девятка" Михаила увезла распаренную биксу Яну в Ясенево, а "БМВ" Живоглота понесся в сторону Кольцевой дороги, затем по Рублевскому шоссе.

- Все те же лица, те же нравы, - проворчал невыспавшийся Гнедой, увидев на пороге своего особняка бледного взволнованного Живоглота. Заходи, сейчас нам Варенька кофеечку сварит. Варенька! - елейным голоском проворковал он. - Свари нам с Николаем Андреевичем крепенького кофеечку.

Они сели в огромной гостиной, и полуобнаженная Варенька внесла на подносе кофе и булочки. Когда она вышла, толстые пальцы Живоглота потянулись к аппетитной булочке.

- Потом жрать будешь, - властным жестом остановил его Гнедой. Излагай...

Так, - вздохнул он, когда Живоглот закончил. - Теперь можешь полакомиться булочкой, хавай, хавай, дружище... А я пока скажу тебе вот что. Ты просто драный козел, понял меня? - привстал он в места. - Ты шпана уличная, мелкий блатарь, шалашовка... Мойдодыр твой получил вполне достойный гонорар за свою оборотистость... А какого гонорара заслуживаешь ты, вот в чем вопрос, господин Николай Андреевич Глотов?

Живоглот успел отхватить огромный кусок булочки и так и застыл с набитым ртом, не в состоянии ни прожевать, ни проглотить. Гнедой вполне мог пристрелить его тут же, на месте...

- Такой спектакль сорвали, паскуды, - сокрушался Гнедой. - Ты жуй свою мягкую булочку, жуй... Не стану я тебя мочить, себе дороже, не боись, до суда доживешь... Не до Страшного, я имею в виду, а до российского... Ты где находишься?! - вдруг истошным голосом завопил он, вскакивая с места. В дверях показались стриженые головы его головорезов, готовых к действию. Гнедой дал им едва заметный знак, что все в порядке.

Живоглот сделал отчаянное горловое движение и заглотнул огромный кусок булки. Подавился и яростно закашлялся. Гнедой с презрением смотрел на него, ожидая, когда эти пароксизмы закончатся.

- Все, Николай Андреевич? - вежливо осведомился он. - Подкрепились? Теперь разрешите продолжать? Ты где, падло, находишься, я тебя спрашиваю?

- У вас дома, - говорил весь красный Живоглот, переходя от страха на "вы".

- Ты находишься в открытом пространстве, - поправил его Гнедой. - Ты находишься в подвешенном состоянии между небом и землей. Ты находишься в постоянной борьбе всего сущего. И еще ты находишься в обществе... Ты продукт общества и мельчайшая, вот такусенькая его частица. - Гнедой, презрительно сморщившись, показал пальцами, насколько мелка эта частица. Ты некая молекула, Николай Андреевич. Но... от твоей ошибки могут пострадать другие частицы, другие молекулы. Ведь постоянно происходит борьба противоположностей. Впрочем, тебе ничего не понять, ты двоечник, Живоглот, явный двоечник и симулянт. А я учился в четырех институтах - на актерском факультете ГИТИСа, фрунзенском Инязе, филфаке Грозненского пединститута и где-то еще, не помню где. Но ни одного из них не закончил, гнали отовсюду за свободомыслие. Впрочем, все это пустое... Глотни кофе и сделай одолжение - линяй отсюда побыстрее. А Лычкин будет управляющим казино. Он все сделал правильно. Если только, разумеется, это твое Мойдодырище не оживет, - добавил он. - Ибо если оживет на радость легавым, тогда Лычкин не будет управляющим казино, а будет самым обычным и довольно омерзительным трупом. Держи меня в курсе событий. Слушай, - вдруг повеселел он. - А что получается? Получается, что наш закоренелый друг Кондратьев скоро станет зэком... Какая красота... Какой молодец этот твой Лычкин. Вот за него тебе спасибо, - похлопал он по плечу оторопевшего от этой перемены настроений у шефа Живоглота. - Кадры решают все. Кто сказал? - хитренько улыбнулся он.

- Ельцин? - попытался догадаться Живоглот.

- Какой Ельцин? - скривился Гнедой. - Какие у него могут быть кадры? Одно ворье.... Сталин сказал, великий вождь всех времен и народов. Деревня ты... Ступай. И выдай из общака Лычкину двадцать пять штук зеленых, пусть погуляет всласть, когда, разумеется, товар реализует. Заслужил парень, в папашу сообразительностью пошел... Вот ворюга был, и в каких сложных условиях работал... Нам с тобой теперь значительно проще. А Кондратьева этого мы за решеткой замочим, там это лучше получится, красивее, эффектнее..

Живоглот вышел на морозный воздух, сел в "БМВ" и только там, гоня машину на бешеной скорости по Рублево-Успенскому шоссе, облегченно вздохнул.

- Пронесло, слава богу, на этот раз, - пробормотал он.

Глава 12

А в это самое время Алексей Кондратьев подъезжал к складу. Около склада стояла прибывшая фура. Из нее выскочил насмерть перепуганный водитель.

- Алексей Николаевич, Алексей Николаевич, там... - лепетал он.

Алексей и сам увидел валявшихся на снегу двух сторожей. Лица их были в крови.

- Вот оно как, - прошептал он. - Вот оно как...

Он открыл своими ключами дверь склада и остолбенел. Склад был совершенно пустым. Ничего... Абсолютно ничего.

Тут подбежал представитель нижегородской фирмы. Он также остановился как вкопанный, глядя на страшную картину.

Алексей дрожащими пальцами набрал номер милиции. Сообщил, что ограблен склад и двое сторожей убиты. Затем позвонил в Фонд и домой к Сергею.

- Да, основательно взялись за нас, - только и сумел сказать Сергей. Он был совершенно подавлен. О нападении на него Алексей даже не успел рассказать. Сергей сказал, что сейчас подъедет, и положил трубку.

Оперативная группа приехала быстро. Из машины вышел коренастый мужчина в дубленке и ондатровой шапке. Широкое лицо было румяным от мороза.

- Инспектор уголовного розыска капитан Гусев, - представился он.

- Я директор фирмы "Гермес" Кондратьев, - отрекомендовался Алексей.

- Ну, рассказывайте по порядку, что у вас произошло.

Алексей стал рассказывать, говорил путано, постоянно сбиваясь от волнения. Тут к Гусеву подошел один из оперативников и начал что-то яростно шептать ему на ухо, указывая на стоящую рядом кондратьевскую машину. Гусев оглянулся на машину и подозрительно поглядел в глаза Кондратьеву.

- Это ваша машина? - спросил он.

- Моя, а что? Дайте, я вам дальше расскажу.

- Успеется, - процедил сквозь зубы Гусев. - С этим успеется... А пока вы позвольте осмотреть вашу машину. И багажничек откройте, пожалуйста...

Этого Алексей никак не ожидал. Он оторопел. Ведь в машине лежал "ПМ" киллера, а в кармане пиджака справка об его освобождении. И насос со следами крови...

- Я еще вам забыл рассказать одну важную вещь, - произнес хриплым голосом Алексей. - Сегодня утром около шести часов на меня было совершено покушение...

Но Гусев не слушал. Он быстро шагал к машине. Полез в салон и вытащил оттуда пистолет. Отдал его стоящему поодаль эксперту.

- Это и есть пистолет киллера. Я звонил в "Скорую". Вот еще...

- Стоять на месте! - скомандовал Гусев. - Руки на машину!

Алексей молча выполнил приказание. Гусев обыскал его, вытащил из кармана справку Дырявина об освобождении, а затем полез в багажник. И извлек оттуда насос, на котором были видны следы запекшейся крови.

- Вы арестованы, гражданин Кондратьев, - тихо произнес Гусев. - Прошу в нашу машину. И без фокусов.. Не советую...

- Да за что? - недоумевал Алексей. - Я же вам до сих пор ничего не рассказал. Вы меня послушайте...

- Расскажете на Петровке, Кондратьев. Садитесь в машину!

И на его запястьях звонко щелкнули наручники. Представитель фирмы и шофер, открыв рты, глядели на происходившее.

- А нам-то что теперь делать, Алексей Николаевич? - жалобным голосом спросил представитель.

Алексей только пожал плечами.

- Скоро все выяснится! - крикнул он из машины. - А тогда и разберемся..

- Но мы же перевели вам деньги...

И машина тронулась с места. Только она скрылась за углом, как к складу подъехала "Ауди" Фролова.

- Что произошло? - тяжело выбирался из машины Сергей, подавленный случившимся. - Где Кондратьев?

- Арестован, - пролепетал представитель. - А склад пуст... И что теперь будет с нашими деньгами?

- Куда его повезли? - мрачно спросил Сергей.

- Вроде бы на Петровку, - ответил водитель фуры.

- Его задержал капитан Гусев из МУРа, - добавил представитель.

- На Петровку! - скомандовал своему водителю Сергей, снова с трудом залезая в машину. Помог сам себе засунуть туда протез, хлопнул дверцей, и машина рванула по утренней ноябрьской Москве в сторону Центра, оставив на территории склада обалдевших нижегородцев и двух представителей Фонда, приехавших с Сергеем...

...Ошалелый от происшедшего, Алексей уже не пытался ничего объяснять сидевшему на переднем сиденье инспектору Гусеву. Он понял, что произошло самое ужасное - этот окаянный киллер все-таки умер. Алексей знал случаи, когда люди погибали, упав и ударившись затылком. Но ведь он же звонил в "Скорую", а милицию на склад вызвал сам. И почему он не начал свой рассказ с покушения? Плохо, плохо все получилось. Звонок его в "Скорую" был анонимным, на насосе следы крови, в машине пистолет, в кармане пиджака справка этого человека об освобождении. Свидетелей нет, только толстый Пал Егорыч, выгуливавший собаку. Но он же ничего не видел, только то, что Алексей менял проколотое колесо. А ведь колесо, наверняка, проколол киллер. И если бы не Пал Егорыч, он бы застрелил его раньше. И вряд ли бы он тогда почувствовал опасность... Все было бы кончено. А так? Главное, он жив, и он еще поборется со всем этим кошмаром, навалившимся на него. Господи, как много всего для одного человека в неполных тридцать четыре! Афган, гибель Лены и Митеньки, потом эта история с лже-Пироговым и исчезнувшим без следа Дмитриевым, а тут в один день - покушение и ограбление. Вернее, в обратном порядке. И еще эта мерзкая история с Ларисой... И Инна, как она горда и принципиальна! Он звонил ей вчера раза четыре. Но она так и не захотела говорить с ним.

Алексей знал от Инны, что у нее до него был мужчина, которого она очень любила. Он знал, что тот заставил ее сделать аборт, а потом, когда пришел мириться, она выгнала его. Но больше она ничего о нем не рассказывала. Он даже имени его не знал. Их отношения складывались так только настоящее и ничего о прошлом. О работе своей он ей тоже ничего не рассказывал. Приносил деньги, делал подарки, а о работе, о своих сослуживцах ничего. Такой же практики придерживался и Сергей Фролов. На вопросы жены он постоянно отвечал шутками. Алексей же просто отмалчивался на вопросы Инны, а сам ей в свою очередь никаких вопросов не задавал. И все же он оказался разговорчивее - о взрыве на душанбинском вокзале она знала, имена его погибших жены и сына знала. А он о ней просто ничего... А теперь ее нет. И никого нет. А его везут на Петровку. И из близких людей на свете остался один Сергей, Сергей Фролов. И он должен помочь, наверняка он уже подъехал к складу и спешит ему на помощь. Жаль только, что Алексей ничего не успел рассказать ему про покушение.

На протяжении всего пути два чувства боролись в Алексее, сменяя друг друга. То яростное желание драться за свою судьбу, то полная апатия и равнодушие к этой злосчастной судьбе, то и дело так страшно смеющейся ему в лицо.

Когда приехали на Петровку, инспектор Гусев провел первый допрос.

- Вы не смотрите на меня так, товарищ капитан, - с горечью произнес Кондратьев. - Я тоже капитан по воинскому званию, танкист, воевал в Афганистане, имею ранения и правительственные награды. Несколько месяцев назад у меня при взрыве на душанбинском вокзале погибли жена и шестилетний сын. Пытался вот заниматься бизнесом, мы получали товары из Китая и продавали их оптом. Зря, конечно, я впрягся в это дело, но жить как-то надо...

Гусев внимательно смотрел на совершенно седого Кондратьева с изможденным серым лицом, своего ровесника, которому не было и тридцати четырех лет, и круглое его лицо постепенно светлело. Он хотел верить ему, но факты... Суровые факты против него...

- Вы не волнуйтесь, Алексей Николаевич. Будут опрошены свидетели. Все происходило утром, в рабочий день, и наверняка многие ваши соседи из окон видели произошедшее. Так что разберемся... А теперь давайте все по порядку. Прокурору я звонил, он дал санкцию на ваше временное задержание. А дальше будет видно, что делать. Обвинение против вас, к сожалению, довольно серьезное. Тот человек скончался на месте, еще до прибытия "Скорой".

- Так я и знал, - вздохнул Кондратьев. - Ударился головой и...

- Эксперт установил на месте, что смерть произошла не от удара, а от удушения.

- Но я не душил его! - привстал с места Алексей. - Уверяю вас, не душил! Насос я в него бросил, от этого не отказываюсь, бросил в тот момент, когда он наставил на меня тот самый "ПМ". Что мне оставалось делать? Насос попал в висок, он поскользнулся и ударился затылком об лед. Но он дышал, я сам проверял. И тут же позвонил в "Скорую"...

- Не сходится что-то, - покачал головой Гусев, продолжая составлять протокол.

Записав его показания, Гусев нажал кнопку звонка.

- Пока, Алексей Николаевич, вам придется отправиться в камеру, тяжело вздохнув, сказал он. - Ничего не поделаешь, таковы законы. А обвинение против вас очень серьезное.

Кондратьев не ответил. "Будь что будет", - с горечью подумал он.

В коридоре уже хромал туда-сюда Сергей Фролов. Он умудрился прорваться в эти стены, заявив, что у него есть показания по делу.

- Держись, Леха, - яростным шепотом сказал он, когда Алексея дежурный вел по коридору. - Прорвемся, где наша не пропадала.

Алексей не ответил. Только попытался махнуть рукой.

- Руки назад! - приказал дежурный, и Алексей сник. Кивнул головой Сергею и пошел по коридору.

- Можно к вам? - спросил Гусева Фролов. - Имею сообщить кое-что по личности задержанного Кондратьева.

- Да знаю я все о его личности, - вздохнул Гусев. - Что вы еще можете добавить? Личность героическая, спору нет, но обстоятельства делают с людьми такие вещи, столько мы тут понасмотрелись...

- Не могут ничего с ним сделать обстоятельства, - нахмурился Фролов. Если не верить таким, как Кондратьев, верить нельзя никому.

- Проходите, - вяло пригласил Гусев. - Зачем только? Делом займется следователь из прокуратуры, а мое дело задержать подозреваемого и снять первый допрос. Все. Теперь мое дело ловить следующего. И с этим не заржавеет, суровые настали времена...

Когда Фролов узнал, что Алексей обвиняется в убийстве Дырявина, он побледнел от испуга за друга.

- Ну и какая же это статья? - спросил он.

- Статья сто третья, умышленное убийство. До десяти лет, Сергей Владимирович.

- Но есть же другая статья - превышение пределов необходимой обороны, - возразил Фролов. - Разве это не тот случай?

- Я не могу разглашать тайну следствия, я сказал только в общих чертах, и лишь из уважения к вашим боевым заслугам. Есть статья сто пятая. Убийство при превышении пределов необходимой обороны. Там до двух лет. Но тут имеются обстоятельства... Все, Сергей Владимирович, ваши показания по личности задержанного я записал. Более разговаривать с вами времени и права не имею. Ищите ему опытного адвоката, единственный совет, который могу вам дать.

И поникший духом Фролов заковылял по коридору к выходу...

... - Эге, нашего полку прибыло, - гаркнул золотозубый черноволосый крепыш лет тридцати, когда за Кондратьевым захлопнулась тяжелая дверь камеры. - Здорово, кореш!

- Здорово, - буркнул Алексей и пошел к свободной койке.

- Полялякаем, кореш, - предложил золотозубый.

- Не хочу, - Алексей лег на койку и отвернулся к стене. Он хотел проанализировать ситуацию, припомнить все в мельчайших деталях.

- А я хочу, - сурово настаивал золотозубый. - Тоска тут...

- Отвали, - рявкнул Алексей.

- Ты так со мной не базарь, - нахохлился золотозубый. - Ты чего гонишь, браток? Ты чего тянешь?

Он поднялся со своей койки и пошел на Алексея. Тот, не вставая с места, пнул его ногой под коленную чашечку. Золотозубый застонал, сморщился от боли, но тем не менее злобно сжал кулаки и встал в стойку. Но, увидев в глазах Алексея нечто страшное, вдруг осекся и поковылял обратно. Алексей же молча отвернулся к стене.

- Ну гляди, парень, - прошипел золотозубый. - Позже побазарим...

Алексей лежал лицом к стене и думал. До него доходило, что все это какая-то страшная подставка, чья-то умелая игра. Он прекрасно помнил, что Дырявин был жив, когда он отъехал от него. Значит, кто-то подошел к нему еще до приезда "Скорой". Подошел и придушил. А тогда совсем неподалеку была припаркована "Нива". Кажется, зеленого цвета. И номер он запомнил. Но забыл от волнения, надо вспомнить. Тогда за рулем никого не было, но водитель мог пригнуться, чтобы Алексей его не заметил. Так, какой же номер?

Он стал лихорадочно напрягать свою память... Последние цифры пятьдесят восемь, это точно. Он хорошо это запомнил, потому что пятьдесят восьмой это год его рождения. Но первые? Там тоже что-то было памятное... И буквы... Буквы какие-то характерные...

Однако ничего из этого не получилось. Он ворочался на жесткой койке и думал, думал. Голова горела словно в огне.

Насчет умелой игры он не ошибался. И эта страшная игра продолжалась...

- Да этот Лычкин просто клад какой-то! - восхищался Гнедой. - Все бы умели так соображать. До того умен, просто страшно... А мы, паразиты и нахлебники, будем продолжать пользоваться этим острым умом. Полагаю, Живоглот, пришла мне пора познакомиться с господином Лычкиным. Пусть будет у меня завтра к полудню. Вернее, привези его сам. Очень уж желательно мне поглядеть на умного человека не только в зеркало, а то мне порой хочется об это зеркало голову разбить, до того я на этом свете одинок... Жду!

Глава 13

- Проходите, проходите, дорогие гости! - широко улыбался Гнедой Живоглоту и обалдевшему от невиданной роскоши Лычкину. - Как я рад вас видеть, знали бы вы... Варенька, солнышко, поприветствуй нашего нового гостя.

Высокая, пышущая здоровьем Варенька вышла к гостям в настолько короткой юбочке, что Лычкин смутился и кашлянул. Он умел ценить женскую красоту.

- Он еще и стеснителен, наш дорогой гость, - рассмеялся Гнедой. - Он стесняется тебя, Варенька, он боится глядеть на тебя. И это неправильно, совершенно неправильно. Иди сюда, солнышко, пусть смотрит и завидует моему вкусу.

Она подошла и встала рядом с ним.

- Поцелуй нашего гостя, - приказал он. Она улыбнулась и чмокнула Михаила в щеку. Тот пунцово покраснел.

- А теперь ты ее поцелуй, обними и поцелуй, - сказал Гнедой. Михаил молча выполнил просьбу, стараясь, однако, не переходить грань. Он знал от Живоглота, что Гнедой обожает вздор и фарсовые ситуации, но знал также, что замочить человека для него все равно, что высморкаться.

- Правда, хороша у нее жопка, а, Михаил Гаврилович? - призвал оценить красоту своей дамы Гнедой.

- Правда, - ответил Михаил.

Гнедой заливисто расхохотался.

- За то я ее и люблю, честно говоря. Кто-то любит сиськи, кто-то губки, кто-то глазки. Для меня же главное в даме - это ляжки и жопа.

Он вдруг посерьезнел, сжал тонкие губы. Напряженно задумался о чем-то. Все замерли, ожидая, что он скажет. Думал он не меньше минуты.

- Так о чем я говорил? - очнулся он от забытья. - Склероз, понимаете, ранний склероз. Кстати, то же было у моего покойного батюшки Петра Адольфовича. И именно в моем возрасте.

Живоглот и Лычкин молчали.

- Вы говорили о жопе, Евгений Петрович, - осмелилась напомнить Варенька.

- Правда? - удивился Гнедой. - О жопе? Быть того не может! Как бы я посмел при даме?.. Впрочем, кто его знает, может быть, и говорил, от постоянного перенапряжения нервной системы еще и не то скажешь... Но об этом позже. Теперь мы поговорим о других аспектах бытия. Ты пока иди, дорогуша, и распорядись насчет хорошего ленча. С вином, икрой, холодными окороками и свежими фруктами. И лимоны не позабудь, - рассмеялся он. - А то наш Николай Андреевич не может купить себе лимонов. Это в корне неправильно, ибо в них витамин С, а он улучшает миропонимание и мироощущение. Вот наш покойный друг Мойдодыр наверняка в зоне недополучал витаминов, и каков результат?

Он пристально поглядел в глаза Лычкину. Тот умудрился выдержать этот страшный взгляд. Гнедой похлопал его по плечу.

- Я выражаю тебе свою признательность, Михаил, сын Гавриила, царство ему небесное. А я умею быть благодарным, будь уверен... А пока еще одно дело. Ты Петра Петровича Сидельникова знаешь?

- Конечно, знаю, он защищал отца.

- Хороший адвокат. Очень хороший. Настоящий профессионал. Умеет защитить, значит, сумеет и потопить. Он наш с тобой общий знакомый. Твое дело порекомендовать Петра Петровича Кондратьеву. Чтобы именно он защищал его. Сможешь? Тебе там еще верят?

- Кондратьев верит, Никифоров верит, кстати, он вечером вернулся из Китая, Фролов смотрит косо, - четко ответил Лычкин.

- Да? - нахмурился Гнедой. - Подозревает в чем-то?

- Нет. Просто недолюбливает.

- Вот сволочь-то. Что это он тебя недолюбливает, в толк не возьму? Впрочем, я сам его заочно недолюбливаю, не так давно он поставил меня в сложную ситуацию. Но с ним разберемся позднее. Пока на повестке дня Кондратьев. А его надо упрятать далеко и надолго. Навсегда, я полагаю. Ты согласен со мной, Михаил?

- Согласен.

- И правильно. Я сам не люблю таких пустоголовых солдафонов. Выдрючиваются своими боевыми заслугами, словно это мы с тобой их туда, в "горячие точки", посылали. Короче, задача такая - срочно поедешь к Никифорову и предложишь ему кандидатуру Петра Петровича Сидельникова. Но разыграешь все как по нотам, сострадание там всякое, участие, обеспокоенность за судьбу фирмы, а значит, и свою собственную. Он должен понимать, что не одно благородство движет тобой, а и личный интерес. Так будет убедительнее. Ведь если фирма накроется, все сотрудники останутся на улице. Он должен поверить, ты скажи открытым текстом, что Петр Петрович защищал твоего покойного несправедливо осужденного и умершего в результате следственного произвола батюшки. И хорошо защищал, добился минимального в той ситуации срока. И ведь это же все правда, чистейшая правда, вот что главное. А я прикрою тебя, будут еще звонки от компетентных людей. А то есть там статейка, сто пятая, там всего-то до двух лет. А учитывая боевые заслуги Кондратьева, могут быть и исправительные работы. А зачем нам это? Совершенно незачем. А Сидельников сделает все как надо. Братва на него никогда не жаловалась. В золоте купается, знаешь, какие у него гонорары? Ну, тут-то мы много не дадим, невелика пташка этот Кондратьев, и тем не менее... Он не откажется, ни к чему ему отказываться. Так что поработай еще мозгами и поторгуй своей честнейшей мордой. Нравишься ты мне, Михаил, ну нравишься, и все тут, - он снова хлопнул его по плечу. - А теперь подкрепитесь немного, и в путь!

В гостиную внесли угощение. Такого Михаил не видывал и в отцовском доме, хоть питались они более чем сытно. И сервировка - сплошное серебро, хрусталь. Две хорошенькие горничные накрывали на стол. А за ними Варенька внесла на подносе разнообразные напитки.

- Это так, для антуража, - предупредил Гнедой. - Пить потом будем, когда дело сделаем. А дел у тебя, Мишель, выше крыши. Тебе же еще в Рязань надо смотаться и продать товар со склада. Впрочем, все это приятные, отрадные хлопоты. Куда лучше, чем пересчитывать рваные рубли, хватит ли до очередной получки... За тебя! - провозгласил Гнедой, поднимая рюмку с виски. - А ты пригубь и не пей. Ты можешь, Живоглот, тебе не ехать... Сильно только не нажирайся, не люблю я этого!

Через полчаса Гнедой проводил гостей. А еще через двадцать минут ему доложили, что приехал адвокат Сидельников.

- Постарел, постарел, Петр Петрович, - качал головой Гнедой. Поседел-то как... Что, проблемы какие?

- У кого их нет, Евгений Петрович, - развел руками Сидельников, невзрачный мужчина лет пятидесяти в скромном костюме. - Жена вот приболела, с сердцем что-то.

- А на лечение денег нет? И одет как скромно, пиджачок отечественного производства, старенький, мятый, - сокрушался Гнедой. - Денежные проблемы? Или комплекс Гобсека? На чем передвигаешься по земле, на "Роллс-Ройс" еще не накопил при такой бережливости?

- "Жигули", седьмая модель, - пожал покатыми плечами Сидельников. Мне нравится...

- Да, скромность украшает человека. А ведь только за дело Ферзя, насколько мне известно, ты получил сто штук баксов.

- Чуть больше, Евгений Петрович, - улыбнулся Сидельников. - Андрей Валентинович очень щедрый и благодарный человек.

- Очень, очень благодарный, - согласился Гнедой. - Благородный и благодарный. Не то что я... Да у меня и денег таких нет, не того полета птица... Изволь закусить с дороги... Откушать, чего бог послал...

Они закусывали, пили коньяк и виски, потом Сидельников курил трубку, а некурящий Гнедой с наслаждением вдыхал ароматный дымок. Их неторопливую беседу прервал телефонный звонок.

- А, Мишель, ну как там? Так... Так... Отлично. Ну, ты у меня умница... Какой же ты у меня умница... Все бы так работали. Теперь немедленно в Рязань, а потом отдохнешь. Дадим тебе твой честно заработанный гонорар, и отдохнешь, как сам пожелаешь. Пока, удачи тебе...

Он положил трубку и внимательно поглядел в бездонные глаза Сидельникова.

- За работу, Петр Петрович. Они согласны, чтобы ты вел дело Кондратьева. Ты уже все обмозговал?

- А как же? Иначе и сам бы не взялся. Знаю, за что деньги получаю...

- Вот и получи аванс. И направляйся в офис фирмы "Гермес". Там тебе много не дадут, можешь работать почти бесплатно. Короче, наша задача - сто третья статья и червонец, минимум - лет семь... Даже так, пожалуй, червонца не надо, это перебор... Минимум семь, максимум восемь...

- По-моему, мне не надо повторять задание, Евгений Петрович, нахмурился честолюбивый Сидельников. - Я такого недоверия не заслужил.

- Гордый, до чего гордый и благородный ты человек, Петр Петрович, расхохотался Гнедой. - А за благородство надо платить. Пошли в закрома, ты святой человек, тебе можно...

Глава 14

Делом Кондратьева занялась городская прокуратура. Ему было предъявлено обвинение по статье сто третьей Уголовного кодекса - умышленное убийство. Дело стал вести опытный следователь Илья Романович Бурлак. Алексея перевели в "Матросскую тишину", и потянулась для него унылая, нелепая жизнь в душной зловонной камере, где ждали своей участи восемьдесят с лишним человек.

Он был внешне спокоен, замкнулся в себе, в обиду себя не давал, да и после нескольких небольших стычек его никто обижать и не пытался. В первую же ночь на Петровке Алексей сорвал зло на своем приблатненном золотозубом соседе, любителе поговорить, не понявшем, с кем он имеет дело, и решившем ночью выяснить с ним отношения. Сокамерники чувствовали, что с этим суровым седым человеком лучше не связываться, что он вполне может постоять за себя и достаточно опасен. Порой ему приходилось защищать от блатных молодых, случайно попавших в этот кромешный ад людей.

Адвокат Петр Петрович Сидельников наведался к нему еще на Петровку. В принципе, этот внешне скромный, предельно деловой человек понравился Алексею. Говорил он мало, вопросы задавал только по существу. Он сразу сказал, что полностью отвести обвинение в убийстве вряд ли удастся, но отвечать за него он должен не по сто третьей, а по сто пятой статье - за превышение пределов необходимой обороны. Дырявин пытался его убить, и Кондратьев, защищаясь, сам того не желая, убил его.

Бурлак же в это время вел активную работу со свидетелями. А нашел он их немало. И свидетельствовали они не в пользу обвиняемого.

Толстый Пал Егорыч показал, что разговаривал с Кондратьевым, когда тот менял колесо. Когда же он возвращался с собакой домой, он увидел странную сцену - Кондратьев душил какого-то лежавшего на земле человека. А потом сел в машину и уехал. А он, хоть и был с овчаркой, вмешаться побоялся и нырнул в подъезд. Примерно то же показала и старуха Жилкина, жившая в том же подъезде на пятом этаже.

- Усе, усе видела, святой истинный крест, усе видела, - божилась она перед здоровенным черноволосым Бурлаком. - Я встаю рано, делать мне нечего, одинокая я, и гляжу себе в окно. Так вот... Вышел этот самый квартирант из подъезда, стал менять колесо. Тут наш Пал Егорыч со своим кабыздохом вышел. Он кажное утро выходит. Я вообще-то в ЖЭК на него жаловалась, поганый он, кабыздох его... Облаял меня как-то... А я ему - нет такого порядка, чтобы честных гуляющих граждан каждая тварь...

- Об этом, если можно, в другой раз, - мрачно попросил Бурлак.

- О чем-то они, значит, с Егорычем балакали, - продолжала свое повествование старушка. - А потом откуда ни возьмись мужик. Он спиной стоял к окну, и чего он там делал, не знаю. Но своими глазами видела, как квартирант ему в харю машинный насос запузырил. Тот на спину и грабанулся. Квартирант над ним нагнулся и чегой-то там с ним химичить стал. Тут, вижу, как раз снова Пал Егорыч появился... А потом я на кухню побежала, там у меня молоко на плите закипало. Ну, выключила я молоко, и снова к окну. И святой истинный крест, видела, как тот ему рот рукой прикрыл, и вроде бы как душит... И все. Потом встал, на ахтонобиль свой сел и... будь здоров. А потом уже "Скорая" приехала и милицейская машина тут же...

- На какую машину сел этот человек?

- А я разбираюсь, на какую, чо я в этом маракую? На легковую, понятно, не на грузовик же. Да и темно же было...

- Как душит, вы видели с пятого этажа, а марку автомобиля не запомнили, - досадливо произнес Бурлак.

- А я в людях маракую, и что один мужик другого душит, сообразить могу, от ума еще не отошла, - злобно парировала старуха. - А вот в чем не маракую, врать не стану. Я на них отродясь не ездила, автобусом пользуюсь... Темный был ахтонобиль и легковой... Можа, "Мырсыдес"? - решила блеснуть она знаниями.

- А что же вы в милицию не позвонили? - спросил Бурлак.

- Так я и хотела позвонить, а тут мигом две машины и подъехали, чего звонить-то зря?

Пал Егорыч Соломатин на вопрос, почему он не позвонил в милицию, откровенно ответил, потупив подслеповатые глазенки:

- Время такое страшное, товарищ следователь... Я как домой вернулся с прогулки, пошел было к телефону-то, он у нас в прихожей стоит, но боязно стало звонить. Поймают потом еще в подъезде и прихлопнут как муху. Но я все же было решился, пошел еще раз поглядеть в окно, что там творится... а тут уже две машины, и "Скорая", и милицейская...

На опознании и Жилкина, и Соломатин из трех мужчин сразу опознали Кондратьева.

- Вы опознали в нем человека, живущего с вами в одном подъезде, уточнил Бурлак. - А опознаете ли вы в нем человека, душившего Дырявина?

- Он и душил, - ответила Жилкина. - Кто же еще?

То же самое через некоторое время, опасливо глядя в сторону и боясь встречаться глазами с Алексеем, повторил и Соломатин. Тучи над головой Кондратьева продолжали сгущаться.

... - Ты же гениальнейший человек, Лычкин! - смеялся Гнедой. - У тебя не то что шестое, у тебя двадцать шестое чувство имеется. Ты словно все предугадал, раз на это дело надел такую же куртку, как у Кондратьева. Залетит этот ветеран в дом родной и без помощи Петра Петровича, зря я ему только гонорар плачу... А бабку эту дристушку и полуслепого мудака Соломатина нам просто бог послал. А бог что любит, а, Гаврилыч?

Лычкин пожал плечами, с обожанием глядя в глаза Гнедому, сидящему в мягком кресле в белом толстом свитере и бордовых брюках.

- Бог любит троицу! - расхохотался Гнедой. - Послал же он нам старуху и любителя прогулок на природе с животными Павла Егоровича с ослабленным зрением. Но больно уж они оба нелепы, несуразны и подслеповаты. То ли Кондратьев душил, то ли еще кто - темно, далеко... Нет, нам нужен еще один свидетель, убойный, как говорится, свидетель... В очко играешь?

- Играю.

- И правильно делаешь, - одобрил Гнедой. - Это очень полезное занятие, так как развивает логическое мышление. А как там? Перебор, разумеется, чреват, но ведь чреват и недобор... И двадцать два плохо, но и девятнадцати может оказаться недостаточно.

- А может оказаться и достаточно, - потупив глаза, произнес Михаил. А двадцать два - это все... Это проигрыш...

- Соображаешь, парень, толковый ты... Есть доля правды в твоих словах... А к добрым советам мы прислушиваемся... И все же я полагаю, да и Петр Петрович со мной солидарен, что судья может счесть показания Жилкиной неубедительными. Достаточен следственный эксперимент - поглядеть в темноте с пятого этажа глупыми глазенками старушонки, - и каждый скажет: она с такого расстояния разве что Тайсона от Плисецкой отличит. И даже если это был Кондратьев, так душил или нет, это еще большой вопрос. Ведь он и сам говорит, что наклонился, пульс щупал, документ экспроприировал, "пушку"... Павел Егорович же хоть и видел, что лежавшего на земле именно душат, но очень уж он подслеповат, все это проверяется тем же следственным экспериментом... Нет, нет, обязательно нужен кто-то еще. Убойный...

- Но ведь никто больше в окно не смотрел. Очных ставок и опознания больше не было...

- Дом большой, Мишель. Вдруг еще в ком-нибудь совесть проснется... хитро глядя ему в глаза, произнес Гнедой. - Жалко вот, что к Бурлаку этому подходец невозможно найти, этакий медведь... Одна надежда на нашего хитрожопого Петра Петровича... Ладно, мы все о деле да о деле. Ты расскажи лучше, как отдохнул в Турции? Как денежки потратил? Есть там где денежки-то потратить?

- Есть, - улыбнулся Михаил. - Еще как есть...

- Полюбил я тебя, Мишель, как родного сына, - сказал Гнедой. - У меня у самого их, насколько я помню, четверо. От разных жен. И что-то все они мне не нравятся, - сморщился он. - Ну не нравятся, и все тут... Какие-то они эдакие... Не в меня пошли... А вот ты нравишься, да и по возрасту я тебе в отцы гожусь... Да, много было у меня жен, - потянулся он, его красивое лицо озарилось воспоминаниями. - Но любил я только одну... Ее звали Эльмира... Она была чеченка по национальности. Я выкрал ее из родительского гнезда, я лишил ее невинности. За мной гнались на лихих конях ее грозные братья. И было это дело в Грозном. А потом один из братьев застрелил ее, когда мы с ней удирали от них... Стрелял он и в меня, но я прикинулся мертвым, лежал без движения... А потом, когда они ускакали, прополз несколько километров и умудрился сесть в товарняк и исчезнуть оттуда навсегда... А Эльмира была беременна на третьем месяце... Вот дела-то какие, Мишель. Представляешь, какой бы у нас с ней мог быть сын. Во мне замешано... - Он стал загибать пальцы обеих рук. - Шесть кровей, а тут бы еще и чеченская... А? Но... не судьба. А у тебя есть дети, Гаврилыч?

Помрачнел и Лычкин. Вспомнил разговор с н е й. Вздрогнул от неприятного воспоминания. Жест этот уловил его собеседник.

- Ну, выкладывай, выкладывай, что там у тебя было. Страсть как люблю слушать душераздирающие любовные истории. Вижу, как помрачнело твое благородное чело. Я откровенен с тобой, отвечай благодарностью...

Лычкин нехотя рассказал историю своей любви.

- Да, Евгений Петрович, что в этом интересного? То ли дело ваша история, погони, выстрелы, а тут... банальная история... Хотя... Есть одна интересная подробность... - замялся он.

- Какая? - насторожился Гнедой.

- Дело в том, что... эта женщина, ну, которая... которую я... Она теперь живет с Кондратьевым.

- Ах даже так! - напрягся его собеседник и встал с места. - А ну-ка, ну-ка... А он знает, что вы были близки с ней?

- Нет. Он этого не знает, - уверенно произнес Михаил. - Я бы понял, если бы он знал, каждый рабочий день с ним встречались.

Глаза Гнедого загорелись каким-то адским огнем. Он стал ходить взад-вперед по комнате. Очевидно, некая паскудная мысль пришла ему в голову, и он ее лихорадочно обдумывал.

- А что же ты раньше-то об этом молчал, софрон ты этакий?

- Я думал, это не имеет значения.

- Это имеет значение, еще какое это имеет значение. Сидельников говорит, что Кондратьев держится молодцом, готов к борьбе, а нам этого не надо... Его надо давить, топить его надо, понял? Любыми средствами! внезапно разъярился Гнедой. - Я из-за него между Черным и... еще одним крупным человеком оказался, как между молотом и наковальней. А эти люди... Что я против них? Раздавят, как клопа. Меня, эстета, меломана, чьи прадеды сражались друг против друга в русско-турецкой войне, один был адмиралом русского флота, а другой - турецкого, меня, с моим духовным миром, с моими потребностями. Из-за этого солдафона меня могли замочить как цуцика, путающегося под ногами у крупных людей... Нет, я всегда готов умереть, работа такая, но только из-за дела, а тут? Попался какой-то недоумок под руку, ну, обули его на какие-то гроши, попугали немного, так они нашли подходец не к кому-нибудь, а к самому Черному... Во как... Нет, давить, давить и давить... Без всякой жалости давить... И твоя информация как нельзя кстати... Сегодня же я об этом поведаю Петру Петровичу, поглядим, как он ее использует. И об убойном свидетеле надо подумать. Хорошенько подумать... А ты вот что, навести-ка свою бывшую любовь. Скучаешь небось по ней? - не тер-пящим возражений голосом спросил Гнедой, пристально глядя в глаза Михаилу. - Я, например, по своей Эльмире до сих пор так скучаю, так страдаю, закрою вот глаза и вижу ее... Варенька, солнышко! - вдруг закричал он. - Принеси-ка мне содовой воды, что-то у меня изжога...

... - Ты? - поразилась Инна, глядя на стоявшего перед ней Михаила.

- Я, - потупив глаза, произнес он.

- Зачем ты пришел?

- Поздравить тебя с днем рождения.

- Так он у меня давно прошел. Пятнадцатого марта.

- Ну и что? Лучше поздно, чем никогда. Родители дома?

- Нет.

- Так я пройду?

- Ну проходи, раз пришел...

Михаил снял дубленку, прошел в комнату, сел в кресло.

- Ну и как ты? - спросил он.

- Нормально, - еле сдерживая слезы, ответила она.

Как она тосковала по Алексею, как хотела навестить его, но Бурлак не разрешил свидания с подследственным, учитывая серьезность обвинения. Она отнесла ему передачу, но ей через некоторое время объявили, что он не хочет принимать от нее передач, и вернули, ополовиненную, обратно. Она пыталась передать с Сидельниковым письмо, но тот категорически отказался сделать это. А ей так хотелось ободрить его. Она говорила с Аллой, секретаршей Алексея, оказавшейся на той злополучной вечеринке Восьмого марта, и они пришли к выводу, что все это было подстроено авантюристкой Ларисой. Короче, она давно простила Алексея. А вот он не хотел прощать ей, что она бросила его в такой тяжелый момент его жизни.

- Бледная ты какая-то, - покачал головой Михаил.

- Зато ты весь цветешь.

- Да вот... Работаю, зарплату приличную получаю. Недавно в Анталию ездил отдыхать... Хорошо...

- И ты пришел для того, чтобы мне об этом сообщить?

- Я вообще-то пришел ободрить тебя... Я знаю, что произошло с твоим женихом...

- Откуда?

- Понимаешь, дело в том, что мы давно работаем вместе с Кондратьевым. И я полностью в курсе дела...

- Ты? Работаешь с Алексеем?

- Да, я его помощник. И я видел тебя с ним. Мы с Кондратьевым не то чтобы друзья, но хорошие приятели. Именно я порекомендовал для его защиты опытного Петра Петровича Сидельникова, который защищал моего несчастного отца.

- До чего же тесен мир, - пробормотала Инна. - И почему он мне никогда про тебя не рассказывал?

- И хорошо, что не рассказывал, - улыбнулся Михаил. - А то бы он меня точно уволил...

- Не уволил бы из-за этого, он человек справедливый...

- Шучу, шучу, разумеется. А ты не пыталась написать ему? Сидельников бы передал, я думаю... Что ему стоит?

- Нет! - вдруг разозлилась она. - Не пыталась! И вообще, какое тебе до всего этого дело? Работали вместе, и ладно! А я ухожу, мне пора!

- Ладно, - тихо, с какой-то грустью произнес Михаил, бросив взгляд на стол, где лежал конверт. "Матросская тишина". Алексею Кондратьеву", - было там написано ее рукой. - Я провожу. Можно я закурю? - вытащил он из кармана сигареты и зажигалку и положил на стол.

- Не надо меня провожать! Все, навестил, и иди... - Инна стала слегка подталкивать его к выходу. Михаил сунул сигареты обратно в карман, а зажигалку оставил на столе рядом с конвертом.

- Ладно, Инночка, я тебя прошу об одном: если тебе будет очень трудно, обращайся ко мне... Ой, я зажигалку забыл в комнате, извини, я заберу... сказал он и прошел в комнату. Легким движением сунул в карман и зажигалку, и конверт и снова вышел в прихожую.

- С голоду буду помирать, не обращусь, - вдруг задорно улыбнулась Инна. - А разговариваю я с тобой только по одной причине...

- По какой?

- А вот не скажу! - засмеялась она. - Одевайся, иди... Мне пора...

Ей через полчаса надо было быть в женской консультации.

Михаил вышел, а когда она выходила из подъезда, он бибикнул ей из своей "девятки".

- Инночка, может, подвезти? - спросил он.

- А вот подвези! - еще задорнее ответила она. - Тут недалеко. - Ей пришла в голову шальная мысль.

Она стала залезать в машину и не заметила, как откуда-то слева раздался щелчок фотоаппарата.

- Я еще раз повторяю, Инна, тебе так тяжело сейчас, обращайся ко мне. Хоть дела в нашей фирме сама знаешь какие, но... кое-какие запасы у меня имеются. Я один, тратил мало, да и мать тут расщедрилась, вот, на путевку в Анталию субсидировала...

- А мне совсем не тяжело, - засмеялась Инна. - Мне легко, очень легко и хорошо... А Алексей выйдет, он ни в чем не виноват, и его освободят под подписку, так мне говорил Петр Петрович. А в самом худшем случае он получит два года условно. И мы поженимся. Так что не надо меня жалеть. Останови здесь!

"Женская консультация", - прочитал вывеску на двери Михаил. Внимательно поглядел на Инну.

- Я здорова, совершенно здорова, - с каким-то вызовом глядя ему в глаза, произнесла она. - Настолько здорова, что жду ребенка. Ребенка от него. Твое счастье, что после... того... я могу иметь детей. Поэтому и разговариваю с тобой, Михаил Гаврилович... Пока!

Она легко выскочила из машины и вошла в дверь женской консультации.

Михаил долго не трогал машину с места, глядел на дверь консультации. И блудливая улыбка слегка повела в сторону его тонкие губы...

Глава 15

- Вам кого? - с удивлением глядя на оборванную старушонку, спросила Вика Щербак, стоя в дверях квартиры.

- Тебя, родимая, тебя, моя хорошая, - приговаривала мерзейшая старушонка, одетая в такую шубейку, каких в Москве не носили даже самые бедные старухи лет эдак уже пятьдесят, с послевоенных времен.

- А кто вы такая?

- Нищенка, жалкая нищенка, - зарыдала старуха. - Несчастная мать, потерявшая кормильца...

- Так я дам вам денег, - предложила Вика.

- Денег? Что ты мне можешь дать? У меня недавно сыночка убили, Сашеньку... Здесь около вашего дома убили... Он, горемычный, из тюрьмы вышел, где сидел по злому навету, полтора месяца погулял и... - Старуха горько рыдала и рвала на своей голове реденькие седые волосенки.

- Так что же вы от меня хотите? - насторожилась Вика.

- В дом-то пусти... Не украду, не бойся, была бы воровка, так бы не жила, по вокзалам не мыкалась бы... Я ведь из Иванова приехала, на вокзале Ярославском живу... Сыночка встретить приехала, а теперь узнала, что он... - снова заголосила старуха. Вика впустила ее в квартиру.

- Так что же вам надо?

- Ты у следователя была, у Бурлака? - вдруг твердым голосом произнесла старуха.

- Да, он вызывал меня, но я ничего конкретного не могла ему ответить. Я видела машину, зеленую "Ниву", отъезжавшую от нашего дома. А на земле валялся человек.

- И номер машины ты тоже запомнила?

- Да. 23-58 ММ. Я математик, у меня хорошая память. А что вам от меня надо? - вдруг нехорошая мысль пришла ей в голову. - Вы лучше идите отсюда.

- Злая, злая ты, поганая, жалости в тебе нет к бедной старушке. Мой Сашенька вышел из тюрьмы, собирался ехать ко мне в Иваново, там у нас хоть и маленький, но свой домишко... А его тут лихой человек... порешил, задушил, волчара позорный... А некоторые, аблакат вот дотошный, следак пустоголовый, пытаются убивца от дела отмазать. Машина эта, о которой ты баешь, случайная, а отъезжал лиходей на другой машине, на "шестерке", а номер ее 17-40 МН, - вдруг совершенно грамотно заговорила старуха и угрожающе поглядела Вике в глаза. - Не уберегла я своего сыночка, - снова стала она косить под убогую. - Убереги хоть ты своего, родимая. Где он у тебя?

- В школе, - похолодела Вика.

- Вот видишь, в школе, он махонький еще, ему только девять. А ходит из школы один, благо рядом. Он ведь в тридцать восьмой учится, да? - Она заглянула Вике в глаза. - Муж-то на работе целый день, в техникуме преподает черчение... А ты тоже работаешь, в издательстве научном... Знаем, знаем... А Ромка один из школы бегает... И мой Сашенька тоже бегал, бегал, вот и добегался. Глянь в окно, шалопутная, какие лихие люди там прогуливаются. Аж страшно... Меня-то не тронут, кому я нужна, шарахаются все, лишь бы рубль не дать на хлебушко насущный. А вот пацана могут ни за что ни про что...

Вика, сама не своя от охватившего ее ужаса, бросилась к окну. Минут через двадцать здесь должен идти Ромка. Там, около двух черных иномарок без номеров прогуливались пятеро парней крупного сложения и весьма уголовного вида.

- А? Видала? Во какие лихие люди стали появляться. Таким ничего не стоит ребеночка в машину запихнуть, увезти незнамо куда и надругаться над невинным созданием... И у нас в Иванове таких пруд пруди, а уж у вас, в Москве... Ходить страшно...

- Что вы от меня хотите? - спросила бледная как полотно Вика, прекрасно понимая, что попала в скверную историю.

- Не тащи убивца на волюшку, одно прошу, родненькая моя... И не тяни одеяло на какую-то там "Ниву" с номером 23-58 ММ. Никакого номера ты не помнишь, ну, затмение нашло, и все тут... А помнишь номер бежевой "шестерки". И от Сашеньки моего, невинно убиенного, отходил не кто-нибудь, а сосед ваш, убивец, сел в свою машину и ту-ту... Ты со своего первого этажа все хорошо видела. Женщина ты молодая, ученая, и все хорошо видела... - зловеще поглядела ей в глаза старуха. - Вот и все... Все твои, так сказать, задачи, болезная моя...

- Хорошо, я скажу так, - тихо произнесла Вика.

- И умница, умница, ученая ты женщина, не то что я, неграмотная дура... Читать не умела до тридцати лет, представляешь? Во дела-то какие, зубов не чистила, яблок сожрешь и все... Темные мы, неграмотные, из-за своей темноты и страдаем. Ладно, пошла я, родненькая. Только ты уж не обмани нас, не надо... Скоро лето, каникулы, отдыхать к морю поедете втроем, красивые вы все, не то что я, старая уродина, сыночка убили, поеду к себе в Иваново, куплю белую головку и помяну своего горемыку. Гляди, не подведи. К следаку сама попросись, откажись от своих прежних неправильных слов. И на суде скажи как надо... И будешь здорова и счастлива...

За мерзавкой закрылась дверь, а Вика стояла как вкопанная, не в состоянии от страха даже пошевелиться. Потом как ужаленная бросилась одеваться, чтобы бежать встречать Ромку. Но тут раздался звонок, и он сам появился на пороге, румяный, веселый.

- Ромочка, Ромочка, сыночек, - лепетала Вика, даже не вытирая текущих по бледным щекам слез.

- Ты что, мама? Что с тобой? А смотри, что мне дяди на улице дали, похвастался он и показал матери большой пакет, в котором лежали всякие вкусности - "Сникерсы", "Марсы", мандарины, яблоки, импортное печенье...

Вика стояла и молчала, опустив руки. А на следующий день она позвонила Бурлаку и попросила принять ее. Явившись в прокуратуру, сказала Бурлаку то, о чем просила мерзкая старуха.

- Что это вы, Виктория Осиповна? То одно говорите, то другое. Помните об ответственности за ложные показания.

- Я больше ничего не могу добавить к тому, что сказала сейчас, холодно произнесла Вика. - Какую-то "Ниву" я видела, но не помню ни номера, ни цвета. А вот бежевую "шестерку" видела хорошо. И номер помню семнадцать - сорок МН.

- Да, вы живете на первом этаже, могли все хорошо увидеть... усмехнулся Бурлак, все прекрасно понявший. - Но... ладно, пусть это будет на вашей совести, Виктория Осиповна.

- Она спокойна! - с каким-то вызовом произнесла Вика. Ей вспомнилось спокойное лицо квартиранта из тридцать первой квартиры, вспомнилось, как поразили ее совершенно седые волосы при относительно молодом лице. Он снимал квартиру у ее знакомой Наташи, которая переехала жить к матери, был приветлив, всегда здоровался, находил теплое слово для девятилетнего Ромки. Теперь этот человек обвинялся в убийстве. А она была уверена, что не мог он никого убить. - Да, совершенно спокойна! - словно споря с самой собой, повторила она.

А вскоре после этого она вытащила из почтового ящика письмо, адресованное ей. Открыла его дома и обнаружила там пять стодолларовых бумажек. Она закусила губу и еле удержалась от сдавившего ее рыдания.

... - Умница, Сова! - хохотал Гнедой. - Вот есть такие дела, которые, кроме нее, никто выполнить не может. Ведь, представляешь, Мишель, она когда-то училась в Щепкинском театральном училище на актерском факультете. Да... вот какие таланты пропадают... - "Пропадают ли?" - спросил он сам себя. И тут же ответил: "Нет, не пропадают! А используются во благо общего дела!" - Давай по маленькой, за успех именно этого самого дела. И езжай, ты человек молодой, а ко мне скоро старые друзья наведаются, день рождения у меня, а какой по счету, не скажу... Я по гороскопу Овен, только это могу тебе сообщить. Немолод я, Мишель, немолод, это у тебя все впереди, извини, что не приглашаю тебя на наше скромное застолье. Ты еще не дорос до столь своеобразной компании, тебе будет с нами неуютно. Пойду погляжу, как там наши гуси-индейки-поросята в духовочках себя чувствуют, как им там, не слишком ли жарко? А человечка из прокуратуры я все-таки обработал, - потер холеные руки Гнедой. - И мы теперь будем в курсе следственного дела товарища Кондратьева не только посредством драгоценнейшего Петра Петровича...

... - Неутешительные у меня для вас новости, Алексей Николаевич, сказал Кондратьеву на последнем свидании Сидельников. - Эта Щербак отказалась от своих показаний. Видно, кто-то припугнул ее. Вообще, у меня такое ощущение, что вы сами чего-то недоговариваете. А между нами должна быть полная откровенность... Ведь если вы знали раньше этого мерзавца Дырявина, вы обязательно должны мне это сообщить. Вообще все, как на духу, даже если это никак не свидетельствует в вашу пользу...

- Да не знал я раньше этого Дырявина, - усталым голосом произнес Алексей. - И ничего я не утаиваю от вас, Петр Петрович. Все рассказал, и о Дмитриеве, и о тюменском тресте, и об этом покушении...

- Ладно, ладно, я вам верю, иначе нельзя. Так вот, я вам говорил и повторю еще раз: машину эту, зеленую "Ниву", угнанную перед этим инцидентом, видели двое - Щербак и ханыга Сытин, околачивавшийся тогда около винного магазина. Сытин тоже запомнил номер машины, я вам говорил. В показаниях этих людей ваше спасение. Но Сытин, сам явившийся в прокуратуру, исчез неизвестно куда, а Щербак отказалась от показаний. Номера были фальшивые, разумеется. Но и вы, и Сытин, и Щербак назвали одни и те же номера. Только вы вспомнили их с таким трудом, а они выпалили как на уроке, память хорошая, видно... А теперь остались лишь ваши показания, а это... сами понимаете... На пистолете только ваши отпечатки пальцев, видно, Дырявин работал в перчатках... Это был профессионал, хитрый профессионал... Понимаете, никто никакого нападения на вас не видел, видели только, как вы склонились над Дырявиным, и Жилкина, и Соломатин, и теперь вот Щербак... Но вы не отчаивайтесь, мы что-нибудь придумаем, еще не вечер, Алексей Николаевич. А теперь я вынужден откланяться, у меня больна жена, поеду за лекарствами... Ладно, - вздохнул он. - Будем бороться за вас. Крупно вас подставили, крупно, какое тяжелое время для начинающих неопытных бизнесменов... Этот пропавший Дмитриев, ограбленный склад, теперь вот это... Ладно... Будем работать...

Кондратьев выслушал все это совершенно спокойно. Ему было все равно. Он чувствовал некую внутреннюю обреченность, понимая, что на него непонятно за что словно ополчились все силы зла - и земные, и небесные... "Будь что будет", - думал он с горечью.

Сидельников передал Алексею письмо от Сергея, написанное еще неделю назад.

"Здорово, Леха! Как ты там? Держись, не вешай нос! Прорвемся!

Я тут провел свое следствие, наведывался к соседям и нашел двух очень важных свидетелей в твою пользу. Во-первых, некую Вику Щербак. Она кое-что видела, и я об этом уже рассказал Сидельникову. Вика ходила к Бурлаку и дала показания. Ты представляешь, она прекрасно запомнила номер "Нивы", отъезжавшей с места преступления.

А еще я нашел некого Сытина, он сам пошел в прокуратуру и рассказал, что видел. Я говорил с ним, он порядочный человек, хоть и алкаш. Стоит на своем, и точка. Ничего и никого, говорит, не боюсь, семьи нет, детей нет. Он видел, как от лежащего на земле человека отошел мужчина в куртке, сел в зеленую "Ниву" с номером 23-58 ММ, и все тут. И происходило все это ровно в пять часов тридцать минут. Память, он говорит, у него феноменальная. Чудной человек, но очень честный. Очень нам нужны его показания...

Так что не так уж плохи наши дела, дружище, мы еще дадим им бой!

Надеюсь, ты получил мою передачу в целости и сохранности, тут ребята столько собрали, на всю камеру, конечно, не хватит, но ближайших соседей по нарам угостить сможешь на славу... Держись, Леха! Не вешай нос, капитан! Твой друг Сергей".

"Интересные дела, - подумал, закусив губу, Алексей. - Щербак отказалась от показаний, Сытин куда-то исчез... Наверное, его уже... того... Кто же это работает против меня? Кому я так сильно перешел дорогу?"

Глава 16

Следующее же посещение Сидельникова принесло Алексею самое горькое страдание.

Уже был конец мая.

В последние дни Алексей сошелся с двумя молодыми парнями, попавшими за решетку из-за крупных недостач в их фирмах. Это были наивные, взбалмошные, безобидные ребята, и ему было с ними хорошо. С ними он и поделил свои запасы, которые послал ему Сергей.

- Хотел бы вас порадовать, Алексей Николаевич, да, к сожалению, нечем, - произнес Сидельников. - Я не могу говорить вам неправду, в нашем деле правда, точность - это самое главное.

- Говорите, Петр Петрович, - грустно сказал Алексей. - Я ничего не боюсь...

- С вашей подругой произошло несчастье. Вчера ее кто-то сильно напугал, и у нее произошел выкидыш.

- Она была беременна?

- Да, разумеется. А вы что, не знали об этом?

- Понятия не имел...

- Однако это именно так... Вернее, было так... И вот еще что - ко мне в ящик бросили письмо. Оно адресовано вам. Я счел своим долгом принести вам его. Разумеется, я его не вскрывал. Вот оно.

Алексей взял письмо и вздрогнул. На конверте было написано: "Матросская Тишина", Кондратьеву Алексею". И самое главное, написано рукой Инны.

- Если можно, вскройте и ознакомьте меня с его содержанием. Разумеется, если это имеет хоть какое-то отношение к делу. Но полагаю, что сейчас все имеет отношение к делу, любая мелочь.

Алексей вскрыл конверт и вытащил из него цветную фотографию... Долго молча смотрел на нее. Улыбающаяся Инна, садящаяся в "девятку" Лычкина. И с нежностью глядящий на нее Михаил.

Сидельников не смотрел на фотографию, отвернулся в сторону.

Больше в конверте ничего не было.

- Так что там? Имеет это какое-нибудь отношение к делу?

- Нет, не имеет, - холодным тоном ответил Алексей. - Это имеет отношение только к моей судьбе, да и то, пожалуй, довольно косвенное.

- Но все же? Я ваш адвокат, и мне надо знать все.

Алексей молча протянул ему фотографию.

- Так, это Инна Костина. А это кто такой? Господи, да это же...

- Это Лычкин Михаил, мой помощник по фирме.

- Да, действительно, Миша. Ну... - развел руками Сидельников. - Раз она сама прислала это вам, то, пожалуй, это действительно не имеет отношения к делу, а только к ней самой. Но зачем она это прислала, не могу взять в толк.

- Чтобы сделать мне больно.

- Но почему?

- Отомстить решила. Недавно я доставил ей боль, теперь она мне. Заслуженно, Петр Петрович. Я на нее не в обиде. И не будем больше об этом. Давайте к делу...

- Да, "Матросская тишина" не лучшее место, чтобы делать человеку еще больнее... Впрочем, это и впрямь не мои проблемы. Что же до дела, то тут тоже неладно. Этого Сытина нашли на пустыре с пробитой головой. Мертвого... Пил он, говорят, много... Так что этого свидетеля в вашу пользу тоже больше не существует...

- Я так и думал, - словно робот произнес Алексей. - Так и должно было быть...

- Но почему вы так думали? - засуетился Сидельников. - Вообще, вы что-то недоговариваете. Кстати, каким образом удалось уладить то дело с наездом на вас в феврале? Насколько я понимаю, бандиты были настроены весьма агрессивно. И то, что вы дали им отпор, и то, что приехали ваши друзья, не должно было отпугнуть столь серьезных людей... Ведь кто-то вмешался, не так ли? И наверняка, кто-то из преступного мира, иначе они бы не отстали...

- Я не знаю. Этим делом занялся Сергей Фролов.

- Узнаю у него, мы с ним постоянно контактируем, он ваш второй адвокат, общественный, так сказать... Тут, понимаете, какая петрушка получается, Алексей Николаевич. Я человек опытный, порой защищал на процессах криминальных авторитетов. И вижу здесь тоже признаки столкновения кланов, интересов. Правда, к какому клану принадлежал этот самый Дырявин-Мойдодыр, мне пока установить не удалось. А это крайне важно. Я наводил справки в колонии, где он сидел. Там все говорят, что он был одиночка, сидел за убийство с ограблением восемь лет. А вот к какой группировке принадлежали те люди, которые наехали на вас, я знаю...

- Ну, и к какой же? - этот вопрос заинтересовал Алексея, и он насторожился.

- Они принадлежали к преступной группировке, возглавляемой неким Славкой Цветом. И именно в феврале Цвета арестовали. Ну, арестовали по наводке, разумеется. Сделали у него дома обыск, нашли оружие и наркотики. Ему предъявлено обвинение по сто восемнадцатой статье. А один из этой же группировки, некто Амбал, именно он и явился к вам в офис во главе этой банды, по словам моих источников, куда-то бесследно исчез... А? Чувствуете, чем дело-то пахнет, Алексей Николаевич? То есть на вас наехали, а им тут же круто отомстили... Я ведь знал об этом головорезе Амбале уже давно, но хотел услышать это от вас... А вы мне, простите, морочите голову. Как я могу защищать вас при таком недоверии с вашей стороны?

- Куда это вы клоните? - сузил глаза Алексей.

- Послушайте, нас никто не слышит, я ваш адвокат, я защищал таких людей, которым вся эта шушера и в подметки не годится... У них руки не по локоть, по горло в крови... Но это моя профессия - защищать. Я защищал убийцу-маньяка, и он, благодаря мне, вместо расстрела, который он, вне всяких сомнений, заслужил, поехал в психушку, откуда через год сбежал. И где он сейчас, никто не знает. Кого я только не защищал... Так если вы убили этого отморозка Мойдодыра, что я вас, осуждаю? Да я как человек благодарю вас за это! Таким, как он, не место на земле! Вы ветеран Афганистана, вы основали фирму, у вас есть, как и у всех, так называемая "крыша". На вас наехали, грубо наехали, обокрали вас на крупную сумму, потом стали требовать украденные ими же самими деньги... Вы, понятно, обратились к своей "крыше". Вам помогли, и Амбал, шантажировавший вас, уничтожен. Его труп нашли на пустыре в Жулебине уже давно. Опознали совсем недавно, буквально на днях. Возвращены ли вам деньги, этого я не знаю. Но подозреваю, что нет. И вполне возможно, что этот Мойдодыр был подослан вашими врагами.

- Что значит, возможно? Не друзьями же он подослан.

- Я придаю своим словам несколько иной, более узкий смысл. Это разборка, обычная разборка. И вы убили своего врага, который достал вас. Это один вариант. Другой - вы требовали с него своих же денег. И в горячке, не желая слушать уловки наглеца, придушили его... Разве такого быть не может, Алексей Николаевич?

- Может. Но этого не было. Я не знаю, из какой группировки этот Мойдодыр. Но я ни к какой группировке не принадлежу. И я не убивал его, я только бросил в него насос, когда он наставил на меня пистолет. Я тысячу раз вам повторял одно и то же, а вы все не верите. Имеет ли смысл вам работать со мной, если вы мне не верите?

- Я вижу, вы имеете весьма приблизительное представление о профессии адвоката, Алексей Николаевич, - снисходительно улыбнулся Сидельников. - У нас всякие варианты возможны. Полагаете, все мои клиенты выкладываются передо мной, как на исповеди? Тогда работать нам было бы так просто, что мы бы не получали столь солидное вознаграждение, какое порой имеем...

- Я не знаю, что скрывают от вас другие клиенты, но я рассказал вам об этом деле все. А если я что позабыл, то наверняка добавил Сергей Фролов, который в курсе всех моих злоключений...

Он говорил монотонным голосом, а сам думал только об одном - об этой фотографии... И она была беременна, так что же получается? Беременна от кого? От Лычкина? Видимо, он и был тем человеком, от которого она до знакомства с ним сделала аборт... И они встречались снова, за его спиной... Какая мерзость... И при этом она устроила сцену ревности у Ларисы...

- Вы что, Алексей Николаевич, не слушаете меня? - услышал он громкий голос Сидельникова.

- А? Что? - очнулся от своих мыслей Алексей. - Да, да... Петр Петрович, я не в состоянии сегодня говорить с вами. И вообще... Мне все равно. Если хотите, можете вообще ко мне больше не приходить.

- Что за ерунда? Что вы раскисли, как барышня? Вы же боевой офицер, бывали в таких передрягах, мне рассказывал о вас Фролов. А тут... Что? Женщина изменила? Ну и что? Держитесь! Свидетель погиб? Другого найдем... Я работаю и буду работать с вами. А мои вопросы, сомнения, вы не обижайтесь, поймите, они необходимы... Всегда надо помнить главную задачу - вы должны быть не здесь, а на свободе. И чем скорее, тем лучше. Под подписку о невыезде вас освободить невозможно, по таким статьям не освобождают. Так что теперь надо ждать окончания следствия и суда. А моя задача - чтобы вы шли не по сто третьей за умышленное убийство, а по сто пятой статье за превышение пределов необходимой обороны и получили бы два года, желательно условно, или два года исправительных работ... А там, на воле, разберетесь со своими проблемами. Ну а сегодня я вас покидаю, возьмите себя в руки...

Глава 17

Следствие длилось до конца лета. Ознакомившись со своим делом, Алексей понял, что положение его из рук вон плохо и что он непременно будет осужден по сто третьей статье Уголовного кодекса за умышленное убийство. Сидельников пытался ободрить его, но он в последнее время перестал верить ему. С ним происходило что-то странное, он словно потерял почву под ногами. Кому верить? Что происходит вокруг? Похоже, мир сошел с ума... У всех на уме только одно - деньги, нажива, а отсюда - предательство, преступления, убийства... И даже Инна, которой он верил как самому себе, предала его, более того - решила поиздеваться над ним, прислав ему в отместку свою фотографию с Лычкиным. Да, наверняка она была беременна от него. И все равно он сочувствовал ей... Она так хотела ребенка, кто же так напугал ее, что у нее произошел выкидыш? То аборт, то выкидыш... А, ладно, что о ней теперь думать? Теперь надо думать о себе... Да и о себе тоже скучно...

Его, как ни странно, спасали от черного отчаяния только воспоминания. Он все чаще вспоминал свою Ленку, вспоминал ее постоянные упреки, ее печальные глаза. Как им было хорошо вместе...

Он вспоминал танцевальную площадку в Белгороде, когда он, молоденький новоиспеченный лейтенант, пригласил на танец худенькую белокурую девушку, очень смущавшуюся от его приглашения. "Все пройдет, и печаль, и радость, пел голос в репродукторе. - Все пройдет, так устроен свет..." А он, обняв ее за талию, медленно переступал сапогами по площадке и вдыхал запах ее волос.

Он прекрасно помнит их первую ночь, ее смущение от этой близости... Как же им было хорошо вдвоем... А рождение Митьки... Он принимал его из роддома, этот маленький теплый комочек жизни, помнит, как сейчас, волшебный запах детского тельца, помнит складочки на его ручках и ножках... Ленка... Митька... Что с ними сделали...

И тем не менее, как ни больно вспоминать о них, это единственные светлые воспоминания, которыми можно теперь хоть как-то отогреть душу. Это единственная точка опоры в омерзительном кровавом хаосе, неизвестно кем устроенном... Впрочем, известно - окаянной человеческой паскудной душонкой, ее жаждой наживы, жаждой обогатиться за счет других... И никакие реформы не исправят положение. Мерзавцев и скотов на свете всегда будет гораздо больше, чем хороших людей, таков закон природы, и изменить его никто не сможет.

Ленка была единственным близким ему человеком... А Инна... Она только внешне немного похожа на нее. Да и то не очень. Это тогда ему так казалось... А внутренне она подла и ничтожна... Как ему теперь стыдно и перед собой, и перед памятью Ленки и Митьки за свои признания ей в любви, за свою нежность и откровения...

И все же что-то не сходилось... Ну неужели она так подла, что в такой момент послала ему с адвокатом эту фотографию без всяких комментариев? Что бы там ни было, не похоже все это на нее, совсем не похоже. Могло быть письмо с упреками, с проклятиями, но только не это... И тут же кто-то напугал ее, лишил ребенка...

А может быть, это все же был ребенок не Лычкина, а его? Эта мысль все чаще приходила ему в голову. Инна послала ему еще одно письмо с Сидельниковым, но он прямо при нем разорвал конверт на мелкие клочки. А потом пожалел о своем поступке. Надо было прочитать, может быть, там и было разъяснение всем этим странным вещам?

Сидельников продолжал гнуть свою линию, въедливо расспрашивать о том, какая преступная группировка все же была так называемой "крышей" для малого предприятия "Гермес". А Алексей практически перестал работать с ним, он отвечал односложно и отрицательно, так как по этому поводу ответить ничего не мог. Через Сидельникова он порой передавал Сергею Фролову письма, в которых намекал, чтобы он не был с ним очень откровенен. Хотя прекрасно понимал, что все это бесполезно - все письма читались Сидельниковым, это он понял, и информацию, изложенную в них, особенно информацию Сергея, тот использовал в своих, непонятных Алексею целях. И впрямь - написал Сергей о свидетелях Щербак и Сытине, и тут же Щербак была насмерть запугана и отказалась от показаний, а пьяница Сытин убит. Что это - случайность? Вряд ли...

Но тем не менее наивный Алексей не знал того, что и его письма и письма Сергея давно уже не передаются по назначению, а их искусно подделывают и пишут в них совсем другие вещи, умело используя его информацию. А сам Сергей, к сожалению, не сумел понять всей коварной игры адвоката и продолжал быть с ним откровенным. Он поведал ему, что действительно связался после наезда с вором в законе Черным, который своим авторитетом прекратил начавшуюся было разборку. Это-то и было нужно Сидельникову, каким подарком для его игры было это...

- Эх, Алексей Николаевич, Алексей Николаевич, - качал головой адвокат. - Я не могу работать с вами при вашей неполной откровенности со мной. Вот ваш друг Сергей Владимирович сообщил мне, что тогда, после наезда на ваш офис, он обратился за помощью к крупному преступному авторитету Григорию Красильникову по кличке Черный, который и прекратил готовящуюся разборку. Я даже подозреваю, что Ростислав Расцветаев по кличке Славка Цвет был арестован не без помощи Черного, а уж в том, что Амбал был ликвидирован его людьми, я просто-таки уверен. Безусловно, этот Дырявин был членом преступной группировки Славки Цвета и был подослан, чтобы убить вас. Но вы поняли, в чем дело, и сами... того... Это же совершенно естественно, Алексей Николаевич, и непонятно, почему вы от меня скрываете очевидные факты. Я просто не смогу вам помочь, вот чего я боюсь больше всего, говорил он, имитируя раздражение и досаду. А делать это он умел превосходно. - И это не только ваш большой срок, это и мое поражение, для такого опытного адвоката, как я, это фиаско, провал... Поэтому я порой бываю несдержан с вами, и вы должны извинить мою горячность...

Мутными, безразличными ко всему глазами глядел на Сидельникова Алексей. "Сколько дадут, столько и дадут, - думал он. - Жизнь моя никому не нужна. Раньше она была нужна Лене и Митеньке, а теперь?.. К тому же я предал их память, за то и получил от Инны по заслугам..."

Кроме писем Сергея, он получал и письма от родителей. Уж эти послания адвокат передавал ему в целости и сохранности. Отец и мать были уверены в том, что Алексей впутался в скверную историю, занялся бизнесом, что, по их мнению, было равносильно тому, чтобы заняться организованной преступностью, и при разборке убил какого-то уголовника, угрожавшего ему. До ареста они видели Алексея крайне редко - сначала его краткосрочный визит в октябре, когда он показался им чужим, озлобленным от своего горя и не вполне вменяемым человеком, затем он посещал их несколько раз, довольно веселый, возбужденный. Приехал на собственном "жигуленке", что, по их понятиям, тоже было странно: как это за такой короткий срок можно заработать на новую машину, на которую в застойное время люди копили годами? Он рассказывал им о созданной фирме "Гермес", о том, как они торгуют продуктами питания, закупая их в Китае и продавая по российским регионам.

- Не нравится мне все это, сынок, - пробасил отец, всю жизнь проработавший мастером на заводе. - Торговать, перепродавать... На народном горе наживаетесь... Мы верили в Ельцина, он говорил, что сам на рельсы ляжет... Обманул он нас, со своим Гайдаром... Освободили цены, все появилось на прилавках, а кто теперь все это может купить? Еще хуже стало, раньше хоть не видели своими глазами, а теперь - видит око, да зуб неймет... Смотрим и облизываемся, купить-то не на что. Вот, Сашеньку толком ни накормить, ни одеть не можем. А у него в классе тоже дети торгашей учатся, так смеются над ним...

- Я могу помочь, я, кстати, и приехал, чтобы дать вам денег, возражал подавленный таким приемом Алексей.

- Не надо, - кривила тонкие губы Татьяна. - Я полностью поддерживаю папу, ограбили ваши демократы-дерьмократы народ, и вся эта купля-продажа мне не по душе... Только папа по своей привычке сильно все преувеличивает, никто над Сашкой не смеется, пришел он как-то в школу в рваных брюках, которые сам же порвал, подравшись с кем-то перед занятиями, кто-то и назвал его оборванцем. А так мы все работаем, на себя тратим мало, и наш Сашенька сыт и прилично одет. Сам погляди, неужели он похож на голодающего?

Упитанный пацан действительно выглядел вполне прилично. И тем не менее Алексей тайком от отца и сестры сунул матери деньги. Та боязливо оглянулась по сторонам и взяла.

Потом он приезжал еще пару раз и снова привозил матери деньги. А в феврале после ограбления склада и наезда скупо поделился с матерью своими проблемами, о чем потом очень пожалел.

- Сыто живешь, сынок... - упрекнула его, как всегда, она. - Людских забот-печалей не ведаешь...

И тут он взорвался, не выдержал. Рассказал ей о том, как напали на их офис, о том, как нагрели их на огромную сумму.

- Они нам тоже, как видишь, не даром даются, эти денежки, - прибавил он в конце рассказа.

- А не занимались бы всякими махинациями, не было бы и налетов, парировала мать, сразу же истолковав все в пользу своей и отцовской мысли о том, что все, что в настоящее время происходит, - сплошное преступление против народа.

- Так что, ты полагаешь, что раньше жили лучше? - еле сдерживая себя, спрашивал Алексей.

- А неужели нет? - всплеснула руками мать, даже поражаясь бестолковости сына. - Все у нас было, что надо, не голодали, никому не завидовали, никто никого не резал, не убивал, разве что по пьяни да ради хулиганства. А нынче что творится? Да ты и сам знаешь, - вздохнула она, вспоминая, что как-никак у сына совсем недавно произошла страшная трагедия. - Сыночек, - вдруг заголосила она. - У тебя же у самого и женушку, и Митеньку, внучонка нашего ненаглядного, убили. А кто? Вражины эти черномазые, поили, кормили их семьдесят лет, почитай, что с деревьев сняли. А они что? Правду люди говорят, сколько волка ни корми, он в лес смотрит... Развалил Ельцин страну, тут и началось... Взрывы, убийства, то ли еще будет, попомни мое слово... Ты делом занимался, офицером был, танкистом, а теперь что? Торгашом стал, на своей машине ездишь, людей добрых обманываешь, у которых и на проездной не всегда деньги найдутся. Стыдно перед людьми, перед соседями стыдно, Лешенька... Ты не серчай, кто тебе, кроме родной матери, правду скажет?

Деньги, однако, опять взяла, и Алексей, не желая вступать в бесполезный спор, попил чаю и уехал в Москву.

Так что письма в "Матросскую тишину" от родителей были вполне в духе теории Сидельникова. Верили, что убил, корили, призывали покаяться и тому подобное...

"Может быть, я и на самом деле убил этого Мойдодыра, - казалось иногда Алексею. - Убил да и позабыл..."

Как ни странно, единственным человеком, который как-то поддерживал его, был следователь прокуратуры Илья Романович Бурлак, ведущий это дело. Бурлак с самого начала дела проникся симпатией к подследственному Кондратьеву и не мог поверить, чтобы этот седой молодой человек с печальными глазами мог убить. Хотя, разумеется, не исключал и этот вариант. Кондратьев - афганец, человек, переживший тяжелую потерю и, возможно, ожесточившийся, не допускающий того, чтобы всякие подонки типа Мойдодыра терроризировали его, и в самом крайнем случае мог бы... И все же он склонялся к тому, что говорил ему сам подследственный. Он хотел было разрешить ему свидания с близкими и друзьями, но только он принял такое решение, как последовал звонок свыше и ему четко дали понять, что делать этого ни в коем случае не следует ввиду особой опасности подследственного. Если бы Алексею удалось переговорить с Фроловым, вся игра Сидельникова провалилась бы, а если бы он выяснил отношения с Инной, он бы просто очнулся от апатии и безразличия и стал бы сам бороться за себя. Но... все было предусмотрено... Сидельников же разговаривал с Бурлаком совершенно по-другому, чем со своим подзащитным. Наивный, горячий и не искушенный в такого рода делах Кондратьев - не то что опытнейший сорокапятилетний Бурлак, имевший за своей спиной огромное количество самых сложных дел, к тому же имевший и о самом Сидельникове некоторое, хоть далеко и не полное представление.

Таким образом, лавируя между подзащитным, его вспыльчивым, из кожи вон лезущим, чтобы помочь Алексею, другом и суровым малоразговорчивым следователем Бурлаком, Сидельников доводил дело до победного конца, разумеется, имея на руках козырную карту, которая должна была добить Кондратьева прямо в суде.

Суд был назначен на двадцать пятое августа 1992 года.

Как раз незадолго до этого Фонд афганцев-инвалидов принял решение закрыть малое предприятие "Гермес" и уволить его сотрудников. Сидельников передал в тюрьму Кондратьеву возмущенное письмо Лычкина, в котором тот писал, что он единственный, кто пытался, хоть и безуспешно, бороться с этим решением. В этом же письме он признавался Алексею, что он ранее был близок с Инной Костиной, что она была беременна от него и делала аборт, после чего они расстались. Но даже когда она стала близка с Алексеем, она постоянно искала встречи с ним, имея намерение вернуться к нему, если он того захочет. Он пару раз встречался с ней и как-то подвозил ее на машине, но дальнейшие отношения прекратил, так как посчитал, что она предает Алексея, попавшего в беду.

"Видел я тебя с ней, Алеша, - писал Лычкин. - И был поражен тем, как тесен мир. Но не посчитал нужным поставить тебя в известность о том, что между ней и мной что-то было. А теперь не имею сил и желания молчать. Потому что знаю от Петра Петровича, как тебе трудно там, за решеткой. Мой несчастный отец, оклеветанный и оболганный, погиб в Бутырке, а моя мать вскоре нашла себе молодого любовника. И хоть эта ситуация не вполне адекватна той, тем не менее я хочу быть честен перед тобой. Ты помог мне в трудную минуту моей жизни, взял на работу, поверил мне. Я тоже делал для фирмы все возможное, работал, старался. Я надеюсь, Петр Петрович не унизится до того, чтобы прочитать мое письмо, но вообще-то я стал сомневаться в его компетентности. И тогда, в случае с моим отцом, он только и делал, что кормил нас с матерью обещаниями, получая от нас большие деньги, и хотя очень гордился тем, что отец не получил высшую меру, но я уверен, что он вообще не был виновен ни в чем, как и ты, а тринадцать лет не тринадцать суток... Он и теперь иногда говорит мне какие-то странные вещи, например, о том, что он подозревает тебя в связях с преступным миром и убийство этого Дырявина стало результатом обычной разборки. Ты представляешь, тебя подозревать в связях с преступным миром! Какая дикость! Я, к сожалению, не имею возможности связываться с тобой иначе, как через Сидельникова, так что, если он прочитает это письмо, пусть ему будет стыдно... Я не хочу употреблять более крепких выражений, потому что не хотел бы преждевременно настраивать тебя против адвоката, может быть, еще и будет от него какой-нибудь толк. Только прошу извинить за то, что это я порекомендовал тебе такого, с позволения сказать, защитника. Но, Алеша, видит бог, я желал тебе только добра. И тебе, и нашей фирме, а значит, и самому себе. Твой, надеюсь, друг Михаил Лычкин".

"Да! - думал Алексей, читая письмо. - Я был худшего мнения о Лычкине и выговора ему объявлял. А он лучше Сергея разобрался в этом адвокате. И про Инну все честно рассказал. Одно непонятно, кто их фотографировал. И другое - чей же все-таки это был ребенок? Судя по его словам, он не был с ней близок в последнее время, хоть она и приставала к нему. Неужели мой?.."

Как же все это было тяжело, как ему мешали толстые тюремные стены... У него отчего-то опять появилось желание жить и бороться, и он очень хотел сам разобраться в том, что произошло... Снова стал вспоминать Инну, ее голубые грустные глаза, ее светлые волосы... Неужели она была способна на предательство? Но фотография? Она на ней так весела и смотрит на Лычкина такими задорными глазами...

В принципе, все просто и ясно. Инна жила с ним, но продолжала любить Михаила. И ребенок был, очевидно, его, Алексея. Е г о ребенок... Может быть, сын, может быть, похожий на погибшего Митеньку. Ведь и Инна немного похожа на Лену...

От этой мысли ему снова стало горько, даже больно, но, как ни странно, от всего этого появилось желание жить.

Алексей решил отказаться от услуг Сидельникова, но адвокат при очередном посещении вдруг повел себя совершенно неожиданно.

- Алексей Николаевич, я почти уговорил Викторию Щербак дать на суде показания. Это интеллигентная женщина, по образованию математик, работает в научном издательстве, и, по-моему, у нее наконец проснулась совесть, горячо говорил Сидельников. - Она же видела машину, запомнила ее номер, он полностью совпадает с тем, который назвали вы. К тому же в протоколе имеются показания покойного Сытина, он тоже назвал этот номер машины. А Щербак видела, как вы садились в свою машину за несколько минут до этого... Так что поборемся, Алексей Николаевич, поборемся... Да, и вот еще что... Я навел справки у сведущих людей, так вот - этот Дырявин не имел никакого отношения к группе Славки Цвета, которая наезжала на вашу фирму в феврале. Он отморозок, вернулся только что из заключения и ни с какой группировкой не был связан. И напал на вас, вполне возможно, только с одной целью убить и завладеть машиной. А второй отморозок, его сообщник, увидев, что он в тяжелом состоянии после того, как получил от вас насосом по голове и ударился затылком об лед, взял да и придушил его. Ведь это вполне логично толку-то от него мало, а показания против соучастника дать мог. Версия более чем убедительная, и мы ее будем активно разрабатывать... Так что не вешайте нос, Алексей Николаевич... Должна эта Щербак дать показания, должна...

- Ну а что, потом этот же отморозок убил Сытина и стал терроризировать Щербак? - засомневался Алексей. - Его же никто из них не знает, ему бы исчезнуть поскорей...

- Это рабочая версия, Алексей Николаевич, - загадочно улыбнулся Сидельников. - Не могу же я из вас правду клещами вытягивать. А раз не могу, а защищать вас обязан, то я создам свою правдоподобную версию, которая для нас с вами должна стать правдой, единой и неделимой правдой. Так-то вот... Были бы со мной пооткровеннее, нам обоим было бы куда легче... К тому же и следователь Бурлак далеко не какой-нибудь монстр, а очень обстоятельный и объективный господин... И никакого намерения топить вас он не имеет...

И, услышав это, Алексей решил не отказываться от услуг Сидельникова.

Глава 18

- Молодцы, какие вы у меня все молодцы, - потягивался в мягком кресле Евгений Петрович Шервуд. - Воистину, кадры решают все. А у талантливого руководителя и кадры должны быть столь же талантливыми. А ты, Мишель, просто выше всех похвал, - слегка приподнялся он с кресла и хлопнул по плечу Лычкина, сидящего напротив. - Ну я понимаю, Петр Петрович, опытнейший человек, матерый волк, но ты - тебе только двадцать три. А фору можешь дать многим старым лисам. Нет, поверь мне, быть тебе большим человеком! Но пока ты еще человек маленький, выполняй все, что я тебе говорю. И продолжай наблюдение за этим одноногим Фроловым. Я верю, что на этом поприще нас ждет успех... Ты только не подумай, Мишель, что все это для меня имеет большое значение. Нет, разумеется, обули мы этот "Гермес" на немалую сумму, но, сам понимаешь, я занимаюсь не только этим, дел невпроворот. Время сейчас решающее - кто не подсуетится теперь, будет потом лапу сосать. Время новых Морганов и Дюпонов... Но если каждый будет делать свое дело так же артистично и филигранно, нас ждет большой успех. А время таких дуболомов, как Славка Цвет, скоро канет в Лету. Успеха будут добиваться интеллектуалы, талантливые борцы за денежные знаки, такие, как ты, Мишель. Жалею, что твой батюшка не дожил до наших светлых дней, полагаю, что он развернулся бы сейчас в свою полную мощь.

- А Черный? - вдруг сорвалось с языка Михаила.

Гнедой внезапно помрачнел и сделал глоток своего любимого виски "Джонни Уолкер" с содовой водой.

- А откуда ты про него знаешь? - тихо спросил он, глядя куда-то в сторону.

- Так от вас же и слышал, вы о нем мне говорили... Что Сергей Фролов обращался к нему за помощью.

- Я говорил? Что-то не припомню... Но, возможно, и говорил, склероз, понимаешь, ранний склероз... Ну и забудь, раз слышал. Ты, Мишель, что-то стал задавать лишние вопросы. А у нас совсем иная картина, нежели, например, в Плехановском институте или в каком-нибудь другом учебном заведении... Там приветствуется любознательность, у нас же это может стоить жизни - единственной, данной человеку богом жизни. Так что вот - ни о каком Черном ты ничего не слышал. Впрочем, как и обо мне. Понял? - уставился он своими бездонными глазами на оторопевшего от своего глупого вопроса Михаила.

- П-п... Понял, - пробормотал тот.

- Ну а раз уж ты спросил, раз уж ты так любопытен, как моя бывшая подруга Варвара, я тебе отвечу в двух словах. Черный - это человек очень опасный, непредсказуемый и кровавый. Его слово дорогого стоит. Только сейчас ему не до этого. Его сейчас и в Москве-то нет. Над ним нависли тяжелые обвинения, статейка такая есть в Уголовном кодексе: 93 "прим." Хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах. Слышал, полагаю?

- Еще бы, отец по ней проходил...

- Ну вот, а у твоего отца не было возможностей продернуть за кордон, времена были иные. А у Черного они имеются, чем он и не преминул воспользоваться. А уж где он, сие нам неведомо, Михаил Гаврилович. Ну что, слышал ты когда-нибудь про Черного?

- Никогда.

- А про Гнедого?

- Тоже никогда.

- Ну и правильно, - рассмеялся Гнедой. - Не слышал, значит, здоровее будешь и долго проживешь. Но что самое главное - проживешь в богатстве, а так что толку в нищете сто лет жить? Совершенно нецелесообразно, лучше уж пораньше загнуться. Как, например, моя бедная Варвара, моя любопытная бедная Варенька, - сделал он грустное лицо и даже прикоснулся белоснежным платочком к краешку левого глаза. - Эта девушка, чистая, нежная, задала какой-то неосторожный вопрос нашему общему другу Живоглоту, и этот грубый человек посадил ее в машину, вывез на природу и закопал живой в землю. Вот сволочь-то, - покачал головой Гнедой.

А Михаил похолодел от ужаса. Ведь еще две недели назад он заехал на виллу Гнедого. Был солнечный полу-зимний, полувесенний день, Гнедой пировал с друзьями на закрытой отапливаемой веранде, а разряженная веселая Варенька сидела рядом с ним, и Гнедой оказывал ей всевозможные знаки внимания. Она была шикарно одета, на каждом из ее холеных пальцев сверкали солидной величины бриллианты, за ее здоровье поднимали тосты джентльмены уголовного вида, и вдруг...

- Так-то вот, - пришел в прекрасное расположение духа Гнедой. - Вот какие у нас с тобой общие знакомые. Воистину - Живоглот... Я так переживал, так переживал... Я даже не стал перехоранивать ее, для моей хрупкой нервной системы подобная психическая травма может стать непоправимой... Нет, ты вообрази, Мишель, какое варварство - закопать женщину живой в землю... Не устаю поражаться человеческой дикости... Ой, дремучий у нас народ, ой, дремучий...

Михаил мычал что-то нечленораздельное, пытаясь хоть как-то поддержать разговор. Ведь он прекрасно знал, что без санкции Гнедого Живоглот не посмел бы даже грубого слова сказать Варваре. И Гнедой знал, что Михаил знает это. И наслаждался произведенным впечатлением от души...

"Что же это она могла сделать, если он решился на такое?" - буравила мозг неотвязная мысль. Михаил понимал, что все, кто окружает Гнедого, могут внезапно закончить свои дни именно таким чудовищным образом...

Далее распространяться на эту тему Гнедой не стал. Он предложил Михаилу поплавать с ним в бассейне.

Они пошли в шикарный небольшой бассейн с голубой водой и плавали там по дорожкам. Но настроение у Михаила было настолько испорчено страшной новостью, что он даже не мог заставить себя улыбнуться в ответ на приветливые улыбки Гнедого. Гнедой прекрасно понимал, что происходит с его собеседником, и наслаждался его подавленным настроением.

- У меня в душе какая-то пустота, Мишель, - произнес он, выходя из бассейна и облачаясь в ярко-красный халат. - Я так тоскую по своей Вареньке, - вздохнул он и скорчил омерзительную гримасу, которая должна была выражать вселенскую скорбь. - И поэтому нам с тобой скоро доставят двух очаровательных нимф, русалочек эдаких... Как ты насчет нимф, имеешь желание, а?

Михаил промычал в ответ нечто нечленораздельное, что привело Гнедого в неописуемый восторг.

- Знаю тебя, скромника, знаю, вижу, как глазенки-то загорелись... Хочешь небось поглазеть, как русалочки плавают в голубой водичке? А потом за ними нырнуть и прямо там их, прямо там... - хохотал Гнедой.

Михаил тоже попытался расхохотаться, но получилось что-то такое нелепое, что Гнедой просто зашелся в смехе.

Ему припомнилась книга Светония "Жизнь двенадцати цезарей", ее главы про Калигулу и Нерона. Он не мог себе представить, что такие Калигулы могут быть и в наше время.

Вскоре появились и русалки. В бассейн ввели двух совершенно обнаженных красоток. Обе были ростом под метр восемьдесят с великолепными фигурами. Одна блондинка с распущенными волосами, другая жгучая брюнетка.

- А вот и они, наши нимфы, - потер руки Гнедой. - Ну что, гостю право выбора. Какую желаешь, Гаврилыч?

Михаил желал только одного - скорее одеться и умотать отсюда чем дальше, тем лучше. Но он лишь пожал плечами с угодливой улыбкой на лице.

- Ты какой-то смурной сегодня, - посетовал на его мрачное настроение Гнедой. - Ладно, я беру для разнообразия блондинку. Так будет логично сначала блондинка, потом шатенка, теперь снова блондинка. Я человек не столь молодой, как ты, мне, чтобы быть в форме, нужна смена впечатлений. Эй ты! - прижал он к себе блондинку и стал гладить ее роскошные волосы. - Как тебя зовут?

- Неля, - белозубо улыбнулась блондинка.

- И прекрасно, просто замечательно. Ты не поверишь, Михаил, в моей коллекции еще не было ни одной Нели. А ну, ныряй в воду, очаровательная Неля!

Неля улыбнулась еще ослепительнее и нырнула в воду. Гнедой скинул свой кроваво-красный халат и нырнул вслед за ней. Она красиво плыла, рассекая голубую воду, а Гнедой пытался ее догнать, заливисто хохоча. Михаил же нехотя подошел к брюнетке.

- А вас как зовут? - несмело спросил он.

- Лолита, - как-то презрительно глядя на него, ответила брюнетка, досадуя на то, что шеф предпочел не ее, а она досталась этой унылой "шестерке", с открытым ртом глядящей в рот хозяину.

- Хватай ее, Мишель! - кричал из воды Гнедой. - Чего стоишь, напирай на нее и швыряй в воду. Завтра столько дел, давай хоть сегодня оттянемся! Эх, молодежь, молодежь, не умеете вы веселиться! Пожили бы с мое, знали бы цену кратким минутам отдыха, умели бы предаваться им без оглядки! Напирай на нее, швыряй ее, швыряй в воду, что стоите там, как истуканы? - вдруг нахмурился он. - Не портите мне кайф, не люблю...

И Михаил, словно загипнотизированный, одеревеневшими руками столкнул черноволосую Лолиту в воду. Та захлебнулась и чуть было не пошла ко дну, что очень понравилось Гнедому. Он поплыл к ней, схватил за волосы и стал ее топить. Та фыркала и кричала.

- Спасай ее, Мишель! Твоя русалочка тонет, спасай ее! - вопил Гнедой. И Михаил солдатиком прыгнул в воду, поплыл к ним.

- За волосы ее хватай, а то потонет! - крикнул Гнедой и поплыл к Неле. А Михаил подплыл к Лолите и схватил ее за черные густые волосы, вытащил на поверхность воды.

А Гнедой придумывал все новые и новые забавы. Он заставил Михаила и Лолиту заниматься любовью прямо на глазах его и Нели. Но у Михаила ничего не получилось... Гнедой остался недоволен, укоризненно поглядел на обоих и сам принялся за дело на кафельном полу бассейна, не обращая ни малейшего внимания на присутствующих. Белокурая Неля тоже вошла в раж. Михаил и Лолита сначала как-то остолбенели, а потом он стал предпринимать ничтожные попытки развлекать ее, говорить с ней о чем-то, даже шутить. Все это было до того гнусно, что ему хотелось провалиться сквозь землю или утонуть в этом голубом бассейне. И лишь мысли о скоро открывающемся казино, о деньгах, которые потекут к нему в карман, грели ему душу. Он старался думать только об этом, и от этих мыслей на его бледном лице появилось подобие улыбки. Гнедой же и Неля продолжали свое похабное действо, принимая все новые и новые позы и крича от наслаждения.

Наконец хозяин с истошными воплями кончил и, тяжело дыша, сидел в шезлонге и тупо глядел в пол. Неля пошла в душевую кабину.

Потом Гнедой очнулся от забытья, вскочил с места, громко крякнул, подбежал к двери и распорядился подать им сюда пива. Внесли поднос с пивом и блюдо с огромными раками. Гнедой схватил одного рака, сильно ткнул им в лицо одуревшей от его изобретательности Лолите, при этом громко расхохотавшись, а потом стал смачно жрать этого рака, запивая холодным пивом. Сидел в шезлонге, пил пиво, уничтожал одного за другим раков и молчал. Через некоторое время вошла Неля и окинула победоносным взором поникшую Лолиту.

- Все. Достаточно. Спать хочу, - нахмурился Гнедой и с остервенением выплюнул на пол рачью клешню. - Пошли, Неля, в опочивальню. А вы идите в другую комнату. Там для вас все приготовлено...

С этими словами он картинно взял под руку Нелю, и они вышли из бассейна.

- Прошу, - пригласил их на выход телохранитель Гнедого.

- Моя одежда там, - показал Михаил на раздевалку.

- Не беспокойся, все уже там, где надо, - проворчал телохранитель.

Михаил и Лолита вышли из бассейна и двинулись вслед за телохранителем по длинному коридору.

- Вам сюда, - указал он на дверь справа.

Михаил открыл дверь комнаты и пропустил внутрь голую Лолиту. Дверь захлопнулась. И тут он с ужасом увидел, как из-за занавески вышел с оскаленной кроваво-красной пастью огромный ротвейлер Гнедого по кличке Джульбарс и лег около двери. Лолита с ужасом глядела на Михаила и бесстрастного Джульбарса.

В комнате не было ничего, кроме огромной кровати с балдахином. На стене висели большие фотографии Люськи и Вареньки. Обе покойницы весело и блудливо смотрели на живых.

Михаил и Лолита переглянулись, стоя друг напротив друга.

Михаил поглядел на стены и не обнаружил там выключателя, видимо, он был в коридоре. С потолка весело светила огромная хрустальная люстра, у двери, злобно глядя на гостей, чинно лежал Джульбарс.

Делать было нечего, полезли на кровать. На ней были огромные пуховые подушки, постеленные на атласный матрац, но ни простыни, ни одеяла не было. И Лолита, и Михаил были совершенно голыми.

Они легли на кровать и прижались друг к другу, так как в комнате было довольно холодно. Михаил понял, что открыто окно. Он хотел было встать, чтобы затворить его, но Джульбарс угрожающе зарычал и сделал движение к нему. Пришлось снова ложиться на холодящий атлас кровати и прижиматься к дрожавшей от холода Лолите. Ну а потом возникло естественное желание, и они совокупились под злобными взглядами Джульбарса. Причем, когда их движения становились быстрыми и резкими, Джульбарс угрожающе рычал, выражая свое явное неодобрение их странным, на его взгляд, поведением. А когда они, измотанные устроенным Гнедым фарсом, заснули, Джульбарсу надоело лежать у двери, и он тоже перекочевал на постель. Люстра же продолжала гореть.

Михаил проснулся от дикого женского крика и лая собаки. Видимо, Лолита проснулась, увидела в своих ногах огромного пса и закричала от испуга. Тем самым разбудила Джульбарса, и тот злобно залаял на мешающую ему спать гостью.

- Пошел отсюда! - крикнул на собаку Михаил, и та, зловеще зарычав, однако, убралась с кровати.

Больше заснуть не удалось. Они лежали, прижавшись друг к другу, а Джульбарс посапывал у двери.

Люстра погасла только тогда, когда за занавесками уже показался дневной свет. Но время тянулось долго. Позвать на помощь Михаил не решался. Джульбарс же продолжал охранять выход из комнаты, при этом лениво вылизывая свое холеное лоснящееся тело.

Наконец резко открылась дверь, и вошел разгневанный Гнедой в ослепительно белой тройке и бордовом галстуке.

- Да что здесь такое происходит? Черт знает что творится! Гостей принять не умеют, - ругался он. - Пшел отсюда, кыш! - пнул он ногой Джульбарса, и обиженный пес, заскулив, убрался восвояси. - Да что такое? Ни простыни, ни одеяла... Вот и надейся на них. Никакой галантности, ни малейшего понятия о госте-приимстве. Я всегда говорил, что у нас совершенно дикий народ, и не в моих силах его чему-нибудь научить. Извини, Мишель, развел он руками. - Кстати, у тебя завтра важный день. Наконец-то открывается наше казино. И ты завтра же приступаешь к работе. Как тебя, я забыл? - сурово глядя на Лолиту, спросил он насмерть перепуганную девушку.

- Лолита, - пролепетала она.

- Вот что, драгоценная моя Лолита. Ты имеешь дело с управляющим новым шикарным казино в престижном районе Москвы, а не с кем-нибудь. И будь любезна обращаться с ним, как подобает его статусу. Это очень ученый и эрудированный человек, благородных кровей. Но что самое главное - это мой большой друг. А дружба для меня - это все... Может быть, лишь настоящая любовь выше дружбы... Как мало на свете настоящих друзей, - пригорюнился он. - Иных уж нет, а те далече... Ладно, - подвел итог он. - Сейчас вам принесут ваши вещи, собирайтесь и уезжайте. После такой ночи тебе, Мишель, надо как следует выспаться. Завтра для тебя начинается новая интересная жизнь.

Им принесли одежду, и они стали одеваться. Причем при одевании присутствовал сам Гнедой, буравя глазами Лолиту, надевавшую лифчик и натягивавшую чулки на свои длинные ноги. Глаза у него загорелись, он сделал было движение к ней, но потом махнул рукой и вышел из комнаты.

Одевшись, они молча вышли. Гнедого не было.

Ни завтрака, ни кофе им никто не предложил, телохранитель мрачно, как ни в чем не бывало, вывел их на мартовский воздух и довел до "девятки" Михаила.

Когда уже Михаил собирался тронуть машину с места, из особняка вышел в своем белом костюме Гнедой. Сделал рукой с многочисленными перстнями на пальцах властный жест, чтобы тот подождал уезжать.

Михаил вылез из машины и быстрым шагом подошел к крыльцу, на котором стоял Гнедой.

- Организуй наблюдение за Фроловым, - напомнил он. - В этом залог успеха. Все, езжай, и чтобы завтра был как огурчик. - И вдруг закричал истошным голосом: - Юркеш!

Здоровенный телохранитель подбежал к нему.

- Почему не организовал достойный прием нашему гостю Мишелю? уставившись на него, спросил Гнедой. - Я что, сам должен за всем следить?

Тот только нелепо улыбнулся и развел своими огромными руками, виноват, мол, не доглядел...

- Ведь гостеприимство - залог успеха, а, Юркеш? Ты согласен со мной, я надеюсь?

Тот кивнул в знак согласия своей огромной наголо бритой головой.

- Ты где находился вечером? Отвечай! Пьян ведь был небось?

Юркеш снова развел ручищами, глупо улыбнулся и слегка кивнул.

- Ну вот, так и знал, - усмехнулся Гнедой. - Да, пьянство - это страшный бич нашего народа. Где их найти, непьющих-то? - вздохнул он. Только за дверь, а они уже квасят...

Михаил тупо глядел в круглые глаза Гнедого и не мог произнести ни слова.

- С него будет спрошено по всей строгости. Я наложу на него штраф. Этого они боятся больше всего, - пообещал Михаилу Гнедой и сделал ему знак, чтобы он садился в машину и уезжал восвояси.

Тот поплелся к машине. Сел в нее и тронул с места. Когда они выехали за пределы участка, Лолита истерически зарыдала от перенесенного унижения. Михаил дотронулся до ее колена в черном чулке, желая как-то утешить ее. Но она с лютой брезгливостью отдернула ногу в сторону.

- Останови машину, - приказала она.

Тот остановил. Они были уже почти у трассы.

Лолита вышла из машины и побрела в своих замшевых сапогах на высоченном каблуке к Рублево-Успенскому шоссе. Михаил сидел в машине и курил. Перед глазами стояло лицо заживо закопанной в землю Варвары.

...А тем временем Гнедой дружески хлопнул телохранителя по могучему плечу, сунул ему в карман кожаной куртки несколько смятых стодолларовых купюр и громогласно захохотал. А потом так же мгновенно перестал ржать и пошел завтракать. Там, в гостиной, его ждали белокурая Неля и верный Джульбарс. Ждали с нетерпением, потому что Неле Гнедой обещал сегодня сделать какой-то дорогой подарок. Джульбарс же элементарно хотел жрать.

Войдя в комнату, Гнедой взял со стола несколько кусков карбонада и швырнул их Джульбарсу.

- Жри, жри, ненасытная твоя душа. Эй, вы, - крикнул он прислуге. Дайте ему сырого мяса, что ли! Заслужил песик, заслужил, пусть пожрет...

Вошел Юркеш и увел пса из комнаты.

- Ну а теперь иди ко мне, моя русалочка, - проворковал Гнедой, разваливаясь в мягком кожаном кресле, и Неля бросилась к нему на колени.

Глава 19

Инну вызвал к себе Сергей Фролов и объявил ей, что она уволена. Она пыталась узнать, за что, но обычно многословный и приветливый Сергей не стал вдаваться в подробности. Видя слезы на ее глазах, коротко произнес:

- Леха для меня как брат родной. И те, кто предают его, предают и меня.

Делать было нечего. Она осталась и без работы, и без любимого человека.

А за два дня до этого она потеряла и ребенка.

Произошло это так. Она вошла вечером в подъезд и обнаружила, что там кромешная тьма. Не горела ни одна лампочка. Она на ощупь пыталась пробраться к лифту, но тут почувствовала грубое прикосновение мужской руки и тяжелое несвежее дыхание.

- У-ааа! - прохрипел мужик и стал тянуть ее к себе. Насмерть испугавшись, Инна вырвалась из его рук и побежала вверх по лестнице. От страха она даже не могла кричать, бежала, не оглядываясь. Поначалу мужик, тяжело дыша, гнался за ней, а потом она споткнулась и упала. И только тут сумела преодолеть спазм в горле и закричать истошным голосом. Мужик бросился вниз, а сверху послышался голос отца:

- Инна, это ты?!

- Я... На помощь, помоги мне, папа!

Отец рванул вниз, добежал до Инны, взял ее на руки и понес в квартиру.

И все... Этой же ночью ребенок перестал существовать. Окаменевшая от горя, она через два дня пошла на работу. И тут услышала от Сергея такие жестокие слова.

После этих слов у нее снова пробудилась ненависть к Алексею. Кроме него, никто не мог сказать Фролову что-то плохое про нее. Разве что Лычкин? Но что он мог сказать? Что?

Но ни Алексей, ни Лычкин ничего не говорили Фролову. Про фотографию рассказал ему Сидельников, деликатно умолчав о выкидыше, хотя знал об этом от нее же. Он позвонил ей буквально через десять минут после того, как она вышла из больницы. Он хотел уточнить кое-что о личной жизни Алексея и был взволнован ее подавленным тоном. И она рассказала ему о произошедшем...

Но Фролов ничего об этом не знал, он знал только о фотографии, из которой явствовало, что Инна изменяет Алексею, находящемуся в тюрьме. С кем именно изменяет, Сидельников не сказал. Инна передала ему конверт для Алексея, он при нем его вскрыл и обнаружил там какую-то фотографию, на которой Инна была запечатлена с мужчиной. А уж с каким мужчиной, откуда ему знать? Затем Алексей фотографию порвал.

Некоторое время Инна сидела дома. А потом устроилась на работу бухгалтером в свой же ЖЭК. На ее счастье, старая бухгалтерша только что вышла на пенсию.

Сидельников продолжал навещать ее. Она, преодолев гордость, написала Алексею подробное письмо. Там было все - и о посещении Михаила, и о том, как ей плохо без него, как ее уволили с работы, как она потеряла ребенка. Длинное, на десяти страницах письмо... Но ответа не последовало. Сидельников с горечью сообщил ей, что по непонятным причинам Кондратьев письмо разорвал прямо на его глазах.

- Он очень странно себя ведет, Инна. Очень странно. По-моему, он не совсем адекватен. Со мной не откровенен, что-то скрывает, замкнулся в себе... Сами понимаете, сколько всего свалилось ему на голову. Потеря жены и сына, потом история с наездом, потом ограбление склада, а потом... эта темная, страшная история, суть которой я и сам не могу понять.

- Он не мог убить человека, - прошептала Инна, вся почерневшая от горя и обиды.

- Кто знает, кто знает, Инна Федоровна, - покачал головой Сидельников. - Ведь на войне он убивал, не так ли? Значит, опыт имеет. А тут... столько всего. И этот покойник был таким подонком, я наводил справки - настоящий отморозок без чести и совести. Не исключаю, что Алексей Николаевич мог убить этого субъекта. Разумеется, я буду отстаивать совершенно противоположную версию, это я так говорю, для себя и для вас...

Он говорил настолько убедительно, что Инна и сама стала верить: защищаясь, Алексей убил бандита. Одного она не понимала - как за это можно судить, человек совершил убийство, защищая свою жизнь. Сидельников долго объяснял ей суть статей, предусмотренных за убийство, и уверял, что он никак не может отвечать по сто третьей статье за умышленное убийство, а в худшем случае будет отвечать по сто пятой за превышение пределов необходимой обороны, а там возможно наказание в виде исправительных работ или условного тюремного заключения.

- Только бы нам никто никакого сюрприза не преподнес, Инна Федоровна, - говорил Сидельников. - Все-таки у Алексея Николаевича, безусловно, были нежелательные связи... Ну, с криминальными элементами, я имею в виду... Сами посудите, каким образом вся история с февральским наездом была так быстро замята? Это люди тертые, из-за того, что Кондратьев дал им в офисе надлежащий отпор, они бы не успокоились... Нет, безусловно, тут дело гораздо сложнее... Но ничего, я буду готов ко всяким сюрпризам на суде. Все будет нормально, мы вытащим его, это вопрос моего престижа... Только бы он сам не отказывался от борьбы и не сказал бы на следствии и суде чего-нибудь лишнего...

Инна молчала, глотала слезы. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы Алексей вышел на свободу и она смогла бы ему все объяснить... Потому что понимала, как она любит его, как ей без него плохо и одиноко на белом свете...

В середине августа Сидельников позвонил ей и сообщил, что суд состоится двадцать пятого.

- Не знаю, стоит ли вам туда идти, Инна Федоровна, - сказал Сидельников. - Это зрелище не для слабонервных. Там всякое может быть...

- А я и не слабонервная, - резко ответила Инна, имея твердое намерение пойти в суд, жалея о том, что ее давно уже не вызывали в прокуратуру в качестве свидетеля. Она сама звонила следователю Бурлаку, просила разрешения прийти, но тот ответил, что в ее приходе пока нет никакой необходимости.

Глава 20

Народу в зале было довольно много. Суд вызвал интерес у праздной публики. Еще бы - бывший офицер, участник афганских событий, а ныне предприниматель, убил покушавшегося на его жизнь уголовника, только что вышедшего из заключения.

Реакция была довольно однозначная - поделом уголовнику, человек сумел постоять за себя. Хотя были и другие мнения. "Каждый человек - божье создание, - говорила какая-то сморщенная старушонка, одетая в черное. - И никто не имеет права никого лишать жизни. А эти предприятия, частные лавочки - все это от лукавого. Обманывают народ, бандюги... Ничего, осудят его, как миленького..."

В зале присутствовали и родители Алексея. Мать все продолжала писать сыну в тюрьму письма, чтобы тот признался и покаялся, тогда ему скостят срок. Он давно уже перестал отвечать ей.

Сергей Фролов в черном костюме и галстуке сидел рядом с высоченным, кудрявым Олегом Никифоровым. Инна, одетая в строгое темно-зеленое платье, держалась особняком. В самом заднем ряду сидел бледный и какой-то нарочито неряшливый, с всклокоченными волосами Михаил Лычкин. Кроме явно праздных, не имеющих к делу никакого отношения людей, в зале внимательный человек мог бы обнаружить и двух деловых, хорошо одетых мужчин лет тридцати пяти, державшихся особняком и изредка обменивавшихся короткими репликами и замечаниями. Петр Петрович Сидельников был деловит и мобилен, он зорким быстрым взглядом окидывал зал, что-то записывал в маленький блокнотик, закусывая губу, о чем-то напряженно думал. Могучий Бурлак в темно-синем толстом свитере выглядел совершенно равнодушным, позевывал, прикрывая рот рукой, и спокойно ожидал начала суда. Хотя на душе у бывалого следователя было вовсе не так спокойно. Он написал обвинительное заключение скрепя сердце, будучи совершенно уверенным в невиновности подследственного. Более того, он понимал, что против Кондратьева ополчились какие-то могучие силы, имеющие связи и в верхах прокуратуры, и, вполне возможно, они окажут воздействие на суд. Но и Виктория Щербак, и другие свидетели не могли дать никаких показаний в пользу Кондратьева. На пистолете отпечатки только его пальцев, три свидетеля, видевших преступление, явные мотивы убийства. Бурлаку было ясно, что кто-то изумительно тонко подставил Кондратьева и продолжает это делать каждый день, придумывая что-то новое. Отказ от первоначальных показаний Вики Щербак, вроде бы естественная, но так необходимая для обвинения смерть Сытина... Старуха Жилкина и Пал Егорыч Соломатин и без того свидетельствовали не в пользу Кондратьева. Не нравился Бурлаку и судья - въедливый и скользкий Грибанов, славившийся грозными приговорами тем, кому не нужно, и мягкими тем, которые заслужили десяти высших мер.

Когда ввели Алексея, по залу прошелестел шепоток. Мать слегка приподнялась с места и крепко схватила мужа за локоть. Инна вздрогнула и побледнела. На тонких губах Лычкина заиграла никому не заметная улыбочка. Он уже успел оценить все прелести должности управляющего казино.

Алексей был одет в темно-серый костюм. Его седые волосы были коротко острижены. На лице была естественная для полугодового заключения бледность.

Внешне он был спокоен, в глазах полное безразличие к своей судьбе. Хотя за два дня до суда он кое-что начал понимать...

...В их камеру ввели человека лет пятидесяти пяти весьма примечательной внешности. Он был невероятно тощ, жилы на его руках набухли как веревки. А когда он снял рубашку, все, кто не знал его, были поражены неимоверным количеством наколок на руках и на теле. Но бывалые зэки знали его. Это был некто Меченый, человек, проведший за решеткой большую часть своей жизни. Он был спокоен, деловит, ему сразу же было освобождено удобное место на нарах.

- Что шьют, Меченый? - услышал Алексей вопрос, заданный ему здоровенным, толстошеим детиной по кличке Крот.

- Сто сорок пятая, - лениво зевнул Меченый. - Только с доказательствами у них туго.

- Да? А я вот с поличным попался на сто сорок четвертой, - посетовал Крот.

Меченый ничего не ответил, вытащил из кармана ветровки "беломорину", чиркнул спичкой, смачно затянулся и жутко закашлялся. Кашлял он долго, в его впалой груди так все и клокотало. Кто-то угодливо протянул ему кружку с водкой. Меченый принял, выпил залпом и, как ни чем не бывало, продолжал курить, уже не кашляя.

Место Меченого было недалеко от Алексея. Алексей заметил, что на второй день вор как-то внимательно стал поглядывать на него. А потом подошел и подсел к нему.

- Какую шьют? - спросил он равнодушным голосом.

- Сто третью, - ответил Алексей.

- Да? - еще равнодушнее переспросил Меченый. А потом сверкнул на него своими волчьими глазками и спросил: - Братки говорят, ты Мойдодыра порешил...

- Я не убивал, - вздохнул Алексей. - Но обвиняют именно в этом. А вы его знали?

Меченый промолчал и, затягиваясь табачным ды-мом и кашляя, пошел на свое место. Но вечером он возобновил разговор.

- Афганец, братки говорят? - спросил он.

- Было дело, - хмуро подтвердил Алексей.

- Знал я одного афганца, - зевнул Меченый. - Лешка Красильников. Золотой чувак...

Алексей пропустил эту информацию мимо ушей.

- Выпить хочешь? - предложил Меченый.

- Можно, если есть.

Меченый усмехнулся.

- Сам знаешь, тут не только икру с коньяком, можно и черта с рогами достать, если бабки есть. Водку будешь?

- Буду.

Меченый отвернулся, щелкнул кому-то пальцами, и некий вертлявый хмырь принес чайник с водкой. Тут же появились нарезанная тонкими ломтиками колбаса, помидоры, огурцы, зелень, две кружки.

Меченый налил из чайника в кружки пахучую жидкость.

- Поехали, - произнес он, морщась.

- Давай, - поднял и Алексей свою кружку. Налито было щедро.

Оба одновременно выпили по полной кружке. Не закусывая, вытерли губы руками. Молча глядели друг на друга. Потом Меченый медленно потянулся к ломтику огурца, взял его своими узловатыми пальцами, сунул в рот, стал жевать остатками черных зубов. Алексей закусил кусочком колбасы.

- Расскажи, если хочешь, - равнодушным голосом произнес Меченый. - А то скучно здесь... Тоска, - зевнул он.

И Алексей, нисколько не раздумывая, поведал вору всю свою историю. Рассказал он и о взрыве в Душанбе, и об организации своего предприятия, и об исчезновении Дмитриева, и о наезде, и о последних событиях. Меченый слушал на первый взгляд довольно невнимательно, постоянно курил "Беломор", кашлял, клокоча своей впалой грудью, но не перебивал и вопросов не задавал. При разговоре рядом с ними никого не было, вокруг них образовалось некое уважительное пространство. Тем не менее Алексей говорил приглушенным голосом.

Когда он закончил свое повествование, Меченый некоторое время молчал, смотрел куда-то в сторону, о чем-то напряженно думал, сузив глаза. Алексей глядел на него, на его изборожденное морщинами худое лицо, напряженно ждал оценки произошедшего.

- Ну? - не выдержал он этого долгого молчания.

Меченый помолчал еще с полминуты, потом откашлялся, зевнул и произнес:

- Грибанов судит, говоришь? До червонца получишь... Не меньше. Усиленного режима. Готовься, если меньше, считай - повезло...

- Да почему? - вдруг разозлился на его олимпийское спокойствие Алексей. Ему казалось, он совершенно равнодушен к своей будущей судьбе, но эта конкретная чудовищная цифра, произнесенная бывалым вором таким равнодушным тоном, поразила его. Десять лет... За что? За убийство, которого он не совершал? Ему всего тридцать четыре года, значит, он выйдет на волю, когда ему будет сорок четыре... Лучшие годы за решеткой...

Меченый окинул его насмешливым взором.

- Вообще-то, у тебя первая ходка... Капитан, воевал, боевые награды имеешь... Нет, меньше дадут - восемь, может быть, даже семь...

- А адвокат говорил, будет бороться за сто пятую - убийство при превышении необходимой обороны...

- Кто тебе порекомендовал этого адвоката? - усмехнулся Меченый.

- Лычкин. Михаил Лычкин, я же тебе про него рассказывал... Он защищал его покойного отца.

- Директора гастронома? - уточнил Меченый, слегка улыбаясь щербатым ртом. - Крутой был чувак, наслышан...

- Так что же из этого? - продолжал злиться на его равнодушный тон Алексей.

- Петр Петрович авторитетов защищает, - еле слышно произнес Меченый. И проколов у него пока не было. Богатейший чувак, - с уважением сказал он. - Сколько у него бабок, никто не знает. Точно только, что очень много... Он зря за дело не возьмется, если большого интереса не будет, пальцем не шевельнет. Ему по уму-то и вообще пахать не надо, валить куда-нибудь на острова и загорать там до старости лет. На несколько поколений упакован. Только жаден очень. Да и дело свое любит... И еще одно мешает - не отпустят его, знает много... Пока нужен - жив. А не будет нужен - не будет жив...

- Так зачем же он взялся за мое дело?

Меченый злобно поглядел на него, поражаясь его тупости. Налил в две кружки еще водки, взял кусочек колбасы, сунул в рот и никак не мог справиться с жесткой сырокопченой колбасой обломками зубов. Высосал сок и выплюнул непрожеванное в сторону.

- Да пошевели ты мозгами, парень. Что я тебе должен все разжевать, сам видишь, я и колбасу разжевать не могу... Зубы хотел на воле вставить, ан нет - снова пятерик маячит... Когда теперь?

Алексей понял, что все его подозрения насчет порядочности Сидельникова совершенно оправданны, да и Михаил прав в том, что предупреждал его, правда, поздновато. Петр Петрович вел против него коварную хитрую игру, и то, что он в этой игре одержит победу, сомневаться не приходилось. Сведения о судье были тоже крайне неутешительны.

- Грибанов судит по-разному, - продолжал Меченый. - Ничего не стесняется, порой все ждут вышки, а глядь - шесть лет усиленного, и наоборот - ждут освобождения в зале суда, глядь - червонец строгача... На вид такой хлипкий, плюгавый, очки круглые, как лупы, и то и дело их меняет, один волос от уха плешь прикрывает, ан нет... крутой до предела... За ним серьезные люди стоят, капитан... А ты серьезным людям дорожку перебежал.

- Да чем же я им дорогу-то перебежал? - неожиданно разозлился Алексей.

- Не кипишись, приди в себя, капитан... Пораскинь мозгами, еще раз все припомни, по порядку, что было одно за другим. И про Петра Петровича мне давай еще поподробнее, ничего не упускай...

Алексей снова начал рассказывать. Иногда Меченый перебивал его, когда он рассказывал о том, что, по его мнению, не заслуживало внимания. Зато про Сидельникова слушал предельно внимательно и задавал вопросы.

- Значит, такую фамилию Красильников ты не слышал? - сузив глаза, спросил он.

- Нет, никогда не слышал.

- А про Шервуда Сидельников ничего не говорил?

- Ни разу.

- Значит, говорил, что Амбала Славка Цвет подослал?

- Да. И Мойдодыра тоже. Потом, правда, отказался от этих слов, сказал, что Мойдодыр, оказывается, к Цвету этому никакого отношения не имеет.

Меченый промолчал, закурил очередную "беломорину".

- Так что ты по этому поводу думаешь? - спросил Алексей.

Меченый помолчал, затянулся дымом.

- Мы люди маленькие, начальству виднее, - произнес он. - А ты готовься к червонцу, капитан. Будет меньше - считай, повезло. Крутым людям ты дорогу перешел.

И все. Больше ничего Алексей от него добиться не смог.

Но на суд он пришел достаточно подготовленным и не рассчитывающим на какую-то там справедливость. Адвокат работал против него - это он понял прекрасно. Судья, скорее всего, тоже будет необъективен. Так что - будь что будет...

- Встать, суд идет, - прозвучало в зале.

Маленького роста плешивый Грибанов уселся на председательское место. Снял одни круглые очки, положил их на стол, надел другие, по виду абсолютно такие же, но для чтения, и стал читать какой-то документ.

"Готовься к червонцу, капитан", - прозвучал в ушах хриплый голос Меченого.

...Суд длился более двух месяцев и закончился лишь к седьмому ноября. То не являлся кто-то из свидетелей, то заболел судья, то адвокат, то ремонтировался зал судебных заседаний.

Свидетели Жилкина и Павел Егорыч Соломатин свидетельствовали против Кондратьева.

Виктория Щербак на заседания суда вообще не являлась.

Сидельников на первый взгляд остроумными вопросами, казалось бы, хотел поставить тупых свидетелей в нелепое положение, но судья равнодушным тоном давал понять, что остроумие адвоката им во внимание не принимается.

Высокий, сухощавый прокурор Андрей Иванович Хвостов занял тоже вполне определенную позицию. Он был спокоен, говорил монотонным голосом, излагал только очевидные факты.

А очевидными фактами для него были отпечатки пальцев на рукоятке "ПМ", найденного у Кондратьева, показания трех свидетелей, видевших человека, похожего на Кондратьева, душившего Дырявина.

Хвостов сказал, что в феврале этого года фирма "Гермес", возглавляемая Кондратьевым, получив от тюменской торговой компании сто двадцать пять тысяч долларов, не сумела рассчитаться товаром, и хоть впоследствии "Гермес" вернул компании половину суммы, компания потерпела большие убытки. Более того, при странных обстоятельствах бесследно исчез представитель компании Дмитриев. Хвостов сказал, что тюменская компания обратилась за помощью к частному детективному агентству и те собрали некоторые данные. По этим данным, уголовный авторитет Расцветаев по кличке Славка Цвет организовал вооруженный налет на офис фирмы "Гермес", налетом руководил некто Амбал. Суду были предъявлены фотографии, на которых были засняты Цвет и Амбал, сидящие в ресторане в обществе людей уголовного вида и приветливо улыбающиеся друг другу. Также была предъявлена и фотография, на которой были изображены Цвет и убитый Дырявин по кличке Мойдодыр. Они стояли на улице около "девятки" Цвета и о чем-то оживленно разговаривали. Хвостов попросил дать свидетельские показания одного из двух хорошо одетых мужчин, постоянно присутствующих на всех судебных заседаниях. Это были представители тюменской торговой компании. Представитель рассказал о материальных потерях компании, нанесенных им "Гермесом", и о таинственном исчезновении Дмитриева, отца троих детей, прекрасного человека, которого все очень любили и ценили.

При этих показаниях Сидельников укоризненно поглядел на Алексея и едва заметно покачал головой.

Прокурор Хвостов сообщил суду, что, по его сведениям, Амбал, руководивший налетом, буквально через неделю после этого был убит на пустыре в Жулебине выстрелом в голову. Таким образом, и смерть Мойдодыра представлялась вполне закономерной. Очевидно, что все это бандитские разборки, и не более того.

Сидельников нарочито нервничал, все время напряженно глядел на дверь, словно ожидая кого-то. Он постоянно говорил суду о том, что должна появиться свидетельница Виктория Щербак, она даст очень важные показания, которые подтвердят показания убитого Сытина о том, что от места преступления отъехала темно-зеленая "Нива" с номером 23-58 ММ. Но Щербак так и не появилась, хотя ей слали домой повестки. Наконец Сидельников в отчаянии сообщил, что, как выяснилось, Щербак в настоящее время находится на отдыхе за границей и в суд явиться не сможет. Показания несчастного Сытина, записанные в деле, явились, таким образом, единственными в пользу Кондратьева. Сидельников продолжал укоризненно глядеть на Кондратьева и разводить руками.

Прокурор зачитал данные следствия о том, что Сергей Владимирович Фролов после налета на офис "Гермеса" обратился за помощью к своему боевому товарищу Алексею Красильникову.

- Самое интересное заключается в том, господа, - откашлявшись, произнес Хвостов, - что родным братом Алексея Красильникова, кстати, тоже дважды судимого, является известный уголовный авторитет вор в законе Григорий Красильников по кличке Черный. В настоящее время Черный, обвиняемый по статье 93 "прим", скрылся за границу. Таким образом, вырисовывается очевидная картина. Так называемой "крышей" для "Гермеса" была банда Черного. Постоянно шли воровские разборки. Банда Черного не поделила жирный кусок с бандой Цвета, банда Цвета, очевидно, расправилась с несчастным Дмитриевым и по поддельной доверенности получила продукты со склада. Затем совершила налет на офис "Гермеса". После чего в дело вмешался Черный. Результат этого - гибель Амбала из банды Цвета. Его труп был найден на окраине Москвы и впоследствии опознан. Затем Цвет подсылает к Кондратьеву наемного убийцу Дырявина. Но бывший капитан Советской Армии Кондратьев оказался оперативней. Результат - гибель Дырявина.

- Ваша честь, имею возражение, - попросил слова Сидельников. Расцветаев по кличке Славка Цвет был арестован по обвинению в хранении наркотиков и оружия и в настоящее время находится в Бутырской тюрьме, так что он никак не мог руководить недавно освободившимся Дырявиным.

- Дырявин освободился тридцатого января, а Расцветаев арестован девятого февраля, - возразил Хвостов. - А наезд на "Гермес" был тринадцатого. Так что руководить очередной разборкой он мог и на воле. Тем более, ни для кого не секрет, что такие дела делаются подобными личностями и из-за решетки, - усмехнулся он.

Сидельников не нашел, что ответить.

Над Алексеем сгущались тучи... Ему уже ничего не могло помочь... А он, несмотря на слова Меченого, все же в глубине души ждал какой-то справедливости.

Надежда на эту справедливость оставалась, и когда прокурор прочитал обвинительную речь, и когда Алексей, отказавшись от последнего слова, произнеся только одно: "Я его не душил, и больше мне сказать нечего", стал ждать приговора... Он видел, как напряглась Инна, как она приподнялась с места, вцепившись пальцами в подлокотники, видел бледное лицо Сергея Фролова рядом с багровым апоплексичным Олегом Никифоровым, лица отца и сестры...

- Встать, суд идет! - снова прозвучало в зале.

Грибанов начал нарочито медленно, монотонным голосом зачитывать приговор:

- Именем Российской Федерации. Кондратьева Алексея Николаевича тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения, уроженца города Ярославля, прописанного по адресу: Московская область, Сергиев Посад, улица Красной Армии, дом... признать виновным по статье сто третьей Уголовного кодекса Российской Федерации и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на семь лет с отбыванием наказания в колонии усиленного режима. Приговор может быть обжалован в вышестоящей инстанции в течение...

"Меньше червонца - считай, повезло", - звучал в ушах голос Меченого. Его полмесяца назад перевели в другую камеру, и беседы с ним прекратились. Лишь один раз от него пришла малява. "Держись, капитан, - писал старый вор. - По подставе сидишь, знаю. Живы будем - увидимся в зоне. Берегись Сидельникова".

"Значит, повезло?" - подумал Алексей и тут же ужаснулся названной цифре. Семь лет, не месяцев, а лет... А сколько же это месяцев? Он стал лихорадочно умножать в уме. Восемьдесят четыре месяца... С ума сойти... Восемьдесят четыре... А недель сколько? Это уже ему никак не посчитать, ясно только, что много. А сколько дней? Часов? Минут? Лишение свободы на целых семь лет...

- Мы немедленно подаем апелляцию в вышестоящую инстанцию! - крикнул с места Сидельников.

- Позор! - раздался голос Лычкина. - Невинного человека на семь лет...

Инна стояла бледная как полотно, с опущенными вдоль тела руками. Алексей видел, что по ее впалым щекам текут слезы. И она не вытирает этих слез. У него дрогнуло сердце... "Это был мой ребенок, - вдруг ясно дошло до него. - Именно мой. А с Лычкиным она встречалась назло мне... Из-за этого дурацкого случая с Ларисой..."

О чем-то оживленно переговаривались отец и сестра Татьяна. Мать была больна и осталась в Загорске, недавно вновь ставшем Сергиевым Посадом.

- Держись, Леха! - крикнул Сергей. - Мы еще за тебя поборемся!

На запястьях Алексея щелкнули наручники, и его увели из зала. Он не сделал никому ни одного жеста, не произнес ни слова. Для него закончилась прежняя жизнь... Он больше не был полноправным гражданином России, больше не был капитаном в отставке, кавалером правительственных наград, не был и коммерческим директором фирмы "Гермес". Он был заключенным Кондратьевым, осужденным на семь лет усиленного режима...

Инна выходила из зала суда, не вытирая слез, едва не натыкаясь на стулья... Она была одна, совершенно одна - нет ничего, ни Алексея, ни его ребенка... Сочувствие родителей ее лишь раздражало... Она поняла окончательно, что любит только Алексея, не может без него жить и будет ждать его все семь долгих лет... Ничего, ей будет только тридцать один, а ему сорок один... Она верила, они обязательно будут счастливы... А потом, как и Алексей, представила себе, что такое семь лет, восемьдесят четыре месяца, и силы снова оставили ее...

Михаил подхватил ее под руку, когда она уже теряла сознание, и усадил в машину. Было холодно, под ногами гололед, с неба падала снежная крупа. Он отвез ее домой и проводил до дверей квартиры.

- Инночка, - произнес он. - Что бы ни случилось, ты всегда можешь обращаться ко мне. Бывают моменты, когда надо быть выше взаимных обид...

Она с благодарностью поглядела на него и нажала кнопку звонка.

Михаил же вышел из подъезда, сел в "девятку" и поехал к платной стоянке неподалеку от его дома. Там пересел в новенькую "Вольво-740", которую купил полмесяца назад, и поехал обмывать происшедшее... Сегодня он препоручил дела в казино своему заместителю, предварительно испросив позволения у Гнедого. Тот разрешил погулять в честь такого замечательного события.

Путь его лежал в Чертаново.

...Лариса была сегодня особенно очаровательна. Она стояла в дверях в ослепительном голубом платье, слишком коротком для ее двадцати восьми лет. Зато это платье давало возможность полюбоваться ее стройными длинными ногами в черных колготках. На ногах были темно-синие туфли на высоченном каблуке. Лариса благоухала французскими духами, на лице - фирменная косметика.

- Семь! - произнес Михаил с порога.

- Мало, - сузила глаза Лариса.

- Не покажется, - поправил ее Михаил. - О нем позаботятся, чтобы не показалось мало...

- Тогда... - хлопнула она дверью, - выпьем за это... Раздевайся, дорогой...

Михаил снял дубленку и сапожки, прошел в комнату.

Посередине комнаты был накрыт шикарный стол. Накануне он дал ей денег на угощение, предчувствуя праздник. В том, что он состоится, не было никаких сомнений. Все было предопределено заранее. Даже семь, а не десять лет, к которым приговорили Кондратьева. Зачем раздражать публику слишком строгим приговором? Все равно ему не досидеть до конца срока. Алексей Кондратьев, перебежавший дорогу Гнедому, был обречен...

Лариса сама открыла бутылку шампанского и стрельнула в потолок пробкой. Разлила по бокалам.

- За успех! - провозгласила она. - Так им... - прибавила тихо.

- Тебе-то все это зачем? - спросил Михаил, выпив до дна свой бокал.

- Ненавижу, Мишенька, эту тихоню... И мать ненавижу, которая моего замечательного крутого папашу Владика променяла на этого правильного во всех отношениях инженера Федьку Костина. И всегда мне пеняла моим отцом, мол, в него пошла... Порой и выражения не выбирала, такое мне, девчонке, говорила... А Инночку всегда в пример ставила - умница, отличница, комсомолочка, не то что ты, беспутная..

- А ты была беспутная? - усмехнулся Михаил.

- А как же? - блудливо улыбнулась Лариса и села к нему на колени. - Я всегда была беспутная и немножечко блядовитая... Потому что умела радоваться жизни... А теперь радуюсь вместе с моим золотым Мишенькой, моим директором казино, моим крутым кавалером... Как хорошо, что ты пришел к ней именно в тот момент, когда мы там пировали. Недостойна она такого мужчины, как ты... Еще хотела ребенком привязать, зараза... Ты у меня сам ребеночек еще, тебя надо нежить и лелеять...

И стала теребить ему пальцами известное место. Михаил возбудился от ее ласки и потащил ее в постель. Между занятиями любовью они пили шампанское и лопали угощения, приготовленные Ларисой.

- Какой ты мужчина! - восхищалась она. - Разве тебя сравнить с моим бывшим муженьком, это же рохля, живой труп... Единственное достоинство двухкомнатная квартира, которой он поделился со мной. А то бы так и жила с этими Костиными, вот уж тоска-то, врагу не пожелаешь... Такие правильные, такие мудрые, смотреть противно...

- А что, от Кондратьева-то небось тоже возбудилась? - ревниво спросил Михаил. - Когда очаровывала его? То-то ты так радуешься тому, что его посадили...

- Да что ты? - скривилась Лариса. - С тобой не сравнишь... Седой, занудный... Правильный тоже очень. Подходили они с моей сестричкой друг другу, слов нет, только не заслужили они счастья. И не будет его у них никогда...

- Это точно, - помрачнел от какой-то внезапно возникшей мысли Михаил и закурил сигарету.

За окном начинало темнеть. Был мрачный, ветреный ноябрь. И Михаилу от чего-то неведомого, непонятного, висевшего в воздухе, стало очень страшно...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

= САМОЕ СЛАДКОЕ

ЭТО МЕСТЬ

Глава 1

Июль 1995 г.

- Не знаю, Виталий Владимирович, - нахмурился Михаил Лычкин. - Мне кажется, вы просто не выполняете данного мне слова. В нашем с вами договоре ясно сказано, что вы мне сдаете дом к десятому июля 1995 года. Сегодня двадцать четвертое, и как вы полагаете - можем мы въезжать в этот дом или нет? Ну честно скажите - можно в нем жить немедленно, сегодня?

Бригадир строителей Виталий Трошкин отвел глаза в сторону и стал топтаться на месте.

- Так как же, Виталий Владимирович? - буравил его глазами Михаил. Ответьте мне на простой вопрос, можно жить в этом доме? Можем мы завтра ввезти сюда мебель и жить?

- Нет, конечно, Михаил Гаврилович, - откаш-лявшись, пробормотал Трошкин. - Жить пока никак нельзя...

- И из этого следует что?

- Из этого следует то, что надо ускорить темпы внутренней отделки, Михаил Гаврилович, - попытался улыбнуться Трошкин.

- Из этого следует то, что вы мне должны компенсировать невыполнение заказа в срок. Вот что из этого следует, дорогой мой Виталий Владимирович. То есть я вам заплачу меньше той суммы, о которой мы договаривались.

- Но вы же были за границей, в Париже, и мы никак не думали, что вы приедете так рано, - пытался возражать Трошкин.

- Да это мое дело, где мне быть, в Париже или в Анадыре. А ваше дело сдать мне дом под ключ к десятому июля сего года, - стал раздражаться Лычкин. - То есть вы опоздали уже на две недели. А еще работы невпроворот...

- Михаил Гаврилович, пойдите навстречу, учтите трудности, о которых я вам говорил. Меня самого так подвели с материалами. Вы же хотите, чтобы ваша вилла была из самых изысканных материалов, которые порой еще трудно найти в России. Мы заказали черепицу в Германии - и вот она, на вашей крыше! - гордо произнес Трошкин. - Наилучшие сорта вагонки для отделки сауны тоже здесь, и подвесные потолки, и кафель для бассейна - все уже здесь. Все заказано в лучших, как говорится, домах, и дайте нам еще месяц времени. Первого сентября вы будете праздновать новоселье, я вам клянусь, Михаил Гаврилович!

- Первого сентября - день знаний, если бы это было лет этак пятнадцать назад, яичко было бы как раз к Христову дню. А теперь что для меня это первое сентября? - усмехнулся Лычкин.

- Но раньше мы не успеем, - вздохнул бригадир. - Хоть работать будем практически круглосуточно.

- Двадцать третьего августа у меня день рождения, - осенило Лычкина. Сделайте подарок, Виталий Владимирович, и я вам заплачу, как договаривались, несмотря на просрочку.

Трошкин призадумался, но тут за забором послышался шум двигателей каких-то машин. Затем постучали в ворота.

- Мишель! - раздался знакомый скрипучий голос Гнедого. - Открывай ворота, смерть твоя пришла!

Шутка была поддержана лошадиным хохотом телохранителей. Лычкин опрометью бросился открывать ворота.

- Напужался? - улыбался Гнедой, одетый в шелковые бордовые брюки и легкую тенниску того же цвета. Наглые его глаза теперь были защищены красивыми каплевидными очками в золотой оправе. - Пошутил, пошутил насчет смерти, рано тебе еще, это мать пришла, молочка принесла... Заходите, братаны! - пригласил он четырех подручных.

- Проходите, Евгений Петрович, проходите, ребята, - приглашал, угодливо улыбаясь, Лычкин.

- Пройдем, пройдем, будь спокоен, Мишель, - продолжал улыбаться Гнедой и вдруг, как он умел это делать, внезапно стер улыбочку с лица и нахмурился, взглянув на оторопевшего от таких опасных визитеров бригадира Трошкина. - Что тут происходит?

- Да вот... - развел руками Михаил.

- Что вот? Где твое новоселье? Ты в дом собираешься приглашать или нет? Где Лариса твоя? Ты чем нас собираешься потчевать? Тут, извини за грубость, какой-то прямо-таки хаос...

- Вот... не получилось в срок, - виновато произнес Михаил, косясь на Трошкина.

- Не получилось в срок?! - вытаращил глаза Гнедой. - Сорок седьмой год на свете живу и первый раз в жизни такое слышу, чтобы деловые люди что-то не выполняли в срок... Нет, вру, были, помнится, прецеденты, да и то в проклятое время коммунистического ига, но все жулики уже того... самого... - Он щелкнул пальцами и показал непонятно куда, то ли в небо, то ли в землю. - Кто не выполнил? Ты? - Он вытянул свой холеный указательный палец в сторону Трошкина, да так резко, что ткнул его в лоб. - Договор есть?

- Есть, - ответил Михаил.

- И он не выполнил в срок? - продолжал таращиться Гнедой. Он подмигнул братанам, и те окружили Трошкина плотным кольцом. Оловянными глазами смотрели поверх лысой головы Трошкина.

- М-м-мы... только что договорились с Михаилом Гавриловичем, что дом будет полностью сдан к двадцать третьему августа, - лепетал одуревший от страха Трошкин.

- Что значит, только что договорились? Не выполнили договор в срок и снова договорились... А потом еще договоритесь, и он так и не дождется вожделенного скромного садового домика, о котором мечтал с младенчества. Михаил Гаврилович молод и наивен, но я, его старший товарищ, этого не потерплю! Не потерплю!!! - пародировал он известного политического деятеля, да так похоже, что все, кроме Трошкина, расхохотались. - Да что вы, едрена мать, стоите, как истуканы?! - прикрикнул он на братанов. - Бейте его, язвите его, в гробину его мать! Покажите ему, гаду земному, где раки зимуют... - замахал он кулаками и затопал на месте ногами в изящных летних ботиночках из крокодиловой кожи.

Трошкин тут же получил несколько ощутимых, но не слишком сильных ударов по почкам и печени. На шум из дома выскочили трое дюжих работяг, но, увидев эту странную грозную компанию, притормозили и стояли в отдалении, недоумевая, что им дальше делать, выручать ли из беды бригадира или беречь собственные шкуры.

- Ну, что же вы, пролетарии, приостановили свой чеканный шаг? - криво усмехнулся Гнедой и вытащил из кармана брюк вороненый "вальтер". - Смело, товарищи, в ногу! Что вам терять, кроме своих цепей? Золотых, я имею в виду... Знаю я, как вы дерете с бедных клиентов... Объегорили моего младшего товарища, обули его, а теперь хотите устроить тут потасовку, избить культурных людей, его друзей, пришедших к нему на помощь? Не выйдет, мы вам этого не позволим... Я подам на вас в Конституционный суд... А для начала я вашему бугру сейчас шмазь сотворю, не побрезгую...

Он сунул пистолет обратно в карман и пошел с растопыренными пальцами на обалдевшего от страха, пятившегося назад Трошкина.

Кто знает, чем бы закончилась эта фарсовая сцена, если бы за воротами не послышался шум двигателя машины и через пару минут на территорию не вошла бы в шикарном белом летнем платье белокурая Лариса. Гнедой тут же позабыл и про Трошкина, и про обещанную ему шмазь.

- Цветешь, красавица Лариса, - разулыбался он и пошел навстречу ей с распростертыми объятиями. Подошел, крепко обнял и присосался к ее накрашенным губам.

Михаил с елейной улыбочкой наблюдал это действо. Гнедой гладил ее по спине и ниже, потом оторвался наконец от ее губ и слегка отстранил ее от себя. Потрепал по белокурым распущенным волосам.

- Чем-то она напоминает мне покойную Нелю, только вот чем именно, никак не пойму, - призадумался он. - Как ты полагаешь, Мишель, чем она мне ее напоминает?

- Наверное, волосами, Евгений Петрович, - угодливо произнес Михаил.

- Волосами на каком месте? - вдруг расхохотался Гнедой. Братки поддержали его конским ржанием. Михаил изобразил на побледневшем лице жалкое подобие улыбки. Зато Лариса не растерялась нисколько. Она тоже нарочито громко расхохоталась.

- Шучу я, просто пошутил, и все, - вдруг, потупив глаза, тихо произнес Гнедой. - Ты же знаешь, я так скорблю о бедной Неле. Знаешь, бугор, по-дружески хлопнул он по плечу несчастного Трошкина, - у меня была любовь, такая любовь, знал бы ты... Ее звали Неля, это было давно - два с лишним года назад. И знаешь, что с ней произошло?

- Нет! - отрывисто вякнул Трошкин.

Гнедого очень развеселил этот ответ, и он от души расхохотался. Он почти истерически хохотал примерно с минуту, вытирая с глаз слезы. Потом внезапно помрачнел.

- Нет... - передразнил его Гнедой. - Еще бы ты это знал... Лысиной ты не вырос это знать... Это святое... Это личное... У тебя-то была любовь когда-нибудь? Я имею в виду любовь к женщине, а не любовь к даровым баксам, - уточнил он. - Отвечай, когда тебя спрашивают, пес приблудный! вдруг обозлился он.

- Б-б-была, - промямлил Трошкин.

- Сказал бы честно, что не было, - с досадой сплюнул Гнедой. - Какая у такого хама, как ты, может быть любовь? Пошел отсюда, не зли меня... Договорились, значит... Или к двадцать третьему дом готов, или ни цента ты не получишь, хоть стреляйся потом, наше дело правое, мы победим... А если тебе интересно, то моя Неличка потонула, вот как получилось...

Он приложил к краешку глаза белоснежный пла-точек. А головорезы при этих его словах как-то напружинились, и глаза их стали совсем уже оловянными. Все они, включая Михаила, прекрасно знали, что, когда белокурая Неля стала предъявлять на Гнедого слишком большие права, поскольку их связь длилась весьма долгое для Гнедого время - почти целый год, он велел утопить ее в собственном бассейне и при этом заливисто хохотал. Хохотал он и тогда, когда ее труп вынесли из бассейна и унесли в неизвестном направлении на усмотрение челяди. Гнедой же бросился в воду и поплавал всласть. А потом отправился спать и дрых до десяти утра как убитый...

- Ступай, - отпустил он Трошкина.

Тот, вытирая платком пот со лба, бросился к рабочим давать им наставления. Гнедой же продолжал стоять на месте и глядеть в одну точку. Так же стояли и остальные, не смея проронить ни слова. Закончив изображать на лице вселенскую скорбь, Гнедой вдруг улыбнулся и подмигнул Михаилу.

- Ладно, тут разговора не получится, не люблю, когда посторонние присутствуют, - покосился он на рабочих и Трошкина, о чем-то оживленно спорящих. - Мат стоит кромешный, просто страшно становится... В каком обществе мы живем, жуть одна... Поехали лучше ко мне, побалдеем...

Он махнул рукой и пошел к воротам. За ним последовали и остальные. У Гнедого появилась новая машина "Мерседес-600" стального цвета. Он уселся туда со своим телохранителем и шофером. Сопровождал его черный "БМВ". Туда сели остальные телохранители. Михаил Лычкин теперь ездил на "Вольво", а Ларисе, с которой он жил гражданским браком, он подарил алого цвета "Ниссан". Кавалькада отъехала от недостроенного дома и помчалась в сторону Москвы к дому Гнедого, который находился километрах в двадцати от лычкинского.

Неожиданно Гнедой дал знак всем остановиться. Он высунулся из окна машины и скомандовал:

- К Москве-реке! Купаться хочу, и не в бассейне, а в проточной воде.

Через десять минут все были у песчаного берега реки.

- Жарища! - воскликнул Гнедой, снимая с себя бордовую тенниску и потягиваясь. Тело у него было холеное, с заметными жировыми отложениями и очень мало загорелое, несмотря на конец лета. - Раздевайтесь, ребята, все раздевайтесь, - предложил он, снял с себя брюки, ботиночки, а затем и трусы, обнажив свой детородный орган, довольно скромных размеров. Остался в одних золотых очках.

На пляже было довольно много народа, но, увидев эту компанию, люди стали судорожно собираться, бросая испуганные взгляды на прибывших. Гнедой же не обращал ни малейшего внимания ни на кого, делал какие-то нелепые гимнастические упражнения, приседал, размахивал руками.

- Да раздевайтесь же все! - с какой-то досадой крикнул он.

Телохранители через минуту остались в одних плавках, обнажив могучие торсы. Разделся и Михаил, показав всем модные трусы до колен.

- Я без купальника, - смутилась Лариса. - Я не знала, что поедем купаться...

- А я что, в купальнике? - нахмурился Гнедой. - Я вот не стесняюсь, а они тут целок из себя корчат. А ну скидывайте все все, и марш в воду!

Телохранители мигом скинули плавки, медленно снял свои трусы и Михаил. Он сделал глазами жест Ларисе, чтобы она не выпендривалась. Делать было нечего - она сняла свое платьице и осталась в лифчике и трусиках. Гнедой мрачно глядел на нее, ожидая дальнейшего. Густо покраснев, Лариса сняла лифчик. Это был уже явный перебор, такого поворота событий она не ожидала, и ее раскованность испарилась. Гнедой напрягся. Посетители пляжа издалека наблюдали за странной сценой. Наконец Лариса взяла себя в руки и скинула трусики. И тут Гнедой весело расхохотался.

- Вот. Давно бы так. Поймите все - что естественно, то не стыдно. Добро бы мы были какими-то ущербными, кривобокими, однорукими, безногими, а то... все красивые молодые ребята, пиписки до колен висят, яйца как у слонов, один я среди вас старик, да и то не стесняюсь... Я бывал за кордоном на нудистских пляжах, так там никто ничего не стесняется. А у нас... Нет у нас еще никакой культуры... Расти нам еще до Запада да расти...

При этих словах он подмигнул Ларисе, крадущейся походочкой приблизился к ней и стал гладить ее по волосам, затем по грудям, затем ниже, ниже.... Стал возбуждаться, от этого зрелища возбудились и телохранители, а Михаил, наоборот, совершенно сник. Он настолько привык к Ларисе, ему стало даже казаться, что он любит ее. Она стала для него необходима. Когда надо, мобильная, активная, способная преодолеть любые преграды, когда надо, мягкая и нежная, и к тому же чем-то похожая на Инну, это была именно та женщина, которая ему нужна. Михаил купил четырехкомнатную квартиру на родном ему Ленинградском проспекте недалеко от того дома, где жил в детстве с родителями, они с Ларисой сделали там евроремонт, обставили квартиру прекрасной мебелью и жили там припеваючи. Изредка заезжал Гнедой, бывали и они у него, но до сегодняшнего дня он никакого внимания ей не уделял. Как-никак, ей шел тридцать второй год, а он был специалистом по очень молодым особям. Гнедой был при ней в меру вежлив, не допускал особенно крутых выражений, и, главное, совершенно равнодушен, как к женщине. Михаила даже несколько задевало это равнодушие, Гнедой не проходил мимо красивых женщин. И вдруг такое странное внимание... Михаил знал, что неделю назад куда-то бесследно исчезла его любовница манекенщица Жанна, а когда у него исчезали любовницы, это всегда вызывало нехорошие подозрения... И вот... такое внимание... Жанна была жгучей брюнеткой, а у Гнедого было правило брать следующую любовницу обязательно другой масти. И это настораживало...

- Ты не бойся, Мишель, - успокоил его Гнедой. - У нас с Ларисой чисто дружеские отношения... - Он убрал руку от ее тела, щелкнул себя указательным пальцем по воспрявшему органу и крикнул: - Купаться! Всем купаться! А ну поплыли наперегонки!

Снял с себя золотые очки, бережно протянул их шоферу, подмигнул ему и, схватив Ларису за руку, побежал с ней к воде...

Телохранители, кроме шофера, бросились вдогонку. Затрусил за ними и голый поникший духом Лычкин.

Гнедой и Лариса поплыли. Лариса плавала очень хорошо, профессионально, в детстве она занималась плаванием. Гнедой тоже был достаточно натренирован в своем домашнем бассейне. А вот Михаил никак не мог за ними поспеть со своим почти собачьим стилем плавания. Да это и не нужно было. Лариса стала хохотать, хохотал и Гнедой. Заплыли они далеко, долго лежали на спинах, отдыхая, а затем поплыли на противоположный берег. Этого Михаил уж никак не мог себе позволить. Он стал захлебываться, задыхаться и повернул обратно к берегу. Телохранители же плыли вслед за хозяином.

Михаил сидел голой задницей на песчаном берегу Москвы-реки и курил. Из стального "Мерседеса" раздавалась легкая музыка, которую слушал бритоголовый шофер, сидевший совершенно голый на песке, с оловянными глазами и пистолетом под раскрытой газетой, на первой странице которой были изображены профили президента и премьер-министра, мрачно глядящих друг на друга, а на последней - снятая в огромную величину женская грудь самого последнего размера.

А на противоположном пустынном берегу происходило нечто любопытное. Гнедой махнул рукой телохранителям, чтобы они сели поодаль от него. Они примостились не очень уж близко, но и не так уж далеко. А суть происходящего дальше не понял бы разве что шестилетний ребенок. И все было очень хорошо видно, несмотря на отдаленность противоположного берега, поскольку погода была очень ясная и солнечная. Гнедой заставлял Ларису принимать разные позиции, и Михаил не мог оторвать глаз от этого чудовищного по своему цинизму зрелища. И посторонние глаза тоже внимательно наблюдали за действом. Наконец все закончилось, и группа поплыла обратно...

Держась за руки, голые Гнедой и Лариса вышли на берег.

- Хорошо поплавали! - как ни в чем не бывало воскликнул Гнедой. Водичка тепленькая, как парное молоко... Правда, ребята? - обратился он к идущим сзади телохранителям. Те промычали нечто невразумительное, им было совершенно все равно - хоть как парное молоко, хоть как лед, лишь бы платили хорошо...

Михаил продолжал сидеть, пригорюнившись, и боялся поднять глаза на Ларису.

- Ты что, Мишель, сидишь тут, как старикан? - рассмеялся Гнедой и хлопнул Лычкина по покатому плечу. - Дыхалка слабая? То-то, я старик, а многим молодым фору могу дать... Эй! - крикнул он. - Тащите сюда что там у вас в тачке есть, будьте расторопнее, люди искупались, тащите пиво, виски, воду, закуски всякие, надо отдыхать культурно, а не кое-как...

Михаил набрался мужества и бросил мимолетный взгляд на Ларису, словно надеясь на чудо. Но то выражение лица, какое он увидел у нее, ужаснуло его. Эта гордая, крутая, активная женщина стояла, прикрывая руками интимное место, дрожа всем телом, опустив глаза и кусая губы от перенесенного унижения. Это был первый случай, когда он испытал к своему благодетелю чувство всепоглощающей ненависти, еще более сильной от того, что вместе с ненавистью он ощущал свое полнейшее ничтожество и бессилие.

Гнедой же продолжал наслаждаться жизнью. Он при всех справил малую нужду и развалился на траве, почесывал правой рукой поникший член, а затем той же рукой брал нарезанный карбонад и жевал его.

- Хорошо, правда? - обратился он к Михаилу, протягивая ему кусок карбонада. - Славно, и все тут... Ты что сидишь, угощайся, вот ребята пивко холодненькое открыли, давай, прямо из горла, так вкуснее, вспомни молодость!

Михаил схватил дрожащими руками бутылку "Хольстейна" и стал жадно пить из горлышка.

- А может быть, водочки? - угощал Гнедой. - Со слезой, вот, давай под карбонадик...

Выпил Михаил и водки. В голове зашумело, он попытался думать про строящийся из лучших импортных материалов дом, про свою шикарную квартиру, про счет в банке... В сочетании с выпитой водкой это немного облегчило душу и отвлекло от черных мыслей о только что происшедшем действе. На Ларису же, примостившуюся сбоку и не говорившую ни слова, он старался не глядеть.

- Иногда, в свободное от работы время я люблю пофилософствовать, произнес Гнедой, отпив "Боржоми". - И поражаюсь перипетиям судьбы. Вот взять тебя, Мишель. Кто ты был? Несчастный сирота, сын оклеветанного легавыми и трагически погибшего в неволе отца, потом грузчик на кондратьевском складе, потом его помощник... А теперь ты настоящий "новый русский", управляющий казино, зажиточный человек. Имеешь недвижимость, две тачки, счета, живешь всласть... А что будет завтра, знает один Всевышний. Может быть, ты станешь президентом России, а может быть, обезображенным трупом, плавающим, как кусок невесомой дрисни, например, вот в этой замечательной водичке...

Михаил побледнел, поняв страшный намек благодетеля, опустил глаза и глотнул водки из пластмассового стаканчика.

- То же самое относится, кстати, и ко всем нам, - утешил его Гнедой. Все мы жалкие черви, суетящиеся под этим прекрасным голубым небом в поисках хлеба насущного и теплого местечка. И чем ближе человек к природе, к естеству, тем лучше. Вот мои ребятишки, - указал он на телохранителей, - не склонны к рефлексии. Для них один бог - зелененькие... За то я их и люблю, за их святую простоту... Скажу им, чтобы они тебя на руках домой отнесли, отнесут, скажу, чтобы перерезали тебе горло, так ведь перережут, расчленят, сожгут и закопают, такие уж они люди, - засмеялся он и погладил Ларису по белокурым мокрым волосам. А потом по спине, по которой побежали мурашки. Да ты, видать, замерзла, Лариса... А ну-ка, Михаил Гаврилыч, давай, давай, грей свою даму сердца, что сидишь, дуешь водку с пивом? Нельзя быть таким эгоистом, отдай Ларисе тепло своей большой и чистой души...

Он подтолкнул Михаила в спину по направлению к Ларисе. Михаил пододвинулся к ней и обнял ее за спину, по-прежнему не глядя в глаза.

- Да разве так отдают тепло души? - рассмеялся Гнедой. - Ты что такой потерянный? Никак, ревнуешь к старику? Прекрати, какой я тебе соперник? Стар, лыс, сед, близорук, разочарован в жизни... Пережил бы столько, сколько я, полагаю, ты вообще бы не существовал на свете или твоя душа переселилась бы в какое-нибудь иное существо - в кошака, например, или в крысака... И были бы у тебя, Мишутка, совсем иные проблемы, нежели теперь, не о строительстве виллы ты бы думал, а о куске рыбы, крошке хлеба или о том, чтобы никто ненароком не раздавил... Давай, давай, лапай ее, лапай, грей! - привскочил он с места, снова начиная возбуждаться. - Она ведь на самом деле похожа волосами на покойную Неличку!

Насмерть перепуганный и согретый водкой и пивом Михаил крепко схватил Ларису, и их губы слились в долгом поцелуе. Она тоже хорошо поняла слова хозяина и стала жарко обнимать Михаила. Это очень понравилось Гнедому, он начал приплясывать около них, хлопая в ладоши, а затем помрачнел, придал лицу мечтательное выражение и стал декламировать заунывным голосом:

- Это жуткая страсть, это нежности власть, это мы среди гроз и ветров...

Он закатил глаза, ходил вокруг них и читал стихи. А возбужденные страхом Лариса и Михаил обнимались совсем уже откровенно. Неожиданно Гнедой сам прервал действо.

- Да вы что, - прикоснулся он к плечу Ларисы, нахмурив жидкие брови. Обалдели, что ли, от своей любви? Люди же кругом, что вам здесь, публичный дом, что ли? Вы где находитесь? Здесь же общественное место, место отдыха горожан и поселян... Еще минута, и трахаться бы здесь, при людях, начали... Вот что любовь с людьми делает...

Лариса оторвалась от Михаила и стояла, тяжело дыша и какими-то ошалелыми глазами глядя на Гнедого. Тот подмигнул ей и укоризненно покачал головой.

- И вообще, приведите все себя в приличный вид! Одевайтесь! скомандовал он. - Распустились тут, знаете, что старик Евгений Петрович Шервуд добр и терпим... И в силу своей природной застенчивости не может никому сделать даже замечания...

Орава стала одеваться. Затем сели в машины и поехали по домам.

- Эй, Мишель! - крикнул Лычкину из окошка машины Гнедой. - Будь сегодня вечером дома, я тебе позвоню, дело есть. Сейчас хотел поговорить, а ты тут со своим развратом меня выбил из колеи... Я, возможно, даже заеду к тебе. Не поздно, часиков в двенадцать ночи, ну, максимум, в два-три... Очень важный разговор...

...Войдя в свою шикарную квартиру, Лариса и Михаил долго не могли произнести ни слова, сидели в креслах и молчали. Затем она вскочила и бросилась в ванную. Там она провела не менее часа. Из ванной сквозь шум воды слышались какие-то судорожные приглушенные звуки. А когда она вышла из ванной в белом банном халатике, Михаил, сидевший в кресле и уже осушивший полбутылки армянского коньяка, увидел, что ее глаза красны от слез. Она просительно глядела на него...

- Ничего, - произнес уже ощутимо пьяный Михаил. - Зато у нас есть деньги, много денег... Мы можем позволить себе все, чего хотим...

Но его слова не утешили Ларису, она стала оседать на пол, встала на колени, а затем уронила голову на пушистый красный ковер и отчаянно зарыдала. И Михаилу нечем было утешить ее. Стресс заливали спиртным и заедали яствами...

А в час ночи, когда они, совершенно пьяные, уже легли спать, раздался звонок в дверь. Михаил бросился открывать.

- Ну, Мишель, - улыбался стоявший на пороге Гнедой, облаченный в ослепительно белую тройку, - впускай гостя. Важное дело есть...

Глава 2

Ноябрь 1995 г.

Заключенный Кондратьев лежал на верхних нарах и думал... У него было странное ощущение какой-то внутренней тревоги. По старому опыту он знал, что это чувство его не подводило, примерно такое же ощущение было у него тогда, в августе девяносто первого года, перед взрывом на душанбинском вокзале.

Он был вне обычной жизни уже три с лишним года, сначала девять месяцев "Матросской тишины", затем три года здесь, в лагере усиленного режима в Мордовии. С одной стороны, это время пролетело как-то ужасно быстро, словно выкинутое из единственной, богом данной жизни, а с другой, казалось, что иной жизни вообще никогда не было, что она привиделась ему во сне здесь, на этих жестких нарах. Было ли вообще все это? Танковое училище, танцевальная площадка в Белгороде, Лена, Митька? Разве могло в реальной жизни произойти такое событие, как тот страшный взрыв в Душанбе, разве может выпасть на долю человека такое зрелище, как голубенькая Митькина кепочка, лакированная босоножка Лены, вещи людей, пять минут назад живых и здоровых, занятых своими проблемами, кто-то будущей семейной жизнью, кто-то сладким мороженым?... И вот нет людей, нет проблем...

Были ли вообще предприятие "Гермес", офис в Теплом Стане, поездки в Китай, торговля продуктами питания? Суета сует... И вкрапления какого-то кровавого фарса... Аккуратный вежливый человек Борис Викторович Дмитриев, любитель расписать пульку, исчезнувший неизвестно куда, затем постоянно ерошивший свои волосы вертлявый человечек с глазками-бусинками, представившийся Пироговым, получивший вместо Дмитриева товар на полмиллиона долларов, затем грубый наезд на офис, двухметровый черный бандюга Амбал, вскоре застреленный на пустыре... И появившийся, словно призрак из утреннего тумана, Дырявин по кличке Мойдодыр, направивший на Алексея дуло пистолета и через несколько минут задушенный неизвестно кем... Следствие, предатель-адвокат Сидельников, нанятый непонятно кем, в течение всего следствия топивший его...

И Инна, вроде бы предавшая его, и в то же время... Что это была за грязная история Восьмого марта? Почему эта ее сестра Лариса бросилась к нему в объятия? Любовь с первого взгляда? Вряд ли... Скорее всего, это тоже часть чьей-то большой игры. Чьей только, вот в чем вопрос?

Вчера в колонию прибыла новая партия заключенных. И Алексей с радостью встретил своего сокамерника по Матроске Меченого. Тот, правда, не выказал ни малейшей радости, хмуро подал руку и пошел занимать освобожденное для него удобное место на нарах. Меченый успел за это время побывать на воле и снова попал за решетку. Он отощал до такой степени, что стал похож на живой скелет, и тем не менее был достаточно бодр и спокоен, по-прежнему курил "Беломор" и душераздирающе кашлял по утрам. Среди вновь прибывших заключенных выделялся некто Нырков по кличке Нырок. О том, что он прибудет, в колонии были уже оповещены по воровской почте.

Какой-то неприметный, серый Нырок был известен тем, что убил известного петербургского ювелира Нордмана. Он долго готовился к ограблению его богатейшей квартиры на пересечении Литейного и Невского проспектов. На драгоценности Нордмана уже были найдены покупатели, уже была договоренность о цене изделий, тщательно подобраны ключи к его квартире, заранее отключена сигнализация. Семидесятилетний Нордман должен был находиться в это время у сына в Америке, все было разведано и тщательно изучено, каждый шаг его передвижения по земному шару. Но... человек предполагает, а бог располагает... Нордман поссорился с сыном и прилетел из Сан-Франциско на день раньше. Как он попал в квартиру, никто не знал, видимо, наблюдатели прозевали его...

...Ложился Нордман рано, свет в его окнах не горел, когда спокойный и уверенный в безопасности своего мероприятия Нырок, открыв многочисленные замки квартиры ювелира, оказался внутри...

Только Нырок зажег свет, как услышал звонкий старческий голос:

- Руки вверх!

От неожиданности у сорокалетнего Нырка чуть не случился разрыв сердца. Ограбление Нордмана он считал главным делом своей жизни и такого подвоха не ожидал никак. Перед вором стоял небольшого роста седой человечек во фланелевой пижаме и направлял ему в лоб дуло пистолета.

- Грабить меня пришел, быдло вселенское? - Глаза Нордмана горели от бешенства. - Моих драгоценностей захотелось, шакал? Девять граммов получишь в свой медный лоб и больше ничего...

Медлительность и излишняя разговорчивость подвели Нордмана, надо было молча стрелять в лоб... А Нырка выручил обычный животный страх. Делать ему было нечего, глаза Нордмана говорили, что он шутить не собирается и обязательно выстрелит через несколько секунд, Нырок пригнулся, сделал отчаянный рывок в сторону, а затем сильно толкнул ювелира головой в грудь. Тот упал, выронив пистолет, но сдаваться не собирался, и отдавать хоть что-нибудь из накопленных годами денег и ценностей тоже. Они сцепились на полу, оба пытаясь дотянуться до пистолета, Нордман оказался на удивление силен физически и достаточно ловок для своего возраста. Ненависть к вору придавала ему дополнительных сил, и он чуть было не задушил незваного гостя. И все же более молодой и сильный Нырок одержал верх, дотянулся пальцами до пистолета и выстрелил Нордману в голову из его же оружия. А затем жадность подвела вора. Он, презрев опасность, все же не хотел отказываться от дела своей жизни и стал опустошать квартиру. На этом занятии его и взяла бригада оперативников, вызванная соседями, услышавшими выстрел.

Нырок получил за свой подвиг пятнадцать лет и строжайший выговор от тех, кто готовил почву для этого преступления. А готовил его некий уголовный петербургский авторитет по кличке Паленый. И отправился Нырок, несолоно хлебавши, в дом родной на пятнадцать лет...

...Отчего-то Алексею не понравился тяжелый напряженный взгляд исподлобья, которым одарил его вновь прибывший Нырок, взгляд изучающий, любопытный... Бесцветные глазенки из-под густых бровей загорелись интересом...

В зоне к Алексею большинство заключенных относились с уважением. Статья у него была почтенная, человек он был заслуженный, бывший офицер, бывший предприниматель. Несколько попыток как-то ущемить его права он предотвратил мгновенно. К тому же по воровской почте передали, что у Кондратьева есть влиятельный покровитель в воровском мире - об этом сумел побеспокоиться Сергей Фролов, связавшийся со своим боевым товарищем Алексеем Красильниковым. И хоть его старший брат, знаменитый Черный, находился в бегах, это громкое имя производило впечатление... Кондратьев попал в разряд "мужиков", от теплых мест отказывался и работал на лесоповале.

...Он ворочался на нарах и вспоминал свою жизнь... Сидеть оставалось еще долгих четыре года... И что ждет его на воле? Ничего у него нет, ни квартиры, ни близких людей. Недавно он узнал, что от инфаркта умер его отец и тяжело больна мать... Тридцать семь лет, и ничего - ни дома, ни семьи, ни детей...

Грели душу только воспоминания о погибших Лене и Митеньке, только это и было точкой опоры. Да еще, пожалуй, печальные глаза Инны, глядящие на него, сидящего в клетке, из зала суда, когда зачитали приговор, слезы, текущие по ее бледным щекам... Про Инну он вспоминал все чаще и чаще...

Нет, никак ему не спалось... Он слез с нар и пошел в сортир. Шел и не слышал, как вслед за ним с нижних нар поднялся еще один зэк... Был первый час ночи.

Стоя в туалете, Алексей не расслышал за своей спиной бесшумных шагов. Он почувствовал присутствие человека каким-то шестым чувством, тем самым тревожным чувством, ощущением приближающейся неизвестно откуда опасности, которое не давало ему спать. В этот момент он закуривал сигарету...

Он резко обернулся и увидел прямо перед собой перекошенное лицо Нырка. В его руке блеснула острая заточка. Еще мгновение, и заточка вонзилась бы в его тело...

Ни секунды ни раздумывая, Алексей ногой выбил заточку из руки Нырка.

Затем ударом кулака в челюсть он сбил киллера с ног. Сразу припомнился злополучный Мойдодыр, но на сей раз мысли у Алексея были совершенно иные. Теперь не только обороняться хотелось ему, надоело бесконечно защищать свою жизнь неизвестно от кого. Бешеная, захлестывающая злоба к этим темным неведомым силам, ополчившимся против него неизвестно за что, охватила его. Ему захотелось смерти киллера. Но еще больше захотелось, чтобы он рассказал, кто его подослал. Должно же когда-то тайное стать явным...

Нырок лежал на спине на полу сортира, а Алексей сидел на нем верхом. "Только бы не зашел не вовремя вертухай, - молил он. - Сейчас, сейчас я узнаю все..."

Он поднял с пола острую заточку и приставил ее к бесцветному выпученному глазу Нырка.

- Говори, кто тебя подослал, кто заказал меня? Говори! - буквально шипел Алексей.

Нырок пытался сопротивляться, но железные пальцы танкиста не оставляли ему никаких шансов. К тому же он понимал, что одно движение - и его же собственная заточка лишит его правого глаза. А этого ему никак не хотелось...

Не хотелось, конечно, и колоться. Слишком уж серьезным человеком был тот, кто послал его на это дело, кто дал взятку за то, чтобы его направили именно в эту колонию, где сидел Алексей. Но выбора не было. Побарахтавшись немного, Нырок выдавил из себя через силу:

- Паленый.

Сказанное им услышал не один Кондратьев. Рядом с Алексеем стоял так же бесшумно вошедший в туалет Меченый.

- Знаю Паленого, авторитет из Питера, - прохрипел Меченый. Алексей обернулся от неожиданности, Нырок было дернулся еще раз, но железные пальцы продолжали давить ему горло.

- Что делать? - спросил совета Меченого Кондратьев.

- Жить хочешь? - вместо ответа спросил Меченый.

Алексей как-то неопределенно пожал плечами, а потом все же утвердительно кивнул головой.

- Мочи его, - шепнул Меченый. - Он тебя в покое не оставит, останется жить - ты труп.

Слова эти услышал Нырок и сделал еще одну попытку вырваться из тисков.

- Мочи, - повторил Меченый. - Сейчас вертухай придет. Тогда тебе крышка...

И Алексей сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он резким движением всадил заточку под сердце Нырка. Тот еще раз дернулся и затих. Удар получился абсолютно точным, второго не потребовалось. Пригодились рукопашные схватки в Афганистане, когда Алексей так же яростно боролся за свою жизнь...

- Клево получилось, - похвалил удар Меченый. - Надо отпечатки пальцев стереть...

Алексей взял платок и стал тщательно стирать с заточки, торчащей в теле Нырка, отпечатки своих пальцев.

- Хватит, - прохрипел Меченый. - Порядок. Пошли спать... Завтра побазарим, утро вечера мудренее...

Они вышли из туалета и огляделись по сторонам. На сей раз удача была на стороне Алексея. Никто ничего не видел...

Сердце бешено колотилось у него, когда он ворочался на своих верхних нарах. Снизу он слышал клокочущий кашель Меченого. В таких условиях он никогда не лишал жизни человека, и тем не менее совесть не мучила его. Не было ему и страшно. А сердце колотилось от чувства гордости за себя. Он не дал себя победить. Он узнал, кто его заказал, хоть это имя и ничего ему не говорило. Но зацепка уже была. А это значило, что он узнает имена тех, кто стоит за Паленым, обязательно узнает...

И вскоре он заснул. А во сне он видел мальчика, маленького голубоглазенького мальчика, бежавшего к нему по зеленой травке и кричавшего: "Папа! Папа приехал!" И с удивлением Алексей понял, что мальчик этот не Митенька... Это кто-то другой... И похож этот мальчик не только на него, но и на кого-то другого...

Но поспать долго ему не удалось. Проснулся он от шума в бараке.

- Встать! - слышались голоса вертухаев.

"Нашли Нырка, - понял Кондратьев. - Интересно, что будет на сей раз повезет мне теперь или будет новый срок, уже за убийство? Если повезет, значит, для меня наступила полоса удачи".

Что Меченый может выдать его, ему даже и в голову не пришло, до того он верил этому тощему, татуированному человеку, проведшему более половины жизни за решеткой.

Заключенных вывели из барака и построили лицом к стене с заложенными на затылок руками. Начался тщательный шмон помещения и личный досмотр.

Стоять в таком положении пришлось долго. Ведь обыскать надо было каждые нары, каждого человека.

Было холодно и темно, лаяли собаки, матерились взбудораженные охранники, хриплым голосом ругался на них начальник лагеря полковник Кавун.

Затекли ноги и руки, но переменить положение никто команды не давал. Пошли обыскивать зэков... Меченого, стоявшего через несколько человек от Алексея, обыскали особенно тщательно. Дошла очередь и до Алексея. Грубые руки обшмонали его сверху донизу... Пошли дальше...

Наконец Кавун дал команду "кругом". Зэки повернулись.

- В сортире найден труп Василия Ныркова, прибывшего к нам три дня назад, - сообщил зэкам Кавун. - Он убит заточкой в сердце. Вопрос один кто что-нибудь видел? Не беспокойтесь, убийца будет найден и получит по заслугам. Как и сообщники, и те, кто укрывает убийцу. Статьи за недонесение и укрывательство действуют не только на воле, но и здесь...

Шелест удивления пронесся по шеренге замерзших от долгого стояния на ноябрьском холоде зэков. Но никто ничего сообщить Кавуну не мог...

Затем в зону приехал следователь областной прокуратуры. Начались допросы. Вызывали всех, долго беседовали с каждым, но никто ничего не сказал. Никто ничего не видел...

- Не боись, - шепнул Алексею на лесоповале Меченый. - Никто ничего не скажет, тут законы блюдутся, не то что на воле... Хотя и Хорек, и Бердяшка видели, как ты вставал с нар и направлялся в сортир...

- Да? - вздрогнул Алексей.

- А как же? - усмехнулся Меченый. - Хорошо еще, что только двое, ты думаешь, тут все мертвым сном спят по ночам? На зоне сны чуткие, любой шорох может последним в жизни оказаться. Человека легко жизни лишить, спящего взять под красный галстук, и все... Было бы умение, а его тут хватает... А Хорек меня давно знает, когда я вставал, я чуял, что он не спит, я ему знак подал, чтобы пасть свою не открывал... И Бердяшка будет молчать, у него статья хреновая - за изнасилование сидит, боится, что опустят... Слово вякнет - я ему это дело организую... Нет, будет молчать. А больше никто вроде бы не видел... И пусть нас почаще вдвоем видят, уважают меня, я вор в законе, из старых, звание это заслужил... Так что не бойся ничего. Бояться надо одного человека - Паленого. Но я ему уже маляву послал. Паленый - мой старый кореш, мы с ним еще в шестьдесят восьмом году в Новочеркасске банк брали.

- Удачно? - непроизвольно вырвалось у Алексея.

- Ага, - равнодушно произнес Меченый. - Ювелирно. Пятьдесят штук взяли, мокрухи не оставили, не наследили... Вспомнить приятно...

- А дальше?

- Погудели всласть, вот гудели, видел бы ты... А через две недели и нас кирных обчистили как липку... Без гроша остались... Пашка, Паленый то есть, узнал, кто это сделал, нашел его через полгода и кишки ему выпустил... Пятерик получил тогда Паленый - шакал-то выжил на его счастье... А все одно, пришили его потом в зоне... Так что мы с Паленым старые кореша. Он сейчас в Питере обитает, на Васильевском острове клевую хату купил, большими делами заправляет, семью завел, - совсем уже неодобрительно проворчал Меченый. - Один я остался чист как стекло - ни семьи, ни хаты, ни пахоты... Ничего никогда не было, как и положено по закону. Ладно, не судите, да не судимы будете, жизнь теперь сложная пошла, боевые офицеры вон тушенкой торгуют, Мойдодыров заваливают, Нырков мочат, лес рубят, а что же делать бедным ворам? Только в бизнес и идти. А по мне лучше свободы ничего нет. Мне никто не должен, я никому не должен...

- А что, у тебя и детей нет? - поинтересовался Алексей. - За почти шестьдесят лет никого так и не произвел на свет?

Меченый отвел в сторону взгляд, едва заметно усмехнулся.

- Почему не произвел? - хрипло произнес он и закурил "беломорину". Проживает в городе Нижнем Новгороде, а по-старому в Горьком, один паренек. Славик Дзюбин его фамилия. Ему недавно тридцать лет стукнуло.

- И фамилию твою носит? - удивился Алексей, зная, что фамилия Меченого Дзюбин, а звать его Степан.

- Мать дала ему мою фамилию, - усмехнулся Меченый. - Хоть женаты мы никогда не были. Больно уж у нее фамилия никудышная - не поверишь, Могила. Ну как тебе такая фамилия? Погоняло такое нарочно не придумаешь... Вот и дала мою фамилию. А то был бы Вячеслав Могила. А так - Вячеслав Степанович Дзюбин, - с гордостью произнес он. - А? Звучит?

- И чем он занимается? - спросил Алексей.

Меченый внимательно поглядел на него.

- Наследственную профессию не взял, вором не стал, это знаю точно. Мне бы быстро по нашему телеграфу сообщили. А чем он теперь занимается, понятия не имею. Раньше музыкантом был в ансамбле, в кабаках на гитаре играл, Зинка писала... Она-то померла недавно. От рака.

- Ты что, и не видел его никогда?

- Ни разу. С Зинкой переписывались иногда. Хоть мне-то писать трудно. Я-то то здесь, то там, адрес - не дом и не улица, мой адрес - Советский Союз. Познакомились-то мы с ней в Горьком, в шестьдесят четвертом году, когда на стрелке к ней чуваки приставали, трахнуть хотели вечером. Она на Сормовской фабрике работала, ей всего-то восемнадцать было. А я как раз в Горьком хату одну клевую взял и в кабаке с корешами гудел. Выхожу из кабака, кореша там остались, и гляжу - свара, она кричит, чуваки ржут, толкают ее друг к другу, как мяч... Я крепок был, раскидал их руками и ногами, даже перышко из кармана не вытащил... А потом и кореша услышали, выскочили, но тех уж не догнать было... В мае дело было, погуляли до утра, на травке повалялись. Она вообще-то девка строгих правил, но тут с перепугу и отдалась мне. А в феврале Славик родился. А я тогда долгое время на воле гулял, не меньше полутора лет, везло капитально, хоть работы было невпроворот, бомбили хаты богатые, банки, ничем не гнушались... И не попадались долго... Вот я и жил тогда в Краснодаре, домик снимал, адрес собственный имел... Ох, как жил, от червонцев прикуривал, - глаза Меченого загорелись огнем приятных воспоминаний. - А Зинку я не навещал, - продолжал он. - А что там делать-то? Она с родителями жила в халупе какой-то. Мать злющая, била ее смертным боем, шалавой называла. Потом квартиру получили двухкомнатную, как раз перед рождением Славика, старую, правда, квартиру, в хрущобе на первом этаже, а все же не барак... А потом оба ее родителя и преставились в одночасье. Помогать некому, я иногда помогал, бабки переводил, пока на свободе гулял, старался побольше, долго-то гулять не приходилось...

- А как узнал, что она умерла?

- Сын сообщил. Я пошел на почтамт, гляжу - почерк на письме незнакомый... Так-то вот... Ладно, хватит об этом. Ты спросил, я ответил... А Паленый скоро маляву от меня получит. Я знаю его - ты ему не нужен, кто-то из корешей его об услуге попросил. А вот кто - думаю, он мне сообщит... Не откажет старому кенту...

- Слушай, Меченый, - произнес Алексей, глядя в сторону. - А почему ты решил мне помогать? Я ведь не из вашей братии. А Нырок этот, наоборот, из нее...

- Дело не в этом, - спокойно ответил Меченый. - Ты мужик, настоящий мужик, честный, прямой. Идешь вперед, как паровоз, и все... Жалко мне тебя, братан, хитрости в тебе ни на грамм. Какой из тебя бизнесмен, когда в этом деле главное - честным не быть, деньги больше людей любить? Да и люди добрые про тебя говорили. Алешка Красильников вскоре после суда над тобой в Матроску попал и мне все про тебя и порассказал. Мы с ним и раньше были знакомы, у него уже вторая судимость. А Алешка из ваших, из афганцев, срочную там отбывал. Какому-то жулику рожу начистил и попал за решетку. Братан старший его оттуда вытащил. А знаешь, кто его братан?

- Знаю, слышал на суде. Авторитет Черный.

- Вот именно, Черный, - подтвердил Меченый. - Ты полагаешь, твое спокойствие здесь только из-за твоих боевых заслуг? Черный - человек влиятельный, крупный человек... Сейчас он в Лондоне, от цугундера там ховается... Его даже по телевизору показывали, нашел его какой-то корреспондент... А когда Алешка служил в Афганистане, командиром взвода у него был знаешь кто?

- Сергей? - догадался Алексей.

- Вы вообще-то переписываетесь с ним или нет? - поразился Меченый. Только на догадках одних и живешь. Он сам, похоже, тебя за придурка держит, друг твой. Про Красильникова ты узнал только на суде, про то, что Фролов был у него командиром десантного батальона, ты не знаешь. Алешка демобилизовался еще до того, как ты туда попал. А когда на вас наехали в феврале девяносто второго года, Сергей к нему и обратился. А тебе ни слова не сказал. Тем Петр Петрович и воспользовался. Знаешь, какое у твоего адвоката погоняло в нашем мире?

- Нет.

- Опять "нет"... - тяжело, со свистом, вздохнул Меченый. - Ох, и простак же ты... Пиранья его погоняло. Он человека до костей обглодать может... И если бы захотел, он бы тебя и на червонец упрятал, а то и под сто вторую подвел, за зверское убийство нескольких человек - Амбала, например, или Дмитриева. Они все могут, что хотят... Только не нужно им это было, вот Грибанов тебе семерик и впаял, не больше и не меньше. А они тебя к другой мере приговорили - к высшей. А палачом назначили Нырка, так-то вот, тебе, седому мужику, все разжуй и в рот положи...

- А кто "они"? - снова задал нелепый вопрос Алексей.

Меченый даже сплюнул от досады.

- А ну тебя! - вытаращил он глаза и сжал кулаки, все в набухших жилах и живописных татуировках. - Сказал же, маляву послал Паленому, ответит узнаем... Все. Пошли. Вертухай на работу зовет. Я-то не пойду туда, вызвался, чтобы с тобой без свидетелей в лесочке перебазарить. Мое дело воровское - лежать вверх брюхом. Может, в карцер отправят, - равнодушно зевнул он.

Следователь из областной прокуратуры так ничего и не добился, и дело об убийстве Нырка повисло...

А Меченый и Алексей стали напряженно ждать малявы от Паленого.

Глава 3

До начала нового, 1996 года оставалось чуть более часа. Но настроение у Евгения Петровича Шервуда было далеко не праздничное. Пришедшие буквально одна за другой две малявы привели его в состояние бешенства и лютой злобы. Первую гонец привез к нему на дачу часов в девять. Он вскрыл конверт без адреса и прочитал жесткие чеканные слова, адресованные ему из Европы.

"Оставь Кондратьева в покое, предупреждаю в последний раз. Григорий".

Вот и все, что написал ему Черный. Но этого было вполне достаточно.

Тут надо заметить, что Григорий Красильников вовсе не был так уж озабочен судьбой какого-то отставного офицера Кондратьева. Но отказать в просьбе любимому брату Алексею, на которого семья уже получила из Афганистана похоронку, но который оказался тяжело ранен и вернулся домой, он не мог. В свое время Григорий, старший брат в семье, потерял всех своих близких и находил их по одному... Самый младший брат успел к тому времени погибнуть в детском приемнике, замученный жестокостью извергов-воспитателей. И своих выживших двух братьев и сестру Черный берег как зеницу ока, стараясь исполнять все их прихоти. А потому и принял участие в судьбе Кондратьева.

Фактом являлось то, что малява с недвусмысленным содержанием была получена Гнедым, фактом являлось то, что Черный в далекой Англии был прекрасно осведомлен о неудачном покушении Нырка на Кондратьева, и фактом являлось то, что Гнедой панически боялся Черного, человека жестокого и мстительного.

Не успел он переварить первую маляву, как ему доставили вторую. Из Санкт-Петербурга от Паленого. Вор в законе Павел Федорович Кривенко по кличке Паленый старался придерживаться старых воровских законов, хотя завел семью, купил квартиру и занимался бизнесом. И именно к нему обратился Живоглот с просьбой убрать Кондратьева, так как знал, что Паленый имеет возможность послать в зону нужного человека для устранения неугодного. Живоглот сумел обрисовать Кондратьева как провокатора, убийцу ни в чем не повинного вора Мойдодыра и доказать необходимость устранения Кондратьева. Разумеется, за это Паленому была отвалена щедрая сумма.

Как раз в это время был арестован Нырок. Подготавливавший ограбление Нордмана Паленый очень рассчитывал на удачу, но Нырок и подстраховывающие его провалили дело с треском. И Паленый решил поручить устранение Кондратьева именно Нырку. За ограбление Нордмана Нырок должен был получить пятьдесят процентов от общей суммы, так, по крайней мере, ему было сказано. Только Паленый знал истинную цену драгоценностей ювелира и нашел на них заранее богатых покупателей. Но поскольку в данном случае Паленому просто ничего не надо было делать, он решил и впрямь заплатить киллеру пятьдесят процентов от той суммы, которую ему предложил Живоглот. А предложил тот тридцать тысяч долларов. Именно во столько оценил жизнь Кондратьева Гнедой.

"Живой там еще этот капитан?" - задал как-то Ферзь вопрос Гнедому. Так, между прочим, на какой-то презентации. Тот поежился в своем шикарном смокинге, не понимая, зачем это нужно Ферзю. После ограбления склада Ферзь получил от Гнедого сто тысяч долларов вообще непонятно за что, причем не в общак, а в личное пользование. И что-то еще ему было надо, почему-то Гнедой должен был этим злополучным капитаном заниматься... "Я не интересовался, Андрей Валентинович", - ответил Гнедой. "А ты поинтересуйся, - сквозь зубы процедил Ферзь. - Я не хочу, чтобы мне и моим тюменским друзьям на горло наступали. Не привык к этому, ты привык, чтобы на тебя помои выливали, а я вот нет..." Затем к ним подошла какая-то дама в вечернем платье, и Ферзь обворожительно улыбнулся своей великолепной металлокерамикой. А Гнедой понял, что надо выполнять, раз сказано. Второй раз Ферзь повторять не будет, подошлет к нему своих головорезов или подложит под его автомобиль взрывное устройство. Его же телохранители, подкупленные людьми Ферзя, и подложат. И все - ни виллы, ни девочек, ни бассейна, ни его богатого духовного мира... Надо выполнять...

Живоглот поехал в Питер к Паленому. И взял с собой Михаила Лычкина.

Оба явились в шикарную квартиру Паленого на Васильевском острове. Пятидесятипятилетний Паленый жил с молодой женой и двумя детьми, двенадцати и десяти лет.

Паленый угостил их чаем со всевозможными сладостями, а потом выслушал их.

"Надо, значит, сделаем... - улыбнулся он. - Братва просит, значит, надо... И деньги лишние тоже не помешают... И человечек нужный есть. Землю носом будет рыть и за бабки и за, так сказать, восстановление престижа. В нуле он, братки, в полном нуле. Давайте задаток. Половину давайте, и я берусь за дело..."

Он хорошо заплатил кому нужно за то, чтобы Нырка отправили в ту колонию, где сидел Алексей. Но не успел узнать о плачевном результате операции, как получил маляву от старого кореша Меченого.

Поразмыслив некоторое время, оценив ситуацию, сопоставив возможности авторитета Черного, хоть и находящегося в розыске, и отморозка Гнедого, он отправил маляву Гнедому, в которой отказывался от заказа в силу того, что посланцы Гнедого Живоглот и Мишель ввели его в заблуждение. Деньги он готов вернуть в любое удобное время и в любом назначенном месте.

Вот это послание и пришло к Гнедому за два часа до наступления Нового, 1996 года.

"Да что же этот мерзкий Кондратьев и в огне не горит, и в воде не тонет, и столько из-за него неприятностей..." - думал Гнедой, расхаживая по огромному каминному залу. Он хотел шикарно встретить Новый год, были приглашены весьма любопытные гости, среди них и Михаил с Ларисой. Очень ему нравился этот тройственный союз. Пресыщенный женщинами, Гнедой уже не знал, что бы ему изобрести погаже и поомерзительней. На эту ночь он наметил групповой секс. Ларису они с Михаилом будут трахать одновременно, а при этом действе будут присутствовать приглашенные на праздник проститутки. Уже продуманы наряды, он долго думал, под какую музыку будет происходить акция. Готов был маскарадный костюм и для него самого - кроваво-красная шуба Деда Мороза, а под ней костюм Адама. Лариса же должна быть Снегуркой, а Михаил Новым годом. Нижнее белье должно быть заранее снято. Дед Мороз, Снегурочка и Новый год должны были плясать тарантеллу в середине хоровода из полуголых блядей, а затем устроят игрища на ковре. Все это будет сниматься на видеокамеру, а утром под шампанское просматриваться всеми участниками спектакля... Его не волновало то, что терпению Михаила или Ларисы может прийти конец, они были так щедро вознаграждены за свои постыдные роли, что он был уверен в своей безнаказанности и на этот раз. Хотя они оба, естественно, не были поставлены в известность о новых планах хозяина. Похабное действо должно было стать для них новогодним сюрпризом.

Грандиозное представление готовилось с музыкой, живописными деталями. И на тебе - такие неприятные известия под самый праздник...

Жуткая досада овладела Гнедым. К досаде примешалось недоумение - он толком не знал, что ему делать дальше. Ссориться с Черным было чревато, ссориться с Ферзем тоже. К счастью, Ферзь укатил встречать Новый год куда-то в теплые моря, а до того тоже месяца два мотался по заграницам и вообще был не в курсе неудачного покушения на Кондратьева.

"Я, что ли, виноват в том, что поганый Нырок оказался ни на что не годен? - пытался утешить себя Гнедой. - И этот старый мудак Паленый отказался от заказа тоже по моей вине? Что мне, самому лезть в зону, чтобы пришить этого ваньку-встаньку?" И тем не менее перед глазами стояла ослепительная улыбка Ферзя, и предновогоднее настроение сходило на нет.

Гнедой уселся в кресло и задумался...

Придумать он, однако, ничего не смог. Положение было крайне неприятное и двусмысленное. Давно ему не приходилось быть в таком положении. Он кичился своей хитростью и изворотливостью, гордился тем, что он, от рождения трус и подлец, получивший при первой ходке в зону погоняло Гнида, потом аккуратно переделанное им в Гнедой, стал авторитетом, руководителем довольно крупной преступной группировки. Сел он в двадцатидвухлетнем возрасте по позорной сто семнадцатой статье за изнасилование. Быть бы ему петухом, если бы тогда за него не вступился на зоне тот самый Ферзь, угадавший в молодом трусливом и угодливом зэке те черты, которые могут пригодиться ему в будущем. И пригодились - время Гнедого пришло, из жалкого насильника он превратился в уважаемого в своих кругах человека. Он сумел создать себе легенду - пригодился курс обучения в театральном институте, откуда он был отчислен за развратное поведение. Он окружил себя завесой таинственности, люди, подчиненные ему, были уверены, что за его спиной два убийства, хотя он не смог бы зарезать и курицу. Один раз, правда, случай помог ему. Он попал за решетку за убийство, которого не совершал. Поначалу от отчаяния бившийся на Петровке головой об стену, Женя Шервуд вдруг призадумался и понял, что ему пригодится эта крутая статья. Он признался в не совершенном им убийстве и был осужден на восемь лет. Но уже через полгода адвокаты, нанятые Ферзем, без труда доказали, что Шервуд убийства не совершал, что полностью соответствовало действительности, и он вышел на свободу. Сам же он, подмигивая дружкам, намекал, что убил того мужика он, просто жить надо уметь и влиятельных друзей иметь. Так появилась первая легенда... Затем, лет через пять, Гнедой пошел ва-банк, желая укрепить свой авторитет. Он взял на себя убийство директора автобазы, которое совершил его кореш Фикса. Игра удалась на славу. Гнедой был оправдан и выпущен из-под стражи в зале суда, и в это же время Фикса, чья вина была доказана, был зарезан нанятыми Гнедым людьми. Так появилась вторая легенда о кровавом жестоком убийце, мастере уходить от наказания... К мнению Гнедого стали прислушиваться... В девяностом году Ферзь поручил ему крупное дело, контроль над многочисленными торговыми точками западного района Москвы. Они поделили сферы влияния с другим протеже Ферзя, полной противоположностью Гнедого, Расцветаевым по кличке Славка Цвет. Цвет был прирожденный бандит, убивать и грабить было для него удовольствием. Угрюмый, не умеющий связать двух слов без отборного мата, проведший полжизни за решеткой, с украшающим лицо страшным шрамом, он вызывал у Гнедого одновременно чувство страха и ненависти. Гнедой постоянно пытался скомпрометировать его перед паханом. А в девяносто втором году он, разумеется, с согласия чем-то разгневанного на непокорного Цвета Ферзя, не погнушался доносом на него в прокуратуру, в котором сообщал, где Цвет хранит оружие и наркотики и где его можно взять тепленького. Цвет догадывался, кто заложил его. Осужденный на два года за хранение оружия, он готовил расправу над предателем, но на зоне в потасовке убил человека и получил за это новый срок. Месть была отложена...

О трусости и подлости Гнедого не знали только его подчиненные. Они боялись его как огня. А уж с ними он умел обращаться, тут его изощренная жестокость не знала предела. Это постоянное глумление над окружающими его людьми стало неотъемлемой частью его жизни. Над ним, хилым избалованным ребенком и подростком, немало издевались в школе и во дворе, теперь пришла его пора издеваться. Начитанный, нахватанный, имевший знакомых в творческих кругах Шервуд знал, что, как и где сказать, чтобы произвести впечатление на окружающих. Где нужно показать себя настоящим аристократом, а где подчеркнуть, что сидящий рядом для него что-то вроде собаки, которой стесняться не стоит. Можно раздеться догола, издать любой непристойный звук, сказать все, что угодно, оскорбить находящегося рядом любым возможным способом, чтобы он понял свое ничтожество перед таким человеком, как он...

А вот авторитеты прекрасно знали цену Гнедому. Тот же Черный понимал, что это очень слабое звено в группировке Ферзя и через него вполне можно делать свои дела, можно надавить, припугнуть, можно и подкупить жадного и практичного Гнедого. Так же получилось в случае со злополучным капитаном Кондратьевым. Гнедой теперь был уже не рад, что связался с ним. А уж если связался, надо было сразу дать отпор Черному. А вот на такое он не был способен. Один спокойный уверенный басок Черного вызывал у него трепет, этот человек был способен на все, и Гнедой прекрасно знал, что против него он полное ничтожество.

- А пошли они все, к той самой матери! - вдруг громогласно провозгласил Гнедой, встряхнул головой и стал расхаживать взад-вперед по залу. "Кто они вообще такие?" - подумал он, глотнув любимого виски "Джонни Уолкер", попытался он с презрением подумать о всех этих авторитетах. Для Ферзя он, слава богу, тоже кое-что сделал, никак не меньше, чем звероподобный Славка Цвет, так что ничего он ему не сделает, поворчит и все... Гнедой не такой человек, он порой Ферзю неожиданные подарочки преподносит, вроде тех ста штук баксов в девяносто втором году. Так, ни за что, ради уважения, чтобы поднять настроение... А Черный просто мужик, отвратительный мужик. Смелый, конечно, слов нет, но мало ли кто смелый. Он не человек, он животное, хищник, кровавый хищник... Но его надо бояться, как вырвавшегося из клетки тигра или леопарда. И каждый дорожащий своей жизнью забоится. Ничего не боится только набитый дурак. И нечего его дразнить, надо оставить этого придурочного капитана в покое. На кой хрен он ему сдался?

Гнедому сообщили, что приехали гости.

Компания получилась более чем оригинальная. Четыре полуголые шлюхи, Михаил с Ларисой и он сам. Михаил был в красной рубашке, на груди серебряными цифрами было написано 1996, Лариса - в серебристом, до пят платье Снегурочки. Сам Гнедой вышел к гостям в шубе Деда Мороза, с седой бородой и в остроконечной шапке. За ним телохранители несли мешок с подарками. Гнедой стал вытаскивать из мешка флаконы французских духов, которыми одаривал каждую даму, снабжая презент долгим засосом в губы. Особенно долгим был поцелуй Ларисе. Он уже несколько месяцев сожительствовал с ней, при этом сохраняя серьезный деловой вид в отношениях с Михаилом. Сегодня же он решил дать себе волю. Он подарил Лычкину бутафорскую саблю в красивых ножнах, которую порекомендовал тут же надеть на себя, подвесив к поясу. Такую же саблю прицепил и на свой пояс...

Затем началось застолье. Пить он заставлял всех помногу, лишь сам только пригубливал после каждого тоста...

Пробили куранты. Наступил Новый год.

Гнедой погнал всех во двор, где они устроили фейерверк с петардами, хлопушками, бенгальскими огнями и шампанским.

А после этого он отвел душу. В нескольких комнатах шла настоящая вакханалия. Трахались все на глазах друг у друга, телохранители совокуплялись с приглашенными проститутками, одну из них имел он сам, а потом, чем-то крайне недовольный и раздраженный, жестоко избил ее на глазах у всех и выгнал из дома. Он пинками провожал ее до двери, сопровождая экзекуцию отвратительной бранью.

- Шалава, не умеешь общаться с людьми искусства, так получи! Валяй отсюда по морозцу! Пешком попрешься до Москвы, тебе мало не покажется!

- За что? - отчаянно рыдала проститутка. - Что я сделала?

- Ничего не сделала, вот именно - ничего не сделала, - закричал Гнедой, схватил флакон с французскими духами, который сам же ей подарил, и стал вытрясать его содержимое ей на голову. - А надо делать, тебя для чего сюда пригласили? Чтобы ты делала все, что надо для полноценного отдыха серьезных людей. А ты... привыкла общаться со всяким быдлом... Пошла вон, скажи спасибо, что без шубы тебя не отправляю, надо было бы в твоем платьице, да по морозцу! Добрый я слишком, все этим и пользуются... Пошла вон! Эх, собачек, что ли, на тебя спустить, чтобы они порвали тебя? хитренько улыбнулся Гнедой.

- Не надо! - завопила проститутка, бросаясь перед ним на колени, вспомнив разгуливающих по его участку злобных ротвейлеров и стаффордширов.

- Не надо, - проворчал Гнедой. - Ладно уж, пользуйтесь добротой старого дяди Жени. Эй, вы, проводите шалаву до ворот... А все же надо было бы спустить для острастки...

Наказанную вывели за ворота и, снабдив увесистым пинком на дорожку, захлопнули калитку.

Гнедой, находящийся в жутком возбуждении, хотел было воплотить в жизнь свое намерение - устроить групповой секс с Ларисой и Михаилом под легкую музыку и хоровод, но тут раздался телефонный звонок.

- Алло, Гнида! - приветствовал его мужской голос.

Гнедой вздрогнул от произнесенного вслух давно забытого погоняла. Он даже не нашел сразу, что ответить.

- Я тебя поздравляю с наступлением Нового года и желаю тебе, чтобы он стал последним в твоей поганой жизни, грязная тварь, - произнес мужчина. И не только желаю, но и побеспокоюсь об этом, - добавил он.

- Т-т-ты... - пробормотал Гнедой. - Т-т-ты кто?

- Я конь в пальто, - усмехнулся голос. - За каждым твоим шагом буду следить. Чем шустрее будешь дергаться, тем меньше проживешь и тем оригинальнее будет твоя кончина... Понял?

От ужаса Гнедой чуть не обмочился. Он снял остроконечную шапку Деда Мороза со вспотевшей мигом головы и пробормотал что-то невнятное. Незнакомец понял это как знак понимания.

- Ну и хорошо, - одобрил он его мычание и положил трубку.

Посидев несколько минут, Гнедой позвонил нужному человеку и попросил выяснить, с какого мобильного телефона последовал звонок. Незнакомец звонил со своего телефона и не думал скрывать себя. Вскоре Гнедому сообщили, что телефон этот зарегистрирован на имя Красильникова Алексея Григорьевича. И тут Гнедому стало совсем страшно.

Веселье закончилось. Не хотелось уже ни группового секса, ни хороводов с музыкой. Он велел гостям убираться восвояси. Михаил с Ларисой уехали на его "Вольво". Проституток повезли на микроавтобусе "Ниссан".

- И эту... там подбери, - мрачно приказал шоферу Гнедой. - Замерзнет еще в своих туфельках. Пошли все вон, спать хочу...

Затем сорвал с себя идиотский костюм, надел джинсы и белый свитер и долго сидел один в зале перед экраном телевизора, пил виски и жрал все подряд, что было на столе. Наклюкавшись до кошмара, он велел толстухе горничной вести его в спальню. Та отвела его, раздела и уложила под одеяло. Гнедого стало тошнить, и горничная притащила таз, куда он долго блевал. Горничная принесла ему "Боржоми". Он выпил всю бутылку, откинулся назад и велел горничной лечь рядом с ним. Она ласкала его, а затем он заснул тяжелым пьяным сном... Во сне ему мерещились бешеные глаза Алексея Красильникова, которого он видел всего один раз в ресторане "Золотой дракон", где тот сидел вместе со старшим братом. Сон был чудовищный... Какой-то совершенно огромный Алексей Красильников швырнул его, крохотного и голого, в большой костер, он горел, ему было ужасно больно, но он никак не умирал. А рядом стоял его тезка Алексей Кондратьев в военном мундире с иконостасом орденов на мощной груди и хохотал над его мучениями. "Скорее бы, скорее бы, когда я наконец подохну?" - молил он, а потом заорал от невыносимой боли...

- Да что с вами, Евгений Петрович? - суетилась горничная, наклонившись над ним.