/ Language: Русский / Genre:detective,

Тайны Подмосковных Лесов

Сергей Рокотов


Рокотов Сергей

Тайны подмосковных лесов

СЕРГЕЙ РОКОТОВ

ТАЙНЫ ПОДМОСКОВНЫХ ЛЕСОВ

Роман

"С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь,

Когда уходите на миг."

Александр Кочетков.

"Баллада о прокуренном вагоне"

Книга первая

СИЛУЭТЫ

"Внимание: розыск. Управлением Внутренних дел г. Москвы разыскивается Быстров Олег Николаевич, 1946 года рождения, ушедший из дома 8 октября 1973 года в 16 часов. Приметы: рост 180 сантиметров, волосы - русые, глаза голубые. Носит усы. Одет в бежевый плащ, серый костюм, серую водолазку. Особых примет нет. Всем, кто видел его или знает о месте его нахождения, просим сообщить в дежурную часть любого отделения милиции г. Москвы."

На вокзалах и аэровокзалах, около отделений милиции долго висел этот листок с фотографией молодого, мало чем примечательного человека, спокойно и безмятежно глядевшего со стенки на всех, читающих сообщение о его исчезновении. А каждый читающий реагировал на эту информацию по-разному. Многие читали объявление многократно, потому что часто бывали на вокзалах и аэровокзалах или просто любили читать подобные объявления. Читатели объявлений уже не помнили, когда, наконец, его сняли и на его место повесили какое-нибудь другое, и теперь уже оно красовалось со стен ярко освещенного аэровокзала или со стенда под тускло горящим и качающимся на холодном ветру фонарем, под которым вьются легкие снежинки в маленьком поселке у местного отделения милиции, и уже на другое объявление, поеживаясь от внезапно возникшего холода, глазели прохожие. Затерялось это объявление среди подобных ему, и не помнит случайный прохожий, какое именно сообщение о разыскиваемых страшных преступника или пропавших без вести людях вызывало у него больше ужаса, безотчетного, наполняющего сердце, ужаса, ибо ведь прохожий ничего не знает об этих людях. Больше, видимо, пугали сообщения о пропавших детях, о бродящих среди нас кровавых убийцах тут фантазии разгорались яркими красками. А здесь что особенного? Речь-то шла о двадцатипятилетнем мужчине. Тут-то всякое можно предположить, не обязательно самое худшее. Может, ещё и найдется...

1.

Начинало едва-едва светать, когда почти пустая электричка подъехала к нужной Аркадию маленькой станции по Киевской железной дороге. Поеживаясь от утренней свежести, позевывая, Аркадий вышел на перрон. Задвинулись двери, и умчалась в туманную мглу освещенная электричка, и Аркадий остался совершенно один на черном сыром перроне. Было зябко, его стала пробирать дрожь, однако, чувствовалось, что для этого времени года день будет сравнительно теплый. Стрелка часов на станции приближалась к половине седьмого. На перроне не было ни одного человека. На противоположной стороне платформы в окошечке кассы горел свет. Мелко-мелко моросил дождь...

Аркадий поставил сумку на черный мокрый асфальт, слегка размялся, похлопал себя по плечам. Попытался взбодриться. Он выехал из дома в несусветную рань, он к этому не привык. Конечно, лучше было бы выспаться, чтобы приехать сюда в более солидное время, но сегодня совершенно не спалось. Это теперь, на сыром перроне, в глуши и тишине хотелось спать, а тогда, в постели - ни в одном глазу. Аркадий теперь безумно жалел, что отказался приехать к н е й на дачу вечером, а вернее сказать, ночью. Он бы, конечно, попал сюда только в первом часу и идти в такое время по осеннему подмосковному лесу занятие чреватое большими неприятностями, но зато, там, внутри... в теплой даче... Там была о н а, была о д н а... А он, придурок, пропустил, выкинул из жизни такую ночь... Он эту ночь провалялся, именно провалялся, а не проспал в своей холодной квартире, ещё не отапливаемой, поскольку отопительный сезон ещё не начался, в холостяцкой постели, а мог ведь быть там... Какой же ночи он себя лишил... Ну ничего, скоро, совсем скоро он будет там... Она ждет его. Сейчас все начнется, сейчас все будет замечательно... Он представил себе Машу, теплую со сна, нежную, так замечательно пахнущую, не духами, не косметикой - самой собой, единственной на Земле. Аркадий зажмурился от предвкушения встречи, вдоль позвоночника пробежал радостный холодок. Предвкушение счастья окончательно взбодрило его. Он взял сумку и решительно зашагал по пустому перрону...

Вообще-то произошло фантастическое совпадение и, благодаря этому совпадению, чудесный, истинно медовый месяц ждет их с Машей... Вчера, практически в одно и то же время суток, мать Аркадия и родители Маши уехали в отпуск. Аркадий должен был проводить мать с Курского вокзала в Ессентуки. Поезд уходил поздно. А машина дача была по Киевской дороге, минут сорок на электричке. Если бы он сразу поехал к ней, проводив мать, то попал бы к ней на дачу не раньше часа ночи, идти пешком было довольно прилично. А шагать по лесной скользкой тропинке промозглой октябрьской ночью как-то не хотелось. Аркадий не любил темноты и ночных шорохов. Еще он очень не любил собак и боялся поскользнуться на осенней слякоти. А уж тем более не любил он ночных встреч с двуногими, да и вообще, всего того, что связано с путешествием по подмосковному лесу в час ночи. А посему он трусливо решил отправиться с вокзала домой, культурненько переночевать, а утречком, часов в восемь, рвануть в желанную сторону.

Вчера же вечером родители Маши тоже уезжали в отпуск. Их путь лежал в Гагру, они ехали наслаждаться бархатным сезоном, купаться в Черном море, кушать хурму, мандарины и фейхоа. А их единственная дочь, семнадцатилетняя Маша, должна была следить одновременно и за трехкомнатной квартирой на проспекте Вернадского и за двухэтажной дачей в ведомственном поселке по Киевской дороге. Разумеется, родители понимали, что это, мягко говоря, не самая лучшая кандидатура для охраны их жилищ, имущества, и, прежде всего, самой себя, но... другой попросту не было. И время было иное - спокойное, застойное, и мыслили люди спокойно и застойно... Должны же они были, наконец, отдохнуть. Отдохнуть после этого напряженного, кошмарнейшего лета, когда Маша, так блестяще начавшая сдавать экзамены в университет, неожиданно получила "четыре" по истории, "три" по устному русскому и литературе и в результате недобрала целых два балла и осталась за бортом филфака. Отец Маши, Ростислав Петрович Полевицкий, доктор наук, профессор и заместитель директора научно-исследовательского института, не ожидал, что его влияния окажется недостаточно. Это было для него страшным унижением. Он краснел и перед женой и перед дочерью, отдавая себе отчет в том, что, прежде всего, это его провал. Ощутимый удар по самолюбию. Он проклинал всеми известными ему бранными словами декана факультета, его бывшего однокашника, который пообещал ему на все сто, что уж Маша-то точно будет студенткой, но подвел в самый нужный момент, оправдываясь потом какими-то, видите ли, не зависящими от него обстоятельствами. Ростислав Петрович шагал из угла в угол, обзывал декана неучем и взяточником, но от этого ровным счетом ничего не менялось. Потом декан, чтобы хоть как-то оправдаться, предложил Маше учиться на вечернем, но тут уже уперлась она сама. Категорически нет! Все её одноклассники учатся на дневном, причем Людка поступила во ВГИК на актерский, Светка - в ИНЯЗ, а её приятель Сашка - на экономический факультет МГИМО, а она будет учиться на вечернем?! Нет, тогда уж вообще не надо никакого института, совсем! Решила отдохнуть годик. И родители поддались. "Ничего, в армию ей не идти", - буркнул Ростислав Петрович. Полина Ивановна, вздохнув, тоже согласилась.

И вот, Маша Полевицкая, уже не школьница, ещё не студентка, а просто семнадцатилетняя девушка, свободная от всех условностей. Квартира и дача, определенная сумма денег на расходы... А родители целый месяц на юге. Дело несколько портило то обстоятельство, что на дачу через неделю должен был прибыть Леонид Петрович, брат отца, дипломат, возвращающийся из Франции. Ему предстоял большой отпуск, и он хотел провести его с женой в Подмосковье. Но московская квартира-то оставалась совершенно свободна. И можно было делать, наконец, ЧТО ХОЧЕТСЯ!

А в её личной жизни к тому моменту намечались изменения. Еще летом она познакомилась со студентом пятого курса МГИМО Аркадием Корниловым. Познакомилась она на вечеринке, куда её привел одноклассник Сашка, без ума гордый от того, что он уже студент престижного института. Но до него быстро дошло, что он и пятикурсник Аркадий - это земля и небо, и напрасно он привел Машу в такую солидную компанию... Высокий худощавый Аркадий в безукоризненном сером костюме английской шерсти производил на девушек неизгладимое впечатление. Сначала он чувствовал себя несколько скованно, пытался казаться ироничным и холодным джентльменом, но, разговорившись с молоденькой Машей, румяной и стройной, с распущенными каштановыми волосами и точеными ножками, он стал любезен и разговорчив, искренне посочувствовал ей, что она не поступила в университет и сообщил ей, что в следующем году кончает институт и, видимо, на несколько лет поедет работать за границу. Они с Машей быстро нашли общий язык и весь вечер не отходили друг от друга...

Холодность и ироничность Аркадия, в целом, человека застенчивого и робкого, были лишь маскою. Аркадий рано потерял отца, жили они вдвоем с матерью, работавшей в научно-исследовательском институте. Аркадий думать не мог о том, что у его скромной матери могут быть какие-либо полезные связи, и что все жизненные трудности ему придется преодолевать самому. И комсорг школы, активист, он умудрился с первого же захода поступить на экономический факультет МГИМО. Он по наивности своей думал, что такое возможно путем способностей, упорства, трудолюбия и понятия не имел о том, какие люди вершили его судьбу. В принципе, и к пятому курсу он не избавился от своей наивности и был бы крайне удивлен, что в истоке его успехов в учебе лежала старая любовь его тихой и скромной матери с человеком, которому было суждено впоследствии стать секретарем ЦК КПСС, и все будущее Аркадия определил один лишь телефонный звонок, напомнивший Коле о существовании Наташи, об их прогулках по ночной послевоенной Москве и поцелуях в подъездах. Были, конечно, в этом разговоре и вздохи сожаления о том, что Наташа предпочла тогда, в сорок седьмом, остроумного историка Юрочку правильному и волевому парторгу завода Коле. Коля растрогался дорогими сердцу воспоминаниями и, плюнув на уязвлено двадцать с лишним лет назад самолюбие и произвел нужный звонок. Все. Аркадий стал студентом. А подробности своего чудесного поступления и дальнейшего продвижения Аркадию было не суждено узнать никогда. Иной раз близкие люди уносят с собой в могилу свои тайны, и никогда мы них не узнаем...

Близились к концу пять лет учебы, и Аркадий ещё не знал, куда попадет по распределению, опять же по простоте душевной считая, что все зависит от него самого, от его упорства и трудолюбия. В конце четвертого курса отличник и активист Аркадий Корнилов стал членом партии. Это, безусловно, сулило ему большие перспективы. Тем более, что мать телефон Коли не забывала, периодически напоминала ему о себе, и только исключительная занятость секретаря ЦК помешала их личной встрече. А, может быть, и не хотел мудрый секретарь портить себе воспоминания молодости. Зачем ему встреча с почти пятидесятилетней женщиной? А пара звонков ему ничего не стоят. Пусть парень растет...

И Аркадий рос и рос... Но вот среди своих однокурсников он чувствовал себя неуверенно. Например, он органически не выносил всевозможных пьянок и вечеринок, терялся в компании разбитных и циничных приятелей, в большинстве своем сынков влиятельных, а то и влиятельнейших родителей, обладателей собственных "Мерседесов" и "Шевроле", шикарных шмоток, бесчисленных наличных денег. Эти люди не имели никаких комплексов, никаких ограничений, никаких нравственных преград, шагали по жизни, как по маслу. Аркадий же всегда помнил одну мудрую пословицу - смеется тот, кто смеется последним. Сейчас их время - лет через десять-пятнадцать будет его...

По своей природе Аркадий был очень робок, стеснялся общества девушек, а его однокурсники вели разгульный образ жизни, меняя подруг как перчатки, причем подруги, как правило, были одна краше другой. Аркадий же до двадцати лет вообще не знал женщин, а, узнав, даже не то, что потерял к ним интерес, а чуть ли не отвращение стал испытывать, до того ему все это не понравилось. Его воротило от пошлости случайных встреч, от перегара изо рта, от потного женского тела. Видимо, он был какой-то ненормальный, так, по крайней мере, считали те, кто имел представление о его личной жизни. Впрочем, таких были считанные единицы. А ему хотелось любви, хотелось встретить единственную и преданную подругу жизни, которая принадлежала бы ему и душой и телом...

И вот... Он почувствовал, что понравился Маше. А сам, в свою очередь, с первого взгляда влюбился в нее...

В Машу трудно было не влюбиться. Это была стройная девушка, с каштановыми волосами, слегка раскосыми восточными глазами, опрятно и со вкусом одетая. Аркадий терпеть не мог девиц в драных джинсах, в грубых свитерах, перегар из девичьего рта мгновенно отбивал у него охоту общаться, а драные джинсы сразу переводили девушку в средний пол. Маша же была в юбке и изящной кофточке, в туфлях на каблуке, в темных чулках, в меру накрашенная, пила очень мало и то только легкое вино. Одновременно казалась и наивной и взрослой. Аркадий был потрясен этой встречей. Это было именно то, о чем он так долго мечтал. Он не мог спокойно глядеть на нее, сердце колотилось с бешеной силой и переполнялось нежностью. Через час знакомства с ней, Аркадий мог бы сказать, что безумно влюблен в нее.

Они стали встречаться. Им вдвоем было легко и весело. Про существование Маши Аркадий не говорил никому - ни матери, ни друзьям. Это было только его, больше это никого не касалось. И никто не имел права даже говорить о ней, даже произносить её имя.

Они ходили в кино, в театры, на концерты, просто бродили по осенней Москве. Ярко светило сентябрьское солнце, по густо-синему небу плыли одинокие облака, шуршала под ногами красная и желтая листва. Они любили гулять на Ленинских горах, мимо Университета, на смотровой площадке, это чудные места для влюбленных, может быть, лучшие места в Москве. Маша жила на проспекте Вернадского, и Аркадий часто провожал её домой. С каждым днем он все больше влюблялся в нее.

В конце сентября Аркадий побывал дома у Маши. Семья эта очаровала его, это придало их отношениям новые краски. Ростислав Петрович и Полина Ивановна Полевицкие были радушны и приветливы, а главное - совершенно просты и естественны в обращении. В их семье не было никакого намека на домострой - Маша делала, что хотела, родители доверяли ей, как взрослой. Аркадий сразу же почувствовал себя в этом доме лучше, чем в своем собственном. Он любил свою мать, сочувствовал ей, но ему порой с ней было трудновато - она была холодна и скрытна, редкие минуты откровенности сменялись у неё длительной полосой отчуждения, и тогда достучаться до её души было абсолютно бесполезно. Аркадий не знал, чем она живет, что у неё на сердце. Он знал лишь, что у неё больной желудок. Покойный же его отец был человеком очень крутого нрава, резким и вспыльчивым, хотя и очень остроумным, от некоторых его шуток, произнесенных с каменным выражением лица, можно было покатиться со смеху. Впрочем, хорошо его Аркадий так и не узнал - тот умер, когда ему было всего десять лет.

Выяснилось, что Ростислав Петрович был знаком с отцом Аркадия, и это сразу сделало их отношения более короткими, сразу нашлась тема для разговора. Ростислав Петрович был по специальности филолог, специалист по западноевропейской литературе восемнадцатого - девятнадцатого веков, отец же Аркадия был историк и изучал историю Франции восемнадцатого века. Аркадию на третьем курсе довелось быть на стажировке в Париже, там частенько бывал в командировках и Ростислав Петрович, и оба увлекались воспоминаниями о Лувре и Монмартре, о Дворце Инвалидов и Сакре-Кер, о мосте Александра Третьего, Латинском Квартале и Площади Вогезов, возбуждая интерес, не бывавших во Франции женщин...

Полина Ивановна, мать Маши, не была ни доктором, ни кандидатом, ни специалистом, она была женой, матерью и хозяйкой. Ее диплом филфака пылился в столе. Она прекрасно готовила, на столе всегда были и соленья, и варенья, и моченья, и домашние пельмени, и пироги, и печенья, и прочее, прочее...

Здесь Аркадий впервые почувствовал, что такое ДОМ.

Мать Аркадия варила сосиски, причем, не снимая с них пленки, и приходилось сдирать эту пленку с горячих сосисок, обжигая пальцы и ломая неаппетитные сосиски, варила пельмени из пачек, когда их удавалось купить, пельмени при этом разваривались, и фарш плавал отдельно от теста в мутной воде, даже картошку она толком почистить не умела. При жизни отца у них была домработница, которая, впрочем, тоже готовить не умела. После же смерти отца, питались они, чем Бог послал, все было одинаково невкусно. И Аркадию всегда казалось, что так и надо, что не в этом суть жизни. И только тут, в квартире у Маши, он понял, что его всегда подсознательно тянуло к домашнем уюту. Здесь он воочию увидел этот уют. Побывав однажды дома у Маши, он вдруг понял, что ему совершенно НЕВОЗМОЖНО УЙТИ ОТСЮДА. Маша должна стать его женой. Это просто необходимо. Иного и быть не может. К окончанию института он должен быть женат, кстати, это нужно и для его дальнейшей карьеры, за границу желательно ехать женатым. А жениться он должен именно на ней. И тогда жизнь его будет счастливой и полноценной.

У Маши была своя маленькая уютная комната с мягким ковром на полу и торшером с зеленоватым светом. В комнате стояли книжный шкафчик с любимыми с детства книгами, стереосистема и мягкий диван. Когда Аркадий сел рядом с Машей на этот диван, он почувствовал, что у него кружится от её близости голова, что едва владеет собой. Безумное желание парализовало его, даже легкий озноб пробежал по телу. От неё так чудесно пахло свежестью, теплотой, чем-то непонятным и загадочным. А эти распущенные каштановые волосы, а её одежда - бежевая кофточка, обтягивающая её тугие груди, черная короткая юбочка, точеные стройные ноги в чулках телесного цвета и тапочки на ногах... Как все это прекрасно... Маша посмотрела ему в глаза и слегка улыбнулась, она поняла его чувства... Он посерьезнел, почувствовал, как какой-то комок подступает к его горлу...

Побывал он у Маши и на даче. Там он до конца испил чашу хлебосольства этой семьи. Ростислав Петрович был домовитым человеком, прочно стоящим на этой земле. Он сажал на участке цветы, помидоры и клубнику, ухаживал за сливами и яблонями и, к тому же, прекрасно водил свою бежевую "Волгу", на которой они всей веселой компанией приехали на эту дачу - добротный, хорошо выкрашенный, двухэтажный деревянный дом. Но, однако, все это, хоть и приятные, но мелочи, всего лишь фон, на котором так прекрасно смотрелась Маша. Она была чудесным цветком среди всего этого уюта, среди всей этой невообразимой благости, веселая и простая в общении девушка с каштановыми волосами, распущенными по плечам и карими, слегка раскосыми глазами, с длинными черными ресницами...

Аркадий ощущал себя в настоящем земном раю... В протопленном доме готовился обед, обрабатывался к зиме сад. А они вдвоем собирали в лесу грибы. Было очень тепло для конца сентября. Под ногами весело и тревожно шуршали листья. Слегка поскрипывали деревья. Пахло сыростью и грибами. Тишина и спокойствие... И рядом ОНА... Еще пока далекая, и в то же время уже близкая, уже почти своя. Маша поглядывала на него и едва заметно улыбалась. Он взял её за теплую мягкую ладошку, погладил по пальцам. Маша была в нейлоновой красной курточке и джинсах. Аркадий притянул её к себе и жадно, неумело поцеловал в губы. Затем она легким движением отстранила его, опять улыбнулась, на сей раз как-то загадочно, и сообщила о предстоящем отъезде родителей. У Аркадия даже сердце замерло от её сообщения, от предвкушения счастья. Не сон ли все это? Да быть такого не может! Но когда же они, наконец, останутся вдвоем?! Оставалось чуть больше недели...

Тогда он считал не только дни, чуть ли не часы стал считать. Он был просто фантастически счастлив. И ужасно возбужден. В эти дни предвкушения счастья и томительного ожидания они встречались с Машей довольно редко, он был очень занят в институте. Как-то вечером они нашли время встретиться и поехали на проспект Калинина. Горели ярким светом витрины магазинов, как это бывает часто, гулял по проспекту пронзительный ветер. Возникла идея куда-нибудь зайти посидеть. Как раз поблизости было кафе "Метелица", тогдашнее обиталище московских студентов, недалеко - кафе "Октябрь", вниз по проспекту "Печора", "Валдай", другие места Нового и Старого Арбата. В семидесятые годы Москва была гостеприимна для небогатой публики, все было дешево и доступно. Но Аркадий не любил злачных мест, поскольку в них постоянно проводили время его однокурсники со своими девицами. Самым любимым их местом был так называемый "гадючник" на Старом Арбате, неподалеку от ресторана "Прага." Там продавался баснословно дешевый "Портвейн", и вечно можно было встретить одни и те же рожи, которые Аркадий не переваривал органически. Но порой судьба забрасывала его и туда, общаться-то с людьми тоже надо было. А на рестораны денег не было, хотя, надо ради справедливости отметить, что тогда и на двадцать рублей в "Национале" можно было вдвоем прекрасно поужинать со спиртным. Спокойное хлебосольство застойного времени. Время дефицита и дешевизны, которое никогда больше не повторится...

Очень не хотелось Аркадию заходить с н е й в эти арбатские забегаловки. Он физически не мог представить е е там, в этих прокуренных вертепах среди наглой и пьяной братии. Однако, ей захотелось мороженого, она настояла, он побоялся показаться скупым, и они оказались в небезызвестной "Метелице", которая, разумеется, не имела ничего общего с тем, что происходит там в настоящее время, это была славная студенческая толкучка, куда каждый с пятеркой в кармане мог войти, выпить, встретить знакомых, поболтать...

Пробираясь сквозь табачный дым, густо нависший над залом, они дошли до свободного столика, сели, заказали бутылку вина, мороженое... От табачной мглы кружилась голова, в этой сизой мгле суетились и мелькали официанты, ловили кайф, балдели посетители... Возгласы, смех, лязг приборов, музыка...

... Так он и знал, что в этом злачном месте ждет его неприятная встреча. Не зря ему так не хотелось сюда заходить. Эх, будь у него лишние десять рублей, он бы повел её в хороши й ресторан, в ту же "Прагу", например... Да, но эта встреча была уже сверх всяких ожиданий...

.. Олега Быстрова Аркадий не выносил, что называется, на дух. Они были связаны старой общей компанией, от которой Аркадий давно отошел, ещё доинститутскими и первокурсными пивными походами. Олег был старше Аркадия года на три, он учился на пятом курсе одного из технических московских вузов, где именно, Аркадий не знал. Пока Аркадий заканчивал школу, Олег успел отслужить в армии. Так что в институты поступили в один год.

Олег Быстров был полной противоположностью стеснительному и робкому Аркадию. Аркадий страшно терялся в его присутствии, он к своему стыду просто избегал глядеть в его светло-голубые наглющие глаза и становился ещё более стеснительным и робким. Да и не только замкнутый Аркадий, но и ребята побойчее терялись в его обществе. Олег не обладал не высокопоставленными родителями, ни денежными средствами, но его уверенность в себе, непоколебимое спокойствие во всех ситуациях плюс незаурядные физическая сила и ловкость давали ему неоспоримые преимущества. Он пользовался неизменным успехом у девушек. Казалось, у него не могло быть непокоренных вершин. Это признавали все, и если кто-нибудь одерживал победу над Олегом в этом вопросе, то очень гордился этим. Но, надо сказать, что такое бывало крайне редко. Аркадий же проигрывал по всем статьям, и соперничать с Олегом даже не мечтал. Хотя порой это обстоятельство выводило его из себя. "Почему, собственно говоря? Почему так происходит?" - постоянно задавал себе вопрос Аркадий. Ведь он был гораздо красивее Олега, учился в прекрасном институте, у него было блестящее будущее... Однако, стоило Олегу появиться в любой компании, как девицы буквально вешались ему на шею. "Какое у него неприятное лицо!" - всегда думал при этом Аркадий. - "Как он туп и необразован! Что ни такого в нем находят?" Но эти нахальные глаза, эта вечная блуждающая улыбочка на тоненьких губах под густыми усами придавали его лицу какое-то странное обаяние, а его манера общаться хоть и шокировала, но в то же время и притягивала. Не признать это было невозможно...

Если бы сейчас Аркадия, сидящего с Машей в насквозь прокуренном зале кафе "Метелица" спросила, кого из знакомых, близких и далеких, он сейчас хотел бы встретить менее всего, он бы, не задумываясь, назвал Олега Быстрова. Как же все это было неудачно, неуместно... Но... Олег уже подходил к их столику...

Если бы только мог представить себе Аркадий, КАКИМИ последствиями обернется эта встреча, он бы схватил Машу на руки и убежал бы отсюда как можно дальше... Но... разве властны мы перед таким страшным понятием, как СУДЬБА...

Вежливо поздоровавшись, Быстров присел на свободное место, стряхнул пепел в их чистую пепельницу.

Начал он с необычного. Аркадию поначалу даже было приятно видеть, что он чем-то озадачен. Такого он раньше за ним не замечал. Порадовало Аркадия и то обстоятельство, что Олег был весьма небрежно одет и выглядел довольно неряшливо. Его серый, не первой новизны, отечественный костюм был ощутимо помят и потерт, а рубашка под съехавшим набок дешевым широченным галстуком несвежа. От него пахло дешевым "Портвейном", а курил он вонючую "Приму".

- Здравствуйте, друзья, - начал он. - Аркадий, ты меня обязан выручить, дружище. У меня, понимаешь, казус произошел. Перезаказ, усмехнулся он в усы. - Я сижу тут с одной приличной дамой, и нам нечем расплатиться за убогое угощение. Причем, сидим тут уже третий час и заказываем и заказываем мороженое. И курим, курим эту дрянь до остервенения, все ждем, что кто-нибудь из знакомых зайдет попить шампанского. Но закон подлости суров - как назло никого. Когда деньги есть, табунами ходят и норовят присоседиться... А тут... И вдруг ты! Мне-то нужно всего пятнадцать рублей. Я отдам, - уверил он и добавил: - Хоть завтра. Да хоть сегодня вечером.

Слышать от Олега такие речи и видеть его в столь жалком положении было весьма отрадно для Аркадия, ему было бы приятно небрежно протянуть ему пару мелких купюр, но, к сожалению, пятнадцати рублей для него у Аркадия не было чисто физически. На свой-то заказ кое-как хватало. Так что он был вынужден отказать с непроизвольно появившейся ехидной ухмылкой.

Ухмылку Олег заметил и усмехнулся в ответ ещё ехиднее. Шла борьба взглядов. Аркадий понял, что тот так просто не уйдет. Кстати, и в этой, унизительной для всякого нормального человека, ситуации, он держался довольно уверенно, без тени смущения.

Пока они молча смотрели в глаза друг другу, Маша вытащила из сумочки двадцатипятирублевую бумажку и протянула её Олегу.

- Возьмите, - тихо сказала она.

- Боже мой, какие деньги, какие люди! - воскликнул Олег. - Сейчас я принесу вам сдачу. Мне столько не надо. А, впрочем, если вы не возражает, я их все пропью за ваше здоровье. А завтра, максимум, послезавтра, я верну их господину Корнилову, чтобы он передал их вам, очаровательная незнакомка. Нет, лучше я запишу ваш номер телефона и отдам лично в руки, а то Аркаша зажилит деньги, и вы на всю жизнь возненавидите меня, бедного студента и будете безмерно неправы. Ибо долги я отдаю при всех обстоятельствах.

Аркадий пожал плечами и едва слышно хмыкнул. Он-то прекрасно знал, что Олег тем и известен, что долгов не отдает практически никогда. И все же он с удовольствием дал бы ему пятнадцать рублей, лишь бы не видеть его ненавистной физиономии с этой глумливой улыбкой на тоненьких губах. Олег уловил и это движение, и улыбочка его стала ещё более глумливой. Он слегка подмигнул Аркадию. Аркадий покраснел.

- Нет, нет, я доверяю Аркадию, - улыбнулась Маша. - Отдайте ему, кстати, можете не спешить. Я потерплю.

- Вы, вроде бы, намекаете на то, что можно и вовсе не отдавать, деланно оскорбился Олег. - Нет, нет, я вовсе не нищий, и хоть меня не ждут в будущем двери гостеприимного советского посольства где-нибудь в Вашингтоне, Лондоне или Париже, и не ждут меня также в стенах ТАСС и АПН, и в редакциях толстых престижных журналов, а ждет меня бешеная карьера инженера со стодвадцатирублевым окладом, деньги я все же отдам. Жди, Корнилыч, звоню!

Еще раз окинул Машу и Аркадия мутным взором и ретировался, слегка пошатываясь. Исчез в клубах табачного дыма.

- Какой неприятный тип, - сказала через некоторое время Маша, и это её замечание сразу же так подняло настроение Аркадию, что он был просто счастлив, что встретился с Олегом в этом злачном месте. И Олег видел, с какой девушкой он сидит, у него таких сроду не было...

Они посидели недолго и ушли. Уходя, Аркадий бросил взгляд в зал и заметил, что Олег со своей спутницей все ещё сидят за столиком. Олег тоже бросил быстрый взгляд на него и тут же отвернулся.

Утром Аркадия ждал неприятный сюрприз. Выяснилось, что мать уезжает в тот самый вечер, что и родители Маши. Она просила Аркадия проводить её, и отказать ей он, естественно, не мог, хотя, сопоставив время, закусил от досады губу. Ведь накануне они обо всем договорились с Машей. Она пригласила его к себе на дачу.

- Они уедут максимум в шесть вечера. А утром у них самолет. Так что, часикам к восьми - девяти приезжай. Когда стемнеет. Мы будем одни, шепнула она, целуя его в щеку.

Господи! Да ради этого момента стоило прожить двадцать два года на свете! Они будут одни! И ночью тоже одни! И следующим днем тоже одни! В теплой, протопленной уютной даче, стоящей в сосновом бору. С ней, лучшей девушкой в мире! И они будут делать все, что захотят. И никто им ничего не скажет...

А тут вот такая досада! Мать-то уезжает около двенадцати ночи. Не проводить её невозможно. А потерять такой вечер?! Разве это возможно?!

Они встретились на Ленинских горах после его занятий. Он сообщил ей, что вынужден провожать мать на вокзал. Маша очевидно расстроилась, глаза погрустнели, слегка надулись губы. "Я же не могу там ночевать одна, я боюсь там. Значит, мне придется ехать с ними в Москву". Аркадий не знал, что и делать, но отказаться проводить мать он никак не мог, тем более, что ей в последнее время было так плохо с желудком. Она бы очень обиделась.

Если бы Аркадий знал, к КАКИМ последствиям ЭТО приведет, он бы не только не поехал провожать мать, но немедленно пешком бы пошел на Машину дачу. Но мы бессильны перед СУДЬБОЙ.

Маша быстро поняла ситуацию, успокоилась сами и стала успокаивать его. "Ладно, Аркадий, не переживай, я переночую у соседей по даче. Кстати, и родители охотней меня одну там оставят, если я при них договорюсь с соседями. А то, между прочим, они вряд ли разрешили бы мне остаться там одной. Мы с тобой как-то об этом не подумали. А ты приезжай на следующий день. Когда захочешь. Лучше, конечно, вечером. Сам понимаешь, поселок маленький, все на виду, все друг друга знают. Кругом глаза. А в темноте надежнее". - Сказав это, уже безо всякой обиды, Маша засмеялась и прижалась к Аркадию. И у него отлегло от сердца.

Последний день перед проводами Аркадий провел как на иголках. Ему казалось, что время остановилось, так безумно долго, по-черепашьи ползли стрелки часов. Он сидел на занятиях, пропуская мимо ушей все лекции, односложно отвечая на вопросы ребят. Маша, её лицо, её фигура постоянно стояла перед его глазами, словно наваждение. Изнывая от тоски на занятиях, он решил, что не станет дожидаться следующего дня и поедет к ней сегодня же ночью, сразу после того, как проводит мать. Подумаешь, ночь, темнота, скользкая дорога, собаки... Он же мужчина, в конце концов... Он пожалел, что они не договорились с Машей проще - провести эту ночь в её городской квартире на проспекте Вернадского. Ну почему это не пришло в голову ни ему, ни ей? Конечно, на даче куда романтичнее, но раз уж так получилось... Но теперь уже было поздно, на Машиной даче телефона не было... А жаль...

В середине дня, с больной головой, вернувшись домой из института, он почувствовал, что не испытывает уже никакого счастья, напротив, постоянно нарастает чувство какой-то странной тревоги, страха перед чем-то непонятным... Чего ему было бояться? Он и сам не мог ответить себе на этот вопрос. Но в эти минуты тревоги он был бы готов согласиться вообще никогда не быть знакомым с Машей. Как ему было хорошо и спокойно без нее, зачем он только её встретил? Порой им даже овладевало некое предчувствие беды, неведомой, грозной... Но как только он представлял себе, как он входит в протопленную дачу и видит её, теплую, нежную, податливую, любящую его, как счастье на короткое время вновь овладевало им, а потом вновь на смену этому ощущению счастья и предвкушению блаженства приходили страх и тревога. И сомнения, сомнения - когда же ему все же лучше туда поехать?!

С трудом Аркадий дождался вечера, стрелки часов теперь уже почти совсем не двигались, мать собирала чемодан, а он еле скрывал все нарастающее раздражение. Почему произошла такая накладка? Ну почему именно сегодня?! Нервно постукивая пальцами о стол, смотрел он телевизор, совершенно не воспринимая информацию о нараставших достижениях и огромном личном вкладе Генерального Секретаря, ещё не превратившихся в окончательный фарс, но уже вполне созревших. Шла эпоха пустословия и пустоглазия. Жить потихоньку становилось все скучнее и скучнее...

Наконец, все же настала пора ехать. Пришло заказанное такси, и Аркадий с матерью поехали на Курский вокзал. Как раз в это время заморосил мелкий дождичек. Мелкий, но совершенно мерзейший. Блестели под фонарями лужи, ритмично двигались дворники машины, дождь все усиливался. А когда они подъехали к Курскому вокзалу и смешались с многочисленной мокрой толпой, текущей единым потоком к поездам, дождь превратился в ливень. Аркадий нес чемодан и сумку, мать раскрыла над ними зонтик... Аркадий мрачно молчал. Все было против него. Закон подлости действовал безошибочно. "Бывает все на свете х...", - крутилось в мозгу. Какого черта льет этот окаянный дождь? Какого черта вообще бывают такие мерзкие нудные дожди?!

Аркадий выслушал на прощание несколько пожеланий, поцеловал мать в щеку, а когда поезд, наконец, тронулся, почувствовал, что страшно устал неизвестно от чего и хочет спать. Как-то весь перегорел от этого нервного тряса. И перспектива ехать в глубокую ночь, идти по скользкой тропке, а идти от станции до дачи Маши было около двадцати-тридцати минут, не манила Аркадия. К тому же, он один единственный раз в жизни шел по этой тропке и, хотя дорога была несложная, а ориентировался он неплохо, но все же перспектива заблудиться была. И он твердо решил отложить поездку на завтра, досадуя, что им обоим не пришла в голову мысль назначить свидание в московской квартире...

Усталый Аркадий думал, что только нырнет дома под одеяло, так сразу и заснет. Ан нет, не спалось дома, и усталость куда-то мгновенно улетучилась. В квартире было холодно и неуютно, как всегда, в начале октября, батареи отопления совершенно холодные, в квартире было пятнадцать градусов, не более. Аркадий кутался в одеяла, свертывался клубком, ворочался, но никак не мог ни согреться, ни заснуть. Он почти физически ощущал свое одиночество. Мысли не давали ему покоя. И сомнения, сомнения в правильности принятого решения... Правильно ли он поступил, что побоялся ехать ночью к Маше? А ведь он именно побоялся, струсил. Постоянно перед глазами дача в темном осеннем лесу, дождь, стучащий по крыше. И там, внутри, одна Маша. Хотя нет, она же сказала, что пойдет ночевать к соседям. А они могли бы быть сейчас вместе...

Проворочавшись в холостяцкой постели, измаявшись изнурительной бессонной ночью, уже совершенно не раздумывая, встал он в пять утра, поймал на темной улице такси и поехал на Киевский вокзал. Дождя уже не было, предвиделся довольно теплый день...

... В воздухе было очень сыро. Мелко-мелко моросило. Пелена тумана стояла над долиной, было ещё совсем темно. Кругом ни души... Слабое чириканье птичек. Под ногами шуршали, прилипали к ботинкам скользкие палые листья. После шумного города с его огнями, шумом автомобилей, расплескивающих брызги воды, гомонящей и шелестящей толпой, это утро с его туманом и пронзительной тишиной казалось чем-то сказочным, нереальным, фантастическим. Аркадий кутался в куртку, поминутно зевал, по телу пробегала легкая дрожь. Он прошел овраг и вышел к мосту над рекой. Ему бросилось в глаза, что перила моста были повреждены, и на одном месте зияла большая дыра. Проходя мимо этого места, Аркадий взглянул вниз, и у него закружилась голова. Стало как-то не по себе. "Вот, поскользнешься на слякоти и листьях этих, сорвешься и рухнешь туда, и все - никто никогда не узнает", - почему-то мелькнула в голове странная мысль. - "Заделать не могут, сволочи", - вслух ободрил он себя более прозаическим, земным. Очень ему было неуютно, тревожно на этой утренней скользкой дорожке среди черных деревьев, на мосту с зияющей дырой на месте перил. Ему страшно хотелось куда-нибудь внутрь, в тепло, в дом, к горячему чайнику. А где-то совсем недалеко уныло скулили собаки.

Аркадий прошел мост, непроизвольно оглянулся на реку, она была тиха и черна. Он вошел в небольшой лесок, откуда уж рукой оставалось подать до Машиной дачи. "И все же Маша вряд ли с вечера пошла к соседям", - вдруг подумал Аркадий. - "Она ждет меня, я уверен в этом. Еще максимум минут пять, и мы с ней..."

Калитка дачи тихо жалобно заскрипела. Поеживаясь, Аркадий прошел по небольшой березовой аллее. Только теперь он заметил, что в даче горел свет. Ему стало одновременно и тепло и тревожно на душе. Так тревожно, что душа буквально уходила в пятки. А почему ему было так тревожно? Он и сам этого не понимал. Бывают, наверное, в жизни человека такие минуты, от которых зависит вся дальнейшая жизнь, которая, как известно, может быть и безмерно счастливой, и безмерно несчастной, и порой человек ощущает всей душой, осознает с внутренним трепетом ответственность этих мгновений... Легкий ветерок шуршал последней листвой на полуголых деревьях. Деревья слегка скрипели. Аркадия и раньше тревожил этот скрип деревьев, в эти минуты он ощущал, что деревья живые, что у них какая-то своя, непонятная для людей жизнь, а все непонятное, как правило, тревожит...

... И вот он стоит у застекленной терраски дачи. А свет, приглушенный, слабый, льется из окна, справа от входа. Аркадий решил подойти к этому окну и заглянуть в него. Не стучать, конечно, в окно, так как он мог напугать Машу, ещё ведь почти совсем темно. Нет, просто подойти и заглянуть. Зачем? Он и сам этого не понимал. Но подошел. Ноги сами его туда подвели...

... Ч т о э т о?!!!

... Его слегка качнуло в сторону. За занавеской он увидел д в а с и л у э т а. Мужской и женский. Они были повернуты друг к другу. Женский был её, Маши, с распущенными волосами. Мужской - неизвестно чей. Короткая стрижка. Маша, видимо, стояла, мужчина сидел. Оба в профиль к окну. Губы открывались, слышался невнятный шепот. Кто это?! О чем они говорят?

А, может быть, все это сон? Не страшная ли это сказка? Ночной кошмар, и стоит только проснуться, как все это сгинет... Полумрак темного леса, скрип деревьев, похожий на стон, скрип калитки, тягучий и жалобный, тревожный шелест листьев, мокрые скользкие листья под ногами, почти весомый туман над землей и два силуэта в едва освещенном окне - что все это значит? Это о н должен быть там, в доме, его е г о силуэт должен быть там, внутри. Он не должен быть здесь, в темноте, сырости и тумане, в голом одиночестве среди скрипящих деревьев под моросящей мглой. Кто же это все-таки рядом с Машей? Кто?!

Мужской силуэт оставался на месте. Женский то приближался к мужскому, то отдалялся. Губы постоянно что-то произносили. Но вот... мужской силуэт приподнялся, вплотную приблизился к женскому... Они целовались...

Дальше Аркадий не стал наблюдать за силуэтами. Его вновь качнуло в сторону. И что-то словно загудело в мозгу. Он зашаркал ногами, и потревоженная куча листьев порхнула в сторону. Аркадий не видел того, что после его движения женский силуэт приблизился к окну. Он не мог этого видеть, он был уже у калитки, он уходил. Врываться в дом ему не захотелось, он не имел на это права. К тому же это было бы пошло, ещё пошлее и грязнее, чем то, чему он стал свидетелем.

Потихоньку светало... Аркадий брел по пустынной улочке дачного поселка. На душе была сплошная пустота, может быть, и души-то самой не было. Страшно хотелось спать, слипались веки. Происходящее казалось бредом. Он озирался по сторонам, бессмысленно смотрел на заборы дач, там был уют, за этими заборами, ставнями, калитками, воротами, замками... Там был теплый оранжевый или зеленоватый свет, а здесь только туман, мгла и лютое одиночество. Почему все так все нелепо и неприятно в этом мире? Почему так зыбко и призрачно человеческое счастье? Почему так ничтожен человек? Ведь ещё совсем недавно он был счастлив, полон сил и мечтаний, ещё полчаса назад он был полон самых радужных надежд, и вот... Кто-то нарушил его покой, кто-то грубыми руками влез в его жизнь. Маша, Маша... Она молода и неопытна. Ее отняли у него. Но кто, кто это сделал, какая сволочь, какая мразь? Гнев пробудил Аркадия ото сна, от забытья, у него перестали слипаться веки, он пожалел, что не курит, хорошо бы сейчас закурить, сосредоточиться, взбодриться.... Он почувствовал, что к ярости начало примешиваться любопытство, обычное здоровое любопытство. Подойдя к реке, Аркадий, непроизвольно оглядывая местность, заметил здесь укромное местечко в кустах, и тут ему в голову пришла вполне уже сознательная мысль понаблюдать на дорожкой. Какое-то шестое чувство подсказывало Аркадию, что неизвестный сейчас должен уйти, сейчас, пока ещё полутьма, что он не будет оставаться здесь до вечера. Все это, разумеется, было лишь предчувствием, хотя известная доля логики здесь тоже присутствовала. Конечно, неизвестный мог ещё надолго остаться, он, наконец, мог быть и обитателем поселка и тогда вообще бы не пошел этой дорогой, но Аркадий почему-то был уверен, что он сейчас здесь пройдет. Он спрятался в кустах. Там оказался пенек, он присел на него.

Ждать пришлось довольно долго, так, по крайней мере, показалось ему. Он окончательно замерз, дрожал от холода и волнения, кутаясь в курточку, он согревал дыханьем руки, то вставал и прыгал, то опять присаживался на сырой пенек. Почему-то совершенно перестало светлеть. Небо было густо покрыто серыми мрачными облаками, туман не собирался рассеиваться, он сплошной пеленой лег над черной рекой. Было по-прежнему тихо и безлюдно, словно все вымерло вокруг... Как же долго тянется время... Но ничего, он дождется, сколько бы не понадобилось тут сидеть, в этом мраке, в этой промозглой сырости...

... Тихо! Вдали послышались шаги... Кто-то приближался. Аркадий почувствовал, что начинает задыхаться. Почему-то, неизвестно по какой причине, он был совершенно уверен, что это идет не случайный прохожий, что это именно тот, кого он ждет. Эта уверенность в том, что сейчас он кого-то увидит, парализовала его. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, так оно яростно стучало. Вот он... Ближе, ближе, ближе... Мужская мощная фигура в светлом плаще, с непокрытой головой. Твердая уверенная поступь, руки в карманах плаща. Чеканный шаг. Так... Так... Ближе, ближе... Не может быть! Боже мой! Боже мой! Боже мой!...

2.

... Аркадий открыл глаза. В комнате было уже совершенно темно. За окном весело горели огоньки. Он почувствовал, что в комнате стало теплее. Видимо, открыли отопительный сезон. Он чувствовал себя совершенно выспавшимся, отдохнувшим. Как же долго он спал! Давно уже не приходилось Аркадию так сладко, так по-детски спать, и, проснувшись, он почувствовал себя совершенным ребенком. Он ни о чем дурном не думал, он видел перед собой освещенные окна вечерней Москвы. Точно так же он просыпался в детстве, когда все было просто и ясно, тепло и уютно, когда рядом были мама и папа когда сегодня ожидался вкусный завтрак или ужин, а завтра ожидался новый прекрасный, полный ярких впечатлений, день, и ничего больше, кроме этого.

Прошло несколько минут, и он начал ощущать, что там, позади, за этим крепким сном было нечто невнятное, туманное. Зябкое, сырое утро, свет в даче, силуэты в окне, утренняя мгла, хаос и нелепица. Что-то не то, что-то не то... Там Маша, предавшая его Маша... Такая красивая, очаровательная Маша... Где она? Неужели осталась там, во вчерашнем или позавчерашнем дне? И никогда они не будут вместе?

Аркадий не вставал с постели, он лежал на спине и смотрел вверх, в потолок, в одну точку. Огоньки за окном напоминали о реальности, о живой, шумной жизни за окном его квартиры, но теперь он был неразделим и с туманным утром, с силуэтами... И все это отныне будет с ним всегда... Не думать! Ни о чем не думать! Не обо всем позволено думать даже наедине с самим собой! И ничего не произошло! И почему это, кстати, они не будут с Машей вместе? Обязательно будут! Он не из тех, кто останавливается на полпути. Что произошло? Ничего не произошло. Маша - это его судьба. Из-за неё он испытал такое ужасное утро. Но вот вечер на сей раз будет мудренее утра. Он молод и силен. Он сейчас же, немедленно встанет и поедет к ней, он будет с ней спать, он сделает ей предложение. И спокойно, уверенно пройдет через мостик со сломанными перилами. Он человек сильный и умеет добиваться своего. В жизни каждого человека бывают ситуации, требующие мгновенного верного решения. Пришел и его черед...

Аркадий встал, вытащил из тумбочки пачку "Кента" и закурил. По комнате струился ароматный дымок, голова слегка кружилась, и на душе у Аркадия снова стало спокойно... Не было никакого туманного утра, никаких силуэтов, только о н один знает про это утро, и больше никто. Никто и понятия не имеет, что он вообще выходил утром из квартиры в этот воскресный пасмурный день все спали долго, первые звонки от приятелей раздались уже часиков в одиннадцать, когда он уже был дома. Так что никто ничего не знает. А, кстати, с а м-т о о н ч т о-н и б у д ь з н а е т?!!! Да ничего он не знает, не было ничего, спал он с вечера.

Аркадий всю жизнь честно признавался себе самому, что он слегка трусоват, робок и, в общем-то, не стыдился этого. Не всем же быть героями и храбрецами. А вот теперь он почувствовал, что он достаточно смел и силен и способен в этой жизни перешагнуть через многое. Лиха беда - начало! Только думать обо всем надо правильно, логично, не уклоняться в сторону, не искать дороги в тумане, не вздрагивать от неясных силуэтов в окне... Все! Хватит валяться! Сейчас он встанет, оденется и спокойно поедет к ней на дачу.

Когда Аркадий стал одеваться, он обнаружил, что и куртка его, и джинсы, все в засохшей грязи и прилипших к грязи листьях. Он не стал все это чистить, надел брюки, вельветовый пиджак, плащ. И вышел.

По пути купил две бутылки шампанского, торт, букет гладиолусов. И отправился навстречу своему счастью. Он был спокоен, сердце билось ровно. И на окружающих людей смотрел как-то по иному, глазами сильного человека...

Спокойно перешел он через мостик со сломанными перилами. Шел девятый час вечера, прогуливались одинокие дачники, горели фонарики. Пейзаж был не таким, как утром, не зловещим и туманным, а мирным и радующим глаз. Создавалось ощущение, что это совершенно другое место. Было тепло, дул легкий осенний ветерок. Проходя через мостик, Аркадий не озирался по сторонам, не глядел ни вниз, в черную реку, ни в сторону кустов, даже на скользкие листья под ногами он не обращал внимания. Просто вперед, и все... К н е й!

... Когда Аркадий постучал в дверь Машиной дачи, было около девяти вечера. Дом был теперь не таким, как в этом туманном сне, он был теплым и ласковым, уютным и гостеприимным. И теперь е г о силуэт будет в окне с внутренней стороны для того, кто окажется снаружи. Но и снаружи никого не будет! Он и она, теплый дом и любовь... Дверь открылась, и на пороге стояла красавица Маша в коротком бежевом кримпленовом платьице, туфлях на платформе, с распущенными каштановыми волосами, тонким запахом "Шанели" и нежной улыбкой.

- Здравствуй, - тихо произнес он.

- Здравствуй, - шепнула она и обняла его за шею. - Я так соскучилась. Заждалась уже.

Аркадий, не снимая плаща, крепко обнял Машу за талию. "Какая она вся теплая и мягкая", - подумал он.

- Маша, Машенька, дорогая моя, как я люблю тебя, - бормотал Аркадий, все крепче и крепче сжимая её.

- Тихо, что ты? Раздавишь, - нежно шептала она. - Погоди, разденься. У тебя плащ весь мокрый...

Она нежным движением отняла его руки от своей талии и стала расстегивать на нем пуговицы плаща.

Аркадий достал из сумки две бутылки шампанского, положил на стол торт, цветы, пачку "Кента".

Маша принесла из холодильника бутерброды с ветчиной и яблоки. Аркадий вдруг почувствовал, что дико хочет есть, только сейчас до него дошло, что у него за сегодняшний день не было во рту ни хлебной крошки.

Аркадий умело открыл бутылку шампанского, разлил по красивым хрустальным бокалам. Перед тем, как выпить, Аркадий, держа бокал в руках, долго смотрел на Машу, и она отвечала ему нежным взглядом. В её глазах он не видел ни тени раскаяния. И это почему-то очень нравилось Аркадию. А нравилось ему это потому что в его глазах тоже не было ни тени раскаяния. Она смотрела на него влюбленными, полными желания глазами. И он ничему не удивлялся, ни ей, ни себе. Он безумно устал от сегодняшнего дня, та много в себя вместившего. И хотелось ему только одного - отдыха души, тепла, любви...

- За наше счастье, - еле слышно проговорил Аркадий.

- За нас с тобой, - так же тихо ответила Маша.

Звякнули бокалы. Аркадий выпил шампанское залпом. Маша пила потихоньку, не отрывая взгляда от него.

Аркадий сам удивлялся себе, удивлялся тому, что после такого гнусного, темного, расплывчатого, как амеба, утра, у него хватает душевных сил на такой прекрасный светлый вечер, на спокойный разговор за бокалом шампанского, на нежную улыбку, на любовь... Ему просто хорошо, хорошо, и все...

- Я люблю тебя, Аркадий, - шепнула ему на ухо Маша и погасила верхний свет. Остался гореть лишь торшер, теплым оранжевым светом. - Я хочу быть твоей сегодня, сейчас, немедленно, - шепнула она ещё тише и села к нему на колени. Он положил ей руку на коленку и почувствовал, что робеет, боится пошевельнуть рукой. Пальцы словно оцепенели.

- Не бойся ничего, Аркадий, дорогой мой. Я твоя, только твоя и больше ничья, - шептала ему на ухо Маша и обнимала его, крепко прижимая его к себе. Ее распущенные каштановые волосы щекотали ему лицо, тугие груди прижимались к его телу. - Чего ты боишься? Ничего не надо бояться. Здесь никого нет, только мы одни. Мы можем делать все, что хотим...

Аркадий свободной рукой налил себе в бокал шампанского и залпом выпил, словно хотел этим решительным жестом стряхнуть с себя всю робость. И та рука, которая лежала на колене Маши, стала тихо двигаться вверх. Она дошла до конца платья, потом поползла выше. Когда пальцы почувствовали голую ногу выше чулка, Аркадий вздрогнул. Дрожь эту, внезапно возникшую, унять ему никак не удавалось, щеки его горели как в огне. Он стал пытаться снять с неё трусики, это ему никак не удавалось, руки дрожали, сердце стучало словно маятник. Маша сбросила с ног туфли, Аркадий снял с нее, наконец, трусики, взял на руки и понес к дивану. Положил нежно на диван и быстро стал раздеваться сам. Лег рядом с ней.

Горел оранжевым светом торшер. Маша во всей прелести была ему видна горящие румянцем щеки, распущенные каштановые волосы, задранное вверх платье, голубенькие резиночки от пояса, рыжеватые волосики между ног... Он гладил это место рукой, целовал неумело в губы, наконец, не в силах более терпеть, попытался войти в неё - она закричала, ей стало больно. Она оказалась девственницей, это было очевидно. Это даже озадачило его, ведь где-то, в глубине души он ей не верил, он же видел поцелуи силуэтов в окне. А вот оно как...

И все же сомнения оставались - разные есть способы для любви. Но по-настоящему первым мужчиной у неё стал он, Аркадий Корнилов, а не кто-то другой. При мысли о ком-то другом у Аркадия одновременно и мороз по коже пробежал и кривая улыбка бешеного презрения по лицу. Странное, неведомое доселе ощущение. Но все это было так - мельком, мимоходом. Главное - это было ощущение бешеного всепоглощающего счастья, которое он испытал, слившись с ней в одно целое. Маша была в постели наивна и очаровательна. Как же ему было с ней хорошо! Да и ей с ним тоже, такое подделать невозможно. Какая разница, в конце концов, что там было у неё прошлой ночью? Вот оно - настоящее. И смеется тот, кто смеется последним.

Первый любовный опыт был закончен. Красная от смущения Маша встала с дивана, одернула платье и пошла в ванную. А вышла она оттуда уже переодетая, в халатике. Как нежно она улыбалась ему!

Он привел себя в порядок, потом они пили шампанское, болтали, смеялись, а затем снова бросались в объятия друг другу, сплетаясь в единый бешеный клубок счастья и страсти. Он чувствовал себя опытным, он учил её премудростям любви. Ей было стыдно принимать те положения, которые он заставлял её принимать, но тем не менее, она подчинялась ему и вся отдавалась без оглядки. Они ни спали ни секунды где-то до пяти утра. Аркадий был сам себе поражен - насколько неуемным любовником он оказался, да ещё после насыщенного такими странными событиями дня... А, кстати, не благодаря ли этим пертурбациям в жизни вся его нервная система пришла в такую боевую готовность, что ничто не могло остановить его в его бешеной страсти?

Совершенно обессиленный, Аркадий, наконец, задремал. Заснула и она, положив голову ему на плечо. Мягкие каштановые волосы щекотали ему грудь. Было тихо и тепло. "Вот она - жизнь, вот оно - счастье", - думал он сквозь сон. Как он оказался прав, что приехал к ней, наплевав на туманное утро, на мостик со сломанными перилами, на грязь под ногами, на СИЛУЭТЫ...

...Чудесным было и наступившее утро. Маша проснулась первой, и пока Аркадий ещё спал, приготовила завтрак. Когда Аркадий открыл глаза, он почувствовал, что в комнате так вкусно пахнет. Он лежал и вспоминал вчерашний вечер, вчерашнюю ночь... Вдруг как ножом резануло воспоминание и о вчерашнем утре, но, словно назойливую муху, Аркадий отогнал от себя это воспоминание. В дверь вошла Маша с подносом в руках. Яичница с ветчиной, кофе, фрукты... Маша была во вчерашнем голубом халатике, свежая, румяная, так чудесно улыбающаяся своими белыми зубами...

- Доброе утро...

- Доброе утро...

Действительно, доброе. Как все замечательно! Они вдвоем, они фактически уже муж и жена. Позади у них такая великолепная ночь, впереди долгая счастливая жизнь...

Аркадий и Маша позавтракали, а потом вновь, как ни в чем не бывало, бросились в объятия друг другу. И утром, при дневном свете, все прелести любви казались ещё слаще, ещё прекраснее... Это был лучший день в их жизни, и дорого бы дал Аркадий за то, чтобы этот день повторился еще... Но жизнь дается человеку не только для наслаждения счастьем и любовью, а, в основном, для разрешения бесконечных больших и малых проблем, и лишь порой, как островки в океане, среди моря зла мелькают эти островки счастья, и полностью оцениваем мы их прелесть лишь после, плывя и плывя по этому бесконечному морю до той поры, пока волны времени не поглотят нас совсем...

3.

Весной 1974 года, когда начался ледоход, в Москве-реке был выловлен труп мужчины, чудовищно разложившийся. Он пробыл под водой несколько месяцев. Утонул человек осенью, труп поначалу зацепился за плот, а потом, когда река замерзла, перезимовал подо льдом. Весной выплыл. Погибший был в плаще, в кармане которого была обнаружена зажигалка с гравировкой: "Олегу Быстрову на память от его котика."

Олег Николаевич Быстров считался пропавшим без вести, на него ещё с осени был объявлен розыск. Опознать его было практически невозможно, но по плащу и зажигалке с гравировкой мать опознала его.

Олег был у неё единственным сыном, единственным близким человеком на Земле. Муж её вернулся с войны в сорок пятом, они пожили вместе несколько месяцев, а затем дали себя знать тяжелейшие военные раны, и он умер. Остался Олежек, появившийся на свет уже после смерти отца, в конце сорок шестого. Мать, разумеется, души в нем не чаяла и не могла надышаться на него. Он был естественным продолжением её мужа, единственной радостью в её безрадостной, горькой жизни. Рос Олег мальчиком сильным, крепким, но очень уж отчаянным. Дитя двора, дитя улицы - мать с утра до вечера отсутствовала - она работала на фабрике. Олег роз заводилой и драчуном. А лицом был до мельчайших деталей похож на Колю, её покойного мужа. Много она с ним намаялась, молила Бога, чтобы он хоть школу-то закончил, сколько раз Олег висел на волоске от исключения, то изобьет кого-нибудь, то окно разобьет, то учителю нагрубит. Но нет - вроде бы все обошлось, кончил школу, работал, получил водительские права, занимался спортом - боксом, борьбой, потом отслужил в армии. После армии поступил в институт. Дома он, конечно, бывал редко, гулял где-то, много выпивал, ему постоянно звонили разные женщины. Но это же все - мальчишество, думала мать, пройдет с годами - вот женится и остепенится.

Конечно, главным образом её тревожило другое - она своим материнским сердцем чувствовала, что с годами Олег стал все больше и больше отдаляться от нее, она понимала, что у него какая-то своя, непонятная ей, простой, трудовой женщине, жизнь, в которую он её никогда не пускал. Там была каменная стена. Она гордилась своим сыном - сильным, крепким человеком, но ей было очень больно, она со слезами на глазах вспоминала то время, когда он был маленьким и делился с ней всеми своими бедами и радостями.

Когда в октябре 1973 года он исчез без всякого предупреждения, мать долго не обращалась в милицию. Она считала это неудобным, неприличным, ведь Олег частенько не ночевал дома, иногда по два-три дня кряду. Она не спала ночами, каждую минуту поджидая сына, вздрагивала от любого шороха и стука, у неё сердце было готово выпрыгнуть из груди от каждого телефонного звонка. Она обзвонила всех известных ей друзей и подруг, но никто понятия не имел о том, куда уехал Олег в тот роковой вечер. Он был очень скрытен, не любил делиться с друзьями своими похождениями, победами над женскими сердцами, он был человеком не слова, а дела. Мать каждый вечер готовила ему ужин, по нескольку раз кипятила воду в чайнике, думала вот-вот придет к ней и все ей расскажет, и все будет хорошо. Но он все не шел и не шел. Она продолжала звонить его друзьям, она наизусть дрожащими пальцами набирала эти номера, и на том конце провода поначалу было волнение, потом недоумение, а потом кое-где и плохо скрываемое раздражение. Никто всерьез не верил, что с Олегом могло что-то случиться, а и тот, кто допускал это, вряд ли сильно это переживал. Олег был не тем человеком, о ком кто-то мог всерьез пожалеть - он был одиночка и никого к себе близко не подпускал.

Потом мать стала рыться в его вещах, в его тумбочке, в ящиках письменного стола, в книгах. То, что она обнаружила, совершенно потрясло её - в собрании сочинений Вальтера Скотта между страницами лежали многочисленные двадцатипятирублевые купюры. Она посчитала деньги - там было около восьми тысяч рублей, для неё немыслимая сумма. Она получала около ста пятидесяти рублей, во всем себе отказывала, чтобы купить Олегу новый костюм, ботинки, пальто. А тут... До неё со всей отчетливостью дошло, каким чужим для неё человеком был Олег, какая у него происходила своя жизнь непонятная ей, странная и, видимо, опасная. Деньги она припрятала, не тратя из них ни одной копейки. И продолжала ждать.

Ожидание это, пожалуй, было даже более страшным, нежели ожидание мужа с войны. Как это ни странно, но там было больше надежды. Там - народное горе, кровь, смерть, похоронки, но ведь не только это, были и взятые города, и победы, и огромная радость. А тут - какое-то сплошное ничего. Был человек, и нет его. Та же квартира, те же вещи, его аккуратно, по армейской привычке прибранная кровать, нераспечатанная пачка сигарет "Ява" на тумбочке, пепельница, раскрытая на середине книга Ницше "Так говорил Заратустра", которую, кстати, один из приятелей Олега попросил её при случае вернуть.

Да и потом годы уже не те. Тогда она была молода, было больше сил, и сколько она уже их отдала, работая, страдая, ожидая и дождавшись-таки мужа с войны. И для чего было это все? Для э т о г о ?!!! Пустота... Зловещая пустота... Можно поесть, попить чаю, включить телевизор, а его нет. Вместо него гнетущая тишина, изредка - визиты сердобольных соседей, жалкие слова утешения, которы тоже стали раздражать, помочь-то ведь никто ничем не мог, кроме слов. В милицию она таки обратилась, там её холодно упрекнули, что поздно, мол, обращается, так не положено. Один майор, правда, нашел и слова утешения: "Загулял, мать, молодой парень - найдется, жди... Может быть, на БАМ поехал за длинным рублем..."

Она ждала... Через месяц ожидания практически поседела полностью, дергаясь от каждого телефонного звонка, насильно впихивая в себя пищу, чтобы поддерживать силы. Для неё не было ни дня, ни ночи, она спала тревожным сном, когда придется... Тишина,четыре стены, капающий кран в ванной и огромное, всеобъемлющее ощущение тревоги и ужаса, пустоты и одиночества.

А потом на вокзалах и у отделений милиции опявились фотографии пропавшего без вести Олега Быстрова. Она панически боялась этих фотографий с казенным и очень страшным текстом. И фотография была на этих бумажках какая-то страшная, черная, он был там совершенно чужим, непохожим на себя, и в то же время она ясно осознавала, что это был он, её единственный сынок. Надежды на то, что Олег куда-то уехал, были призрачны и иллюзорны, она прекрасно отдавала себе в этом отчет, какой там длинный рубль, когда дома восемь тысяч лежат... Он мог только погибнуть. "Его больше нет на свете", подсказывало ей материнское чувство. Разрывая на куски свою душу, она смотрела его детские фотографии, где он был изображен голеньким в кроватке, на детском трехколесном велосипедике, побритый наголо в школьной форме. На них невозможно было смотреть, но и не смотреть было невозможно - это было все, что от него осталось.

Потом ей стало хотеться только одного - ясности, определенности, похоронила же она мужа через несколько месяцев после четырехлетнего ожидания, она бы и это выдержала, так ей казалось. Только бы найти его тело, похоронить по-человечески, чтобы можно было прийти хотя бы на его могилу, поплакать, помянуть.

Так и прошла эта ужасная зима, одним бесконечным черным днем одной мгновенной черной вечностью, одной черной зияющей раной...

К весне рана потихоньку стала затягиваться. Чего только не может вынести человек, сколько у него жизненных запасов? Она стала привыкать к этому ужасному состоянию вечного ожидания. И тут... раздался звонок. И это были вести об Олеге. Ее пригласили на опознание трупа. И вот это оказалось выше её сил...

То, что она увидела, видеть ей было нельзя. Поначалу она не узнала своего сына Олежку в этом разложившемся, позеленевшем и разбухшем трупе. Да это не он, это не мог быть он. Она вздрогнула, прикрыла глаз рукой и отвернулась. Но перед этим её взгляд упал на плащ покойного. Она убрала от лица руки... Да, это его плащ, вот в этом месте она своими руками ставила заплатку, когда он где-то упал и пропорол плащ. Выходит, э т о он, её единственный сынок, которого она одна, без мужа выходила, вырастила, у постели которого проводила бессонные ночи, когда он болел, которого за ручку привела в первый класс, которого так любила, так любила, так любила... Э т о о н!!! Это страшное месиво - о н!!! Это все, что от него осталось!!! Его убили, утопили!!! Гады!!! Сволочи!!! Убийцы!!!

Она больше не хотела и не могла ничего видеть. Подтвердила опознание трупа, и её увезли.

Она потеряла рассудок. Ее поместили в буйное отделение психиатрической больницы, она кричала, кусалась, царапалась, бросалась на всех, кто бы к ней ни подходил. "Это ты, ты убил его!!!" - кричала она каждому и пыталась вцепиться пальцами в его или её лицо. Из больницы ей не суждено было выйти, впереди были долгие годы дикого кошмарного существования. Так семья Быстровых перестала существовать.

Погибший был признан Олегом Николаевичем Быстровым, его похоронили за государственный счет, а через несколько дней после похорон из Монголии приехал племянник несчастной женщины, сын её покойной сестры. Он ни о чем не имел понятия и просто приехал навестить тетушку. Соседи ему все рассказали, он побывал в милиции, заехал и в психбольницу, где находилась она. Но ей уже ничего не было нужно...

... Во второй половине октября 1973 года счастливые влюбленные Аркадий Корнилов и Маша Полевицкая сидели в одной веселой компании. И вдруг кто-то заговорил об исчезновении Быстрова.

- Загулял, наверное, где-то Быстров, - предположил некто в кожаном. Он это дело здорово любит.

Несмотря на полумрак в комнате, Аркадий заметил, как побледнела Маша, как закусила она нижнюю губу и сжала кисть в кулак. Никто, кроме него, разумеется, не обратил на это никакого внимания. Потом она долго сидела, опустив глаза и, наконец, поглядела на Аркадия. Он находился в темной части комнаты, слегка освещенной зеленоватым светом торшера, Маша видела лишь его силуэт и размытые контуры лица Аркадия, глаз его не было видно, выражение этих глаз было ей неясно, так как они не сверкали ненавистью в этой веселой и оживленной комнате и н и ч е г о Маше не напоминали... Аркадий что-то говорил своему собеседнику, что-то легкое, шутливое. Слегка размахивал правой рукой с тонкими длинными пальцами. Обыденность ситуации, равнодушие присутствующих к сообщению об исчезновении Быстрова, спокойствие Аркадия все это казалось Маше противоестественным, так это не вязалось с важностью сообщения. Она понимала, что это известие имело огромное значение для и х жизни, для и х создававшейся семьи. Ей стало страшно. Захотелось домой.

Они шли по освещенному проспекту. Было довольно холодно. Чувствовалось приближение зимы, Маша была в пальто и сапогах, хотя и с непокрытой головой, Аркадий - в теплой куртке и кепке. Молчали. И молчание становилось напряженным...

- Куда это Быстров мог запропаститься? - как-то невпопад сказал Аркадий. - Не иголка, вроде...

Маша постаралась не глядеть Аркадию в глаза. Ей не понравилась эта фраза, слишком уж фальшиво прозвучала эта бравада. Лучше уж вообще бы ничего не говорил. Он её понял, понял её молчание в ответ на его фразу. Больше на эту тему разговоров не возникало. Об этом не говорили, об этом старались не думать. И потихоньку забывали, как о незначительной занозе в пальце, тем не менее, не рассасывающей занозе...

А затем приятные хлопоты захлестнули Машу и Аркадия. Под Новый Год Аркадий в черном костюме при галстуке явился с цветами в квартиру Полевицких на проспекте Вернадского, подошел к сидящим за столом и торжественно глядящим перед собой Ростиславу Петровичу и Полине Ивановне и объявил:

- Ростислав Петрович, Полина Ивановна. Я... мы... Мы с Машей любим друг друга. Мы с Машей решили пожениться. Просим, как говорится, вашего согласия и благословения.

Родители, разумеется, были готовы к подобному заявлению, и все же тревожно переглянулись. Ей же и восемнадцати лет нет.

- Мне через месяц восемнадцать, - словно в унисон их мыслям произнесла Маша. - А Аркадию почти двадцать два. Он через полгода кончает институт. Вы же все знаете.

- Но ты же ещё даже в институт не поступила, - сказала мать. - Пойдут дети. Как же ты...?

- Мама! Что сейчас об этом говорить? Мы любим друг друга и хотим пожениться. А там видно будет... Вы что, против?

- Да нет, дочка, что ты? - перебил Ростислав Петрович. - Разумеется, мы не против. Разве мы можем быть против твоего счастья? Мы Аркашу полюбили как родного сына. И очень уважаем его. Просто мама беспокоится, как же будет у тебя с учебой, это совершенно естественно... А вообще-то, мы за, конечно, за...

- Ну и слава Богу! - засмеялась Маша и поцеловала в щеку мать, потом отца. - Значит, все нормально!

Начались приятные хлопоты - все было впереди, все шло прекрасно. Возникли сомнения, где жить молодым. Аркадий постоянно бывал у Полевицких, так что, вроде бы, сам Бог велел им поселиться в этой уютной трехкомнатной квартире в отдельной Машиной комнате. Но тут неожиданно воспротивился Аркадий. Он считал, что, как настоящий мужчина он должен взять Машу к себе домой. У них с матерью двухкомнатная квартира на Профсоюзной, там надо все привести в порядок и поселиться там. Маша несколько раз был дома у Аркадия и познакомилась с его матерью Натальей Андреевной. Нельзя сказать, что они понравились друг другу. "Слишком красивая", - высказала она потом свое мнение Аркадию. Маша ничего не сказала, но и запущенная квартира Корниловых со снующими рыжими тараканами на кухне, и напряженное молчание матери Аркадия вряд ли могли произвести на неё приятное впечатление.

Однако, Маша ни единым словом не возразила Аркадию на его решение жить у него, а не у нее. Она, засучив рукава, взялась за квартиру Корниловых ещё до свадьбы. Они с Аркадием купили кое-какую мебель, новую посуду, Маша по-хозяйски вымыла и вычистила всю квартиру и даже под руководством будущей свекрови, и её комнату. С кухни непонятно куда бесследно исчезли её постоянные обитатели тараканы, зато появился уют, ощущение домашнего очага. И Наталья Андреевна поначалу решившая, что Маша слишком уж хороша собой, полюбила веселую приветливую девушку, они подружились, несмотря на полнейшее несходство во всем и ладили вплоть до самой смерти свекрови.

Свадьба состоялась в ресторане "Спутник" на Ленинском проспект, веселая, многолюдная, хлебосольная. Шла мягкая зима, февраль, падал пушистый снежок, а на дорогах была слякоть. На душе у жениха и невесты было тогда светло и тепло, и не знали они, какие испытания ждут их впереди. А разве кто-нибудь из нас думает о плохом, когда идет к свадебному столу в белом платье или черном костюме, разве не надеется на счастье и безоблачное будущее? Никогда! Только любовь, только счастье впереди...

А зачем, собственно говоря, думать о плохом в такие минуты, когда плохого в жизни и так хоть отбавляй?! Наоборот, не умеем мы ценить момент, счастливый момент, в котором находимся в данную минуту и который может так скоро пройти. И только потом, через годы, со слезами на глазах и с блаженной улыбкой на губах вспоминаем мы то немногое, истинное, радостное, которое нам довелось испытать, ведь только череда бесконечных горестей и страданий заставляет нас правильно оценить те чудесные волшебные мгновения счастья...

... Им никуда не довелось поехать на медовый месяц. Куда там, у Аркадия впереди была защита диплома, окончание института, распределение... Ничего, они в своей жизни ещё немало поездят по миру... Но и медовый месяц, тем не менее, они провели великолепно. Ведь, когда Аркадий возвращался усталый из института, там, дома была о н а, в домашнем халатике, в тапочках, уже приготовившая ему вкусный ужин. Он не ехал, а на крыльях летел домой после окончания занятий, ведь весь мир для него теперь - это только она и ничего больше...

Налаживался их быт, крепла их любовь, но Аркадий вдруг стал чувствовать, что всевозможные сомнения начинают все сильнее одолевать его. Что же все-таки было тогда, той ночью, с 8-го на 9-е октября прошлого года между Машей и тем, кто был с ней? Аркадий безумно любил её, он чувствовал, что и она любит его, видел, какая она преданная жена, какая она пылкая и страстная любовница, какой она верный друг. Эта вера позволяла ему быть вполне счастливым, потом он сам удивлялся себе, как это он умудрялся тогда быть таким счастливым, несмотря ни на что, несмотря на эту тайну, как черная кошка, пробежавшую между ними в самый пик их интимных отношений. Он боялся задать ей вопрос хотя бы полунамеком, потому что не хотел ответного вопроса. Ведь на этот вопрос он ответить не мог. Не только ей, но и самому себе. И единственным средством было не только об этом не говорить, но и не думать. СОВСЕМ НЕ ДУМАТЬ...

Как-то весной Полина Ивановна на даче сообщила, что в их поселке появился следователь. Как раз тогда Быстров из пропавшего без вести превратился в погибшего. Следователь расспрашивал обитателей поселка, показывал им фотографии Быстрова, не знает ли кто-нибудь этого человека.

- Наверное, и к нам зайдут, - сказала она. Маша вздрогнула, глядя на мертвенно-бледное лицо Аркадия, на его искривившийся рот, на расширившиеся зрачки. Правда, он быстро взял себя в руки. Когда они остались одни, он, глядя куда-то в сторону странным блуждающим взглядом, сказал ей:

- Машенька, если к нам придет следователь, тебе не надо говорить, что ты была знакома с Быстровым.

- Да? - переспросила она.

- Да, - подтвердил он таким голосом, что ей почему-то стало очень страшно. У неё мурашки пошли по телу. Голос Аркадия был какой-то тонкий, монотонный. - Да, не надо, - повторил он, продолжая глядеть в сторону.

Ей снова что-то вспомнилось, какой-то силуэт за окном, когда она глядела из окна дачи в предутренний темный сад. Мгновение, встреча взглядами, и словно молния сверкнула сквозь тонкие занавески...

- Хлопот будет меньше, - тихо добавил Аркадий уже своим голосом. Ведь не наше все это дело. - И вышел. А вернулся к ней через минут двадцать опять самим собой, бодрым и веселым.

На следующий день, в воскресенье, небольшого роста невзрачный человечек действительно зашел к ним. Это и был следователь. Поспрошал, показал фотографии.

- Первый раз вижу, - сказала Маша.

- Так..., - нахмурил брови Аркадий, держа в руках фотографию. Господи, да это же кажется Олег Быстров, - бодро произнес Аркадий. - Да, я его немного знал. Да, его вся Москва знала... Ну надо же...

И все.

Некоторое время после этого Аркадию и Маше стало как-то трудно находиться наедине друг с другом. Маша боялась глядеть в бессмысленные, какие-то пустые глаза Аркадия. Раньше такого выражения лица у него не было. Он словно очки надевал на глаза это выражения пустоты, чтобы люди, а самое главное, она не увидели в этих глазах нечто иное. Как же ей порой хотелось подойти к нему, обнять, рассказать ему обо всем, что тогда произошло, но она боялась. Ей совсем не хотелось, чтобы и он в свою очередь ей в с е рассказал. Даже эта неясность, эта неопределенность казались ей лучше, чем короткий и страшный ответ, как приговор, который обжалованию не подлежит. Ведь то, что было, вернуть невозможно. Ошибалась Маша, как же она ошибалась, что тогда, сразу же не рассказала Аркадию все, как бы она облегчила жизнь и себе и ему...

Сколько раз в её мозгу прокручивались события тех роковых дней...

... Когда Аркадий и Маша покидали кафе "Метелица", Аркадий зашел в туалет, а она в вестибюле охорашивалась перед зеркалом. Вдруг сзади она увидела подходившего к ней Олега. Он сунул ей в ладошку клочок бумаги. "Там мой телефон, позвони, коли скучно станет. Поговорим", - шепнул он ей и мгновенно исчез. Маша же подошла к урне и, не читая, бросила туда клочок бумаги...

... За день до отъезда родителей в Гагру, Маша сидела дома одна. Раздался телефонный звонок. Она взяла трубку.

- Добрый день, прекрасная незнакомка, - приветствовал её незнакомый мужской голос на том конце провода.

- Здравствуйте. А это кто?

- А вы угадайте.

- Не томите, мне некогда...

- Придется раскалываться. Вас беспокоит ваш несчастный должник, пленник злачного кафе "Метелица". Вы мне так и не позвонили, в чем я, кстати, ничуть и не сомневался, но, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

- А откуда же вы узнали мой телефон? - удивилась Маша.

- Вы полагаете, это так сложно?

- Мне было бы сложно.

- Ну, вам-то ничего не сложно. Любой нормальный человек и сам бы вам дал свой номер телефона. Что я, кстати, и сделал.

- Но вы же сами говорите, что были уверены в бесполезности этого действия.

- Надежда умирает последней. Пришлось, однако, проявлять инициативу и вести следствие. Поспрошал общих знакомых, узнал вашу звучную фамилию, остальное, как говорится, дело техники.

- Это-то и впрямь проще пареной репы, а вот жить на свете, зная, что красивейшая девушка Москвы и области принадлежит не тебе, это совсем непросто. Вы меня-то поймите, - перешел он с баритона на интимный шепот. Как жить-то с таким грузом?

- Ну вы даете! - рассмеялась она. Поначалу его манера говорить забавляла её.

- Да шучу я. Просто я бы хотел встретиться с вами и вернуть долг. Я нынче платежеспособен. Грузил ночью вагоны с репчатым луком и гнилой капустой, и вот - я сказочно богат. И первым делом хочу рассчитаться с вами.

- Я же вам сказала - отдайте Аркадию.

- Но разве же вы не понимаете, - тяжело вздохнул Олег, - что это же только повод, чтобы ещё хоть раз в жизни поглядеть в ваши потрясающие карие глаза. Вы верите в любовь с первого взгляда? Так вот, это именно она...

- Я верю в любовь с первого взгляда. Но вот вас я с первого взгляда не полюбила. Так что вы позвоните кому-нибудь другому, где вас ждет взаимность.

- Не могу, - зашептал Олег. - Честное слово, не могу. Вы поглядите прямо сейчас на себя в зеркало, я уверен, оно где-то поблизости и честно скажите, может ли настоящий мужчина, увидев ваши глаза, ваши волосы, ваши... другие прелести, позвонить после этого кому-нибудь другому, например, своему двоюродному дедушке, рассчитывая там на какую-то взаимность? Ну? Посмотрите... А... Вот так-то...

Маша расхохоталась.

- Да шучу я все. Просто решил вас немного повеселить. Давайте, я просто подъеду и верну долг. Вы через полчасика дома будете? Я ведь и адрес ваш знаю и нахожусь не так уж далеко от вас.

- Нет, меня не будет дома, - опять нахмурилась Маша, раздражаясь его назойливостью. - Я через час уезжаю в...

... Как же она потом проклинала, стократ проклинала себя за то, чтобы в эту минуту вместо того, чтобы просто сказать "на дачу", произнесла название места. Человеку порой так дорого обходится глупость, что он и предположить бы такого не смог даже в самых мрачных прогнозах. На то она и глупость, чтобы совершать её, ни о чем не думая...

- А, знаю, - совершенно спокойно сказал всеведущий Олег. - Это по Киевской дороге. Да я там бывал неоднократно у своего приятеля. У вас там река, такой клев. Я там, помнится, щуку поймал, вот такую... Хороши места, сосновый бор, воздух... Вы там от моста справа или слева?

- Слева, - как завороженная, произнесла Маша. Да разве могла она подумать о том, что он и в самом деле приедет к ней на дачу?

- Ну а раз слева, то Эдика-то Заславского, должно быть, знаете?

Эту фамилию она не могла не слышать. Их дача была почти рядом с домиком Заславских. Правда, самого Эдика уже почти год как не было на свете, почила в бозе эта, не дожившая до тридцати полулегендарная личность, автомобилист, мотоциклист и драчун, наводивший ужас на весь поселок своим экзотическим образом жизни и обилием самых одиознейших знакомых. И после того, как Эдик умер от последствий очередной пьянки, в поселке стало гораздо спокойнее, лишь тринадцатилетний младший братишка Эдика лазал на их дачу воровать яблоки...

- А как же? Конечно, наслышана о нем. Только ведь он умер.

- Знаю, слышал, - голос Олега на том конце провода зазвучал серьезно. - Какой был парень! Только вот меры не знал! Мы ведь с ним как братья были. Так вы, что, рядом с ним живете? - равнодушным голосом спросил Олег.

- Через два дома, - сказала Маша, и это стало её окончательным промахом. На том конце провода воцарилось молчание. Абонент понял, что все, что нужно, он узнал. Поняла и Маша, что сказала лишнее. Но было поздно, слово не воробей, и тот, кто надо, поймает его на лету...

- Ладно, извините за звонок, Машенька, - спешил ретироваться Олег. Действительно, вы правы, отдам-ка я деньги господину Корнилову, раз уж вы решительно не желаете со мной встречаться. До свидания, прекрасная незнакомка. Может быть, когда-нибудь и свидимся.

- До свидания, - промямлила Маша, не подозревая, что свидание это скоро наступит, однако раздосадованная своей наивностью и болтливостью и раздраженная то ли самоуверенным тоном Олега, то ли ещё чем-то, какими-то неприятными предчувствиями...

И вот, в тот роковой вечер, в шесть часов она проводила родителей, потом пошла к соседям, но там, как назло, понаехали многочисленные гости, начался пикничок сорокалетних мужчин, Маше было там находиться крайне неловко и, хотя хозяйка, подруга Полины Ивановны, настоятельно просила её остаться ночевать, как и договаривались, Маша извинилась и пошла домой. Она была не из робких, могла переночевать и одна. Однако, вздрогнула, когда в десять вечера раздался стук в застекленную дверь веранды. Уже ощутимо моросил дождь, барабаня в крышу, в доме было пустынно и одиноко, лишь веселил душу магнитофон, пели Леннон и Маккартни. Маша забралась с ногами на тахту и мечтала о встрече с Аркадием в новой обстановке. И вдруг... Стук был уверенный, мощный. "Все же приехал", - обрадовалась она. - "Решил мать не провожать. Молодец, приехал". - И бросилась открывать, даже не спрашивая, кто там...

... А там... на пороге в бежевом плаще с непокрытой головой стоял Олег Быстров и пристально смотрел на нее. Высокий, крупный, с букетом цветов в одной руке и спортивной сумкой в другой.

- Вы?!!! Зачем? - спросила она, растерявшись.

- К тебе в гости, - хмыкнул Олег. - Ты же приглашала.

- Не припомню что-то, - пожала плечами Маша. Не нравился ей чем-то этот визит, и не только своей беспардонной наглостью. Этот человек вызывал у неё тревогу, от него веяло некой опасностью.

Они так и продолжали стоять в дверях напротив друг друга.

- Между прочим, в такую погоду хороший хозяин и собаку не выгонит, заявил Олег. - А я промок и промерз окончательно, пока тебя нашел. К тому же я, как и обещал, принес долг. Сейчас же отдам.

- Мы же договорились, что вы отдадите Аркадию.

- А я что-то его номер телефона куда-то задевал. Обыскался, а деньги-то отдавать надо. Вот и решил сам заехать, - с совершенно серьезным лицом заявил Олег.

- Мой нашли, а его потеряли. А фамилию его вы, разумеется, забыли. А не вспомнить - дело техники? - Ей очень не хотелось впускать его в дом.

- Резонно ты разбиваешь в пух и прах все мои аргументы, - усмехнулся Олег.

- А, кстати, почему на "ты"? Мы что, с вами на брудершафт пили? Откуда такая бесцеремонность? По телефону вы разговаривали вежливее.

- Ну извините, не пили, так выпьем. Я принес все с собой. Ну, ладно, Машенька, не томите меня на пороге. Чего вы боитесь в родном доме? Разрешите, я пройду.

- Хорошо, проходите. Посидите, согрейтесь и уезжайте, пока не поздно. Не надо вам здесь быть, неудобно это и совершенно ни к чему. Может в любую минуту приехать Аркадий, что он подумает?

- Аркадий? В такую-то погоду? Да никогда! Я же его знаю с детства. Поверь мне, малышка...

- Я тебе не малышка! - вдруг взбесилась она. Сразу же вспыхнуло пунцовым румянцем лицо, сердце застучало от гнева бешеным ритмом. Его наглые серо-голубые глаза вызывали в ней отвращение. Так же, впрочем, как и весь его облик, похотливая улыбка на тонких губах под густыми русыми усами, мощные ручищи, так и рвущиеся в бой. - Убирайся отсюда! Убирайся немедленно!

Он слегка отстранил её рукой, словно пушинку и прошел в комнату.

- Не надо так... Извини. - Тут лицо его приняло серьезное выражение. Он вытащил из сумки бутылку "Цинандали". - Согреемся малость. Я, честное слово, промерз, как суслик. Поставь чайку, пожалуйста, очень тебя прошу.

Он чувствовал себя хозяином положения. Ей стало не по себе, она побаивалась его. Почему такие люди так уверены в себе? Что делает его хозяином положения? На чужой даче, с малознакомой девушкой! Ее беспомощность? Робость Аркадия? А, может быть, её глупость и болтливость? Зачем она фактически сама объяснила ему, как добраться до дачи?

- Будем откровенны, - Олег снял плащ и повесил его аккуратно на вешалку. Маша заметила на плаще с правой стороны аккуратно пришитую заплатку. - Шансы мои, разумеется, невелики, но зато любовь к вам растет с каждой минутой, прямо пропорционально вашей холодности и агрессивности. А приехал я, потому что мне доподлинно известно, что в настоящую минуту Аркадий Корнилов, как образцовый сын, провожает мать на Курском вокзале. А ваши родители недавно уехали в Москву и в настоящее время находятся в вашей городской квартире, проверить, сами понимаете, нетрудно. И вот... я здесь...

- И совершенно напрасно, - сказала Маша. Мы с Аркадием любим друг друга, и я его на вас с вашими блестящими достоинствами, в которых вы почему-то так уверены, ни за что не променяю.

- Куда нам? - хмыкнул Олег, слегка помрачнев. - Все расписано, минимум, лет на пятьдесят вперед. Поедете с ним куда-нибудь, например, в Париж. Как это он себе в МГИМО французский язык умудрился выбить? Это далеко не всем под силу, как и вообще туда попасть. Впрочем, это не мое собачье... Да, так о чем я? Да - в Париж. Ты там будешь смотреться. Особенно в мехах. Ты русская красавица. Кубанская или донская казачка. Угадал?

- Угадал, - усмехнулась Маша. - Мой прадед был терским казачьим атаманом. И я могу быть очень решительной с непрошеными гостями.

- Да? - равнодушно переспросил он. - Так вот, ты будешь смотреться с бриллиантах и мехах. И всем, абсолютно всем нравиться, кроме разве что старых толстых жен старых идиотов... А разве ты можешь не нравиться? Такие глаза, брови, ресницы, кожа мягкая, мягкая, ручки нежные, а уж ножки...

Он восхищенно поглядел на её ноги. Маша, сидевшая в глубоком кресле, тоже непроизвольно бросила взгляд вниз и вдруг заметила, что у неё слегка задралось её короткое платье, и Олегу с его места хорошо видна её голубая резиночка и полоска голого тела между чулком и платьем. Ей вдруг стало очень стыдно. До неё так ясно дошло, ч е г о, собственно говоря, он от неё хотел, зачем он сюда приехал, и как бы все могло быть по-животному просто, если бы захотела и она. Эта простота была ей оскорбительна и страшно раздражала её. Она резко встала и одернула платье.

- Вы вот что, пейте свое вино, раз уж зашли, а потом уезжайте отсюда. Я с вами не желаю разговаривать ни об Аркадии, ни о моих достоинствах. Они не про вас.

- Я зато желаю, - парировал Олег. - В спорах рождается истина. К тому же я, как-никак, гость.

- Незваный гость, как в горле кость, - вставила Маша припомнившееся из русского фольклора.

- Культурно. Можно сказать значительно острее, упоминая другие части тела. Ладно, я уеду, дай мне нож, я открою бутылку и выпью с горя. Не привык я к такому обращению со стороны прекрасного пола.

Маша принесла нож, Олег открыл бутылку, налил себе полный стакан и начал потихонечку пить.

- Тебе не предлагаю, ты все равно откажешься.

- Почему? Раз уж вы у меня сидите, так я тоже возьму и выпью. Только наливайте при мне, а то ещё снотворного туда подсыплете.

- Вот это уже другой разговор! - рассмеялся Олег.

Маша присела к столу. Олег налил ей в фужер вина, она сделала несколько глотков, потом опять встала. Их взгляды встретились. Олег жадными глазами смотрел на нее, не мигая. От этого взгляда она почувствовала себя не то что женщиной, а бабой, самкой. Это было малознакомое ощущение, которого она никогда не испытывала с Аркадием, щепетильном, стеснительном, боящемся даже смотреть в её сторону. И это ощущение тревожило душу. Но ей не нужен был Олег Быстров, ни его странное обаяние, ни несомненный опыт в любовных вопросах. Ей нужен был именно Аркадий. Может быть, тогда она ещё не любила его - настоящая любовь пришла позднее, но понимала, что Аркадий это её судьба. И она тоже расписала себе все на пятьдесят лет вперед. И ей не нужны были сомнительные удовольствия со случайным знакомым.

Ровно через сутки семнадцатилетняя Маша стала другим человеком, она стала женщиной, женой Аркадия, она по-настоящему полюбила его и другого мужчины себе уже не представляла и не желала. А тогда...

- Слушай, - вдруг жалобными глазами поглядел на Машу Олег. - Можно я останусь переночевать? Тут прикорну, на этом вот диване... Так неохота переться на станцию в такую погоду в кромешной тьме...

Ну почему она не выставила его вон?!!! Почему не побежала за помощью к соседям?! Сколько раз впоследствии она не то, чтобы корила, а буквально казнила себя за это проявление ненужной жалости? Дура, дура, набитая дура!!! Как дорого обходится человеку глупость и жалость к дикому зверю!

Она едва заметно утвердительно кивнула головой, окинула его, как ей самой показалось, презрительным взглядом и вышла. Из гостиной вдогонку ей послышался смех.

Слава Богу, в её комнате был крепкий засов. Она задвинула его, разделась и бросилась в теплую постель... Разумеется, ей долго не спалось. Она слышала, как двигался по гостиной Олег, чувствовала дым его сигарет. Он что-то напевал себе под нос, листал какие-то журналы. Потом все затихло, погас лучик света, проникавший из гостиной в её комнату. Маша приготовилась было заснуть, но тут в коридоре раздались тихие шаги, приближавшиеся к её двери.

- Машенька, что-то мне не спится, голова болит, выйди, поговорим, зашептал Олег.

- Еще одно слово, и я позову на помощь соседей, - крикнула Маша. - Там как раз большая компания, и все мои друзья. И черт меня дернул уйти оттуда! - добавила она в сердцах.

Он молчал, но не уходил.

- Ты понял меня? - металлическим голосом спросила Маша. - Еще одно слово, и я зову на помощь. Ты меня плохо знаешь, а, вернее, не знаешь совсем. Ты, видно, привык общаться только со шлюхами. Не постесняюсь и позову соседей. Отделают тебя как Бог черепаху со всем твоим гонором. Умник какой! Пожалела его, не выгнала, а он неизвестно что себе вообразил...

На сей раз Олег счел нужным смолчать, видимо, сжал кулаки, прикусил языки зашаркал прочь. Ему редко приходилось в жизни наталкиваться на такое.

Больше он её не беспокоил. Где-то через часок Маша успокоилась и заснула.

Спала, как ни странно, крепко. Проснулась она, когда было ещё темно. В доме было тихо, она взглянула на часы - без десяти семь. Встала, выглянула в окно - тишина осеннего сада, сырость, нависшая в воздухе, густой туман, желтые листья, обильно засыпавшие сад... Хотела опять лечь в постель, но тут раздался голос из гостиной:

- Машенька, я уезжаю, выйди, простимся!

- Открывай дверь и уходи. Я потом сама закрою. Кроме тебя тут некого бояться.

Маша осталась довольна своим ответом. Олег смолчал и на этот раз. И тут почему-то ей стал как-то неловко за свою резкость, к тому же надо было проверить, чтобы он чего-нибудь не прихватил или не сделал ещё какую-нибудь гадость. Она начала одеваться. Вышла. Олег сидел в полумраке на диване и глядел в одну точку. Он был уже в плаще. Неожиданно Маша испытала к нему чувство некой жалости. А вдруг он тоже в неё влюблен, а она так резко обошлась с ним...

Маша зажгла торшер. Разглядела при полусвете его лицо. Теперь он уже не казался таким уверенным и самодовольным. Усталый и плохо выспавшийся, да к тому же небритый человек, потерпевший поражение.

- Ну, прощай, неудачливый Дон Жуан! - усмехнулась она. Олег молча глядел на нее. Глаза были невеселые, усталые, без обычной задоринки. Ступай, ступай, дорогу-то помнишь?

- Помню, не заблужусь, - пожал он плечами. - Ладно, я на тебя не в обиде за худой прием. Бог даст, может быть ещё все будет о,кей. Пути господни неисповедимы.

- О, кей будет! - улыбнулась Маша, чувствуя свое превосходство. - А вот между нами никогда! Никогда!

Она взглянула на него, на его бледное небритое лицо, на заплатку на его бежевом плаще, и её вновь кольнуло чувство жалости к нему.

- Ну а теперь все. Иди. Пора уже. - Она сделала красноречивый жест рукой в сторону двери.

Олег медленно встал и подошел к ней.

- Разреши на прощание поцеловать? - грустно спросил он. - Только в лоб?

Не дожидаясь ответа, он подошел к ней и поцеловал в лоб. Она никак не отреагировала, слегка пожала плечами, мол, ладно уж.

"Все в порядке", - подумал, видимо, в эту минуту Олег. Рукам воли давать не стал, понял, что здесь надо действовать иначе, что эту неприступную крепость надо брать другими методами. Зато это будет его самой крупной победой.

- Звони, - тихо произнес он.

Маша весело отрицательно покачала головой и отвернулась. Но тут ей показалось, что кто-то находится в саду, что кто-то пристально смотрит на неё через окно. Она взглянула в щелку между занавесками - действительно в саду, в полумраке двигался какой-то силуэт. Ей стало жутко, мороз пробежал по коже. Человек в саду глядел на неё кошачьими, горящими во тьме глазами. Да нет, насчет глаз ей, конечно, показалось, как это глаза могут гореть во тьме? Она подошла к окну, отодвинула занавеску...

... Мужская фигура двигалась по саду в сторону калитки. Медленно, бесшумно. Ей показалось, что это был Аркадий. - "Боже мой! Откуда он здесь в такое время? Он же видел, как этот меня поцеловал! Господи, господи, глупость за глупостью... Как же я ему все теперь объясню? Он никогда не поверит, ни за что не поверит! Что же он обо мне подумает?!" - Она от отчаяния прикусила губу. - "Вот вляпалась в историю из-за этого мерзавца! Что же делать? А вдруг он сейчас зайдет сюда? Что будет? И все из-за этого подонка, все из-за него, из-за него..."

- Уходи, - задыхаясь от волнения сказала она. - Быстро уходи. Нет... Нет, погоди, не теперь, подожди минут двадцать, нет, даже полчаса...

- Что, кто-то что-то видел? - удивился этой внезапной перемене Олег.

- Что видел? Кто видел?! Какой ветер тебя вообще сюда принес? Что тебе от меня надо? - У Маши искривился рот, она чуть не разревелась от отчаяния. Она долго сидела на диване, обхватив руками лицо, замерев в ожидании какой-то страшной развязки. Но Аркадий не появлялся. В комнате стояла зловещая тишина.

- Так, - решительно произнесла она наконец, взглянув на часы. Выходишь из дома, и сразу назад. К калитке не иди, назад иди, понял? Увидишь дыру в заборе, ныряй туда, пройдешь лесочком, а выйдешь сразу к реке. Главное, не выходи в поселок. Ни в коем случае. Понял?

- Понял, - пожал плечами Олег и усмехнулся. Они становились уже чуть ли не своими людьми, их уже что-то связывало, а это очень славно. А вот Машу эта ухмылочка взбесила окончательно. "Ничего не боится, сволочь", подумала она.

- Чего ты так боишься? - не унимался ловелас, чувствуя, что чаша весов опять перетягивает в его сторону. Он прекрасно ощущал момент.

- Чего боюсь?! - не выдержала Маша, этот его глупый вопрос стал последней каплей. - Чего боюсь, спрашиваешь?! А того я боюсь, что меня с тобой, гадом, здесь застукают, и никогда, никогда в жизни я перед людьми не оправдаюсь! Навсегда останусь для всех шлюхой, принимающей у себя мужиков, как только родители за дверь. Шлюхой, проституткой, хотя я никогда ни с кем не спала, даже с Аркадием, понял ты?! И все из-за тебя, из-за твоей похоти, из-за того, что я тебе, как последняя дура одолжила двадцать пять рублей, из-за того, что распустила язык, из-за того, что ты так удачно и уместно сюда приперся, так вовремя, так кстати! Я замуж скоро должна выйти, ты что, помешать мне хочешь? Что тебе от меня надо?! Сволочь, гад! Не знаю, что я с тобой сейчас сделаю!

Она стала наступать на него, сжав кулаки. Он слегка попятился назад от неожиданности, но вовсе не оробел от этого яростного натиска.

- Ты потише, красавица, потише, - посуровел он, и лицо его стало неприятным, даже каким-то отвратительным. - Я тебе не муж и не жених, могу и врезать, не пожалеть твою красоту.

- Если только руку поднимешь, тебя через двадцать минут на свете не будет! - крикнула в озлоблении Маша. Как же она ненавидела его!

- Соседями пугаешь? - не сдавался Олег. Хотя вся эта ситуация стала вызывать у него чувство ужасной досады. Действительно, крайне неудачно все получилось, глупо и безобразно. - Так я не боюсь, ты сейчас к ним не побежишь. - Он пытался сохранить хорошую мину при плохой игре. Постесняешься. Раньше надо было. Теперь утро... Ночь прошла, никто не знает, как...

"Тебя через двадцать минут на свете не будет..." Страшная вещь слово. Всю жизнь вспоминала Маша эту вырвавшуюся у него фразу. Всю оставшуюся жизнь...

Олег все же ушел. Не простившись и хлопнув дверью. Она осталась на тахте, закусывая губы, чтобы не разреветься. Но не выдержала и все же разревелась и долго рыдала в подушку, размазывала слезы по щекам, снова кусала губы от ужасной досады на произошедшее.

Потом потихоньку стала приходить в себя и действительно пошла к соседям. Был выходной день, вчерашний пир обернулся в похмелье следующего. Она позавтракала в веселой компании, выпила вина, пошла с ними гулять, потом были и шашлыки, и песни под гитару, и шутки, и анекдоты. И к вечеру она стала потихоньку забывать и про отвратительный визит, и про загадочный силуэт в саду. Молодость есть молодость... Жить и радоваться хочется в любой ситуации...

Домой она попала только к вечеру.

... А в девять часов приехал Аркадий. Единственное, что ей оставалось делать, так это делать вид, что ничего не произошло. А Аркадий был весел и оживлен, это только потом ей пришло в голову, что он был слишком весел и слишком оживлен и как-то совсем не похож на себя, что за один день из педантичного, щепетильного, застенчивого как-то быстро превратился в страстного неутомимого любовника. Но тогда она не могла ни о чем думать, безмерно радуясь тому, что приехал Аркадий, что не похотливый наглый Олег, а он сидит рядом с ней... Она почти уверила себя, что в саду был не он, а случайный прохожий. Почти...

Сомнение пришло в тот момент, когда сообщили, что Олег Быстров исчез. Ей сразу же припомнились её собственные слова: "Тебя через двадцать минут на свете не будет..." и никогда уже не забывались. Сразу же припомнился и силуэт в темном саду и неприятное, почти жуткое впечатление от светящихся в темноте глаз.

Порой человеку в голову приходят дикие абсурдные мысли, причем, приходят мгновенно, словно удар молнии. Догадка Маши была настолько чудовищна, что она просто в неё не поверила. Абсурд, бред... Конечно, бред... Такое только в кино бывает, но чтобы с ними... В реальной жизни... Быть не может такого... Похотливый Олег, обескураженный позорной неудачей на любовном фронте, видимо, рванул куда-нибудь к старой подруге, чтобы подсластить пилюлю, а там и застрял. Что ему до матери, такому человеку? Мог плюнуть и на мать, и на институт и уехать куда угодно, в любой город. Мысль эта успокоила Машу, её страшная догадка почти исчезла, почти растворилась совсем. Но вот совсем раствориться она не могла, потому что Олега так и не могли найти, и объявление "Найти человека!" можно было встретить в самых разнообразных местах, хоть на вокзале, хоть около районного отделения милиции. С плохо пропечатанной фотографии на неё глядели нахальные глаза Олега Николаевича Быстрова, он словно усмехался своими тонкими губами под подстриженными густыми усиками, словно хотел ей что-то сказать. "Ушедший из дома 8 октября в 16. 00..." Что же с ним произошло?

И вот... стало известно, что Олег погиб. Аркадий мог бы не предупреждать Машу об осторожности со следователем, она бы и сама ничего не сказала. Не могла же она сказать, что погибший ночевал у неё в ночь, следующую уже за его официальным исчезновением восьмого октября? Это было чревато неприятностями, даже если категорически отбросить её догадку. Выходит, она последняя, кто видел его живым. Как так? Переночевал и исчез. Да и не могла она признаться людям в том, что незадолго до свадьбы она принимала у себя на даче по ночам незнакомых мужчин. Это значило опозорить себя, признать себя шлюхой и чуть ли не соучастницей убийства. Признать перед следователем, перед знакомыми, перед Аркадием, наконец. Никаких доказательств, что он причастен к исчезновению Олега, у неё ведь не было. Не была она даже уверена в том, что именно его силуэт был тогда за окном. А если это был именно он, тогда тем более, надо было молчать как рыба. Вот какая хитрая получалась история...

А ведь если посмотреть на дело другими глазами, ведь погиб человек. Маша знала, что сошла с ума его мать. А согласно понятиям, которым её учили с детства, зло не должно остаться безнаказанным. Ведь только одна она могла пролить свет на это темное дело. Она и, возможно, ещё один человек. Но, если этот человек, действительно мог пролить свет на это дело, то свет этот ему совсем не нужен. И это страшно её мучило, она не спала ночами, все время перед глазами был этот несчастный Олег Быстров в бежевом плаще с заплаткой с правой стороны, хлопающий дверью её дачи и удаляющийся в сырой сад, в туманное утро навстречу своей смерти. Наверное, если бы Маша была знакома с его матерью, она бы все-таки не выдержала и рассказала, что знала. А, может быть, и не рассказала бы. Погибшего ведь этим не вернешь... А вот себе и Аркадию можно было бы навредить непоправимо. Да и не могла же она сказать, что Аркадий был у неё рано утром в саду - она и сама не была в этом уверена. И Олег свою смерть мог найти, где угодно, все под Богом ходим. И если искать приключений, их вполне можно найти. И приключения эти совсем не таковы, как в романах Дюма и Стивенсона, они наши, родные грязные и мерзкие... Никому она ничего не сказала, и никто ничего не сказал, и следствие, видимо, зашло в тупик. Больше никто не приходил, и целых девятнадцать лет эта история не давала о себе знать, чтобы потом со страшной фантастической силой переворошить, перекорежить судьбы наших героев...

4.

Осень 1992 г.

... Все друзья и знакомые считали семью Корниловых идеальной семьей. Казалось, что в ней есть все, что необходимо людям для счастья, для полнокровной, духовно богатой жизни. Аркадий Юрьевич, глава семьи, был человеком крепким, жизнерадостным и невероятно удачливым. В свои сорок лет он успел сделать такую карьеру, какую иные не могли сделать и в пятьдесят или вовсе никогда не достигали такого общественного положения. Мария Ростиславовна была всеобщей любимицей везде, где бы она ни жила, будь то в среде советских загранработников во Франции или в Канаде, куда выезжал с семьей в долгосрочные командировки Аркадий Юрьевич, или в своей гостеприимной квартире в Москве, или на не менее гостеприимной даче, где они по субботам и воскресеньям устраивали веселые пикники. Их семнадцатилетнюю дочку Катюшу обычно ставили в пример другим, порой развязным и неуправляемым, детям их родители - друзья и знакомые Корниловых. Катя прекрасно училась, сочиняла стихи, превосходно знала французский и английский языки, так как с детства подолгу жила и во Франции, и в Канаде. Словом, счастливой казалась семья.

А что там скрывалось за всей этой благостной и блестящей оболочкой, откуда могли знать это друзья и знакомые, да и зачем им было все это знать?

Год назад умер от инфаркта отец Маши Ростислав Петрович, душа компании, весельчак и шутник. Умер скоропостижно, не болея и не мучаясь, словно праведник. Без него действительно опустел дом, и, хотя Маша с Аркадием и Катюша жили отдельно, все же эту большую семью цементировала личность Ростислава Петровича. И Аркадию многого не хватало, чтобы занять такое же положение в семье. Полина Ивановна сильно сдала после смерти любимого мужа, ничто на свете ей уж было не мило, лишь семнадцатилетняя Катюша согревала ей сердце.

Семь лет назад умерла и мать Аркадия. Он вынужден был тогда прервать очередную командировку и вернуться в Москву - у матери был рак, она медленно и мучительно умирала. Аркадий помнит, как мужественно вела себя в те страшные дни Маша, как не отходила от постели больной, как сделала все возможное, чтобы хоть как-то скрасить её последние дни, чтобы хоть как-то облегчить мучительные боли умирающей. Перед самой смертью из последних сил она прошептала сидящей перед ней Маше:

- Спасибо тебе, дочка, спасибо за все...

Это были её последние слова.

На похоронах было очень мало народу. В последнее время она ни с кем не общалась, вышла на пенсию и в основном сидела дома. Были довольно скромные поминки и, если бы не Ростислав Петрович и Полина Ивановна, практически и некому было сказать о покойной доброе слово.

Через несколько дней после похорон Аркадий поехал на кладбище. Подойдя к могиле матери, он увидел стоящего около немногочисленных еловых венков и искусственных цветов на могиле высокого мужчину в черном пальто и ондатровой шапке в руках. Роговые очки, седые волосы, властное выражение лица... Боже мой, глазам своим не верится... Как похож... да нет, это же он... Именно он... Собственной персоной...

Этого человека видели в окружении всех генеральных секретарей последнего времени на трибуне мавзолея, на всевозможных вручениях очередных наград, на страницах газет и на экране телевизора. Его фамилия числилась в сонме небожителей. И именно он стоял с непокрытой седой головой у могилы его, Аркадия, матери, скромной и тихой женщины. Подходить к могиле Аркадий побоялся, к тому же заметил неподалеку нескольких крепких людей в штатском. Аркадий отошел в сторону и подошел к могиле только тогда, когда этот человек отошел далеко. Действительно, у входа на кладбище стоял правительственный членовоз и две черные "Волги" рядом, Аркадий их заметил, когда входил на территорию кладбища.

На могиле лежал свежий большой венок. Аркадий поглядел на надпись. "Наташе от Коли" - гласила лаконичная белая по красному надпись. И все.

Вот тут-то и вспомнилось Аркадию его чудесное поступление в МГИМО, с французским и английским языками, прекрасное распределение после окончания, многочисленные загранкомандировки, постоянное быстрое продвижение по службе. Он был неглуп - понял все мигом. Секреты порой раскрываются после смерти близких людей. А не заехал бы сюда именно в этот час, и вообще бы ни о чем никогда не догадался...

Он не стал рассказывать Маше про чудесное явление на кладбище, ему почему-то было это неприятно. И вообще, в последнее время их общение становилось каким-то натянутым. Не было больше той искренности, теплоты, как в прежние годы - разговоры велись только о службе, о Катиных делах, да на проходные темы. Но о себе, о своих чувствах - все реже и реже. Говорить было о чем, они вели интересную насыщенную жизнь - поездки, встречи, банкеты, театры, приемы - вакуум было чем заполнить. И они сами не отдавали себе отчет в том, что в их отношениях образовалась трещина, образовалась тогда еще, до женитьбы, в то роковое утро 9 октября 1973 года, и они до сих пор не знали, что каждый из них делал в то утро, и какова была роль каждого в той трагедии, которая тогда произошла.

Маша заочно кончила исторический факультет МГУ, но так никогда и не работала, хотя ей очень и хотелось. Но надо было воспитывать дочь, сопровождать мужа в длительные командировки, держать в своих руках семью.

После смерти матери Аркадий получил новую квартиру - трехкомнатную на Ленинском проспекте вместо двухкомнатной на Профсоюзной. А вскоре они опять уехали в Париж. И вот недавно вернулись...

- Ну, вот мы и дома, - сказал Аркадий, открывая дверь квартиры. Запах пыли бросился в нос. А так все, вроде бы, нормально, заходила Полина Ивановна регулярно, проверяла...

- Я теперь, Аркаша, что-то и не пойму, где наш дом, - сказала Маша. Сколько мы их сменили. И на Вернадского дом, и на Профсоюзной был дом, и здесь дом, и на бульваре Мишель тоже дом. Никакой точки опоры от такого разнообразия.

- Поедем через пару дней на дачу, Машенька, - обнял её Аркадий и поцеловал в щеку. - Может быть, там наш с тобой дом. Там ведь все начиналось...

У Маши даже слезы навернулись на глаза от такой его нежности. Как же редко он так говорил в последнее время! И она со своей нежностью не хотела ему навязываться, хотя любила его не меньше прежнего, а, пожалуй, все больше и больше. Аркадий стал очень сухим, очень деловым, он действительно сильно уставал на службе, и у него почти не находилось теплых слов ни для Маши, ни для Кати. И глаза все время были холодные и усталые, как будто не сорок лет прожил он на свете, а, как минимум, лет на сто больше.

Маша прижалась головой к его груди. И Аркадий вдруг почувствовал такой прилив любви к ней, как будто и не прошло с той их первой ночи долгих девятнадцати лет, как будто и не терзало их обоих страшное воспоминание о призраке, перебежавшем им дорогу в самый пик их любви...

- Ох, как же здесь пыльно, - сказала Катя, входя в комнату и сразу же чихая.

...И начался долгий и утомительный период расстановки вещей по местам, уборки квартиры. Как же часто приходилось им все это делать в разных городах и странах! И права Маша, когда сказала, что не может понять, где именно находится их дом. Им было хорошо на Профсоюзной, было неплохо в уютной парижской квартире на бульваре Сен-Мишель, в коттедже в Торонто, так толком они не смогли ощутить домом эту новую квартиру на Ленинском проспекте, была ещё и квартира на проспекте Вернадского, где одна в трех комнатах жила постаревшая Полина Ивановна...

... И, конечно, была дача в подмосковном лесу. И, наверное, именно это место на Земле, в каком-то смысле и можно было считать домом, и не только для Маши, проведшей в нем детство, но и для него, Аркадия, хотя, в целом, он провел там не так уж много времени в своей жизни. Но слишком уж значительные события в его жизни были связаны с этим местом. И место это было для него, может быть, и роковым, и жутковатым, но в то же время, и прекрасным, и загадочным, домом - точкой опоры, точкой отсчета...

Сколькими событиями в жизни, значительными и не очень, годами прожитой жизни затушевывался, но так и не смог затушеваться тот роковой день девятого октября 1973 года, то туманное утро, когда, увидев в окне Машиной дачи два силуэта, Аркадий Корнилов сидел в засаде у реки, на мокром пеньке, в сырости и полумраке и ждал...

...Тихо! Вдали послышались шаги... Кто-то приближался. Аркадий почувствовал, что начинает задыхаться. Почему-то, неизвестно по какой причине, он был совершенно уверен, что это идет не случайный прохожий, что это именно тот, кого он ждет. Эта уверенность в том, что сейчас он кого-то увидит, парализовала его. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, так яростно оно стучало. Вот он... Ближе, ближе, ближе... Мужская мощная фигура в светлом плаще, с непокрытой головой. Твердая поступь, руки в карманах плаща. Чеканный шаг. Так... Так... Ближе, ближе... Не может быть! Боже мой! Боже мой! Боже мой!...

... Каким образом попал сюда этот человек? Что все это значит? Не сон ли это? Не кошмарный ли сон? До того все это странно...

... К мосту уверенно, ритмично, положив руки в карманы плаща, шагал Олег Быстров. Развевались по ветру светлые редкие волосы, на тонких губах под усами застыла презрительная ухмылка. Вот он остановился, достал из кармана сигарету, долго не мог прикурить на ветру. Наконец, сумел закурить. Зашагал дальше.

Аркадию захотелось провалиться сквозь землю. Ему захотелось раствориться в этом туманном утре, вообще никогда не существовать. Этот мерзавец переночевал у Маши. Значит, они сговорились за его спиной, может быть, ещё там, в кафе "Метелица". Хороша подруга... Строила из себя недотрогу, девочку... Кулаки его сжались от охватившей его злобы. Олег тем временем приблизился к Аркадию. Его нахальная рожа была уже совсем рядом. Он, он, подлец, конечно, это он во всем виноват! Он совратил её, он у кого-то выведал её адрес, он способен на все, лишь бы удовлетворить свою похоть. Стоит только поглядеть на эту хамскую рожу, эти маленькие глазенки, эти тараканьи усы, чтобы понять, что он способен на все. Он мимоходом, с милой небрежностью отнял у Аркадия то, что являлось для него святым, то, чего он искал всю жизнь, и сделал это просто так, для развлечения, занес Машу в свой многочисленный список. Аркадий сам был свидетелем ещё года четыре назад, как Олег с другим таким же ловеласом считали, сколько у них было женщин. Ни тот, ни другой не смогли точно вспомнить, постоянно сбивались на второй сотне. И вот теперь и Маша, его Маша, его единственная Маша... Ненависть переполняла его душу, и он больше был не в состоянии сидеть в укрытии. Огляделся по сторонам и вышел на дорожку. Вокруг никого не было. Только туман, тишина, черная река. Бесшумно текущая под мостом...

- Эй, погоди-ка, друг! - негромко, каким-то не своим голосом позвал Аркадий.

Ему было приятно видеть, как вздрогнул его соперник. Вздрогнул и резко обернулся. Аркадий шагал прямо на него, вытаращив глаза, судорожно сжав кулаки. Туман сгустился, лежал на земле сплошной пеленой. Под мостом со сломанными перилами тихо текла черная река. Вокруг ни души. Только они, двое, за секунду ставшие смертельными врагами.

- Аркадий? - удивился Олег, но опомнился от неожиданной встречи довольно быстро. - Какими судьбами?

- Я-то приехал к Маше, - побледнев как полотно, срывающимся от волнения голосом проговорил Аркадий. - А вот ты-то что здесь делаешь?

- А я здесь случайно, - отбоярился Олег, спокойно дымя сигареткой. Так, к знакомой одной ездил. А что, разве Маша тоже тут живет?

- Да случайно живет. Тебе не кажется, что сегодня слишком много случайностей?

- Нет, мне, например, не кажется. А если тебе кажется, ты возьми и перекрестись, - начал заводиться и Олег. Неприятная, даже какая-то позорная ночь, колкий прием Маши, откровенно грубые слова напоследок, и главное, брезгливое равнодушие к нему - все это было для него довольно необычно. Несколько сотен женщин, самых разнообразных от бывалых шлюх до молоденьких наивных девочек насчитывал его боевой опыт, но вот такое фиаско случалось с ним крайне редко. А в таком именно виде - до этой ночи никогда. И это при том, что Маша ему действительно очень нравилась, он был почти влюблен в нее. И его стало возмущать то, что Аркадий Корнилов, это ничтожество, имел тут больший успех, чем он. И все потому что он, видите ли, выгодный жених, потому что он, видите ли, выездной. Она там его ждет, а этот баран здесь выслеживает его вместо того, чтобы идти туда, где его ждут. Олег тоже сжал кулаки.

- Ты у неё был, сволочь, я видел тебя в окне! - крикнул Аркадий, совершенно побагровев от бешенства. - Тебе всегда больше всех надо. Ты же никому ничего не оставишь, все только тебе, потаскун!

- Заткнись ты, баран! - вконец рассвирепел Олег. - Ну был я там, был и спал с твоей Машей. Хотя, она такая же твоя, как моя, наоборот даже скорее моя, чем твоя. Хороша девочка, должен тебе сказать! Ох, хороша в постели! - В процессе разговора он стал успокаиваться и благостно улыбаться. - И трахаться хорошо умеет. - Раз не ему, так пусть и Аркашке кайфа не будет. Жених, тоже называется, задристанный. Маменькин сынок, перспективный мальчик, чистоплюй! - Хорошо трахается, - продолжал он глумиться. Ему стало доставлять истинное удовольствие дразнить Аркадия, и он ничуть не боялся его расширившихся от бешенства глаз. Он и не такое видывал. Много интересных событий произошло в его жизни в последние дни. И он ничего не боялся, а уж Аркадия-то, во всяком случае, ничуть.

А Аркадий оцепенел от его жестоких слов и как-то сразу сник. Руки его опустились, губы задрожали.

- Не может быть... Не может быть... Не может быть, - еле слышно шептал он, словно заклинание.

- Как это, не может быть? - продолжал куражиться Олег. - Вполне даже может быть. Дело, Аркаша, житейское, плюнь, парень, на все и дуй туда с ветерком, Машка и тебе не откажет. Только мой тебе дружеский совет, не говори ей, что меня здесь встретил и что-то знаешь. А то начнется выясняловка, гай-гуй всякий, а это тебе не на руку. Напирай на неё и все, без лишних слов, доверься моему опыту, любит она напор. Презервативы у тебя есть? А то у меня все, пустой... И еще, интимный совет, больше всего она любит...

- Заткнись! - крикнул Аркадий и сделал шаг по направлению к Олегу, вальяжно подбоченившемуся на краю моста и небрежно покуривавшему.

- Ты скажи мне, вот что - когда вы с ней договорились о свидании? спросил Аркадий и вытянул вперед правую руку, размахивая ей, чтобы придать своему вопросу значительность. Олег же это принял за выпад и машинально отскочил назад, чтобы ему было удобней нанести Аркадию мощный удар. Но... поскользнулся на мокрых листьях и полетел с кручи в черную холодную воду. Успел крикнул что-то короткое, бранное, типа: "Ах ты... твою мать!", затем раздался всплеск воды, послышалось бульканье... потом ещё слабый крик "Помогите!", а дальше все затихло. Текла река, клубился над ней туман, моросил дождичек. Вокруг никого не было. Туман и зловещая тишина. Аркадий стоял на мосту и мрачно глядел на воду. До него как-то не сразу дошло, что только что он убил человека. Он смотрел и смотрел вниз, в этой черной воде таилась безнадежность. Становилось страшно. Дороги назад, во вчерашний день, в предыдущую минуту уже не было. При всем желании он не мог спасти Олега. Он уже, наверняка, потонул, захлебнувшись в холодной воде или ударившись о какой-нибудь острый предмет, ведь здесь очень высокий обрыв. Все произошло в считанные секунды, и Аркадий даже не успел ни ответить ничего, ни сориентироваться в обстановке - и вот уже результат... Как это странно и жутко...

Аркадию вдруг неожиданно вспомнился их давний поход на пляж, когда вся компания дружно поразилась, что атлетически сложенный Олег не умеет плавать. Он, правда, совершенно не стеснялся этого, заходил в воду, смачно обтирался, крякая и отдуваясь, и, выходя из воды, бросался ничком на песок рядом с очередной подругой. Вот оно - объяснение только что произошедшему...

У Аркадия закружилась голова, он резко отпрыгнул от зияющей дыры. Еще раз оглянулся по сторонам, убедился, что никто ничего не видел и, словно во сне, зашагал к станции. Кругом был туман, потихоньку начинало светать, но все было в тумане, и голова тоже была в тумане, потом на дорожке уже ближе к станции стали попадаться какие-то люди, но он не смотрел в их лица, широкими шагами быстро шел к станции. Скорее, скорее отсюда...

... В теплом вагоне он сладко задремал, совершенно обессилев, ему снилась Маша, потом снилось, как он летит вниз с обрыва, летит, летит и никак не может долететь до воды. Он даже чуть не вскрикнул от ужаса, что так долго летит, а может быть и действительно вскрикнул, но в вагоне почти никого не было и никто не обернулся. А поезд уже подходил к сырому перрону Киевского вокзала. Аркадий сел на вокзале в такси и поехал домой. Дома он разделся, залез под одеяло, но никак не мог унять бешеную дрожь в руках и ногах. А потом наступил тяжелый и долгий сон. Сначала мелькали перед глазами какие-то видения, странные и страшные именно тем, что были совершенно непонятны и необъяснимы, они были из какого-то другого измерения, чем то, в котором он жил предыдущий двадцать один с лишним год. Что-то цветное, шелестящее в ушах, кричащее шепотом, ужасное, а потом... он провалился в долгое забытье...

Долгий сон словно очистил его мозг. Молодость есть молодость, от чего только не в состоянии оправиться молодой здоровый организм?

Проснувшись от глубокого сна и через несколько мгновений вспомнив о случившемся, он резко вздрогнул как от пронзившего его электрического тока, но взял себя в руки и постарался в своих мыслях все расставить по своим местам.

"Я не хотел его убивать", - четко сказал себе Аркадий. - "У меня и в мыслях этого не было. Это случайность. Роковая случайность."

Да и Быстрова не было жалко, слишком уж он ненавидел его. Волновало другое - не видел ли кто? А вдруг были-таки свидетели? И его возьмут, арестуют и запрут в камере с уголовниками, а там будет очень страшно, а потом будет суд, и если докажут, что убийство непреднамеренное, то он получит срок, а если оно окажется преднамеренным, то огромный срок, а то, может быть и... Камера смертников, каменный мешок, ужас матери, пуля в затылок... А что? Он ведь ждал Быстрова у моста, караулил его... Вдруг кто-то видел его? Вдруг? Это и есть доказательство преднамеренного убийства...

Но он сумел взять себя в руки и доказать самому себе, что никто ничего не видел, и никто, кроме него самого ничего не знает. А потом вспомнил слова Быстрова перед его роковым падением, и снова бешенство придало ему сил. Вечером он поехал к Маше. А это вдохнуло в него огромные силы. Взбудораженный произошедшим, вдохновленный её присутствием, словно находясь между двумя полюсами добра и зла, он был любвеобилен и неутомим. Он ласкал Машу, как будто чувствовал, что любит и ласкает её в последний раз в жизни... Он ни о чем её не спрашивал, он не хотел ничего знать, а то, что происходило между ними, было искренне, было великолепно... Положительные эмоции лечили страшное воспоминание, лечили медленно, но уверенно...

Шло время, сначала Олег Быстров числился в пропавших без вести, потом, к весне оказался утопленником. Именно утопленником - никто не говорил о том, что он погиб насильственной смертью, а не сорвался с обрыва и утонул. И тогда до Аркадия постепенно стало доходить, как крупно ему повезло. Ведь только Маша могла догадываться, что утром девятого октября он был в поселке. Но с Машей была особая ситуация. Они как бы хранили заговор молчания, хотя никогда друг другу никакого слова об этом не давали. Они оба считали, что, не говоря об этом, поступают правильно, хотя, наверное, именно это и было их главной ошибкой. Ведь между близкими людьми не должно быть подобной недосказанности, тем более, в таких серьезных вопросах. Впоследствии они поражались, как могли нести на себе в течение стольких лет такой тяжелый груз...

... А кроме них тем туманным октябрьским утром никто ничего не видел...

... Так он думал целых девятнадцать лет...

5.

Тихим сентябрьским днем гулял Аркадий Юрьевич по дачному поселку. Стояло бабье лето, ярко светило солнце, небо было ослепительной голубизны. Утром они с Машей сели на машину и приехали сюда. Уже два года они здесь не были - прошлым летом они уехали отдыхать на Черное море, а потом, так и не посетив дачи, уехали обратно в Париж. Тогда их дом был там. А теперь закончилась долгосрочная командировка, надо было обустраиваться в России, и, как решили оба, находить точку опоры. Покинули они одну страну, приехали в другую, с её новыми особенностями, кое-какими преимуществами и ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНЫМИ, НЕВЕДОМЫМИ ДОСЕЛЕ ПРОБЛЕМАМИ...

... Дача была уже сильно запущена, облупилась краска, подгнили ступеньки на крыльце, кое-где совсем обвалился забор, и дача представляла собой уже совсем другое зрелище, чем девятнадцать лет назад, когда полный радужных надежд Аркадий впервые попал сюда. Относительный порядок на даче поддерживала только Полина Ивановна, которой, в общем-то, все это уже не было нужно. Но внутри дома все было чисто и аккуратно, как раньше.

Завтра должны были подъехать Полина Ивановна с Катей. А сегодня они с Машей были одни. Аркадий загнал "Волгу" в гараж, попил на веранде кофе и решил побродить по осенним аллеям поселка. На душе было спокойно, славно от того, что у него впереди отпуск, что переезд в Москву, наконец-то, состоялся... На той неделе надо будет ехать устраивать Катю в школу, в одиннадцатый класс... Но эти два дня полностью в их распоряжении...

Маша осталась дома разобрать вещи, приготовить что-нибудь к обеду. Аркадий шел по сентябрьской аллее, залитой солнцем, дышал ядреным лесным воздухом, глядел по сторонам и наслаждался бездельем, как вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд. Навстречу ему шел мужчина лет тридцати пяти. Аркадий поначалу не обратил на него ни малейшего внимания, но буквально наткнулся на этот неприязненный, колючий взгляд, как на неожиданно возникшее препятствие.

Среднего роста, невзрачный, белесый, неряшливо одетый, расширив глаза, глядел он на Аркадия, сначала удивленно, изучающе, оценивающе, потом - с какой-то злобной усмешкой. Аркадию стало не по себе. Мужчина даже приостановился и продолжал смотреть на Аркадия в упор, удивленно и презрительно.

- Вам, собственно говоря, что угодно? - в старомодной манере, холодным голосом произнес Аркадий. - Не слишком ли много внимания вы мне оказываете?

- Да нет, нет, - засепетил мужчина, впрочем нимало не смутившись словами и тоном Аркадия. - Совсем не много. Вы вполне заслуживаете. Та-а-акой человек, дайте уж мне поглядеть на вас.

Аркадий терпеть не мог таких водянистых глазенок с хитрецой, непонятно над кем подсмеивающихся. Он не понимал и боялся подобных взглядов. Человек с такими глазами мог сделать все, что угодно - расцеловать или, например, шарахнуть топором по голове. Он пожал плечами и, не желая ввязываться в скверную историю, зашагал восвояси. "Сумасшедший какой-то, или пьяный. Хотя, на пьяного не похож. И водкой не пахнет. Больной, наверное."

Он непроизвольно, словно подчиняясь чьей-то воле, оглянулся, чувствуя на своей спине напряженный взгляд. Прохожий так и продолжал стоять на месте, покусывая палец, сосредоточенно о чем-то размышляя, словно ему пришла в голову какая-то паскудная мысль. Не понравился Аркадию этот прохожий. Он и сам не понимал, почему, но очень не понравилась.

Дома его ждал обед. Маша сварила прекрасный бульон, пожарила картошку. Аркадий открыл банку югославской ветчины, маринованных огурчиков. Ему вдруг захотелось выпить водки. На душе отчего-то было тревожно и тягостно. Почему этот прохожий произвел на него такое неприятное впечатление? Мало их, ханыг с водянистыми глазенками с хитрецой ходит по улицам? Однако, от водки расслабления не наступило, мысль о загадочном прохожем не давала покоя. Больше того, две рюмки водки прояснили его мозг в совершенно другом направлении, и, вместо того, чтобы забыть об этом человеке, он вдруг ясно осознал, что когда-то видел его, определенно он его когда-то видел...

Аркадий почувствовал, что мурашки пробежали у него по спине. Почему? Ну, видел и видел, наверное, живет где-нибудь неподалеку... Он встряхнул головой, словно желая отогнать прочь какую-то неприятную неосознанную мысль.

Маша в этот день была молчалива и тиха, разговорить её было невозможно, как ни пытался Аркадий. А ему так хотелось с ней поговорить. Он смотрел на нее, стройную, подтянутую, в облегающих фигуру джинсах, казавшуюся девочкой в её тридцать шесть лет и чувствовал, что в нем пробуждается такое же сильное желание, как было здесь, в ту ночь, девятнадцать лет назад...

Но Маша была занята какими-то своими мыслями, на его вопросы отвечала хоть и вежливо, но крайне односложно, словно нехотя. Аркадий, пообедав, вышел на крыльцо покурить.

Было тихо и солнечно. Краснели и желтели листья, дул теплый легкий южный ветерок. Аркадий щелкнул "Ронсоном", задымил. И только он было начал успокаиваться, как почувствовал, как кто-то смотрит на него. А затем увидел силуэт у калитки...

... Там, у калитки, слега облокотившись на ворота, стоял тот самый прохожий и смотрел на курящего на крыльце дома Аркадия, смотрел упрямо, не мигая и не отрывая взгляда. Во взгляде этом Аркадий почувствовал ожесточение, и не только странное любопытство, как при первой встрече, но и изрядную долю злобы, как будто Аркадий лично ему сделал что-то плохое...

Человек этот стал уже сильно раздражать Аркадия, он сошел с крыльца и направился по дорожке к калитке. Под ногами шуршали листья, шуршали тревожно, недружелюбно, словно шепча Аркадию какие-то странные угрозы. Аркадий ускорил шаг. Прохожий не стал дожидаться объяснения, повернулся и быстро куда-то исчез. Когда Аркадий выглянул за калитку, прохожий уже успел исчезнуть за углом. Аркадий остался один, в неизвестности и нарастающей тревоге...

Ему захотелось рассказать о произошедшем Маше, но вдруг что-то остановило его, что-то подсказало, что не следует об этом рассказывать, иначе разговор может зайти в нежелательное русло, ненужное и опасное. Почему так могло произойти, он и сам не понимал, но язык не поворачивался завести об этом разговор с Машей.

Осовевши от обеда и выпитой водки, он решил пойти подремать. Зашел в спальню, разделся и улегся в постель. И тут вместо легкого послеобеденного отдыха неожиданно наступил тяжелый глубокий сон. Аркадий словно в пропасть какую-то провалился. Мелькали странные видения, месиво, какая-то бесцветная и скользкая каша, потом из мутной мглы и тьмы выплыло туманное утро многолетней давности, и он, Аркадий, в прыжке каратиста летящий ногой вперед на Олега Быстрова. Олег отклонился, и Аркадий полетел вниз. При приземлении ударился головой обо что-то твердое, голова отскочила и полетела в воду, а туловище упало на берег, причем душа его осталась с туловищем, а не с головой. Он встал без головы и пошел по берегу, все понимая, все видя без головы, без глаз. А из-за кустов выходит сегодняшний прохожий, подходит к нему и смотрит на него с неподдельным удивлением. А ему так неловко, что у него нет головы, его безумно раздражает любопытство прохожего, а тот все смотрит и смотрит, н отрываясь. Тогда Аркадий подходит к прохожему и наотмашь бьет его в лицо. А удар получается ватный, бессильный - тому хоть бы что. Он стоит и скалит зубы в отвратительной улыбке. А лицо страшное, бледное какое-то, глаза зеленые, лицо все в огромных веснушках... Аркадий бьет еще, еще... Как по каменной стене... Беспомощность раздражает его, потом вызывает страшное отчаяние, и он... просыпается в холодном поту...

... В комнате очень темно. Как же долго он спал! Ему страшно. Он не спит, но ему страшно, ещё страшнее, чем во сне. Он пытается вспомнить лицо прохожего, сначала перед ним стоит то лицо, которое во сне, только потом он усилием воли и памяти начинает представлять себе настоящее лицо этого человека. Где же, все-таки он мог его видеть? Безусловно, они с ним где-то встречались, и не просто на улице... Что-то такое необычное... Но где? При каких обстоятельствах?!

Аркадий вытер со лба пот, оделся и вышел к Маше. Она сидела в мягком кресле, смотрела телевизор. Аркадий подошел к ней, обнял за плечи, теплые, мягкие. Та невольно отстранилась, хоть и мягко, но ему показалось, как-то раздраженно. "Не надо", - тихо сказала она. Аркадий смолчал. Пошел на кухню поставил чайник. Поглядел в окно - во дворе темно и тихо. Лишь зловещий шорох листьев нарушал эту гробовую тишину. И черные силуэты сосен. Аркадий почувствовал, что ему страшно. О ч е н ь с т р а ш н о. Он ни за что бы сейчас не вышел из дома. Он знал, что там стоит о н. К черту, надо завтра же уезжать отсюда, прямо с утра. В город, к шуму, к гаму, к огням, к машинам - жизни, от шорохов, воспоминаний, видений, силуэтов...

Умывшись холодной водой, сел смотреть телевизор. Шел проблемный фильм, осуждались негативные явления эпохи застоя. Аркадий вдруг ясно почувствовал, до какой степени все это его не интересует. Он с какой-то невиданной за все эти девятнадцать лет силой почувствовал, п о ч е м у ему так плохо, п о ч е м у им с Машей вместе плохо, хоть и любят они друг друга по-прежнему, а, может быть, и ещё сильнее, п о ч е м у так напугал его случайный, а, может быть, и не случайный, прохожий. Он поражался, как это он вообще мог спокойно жить, работать, смеяться, смотреть в глаза Маше и Катеньке все эти долгие годы. Он понимал, что совершенно одинок, что он находится один на один со своим поступком девятнадцатилетней давности. У других-то нет таких проблем, они понятия о них не имеют. И ему с приездом Россию с каждым днем становится все хуже и хуже... Там, за кордоном было спокойно, в кратковременные приезды в Москву было спокойно, а теперь он снова здесь надолго. И ему плохо, очень плохо... А жизни впереди ещё ох как много!

- Я завтра с утра в Москву еду, - неожиданно произнес Аркадий. Сказав это , он почувствовал, что преодолел тот девятнадцатилетний заговор молчания, который образовался между ним и Машей.

- Что так? - вроде бы, нимало не удивившись, спокойным голосом, но на самом деле внутренне похолодев, спросила Маша.

- Дела..., - сделал был шаг назад Аркадий, а потом все же вернулся к истине и через невероятную душевную муку произнес:

- Не могу з д е с ь.

И поглядел при этом в глаза Маше таким не похожим на обычный взглядом, так затравленно и обреченно, что она вздрогнула. Этот взгляд любимого страдающего человека больно кольнул её в самое сердце.

- Ты что, Аркаша? - ласково спросила она, подходя к нему и обнимая его за плечи. Она давно таким тоном с ним не разговаривала. Ведь это "н е м о г у з д е с ь" было фактическим признанием во всем, что случилось, это было первым настоящим откровением между ним за все эти девятнадцать лет их совместной жизни. Одна короткая странная фраза, одно странное слово "з д е с ь" стали для неё путем к прозрению в кромешной тьме.

Аркадий встал с кресла, обнял её и неожиданно зарыдал, как ребенок. Он уткнулся ей в плечо и плакал, не стесняясь своих слез. Слезы эти, ручьем выплескивающиеся наружу, облегчали его душу, вместе с ним уходили боль, грязь и ужас происшедшего.

- Маша, - произнес он, слегка успокоившись и выпив воды. - Расскажи мне все. Что было тогда между вами? Тобой и Быстровым. Расскажи. Я всему поверю и все приму.

- Да ничего не было, - ответила она тихо, почти шепотом. Потом они сели в кресла, и она подробно рассказала ему обо всем, происшедшим той далекой ночью. Аркадий слушал молча, закусив до крови губу и сжав кулаки. После её рассказа он долго молча качал головой, уставившись в одну точку.

- А теперь спрошу я, ты уж меня извини. Спрошу на всякий случай, хоть и знаю ответ, - сказала Маша, выдержав длинную паузу. - Ты убил его?

- Да, - тихо ответил Аркадий, даже не вздрогнув от этого страшного слова, впервые произнесенного вслух.

- Драка? Несчастная случайность?

- Да случайность, конечно. Разумеется, я ненавидел его, он принес мне такую боль, он пытался отнять у меня тебя, я даже думал, что уже отнял, я ещё мало знал тебя. Но убить я не мог. Это стечение обстоятельств. Мгновения. Это как страшный сон. Только за этот сон надо платить, потому что он произошел наяву. Платить всю оставшуюся жизнь.

А затем он тихим монотонным голосом, словно читая научный доклад, все рассказал Маше. Та слушала, подперев руками голову, сжавшись в кресле клубком и не отрывая взгляда от Аркадия. Когда рассказ дошел до кульминационной точки, она слегка вздрогнул и закрыла глаза. Так с полминуты с закрытыми глазами и просидела.

Аркадий закончил рассказ, добавить больше было нечего. Все было только так, как было, и не иначе. Время не повернуть вспять, поправить ничего нельзя. Надо жить дальше.

- Слава Богу, что ты все рассказал мне, родной мой, - подошла к Аркадию Маша. - Но почему ты не сделал этого раньше, гораздо раньше? Я ведь примерно так и предполагала. Но как же нужна была откровенность нам обоим...

- Раньше я не был готов к этому разговору... А почему теперь? Есть причина, и есть повод... Причина - это то, что я действительно не мог больше молчать, между нами давно уже лежала пелена недоговоренности, лжи. Я бы все равно тебе все рассказал. А вот повод... Ты понимаешь, Машенька, какой-то странный человек с сегодняшнего утра следит за мной. И такое ощущение, будто он что-то обо всем этом знает. И, по-моему, я его где-то видел.

- Не бери в голову, Аркаша, все это нервы, воспаленные до предела нервы. Друг перед другом мы чисты, а на остальных нам наплевать. Неужели тебя мучает совесть за этого человека? Он же... Он же был... отъявленным негодяем...

- Нет, Маша, не так все просто. Я тоже уверял себя, что все это случайность, лишь стечение обстоятельств, и на время таки уверил себя в этом. Но с годами до меня дошло, что я лишил человека жизни. И эта мысль все больше и больше не дает мне покоя. Я чего-то постоянно боюсь, я не сплю ночами, мне такое снится, что не дай Бог никому... Но я же не хотел его убивать, хоть он и действительно был отъявленный мерзавец, он такие вещи про тебя говорил... И ещё мать, его несчастная мать... Я видел её всего два раза в жизни, а такое ощущение, что я был с ней хорошо знаком. Я все время вижу её лицо, оно стоит у меня перед глазами, и такая укоризна в её глазах... Мне кто-то недавно сказал, что... это так жутко... но она до сих пор жива...

- Не может быть! Сколько же ей лет?

- Кстати, не так уж и много. Где-то около семидесяти.

- И девятнадцать лет в психиатрической больнице?

- Да выходит, что так...

- Перестань изводить себя, Аркадий, - твердо произнесла Маша. - Ты ничего преступного не сделал. Ты хотел поступить, как настоящий мужчина, разобраться. Мы постоянно себя изводим своей интеллигентностью, мягкотелостью, терпимостью ко всякой сволочи, а вот они-то не думают, они просто действуют. И нечего нам жалеть об этом человеке, если по его же вине произошла такая нелепая случайность... Перестань мучить себя, дорогой...

- Постараюсь, - прошептал он, чувствуя, что теперь он уже не один. Маша была с ним, она любила его, а он её, по прежнему пылко, как и девятнадцать лет назад, даже ещё сильнее. И жизнь ещё не кончена!

Они вместе выпили, а потом...

... Аркадий раздевал Машу при свете торшера и поражался её прекрасному молодому телу, упругим бедрам, точеным ногам, шее без единой морщинки, тугим щекам, великолепным каштановым волосам. Он ласкал и нежил её так, как будто все это было в последний раз, точно так же, как и тогда, девятнадцать лет назад в их первую брачную ночь...

... Они были неистощимы в своих любовных фантазиях, они пытались использовать все самые невероятные возможности для удовлетворения своей страсти. Так прекрасно и радостно прошла эта ночь их любви, ночь возрождения, ночь протеста против жестокой судьбы, мешающей им жить и любить друг друга, наслаждаться счастьем бытия...

... В воскресенье утром приехала Катя, и они втроем пошли в лес. Наслаждались прозрачным лесным воздухом, запахом грибов, сырости и прелых листьев. Катя весело рассказывала о своих впечатлениях от Москвы, о своих новых знакомых, Аркадий начинал оттаивать душой, а уж Маша вообще в то утро была весела, какой не была уже очень давно...

... Когда при подходе к даче, Аркадий вновь увидел у калитки незнакомца, он уже не испугался, нет, незнакомец начинал вызывать у него чувство бешенства. Он не имел права своими злобными глазенками смотреть на Машу и Катю, пусть даже что-то и знал про него. Аркадий взглянул на Машу, та на него. Они поняли друг друга. Затем Маша окинула презрительным взглядом незнакомца и пожала плечами в недоумении.

Аркадий пропустил в калитку Машу и Катю и подошел к наблюдавшему.

- Ты что здесь стоишь второй день, друг любезный? - тихо и внятно спросил он.

- Стою и стою, и не на вашей территории, а на государственной земле, а с вами я, между прочим, гусей вместе не пас, прошу на "вы", - чинно заметил незнакомец. Аркадия передернуло, изо рта у того очень неприятно пахло, видимо, он был нездоров. Вчера он этого не приметил. Аркадий вгляделся в лицо незнакомца. Ему было, наверное, не более лет тридцати трех - тридцати четырех, но выглядел он старше, болезненно, глаза усталые, красные, зубы желтые, на бледном лице редкая рыжая щетина. Аркадий вдруг вспомнил, каким он приснился ему во сне - демоническим, жутким. Ничуть не похож. Обыкновенен и жалок, как все подмосковные ханыги. Да ещё с претензией прошу на "вы". Нечего его бояться.

- Так вот что я в а м скажу, молодой человек, - уверенно начал Аркадий. - У меня складывается такое впечатление, что в ы собираетесь нас обокрасть, для того и следите за мой и за дачей. Так что если в ы немедленно не уберетесь отсюда к чертовой матери или ещё куда подальше, я обращусь в милицию, и там на

в а с найдут управу. Понятно?

Незнакомец, однако, нимало не смутился.

- Это вы-то на меня заявите в милицию? Это даже оригинально, - криво усмехнулся он. - Более, чем оригинально. - Хмыкнул и повернулся. Но, уходя, ещё раз бросил на Аркадия мимолетный взгляд, и от этого взгляда его просто передернуло. Такая лютая ненависть была в этом усталом больном взгляде, такая угроза, что Аркадий окончательно понял - неизвестно, каким образом, но этот человек знает все, возможно, кроме Аркадия и Маши один на всем белом свете знает абсолютно все, что произошло у реки на мосту девятнадцать лет назад.

Незнакомец тихо и спокойно удалился восвояси, а Аркадий побрел домой. Взглянув на него, не его понурый, подавленный вид, маша поняла, что произошел некий весьма неприятный разговор. Обед прошел тихо, молча. Катя удивленно глядела на сумрачные лица родителей и тоже помалкивала, чувствуя, что места для веселья за этим обеденным столом в этот день не было.

После обеда собрались и уехали в Москву. В городской квартире показалось так уютно, как никогда. Квартира в кирпичном доме на оживленном проспекте казалась чем-то незыблемым по сравнению с дачным домом, стоящим в лесу на пути всех ветров и напастей. Здесь - большой, бурлящий жизнью город, здесь - камень, кирпич, шум автомобилей, свет рекламы, здесь влиятельные друзья и ответственная работа, здесь конец двадцатого века, здесь не до силуэтов и лесных шорохов, не до экскурсов в зыбкое полузабытое. Здесь все просто и ясно. Он - ответственный работник, сравнительно молодой для своего положения человек, у него замечательная жена, замечательная дочь. У них прекрасная трехкомнатная квартира в престижном районе с дорогой мебелью и импортной техников, у них "Волга" в экспортном варианте, у них есть все, что нужно для счастья... Так что ему наплевать на все, что когда-то там было, да нет, не просто наплевать, даже очень хорошо, что так произошло. Бог покарал наглеца, который посягнул на их с Машей счастье...

... Аркадий встряхнул головой, выглянул в окно. Там, за окном, был сентябрьский выходной день. Двигались туда-сюда пешеходы, радовалась солнцу и теплу малышня, солнце играло на крышах домов и в окнах... Как же хорошо днем - все просто и ясно. Но наступит и ночь, она уже не за горами, черная, мрачная, тревожная, и снова все станет зыбко и неопределенно...

6.

Прошел месяц. Настроение у Аркадия Юрьевича было бодрое и спокойное, он отгулял отпуск и вышел на работу, забывались в текучке дней, неотложных дел, житейских забот лесные шорохи и тревоги, смутные силуэты и призрачные воспоминания.

... Однажды вечером он приехал с работы, загнал машину в гараж и вышел из темного гаража на вольный воздух. Прошелся медленным шагом до подъезда, выкурил сигаретку. Было уже темно. Вдруг около тусклого фонаря Аркадий увидел силуэт человека. Человек этот был небольшого роста, сутулившийся, довольно жалкий и невзрачный. Лица его не было видно, оно было повернуто в другую сторону. Человек этот прислонился к фонарю и переминался с ноги на ногу. Но вот, он увидел Аркадия, оживился, повернулся к свету... И вновь перед Аркадием предстало бледное лицо дачного незнакомца с его злыми осуждающими глазами. Какая гадость! Он здесь, он и сюда добрался, он знает, где живет Аркадий! ( Можно подумать, что это так трудно узнать...)

Аркадий приблизился к нему, но тот вдруг необыкновенно быстро ретировался, мелкими шажками засеменил прочь, в темноту. Видно, не желал пока объясняться со своей жертвой, с объектом своего странного преследования. Аркадий было сделал шаг в сторону незнакомца, словно желая догнать его, но тут почувствовал дикую боль в висках. Голова закружилась, и его шатнуло в сторону... Этот незнакомец был как зубная боль, как неуемный кошмар, неотвязная мысль. Он не остался там, в лесном поселке, он преследовал его и здесь, в оживленном и освещенном каменном городе, у подъезда, где жила семья Аркадия. Какого черта ему здесь было надо?! Нет, надо было его поймать, встряхнуть хорошенько и спросить, спросить этого мерзавца, кто он, что ему надо, и где он мог его видеть? Но незнакомец словно призрак исчез в темноте...

... А потом начался сплошной кошмар... Этот человек узнал и номер его телефона. Раздавались звонки. Маша и Аркадий брали трубку, но там никто не отвечал и лишь тягостно и зловеще дышал. Не было никакого сомнения, что это о н. Аркадий выходил из себя, кричал в трубку, матерился, но вызвать того на разговор никак не мог, тот продолжал упорно молчать. Дело явно принимало худой оборот. Аркадий смотрел на Машу и Катю такими глазами, какие бывают у затравленного зверя, те отвечали ему сочувственными взглядами, это раздражало его, и он смотрел ещё более затравленно, печально. В доме воцарилась атмосфера тоски и тревоги.

Но самым скверным было то, что Аркадий стал уже ко всему этому привыкать, у него не оставалось ни сил, ни желания бороться. Привыкал к силуэту у фонаря около подъезда, время от времени появляющемуся и исчезающему во тьму, к зловещему молчанию и дыханию в телефонную трубку, привыкал к этому состоянию разлада с самим собой. Вскоре он почувствовал, что ему становится трудно работать, что его мозг не воспринимает никакой информации, и сделать что-то продуктивное он уже не в состоянии. К тому же по роду его деятельности ему необходимо было постоянно встречаться с людьми, а беседовать с людьми с вымученной улыбкой на лице и мешками под глазами после бессонных ночей было невозможно. Надо было что-то делать, чтобы все это прекратить. Но что именно, Аркадий не знал. Он с ужасом чувствовал, что начинает потихоньку сходить с ума.

Однажды, заметив в очередной раз негодяя у подъезда, он изловчился и схватил того за шиворот. Из последних сил втащил его в подъезд и прижал к стене, благо незнакомец был мал и субтилен.

- Отвечай, паскуда, что тебе от меня надо? Какого черта ты за мной шпионишь? Кто ты такой? Я тебя убью, если не скажешь, гадина! Ты мне жить не даешь, работать не даешь, чего ты ко мне прилип как банный лист? кричал Аркадий. - Отвечай! Отвечай!

Он несколько раз стукнул неизвестного об стену, тряся его как грушу. При этом он чувствовал к своему собеседнику такое нестерпимое отвращение, что его чуть не вырвало. Старое пальто, серая кепочка, которая свалилась с головы на пол, рыжеватая щетина на лице, блеклые глаза, дурной запах изо рта - это тельце стукалось об стену так гулко, что ощущалась эта телесность, реальность, преодолеть которую было невозможно. Это не силуэт это живое отвратительное существо, вся суть которого направлена против него, Аркадия. И пока в этом гадком теле живет дух, этот дух будет его, Аркадия, мучить.

- Не убьешь! - прохрипел, наконец, неизвестный. - Теперь ты больше никого не убьешь. Самому тебе скоро крышка. Испекся ты, баловень судьбы.

- Тебе-то, тебе что я сделал?! - не понимал Аркадий, сразу как-то обмякнув от жестоких слов незнакомца и блеска его злобных глазенок, сверкавших лютой ненавистью.

- А все! Все ты и такие как ты мне сделали хорошего. Больно много от жизни иметь хотите. Тебе и карьера, тебе и квартира, тебе и "Волга", и дача, и заграница. А мне ничего, хрен с маслом. А чем, спрашивается, я хуже тебя? Тем, что у тебя отец профессор, а у меня простой шоферюга? Тем, что тебя воткнули в хороший институт, куда рабочего человека и близко не подпустят, а за меня некому было словечко замолвить? Тебе же на роду было написано в шелках и бархатах ходить, по заграницам разъезжать, а мне чернорабочим в грязи и холоде вкалывать, чтобы с голоду не сдохнуть. - Он выдохнул, и тут что-то новое, странное появилось в его блеклых глазах, чуть ли не мечтательное. - Мы ведь с твоей Машкой в детстве играли вместе, на великах к речке гоняли, я её от хулиганов защищал, хоть и младше на два года. - Голос его стал тише, вкрадчивей, словно у него стоял комок в горле. Аркадий даже рот раскрыл от удивления. - А она меня не узнает, - продолжал незнакомец. - Смотрит, как на грязь под ногами, нет, чтобы поздороваться. Я за чужие грехи пять лет отбарабанил в зоне, всю душу там из меня вытянули. Я слабый больной человек, ничего у меня нет, слава Богу, хоть мамашин домишка остался, жить есть где, а то бы и вовсе по вокзалам мотался, бомжевал. Но твое счастье, парень, что мы долго друг с другом не встречались, то я к хозяину, то ты в Париж или ещё куда подальше. Да и не время было тебе весточку послать. Теперь вот оно пришло. - Тут голос его стал ещё вкрадчивее и глазки злорадно заблестели. - Давненько мы с тобой не виделись, господин хороший. С того самого дня девятого октября семьдесят третьего года, когда мы встретились с тобой утром на дорожке, после того, как ты Олега Быстрова на тот свет отправил. Не помнишь, вижу, ты меня, как и Маша. Вы на таких, как я, словно на грязь под ногами глядите, ну так вот, я к твоим сапожкам фирменным теперь навечно прилип, не отодрать тебе, так и будешь ходить с грязью. Не помнишь ведь, как ты тогда утром шагал и дрожал весь по дорожке и паренька хилого встретил близ станции, в ватнике, в кепке. Не помнишь меня, гражданин хороший, а?

Из каких-то немыслимых тайников памяти мгновенно выплыло то роковое утро, когда он, Аркадий, в невменяемом состоянии, дрожа от холода и пылая от жара, топал к станции. И, действительно, первым, кого он встретил на своем пути. Был этот парень, хилый, золотушный, в ватнике, убогий какой-то, с затравленными глазами и открытым ртом. "Идиот", - мелькнула тогда у Аркадия подсознательная мысль. Паренек этот казался неким продолжением бессмыслицы и невнятицы утреннего кошмара. Аркадий и не воспринял его всерьез, настолько нелеп он был. И забыл его мигом, не успел она даже пройти мимо. И вот... он здесь, спустя много лет...

- Ты... ты же мня только около станции встретил. Откуда же ты мог что-то там видеть? - пролепетал Аркадий, даже не думая о том, что этими словами выдает себя.

- Ха, - усмехнулся неизвестный, обнажая желтые гнилые зубы. - Не надейся. Все, все я видел! Ты думал, никого не было, ты думал, что так уж повезло тебе, что ты человека среди бела дня угробил, и никто ничего не видел, а Господь Бог не выдаст такого человека как ты. Больно жирно тебе будет. Я тебя ещё на дорожке приметил. Я шустрый, шаги у меня как у кошки, бесшумно могу подойти. Все я видел, и как караулил ты Быстрова, и как его под мост отправил, в лучший мир. Но тут, сознаюсь, жутко стало мне, пацан я был тогда, шуранул от греха подальше в туман и пробежался маленько, а потом и сообразил, что в тумане этом лица-то твоего не разглядел, а надо было, пригодиться могло. Страшно мне было, но вернулся я, навстречу тебе пошел. Тут ты меня и увидел. И я тебя увидел. И запомнил. Запомнил, парень, на всю жизнь. И мою и твою.

- Ну а что же ты тогда не заявил на меня в милицию, и следователю ничего не рассказал, когда он там вас всех опрашивал? - Аркадий говорил каким-то не своим голосом, чувствуя, что душа уходит у него в пятки, а сам летит куда-то в бездну.

- Дурака нашел! - гаркнул незнакомец. - Откуда я мог знать, что ты и есть Машкин жених, дипломатик гребаный?! Может ты убийца какой, рецидивист, я приду, расскажу, а потом меня и прирежут за углом где-нибудь. Мне лет-то в ту пору только пятнадцать и было, что я соображал-то тогда? Сейчас бы я тебя быстро выкупил, пиджачок, фраерок, а тогда... Другое дело, если бы знал я, кто ты такой или видел бы, как ты от Машиной дачи отходил, тогда не видать бы тебе никогда ни Маши, ни "Волги", ни заграницы. Ох, и повезло тебе! Ты знаешь, как бы ты тогда жил-то? Знаешь? - Скверная улыбочка озарила его бледное лицо, освещенное тусклой лампочкой в подъезде. - Ты бы сгнил там заживо, или пришили бы тебя паханы, маменькиного сыночка. Тебе лет восемь бы впаяли, гадом буду! Умышленное убийство, статья сто третья УК РСФСР, слышал?! Тебе на сто пятую и рассчитывать было нечего, да и на сто четвертую вряд ли, ты же караулил, сидел полчаса в засаде, я бы своими показаниями устроил бы тебе сто третью. У м ы ш л е н н о е у б и й с т в о! - мечтательно протянул незнакомец, сладко улыбаясь своим гнилым ртом. Да, умышленное убийство, - с наслаждение повторил он полюбившееся ему. - Ты о жизни такой, как там и слыхом не слыхивал, сучонок сытый. Ты о чем думаешь? О чем планы строишь? О новой машине, о новой загранкомандировочке, о новой должности, да чтобы жене норку, а дочку в институт, да желательно в тот самый, который ты кончал, да? Международных отношений!!! Все, братан, все я про тебя знаю!!! - радовался незнакомец, наслаждаясь беспомощностью Аркадия, его вытянутым лицом и затравленно глядящим на него глазам. - А там бы ты мечтал о другом, чтобы там тебя не опетушили, например. А с тобой там бы быстро разобрались, фраерок, там за чужую спину не спрячешься. Я-то пять годочков там прокуковал от звонка до звонка, а жизнь хорошую только по телевизору и вижу. А я никого не убивал, между прочим, я за чужую растрату сел. Ну где же она, справедливость? Где она, ваша гребаная демократия?! Почему так должно быть? А?! Ответь мне, мил человек?

- Ну, во первых, - произнес Аркадий, отчего-то чувствуя некое облегчение, - меня в то утро там не было, ты это запомни, н е б ы л о, все это твои домыслы и фантазии. Я никакого отношения к этому делу не имею, а во вторых, что же я могу сделать, коли тебе в жизни так не повезло? Я, что ли, виноват в этом? Из-за меня ты сидел? Много в жизни несправедливого, согласен. И хапнул кто-то выше всех пределов, это точно. Но только не я. Я отца потерял рано, мы с матерью жили более, чем скромно, и в институт я своими силами поступил, и закончил тоже своими. Я всю жизнь работал, и если сейчас, к сорока что-то имею, так я это заслужил. Может быть, и везло мне иногда, но везет сильнейшему, сам знаешь. Так что, оставь-ка ты меня в покое, друг. Ничем я тебе помочь не могу. Абсолютно ничем.

Аркадию был по душе деловой конкретный разговор, без всяких силуэтов и шорохов. Никаких доказательств против него у незнакомца не было и быть не могло. Показания какого-то уголовника на него никем и в расчет бы не принялись. Да и времени-то сколько прошло, наверняка уже все сроки давности истекли...

- Я тебе зато помогу, - тихо произнес незнакомец. - Очень помогу, братан. Ты только повремени. Ты у меня съездишь в Монреаль, будет тебе "Мерседес-Бенц", и крем-брюле тоже будет, мил человек. Будь здоров, не кашляй! - Он одернул пальтецо, подобрал с пола кепочку, натянул на свою маленькую голову и побрел восвояси.

И снова Аркадию стало не по себе. Что таил этот человек? Ведь там, где работает Аркадий, не любят никаких изъянов в прошлом. А вдруг у того что-то припрятано? Свидетель какой-нибудь ещё или вещественное доказательство? Загадочное поведение незнакомца пугало его. Он чувствовал, что нечто странное кроется за всем этим, что дело не только в том, что незнакомец стал случайным свидетелем давнего инцидента. Тут что-то еще, безусловно, что-то еще... Но что? Аркадию пришло в голову, что тот может шантажировать его деньгами. А, может быть, предложить самому, чтобы разрубить этот гордиев узел? Нет, пока не надо, поглядим, что будет дальше...

- Ты жди, жди, голубь. Я те весточку дам, - пробормотал незнакомец, оглядываясь у самой двери. От выражения его лица, блеска тусклых глаз, загадочной улыбочки на тонких губах Аркадий испытал чувство ужаса. Хлопнула дверь. Широко раскрыв глаза, смертельно побледнев, глядел ему вслед Аркадий, не в состоянии двинуться с места.

Временно преследователь исчез, прекратились и телефонные звонки. Наступило затишье. Но затишье это только раздражало Аркадия. Он совершенно не мог работать, начиналось сильное нервное истощение. Он думал и гадал, что же такое мог приготовить ему незнакомец, что он мог сделать ему? Он даже не отдавал себе отчета в том, что он и так уже порядком ему навредил, выбив почву у него из-под ног.

Аркадий брал в поликлинике бюллетень за бюллетенем, а вскоре сам написал заявление, отказываясь от предстоящей загранкомандировки, ссылаясь на состояние здоровья и семейные обстоятельства. С подобными заявлениями их начальство сталкивалось крайне редко, и заявление было принято более, чем холодно. Дело пахло скандалом и служебным несоответствием. Аркадий почувствовал, что на работе все как-то переменились к нему. То сочувственные многозначительные взгляды, то холодные колкие реплики, но в целом всеобщее выражение недоумения. "Сволочи", - думал Аркадий. - "В этом кругу главное, чтобы все было шито-крыто, чтоб, не дай Бог, не было никаких проблем."

Как-то Катя пришла домой из школы, напуганная и удивленная. Она почувствовала, что за ней кто-то следит. Она шла из школы по узким переулкам, и все это время за ней следовали бежевые "Жигули". Поначалу она не придала этому никакого значения, ибо не могла представить себе, что такое может относиться к ней, но преследование было настолько очевидным, что не заметить его было невозможно. Медленно и назойливо двигался за ней автомобиль, а, когда она остановилась, так же внезапно остановилась и машина. Катя оглянулась. В машине сидело двое мужчин. Они мгновенно пригнулись, и лиц их не стало видно. Ей стало страшно. Она быстро побежала и нырнула в подворотню, где машина проехать не могла. Но самое интересное, что, когда она подходила к своему подъезду, она с ужасом заметила, подъезжающие с другой стороны бежевые "Жигули". Сидящий рядом с водителем был в темных очках, это единственное, что смогла заметить она.

Катя рассказала о происшедшем родителям. Слушая это, Аркадий почувствовал страшно отчаяние - круг замыкался, ведь если бы они преследовали именно Катю, как видную красивую девушку, они бы вылезли из машины и попытались что-то сделать с ней. А тут... Он чувствовал, что ветер дует снова с той стороны. Незнакомец, преследующий его, не один. У него есть сообщники. История эта стала выходить на новый виток. Что-то затевалось против них, против всей их семьи... Надо было что-то делать, что-то срочно делать...

Может быть, надо было обстоятельно переговорить с давешним незнакомцем, предложить ему денег. У Аркадия была довольно приличная сумма денег на сберкнижке, была и наличная валюта, он мог бы просто осчастливить незнакомца в обмен на покой. Но, с другой стороны, предложить ему денег, это значило признаться в своей вине, в том, что тот рассказал, было правдой, а это в свою очередь было опасно. Может быть, у того и доказательств-то никаких не было, один блеф, а тут было бы полное признание, тут уж вовек не отмыться. К тому же, как видно, все не так просто, раз у него есть сообщники. И проявить перед ними свою слабость, означало попасть в вечную зависимость от них.

С большой неохотой рассказал Аркадий Маше о своем разговоре с неизвестным. Но после случая с Катей рассказывать надо было все - дело принимало опасный оборот.

Маша почти сразу припомнила приятеля своего детства, жившего неподалеку от их дачного поселка. Звали его, вроде бы, Колей. Действительно, он защищал её от хулиганов и был когда-то влюблен в нее, но теперь он так переменился, что узнать его было просто невозможно. Маша решила сама переговорить с ним и все выяснить. Ей представлялось, что ради нее, ради их старой дружбы и его чувства к ней, незнакомец, то есть Коля, прекратит преследовать Аркадия. Но того пока на горизонте не было.

... Аркадий же стал чувствовать себя все хуже и хуже и, наконец, подал заявление об уходе с работы по состоянию здоровья. Это уже мало кого удивило. Сослуживцы видели, что Аркадий Юрьевич вроде бы как свихнулся. Никто, разумеется, предположить не мог, отчего это произошло, да в целом никого из них это не интересовало. Этих людей вообще ничего не интересовало, кроме собственного благополучия и карьеры. Пока был Корнилов в нормальном состоянии, можно было с ним вполне культурно общаться, приглашать в гости, приходить к нему, но как только он заболел и сильно изменился, так и черт с ним, его, как говорится, проблемы. "Крыша поехала" , - пожимали плечами сослуживцы со снисходительной улыбкой. У него же, не у них... Кто-то был даже весьма благодарен Аркадию за то, что вместо него едет за границу, кто-то за то, что попадает на прекрасное вакантное место в отделе. Маша тоже понимала, что работать Аркадий больше не может и не препятствовала его решению. Катя с удивлением смотрела на родителей, между ней и ними установилось прочное тягостное непонимание. Впрочем, у Кати в ту пору были и свои, свойственные её юному возрасту проблемы, и она не особенно вникала в дела родителей до той поры, пока эти проблемы не сплелись в единый причудливый клубок и не стали решаться по какому-то дьявольскому сценарию, который никто из них троих ни в каком страшном сне не мог себе предположить.

Пока же Катя была совершенно спокойна. Слежка за ней больше не возобновлялась, и Маша убедила себя в том, что за Катей просто следили как за красивой девушкой. Катя же ничего не понимала в причинах странного поведения родителей в последнее время, их нервозности, болезни отца и, наконец, его уходу с такой хорошей престижной работы. Аркадий и Маша сумели-таки держать её под стеклянным колпаком, и, видимо, в той ситуации, это было единственно правильным решением.

Аркадий же был абсолютно уверен, что слежка эта имеет к происшедшему два десятилетия назад самое прямое отношение. Он ждал от жизни только худшего. Аркадий стал похаживать по различным врачебным кабинетам, там ему ставились разнообразные диагнозы, назначались разнообразные препараты, но ему ничего не помогало, депрессия увеличивалась и увеличивалась. Просто, он желал угодить Маше, делая вид, что раз ходит по врачам, значит, на что-то надеется и старается преодолеть кризис.

Однажды утром Аркадий выглянул из окна и внизу увидел незнакомца Колю, но не одного, а в компании двух мужчин довольно крепкого телосложения. Один был в спортивной куртке синего цвета и в темных очках, сверху хорошо была видна его лысина, другой - в модном длинном сером плаще, с густыми, с проседью, волосами. Коля показывал пальцем в сторону их подъезда и оживленно жестикулировал, его собеседники понимающе кивали головами, спокойно покуривая. А неподалеку стоял бежевый "Жигуленок" шестой модели с забрызганным грязью номером. Маши и Кати в это время дома не было. Аркадий, не отрываясь, смотрел с восьмого этажа вниз, и такое вдруг у него появилось дикое желание броситься вниз на мостовую и разом закончить все это безрадостное и тревожное существование, что лишь брезгливость к крови, к переломанным костям, к собственному искалеченному отвратительному трупу, который будет через минуту лежать на асфальте, удержала его от этого прыжка. Но как же хотелось все закончить, швырнуть свой труп под ноги этим мерзавцам, как кусок мяса голодным псам. Ведь тогда проблемы решены, все убивал он, Маша и Катя не при чем, не было бы его, не было бы и проблемы.

Он продолжал пристально смотреть на стоящих внизу мужчин. Он не мог разглядеть лиц спутников незнакомца Коли, слишком уж высоко было, и он видел только их затылки, но вдруг ему почему-то показалось, что он где-то видел того лысоватого в темно-синей спортивной куртке и темных очках. Почему ему так показалось? Ведь лица его совершенно не было видно.

Затем Коля зашагал в сторону, а двое сели в машину, причем, тот, который в плаще, за руль, а лысоватый - рядом. Машина уехала, а минут через двадцать - тридцать вошла Маша.

- Я видела е г о, - тихо произнесла она. - Говорила с ним.

- Он был один? - монотонным обреченным голосом спросил Аркадий.

- Да.

- Я недавно видел его с какими-то двумя. На бежевых "Жигулях".

- Нет, он был один. Я встретила его за углом. Он спешил куда-то.

- Ну и что?

- Растрогался, между прочим, от нашей встречи, - усмехнулась Маша. Сказал, что никогда не забывал, как катался со мной на велосипеде и защищал меня от мальчишек. По-моему, он до сих пор в меня влюблен.

- Ну и каков же результат вашего разговора?

- Он сказал, что мне давно надо было с ним поговорить. И тем не менее, он ничем не смог бы помочь. И сейчас не может. Темнит страшно. Я совершенно не понимаю, что он имеет в виду. По-моему, он просто ненормальный. Или цену себе набивает. Я, кстати, предложила ему денег.

- Ну и что?

- Он с таким презрением на меня посмотрел. Такими гордыми глазами. И спросил: "За э т о вы предлагаете деньги?" Я тогда сказала, что пусть оставит нас в покое ради его отношения ко мне, ради нашей старой дружбы.

- Ну и что он?

- Он сказал, что лично против тебя и тем более против меня и моей дочери он ничего не имеет. Напротив, ему очень дороги воспоминания о нашем детстве - это единственный счастливый период его жизни, все остальное мрак и ужас. Но он опять повторяет одну и ту же фразу, что ничем не может помочь, что дело не в нем, и уже поздно. А что, собственно говоря, поздно-то? Дело против тебя не может быть возбуждено, истек срок давности. Я все это точно узнала у опытного юриста, так что насчет этого ты зря волновался.

- Правда? - вдруг оживился Аркадий при этих словах. И впрямь, все на свете относительно, порой не так уж много человеку надо для счастья. А, собственно, чего теперь ему бояться? Он боялся неприятностей по службе, так с этим все - с работы он уходит, нет больше ни службы, ни надменных начальников, ни подхалимствующих сослуживцев. А раз посадить его не могут, значит, он может быть спокоен. Только вот эти странные люди, следящие за ними... Эти загадочные слова незнакомца Коли... Да выяснится все, в конце концов, чего все время бояться, мужчина же он, в конце концов...

Прошло ещё два дня. Во второй половине дня раздался телефонный звонок. Подошел Аркадий.

- Аркадий Юрьевич, - раздался в трубке вежливый мужской голос. Аркадий сразу же узнал незнакомца Колю. - Будьте так любезны, попросите к телефону Марию Ростиславовну.

- Здравствуйте. А не могли бы вы сказать все, что хотели, мне. Я бы ей все передал.

- Извините, Аркадий Юрьевич. Я могу говорить только с Марией Ростиславовной. Попросите её, пожалуйста, к телефону. Это очень важный разговор. Поверьте мне.

Аркадий, пораженный исключительно благожелательным и вежливым тоном Коли, позвал бы, разумеется, Машу к телефону, но её как раз не было дома.

- А где она, Аркадий Юрьевич? Вы не представляете, как она мне нужна, как многое зависит от этого разговора!

- Я не знаю, она полчаса назад пошла в магазин, в парикмахерскую, ну, по своим женским делам.

- А вы не могли бы её поискать? Мне необходимо срочно с ней увидеться и переговорить.

- Ну я попробую. Перезвоните через полчасика или оставьте свой номер телефона.

- Нет, я звоню из автомата. Ладно, я перезвоню через полчаса. Только уж вы её найдите. Обязательно найдите.

Аркадий, пораженный этим разговором, накинул куртку и ринулся на улицу. Забежал в парикмахерскую за углом - там Маши не было, пробежался по близлежащим магазинам - там тоже... Так и прошли эти полчаса, в беготне и поисках. Запыхавшийся, даже вспотевший на ноябрьском холоде, вбежал Аркадий домой. И как раз раздался звонок.

- Ну как? - только и спросил Коля.

- Да нет её нигде, - выдохнул Аркадий. - Да скажите же мне, наконец, в чем дело?

- Я не могу, Аркадий Юрьевич. Да, ладно, успеется, вы не беспокойтесь. Я буду позванивать время от времени. Ничего страшного не произошло. Есть время, мы ещё поговорим. Я не желаю вам зла... Аркадий... Просто я люблю её, Машу, вот и все, и я сделаю так, чтобы все было у неё хорошо... Чтобы ее... вас... оставили в покое, - тут голос его задрожал от волнения. - Ведь Маша - это все, что у меня в жизни есть. Ладно, до свидания, я перезвоню. Вы не беспокойтесь, вы только запомните то, что я сказал - все в порядке, все... Вам не о чем беспокоиться...

- Да что вы имеете в виду? - Таинственные слова Коли пугали Аркадия, хоть тот и успокаивал его.

- Большего я сказать не могу. Жаль, что Марии Ростиславовны не оказалось дома. Я перезвоню. Я и так сказал вам слишком много. До свидания...

Трубка была положена, и буквально через две - три минуты в квартиру вошла Маша. С новой прической, помолодевшая, похорошевшая, с покупками в руках.

- Машенька, где ты была? - спросил Аркадий, невольно любуясь ей.

- А что такое? - улыбалась Маша. - Ты лучше посмотри, какая я красивая!

- Слишком даже. - Аркадий тоже слегка улыбнулся и поцеловал её в душистую, холодную с мороза щеку. - Только тебя тут твой воздыхатель ищет.

Он рассказал про звонки. Маша была озадачена.

- Что же он такое хочет сообщить? Интересно... А ты знаешь, Аркаша, я ему верю, он не врет, он желает нам добра. Ведь детские воспоминания самые светлые, их не предают. Ничего, скоро он позвонит и все мне расскажет. А сейчас, давай-ка, попьем чайку, я замерзла.

Но ни в тот день, ни на следующий звонков не было. Только на третий день раздался долгожданный звонок. На сей раз подошла Маша. Но Коля категорическим тоном потребовал к телефону Аркадия Юрьевича. С Машей говорить отказался.

- Здравствуйте, - сказал Аркадий, беря трубку и пожимая плечами в ответ на недоуменные взгляды Маши. - Странно вы себя ведете. То вы только с Машей хотите говорить, то только со мной...

- Слушайте меня внимательно, Аркадий Юрьевич, - каким-то странным голосом говорил Коля. - Приезжайте в субботу к себе на дачу. Я вас буду там ждать. Ровно в полдень. В двенадцать часов. Вы все узнаете. Только у меня одно условие - непременное. Вы должны быть один, без Марии Ростиславовны. Только один. Иначе никакого разговора не состоится. А сообщить мне вас есть что, поверьте. О ч е н ь важные для вас сведения. О ч е н ь..

- Но почему? Вы же сами хотели...

- Никаких вопросов. Если приедет Мария Ростиславовна, вы меня просто там не увидите. Я исчезну. И вы ничего не узнаете. А вам очень нужно узнать то, что я вам сообщу. Все.

Коля положил трубку, а Аркадий так и остался сидеть с трубкой у лица и открытым от удивления ртом.

Затем он передал содержание разговора Маше.

- А вот ему! - сверкнула глазами Маша, сделав неприличную комбинацию пальцами. - Чтобы я тебя бросила в такой момент? Мы найдем его. Я вспомню его адрес. Мы пойдем к нему, если он ускользнет. Никаких разговоров. Я поеду с тобой!

Аркадий пытался было отговорить её, утверждая, что это опасно, но Маша даже слушать ничего не хотела.

Они сообщили Кате, что в субботу едут на дачу. И в своих проблемах и переживаниях даже не обратили внимания на то, каким огнем горели Катины глаза, какими пунцовыми были её щеки, они не поняли, что по поводу их отъезда на дачу у неё были свои соображения.

- Езжайте, - сказала Катя. - А вот мне там скучно, на этой даче. Побудьте одни, отдохнете от меня.

В пятницу вечером Коля позвонил вновь.

- Вы приедете, Аркадий Юрьевич? - спросил он.

- Конечно.

- Только один. Только один. Иначе разговора не будет. Вы узнаете очень важную для себя вещь.

- Хорошо, хорошо, - ответил Аркадий.

- А, может быть, тебе и впрямь не ехать? - спросил он Машу, положив трубку. - Ну, съезжу я, поговорю с ним. Чего такого? Мужской разговор, никакой опасности.

- А раз никакой опасности, так тем более, я должна ехать с тобой. И все. Разговор закончен. Либо вдвоем, либо никто. А субботу и воскресенье проведем на даче, отдохнем.

В субботу Аркадий и Маша встали рано. Аркадий требовал, чтобы Маша собиралась побыстрее и добродушно ворчал не нее, что она так долго возится. Катя слышала, как они собирались, ей было приятно, что родители в хорошем настроении, какими они не были давно, особенно, отец.

Перед уходом Маша заглянула в комнату к Кате, только приоткрывающей глаза от сладкого сна.

- Дочка, вставай, мы поехали. Приедем завтра или в понедельник утром. Будь умницей, - улыбалась Маша, уже одетая, в пальто и беретке.

Катя нежилась в теплой постели, ей вдруг почему-то так захотелось встать и поцеловать маму, но она поленилась или постеснялась сделать это. Послала рукой воздушный поцелуй.

- Счастливо съездить...

Аркадий завел машину, и они поехали. Было субботнее утро, машин на улицах было довольно мало, езда доставляла удовольствие... И настроение у обоих было бодрое. Даже в самых невероятных обстоятельствах человек мечтает о счастье и подсознательно в это счастье верит. Вера в счастливый конец сказки заложена у человека с детства, она одновременно и помогает, и мешает человеку жить...

Осталась позади кольцевая дорога, пропахшая бензином Москва. Стелилось перед ними шоссе, пробегали мимо деревья и кусты, почти неподвижно стояли на небе облака, сквозь которые несмело пробивались лучи холодного ноябрьского солнца. И вдруг погода начала резко портиться. Тучи мгновенно начали сгущаться, и скоро повалил тяжелыми хлопьями снег. Но это обстоятельство не сильно огорчало Корниловых. Маша своими красивыми, слегка раскосыми глазами преданно и нежно смотрела на Аркадия, уверенно державшегося за баранку "Волги". Он вел машину, снова чувствуя себя мужчиной, чувствуя человеком, испытывая удовольствие от самого процесса езды, от своего умения водить машину. Ему так надоело всего бояться, он устал от своей депрессии, от своих бесконечных раздумий и сомнений. Ему просто снова хотелось жить. И жить не той роскошной, сытой, хоть и очень напряженной жизнью, к которой он за долгие годы привык, а просто жить в значении "существовать" - не умирать и не страдать. Перед ним была длинная дорога, у него были близкие, любящие его люди, ему совсем не так уж много лет. Он больше не будет унижаться перед самим собой, оценивая каждую мелочь, продумывая каждый шаг. Он будет жить широко и открыто. И честно. Чтобы можно было посмотреть в глаза дочери, не отводя взгляда в сторону. Он будет просто ж и т ь. Он все сегодня узнает, он верит, что все сегодня окончательно выяснится, что он сегодня сбросит тяжелый груз, который несет долгие годы, и он сумеет преодолеть все препятствия, которые готовит ему судьба. Он верит Маше, надеется на нее, на её любовь и поддержку. Он чувствовал, что рождается заново, что у него открывается второе дыхание.

Те же ощущения примерно испытывала и Маша. Она давно мужественно держалась, поддерживая своим оптимизмом павшего духом мужа. Но ей это давалось очень трудно, её также очень тревожили и ночные звонки, и визиты Коли, и уж тем более - слежка за Катей. Но двоим невозможно было пасть духом. Иначе все - разложение, гибель. А когда она почувствовала, что начал оттаивать и Аркадий, ей стало намного легче. Их теперь было двое, борющихся за свое счастье, хотя бы слабыми силами, но все же двое. Они вдвоем должны были противостоять злой таинственной воле, вставшей на пути их счастья. В чем, собственно говоря, они были повинны перед Богом и людьми? В том, что Аркадий хотел поговорить с подонком, всю ночь домогавшимся её, и тот случайно упал в реку и утонул? Какая же в этом справедливость?!

У Маши раскраснелись щеки, но не от отчаяния, а от ярости на злую судьбу. Она была готова к борьбе. Она не собиралась ни на минуту не оставлять Аркадия один на один с этим злом. А вид родных с детства мест придал ей ещё больше сил и уверенности в себе.

Когда они подъехали к поселку, было около полудня. Снегопад уже прекратился, но снег успел покрыть ветви деревьев, стоящих вдоль дороги. Лес вокруг казался сказочным - ветви, покрытые тяжелым снегом, слабые лучики солнца сквозь мрачные облака, кругом какое-то свечение и мерцание, отблески и блики. Бледность, затухание природы, безлюдье, тишина - во всем этом было некое болезненное очарование... Как прекрасно все вокруг, и как в то же время грустно, что жизнь человеческая - это лишь крохотный миг счастья и боли в этом мироздании, в этой бесконечной вселенной.

- Я люблю тебя, Машенька, - прошептал вдруг Аркадий. - Как я тебя люблю, дорогая моя. Как прекрасно, что мы встретились с тобой...

- Ты чего это вдруг? - тихо переспросила Маша, ласково глядя на него. - Ты что?

- Так...

Аркадий поглядел в боковое зеркало машины. Сзади них, не приближаясь и не отставая, шел бежевый "Жигуленок". Двое людей находилось на передних сидениях машины. Аркадий сам не понял, откуда взялось это чувство тревоги, охватившее его. Он ещё раз взглянул на Машу. Ей не понравился его тревожный взгляд.

- Ты что, Аркадий? - спросила Маша.

- Ничего, ничего, скоро приедем...

А вот и мост через реку. Ноябрьский лес, пустота, угасание, тишина. Машина плавно идет по направлению к мосту. Скользкая дорога. Лед присыпан снежком. Аркадий ещё раз поглядел в зеркало - "Жигуленок" набирал скорость, шел на обгон. Прямо перед мостом. Аркадию вдруг показалось, что в машине те самые люди, которые были тогда около их подъезда с Колей-незнакомцем, то есть, те люди, которые преследовали Катю на этих самых бежевых "Жигулях". Но почему вдруг именно те? Да вряд ли, он же не помнит их лиц, он толком и лиц их не видел, тем более, что и сейчас лиц не видно.

Аркадий в последнее время стал чувствовать, что у него ухудшается зрение, то ли от переживаний, то ли просто от возраста. Но все же такое ощущение, что это

о н и. Он постоянно глядит то в боковое зеркало, то в зеркало заднего вида. Их машина набирает скорость. Нет, скорее надо проехать роковой мост. Проехать его раньше них. Они приближаются. А дорога скользкая. Надо тормозить, а он все сильнее нажимает на педаль акселератора, хочется скорее, скорее, домой...

Но вот... Уже мост... Узкая скользкая дорога... И "Жигуленок" догоняет их и подрезает их "Волгу"... Вот они рядом, слева... На правом переднем сидении человек... Аркадий повернул голову и разглядел его лицо. Он в темных очках. Но вот он их снимает, он широко улыбается Аркадию... Как ужасна его улыбка... И Аркадий узнал его! Это... это же... Господи! Быть того не может! Господи! Он сильнее нажал на педаль акселератора.

- Не гони так, Аркадий, осторожней, смотри, что они делают! - Это были последние слова Маши.

- Маша, Маша, ты что, не видишь, кто это?! Смотри!!! - крикнул ей Аркадий, отрывая правую руку от руля и указывая пальцем на сидевшего в машине и глядевшего на них с омерзительной улыбкой. Маша не понимала, что так испугало Аркадия, она лишь видела, что "Жигуленок" подрезает их машину, что Аркадий уже не может справиться с управлением. Машина не слушалась его, он яростно крутил баранку, резко тормозить было нельзя, машину бы закрутило на льду. Аркадий пытался обогнать "Жигули" и прорваться-таки через роковой мост, но... машина пробила парапет в том самом месте, где девятнадцать лет назад была дыра и полетела вниз с моста сгустком металла и живых ещё тел, предсмертного ужаса, крика и отчаяния...

А бежевый "Жигуленок", даже не дотронувшись до "Волги", поехал дальше.

- Все! Готов! - произнес водитель, встряхнув седыми кудрями.

- И все же жаль, что Маша поехала с ним, - ответил второй, плотный, лысоватый, в темно-синей спортивной куртке. - Надо было это предполагать...

КНИГА ВТОРАЯ

П Р И З Р А К И

1.

На окраине подмосковного поселка стоял маленький покривившийся домишка с осевшим фундаментом и облезшей краской. Когда-то давно домишка этот был выкрашен в голубой, почти васильковый цвет и стоял веселенький и новенький, радуя глаз прохожим. Теперь же, по прошествии многих лет, трудно было вообще понять, какого же он был цвета. Крыша прохудилась, ступеньки на крыльце почти совершенно сгнили, и хозяину, видимо, приходилось тратить немало усилий, чтобы попасть к себе домой, карабкаясь по осклизлым ступеням, рискуя сломать себе ногу, хватаясь за столь же гнилые перила. Вокруг дома росли огромные люпинусы и ещё более огромные белые зонтики, своими масштабами производившие впечатление растительности в радиоактивной зоне. Но никакой радиации вокруг не было - это было блаженное Подмосковье, рядом находились ведомственные элитные благополучные поселки, совсем близко шумела вступившая в свободный рынок Москва, вокруг кипела и бурлила жизнь. И только тут, в этом маленьком покривившемся домишке жизнь словно замерла. Однако, и это было не совсем так. Вечером каждый проходящий мог увидеть, как в облезлом домике зажигается лампочка Ильича, а днем при желании лицезреть, как из облезлой собачьей конуры высовывается унылая морда так же облезлой огромной собаки. Собака эта почти все время спала, а, просыпаясь, начинала яростно лаять на прохожих и рваться с цепи. Облаяв нескольких прохожих, собака успокаивалась и опять надолго засыпала. Но если кому-нибудь пришло бы в голову зайти в халупу, то ему бы не поздоровилось собака была посажена так, что вполне могла бы достать своими зубами и когтями незваного гостя. Правда, никому не приходило в голову наведаться с худой или с доброй целью в это убогое жилище. И поэтому собаке только и оставалось, как спать целый день и развлекать себя тем, что облаивать редких прохожих...

Домишка этот производил унылое впечатление даже в хорошую ясную погоду, контрастируя с веселенькими домиками из бруса и кирпича, выраставшими как грибы на участках удачливых сограждан, поимевших шальные деньги в эпоху всеобщего разворовывания разваливающейся страны. Но какое же ужасное впечатление производил он осенью, когда и добротные коттеджики не шибко-то благополучно выглядят среди унылой российской действительности, так располагающей к вселенской хандре. А этот же... просто сердце замирало от грусти и тревоги, когда некто останавливался поглядеть на это чудо природы, в котором, как ни странно, происходила какая-то непонятная никому жизнь.

Если бы кто-нибудь рискнул прорваться через персональную цепь злобной несчастной собаки, скулившей сквозь сон во дворе от голода и холода, и пролезть по гнилым ступенькам в закопченную дверь, он бы попал сначала на так называемую терраску, которая со временем стала грязным складом для хранения пустой посуды, вонючих тряпок и прочей дряни, которая по расхожему мнению должна была когда-нибудь "пригодиться", а также некоторого запаса репчатого лука, морквы и картохи. Жрать-то владелец апартаментов тоже должен был что-нибудь. Вдыхая миазмы "терраски", незваный гость прошел бы и в само бунгало, и если бы не свалился в обморок от затхлого, въевшегося в стены, запаха перегара, то, протянув руку к выключателю, зажег бы одинокую "лампочку Ильича, свисавшую как сопля, почти до самой середины комнаты. И под свет этой лампочки увидел бы безрадостную картину хаоса и запустения. Кислый запах несвежего белья смешивался с запахом сигарет "Прима" и вонючей водки, находившейся на дне заветной бутылки, стоявшей на неком подобии стола. На маленькой тумбочке, однако, стоял телевизор "Рекорд", чудо техники шестидесятых годов, времени "оттепели" и всеобщего возбуждения. И если бы вошедший повернул ручку включателя, то телевизор бы к его вящему удивлению, заработал бы и поведал о чудесах рыночной экономики, якобы внедряемой в нашу застойную жизнь. Так переплеталась связь времен в этом убогом жилище.

На грязных простынях под протухшим плюшевым одеялом спал человек, накрывшись одеялом с головой. Он проснулся и высунул из-под одеяла свою маленькую голову с редкими волосенками. Вошедший бы обнаружил на этой голове следы побоев. Под глазом красовался огромный лиловый фингал, на лбу была шишка тоже немалых размеров, а самым ужасным было то, что был выбит передний зуб. Это причиняло хозяину дома немалое неудовольствие - он не мог ни поесть, ни даже попить толком. Первое, что сделал хозяин, поднявшись на ноги, так это налил в грязный стакан остатки водки и залпом выпил, тут же закусил закуриванием бычка "Примы", лежащего в пепельнице, сделанной из пустой консервной банки. Все это делалось для того, чтобы не быть трезвым ни на секунду, ни на одно мгновение не понимать, что вокруг происходит, потому что, если бы он понял, то сначала заорал по-звериному, надрывая прокуренную глотку, а потом схватил бы со стола нож и перерезал бы себе вены, тем и закончив свою многотрудную жизнь. А водка и бычок давали простор его фантазиям, составляя его духовную жизнь.

Выйдя по нужде на двор, хозяин с унынием констатировал факт, что дров на зиму он не заготовил, что было непростительно для коренного сельского жителя. Притупил бдительность теплый октябрь, а дров хватит максимум на месяц. Господи, как он перезимует... Разве только помогут, разве только о н и помогут. Да, они уже помогли... Три дня назад помогли сократить жизненный путь... Как его били... Он был уверен, что ему выбили глаз. Но глаз сохранился, а вот переднего зуба действительно не было. И ужасно болела голова от нескольких крепких ударов о стену.

Господи, как же у него хватает сил жить?! У него же нет никого на всем белом свете, а имущество - один только этот домишка... А как хорошо было раньше, когда были живы родители, да и при одной матери тоже сладко жилось... Домик был чистенький, аккуратненький, свежевыкрашенный, крыша не протекала, ступеньки были новенькие, скрипучие, в доме прибрано, всегда было, чего поесть. Все было хорошо до того, как он поступил на работу бухгалтером в сельпо. Черт его дернул кончить эти бухгалтерские курсы! Был чернорабочим, и ладно, и оставался бы им, целее был бы. А тут года не прошло, как стал работать бухгалтером, как навесили на него хищение пяти тысяч рублей и влепили пять лет. За что? Он же ни копейки не взял, все документы завмаг Мырдин подделал, он и судей подкупил, никаких сомнений в этом нет. Мырдин, кстати, тоже неподалеку живет. Домик у него тоже с виду неказистый, а войдешь внутрь - евроремонт, ковры, гарнитуры... А сейчас, в эпоху рыночных отношений, и вовсе новый дом задумал возводить, теперь-то чего таиться? Фундамент уже готов, а на нем уже кирпичики возводятся бригадой строителей, тук-тук, один к одному, вот будет особнячок-то. Откупился ото всего, гад, он-то не пяти лет, а пяти расстрелов заслужил, падло, и ни за что не ответил. Сидел-то он, горемыка, без нескольких месяцев пять лет... Вот она справедливость, социалистическая законность гребаная... А когда вернулся домой, матери уже в живых не было, из зоны даже на похороны матери не отпустили.

Никогда он не забудет, как кричала мать, когда его уводили из зала суда, огласив приговор: "Коленька! Коленька! Я тебя уже никогда не увижу!" И точно, никогда не увидела, заболела она сильно после суда, встать не могла, а как встала, его уже и отправили в холодные края. А съездить туда никаких средств у старушки. Разумеется, не было никакой возможности. Обратилась она к завмагу Мырдину, чтобы тот дал ей денег на дорогу, так тот насупился и буркнул: "Не оправдал твой сынок моего доверия, я хотел ему добра, на работу взял, а получилось вот что..." Это потом ему уже соседка рассказала.

Когда Коля поздней унылой осенью восемьдесят девятого года вернулся домой, он первым делом пошел на сельское кладбище, находящееся километрах в трех от их дома. Стоял как раз такой же гнусный ноябрь, как и сейчас, три года спустя. Слякоть, мокрый снег, непролазная грязь... Холодный злой ветер дул прямо в лицо, словно плевал своими холодными комьями, залепляя Коле глаза. А Коля месил кирзовыми сапогами эту жуткую грязь, взбираясь на косогор, на котором располагалось это убогое кладбище.

... Маленький деревянный крестик возвышался над могилой доброй старушки Аграфены Петровны. Она прожила очень честную и бесхитростную жизнь, работала, вышла замуж за веселого гармониста Ваню, молодого фронтовика, кавалера медали "За отвагу". В начале пятидесятых похоронила одного за другим сына и дочку. А Коля, родившийся в пятьдесят восьмом, выжил, хоть и слабенький был очень. В начале шестидесятых переехали из Калужской области в Подмосковье, стали строить дом. Ваня устроился работать шофером, она - дояркой, жили в бараке и строились помаленьку. Но надо же было такому случиться, чтобы Ваня, провоевавший целых полтора года, на войне не получил ни одной царапины, а тут вечером был зарезан на улице своим же собутыльником... Так и не успел пожить Ваня в своем новом доме, который был уже почти готов. Помогал достраивать его брат Вася, и помог-таки, а потом и сам помер, пил уж очень сильно.

Въехали в новый дом вдвоем с шестилетним Колей. Дело было в октябре шестьдесят четвертого, как раз Хрущева скинули.

Только тот, кто жил в вонючем бараке с его коридорной системой и злобными соседями, может оценить прелесть отдельного жилья. Домик был весь новенький, свеженький, все в нем блестело, пахло краской, чистотой. Три аккуратненькие комнатки, потом уже терраску пристроили с божьей помощью, садик, огородик, аккуратненькая собачья будочка... И время веселое - время надежд и перемен...

Надежды оказались призрачными. Веселый октябрь шестьдесят четвертого стал мрачным ноябрем восемьдесят девятого, когда на прилавках магазинов были только сами металлические прилавки, а в воздухе пахло какой-то очередной революцией и новым разгулом безобразия и зверства. Не было на свете доброй старушки Аграфены Петровны, не увидела она своего Коленьку, никогда не стала бабушкой, а какой бы чудесной бабушкой она могла стать какая она была чистюля, какая заботница, как чудесно готовила, а уж как маленьких любила - этого не передать! Как она холила и нежила своего Коленьку, как купала его, целуя во все места, как радовалась его первым успехам и достижениям - первому шагу, первому слову, первой пятерке в школе. И вот этот самый Коленька здесь - на её могиле, один-одинешенек... И вот этот самый Коленька здесь - в заброшенном протухшем доме, с выбитыми зубами, с подбитым глазом. Это же тот самый дом, где им с матерью было так хорошо, это же то самое тело, которое так лелеяла мать, это же тот самый глаз, в который она целовала его, тот самый коренной зуб, появлению которого она так радовалась. И об эту самую родную стену бил его лбом этот гад, этот фашист, от которого ему никуда не деться который опутал его словно паук, который строит какие-то жуткие планы и почему-то в его поганых планах должен участвовать он, Коля, который за всю жизнь и мухи-то не обидел. Да, он помог ему тогда, в зоне, защитил от блатных, но теперь-то что? Да, он благодарен ему, но ведь и Коля ему немало хорошего сделал. Пожалуй, гораздо больше, чем тот. Но тот не оценивает сделанного Колей, а свое увеличивает во сто крат.

У Коли в его беспросветной горькой жизни были лишь два светлых воспоминания - это мать и Маша. Эта девочка с каштановыми волосами была словно из сказки, из другого волшебного мира. Ей было лет десять, когда Коля впервые увидел её. Это были люди совсем из другого круга. Они жили в ведомственном поселке, у них была большая двухэтажная дача, "Волга" ГАЗ 21, красивая одежда, прислуга. Но Маша не была девочкой ни спесивой, ни заносчивой, она любила играть с мальчишками, которых вилось около неё видимо-невидимо. Однажды, какие-то подростки хотели отнять у неё велосипед "Ласточка". Она тянула его к себе и плакала, но велосипед не отпускала, а здоровенный верзила в тюбетейке на наголо остриженной голове тянул велосипед к себе и отвратительно бранился. Тут Коля подбежал к верзиле сзади и сильно толкнул его, и пока тот поднимался с земли, чтобы стереть мелюзгу в порошок, Маша успела вскочить на велосипед и уехать, а Коля мужественно остался и стал драться с верзилой. Досталось обоим, Коля не уступил, хоть и был на голову ниже своего соперника.

Обидно было то, что Маша, в общем-то не очень и оценила поступок Коли. Нет, она при встрече поблагодарила его, сказав: "Ты смелый. Как тебя зовут:", но, получив ответ, почти сразу же забыла его имя и при следующей встрече произнесла то же самое. И не стало между ними тех отношений, о которых он мечтал. Он так хотел по-настоящему дружить с ней, он бы для неё сделал все, что она захочет, он бы жизнь за неё отдал. А для неё он был лишь одним из ребятишек, причем, далеко не самым интересным. Коля был хил и невзрачен, и рассказать толком ничего не умел. Ему, вроде бы, и не о чем было говорить с Машей, а точнее, ей с ним не о чем. Вскоре после инцидента с велосипедом семья Полевицких уехала отдыхать на юг, чтобы приехать на дачу уже следующим летом. Когда серая "Волга" исчезла за поворотом, Коля испытал чувство такой глубокой тоски, что чуть не зарыдал. И в то же время в тоске этой было что-то светлое, доброе. Потом, уже с высоты прожитых лет, он понимал, что эта его безответная детская любовь, его страдания и переживания были самыми счастливыми минутами в его жизни.

Когда на следующий год в июне Полевицкие приехали на дачу, и Маша вышла на улицу поиграть, она не узнала Колю. Она приветливо поздоровалась со всеми, но одинаково, не выделяя его среди других. Она словно бы забыла, что именно он, Коля, не дал хулиганам отнять у неё велосипед. Потом при случае, правда, он аккуратно напомнил ей об этом, на что она повторила прошлогоднее: "Ты смелый. Как тебя зовут? Ах, да, да, Коля, я помню..." И ему было обидно до слез. Она же его в упор не видела.

Так и проходила его любовь - игры с Машей и другими ребятами летом и переживания и тоска остальные девять месяцев в году. Шло время. Маша взрослела несравненно быстрее Коли. Она и так была старше на два года, и вообще... Он оставался ещё пацан пацаном, несуразным, угловатым, а Маша практически стала взрослой девушкой, красивой до умопомрачения. Около неё всегда вились молодые люди, поклонники, одна она не оставалась практически никогда. Колю теперь она и вообще не замечала, его просто видно не было, до того он невзрачен и неинтересен, он и сам это распрекрасно понимал...

Однажды, в конце лета он видел, как Маша шла домой одна, печальная, грустная отчего-то. И ему так захотелось побежать за ней, встать перед ней на колени и признаться ей в любви, рассказать ей, как он её безумно любит, что он сделает все, что угодно по её приказанию, что он без раздумий отдаст за неё жизнь. Он почти уже готов был сделать это, у него больше не было сил молчать, но тут Маша подошла к своей калитке, а из дачи вышла мать и начала ругать дочь за опоздание к ужину. Объяснение не состоялось. Коля стоял на холодном ветру и смотрел вслед этой сказочной принцессе с каштановыми волосами и в джинсах, удаляющейся от него рядом с размахивающей руками и что-то постоянно говорившей матерью...

... А потом Маша вышла замуж за Аркадия Корнилова, и они с мужем надолго уехали за границу. А потом и Коля уехал из родных мест, только в противоположную сторону, они - к свету и солнцу, он - в мрак и туман, они наслаждаться жизнью, а он - каждый день проклинать себя за то, что появился на этот свет.

... И вот сейчас стоит он на холодном ноябрьском ветру, голодный, полупьяный, немытый, с фингалом под глазом и выбитым передним зубом, рядом скулит собака, а вокруг никого, только где-то вдалеке, на другом краю поселка рабочие продолжают трудиться над новым домом бывшего завмага, а ныне предпринимателя Мырдина...

Хотел было Коля зайти в дом и подумать, как бы ему сообразить ещё на бутылочку беленькой, чтобы совсем не свихнуться от боли и унижения, как вдруг он услышал где-то вдалеке шум мотора. Да, это ехали они, звук их двигателя он узнавал издалека. Как же они ему опротивели! Но и без них он жить не мог, просто не на что было. Коля вошел в дом, решил хоть немного прибраться в комнате, а то просто стыдно было за самого себя перед самим собой. Убрал протухшую постель, выкинул остатки холостяцкого обеда со стола в помойное ведро, в котором уже яростно шуршала мышь, открыл форточку, чтобы хоть как-то проветрить комнату. Сейчас

о н и войдут... Как же они ему опротивели, особенно тот, наглый, уверенный в себе...

Он не ошибся. Зашумела под окном машина, яростно залаяла собака, звеня опостылевшей цепью, и раздался уверенный баритон: "Кыш, Шарик, кыш, свои! Не узнаешь, что ли?! А ну, пшел вон! Кыш, зараза!"

... Открылась дверь, и в комнату вошли двое. Один в сером длинном модном плаще с непокрытой головой с седыми кудрями, другой - в синей спортивной куртке и темных очках. Это именно их он так ненавидел и так боялся, именно тот, в темных очках так сильно бил его три дня назад. Звали их Хряк и Ворон. Хряку было под пятьдесят, и о его жизни Коля знал мало, знал только, что он хорошо водит машину, и что в зоне его имя пользовалось уважением. Хряк был спокоен и малоразговорчив. Второму же, Ворону, было сорок шесть лет, в миру он именовался Петром Андреевичем Бородиным, о его биографии ходили легенды, но мало кто знал о нем что-либо конкретное.

- Николашка, падло, собирайся быстрее! - Ворон был взволнован, как никогда. Его вообще почти невозможно было чем-то взволновать, встревожить. А тут, видимо, произошло нечто серьезное, потому что волнение можно было легко прочитать на его бывалой физиономии.

- Куда теперь? - с вежливой ненавистью в голосе спросил Коля.

- Туда, родненький, все туда же, к мосту, к тому мосту. Авария там, менты, нам с Хряком нельзя, а мы обязательно должны знать, что же произошло. Иди, родненький, а вернешься, тебя будут ждать и водочка, и закусочка, и все, что угодно, только иди скорее...

- Ах, вот оно как..., - осмелел Коля, чувствуя, что Ворону что-то очень нужно от него. - Я уже знаю твою водочку и закусочку. Ты, гад, чуть глаз мне не выбил, и есть я не могу через твою ласку. А теперь опять что-то от меня понадобилось, и родненьким я, значит, стал...

- Ты, Колька, сам виноват, - произнес Ворон, весело глядя Коле в глаза сквозь затемненные очки. - Ты сам прекрасно понимаешь, ч т о ты хотел сделать. Мне же хана, все планы насмарку, если бы ты ей все рассказал, дурило. Так что, ты уж извини, было за что, законы знаешь, не новичок. Я все, конечно, понимаю - первая любовь, чувство, шуры-муры, и вкус у тебя, Николаша, отдаю должное, прекрасный, вполне тут с тобой солидарен, но дело-то в том, что каждая тварь на земле за свою родную единственную жизнь цепляется, так же как и я. И мне через твою любовь и переживания были бы, мягко говоря, большие неприятности. Она женщина серьезная, мигом бы сообщила, кому следует, а она знала, кому следует. И что мне оставалось делать, прикинь, братан?

- Ворон..., - вставил свое слово молчаливый Хряк. - Время...

- Да, да, Коленька, время.... Ты извини, но иди. Иди, иди и иди. А чтобы ты меня за фуцмана не держал, возьми-ка, братан, пару сотенок и купи себе на них то, что душа требует. Только потом, когда дело сделаешь. А придешь, ещё дам...

Пара сотен сразу произвела переворот в больном мозгу Коли, и он мигом согласился сделать то, что нужно.

- Там, понимаешь, на мосту авария, - объяснял Ворон. - Машина в воду упала, занесло на гололеде... Ты сходи, узнай, чем все закончилось. Что с теми, кто там был в машине...

- Какая машина?! - побледнел Коля, если он мог побледнеть ещё больше.

- Ну какая-какая? - замялся вдруг Ворон. - Да никакая. Обычная. Легковая. ГАЗ - 24. "Волга". - На лице его появилась глумливая улыбочка и тут же исчезла. Брови нахмурились под темными очками. - Да, да, их "Волга", Корниловых...

- А Маша?! Была там Маша?! - вытаращил глаза Коля.

- Я не знаю, была там твоя Маша или нет - нагло солгал Ворон. - Не знаю!!! Он вел, Аркадий. А я не видел, был там кто-то рядом или нет, сам знаешь, что у меня с правым глазом. По-моему, там никого не было. Вот ты пойди и посмотри. А потом нам расскажешь. Иди, иди, а то все пропустишь. Да мы тебя до поворота подвезем, чтобы ускорить процесс. Пошли, Димочка, поможем Николаше добраться.

- В-вы, - лепетал дрожащими губами Коля. - Это все вы... Ваших рук дело... Вот зачем вам было все это...

Ворон снял темные очки и пристально поглядел на Колю. Взглянув в это страшное лицо с невидящим белым правым глазом, Коля вздрогнул и поплелся к двери. Хряк и Ворон вышли вслед за ним. Сели в машину. Однако, не получилось даже тронуться с места. Машина безобразно буксовала на жидкой грязи под снегом. Опытный водитель Хряк никак не мог ничего выжать из своего маломощного "Жигуленка".

- Какого же рожна ты так поставил машину, Димочка?! - возмущался Ворон. - Если бы развернул, мы бы под откос толкали вперед. Не лето же, вековая грязь... Ну, давай, давай... Ты же у нас ас... Так сейчас все четко сделал, ювелирная работа, - шепнул он Хряку так, чтобы Коля не слышал. Но тот и не слушал, он был потрясен услышанным о произошедшей аварии.

Ворон и Коля стали толкать машину назад, но ничего не получалось, колеса прокручивались и машина продолжала буксовать.

- Я не могу в такой собачьей грязи, и потом, Коля уж больно хил..., оправдывался Хряк.

- Ну ладно, - отчаялся Ворон. - Давай тогда, Коленька, сам галопчиком, сам, а то вообще ничего не увидишь и не узнаешь... Беги, родной, беги, узнай все до подробностей. Ты же у нас всегда на этом мосту, как на боевом посту, всегда первый..., - решил жутковато пошутить Ворон.

- Сам дьявол тогда принес меня к этому мосту, - буркнул смертельно бледный Коля, ужасаясь его шуточке.

- Это как сказать дорогой, - злобно улыбнулся Ворон. - Пути господни неисповедимы. Кто тебя, падло, в зоне выручил, забыл? Ты век Бога за меня молить должен, сопля паршивая! Опетушили бы тебя там, родненький мой, за милую душу.

Познакомились Ворон с Колей при несколько необычных обстоятельствах уже давно. А потом именно Ворон свел Колю с завмагом Мырдиным, и именно благодаря этому замечательному знакомству он, Коля, и оказался в зоне, где к тому времени уже отдыхал от трудов праведных Петр Андреевич Бородин по кличке Ворон, совершивший уже несколько разбойных нападений, а сколько именно и каких именно, не знал никто. Ворон умел окружить себя ореолом таинственности, и Коля умел хранить тайну. До поры, до времени...

- Ну ладно, ладно, потом разберемся, беги! - увещевал его Ворон. Впрочем, и без его слов Коля уже изо всех сил несся к мосту. Ведь в машине могла быть Маша, его ненаглядная заветная Маша... "Господи, господи, только бы её там не было, только бы Аркадий был там один или с кем-нибудь другим", - словно заклинание бормотал Коля, меся своими кирзовыми сапогами непролазную грязь под свежевыпавшим снегом. - "Господи, только бы её там не было..."

Когда Коля прибежал к роковому мосту, он увидел толпу народа, собравшуюся вокруг. И УАЗик "Скорой помощи". Он ещё бежал под горку, как в УАЗик погрузили носилки, и машина уехала. А Коля все видел, и бежал, затем споткнулся на льду и полетел носом вниз. Он чувствовал, что сердце его готово выпрыгнуть из груди, он стонал вслух от отчаяния, охватывавшего его, но подбежал только тогда, как "Скорая" скрылась за поворотом.

- Что? Что там? - бормотал Коля, обращаясь к собравшейся на мосту толпе.

- Эге, Коляка, - узнал его местный алкаш Рагозин, весь проспиртовавшийся, высохший как стручок. - Ты что тут носишься? Недопил, братишка?

- Рагозин! Что случилось? Чего там...? - бормотал, словно во сне Коля.

- А чо? - улыбался щербатым ртом Рагозин. Радостно было на душе у него, впрочем, как и всем остальным, что не он перевернулся в "Волге" и не он рухнул с моста в реку, потому что не было у него ни "Волги", ни даже трехколесного велосипеда. Но он-то, Рагозин, жив и здоров и сейчас пойдет на станцию шарахнуть жигулевского пивка, которого теперь благодаря новому правительству видимо-невидимо во всех ларьках, а там, глядишь, господь и чего покрепче пошлет...

- Так что там? Говори!!! - задыхался Коля.

- Что там? Гололед под снегом, вот и все... Скорость надо было скинуть перед мостом, греб твою мать, а он, понимаешь...

- В машине, в машине кто был?! Говори, Рагозин!!!

- Как кто? Мария Ростиславовна с мужем, профессорская дочка... Чего тебе до них, Николаха, их дело барское, крутое. Жаль, конечно, красивая женщина бы...

- Маша жива?!!! - закричал Коля как резаный, и все обернулись на него. - Маша жива?!!! Ведь жива?!!!

- Ты, парень, дурак совсем, что ли? - поразился его поведению Рагозин. - Ты грабанись в машине с такой вышины и выживи потом, ты что, голубь мира? В железном ящике с моста лететь, это тебе не яйца чесать, мудак ты захолустный...

- Молчи, падло! Молчи! - бросился на него Коля, хватая за грудки. - Я тебя сейчас...

- А я то что? Тебе-то что до них? - все удивлялся Рагозин.

Пожилая тетка с авоськой в руках вступилась за Колю.

- Ты, парень, не Аграфены ли Петровны покойной сын?

- Ну, тетка, я, а что? Что вы видели?

- Да ничего я не видела, сынок. Я же тетка Маруся, захаживала к покойной мамаше твоей. Мы все позже подошли, а этот, - нахмурилась она на лыбящегося по-идиотски Рагозина, - самый последний. Только что перед тобой. И ни хрена, сыночек, он не видел. Унесли обоих на носилках. Но, вроде бы, сыночек, оба живы. А уж там, как Господь даст, все в его руках.

Коля бросился к тетке Марусе и обнял её.

- Спасибо, тетя Маруся, на добром слове. А то... страшно очень, когда люди насмерть бьются, - пытался он оправдать свое странное поведение, испытывая огромное облегчение от слов старушки. - А я их немного знал, все мы тут друг друга знаем... Жалко их... Может быть, у них дети сиротами остались, а этот... измывается ещё над человеческим горем...

- У них осталась дочь. Ей семнадцать лет, - чеканно произнес высокий мужчина в кожаном пальто и шляпе.

- Несчастная девушка. У неё впереди целая жизнь, - так же чеканно произнесла его спутница, пожилая сухощавая дама в очках.

Не понял их странных слов обалдевший Коля, но некую правду в этих жутковатых словах он все-таки углядел. "Как говорят чудно", - подумал он. "Кто они такие? А ведь и верно, с Катей-то что будет, если..."

- Тетка Маруся, - спросил понемногу успокаивающийся Коля. - А куда их повезли? В больницу?

- Ну слава Богу, что не в крематорий, - решила пошутить и тетка Маруся. - В больницу, сынок, знамо дело, в больницу.

- А в какую?

- Да, наверное, в районную. Тут недалече. А куда ж еще?

Под мостом суетились милиционеры. Искореженная "Волга", как ни странно, не загорелась. Лишь мрачным куском металла белела она около черной мрачной холодной реки, так уж много повидавшей зла и сыгравшей столь роковую роль в судьбах героев этого повествования.

"Она живая, она выживет, она обязательно выживет", - повторял Коля, вытаскивая сигарету из мятой пачки "Примы".

- Ну, Коляка, пойдем примем, в здравие рабов божьих, - предложил Рагозин, как ни в чем не бывало. И Коля согласился, сил не было ехать куда-то, неизвестно на чем, не неизвестно какую больницу. Идти домой и смотреть в злобный глаз Ворона тоже не хотелось. В кармане лежали две сотни, душа горела, и он принял предложение Рагозина идти за спиртным на станцию. Коля долго держался, не пил недели две, выполняя задание Ворона, а теперь наступила фаза глубокого запоя. К тому же, спрятавшись словно страус за обнадеживающие слова тети Маруси, он боялся плохих сведений и не желал слышать ничего другого, кроме того, что пострадавшие живы...

... Лишь к вечеру, не соображая абсолютно ничего, вдребезги пьяный, весь в отвратительной грязи, притащился он на окраину поселка, где в его маленьком убогом домишке ждали его двое незваных гостей, ждали и бранились отчаянно.

- Ах ты, гнида, - кинулся к нему Ворон. - Ты куда пропал, тварь?!

- У-у-у, и-и-и, - только и сумел ответить Коля, в очередной раз падая, на сей раз уже на заплеванный пол собственного домика. - Ю-ю-ю, - добавил, однако, и вырубился теперь уже окончательно.

- Оставь, - буркнул Хряк, встряхнув красивыми седыми кудрями. - До утра из него слова не выдавишь. Завтра поговорим.

- Убил бы тварюгу, если бы нужен не был, - продолжал кипятиться Ворон. - А, ладно, твоя правда, пусть дрыхнет, хрен с ним. Я, в общем-то уверен, что обоим хана. С такой высоты! В машине! Да, отвоевался, видать, Аркадий Корнилыч, простой советский дипломат...

Хряк промолчал, закурил очередную сигарету. Не по душе была ему вся эта история, сути которой он так толком и не понимал.

- Жидок, однако, оказался, фраер заморский. Но как технично ты все сделал, это же люкс, тончайшая работа, бесконтактная борьба с роковым исходом...

- Появление твоей физиономии в окне машины тоже не последнюю роль сыграла, - проворчал Хряк. - И вообще, зря все это. Ничего мы от него так и не поимели... Жаль...Зачем все это?

- Ничего мне не жаль, - вздохнул Ворон, устало закрывая единственный зрячий глаз. - Мы с тобой, Димочка, не пропадем на этой земле и без корниловских денежек. А его мне совсем не жаль. Больно уж жирно жить хотел. Все ему от жизни, все блага и красавица Мария Ростиславовна впридачу. Ее вот жаль немного. Хороша была раньше, говорили мне, да и сейчас, наверное, была не хуже от такой сытой жизни.

- А ты сам-то не знал ее? - пристально поглядел на него Хряк. - Я кумекаю, ты из-за неё всю эту бузу и затеял, - равнодушным голосом добавил он.

- Я-то? - сверкнул единственным глазом Ворон. - Нет, я её не знал, её знавал мой покойный двоюродный брат... А вообще, мне на зоне говорили, что главное достоинство Хряка - не задавать лишних вопросов. Брехали, значит...

- Рисковал же я, - пожал плечами Хряк. - И, главное, не знаю, из-за чего весь базар. Мне твои шашни неинтересны, мне вот что интересно. - Он многозначительно потер двумя пальцами. - А что теперь?

- Резонно, - согласился Ворон. - Но ничего не потеряно.

- Как это не потеряно? - скептически хмыкнул Хряк. - Планы наши под откос полетели вместе с ними. Надо было предполагать, что Маша его одного не отпустит. Ты что говорил - возьмем её тепленькую. А теперь? Бери холодненькую и хорони за свой счет. Счета только нет, мотаемся, как побирушки, туфтой занимаемся, счеты давние сводим, брата какого-то, свата, деверя, кума... На хрена мне все это нужно? - Досада начинала разбирать его все больше и больше. И не только досада - начинала мучить совесть, зачем он ради этого волчьего закона поддержки, пошел на такое дело? Что они ему сделали?

- Не скажи, Димочка, не скажи..., - призадумался Ворон. - Машку, конечно, жаль, такая красотища, и под откос, переломанная, перекореженная, а теперь и мертвая... Но для планов оно, может быть, и к лучшему. Надо теперь их дочку единственную навестить, может, поможем чем, жалко её, круглая сирота. Навестим, навестим... А сейчас надо бы нам поехать в больницу навестить их, опасно, конечно, но надо. Должны же мы узнать наверняка, мертвые они или нет.

- Не гоношись, Петр, успеем, не сейчас же в темноту и слякоть переться?

- Но здесь-то, в этой помойке ночевать как-то не хочется, - скривился Ворон. - А в машине холодно.

- Поехали в гости к Мырдину, - с усмешкой предложил Хряк. - То-то он нам обрадуется.

- Рано. Его время ещё не пришло. Успеем еще. Надо же кое-что и на потом оставить. К Мырдину надо подбираться аккуратно, это тебе не Корнилов, этого на арапа не возьмешь, такой жучара вредоносный... Он же не знает, что я на воле, ему сюрприз надо вовремя преподнести, не раньше и не позже.

- Не знает? - недоверчиво покривился Хряк. - Ты вот этого Коленьку зря пожалел, барахло такое. Он ведь в лес смотрит, и терять ему нечего, весь в дерьме по уши, жизнью своей поганой не дорожит, а нас с тобой запросто заложит с потрохами. Все ведь Маше хотел рассказать, про все твои планы, сам признался. Ненавидит ведь он тебя, Петр. Ох, как ненавидит. Не знаю уж, что вас там с ним связывает в прошлом. Знаю только, что знает он гораздо больше меня. Я, впрочем, особенно и не расспрашивал, помогаю тебе из братства и ради интереса. А Коленька хоть хлипок и труслив, а иногда такие вещи выделывает, аж душа за него радуется.

- Да что ты, Димочка, мы с ним старые кореша, и мочить я его пока не стану, пригодится он ещё нам. Он ведь в этом поселке наши глаза и уши, без него никак. Пока никак... Да, мы с ним давно знакомы..., - прищурил он единственный глаз.

А знакомы были Петр Андреевич Бородин или Ворон с несчастным запойным Коленькой уже пару десятков лет. Как быстро пролетело время, а с другой стороны - как много всего сумели вместить в себя эти годы...

Ворон задумался, глядя куда-то в стену. Хряк глядел на него и думал, что по сути дела совершенно не знает этого человека, ни его настоящего имени, ни его прошлого, ни его планов. Хряк знал одно - имя Ворона в авторитете, а он обязан таким людям помогать. К тому же тот ему и интерес обещал. Его никто не должен был упрекнуть в трусости, поэтому он и согласился, и блестяще выполнил этот маневр с машинами, в результате которого, по всей вероятности, погибли двое людей, ещё молодых, полных сил, родителей единственной дочери, оставшейся сиротой в семнадцать лет. Вот это обстоятельство больше всего мучило Хряка - его сыну Павлику было чуть больше, а Павлик был для него и смыслом и целью жизни.

Хряку было не по себе оттого, что погибла женщина, о которой речи не шло. Планы Ворона, как он говорил, касались только его врага Аркадия Корнилова, но когда Хряк увидел в салоне "Волги" рядом с Аркадием ещё и Машу, он уже не мог пойти на попятную, это не позволяли ему законы воровской этики.

Ворон глядел в стену, Хряк глядел на Ворона, так они и просидели некоторое время.

Потом словно по внутренней договоренности, оба одновременно молча встали. Они слишком уважали себя, чтобы оставаться ночевать у Коленьки, который безобразно напился на вороновские пару сотен и дрыхнул на своей грязной постели, стоная и бурча себе под нос нечто невразумительное и омерзительное.

Хряк и Ворон вышли из дома, сопровождаемые злобные лаем оголодавшей собаки, вытолкали-таки свою машину из грязи и поехали домой к Хряку, благо, в общем-то, это было не далеко.

2.

"Внимание, розыск. Уголовным розыском Министерства Внутренних дел России разыскивается особо опасный преступник Бородин Петр Андреевич по кличке Ворон, 1945 года рождения, совершивший в августе этого года побег из мест заключения. Приметы: рост 180 сантиметров, волосы - русые, большие залысины, глаза - голубые, телосложение - крупное, может носить усы или парик. Постоянно носит затемненные очки из-за бельма на правом глазу. Речь правильная, грамотная, легко входит в контакт. Отлично владеет приемами восточных единоборств, холодным и огнестрельным оружием, профессионально водит машину. Представляет особую опасность при задержании. По некоторым данным находится в Москве или в Московской области. Всем, кто видел его или знает о месте его нахождения просим сообщить в дежурную часть любого отделения милиции России или в Уголовный розыск Министерства Внутренних дел."

Лейтенант ГАИ Юрий Орлов, дежуривший в ту ночь на Киевском шоссе, как и другие сотрудники милиции, был знаком с этим текстом и имел при себе фотографию Ворона. И кто, знает, остановил бы он бежевую "шестерку", мчавшуюся на огромной скорости в сторону кольцевой дороги, если бы знал, что Ворон находится именно в этой машине. Юрий Орлов вряд ли имел большое желание задерживать Ворона, ему неплохо жилось на свете и без подобных приключений, и не его, гаишника, дело было задерживать особо опасного рецидивиста. Тем более, он не стал бы этого делать, что три дня назад его жена Верочка родила ему сына Мишеньку, три пятьсот весу, пятьдесят сантиметров роста. На следующее утро надо было ехать забирать жену из роддома. Всего полгода назад Орловы получили хорошую квартиру в Солнцево, переехав туда из старой коммуналки. И вот теперь он должен был везти туда своего первенца. Юрию было уже под тридцать, он так долго ждал этого ребенка.

Он просто увидел мчавшийся на огромной скорости "Жигуленок", работы в тот день было мало, и решил остановить машину. Юрий вышел из своей машины, махнул жезлом. "Жигуленок" сбавил скорость и остановился.

- Лейтенант ГАИ Орлов, - представился Юрий водителю, мужчине средних лет с густой седой шевелюрой. - Ваши документы.

- Ой, извини, браток, - улыбнулся водитель. - Спешим очень, немного нарушили, превысили скорость. Вот документы, у нас все в порядке.

- Выйдите из машины, - попросил Орлов.

- Да ради Бога, - продолжал улыбаться водитель. Чем-то не нравилась Юрию Орлову эта улыбка, он вдруг почувствовал какое-то напряжение, некую нервозность в поведении водителя. Он взглянул на рядом сидящего пассажира, спящего на сидении, склонив голову набок. Пассажир даже не шевелился, лишь мирно посапывал.

- Поддал малость, - виноватым голосом сказал водитель, указывая на товарища. - Со свадьбы едем, сам понимаешь. Но я ни грамма, я за рулем ни-ни...

Орлов проверил документы, они были в порядке, и только хотел было потребовать штраф за превышение скорости, как вдруг неожиданная мысль осенила его. Ведь сидящий рядом с водителем и мирно посапывающий мужчина был очень похож на Петра Андреевича Бородина с фотографии.

- Отпусти, дружище, товарищ лейтенант, - просил водитель. - Права только не отбирай. Держи вот, по-братски. - Он протянул Орлову пятьсот рублей. - И мы поедем домой. Со свадьбы, понимаешь, едем...

Хотел было Юрий Орлов тихо-мирно взять пятьсот рублей и сунуть себе в карман, но вдруг совершенно неожиданно для самого себя сказал:

- Вы тоже выйдите из машины.

- Кто он? Да он пьян, товарищ лейтенант, - по-прежнему продолжая улыбаться водитель, и улыбка становилась все более напряженной и зловещей. - Пускай себе спит, брось, братан.

- Выйдите из машины, - громко и требовательно сказал Орлов.

- Вы мне? - сонным голосом проговорил пассажир. От него совершенно не пахло спиртным.

- Вам.

- Не надо, братан, брось, - голос водителя, стоявшего рядом с Орловым становился все более елейным и все более угрожающим. - Мы поедем, не надо... Да я мало дал, наверное, на вот вам еще, товарищ лейтенант, вот вам тысячу, нет - две, и мы поедем. Нас дома жены ждут, волнуются, и вас, наверное, тоже...

Вспомнил было лейтенант Орлов о своей жене, лежащей с маленьким Мишей в роддоме. Но что-то мешало ему завершить это дело так, как предлагал водитель "Жигуленка", какая-то упрямая сила двигала им чуть ли не против его воли. Он не хотел никому уступать, никаким елейно-угрожающим уговорам, он понимал, что именно в том, чтобы не упустить этих людей и заключается в данную минуту его офицерский и вообще мужской долг.

- Я вам повторяю, выйдите из машины, покажите ваши документы, - сказал ещё раз Юрий Орлов, и рука его медленно потянулась к кобуре.

- Не надо, товарищ лейтенант, - все ещё продолжал увещевать седой водитель.

- А почему это не надо?! - вдруг подал голос и пассажир, мгновенно уловив движение руки лейтенанта, и стал быстро вылезать из машины. - Он думает, что у нас что-то не в порядке. Так нет, я выйду и покажу документы... Все у нас в порядке, да вот и документы. - При этих словах он молниеносно выхватил из внутреннего кармана куртки пистолет и выстрелил Юрию в лицо. Все было кончено мигом.

- Обалдел?! - ахнул Хряк. - Да я бы с ним договорился.

- Нет. Не договорился бы. Он все понял, он меня узнал, ведь в розыске я. Нам бы крышка. Поехали отсюда. И больше нигде не останавливайся. А не можешь, я сам сяду за руль. Сейчас нам бы свернуть куда-нибудь, по трассе ехать нельзя, опасно. Надо исчезать, понял, дружище, напряги мозги, куда нам деться. И не бойся ничего, дело темное, ночное, никто ничего не видел...

- Ничего я не боюсь! - разозлился вдруг Хряк. - Только не надо было этого делать, поторопился ты.

- Через минуту он бы передал по рации, что обнаружил Бородина, и началась бы облава. Так что, все по уму, и все вовремя. Давай-ка, прихватим его волыну.

- Вольтанулся? На кой хрен нам она?

- Тут ты прав, оставим... Едем...

...Умчался бежевый "Жигуленок" в ночную тьму, и действительно, вскоре свернул куда-то и исчез во тьме, словно призрак, сеющий смерть. А лейтенант ГАИ Юрий Орлов остался лежать на Киевском шоссе с простреленной головой и окровавленным лицом, так никогда и не увидев своего первенца Мишеньку. И не придет он встречать из роддома свою Верочку с букетом цветов, который он уже сегодня успел заранее купить, и который стоял в большой красивой вазе на новеньком буфете в новенькой двухкомнатной квартире в Солнцево. Придут за Верочкой друзья Орлова, отвезут её с крохотным сынишкой домой, и только там, переминаясь с ноги на ногу и запинаясь, сообщат они о том, что лейтенант ГАИ Юрий Орлов погиб смертью храбрых от пули неизвестного бандита. И закричит при этих словах Верочка так, что никогда не забудут друзья Юрия этого душераздирающего крика, и до конца жизни будет им сниться по ночам этот крик отчаяния и безнадежности...

3.

Домик в Подмосковье неподалеку от Одинцова, который снимал уже третий год Дима Рыщинский по кличке Хряк, разительно отличался от подмосковного домика Коленьки, вызывающего тоску и уныние. Этот домишка, хоть и маленький, был крепок, свежевыкрашен суриком с олифой, перекрыт новенькой железной крышей. Все в нем было ладненько - и крылечко, и ставенки, и маленький палисадничек, в котором до холодов цвели хризантемы и флоксы. Около домика был железный аккуратненький гараж, в котором ещё недавно стояла бежевая "шестерка" Хряка. Теперь же машины больше не было. Хряк из-за известных обстоятельств вынужден был по жуткой дешевке сбыть машину с рук, да и то только потому что крупно повезло, и он вспомнил, что в одном поселочке по Киевскому шоссе недалеко от кольцевой, есть человек, в любое время скупающий мазаные машины. К нему-то они и свернули после инцидента. Так что теперь он остался безлошадным, и надо было покупать новую машину. А без машины он никак не мог. До появления на горизонте незваного гостя Ворона Хряк тихо и мирно работал бомбилой на своей "шестерке" в аэропорту Домодедово. Зарабатывал он хорошо, ему вполне хватало, он снимал этот аккуратный домик, а в перспективе хотел перевезти туда свою бывшую жену Ларису, с которой начинал вновь сходиться, и восемнадцатилетнего сына Павлика. Хряку было сорок девять лет, прошлое его было бурно и смачно. В его послужном списке были квартирные кражи, разбои, грабежи, долгие годы за решеткой. С годами он устал от этой жизни. Освободившись четыре года назад, он осел в Подмосковье, купил машину и стал заниматься частным извозом. Со временем стал в ряды домодедовских бомбил, и дело это ему очень даже пришлось по душе. Человек он был практичный и резонный, и без нужды рисковать не любил. Но самым большим риском было отказывать в помощи старым друзьям типа Ворона, такие как он умели "отблагодарить" за отказ. И когда его просили о содействии, он никогда не отказывал, спокойно делал то, о чем его просили. Порой, правда, на его машине творились крутейшие дела, а потом его веселые друзья исчезали кто куда, кто обратно к хозяину, кто на гастроли по Союзу, а кто и в лучший мир, а Димочка продолжал бомбить в аэропорту до следующего визита. Ему везло, и он как бы оставался "в законе" и для властей, и для блатных. Транспорт для гастролеров ох, как был нужен, особенно с таким классным водилой, как он, и ему как бы прощали его "честную" трудовую жизнь.

Дима обожал автомобиль, знал его до тонкостей, любил быструю езду. Но помощь друзьям считал делом святым, какое бы мнение он не имел о том, что его просят делать. Особенно не понравилось ему появление Ворона, человека неуемного и азартного, о существовании которого он уже успел забыть. Они, в принципе, были совершенно разными людьми. Ворон был преступником по призванию, по вдохновению, он бросил нормальную цивильную жизнь, о которой никто ничего не знал, ради того, чтобы броситься в этот заманчивый и страшный омут, мир шальных денег и постоянного риска - риска в любой день, в любую минуту быть убитым или на долгие годы сесть на нары. Хряк уже успел понять, что риск, постоянная игра с жизнью и смертью, изобретение жестоких кровавых авантюр значило для Ворона гораздо больше, чем сами деньги, якобы ради которых все это делалось.

Сам же Хряк был дитя войны, рано остался без родителей, беспризорничал, воровал - так жизнь его и пошла по этой дорожке. С детства вынужден был уметь постоять за себя, драться в кровь, прокормиться в любой, казалось бы, безвыходной ситуации. С детства был обучен не предавать друзей, помогать друзьям, о чем бы они не попросили, не задавать лишних вопросов и не отвечать на них.

А самому теперь хотелось уже тишины и покоя, хотелось семьи, и не просто семьи, а той самой, единственной. Он любил свою бывшую жену Ларису, с которой развелся пятнадцать лет назад. Они теперь общались все чаще и чаще, и в последнее время стали поговаривать о том, чтобы снова узаконить свои отношения. И тут появился Ворон. Появился как снег на голову и, разумеется, с новыми безумными идеями. Одна из них, правда, была довольно резонной - потрясти бывшего завмага Мырдина, с которым Ворона связывала давняя совместная деятельность. Ну эту идею Ворон решил отложить на потом, а сначала непонятно зачем ему понадобилось терроризировать семью Аркадия Корнилова, дипломата, недавно вернувшегося из Франции. Зачем ему это было нужно, Хряк так толком и не понял, ему была обещана весьма круглая сумма за содействие, и он согласился. Но аппетит Ворона разгорался, и он решил с помощью Хряка убить Корнилова. На это Хряк ответил категорическим отказом таких вещей он никогда не делал. И все же Ворон сумел уломать его. Во-первых, он обещал ему такую сумму, которая обеспечила бы его на долгие годы, а это было очень кстати для Хряка, желавшего восстановить семью, обеспечить своего Павлика, а во-вторых, и это главное, убедил Хряка, что Аркадий - отъявленный негодяй, в свое время убивший его двоюродного брата и не ответивший за это, и когда они гнили на нарах, наслаждавшийся сытой жизнью за рубежом с красавицей-женой. Убеждать Ворон умел, и Хряк поддался на его уговоры. Но вместе с Аркадием погибла его жена Маша - этого он уж совсем не хотел, и не решился отказаться в последний момент. Теперь дело было за Вороном - он должен был рассчитаться с Хряком за все его услуги. Но тут произошло нечто из ряда вон выходящее. То, что учинил Ворон на Киевском шоссе, это было вне понимания Хряка. Хотя в той ситуации Ворон поступил довольно логично, все произошедшее было очень скверно. Впутался Хряк с Вороном в неприятную историю - это он понимал очень хорошо. И делать теперь было нечего - только ждать обещанных денег.

Они отлеживались в уютном домике, пили пиво, топтались в палисаднике, куря одну сигарету за другой. На второй день этого заточения Ворону стало безумно тоскливо. Его душа жаждала приключений, и ему было адски скучно торчать здесь и пить опостылевшее пиво. Ворон вообще был совершенно равнодушен к алкоголю, да и к хорошей пище тоже. Хряку казалось, что Ворон может вообще не есть. Для поддержания тонуса ему всегда был необходим крепчайший чай, напоминающий чифир. Мог выпить и много хорошего кофе. И курил беспрестанно, поэтому Хряк стал гнать его курить на воздух.

- Надо бы поехать узнать про Корниловых, - заявил, наконец, Ворон.

- На... себе приключений искать? - еле сдерживая себя, злобно усмехнулся Хряк. - А то мало их было. - Он с содроганием вспомнил ночь на Киевском шоссе.

- Мы занимались им не просто так, - тихо ответил Ворон, не замечая его раздражения. - А потом вот что - ты извини, тоска мне тут, Дима. Как только ты живешь здесь один, в этой глуши? Дня не могу выдержать...

- Нормально живу, ничуть не хуже, чем у хозяина, - спокойно ответил Хряк. - Мне нравится. Тепло и уютно. Одиноко только. Да и то ничего старые вот кореша заходят, развлекают... - При этих словах глаза его злобно сузились. Ворон почувствовал намек и принял его, сделав, однако вид, что ничего не понял. С Хряком тоже надо было держать ухо востро. Ворон знал его жесткий характер, таившийся за внешним спокойствием.

- Ну а дела тебе клевого не хочется? - заводил его Ворон, дружелюбно улыбаясь. - Бабок крутых? Веселья? Красивых телок?

- Ничего не хочется. Бабок вполне хватало на хлеб, пока тачка была. А теперь жду от тебя обещанного за Корнилова. Твое слово - закон, я верю, что долго ждать не придется. А что до веселья, так навеселился я на всю оставшуюся жизнь, до сих пор по ночам со смеху уссываюсь, как вспоминаю это веселье. А блядей сифилисных и вовсе не желаю, не то, что даже даром, а даже если бы они мне платили. Семью хочу, Петя, мне полтинник скоро, на пенсию хочу, дом свой хочу, хозяйство, чтобы все было свое, чтобы в магазин только за пивом и куревом. Ты-то домашний, вижу я, а я с детства сирота, а семью свою разбазарил. Ну так насчет дома, вроде бы дело на мази - я тебе верю, Ворон. - При этих словах он многозначительно и внимательно поглядел в единственный глаз Ворона. Правый его глаз был покрыт мутной пленкой и различал только свет и тьму - это Хряк знал, а так трудно было сказать, видит им Ворон или нет.

- Конечно, конечно, бабки скоро будут. Вот именно для этого я и прошу тебя, Дим, сходил бы, звякнул в больницу или домой к Корниловым, должны же мы узнать, живы они или нет.

Хряк с удивлением глядел на Ворона, позавчера убившего милиционера и ходившего под верной вышкой, но при этом ни на минуту не забывавшего о своих планах, да ещё и изнывающего от тоски в здешнем спокойном уединении. Впрочем, Хряк видывал в зоне всяких чудных людей и поэтому долго не стал удивляться на своего гостя.

- Узнаем, раз надо. А чего, с одной стороны, узнавать-то? Я тебе как водитель говорю, не могли они живы остаться, с моста кувырнувшись. Это стопроцентная хана. Впрочем... Где только я буду телефон какой-то там районной больницы узнавать? Мне сейчас только ходить светиться...

- Ну, сходи на почту, позвони Корниловым на квартиру, выясни обстановку. Уверен, там уже все знают.

- Схожу, раз надо.

- Надо, надо... От этого же твоя доля зависит. А мои слова в голову не бери - каждый живет как хочет, тебе одно надо, мне другое. Но воздух-то всем нужен, - потер он два пальца. - Согласен?

- Базара нет, потому и иду.

Хряк надел короткую дубленку и новенькую ондатровую шапку и ушел звонить, а Ворон снова вышел покурить во двор. Задумался, пуская клубы дыма. Да, боевыми оказались последние дни... Он, как всегда, ни о чем не жалел, ничего не боялся, его давно удивляло то обстоятельство, что он вообще ещё жив после того, как десятки раз жизнь его висела на волоске. И он был готов в любую минуту умереть. Был готов, но вовсе этого не хотел, он дорожил каждым днем, каждым часом, он ещё не чувствовал усталости от жизни, он даже не ощущал ни малейших угрызений совести от того, что практически за один день отправил на тот свет трех человек, не чувствовал страха от того, что выстрелом на Киевском шоссе подписал себе смертный приговор. Он поступил, как должен был поступить в данной ситуации, вот и все единственная истина в постоянной борьбе за выживание. Остальное - пустой треп, занятие для слабаков.

Это было не первым убийством, которое он совершил. ( Корниловы пока не в счет, никто их мертвыми не видел, да это он и убийством не назвал. ) Было ещё два - нераскрытых и, что самое отрадное - никому, кроме него самого не известных. Только он один на всей Земле знал о них.

Дело происходило ещё в конце семидесятых. Они с подельником бомбили квартиру в Пятигорске. Дело было днем. Квартира была хорошая, богатая, они долго готовились, взяли немало наличных денег, золота, такое бывало не часто. И вдруг... вошел хозяин. Его не должно было быть, все было заранее разведано, просчитано... Но...

Хозяин, полный армянин средних лет в очках в золоченой оправе, только успел замереть на пороге своей квартиры с раскрытым ртом, видя двух мужчин, собирающихся идти к двери с портфелями в руках, как получил от одного из этих мужчин, а именно Ворона, смертельный удар ножом. Удар пришелся прямо в сердце, с вытаращенными глазами, так и не успев ничего сказать, хозяин рухнул на пол. Слегка побледневший Ворон вытащил нож из тела своей жертвы и, не взирая на фонтан крови, брызнувшей из тела, с остекленевшим взглядом проследовал к выходу. Подельник оказался хлипким, он дрожал и дергался от страха. Только что он истекал слюной от животной радости, глядя на пачки денег и швыряя их в портфель, а тут сник моментально. "Что ты? Что ты сделал, гад? Я, на мокруху? Да ты..." - "Молчи, сучонок, тундра позорная", - прошипел Ворон, кстати, сам от себя не ожидавший такого поступка. "Молчи... Порву..." И так поглядел на сопляка своим единственным глазом, что тот сразу осекся и тихо вышел с портфелем в дрожащей руке из квартиры. А Ворон прежде всего пожалел о том, что взял на дело такого хлюпика. Ему вовсе не было жаль убитого, досадно, разумеется, что он так не вовремя вошел, но, раз уж вошел, иначе поступить Ворон не мог. Ведь в портфелях десять с половиной тысяч рублей лежало, не считая золотишка и побрякушек. А ещё большую досаду вызывало то, что его подельник видел то, чего не надо было видеть, и слишком много о нем знает. Это не давало Ворону заснуть спокойно.

Они жили на окраине Пятигорска, снимая комнатушку у одного вечно пьяного ханыги. Он и лиц-то своих постояльцев не помнил, а документов и в глаза не видел. И придя после убийства домой, Ворон угостил его водкой, угостил на славу. Жадно пил и трясущийся от страха подельник. Потом оба заснули, каждый в своей крохотной комнатушке. Ворон тоже прикинулся спящим, потом присел на скрипучей кровати, подумал немного, а затем вытащил из портфеля тот самый нож, тихо подошел к товарищу, сбросил с него одеяло и резким движением всадил ему нож под сердце. Тот захрипел, изо рта пошла кровавая пена и, так и не проснувшись, отошел в лучший мир. А Ворон спокойно оделся, забрал все деньги и золото, сунул окровавленный нож в руку спящему ханыге, предварительно стерев свои отпечатки пальцев и укатил из Пятигорска. Что там было дальше, он никогда и не узнал. Да это ему вовсе и не было нужно. Такие вот накладочки были у Ворона на заре его воровской карьеры.

Но вот больше до этого случая на шоссе Ворону самому не доводилось проливать человеческую кровь. А то, что делалось под его непосредственным руководством, он за убийства не считал. Один случай, правда, озадачивал, но он старался об этом не думать, потому что если думал, но начинало что-то мучить, точить... Нет лучше не думать... А вообще, Ворон всегда старался избегать нелепых критических ситуаций, пытался делать все аккуратно и логично. Но все до поры, до времени... Жизнь шла своим чередом - тюрьма, побег, всероссийский розыск... Когда-то такое должно было случиться. И все же - слишком круто, глупо как-то. Убийство мента при исполнении. Это вышка. И Хряк все видел. Но Хряк мужик битый, не чета тому недоноску из Пятигорска. Хряка и в зоне знали, как мужика надежного, никого никогда не подводившего. На нем тоже много всего было. А теперь, однако, вроде как на пенсии. Растворился в Московской области ташкентский уроженец и живет себе тихо-мирно, бомбит на машине, сажает цветочки на чужой земле, жениться, вроде бы, снова собирается. Не станет он закладывать... Не станет, пока на свободе. А если его возьмут по подозрению в убийстве? Не заложит? Кто знает... Не дай Бог, кто-нибудь номер его машины заметил на трассе. Мигом заметут. По уму, надо бы его... Нет, нельзя... Подождем... Двум смертям не бывать... Да двум-то не бывать, но на расстрел идти не хочется, лучше как-то по другому уйти из жизни и желательно лет на двадцать пять попозже... Что делать, однако? Концы бы в воду, и сгинуть отсюда к ядреной матери... Теперь жизнь другая - есть куда сгинуть, были бы только бабки... Но как их сделать? Без помощников тоже нельзя, а таких надежных блатырей, профессионалов, как Хряк, мало, ох, как мало... Нет, будь что будет, подождем...

Неспокойно, муторно было на душе у Ворона, душа его жаждала больших дел. Тоскливо, мерзко было валяться здесь и смотреть на жизнь через экран телевизора. Демократия, рыночные отношения, свобода слова... Какая с нашим народом может быть демократия? Каждый в душе вор и подлец, и работать никто не умеет, хапать только. А уж те, кто до власти дорываются, такие капиталы в свою пользу приватизируют... Ворон чувствовал, что грядут большие перемены, что не только наступает, а уже наступило время совсем других людей - никаких не демократов и диссидентов, а именно таких, как он. А он никак не может толком сориентироваться в происходящем, в конце концов, он только третий месяц на свободе. Но знал он одно - нужны деньги, большие деньги, любой ценой. А пока атавизмы прежних времен давали себя знать гнался за романтикой, дешевыми приключениями, рисковал понапрасну. Был очень собой недоволен, но продолжал действовать по инерции.

Быт, домашний уют безумно раздражали его, он испытывал от всего этого ощущение смертной тоски. А если и мечтал о чем или о ком-то, так это о том, в чем сам себе не мог признаться...

Вдали, в конце маленькой улочки Ворон увидел мощную высокую фигуру Хряка в дубленке и шапке. Шел он медленно, степенно, покуривал. Ворон весь напрягся от нетерпения, даже сам от себя такого не ожидал. Ну, скажи, дорогой, слова: "Аркадий мертв, Маша жива..." Ну, скажи... Как бы это было славно, вся жизнь его пошла бы другим путем... Ну... Ну... Как медленно он идет...

- Все, - тихо произнес Хряк, скривив губы в горькой усмешке. Отмучались твои Корниловы. С божьей и... нашей помощью...

- Да? - только и сумел выдавить из себя Ворон, до последней секунды рассчитывавший на другой ответ. - Кто тебе сказал? - сдавленным голосом спросил он, помолчав несколько минут.

- Бабка ихняя, мать Маши. Она звонила в больницу, куда их отвезли. Маша умерла сразу на месте, а Аркадий буквально только что перед её звонком, в больнице. И вот ещё что, интересная новость - их дочь пропала.

- Как это "пропала"?! - не понял Ворон.

- А вот так. Нет её нигде. Бабка-то думала, что она с ними уехала. Но ее-то в машине не было.

- Не было, - подтвердил Ворон.

- Бабка меня спрашивала, не знаю ли я, где их дочь, Катя, вроде бы. Думала, я знакомый какой...

- Ну и дела..., - пожал плечами Ворон. И помолчав, добавил: - Надо её найти. Обязательно надо найти.

- Да? - грозно спросил Хряк. - А больше тебе ничего не надо? - Он начал злиться, видя, что с Вороном творится нечто странное. - А других проблем у тебя нет? Еще приключений хочется?

Ворон смолчал. Надолго задумался, глядя куда-то в одну точку.

- Пошли в дом. Холодно, - сказал Хряк. - Да шугнись, Петр. Ты же деловой. Что тебе до этой Машки и её дочери?

- Не знаю, - потупил единственный зрячий глаз Ворон. - Сам не знаю. Мне про эту женщину рассказывал мой двоюродный брат, я как раз в отпуск из Монголии приезжал. Такой был шустрый, баб у него было как у тебя волос на голове, но от этой он прибалдел. Только о ней и базарил... Один раз увидел её в кафе и... А потом он погиб, его убил Аркадий Корнилов, я тебе говорил. А теперь и я мельком на неё поглядел. Именно такая, как рассказывал мне брат...

Хряк искоса поглядывал на Ворона, у которого, как ни странно, начал развязываться язык. Хряк практически понятия не имел, какие таинственные корни в прошлом связывали Ворона с семьей Корниловых.

- Да..., - продолжал Ворон. - Жаль её, так жаль. Надо было предположить, что она поедет с Аркадием, надо было её как-то задержать в Москве... Аркадий за свои грехи поплатился, а она-то за что? Такая женщина... Знаешь, Дима, никогда я никому ничего не отдавал, а вот ей бы отдал все. И себя впридачу.

Трудно было удивить Хряка, но на сей раз он удивился не на шутку. Он долго, по-бычьи, исподлобья разглядывал Ворона, словно какую-то диковину, а потом они молча зашли в дом. Хряк выпил пива, поел колбасы и завалился спать. Пока он трапезничал, Ворон сидел молча, подперев голову руками и курил в комнате, что очень не нравилось Хряку. Он терпеть не мог, когда курят в доме и отравляют воздух. Но не стал на сей раз делать Ворону замечаний... Порой ему казалось, что у того поехала крыша. Спрашивается, кто отправил женщину, которой он бы, как он говорит, все отдал, под мост, на смерть? Не он ли сам с помощью Хряка? Ведь он же видел, что она в машине... Чудной чувак этот Ворон, стремно с ним иметь дело...

Поев, Хряк прилег на диван и крепко заснул, сотрясая комнату могучим храпом.

Когда через пару часов он проснулся, в доме никого не было...

4.

Как же порой мало мы знаем людей, с которыми живем под одной крышей! Как мало мы знаем самых близких нам людей! Аркадий и Маша считали, что осведомлены обо всех делах их Кати, что она обо всем, что с ней происходит, им рассказывает. На деле же у неё давно уже была своя собственная, никому не известная жизнь.

Кате шел семнадцатый год. Она училась в одиннадцатом классе. Это возраст мечтаний, возраст расцвета, возраст превращения девочки в девушку и женщину, самый таинственный возраст, когда человек за короткий период времени становится совершенно другим.

Катя умело притворялась перед родителями пай девочкой, и они наивно полагали, что она таковой и является. Не пьет, не курит, с мальчиками не гуляет, по тусовкам не ходит, прилежно занимается... Так оно и было, но до поры, до времени...

Когда она в этом году пошла в новую школу в одиннадцатый класс, она попала в новый коллектив, который весьма-таки отличался от тех, в которых она вращалась раньше. Встретили её дружелюбно, особенно, мужская часть класса. Катя была очень красивой девушкой, очень была похожа на Машу в молодости. Черные волосы, темнее, чем у матери, высокий рост, уже на полголовы выше Маши, длинные стройные ноги. Она прекрасно одевалась, потому что иначе не могла, большую часть своей жизни проведя за границей, причем, долгое время в Париже. К тому, же, разумеется, весь класс мгновенно узнал, что она дочь дипломата, и это тем более подстегивало жгучий интерес к ней.

- Ты видел, какая телка к нам в класс пришла? - задыхаясь от волнения сообщил Мишка Савелов самому сильному и красивому парню в классе Андрею Зоричу. Андрей хорошо пел, играл на гитаре, занимался карате, к тому же отличался приятной внешностью и острым языком. В него были влюблены почти все девочки их класса. Он же до поры до времени отдавал предпочтение Юле Воронцовой, красивой полной девушке с белокурыми волосами. Они сидела за одной партой, а что было между ними за пределами школы, никто не знал, могли только догадываться, строить предположения. А это одиннадцатиклассники любили, возраст такой.

- Кто такая? - равнодушно спросил прогулявший вчерашний день Зорич.

- Катя Корнилова. Месяц, как из Франции вернулись. Отец дипломат. Телка обалденная, сам посмотришь. Выше твоей Юльки, а ноги... Смотреть невозможно... Эх, заняться бы... Только она на меня и глядеть не станет, вздохнул с горечью Мишка, критически оценивая свой малый рост и конопатую физиономию.

Никакого энтузиазма при этом сообщении Зорич не испытал. Он не был сексуально озабочен. Он уже год жил с Юлей, и им вместе было очень хорошо. У Юли родители целый день были на работе, и после школы им можно было вполне спокойно уединиться в её двухкомнатной уютной квартире и делать там то, что хочется. Зорич чувствовал себя на этой Земле спокойно и уверенно.

- Красивая, говоришь? - переспросил он и зевнул. - Поглядим...

Зорич вошел в класс и уверенными шагами направился к последней парте у стены, где его ждала покорная Юля, влюбленными глазами смотревшая на него.

Проходя по классу, Зорич окинул взглядом присутствующих, пытаясь найти новое лицо. Большинство с восхищением глядело на статного, одетого в фирменный "Левис" Зорича. Лишь один взгляд был совершенно равнодушен. В среднем ряду рядом с невзрачной Петровой сидела темненькая девушка с очаровательными слегка раскосыми глазами и длинными черными ресницами. Она равнодушно смотрела куда-то поверх его головы. Зорича задел этот взгляд, так на него обычно не смотрели.

Он сел рядом с Юлей, положил ей на коленку свою крупную ладонь и, не слушая рассказ учительницы о романе Горького "Мать", стал рассматривать новую девушку.

На перемене Зорич подошел к Мишке и отозвал его в сторону.

- Миш, слушай, старик. Узнал бы у новенькой номер телефона.

- Что, клюнул? Я же говорил, высший класс...

- Так, на всякий пожарный... Может, соберемся у тебя. Давно уже не собирались...

- Я попробую, да думаю, она не даст. Гордая такая, подойти страшно.

Однако, Катя оказалась совсем не заносчивой, и очень простой в общении. Она немедленно дала Мишке свой номер телефона, который он тут же переписал Зоричу. А через несколько дней с его подачи Мишка Савелов устроил у себя дома сабантуй. Он позвонил Кате, ради которой все это, собственно говоря, и устраивалось и пригласил её на вечеринку. Та, как ни странно, немедленно согласилась. Прекрасно зная, что его Юля заболела гриппом, Андрей позвонил ей и пригласил её пойти с ним.

- Не можешь? - нарочито обиделся он. - А что же делать мне, неохота дома сидеть, родители пилят постоянно.

- Так сходи один, - сказала наивная Юля.

- Скучно без тебя, - вздохнул Андрей. - Ну я подумаю...

... Катя опоздала почти на час. И отчаявшийся Зорич уже собирался уходить с нелепой пьянки акселератов, как раздался звонок... Он сам открыл дверь, так как находился уже в прихожей.

... На пороге в великолепно сидящем на ней джинсовом костюмчике стояла Катя, высокая, с распущенными черными волосами, слегка накрашенная, пахнущая "Шанелью". Да, вот такой, или почти такой, наверное, видел свою Машу девятнадцать лет назад Аркадий Корнилов на студенческой вечеринке, на которой они познакомились.

- Простите, пожалуйста, - спокойно, без всякого жеманства, с приветливой улыбкой произнесла Катя. - Я опоздала. Еле уломала родителей, чтобы вообще отпустили. Они у меня такие строгие, особенно папа. И что-то в последнее время не в настроении. Мама помогла, уговорила его.

- Что вы, Катя, какие извинения от вас? - От радости Зорич едва не потерял лицо. - Это мы должны извинится перед вами, что начали без вас, за весь этот бардак, за этот паноптикум. Прошу вас, взгляните на паноптикум. Зоричу доставляло большое удовольствие произносить это слово. Он открыл дверь в гостиную. Сквозь дым коромыслом можно было лицезреть обнимающиеся парочки, уже буквально исчезающие на глазах, словно тени, по комнатам.

- А ну-ка, Мишель, доставай из закромов шампанское! - крикнул Зорич. Для нашей гостьи. Она нас всех называет на "вы". Это в английском языке нет местоимения "ты". А во французском, полагаю, есть, а Катя прибыла к нам из Парижа. Так вот мы выпьем твоего псевдошампанского именно на брудершафт с Катей. Чтобы на "ты".

- Ну, только ради Кати, - блаженно улыбаясь, Мишка пошел на кухню и принес оттуда бутылку "Советского шампанского".

Когда они пили на брудершафт со сплетенными руками, Зорич ощутил её близость, этот запах свежести, смешанной с запахом "Шанели"-5, любимых духов её матери, Маши. Лицо Кати было так близко, её черные волосы щекотали Зоричу лицо. У него слегка закружилась голова, и он залпом выпил шампанское. Катя тоже пригубила.

- Эге! Это не пойдет! - смеялся Зорич. - Пей до дна! Пей до дна! - Он стал дирижировать руками, и при этом вся нелепая пьяная компания стала также скандировать: - Пей до дна! Пей до дна!

Особенно громко орал раскрасневшийся, лоснящийся от выпитой водки хозяин квартиры Мишка. Блаженная улыбка идиота застыла не его конопатом лице. Кате все это чем-то не нравилось, и она слегка нахмурилась. Однако, ледяное "Советское шампанское" до дна все же выпила.

- Извини за паноптикум, - в третий раз произнес это слово Зорич и пригласил Катю танцевать.

Парочки снова разбежались по углам, а Андрей и Катя остались в комнате одни. Зорич открыл балконную дверь, и свежий осенний воздух ворвался в прокуренную комнату, кружа головы им, танцующим медленный танец... Андрей обнимал её двумя руками за талию, она же нежно держала его руками за шею.

- Катя, - прошептал он. - Катенька... - Он не находил слов от избытка чувств.

- Андрей, - улыбнулась Катя. - Какой же ты смешной...

Эти её слова, ласковое и просто обращение окончательно вскружили голову Андрею Зоричу. Он понял, что окончательно влюбился в нее. В Кате не было ни тени жеманства, комплексов, так свойственных девушкам её возраста. Она выросла в иной обстановке, она не знала многих проблем, она повидала мир, хорошо знала, что красива и интересна, так какой же смысл ей было что-то из себя изображать, когда и так все хорошо? И совершенно естественным было то, что ей понравился Андрей Зорич. Он был на голову выше всех одноклассников и казался на несколько лет взрослее. Коротко подстриженные русые волосы, небольшие аккуратные бакенбарды, голубые веселые глаза, остроумная речь - все это подкупало и притягивало к себе.

Каждая девушка непроизвольно ищет себе такого друга, который похож на её отца, если эта семья счастлива и полноценна. И Андрей Зорич чем-то напоминал её отца, Аркадия Корнилова. Чем именно? Своей мобильностью, уверенностью в себе, практичностью, остроумием. Но отец в последнее время стал очень замкнут, казался усталым и озабоченным. Зорич же был весели остроумен, и казалось, нет проблемы, которую он не взялся бы разрешить.

- А как же Юля? - вдруг спросила Катя. - Какие у вас с ней отношения? Вы трахаетесь?

Зорич даже оторопел от такого заявления от дочери дипломата, месяц как вернувшейся из Парижа.

- Да нет, что ты? Просто дружим.

- Врешь! - рассмеялась ему в лицо Катя, но очень дружелюбно. При этом обняла его за шею и поцеловала в щеку. - Врешь ты все, Андрюша!

- Знаешь, Кать, - вдруг покраснел Андрей. - А ведь ты с акцентом говоришь по-русски. Как будто француженка.

- Правда? Ну ничего, ты меня выучишь русскому языку...

Потом он проводил её домой. А затем в их отношениях наступила пауза. Катя делала вид, что он для неё значит столько же, сколько и все остальные одноклассники. Андрей начал нервничать и продолжал встречаться с Юлей, не в силах сказать ей о том, что у него произошли перемены. Сам же испытывал чувство душевной пустоты. Однажды не выдержал и по телефону сказал ей:

- Катя, так дольше продолжаться не может. Я хочу с тобой увидеться.

- Андрюша, дурачок, мы и так каждый день видимся. Я тебе ещё не надоела? Ты иногда смотришь такими бешеными глазами, что я боюсь, ты убьешь меня.

Андрей чуть не заплакал от её слов. Он любил, он обожал её, а она просто издевалась над ним. После вечеринки прошло уже полтора месяца, а он видел её только в школе, когда звонил ей, она ссылалась на занятость. А поговорить откровенно он не решался, натыкаясь на её холодность. Теперь же вдруг решил сделать ей одно неожиданное предложение, которое внезапно пришло ему в голову.

- Катюш, у меня к тебе предложение. Послушай...

- Руки и сердца?

- Да, разумеется, - разозлился Зорич. - Ты знаешь, что я... как я... к тебе... отношусь. А ты...

- Да не обижайся, говори. Что ты сегодня такой обидчивый? Ты же красивый парень, все девушки в классе в тебя влюблены.

- Все... кроме одной. Да?

- Нет, - тихо и твердо сказала Катя. - Никаких "кроме". Все. Абсолютно все.

У Зорича замерло сердце. Он перевел дыхание и пролепетал:

- Поедем со мной в Ленинград. У меня там хата.

На том конце провода воцарилось молчание.

- Кать, ты слышишь меня?

- Да, - ответила она и быстро шепнула: - Я не одна дома. - А потом добавила уже громче: - Давай завтра встретимся. Не в школе, я имею в виду. В пять часов у метро "Университет". Пойдет?

- Конечно.

Трудно сказать, что Катя была так же влюблена в Андрея, как он в нее. И, разумеется, она ни за что не поехала с ним в Ленинград, если бы не случай...

... Катя давно замечала, что у них в доме творится что-то очень неладное. Родители почти с самого приезда в Москву были чем-то постоянно озабочены, они часто запирались, шептались о чем-то. Мама давно уже перестала интересоваться её школьными и личными делами, а отец, обычно такой строгий и пунктуальный, стал рассеян и задумчив. Катя с удивлением наблюдала за тем, что он иногда садился за стол, подпирал голову руками и долго, неотрывно смотрел в одну точку, думая и думая какую-то свою невеселую думу. Если она пыталась заговорить с ними, то мама отвечала не совсем по делу, а отец просто невпопад.

Затем дела пошли совсем странные. Отец написал заявление, отказываясь от предстоящей загранкомандировки. Но вообще-то она не любила вникать в проблемы взрослых, у неё были свои. И главной проблемой было её взросление... Она чувствовала, как нравится мужчинам, практически всем, втайне гордилась своей неотразимостью.

И только этим и объясняла слежку за ней двух мужчин на бежевых "Жигулях". Но когда она рассказала обо всем родителям, те пришли в такой ужас, что она пожалела о своей откровенности. "Подумаешь", - хмыкнула она.

А вскоре после этого Зорич и предложил ей поехать с ним в Ленинград. Она призадумалась над предложением. Она чувствовала, что сильно нуждается в мужской поддержке, ей было очень одиноко, когда в доме стали твориться такие странные вещи.

Они встретились у метро "Университет" и пошли под руку по направлению к цирку.

- Катюш, я не могу без тебя, - жалобно проговорил Зорич, влюбленными глазами глядя на нее. Как же она была хороша в этот вечер, специально принарядившись ради него. - Надоело мне в прятки с тобой играть. Я тебе предлагаю... поехать со мной в Питер. Мой дядька, капитан дальнего плаванья, на днях ушел в рейс, а семья укатила отдыхать на юг. Хата свободная, я туда вхож. Классная хата, полная чаша, в самом центре города. Поехали на выходные. Все расходы за мной. Поехали, а? Так здорово будет! А?

Зорич был на девяносто процентов уверен, что Катя откажется. Он знал, что эта девушка себе на уме, что опрометчивых поступков она совершать не станет, что она очень любит своих родителей и бережет себя. Он знал это, но не предложить ей эту поездку не мог. Он предложил, и она, совершенно неожиданно для него, согласилась.

Неожиданно для него, но не для себя. Сама она долго раздумывала над этим предложением. И перед сном, и утром, и в школе. Утром в субботу родители поедут на дачу, они сами ей об этом сказали. И вполне можно было на пару дней и одну ночь смотаться в Питер самолетом. Она устала от напряженной обстановки дома, ей так хотелось расслабиться.

- Поехали, Андрюха! - Она улыбнулась и махнула своей рукой с длинными красивыми пальцами.

- Ты что, правда, согласна?! - обалдел от этих слов Зорич.

- А ты что, предлагаешь для того, чтобы я отказалась? Хорош кавалер!

- Да что ты, что ты? Да я...

- Бери билеты на самолет. Туда и обратно. В субботу утром туда, в воскресенье вечером обратно.

Зорич до этой минуты даже не представлял себе, как можно так любить. Еще два месяца назад он даже не подозревал о существовании этой чудесной девушки, а теперь он был готов жизнь отдать за нее. Он весь вечер красноречиво молчал, слова не могли выразить его чувств. Так, наверное, когда-то был влюблен в Машу Полевицкую, Катину маму, студент МГИМО Аркадий Корнилов, влюблен чисто, без страха и упрека. Разве мог тогда Аркадий, провожая домой Машу, предполагать, какие странные и страшные обстоятельства помешают им жить спокойно и любить друг друга, какие обстоятельства приведут их любовь к трагическому концу. Шла такая же осень 1973 года, они были молоды и счастливы, они гуляли по тем же местам, что теперь Катя с Андреем, и ведать не ведали, что где-то совсем неподалеку кутит, трахается или просто спит тот человек, которому суждено было встать непреодолимым препятствием у них на пути, на пути их горького счастья. И уж тем более не могли предполагать Катя Корнилова и Андрей Зорич о том, что спустя девятнадцать лет некто, о существовании которого они вообще понятия не имели, станет препятствием для их счастья и сыграет столь значительную роль в их жизни. А он был не так уж далеко и полон сил...

- Только вот что, - неожиданно произнесла Катя. - Учти одно обстоятельство - я девица. У меня никого не было, я тебе честно говорю. И можешь передумать ехать, пока не поздно. Если тебе меня просто хочется, то лучше не ехать.

- Да что ты, с ума сошла? - разозлился Зорич. - Я люблю тебя, всю, целиком, и, разумеется, хочу тебя, я же живой человек, а не манекен.

- Значит, будешь терпеть, - строго и решительно произнесла Катя, прямо глядя ему в глаза своим странным, порой пугающим его взглядом. - Будем с тобой гулять, наслаждаться красотами Северной Венеции. Кстати, я была в Питере только один раз в пятилетнем возрасте, и почти ничего не помню, помню только "Асторию", золоченые зеркала и негра в лифте. - Ты мне все покажешь. А э т о г о не будет, понял?

- Понял, - покорно ответил Зорич.

... Родители подтвердили Кате, что поедут в субботу на дачу с ночевкой, и может быть, даже с двумя. Кате ехать не предложили.

... В субботу родители были в хорошем настроении, и читателю известно, что вызвало у них такой подъем. С утра они быстро собрались и поехали на дачу. А уже в половине одиннадцатого Катя подошла к заранее согласованному месту встречи, где её ждал в такси Зорич. По дороге в Шереметьево погода все портилась и портилась. Накануне прошел дождь и подморозило, а когда они уже были близки к аэропорту, повалил крупными хлопьями снег. Катя сидела на заднем сидении машины рядом с Андреем и, как только повалил снег, она вдруг почувствовала такой укол в сердце, ей отчего-то стало так страшно, что она чуть не заплакала. Перед глазами встало лицо мамы, её улыбка, когда она, уже одетая, заглянула в комнату к Кате и сказала: "Дочка, вставай, мы поехали. Приедем завтра или в понедельник утром. Будь умницей." Катя нежилаь в теплой постели, ей так захотелось встать и поцеловать маму, но она поленилась сделать это. Почему, почему она этого не сделала?!!! А отца в то утро она вообще не видела.

В этот момент, сидя в машине ( было начало двенадцатого ) Катя вдруг подумала, что прежняя жизнь её закончена, что она делает шаг навстречу какой-то новой, неизведанной жизни. Но самым страшным было то, что в этой новой жизни нет места её маме, что мама с её доброй улыбкой, с её красотой и веселым ровным характером, осталась там, в другой, прежней жизни. У Кати кружилась голова от этих возникающих словно призраки странных и страшных мыслей, она встряхнула волосами, желая отогнать эти кошмарные мысли от себя, а потом положила голову на грудь придремавшему было Зоричу, словно ища у него защиты.

... Тревога и грусть оставили её, как только они сели в самолет. А когда самолет взмыл вверх и пролетел над заснеженным Подмосковьем, ей стало необыкновенно легко и радостно на душе. Она летела вперед с любящим её человеком, навстречу новой, взрослой жизни. Глядя из иллюминатора вниз, она думала: "Где-то здесь, нет, вон там - наша дача. И родители сидят сейчас на веранде и пьют чай. А, может быть, и коньячок, они любят иногда расслабляться, особенно, когда меня нет рядом, при мне пить считают непедагогичным. Забавные они, однако, у меня, такие старомодные, консервативные. Как я их, все-таки, люблю. Смогу ли я полюбить какого-нибудь мужчину так, как их? Наверное, смогу... А кого? Его, Андрея? Вполне может быть..."

... Нет, не пили в тот момент Маша и Аркадий ни чай, ни коньячок на уютной веранде их дачи, не занимались любовью. Как раз в то время, когда Катя и Зорич летели над заснеженным Подмосковьем, набирая высоту и держа курс на город на Неве, из искореженной "Волги", валявшейся под мостом, вытаскивали тела Аркадия и Маши, именно в этот день закончилась их счастливая и несчастная девятнадцатилетняя совместная жизнь, ушли в никуда их надежды и упования, не суждено было им вместе порадоваться на взросление дочери, на рождение внуков. Так было угодно Богу, а вернее, дьяволу в человеческом облике. А Катя летела над подмосковными лесами и ничего не знала...

...Северная столица встретила их холодной, но безветренной погодой. И светило яркое солнце. Дядя Зорича, капитан дальнего плаванья, жил на Петроградской стороне, и они на такси проехали через весь центр города.

- Красотища какая! - восхищалась Катя Невой, золотым шпилем Петропавловской крепости, ослепительно блестевшим под почти зимним солнцем. - На Париж похоже, может быть, чем-то на Лондон. Нет, на Париж больше. Но Сена не такая широкая. Нет, здорово!

- Да, все же Москва не такая эффектная, - поддержал Зорич.

- Нет, не скажи. Москва родная, ты знаешь, как я по ней соскучилась. Я ведь и прожила в ней меньше половины жизни. Но это моя Родина, именно она. Она уютная, особенно наш район - Ленинский, метро "Университет", Ломоносовский, проспект Вернадского, Ленинские горы... И все же здесь тоже очень здорово. Молодец, Андрюша, что привез меня сюда...

Подъехали к пятиэтажному старинному дому, поднялись на третий этаж. Андрей взял у соседей ключи, открыл дверь, и они попали в квартиру. Квартира была шикарная, с высокими потолками, старинной мебелью, антикварными люстрами и картинами в золоченых рамах. На старинных шкафах стояли всевозможные заграничные сувениры, которые дядя Костя привозил из своих дальних плаваний. Китайские вазы, таиландские сервизы, чучела маленьких аллигаторов, негритянские маски и плюс к этому русские бронза и серебро - все это производило сильное впечатление. У Кати была совсем другая квартира - с евроремонтом, современной импортной мебелью, с незамысловатым дизайном, тут же все было уставлено громоздкими вещами, стены были обиты разноцветным шелком, на них висели заморские пейзажи и смачные натюрморты с окороками, фруктами и дичью. А потолки высоченные под четыре метра, на каждом из которых красовалась антикварная люстра. Здорово! Прямо музей! Катя даже поначалу раскрыла рот от удивления.

- Квартира моего деда профессора Зорича, - сказал Андрей. - Он всю жизнь собирал антиквариат. А дядя Костя добавил, он много ездил по миру, вот и привез всяческой... дряни, - вдруг расхохотался Андрей. - Мы раньше все вместе тут жили, а потом отца перевели в Москву, мне тогда семь лет было. Отец на пять лет младше дяди Кости. Ну тоже кое-что прихватили, но... сама понимаешь, такую квартиру всю не вывезешь. Мы живем в маминой квартире, она у меня коренная москвичка. Три комнаты в кирпичном доме. Такого у нас и сотой доли нет. Музей, понимаешь... решили не разорять фамильное гнездо. Библиотеку дедову частично продали, отцу большая часть денег перепала. А всю художественную литературу тут оставили, вот посмотри.

Андрей открыл дверь в кабинет, и Катя вошла в огромную комнату, по стенам которой стояли стеллажи с книгами. Чего тут только не было! И старинные энциклопедии в золоченых переплетах, и старые собрания сочинений, и современные дефицитные издания, и альбомы художников, и многое другое.

Затем они пили кофе, долго сидели и молчали. И обоим было как-то неловко. Они сидели в пустой квартире, в семистах километрах от родителей и всяческого надзора и не знали, что делать. Андрей, ещё недавно такой смелый и опытный в любовных делах парень, совершенно терялся перед этой черноволосой рассудительной и веселой девушкой. Он курил и смотрел не на нее, а куда-то в сторону, не зная, что ему сказать, как ему начать...

Посидев некоторое время, они вышли из квартиры, взяли такси и объехали город, потом зашли в Эрмитаж, Катя настояла. "Слушай, Андрюша, стыдно, я в Лувре столько раз была, а в Эрмитаже никогда. А здесь ничуть не хуже." Потом поехали к Медному Всаднику и Исаакиевскому собору, погуляли вокруг Невы, потом Андрей пригласил Катю в ресторан "Кавказский" около Казанского собора. Этот ресторан он обожал ещё с детства, туда водили его отец и дядя Костя, там очень вкусно готовили.

Строгий лощеный пожилой официант внимательно поглядел на юную пару, словно ожидая от них каких-то неприятностей, но заказ, сделанный Зоричем, вполне устроил его. Бутылка шампанского, двести коньяка, сациви, суп Пити, шашлыки по-карски, зелень, кофе, мороженое, лаваш... Все как положено...

В ресторане им было уютно и весело. Катя рассказывала о Париже и Лондоне, про тамошнюю кухню и клялась, что здесь готовят гораздо вкуснее.

Пообедав, они взяли такси и усталые, сытые, довольные, поехали домой... Уже почти стемнело, в ноябре темнеет рано. В такси ей вновь стало на мгновение тревожно на душе, но тут уверенная рука Зорича так яростно обняла её, что она, почувствовав поддержку этого крепкого и уверенного в себе парня, вновь успокоилась. Она не хотела думать, что родители могут позвонить ей с дачи, что может позвонить бабушка. Ей просто было хорошо, и она начала забывать обо всем на свете, кроме сидящего рядом Андрея, и от всей этой необычной обстановки ей стало казаться, что она тоже любит его.

... Войдя в квартиру, он зажег торшер, и большая комната, уставленная старинной мебелью, стала необыкновенно теплой и уютной. Андрей включил магнитофон, заиграла негромкая песня Джо Дассена на французском языке.

- Хочешь выпить еще? - спросил он тихо. - У дяди Кости в закромах всегда имеется чудесный коньяк. Настоящий армянский, я пробовал.

- Нет, Андрюша, не надо, - прошептала Катя, нежно глядя на него. Давай, лучше потанцуем с тобой. Я хочу с тобой потанцевать.

Они встали и начали медленно танцевать. Андрей легкими прикосновениями губ целовал её в нежную, так чудесно пахнущую свежестью юности шею, крепко обнимал её за талию.

- Подожди, - вдруг произнесла Катя, останавливаясь. - Подожди, я сейчас. Извини.

Она вышла. Ее не было несколько минут. Андрей мучался ожиданием, лихорадочно курил, щеки его горели как в огне. Но ожидание его было вознаграждено. Такого, что он увидел, он никак не ожидал...

Катя вышла к нему в одном халатике с распущенными волосами. Он с изумлением и восхищением смотрел на её точеные голые ноги.

У него безумно заколотилось сердце. Он что-то хотел сказать и захлебнулся от восторга. Он молча развязал поясок халата. При неярком зеленоватом свете торшера он увидел это великолепное тело, упругие груди, темные волосики на лобке. Она была вся перед ним, она принадлежала ему.

- Я люблю тебя, Катенька, - произнес он. - Я так люблю тебя.

Он опустился на колени и поцеловал её в этот темный треугольник.

Катя вздрогнула всем телом, а потом подняла его за плечи и повела к дивану.

- Андрюшенька, я тоже люблю тебя. Будь моим первым мужчиной. Я так хочу.

Андрей лихорадочно стал сбрасывать с себя одежду. Потом они сидели рядом на диване совершенно обнаженные, и он яростно ласкал её, целовал во все места тела.

- Ну, давай, родной, давай, не мучай меня больше, я же сама хочу э т о г о.

Андрей, задыхаясь от волнения, раздвинул ей ноги и тихо, аккуратно, очень нежно, боясь причинить ей боль, попытался начать. Ей все же стало больно, она испугалась.

- Потерпи, родная, потерпи, сейчас будет хорошо, - шептал он.

И действительно, все получилось прекрасно. Он шептал ей на ухо, как надо делать, чтобы им обоим было хорошо. Их первый любовный опыт продолжался долго, он никак не мог кончить от волнения. Катя глухо стонала, кусая губы, он доставлял ей невероятное удовольствие, хоть ей и было больно. Андрей же, весь мокрый от изнеможения, чувствовал, что отчаивается испытать настоящее удовольствие, вдруг, сосредоточившись, кончил и громко закричал от невероятного наслаждения. О н а, о н а была под ним, он сделал её женщиной, он сделал все, как надо. Они стали единым целым, они сплелись в единый пылающий страстью клубок счастья и наслаждения. Андрей кричал, не стесняясь никого и ничего, а Катя стонала от боли и радости.

Они практически не спали всю ночь. Андрей было задремывал, уставши, но потом, очнувшись, ощущал под своей рукой теплое Катино тело, вздрагивал и снова принимался ласкать её. Лишь под утро они заснули радостным безмятежным сном. Шло уже второе ноября. Откуда в тот момент счастья могла Катя знать, что именно эта дата принесет ей столько страданий? А ведь именно эта полночь категорически разделила её жизнь на две половины детскую и взрослую.

Утром они сидели почти обнаженные на кухне и пили кофе.

- Кать, - вдруг произнес Андрей. - Давай ещё здесь останемся. Поменяем билет. До того не хочется возвращаться.

- Ты что? А как же родители?

- Позвоним им. Я сам с ними поговорю. Я хочу жениться на тебе. Чтобы мы всегда были вместе. Я им об этом сообщу. Они поймут.

- Ну ты даешь! - подивилась его решительности Катя. - Чего это ты вдруг? Зачем нам жениться? Разве так плохо?

- Мне почти семнадцать, - посерьезнел Зорич. - Вот, четвертого декабря стукнет. Я все устрою, нам разрешат. Я люблю тебя, понимаешь? Я никогда никого не любил и не полюблю, кроме тебя. Я делаю тебе предложение.

Катя молча смотрела на него и улыбалась.

- Ты что? Не хочешь? - покраснел Андрей. - Ты мне отказываешь?

- Да что ты, Андрюша, я очень, очень люблю тебя. Ты у меня первый, ты у меня единственный, кого же мне ещё любить, как не тебя. Просто все как-то неожиданно... И в Москву нам возвращаться надо сегодня, - твердо добавила она. - Но у нас впереди целый день...

Андрей повеселел. Он с восхищением глядел на нее, когда она, совершенно не стесняясь, одевалась при нем. Ему не верилось, что человек может быть настолько счастлив. Разве же в такие минуты могут люди, особенно такие молодые, как они, думать, что в жизни за все надо платить, и за минуты бешеного счастья и теплой светлой радости придется платить годами горя и страдания, что в этой жизни все чередуется с калейдоскопической быстротой, и что именно минуты счастья должны вызывать у людей особое чувство тревоги, ибо за солнечным днем всегда следует черная ночь. А ночью из тьмы встают призраки, страшные видения, отогнать которых или совсем непросто или вообще невозможно. Они скалят зубы из кромешной тьмы, и безобразная глумливая гримаса глядит из этой тьмы на все наши светлые мечты и надежды.

Промелькнул ещё один день их недолгого счастья, была новая прогулка по солнечному морозному Ленинграду, ещё один обед в ресторане "Нева" на Невском проспекте, а потом аэропорт Пулково, и взлет в высоту, в черную мглистую тьму будущего...

5.

А теперь на время отвлечемся от наших славных героев и расскажем об ещё одном персонаже этого повествования. Рассказ этот непременно должен вызывать чувство глубокого омерзения, и, наверное, было бы не обязательно вводить в роман подобные образы, если бы не одно маленькое, но весьма существенное обстоятельство - люди эти составляют очень большой процент населения нашей страны, больше того, может быть, именно они, а вовсе не неумелые и жадные до жизненных благ политики, и творят нашу жизнь, то есть делают её настолько невыносимой, насколько возможно. Они рядом с нами - эти особи, они живут в таких же квартирах, ходят на работу, мы встречаемся с ними взглядами и даже совсем не боимся этих водянистых коровьих глаз без всякого выражения в них. А, между прочим, совершенно напрасно не боимся, ведь в этих глазах мы могли бы прочитать приговор себе.

В Москве на улице, носящей почему-то имя Хулиана Гримау, жила семья Жабиных. Состояла она из четырех человек: отца, хозяина семейства, в прошлом слесаря, а ныне лица без определенных занятий Николая Петровича Жабина, матери, дворничихи в ЖЭКе, дочери Зины, двадцати пяти лет от роду, незамужней, и сына, которому родители зачем-то дали зарубежное имя Эдуард, Эдика, короче. Эдик был весь как солнышко: рыжий, конопатый, кудрявый. Конопушки были не только на лице, а везде - и на могучих его руках, и на покрытой рыжим пухом груди и черт его знает, где еще. Было ему в ту пору двадцать лет. Эдика по естественной кличке Рыжий не было дома два года, недавно он вернулся, но не из армии, а из колонии общего режима, где он отбывал наказание за участие в групповом изнасиловании.

Семейка эта была непритязательная, хлебосольная, жили себе спокойно в трехкомнатной хрущебе на первом этаже. Николай Петрович выполнял разную работу, то грузчика, то чернорабочего, а по вечерам лупился во дворе в домино и пил водку на честно заработанные деньги, Клавдия Андреевна подметала двор, а зимой убирала снег, а после работы и во время оной тоже пила водку, Зина же не очень уважала водку, предпочитала красное, не была и против шампанского. "Чо это мы должны всякую дрянь пить, мы люди культурные", - говаривала она при всяком удобном случае, не преминув в такую короткую фразу вставить не менее двух раз известного слова на букву "б". Любила она это слово. Жабины были люди крепкие, сильные, выпить могли много, а при хорошем настроении любили и попеть, и на баяне Николай Петрович умел. Тяжелые времена горбачевских указов были позади, водочки и винца теперь было сколько угодно, и каждый божий день кто-нибудь из Жабиных что-то горячительное покупал. И отец, и мать, и Зинка - все втроем осуждали четвертого члена своей семьи Эдика, единодушно говоря про него: "Мудак". "Мудак, б...", - говаривала Зинка. - "Чо ему баб мало, трахать некого, б..., на изнасилование пошел, б... , мудак..." - "И впрямь мудак," соглашался отец. - "Ну не мудак ли? Пригласил бы кого домой, сказал бы, батя, по...ться хочу, чо мы б не поняли, не отвалили б? А на тебе!" "Молодой еще, мудак...", - слегка защищала его Клавдия Андреевна. "Ничего, поумнеет. У хозяина тебе не дом родной, там мозги быстро вправляют, сама была, знаю."

Два года назад компания великовозрастных ублюдков подкараулила на соседней улице красивую длинноногую девчонку лет девятнадцати. Руководил ими некто Серый, сексуально озабоченный двадцатилетний дегенерат, у которого были большие проблемы в отношениях с противоположным полом. Впрочем, вся четверка испытывала эти проблемы. Девушкам почему-то не хотелось с ними общаться, а вот им хотелось, и онанисты выбрали для себя немудреный путь. Они приметили, что их жертва в определенное время, и довольно поздно, возвращается домой одна ( не всегда, правда, иногда её провожал какой-то фраер ) и подкараулили её. Для своей акции они заранее облюбовали себе подвальное помещение, подготовили себе там все для задуманного. И караулили. В первый вечер не пофартило, девушку провожали. Обозленные, но не терявшие надежды, ублюдки пришли и на следующий вечер. Дело было летом, караулить было приятно, и водочка была при ни, а, значит, и настроение боевое. Они сидели на лавочке, спрятанной в густых кустах, к ним никто, разумеется, подходить не решался, лиц их в темноте не было видно, и они в простоте душевной считали, что вычислить их впоследствии будет невероятно трудно.

С лавочки этой сквозь кусты хорошо была видна дорожка к подъезду. И вот - удача! О н а! И о д н а ! И вокруг никого нет. Полундра! Рыжий и ещё один забежали в подъезд, а старшие караулили её у двери.

- Разрешите поухаживать, - осклабился гнилыми зубами Серый и приоткрыл перед девушкой дверь. В подъезде была кромешная тьма, об этом они побеспокоились заранее. Она и крикнуть не успела, как очутилась в подвальном помещении. Четверо могучих парняг легко справились с ней, худенькой, длинноногой, наивной. Кричать надо было сразу, и погромче! Ан нет! Все какие-то надежды... Какие там могут быть надежды? Опасаться надо всех с водянистыми коровьими глазами даже днем, а уж вечерком в темноте у подъезда принимать чьи-то ухаживания - это совсем чревато.

Грязный подвал освещался огарком свечи. На ящике красовалась бутылка водки и закуска - хлеб и помидоры.

- Все путем, - лыбился Серый. - Все ништяк. Покайфуем, как тебя?

От ужаса, сковавшего её, девушка не могла ничего произнести. Спазмы душили ей горло. Она сдуру только что поссорилась со своим кавалером и не разрешила проводить её до дома. А кавалер, между прочим, был перворазрядником по боксу. И вот... Вонючий подвал и четверо подонков со своей водкой, помидорами и кое-чем еще. Сама виновата. А теперь и кричать было поздно, у одного из них поигрывал в руках огромный ножичек.

- Ты не боись, - бормотал Серый, предчувствуя удовольствие. - Мы силой не тронем. Сама дашь, все будет по уму. Кайф получишь. Люби нас, мы хорошие.

Компания разразилась громким смехом и начала разливать по грязным стаканам вонючую водку.

- Пей для куража, - предложил один из них. - Славнее будет.

- Пустите меня, что я вам сделала? - пробормотала, наконец, девушка жалобным голосом.

- Ничего ты нам пока не сделала, - сказал свое слов и самый младший из всех Эдик-рыжий. - Но надеюсь, сделаешь, как мы попросим. Нам много не надо.

Один из компании стал совать ей в руку стакан водки, он не выдержала и ударила сующего по руке. Тот рассвирепел и ударил её кулаком в лицо. Удар получился ощутимый, и девушка упала на спину на бетонный пол грязного подвала. Больше она ничего не смогла сказать, ужас полностью парализовал её. Она была студенткой пединститута, жила с мамой и папой в этом самом подъезде и понятия не имела, что такое может произойти с ней. Смеялась над мамой, которая вечно стращала её нехорошими людьми, и думала, что такие вещи происходят только с другими девушками, глупыми, развратными, неосторожными. Но чаша сия не обошла и её.

- Рыжий, иди на стрему, карауль, услышать могут, - шепнул Серый. - Мы позовем тебя, когда надо. - И сальными руками принялся стаскивать с девушки трусы, при этом другие держали её под руки. Рыжему очень хотелось посмотреть на происходящее, чтобы возбудить себя, и от отошел к выходу, но так, чтобы и ему было видно действо. Девушку поставили на колени, и Серый начал свое дело. От этого зрелища Рыжий возбудился невероятно, его прямо-таки трясло от возникшего страстного желания, ведь его могучий потенциал был доселе неиспользован. При тусклом свете свечки он видел искаженной страданием лицо стоявшей на коленях девушки, а сзади наяривал Серый, весь клокоча от удовольствия.

- Быстрей давай, что ли, - пробубнил один из ожидавших, недовольный неутомимостью Серого. Он боялся, что кто-нибудь спугнет их, и он уйдет несолоно хлебавши. Но боялся напрасно. Серый, наконец-то закончил, урча от радости и отдал жертву второму по старшинству. Девушка стонала, по лицу ручьем текли пот и слезы, но это только возбуждало насильников.

- Тебя как звать-то? - спросил второй, снимая штаны. - А то не знаешь даже, кого трахаешь, нехорошо как-то, не по-советски...

Девушка с ненавистью поглядела на него. Но тот не испугался этого взгляда и сильно ударил её кулаком в скулу.

- Говори, раз спрашивают, падла, порежу, если будешь кобениться, говори! - И так вытаращил свои водянистые глазенки, словно хотел удариться в припадок.

- Ира, - сквозь рыдания отвечала девушка, лежа навзничь на холодном бетонном полу.

- То-то, сучка...

Пока он удовлетворял свою вековую похоть, остальные в это время глотали теплую водку и лопали хлеб с помидорами. Третий был парень не очень умелый и валандался долго. И тут-то произошло неожиданное. Девушка откуда-то нашла в себе силы и, оттолкнув поднимавшегося с неё третьего, бросилась к выходу. Там стоял на стреме изнемогавший от желания Эдик-рыжий. Но он как-то растерялся от неожиданности, девушка сильно толкнула его в грудь, тот споткнулся об лестницу и упал. Девушка выскочила из подвала и закричала истошным голосом на весь подъезд: "Помогите! Насилуют! Помогите!"

Орава недоумков бросилась к выходу. Девушка же с невероятно откуда взявшейся силой, бросилась по лестнице наверх, и уже открывались двери, на темную зассаную лестницу падали лучи света, и эхо разносило по лестничной клетке жуткий крик. Из квартиры Иры выскочил её отец, здоровенный мужик с палкой в руках. Он догнал Серого на выходе из подъезда, сбил его с ног и ударил палкой по спине. Он яростно лупил его, корчившегося на земле, палкой и ногами, и только вмешательство собравшихся соседей спасло Серого от смерти. Мать в это время позвонила в милицию, они приехали быстро, швырнули в воронок окровавленного полуживого Серого, а через два часа взяли и остальных, разбежавшихся, кто куда.

Дело было ужасно простое. Проще и глупее ничего и быть не может. На что рассчитывали подонки, никто и понять не мог. А вот ни на что. Совсем ни на что, как и многие другие, им подобные. Просто им трахаться хотелось, вот и все. Все четверо получили срок, меньше всех получил не солоно хлебавший Эдик-рыжий. Всех, кроме Эдика, опетушили ещё в СИЗО. Серый отбарабанил восемь лет, и существование его было ужасно. Вышел он на волю почти полным идиотом, но, однако, пришел в себя и стал трудиться на пункте приема посуды на благо народа. Участь остальных двоих была ещё более печальна, оба так и не вышли на свободу, одного зарезали через несколько лет, другого забили ногами. И лишь Эдику-рыжему в этом так же повезло, как не повезло тогда, в подвале.

- Статья? - в упор спросил его здоровенный шкаф, как только за ним захлопнулась дверь камеры в СИЗО "Матросской тишины".

- Я... это самое... за хулиганство, двести... шестая, - промямлил наивный Рыжий.

- А если я тебе яйца отрежу за лжу твою, петушок ты недоношенный? спросил шкаф. - Тогда какая статья мне будет?

Камера наполнилась могучим смехом. Их порадовало появление на горизонте такого солнышка, как восемнадцатилетний Рыжий, все ведь прекрасно знали, что скоро приведут мудака, проходившего по сто семнадцатой. А развлечений в камере мало.

- Говори! - приказал шкаф. - Рассказывай братве, как дошел до жизни такой.

Захлебываясь от ужаса, Рыжий честно выложил все. Камеру человек эдак на сто буквально трясло от смеха. Давненько они так не веселились.

- Уй, уй, уй, - покатывался шкаф, - хватаясь за свой толстый живот. Ну не повезло тебе, петушок. Нам зато повезло, веселее будет. Снимай штаны.

Когда дрожавший от страха Рыжий наблюдал этот взрыв веселья, он заметил, что не смеялся только один. Человек лет сорока пяти, крупного сложения, лысоватый, одетый в красный вязаный пуловер и голубые джинсы, пристально и напряженно глядел на него. И когда Рыжий, обеими руками вцепился в свои штаны, зная, что лучше умереть, чем быть опущенным, человек этот подошел к шкафу и шепнул ему на ухо пару слов. Рыжий заметил, что правый глаз у него какой-то странный, будто покрытый мутной пленкой.

- Как знаешь, Ворон, - пожал плечами шкаф. - Зря только, за дело ведь. И позабавились бы.

- Ну ладно, ладно, я прошу. Да ведь и не насиловал он, он просто козел, и все. Правда, Рыжик? - И подмигнул единственным глазом Эдику.

С тех пор Рыжий стал тенью Ворона. Он мухой поднимался с нар по любому его приказу. Сидели они вместе в СИЗО недолго, дело насильников решилось быстро, его увели из камеры, а потом дали два года, и поканал глупый Рыжий в края, не столь отдаленные. А Ворон поехал в другое место, для людей посерьезнее, в колонию строгого режима. Но в лагере никто не трогал Рыжего, чувствовалось, что кто-то издалека опекает его.

Рыжий благополучно отбарабанил два года и вернулся в Москву. Приехал домой он утром, семейка была в сборе, с тяжелого похмелья и встретила его без всякого энтузиазма.

- Ну, здравствуйте, что ли? - ощерился повзрослевший заматеревший Рыжий, коротко стриженый и с белесой щетиной на лице.

- Здорово, давно не виделись, - буркнул отец, не вставая из-за стола и подперев буйную голову руками.

- Сынок, - криво улыбнулась мать. - Иди-ка сюда, я тебя обниму. Голова трещит с бодуна, б... встать не могу, б... буду.

- Слы, - не здороваясь промямлила Зинка. - Ты не раздемшись, иди, сгоняй за бормотухой. Ужрались вчера. - При этом она умудрилась пять раз в такую короткую фразу вставить любимое слово.

"Матерый уголовник" даже оторопел от такого приема. Никак не ожидал. Он, конечно, не слюнтяй, но все же... домой ведь приехал, и не с курорта, мечты о возвращении лелеял в душе, а тут... чтобы так... Однако, сглотнул, чваниться не стал, а спокойно вытащил из своего сидора бутылку водки и две бутылки пива впридачу. Он тоже... не лыком шит, приехал, понимаете ли... Мужик приехал...

Вот тут-то искренней радости не было предела! Ни денег, ни сил не было у честной компании, а тут сынок приехал с гостинцами. Ну, кормилец! А ещё говорили, мудак! И впрямь поумнел у хозяина!

Мать вскочила из-за стола, облобызала Рыжего, обслюнявив его небритую физиономию и даже всплакнула. Зинка глотнула холодного пивка, харкнула, промочив горло и похвалила пропитым голосом:

- Деловой, б...!

- Живи по совести, сын, - поучил Николай Петрович, когда орава разлила водку по стаканам и чокнулась. - С прибытием. Не позорь семью, мы люди рабочие. Живи, работай... - Больше не нашел, что добавить и вмазал полный стакан, выпучив от отвращения глаза.

Остальные тоже вмазали, и мать стала заступаться за Эдика, размазывая пьяные слезы по грязной роже.

- А ты не фаршти, Коляка, не фаршти, сын вернулся, а ты... Он того... он такой хороший, вы не знаете, какой он хороший. - Она с ненавистью поглядела на отца и Зинку, а потом вместо поцелуя лизнула Рыжего в лоб. Запах смрада и векового перегара наполнял неуютную малогабаритную квартиру Жабиных. Сонмище дружно закурило "Приму", потом ещё выпили и потом и время баяна пришло. Наступило веселье. Отвратительно воняли бычки "Примы" в наспех приготовленном недоеденном салате из помидоров с луком. Зинка смачно досасывала старую воблу, хранившуюся на черный день в холодильнике, размазывала слезы по грязным щекам мать, орал песни, как припадочный, отец. И Рыжему вдруг почему-то неожиданно захотелось снова вернуться в зону, до того уж здесь было хреново и гнусно. Но... желание это быстро прошло, купили ещё водки, и вместе со всеми он горланил "Хас Булат удалой", коронный номер семьи Жабиных. Как правило, после исполнения этой песни они били друг другу морды и крушили остатки мебели и посуды. Это знали соседи и, услышав сквозь тонкие стены знакомую песню, напружинивались и готовились к худшему. Вызывать же милицию не имело ни малейшего смысла. Поначалу милиция приезжала, как-то пару раз забирали Николая Петровича Жабина на пятнадцать суток, а затем он вновь появлялся со своими мутными коровьими глазками, равнодушно глядел на соседей без злобы, без упрека, с легкой только такой укоризной, но он и так всегда на всех глядел. И все продолжалось заново. Были деньги - пили, не было - тоже пили, если пили, то пели, если пели, то буянили, выскакивая на лестничную клетку, дрались и грязно бранились. Это же не случай, это образ жизни, образ восприятия нашего прекрасного и радостного мира. Какая часть населения смотрит на жизнь такими мутными глазами? Боюсь сказать, да и не знаю, знаю только, что большая, ударение не ставится сознательно, каждый понимает, как ему угодно.

Устроился Эдик-рыжий в ЖЭК разнорабочим, поначалу вел себя тихо, по вечерам пил горькую с мужиками, сторонился паскудных семейных торжеств, совсем уж гадко ему там было. Вскоре познакомился с чувихой Люськой, бабенкой молодой, да опытной. Она-то и научила его премудростям любви. Поначалу, правда, осечка вышла. Посмеялась было над ним Люська, баба нетактичная, глупая, но мигом получила пудовым кулачищем в рожу и поутихла, ученье продолжала тихо и ласково, без зубоскальства. Рыжий не стал, разумеется, признаваться, что до двадцати лет не знал ни одной женщины, что весь его сексуальный опыт состоял из неудавшегося изнасилования да траханья в зоне опущенных. Премудростям, однако, он обучился быстро, смышлен оказался и здоров физически, утомления не ведал и сильно голодный был по этой части. Так что Люська не жаловалась.

Так и проходила его нехитрая житуха, пока...

В сентябре девяносто второго года шел Рыжий домой, получив от управдома выговор за пьянство на работе, шел недовольный и смурной, матерился под нос, поплевывая на землю мелко-мелко, часто-часто. И вдруг тяжелая рука опустилась сзади ему на плечо. Он обернулся и вздрогнул. Перед ним стоял Ворон собственной персоной, цветущий, загорелый, в модной синей спортивной куртке и кепочке. На глазах темные очки.

- Здравствуй, Эдик, - тихо произнес Ворон. Тут Рыжий мигом скумекал, что спокойной телячьей его жизни пришел швах. Надо было отрабатывать.

Но тогда он только задал ему пару вопросов и исчез. А появился после этого месяца через полтора, совершенно неожиданно. Было воскресенье, семья Жабиных как раз горланила "Хас Булата", когда к ним в дверь позвонил соседский мальчуган и сообщил, что Эдика просят выйти. На его счастье, Рыжий был ещё трезв, так как только что прибыл от Люськи и в попоище участия не принимал.

Ворон стоял около подъезда. Около него топтался какой-то хилый замухрыга.

- Это Коля. Это Эдик, - представил он их друг другу, не здороваясь с Рыжим. Сразу перешел к сути дела. Надо было пасти одну квартиру на Ленинском проспекте, следить начинать немедленно и следить непрерывно, и ни в коем случае не дать одной девице по имени Катя попасть в эту квартиру, а посадить её в машину и доставить по названному адресу. Коля знал эту девицу в лицо, а Рыжий с его молодостью и физической силой был дан тщедушному Коле в подмогу. На расходы и в качестве задатка Рыжий получил от Ворона энную сумму.

- Если упустишь, худо тебе будет, парень, - тихо предупредил Ворон. А сделаешь, как надо, разбогатеешь, это тебе не кайлом в землю врубаться. Ханку жрать будешь, сколько захочешь, без всякого счета, сколько твоя душа приемлет. А если прекратишь свой гай-гуй, так и на черный день отложишь. А он, уверяю тебя, наступит. И глядя на тебя, полагаю, что очень скоро. Ты меня понял?

- Понял, понял, Ворон. Все будет путем. Сам-то как? - угодливо спросил Рыжий у своего покровителя.

- Клево, - словно отрезал Ворон. - Сам знаешь, у меня всегда все клево. Все парни, времени нет, знакомьтесь, и за дело.

Вытащенный из постели, дрожащий и непохмелившийся Коля выглядел как тень. До его больной головы ещё толком не дошло, что Маша погибла в автокатастрофе вместе с мужем. Ему было просто плохо, он безумно хотел выпить, и все происходящее казалось ему дурным сном. Впрочем, вся жизнь его проходила, как дурной сон, и ему было не привыкать. По приказу Ворона он мучил не только Аркадия, но и Машу, которую так любил, а теперь ему надо было выслеживать и похищать их дочь Катю. Коля не хотел ни о чем думать, где-то в глубине души все ещё надеясь, что Маша жива, и все ещё как-то образуется. Но отказать Ворону он не мог, так же как и не мог отказать ему Рыжий. Оба были его крестники. Оба панически боялись его. И только безумная любовь к Маше чуть не заставила Колю предать Ворона и все рассказать ей о его планах. Если бы она тогда оказалась дома... Если бы он рассказал все Аркадию... Маша была бы жива... Коля не знал всех подробностей катастрофы, но был уверен, что её подстроили Ворон с Хряком. Да, она была бы жива... А вот его бы не было, Ворон убил бы его. Даже странно, что узнав о его звонке ( совершенно случайно Ворон зашел на почту и увидел в кабинке Колю, а потом силой выбил у него признание ), он оставил его в живых.

Коля никак не мог понять, чего Ворон добивается от Корниловых. Это был страшный, непонятный человек, человек-призрак, он мог появиться когда угодно и исчезнуть в любой момент. Он мог раздобыть большие деньги откуда угодно, хоть из дорожной пыли. Коля не знал подробностей жизни Ворона, как не знал их никто, но был уверен - Ворон не остановится ни перед чем, убить человека ему раз плюнуть. И такой-то человек тратит все свое время на то, чтобы терроризировать семью Корниловых. Хотя, причины у него на это есть, и об этом знал только он, Коля. И получить он от них мог немало - квартира, дача, машина, наличные деньги, импортная техника... Но Коля понимал, что не в этом дело, и об основной причине этого странного поведения Ворона у него лишь маячили смутные догадки...

А что же теперь? Аркадия и Маши больше нет. Об этом ему сообщил Ворон, встав словно призрак над его убогой постелью. Что же ему теперь надо, этому гаду рода человеческого? Ограбить их дочь, оставшуюся круглой сиротой? Истребить эту семью до конца? Он не понимал логических построений Ворона. Для него, больного, несчастного, спившегося, нищего, потерявшего в жизни последнее, человека, это было слишком сложно. Все, что у него осталось это леденящий душу страх перед Вороном, перед его покрытой мутной пеленой правым глазом, ещё больше перед зрячим левым, с сатанинским прищуром глядящим на него, и в то же время панический страх остаться без его поддержки, один на один с этой совсем уж теперь непонятной жизнью.

- Кати нет в Москве, - тихим голосом объяснил Рыжему Ворон. - Она по слухам уехала с хахалем в Питер. Видимо, сегодня вечером они приедут в Москву, но, может случиться, что и не сегодня, так что пасти надо до последнего, пока не появится. Какова наша задача - сделать так, чтобы о смерти родителей она узнала не сразу, мало того - обязательно от меня. Кстати, что в этом плохого? А, Николаша? - Он едва заметно усмехнулся. - Я переживаю их гибель и желаю счастья их единственной дочери. Которая по твоим описаниям и моим поверхностным наблюдениям, вылитая Маша. А Маша, сам знаешь... Но..., - он увидел страдальческую гримасу Коли, - тут я молчу, я затихаю, Николаша. Такое несчастье, такая нелепая случайность... Так что, я вас обоих прошу, тебя, Рыжий, при необходимости, подчеркиваю это слово, учитывая твою особую одаренность, аккуратно нейтрализовать её хахаля, а тебя, Николаша, с помощью Рыжего доставить её ко мне. Идите к этой машине, вас отвезут на Ленинский проспект к подъезду Корниловых, а потом, вместе с Катей, я надеюсь, - он снял очки и протер носовым платком стекла, - туда, куда положено. Вы поняли меня? - Он внимательно поглядел на них, и оба не могли понять, какой из его глаз страшнее - невидящий правый или зрячий левый.

- Да, да, поняли, - вразнобой ответили крестники, один с готовностью и рвением, другой - с величайшим унынием и отчаянием в голосе.

- И не хандри ты, Николаша, сейчас мы с тобой делаем общее благородное дело, понял?

Они пошли в ожидавшей их черной "Волге" и сели в нее, Ворон спереди, они сзади. За рулем сидел могучий незнакомец, мрачный как туча и молчаливый как рыба. За всю поездку он не проронил ни слова.

Коля думал о своем. Он ни на йоту не верил Ворону, его, якобы, благородным намерениям. Он чувствовал, что тот вновь затеял что-то дьявольское. На своем опыте Коля знал, что вся жизнь Ворона была посвящена тому, чтобы изобретать нечто такое, от чего людям, против которых это затевалось, становилось невыносимо жить. Он словно злой дух одним легким мановением руки превращал в ад жизнь всех тех, с кем соприкасался. "Откуда этот гад только силы на все это берет? Словно вечный двигатель, покою не знает. Все что-то изобретает, затевает", - с ненавистью думал Коля. - "И никакой погибели на него нет".

И действительно, активная натура Ворона не знала состояния покоя. Наступали золотые времена для таких как он, они начинали делать бешеные деньги, ворочать миллионами долларов, скупать акции крупнейших предприятий и фактически управлять этим вновь созданным криминальным государством. А он, талантливый, активный, опытный, вынужден был пробавляться всякой мелочью - ведь пока он сидел в колонии строгого режима, его коллеги, бывшие в то время на воле, стали солидными людьми - банкирами, предпринимателями, многие проникли во властные структуры. А он фактически оставался не у дел. Досидеть срока он не мог, он организовал побег, и в конце лета оказался на воле. Ему нужны были деньги, чтобы начать свое дело, а для того, чтобы сделать деньги, нужны были идеи. Но никаких серьезных идей не возникало, и Ворон стал ощущать пустоту и тревогу, бездействие душило его. Чтобы не оставаться в состоянии стагнации, он стал изобретать всякие паскудные развлечения, лишь бы действовать беспрерывно, словно вечный двигатель. Он даже не мог хоть ненадолго осесть на дно, выждать, он не считался с тем, что находится в розыске, что он застрелил на шоссе милиционера, он был весьма неосторожен. Ворон знал по своему богатому опыту, что попадался только тогда, когда действовал вроде бы правильно, логично, а вот когда неоправданно рисковал, все ему сходило с рук, словно бы дьявол берег его для своих черных дел. Дьявол не прощал только одного - жалости, человечности.

Когда Ворон рисковал, он испытывал прекрасное, ни с чем не сравнимое чувство, вся кровь кипела в нем, он ощущал себя не то что человеком - он ощущал себя сверхчеловеком, чуть ли не вершителем судеб человеческих. Он знал, чем рискует, имел представление, что такое камера смертников, ему рассказал об этом некто Федоров по кличке Дыра, который ожидал помилования больше года и дождался-таки. Когда опасность словно пуля свистела над ухом и исчезала в бесконечности, Ворон испытывал истинное наслаждение. Это была его жизнь, это было его предназначение, только в этом он видел смысл.

Ворон не побоялся нагрянуть домой к Андрею Зоричу. Адрес его был ему известен, Катиного хахаля они выследили, зная, что его адрес может понадобиться, и он действительно понадобился. Андрея дома не оказалось, Ворон представился Катиным родственником, и родители Андрея в простоте душевной сообщили ему, что Андрей с Катей уехали в Ленинград и сегодня вечером должны вернуться. Андрей поставил своих родителей в известность, будучи внимательным сыном, а они, будучи людьми воспитанными, поставили в известность об этой поездке человека, лишившего жизни родителей Кати, которым не суждено было узнать о поездке их дочери в Ленинград. Ворону запала в голову идея своей встречи с Катей Корниловой, его вдохновляла эта затея. А если он и рискует попусту - значит, судьба...

Оставив в машине у подъезда Корниловых Колю и Рыжего, сам взял такси и направился к старой подруге Эллочке Жарковской, где и стал ждать вестей, а лучше всего - желанную гостью. Старая подруга Эллочка, всецело преданная ему, постаревшая, погрузневшая за эти годы, имела теперь доходную профессию - она содержала притон. В специально арендованном помещении, разумеется. Но на свою квартиру она порой привозила девиц особой красоты специально для старого друга, который теперь именовался Петром Бородиным и изредка позволял себе расслабиться, отдохнуть от своих лихих дел. А сегодня он попросил Эллочку вообще не приезжать домой, ему, мол, надо было побыть одному, а потом встретиться кое с кем тет-а-тет. Без единого лишнего вопроса Эллочка дала добро. Это качество и было самым ценным у Эллочки она за всю жизнь не задала ни одного лишнего вопроса. Оттого-то и чувствовала себя неплохо в новых рыночных условиях. У неё были очень влиятельные знакомые, причем, в самых разных сферах - от правительственных кругов до уголовного мира. Какая разница - ведь все живые люди, охочие до наслаждений, а самых лучших девочек в Москве могла достать только она, и все это хорошо знали.

- Ночуй... Петр Андреевич, - сказала она по телефону хриплым усталым голосом. - Проверь только, ключ не потерял? А я здесь останусь, в этом вертепе. Приму снотворное и баиньки. Целую тебя. Будь.

6.

Самолет приземлился вовремя. Усталые и счастливые Катя и Андрей вышли из здания аэропорта и побрели к стоянке такси. Было около девяти часов вечера. Взяли такси и поехали домой. В машине Кате снова стало тяжело на душе, она постоянно думала о родителях. А вдруг они уже вернулись, созвонились с бабушкой и поняли, что она не ночевала дома, а это в их семье было делом совершенно ненормальным, противоестественным. И после тех фантастических чувств, ощущений, которые она испытала за эти дни, ей очень не хотелось выслушивать скучные нотации, крики возмущения. А вести сейчас же Андрея в дом и объявлять его своим женихом, заявлять, что они немедленно поженятся, она вовсе не хотела. Она всерьез об этом не могла думать. Это все были его идеи. И вообще, все было так странно и так неожиданно. Там, в Питере, все это казалось сказкой, здесь же, в Москве, эта сказка перенеслась в реальность...

... - Мне что-то страшно, Андрюша, - прошептала она. - Я чего-то боюсь, сама не знаю, чего.

- Ничего не бойся, родная! - вскрикнул он и прижал её крепко-крепко к себе. - Я с тобой. Я всегда с тобой.

Вот и Москва, Ленинградский проспект, улица Горького, Октябрьская площадь, площадь Гагарина, Ленинский... Скоро они будут дома... Ну почему у неё в душе такая тревога, постоянно нарастающая тревога?...

Они остановились около дома. Андрей расплатился с водителем, и они пошли в глубь двора. Во дворе было темно, фонари горели тускло. Впереди послышался какой-то шорох, кто-то яростно зашептал какие-то непонятные слова. Шепот этот был словно из болезни, из горячечного бреда. Катя с ужасом различила слова: "Вот они." Слова чужие, ожесточенные и непременно относящиеся к ним.

Но почему именно к ним? Глупости все это, показалось, померещилось. Скорее, скорее домой, в теплую квартиру, к родителям, пусть они будут дома, пусть ругают, кричат, только были бы дома. Почему-то страшно, очень страшно...

К ним откуда-то из темноты приблизились два силуэта. Мужских силуэта. Один кряжистый, могучий, широкоплечий, в куртке, другой - хилый, в шляпе и плащике. "Подожди" , - тихо сказах хилый могучему и подошел ближе к Кате и Андрею.

- Здравствуйте, Катя, - произнес хилый, слегка трогая её за локоть. Можно вас на одну минутку?

- Что вам от меня надо? - шарахнулась Катя в сторону.

- Вы, пожалуйста, не беспокойтесь, я не причиню вам ничего дурного, не беспокойтесь, - лепетал незнакомец. - Я ваш друг. Мне надо вам кое-что сообщить.

- Говорите здесь. При мне, - приказал Зорич, однако, слегка дрогнувшим голосом. Ему тоже стало не по себе.

- Я не могу, не имею права, молодой человек, - говорил незнакомец, пряча лицо в шарф и надвинутую на лоб шляпу. - Пойдемте, Катя, сюда, сюда, пожалуйста.

Он слегка тянул её в сторону за руку, а между Зоричем и Катей быстро выросла фигура второго, широкоплечего. Лица его тоже не было видно в полумраке.

- Погоди, парень, погоди. - Он напирал мощной грудью на Зорича. Погоди-ка минутку, тебе туда нельзя. Тебе туда нельзя.

- Я никуда с вами не пойду! - крикнула Катя, но тут неожиданно рядом с ними как из-под земли появилась черная "Волга". Как пуля из неё выскочил крупный, грузный человек и, приоткрыв заднюю дверь, резко втолкнул Катю в машину. В это же время широкоплечий ударил в лицо Зорича, перегораживая ему путь к машине. Хилый мухой впрыгнул в машину, бросился было туда и широкоплечий, но ему это не удалось. Зорич пошатнулся от удара в лицо, но удержался на ногах, догнал широкоплечего и нанес ему сильный удар ногой в спину. Тот упал лицом в грязь, быстро подняться ему не удалось, и, увидев его злоключения, водитель быстро тронул машину с места, и она нырнула во тьму. Номер был забрызган грязью, но Андрей бежал за машиной и кричал:

- Стойте, гады, стойте! Я запомнил номер, стойте!!!

Но машина исчезла за поворотом и помчалась по проспекту в сторону от центра. Андрей бросился обратно, надеясь поймать широкоплечего, но того, естественно, и след простыл. От ужаса у Андрея замерло сердце. "Идиот, зачем гнался за машиной?! Зачем?! Надо было этого держать!" Он рыскал по двору, обшарил все вокруг, но естественно, никаких следов широкоплечего поблизости не было. Редкие прохожие смотрели на него с изумлением.

Прошатавшись так битый час, он с остекленевшими глазами и стучащим словно маятник сердцем поплелся домой.

- Ну, Андрюшенька, как съездил? - спросила мать, улыбаясь.

- Н-нормально, - буркнул Андрей. - Ус-стал очень.

- Да что ты бледный такой? Что заикаешься? - испугалась мать. - А тут к тебе какой-то мужчина приходил, интересовался, когда ты приедешь. Он родственник Кати Корниловой.

- Родственник?! Кто такой?!!! - заорал, словно резаный, Андрей.

- Ты чего орешь прямо с порога? - возмутился отец, выходя из комнаты с дымящейся трубкой в руке.

Но ответить ему Андрей не успел. Зазвонил телефон. Андрей пулей бросился к трубке.

- Андрей, послушайте меня, - тихий уверенный голос в телефонной трубке заставил его похолодеть. - Я вас вот о чем попрошу - не начинайте никаких поисков Кати. Если вы не послушаете меня, позвоните в милицию, поднимете шум и тому подобное, с Катей будет плохо. Она погибнет жуткой смертью, я вам это обещаю. Вы сами понимаете, что я не шучу. Так что не начинайте никаких поисков, ложитесь спать, а завтра тихо и спокойно идите в школу. Родителям скажете, что поссорились с Катей, оттого и нервничаете. Вы меня поняли? И не вздумайте перебивать меня и что-то отвечать. Не ищите её, все это напрасно. Она появится сама, когда будет нужно. В целости и сохранности.

- Из-звините, - пробормотал Андрей, все ещё надеясь, что это страшный сон, от которого он сейчас очнется. - Но её же будут искать родители...

- Не будут, - замогильным голосом успокоил незнакомец. - Ее родители вчера погибли. В автокатастрофе. - И в трубке послышались частые гудки, гудки безнадежности и обреченности...

У Андрея отнялся язык. Он не мог все это осмыслить. И в тот момент ему и в голову не пришло, что именно его будут обвинять в исчезновении Кати, может быть, в её убийстве. Мысль эта пришла к нему в голову только среди глубокой ночи, когда он в ужасе и бреду метался по кровати. И от этой жуткой мысли он застонал нечеловеческим стоном...

7.

- Прямо как в детективном романе, - произнесла Катя, пытаясь прийти в себя от пережитого ужаса. Машина неслась по оживленному проспекту, вокруг светились огни, мчались машины, ходили люди. Москва кипела своей обычной вечерней жизнью, и только она, Катя, была вне этой жизни. Она сидела на заднем сидении машины, мчащейся неизвестно куда. Рядом с ней сидел, кутаясь в коротенький плащик тот хилый невзрачный мужчина, который первым подошел к ней у подъезда. В машине было темно, и лица его толком не было видно, лица же водителя Катя не видела вообще.

- Вы не беспокойтесь, Катя, - тихо произнес Коля, ибо, разумеется, это был он. Этого человека успели хорошо узнать её родители. Водитель, нанятый Вороном, молчал, лицо его было незнакомо Коле, он не проронил ни единого слова. "Немой, что ли?" - поражался Коля. - "Почему не приехал Хряк, которому Ворон доверяет на сто процентов? А вообще-то, дела у Ворона, видать, неважнецкие, если на такое дело он мобилизует таких как я и этот рыжий дебил." Коля всячески отгонял от себя мысли о погибшей Маше, ему слишком страшно было обо всем этом думать. Лишь одно желание овладевало им - он хотел покоя, хотел напиться водки и согреться, хотел зарыться в свою грязную постель и хоть ненадолго забыться сном. Ныли его побитые места, во рту красовался обломок выбитого переднего зуба. "Почему я так живу?" постоянно спрашивал он себя. - "Почему я должен так погано жить? Ведь другие не так живут, наоборот - все такие веселые, сытые, довольные, даже Ворон, который в розыске, даже этот рыжий придурок. Ничего им не страшно, сам черт им не брат. И только мне, одному мне так плохо..." Вот он сидит рядом с дочерью Маши, так на неё похожей и везет её к Ворону, который задался страшной целью - погубить, растоптать эту семью, а он ничего не может сделать для дочери женщины, которую он любил больше жизни, даже не может сообщить ей о смерти родителей.

- Вы нас извините, Катя, за такое странное поведение, - шепелявил Коля. - Мы иначе не могли поступить, вы потом все поймете. Мы вас везем к одному хорошему знакомому ваших родителей, он должен вам кое-что сообщить.

- А что с родителями?! - внезапно осенило Катю, и мигом прошли все её страхи за саму себя. Она поняла, что с ними что-то не в порядке.

- Тихо, тихо, не волнуйтесь, - успокаивал её как мог Коля. - Но, вообще-то будьте мужественны. В жизни всякое бывает. К сожалению, наша жизнь состоит не только из радостей, но и из проблем. И всяких проблем, больших и малых, гораздо больше, нежели радостей. Но вы не беспокойтесь, у вас все будет хорошо. Вы так молоды, так прекрасны... так похожи на свою мать, - тяжело вздохнул он.

- Вы что, знаете мою маму?

- Конечно, конечно... И я, и тот, к кому мы сейчас едем.

Катя взяла себя в руки, пытаясь превозмочь все нарастающее беспокойство. Она прекрасно понимала, что эти люди не желают ей добра, что все происходящее из какой-то иной жизни, о которой она знала только по книгам и фильмам, из жизни страшной, опасной и грязной. Ей никогда не доводилось соприкасаться с этим миром, и вот... Но с детства она усвоила железное правило - надо было уметь вести себя в любой ситуации так, чтобы потом не было стыдно за свое недостойное поведение. И она старалась держаться из последних сил.

- Слушайте, не знаю, как вас там... А зачем вы ударили моего друга? Это что, тоже из лучших побуждений?

- Это не я его ударил.

- Верно, не вы, вы бы просто не дотянулись, - усмехнулась Катя. - Но вы же бандиты, вас нанял кто-то. Вам что, выкуп за меня надо получить?

- Да как же вам не стыдно такое говорить? - возмутился вдруг Коля. Какой выкуп? А тот, который... он просто погорячился, ну, дело такое... сами понимаете, и ваш друг агрессивно себя вел, ни в чем не разобравшись. А вот вам горячиться не надо, и выпрыгивать на ходу из машины тоже не надо. Вас везут туда, где вы узнаете о своих родителях. Только там, и ни в каком другом месте. Вам что, это не интересно?

- Мне это интересно. Очень интересно. А ещё интереснее мне другое какое отношение вы и вам подобные могут иметь к моим родителям?

- Ох, господи, - вздохнул Коля. - Боже мой, какая наивность! Все мы друг к другу имеем какое-то отношение. Вы даже себе не представляете, как тесен тот мир... Я-то давно знал... знаю вашу маму Марию Ростиславовну. Мы дружили в детстве...

- Вот это мама! - удивилась Катя. - Понятия не имела, что у неё в друзьях были бандиты.

В процессе этого разговора к чувству страха, который она все время пыталась преодолеть, стало примешиваться другое - чувство любопытства. Интересно, куда же это все-таки они её везут?

Машина колесила по Москве, по улицам, по темным переулкам. Катя Москву знала плохо и определить место их нахождения могла только очень приблизительно, полагала, что это был Юго-запад. Неожиданно Коля заявил:

- Катенька, вы меня, конечно, извините, ради Бога, дело такое, но... теперь на всякий случай... я должен вам завязать глаза.

- Вы что?! - закричала Катя и попыталась выскочить на ходу из машины. - Обалдели совсем?! Бандиты!

- Сиди! - тяжелым мрачным басом сказал свое первое слово и водитель. А то живая не доедешь! Сиди!

- Извините, - лебезил Коля, пытаясь сгладить эту грязную грубость. Это так, на всякий случай. Только ради предосторожности.

Катя поняла, что дело обстоит довольно скверно, что эти люди совсем не шутят, и позволила Коле завязать ей глаза вонючим шарфиком. После этой акции все трое хранили гробовое молчание. Машина ехала ещё примерно минут десять - пятнадцать и, наконец, остановилась.

- Мы вам развяжем глаза, - сказал Коля, - и медленно, медленно пойдем к подъезду. Только помните, одно неосторожное движение, и за последствия я не отвечаю. Не дай Бог, не дай Бог... Будьте благоразумны...

- Прикончу, поняла? - добавил для ясности водитель, и голос его говорил о том, что он вполне способен на это.

Ей развязали глаза и вывели из машины. Обычный многоэтажный дом, таких полно в московских спальных районах. Никаких особых примет. Такой дом не только с завязанными глазами, и с развязанными-то - сто раз приедешь, и притом в светлое время, и сто раз забудешь. Как в известном фильме, не поймешь, Москва ли это, Ленинград ли, или ещё что-нибудь...

Было довольно поздно, но мелькали во дворе одинокие фигуры с собаками, даже на скамейке ежилась влюбленная парочка. Коля шел впереди, кутаясь от колотящего его озноба в несолидный куцый плащик, за ним Катя, а сзади, совсем вплотную к ней шел мрачный водитель. "А если все же закричать, позвать на помощь?" - подумала Катя. - "Что они сделают? Неужели убьют на глазах у всех?" И хотела было крикнуть, однако, не решилась, не хватило духу. Слишком уж горячим было сзади дыхание сопровождающего.

Они вошли в подъезд, сели в лифт, при этом Коля прикрыл ей глаза своей холодной как лягушка рукой. Катя с ужасом и отвращением чувствовала, как мелко-мелко дрожит его рука, каким запахом нищеты веет от этого рукава. Коля так и держал руку, выводя её из лифта и подводя к квартире, нельзя было, чтобы она знала на какой этаж её привезли и в какую квартиру. Водила нажал кнопку звонка.

- Это мы, - тихо произнес Коля, и дверь стала потихоньку открываться...

В прихожей стоял полумрак, где-то вдали, в комнате горело зеленоватым светом бра. В квартире стояла гробовая тишина, а тот, кто открыл им дверь, сразу куда-то исчез...

- Пожалуйста, Катя, входите, - произнес Коля, убирая руку с её лица и слега дотрагиваясь до её талии. Она сделала шаг вперед, хотя, наверное, делать этого было не надо, а надо было кричать, сопротивляться, звать на помощь, словом - делать все, только бы не дать этим людям закрыть за собой дверь этой таинственной квартиры. Но... такова уж наша патологическая антипатия к всякого рода шуму, скандалам, стремление к тому, чтобы все было чинно, степенно, как надо, тихо и спокойно... И разумеется, страх, не дающий раскрыть рот, страх...

Итак, она сделала шаг вперед по мягкому темно-зеленому паласу. Вошли и сопровождающие. И дверь за ними аккуратно захлопнулась.

Катю провели через большую прихожую в комнату, видимо, гостиную, судя по интерьеру. Это была комната метров двадцати пяти, обставленная модной западной мебелью светлых тонов. Мягкие диваны, кресла, небольшие шкафчики по стенам, мягкий красный ковер под ногами, огромная хрустальная люстра над головой. Ничего особо примечательного, тем более после того, что видела Катя в квартире дяди Зорича в Петербурге, но было очевидно, что хозяева этой квартиры, мягко говоря, не бедствовали.

Посередине комнаты стояли маленький журнальный столик и два мягких кресла перед ним. На столике красовалась хрустальная ваза с пятью великолепными алыми розами в ней. В углу комнаты находился телевизор "Панасоник" с огромным экраном, а рядом с ним музыкальный центр. Освещали комнату висящие по стенам хрустальные бра.

- Присаживайтесь вот на кресло, сюда, пожалуйста, - пригласил её Коля, словно она просто пришла в гости к добрым приятелям.

Катя плюхнулась в кресло, оно оказалось невероятно мягким, она словно погрузилась в пух. Коля вышел, закрыв за собой дверь гостиной, и некоторое время никого не было, видимо, они докладывали хозяину о результатах своей работы.

Как ни странно, в этой мирной уютной обстановке Катя даже несколько успокоилась, будто бы обстановка как-то меняла суть дела. "Все будет хорошо, сейчас я все узнаю", - говорила она себе, с интересом оглядывая квартиру, видимо совсем недавно отремонтированную. Встала, подошла к окну. Ничего примечательного из окна видно не было. Напротив - такая же многоэтажная башня, огоньки в окна. Они находились примерно этаже на седьмом - восьмом. Город жил своей обычной ночной жизнью, и никому ни до кого не было никакого дела. "Что с родителями? Что с Андреем?" - будоражили мозг неотвязные мысли.

Наконец, дверь медленно открылась, и в комнату вошел коренастый широкоплечий лысоватый мужчина лет сорока пяти в затемненных очках. На нем был алого цвета мягкий шерстяной свитер и голубые джинсы. Он приветливо улыбался белыми зубами. Глаз его под темными очками видно не было.

- Здравствуйте, Катя, - произнес он глуховатым баском.

- Здравствуйте, - вежливо ответила Катя, пристально, без всякого страха в глазах, глядя на него. - Что происходит, позвольте узнать?

- Да ничего особенного, - продолжал улыбаться вошедший. - Вы, ради Бога, извините этих идиотов, они просто скоты. Ну ни на кого нельзя положиться! - Он словно в отчаянии взмахнул рукой. Рука была могучая, вообще, в этом человеке чувствовалась недюжинная физическая сила. - Вы, разумеется, приняли этих идиотов за похитителей, бандитов, рэкетиров и тому подобное. Я их попросил вас сюда привезти, так они и рады стараться в меру своих куриных мозгов. Заставь дурака Богу молиться, так он и лоб расшибет это точно про них. Все с вашим Андреем в порядке, и он совершенно правильно поступил, что хорошенько врезал нашему другу. Вот удивляюсь я на наш народ - словно бы у них языка нет, одни только ручищи, слова путевого сказать не могут, объяснить все по-человечески, только руками, только по-хамски. Но... уж тут ничего не поделаешь, совковая система накладывает на людей свой неизгладимый отпечаток. Вы-то в Европе к такому обращению не привыкли, наверное, вам такое в диковину? Да, нам нужны десятки, сотни лет, чтобы научиться жить по-человечески, да и то, я в этом отношении пессимист, менталитет есть менталитет, и от него никуда не денешься.

- Вы меня извините, что я вас прерываю. - Катя несколько успокоилась от его уверенного голоса и дружелюбного обращения, но вовсе не собиралась верить ему. - Зачем меня сюда привезли? И кто вы такой?

- Меня зовут Петр Андреевич, будем знакомы, - улыбаясь, произнес Ворон. - А вас я знаю заочно. Я знаком с вашими родителями Аркадием Юрьевичем и Марией Ростиславовной. Давно знаком. - Он отошел от Кати, повернулся полубоком и снял затемненные очки. - Господи, как же вы похожи на свою мать в молодости! Нет... - Он, не меняя поворота головы, смотрел на неё изучающе и какое-то странное выражение появилось на его лице. Извините меня, вы даже красивее нее, хотя, это, казалось бы, невозможно.

- А зачем же все-таки меня сюда привезли? - тихо спросила Катя. Что-то пугающее было в лице хозяина, в этом странном повороте головы, в том, что он отошел на некоторое расстояние от нее. Он словно скрывал правую часть своего лица.

- В гости. Просто в гости. Я очень хотел с вами познакомиться, так сказать, очно, поговорить с вами, может быть, чем-то помочь, если это понадобится, разумеется. Я, собственно, только слышал о том, что вы существуете на свете, с вашими родителями мы давно не виделись. А один мой покойный родственник, признаюсь, был влюблен в вашу маму Марию Ростиславовну. Но... ваш отец оказался счастливее его, и слава Богу - на свете есть вы.

- А где сейчас мои родители? Почему вы не приглашаете сюда их, раз вы давние знакомые? - Мечтательная тональность, выбранная для разговора хозяином, никак не вязалась с пикантными подробностями её приезда сюда.

Ворон внимательно глядел на Катю. "Надо же, какая она красивая! Какие произведения искусства создает Господь! Никогда у меня не было такой женщины!"

- Так все же?

Ворон продолжал молчать, неторопливо надел очки, подошел к Кате поближе и задумчиво глядел на нее. Ему вдруг пришла в голову странная мысль, совершенно неожиданная, пугающая его самого, мысль. Он закусил губу, глядя в одну точку сквозь темные очки, куда-то Кате в лоб.

- Петр Андреевич!

- Извините, Катюша, задумался. Вспомнил кое-что. Когда жизнь долгая, все время что-то вспоминаешь, порой даже голова опухает от воспоминаний. Знаете, давайте поужинаем, я страшно хочу есть. Эй, ребята, тащите все с кухни!

Через несколько минут на журнальном столике появились нарезанные буженина и ветчина, черная икра в хрустальной вазочке, бутылка "Хванчкары", апельсиновый сок в графине со льдом, зелень, яблоки, мандарины, виноград. Коля и мрачный водила сновали туда-сюда, расставляя все на столике, стараясь, чтобы было красиво и прилично. От Коли ощутимо разило свежевыпитой водкой, у него раскраснелись щеки, и он перестал дрожать в похмельном ознобе. Мрачный водила пытался улыбаться краем губы.

- Вы извините меня, - пробурчал он. - Я сегодня не в настроении, нахамил вам. Гаишник, понимаете, оштрафовал ни за что... Вот я... Неправ...

- Вот видите, - улыбался Ворон. - Не такие уж они страшные, какими казались на первый взгляд. Устали, озверели, жизнь такая, Катя. А вы сняли бы сапожки, вам так неуютно, и в куртке сидите. Раздевайтесь, пожалуйста. Эй вы, принесите тапочки!

Катя сняла сапоги и надела мягкие тапочки, которые ей попытался натянуть на ноги Коля, согнувшись в рабском поклоне. Сняла она и куртку, которую тут же унесли. Даже слегка улыбнулась - чем-то эта ситуация стала напоминать ей фильм "Кавказская пленница". Только третьего не хватает. А то бы сейчас спели "Если б я был султан, я б имел трех жен..." И султан не прячется. Только он не смешной, как в фильме - есть в нем что-то очень страшное.

- Ну вот, вы уже улыбаетесь, - мгновенно уловил Ворон мелькнувшую на её губах улыбку. - Это прекрасно. Итак, давайте выпьем вина, это настоящее грузинское, мне его привезли друзья из Тбилиси, а наши друзья на кухне водки попьют.

- А разве ваш водитель не собирается меня сегодня отвезти домой? поинтересовалась Катя. - А то у него и вовсе права отберут.

- Да нет, ГАИ ему совсем не страшно, - засмеялся Ворон. Придуривается, у него там все схвачено... Это во-первых. А во-вторых... Он понизил голос, и улыбка мигом исчезла с его губ. А смеялись ли глаза, Катя видеть не могла. - Во-вторых, я бы попросил вас сегодня остаться здесь. Вам здесь будет уютно. Я отвечаю за ваш комфорт и полнейшую безопасность.

- А моего согласия на это не следовало бы спросить? - побагровела от гнева Катя, совсем забыв в эту минуту подробности своего похищения и все свои страхи.

- Так я же вас и спрашиваю, Катенька, - взмахнул рукой Ворон. - Я же именно это и делаю. А если вы не надеетесь на этого водителя, который так безобразно вел себя по дороге сюда, так я вас сам отвезу домой, когда вам здесь надоест. Я хорошо вожу машину и напиваться здесь не собираюсь. Я практически совсем не пью, только вот бокал легкого вина за наше с вами знакомство.

Он разлил вино по хрустальным бокалам и поднял свой бокал.

- Катюша, первый тост за вас, очаровательную гостью в этом доме. За наше с вами знакомство, за вашу улыбку и хорошее настроение. Давайте выпьем!

Катя инстинктивно подняла бокал и, не чокаясь с собеседником, выпила его залпом. Ей захотелось снять это жуткое напряжение, которое, несмотря на вежливость собеседника, постоянно нарастало, сменяясь порой каким-то равнодушием и безразличием, что, впрочем, было ещё хуже. Ворон пригубил вина и поставил бокал на стол.

- А теперь. Пожалуйста, расскажите, Петр Андреевич, что с моими родителями? Что-то такое ваш товарищ мне по дороге сказал странное, будьте, мол, мужественны... Что это значит?

От досады Ворон закусил губу и схватился за дужку очков, словно желая их снять, но вовремя остановился. В его жестах снова появилось нечто грозное, зловещее.

- Да он же пьян, Катенька, разве вы не заметили? У него просто белая горячка, вот и несет черт знает что. Все нормально, все будет нормально...

- Хорошо. Если нормально, Петр Андреевич, то разрешите мне позвонить родителям и сообщить им, что я у вас в гостях, - предложила Катя.

На губах Ворона опять появилась улыбка. "Почему он все время в очках с такими темными стеклами?" - подумала Катя. - "Совершенно не видно его глаз."

- Да, разумеется, разумеется, покушайте вот только. Вы же с дороги, устали. Куда спешить? Покушаете и позвоните. Ну... - Он стал пододвигать ей стоящие на столике яства.

- Извините, Петр Андреевич, но я хочу ясности. Я хочу позвонить, убедиться, что с ними все нормально, а потом мы бы с вами и покушали. Разрешите позвонить, - настаивала на своем Катя.

- Ох, Катенька, Катенька, девочка вы моя, - вздохнул Ворон, встал и начал ходить по комнате. - Не надо вам туда звонить. К сожалению, мой бестактный товарищ сказал вам правду. Именно для того вас сюда и привезли, чтобы слегка смягчить тот удар, который преподнесла вам жизнь, чтобы именно я, старый знакомый ваших родителей, сообщил вам скорбную весть.

- Что?! Какой удар? Какую скорбную весть?! Что все это значит?! - До Кати начал, наконец, доходить весь ужас происходящего. - Говорите, наконец, что с ними?!

- Катя, все мы ходим под Богом. Я должен вам сообщить, что произошло трагическое событие. Будьте мужественны, моя дорогая. Вчера в полдень ваши родители погибли в автокатастрофе. Крепитесь, девочка моя. - Откуда Ворон набрался таких красивых слов, он и сам себе объяснить бы не смог, наверное, из классической литературы, которую читал в молодости. В нем погиб прекрасный актер, он произносил такие высокие слова, что чуть сам не плакал от умиления. Очень бы в это момент подивились на него некоторые люди и отдали бы должное его перевоплощения.

- Вы говорите неправду! - заплакала Катя, кусая от отчаяния пальцы. Этого не может быть! Дайте мне телефон! Вы все лжете, вы нарочно мучаете меня! Зачем вам это?!

- Возьмите телефон, - предложил спокойным голосом Ворон и протянул ей телефонный аппарат.

Катя дрожащими пальцами набрала свой номер телефона. Подошла бабушка.

- Бабушка! Бабушка! - кричала в трубку Катя. - Что случилось? Что с мамой и папой?

- Катенька, Катенька, - плакала на том конце провода бабушка. - У нас такое несчастье! Где ты?! С тобой-то все в порядке? Машенька, моя Машенька, дочка моя... - Она захлебывалась слезами и не могла говорить. - Господи, за что мне все это?! Господи!!! Катюша, где ты? Откуда... ты? Приезжай, приезжай, тут дядя Леня и тетя Вера, приезжай скорее...

- Я приеду, бабушка, приеду скоро. - Катя сразу не могла оценить страшную суть происшедшего. - Я жива-здорова, не беспокойся. Скоро буду.

- Катенька, Катенька, подожди... - Бабушка хотела сказать ещё что-то, но Катя уже положила трубку.

Она долго сидела с остекленевшим взором и глядела в одну точку.

- Дорогая Катюша, - произнес, наконец, Ворон. - Примите мои глубочайшие соболезнования. Такое несчастье! Маша и Аркадий, такие замечательные люди, такие красивые, талантливые... Какая потеря! Давайте, помянем их добрым словом.

Он налил ей ещё вина.

- Давайте помянем ваших родителей и моих давних друзей Машу и Аркадия. Царство им небесное. Пусть земля будет им пухом. - Ворон протянул Кате бокал вина и поднял свой.

- Давайте, - тихо произнесла Катя. - Спасибо вам за теплые слова. А потом, пожалуйста, отвезите меня домой.

- Ну, разберемся, разберемся, выпейте, пожалуйста. Может быть, вам станет легче.

Катя взяла бокал и выпила его содержимое. Потом долго сидела и думала, слезы текли по её щекам. И вдруг почувствовала, что ей страшно хочется спать. Руки и ноги стали словно ватные, веки начали слипаться, она откинулась на спинку кресла и только усилием воли взяла себя в руки.

- Все, Петр Андреевич, - еле шевеля губами, произнесла она. - Отвезите меня теперь домой, там бабушка волнуется, там наши родственники. Я должна быть дома в такую минуту.

- Не беспокойтесь, Катенька. Я все сделаю, как надо. Все будет, как вы скажете. Сейчас подождите меня, я только отдам кое-какие распоряжения. Закусите пока, вам совершенно необходимо набраться сил в такую тяжелую минуту.

Ворон встал и вышел из комнаты, а Катя сидела, не шевелясь. Мысли путались в её голове, с ней происходило нечто странное. "Мамы больше нет, папы больше нет, я была в Ленинграде, Андрей остался там, в темноте, а я здесь... Что я здесь делаю? Зачем я здесь?..."

Когда через пять минут Ворон вошел в комнату, Катя спала крепчайшим сном, свернувшись калачиком на кресле. Он, сняв очки, несколько минут пристально смотрел на нее, о чем-то напряженно думая, а затем, тихо подошел к ней, взял на руки и отнес на диван. Подложил ей под голову подушку, накрыл шерстяным пледом, а сам сел в кресло и включил телевизор. Передавали "Новости". Ворон налил себе в бокал вина, выпил, пожевал виноградинку.

"Криминальные новости. Первого ноября на двадцать пятом километре Киевского шоссе был застрелен лейтенант ГАИ Орлов. Преступники с места происшествия скрылись. Их поиски пока результатов не дали. Просьба всех граждан, кто может что-либо сообщить по данному делу, позвонить по телефонам... или 02."

- Да, такие дела, - покачал головой Ворон и закурил сигарету...

8.

Получив от Зорича удар ногой в спину, Рыжий понял, что вряд ли у него получится так просто совладать с этим парнем, и что самым мудрым решением вопроса на благо общего дела будет с места происшествия слинять, не для кулачной драки они сюда приехали. Этот поступок одобрил бы и Ворон. Никого нет, машины нет. Его нет, и концы в воду. Задание они выполнили, а в кармане его куртки лежала вполне приличная сумма, данная ему Вороном. Деньги эти жгли ему карман, он не привык, чтобы у него что-то залеживалось, и он решил навестить свою подругу Люську, жившую совсем недалеко от него. Отсидевшись некоторое время в подъезде и убедившись, что преследователь, отчаявшись найти его, убрался восвояси, Рыжий вышел, с большим трудом поймал машину, купил по дороге две бутылки водки и поехал оттягиваться к Люське.

Когда он позвонил, ему долго не открывали. И странный шум за дверью не нравился ему. Было такое ощущение, что там пили и делали что-то еще, совсем неположенное.

- Кто там? - наконец раздался недовольный голос Люськи.

- Это я, Эдик. Открывай, Люсь, быстрее.

- Что без предупреждения? Я тебе что, б... какая?

"А кто же ты такая есть?" - искренне подивился её дурацкому вопросу Рыжий. Дверь тем временем открылась, и Рыжий к своему неудовольствию увидел на кухне какого-то здоровенного хмыря, раскрасневшегося от выпитого, довольного чем-то. Хмырь оперся о кухонный столик руками и покуривал "Беломор."

- Это кто? - не здороваясь, спросил Рыжий.

- Как кто? Колька, мой двоюродный брат. Из Тулы приехал сегодня. Да ты же его знаешь! - нагло врала Люська.

- Что-то не припомню, - хмурился Рыжий.

- Да ну тебя! Тебе кого ни покажи, никогда не запомнишь. Садись к нам со своей водкой. У нас тоже ещё не кончилась.

Рыжий прошел на кухню. Хмырь, не вставая, протянул ему мощную потную ручищу.

- Микола! - представился он хриплым голосом.

- Эдик, - отрекомендовался Рыжий, мрачно изучая Миколу.

- Садись к столу, Эдик, гость дорогой! - Микола налил Рыжему полный стакан водки, налил и себе, и Люське. На столе стояли тарелки с крупно нарезанной колбасой, солеными помидорами и вареной картошкой. Все было чинно, по-домашнему. Это не нравилось Рыжему.

Рыжий выпил полный стакан вместе со всеми "за все хорошее" и присмотрелся к Люське. Какая-то она была распаренная, взбудораженная, словно её только что трахали. Юбчонка коротенькая до неприличия, колготки черные, блескучие, губы ярко накрашенные, ну блядь блядью, проб негде ставить. Вот те и Микола. Ох, что-то не по себе стало от всего этого Рыжему, ох, не того ему было в этот вечер нужно!

- А ты в Туле-то у нас не бывал, Эдик? - куражился Микола, весь распираемый от дурацкой радости. - А ты приезжай, хошь, я те пушку по дешевке справлю. У нас там это без проблем. Хошь ТТ у тебя будет, гадом буду, достану для тебя, друган дорогой!

- На хер он мне, ТТ твой? - нахмурился Эдик, очень недовольный радостью Миколы. - Мне без него спокойней, жить дольше буду.

- Ну это ты не скажи, - продолжал гнусно лыбиться Микола. - Пушка она всегда пригодится, и для защиты, и для дела какого.

- А у тебя-то самого есть?

- А как же? Дома, в Туле, - улыбнулся он совсем широко, обнажив целый ряд железных зубов. - Нужда была её сюда тащить? А я вот к... сестренке приехал, товарчик кое-какой привез, толкнул сегодня на барахолке. Ништяк! Гуляем, значит...

"Трахаетесь тут во все дыры", - злобно подумал Рыжий.

- Ты чего недовольный такой, смурной? - не унимался Микола. Видать, кончил только что, вот и душа радуется. А он, Рыжий весь вечер честно на стреме сидел, дело важное делал. А они тут, падлы...

- Улыбнись, Рыжик, - вторила ему и Люська, положив ногу на ногу. Рыжий сидел рядом с ней и изнемогал от бешеного желания. Зло из-за присутствия Миколы разбирало его уже не на шутку. Такой день удачный, так все хорошо складывалось, денег заработал, дело сделал, а тут... этот конь отирается.

- Чо мне лыбиться-то? - хмурился Рыжий. - Мудак я, что ли, без причины лыбиться? Вам весело, вот и гогочите на здоровье!

- Ты что-то, братан, начинаешь гнать! - нахмурился и Микола. - Что-то мне этот базар не по душе! Тебе что, компаха наша не нравится? Так и уебывай, откуда пришел!

Вот это сразу развеселило Рыжего. Он резко вскочил и принял боевую позу.

- Ребята! Вы что? Одурели?! - вскочила испуганная Люська. - А ну-ка прекратите! Ты что, Миколка? Эдик мой друг и никуда отсюда не уйдет!

- Тогда я уйду! - набычился Микола, но с места так и не встал. Налил себе полный стакан водки из рыжиковской бутылки и вмазал, смачно, с хлюпаньем. Сожрал здоровенный кусок колбасы и только тогда встал. Рыжий подивился его росту, где-то на полголовы выше его, а и Рыжий был не маленький. Да, здоровенный бугай этот Микола, с ним возни бы было... Голыми руками такого не возьмешь, даром, что пьян.

- Не сердись, голуба душа! - улыбнулся Микола и стал застегивать воротник рубахи. Потом надел пиджак и стал протискиваться к выходу.

- А куда же ты пойдешь? - спросил Рыжий, довольный тем, что выпроводил, наконец, Миколу и, наконец-то останется с Люськой наедине. - В Тулу поканаешь по холодку?

Ответ на глупый вопрос был коротким. Мощный удар в челюсть, и Рыжий полетел к дверному проему. Люська бросилась к Миколе, схватила его за руку.

- Уходи!!! - истошным голосом завопила она. - Ты чего делаешь, гад?!

- Не, ты не уходи, лось сохатый, ты погоди малость, - тихо прибубнивал Рыжий, вставая с грязного пола кухни. - Мы ща поглядим, что ты за Микола...

Микола, всем этим нимало не смущаясь, стоял словно глыба посередине кухни и сучил пудовые кулачищи. Однако, Рыжий извернулся и одной рукой легонько оттолкнув Люську в сторону, нанес ребром другой ладони удар здоровенному Миколе в горло. Удар получился удачным, и тот сразу обмяк, стал оседать вниз.

- Все, ребята, все, помахались и п..... ц. Сядем, выпьем, - суетилась около них испуганная Люська.

Микола отказываться не стал. Поднялся, утерся, вмазал стакан и стал жрать мягкий помидор. Мякоть брызнула в лицо Люське.

- Да, такие дела, - произнес, наконец, Микола, вытирая губы и подбородок рукавом пиджака. - Ну, лады, я поканал...

Надел куртку и, не прощаясь, хлопнул дверью. Рыжий и Люська остались одни. Люська пыталась бормотать какие-то слова оправдания, но Рыжий поначалу вырубил её ударом кулака в лицо, а затем выпил ещё водочки и овладел прямо на полу рыдающей хозяйкой квартиры. Акция продолжалась довольно долго и была прервана звонком в дверь.

- Ах ты, сучка! Кто там еще?! - гаркнул раздосадованный Рыжий и умудрился-таки закончить акт последним усилием воли.

- Сам открою! Иди, помойся! - крикнул он злобно и пошел открывать, не спрашивая, кто пришел. Перед ним стоял каменной глыбой Микола, широко улыбаясь, с бутылкой "Русской" в руках.

- Ты чо пришел, гость дорогой? Давно не виделись? - совсем посуровел Рыжий. - Что, аэробусы в Тулу перестали летать? И в "Метрополе" все "люксы" заняты? Какого тебе лешего здесь надо, лось ты сохатый?

- Ты только не фаршти, паря, - все ещё с улыбкой на лице говорил Микола. - Гадом быть, не добраться мне до Тулы, придется, видать, тут заночевать. Я вот беленькой ещё принес.

- Кому твоя беленька нужна? Тут люди кайф ловят, отдыхают, понял ты, гусь несуразный? Нам третий не нужен, без тебя лучше!

- Хорошо, уйду! Дайте только минут десять посижу на кухне, отдышусь. Вмажу пару стопарей и пойду куда-нибудь, куда глаза глядят. Хорошо же Люська братана своего принимает. Некрасиво получается, гадом быть.

- Ты такой же ей брат, как я тебе бабушка. Ты ебарь грозный, и трахнул её, небось, раз пять, пока меня не было! Ну, говори, козел ты недорезанный! - обозлился вконец Рыжий.

- Да ну, брось ты, не веришь, что ли? - тихо и спокойно улыбался Микола. - Ну дай-ка пройти.

Сбитый с толку его умиротворенной мордой, Рыжий малость отошел, и Микола протиснулся на кухню. Сел на табуретку, налил себе и Рыжему водки и, хлюпая, вмазал стаканчик. Тут же вошла Люська, приведшая себя, как могла, в порядок.

- Ты чего вернулся, Коля? Ты же вроде собирался уехать домой, сказала она.

- Эх, Люська, Люська, - пригорюнился Микола и вдруг резким движением руки вытащил из кармана здоровенный нож и бросился с ним на Рыжего. Тот успел увернуться, и громадный этот нож попал прямо под левую грудь только что севшей на табуретку Люське. Угодил аккурат прямо в сердце. Люська только ахнул, захрипела и ничком рухнула на пол.

- Т-ты чо? ... Ты чо сделал, гад? - цепенея от ужаса произнес Рыжий.

Микола вновь присел на табуретку и тупо уставился в одну точку. Он был настолько пьян, что и понять не мог того, что только что убил человека. Рыжий бросился к Люське, пытался её расшевелить, но понял, что она мертва и уже никто её оживить не сможет. Он понял, что эта шлюха была, быть может, единственным близким ему человеком на всей Земле и, опустившись перед ней на колени, горько заплакал. Микола при этом неподвижно сидел на табуретке, подперев пудовым кулаком многоумную голову и молчал.

Сколько времени длилась эта немая сцена, сказать трудно. То ли час, то ли минуту. Рыжий плакал над Люськиным трупом, а потом резким движением вытащил из раны окровавленный нож, встал с колен, постоял ещё немножко, подумал и, наконец, решившись, ударил неподвижно сидевшего Миколу ножом в правый глаз.

- На-ка тебе, олень, получи, - произнес он при этом сквозь зубы. Микола и шевельнуться не успел, как рухнул со страшной раной на пол. Не помня себя от ярости, взбудораженный содеянным им, видом крови, ручьем текущей из обоих на грязный кухонный пол, Рыжий нанес Миколе куда попало ещё с десяток ударов ножом. Тот уже не пытался сопротивляться, огромное его тело дергалось в предсмертных конвульсиях. Наконец, Микола совсем затих, а Рыжий все продолжал и продолжал колоть его этим громадным окровавленным ножом. Уставши, решил присесть на табуретку. Водки на одного оставалось много, он налил себе стакан, залпом выпил, закурил "Приму", потом опять выпил, при этом зубы его колотились в мелкой дрожи о край стакана. Потом он глянул на лежащих в луже крови Люську и Миколу, и его начало неукротимо рвать. А потом, совсем обезумевши, не в состоянии ничего соображать, он вышел из квартиры, захлопнул дверь и поплелся туда, куда ему совсем уж не следовало идти. Но идти ему больше было некуда.

Он уже ровным счетом ничего не соображал, он даже не был пьян, какое-то отупение полностью завладело им. Иногда только перед глазами вставала Люськина кухня, залитая кровью, и он слегка стонал, даже не то, что стонал, а рычал по-звериному или выл по-волчьи. Жизнь его была кончена, он это понимал даже своим отупелым мозгом. Его прекрасно знали в люськином подъезде, деваться ему было некуда. Но... вольной жизни его суждено было продлиться. Так решил Бог, или дьявол, но факт то, что когда он уже входил в свой зассанный подъезд, его кто-то окликнул.

- Эге, как ты?

Рыжий обернулся, ожидая увидеть кого угодно, хоть черта, хоть живого Миколу, хоть наряд милиции. Но перед ним стоял его подельник Коля, в плаще и шляпе, повеселевший от выпитой водки.

- Тебя зовут. Идем в машину, - тихо произнес этот ангел-хранитель.

- А? Что? Куда? - ничего не мог сообразить Рыжий.

- Да что с тобой? - подивился Коля. - Да ты же весь кровью забрызган.

- Я потом, потом расскажу, поехали. - За этот вариант Рыжий схватился как утопающий за соломинку. Он понял, что зачем-то понадобился Ворону. И Ворон был единственным человеком на Земле, кто мог его спасти от возмездия, от тюрьмы, от самого себя.

- Ты что, падло, порезал кого-нибудь? Что же делать? Мы так не договаривались, он может нас за это..., - призадумался Коля.

- Да нет, нет, все херня, поехали, я самому там все расскажу. - И, заметив на дорожке в темноте знакомую "Волгу", Рыжий решительно двинулся к ней. Сел в машину, за ним влез не на шутку встревоженный Коля. Водитель, молча, ни во что не вникая, выжал сцепление, и машина тронулась в темноту, в неизвестность...

... Страшным ударом Ворон сбил Рыжего с ног, выслушав его путаный, но до кошмара конкретный рассказ.

- И ты после этого посмел приехать сюда? Ты, волчара позорный, приперся сюда после того, как порешил человека? Да за тобой сюда менты могли приехать, ты об этом не подумал?

- А что мне было делать? - всхлипывал протрезвевший Рыжий. - Куда мне деваться? Мне же хана теперь. Выручай, Ворон, братан, выручай, я что хочешь для тебя сделаю...

- Ты и так уже сделал, ты постарался дальше некуда. Ты домой не мог пойти после того, как помахались с тем парнем? Ты не подумал, что такие как он обязательно возвращаются? Ты приключений ищешь! Из-за таких, как ты, все хорошие дела на нет сводятся! Ну отблагодарил, паскуда, волк, сила окаянная, за мое добро, нечего сказать.

- Ну выручи, брат, Ворон, дурак я, мудила грешная, что с меня взять? Жизнь за тебя положу, гадом буду, век свободы не видать, б... человек!...

- Тебе же на воле не сидится! - возмущался Ворон, начисто забывая о том, что сам два дня назад пошел на расстрельное дело, убив лейтенанта ГАИ. - Ты спешишь к хозяину, в дом свой родной, харя твоя неумытая, это ладно, но ты и нас всех туда с собой тащишь, не спросив, хотим мы туда или нет. Да я тебя сейчас утюжить буду, пока ты не сдохнешь, а потом мы тебя втроем закопаем где-нибудь, земли у нас много. О таком варианте ты не подумал, сучонок, когда в тачку залезал весь в крови? Почему на месте им ничего не рассказал? Нет, мы тебя уроем, общество ничего не потеряет, спасибо скажет только. - С этими словами он сильно ударил Рыжего в живот, а когда тот согнулся, ударом в челюсть сбил его с ног. В комнату всунулись рожи Николаши и водителя, не понимающих, в чем дело, но обязанных реагировать на всякий подозрительный шум.

- Все путем, ребята, идите на кухню, пейте чай. А наша гостья не проснется, она долго спать будет. Я тут с этим кровопийцей беседую по душам...

Подручные удалились, а Ворон крикнул им вдогонку:

- Эй, Николаша, будь наготове! Помидор! Не вздумай напиться, наверняка, ехать придется. И далеко.

Тут, наконец, до Рыжего дошло, где он видел этого водителя, молчаливого, как рыба, малого. Они встречались в том самом СИЗО "Матросской тишины", где Ворон заступился за него, когда его хотели опетушить. Неказистый, здоровенный как бык, Помидор спал тогда на нарах неподалеку от Ворона и молча выполнял все его приказы. Потом до него донеслись слухи, что взят был Помидор по сто второй статье, но на суде оправдан и освобожден из-под стражи, так как убийство его не смогли доказать. А вменялось ему в вину зверское убийство молодой женщины с целью ограбления. Его лупили на допросах, выбивая признания в убийстве, но он не признался ни в чем, а на суде опытный адвокат сумел доказать его алиби, его признали невиновным. Как ни странно, но присутствие здесь личности Помидора, почему-то вселило в Рыжего надежду. И вообще, то, что Ворон начал бить его и угрожать ему, означало вполне конкретную вещь - убивать он его не станет, а даст какое-нибудь задание, приблизит к себе. Если бы Ворон хотел его убить, он бы разговаривал не так, он был бы тих и вежлив, а потом они вместе с Помидором вывезли бы его куда-нибудь за город и тихо, без всякого шума, шлепнули бы. Обоим это раз плюнуть. А раз так - понимает, что завязан теперь Рыжий намертво и будет выполнять любые приказы Ворона.

Это было чистой правдой. Ворон любил держать при себе тех людей, которым некуда деваться, у которых нет выбора. Это был его проверенный метод, он не любил гордых, независимых, он не верил таким, у которых может быть своя, не связанная с ним, Вороном, жизнь. Делал он исключение лишь для легендарного Хряка, да и то в последнее время он стал вызывать у него большие сомнения, а теперь ещё был и свидетелем убийства милиционера. Эти же - другое дело. Этим отрезаны всякие пути назад. Именно Ворон помог Помидору выпутаться из сложной ситуации на суде, помог адвокату представить такие доказательства в пользу обвиняемого, что суд вынужден был оправдать его за недостаточностью улик. Здесь, конечно, дело другое - случай дикий, нелепый, убийство не ради дела, а просто грязная бытовуха. Таких дел Ворон не понимал и презирал их. И, возможно, выгнал бы Рыжего, но тот знал дорогу сюда, а марать руки об эту сволочь у Ворона не было ни малейшего желания. Лучше уж использовать его для дела. Теперь он будет предан да конца, как цепная собака. Даже самые неприятные обстоятельства Ворон умел оборачивать в свою пользу.

Отлупив недоумка как положено, он посадил его на стул, а сам вышел на кухню.

- Николаха, Помидор, собирайтесь! Нам отсюда срочно линять надо! Этот гад только что человека замочил. Нам тут оставаться нельзя. Едем в безопасное место, ляжем на дно. Только бы слежки за ним не было... Но вряд ли... Его бы и безо всякой слежки повязали давно.

Он вошел в гостиную, где мертвым сном спала Катя, даже не шевелясь под воздействием сильнейшего снотворного, которое подмешал ей в второй бокал вина Ворон. Несколько минут он стоял и пристально глядел на нее, такую красивую, разрумянившуюся во сне, с черными прядями волос, спустившимся на лоб. Непроизвольно, но очень глубоко вздохнул, задумался... Потом резко встряхнулся.

- Заводи машину, Помидор! - крикнул он, взял Катю на руки и пошел к выходу. - Рыжий, Николаша, смотрите, чтобы нам никто не встретился. Если что, подадите знак, ну, чихните, что ли... Идите вперед меня!

Им повезло, никто не встретился на пути, время было позднее, шел уже второй час ночи. Ворон бережно нес Катю на руках и чувствовал, что в нем пробуждается какое-то страстное желание, совсем не похожее на обычный половой инстинкт. Он ощущал некую нежность к этой красивой девушке, так похожей на покойную Машу, отдавая себе отчет в том, что это именно от лишил жизни Машу, мать этой девушки, красивую, молодую ещё женщину. Все это словно молния пронзило его сознание, когда он нес на руках теплую и мирно сопящую во сне Катю. "Вернуть бы жизнь назад", - впервые в жизни подумал Ворон. Тут странная мысль поразила его. Ведь только роковое стечение обстоятельств сделало его Вороном, сделало его инвалидом. А могло бы и не быть лагерей, преступлений, убийства. Он впервые пожалел о нелепо прожитой жизни. Он мог бы быть женатым на любимой женщине, жил бы с ней в своей квартире, как все люди, работал бы где-нибудь, каждый вечер видел бы её, любил бы её, имел бы от неё детей. Он бы очень любил этих детей. По его скромным подсчетам у него было пятеро спиногрызов в разных городах России, и он порой путал их имена и понятия не имел об их судьбах. А этих бы он любил... И деньги бы у него были, в такое время он бы сумел раскрутиться и другим путем... И мать... Почему-то он неожиданно вспомнил о своей матери. И при этом воспоминании лицо его перекосило в бешеной гримасе, он вздрогнул и чуть было не выронил Катю на каменную лестницу.

Что это его сегодня так разобрало?! Стареет он, что ли?

Ворон не любил жалеть о совершенных ошибках, он был фаталист и считал, что вся человеческая жизнь предопределена свыше, и чему быть, того не миновать. Он усилием воли отбросил от себя глупые мысли, спустился на лифте вниз, вынес Катю из подъезда, бережно посадил на заднее сидение "Волги", сам сел рядом, а с другой стороны посадил Колю. Рыжего, брезгуя его поганым присутствием, посадили на переднее сидение рядом с Помидором. Помидор искоса поглядел на забрызганного кровью Рыжего, но не произнес ни слова. Тронул машину с места, вперед, в темноту...

9.

Когда Хряк проснулся через пару часов... в доме никого не было.

"Смотался, наконец, новых приключений себе искать на одно место. И слава Богу", - подумал Хряк, блаженно потягиваясь после крепкого сна. "Как же без него клево, спокойно! Дышится легче..."

Хряк вытащил из холодильника бутылочку чешского пива "Старопрамен", налил себе в красивую кружку, но пить не стал, а пошел к рукомойнику умываться. Долго плескался, обтирался, и только потом надел на себя красивую белую с какими-то надписями на груди футболку, обтягивающую его мощный торс, и сел за стол. К пиву он подал сам себе жирной скумбрии холодного копчения, соленых орешков и черный хлеб. Включил телевизор, растянулся в кресле и стал кейфовать.

"Сцапали бы его где-нибудь, падло это", - мечтал он. - "Опаскудел, сил нет... Под полтинник ведь уже, а не сидится на месте, верченый какой-то, бешеный. Сделал бы что-нибудь путевое, банк грабанул, что ли, да ушел бы на дно. А, однако, вижу, что мокруха для него не в новинку, меня не проведешь... Хоть никто и не слышал, что за Вороном мокруха есть... А тут на расстрельное дело пошел, глазом не моргнув..."

Хряк понимал, что жизнь его так или иначе близится к закату. И очень не хотелось ему новых приключений, тем более - командировок к хозяину. Он устал от всего этого.

"А что, если к Лариске сегодня съездить?" - пришло ему в голову. - "И Павлика давно не видел. Как он там? Лариска говорила, что он в институт поступил. Молодец сынок! И она тоже молодец, одна парня на ноги поставила, пока я по лагерям мотался. Эх, только бы не стал таким, как я..."

Хряк давно уже не навещал свою бывшую жену Ларису, все недосуг было. Ворон платил ему неплохие деньги за извоз и за помощь в делах, в аэропорту он таких денег не заработал бы. Впрочем, Хряк не отказал бы ему и без денег, это было не в его правилах. Он с детских лет усвоил истину - старому корешу надо помогать, нравится это тебе или нет. И он ездил с Вороном, участвовал в его делах, но в душе каждую минуту жалел о том, что тот появился у него на горизонте. Он ничем не был обязан Ворону, когда-то они вместе сидели в колонии строгого режима, держали марку, делились опытом. Оба были в авторитете. Несколько лет назад Хряк освободился и стал заниматься частным извозом, никогда не отказывая в помощи бывшим друзьям. И это дало ему какой-то особый статус в преступном мире. А Ворон встретил его совершенно случайно, словно дьявол его подкинул. Он просто поднял руку, останавливая машину, и именно в этот момент по этой улице ехал Хряк. Ну, досада, ну судьба-индейка! И какая же сила заставила его остановиться около голосующего на оживленной улице плотного человека в кепке? И ведь в деньгах не нуждался, зачем стал останавливаться? Все от жадности. И как он его не узнал? Узнал бы, ни за что не остановился... И пошло, поехало... Хряк не единым жестом не выдал своего разочарования от этой чудесной встречи, помогал Ворону, тот платил ему, и все шло более или менее, пока Ворон по своей привычке не втянул его в гнуснейшую историю. Сначала он заставил Хряка подрезать машину Корниловых, объясняя это тем, что там сидит его кровный враг, машина кувырнулась с моста и люди погибли, а потом вообще начался какой-то беспредел. Но сам-то, сам-то он что? Чем думал? Почему не остановил машину, когда увидел в "Волге" женщину? Попер вперед, как запрограммированный... А вот на трассе, наоборот - зачем остановился около этого гаишника? Проехали бы, уж хуже не было бы...

По дороге на станцию он наведался к приятелю, который давно предлагал купить у него "шестерку" в приличном состоянии. Машина не очень понравилась ему, было жалко своей, ухоженной, проданной за бесценок барыге. И последние сбережения надо ухнуть, чтобы эту купить. Но без тачки ему не жизнь. Тачка его кормит, а квартиры бомбить он больше не собирается.

С Белорусского вокзала он позвонил Ларисе. Дома никто не подходил, он позвонил на работу. Лариса работала парикмахершей, хорошая работа, не пыльная и более или менее денежная.

- Привет, пропащий человек! - сказала Лариса. - Ты уж совсем нас забросил...

- Извини, Ларочка, дела..., - виновато ответил Хряк.

- Все-то у тебя дела... А я вот пальто себе собралась покупать, ходить не в чем. Деньги нужны, ты обещал...

- Ты понимаешь... Я машину грохнул, меня, вернее... Пришлось срочно продать за гроши. Скоро новую беру. Потерпи насчет пальто, я займу у кого-нибудь, сама знаешь, мне для вас ничего не жалко.

- Ладно, езжай домой. Я после восьми приеду. А у Павлика сегодня тренировка, он позднее будет, возьми ключ у Сидорчуков, дома найдешь, что покушать... Ночуешь, надеюсь?

- Конечно.

Хряк сел на метро и поехал домой к Ларисе. Жила она в двухкомнатной малогабаритной квартире в Кузьминках. Взял у соседей Сидорчуков, которые его хорошо знали, ключи и вошел в квартиру. Чисто, уютно, любо-дорого смотреть. В комнате Павлика письменный стол, книги, боксерские перчатки и груша для тренировок. Молодцы они... Хорошо у них... Может быть, и ему сюда перебраться? Две комнаты, как-никак...

Но Хряку больше по душе была жизнь за городом, он, насидевшийся в переполненных душных камерах, любил уединение. Свежий воздух палисадничек, огородик... Жалко только, что все не свое...

Он заварил себе крепкого чаю, сидел на маленькой кухоньке и пил чай с баранками и малиновым вареньем. Включил маленький телевизор.

"Криминальные новости. Первого ноября на двадцать пятом километре Киевского шоссе был застрелен лейтенант ГАИ Орлов. Преступники с места происшествия скрылись. Их поиски пока результатов не дали. Просьба всех граждан, кто может что-нибудь сообщить по данному делу, позвонить по телефонам... или 02."

Да, в самое время включил... Выслушав сообщение, озадаченный Хряк немедленно выключил телевизор и призадумался. "А дело-то, видать, дохлое. Никто ничего не видел, иначе про мою "шестерку" тоже бы передали по телевизору. А так... сплошной вопрос. А вот у барыги могут возникнуть подозрения, зачем это я ему тачку за такие гроши отдал... Сообразить может, падло... Неподалеку ведь от места происшествия живет", - вертелись мысли у него в голове. - "Да нет, заложить не должен, он мужик проверенный", успокаивал он себя, отхлебывая горячий чай, но все же на душе было очень тревожно.

Подвернулся же ему этот черный ворон со своими гребаными приключениями, когда он решил налаживать свою семейную жизнь, когда он снова сошелся с Ларисой и предложил ей снова замуж за него.

Поглядел он на произошедшее и с другой, тоже очень неприятной, стороны. Ведь теперь не только он в руках у Ворона, скорее, наоборот Ворон в руках у Хряка, а никакого риска Ворон не любит... Зачем ему такой свидетель? Вот и наведается к нему как-нибудь вечерком в его уютный загородный, в лесу стоящий домик и пришьет - спасибо не скажет... Такие они паскудные дела... Коготок увяз - всей птичке пропасть...

Хряк призадумался и удивился, как эта простая мысль не пришла ему в голову раньше. Ведь Ворон измерял людей только мерой их полезности ему, Ворону. А как только они переставали быть ему полезными, он расставался с ними. А если человек может причинить ему вред? Встал вот на его пути совсем незнакомый лейтенант ГАИ, так он его просто кончил, и все... А кто теперь ему опасен? Кто знает, что он в Москве? Кто знает, что он собирается трясти бывшего завмага Мырдина? Кто знает, что он терроризировал Корниловых и довел их до смерти? Именно он, Хряк...

Вспомнив про гибель Корниловых, Хряк прикусил губу. И зачем он, не зная подробностей этой давней темной истории подписался на такое? Это ведь именно он отправил под мост двух незнакомых ему и не сделавших ему ничего плохого людей, оставил сиротой их дочь... Ради чего, ради кодекса воровской чести?...

Но главное, что всегда будет тревожить Ворона, так это то, что он застрелил при Хряке милиционера. Неожиданно Хряк и об этом подумал с другой стороны. "Сука позорная, парня ни за что застрелил, у него, небось, семья была..." А теперь могут застрелить и его, и Лариса с Павликом останутся без его могучей поддержки...

Тут неожиданно странная мысль осенила его. Словно шаровая молния проникла она ему в мозг, напугала огненным вихрем и исчезла, чтобы со временем возродиться вновь и закрепиться в мозгу. Но сейчас Хряк отогнал эту мысль прочь.

"На кой черт Ворону убивать меня?" - подумал он спокойно и рассудительно, отхлебывая чаек из огромной чашки с цветочками, своей личной чашки. - "Неужели он может подумать, что я пойду и заложу его? Тем более, я же соучастник..." Нет, не может он такое подумать, тем более знает, что меня как в ментовке не лупили, я за всю жизнь ни одного кореша не заложил. А ведь как лупили, почки отбили, издевались, падлы, как могли, вспомнить страшно. И смолоду таким был, жить бы не смог, если бы заложил кого-нибудь, всегда вину на себя одного брал, если попадался. Неужели Ворон всего этого не знает?

Так-то оно так... Варианты проскальзывали в его голове один за другим, светлые мысли снова сменялись черными. "И все же он рискует сильно. А вдруг меня заметут, хотя бы по наводке барыги, которому я тачку толкнул? И именно меня заподозрят в убийстве мента? Это вышка. А пойду ли я на вышку ради Ворона?" Вопрос... Ох, вопрос... Так вот такой же вопрос и Ворон может себе задать. И ясно, как он на него ответит. Так что ходит он, Хряк, по тонкой проволоке...

... Самое главное, что ведь он толком не знает Ворона, далеко не вся его биография известна в уголовном мире. Есть периоды в его жизни, полностью покрытые мраком. И знает Хряк одно - верить Ворону нельзя, от него можно ожидать чего угодно и в любой момент.

Ладно, будь, что будет. Будем думать о хорошем, плохое само придет.

Хряк почаевничал со знанием дела, потом, лежа на диване, посмотрел телевизор, послушал минут пять про демократию и гласность и закемарил сладко... Комната наполнилась ядреным мужским храпом...

- Пап, привет! - гаркнул над его ухом юношеский басок Павлика.

- Ого, сынок, здорово! - протер заспанные глаза Хряк. - Я тут вздремнул...

- Минуточек шестьсот! - пошутил Павлик.

Хряк поглядел на часы.

- Какие там шестьсот? - засмеялся он. - От силы минут сорок. Как дела-то?

- Отлично!

- Ты где учишься-то? Я и забыл, извини, сынок...

- Инженеров транспорта...

- Молодец - с гордостью за сына произнес Хряк. Поглядел на Павлика. Чертами лица похож на мать, а вот волосы у него точно такие как у него, густые, вьющиеся. И ростом удался, и крепок в него. Студент, боксер, красавец... И ведь его фамилию носит - Павел Дмитриевич Рыщинский...

Пришла Лариса с сумками, полной всяческой снеди. Втроем поужинали, а потом Павлик ушел...

Хлопнула за Павликом дверь. Хряк прижал к своей мощной груди Ларису, поцеловал в щеку. Лариса была женщина полная, ещё очень свежая и красивая в свои сорок лет. Белокурые крашеные волосы, тугие щеки, прекрасный бюст, точеные ноги...

... На этой большой двуспальной кровати, перевезенной ещё со старой однокомнатной квартиры они девятнадцать лет назад зачинали Павлика...

Им и сейчас было прекрасно... Каждый раз, когда Дмитрий приезжал к Ларисе, он все больше и больше восхищался ей. Она с годами становилась ещё красивее. Какой там бабий век?

- Как ты хорош сегодня, Димочка! - восхищалась Лариса, лежа на спине.

- Да что ты, как всегда, - улыбался Хряк, равнодушный к похвалам. Он знал себе цену и в похвалах не нуждался.

Скольких женщин знал в своей многоопытной жизни Хряк. Но такой, как Лариса не видел никогда. Они были рождены друг для друга. Они всегда находили общий язык. И никто другой так не возбуждал Хряка, как возбуждала его Лариса. Вот целыми днями бы так - пить пиво и любить друг друга, пить, есть и любить... Вечный кайф. Какие там приключения, пропади все пропадом... Только в этом счастье, а все остальное - фук, химеры одни. Это только Ворон в такой собачьей жизни удовольствие находит...

Долго ещё Дима не давал Ларисе покоя, показывая ей чудеса любовного искусства. Только около двух часов ночи они успокоились и, усталые от любви, заснули крепким безмятежным сном...

Проснулись поздно. То есть, проснулся только один Хряк. Он ощущал под своей рукой голову Ларисы, прижавшейся к нему, такой теплой, такой родной, так сладко сопящей во сне. Хряку стало удивительно, как это человеку может быть так хорошо. Ему скоро пятьдесят, а что он видел в жизни хорошего? Калейдоскопом воспоминаний промелькнул послевоенный Ташкент и семилетний пацан Дима Рыщинский, укравший лепешку на базаре, потому что очень хотел кушать... И страшный удар ногой по спине, который он получил от здоровенного парня, торговавшего этими аппетитными теплыми лепешками. Как отчетливо помнит он эту жуткую боль, эту горькую обиду, когда он размазывал по грязным впалым щекам слезы, а тот кудрявый рыжий парень хохотал над ним. И никому не пришло в голову заступиться за него. Помнит он и своего первого следователя, огромного, усатого, с пудовыми кулаками, золотыми во весь рот зубами и сальной улыбкой. Следователю не нужна была правда, ему нужно было унизить, восемнадцатилетнего парня, растоптать его и тем самым доставить себе удовольствие. Как грамотно и профессионально отбивал он Диме почки, а потом, не давая и присесть, благостно курил ему в нос, тихим голосом расспрашивая о подельниках ограбления магазина. И Дима, будущий Хряк, уже не рыдал, как в детстве на Алайском базаре, он всеми силами пытался улыбаться менту в лицо. И получил удовольствие от того, что, наконец, на этом спокойном улыбающемся лице садиста появилась гримаса бешенства от упорства восемнадцатилетнего подследственного. Он понял, что победил. И сел один по статье "грабеж", больше никого не удалось поймать. Его могли сделать инвалидом, но не сделали - времени не хватило, что возиться с пацаном? Ненависть к ментам зародилась у него уже тогда. Ни в какую справедливость, ни в какой закон он не верил, верил только себе, своей смекалке, изворотливости и крепости духа. Прав тот, кто силен и удачлив вот и вся мораль. Но мораль-то была, та мораль, о которой он не задумывался, но с которой ни на секунду не расставался. За всю свою воровскую жизнь Хряк никогда не выдал товарища ради своей выгоды, никогда не сдрейфил. Он десятки раз был на волоске от смерти, и тем не менее, остался жив и здоров. И больше всего на свете любил свободу. Так он считал. А вот теперь. Оказывается, он ещё любил и уют, домашнее тепло, любил Ларису, любил сына. О домашнем тепле у него оставались весьма смутные воспоминания - отец, главный инженер ташкентского завода, который пошел в сорок четвертом добровольцем на фронт, прорвавшись сквозь все жуткие брони и погибший за несколько дней до окончания войны в Праге, брал его, трехлетнего на руки и подкидывал, а он, Димочка, заливисто хохотал. А ещё они с мамой купили ему маленькую черную собачку, и он гонялся за ней по квартире, пытаясь схватить за хвост. Помнит смерть мамы уже в мирное время, в сорок девятом - у неё был рак легких. Мама была всегда такая грустная, усталая, он хорошо помнит её теплые шершавые руки, помнит, что она приносила ему такие вкусные кисленькие леденцы. Вот практически и все. Остальное заслонила другая жизнь - веселая, разгульная, блатная, крутая, жуткая. Никакого дома, никакого уюта, никакого распорядка жизни. Уголовник Хряк, крутой веселый парень двадцати восьми лет от роду женился на девятнадцатилетней Ларисе. Пожили недолго, потом родился Павлик, и вскоре Хряк угодил за решетку, грабанув квартиру, на четыре года. Лариса ждала его, не изменяла, растила сына, изворачивалась, как могла. И дождалась, наконец. Вернулся Хряк из зоны каким-то озверелым, словно с цепи сорвавшимся. Он начал гулять, веселиться от души. Жить с ним было совершенно невозможно, каждый день он преподносил какие-то сюрпризы. Павлик был на пятидневке, а он водил в квартиру баб. В один прекрасный день вернувшаяся раньше с работы Лариса своими глазами увидела его на бабе. Как крут ни был Хряк, но ему твердо указали на дверь. Он препираться не стал, повернулся и ушел, бросив на стол все имевшиеся у него деньги. Да, надоели ему тряпки, воркотня, крик ребенка - скука все это дикая. Его манила иная жизнь. Любил он кабаки, загулы, любил шальные деньги, чтобы быстро с риском сшибить, а потом со смаком прокутить. Будучи классным водителем, стал специализироваться на угоне машин. Несколько тачек толкнул прекрасно, а потом все же попался на продаже, подставили. Опять - в зону. Вышел, а потом опять, уже на грабеже квартиры, как в молодости. Так и шла жизнь по спирали, пока Хряк не понял, что начинает выдыхаться.

Вернувшись в очередной раз из зоны в никуда, он встретился со старыми корешами, и те отдали ему причитавшийся долг. Этой суммы хватило на покупку машины, и Хряк начал заниматься частным извозом. Он вошел в сонм бомбил в аэропорту Домодедово, дело это ему приглянулось, потому что он понял, что умеет зарабатывать деньги не только угоном машин и взломом квартир. Он мог бы работать и слесарем, и строителем, но больше всего он любил автомобиль и получал от этой работы удовольствие.

Однажды ему пришло в голову позвонить Ларисе и узнать, как у неё дела. Первый разговор получился неласковым, столько обидных слов наговорила она ему, и десятой доли которых он не стерпел бы от других. Он вообще не любил поучений в свой адрес, тем более, что, когда был на воле, щедро посылал на содержание сына из своих ворованных. Старался помогать и во время отсидки, хотя это было куда сложнее. И она эти деньги брала, назад не отсылала. Тем более, что и отсылать было некуда.

Смачно матюгнувшись по её поводу, Хряк бросил трубку и долго не звонил ей. А однажды, проснувшись утром со страшного похмелья в неуютной комнатухе, которую он снимал в Москве у одной бабки, он внезапно понял, что ему надо делать. Он сел на свою машину, гоня изо всех сил и нарушая все возможные правила, примчался к ней домой. Она оказалась дома, и Хряк, бросившись перед ней на колени, просил простить его и вновь сойтись с ним. Он внезапно понял, что любит её и не может без неё жить. Все получилось, разумеется, не сразу, они объяснялись долго и трудно, слишком уж много плохого было между ними. Объяснения эти длились не менее года. Лариса не подпускала его к себе, хотя с сыном общаться разрешала. Хряк за это время снял тот самый домик в Подмосковье неподалеку от кольцевой дороги, привел его в порядок, обустроил его. Он хотел уюта, хотел жить по-человечески. Уговаривал Ларису переехать жить к нему. И, наконец, она не выдержала. Они помирились, и он часто навещал её, иногда и она приезжала к нему. И теперь собирались снова расписаться.

И вот он лежит здесь, в её квартире, рядом с ней и наслаждается покоем, уютом. Павлик давно уже в институте. И они вдвоем - он и самая дорогая на свете женщина.

Стала просыпаться и Лариса. Они встали, веселые, удовлетворенные и пошли пить кофе, чувствуя себя молодыми и счастливыми, словно и не было долгих лет несчастья, разлуки, измен и тревог.

У Ларисы был выходной, и Хряк приглашал её сейчас же поехать с ним, но она отказалась, было много дел.

- Хорошо, - сказал он. - Я поеду один, в субботу покупаю тачку и на ней сразу еду к вам. И поедем ко мне. А в понедельник подаем заявление. Годится?

Лариса согласилась, и Хряк на метро поехал на вокзал.

Погода в этот день начала улучшаться, и хоть было довольно холодно, зато солнечно и ясно. Эта свежая ноябрьская погода бодрила Хряка, настраивала его на боевой лад. Не хотелось думать ни о чем плохом после такого прекрасно проведенного вечера, после такой замечательной ночи.

... Топая от станции к своему дому, он думал о Ларисе, о Павлике, о том, как им будет хорошо втроем. Хряк был полон надежд и планов. С удовольствием курил на свежем прохладном воздухе, табачный дым хороших сигарет приятно кружил ему голову...

... Когда он увидел около своего домика черную "Волгу", у него, разумеется, не открылся от удивления рот, слишком уж он был умудрен опытом. Напротив, он плотно сжал зубы, выплюнув с остервенением сигарету. "Размечтался, мудак, о любви и покое, как школьница", - подумал он. Глаза его налились кровью, сжались мощные кулаки. Он ещё не знал, что его ждет внутри дома, но прекрасно понимал, что ничего хорошего. И цвет этой машины вызывал скверные ассоциации.

Несмотря ни на что, по своей привычке идти вперед, напролом, он открыл дверь своего домика...

... То что он там увидел, поначалу даже обрадовало его. Все же это были не менты, а это главное...

Первым делом взгляд его упал на диван. На нем лежала красивая девушка лет семнадцати, одетая в джинсы и свитер, с черными волосами, разметавшимися по подушке и крепко спала. За столом сидели Ворон и Помидор, запасной водила Ворона, молчаливый угрюмый дебил, которого Хряк не выносил органически за его звериную тупость и бессмысленность. Сбоку примостился ещё какой-то рыжий парняга, весь в конопушках и державшийся очень напряженно. Хряку сразу бросились в глаза пятна запекшейся крови на его рубашке и брюках. "Хороша компашка", - подумал он. - "Слава Богу еще, что Лариса сюда не приехала. Сразу бы все кончилось, так и не начавшись."

- Здорово, Хряк, - улыбался какой-то особенно скверной улыбкой Ворон. - Садись с нами чаевничать. Ты уж извини, что мы похозяйничали. Приезжаем, понимаешь, а дверь заперта, света нет. Пришлось самим открывать. Ты не беспокойся, открыли аккуратно, все специалисты высокого класса. - Он подбородком указал на сидящих.

Хряк, и глазом не моргнув, молча снял дубленку и повесил её аккуратно на вешалку. Внимательно, пристально поглядел на спящую на диване девушку, потом перевел взгляд на Ворона и выразительно глядел ему в глаза, не мигая, не вопрошая, не осуждая, но и не отрывая взгляда.

Ворон также своими немигающими голубыми глазами нагло глядел на Хряка. На тонких губах играла блудливая задорная улыбочка. Хряк едва заметно нахмурился.

- Что-то тебе не нравится, Димочка? - тихо и вкрадчиво спросил Ворон.

- Глупости, Ворон, - спокойно отвечал Хряк. - Приехали гости в дом, как это мне может не нравится. Только вот угостить такую большую компанию мне нечем. - При этих словах он ещё раз многозначительно поглядел на спящую девушку.

- Да, спасибо, мы сытые, - произнес Ворон, словно не замечая этого взгляда. - Вот, знакомься, это Рыжий, тоже... наш человек. Встань, Рыжий, познакомься с хозяином Дмитрием Степановичем. Это Хряк, слышал, небось.

Имя Хряка было хорошо известно в зоне. О его смелости и порядочности ходили легенды. Рыжий подошел к ветерану, уважительно глядя на него.

- Здорово, - мрачно произнес Хряк, но руки не протянул, пристально глядя на его забрызганные кровью рубашку и брюки. - Оч-чень приятно. Дмитрий Степанович.

- Эдик. Рыжий, - представился гость, дернув было руку для пожатия, но сразу, сориентировавшись, опустил её.

- Ну, а это наш дорогой Помидор, вас знакомить не надо, - улыбался Ворон.

- Здорово, Помидор, - чеканя слова, произнес Хряк, подавая ему руку.

- Здоров! - буркнул Помидор.

- Садись, Димочка, в ногах правды нет, устал, наверное, на своих двоих. Чайник вот только что вскипел, мы тут твои сырок, колбаску порезали, ты не в обиде на нас? - улыбался Ворон.

- Какие вопросы?

Хряк присел на стул, налил себе в стакан чаю, прихлебнул.

- Ты не всех присутствующих представил, Ворон, - внимательно посмотрел на него Хряк, слегка прищурив глаза под густыми черными бровями. Ворон тоже пристально глядел на него. Шла борьба взглядов. И каждый из них в этот момент чувствовал во взгляде другого нечто враждебное. Да, много знали эти люди друг о друге, но знания эти были далеко не в пользу Ворона, и он это прекрасно понимал.

- Это наша гостья, Дима. Она устала с дороги, извини нас за бесцеремонность вторжения. Пусть поспит. Я думал, ты не будешь против, елейно и вкрадчиво заговорил Ворон, продолжая смотреть на Хряка напряженным немигающим взглядом без обычных темных очков.

- Да я и так не против, - слегка усмехнулся Хряк. - Пусть спит.

- А я потом тебе все объясню. Потом, - пообещал Ворон и надел очки. Ему не нравился пристальный насмешливый взгляд Хряка.

Хряку и не надо было ничего объяснять. Он хорошо узнал дочь Аркадия и Маши Корниловых, погибших при его деятельном участии. И вновь что-то паскудное затеял Ворон, на сей раз с этой красивой девушкой. Никак он не оставит эту семью в покое... Видать, под корень решил её извести. Что-то там у него не то, что он рассказывал Хряку, что-то совсем другое...

Хряк спокойно и вальяжно попил чаю, пожевал бутербродиков, чинно, молча. Это был уже совсем другой человек, чем тот, который совсем недавно оживленно и весело болтал на кухне у Ларисы, который изнемогал от страсти и нежности в её постели, проявляя сексуальные подвиги, который восторженно глядел на своего Павлика. Здесь был иной человек - спокойный, неприступный, насмешливый. И вокруг были другие особи - не люди, а волки, лютые звери. И самым опасным зверем был Ворон, этот всегда был готов отблагодарить за гостеприимство и помощь. И очень не повезло Хряку, что он стал свидетелем происшествия на Киевском шоссе, не жить ему теперь спокойно.

- Пускай девчонка покемарит, - сказал Хряк. - А мы с тобой пойдем во двор покурим. А они пусть здесь посидят, покараулят... гостью. - И еле заметно усмехнулся одним краешком рта.

- Пошли, подымим, - спокойно согласился Ворон.

Они вышли. Было солнечно и прохладно. Они закурили, помолчали. Хряк глядел на Ворона, пытаясь проникнуть сквозь его темные очки, но это было довольно трудно, слишком темны были стекла. Наконец, Ворон сам нарушил молчание.

- Да, да, дочь это их, - подтвердил он мысли Хряка. Ворон сам не понимал, но почему-то ему было неприятно говорить об этом с Хряком. Видимо, потому что Хряк был умен и видел все насквозь. Но не мог же он видеть того, чего не понимал пока и сам Ворон. А ведь он в глубине души не понимал, для чего он все это затеял. Все было совершенно нелогично, против здравого смысла, а он чувствовал, что не мог поступить иначе.

- А что тебе от неё нужно? - в лоб спросил Хряк.

Ворон слегка замялся. "Какой же он мастер задавать неприятные вопросы! Имеет право, однако..." Он слегка закусил губу и посмотрел на Хряка исподлобья.

- Да сдам я е Эллочке в бордель. Она мне за неё большой куш отвалит. Там, Димочка, таких красавиц и не видели. Порода, понимаешь ли. Вот так. А там видно будет, - весело и непринужденно говорил Ворон, лишь бы не молчать. - Я от тебя ничего не скрываю, ты парень честный, и я с тобой честно.

"Господь сохрани от твоей честности", - подумал про себя Хряк, а сам промолчал. Долго думал, выкурил ещё одну сигарету, а потом сказал:

- Не дает, вижу, тебе покоя семья Корниловых, и живых и мертвых.

Ворон весь напрягся, но губы его при этом кривились в усмешке.

- Ты, вроде бы, как учить меня собрался, Хряк.

- Да нет, что тебя учить, ты мужик ученый. Но, между прочим, неплохо бы и меня спросить, хочу я таких гостей или нет. А если бы ты меня спросил, то я бы тебе ответил - нет, не хочу. Помидора твоего, сам знаешь, я бы век не видел, а у чмошника этого рыженького пятна крови на одежке. Вы тут дела затеваете, а у меня, между прочим, жизнь проходит. Мне полтинник скоро. Да и тебе, кстати, тоже, - добавил Хряк.

- Ты прав, - глядя в сторону, говорил Ворон. - Я и сам этого духарика не очень хотел бы видеть. Но так уж вышло. Из-за него, собственно, мы сюда и приехали. Я боялся, что следят за ним. Дело на нем мокрое - бытовуха, шмару не поделили с таким же гусем, тот её, этот его. Но сюда мы приехали без хвоста, я отвечаю.

- Хороши дела, - вздохнул Хряк. - Час от часу не легче. И что, эти бакланы будут жить у меня и девку сторожить?

- Если надо - будут, - жестко ответил Ворон. - Ты что, выгнать нас собираешься?

- Я никогда никого из своего дома не выгонял, - рассердился Хряк. - Ты же меня знаешь. Но мешать себе жить я тоже не дам. У меня свои дела, своя житуха. А если бы я не один сюда сегодня приехал, тогда что? Хотел, между прочим...

- Ты с этого тоже поимеешь, все тебе зачтется.

- Ты и так мне должен, верю, что отдашь, Ворон. Жду, не тороплю, а, между нами, воздух мне очень нужен. За постой я денег с братков не беру, а остальные проблемы сам решу. Это ты сам ничего решить не можешь, раз собрал вокруг себя таких бакланов, как эти. Хорошо еще, Николашу с собой не прихватил до кучи.

Ворон прикусил губу от этих резких слов. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Однако, смолчал. А смолчал он не только потому что сейчас во многом его дела зависели от настроения Хряка, а ещё и потому что по сути дела Хряк был абсолютно прав, и все, совершаемые им действия ему самому напоминали агонию. Тучи сгущались над ним, он сам это прекрасно понимал, но дорога назад ему была отрезана.

- Что же мне теперь делать? К покойным родителям везти? - мрачно пошутил он. Хряк помолчал и наконец, промолвил:

- А, между прочим, так и лучше было бы. Сейчас её спящую свезти в Москву или ещё куда-нибудь и оставить на скамейке. А с чмошником этим в грязных штанах ты и сам сумеешь разобраться, не мне тебя учить. А не сумеешь, пусть катится отсюда и сам за свои подвиги отвечает, нам-то он кто такой? Тебя он не выдаст, побоится. Да и что ему будет? Дадут ему немного, посидит с наше - поумнеет. А тебе, Ворон, не дергаться надо, а сгинуть отсюда побыстрее - лечь на дно. - Он проникновенно и внимательно поглядел Ворону в его единственный глаз под темными очками. - Чем быстрее, тем лучше, Ворон...

Эти мудрые слова не понравились Ворону. Его, наконец, заело самолюбие. Он даже побагровел от гнева. Не в его правилах было о чем-то жалеть, и даже если он и натворил ошибок, отступать назад он не собирался. Вся его жизнь была полна приключений, без них он не мог существовать, сил в себе чувствовал ещё много и хотел её побушевать в этом мире. Для него деньги не были самоцелью, как для других, главным для него была кипящая вокруг, опасная и интересная жизнь. А вставать у него на пути было опасно.

- Ты что-то начинаешь гнать, дружище Димочка, - тихо произнес Ворон, снял очки и бешеным взглядом поглядел на совершенно спокойного, выговорившегося и оттого остывшего Хряка, чувствующего свою правоту по любым законам. Единственный зрячий глаз Ворона буквально горел огнем, и таким контрастом рядом с ним выглядел другой глаз, покрытый мутной пленкой, равнодушный и странный. - Если ты мне указываешь на дверь, я уйду, насильно мил не будешь. Но впаривать себе не дам.

- Ладно, - усмехнулся Хряк, поняв, что слегка перегнул. Однако, спокойно выдержал этот ужасный взгляд двух разных глаз. Нет, этого волка не переубедишь, себе дороже. - Пошли в хату, холодно. Выпить надо бы...

Послали гонцов за водкой и закуской, потом долго гудели, напиваться, однако, никому не давая. Каждый думал о своем...

... А тем временем Катя начала потихоньку просыпаться...

Она открыла глаза и увидела перед собой жуткую картину - за столом перед ней сидели четверо мужиков довольно свирепой внешности и пили водку. Узнала она только одного - Петра Андреевича, который накануне пил с ней красное вино и так сочувствовал по поводу смерти родителей. Она внезапно вспомнила, что родители её погибли, но плакать не могла, лишь беззвучно застонала от горечи страшной потери. "Что происходит? Не сон ли все это? Где я?"

Она находилась в деревенском домике, в комнате было чисто прибрано, лишь за столом кипела жизнь, звенели стаканы, слышались мужской бас, негромкая ругань. Она долго не могла прийти в себя, снотворное давало знать о себе. Но когда окончательно пришла в себя, поняла, что с ней происходит нечто непонятное и страшное... Почему она здесь? Кто эти люди? Почему они сюда её привезли? Чего им надо от нее?... Ей захотелось закричать, заплакать, броситься к выходу и бежать отсюда, от этого кошмара на волю, на свежий воздух, хоть пешком бежать домой, в Москву, узнать, что же произошло на самом деле. Но она понимала, что это невозможно, раз уж её сюда привезли, то так просто не отпустят. Она тихо лежала и думала.

Между тем, Ворон сразу заметил, что она проснулась и негромко окликнул её.

- Катюша, проснулась? Добрый вечер. Вставай, иди к нам, перекуси, тихо, вкрадчивым голосом произнес он, внимательно глядя на нее.

Катя чувствовала ужасную слабость в теле, но, тем не менее, она попыталась встать.

- Давай, я тебе помогу, - подошел к ней Ворон.

- Я сама, - тихо произнесла она.

Поднялась и села на диване. Долго сидела, глядя прямо перед собой. Никак не могла осознать, что все происходящее не сон, а странная и страшная правда. Папа и мама погибли, а она здесь, непонятно где, среди этих людей уголовного вида.

- Где я? - спросила она. - Чем вы меня вчера напоили? Что вам от меня надо?

Ворон приветливо улыбнулся.

- Ты среди друзей, Катюша. Это дача моего приятеля. И ничем я тебя не поил, ты просто устала, вот и заснула крепко. И мы перевезли тебя сюда, на свежий воздух. И ничего нам от тебя не надо. Мы просто хотим помочь тебе перенести твое несчастье.

- Мне было бы лучше дома.

- Ну не скажи. Понимаешь, Катя, дома все будет тебе напоминать о твоей утрате. Эффект присутствия, так сказать, вернее отсутствия. А здесь, среди друзей, на свежем воздухе тебе будет легче. Ты поживешь тут некоторое время, пока не заживут твои раны. А потом мы отвезем тебя домой.

- Вы что, издеваетесь?

- Да нисколько. Я же тебе говорил, я старый друг твоих покойных родителей. Мой долг помочь тебе в твоем горе. Вот и все. То, что там происходит, может сломать тебя, лучше всего этого не видеть. Я опытнее тебя, старше, поверь мне, я знаю, что такое терять близких, - почему-то решил солгать Ворон, который никогда не переживал ничьей смерти.

Катя промолчала, взглянула на сидящих за столом. Двое из них просто вызывали у неё животный страх. Один, коренастый, коротко стриженый, угрюмый, злой, другой молодой, рыжий, конопатый весь, с маленькими злобными глазками, уже пьяненький, тупо и сладострастно глядящий на нее. Лишь третий, мощного сложения, с почти совсем седыми кудрями и густыми бровями, глядел на неё с сочувствием. Она стала непроизвольно искать поддержки в нем. А вкрадчивого Петра Андреевича в темных очках она уже опасалась не на шутку. Что же ей делать? Что она вообще может сделать? Да абсолютно ничего. Только держаться, вести себя достойно. Это бандиты, и что-то им от неё надо.

- А ну-ка, ребятишки, выйдите в соседнюю комнату. И ты, пожалуйста, Димочка, тоже, ненадолго, - попросил Ворон. - Мне надо побеседовать с нашей гостьей.

Трое вышли. Катя встала и села за стол. Ей было не по себе и от того, что она была неумыта, непричесанна, ей было стыдно за себя. Ворон внимательно глядел на нее.

- Покушай, Катенька. Вот бутербродик, картошечка вот, остыла, правда, немного. Может быть, немного выпьешь? Легче будет, поверь мне.

- Я уже вчера выпила с вами, - глядя ему в глаза, ответила Катя. - А в следующий раз, если выпью, то засну, наверное, уже навечно.

- Да что ты?! - рассмеялся Ворон. - Да зачем мне это?

- Не знаю, зачем вам вся эта игра? Я хочу домой, у меня горе, у меня дома бабушка, родственники. Вы же привезли меня сюда и не выпускаете домой. О чем же мне ещё думать?

- Послушай, Катя. Я не могу сейчас так прямо с ходу тебе все рассказать. Тебе пока не надо ехать домой и не настаивай на этом. Договорились?

- Нет, не договорились. На каком основании вы взялись все за меня решать?

- На правах старого друга вашей семьи, Катя, на правах мужчины. Нотки в его голосе стали меняться. Он не привык, когда ему перечат, в голосе появился металл.

- На правах сильного, вы хотите сказать? - покраснела Катя от гнева и от осознания своей беспомощности. С ней никогда никто так не разговаривал.

- Да, на правах сильного мужчины, если хочешь. И не будем заниматься игрой слов, Катя. Так надо для твоего же благополучия. Если не хочешь, чтобы были неприятности, ты просто поживешь пока здесь, и все. Понятно?

На сей раз в его голосе прозвучала совсем уже явная угроза, и Катя, уже не в силах сдерживать себя, толкнула его и бросилась к двери. Открыла и выскочила было, но Ворон быстро настиг её, крепко, но достаточно бережно схватил за обе руки и насильно посадил на стул. Из соседней комнаты высунулись рожи мрачного и рыжего.

- Помочь? - угодливо осведомился Рыжий.

- Пока не надо, - ответил Ворон. - П о к а. - И он угрожающе поглядел в глаза Кате. - Тихо, Катенька, не делай глупостей. Это люди бывалые, они на все способны. Но они же будут исполнять все твои желания, если ты будешь вести себя тихо.

- Пустите меня! Пустите! У меня одно желание - чтобы вы выпустили меня отсюда! - Она стала бросаться на Ворона, пытаться укусить его. Он вызывал у неё чувство бешеной ненависти, заглушавшей даже страх. Она никогда не испытывала насилия над собой и совершенно не думала ни о каких последствиях.

- Эй, Рыжий! Помидор! Идите сюда! - крикнул Ворон. - А ну-ка, свяжите нашу гостью! Она что-то не в себе. Только аккуратно, не переборщите, как всегда.

Те послушно выполнили приказ. Ворон и Рыжий держали её, а Помидор крепко и умело привязал её к кровати с железными шариками, стоящей в противоположном углу. В дверях комнаты, сжимая кулаки, стоял Хряк, мрачно взирая на происходящее.

Когда её крепко привязали к железной кровати, Ворон подсел к ней.

- Ты учти, катя, с тобой здесь не шутят. Твоя жизнь в наших руках. И ты будешь делать все, что тебе скажут. Ты не хочешь по-хорошему, придется по-плохому. Поняла? - Он грозно поглядел на неё сквозь затемненные очки. Она все больше и больше нравилась ему, она была одинаково прекрасна и в горе, и в гневе и в вынужденной покорности. Но он понимал, что никогда не сбудутся его заветные тайные мечты, в которых он боялся признаться даже самому себе. Она не будет принадлежать ему по доброму согласию. Он не обратит её в свою веру, он может изнасиловать её, продать за большие деньги в бордель, потребовать от родственников за неё большой выкуп - квартиру Корниловых, например, вместе с дачей, наконец - убить, но никогда ему не жить так, как живут другие люди - по любви... Никто никогда по-настоящему не любил его, кроме матери, о которой он никогда не вспоминал, это было выше его, казалось бы, беспредельных сил. Его боялись, ему продавались, а любили других, недостойных любви, по его мнению. Его бурная натура жаждала страстей, а страстишки-то получались весьма ограниченные - кровь, насилие, разврат. Ворон стал находить удовольствие в том, что корежил судьбы людей, потому что не мог найти удовлетворения ни в чем другом. И сейчас, он уже в который раз за последние дни чувствовал, что делает совсем не то, что нужно, даже не то, что хочется. Все катилось по инерции, и все это было очень скверно и мерзко. Он делал, упорно делал не то, что нужно, и это ещё больше раздражало его.

- Поняла? - переспросил он, глядя на неё сквозь свои темные очки.

- Поняла, - глотая слезы бессилия, произнесла Катя.

- Вот так. А пока полежишь вот здесь и крепко подумаешь. Подумаешь о том, с кем можно и с кем нельзя себя так вести. Я тебе не добрая бабушка... Я могу быть очень жестоким. Все! Лежи!

Он встал, подошел к столу, налил себе рюмку водки и с отвращением выпил. Вышел во двор покурить, раздраженный, недовольный собой. Там уже спокойно покуривал Хряк.

- Осуждаешь? - спросил Ворон.

- Тебе-то что до моего мнения? Я здесь так, не пришей... рукав, фыркнул Хряк, пуская клубы дыма.

- Вижу... Осуждаешь. А что делать? Как с ней иначе?

- Дам совет, если позволишь. Гони отсюда своих бакланов, мы с тобой и вдвоем с ней справимся. На кой ляд нам они, всю комнату только провоняли. А вдвоем мы с ней легче договоримся. Я тебе помогу. А они только панику наводят, ты погляди на них, с ними же приличному человеку в одном помещении и находиться-то западло. И как ты с ней думал общаться при них? Ты же умный чувак, Ворон...

- Да? - призадумался Ворон. - А куда мне этого гаденыша с кровавыми пятнами девать?

- Отправь с Помидором, пусть он его пристроит. Что, места ему не найдет, пусть упадет в какой-нибудь притон. Или пусть у него пока поживет, он же один, насколько мне известно. А когда, понадобится, вызовешь.

- Может быть, может быть, - размышлял Ворон. - Может быть, ты и прав. Точняк. Так и сделаю. Вот что, пусть свезет его к Николаше, пусть там ошивается, пока не нужен. Он вообще-то понадобится, сейчас с Катюшей дела решим, и другие дела будут, серьезные дела...

- Можно и так.

- Хорошо, - сказал Ворон. - А пока... А пока, Дима, нам с тобой до зарезу нужен воздух. Жить-то нам надо на что-то. И тебе я должен, а в должниках ходить не привык. Мы с тобой сейчас возьмем "Волгу" и навестим нашего друга Мырдина. Пусть долг отдает. Пора пришла.

- Вот это дело нужное, - согласился Хряк.

- Я на полном нуле, - признался Ворон, снял очки и протер их носовым платком. Хряк заметил, что единственный зрячий глаз Ворона задорно блестел, как бывало всегда, когда он затевал нечто паскудное. Ну, наверное, от того, что настала пора бомбить старого должника. По его словам, Мырдин, всем обязанный Ворону, должен был ему очень даже круглую сумму.

- А эти здесь останутся? - спросил Хряк.

- Ну, постерегут её, разумеется. Да мы её скоро отпустим, что она нам? Так, затмение какое-то нашло, дурь... Сейчас быстро сгоняем, к вечеру вернемся. А завтра и домой её отпустим.

- Это годится, - сказал Хряк, недоверчиво глядя на Ворона, снова надевшего очки.

- Ну, давай, Дим, иди к тачке, я сейчас скажу, чтобы Катю развязали и ключи возьму у Помидора, документы на машину... Сейчас...

Хряк пошел к машине. Через несколько минут вышел и Ворон. Протянул ему ключи и документы.

- Поехали. Нам недалеко, в Кунцево. Там эта гнида обитает. Он не знает, что я на воле. То-то сейчас закрутится, волчуга позорная.

- А что с Катей? - спросил Хряк.

- Да нормально. Развязали. Очухалась. Я сказал ей, что завтра домой поедет. Ну ладно. Поехали.

- Под кайфом я, однако, - пожал плечами Хряк. Почему-то ему совсем не хотелось сейчас ехать к Мырдину.

- Откупимся. Ты думаешь, я совсем пустой. Есть ещё кое-что. - Он похлопал себя по карману. - А ты что, дрейфишь? Мазы нет? Так я Помидора возьму, он на что угодно подпишется...

Отказываться от дела Хряку не хотелось. Он молча тронул машину с места.

Доехали быстро. Ворон распорядился припарковать машину в соседнем дворе и пройти пешком.

- Позвонить надо было, - резонно заметил Хряк. - Его, наверняка, дома нет.

- Это мне виднее, как лучше, - спокойно ответил Ворон. - Ты не обижайся, я его лучше знаю, и манеры его шакальи знаю. Только неожиданно, только внезапно. А то его потом днем с огнем не сыскать. Это бобер ещё тот.

Они подошли к подъезду пятиэтажного дома.

- Ты иди и вызови его сюда, - сказал Ворон. - А я тут подожду.

Хряк пожал плечами и поперся в подъезд. Все происходящее ему активно не нравилось, было похоже на детскую игру. И совсем не похоже на Ворона.

Дальнейшее тоже оказалось весьма странным. Хряк поднялся в восемьдесят первую квартиру на третьем этаже и позвонил в дверь. Открыл ему высоченный человек кавказской национальности.

- Здравствуйте, - сказал Хряк. - Мне нужен Андрей Андреевич.

- Андрей Андреевич? - потянулся открывший и смачно зевнул. - Так он уж год, как не живет здесь. Я у него квартиру купил. Решил. Понимаешь, в столицу перебраться. Столица, как никак...

- А где Андрей Андреевич? - тупо произнес Хряк, ощущая себя полнейшим лохом.

- Не знаю, брат. Клянусь, не знаю. Наверное, купил себе получше квартиру. Наверное, в центре, наверное, четырех или пятикомнатную. Он крутой, не нам чета... Не пропадет, брат, не беспокойся. Такой крутой... Клянусь...

- Ладно, я пошел, - махнул рукой Хряк.

- А то, может быть, коньячка, брат? У меня грузинский коньячок есть. Жена с детьми уехала в гости, к жене брата, то есть, к мужу сестры, я забываю... Один я, давай, составь общество...

- Я за рулем, - буркнул Хряк. - Спасибо. - И побрел вниз.

- Ну? - спросил Ворон, как ни в чем не бывало.

- Он здесь не живет, - ответил Хряк, отводя взгляд.

- А где же он?

- Я не знаю. Я пойду, позвоню Ларисе, чтобы пока ко мне не приезжала. А то ещё нагрянет сегодня...

- А, может быть, сам к ней поедешь. А я уж до завтра побуду у тебя с твоего разрешения, - предельно вежливо попросил Ворон.

- Да нет... - Хряк внимательно поглядел на Ворона, но ничего не прочитал в его лице. Взгляд его был скрыт за темными очками, тонкие губы были плотно сжаты. - Нет, я позвоню. Поедем вместе обратно. - Он понял, что главной задачей Ворона было удалить его из собственного дома. Вот тебе и причина задоринки в единственном глазе.

Звонок Ларисе не понравился. Она поняла, что у Димы опять появились какие-то темные дела.

- Что случилось?

- Да ничего такого особенного, радость моя. Приехал тут один... Остановиться, понимаешь, ему негде. Побудет дня два-три. А тебе, знаю, он не понравится, старый кореш, понимаешь, а я уж, извини, друзьям отказать не могу. А дня через три я сам к вам нагряну.

- Ох, Димочка, не нравятся мне твои друзья...

- А мне, думаешь, нравятся? А что делать?

- Ну ладно, целую.

- И я тебя. Соскучился уже.

Вернулся к машине, молча завел, поехали. Ехали молча, покуривали. Только выехали за кольцевую, машина вдруг задергалась и встала. Уже стемнело. Хряк вышел из машины, открыл капот, долго возился с зажиганием. Ворон оставался в салоне, курил, слушал музыку.

- Что там, Дим? - спросил только, приоткрыв окно.

- Не знаю, - еле сдерживая себя ответил Хряк.

Возиться пришлось долго. Машина чужая, нужных запчастей нет. Однако, сделал. Машина завелась и поехала.

- Ну ты мастер, - подивился Ворон.

- Что, не ожидал? - выдавил из себя Хряк.

Ворон промолчал.

В кромешной темноте подъехали к дому. Чувство тревоги у Хряка все нарастало и нарастало. Он выскочил из машины, подбежал к двери, открыл её. Навстречу ему выскочил неизвестно откуда взявшийся Николаша. На нем буквально лица не было, он был бледен, весь трясся.

- Они... Они..., - захлебывался он. - Они изнасиловали ее! Я чувствовал, чувствовал...

На его бледном лице Хряк заметил огромный кровоподтек.

- Вы что? - кричал Коля. - Она же... Она же ещё ребенок! У неё родители погибли! Вы что делаете, гады?!

Хряк оттолкнул его, пробежал в комнату. Увидел страшную картину. Катя лежала на кровати, накрытая одеялом и дрожала, словно в лихорадке. За столом сидел распаренный Рыжий и пил водку. Помидора не было. Хряк все понял. Несколько минут в оцепенении стоял и глядел на все это. Катя повернулась лицом к нему, и он содрогнулся от этого ужасного взгляда. Волосы её были растрепаны, лицо исцарапано, взгляд словно из другого мира.

Хряк сделал было движение вперед, но тут из-за его спины выбежал Ворон, бросился к Рыжему и сильным ударом сбил его с ног.

- Ты, падло! Ты что? Волчуга позорная!

Он начал бить ногами валявшегося на полу Рыжего. Тот, не понимая, в чем дело, только фырчал, прикрывался руками от ударов и увертывался, весь извиваясь. Ворон выбросил его на улицу. Около машины откуда-то появился и бродил с глумливой улыбкой Помидор.

- Волчуги! Падлы! Убирайтесь отсюда! - кричал Ворон. - И ты, Николай, убирайся с ними! Ты чего сюда приперся? Езжайте! Вон отсюда все! Вот и надейся на вас!

Хряк сделал шаг по направлению к лежащей Кате. Он хотел как-то утешить её, но совершенно не знал, что сказать. Говорить глупости он не привык, а сказать что-то серьезное не имел права, скованный цепями этой проклятой дружбы с Вороном. Наконец, якобы взволнованный, тяжело дышащий, вошел Ворон.

- Все! Хватит! - крикнул он и бросился к Кате. Обнял её за плечи. Каковы мерзавцы, а, Дима?! Ну, твари! Что же они?... Как же так? На несколько часов оставили, и на тебе! Все, Катя, все, их больше здесь не будет. Мы тут вдвоем останемся с Дмитрием Степановичем. Ты прости меня, это я виноват, не доглядел... Они ответят за все, я тебе обещаю, ответят по полной программе... Иди, иди туда, умойся, там вон у Дмитрия Степановича рукомойник... А потом к столу, вот чайку сейчас поставим. Иди в ту комнату...

Катя тихо встала, взяла одежду, которую с неё сорвали Помидор и Рыжий и вышла из комнаты, пошатываясь. Она чувствовала, что сходит с ума.

Она долго мылась, потом оделась и вошла обратно. Мысль была одна любым способом покончить с собой. Жить не имело смысла. Родители погибли, она... Не имеет права после этого жить. Не для кого ей жить...

Т а к а я она Андрею не нужна...

Села за стол и выпила чашку чая. По телевизору передавали крутой боевик, она, ничего не соображая, глядела в экран. Не видела при этом страдальческого выражения лица Хряка, который не мог оторвать от неё взгляда. Не видела и глаз Ворона, который снял очки. Но на Ворона поглядел Хряк, и ему показалось, что не только зрячий левый глаз, но и мутный правый сверкает бешеной радостью.

- Только на улицу не выходи, Катя, хорошо? - попросил тихим голосом Ворон.

- Хорошо, - прошептала Катя, ничего не понимая, находясь в неком полузабытьи. Всего этого ей было слишком много для её семнадцати лет...

10.

Андрей Зорич не спал всю ночь. Лишь под утро пришло нечто, весьма отдаленно напоминавшее сон, но это был не сон, а сущий кошмар. Перед глазами шевелились какие-то страшные рожи, какие-то призрачные бестелесные видения, а где-то сзади, в глубине этого кошмарного сна он видел огромные, с ужасом глядящие на него глаза Кати. "Андрюша!" - кричала она. - "Андрюша! Помоги!" А призраки непонятного вида шелестели и шуршали у его ушей и приобретали такой ужасный вид, что он проснулся, крича от страха. Присел на кровати, весь в холодном поту. "Слава Богу, что это сон", - подумал было он, но, вспомнив про то, что явь гораздо страшнее сна, до крови прикусил губу и застонал. Господи, какой все это ужас! Это похищение, этот звонок, это сообщение о гибели родителей Кати... Правда ли, что они погибли? И что теперь делать ему? Пойти все же к ней домой? Или идти в школу и вести себя, как ни в чем не бывало, как приказывал ему неизвестный? Ведь если начнутся поиски, то неизвестный может выполнить свою угрозу. Но откуда он узнает о действиях Андрея? Однако же, узнает, этот призрак вездесущ. Он же узнал адрес Андрея, он не побоялся явиться к нему домой, разговаривать с его родителями, выведывать, когда они приедут. Кто это такой? Если он все же узнает, что ведутся поиски, он может предпринять свои меры. Какие?! А что если это маньяк? Он изуродует Катю, разрежет её на куски... Какой кошмар! Только вчера она, её прекрасное нежное тело принадлежало ему, Андрею, оно приносило ему столько счастья, а сегодня оно во власти этих страшных людей, призраков ночи. И он абсолютно ничего не может сделать, ничем не может помочь любимой девушке, самому дорогому на Земле человеку...

Он метался по постели, опять забывался предутренним кошмаром. "Помоги, помоги, помоги", - как в бреду, в горячке шептала ему Катя, а лицо у неё при этом было зеленое, как у покойницы, и глаза какие-то страшные, нечеловеческие. Да это же вообще не Катя! А кто это?! Кто это?!!!

Он опять сидел на постели весь в поту. Он физически ощущал, что волосы его становились дыбом.

"Нет, если не искать, она погибнет!" - решил он твердо, но, тем не менее, вскоре опять передумал и, наспех одевшись, потащился в школу. Родителей на его счастье дома уже не было, потому что разговаривать с ними было выше его сил.

- Ну, как съездили? - хитро улыбался Мишка Савелов. - Ты чего это такой бледный? Устал, небось, от приятных впечатлений? И не выспался? А Катюши что-то и вообще не видно. Куда это ты её дел?

- Отвали, - буркнул Зорич, садясь на свое место. Юля Воронцова с недоумением глядела на него.

Предстоящее объяснение с Юлей выглядело чем-то нелепым и инородным на фоне всего того, что произошло и казалось Андрею каким-то бредом. Ему ничего не хотелось, он испытывал настоящее чувство отчаяния.

- Юленька, - тихо произнес он. - В моей жизни кое-что произошло. Только, умоляю, сегодня меня ни о чем не спрашивай. Я не в состоянии ни о чем говорить.

Юля мрачно, злыми, сузившимися глазами молча смотрела на него.

- И не надо так на меня смотреть, - прошипел Зорич, уже не в состоянии сдерживаться. - Ради Бога, не надо на меня так смотреть...

Ему было невероятно трудно сдерживать себя от возникшего напряжения, от всех чудовищных мыслей, которые лезли к нему в голову. "Нет, так нельзя", - думал он. - "Я должен найти Катю. Но только каким образом? Что же делать? Что же делать?!"

Сидеть в школе он больше не мог, и после второго урока побрел домой. Дома заварил себе крепкого кофе, закурил, задумался. До него стало потихоньку доходить, что сидеть просто так и ждать, неизвестно чего, он не имеет права. Он решил действовать, вопреки угрозам незнакомца. И тут его мысли прервал длинный звонок в дверь.

... На пороге стояли два мужчины крепкого сложения.

- Мы из уголовного розыска, - тихо произнес один из них. Я капитан Гусев. Вот мое удостоверение. Мне нужен Андрей Зорич.

- Я... Андрей Зорич.

- Разрешите пройти в квартиру. Вы должны дать нам кое-какие показания. Поговорить надо.

Андрей сразу почувствовал облегчение. Помощь сама пришла к нему в дом.

- Вы, полагаю, и сами понимаете, зачем мы к вам пришли, - сказал капитан Гусев, садясь в кресло. - У меня к вам один вопрос. Где Катя Корнилова?

- Я не знаю.

- Как это вы не знаете? По нашим сведениям, первого ноября этого года вы с Катей Корниловой уехали в Петербург. Вы здесь, её нет. Ее ищут родственники. А вы ничего не знаете...

Зорич понял, что должен рассказать все. Что он и сделал.

- Так... Вы запомнили номер машины?

- Нет, было темно, и он был забрызган грязью.

- Почему вы не обратились к нам ещё вчера?

- Я же объяснил вам. Этот ночной звонок... Я просто боялся за Катю.

- Вот что, Андрей... Валерианович, - произнес Гусев, подумав немного. - Все, что вы нам сообщили, нуждается в серьезной проверке. Я не могу верить вам на слово. Вам придется проехать с нами на Петровку и побеседовать со следователем. Дело, сами понимаете, серьезное. Собирайтесь.

- Но за что? - испугался вдруг Зорич. - Я? Почему? Вы меня, что, арестовываете? Я должен хоть родителей предупредить.

- Мы вас пока не арестовываем, а просто просим проехать с нами и дать показания следователю. А вашему отцу мы уже звонили на работу, это именно он нам сообщил, что вы с Катей Корниловой ездили в Петербург. Поехали, Андрей.

Зорич взглянул в недоверчивые глаза капитана Гусева, перекинул взгляд на его безмолвного спутника, огромного, мрачного, и ему стало жутко. Он понял, что попал в переплет. Никто не может подтвердить его слов, у него вообще нет никаких свидетелей. Просто Катя ушла в субботу с ним, а теперь её нигде нет. А остальное - только его слова, и не более.

У подъезда их ждала черная "Волга". В машине Андрей почувствовал настоящее отчаяние, он понял, что ему не верят. За все неполные семнадцать лет, прожитых им на свете, он не испытал и сотой доли тех переживаний, которые испытал за эти два дня. Но сколько всего ещё было у него впереди!

... Вот и знакомое по фильмам здание на Петровке. Не думал он, что будет идти по его длинным коридорам в качестве подозреваемого в таком серьезном преступлении...

Капитан Гусев открыл дверь кабинета и впустил туда Зорича. За столом сидел очень худой мужчина в сером костюме и белой шерстяной водолазке.

- Я майор Николаев, - представился он, мрачно глядя на Андрея.

Гусев вкратце передал ему показания Зорича. Тот слушал бесстрастно, не мигая, постоянно куря "Кэмел".

- У вас сохранились билеты? - неожиданно прервал рассказ Гусева Николаев.

- Да..., - хотел ответить было Зорич, но вдруг похолодел, вспомнив, что билеты он выбросил из окна такси, когда они ехали из Шереметьева. "Зачем нам вещественные доказательства?" - ещё пошутил он. - "Нас и в Питере-то вовсе и не было." Зачем он это сделал, идиот? Его-то родители и так знали, куда он уехал.

- Нет, не сохранилось, я их выбросил, - глядя в сторону, пробормотал Андрей.

- Послушай, Андрюша, - поморщился майор Николаев. - Не морочь мне голову. Дело-то, небось, выеденного яйца не стоит. Наворотили вы с Катюшей дел по молодости ваших лет, и прячется она где-то. А с родителями такое несчастье, и она ничего не знает. Бабушка, дядя её с ума сходят, у них похороны на носу, а Кати нет. Не время сейчас до ваших игр, Андрей, ох, не время. Говори, где она, мы туда съездим с тобой и заберем её. Ну, говори, скорее, где она. Честное слово, я так занят...

- Я вам сказал правду, - монотонным голосом пробормотал Зорич, понимая, что никто тут не верит ни единому его слову. - Ее похитили вчера около её подъезда. Их было двое, вернее - трое, водителя я не видел. "Черная Волга", звонок ко мне домой. Да, и человек, явившийся ко мне домой и узнававший, когда мы с Катей приедем. Спросите моих родителей, опросите соседей по дому, которые наверняка слышали шум, видели машину...

- Спросим, спросим, - покачал головой Николаев. - А пока я буду вынужден задержать тебя, Андрей Валерианович.

Он нажал кнопку, и вошел дежурный милиционер.

- Отведите его в свободную камеру.

- В камеру?! Меня в камеру?!!! Да за что?! - крикнул Андрей, холодея от ужаса, услышав это слово.

- Посидишь, подумаешь. А как захочешь нам рассказать правду, дай знать. Надоело слушать твои байки, у меня серьезных дел по горло. Ее родственники не захотели сами поговорить с тобой по душам, а обратились в органы. А родственники эти люди очень влиятельные. Вот я и вынужден с тобой время тратить, Дон Жуан доморощенный. Уведите его!

- Руки за спину! - скомандовал высоченный милиционер.

Андрея повели по коридору, около одной из камер приказали встать лицом к стене. Открылась дверь камеры, и он вошел туда. Дверь со скрежетом закрылась.

...Маленькая камера, три кровати, тусклая лампочка. На двух койках сидели двое парней постарше его, лет двадцати.

- Здравствуйте, - сдавленным голосом проговорил Зорич, находясь в каком-то затуманенном состоянии.

- За что тебя? - не здороваясь, спросил один, крепкий, белобрысый, коротко стриженый. Другой, черноволосый, кавказского типа мрачно глядел на него круглыми масляными глазами.

- Меня? Да ни за что! Не знаю я, за что, - сбивчиво отвечал Андрей.

- Мозги только нам не пудри, - сказал стриженый. - Что тебе предъявляют?

Для полного счастья ему не хватало рассказать этим дебилам о своих страданиях и терзаниях, которые он испытал за последние сутки. Он даже имени Кати не желал произносить в этих стенах, даже думать о ней было как-то стыдно, настолько все это не сочеталось.

- Ограбление ларька, - буркнул Андрей, чтобы те от него отвязались.

- А где ларек-то? - мрачно осведомился стриженый.

- Ларек-то? Да... там... у... на Киевском. На вокзале.

- Свистишь, парень, никакого ларька там не бомбили. Сами там пашем. Нашел, кому заливать. Ты что нам лапшу вешаешь? А ты не по сто семнадцатой ли часом проходишь? Что-то похож больно... Красавчик...

- А не пидор ли ты? - уточнил чернявый.

- Какой я тебе пидор, сволочь?! - встряхнулся, наконец, Зорич от своей спячки. Они стали его всерьез доставать.

- Тихо, тихо, ты, - подошел к нему стриженый, буравя его своими бесцветными коровьими глазками. - Ты чего, братку, нам гонишь? Мы тут тебя живо в разум приведем, фраерок. Говори, падло, за что взяли?

- Ничего я тебе не скажу, кто ты мне такой?! - обозлился Зорич, сжимая кулаки.

- Ну, смотри, - пригрозил стриженый, загадочно улыбаясь. Второй продолжал мрачно и красноречиво глядеть на Андрея. Его черные как маслины глаза были словно затуманены, видимо, наркоман.

Не нравилась Андрею вся эта ситуация. Не зря его посадили именно в эту камеру. "Надо быть настороже", - подумал он, вспомнив книги и фильмы про тюрьму.

Ночью он и не пытался заснуть, все равно бы не получилось. И это спасло его. Только он было начал задремывать, то есть видеть сквозь мутную полудрему свои обычные кошмары, как почувствовал, что его душат. Он сразу открыл глаза, и увидел перед собой перекошенное от злобы лицо стриженого. Пальцы были крепкие, словно железные.

- Сейчас мы с тобой поговорим по-другому, сучонок, - шипел стриженый, извергая зловоние в лицо Андрею. - Я знаю, за что ты сидишь, и почему нам не говоришь. Сто семнадцатую тебе предъявят, понял? Изнасилование, причем, несовершеннолетней. А ты нам гонишь... А за это... Сейчас...

Андрей слышал, что тех, кто сидит за некоторые статьи, в том числе за изнасилование несовершеннолетних, опускают в зоне. Правда, он не ожидал, что такое может произойти здесь, в камере на Петровке... Он встряхнул с себя остатки кошмара, виденного в полусне, обратившись к кошмару наяву. Он резко оторвал железные пальцы стриженого от своей шеи и быстро вскочил на ноги. Тут же получил сокрушительный удар в челюсть от черноволосого. Увернуться не успел и грохнулся на пол. Молнией черноволосый бросился на него и попытался ударить его ногой в живот, но тут Андрей сумел провести прием защиты, и черноволосый тоже полетел на пол. Андрей бросился на него и заломил ему руку мощным приемом, который он освоил особенно хорошо, тренируя его многократно. Еще одно движение, и рука черноволосого хрустнет пополам.

- Уйди, падло! - крикнул он стриженому. - Одно движение, и я сломаю ему руку. Движение, разумеется, было сделано, и Андрей провел прием. Рука хрустнула, и черноволосый отчаянно завопил. Дверь открылась, и в камеру вбежал дежурный. Стриженый успел прыгнуть на свою койку и накрыться одеялом.

- Ой-ой-ой! - истошным голосом орал черноволосый. - Он мне руку сломал! Он ненормальный!!!

- Точно псих! - как будто спросонья, говорил стриженый. - Гражданин начальник, мы спим, а этот припадочный бросился на него, и вот...

- Ты что? - тихо спросил милиционер с угрозой в голосе. - Иди за мной.

Андрея вывели из камеры. Милиционер ввел его в какое-то маленькое темное помещение. Там сидел ещё один, безликий, лупоглазый. Закрыли дверь. Комната освещалась тусклым светом лампочки. В помещении было две табуретки, и больше ничего. И двое перед ним. Молча, ни говоря ни слова, первый ударил его дубинкой сзади по почкам. Жуткая боль пронизала все тело, и ужас, главное - ужас от всего происходящего, от этих метаморфоз жизни. Ведь только вчера он был самым счастливым человеком на Земле, рядом с ним была его любимая Катя, и вот - как же причудливы повороты злой судьбы! Кати нет, она неизвестно где, а он здесь - в этой мрачной камере, и его непонятно за что стражи порядка лупят дубинкой. Ему нанесли несколько сильных ударов и, главное, совершенно молча, ничего от него не требуя, ни о чем не спрашивая. Просто били, и все. То один, то другой. Лишь какие-то гортанные звуки извергались из их уст. Типа "н-н-н" или "м-м-м" и изредка глухо затаенное в недрах глубокой души словечко "блядь".

Андрей понимал, что сопротивление здесь совершенно бесполезно и ни к чему хорошему бы не привело. Он молча, стиснув зубы, все терпел. Терпел и тогда, когда, потеряв равновесие, упал на холодный бетонный пол, и они стали бить его сапогами по ребрам. Терпел и глядел в их холодные коровьи бессмысленные глаза и не понимал, получают ли они от всего этого хоть какое-то удовольствие, или им вообще чуждо всякое понятие об удовольствии, даже об удовольствии издеваться над беспомощным человеком, а просто у них работа такая - бить совершенно неизвестного им человека непонятно за что.

Без всяких эмоций два блюстителя порядка пинали и лупили его, а потом так же спокойно отвели обратно в камеру. Открыли перед ним дверь, и он почти вполз в дом родной, где теперь оставался только один обитатель стриженый, делавший вид, что спит. Второго, видимо, отправили в лазарет. Это обстоятельство немного ободрило Андрея. Он лег на койку и прикусил губу, чтобы не застонать от боли и унижения, которые он испытал. Что происходит? За что все это? Зачем они все это делали? Ведь они должны искать преступников, искать Катю, которую похитили! А вместо этого заперли его здесь и лупят ни за что.

Его сокамерник молчал, сопел, хотя было ясно, что он не спит. Связываться, однако, боялся, а, может быть, берег силы для нового броска. Но Зорич не боялся его, знал, что один на один он с ним справится без проблем, не зря он несколько лет занимался и дзюдо, и карате. Вот и пригодилось...

Он не спал всю ночь. Он думал. Пытался переосмыслить все, что с ним произошло. До вчерашнего дня он считал, что весь мир понятен и уютен, что он предназначен для него, для его спокойной и радостной жизни. Оказалось все совсем иначе. Он понял и то, что на его долю выпали испытания, то есть, кто-то свыше послал их ему. Возможно это расплата за его недолгое, мимолетное счастье с Катей. И он должен с честью пройти через эти испытания, чего бы это ему не стоило. Против него было все - и люди, и обстоятельства. За него - только правда, только его душа, только его любовь к Кате. Катя... Катя... Катя! Что с ней?! Что с ней?!

Он вдруг вскочил как ошпаренный.

- Ты чо? - испуганно спросил стриженый. - Ты чо, правда, больной, что ли?

- Заткнись, гнида, - очнулся Зорич.

- Я заткнусь, - пообещал стриженый. - Ты погоди, фраер, это здесь тебе лафа, скоро тебя переведут в СИЗО, там с тобой по-другому побазарят. Ты и за Юрика ответишь, что руку ему сломал...

- Я и тебе сейчас что-нибудь сломаю, - пообещал Андрей.

- Смотри, не споткнись только, - предупредил стриженый. - Ты не у мамочки дома. С тобой побазарят... Юрик чувак известный, ты за него ответишь, фраерок недорезанный.

Зорич не слушал его. Он лег на койку и думал об одном: "Где Катя?!" Он даже поражался себе, как он мог вообще думать о чем-то другом - о себе, о своем теле, ноющем от побоев резиновыми палками и милицейскими сапогами, о своих счетах с этими дебилами, о своем будущем, о перипетиях коварной судьбы. Он должен был думать только об одном - о том, чтобы спасти Катю. Она же в руках бандитов! Надо было во что бы то ни стало спасать её, убедить майора Николаева искать её, а не тратить на него время. Пусть его держат здесь, пусть бьют каждый день, издеваются, морят голодом, только бы искали ее!

Утром он потребовал свидания с майором Николаевым.

- Зачем тебе? - как ни в чем не бывало осведомился тот дежурный, который так умело лупил его по почкам и ребрам.

- Рассказать кое-что хочу, - скривил губу Зорич. - О деле, о деле, вспомнил кое-что на досуге... - Он взглянул дежурному в глаза. Никакого выражения в этих водянистых глазах не было.

- Скажу, - пожал плечами дежурный. - Только он сегодня навряд ли будет. - И вышел.

На завтрак принесли водянистую кашу и стакан жидкого чая. Андрей выпил чаю, пожевал хлеба. Стриженый наяривал кашу за обе щеки...

Целый день он просидел сиднем в камере, молча. И сокамерник тоже молчал. Так мучительно, сонливо, бесполезно прошел целый день. Потом снова наступила ночь... И опять день... И опять ночь...

... Только на третий день его вызвали к майору Николаеву.

- Здравствуй, Андрей, ты что-то перекореженный весь какой-то. Заболел?

- С сокамерниками подрался.

- Да? - помрачнел Николаев, и глаза его заблестели злостью. - Ну, допустим, так... А что ты хотел сообщить мне? Какие новые сведения?

- Нет у меня никаких новых сведений! - закричал Зорич. - Вы Катю не ищете, вот в чем дело! А она в опасности! Если вы мне не верите, пошлите кого-нибудь в Ленинград вот по этому адресу, позвоните туда, наконец! Меня там видели многие люди и в субботу и в воскресенье. Чем вы вообще занимаетесь? Время только теряете!

- Успокойся, Андрей, успокойся... Допустим, вас двоих видели в Ленинграде, и я верю этому. Но в Москве-то вас вдвоем не видел никто.

- Можно найти водителя, который вез нас к Кате домой. Я помню марку машины, цвет, приметы водителя. В Шереметьево ограниченный контингент водителей, я знаю...

- Допустим... Допустим он довез вас до дома. Но дальше-то что? Темнота и мрак. Ниточка обрывается. Ты идешь утром в школу, а её нет. Нигде нет. И ты её не ищешь. Да, хорошо, водитель привез вас к её дому, а потом вы направились в другое место. И там вы поссорились. И ты её, допустим, не нарочно, а случайно... убил. Ну что, не бывает? У нас тут такое бывает... Тебе и не снилось, что тут у нас бывает...

- Обалдели вы, что ли? - вытаращил глаза Зорич. - Я убил Катю?!

- А почему бы и нет? Ну не умышленно, разумеется, а мало ли что - от ревности, от обиды. Дело молодое, страсти, все кипит, слово за слово и... Сколько такой бытовухи через нас проходит... Вот недавно на улице Гримау нашли два трупа. Женщина с ножевой раной под сердцем, а мужчина вообще весь ножом изрезан, смотреть страшно. И прекрасно известно, кто убил. Сожитель её, ранее судимый, видимо, из ревности. Вопрос только, обоих ли он или только его, а тот её, ну это проверить легко. А сам в бегах, ищут. Бытовуха, Андрей Валерианович, самое страшное и массовое дело - дикий у нас народ. Чуть поссорятся, словами дело решить не могут, сразу за кулаки, потом за нож, топор, монтировку, ну, словом, что в руки попадется.

- Да вы меня за кого принимаете? У меня отец доктор наук, дед был профессор Петербургского университета, и прадед тоже, какая там может быть бытовуха?

- Мало ли что? Навели мы о тебе справки, с родителями твоими говорили. Да и ты с виду неплохой парень. Только..., - сузил он глаза. - Кати нигде нет, - резко выпалил он. - У нас и знаменитая киноактриса по сто третьей проходила за умышленное убийство. Всякое бывает...

... Андрею пришлось провести в камере ещё два дня. Прошли они уныло и тягостно. Гробовое молчание с сокамерником, трехразовая отвратительная кормежка, постоянно горящая лампочка... И мысли, мысли, мысли, доводящие до исступления, до бреда, до кошмара. Неотвязные сны, скрежет зубов по ночам, глухой стон страдания, стиснутые кулаки...

На третий день Андрея вызвали к майору.

- Так, Андрей Валерианович, - сказал Николаев, глядя на Зорич более приветливо и даже улыбаясь. - Мы нашли свидетелей в вашу пользу. На ваше счастье один человек видел всю сцену Катиного похищения, драки. И несколько человек видели долго стоявшую во дворе черную "Волгу" с забрызганным грязью номером. Проверили мы и то, что вы с Катей действительно были в Петербурге, и водителя нашли, который вез вас из Шереметьева. Так что вас скоро отсюда выпустят под подписку о невыезде. Подождите пока в коридоре, а мы тут оформим кое-какие документы.

- Но как с Катей? Ищут ее?!

- Ищут, ищут, но не так все это просто. Черная "Волга" без номера, а, может быть, она ещё и не черная - темно же было. И двое мужчин - хилый в плаще и шляпе и молодой, крепкий... Трудновато по таким приметам найти, тем боле мотивы преступления совершенно непонятны. Никаких звонков, требований...

- Да, второй молодой, рыжий, конопатый, мерзкий такой. Волосы кудрявые...

- Рыжий? - усмехнулся Николаев. - Что-то везет мне сегодня на рыжих. Ну ладно, выйдите в коридор, сейчас я документы оформлю и пойдете домой. А то родители с ума сходят, телефон обрывают...

Андрей вышел из кабинета и сел на стул рядом с дверью. Сердце его яростно билось - слава Богу, он свободен... Но Катя, Катя... И вдруг сердце его забилось по другому - от радости... Потому что по коридору вели... того самого рыжего, с которым он сцепился у Катиного дома, который преграждал ему путь, которого он ударил ногой в спину. Это был он, Андрею хватило тех минут, чтобы его запомнить, безусловно, это был он!

Андрей вскочил со стула и бросился на Рыжего. Конвойный опередил его и заломил ему руки за спину.

- Ты что?!

- Это же он!!! - кричал Андрей. - Майор Николаев! - крикнул он ещё громче. - Вот он! Вот он!

Из кабинета выскочил майор Николаев.

- Вы что, Зорич, с ума сошли от радости? Мы на вас сейчас уголовное дело заведем за хулиганство. Забыли, где находитесь?

- Товарищ майор! - кричал Андрей. - Это же он! Тот самый!

- Рыжий, что ли? А ну-ка, дежурный, отпусти его. Сюда обоих.

Их ввели в кабинет. Николаев велел сесть.

- Говорите, Зорич, - приказал он Андрею.

- Это тот самый человек, который участвовал в похищении Кати. Это с ним мы сцепились около машины.

- Ваши фамилия, имя, отчество? - спросил майор.

- Жабин Эдуард Николаевич, 1972 года рождения, судимый, проживаю в Москве на улице Хулиана Гримау, дом...

- Вы знаете этого человека?

- В первый раз вижу, - спокойно отвечал Рыжий.

- Он утверждает, что вы второго ноября этого года участвовали в похищении гражданки Корниловой Екатерины Аркадьевны.

- Он обознался, гражданин начальник.

- Да это он! Он это! Я его лицо запомнил! Говори, сволочь, где Катя?! Говори, гад! - кричал Андрей, выходя из себя от олимпийского спокойствия Рыжего.

- Гражданин майор, я не желаю это слушать, я повторяю, я этого человека вижу в первый раз, - спокойно, с каким-то презрительным достоинством говорил Рыжий.

- Хорошо. Зорич, выйдите, подождите в коридоре. Хотя нет, раз тут такое дело, дежурный, уведите его в камеру. Вам придется подождать. Вы не волнуйтесь, вас сегодня выпустят. Попозже. Мне надо побеседовать с этим человеком. А вы можете понадобиться.

Зорича вывели из кабинета и вновь повели по длинному коридору. И вновь тяжелая дверь камеры захлопнулась за ним. На него внимательно смотрели коровьи глаза стриженого.

Андрей присел на койку и обхватил голову руками. Сердце колотилось словно маятник...

11.

Было уже около десяти вечера, когда Помидор привез Рыжего вместе с хозяином в николашину халупу. Яростно заливалась хриплым лаем шелудивая собака, пытаясь схватить незваных гостей за ноги.

- Скажи, чтобы заткнулась, убью, - процедил Помидор.

Коля молча прошел в свое жилище. Он и всю дорогу промолчал. То, что он увидел дома у Хряка, потрясло его. Он своими глазами видел, как эти два ублюдка насиловали Катю, она кричала, звала на помощь, он пытался ей помочь, но получил от Помидора мощный удар в челюсть и отлетел в угол комнаты. Тогда он, обхватив голову руками, выскочил из дома на улицу, столкнувшись в входившим Хряком. Голова его горела как в огне. Он ничего не смог сделать, чтобы спасти Машу, ничем не мог помочь её несчастной дочке. Происшедшее за последние дни почти свело его с ума.

... Проскочив в свою комнатушку, Коля схватил дрожащими руками стоявшую на столе бутылку водки, налил себе полный стакан и стал пить водку огромными глотками. Водка текла по его обветренным губам, по птичьему подбородку, организм уже не мог принять эту водку, но не пить он не мог, слишком уж чудовищной была действительность. Он осилил стакан, закурил "Приму", потом затушил бычок прямо об стол и выпил ещё полстакана. А после этого бросился ничком на грязную постель, прямо в плаще и шляпе.

Когда Помидор и Рыжий, посудачив и позубоскалив на улице по поводу прелестей изнасилованной ими Кати, которую им подсунул Ворон, вошли в дом, удачно миновав зубы и когти верного облезлого сторожа, Коля уже спал, похрапывая и постанывая.

- Готов уже, падло! - пробубнил Помидор. - Ну и срач же у него здесь! Живет, как свинья!

- Мрак один, - согласился Рыжий, мечтательно улыбаясь, вспоминая Катю. Да, это телка что надо...

- Так, - сказал Помидор, подмигивая ему. - Теперь вот что, парень. Мне велено тебя сюда доставить, я доставил. Сиди тут и не рыпайся. И смотри, никуда не выходи. Скажешь Николашке, чтобы за продуктами сам в магазин бегал. Глядите мне оба!

- Да я что, козел, что ли? - огрызнулся Рыжий.

- Не знаю я, кто ты, да и знать не хочу. Поработали с тобой на пару..., - он усмехнулся блудливо, - и ладно. И гляди - выползешь отсюда, хана тебе! Хреново здесь, а у хозяина хуже. Сиди и не рыпайся, - повторил он, видимо, эти слова доставляли ему удовольствие. - А я поехал.

Помидора ждали в Москве теплая комната, страстная сожительница, сытный ужин с водкой и пивом, и он убрался восвояси.

У Рыжего в кармане было немало денег, но в магазин идти было нельзя. Да и поздно уже. Делать было совершенно нечего. В доме холодно и мерзко. Рыжий заглянул в дореформенный николашин холодильник и обнаружил там один огромный сморщенный соленый огурец и несколько предметов вообще непонятного происхождения, напоминавших засохшие говешки. Больше ничего не было, только шустрые тараканы сновали и в холодильнике и на столе. В углу яростно шуршала мышь. На кровати сопел и стонал Николаша в шляпе и плаще. Последней надеждой была водка в бутылке на столе. Рыжий допил её и включил телевизор. Как ни странно, телевизор работал, и Рыжий посмотрел фильм про шпионов. При этом Николаша захлебывался в жутком храпе. Было даже странно, как это из такой хилой груди может извергаться такой мощный храп... Посмотрев фильм, Рыжий прилег покемарить на продавленном колином диване с торчащими наружу пружинами.

Проснувшись утром, он снова обнаружил Колю в совершенно непотребном состоянии. И, нарушая все запреты, он вышел из дома. Хотелось жрать, курить, выпить, было просто невыносимо тут торчать...Палкой отбился от собаки и побрел по одинокой сельской дороге. Нашел сельский магазин, купил там водки, пива, сигарет, сосисок, хлеба, колбасы...

Шел рыжий по дороге, месил ботинками грязь и не ведал того, что приметила его продавщица, так как фотографии его уже были развешаны около отделений милиции. И уже через день, когда они с Николашей сидели друг против друга, потягивали пиво и мрачно молчали, к дому подъехала машина. Залаяла собака, и тут же в дом ворвались люди в форме, быстро повязали Рыжего, заломили ему за спину руки и повезли его, куда следует. Рыжий как-то особенно и не удивился, знал, что рано или поздно его возьмут. Николаша так и остался сидеть за столом с вытаращенными глазами. Только вздох облегчения раздался из его хилой груди.

Рыжий же сидел в воронке и пытался сообразить, что ему говорить на допросе. Понял, что отпираться от содеянного нет ни малейшего смысла, и самым лучшим в этой ситуации было бы говорить правду. Он знал, что есть такая статья - сто четвертая, убийство в состоянии аффекта, сидел у них в зоне один такой. Так и что? На его глазах Микола убил Люську, как же не возникнуть этому самому состоянию аффекта?

Сюрпризом для него стала встреча на Петровке с тем самым парнем, который был тогда вечером с Катей. Но вот от участия в похищении девушки он решил отказываться категорически. Рыжий понимал при всей своей тупости, что лучше сесть за убийство, чем выдать ментам Ворона. Если он заложит Ворона, жизнь его в зоне будет ужасной, тот таких вещей не прощает. К тому же и групповое изнасилование на нем.

- Гражданин Жабин, - сказал майор Николаев, когда из кабинета вывели Зорича. - Вам предъявляется обвинение по статье сто второй УК Российской Федерации - убийство двух человек, совершенное с особой жестокостью. Гражданки Юськовой, проживающей по улице Гримау и гражданина без документов, обнаруженного с множеством ножевых ран в её квартире. Вы признаетесь в этом преступлении?

- Да, - спокойно отвечал Рыжий. - Я признаюсь в том, что второго ноября в квартире Юськовой Людмилы после того, как этот неизвестный гражданин при мне убил ножом Люську, я, обозлившись, зарезал этого гражданина. А потом с перепугу сбежал. А сами подумайте, гражданин майор, что мне было делать? Этот гад мою Люську зарезал, а я его... в этом самом... в состоянии аффекта.

- Ух ты, какие слова-то знаешь, - подивился его эрудиции Николаев. - В зоне нахватался?

- Может быть, и там. А что, не так что ли? Обозлился я сильно, гражданин майор. Я любил её, мы жениться собирались, понимаете, а она... а они... а он... Пришел, понимаете ли и зарезал прямо при мне. А что мне делать, я железный, что ли? Убил я его, признаюсь, себя не помню, злой был ужасно.

- Давай, рассказывай все подробно...

Рыжий все подробно рассказал, опуская некоторые пикантные детали. Узкое лицо майора, составлявшего протокол допроса, оставалось совершенно каменным на протяжении всего этого гнусного повествования.

- Прекрасно, Жабин, прочти и распишись. А теперь ответь на другой вопрос - принимал ты участие в похищении гражданки Корниловой Екатерины Аркадьевны из дома номер... по Ленинскому проспекту или присутствовал ли при этом второго ноября этого года около десяти часов вечера?

- Нет, гражданин майор, в этом я никакого участия не принимал, так как в это самое время я находился на улице Гримау в квартире Юськовой Людмилы. Я же в убийстве признался. Какая там гражданка Корнилова? Не мог же я быть одновременно в двух местах.

- Это все сочетаемо, Жабин. Сначала там, потом там... Отказываешься, значит?

- Конечно. Не было меня там.

- Проверим, Жабин, все проверим. Ладно. Пока все. Дежурный! В камеру его!

Рыжего увели. Через некоторое время Николаев вызвал к себе Зорича.

- Так, Андрей, вы свободны. Подозрение с вас пока не снято, и я беру с вас подписку о невыезде. Распишитесь здесь.

- Товарищ майор! А как же Катя? Вы допросили этого Рыжего?

- Говорит, обознались вы. Не было его там. Не могло быть.

- Я уверен, что это был он! У меня хорошая зрительная память. С ним был ещё один - худой, хилый такой, в плаще и шляпе. Надо найти его.

- Худой, говорите? В шляпе? Так... Вы идите пока. Идите. Будем искать. Сходите к Кате домой. А найти её - наше дело.

Зорич медленно вышел из кабинета, зажав в руке пропуск.

- Дежурный! Попроси ко мне лейтенанта Горелова, - приказал Николаев. Именно Горелов ездил задерживать Рыжего.

- Послушай, Павел, - задумчиво произнес Николаев. - Ты взял рыжего в поселке... по Киевской дороге. Кто ещё был в том доме?

- Там сидел какой-то алкоголик, весь трясущийся с похмелья и пил пиво. Хозяин этого домишки. Халупа - зайти страшно, запах - не приведи Господь! Человек совершенно спившийся, глаза отупелые...

- А из себя какой?

- Худой очень, хилый, руки тощие в прожилках все, трясутся, как в лихорадке. Поганый он очень, товарищ майор. И холодно у них ужасно в доме, так что этот ханыга сидит дома в плаще и шляпе, я ещё удивился - не в ватнике, а в плаще и шляпе.

- Худой в плаще и шляпе? - вскрикнул Николаев, приподнимаясь с места. - Срочно поезжайте туда. Немедленно. И привезите этого человека сюда.

- Слушаюсь!

... Когда группа вошла в дом, сопровождаемая яростными бросками злой собаки, дверь была открыта настежь. В комнате стоял такой же беспорядок, как и в прошлый раз. Валялись бутылки из-под водки и пива, окурки, на полу кто-то раздавил соленый огурец, и Горелов поскользнулся на этой мерзкой слизи и чуть не упал. Все было как и прежде. Только в комнате никого не было. И в другой тоже. Не было никого и во дворе, и в сортире. Николаша исчез...

12.

Уже несколько дней Катя жила совершенно непонятной, странной жизнью. Рядом с ней дневали и ночевали двое мужчин, постоянно следили за ней, но не обижали, не приставали, не трогали. Хорошо кормили, вежливо разговаривали, только никуда не выпускали. Ворон обещал Кате, что выпустит её на следующий день и отвезет её домой, но уже утром он вежливо, но твердо сказал ей, что это пока совершенно невозможно. Она возражать и требовать не стала.

Разумеется, Кате есть не хотелось, но Ворон настаивал на своем, и она боялась перечить ему. После еды она всегда чувствовала некоторую сонливость и полнейшее равнодушие ко всему, видимо, Ворон умел какими-то снадобьями действовать на её психику. Иногда, правда, она просыпалась ночью и произошедшее представало перед ней во всем своем кошмаре. Она боялась даже думать о родителях. Боялась вспоминать о том, как её насиловали два грязных отвратительных мужика. А потом вдруг снова засыпала и просыпалась в полнейшей апатии. Как-то днем она поглядела на себя в зеркало и ужаснулась - под глазами огромные синяки, лицо бледное. Все тело болело. Она поразилась себе, как она вообще все это в состоянии выдержать. Но, отведав кушаний, предложенных Вороном, она опять впала в состояние полного равнодушия ко всему происшедшему и происходящему.

Хряку же вся эта история надоела до кошмара. Он никак не мог понять, зачем все это нужно Ворону, он отчаялся убедить его отпустить Катю восвояси, и ему поневоле приходилось помогать, поддакивать, поддерживать, хотя бы для того, чтобы ситуация вновь не вышла из-под контроля. Хряк не мог никуда отлучиться, не мог съездить к Ларисе, не мог съездить купить машину...

Но действительно, для чего все это делал Ворон? Зачем ему все это было нужно?

Авантюрист по натуре, смолоду одержимый всякими безумными проектами, он жил, как заведенный, как запрограммированный, он крутился словно белка в колесе, ни на минуту не имеющий возможности остановиться. Эта жажда деятельности горячила ему кровь, именно она делала его человеком, иначе жить он не мог. Но теперь, когда ему уже стукнуло сорок шесть, он чувствовал, что надо потихоньку останавливаться и выбираться из этого колеса. Более того - ему захотелось остановиться. Он стал физически ощущать усталость, жуткую усталость от жизни, которую он раньше в своем вечном беге не ощущал никогда. Но не было никакой точки опоры - ни дома, ни семьи, не было ни одного близкого человека. Не было на Земле места, где бы он мог отдохнуть, не было на Земле человека, с которым он мог бы поговорить откровенно, никто не знал ни его настоящего имени, он и сам, казалось бы, забыл его, оно было где-то на дне памяти. Жизнь пролетела быстро. И она была не одна - их было по крайней мере две. Какие-то призраки той, первой жизни маячили перед ним - у него было тогда другое имя, у него была мать, он видел обоими глазами...

И вот он сидит здесь, в уютном домике Хряка, мужика верного, надежного, но такого скучного, чуждого всяких фантазий и смотрит на спящую или бодрствующую Катю, такую молодую, такую красивую и так напоминающую ему ту, первую его жизнь. Она здесь, она полностью в его власти. Он может сделать с ней все, что захочет - избить, поставить на колени, заставить просить пощады, изнасиловать, убить, наконец. В какой-то агонии бешенства он приказал Рыжему и Помидору в их отсутствие изнасиловать её, они сделали это. Жаль только, он сам не мог наблюдать за этим, как бы это разгорячило ему кровь... И тем не менее, он знал, что

э т о было сделано. Но, как ни странно, не только чувство сладострастного удовлетворения испытывал он, зная, что было сделано с Катей по его приказу, он испытывал то, в чем сам себе не мог признаться - чувство стыда, неведомое ему доселе чувство. Он глядел на нее, и ощущение полной власти над этой красивой гордой девушкой, так похожей на свою покойную мать, волновало его, заставляло яростнее биться его сердце. Сейчас весь мир сконцентрировался для него в ней. Когда он велел своим подручным похитить её, им руководила патологическая маниакальная жажда приключений, руководили и меркантильные интересы. Он мог продать красивую девушку в публичный дом Эллочки Жарковской или требовать с родственников денег. Заплатить они могли довольно много - продали бы квартиру, дачу - этих денег Ворону бы хватило на первое время, чтобы раскрутиться, а там бы видно было. И, разумеется месть, прежде всего месть, чувство, порой пропадавшее в беге времени, но возрождавшееся потом с новой силой.

Он ненавидел эту семью, он желал зла этой семье. Но теперь, когда Катя была здесь, рядом с ним, новые безумные идеи пришли к нему в голову. И не просто идеи, проекты, как раньше - тут было нечто иное...

Он глядел на неё и днем и ночью и ощущал, что испытывает к ней не то, что даже симпатию или страсть, влечение, он испытывал такое чувство, какого не испытывал никогда в жизни. Он сам себе боялся признаться в этом чувстве. Ему уже не нужно было никаких денег за нее, никакой власти над ней, ему нужна была о н а с а м а. Он понимал, что если выпустит её из своих рук, то выпустит уже навсегда, и жизнь утратит для него интерес. Он вдруг стал жалеть о своей бурно прожитой жизни, которой он всегда гордился. Эх, если бы он был чист, если бы не жил под чужой фамилией, если бы не был в розыске! Как это было бы прекрасно - жениться на ней, плюс завладеть её квартирой, дачей, деньгами. Как бы они тогда зажили! Он бы раскрутился, он нашел бы себя в этих новых условиях жизни, он бы открыл свое дело и осыпал бы её деньгами с ног до головы, она была бы королевой. Он бы ничего не пожалел для нее.

У Ворона было много женщин. С четырнадцати лет он жил активной половой жизнью. В двадцать лет он был опытным любовником, и ему ничего не стоило соблазнить женщину. Но только какую?! Оглядываясь назад на прожитые годы, Ворон понимал, что настоящих женщин, честных, порядочных, у него не было ни одной. А некоторые эпизоды жизни породили в нем как ни странно, но именно комплекс неполноценности... Кто-то в упор не хотел видеть его, им нужно было другое - семья, быт, положение в обществе, тихий любящий муж. А он со своей энергией, неукротимой мужской силой, жаждой жизни ко для кого был пустым местом или неприятным досадным эпизодом. Ворон считал это несправедливым, он считал, что только обстоятельства, только то, что он жил в этой совковой стране, не давало ему возможности стать подлинным хозяином жизни, представителем высшего общества. Но вот теперь наступило иное время - распался СССР, освободились цены, создавались частные предприятия, делались колоссальные деньги. И эта жизнь была именно для таких, как он. А он с ужасом чувствовал, что начинает выдыхаться, и новые приключения уже не доставляют ему удовольствия, а наоборот - вызывают чувство брезгливости и усталости от жизни. Он стал понимать, что существование его бессмысленно, но не для чего, не для кого ему предпринимать какие-то шаги, что-то изобретать, рисковать. Вся жизнь стала представлять собой некий порочный круг.

Он гнал от себя прочь мрачные мысли, впадать в депрессию он считал позором для мужчины. Но вот сейчас, сидя здесь в этом добровольном заточении, он передумал очень много. Ему вспоминалась вся его жизнь детство, когда он проникся лютой ненавистью к запрограммированной убогой нищенской жизни, которой жило подавляющее большинство людей. Он любил читать приключенческие романы и задавал себе вопрос - почему в книгах Дюма, Стивенсона, Сабатини люди живут такой интересной жизнью - путешествуют по всему свету, купаются в золоте, убивают ради этого золота, а они с матерью вынуждены стоять за молоком и сахаром в очередях, питаться кое-как, одеваться кое-как, во что-то серое и убогое и при этом слушать нелепые басни про какой-то там новый мир и светлое будущее. Из этого серого мира он решил вырваться во что бы то ни стало. Он искал себе приключений на каждом шагу, ни один аспект жизни не ускользал от него. Драки, спекуляции чем угодно, позже многочисленные любовные связи - все это и составляло его жизнь, он опрометью, сломя голову бежал от серости и скуки совкового бытия. Он вычеркнул из своей памяти мать, он не допускал в эту память никаких мыслей о ней. А когда по ночам в голову все же лезли жалостливые мысли о детстве, о том, как мама укладывала его спать, как сидела около него, когда он болел, как гладила его своими шершавыми руками, целовала в горячий лобик, как дарила ему на день рождения скромные, но всегда такие милые подарки, он скрипя зубами, гнал от себя эти мысли прочь. А утром, убегая от этих мыслей, шел на новые дела, на новые опасные приключения. Так и продолжалась эта жизнь в бешеном ритме, поскольку самым страшным для Ворона было остановиться и подумать. Потому что, если он начинал думать, то ощущал под ногами бездну. Что там позади? Несколько убийств, десятки крупных ограблений, заживо погребенная мать, искалеченная судьба семьи Корниловых... А для чего все это он делал? С чем он пришел к настоящему моменту? Ни дома, ни семьи, есть только сила и опыт, и для чего они ему?

Ворон глядел на Катю и испытывал огромный прилив сил от её присутствия. В то же время ужасался своим действиям - он отправил на тот свет родителей Кати, он приказал изнасиловать её, она не может выехать отсюда похоронить родителей, успокоить родственников, она, разумеется, в розыске, её ищут. И разумеется, она ненавидит его, ненавидит, даже не зная, что смерть её родителей на его совести. И ему плохо от этой её ненависти, ему безумно хочется хоть как-то понравиться ей, привлечь её внимание, но как это сделать, он понятия не имеет.

Его раздражало и то, что Катя лучше относилась к Хряку, чем к нему, у того она искала хоть какой-то поддержки. А с ним только ледяная вежливость, то ужас, то сонное равнодушие в глазах. Она боялась и люто ненавидела его он ощущал это каждую минуту. А ненавидеть она умела, Ворон чувствовал в Кате характер. Но ненавидеть-то ещё ладно... от любви до ненависти, как известно, один шаг. Но он холодел от мысли, что если бы он снял очки, и она бы увидела его безобразный правый глаз, покрытый мутной пленкой, она могла бы почувствовать к нему отвращение. А почему у него такой глаз?! Кто в этом виноват?! Он что, родился таким?!!! При этих мыслях в нем закипало бешенство, и вновь хотелось мстить, уничтожать, унижать... Но чем больше он распалялся, тем больше она нравилась ему.

Играть с Катей в молчанку далее становилось невыносимым, и он решил объясниться с ней.

Попросив Хряка сходить в магазин за продуктами, Ворон, наконец, остался с Катей один на один.

Она сидела на стуле и смотрела телевизор. Ворон заметил, как она бледна, как она ломает пальцы и закусывает губы. Ему вдруг стало безумно жалко её, он испытал к ней неведомое доселе чувство нежности. Эти бледные щеки, распущенные по плечам черные волосы, эта её беспомощность перед ним и в то же время молчаливая гордость, чувство собственного достоинства - все это волновало и будоражило Ворона.

- Катюша, - тихо произнес он. - Как ты себя чувствуешь?

Сам содрогнулся от пошлости своих никчемных слов и даже покраснел от досады на себя. Как она могла себя чувствовать, запертая здесь, изнасилованная, только что потерявшая родителей и не имеющая возможности их похоронить?!

- Прекрасно, - тихо ответила Катя, все ещё находящаяся под воздействием таблеток, подмешиваемых Вороном в еду. - Лучше некуда.

- Я понимаю. Я все понимаю. Только вот ты меня понять не хочешь.

- Ну отчего же? - как-то жутковато улыбнулась Катя. - Я прекрасно поняла, что со мной здесь сделали ваши друзья. Я прекрасно понимаю, что все это сделано по вашему приказу.

- Нет! - возразил Ворон. - Я здесь не при чем. Это дикари, скоты, оголодавшие в местах заключения. Ты же видела, как я бил этого Рыжего.

Катя равнодушно пожала плечами, даже не взглянув на Ворона.

- Ладно, - махнула она рукой. - А для чего вы меня здесь держите? У меня погибли родители, волнуется бабушка. Что вам от меня надо? Кто вы вообще такой?

- Я-то? - побледнел вдруг Ворон. - Да никто. - Снял очки и странно улыбаясь поглядел ей в глаза. Она невольно вздрогнула и отвернулась. - Я призрак, выходец с того света. Ты такого никогда не видела. Так вот погляди.

Что-то необычное было в его поведении. И что-то жуткое в его облике без очков - левый глаз яростно глядел на её, а правый, бессмысленный, покрытый белой пленкой тоже что-то выражал, непонятно только что. Кате стало страшно.

- Да, да, я призрак. Я никто. У меня ничего нет. Я вне общества, вне государства, вне нормальной жизни. У меня есть только тело, изуродованное лицо, душа и... ты, Катюша, сидящая рядом. Ты, которая так ненавидит меня.

- А как же по вашему я должна к вам относиться? - Его слова обнадежили её, она словно ждала от него чего-то. Робкий лучик надежды мелькнул в её душе.

- Это уж дело твое. Только не делай поспешных выводов. Я не могу рассказать тебе, кто я такой, кто мои родители, как я прожил свои сорок шесть. Если я тебе все это расскажу, ты содрогнешься и возненавидишь меня ещё больше. Я могу говорить только о настоящем. А о настоящем я скажу лишь одно - для меня в жизни сейчас нет никого, кроме тебя. Я л ю б л ю т е б я, Катя, и привез тебя сюда, потому что не могу без тебя жить...

Ворон неожиданно распалился от своей лжи, входя в роль и веря самому себе. Потому что, если бы он не верил самому себе, то уж Катя никак бы не поверила ему.

- Моя жизнь не стоит ни гроша, - продолжал он. - У меня нет ни одного близкого человека, и поэтому я готов отдать за тебя свою жизнь. Но моя никчемная жизнь тебе не нужна. Ты слишком молода и неопытна, чтобы знать цену жизни. Тебе нужны покой, стабильность, нужен этот парень, с которым ты ездила в Питер. У тебя впереди будущее - институт, карьера, любовь, дети. У меня ничего нет ни позади, ни впереди. Позади мрак, впереди туман. Только настоящее, вот чем я жив