/ / Language: Русский / Genre:sf_action,sf_space, / Series: Рожденные в завоеваниях

Рожденные В Завоеваниях

Селия Фридман

Отдаленное будущее. Галактика, расколотая противостоянием двух могущественных межпланетных держав, равных по силам и бесконечно разных во всем остальном. Республика Бракси живет войной и войну почитает единственно достойным решением любого конфликта. Научно-олигархическая империя Азеа, искушенная в дипломатических интригах, предпочитает бить в спину и всеми силами уходит от открытого конфликта… Война кажется неизбежной… но кто остановит ее?!

Фридман C. Рожденные в завоеваниях АСТ М. 2005 5-17-028501-9, 5-9660-1143-5 C. S. Friedman In Conquest Born 1987

Селия ФРИДМЕН

РОЖДЕННЫЕ В ЗАВОЕВАНИЯХ

Посвящается моим родителям и брату, гордость которых делает все это стоящим, а также моей новой сестре Ким, достаточно сумасшедшей, чтобы любить нас всех.

ДАВНЫМ-ДАВНО…

Редактор и Автор отправились в модный французский ресторан для обсуждения рукописи Автора. Это была их первая встреча, и обе чувствовали себя несколько неуютно.

«Что она за человек? — думала Редактор. — С какого боку к ней подойти? Как она воспримет предложение внести в рукопись некоторые, на мой взгляд, необходимые, изменения? Убежит на болота или будет угрожать мне дробовиком каждый раз, как я заведу разговор о том, что с сюжетом нужно еще немного поработать? Она способна написать еще одну книгу или на этом все закончится? Как задавать такие вопросы, чтобы не нанести удар по самолюбию Автора и не испортить с ним отношений?»

«Что она за человек? — думала Автор. — Как мне с ней разговаривать? Прямо сказать ей, что для меня не проблема переписать часть рукописи, или профессионалы такие вещи открытым текстом не выдают? Она доверит мне самой переписывать текст или придется отдать его кому-то на переработку? Действует ли здесь какая-то особая профессиональная этика, или мы просто можем признать, что я в этом деле не разбираюсь, и сконцентрироваться на самой работе?»

Одно мгновение показалось вечностью. Где-то вдали, если отправиться вспять по коридору времени, Редактор слышала песни своих предков, степных воинов, которые делили трапезу с мужчинами и женщинами без различия культур и всегда были настороже. В ней шевельнулось знание о первобытных традициях, которые обращались к человеческой душе, взывая не к разуму, но к инстинктам. О традициях, которые помогают незнакомцам понять друг друга и стать ближе путем сосредоточения на простых вещах, необходимых в жизни, а не на многочисленных условностях.

Редактор посмотрела на Автора, чувствуя горячее дуновение пустыни в волосах, и сказала:

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я хорошенько набью себе желудок? Сегодня утром я не успела даже перекусить.

Она видела, как ее слова воспринимаются, как над ними раздумывают. Редактор знала, что этой женщине также дует в лицо жаркий ветер пустыни. Она поймет?

Автор встретилась взглядом с Редактором.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я хорошенько набью себе желудок? — сказала Автор. — Маковой росинки во рту не держала со вчерашнего вечера.

И таким образом установилось партнерство.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я никогда не собиралась печататься.

Честно.

Работа, которую вы держите в руках, началась, как проект, предназначенный непосредственно для меня, в лучшем случае — для нескольких самых близких друзей. Это результат очень скучной учебы — во время учебы мне требовалось писать, чтобы сохранить рассудок. Потом была напряженная работа, и мне требовалось писать, когда я возвращалась домой, чтобы расслабиться. Были еще и другие дни… такие… ну… подойдет любое оправдание. Видите ли, мне просто требовалось писать. Это не сознательный выбор, как у некоторых, а состояние. Голод, такой примитивный и грубый, такой настойчивый, как потребность организма в еде или сексе. Слова выстраиваются внутри тебя и им нужен выход. И также они должны приобрести нужную форму. Не имеет значения, что тебе завтра представлять диссертацию на соискание степени магистра; если очередной кусок научно-фантастического романа кричит в твоем сознании и требует выхода, то он должен идти первым. Не выпустишь его на волю — и канал окажется заблокированным и вдохновение больше не позовет тебя.

(И я таки на самом деле написала одну главу этой книги в ночь перед сдачей диссертации на соискание степени магистра.)

Откуда все это появляется, откуда это кошмарное вдохновение? Возможно, от отца, который показал мне, что написание текстов — это чудесный опыт. Отец учил меня, что нет большего удовольствия, чем создание идеального предложения. Он писал технические тексты и поэтому работал с самыми обычными, а не фантастическими мирами, которые вскоре начнет исследовать его дочь. Он не считал себя истинным мастером, называя себя просто ремесленником. Но какой он был ремесленник! Я вспоминаю вечера, когда отец выходил из кабинета и зачитывал нам какое-то предложение — или просто выражение, которое придумал. Ритм и значение в нем были так великолепно настроены, что звучали для отца как музыка… И когда он читал придуманное нам, казалось, что и для нас это становилось музыкой.

Спасибо, папа, за то, что ты делился с нами этой радостью!

Итак, я начала писать. Я создавала миры, и они росли вместе со мной, истории, которые я придумывала в этих мирах, также развивались. Пару раз я показывала их друзьям. Друзьям нравилось и они уговаривали меня издать написанное. Но я была еще не готова. Я писала недостаточно хорошо пока, во всяком случае, сама так считала. Может, я недостаточно сильно желала тогда писать не просто для себя, а на продажу?

Но вот, однажды вечером, это произошло. Я вернулась домой после четырнадцати часов напряженной работы и не могла уснуть. Тогда я села за пишущую машинку, чтобы выпустить немного творческого пара, и слова сами полились на бумагу. Я писала долго, очень долго, не обращая внимания на часы. Я давно забыла об усталости и работала до рассвета, когда пишется лучше всего и муза особенно требовательна к своим избранникам.

Тридцать страниц.

Когда я закончила, то просто откинулась на спинку стула и уставилась на заполненные буквами страницы. Я все еще слышала музыку родного языка в сознании и чувствовала созданные мной образы. Даже в первом, черновом варианте, глава пела мне. И в то миг я поняла, что пересекла какую-то безымянную черту. Написанное мной готово к изданию. Если я хочу опубликовать его, то время пришло.

(Для любопытных — это глава одиннадцатая книги, которую вы сейчас держите в руках.)

Одного желания было достаточно? Может, и нет. К счастью, у меня есть друг, который уже много лет наблюдал за моими творческими потугами и каждый раз, когда я задумывалась о публикации, подзадоривал меня. Я позвонила ему и рассказала о том, что поняла этой ночью, а он ответил, что я чертова дура, поскольку не додумалась до этого раньше, и что он знает кого-то в издательстве «DAW Books». И если я смогу передать ему книгу к концу лета, то он лично проследит, чтобы она была удостоена внимания, которого заслуживает. Его зовут Рик Умбрау, и без его поддержки, дружбы и вовсе не мягкого давления эта книга могла бы и не осуществиться.

Одно лето. Теперь это кажется так легко, в мире компьютеров и высоких технологий! А тогда я была обескуражена, учитывая размеры рукописи. Я едва набрала денег на компьютер фирмы «Рэйдио Шэк» и подсоединявшийся к нему кассетник. Тогда все работало по-другому: следовало ждать гудков на пленке, пока не доберешься до паузы, а затем запускать, чтобы посмотреть, в какой части текста ты находишься. Боже, страшно вспомнить, что произойдет, если забудешь, в каком месте на пленке что находится! Неужели это было лишь восемнадцать лет назад? Теперь мой компьютер выдает мне подсказки, если считает, что мне нужна помощь, и еще приходиться убеждать его оставить в покое написание придуманных мною терминов!

В то лето я напряженно работала. Напряженно как никогда в своей жизни. Я собрала все написанное мной за десятилетие или даже больше, и обрабатывала, собирала воедино, ужимала. Времени не было обращать внимание на отсутствие вдохновения или искать каких-то других оправданий. Наконец я все подготовила, упаковала рукопись для Рика и добавила страницу поверх первой, лично для него, написав на ней черным маркером, зажав его в трясущейся от усталости руке: «Я больше никогда не буду этого делать!»

Именно это я и имела в виду.

Только несколько лет спустя я выяснила, что он оставил эту страницу поверх рукописи, когда отдавал ее в «DAW» — и первыми моими словами, которые увидел Дональд Уоллхэйм, стала нацарапанная клятва, гласившая, что я никогда больше не напишу никакого романа.

Он сразу понял, что это чушь. Как и его дочь, Бетси Уоллхэйм, которая любит слово точно также, как я, и которая научила меня тому, что редакторский вклад и поддержка иногда могут оказаться самым сильным тонизирующим средством для вдохновения. Ее первый ребенок родился одновременно с выходом этой книги, и я всегда чувствовала, что мы произвели на свет наших первенцев одновременно. (Поздоровайся с читателями, Зоя!)

И мой ребенок — это книга, которую вы держите сейчас в руках. Я с удовольствием добавила в это издание несколько вещей, которые хотела включить с самого начала, но которые были утеряны из-за издательских графиков и усталости автора. Надеюсь, музыка текста будет слышна вам также отчетливо и мощно, как и мне тогда.

Селия С. Фридмен,

Стерлинг, Вирджиния,

апрель 2001 года

Для облегчения понимания текста все браксанские слова были переведены в основной речевой режим, независимо от контекста.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Совершенный в своей надменности, он стоит как вкопанный, словно памятник самому себе. Поскольку представители его народа любят яркие цвета, он носит только серый и черный; поскольку они обожают комфорт, он одевается неудобно. Представители его народа любят вычурность и пышность и демонстрируют свои тела с агрессивной сексуальностью; его тело, напротив, полностью скрыто костюмом. Обтягивающие перчатки и сапоги не оставляют открытыми ни единой полоски кожи, высокий воротник закрывает шею. У него бледная кожа, настолько, насколько это возможно для человека, но даже этого недостаточно — на лицо наложен густой слой белил и эта белая маска скрывает его кожу от любопытных глаз простолюдинов. Только голова его остается непокрытой, густая копна по-настоящему черных волос, также красноречиво говорящая о его праве на власть, как могла бы корона. Волосы у него средней длины, потому что тот, другой народ, враг его нации, носит длинные волосы; он также носит бороду и усы — мужчины враждебной расы не имеют растительности на лице.

Он очень устал. Но этого не покажет.

Крошечный шаттл спускается по спирали вниз после облета Цитадели, к центру самого большого континента Бракси. На нем только один отсек; Винир делит его со слугой, который и управляет транспортным средством. Ради занимающего более низкое положение человека Винир воплощает собой образ расового превосходства, являющийся в той же мере его частью, как черный и серый цвета, которые он всегда носит, а также меч его предков на поясе. Пусть слуга видит, что он не устал — он никогда не устает, — не бывает таких ситуаций, в которых Винир может устать. Время от времени он замечает, как слуга бросает на него взгляды исподтишка — когда считает, что Винир на него не смотрит. «О чем он сейчас думает? — размышляет Винир. — Этот тип — то есть я — все-таки человек или нет? Или, может, он думает: „Неужели мы и вправду относимся к одной и той же расе?“ Ответ на оба вопроса, надеюсь, будет отрицательным».

— Если хотите сесть, лорд… — подобострастно спросил слуга.

— Мне и так хорошо, — сдержанно ответил Винир.

На самом деле он изможден. Его нация ввязывается в войну при каждом случае, но гораздо хуже знает, чем заняться в мирное время, и в такие периоды от правительства мало проку. Этот день прошел плохо, они пытались решить внутренние проблемы, не имея возможности использовать свое военное превосходство в удобный момент. И, как раз когда кайм’эра собрались уходить, Мияр предложил пересмотреть нынешний мирный договор. Это означало, что, по крайней мере, одну десятую — день на Бракси делится на десять частей — скучных стычек и тщательное пережевывание, перемалывание исторических прецедентов перед тем, как взяться за обсуждение самого вопроса: когда — и каким образом — следует нарушить нынешний договор с Азеей.

«Дураки! — думает Винир. — Когда-нибудь подходящий момент наступит, так неожиданно и обещая такую прибыль, что мы будем знать, просто знать, что время пришло. Именно так мы всегда и действовали — зачем притворяться, что все было по-другому?»

Сейчас уже очень поздно. Наконец шаттл замедляет ход для идеальной посадки на личную площадку Винира. Винир счастлив наконец оказаться дома, он одобрительно кивает пилоту и наигранно бодро выходит из шаттла. Теперь осталось недолго и вскоре он сможет отдохнуть.

Хозяйка Дома ожидала Винира, как обычно, и приветствовала, когда он прошел через пристройку и оказался в огромном вестибюле, который отделял открытую для посетителей часть здания от его личных владений. В одной руке у Хозяйки была золотая бутылочка, в другой — связка колец, на которые в этом мире записывалась информация. Не говоря ни слова, она протянула Виниру пузырек. Он вынул из него пробку и выпил содержимое. Слабое восстанавливающее средство тут же начало действовать; и он почувствовал, как дневная усталость уходит.

— Документы? — спросила Хозяйка.

— Я их просмотрю, — кивнул Винир.

Она высыпала в его протянутую ладонь несколько золотых колец. Раньше у него была привычка все осматривать каждый вечер, когда он возвращался в свои владения; теперь мирный период замедлял его работу, она продвигалась крайне медленно, ползла как раненная черепаха, и бывали вечера, когда Виниру недоставало энергии, чтобы уделить Дому столько внимания, сколько тот заслуживал.

На самом деле в этом не было необходимости. Сенти преданна ему и очень способная, она уже сотни раз доказала свою полезность. Но представителю племени браксана трудно верить кому-то, даже внутри своего племени, и поэтому Винир чувствовал себя более комфортно после того, как сам удостоверится в ее работе. Ведь все находится в ее руках, от финансов его Дома до самых слабых политических связей Винира, и поэтому он должен был проявлять повышенную осторожность.

Он жестом показал ей идти следом, широкими шагами пересек вестибюль по направлению к массивной лестнице, располагавшейся по центру в этой части здания. Она была сделана из самого лучшего, натурального дерева, украшена полированными камнями, этот памятник варварскому прошлому племени браксана. Мгновение Винир сожалел о законе, запрещающем иметь лифт или другой подъемник в любом браксанском доме. Бессмысленное сожаление! Этот закон и другие, ему подобные, гарантируют браксанам* [1] физическую активность, Винир сам зачастую их поддерживал; тем не менее, временами, он предпочел бы, чтобы специальному устройству, а не его ногам приходилось доставлять его на верхний этаж здания, где традиционно располагаются личные покои Хозяина Дома.

Они прошли мимо слуг. Это были простые браксинцы, с каштановыми волосами, светлокожие — одна из бесконечных вариаций, но без каких-то резких отличительных черт браксанов, которые выделяют это племя среди остальных. Когда Винир проходил мимо, слуги отступили в благоговейном трепете, их подавил создаваемый им образ.

Лорд и кайм’эра — красивый мужчина; все представители его племени красивы. Когда-то они специально добивались рождения сильных и красивых детей, и результаты просто дух захватывают. Если бы простые браксинцы поклонялись богам, то могли бы счесть Винира и ему подобных сверхъестественными существами, в надежде понять их. Представители племени браксана совершенны, безупречны в своей красоте, с ними никто не может сравниться в надменности, они никогда не устают и не имеют слабостей. Что еще может просить нация от своих правителей — или своих богов?

— Я буду рад наконец добраться до своих покоев, — тихо сказал Винир и Хозяйка Дома понимающе кивнула.

Две большие двери отделяют его личное крыло от остального здания. При его приближении стражники в форме растворили и их и плотно закрыли, когда лорд и Хозяйка вошли; в уединении личного крыла Винир предпочитал человеческий анахронизм более действенным, но неприятно современным механизмам.

— Ну вот, теперь мы одни, — сказал он, имея ввиду, что только членам его племени разрешается пересекать эту границу. Он чувствовал себя более уютно среди них и определенно свободнее и мог позволить себе расслабиться. Браксаны не должны заметить в нем какую-то человеческую слабость, проникнув под маску всеобъемлющей компетентности, но для образа расового превосходства они в той же мере зависят от нее, как и Винир, и маловероятно ждать от них предательства.

— Мы обсуждали договор две десятых, — бросил он с презрением. — И снова будем обсуждать завтра — а, с большой вероятностью, и послезавтра. — Винир перешел на основной речевой режим, который является языком низших классов и не отличается утомляющей сложностью браксанского диалекта. — Лично я думаю, что пора принять, как факт, что Азеа ждет от нас начала военных действий, а поэтому нам требуется их начинать не в наиболее благоприятный с военной точки зрения момент, но внезапно, непредсказуемо.

— Как я понимаю, ты что-то задумал, — сказала Хозяйка.

Винир снял со стены приспособление, считывающее информацию с колец, и настроил его.

— На Лиисе есть колония под названием Редреш Три, которая, как я считаю, может стать нашей, стоит только приложить немного усилий. Достаточно полезных ископаемых, хорошее место для браксинского отдаленного поселения, но не такое желанное для нас и в плане первого, и в плане второго, чтобы Азеа ожидала там нашего удара.

— Ты это предложил?

Лорд пожал плечами.

— А смысл? Вначале нам нужно потратить время на споры по основным вопросам. Мы всегда так делаем. Когда договор только начинает сходить на нет, всегда больше эмоций, чем разумных доводов… Это что еще такое?

Во время беседы он опускал золотые кольца на считывающее приспособление одно за другим и изучал информацию на небольшом экране. Теперь его палец в перчатке застыл у экрана и указывал на вполне определенную цифру в списке членов его Дома.

— У меня нет стольких браксанов, — сурово сказал Винир Хозяйке. — Не чистокровных, во всяком случае.

— Теперь есть, кайм’эра, — улыбнулась Хозяйка. — К’сива сегодня родила. У тебя сын, мой лорд.

Винир был поражен. Браксаны почти бесплодны — это цена, которую приходится платить за близкородственное спаривание, которое обеспечило им красоту. Да, он знал, что К’сива беременна; как он мог не знать, когда они прошли требуемый ритуал Изоляции, чтобы гарантировать отцовство ребенка? Но слишком много детей, зачатых его народом, не выживают еще до своего появления на свет, поэтому беременность у браксанов считается в большей мере жестоким обманом, чем надеждой на собственное продолжение, она никогда не обсуждается, редко признается и иногда о ней искренне забывают.

— Живой… — забывшись, шепчет Винир.

— И здоровый. Они ждут тебя.

Винир забывает о кольцах, кивает Хозяйке и жестом приказывает проводить его к сыну. Он никогда не смел надеяться на то, что наконец придет эта минута. У мужчин его семьи чаще рождаются дочери, чем сыновья, и Винир не стал исключением из этого правила. Но сын — его сын, он может воспитывать его, обучать, вести к взрослению. Винир подумал о том, что чувствовал бы себя совсем иначе, если бы вот так, из третьих рук узнал о рождении дочери. Да, сыну уже давно бы следовало появиться!

Хозяйка привела Винира в одну из гостевых комнат браксанского крыла и оставила его там. Его ждала женщина, красота которой однажды совратила его на повторение ошибок предков. Но разве традиционные опасения не показали свою несостоятельность в этом случае? К’сива была из Зарвати, как и он сам, тем не менее их союз оказался плодотворным. Если бы в ребенке проявились какие-то физические или умственные недостатки, явившиеся результатом такого близкородственного спаривания, то его тут же убили бы, а Виниру сообщили — если бы ему вообще соизволили что-то сказать — что ребенок родился мертвым. Чистокровный ребенок Зарвати! Как это прекрасно, каким великим человеком он может стать! Единственному сыну лорда Винира и подобает стать выдающимся браксаном.

— Госпожа, — тихо проговорил лорд. Браксаны редко бывают нежными; но это был как раз такой случай. — Нет слов, даже в нашем языке, которые могли бы выразить мою радость — или мою благодарность.

К’сива улыбается и раскрывает сверток, что держит на руках, из него показывается крошечное личико.

— Идеален во всем, — ответила она и протянула ему ребенка. — Твой сын, кайм’эра.

Винир неловко берет крошечное существо из рук женщины. Потом сработал инстинкт и он понял, как надо держать младенца. Винир заставил себя на мгновение оторваться от крошечного личика.

— Проси, что хочешь, — предложил он женщине, подарившей ему столько счастья. — Мой Дом даст тебе все. Даже если захочешь остаться, и это будет выполнено.

— У меня есть собственный Дом, — улыбаясь, ответила К’сива и своим отказом от второго предложения показала, что примет первое, но поразмыслив, позднее. Обещание, данное при рождении ребенка, будет исполнено.

Винир кивнул, одновременно благодаря и отпуская ее, и вынес крошечного новорожденного сына на широкую террасу, отмечавшую внешнюю границу его личного крыла. Этой удивительной звездной ночью лорд пытался постичь произошедшее с ним чудо. Ведь рождение и есть чудо. Над его головой ярко светят звезды сквозь черную Пустоту, которая покорила Бракси. Луна, называемая Жене, только что поднялась и мерцает отраженной славой солнца; защитное силовое поле блестит и искрится вокруг нее, виднеются переходные шлюзы — серебряные круги на ярко-белом фоне. За ними, невидимая отсюда, лежит обширная территория, контролируемая Бракси, а прямо над головой в этот час находится гигантское поле боя, громаднее всех, что знало человечество за свою историю.

— Я даю тебе все это, — шепчет младенцу Винир, охваченный небывалыми, странными чувствами. — Когда ты станешь достаточно взрослым, чтоб потребовать все это, оно станет твоим. Столько власти, сколько вообще может иметь человек, на самой большой мультизвездной территории, которую когда-либо видели люди. Большего я не могу тебе дать…

Винир внезапно осознал ужасную пустоту внутри. Мир правит в темноте, где должна быть война.

— Мне жаль, что ты родился в мирное время, — сказал он тихо. — Это плохой знак. Если бы я знал, что ты появишься именно в это время…

И что тогда? Сможет ли он убедить кайм’эра нарушить договор, чтобы отпраздновать рождение его сына? У народа, который так ценит войну, дети которого и вовсе бесценны, возможно все.

— Не следует сейчас давать тебе имя, — задумчиво проговорил Винир. — Не в мирное время.

Когда в таком случае? Согласятся ли кайм’эра нарушить договор, чтобы можно было дать имя его сыну? Его смех звучит во тьме. А почему нет? Многим из них понравится такое оправдание войны. А каков момент! Азеа даже предположить не сможет о таком их шаге. Да…

— Я дам тебе войну, чтобы отпраздновать твое рождение, и азеанскую кровь, чтобы запечатать два твоих имени, — торжественно пообещал Винир. — Одно по традиции дается для твоей браксанской души, а другое — для всего мира, и все, обращаясь к тебе, должны знать: они не увидят большего, чем ты желаешь показать им. За исключением женщин, порой, — губы лорда осветила легкая улыбка. — Ты вскорости научишься всему этому.

Его предки-варвары представляли новорожденных звездам, предлагая их души освещающим небо силам. Винир стоял под теми же звездами и крепко держал сына. Он был слишком цивилизованным, чтобы следовать древнему обычаю, но все еще немного варваром, чтобы вовсе игнорировать его призыв. Мгновение тишины заменило ему обращение к звездам. Но созерцание этой ночи заставило Винира вспомнить о мире, что правит там, наверху, — мире, который оскорбляет традиции его народа и отбрасывает тень на рождение даже чистокровного браксана. И этот мир бесконечен. Но скоро…

В последний раз с упреком оглянувшись на неприятно тихие небеса, Винир отнес новорожденного сына в дом.

* * *

Известие ошеломило императора.

— Что они сказали? — изумленно переспросил он.

— Браксинские силы захватили азеанскую колонию на Лиисе, — терпеливо повторил посыльный. — Это является открытым вызовом и нарушением… — он заглянул в записи, — … девятьсот восемьдесят пятого Всестороннего Мирного Договора между Бракси и Азеей.

— Да, да, это я все знаю. Но на каком основании, повтори!

Посыльный зачитал сообщение полностью:

— Кайм’эра Винир, сын Ланата и Карлы, желает дать своему сыну публичное имя Затар. Посему кайм’эрат считает текущий мирный договор недействительным и разрывает оный.

Император устало откинулся на спинку трона.

— Да. Именно так я и понял, — глухо произнес он.

2

Неоспоримым фактом является то, что планета Азеа во всех планах враждебна человеческой жизни. Она не отрицает открыто возможность существования на ней человека, как те планеты, у которых отсутствует атмосфера или температура на поверхности приближается к абсолютному нулю, но тем не менее по сути враждебна любой форме жизни, которую судьба решила поместить на гибельную поверхность Азеа. Пронизывающие воздух яды почти незаметны; они прилетают с дуновением ветра и уходят также неуловимо, сея за собой смерть, как единственное доказательство своего появления. Растительность на Азеа токсична для человеческого организма; фауна здесь дышала ни поймешь каким воздухом и пила населенную паразитами воду, она не поддается приручению и ее нельзя есть (если только ни приготовить особым образом).

Люди, обитавшие на этой планете, научились приспосабливаться. Им пришлось научиться. Они освоили науку, которая определяет модели наследования, и взяли ее себе на вооружение.

Вообразите: люди, которыми движет страстное желание выжить на своих собственных условиях. Другая нация сделала бы упор на сельском хозяйстве и добралась бы до звезд в поисках растений, которые станут бурно расти на враждебной азеанской почве. Но азеанцы разработали модель особого обмена веществ, способный отметать местные токсины, и запрограммировали ее в своих потомках. Другой народ построил бы купола и постоянно жил под их защитой, вечно опасаясь, что внезапный разгул стихии разрушит их спасительные скорлупки и впустит отравленный воздух. Но жители Азеа спроектировали дыхательную систему, способную перерабатывать его и не сжиматься в агонии, и также ввели их в анатомию своих потомков. Результатов добивались долго, потому что азеанская генетика только зарождалась, когда планета выдвинула первые суровые требования людям. Многие умерли в ожидании. Но заявить об успехе или провале в конечном счете можно было только одним образом: Азеа наконец заселена.

Это прекрасный народ, согласный и равновеликий. Азеанцы находят партнеров только внутри своей нации и наслаждаются умеренными моногамными удовольствиями. Все это в них запрограммировано. Врожденные дефекты — в прошлом, как наследственные склонности к тем или иным заболеваниям. Азеанцы живут дольше, чем какие бы то ни было другие Разбросанные Расы, такова своеобразная компенсация за гибель, что преследовала их далеких предков.

Что касается генетики, то этой науке приходится напряженно работать в поисках еще непокоренных горизонтов. На дальних звездах располагаются финансируемые правительством институты, целью которых является ускорение процесса эволюции — как это понимается на Азеа. Ученые просматривают горы данных, чтобы вычленить генетические коды, определяющие телепатию, долголетие — любой желательный признак, который иначе может быть потерян в море доминирующей в обществе нормы. Выявив правильную последовательность генетических кодов, ученые смогут ее программировать в каждом новом представителе своей расы, преодолевая тем самым (как они считают) тысячелетия медленного развития.

Дармел лиу Туконе и Суан лир Асейрин были совершенно типичны для жителей Азеа: сочно-золотистая кожа, поскольку некий ученый когда-то решил, что именно такой цвет является эстетическим идеалом, белые волосы, поскольку темные волосы присущи врагам азеанцев, браксинцам. Они узнали, что ждут первенца, и, по завершении праздника в честь подтверждения беременности, пара покорно проследовала в ближайший Центр Анализа и Поправки, чтобы проверить плод. На Азее, если что-то и окажется с ребенком не так, пара знает, что азеанская наука может легко это исправить до того, как ребенок покинет матку.

Если Азеа так захочет.

В науке, котороя почти никогда не сбоит, что-то случилось. В отделах, которые раньше знали только спокойствие, царило странное возбуждение; посыльные курсировали между Планетой-Столицей и остальными, и в конце концов обратились непосредственно к будущим родителям.

Ребенок был явно не азеанского происхождения.

Это, конечно, непрофессиональный термин: конечно, ребенок по доминантному гену азеанский. Но в нем проявились модели наследования, не подходящие под азеанский стандарт — генетический сбой, указывающий на то, что в генеалогиии ребенка не все так прекрасно, как хотелось бы верить родителям.

На дисплеях высветился образ девушки. Она была удивительна стройна и выглядела, как женщина другой расы — ростом она была ниже мужчины. Ее мать, которая, как и все азеанские женщины, одного роста с мужчинами, содрогнулась, увидев это. Кожа у ее будущего ребенка была белой, бесцветной и по виду …браксинской. Будущий отец, офицер Службы Безопасности, отвернулся от непривычного образа. Волосы цвета крови, сочно-красные и блестящие, неестественно падали на плечи девушки на картинке. Под ней были отмечены другие, более тонкие отличия, и все они приводили к одному неутешительному выводу: раса, ответственная за появление ребенка, неизвестна, ее нет ни в одном из азеанских генетических файлов. О ней не знают в азеанской части галактики. Тем не менее в каждой линии наследования она проникала в идеальный азеанский тип и оставляла свою рецессивную метку для проявления в будущих поколениях. И теперь она открыто заявила о себе.

Мать и отца странного ребенка обследовали.

Дармел лиу Туконе был императорским подданным с высшей формой допуска. Он — ученый-транскультуралист, специализируется на контактах между браксинцами и азеанцами; в Империи не набереться и пятерых людей, прошедших такое обучение. Те, кто имел представление о военных делах, называли его Главным Дознавателем, он был профессионалом в применении браксинской психологии к браксинским пленникам, мог вытянуть информацию из упрямцев, способных выдержать физические пытки. Он также являлся последним известным потомком первого рожденного на Азее ребенка, Хаши, в знак чего носил дополнительное имя «лиу», или «рождение» на древнем языке, точно, как у первенцев его предков, и точно, как будет у его первенца. Из генеалогических древ Азеи только у его семьи есть данные по всем спариваниям со времени Основания. И среди них не было никаких инородцев.

Суан занимала высокое положение в Службе Безопасности, как и ее родители, как и ее предки на протяжении многих поколений. Но возможно, кто-то из них и вступил втайне в связь с кем-то из неазеанцев. Нет ничего невозможного. Но это крайне маловероятно, если учитывать предрассудки таких людей.

Паре посоветовали избавиться от ребенка и попробовать снова.

Но они воспротивились.

Мир приходит на Азею один раз в десятилетие, и такой паре нужно было производить потомство, пока они могут. В разгар войны нет времени наслаждаться и смаковать таинство рождения и разделять первые мгновения жизни ребенка. Родители странной девочки ждали много лет и не хотели ждать дольше.

Ребенок не будет азеанским, предупредили их.

Она — наша, ответили на это родители. Этого достаточно.

Совет Правосудия собрался для обсуждения этого вопроса. Народ, определение гражданства которого основывается на генетическом соответствии, должен иметь способ решать вопросы, возникающие в связи с отклонениями; поэтому дело и передается Совету. Ребенок не будет, никогда не сможет быть гражданином Империи. Так решил Совет.

Родители побледнели, но продолжали настаивать.

Ребенок никогда не сможет получить даже самую низшую форму допуска Службы Безопасности, предупредил Совет.

Это было ударом для тех, кто сделал военную службу своей жизнью. Но теперь слишком поздно было отступать. Мужчины и женщины со слабой волей могут сдаться браксинцам, но эти двое уже ни раз доказали свою храбрость. Ребенок родится, настаивали они.

Бескомпромиссные постановления быстро следовали одно за другим: ребенок никогда не должен ступать на землю Азеи, он не получит права пользоваться преимуществами азеанской генетической науки, внешность девочки нельзя никак менять. И она никогда, никоим образом не должна быть связана с Великой Войной.

Это была тактика устрашения и разработана специально для давления на родителей, чтобы заставить их подчиниться. Но Совет Правосудия провалился и их решения стали просто буквой закона, мраком, нависшим над рождением ребенка.

Девочка родилась в мирное время. Но Война, как и всегда, вернулась и девятьсот восемьдесят шестой Всесторонний Мирный Договор между Бракси и Азеей разлетелся вдребезги, выплеснув в звездное небо кровь живых людей.

Тот факт, что это было неизбежно, не отрицал ценности рождения, как предзнаменования грядущих событий.

ГЛАВА ВТОРАЯ

«Мы признаем, что в природе мужчины заложено стремление подавлять других, независимо от того, кто они, настоящие враги или собственные женщины. Возможно, истинный размах его власти заключается в том, как открыто он может подавлять».

Витон, «Рождение Бракси: отрывки из последних бесед Харкура Великого и Витона Безжалостного» (Дом Макота, Курат/Бракси; главный файл Центральной Компьютерной Системы: Диалоги). Прим.: в Азеанской Звездной Империи файлы недоступны

Дорогая сестра!

К этому времени ты, вероятно, уже обнаружила мое отсутствие. Да, Ниар, я не просто уехала, возвращение невозможно — не только в наш дом, но и в любую часть Бракси.

Я надеюсь, что ты меня простишь! Я столько от тебя скрывала и так долго — но думаю, читая это ты поймешь, что у меня не было выбора. И мне следует поблагодарить тебя за ту поддержку, которую ты мне оказала — хотя едва ли могла догадаться об истинных мучениях, отзвук которых так тревожил тебя.

Но позволь мне все объяснить.

Уверена, ты помнишь тот проклятый год, когда ко мне привязался Дженар. Его жестокость и моя беспомощность — а я не могла ее избегнуть — чуть не привели к моему полному разрушению. Когда он наконец устал от игры и покинул меня, я плакала от облегчения — и решила найти способ на какое-то время оградить себя от мужского внимания, хотя закон и требует от женщин подчиняться любому, кто пожелает нас.

Определенно, сестра, ты помнишь эти женты. Каждый день я спешила с работы в наш отсек, где отсиживалась, выжидая полночи. И только тогда я осмеливалась выйти на улицу, в часы, когда лишь немногие оставались там. Это успокаивало. Ты не раз предупреждала меня об опасности, но в то время жестокая смерть казалась мне лучше, чем появление еще одного такого же, как Дженара.

Однажды ночью я шла по берегу Туеля и вдруг увидела впереди мужчину. Он стоял ко мне спиной. Я было приготовилась бежать, но что-то в его позе остановило меня, что-то отличало его от всех мужчин, виденных мной когда-либо.

На его широкие плечи был накинут темно-серый плащ, на ногах — высокие черные сапоги. Мне была видна рука в черной перчатке. «Какой дурак так одевается в середине лета?» — подумала я.

И тут до меня дошло — только представители племени браксана, высшего класса, так наглухо закрывают свое тело и носят одежду только этих цветов.

Я дернулась в испуге, запоздало решив бежать, и в тот момент незнакомец обернулся.

Его бледное лицо обрамляли черные волосы, они были темнее тени. Черты его лица были великолепны, точно вырезанные, как у античной скульптуры. Прекрасное тело и ледяная надменность поражали. Нет слов, сестра, чтобы описать красоту этого человека, и тот эффект, что она произвела на меня. Я хотела отвернуться, как того требует закон, хотела опустить глаза, оторваться от прекрасного лица, но это было невозможно.

Я желала его.

Клеймо предателя горело у меня во лбу, когда он направился ко мне. Кто я такая, чтобы желать этого поразительно красивого юношу, этого мужчину, рожденного для красоты? Хотя у него было право убить меня за это, я все же неотрывно смотрела на него. Пусть хоть мои глаза насладятся тем, что остальная часть меня никогда не сможет попробовать.

Незнакомец приближался, на боку у него покачивался тонкий меч — как я догадалась, это жаор, традиционное оружие браксаны. Он шел медленно, грациозно, как истинный господин благородного происхождения, его движения были такими плавными и красивыми, что мне стало больно смотреть. А воротник его плаща застегивался брошью с Печатью кайм’эрата.

Лорд, вспомнила я, когда расстояние между нами сократилось. Я упала перед ним на колени, но головы не опустила, не в силах отвести глаз.

Молчание длилось вечность, пока он рассматривал меня. Я увидела гнев в его темных глазах — нет, не на меня, а ту ярость, которая привела его в это место — Сулос, сектор бедноты.

— Кто был предателем? — спросил он меня равнодушно.

— Моя мать, — ответила я. Слова чуть не застревали у меня в горле.

— Ее имя.

— Шьерр, мой лорд.

Он задумчиво сдвинул брови.

— Не помню этот случай. Освежи мою память, малышка!

— Она попыталась… покинуть Бракси и отправиться на Алдоус, чтобы служить Холдингу в космосе.

— В ней было достаточно чужеродной крови, чтобы она могла сойти за алдоусанку?

— Она так считала, мой лорд.

— И каким именем они обрекли тебя на такое будущее, маленькая предательница?

— Ньен, мой лорд. — Никогда раньше мое имя не звучало так болезненно!

— Зачатая в предательстве — да, понятно. Встань, женщина! Почему ты на меня так смотришь?

Я не поднялась с колен, чтобы не выдать своего страха.

— Вы очень красивы, лорд, — прошептала я.

Он усмехнулся.

— Мне это уже говорили. Тем не менее женщины моего народа не испытывают страсти ко мне, малышка, ими руководит лишь долг. А на меня это не действует.

Долг? Какой может быть долг перед расой, кроме того, что браксанские женщины рожают чистокровных детей? Клянусь Тазхейном, неужели чистокровный?..

Он посмотрел на меня и рассмеялся. Наверное, он знал, что я думаю, потому что кивнул мне в ответ.

Браксан. Чистокровный.

Я опустила глаза.

Его руки легли мне на плечи и он поднял меня с колен. Когда лорд прижал меня к себе, я задрожала. Не от страха, от желания.

— Ты хочешь меня, — заметил он и ему стало весело. — Ты знаешь, я сегодня убежал от кайм’эра Йирила, Винира и Сечавеха. Они пытались кормить меня женщинами. Своим отказом я оскорбил трех самых могущественных мужчин в Холдинге, и один из них — мой отец. Все эти женщины хотели получить, кто —благосклонности или какой-то милости от лорда, кто — дитя браксаны, чтобы выполнить свой долг и таким образом приблизиться к свободе. Какое удовольствие я мог получить от этого? — он тихо рассмеялся, но смех тот был невесел. — Они считают меня импотентом. Хорошо. Это синоним безопасного для моего народа. Пусть заблуждаются и дальше — это дает мне свободу.

Тогда он меня поцеловал — просто так, но это было так много. Меня использовали и бросали за меньшее время, чем ему потребовалось, чтоб насладиться поцелуем. Я ощутила слабость в ногах и приятное тепло, растекавшееся по телу, и задумалась: «А может, похотливость браксанов не миф?».

— Куда мы можем пойти? — спросил он.

Вопрос удивил меня — зачем куда-то идти? Наша прогулка привела нас к изолированной части Бракси, покрытой прекрасной естественной травой и освещенной светом Цитадели, что отражался от воды. Чего еще желать? Я посмотрела на него с недоумением.

— Глупышка! — заулыбался он. — Браксаны спят со своими женщинами.

Я содрогнулась. Оказаться на милости мужчины в тот момент, когда я наиболее беспомощна, когда неспособна отказать ему или убежать… Спать с мужчиной!

Да, подумала я, браксаны все еще варвары.

Мы нашли такое место.

* * *

И тем не менее, когда утром я проснулась одна, то удивилась, как мне не хватает его тепла рядом, его руки, ограничивающей и в то же время защищающей меня.

У моей щеки лежали сорок синиасов серебром — традиционная благодарность за удовольствие у высшего класса. Несомненно, для него это была мелочь; для меня же — больше, чем я обычно видела за год. Я пощупала монеты и анонимная встреча, казавшаяся ни больше, чем сном, стала реальностью.

Все эти деньги я отдала бы за то, чтобы снова спать с ним, сестра.

Я собралась и перешагнула через тело владельца дома, загораживавшее вход: дурак попытался тайком порыться в карманах лорда. Он умер, так и не вспомнив, что представители племени браксана спят, положив рядом жаоры. Я с улыбкой вспомнила, что легенда оказалась правдивой — нет страсти сильнее, чем страсть браксана, который только что убил.

Два… нет, думаю, три жента спустя он появился вновь. В ту ночь у тебя была работа, ты уходила, а он пришел. И ты его наверняка заметила. Ты могла его не заметить? Он был одет в наши одежды, покрасил волосы и пришел без меча, но разве можно скрыть такую красоту? В тот вечер ты должна была столкнуться с ним в холле, когда выходила наружу. Разве я могу поверить, что ты не обратила на него внимание?

Ничего не говоря, не задавая вопросов, я бросилась к нему в объятия, как только он зашел, поскольку именно этого он и хотел.

Той ночью, в его объятиях, я рассказала ему о своем прошлом. Не буду говорить тебе, сестра, что лорд был нежен со мной, или хотя бы добр. Когда у браксанов появляются такие эмоции, они их подавляют. Но он проявил любопытство, поэтому я и заговорила. Как было приятно видеть, что тебя слушают, независимо от повода!

Он в ответ рассказал мне о государственных делах, о сражениях и политике, и о своей расе, которая живет, чтобы ненавидеть, живет ради удовольствий, но уже забыла, как их искать. Я мало понимала из этого, я даже не понимала, почему он мне все это рассказывал. Возможно, ради того, чтоб поделиться своим одиночеством, которое я почувствовала за всем этим, хотя ни один браксан этого не признает. Они не опускаются так низко.

Наступил рассвет и лорд собрался уходить. Я знала, что после его ухода во мне образуется пустота, и что сказанное мной не заставит его остаться или вернуться. Такая боль была внове для меня. Надо было что-то сказать, но я боялась открыть свои мысли и поэтому спросила, как его имя.

— Затар, — сказал он. — Меня называют Затар Великолепный. Какой сарказм! Когда-нибудь они скажут именно так.

— А правда, что у тебя есть еще одно имя? — вырвалось у меня.

Я, конечно, слышала об Истинных Именах браксанов — то есть о предрассудках, с ними связанных — и традиции, позволяющей открывать Истинное Имя только самым близким и доверенным лицам. Я знала, что просьба о таком доверии может привести к смерти от жаора. Я только хотела спросить, существуют ли такие имена в самом ли деле. Но лорд меня понял превратно.

Он нахмурился, на красивом лице отразилась ярость, но вскоре гнев сменился усталостью и мукой.

— Наверное, я не истинный браксан, — прошептал он. — Этой ночью я и так уже доверил тебе слишком многое, чтобы сильно отступать назад… Что такое власть над моей душой по сравнению с этим?

У меня не было времени возражать или отпираться. Знать Имя браксана — это величайшая ответственность из того, что может нести женщина. И передача Имени между представителями полов должна купаться в удовольствии, поэтому он не позволил мне больше ничего говорить.

* * *

— Я ухожу, — тихо сказал Затар. — Возможно, мне следовало поделиться Именем, по крайней мере один раз. Но почему это должна быть именно ты… Нет, не отвечай. Я просто думаю вслух.

Он замолчал, ожидая того же и от меня. Но я не могла молчать.

— Куда ты отправишься, мой лорд?

— На Азею, малышка.

— На Азею! Но как…

— Ш-ш-ш! Послушай и ротик держи на замке! Даже мой отец этого не знает. Я уже много лет изучаю врага. Я научился говорить на их языке без акцента, думать, как они, двигаться, как они. У моих косметологов есть краски и препараты, что осветлят мои волосы и не дадут бороде расти. Специальные краски для кожи сделают ее бронзовой. Видишь ли, нельзя сказать, что это незапланированная акция.

— И ты будешь жить среди них?

— Я нанесу им поражение в их собственной игре — ассимиляции, — кивнул он. — Хитрое слово для интриги.

— А с какой целью, мой лорд?

Его взгляд стал суров и холоден, как в ту ночь, когда я его встретила.

— Власть, красивая, — процедил он. — Межзвездный Холдинг станет делать все, что я прикажу. Сейчас это их игра, но после выполнения задуманного Затар Великолепный начнет устанавливать собственные правила.

Тогда я устрашилась его — устрашилась его ярости, его ненависти к своим соплеменникам и его страстного желания быть признанным ими — я боялась его поражения и еще больше — успеха.

Затар снял тяжелое золотое кольцо, идеально сидевшее поверх перчатки на указательном пальце его левой руки. Он играл с ним и продолжал говорить.

— Я украл достаточно яда у отца, чтобы совершить убийство или умереть при попытке. Что такое жизнь без власти? Я — браксан, рожденный править. И я буду править — несмотря на эту свору дураков!

Он положил кольцо мне на ладонь и нежно сложил мои пальцы. Кольцо осталось лежать у меня в кулаке.

— Маленькая предательница, я не могу забрать тебя с собой, — глядя в сторону, вымолвил Затар. — Не исключено, что мы больше не встретимся. Но если ты кому-то принадлежишь, это считается Обоснованной Причиной для отказа мужчине, а я знаю, через что ты прошла в руках представителей моего пола. Это браксанское кольцо. Мужчины будут задаваться вопросами при виде его, но никто не посмеет у тебя ничего спрашивать. Ты будешь его носить?

Я кивнула и со страхом ждала последнего поцелуя, поскольку, сделав это, Затар меня покинет.

— Ты вернешься назад, — прошептала я, когда он оторвался от моих губ. — И я буду ждать тебя.

Он высвободился из моих объятий.

— Ты — браксинка, Ньен, не забывай об этом! — сурово сказал он. — Давай не делать ошибок, как наши враги! Гордись своим наследием! Жизнь предназначена для удовольствий, а не старых воспоминаний.

И тогда он ушел. Ты прав, мой дорогой лорд, но что если память приносит удовольствие?

* * *

Я поняла, что за мной идут, до того, как увидела стражника. Я и раньше уже слышала шаги у себя за спиной и видела тени, которые всегда оставались на некотором отдалении.

Я притронулась к груди, где под рубашкой на золотой цепочке висело кольцо Затара. Я постаралась овладеть собой и продолжала идти, оглядываясь, пытаясь определить, откуда исходит угроза

Затем я увидела и поняла.

Голубая лента с выпуклой Печатью кайм’эрата. Центральная стража! Я остановилась, повернулась, чтобы встретиться с опасностью лицом к лицу, упала на колени и опустила глаза. Что еще я могла сделать?

Их было трое, и я со страхом смотрела, как они приближались. Я опасалась за свою жизнь — и боялась еще худшего. Боль от удара шокером потрясла меня, и я погрузилась во тьму. Мои губы беззвучно шептали его Имя, как молитву.

* * *

Тьма. Страшный голод — боль — свет брезжит вдали. Голоса вокруг меня — мужские с браксанским акцентом. Снова боль, сильная боль, и я опять погружаюсь во тьму.

Я мечтала о смерти.

* * *

— Она проснулась?

Мне на лицо плеснули холодной воды, и я очнулась, дрожа. Тюрьма? Руки в кандалах, я прикована к стене, с тела стекает вода. Холодно и сыро, спертый воздух. Что это за древний кошмар?

Передо мной стояли трое. Кайм’эра. Один выглядел старше других, и его лицо очень напоминало лицо лорда Затара, но выражение было гораздо более жестоким. Другой казался средних лет, и по его лицу становилось ясно: он все-таки способен на жалость. Третьего я узнала по скудному описанию Затара и догадалась, что именно ему обязана таким варварским приемом.

— Сечавех — одиночка и садист, — говорил мне Затар. — Его родители убежали из Холдинга, чтобы спастись от чумы, что собирала обильную жатву среди моего народа. Но они уже заразились и вскоре умерли, а Сечавеха воспитали инородцы, и он не знал о своем наследии. Этот человек наслаждается разрушением — людей, планет, женщин. Когда его отправляют на войну, он возвращается с несметным богатством и рабами и оставляет после себя пыль и осколки оттого, что было чьим-то домом.

Обращаясь ко мне, старший мужчина ходил взад и вперед.

— Женщина, мы будем говорить прямо, — начал он. — Мой сын исчез. Где он?

У меня пересохло в горле.

— Ваш… сын, великий?

— Затар, дура! — крикнул он в сердцах. — Не надо играть со мной! Я отправлял людей следить за ним. Мы знаем, что он провел с тобой ночь перед тем, как исчезнуть.

«Послушай и держи ротик на замке…»

Я в страхе опустила глаза.

— Он использовал меня, славный кайм’эра, — пролепетала в ответ. — Ничего больше.

Он ударил меня. Я зашаталась от удара, но металлические кандалы не дали мне упасть. Я чувствовала, как изо рта идет кровь, и не смотрела на запястья, опасаясь, что и они кровоточат. Значит, это Винир, а третий мужчина — Йирил, которого Затар описывал, как «единственного браксана, способного на милосердие».

Я позавидовала тем народам, у которых есть настоящий бог. Они могут ему молиться и просить о смерти.

Я не стану тебя тревожить, сестра, описывая пытки, которые вынесла, современные пытки, что не оставляют шрамов. Йирил запретил остальным делать меня калекой — он сказал, что если я откажусь говорить или на самом деле не знаю ничего, то понадоблюсь им целой и невредимой, чтоб послужить приманкой для сбившегося с пути лорда.

Не смелость запечатала мои уста. Я не знала, какой политикой руководствуются эти люди, я только ясно видела напряжение между ними. Сечавех беспокоился, его раздражали требуемые Йирилом ограничения. Если бы я заговорила, если бы потеряла для них свою ценность, то меня бы отдали Сечавеху. Этого я боялась сильнее боли.

Потом они бросили меня туда, где нашли, на улицы Сулоса. Трое стражников, отряженных следить за мной, вначале грубо изнасиловали меня, а затем скрылись из виду, когда мое тело все еще содрогалось от боли.

Они будут ждать — ждать Затара, сына Винира и К’сивы, когда он вернется к дерьму из низшего класса, которое ему так понравилось. Тогда стражники убьют нас обоих; так предложил Йирил. Но я подозревала, вопреки всякой логике, что этот план обречен на провал. Но почему тогда он его предложил?

Два года, сестра, я страдала от внимания трех похитителей. А ты! Ты поздравляла меня за такое постоянное внимание! Ты просто ничего не знала…

По ночам золотой подарок Затара покоился на моей груди. Но я больше не смела носить его днем, ибо часто, без предупреждения, рука какого-нибудь стражника затаскивала меня в узкий переулок, в темный подъезд, чтобы в очередной раз удовлетворить свою похоть тем способом, что взбредет в голову, в пародии на уединение, которое предпочитают их господа.

И, когда боль становилась нестерпимой, я относила кольцо Затара к Туелю и плакала там. Это поведение недостойно браксинки, но будь оно все проклято! Я знала, что если предам, тщательно спланировав предательство, то все это закончится. Но я не могла предать единственного мужчину, который увидел то, что скрывается под клеймом позора, увидел женщину, теперь страдающую из-за этого.

Но вот однажды ночью я почувствовала, как его руки подняли меня с травы и я, не смея открыть глаз, поцеловала его. И поняла по его прикосновению, что он все еще чисто выбрит, потом его мягкие волосы упали на мою руку, и, даже не глядя, я знала, что они белые, как снег.

— Дурак, — счастливо прошептала я. — Первый человек, который тебя увидит, убьет.

— Они пытались, малышка, — весело ответил Затар. — Три стражника из Центра с шокерами. И против них —Затар с жаором. Едва ли это вызов для меня.

Обнимая его, я плакала и смеялась одновременно.

— Они сделали тебе больно, — тихо сказал он.

— Нет. У меня не осталось плохих воспоминаний — я помню только удовольствие.

Лорд расхохотался как бешеный, вожделение бурлило в нем, и этот смех оживил самые эротические из моих воспоминаний.

— У меня почти два года не было женщины, — сказал он мне. — Как думаешь, ты справишься? Отработаешь за эти два года?

Я улыбнулась.

— Я могу попытаться, мой лорд.

И он только что убил, подумала я, и тут его ласки заставили меня забыть обо всем. Я чувствовала его голод, сильный и требовательный. Что еще делать с таким мужчиной, кроме как отдаться и покориться?

* * *

— Я боюсь, лорд.

— Боишься меня?

Я прижалась к нему поближе.

— Нет. Не тебя.

— Моего отца? И кайм’эра?

— Рядом с тобой — нет.

— Тогда Курата? Тюрьмы? — настаивал Затар.

В ответ я содрогнулась.

— Ну, тогда мы их уничтожим, малышка, — их и их создателей.

Автокар замедлил ход, когда мы приблизились к его дому, особняку, построенному во вторую эру. Затар помог мне вылезти и крепко прижимал меня к себе, пока мы шли к двери.

— Дай твою ладонь, — сказал он. — Дом знает мою руку.

Я покорно прижала ладонь к пластине у двери. Секундное промедление — и дверь открылась, нашим взорам предстал охранник.

— Лорд Затар! — вскрикнул он.

— Мой отец на совещании, не так ли? — меня протащили мимо озадаченного и смущенного охранника.

— Да, но… лорд Затар!

Затар воспользовался его замешательством и быстро повел меня через вестибюль. Огромное здание подавляло; власть мужчины, которому оно принадлежало, находилась за пределами моего понимания. Прижимаясь к Затару, я чувствовала, как он решителен, как он возбужден, когда широким шагом следовал на встречу с отцом. Он тщательно выбрал момент, и его действия явно были просчитаны и продуманы заранее. Затар ногой открыл дверь в последний зал заседаний, разрушив запорный механизм одною первобытной силой. Тяжелые деревянные панели с грохотом рухнули и, таща меня с собой, Затар вошел к кайм’эра, окутанный дымом от проводов поврежденной цепи.

Сказать, что они были удивлены — значит, ничего не сказать.

Их было пятеро, все — кайм’эра, троих я уже знала и боялась. Мгновение назад их жаоры лежали на специальной, изысканной подставке для хранения оружия, но как только рухнули двери, они молниеносно схватили мечи, обладая быстрой, как у всех браксанов, реакцией. И, только увидев кто вторгся в зал, они несколько расслабились.

Но лицо Винира побагровело от ярости.

— Значит, теперь ты вернулся, — прошипел он.

Затар слегка поклонился, само воплощение надменности.

— Отец! Славные кайм’эра! Я вернулся к вам на крыльях победы! — возгласил он.

В его голосе слышалась неприкрытая ненависть и злая насмешка, насколько позволяли сложные речевые режимы браксанского диалекта. Мне захотелось исчезнуть. Взгляды моих мучителей могли бы пригвоздить меня к стене, если б могли воплотиться. Я дрожала. А Затар только крепче обнял меня.

Первым овладел собой Йирил. Он тихо и весело усмехнулся, пододвинул стул и сел.

— Ну, Затар, это что, новая мода, которую ты предлагаешь принять Холдингу? — оглядев молодого лорда, спросил Йирил.

Волосы Затара все еще оставались прямыми, хотя мы их перекрасили в натуральный цвет и попытались придать нужную форму. И он был чисто выбрит, хотя мы и стерли бронзовую краску с кожи. (Как это было великолепно, когда Затар на пике удовольствия изображал азеанца!).

Его глаза блеснули, но Затар предпочел не отвечать на заданный вопрос.

— Пожалуйста, сядьте, кайм’эра! — попросил он.

— Чего ты от нас хочешь? — рявкнул Винир. Он один остался стоять, в то время как другие, правда, не выпуская из рук оружия, заняли свои места.

— Я принес вам новости, хорошие новости. Азеанский офицер-дознаватель Дармел лиу Туконе мертв. Умер от нашего яда. От моих рук.

Стало тихо. Винир сел, ошарашенный. Но пытался этого не показывать.

— Это объясняет… — пораженно заговорил один из других кайм’эра.

— Тихо! — приказал Йирил. Он посмотрел на Затара, по его лицу ничего нельзя было понять. — Империя пыталась не дать этой новости просочиться. Однако до нас доходили слухи, которые объясняет твое заявление. Если это правда… — он радостно улыбнулся. — То — добро пожаловать!

— Спасибо, — улыбнулся Затар.

— Как трогательно! — Сечавех переменил положение и с грохотом выложил меч на стол. — И что теперь?

Затар шагнул вперед, таща меня за собой.

— Мое наследство, отец!

В ярости, с которой Винир смотрел на сына, появился оттенок уважения.

— Хорошо, — наконец сказал Винир. — Согласен: ты завоевал наше признание. Ты получаешь свой собственный Дом, собственные деньги, официальный статус взрослого.

Так, прекрасно! Но что ждет меня? Роль служанки, даже рабыни, если он вообще этого захочет меня.

Винир указал на меня, и лицо его потемнело.

— А это дерьмо из простолюдинов? Твоя Хозяйка?

— Это твои слова, отец, но по сути они верны.

Я? Хозяйка Дома благородного господина? Нет, нет, нет! На мне клеймо, Затар, клеймо! Богиня Ар, какой стыд…

— Я запрещаю! — жутким голосом взвыл Винир.

— Ты не можешь, — спокойно возразил Затар. — Я потребую этого через суд.

— Ты еще не получил наследства, — напомнил ему старший по возрасту мужчина.

Они гневно смотрели друг на друга, как бы меряясь силой. Тишина воцарилась надолго. После того, что сделал Затар в Азеанской Империи, для них обоих станет позором, если Винир попытается оставить сына в юношеской зависимости. Но после того как он освободит его от зависимости и передаст наследство, окружение молодого человека становится его личным делом. Наконец Винир заговорил — медленно, осторожно.

— Она больше никогда не ступит на землю Бракси.

— Значит, ты дашь мне поместье на Жене? — уточнил Затар.

— Тебя это устроит?

— Вполне, — темные глаза Затара горели на бледном лице.

— Тогда, при соблюдении этих условий, я передаю тебе наследство, — ровным голосом произнес Винир. — Кайм’эра, вы — свидетели этого. Компьютер, пошли копию в Центральные Файлы Бракси. Все. А теперь, пожалуйста, уходи. Нам нужно заняться делом — и это больше не твой Дом.

— Но у меня тоже есть дело! — дерзко прервал отца Затар.

— Что еще? — скорее устало, чем зло спросил Винир.

— Кто из вас, уважаемые кайм’эра, выставит мою кандидатуру на назначение в Цитадель? — Затар осторожно подбирал слова.

— Неслыханно! — взорвался Винир.

Других собравшихся эта просьба тоже привела в ярость. Не протестовал только Йирил. Йирил, который по словам Затара, мог пойти на неофициальное сотрудничество, если может выиграть от ситуации. В этом, как объяснял Затар, и заключается разница между истинным правителем и простым кайм’эрой. Йирил был истинным кайм’эрой. Другие, по словам Затара, не дотягивали.

Мирил долго, изучающе смотрел на молодого лорда, в то время как с разных сторон сыпались бранные слова. И, казалось, он увидел что-то в Затаре, что удовлетворило его, поскольку, наконец, кивнул.

— Я, Йирил из семьи Длинири, сын Кереста и Сиенны… — услышав ритуальные слова, все тут же умолкли. — Я, браксан, кайм’эра Бисалоанского Холдинга под Бракси/Алдоусом, выдвигаю кандидатуру Затара, из семьи Зарвати, сына Винира и К’сивы, на рассмотрение кайм’эрата и прошу счесть его достойным того, о чем он просит, — хитрая улыбка Йирила как бы спрашивала: «Достаточно?». — Остальные меня поддерживают?

Йирил оглядел присутствующих, задержав взгляд на Сечавехе. Тот заметил что-то, что заставило его ответить легким кивком в знак согласия.

— Я подтверждаю твой выбор, — тихо сказал Сечавех.

Это был прямой удар по Виниру — его сторонники действовали, не считаясь с ним, и все присутствующие понимали это. Номинация Затара означала конец их политического триумвирата. Винир устало и раздраженно посмотрел на сына. В смятении чувств, отразившихся на его лице, присутствовала значительная доля уважения.

— Теперь все? — нетерпеливо спросил он.

— Да, кайм’эра, — кивнул Затар. Как я заметила, он больше не называл Винира «отец».

Затар поклонился и собрался уходить.

— Лорд Затар! — окликнул его Винир.

Он обернулся и посмотрел на отца.

— У тебя есть один день и одна ночь, чтобы покинуть мои владения, — тебе самому и этой женщине, — не глядя на сына, произнес Винир. — Ты понял?

Затар покорно склонил голову. За несколько минут его отношения с Виниром полностью изменились; теперь Затар стал непрошеным гостем — врагом — в Доме другого человека.

— И, Затар…

Тот вздернул бровь.

— Я отправлю твоему Дому счет за дверь, — проговорил Винир и добавил с неохотой. — Хорошая работа! А теперь — убирайся отсюда!

И мы убрались

* * *

— Они будут тебя ненавидеть, — говорил Затар. — Ты не обязана ехать.

— Я хочу, — упорно отвечала я.

— Дома на Жене принадлежат лишь браксанам. Луной пользуется только высший класс, и лишь немногие живут там постоянно. Ты будешь отверженной.

Я поцеловала его, долго, как он меня научил. Как прекрасно сознавать, что можешь доставить удовольствие любимому!

— Я люблю тебя, кайм’эра Затар!

Мне пришлось использовать алдоусанский для передачи этой мысли — на браксинский ее не перевести так, как я хотела это сказать. И, не дожидаясь, когда он поправит меня, — я слишком рано использовала его титул, — спросила:

— Это опозорит тебя?

— Нет, — мягко ответил он. — Я слишком долго жил среди врагов и вполне могу выдержать натиск запрещенного традицией.

— А они счастливы, лорд?

— Да, счастливы, — и больше страдают из-за этого. Когда умер Туконе, его жена убила себя. Это страшное дело — потеря, — он достал из ящика блокнот и ручку. — Любовь — это страшная слабость, и азеанцы разрушат себя ею. Но чтобы ты опозорила меня, малышка? Едва ли! Послушай, напиши-ка прощальное письмо сестре!

И вот я пытаюсь, Ниар, но его дыхание у моей щеки и руки, ласкающие меня, требуют, чтобы я обратила внимание на другое. Поэтому будь осторожна, дорогая сестра, и пожелай мне всего хорошего.

Теперь я принадлежу ему. А он только начал.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Какая польза от этих нежных эмоций? Любовь, сочувствие, дружелюбие, — какой цели они служат? По-моему они социально бесполезны, это просто препятствия для нормальной эмоциональной деятельности. Нет более конструктивной эмоции, чем ненависть».

Витон

Фериан дель Канар совсем не радовался, отправляясь на спутник Базы № 5, находившейся в ведении Службы Безопасности, но поскольку он был браксаном — или, по крайней мере, учился быть браксаном — он попытался этого не показывать.

— Что-то не так? — спросил кто-то из азеанцев.

«Черт побери!» — подумал Фериан и вслух сказал:

— Ничего. Все в порядке.

Он увидел свое отражение в блестящей поверхности стены дока, и скорректировал позу, движения, осанку… вот! Вот так обмануть гораздо легче.

— Все в полном порядке! — подчеркнул он.

И что с того, если он заходит в один из наиболее тщательно охраняемых объектов в Империи? Что с того, если он наполовину браксан и выглядит так, словно эта половина у него доминирующая? Он — Фериан дель Канар, один из нескольких зондов Империи, и если обыватели не способны отличить зонда от телепата, то они достаточно знают о тех и других, чтобы это производило впечатление.

Фериан поправил на голове красно-золотую повязку, свидетельствовавшую о ранге, кивнул экипажу транспорта, который его сюда сопровождал, и достал чип допуска для проверки охраной орбитальной базы.

Что в этом положительного? Фериан увидит райское убежище офицеров Звездного Контроля, единственное место, кроме Базы, где они могут расслабиться, зная, что лучшая наука Империи занимается их безопасностью. Здесь жил Дармел лиу Туконе, на короткое время откладывал свои обязанности дознавателя, становясь просто человеком. Сюда, после того, как заканчивалась дневная работа, приходила его жена, снимала громоздкую мантию своей власти и ложилась рядом с супругом в тишине и покое. Тут они и умерли, оба, пали жертвами браксинского яда.

— Фериан дель Канар… — пробормотал охранник.

Взрослое имя зонда было необычным, Фериан и выбрал его по этой причине. Дополнительное имя объявляло (несмотря на все внешние признаки обратного), что он — азеанец. Для незнакомцев этого было достаточно. Зачем им знать больше?

— Временный допуск? — у охранника явно возникли подозрения. Он нахмурился, вставил карточку в прорезь машины и стал ждать результата. Наконец экран очистился, и на нем появились слова: «Пропуск действителен. Подтверждено».

Все еще недовольный, охранник кивнул:

— Можете проходить. Ли Нат вас проводит.

«И пусть Хаша поможет тебе, если из-за тебя возникнут хоть малейшие проблемы!» — добавил он про себя, протянул пропуск Фериану и жестом подозвал еще одного охранника.

— Тринадцать/двадцать три. Обыщи его сперва!

Фериан позволил себе улыбнуться. С черными, напоминающими бархат волосами и блестящей белой кожей, зонд выглядел достаточно по-браксански, чтобы обеспокоить любого офицера Службы Безопасности. И если его волосы были длинными, а лицо чисто выбритым, — уступки, на которые он с неохотой пошел, следуя имперской моде — это не скрывало, кто он на самом деле, как телом, так и душой, то есть отчасти браксан.

— Все в порядке, — сказал ли Нат, тщательно обыскав Фериана при помощи ручного сканера. Было очевидно, что ему не по сердцу провожать подозрительного гостя. — Идите за мной!

Тринадцатый уровень, секция номер двадцать три. Коридоры представляли собой трехмерный лабиринт, перемежающийся сенсорными панелями, которые — к большому раздражению Фериана — требовали подтверждения его допуска перед тем, как пропустить дальше. Впечатляет, подумал он, но и только. Ведь, в конце концов, если честно, система провалилась. Дармел лиу Туконе и Суан лир Асейрин мертвы, на них совершил покушение наемный убийца, и никакие сканеры в мире не могут изменить этот факт.

— Вот, — резко сказал охранник. От него исходили волны неудовольствия.

Охранник дотронулся до соответствующей пластины, таким образом сообщая единственному занимающему апартаменты человеку об их визите. Прошло мгновение — почти неслышный вжик сканера напомнил Фериану, что он все еще находится под наблюдением Службы Безопасности — и дверь открылась. Его приветствовал Набу ли Пазуа, директор Института, отвечающего за психогенетические исследования.

— Фериан! Наконец-то!

Ли Пазуа был уже немолод, ему давно перевалил за двенадцатое десятилетие, но его стать и экстрасенсорные способности поражали. Красная полоска телепата ярко выделялась на фоне его кожи, полувоенная форма придавала ему дополнительной властности.

— Спасибо, — поблагодарил он охранника, жестом пригласил Фериана войти и запер дверь. — У тебя не возникло проблем, пока ты сюда добирался?

— О, проблемы были, — Фериан поделился чудными воспоминаниями с директором Института: проверка служб безопасности, подтверждение допуска, драка с сопровождающими охранниками, пока он находился на орбите Киауна.

«Но я здесь, — сказал он телепатически и добавил: — А где ребенок?»

«Сюда», — ответил директор, так же мысленно.

Апартаменты, в коих некогда жил Дармел лиу Туконе, были богато обставлены, стены покрывал шнуровой орнамент, а мягкая мебель, будто вырастала из пола. Что нетипично для азеанцев: в азеанской культуре преобладали острые углы и яркие, контрастные тона. Здесь же приглушенный голубой цвет на стенах переходил в цвет морской волны, несимметрично в узорах появлялся и лиловый… Больше походит на лугастинский стиль, чем на какой-либо другой, хотя материал, несомненно, браксинский. Странное смешение стилей для офицера Службы Безопасности.

— Сюда, — ли Пазуа указал на дверь и добавил ментально: — «Будь осторожен».

«Я всегда осторожен», — ответил Фериан.

Он зашел в тускло освещенную комнату и подошел к кровати, окруженной силовым полем. На ней лежала девочка, она спала, но сон скорее напоминал смерть.

Фериан остановился.

И уставился на нее.

— Скажи мне, что ты видишь, — попросил ли Пазуа.

Девочка — стройная, бледная, хрупкая — отличалась от всех, кого Фериан когда-либо видел. Казалось немыслимым, что она вообще сумела выжить. Ее кожа была бесцветной, волосы имели несвойственный людям оттенок — кровавый, с неестественным блеском, — и падали ей на плечи, закрывая горло, словно тысяча свежих порезов.

— Это их ребенок? — не веря своим глазам, прошептал Фериан. — Она же не азеанка…

— Рецессивный синдром, — объяснил ли Пазуа. — Приглядись повнимательнее.

Фериан дотронулся до ее разума своим особым сознанием и понял, почему директор пригласил его сюда. Внутри хрупкого тела, там, где должны были быть мысли, не было ничего. Н и ч е г о. Ни элементарного сознания, никаких обрывочных воспоминаний, — ни единого намека, что тело когда-то населялось. Пораженный Фериан обыскивал мозг ребенка со всей тщательностью, на которую только способен зонд. И все равно не нашел даже намека на сознание.

Что только может означать… Хаша!

— Фериан? — окликнул его директор.

Он очнулся и понял, что дрожит.

— Сколько ей лет? — сдавленно проговорил Фериан.

— Шесть стандартных. Четыре с чем-то лугастинских. — быстро ответил директор.

— Значит, до полового созревания.

— Несомненно.

Что это может значить?!

— Фериан?

Он заставил себя заговорить.

— Это телепатия, — хрипло произнес зонд. На ощупь поискал стул, нашел, сел. — Она слишком рано приобрела чувствительность… — его передернуло.

— Значит, сомнений нет?

— Да.

Фериан снова дотронулся до сознания девочки — или пустоты вместо сознания. Ни шепотка, полное безмолвие!

— Она установила блокирующий щит, причем очень хороший, — определил он.

Специально подготовленные телепаты не могли ему сопротивляться, но как подобное удавалось этой малышке?

Директор был спокоен и последователен, оплот здравомыслия в той буре, что царила в душе Фериана.

— Современная теория утверждает, что экстрасенсорное пробуждение связано с гормональными изменениями, которые в свою очередь связаны… — забубнил он.

— Будь проклята теория! — и благословенна, — добавил он, переводя ругательство свою злость на браксинский, где благословение считалось ругательством. — Девочка обладает телепатическими способностями — она активный телепат. Послушай, директор, ты не стал бы запечатывать себе глаза, если бы никогда ничего не видел. Какой смысл? А она явно видела свет и отказалась от него и ее ментальные веки закрыты так плотно, что сквозь них не проникает ни лучика — в любом направлении. Это определенный признак телепатии, более явного я не встречал.

— Ты можешь ее спасти?

— Уточни, — нахмурился Фериан.

— Установи контакт. Выведи ее наружу.

— Трудно…

— Но выполнимо?

Фериан задумался над проблемой.

— А ты думал о возможных последствиях? Я оставляю отчетливо браксинский след…

— Другие зонды уже пытались, — пожал плечами директор. — Все. Если ты не сможешь этого сделать, то мы ее потеряем. — Он вздохнул и ментально передал свое разочарование. — Твои эмоциональные составляющие… уникальны. Может, это сыграет роль. Я надеюсь.

Он замолчал. Фериан некоторое время обдумывал, что знает об этом случае, затем спросил:

— Она видела, как умирали родители?

— Ее нашли рядом с трупами, — директор ментально передал образ, поскольку слова не могли передать весь этот кошмар. Единственное, что осталось от двух самых влиятельных лиц из азеанской Службы Безопасности, стали два черных неподвижных куля, по форме напоминавшие человеческое тело.

Браксинский яд. Чудовищная полуживая субстанция, которая много дней может оставаться незамеченной в крови жертвы, а потом внезапно взрывается и превращается в массу бурлящего черного ада. Она сожрала Дармела, его заразили. А его жена подхватила заразу, когда пыталась спасти мужа. Но ребенок…

— Она тянулась к родителям, — пояснил ли Пазуа. — Вероятно, яд прекратил действие до того, как она до него добралась.

— Она вступала с ним в контакт? — резко спросил Фериан.

Директор кивнул.

— Я этого не предполагал, — Фериан посмотрел на девочку — слабую, такую хрупкую! — и снова коснулся ее мозга своим сознанием.

— Метаболические сигналы колеблющиеся, странные, — размышлял он вслух. — Потрясение так захватило ее?

— Ты думаешь, она попала в ловушку кошмара? — переспросил ли Пазуа.

— Возможно.

Фериан сел на край кровати. Медленно, с грациозностью, что была частью его генетического наследия и частично подготовки, он провел рукой по телу девочки, и положил ладонь ей на лоб.

— Я готов, — отчетливо произнес он.

И он пошел вперед, в сознание ребенка.

Там была только тьма.

Фериан продвинулся вглубь.

(Сопротивление).

Он настаивал.

(Темнота. Страх).

(Мягкий вход).

«Вторжение — не источник зла. Позволь мне погрузиться в тебя. Не будет никакого вреда».

(Сопротивление любому контакту).

«Тебе совсем не нужно меня касаться. Отойди в сторону. Я пройду насквозь и выйду за границы. Нет необходимости в прямом контакте».

(Ослабленное сопротивление. Психическая усталость. Потенциальная уступка и сдача позиций).

«Образ: амеба уступает при приближении инородной частицы. Частица проходит сквозь клетку, отчетливая и отдельная, и выходит с другой стороны. Амеба светится, целая и неповрежденная».

(Податливость. Тьма расступается. Внутреннее молчание).

Фериан до предела напряг свои чувства; внутри ничего не было. Он поднялся на поверхность, чтобы только послать ли Пазуа ментальное сообщение:

«Нет выхода».

«Совсем ничего?».

«Психические рефлексы. За ними нет мысли».

«Именно это сообщали и остальные».

«Я попробую прямой эмоциональный ввод».

Ему не требовалось говорить то, о чем думали оба: восприятие эмоций у Фериана было уникальным среди телепатов, и такой путь мог пройти только он один.

Фериан сформировал и очистил вектор эмоции. Направляемый одной мыслью, единственной нитью внутреннего сознания, зонд способен достигнуть самых глубоких и самых закрытых областей сознания. Но должно быть что-то, что его направляет, и именно это сидевший на краю кровати девочки Фериан надеялся вдохновить к действию.

«Печать!» — предложил он.

(Ничего не чувствующая тьма).

«Ненависть!».

(Тьма без ответа).

«Ярость!».

(Полная тишина).

«Обвинение!».

Шевеление мысли где-то глубоко — слишком слабое и слишком быстрое, чтобы ее поймать. Он клял себя за то, что он не сверхчеловек, как и супертелепат. Фериан попробовал тот же стимулятор еще раз, но не добился ответной реакции.

— Хоть не мертвая! — сказал он вслух, без особого энтузиазма.

Фериан приготовил образ, собрал для передачи. Образ будет означать его самого для ребенка — девочка будет мгновенно понимать, кто нарушил уединение ее сознания. Фериан очень тщательно выбирал образ, предполагая, что ее прошлое запечатало у нее в сознании вполне определенные предубеждения. Затем он с силой протолкнул образ в ее сознание.

Образ был браксинский и он тут же вспыхнул внутри нее.

Дитя Дармела лиу Туконе восстал. Волны отвращения поднялись вокруг Фериана, давили на него, это была инстинктивная реакция девочки — желание изгнать его, но девочка на самом деле не знала, как это сделать.

Она отрицала реальность.

Фериан настаивал.

Она сломалась.

«Нет никаких браксинских экстрасенсов!»

Фериан ухватился за ее реакцию и крепко держался за нее. Одна ясная мысль может служить линией жизни для ее сознания, несмотря на то, что оно заперто. Девочка старалась уйти от него, вернуться во внутренний мир, который обещал (но полностью не давал) освобождение от всей боли и раздражения. Фериан позволил ей туда уйти. И последовал за ней.

(Кипящая вина. Ненависть к себе. Болото морального уродства — образ самой себя).

Это для него не было новостью и Фериан откинул их прочь.

(Ужас! Боль!).

Он ухватился за них.

Мысль отошла назад, назад, назад через уродство к центральному средоточию страдания, к…

* * *

Дармел кричит.

Девочка испуганно поднимается из полусна в мир, за пределами ее понимания. Воздух пульсирует от ужаса и агонии там, где раньше был только воздух. Нечеловеческая боль накатывает на нее — откуда она исходит? Девочка смутно осознает, что мать выбежала в прихожую, испуганный ребенок следует за матерью.

Живой яд, введенный ее отцу много дней назад, активизировался. Яд пустил корни у него в груди, он мутирует, растет и питается плотью Дармела, пока не выходит на плече — черная коагулирующая паралитическая живая ткань. Если бы это проявилось на руке или на ноге, то отца можно было бы спасти — немедленной ампутацией, для чего у Суан имелся специальный кинжал. Но яд уже добрался до областей, слишком ценных для удаления. Дармел лиу Туконе бьется в агонии. Черная пена брызжет у него изо рта и ужас перехватывает дыхание. Черная масса пятнами покрывает пол у ног испуганной жены.

Ее девочка, что совсем недавно была просто ребенком, переживает боль отца так, словно это ее боль, его крики и агония пробуждают ее экстрасенсорные способности. Девочка умирает вместе с отцом, познавая безумие гибнущей плоти. В исступлении Дармел вырывает из тела больной кусок, как взбесившееся животное, которое хочет избавиться от частей тела, приносящих ему боль.

Кусок оторванного мяса попадает в Суан и пускает корни до того, как можно что-то сделать и извлечь его. Черная смертоносная гадость поглощает новую жизнь, быстро пожирает одежду и вторгается в тело Суан. Зная, какой конец ее ждет, и, имея в своем распоряжении лишь мгновение, пока кровавой пеной не заволокло сознание, Суан вонзает в себя кинжал, быстро, чтобы не успеть испугаться. Жуткий образ самоубийства разрывается в сознании девочки вместе со страхом и болью, которые испытывала мать в последние мгновения жизни.

Ребенок борется с желанием умереть и страданием, но это бесполезно. Но вот она находит ключ — ключ к тому, как закрыть сознание. Видение уходит, за ним исчезают звуки. Спокойная, благословенная тьма окутывает измученное сознание, оставляя только мысли в относительно безболезненной пустоте. Мысли… и память.

«Я видела его».

Ужасное, ужасное знание; какой ребенок может столкнуться с этим и не сойти с ума?

«Я видела его. Наемного убийцу. Хаша, помоги мне…»

Она помнит его таким, каким он был в тот день, азеанец, как все остальные… только другой . Они стоят в Музыкальном Зале, ждут конца антракта, она смотрит на него, пока он разговаривает с ее родителями. Слова у него лживые. Его одежда, золотистая кожа — лживые, и его азеанские глаза… Они должны быть черными, бархатисто-черными, глубокими, они скрывают ужасные тайны. Он смертоносен, но завораживает, хищник в человечьем облике, и когда он поворачивается посмотреть на нее, по ней ударяет полная сила его личности, и девочка содрогается. Как ей объяснить взрослым, что она видит? Кто поверит ребенку? Какой взрослый серьезно воспримет такую фантазию — а это определенно фантазия! — или поймет, что ее латентные экстрасенсорные способности, впервые проявившиеся сейчас, пронзили азеанскую наружность этого человека, различив под ней врага, вторгнувшегося на чужую территорию?

Убийца, жаждущий смерти, отворачивается и протягивает своей жертве — ее отцу — стакан легкого вина. Девочка чувствует охотничий азарт, разделяет его на мгновение и сила этого человека подавляет ее. Но она не кричит. Не взывает к родителям. Они не поверили бы ей, если бы их предупредила, и у них есть для этого основания. Она должна ошибаться — должна!

Убийца улыбается, переполняясь чувством торжества. Когда ее отец принимает чашу со смертью своей.

«Я могла тебя спасти! Ты мог выжить! Мне следовало что-то сказать — хоть что-то! Я должна была сделать так, чтоб ты поверил. Ты мог бы остаться в живых. Я убила тебя!»

Девочка ползет вперед, ощупью находит дорогу; чувство вины притупило другие чувства, остались лишь ощущения от прикосновения. Несмотря на удушливую тьму, она пытается двигаться, добраться до места, где все еще бурлит и кипит Черная Смерть, желая разделить судьбу тех, кого убила своим молчанием.

«Возьми меня!» — просит она Черную Смерть.

Но яд закончился, действие его прекратилось. Яд мертв. Он бессилен взять еще одну жертву, независимо оттого, что эта смерть будет справедливой.

Мириады далеких враждебных разумов грозят ворваться в недавно обретенное экстрасенсорное сознание.

В отчаянии она навсегда захлопывает перед ними дверь.

* * *

Девочка знает, что уязвима, одна, и… ее ненавидят. Она винит себя за смерть родителей. Она понимает: все увиденное — правда, но у нее не хватает знаний, чтобы ее интерпретировать. Нужно работать с ненавистью к себе, чувством вины, перекинувшемся на нее желанием матери умереть, а затем, конечно, с желанием собственной смерти…

Директор кивнул и налил Фериану еще вина. Притупляющий ощущения алкоголь медленно возвращал зонда к реальности, даже если алкоголь блокировал его экстрасенсорные способности. Потребовалось пять больших стаканов, чтобы он смог говорить.

— Ты сможешь это сделать? — осведомился Набу.

Фериан колебался. Еще выпил.

— Ты не знаешь, о чем просишь, — невыразительно сказал он.

— О том, к чему тебя готовили.

— Меня учили заниматься телекоммуникациями. Меня учили действовать как браксана, — Фериан большим глотком осушил еще один стакан. — Помнишь: возможность, что выпадает раз в жизни. Главное Оружие. Отправить его на Бракси, позволить ему стать шпионом Империи. По крайней мере, ты так говорил моей матери, когда убеждал ее жить с памятью об изнасиловании. А также выносить меня с этой памятью в душе и родить, — Фериан внутренне содрогнулся. — Разум девочки — это ад саморазрушения. Не надо меня обрекать на работу с ним, если только ты не хочешь отправить меня на вечный отдых раньше времени.

— Послушай, — директор подался вперед и торопливо заговорил. — Она не нужна государству. Они позволят Институту забрать ее и забудут о том, что она когда-то существовала. Ты понимаешь, что это значит? Н и к о г д а еще не появлялось на свет потенциального телепата, подобного ей! Никогда не встречалось такого высокого, как у нее, изначального рейтинга, и определенно еще не было полного пробуждения до наступления половой зрелости. Черт побери ее родителей! — выругался он. — Мы не раз пытались побеседовать с ними. Почему они не игнорировали наши попытки? Если бы мы ее обучали…

— Вы не начали бы так рано, и ты это знаешь. А что касается ее родителей… — Фериан вздохнул. — Они заплатили страшную цену за все, что сделали с ней. Но я думаю, что какую-то часть ее сознания можно спасти. — Он снова наполнил стакан дрожащей рукой. — Перевести вину в злость, перенаправить ненависть с себя на внешний объект… вот как-то так.

— Какой объект? — насторожился ли Пазуа.

— Думаю, им станет убийца ее отца. «Хищник с глазами бархатной смерти», — вот как она его назвала, — Фериан поморщился. — Или на его расу, если не получится на него лично.

— Браксинцев?

— Я так предполагаю. Она так предполагает.

«Представитель племени браксана», — подумал Фериан, и внутри у него все сжалось, когда он заново пережил воспоминание, что разделил с девочкой. Где тут был страх девочки и где — его собственный страх? Эти золотистые глаза, которым следовало быть черными, взгляд их проникал в его душу, и хотя эмоциональные реакции Фериана не окрашивались смущением или непониманием, как у девочки, он оценил убийцу лиу Туконе точно так же, как и она. «Человек, с которым я надеюсь никогда не встретиться, — подумал Фериан. — Очень опасный человек».

— Значит, будешь питать ее ненавистью? К Бракси? — переспросил директор.

Фериан кивнул и в этот момент понял, что согласится выполнить задание.

— Будет очень тяжело, — предупредил ли Пазуа.

Фериан заставил себя рассмеяться.

— Не впервой! — и залпом осушил очередной стакан.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Цивилизованный человек жаждет иллюзии варварства. Или его культура удовлетворяет эту необходимость, устраивая соответствующие церемонии, или его совратит первый контакт с культурой, которая это может предложить».

Харкур

Во тьме между звездами шевелится Цель. Ее направляет мысль, усиленная телепатией, она выходит наружу из своего создателя — директора Института — и ищет в психосфере Лугаста первого выбранного рецептора.

Тот мысленно отвечает:

— Это Адран ли Касуре, лугастинский телепат.

— Директор Набу ли Пазуа, из Института. Как я предполагаю, вы получили сообщение?

— Минимальное. Вы хотите что-то передать на Бракси?

— Под моим руководством.

(Образ: Адран ли Касуре кивает).

— Конечно.

— Готовьтесь к подключению.

Более слабое сознание расслабляется, плывет… и поглощается сознанием учителя, силой, если не личностью. И вновь директор направляет сознание к Бракси, усиленное поддержкой ученика.

Затем он вступает в контакт на Киау, и обеспечивает дальнейшую передачу.

И достигает Иенды.

Суула.

Адриша.

Пока, наконец, не пронзает щупиком мысли сам Холдинг.

И Бракси.

— Фериан? — следует запрос.

Ответ очень слабый, но интенсивность нарастает, когда браксанский зонд концентрируется на передаче и добавляет свою силу к усилиям других.

— Да, я на связи, — ответил Фериан. — Хотя принимаю с трудом. Это лучшее, что можно сделать?

— К сожалению.

— Значит, придется довольствоваться этим. Тут сложилась следующая ситуация. Они полностью купились на мой рассказ. Мне пришлось пройти базовый генетический осмотр, но их интересовало только подтверждение моей браксанской половины; не думаю, что у них вообще есть азеанские коды в файлах. Они подтвердили наличие у меня браксанской крови, хотя у них такая примитивная наука, что они не могли свести ее до конкретной родословной. В результате я прошел проверку, меня приняли и сочли своим.

— Хорошо. Ты обустроился?

— Я перевел свои сбережения в местную валюту и занял место на самой Бракси, рядом с Куратом, в секторе высшего класса. С моей браксанской внешностью никто не задает мне здесь вопросов. В связи с ассимиляцией возникли две проблемы.

— Языковые?

— Нет, с этим все в порядке. Конечно, язык слишком сложный, чтобы начать сразу же свободно общаться. Я не знаю, с какого из сорока двух речевых режимов начинать и тем более не способен вести два разговора одновременно, как они. Но, используя телепатические способности, мне обычно удается найти правильный режим — или скрыть оплошность, если не получилось сразу. Самая большая проблема с едой. (Сенсорный образ: завтрак.)Здесь добавляется столько специй, что я с трудом это ем.

— Хаша, я понимаю, что ты имеешь в виду.

— И это была первая еда за день. Не буду заставлять тебя лицезреть ужин. С любым блюдом здесь подают вино. Могу сказать, что браксинские сорта великолепны на вкус, но слишком крепкие, ими можно заправлять звездные лайнеры. Кажется, они добавляют туда и какие-то фармакологические препараты, может, немного галлюциногенов или слабых афродизиаков. То, что мне давали в процессе подготовки, — вода в сравнении с этим вином! Неудивительно, что они умирают раньше нас.

— Что еще?

(Уклонение. Смущение).

— Фериан…

— Хорошо, хорошо, женщины. Что я делаю не так? Они практически умоляют меня заняться с ними сексом — знаешь ли, это связано с расой — но я сделал ошибку, предположив, что одна может захотеть провести со мной ночь, и получил в награду ругательства, которые… ну, я тебя избавлю от них. Очевидно, я нанес какой-то ужасный удар по ее браксинской чести. Я также прилагал героические усилия, чтобы быть более яростным, но за это получил еще большее количество царапин. Мне больно, директор.

— Боль — это ценное чувство, Фериан, не забывай об этом.

— … И теперь, раз ты мне напомнил, — будь прокляты также и эти Социальные Кодексы!

— Ты уже установил какие-то контакты?

— С несколькими членами Домов кайм’эра, а также молодым браксаном по имени Селек. Кстати, я сам представляюсь Фераном, поэтому, пожалуйста, тоже пользуйся этим позывным, или я когда-нибудь оговорюсь не в том обществе.

— И что этот Селек?

— Он водил меня в Музей эротического искусства. (Невольный образ: сдержанный браксан проводит рукой в перчатке по бедру почти обнаженной официантки. Невольное объяснение: ресторан при Музее. Селек). Мы немного поговорили. Здесь нет понятия дружбы, знаешь ли, по крайней мере, между представителями одного пола. Так как мне судить о каких-то отношениях? Я имею в виду, какими критериями пользоваться? Хотя я скажу тебе одну вещь. Я вижу, почему их не беспокоят шпионы — и поверь мне, они их не беспокоят. Единственное, что мне помогает, — это моя телепатия. Я не могу представить, чтобы не функциональный телепат продержался здесь более одного дня… Хаша, что бы я отдал за простую яичницу! Без специй.

— Ну, ты еще ею полакомишься. Обязательно! Это все?

— Пока да. Я убедился, что наше предположение правильное. Браксаны испытывают очень сильное недоверие к любым нематериальным силам; поэтому здесь и не развивалась телепатия. Никто ее открыто не обсуждает; но насколько я понял, если ребенок проявляет подобные способности, от него избавляются — кстати, у браксанов детоубийство в порядке вещей. Таким образом, сохраняется превосходство расы. В любом случае, я думаю, что я сам нахожусь в относительной безопасности. Как мы и договаривались, я буду ждать контакта в оговоренные часы.

* * *

— Фериан? Как ты?

— Нормально. Кто на связи? Она кажется лучше.

— На последнем этапе подключился эр Влас. Это зонд, и тебе будет легче общаться с ним, а он уже передаст сообщения в Империю. Есть новости?

— Нет. Я просто укрепляю контакты. Сечавех успешно организовал прецедент несколько десятилетий назад: появился из ниоткуда и добрался до статуса кайм’эра. Думаю, я вызываю у них меньшие подозрения, чем вызывал бы, появись я до него. Селек показал мне Курат, и меня знают в его Доме, но пока я там нахожусь, разговоры о политике почти не ведутся, по крайней мере, ничего полезного не говорят. Он дал мне попользоваться Хозяйкой Дома — аппетитная штучка.

— Половая жизнь идет легче?

— Привыкаешь.

— А как насчет еды?

— На это потребуется больше времени. Сегодня познакомился с Д’врой.

— С кем?

— Ох, прости, откуда тебе знать? Она — чистокровная браксанка, Хозяйка Дома Йирила… здесь. (Образ: широкоплечая женщина с хорошими формами, белокожая и черноволосая, надменная, властная, агрессивно сексуальная. Мир для нее — грязь. Когда она заходит в комнату, мужчины замолкают. Она заставляет любого мужчину — даже азеанца — отчаянно мечтать о покорении, но у нее есть законное право убивать любого, кто дотронется до нее против воли).

— Она и в самом деле нечто.

— Да. Кажется, она заинтересовалась мной, но я думаю, что не готов к отношениям с ней. Йирил и двое других сформировали нечто типа триумвирата, который здесь почти всем заправляет. Объединение кайм’эра в любом деле кажется редкостью, поэтому если несколько из них все-таки договариваются, получается очень эффективно. Как я понимаю, через Д’вру будет легко следить за этим трио. Конечно, если у меня с ней что-то получится.

— Триумвират: Йирил, Винир и Сечавех?

— Нет, они вытеснили Винира несколько лет назад в пользу его сына. Ему под руку не попадайся! (Образ: Затар. Подтекст: нервозность). Он умеет держать себя в руках и чрезвычайно опасен. Другие позволяют себе любые отрицательные эмоции, какие только придут на ум, и таким образом пропускают мою необычность. Но я предчувствую, что как раз этот может и заметить.

— Ты его боишься?

— (Уклончиво). Я предпочел бы это не обсуждать.

— Хорошо. Я не стану на тебя давить. Помни: первым делом безопасность; ты не принесешь нам никакой пользы, если эти люди начнут тебя подозревать.

— (Сухой смешок.) Не беспокойся, директор. Самосохранение — главное у браксанов. Я — не исключение.

* * *

— Феран?

— Имею честь быть твоим врагом, директор.

— Что это?

— Прости, привычка.

— Черт побери, очень странная привычка!

— Браксанское приветствие. Что-то не так?

— Ты… другой.

— В каком смысле?

— (Неуверенность.) Больше напоминаешь свою красноволосую протеже.

— Которая очень похожа на браксинку.

— Я знаю. Именно это меня и беспокоит. Будь осторожен, Феран.

— Я осторожен, директор.

— Как идут дела?

— Очень мило. Я провел ночь с Д’врой — конечно, по ее инициативе.

— Великолепно. Добился чего-нибудь?

— Все зависит от того, как ты…

— Феран! Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

— Прости. Просто я уже настроился на жизнь здесь, а затем, когда приходит время сеанса связи, мне приходится все это выключать…

— Ну, возьми себя в руки. Ты делаешь что-то конструктивное?

— Я перебрался в Курат. Я знаю достаточно людей, чтобы оставаться в безопасности, и Курат показался мне лучшим местом для ведения наблюдения. Знаешь ли, я ведь браксан.

— Только наполовину — и обе половины принадлежат Институту.

— Я знаю, знаю. Хорошо, я в идеальной позиции для шпионажа. Я устроился, пользуюсь достаточным уважением, и никто не подозревает о моем телепатическом контакте с тобой. Надеюсь разобраться с местной политикой перед тем, как идти дальше. И я ищу Хозяйку.

— Кого?

— Кого-то, кто будет заниматься Домом. Нельзя ожидать от мужчины, что он будет вести хозяйство, ведь так? Так, а кто сегодня участвует в сеансе связи?

(Отвечают четыре голоса, ментально.)

— Хорошо, все мужчины. Ну, тогда посмотри вот этот образ, директор…

* * *

— Феран…

— Я польщен, директор.

— Пропусти это. Наш начальный класс рецепторов уловил последнюю передачу. Поэтому больше никакой телепатической порнографии. Понятно?

— Но она относилась к…

— Без нее можно обойтись. Понятно?

— (Пауза.) Да, директор.

— Я разговаривал со своими помощниками, и мы все пришли к одному мнению. Ты должен при первой же возможности уехать отдыхать — с самой планеты Бракси. Мне не нравится то, что, как я чувствую, происходит с твоей психикой.

— Что происходит с моей психикой, директор, это мое личное дело. Давай-ка проясним этот вопрос! Тебе нужна информация и я получаю ее для тебя! Но не учи меня, как жить, или где, или с кем заниматься сексом, или как часто и все остальное!

— Успокойся, Феран.

— Сейчас я очень занят, пытаюсь выяснить, кто мой отец. Твой шпионаж может подождать.

— Ты это невсерьез, надеюсь?

— Для меня это играет важную роль. Ты понимаешь каково это — не знать, кто твой отец?

— Это ни имеет значения. У тебя есть прикрытие…

— Но эта легенда неправильная. Это позор — браксан, знающий только свою мать. Твоей «миссии» придется подождать, директор. Прости, я займусь ею после. Обещаю.

— (Пауза.) Как хочешь, Фериан.

— Я — Феран.

— Как пожелаешь.

* * *

Стандартная передача класса 2Д, расширенная/сверхсветовая, доходит до Базы № 1, Азеа, и

Стабилизованная/ниже скорости света, ретранслируется:

— Будьте добры, пожалуйста, директора Эбре ни Кахва!

Глава Звездного Контроля шевелится, включает визуальную связь.

— На связи.

— Набу ли Пазуа, из Института.

— Ли Пазуа… да, помню. — Помощник подносит краткие файлы, ни Кахв быстро просматривает их, пока они разговаривают с директором Института. — Что я могу для вас сделать?

— Вы приказали проверить данные на Фериана дель Канара. Я сделал это.

В данных указывалось следующее: «Фериан дель Канар, продукт изнасилования Лиа ки Джаннор браксинцем (браксаном?) во время покорения Лииса, личность отца неизвестна. Потенциальные телепатические способности оценены: 9.38 +, функциональный телепат = 9,33. Замечание о надежности: в полной мере неизвестно, зависит от условий». Эбре ни Кахв задумчиво хмурится.

— Все идет, как планировалось? — спрашивает он.

— Фериан хорошо приспосабливается — возможно, даже слишком хорошо. Я беспокоюсь, не слишком ли мы подчеркивали его браксанскую часть.

— Если то, что вы говорите мне, правда, то я не вижу в этом вреда. Если только нет других факторов, которые следует учитывать…

— Я рассказал вам все, относящееся к ситуации.

— Конечно, — Эбре находит место в данных ли Пазуа, где появляется фраза: «Нелоялен?», и снова ее подчеркивает. — А если дело обстоит именно так, то нет оснований беспокоиться. Вы тщательно его подготовили, и он соответствующим образом адаптируется. Я прав?

— Это и было нашей целью.

— Ну, тогда доверяйте своим планам. Доверяйте Фериану.

Немного погодя он добавил, пожалуй, ни совсем откровенно:

— Я доверяю.

* * *

— Фериан?

— Меня зовут Феран, директор, и я здесь. Я ждал вас.

— На этот раз с тобой было трудно связаться. Человек, обеспечивающий последнее звено в нашей связи не мог тебя найти…

— Я не перемещался.

— Нет. (Пауза.) Но ты изменился.

— Возможно.

— Что случилось?

— Так ничего. Лина беременна.

— Кто такая Лина?

— Моя Хозяйка.

— О-о! Мои поздравления.

— (Образ: Фериан дель Канар пожимает плечами.) Праздновать начинают, если ребенок выживет, директор, и не раньше. Наша раса слабая в этом отношении — фактически бесплодная. Мы не признаем беременность, только успешное рождение…

— Фериан…

— Он может родиться азеанцем?

— Что?

— Я спросил, ребенок может родиться с азеанскими чертами?

— Не думаю. Я проверю коды твоего репродуктивного процесса. (Пауза. Беспокойство). Но зачем? Ты определенно не станешь ждать год…

— Я хочу увидеть своего сына.

— Фериан…

— Я увижу своего сына, директор! Разве это слишком много для браксана? Я прошу слишком многого?

— Ты зашел слишком далеко. Я думаю, тебе лучше вернуться домой…

— Я не вернусь домой, директор. Для меня нет места в Империи, и ты это знаешь. Я остаюсь здесь. Я буду выполнять работу, которую ты хочешь, но я остаюсь здесь. Это мой окончательный ответ.

— А твоя Хозяйка знает, как готовить яичницу?

— А что это?

— Неважно. Ничего. Как еда?

— Прекрасная. Повар готовит не совсем так, как нужно, но ничего — с этим можно жить. Надеюсь импортировать кого-то, кто лучше знает специи Центра. Прошлым вечером ко мне на ужин приходил Затар, и было стыдно подавать ему пищу, так сильно смахивающую на азеанскую.

— Есть какая-нибудь интересная информация?

— Немного. Думаю, моим отцом мог быть и Сечавех. Я научился уважать его ненадежность — ему нельзя доверять, и это несмотря на его влияние. Если мы с ним одной крови, то я бы этим гордился.

— Это все?

— Пока да. Живи в опасности, директор!

— И ты тоже.

* * *

— Феран?

— Связь очень слабая, директор. Я едва тебя слышу.

— Связь хорошая, дело в тебе.

— Со мной все в порядке.

— Как я предполагаю, ты там не зарабатываешь себе на жизнь?

— О, как раз зарабатываю! Мы с Кетиром создали совместное предприятие на рынке рабов Белекор — конечно, все держится в тайне — это не дело для браксана, и плохо, если кто-то обнаружит, что браксан так активно торгует инородцами. Но я смог значительно расширить свои владения на полученную прибыль.

— Что-нибудь еще?

— Тебе нужно смириться, директор. Я использовал свои телепатические способности в целях получения секса; требуется много усилий после того, что ты сделал со мной — разделил во мне две расы.

— Это было необходимо для твоего выживания.

— Опасность миновала. Я нахожу эти способности все менее и менее выдающимися. Боюсь, браксанам не суждено было стать телепатами.

— Но тебе суждено. Определенно.

— Это было двадцать лет назад, директор. С тех пор многое изменилось. Мы с Сечавехом долго разговаривали вчера…

— Ты сказал ему, кто ты?!

— Кем я был, да. В конце концов, я ведь наполовину браксан. Требуется получить более чем извращенное воспитание, чтобы заставить одного из этих мужчин отказаться от своего отпрыска. А Сечавех не особенно любит женщин, по крайней мере, в традиционном смысле, а это в свою очередь означает, что у него даже меньше сыновей, чем у большинства… В любом случае, какими бы причинами он ни руководствовался, он принял меня. И передал мне официальные права на свою родословную, а также подарил древний жаор, с которым я активно тренируюсь… А ты знал, что браксанские женщины тоже фехтуют? И как отчаянно!.. Не знаю, директор, смогу ли выйти на следующий сеанс связи. В Архиве Музея костюмированный бал в это время, и мы все готовим традиционные браксанские костюмы… Боюсь, что после того, как Д’вра и другие появятся в этом облачении, у меня не будет ни времени, ни интереса вступать в контакт с тобой. Живи в опасности, директор, и спасибо за то, что спас меня!

— Пожалуйста, Фериан.

— Меня зовут Феран.

— Как угодно.

* * *

— Директор ни Кахв?

— На связи.

— Директор ли Пазуа. У нас имеются кое-какие результаты по делу Фериана дель Канара.

— Слушаю.

— Он перешел на сторону врага. О, не думаю, что он сам это понимает пока и точно так не говорит, но я считаю, что мы навсегда утратили контакт. Он рассказал им о своем прошлом, и они приняли в нем браксанскую кровь, как достаточную для отказа от его азеанского воспитания. У него типичный браксанский дом, а это означает, что у него есть компьютерный доступ ко всей необходимой нам информации, но он не станет передавать нам ни слова.

— Отлично.

— Да, и я так думаю.

— Теперь я могу полностью доверять вашим выводам. Должен признаться, у меня оставались сомнения, когда мы обсуждали это в первый раз.

— Отправь мы его с простой шпионской миссией, все было бы также. Произошло бы нечто подобное — может быть, позже, без понукания с моей стороны, — но, тем не менее, конец был бы тот же. Фериан стал бы браксаном, а мы ничего с этого не получили.

— Но таким образом…

— Как я и обещал. Его быстрая ассимиляция в браксинскую жизнь — доказательство его психологической обработки, наряду с другими признаками, которые я в нем запрограммировал. Что касается его самого, то телепатический дар стал пассивным, как бы уснул — у него не будет оснований что-то подозревать. В конце концов, браксаны поймут его ценность для ведения переговоров и направят Фериана против нас, поскольку он так хорошо нас знает. Гарантирую вам: нужно поместить в комнату с ним одного телепата — и вы получите всю информацию, которая вам требуется. Фериан станет подобен открытой книге — мы его таким сделали. Соответствующему, правильно подобранному разуму он передаст все, что знает. И ни он сам, ни браксаны ничего не заподозрят.

— Вы это гарантируете?

— Есть блокиратор, который ставится в разуме любого телепата, засчет чего он никогда сознательно не признает, что прошел психологическую обработку. Фериан не подтвердит подозрений такого рода, даже если открыто обвинить его в этом. Что касается остального, то Фериан подтвердил мои выводы относительно браксинской культуры. Она абсолютно неэкстрасенсорна. Браксаны ничего не пронюхают.

— Хорошо. На самом деле даже отлично. Значит, теперь нам остается только ждать?

— Нам остается только ждать, — торжествующе кивает ли Пазуа.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Самое священное для мужчины — это неприкосновенность его сознания. Допрашивайте его, пытайте, ломайте; и все же его мысли остаются только его собственными, пока он не пожелает выразить их вслух. Это — одна из основ браксинской философии. Экстрасенсорные способности, по самой своей природе, нарушают эту неприкосновенность. Поэтому нам не следует терпеть подобное».

Харкур

На Дари находился браксинский шпион.

Новость не довели до сведения общественности, но она дошла до тех, кому требовалось это знать. На другом конце Азеанской Империи перехватили послание, и гигантский механический мозг решил, что оно направлялось на Дари. Этого было достаточно. Мобилизовали Звездный Контроль и всех свободных агентов Службы Безопасности перевели в сектор, о котором шла речь. За всеми портами на планете велось наблюдение. Любые сообщения на всех частотах, на которых осуществлялись коммуникации, записывались и анализировались. Теперь оставалось только ждать, поскольку Дари представляла собой политическую бомбу с часовым механизмом, способную сдетонировать при любой оплошности.

Те немногие, чья сила или анонимность позволяли им свободно передвигаться, без шума, потихоньку прибывали на Дари. Одним из них был ребенок.

1

Люди воспринимали Лаун Сета, как чужого; однако истинные чужаки обычно относили его к человеческой породе. Его тело соответствовало программе Разбросанных Рас: голова над туловищем, прямоходящее, две руки, две ноги, причем расположенные симметрично, как и надлежало представителю человеческого вида. Темно-коричневая кожа тепло блестела в лучах солнца, а в глазах виднелись красные пятна, типичные для кровопускателей. И хотя на четырехпалых руках насчитывалось больше суставов, чем признано нормальным для человека, в общем, и целом руки были обычными, как и мускулатура.

Он был обнажен, если не считать набедренную повязку из металлической сетки, скорее защитную, чем декоративную. На одной руке по всей длине шли темные глубокие порезы — черные полосы в три ряда, всего около двухсот. Каждый был знаком победы, а потому — заслуженным билетом на продолжение своего рода.

Наконец, его противник приготовился — Драго, более старший по возрасту мужчина с Филка. Он совсем недавно оправился от перелома руки. А это слабость, которой ни грех воспользоваться. Рука будет реагировать медленнее, и Драго, разумеется, ждет, что Лаун Сет этим воспользуется.

От Круга утоптанной земли исходил легкий запах крови, который улавливало чуткое обоняние Лаун Сета. Этот запах не способен уловить посторонний, и даже у кровопускателя этого не ощущали почти до наступления хьярке. По этой причине Лаун Сет предпочитал утоптанную землю синтетическому покрытию, хотя оно помогало лучше удерживаться на ногах. Здесь кровь всех падших…

— Лаун Сет! — голос Драго звучал грубо, в манере официального дарианского обращения. — Ты пришел противостоять мне?

Ритуал завладел его вниманием.

— Противостоять тебе и скормить твою кровь достойному, — спокойно ответил он.

— Я вылью твою суть на землю, — гневно бросил ему противник.

Лаун Сет крепко сжал рукоять клинка.

— Тогда давай начнем, — в ярости прошипел он.

Они начали кружение. Теперь возбуждение полностью охватило Лаун Сета, и он больше не помнил, что на него глазеет толпа. Сверхчувствительные ноги проверили грунт — влажный и твердый. Хорошо. Драго замахнулся, но Лаун Сет не собирался поддаваться ему. Лаун Сет легко отступил, отмечая манеру противника двигаться, даже когда открывал собственную тактику.

Его оружие было длинным, тонким и смертоносным. На одном конце гладкой деревянной ручки блестело обоюдоострое лезвие в форме серпа. Плоское лезвие на другом конце ады украшали завитые, будто кудряшки, зубчики — только для последнего удара, если до него дойдет.

Лаун Сет атаковал. Противник парировал удар, и это движение поднесло его загнутое лезвие очень близко к лицу Лаун Сета, затем оно пошло вниз, вдоль руки. Лаун Сет позволил ему порезать себя и оттолкнул прочь. Неважно, кто пустит первую кровь, при условии, что это сделано быстро. Лучше контролируемый порез, безопасный при взаимном почтении к хьярке, чем кровопускатель, отчаянно стремящийся к «красному вдохновению», и потому опасный в хаосе эмоций.

Лаун Сет вдохнул запах собственной крови и его ноздри затрепетали. Это был наркотик и для него, и для других типа него — почти неуловимый запах, который обострит его реакции и доведет их до предела возможного. Казалось, что из-под земли звучат тысячи голосов, отвечающие голосам в его душе, которая впитала силу более сотни людей. Появились рефлексы, что не были его собственными, навыки, которым он никогда не учился. Он стал единым с сотней мертвых, в Круге, служил хьярке, и был нацелен на убийство.

Он подождал, пока глаза Драго не засветились священной Переменой, прежде чем снова ударить. Не следовало проявлять неуважение к опыту другого человека. Несколько ударов, которыми они обменялись — с лязганьем и блеском лезвий — показали Лаун Сету каковы базовые реакции противника, в то время как он сам продемонстрировал свои.

Теперь не осталось ничего, кроме хьярке, кровавого спорта, который являлся душой Дари. Круг пульсировал вокруг Лаун Сета, физическая граница билась в тон его сердцу. Он перешел грань сознательных мыслей, в более простой мир, где тело двигается быстрее разума и тебя охватывает тренированный инстинкт.

Они обменялись ударами; иногда то один, то другой противник наносил порез, но чаще удары парировались. Кровь перемешалась с потом и капала на землю. Время от времени клинки сталкивались с такой мощью, что свидетельствовало об ударе, который хоть и мог оставить человека в живых, но лишил бы его права иметь потомство. Кровь давала им силу, а ритуал делал выносливыми, и они бесконечно сражались под горячим солнцем.

Но вот ему представился шанс. Лаун Сет увидел это, осознание пробежало по его нервам и стало действием; он ударил, не раздумывая. Рукоятка ады запуталась у Драго в ногах, и он потерял равновесие. Драго упал, и его ждала смерть. Длинное изогнутое лезвие Лаун Сет повернул к противнику, а другой стороной воткнул аду в грязную землю, поэтому, когда Драго упал, его словно натянуло на кол. Он единожды вскрикнул, то была песнь умирающего, с которой вытекла его кровь и жизнь, и с этим криком в боли и славе Драго умер.

Лаун Сет подождал, пока суть силы Драго вытечет из его тела. Энергия пульсировала внутри Круга, высвободившаяся из мертвеца, но не покидала отмеченных границ. Затем победитель склонился перед убитым.

— Достойный, — прошептал Лаун Сет, потом сложил ладони чашечкой, чтобы красная жидкость стекала в них. Жизненная суть Драго танцевала в красной воде и наполняла силой Лаун Сета, когда он ее пил.

Затем он отошел от падшего. Двое молодых кровопускателей зашли в Круг и натирали его тело лекарственными маслами, что снимут усталость и помогут Лаун Сету выйти из состояния, в коем он сражался. Теперь они все спускались вниз, в Круг — зрители, сами бывшие кровопускателями, чтобы испить крови падшего, в то время как те, кто не принадлежал к братству, спешили покинуть стадион, в благоговении и почтении перед ритуалом.

Двое молодых людей, которые смазали Лаун Сета маслами, склонились следующими и попробовали кровь падшего. Другие встали на колени после них и коснулись темными руками раны, которая стала смертельной, пробуя силу Драго и слизывая его мастерство с кончиков своих пальцев. Сидевшие за пределами Круга зрители ушли, не осталось свидетелей ритуала Участия, остались только те, кто имели право прикоснуться к таинству.

На руке Лаун Сета сделали поперечный надрез и втерли в него красящий порошок. Это был длинный порез, ибо Драго убил более сотни противников. Жизненная сила, пульсировавшая внутри Круга, уже уходила, поглощенная дюжиной мужчин, принимавших участие в ритуале. А когда ее остатки допил последний, то Круг утих и снова стал лишь линией в утоптанной, пропитанной кровью земле.

Ритуал завершился.

Укрытая тенью, не замеченная никем, человеческая девочка улыбнулась.

2

Эту женщину никто не спутал бы с гражданским лицом. Торжа эр Литз печатала шаг, она шла быстро и широко, в ее манере держаться чувствовалась военная выправка, а глаза фиксировали все детали происходящего, причем мгновенно и точно. Она была азеанкой, а потому высокой, стройной и золотокожей; она была Торжой эр Литз, и поэтому производила всегда впечатление.

— Я пришла на встречу с губернатором, — ровным голосом сказала она.

Секретарь из местных жителей поднял на Торжу глаза с вызывающей медлительностью.

— А вы кто? — холодно осведомился он.

— Командир звездного флота Торжа эр Литз, с «Мести», — она говорила раздельно, четко, поняв по акценту секретаря, что по-азеански он говорит плохо. Тем не менее, ему потребовалась вечность, чтобы переварить информацию, и еще столько же, чтобы вывести на экран график встреч губернатора.

Торжа нетерпеливо постукивала по полу каблуком и осматривалась вокруг. Офисы здесь были похожи на азеанские: спроектированные просто, безыскусно, больше полагаясь на цвет, чем на объем декор. Но такие цвета давно вышли из моды, и Торжа нашла их неприятно кричащими и безвкусными.

— Командир звездного флота Торжа Литз, — медленно прочел секретарь. Торже показалось, ему известно, как ее оскорбляет то, что он опустил ее дополнительное имя, и решила, что секретарь ей не нравится. — Встреча не назначена.

— Я з н а ю, что встреча не назначена. Звездный Контроль должен был звонить. Вот… — она достала приказ из-под кителя с одним рукавом. — Это все объяснит.

Чтобы просмотреть листы секретарю понадобилось столетие. Торже хотелось в сердцах крикнуть: «Черт побери, придурок, у тебя на письменном столе есть переводчик, прогони текст сквозь него!» Но Эбре просил ее держать себя в руках и стараться не оскорблять местное население, и она определенно постарается. По крайней мере, в первый день.

Как раз когда ее терпение подходило к концу, дверь за спиной секретаря открылась. Увидев Торжу, губернатор ли Дара широко улыбнулся.

— Командир звездного флота! — всплеснул он руками. — Мне показалось, что здесь кто-то есть. Пожалуйста, проходите!

Даже не посмотрев на письменный стол, она выхватила бумаги из рук секретаря и последовала за губернатором.

— Ваши подчиненные… — начала она.

— Ш-ш-ш, не здесь, — прервал ее ли Дара.

Он провел ее по длинному коридору в кабинет, расположенный в самом конце. Когда они зашли, губернатор удостоверился, что дверь плотно закрылась. И только после этого заговорил.

— Мне на самом деле жаль, что так получилось. Обычно мои подчиненные хорошо работают, но ваш ранг, вероятно, вызвал слишком большое искушение. Кир Лао говорит на прекрасном азеанском и превосходно выполняет свои обязанности. Все остальное, боюсь, было только игрой ради вас. Выпьете вер?

— Да, — пластиковый стаканчик уже был полон, исходил паром, и Торжа взяла его из рук губернатора. Окинула взглядом кабинет, просто комнату, оформленную в стиле, который она назвала бы неудачной смесью азеанского и дарианского. Торжа посмотрела в окно и увидела, что народ вышел на демонстрацию. «Азеанцы, отправляйтесь домой!» — гласил один плакат, другие лозунги были более длинными и включали неприглядные характеристики, типа «империалистских паразитов», «чужеродной мерзости» или «иноземного дерьма». — У вас тут очень мило!

Губернатор проследил за ее взглядом и скривился.

— Знаете ли, на самом деле это не восстание и Договор о Покорении дает им право собираться… вот так, — он кинул взгляд на собеседницу. — Не нужно говорить, что мы тут непопулярны.

— Это я поняла, — кивнула Торжа.

— Что, конечно, составляет девять десятых проблемы, — вздохнул ли Дара. —Стандартный план мероприятий, которые нужно выполнить, когда среди местного населения появляется предполагаемый шпион, в данном случае не подходит. Один неправильный шаг, один открыто империалистический жест — и мы просто можем потерять эту планету, как пассивную базу.

— Мы можем просто ее уничтожить.

Губернатор рассмеялся, подумав, что она, верно, шутит, но, увидев лицо Торжи, умолк. «Определенно, она это не всерьез», — подумал губернатор.

— Я потеряю работу, — заметил он вслух.

Торжа мило ему улыбнулась.

— Ну, тогда этот вариант не подходит, — она посмотрела за горизонт. — Нет, я прекрасно понимаю ценность этой планеты, как базы для осуществления ряда операций, и точно также понимаю, как легко мы можем ее потерять. Именно поэтому меня и послали. Вы знаете, кто такой транскультуралист, губернатор? Знаете, надеюсь?

— У нас тут есть несколько, они работают на нас, — кивнул ли Дара. — По большей части переводчики.

Торжа покачала головой.

— Это гораздо сложнее. Простой перевод может выполнить и компьютер. Но в каждом языке есть слова и понятия, у которых в другом языке нет соответствующего аналога. Транскультуралист — это человек, способный взять абстрактные идеи, содержащиеся в одном языке, и доступно выразить их на другом. Для чего, конечно, требуется глубокое понимание обеих культур. Главной задачей транскультуралиста естественно является перевод. Но есть у него и другие навыки.

Торжа отвернулась от окна и посмотрела на губернатора.

— Моя специализация — обмен между браксинцами и азеанцами, который смогли освоить лишь немногие. Звездный Контроль послал меня сюда в надежде, что я смогу решить, где, скорее всего, скрывается наш шпион. — Она покровительственно улыбнулась. — Это, конечно, лишь в дополнение к остальным вашим усилиям.

— Да-да, — у губернатора явно имелись сомнения относительно подобного подхода, но он не собирался их обнародовать. — Если вы скажете мне, что вам требуется… Оборудование там, или…

— Личный кабинет, стандартный компьютерный доступ, помощники… ну, скажем, человека три, предпочтительно азеанцы, которые будут отчитываться только передо мной… — Торжа вспомнила, как ее тут приняли. — Определенно, азеанцы. И для начала мне нужна копия таможенных данных за последние восемь стандартных дней. Я хочу посмотреть, кто сюда приезжал и кто уезжал отсюда. Звездному Контролю не следовало оставлять порты открытыми… — Губернатор попытался возразить, но она жестом заставила его молчать. — Да, я знаю, мы не должны вызывать протест у местного населения. Вы говорили в своем запросе, что у вас есть копия передачи?

— Да.

Копия лежала на столе, и губернатор протянул ее Торже, маленький чип, на который была сделана запись, и распечатанный перевод. Она проигнорировала распечатку и ввела чип в декодер на письменном столе. Из громкоговорителя донеслись щелчки и шипение, за ними последовал межзвездный код.

— Понятно, — сказала она задумчиво. — Это эманский код, что очень странно, поскольку Бракси не использовала его много лет. И добавленные знаки… — она склонилась над столом, чтобы прочитать.

— Звездный Контроль что-то об этом говорил. Я не претендую на понимание.

— Просто было очень вероятно, что мы этот сигнал перехватим — исходя из развития межзвездных коммуникационных систем. Не могу поверить, что браксинцы этого не знали. — Торжа отхлебнула немного вера. — На них это не похоже. У браксинцев много недостатков, но они очень редко бывают неосторожными, — Она пожала плечами. — Именно поэтому я здесь. Какие у вас есть переводчики?

— Дариано-азеанские транскультуралисты.

— Еще лучше! Мне потребуются услуги одного из них. А также проводника.

— Я вам пришлю их. Проводить вас к какому-то конкретному месту?

— Да, — Торжа выглянула из окна, словно, изучая лица демонстрантов, могла найти какой-то ключ. — Я хочу посмотреть кровавый ритуал, эту вашу… хьярке. У меня есть такое чувство… — она снова посмотрела на губернатора и легко рассмеялась. — Но не стану вас этим утомлять, пока у меня не появится больше данных. Но мне следует предупредить вас: даже в военных делах я руководствуюсь шестым чувством.

— Ваша репутация говорит сама за себя.

— Иногда я думаю, что это — единственный способ перехитрить браксинцев, — задумчиво проговорила Торжа. — Словно они действуют, руководствуясь скорее первобытными инстинктами, а не разумом.

Губернатор допил свой вер и смял стаканчик.

— Сегодня вечером хьярке проводится в Тоуле, и у меня тут найдется кое-кто, кто может вас туда отвезти, если мне удастся его поймать до того, как он снимется с дежурства. Прошу прощения!

— Конечно, — Торжа согласно кивнула. Когда губернатор ушел, она задумалась, а потом тихо рассмеялась. — Браксинец, один, на очень большой планете, — произнесла она вслух. — И никаких настоящих ключей. Ну, могло быть и хуже.

Она размышляла еще несколько минут и вскоре признала:

— Но, пожалуй, хуже не бывает.

3

Он прикидывался кровопускателем, ритуальным убийцей. Пока его врожденная браксинская надменность помогала ему в этом; в любом другом слое общества она вызвала бы подозрения, но в узком кругу хьярке его браксинская природа оказалась естественной, как дома.

Это были люди, беседовавшие о выпущенных кишках за обеденным столом, небо их было вымазано человеческой кровью. Они постоянно носили оружие, необходимое в их деле, длинное, тонкое, с острыми лезвиями по обоим концам. На их шеях красовались медальоны с одинаковым девизом: «Какова кровь, такой и человек». Кровопускатели составляли элиту общества, им требовалось только сказать, и они тут же получали желаемое даром. Лишь раз намекнуть о чем угодно и толпы дарианцев молили, чтобы им дозволили услужить.

Варик был способным человеком. Он посвятил восемь лет изучению дарианского языка и тренировкам в хьярке, добился успехов и доказал, что незаменим. Да, он не мог входить в кровавый транс, тот, что переживали дарианцы, и это позволяло им достигать невозможного, но ритуал подходил его яростной натуре и его прекрасной браксинской мускулатуре несмотря на хирургическое вмешательство, которое потребовалось, чтобы скрыть его браксинское происхождение. Но браксинский характер и природные данные компенсировали невозможность входить в кровавый транс. И хотя риск был велик — поражение означало смерть — Варик находил удовольствие в исполняемой им роли.

Бракси от него отказалась, но он этого не знал. Он восставал, и его считали слишком опасным, чтобы просто казнить, потому что группы, которые поднимались против племени браксана — те немногие, которых не уничтожили при рождении — не прочь были взять себе на вооружение еще и мученика и без колебания воспользуются этим. Поэтому его подготовили для высшей цели, убрали из культурной среды, чтобы помогать в разрушении Азеи, и таким образом дали понять его соотечественникам, что у всех людей есть своя цена — даже Варик будет служить браксане. За свою цену. Другие испугались или занервничали и их быстро убили. Варика же прельстило предвкушение авантюры и возможность попасть в элиту, его послали на Дари в качестве шпиона, и в этой роли он добился успеха. Но планета стала его могилой. Перехват послания Бракси был неслучайным: Варик выполнил свою миссию и от него таким образом пытались отделаться.

Азеа охотно накажет браксинского выскочку.

4

К тому времени, как Лаун Сет покинул таверну, наступил вечер. Его тело приятно болело от женских ласк и вино все еще туманило голову, но по дарианским улицам он шел твердо и ровно.

Спустилась ночь и тьма окутала город. Все три луны Дари были закрыты тучами, длинные тени прорезали улицу. Вдруг из одной такой тени неслышно выступила человеческая девочка.

— Вон с моего пути, человек! — приказал кровопускатель и плюнул ей под ноги. Тем не менее, девочка не ушла с дороги.

— Приветствие Кровавой Ночи! — сказала она на ритуальном дарианском.

Лаун Сет попытался обойти незнакомку, но она преградила ему дорогу. У него на мгновение появилось желание выхватить аду и заставить девчонку убраться с дороги, и он улыбнулся, представив, как блеснувшее в свете показавшейся луны лезвие проходит сквозь отвратительную белую плоть чужака. Но такие вещи не разрешались: людей, будь они прокляты, нельзя было убивать.

— Тебе что-то нужно от меня? — наконец спросил он. — Или это какая-то новая игра?

— Я хочу поговорить с тобой, — ровно сказала девочка.

— Мне нечего сказать таким, как ты!

Лаун Сет попытался пройти мимо нее и нечаянно коснулся плеча девочки. И остановился в нерешительности. Куда он шел и почему так торопился?

Девочка отошла в сторону и память вернулась.

— Ты коснулась моего сознания! — осенило кровопускателя.

Она кивнула.

Против воли он был заинтригован.

— Ты — телепат?

Девочка снова кивнула. Она внимательно наблюдала за Лаун Сетом своими темными большими глазами, пока он размышлял. У него было очень мало контактов с людьми и ни одного — с экстрасенсами. Девочка была худенькая и, казалось, недоедала, — едва ли она представляла для него угрозу. И она определенно не азеанка, потому что и рост невелик, и кожа не золотистая, как у этой проклятой расы. Да и в любом случае, почему бы минутку ни поговорить?

— Говори, — позволил он.

— Не здесь. А там, где нам не помешают, — с дерзким спокойствием ответила девчонка.

— Ну, ты и наглая, человек! — громко рассмеялся Лаун Сет. — Очень хорошо. Поскольку ты говоришь на моем языке, я позволю тебе сделать так, как ты хочешь. Следуй за мной!

Опытным глазом кровопускателя он оценил ее походку. Она держалась рядом с ним, несмотря на разницу в росте. «Ей никогда не разрешали ходить естественным для нее шагом, — заметил он. — И эта напряженность не подходит ребенку, независимо от того, человеческий он или нет. А ее взгляд — я видел его у кровопускателей как раз перед хьярке».

Лаун Сет отвел девочку в гостиницу в самом темном квартале города. Его ада была знаком его высокого положения, и владелец гостиницы тут же выбежал навстречу, желая услужить кровопускателю. Две женщины поднялись со своих мест, спеша предложить себя и доставить ему удовольствие; одна из них оставила сопровождавшего ее мужчину, который понимающе кивнул. Лаун Сет только отмахнулся от них.

— Номер! — приказал он.

Хозяин вручил ему ключи и карточку с планом. Человеческий ребенок, заметил Лаун Сет, скромно держался в тени. Но когда девочка последовала за ним и вышла на свет, по залу пробежал шепоток.

Номер был маленьким и предназначался для почасовой оплаты. Лаун Сет вновь посмотрел на свою спутницу только после того, как они вошли в комнату, и кровопускатель запер дверь.

У нее были большие яркие глаза, темно-серые, словно неотполированная сталь. Волосы, заплетенные в косы и откинутые за спину, напоминали цветом свежую кровь. Кожа выглядела такой бледной, словно девочка никогда не бывала на солнце.

— Теперь, после того, как ты так ловко умудрилась испортить мне репутацию, скажи, наконец, чего ты хочешь? — рявкнул он.

Девочка отошла и прислонилась к двери.

— Вначале о главном, кровопускатель, — начала она. — Я — азеанка.

Лаун Сет оглядел ее с ног до головы и недобро усмехнулся.

— Ну уж нет! Может, я и не человек, но знаю, как выглядят азеанцы.

— Хочешь посмотреть мои документы? — поинтересовалась девочка.

Он напрягся.

— Убирайся вон! — раздельно произнес кровопускатель.

Она осталась там, где стояла, перегораживая вход.

— Нет, — холодно проговорила девочка. — Я хочу поговорить с тобой, кровопускатель, — но не хочу тебя обманывать.

— Если ты азеанка, то мне нечего сказать тебе. Если ты не уйдешь, то уйду я.

Лаун Сет устремился к двери, но девочка отказывалась уступать дорогу. На мгновение он чуть не потерял контроль над собой и не ударил ее. Но дураком он не был: ударить ребенка покорившей Дари расы означает смерть.

Но что-то в ее лице произвело на кровопускателя впечатление, и еще более поразило его, когда он понял, что именно.

Она бы делала то же самое, даже если бы закон ее не защищал. Лаун Сет понял это.

— Ты выслушаешь меня, — твердо сказала девочка. — И тогда я уйду. Но, клянусь Хашой, ты вначале меня выслушаешь!

Он гневно уставился на нее.

— Я плевал на вашу Перворожденную! — процедил он сквозь зубы.

— Знаю. Это не имеет отношения к делу.

Лаун Сет посмотрел в эти наглые, бесстрашные глаза с уважением.

— Хорошо, — проговорил он наконец. — Я слушаю.

— Я охочусь на человека, кровопускатель, и мне нужна твоя помощь, — девочка плотоядно улыбнулась. — Я ищу браксинца, здесь, на Дари.

— Меня не интересуют ваши азеанские… — Лаун Сет иронически хмыкнул.

— Который выступает в роли кровопускателя, — продолжила девочка.

Лаун Сет замер на месте.

— Это невозможно.

— Боюсь, что это так.

— Нет. Инородец в Круге… этого не могло произойти!

— Как скажешь, — пожала плечами девочка.

— Он участвовал в схватках?

— По крайней мере, один раз с тех пор, как я прибыла сюда. И он бывалый.

— Ты… почувствовала это?

— О, да. Я много дней слежу за ним.

— А ты не можешь его найти таким же образом?

Девочка покачала головой.

— Есть разница между улавливанием комбинации браксинской психологии и активного насилия, и знанием того, откуда именно это идет. Изначально я могла сфокусироваться на нем только потому, что у меня есть… родство… с таким типом сознания. У телепатии имеются свои ограничения, и моя подготовка еще не завершена.

— Итак. Азеанцам нужна наша помощь, — сделал вывод Лаун Сет.

— Нет, кровопускатель. Не азеанцам. Только мне, — она вздохнула, и Лаун Сет подумал, что чувствует силу в этой девчонке. Разумеется, ему показалось. — Я охочусь. И мне нужна помощь местного жителя.

Лаун Сет задумался. Мысль о работе с человеком вызывала у него отвращение, но альтернативы выглядели гнуснее. Человек, сражающийся против дарианцев в Круге, оскверняет гордую традицию хьярке. И независимо оттого, что Лаун Сет презирал Азею, он знал: под браксинским правлением хьярке отменят одной из первых. Нет уж — в таком случае лучше Азеа.

— Чего ты хочешь от меня? — помолчав, спросил он.

— Послушай, — девочка торжествующе улыбнулась и в этот миг стала просто ребенком. — Я тебе все объясню.

5

— Информация для вас, командир звездного флота.

Торжа подняла голову от списков.

— Спасибо. Оставьте ее здесь.

Два дня. Два дня на месте, очень долгих и бесполезных. Она видела хьярке и получила ответ на самый главный вопрос — теперь она была уверена, что браксинец как-то связан с этим ритуалом. Никакая другая субкультура на планете не предлагала человеку, выросшему среди врагов, того, что могла предложить эта. В этом Торжа не сомневалась. И, опять же, (подумала она в сотый раз) браксинец мог оказаться достаточно хитрым, чтобы ожидать ее появления и выкинуть нечто неожиданное. Нет. Хитрый, да, но также тщеславный. Браксинец никогда не станет притворяться пассивным, затоптанным не-человеком. Все, связанное с хьярке, должно привлекать настоящего браксинца, и дарианский Круг — первое место, которое выберет шпион Бракси для ассимиляции. Но где он прячется…

Ее сотрудники были заняты тем, что собирали основные данные на всех кровопускателей Дари. Это оказалось нелегкой работой. Здесь не велось никакой централизованной регистрации и в дополнение к этому чуть ли не каждый вечер менялся их состав, когда хьярке забирала себе новых жертв. Один человек, которого подозревала Торжа, умер как раз, когда она изучала собранные на него сведения. И кстати, ведь они точно не знают — браксинец вполне мог и погибнуть.

Неудивительно, что таможенные списки не дали ничего интересного. Торжа только просила выяснить поподробнее об одном человеке, скорее из любопытства.

— Нам удалось узнать лишь немногое о ней, — сказал секретарь. — В Институте ее данные держат в строжайшем секрете.

— Ладно, — кивнула Торжа. — Все хорошо. Спасибо.

Когда он ушел, она стала лениво просматривать записи; затем остановилась и прищурилась. Вчиталась повнимательнее. Ребенок прибыл из Института с медицинским допуском — каким-то образом директору ли Пазуа удалось убедить чиновников, что путешествие на Дари необходимо для ее ментального благополучия. Тем не менее, девочка была здесь одна — одна на враждебной планете. Потенциальные рейтинги у нее высоки, как интеллектуальные, так и другие. Транскультуральные рейтинги в семи комбинациях — ну, этого следовало ожидать от проходящего подготовку телепата. Родители занимали высокое положение в Службе Безопасности… сам великий Дармел лиу Туконе. Ни больше, ни меньше. Их отравили браксинцы, когда девочке было шесть лет. (Торжа помнила об инциденте, но не помнила, чтобы в нем был замешан ребенок. Но, опять же, не связан ли с этой парой какой-то скандал? Тем более, с необычным ребенком). Затем девочка страдала от психосоматической слепоты в течение пяти лет, и это закончилось…

Изумленная Торжа снова посмотрела на дату. Двадцать дней назад? Но от Института на Ллорну до Дари десять дней пути — это означает, что девочка восстановила свои способности и тут же отправилась сюда.

И ее видели на нескольких ритуалах хьярке.

Внезапно приняв решение, Торжа резко захлопнула папку и позвала назад помощника.

— Найдите точное местонахождение этой… — она сверилась с папкой. — Анжи лиу. И раздобудьте мне косметику, парик, одежду и все остальное. Тут и так плохо быть человеком, не говоря уже об азеанцах.

Он почтительно поклонился и ушел выполнять приказ. Торжа положила локти на стол и задумалась: да или нет? Она считала, что да, появление девочки все-таки связано с браксинским шпионом.

6

Рассвет отбрасывал в Круг длинные тени. Утоптанную землю смочили прошлым вечером, и теперь она была готова к следующей схватке.

Торжа чувствовала себя в безопасности, замаскировавшись, сделав кожу темной и надев суакканские одежды. Она пристально разглядывала толпу.

Ряд за рядом дарианцы заполняли сектора, нетерпеливо ерзали на своих местах. Тут и там сидели люди — рахнесцы на отдыхе; икнайцы, проводившие социологические исследования. На глаза ей попались и немногочисленные азеанцы, они достаточно долго работали на планете, чтобы знать, как себя вести — или, по крайней мере, думали, что знают. Места рядом с ними пустовали, пока не останется других.

И девочка тоже была тут.

Торжа наблюдала за ней через арену, не привлекая к себе внимания. Она надела увеличивающие линзы под накладные суакканские радужки и теперь была вынуждена напрячь зрение, чтобы сфокусироваться на объекте. Девочка была маленькой, с тонкой костью; если брать азеанский стандарт, то выглядела она болезненно. Несмотря на азеанских родителей, внешне девочка не напоминала азеанку. Не исключено, что на самом деле она старше, чем выглядит. По каким критериям ее оценивать?

В Круг вышли кровопускатели.

Девочка оделась так, чтобы не привлекать к себе внимание, смешав имперский и дарианский стили — несомненно, она хотела слиться с толпой и не выделяться среди местных. Она не носила никаких опознавательных знаков, указывающих на ее способности. Она не хочет, чтобы кто-то о ней знал, или просто еще не заработала красную повязку функционального телепата?

Столько вопросов — и на них так нелегко найти ответы.

Это был долгий поединок, и Торжа с трудом его вытерпела. Она нашла весь ритуал крайне непривлекательным, а его конец, которым славилась эта культура, и вовсе вызвал у нее отвращение. Она не любила кровь и видела достаточно за сорок лет военной службы, чтобы крови хватило на всю оставшуюся жизнь. Правда, она изображала энтузиазм, чтобы гарантировать собственную безопасность: дарианцы не терпели равнодушных наблюдателей и несколько раз в прошлом убивали их, войдя в состояние неистовства, вызванное кровью. Тот факт, что Эбре может отомстить за ее смерть, уничтожив всю планету, Торжу не радовало; она наклонялась вперед, как и дарианцы, разделяла их волнение и вскрикивала в унисон с тысячами людей вокруг, когда зрелище требовало такой реакции.

И не жалела, когда оно закончилось.

Местный борец — Торжа вспомнила его имя: Лаун Сет — праздновал победу, и его товарищи-кровопускатели спустились к нему, чтобы втереть лекарственные масла ему в тело. Это заинтересовало Торжу гораздо больше, чем сама схватка. Очевидно, сражающимся удается достигнуть какого-то ментального состояния, в котором тело действует, используя свои скрытые возможности, более быстро и ловко, чем обычно, и не чувствует усталости. Когда же ритуал заканчивается, ментальная поддержка рушится, и тело просто чувствует измождение, на него наваливается вся накопившаяся усталость. Без специальных лекарственных препаратов, скорее наркотических, напряжение не снять, и борец может умереть от перенапряжения.

Ребенок не уходил. Торжа с удивлением заметила, что девочка осталась на секторе, когда основная масса зрителей покорно покидала стадион. Торжа собиралась поймать девочку за пределами стадиона и поговорить с ней там, но если ребенок остается на ритуал Участия, то здесь, определенно, происходит что-то необычное. Торжа отошла в тень, чтобы понаблюдать.

Девочка уверенно спустилась с сектора к внешнему краю Круга и остановилась в ожидании.

Дарианские обычаи запрещали любому не-кровопускателю наблюдать за ритуалом Участия. Конечно, некоторые наблюдали — в этом не было особой сложности. Но никто не осмеливался смотреть открыто, тем более спускаться к самой арене.

Очевидно, несколько кровопускателей спорили по этому же вопросу. Один из тех, кто принес масла, яростно показал на девочку и обратился с гневной тирадой к победителю, который просто пожал плечами. Другой говорил более мягко, но, казалось, он также возражает против присутствия девочки.

Но Лаун Сет взмахнул окровавленной рукой и заставил их всех замолчать. Торжа не слышала, что он им сказал, да и не поняла бы. Тем не менее, когда Лаун Сет вначале показал на девочку, а потом на павшего кровопускателя, язык жестов говорил универсально.

Когда девочка вошла в Круг, дарианцы избегали ее, некоторые с почтением, иные со злобой. Торжа, и та поразилась, когда девочка опустилась рядом с истекающим кровью телом и произнесла какие-то, но, по-видимому, ритуальные слова, затем сложила ладони чашечкой и зачерпнула кровь. Лаун Сет стоял над нею, как страж, бросая гневные полубезумные взгляды по сторонам, готовый уничтожить любого, кто посмеет вмешаться.

Затем все кончилось, и девочка отошла, как положено, к краю Круга. Ритуал Участия продолжался, несмотря на то, что обычный ход был нарушен. Один за другим кровопускатели пробовали суть павшего. Некоторые что-то тихо говорили Лаун Сету, несколько борцов выразили свой гнев более открыто, но все выпили кровь, за исключением одного. Этот кровопускатель, очевидно, был оскорблен участием девочки столь сильно, что не мог вынести участия в оскверненном ритуале, и ушел, не коснувшись тела павшего. Он был ранен, судя по повязке на руке, не исключено, что временная неспособность участвовать в борьбе сделала его более нетерпимым, чем обычно.

Девочка ушла с победителем, став частью неформального окружения, этакого придворного круга. Не время было вступать с ней в контакт, поэтому Торжа отправила вслед за ней помощника, дабы выяснить, чем она тут занимается и как ее найти.

А оно и к лучшему, решила Торжа. Ей требовалось время, чтобы обдумать увиденное.

7

Образ директора Эбре ни Кахва мигнул, а затем, когда связь синхронизировалась, неподвижно завис на экране. Торжа подумала, что есть одно преимущество в работе на Звездный Контроль: защищенная от любого перехвата связь иначе была бы практически невозможна в ином случае.

— У нас для тебя хорошие новости, — сообщил ей директор. — На переговорах удалось добиться условного мира в твоем секторе. Поэтому, можешь продолжать работу на Дари и не беспокоиться о возвращении на Границу.

— А ты собирался снять меня с задания здесь только из-за Войны? — Торжу это позабавило.

— Нет… но теперь тебе не нужно об этом беспокоиться, — он взмахнул рукой, призывая ее к молчанию. — Я знаю тебя, Торжа. Не нужно мне рассказывать, что тебя не беспокоит, как мы там сражаемся за Орию.

— Нет оснований предполагать, что я хотела находиться там просто потому, что являлась старшим офицером в том секторе.

— Издеваешься? А как мне заставить тебя согласиться на подготовку специалиста по этой проклятой браксинской культуре, чтобы не приходилось просить мира каждый раз, когда ты нужна нам в другом месте?

— Давай мне побольше выходных.

— Из моих собственных? — усмехнулся директор. — Торжа, ты когда-нибудь все-таки найдешь подходящего человека?

Она вздохнула. Вопрос и ответ стали фактически привычкой, и она это прекрасно осознавала.

— Да, Эбре, — устало сказала Торжа. — Скоро. Как только подвернется подходящий человек.

— Нужные люди не «подворачиваются». Их находят. Начинай искать. Знаешь ли, система существует по определенной причине. Так тебе будет чем заняться в мирное время. А теперь что касается текущей проблемы. Мы поймали еще одну передачу.

— Неужели вы узнали в каком полушарии производился прием? — Торжа резко подалась вперед.

— Еще точнее. Сигнал был рассчитан по времени таким образом, чтобы оказаться на поверхности планеты, когда малый континент в северном полушарии совместился с траекторией передачи сигнала. Как тебе это?

— Эбре, в этом секторе не более сотни подозреваемых, — ошеломленно выдохнула Торжа.

— Если тебе не справиться…

— Я не жалуюсь, — поправилась она. — С таким количеством можно работать. Это столичный континент, Бит Нуа-Сан, — ты ведь его имел в виду, не правда ли?

— Да, именно.

— Здесь не так много Кругов — не считая того, что я сама здесь разместилась. Эбре, с меня ужин на Икне.

— Ты не можешь себе этого позволить.

— С каких это пор?

— Не в том ресторане, о котором я думал. Но если тебе удастся разобраться с этим вопросом, не потеряв Дари, то я сам тебя туда приглашу. Так, теперь что касается другого вопроса, — он нахмурился. — Это на самом деле так важно?

— А это проблема?

Эбре вздохнул.

— И да, и нет. Институт — это всегда проблема. Если ты помнишь, я и раньше имел с ними дело. Если честно, то я не стану долго сожалеть, если они исчезнут завтра же. Они все фанатики — и я им не доверяю. И тебе не советую. Их нынешний директор глух и слеп к военным проблемам, и эти слепота и глухота могут соперничать только с его страстью к секретам. Когда-нибудь, я надеюсь, он схлестнется со Службой Безопасности, и тогда я постараюсь получить императорскую санкцию выжать из него его чертовы секреты. Теперь что касается девочки. Насколько она важна? Она имеет какое-то отношение к делу, которым ты занимаешься?

— Я считаю, что девочка ищет нашего браксинца, — просто сказала Торжа. Фраза произвела впечатление.

— Если так обстоят дела… — откашлявшись, проговорил директор. — Хаша! Это говорит о нарушении секретности.

— И вызывает беспокойство, я знаю. Угроза не меньшая, чем сам шпион. Скажи мне: можно ли как-то удержать Институт от… ну, скажем, от подслушивания военных коммуникаций?

— Есть множество способов. Но ни один из них не является стопроцентно надежным. По большей части это традиции и этикет. На самом деле, раз уж ты это упомянула, нет ничего, на что мы могли бы положиться.

— Поэтому мы точно не знаем, какие цели она преследует или сколько ей известно, или кто стоит за ее спиной, если вообще стоит, — Торжа покачала головой. — Она может помешать моей работ, вывести все на чистую воду! Или может помочь. Я просто не знаю. Мне нужна информация.

— Ты ее получишь. — во время Эбре разговора находил нужные обширные файлы и кодировал их для передачи. — Я пошлю тебе все, что у меня есть. Я знаю, что это слишком много, и тебе придется потратить немало времени на изучение этих файлов, но я даже не буду пытаться предполагать, что может понадобиться, а что нет. А если вкратце… Хочешь послушать, что у меня есть?

— С удовольствием.

— Это ребенок из Института Усовершенствования Эстрасенсорной Эволюции Человека, одного из самых престижных и определенно самого могущественного из Центров Генетики. Если откровенно, то она принадлежит Институту. Иенститут был основан фанатиками-учеными в 10027 году, основываясь на предположении, что телепатическая способность станет следующим естественным шагом в человеческой эволюции. Их целью было — и до сих пор является — соединение экстрасенсорной и генетической наук для выявления кодов, что делают телепатию возможной, и введение их в расу в целом, и в то же время развитие обучающей программы, которая позволит людям адаптироваться к таким способностям с наименьшим потрясением. Это их единственная цель, и все остальные заботы — включая, как я понимаю, верность Империи — подчинены главной. Первый функциональный телепат был подготовлен в 11287 году, этот титул подразумевает сознательный контроль над широким диапазоном экстрасенсорных навыков. На сегодняшний день имеются: шесть зондов, двадцать три функциональных телепата и семьдесят коммуникантов. Все остальные — это обычные экстрасенсы, которых научили каким-то образом практически применять их способности, как правило, в ответ на один из «активаторов». Таких десять тысяч двадцать семь человек.

— Всего?

— Очевидно, Институт сертифицирует человека, как «экстрасенса», только когда он или она реагируют на нефизические стимуляторы со стопроцентной надежностью — не считая точности. Как я понимаю, это жесткие требования. Не говоря уже о том, что в мире, где находиться Институт, маячат около ста тысяч соискателей: они мечтают, чтобы их талант внезапно всплыл на поверхность и был замечен. Или что-то в этом роде, — Эбре заглянул в свои записи. — В настоящее время экстрасенсорная генетика сосредоточилась на обнаружении так называемых «последствий спусковых механизмов», вторичных генетических кодов, активизирующих контролируемые последствия.

— Как насчет Анжы лиу, — намекнула Торжа.

— Родители — азеанцы. Погоди, все это у тебя есть, да? — Торжа кивнула в ответ. — Рейтинг потенциальных телепатических способностей — 9,99 — это означает, что, по прогнозам, сила у нее будет максимальной — такой, какую только можно себе представить. Анжа лиу прошла половину базового обучения на функционального телепата, но у нее нет потенциала зонда — что бы это ни значило. На сегодняшний день, как мне сообщает диерктор ли Пазуа, девочка работает эффективнее, чем все остальные в Институте, за исключением трех человек. Кстати, ее готовил человек, которого я отправил на Бракси, поэтому помощи с той стороны ожидать не приходится. Данные по ее подготовке не могут быть представлены «лицам по стороны». Ли Пазуа отправил мне стандартный психофайл. Не сомневаюсь, что он — отредактированный. Там есть замечание: у девочки навязчивая идея — ненависть ко всему браксинскому и потенциальная зеймофобия. И, конечно, в прошлом — период истерической слепоты.

— Который закончился менее тридцати дней назад. Как такое возможно?

— Цитирую: «Психосоматическое сенсорное нарушение среди телепатов может рассматриваться, как симптом глубокого психологического нарушения, но его нельзя приравнивать к явной сенсорной неспособности. Телепат вполне способен чувствовать мир через ощущения его/ее учителей, и на самом деле часто так и делает». Это письмо с объяснениями ли Пазуа, — пояснил Эбре. — Далее он объясняет, почему с девочкой произошло подобное, каким образом они пытались с справиться с ситуацией и почему следует всячески способствовать внезапному и необъяснимому излечению Анжи.

— Понятно.

— Это тебе поможет?

— Не исключено. Что-то еще?

— О девочке? Просто предупреждение. Перед всеми телепатами ставится Высшая Цель. Если говорить на простом азеанском, то они запрограммированы служить цели психогенетики каким-то образом, используя преимущества своей личной силы и слабости.

— А у девочки какая Высшая Цель?

— Институт не открывает подобных вещей; это подорвет конфиденциальность их подготовки, как заявляет ли Пазуа. В случае человека, которого мы отправили на Бракси, они запрограммировали его служить Империи… но я очень удивлюсь, если они не добавили парочку приказов в своих интересах. Будь осторожна! Здесь может быть много вариантов.

— Это я понимаю.

— А если она на самом деле пытается вычислить браксинца… — директор провел рукой по лбу. — Хаша, мне это не нравится! Займись этим делом, если можешь.

— Я и собираюсь, — кивнула Торжа.

— Тебе нужно о многом подумать, поэтому я тебя отпускаю. Звони регулярно.

— Хорошо! — Она всегда звонила регулярно.

А теперь пришло время для браксинской логики.

8

Утренний свет играл над городом Калейшем. Дети на улицах сражались игрушечными адами и играли в ритмичные игры с мячами и веревками, нараспев горланя стишки, где перечислялись самые уязвимые части организма. На улице было очень мало взрослых: прошлым вечером проводилась хьярке и большинство ходило на стадион. Теперь, вымотанные волнением, взрослые в полудреме разлеглись на кроватях, прислушиваясь, как дети выкрикивают названия артерий, из которых льется кровь, с обычной детской непосредственностью.

Кровопускатель не спал. Он двигался осторожно и грузно, что говорило об усталости после прошлой ночи. Тогда он прошептал человеческой девочке время и место и теперь шел на эту встречу. Если голоса детей и вызывали у Лауна Сета какие-то воспоминания о собственном детстве, то это никак не отражалось на его лице, скорее отчужденном и даже испуганном.

В Круге и в самом деле был браксинец. Лаун Сет знал это. Какое святостатство! Необходимо что-то делать!

Лаун Сет прошел через холл гостиницы, отмахнувшись от поклонников, что пытались окружить его, и поднялся в номер, названный девочке. Если другие и заметили что-то, его это не волновало. На Дари случались и гораздо худшие преступления, чем разговоры с человеческими детьми — и одно из них как раз свершилось.

Когда Лаун Сет вошел, девочка взглянула ему прямо в лицо и протянула щупальца мысли, чтобы прочесть рисунок его эмоций. Во время подготовки прошлым вечером они разделили сознание и теперь ей было легко читать его мысли.

— Ты не поверил мне вначале, — убежденно сказала Анжа. — Но теперь веришь.

Ярость, что зрела в его груди, закипела и вырвалась наружу.

— Ни один кровопускатель не станет отказываться от ритуала Участия —независимо оттого, кто еще в нем участвовал! — вскричал он.

Лаун Сет с болью вспомнил нарушенный Круг — разорванный там, где через него прошел чужой, и как бесценная сила жизни текла через зияюшую прореху.

— Ни один кровопускатель не уйдет… Ни один не сможет уйти… — прошептал он.

И замолчал. Невозможно было выразить то, что накопилось внутри него, и Лаун Сет надеялся только, что Анжа считает это прямо с его сознания.

— Ни один кровопускатель не сможет пройти сквозь живой Круг, — наконец выдавил он.

— Сознание браксинца легко приспосабливается к кровопролитию, — тихо сказала девочка. — Но не сможет понять вашу душу. Он живет среди вас. Он убивает вас. Но он вас не понимает.

Лаун Сет глянул на нее, его лицо перекосило от ярости.

— Он умрет, — процедил он сквозь зубы.

— Именно это мне и нужно, — спокойно вымолвила Анжа.

— Мы поддержим тебя. Я еще не говорил с остальными. Я не смог. Но мне и не требуется. Кьяр… — он использовал дарианское слово, означающее «охотница», вместо ненавистного ему азеанского имени девочки. — Все и так знают, что произошло. Они не станут задавать лишних вопросов.

— Я не могла и надеяться на такое, — улыбнулась Анжа.

— Как он мог даже притворяться одним из нас и не знать? — Лаун Сет плотно закрыл глаза, пытаясь отогнать воспоминание. Его голос был полон муки. — Кьяр, если бы ты могла понять, что случилось…

— Я з н а ю, что случилось. Я же видела это твоими глазами. Глазами всех вас, — Она слегка дотронулась до его плеча, чтобы кровопускатель почувствовал, что она говорит искренно. — Я отомщу за вас! Обещаю!

Лаун Сет заставил себя расслабиться и оглядел маленькую комнатку. Через мгновение он нашел новую аду, недавно сделанную, еще блестевшую от масла. Ада стояла, прислоненная к оконной раме. Лаун Сет грузно прошел к окну, отложил свою аду и взвесил на руке новенькую, меньшую по размерам.

— Дир Салау с радостью сделал ее для тебя, — с теплотой в голосе произнес он.

— После твоих рекомендаций, — уточнила девочка. — Он просил передать тебе, что хотя пропорции и необычные, но правильные.

Лаун Сет посмотрел на Анжу, потом снова на маленький клинок.

— Немного длинновата для тебя, но вероятно Дир Салау сделал так, чтобы ты могла достать подальше. Да, хорошая ада! — Он с удовольствием погладил древко и улыбнулся впервые за день и ночь. — Как я понимаю, гордость за хорошую работу превосходит границы расовой враждебности. Оружие великолепно сделано.

Девочка подошла к нему и потрогала пальцем блестящий металл.

— Значит, я смогу выполнить обещание, данное тебе — тихо вымолвила она, — И всем кровопускателям.

«Маленький убийца, — подумал Лаун Сет. — Я не завидую твоей жертве!».

— Когда мы можем начать? — спросил он вслух.

— Может, сейчас? — Анжа подняла на него глаза.

Лаун Сет молча протянул ей аду.

9

Варика беспокоила эта странная сцена с девочкой.

Если бы его культура не относилась с презрением к любой психической странности, то он мог бы понять, что его беспокоит не реально случившееся, а внутренняя реакция на телепатическое зондирование, которому он подвергся, наблюдая за ритуалом. В душе Варик это знал — но в реальности ни мог он, никак не мог признать, что его разума коснулось нечто экстрасенсорное и отметило его.

Но этот ребенок… этот благословенный ребенок!* [2] Варик понимал, что с его стороны было нехорошо покидать ритуал Участия, но продолжать после того, как женщина (или девочка, поправился он) вступила в Круг, шло вразрез с его браксинской натурой. В любом случае откуда девочка появилась там и что она там делала? Или он в чем-то ошибся? На ритуал Участия могут приходить только кровопускатели, и лишь дарианцы-мужчины могут сражаться в хьярке.

И не только это пошло не так. Варик точно знал, что его изучали ментально, и задним умом он понимал этого вмешательства. На него идет охота. (Почему он продолжает использовать это слово, а не говорит «ищут», или «гонятся за ним», или «пытаются раскрыть»? Почему «охота» кажется самым подходящим словом? Точным?) Конечно, источник знания был по-прежнему скрыт от него, но шестое чувство было столь сильным, что Варик решил ему довериться.

Бракси не ответила на его призыв о помощи. Вначале это его удивило, но затем он понял, каким дураком был, раз поверил браксанам. Решил, что пока он служит их целям, находится в безопасности — ведь это единственный способ иметь с ними дело, не так ли? — но либо Варик изначально ошибся, либо перестал быть нужным.

Варик злился на себя, но ему не было горько. Возможно, впервые он наконец разглядел игру, в которую играли браксаны. Раньше Варик думал, что он тоже ими крутит, но на самом деле делал именно то, чего хотели браксаны, и не ничего получал взамен.

Он жалел, что находится далеко от дома и не может добиться желаемого. Но браксаны никогда не позволят ему вернуться. Или позволят, но чтобы посмотреть, с каким позором примут на Бракси Варика в его новой внешностью, и позабавятся, пока «инородец» пытается организовать восстание против правящей расы.

Его поймали в идеальный капкан, и Варик это знал.

Ему некуда идти и он ничего не мог с этим поделать. Послания с Бракси будут приходить, независимо от того, будет ли он на месте, чтоб принять их или нет. Когда-нибудь Азее повезет и его обнаружат. Теперь его грыз страх, и Варик не мог от него избавиться. Впервые он понял разумность Социальных Кодексов, которые всегда считал ошибкой и недоразумением. Страх считался ценной эмоцией, предупреждением, главным ограничивающим фактором в борьбе за самосохранение, а Варик не научился его подавлять. Теперь, когда ему требовалось его подавить, он не знал, как это сделать. Его браксинская натура жаждала насладиться тем, что ему осталось от жизни — поскольку теперь Варик знал: конец близок, причем неприятный конец — но его парализовал страх и в тоске он не находил удовольствия.

Варик впервые обратил внимание на то, сколько зрителей присутствуют на хьярке, и заметил там азеанцев. И этот ребенок… Что-то внутри было не так, когда он о ней думал, что-то заставляло холодеть от страха, но Варик никак не мог поймать эту мысль и проанализировать. Варик убеждал себя, что это паранойя, но он никогда не был параноиком. Это странное ощущение говорило о том, что все очень плохо.

Варик попытался самостоятельно покинуть Дари. И обнаружил, что во всех портах проводится тщательная проверка. Когда уже нужно было отдать документы, он развернулся и убежал из транспортного центра.

Варик испугался. И вместо того, чтобы жить в страхе, он решил дйествовать — даже если и не удастся сделать ничего полезного. Ожидание угнетало его.

10

Торжа распростерлась на дарианской кровати, в белом форменном белье. Она лежала, не шевелясь, и размышляла.

«Будь я браксинцем (спрашивала она себя в тысячный раз), где бы я сейчас находилась?

Я находилась бы на хьярке, или каком-то месте, связанном с ней. Я смотрела бы с презрением на остальное дарианское общество, избегала его. Убедила себя, что уважаю кровопускателей, как настоящих мужчин, поскольку от их ритуала несет варварством, а браксинцы преклоняются перед варварством. Но глубоко внутри меня оставалось бы воинское презрение к любой системе, что регулярно убивает половину своих наиболее опытных и умелых бойцов.

Я сражалась бы в хьярке, и очевидно хорошо сражалась. Но независимо от этого, или от того, как часто я выживала, сама природа хьярке оскверняет браксинскую традицию.

Я не хочу умирать, чтобы служить моему народу. Я готова умереть, если это — возможная плата за развлечение. Браксаны рассчитывали на подобный подход к делу, когда посылали меня сюда. Но ставки в хьярке никогда не бывают выше пятидесяти процентов, и система вызовов может заставить меня сражаться, когда я предпочла бы этого не делать. Я буду сражаться. Я найду удовольствие в борьбе. Но я не готова сражаться бесконечно и постоянно рисковать».

Что-то привлекало внимаиие Торжи, кричало, маячило перед мысленным взором. Она никак не могла это ухватить. И потому продолжила свои размышления.

«У меня — если я браксинец — должно быть оправдание для неучастия. От кровопускателя ждут согласия принять любой вызов. Будет неловко объяснять каждый раз причину отказа, поэтому оправдание должно быть очевидным».

Торжа временно прекратила строить догадки.

«Если меня ранят, то мне не придется участвовать в схватке.

Если ранение очевидно, то никто не станет бросать мне вызов.

Но… вот оно! Предположим, я притворюсь, что сломала руку, наложу гипс и руку буду держать на перевязи, по местным традициям, поскольку планета Дари не желает вводить у себя никакой межзвездной медицины. Я нахожусь здесь, чтобы принимать военные сообщения; поэтому у меня для этого есть оборудование. Его могут найти, поэтому мне нужно его где-то спрятать, но периодически возвращаться туда. Это можно заметить. Я не хочу оказаться скованным чем-либо на тот случай, если придется действовать и спасать себя. Поэтому гипс нежелателен. Мне нужно что-то, что на самом деле не станет препятствовать движениям, тем не менее подразумевающее невозможность участия в хьярке…»

Торжу вдруг озарило и она резко села на кровати, пораженная воспоминанием.

У кровопускателя, который покинул ритуал Участия, на правой руке была повязка!

Торжа представила Круг таким, каким видела его. Наблюдая за участием ребенка, кровопускатель трясся от гнева, и повязка была наложена на пальцы, словно бы они сломаны. Там еще торчали лубки. Если он правша, то считается серьезно раненым. Любой дарианец — да и любой человек, в особенности азеанцы, которые сделали правшей генетическим стандартом много столетий назад, — сразу же решит, что он выведен из строя. Но если он левша, как большинство браксинцев, то повязка ему никак не мешает…

Торжа протянула руку за кителем, а другой включила видеофон.

— Свяжите меня с губернатором, — приказала она. — Срочно!

11

Когда пришло утро, он сорвался с места. Ему снились капканы, их пасти зияли блестящими зубами, и он проснулся мокрый от пота, в страхе и отчаянии. Он бросил все свои пожитки и вылетел из квартиры на улицу. И очень вовремя. Когда он в последний раз взглянул на здание, заворачивая за угол и скрываясь из виду, то увидел, как мелькнула белая форма тех, кто приближался к его двери.

Они пришли за ним.

Он бежал по улицам и заворачивал в узкие переулки, в которых можно спрятаться. Его преследовали наверняка решат, что он воспользуется самым быстрым видом общественного транспорта. Он не знал, куда идет, пока ноги сами не привели его. Да, архив — его инстинкты отлично сработали. Там много заложников, да и здание, где хранятся важные правительственные сведения, никто не осмелится разрушить. Он вполне может и выиграть…

Его ни о чем не спросили у входа, хотя там и стояли охранники, и даже никто не спросил, с какой целью он там находится, когда взбегал вверх по лестнице к самым важным кабинетам. Он был кровопускателем. Сотрудники даже не задали ему вопросов, когда он оторвал их от работы. Только вопросительно переглянулись, когда он загонял их во внутренний кабинет и запирал двери, но никто не попытался его остановить.

«Савди!» — выругался он про себя, имея ввиду глупых, беспомощных стадных животных. Они все савди и даже хуже! Неужели на этой планете нет мужчин?

Его заложниками стали пятьдесят конторских служащих — простые дарианцы, которые ни для кого не представляли особой ценности. Тем не менее азеанцы, которые руководствовались лицемерной заботой о человеческой жизни, не посмеют силой тащить его из выбранной цитадели, чтобы не навредить местным. И конечно, нынешняя политическая ситуация давала ему больше преимуществ, чем когда-либо…

Несмотря на внешнюю уверенность, Варик не питал иллюзий относительно своей судьбы. Но он намеревался выбрать способ смерти. Ползти на коленях и сдаваться беловолосым врагам было не по нем, и бессмысленное самоубийство — также. Если ему придется умереть, он сделает это, осиянный славой. И еще лучше, если ему попутно удастся пошатнуть крепкие позиции Азеи на этой планете и утащить за собой на тот свет всю их дипломатию. Вот это — смерть настоящего браксинца!

Варик нервно прохаживался взад-вперед. Определенно к этому времени новости уже распространились! Он сам подключился к местной частоте и передал сигнал тревоги, который не стал бы передавать никто из местных. Азеанская Служба Безопасности сможет сложить два и два — не так ли? Они явно знают, кто он и что из себя представляет. Разве они не догадаются, что случилось, узнав, что некий кровопускатель забаррикадировался в этом здании?

Шум дарианских улиц служил постоянынм фоном для его размышлений с самого утра. Но сейчас Варик насторожился. Гул на улице стих, сошел до шепота и почти полной тишины, в которой только время от времени слышалась иностранная речь. Цокающие и лязгающие звуки местного транспорта прекратились и даже музыку, которая доносилась из магазина через площадь, убавили, а потом выключили вовсе. Варику все это напоминало необычную тишину среди животного стада перед бурей или бедой — очень уместная аналогия, если учитывать его мнение о дарианских аборигенах. Варик подошел к ближайшему окну и настроил его таким образом, чтобы следить за происходящим на улице.

Вокруг здания собралась огромная толпа, просто море из местных жителей, которое сдерживалось сотрудниками Службы Безопасности в белой форме. С одного края толпы до другого прокатывались волны протеста и ярости, но никто не осмеливался возвысить голос в тишине, установленной азеанскими властями.

Варик узнал знакомые фигуры на краю толпы. Губернатор ли Дара — жалкое оправдание для управляющего! — что-то очень серьезно обсуждал с кем-то из военных. Кто это, Варик не знал, но бело-голубая форма свидетельствовала о межзвездных войсках и высоком ранге, а также…

Варик пригляделся повнимательнее.

Женщина! Он тихо выругался себе под нос.

Представитель азеанцев, разговаривающий с губернатором, определенно был женщиной — с этой расой ведь сразу и не определишь! Презрение Варика к ли Даре удвоилось. Что может сделать какая-то женщина для изменения ситуации?

Варик увидел, как она опустила руку к передатчику и настроил собственный на стандартную азеанскую частоту. Послушаем, что она там собирается говорить, но отвечать не станем.

— Варик, сын Лемана… — произнесла азеанка. Неожиданно она заговорила на его языке — Варик не слышал родного языка более двух лет и ему потребовалось усилие, чтобы не заговорить, просто ради удовольствия поболтать на родном языке. — Это командир звездного флота Торжа эр Литз говорит с тобой от имени Императора.

Варик ничего не сказал, наслаждаясь тем как на улицах росло напряжение. Дарианские аборигены понимали, что предпринимается попытка переговоров, и кричали о том, что их больше всего волновало, в надежде быть услышанными.

— Там находятся наши люди, азеанцы, а не ваши! — крикнул один дарианец.

— Мы не станем умирать за вашу проклятую Войну! — добавил другой.

Варик улыбнулся. Он не мог нарочно спланировать все так, как вышло само. Толпа напряглась, они начнут действовать при малейшей провокации, в ярости подавят местных чиновников, разгорится общенациональное восстание, затем охвати всю планету…

Поскольку в заложниках у Варика имелось пятьдесят местных жителей, он мог позволить себе какое-то время поразвлекаться.

— Шемар шемитарт! — передал он, что значило: « Женщина, командующая мужчинами — это слуга Хаоса».

Варик видел, как Торжа напряглась, узнав популярную поговорку. Женщина явно понимала, что она означает. Командир звездного флота что-то пробормотала себе под нос, затем протянула передатчик губернатору. Варик улыбнулся.

— Губернатор ли Дара! — сказал он с издевкой. — Да, я тебя вижу — но откуда? Может, рискнешь стрельнуть наугад? Цена ошибки очень велика.

— Ты с этого ничего не получишь! — нервно сказал губернатор.

— А ты можешь потерять все, — рассмеялся Варик. — Я буду наблюдать за твоим падением. И зная, что я послужил его причиной, буду получать удовольствие. Мне выбросить кого-нибудь из местных на улицу из окна? Как ты думаешь, этого будет достаточно? Или его вначале следует изувечить? Что окажется более эффективным для толпы?

— Мы хотим вести переговоры, — поморщился ли Дара.

— Да, раз я могу дать вам то, что вы хотите… но что взамен? У вас нет ничего, губернатор, ничего ! Ты — мужчина, которым правят женщины; ниже моего достоинства даже разговаривать с тобой… Мысль о том, чтобы с тобой торговаться — в лучшем случае, жалкий источник забавы. Молись своим богам от имени своей матери, чтобы небеса дали тебе ответ! Потому что ничего кроме этого тебя не спасет.

Варик наблюдал за тем, как командир звездного флота положила руку на передатчик и что-то прошептала ли Даре, вероятно объясняла, что означает оскорбление. О, это уже забавно! Так забавно, что он может отогнать мысль о смерти в темный уголок сознания и там почти забыть о ней.

Теперь к их узкому кругу присоединились еще двое — ребенок и кровопускатель. Варик тут же узнал девочку. Именно она спускалась в Круг для ритуала Участия после победы Лаун Сета. Залихватское настроение Варика ухудшилось, а на лице появилось выражение паники, как у преследуемой жертвы. Здесь скрывалось что-то неизвестное, а когда есть неизвестное, даже самые лучшие планы — а эта затея таковым даже не являлась — могут с позором провалиться. Сжимая регулятор положения окна, Варик наблюдал за тем, как девочка беседует с губернатором и командиром, сожалея, что ли Дара не забыл выключить передатчик и теперь их нельзя подслушать. Кто она и какую роль играет во всем этом? Тот факт, что он даже примерно не мог представить ответ, его беспокоил.

— Варик, сын Лемара, из семьи Гатенна, браксинец, — голос принадлежал ребенку. После долгих споров они отдали ей передатчик. Но откуда она знает его данные? — Послушай меня внимательно, — приказала она. Вообще-то женщине запрещалось командовать мужчиной — и тем не менее девочка не только отдавала ему приказ, но также и усиливала оскорбление браксинским доминантным речевым режимом, который не позволялось использовать ни одной чужестранке. Варика охватила ярость, аж в глазах потемнело.

— Шемар! — выругался он. — Я не разговариваю с подобными тебе!

— Я тебя и не просила со мной разговаривать. Слушай. У меня личная заинтересованность в твоем разрушении. За мной стоят кровопускатели, Варик. Мы войдем в здание и возьмем тебя, независимо от того, испортишь ты местную дипломатию или нет. Ты не сможешь убить всех. Кто-то из нас до тебя доберется. И твоя смерть не будет красивой, браксинец!

— Я тебя не боюсь, — соврал он, поняв в тот момент, как сильно он ее на самом деле боится.

— Я тебе не верю, — ровно сказала девочка. — Но даже если так, у меня есть для предложение, которое тебе может понравиться.

Она замолчала и Варик вынужден был спросить:

— И что за предложение?

— Хьярке — за твою свободу, — ответила девочка.

Азеанцы были поражены не меньше него; очевидно этого они от нее не ожидали. Командир звездного флота выключила передатчик и поспешно обменялась несколькими фразами с девочкой, потом с губернатором и кровопускателем. В их позах Варик разглядел злость и раздражение. И наконец — согласие. Ли Дара взял в руки передатчик.

— Я подтверждаю предложение Анжи лиу, — сказал губернатор. — Хьярке — за твою свободу. Если выиграешь, ты свободен. Мы доставим тебя на Границу и посадим на корабль, отправляющийся на Бракси. Если проиграешь… — он пожал плечами. — Учитывая правила хьярке, это решит проблему.

— Ты даешь слово? — переспросил Варик с презрением.

— Даю слово — и оно нерушимо, как тебе известно, независимо от того, что ты думаешь о традиции. Я могу говорить от имени властей этой планеты. Командир звездного флота эр Литз может поручиться за императорские силы, если ты ей позволишь.

— А кто будет моим соперником? — спросил Варик. — Ни один дарианец не станет встречаться в Круге с человеком — кто же теперь выступит против меня в хьярке, когда стало известно, кто я? Ты об этом подумал, губернатор?

Девочка взяла передатчик из рук губернатора и немного подержала его перед тем, как заговорить. Она посмотрела на здание, как раз туда, где стоял Варик. Хотя он знал, что его скрывает особое стекло окна, позволяющее только ему видеть улицу внизу, но не наоборот, он почувствовал себя голым и беспомощным под ее взглядом.

— Я стану твоим соперником, — тихо сказала девочка.

Значит вот оно — ребенок! Они хотели, чтобы он, Варик, выступил против ребенка!

Гнев оскорбленного самолюбия заставил его отойти от окна, он широкими шагами пересек помещение. Да, они могут забрать у него жизнь, но чувство собственного достоинства — никогда! Варик в ярости распахнул дверь и прошел комнату за ней насквозь. Дарианцы сжались под его взглядом. Нация савди, единственные мужчины среди них — кровопускатели! Ему предстоит умереть среди них, заключенным в дарианское тело, играя против ребенка женского пола для развлечения Азеанской Империи?!

Варик врезал кулаком по двери кабинета и она рухнула от могучего удара.

— Иком браксит! — заорал он, то есть: «Я — браксинец!»

Но его восклицание ничего не значило для сгрудившихся в кучу дарианцев, а доминантный речевой режим бессмысленным эхом пронесся по коридору и исчез в тишине.

Варик боялся. Он думал, что предусмотрел все возможности, но эта ему даже не пришла в голову. Что они имели в виду — поставить его на бой против этого ребенка с волосами цвета крови? Что они знают, чего не знает он? И кто она такая, наконец, именем Бисалоса? Варик снова услышал голос губернатора в отдалении, но он кинул передатчик и находился слишком далеко, чтобы услышать сказанное. И это его не волновало.

Думай, Варик, думай! Ярость омыла тебя и ушла. Ситуация ясна. Если кровопускатели поддерживают азеанцев, то здесь ты не можешь ничего сделать — в смысле нанести какой-то настоящий урон. Все твои варианты выбора ведут к смерти — это данность. Тебе остается выбрать способ умереть.

Если они дают слово, то они его держат — это и есть определенность Азеи. Тем не менее, Варик, тебя ничего не связывает — это и есть определенность Бракси. Поэтому ты можешь давать обещания и получать заверения, тебе угодные.

Они хотят, чтобы ты сражался против ребенка. Вероятно, они знают о ней что-то, чего не знаешь ты. Твои преимущества очевидны — длина рук, сила, реакция. Никто, кто все еще растет, не может сравниться по координации со взрослым, сформировавшимся человеком. Но они не стали бы это организовывать, если бы не держали туза в рукаве. Проблема в том, что ты не узнаешь, какой это туз, пока не окажешься в Круге.

Я больше, выше, сильнее и я знаю хьярке. Какой бы у нее ни был секрет, может ли он выстоять против всего этого?

Азеанцы думают, что да.

Азеанцы могут ошибаться.

Могу и я.

Ребенок…

В браксинских Социальных Кодексах нет запрета разрубать ребенка на куски.

Внезапно Варик рассмеялся. Пожить так, как жил он, сделать то, что он делал, и теперь вдруг со всей осторожностью рассматривать доводы за и против в ситуации, изначально абсурдной! Да, он будет сражаться, потому что нет никакой другой альтернативы. И завтра он будет либо мертв, либо свободен — но ни за что не станет азеанским пленником. А если он выиграет — когда он выиграет — Варик будет торговаться и получит больше, чем свободу. Они снова сделают его браксинцем и отправят домой и он позволит браксанам изведать его ярости. Он отплатит за унижение браксина, которого заставили сражаться с ребенком!

Варик в последний раз посмотрел на заполненную пленниками комнату и его лицо исказило отвращение. Ему никогда больше не придется смотреть на этих жалких существ — а это дорогого стоит!

12

Жгучее дарианское солнце стояло в зените, когда Варик шагнул в Круг.

Быстрым, полным презрения взглядом он осмотрел зрителей. Не пришел никто из простых граждан — для них не осталось мест. Три из четырех секторов были заняты кровопускателями, которые прибыли со всей планеты, чтобы посмотреть на необычную хьярке.

«Вы приехали посмотреть бой? — раздумывал Варик. — Или потому, что знаете: сегодня можно будет понаблюдать за смертью человека? Или по обеим причинам?»

Четвертый сектор светился бронзовым и белым цветами покорившей Дари расы.

«Меня вы никогда не покорите, — думал Варик с вызовом. — Вы или отправите меня домой, или я умру, но вашим никогда не стану».

Он взгядом прошелся по рядам. Азеанцы, сплошь официальные лица, три директора на почетных местах — Звездный Контроль, Безопасность и… что? Несомненно, какое-то частное предприятие, единственным опознавательным знаком которого служила красная повязка на лбу.

Варик рассмеялся про себя.

Теперь он браксинец. В этом трудно усомниться. Может, его кожа все еще и остается темной, подделкой под дарианскую, но его поза, его надменность — истинно браксинские. Удивительно, но Азеа согласилась на все условия. Почему? А, неважно. Довольно скоро враги вернут Варику его настоящий облик и он снова вернется домой… Но какой сладкой будет месть после всех испытаний!

Девочка вступила в Круг с противоположной стороны и застыла неподвижно, чтобы противник мог тщательно рассмотреть ее.

«Что такого в этой девчонке? Почему азеанцы так уверены в моей гибели от ее руки? — думал Варик. — В этом заключается и опасность — есть какой-то неизвестный фактор, который я, по их мнению, не могу определить логически, а Звездный Контроль считает его настолько адекватным, что он может противостоять моей силе и опыту».

Варик внимательно изучил девочку. Такая бледная кожа была бы предметом гордости для любой браксанки, а ее странные волосы цвета крови, заплетенные в тонкие, словно струящиеся косы, создавали впечатление ран от бича. Ее тело было гибким и определенно мускулистым. Варик слегка нахмурился. Она более развита для ее возраста. Очевидно, он неправильно определил его.

Неважно.

— Кьяр Анжа лиу, — начал он, используя оба имени в ритуальном дарианском приветствии. — Я удивлен, что ты посмела начать это насмехательство над поединком.

Вот им, пусть кровопускатели поерзают, услышав это!

Стальные глаза девочик смотрели на него, не мигая.

— Я пролью твою недостойную кровь на землю, браксинец, — раздельно произнесла она. — Я повалю тебя наземь перед твоими врагами. Я научу тебя страху, которого ты никогда не знал.

— Я покажу тебя судьбу девчонки, что мечтает о крови, — яростно прошипел Варик.

— Тогда начинай!

В нем бурлила злоба, но Варик не позволил ей захлестнуть его. «Очень хорошо сыграно, — подумал Варик, сдерживая эмоции. — Отказать мне в моем имени на хьярке». Он стал медленно обходить девочку, наблюдая за миллионом крошечных движений, что выдадут ее стиль, и старался не демонстрировать свой. «Мастерица оскорблений, что толку тебе от всего этого, когда инородцы начнут пить твою кровь?» — мысленно спрашивал он.

Девчонка атаковала. Это был медленный удар серповидной частью ады, но он не представлял для противника никакой реальной угрозы, и Варик просто отступил в сторону.

«Что ты скрываешь, малышка? Почему Азеанская Империя думает, что ты можешь меня победить?» — размышлял он.

Во время следующей атаки Анжа чуть не задела его лодыжку, удар был рассчитан очень точно — Варик отступал и она рассчитала, как быстро он отреагирует.

«Хорошо, — мрачно подумал Варик. — Но недостаточно хорошо». Он парировал удар и нанес собственный, его ада слегка оцарапала ей руку и тут же появилась тонкая струйка крови.

«Так, на этот раз мы можем отбросить всю эту мистическую чушь…»

Варик уставился на Анжу, ее глаза сверкнули и поза, почти неуловимо изменилась, а равновесие улучшилось.

«Значит вот оно что, ребенок другой расы? Ты знаешь Перемену? Ты учуяла кровь и она действует на тебя, как наркотик, говорит с тобой? Это и есть твой секрет? Ты думаешь, что этого будет достаточно?!»

Ему следовало атаковать Анжу, пока это происходило, и мгновение спустя Варик ругал себя за то, что этого не сделал. Он не ожидал, что с ней произойдет Перемена, поэтому ему потребовалось время на убыстрение реакций, чтобы все опять было рассчитано правильно. Браксинец заставил себя атаковать, но ничего не получилось; он бросился на девочку, но та уже странным образом… переменилась. Отреагировав гораздо быстрее и с большей силой, она отшвырнула его прочь.

И тогда Варик понял, что ему не будет легко.

Теперь он действовал осторожно, подобно охотнику, что наконец признал наличие зубов у этакой безобидной жертвы. Преимущество все еще оставалось на его стороне, в этом Варик не сомневался, но, казалось, разница между ними стала меньше. И кто мог сказать, какие поправки внесет Перемена в хьярке, если противник — человек? Варик действовал быстрее девочки, но все равно разница в скорости уже не была столь разительной; их клинки сталкивались с большей мощью, чем он рассчитывал.

Варик пытался не думать, сконцентрироваться только на хьярке. Но зерна сомнения в его душе уже засеяны и дают всходы.

«Что же? — спрашивал он — и ее, и себя самого. — Что у тебя есть такого, что завоевало доверие Империи?».

Варик пошел в атаку, используя комплексный маневр, который Анжа сорвала, обернула в свою пользу и чуть не ранила его. И снова он инициировал контакт, подошел ближе, но все равно в конце она смогла его отбросить. Девочка была хороша. Ему придется с этим смириться: она знает, как сражаться. Варик понял, что не ожидал такого.

Они обменивались ударами под горячим солнцем. Время ничего не значило, его ход отмечали только удлинняющиеся тени и увеличивающийся красный ожог, что расползался по плечам девочки. Как Варик ни пытался, ему было до нее не добраться. Самые грозные обманные удары не привлекали внимания Анжи, а самые сильные прямые не вынуждали ее потратить лишнее усилие, чтобы парировать их. Казалось, у девочки есть проблемы с защитой, тем не менее, как только Варик хотел дотянуться до незащищенного места, ему внезапно преграждала путь длинное лезвие ады или изогнутый серп угрожал поймать в капкан аду противника.

Варику стало страшно. Для этого потребовалось время: страх перед женщиной нелегко приходит к браксинцу. Но солнце припекало все сильнее и сильнее, а кровь начала вытекать — чуть-чуть по руке и чуть-чуть по ноге, тут и там… маленькие ранки добавлялись одна к другой, а он никак не мог достать девчонку. Она всегда действовала слишком быстро, или была слишком хорошо готова к удару, или… что-то еще.

Страх, как утверждали древние, является потенциально творческой эмоцией — позитивной силой в поединке, которую можно обратить себе на пользу. Страх охватил Варика, и страх дал ему силы. С новой, отчаянной силой он снова и снова бросался на девочку, эти атаки подпитывались его ужасом, и он заставлял соперницу отступать под его напором. У Варика имелось мгновение на раздумья — и в это миг он понял, что следует изменить тактику. Нет смысла в том, чтобы истечь кровью от дюжины маленьких ранок, одновременно пытаясь прорваться сквозь такую умелую оборону. Ему нужно использовать все свою силу и заставить противника блокировать удар, выставив аду перпендикулярно ее клинку. Варик знал устройство этого оружия и не сомневался: тонкая ада девочки не выдержит давление его более крепкой ады. После того, как ее оружие сломается или треснет по всей длине, он победит.

Варик загнал Анжу туда, где хотел ее видеть, и впервые заметил тонкую линию, отмечающую границу Круга, прямо за ее спиной. Он чуть не рассмеялся во внезапном предчувствии триумфа.

«Она не сможет за нее выйти! — понял Варик. — Тот, кто прошел Перемену, не может переступить черту — это линия для них подобна стене, создаваемой некими силами. И у меня будет преимущество!»

Все ближе и ближе подходили соперники к краю Круга и Анжа встала спиной к границе, за которую не сможет ступить. Затем, сделав обманный маневр, как он и собирался, Варик опустил аду со всей силы…

И девочка уклонилась. Увернулась.

Удар прошел мимо.

У Варика на лбу выступил холодный пот; мускулы напряглись, когда он восстанавливал равновесие. «Нет, — подумал он. — Нет. Не верю».

Варик попробовал нанести прямой рубящий удар. И снова, теперь с улыбкой, Анжа легко ускользнула. И начала движение раньше противника.

«Этого не может быть!» — настаивал рассудок — Варику отчаянно требовалось в это верить. Он атаковал вслепую. Но движения девочки подсказывали тысячами мелких деталей, что она точно знает, какой манерв собирается провести Варик, стоит ему только подумать о нем.

Нужное слово долго пробивалось сквозь его разум, ярлык, которого он избегал с тех пор, как началась охота.

«Телепатия», — понял Варик.

К его ужасу, девочка кивнула.

«Нет! Этого не может быть!»

«Но это так» — был мысленный ответ.

И мысль, ее мысль, вызвала у Варика ужас, потрясший его до глубины браксинской души, и эхом повторилась в его сознании.

«Я научу тебя страху, которого ты никогда не знал!»

«Нет!»

Анжа улыбнулась и стала обходить вокруг него с таким видом, словно ей не о чем было беспокоиться. И правда, о чем? Может ли Варик противостоять такой ужасной силе?

Я должен, сказал Варик сам себе. И мрачно приготовился к атаке.

Ему повезло, его мастерство было велико, Варик как раз переменил стойку, и в тот самый момент, когда менее подготовленного бойца застигли бы врасплох, Анжа ударила. Ему потребовалось невероятное умение, чтобы достойно защититься, но даже несмотря на это, Варик заработал мелкий порез на ноге, едва предотвратив смертельный удар в корпус.

Нечеловеческое создание! Но он знал, что Азеа не считает такую силу неестественной, и ругал свою собственную культуру, которая не верила в подобное и таким образом помешала его адаптации.

Теперь он проигрывал, явно и по всем фронтам. Если раньше Анжа только царапала его, то теперь она направляла удары в мышцы, самые значительные для бойца, и как бы Варик ни пытался парировать ее удары, он не мог отбросить соперника. Хуже всего было понимать, что до того Анжа лишь играла с ним, а это наносило по его браксинскому самолюбию гораздо более жестокий удар, чем способен клинок.

«Я никогда не сдамся тебе!» — подумал он с таким гневом, на какой только был способен, надеясь, что Анжа его услышит. Варик чувствовал, как азеанцы внимательно наблюдают за поединком, желая заполучить шпиона для пыток и этих своих ментальных игр… «Ты никогда меня не получишь!».

И Варик атаковал. Не потому, что у него был какой-то шанс на успех, а потому, что он был браксинцем и не собирался умереть, будто сломанная кукла в руках ребенка. К его удивлению Анжа отступила. Красная кровь капала у нее с плеча в месте, где его коснулась ада Варика.

Бездумная ярость! А есть ли надежда?

Варик попытался целиком отдаться ярости и вовсе не думать. Шансы у него были малы, но за каждую свою рану ему удавалось достать соперника хоть раз, а раньше не выходило. Вид крови врага подпитывал неистовство браксинца. «Местные именно это чувствуют? — размышлял он. — Теперь Круг начнет со мной говорить?»

Варик снова обратил девочку спиной к границе Круга и давил, готовый истечь кровью, если цена будет достаточно высока. Он припрет девчонку к стене, ее движения станут ограничены. Шанс есть. Да, он невелик, но в этот момент любая надежда казалась бесценной, помогала немного ослабить парализующий страх и вернуть назад навыки и умения Варика.

«Теперь…».

Он двинулся на противника. Сильный удар, нанесенный по касательной, прижмет ее к стене, даже если она увидит его приближение. Блестящее лезвие пошло вперед…

И тут она уронила свою аду.

Схватила его за запястье.

И мир потемнел.

«Почувствуй мою ненависть, браксинец. Пусть она течет на тебя и сквозь тебя, это — личное между нами, между тобой и мной» — чужая мысль подавляла его.

Варик тонул в море насилия. Его охватил ужас. Нечто жуткое, незнакомое засело в его сознании и он забыл обо всем.

«У тебя нет секретов от меня. Ты не можешь ничего скрыть. Я прозондирую тебя, войду в твой мозг и выведу на чистую воду. Попробуй-ка мою ненависть!».

Варик сжался под этой атакой, почувствовав, как все человеческое в нем рушится. Он пытался выбраться на поверхность, но не смог. Сознание Анжи открылось для него, он был против воли затянут в него, но ничего не увидел, кроме бурлящего моря ярости и ненависти, направленных на него. Варик тонул, но сопротивлялся.

«Я лишу тебя всего, что делает тебя человеком, браксинец. Передо мной у тебя нет тайн, ничего личного, никакой гордости, никакого лица. Я заберу ужас, который они натренировали в тебе и который научили особым образом использовать, и сама использую его, чтобы ломать тебя, пока не останется ничего».

Варик пытался воевать с Анжей, но ведь он всю жизнь учился этого наоборот не делать. У представителей его народа не проявлялось подобных качеств, ничего, кроме ужасных легенд о мутировавшей силе, которыми пугали малышей и оправдывали детоубийство. Его не учили с этим управляться.

«Посмотри на меня!» — позвал властный голос девочки.

Против воли Варик сделал это. Ее сознание не было молодым, ни в каком смысле слова. Она прошла много жизней сквозь сознания и память наставников и пережила страшную душевнную травму, с которой не справилось бы и большинство взрослых. Анжа была существом, состоящим из ненависти и насилия, и нигде в ней не имелось места для нежности и не было ничего, чтобы развились положительные эмоции. Она приняла в себя взрослую нестабильность, впитала похоть и ненависть, и необходимость убивать, но жила в теле, неспособном выражать такие вещи — до этого момента.

«Я поимею тебя», — передала Анжа ментальный импульс, и в этой фразе имелся сексуальный подтекст, вместе с угрозой, и Варик застыл в ужасе. Внезапно он понял.

— Ты — из браксанов, — прошептал он.

Ее глазами, глазами телепатов среди публики, он увидел, как Анжа вырвала аду из бесчувственной руки соперника и повернула против него. Варик попытался вырваться из омута ее глаз, но недостаточно быстро. Внутри него взорвалась боль и он наблюдал за ударом, когда его глаза закрывались в смерти, отраженной в тысяче глаз, боль разрывала его, крутила, засасывала…

Потом — тьма и конец.

* * *

Тысячи глаз наблюдали, как Анжа лиу, трясясь от усталости, на шаг отступила от упавшего противника и вырвала зубчатый конец ады из его тела одним быстрым движением. Но казалось, что теперь, после окончания поединка, недавняя сила ее растаяла, оружие выпало из рук.

Никто не двигался, когда она встала на колени рядом с мертвецом; все зрители стали причастны к этому. Бормоча ритуальные слова, Анжа сложила ладони чашечкой под смертельной раной. В руки полилась красная кровь — браксинская кровь, потому что хозяева Варика не станут беспокоиться, меняя биохимический состав. Ее ноздри раздувались, когда она вдыхала сладкий запах.

— Будет еще, — прошептала она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Обещаю!

И выпила кровь.

Начался ритуал Участия. В Круг вошли два кровопускателя с лекарственными маслами, которые теперь помогут Анже поддержать жизнь. Лаун Сет потребовал права быть одним из них, и теперь первым дотронулся до нее блестящей от масла рукой…

… и внезапно с криком отшатнулся, словно обжегся.

В глазах Анжи светилась грусть и понимание.

— Я никогда не говорила, что освоила все, — тихо сказала девочка.

Второй мужчина протянул к ней руку и Анжа не отшатнулась; но как и Лаун Сет он не смог вынести контакта.

— Нет, — прошептала она. — Дисциплина прикосновений. Я никогда…

Она покачнулась, истекая кровью.

— Кьяр… — проговорил Лаун Сет.

— Закончи за меня ритуал, — хрипло шепнула девочка. — Правильно его закончи! Проследи, чтобы не было никакого осквернения.

— Я не допущу осквернения, Кьяр, — заверил ее он и добавил. — Кровопускательница.

Анжа снова попыталась заговорить, но силы покинули ее. У нее закрылись глаза и девочка упала; Лаун Сет инстинктивно потянулся к ней, а поскольку ее сознание отключилось, девочка упала к нему в объятия, и он смог поймать и держать ее.

— Закончите ритуал, — прошептал он своему товарищу и с беспокойством и пониманием кровопускателя тот кивнул.

Быстро отдав должное ритуалу, Лаун Сет унес Анжу из Круга.

Ритуал Участия продолжался.

13

— Мне плевать на то, кто ты, — сказал дарианец. — И мне плевать на твой ранг. Ответ: нет.

— Но… — заикнулась Торжа.

Эбре положил руку ей на плечо.

— Если они говорят нет, значит нет, — пояснил он. — Технически Анжа лиу не является гражданкой Империи, Торжа, — она не подпадает под нашу юрисдикцию.

— Но в вопросе, касающемся безопасности…

— Звездный Контроль имеет право отменить прерогативы дарианских медицинских учреждений, если только лицо, о котором идет речь, имеет азеанское гражданство. Особая поправка к Договору о покорении, — директор на мгновение замолчал и наблюдал за Торжей, затем продолжил. — Послушай, не хочешь воздухом подышать? Разве охранник ничего не говорил о том, чтобы подождать на террасе?

Торжа медленно кивнула и повела Эбре на террасу. Дарианская ночь была прохладной и Эбре глубоко вздохнул, потягиваясь.

— Восемь стандартных дней в этом проклятом транспорте, — пробормотал он. — Никому бы этого не сказал, кроме тебя, Торжа. Человеку нужна планета, на которой можно стоять.

Ей стало забавно.

— А что там с пятью годами в космосе, о которых я регулярно слышу? Героическая жертва — отказ от права на отпуск на земле? Бесконечные сражения и кровопролитие и ни минуты отдыха?

— Это было довольно давно — и работа за письменным столом успешно излечивает от подобной выносливости. Ты этому сама научишься довольно скоро, — Эбре облокотился на простое металлическое ограждение и недоверчиво покачал головой. — Преодолеть половину всей Империи, чтобы увидеть какого-то необыкновенно одаренного ребенка ради цели, одной Хаше известной, — тебе следует объяснить мне все это — и примитивные аборигены даже не пускают представителя властей Империи в свой ценный госпиталь. В любом случае какому идиоту пришла в голову мысль о конституционной империи? Хаша, именно в такие моменты я понимаю, какой власти нам не хватает. И насколько.

— Ничего личного, — сухо ответила Торжа. — Но просто ты тут не самого высокого ранга.

— Да, не могу тягаться с каким-то первобытным убийцей, который запретил пускать посетителей, — Эбре перешел на икнейский, которым они оба владели, на тот случай, если кто-то подслушивал. — Как глупо с мой стороны. Конечно.

Позади них послышались легкие шаги. Директор и командир звездного флота повернулись и увидели аборигена, ожидающего, что на него обратят внимание.

— Лаун Сет, — представила Торжа. — Кровопускатель и мужчина, который заботится об Анже лиу. Директор ни Кахв, Звездный Контроль.

Дарианец его проигнорировал.

— Я услышал, что ты здесь, Торжа, — выговорил он. — Если хочешь ее увидеть, я готов это разрешить.

Торжа двинулась вперед и Эбре попытался последовать за ней, но кровопускатель встал между ними, его глаза смотрели холодно и властно.

— Только она, — бросил он.

Эбре колебался, затем пожал плечами и отошел.

— Очевидно, вы, командир звездного флота, выше меня по рангу. Пожалуйста, идите! Я подожду здесь, — и добавил на икнейском: — А когда вернешься, пожалуйста, не забудь объяснить мне, зачем я сюда приехал.

Лаун Сет повел Торжу, жестом указывая куда идти. На полдороге он обернулся и посмотрел на Эбре.

— Анжа — не одна из вас, — тихо произнес Лаун Сет. — Она больше похожа на мой народ, чем на ваш. Будет лучше, если Азеа просто оставит ее в покое, пока она поправляется. Мой народ знает, что делать.

«Правда?» — задумался Эбре, но вслух ничего не сказал.

Кровопускатель повел Торжу по усиленно охраняемому коридору, в отдельную палату в конце. Пока они шли, он объяснил ситуацию.

— Анжа выживет, и я очень рад этому. Такие вещи иногда случаются: или наркотики почему-то оказываются испорченными, или допущена ошибка в смешивании. Обычно это означает смерть. В ее случае мы смогли найти компенсирующее лечение. Но полного выздоровления долго ждать придется. Сюда! — он указал на дверь. — Она спрашивала о тебе. Именно поэтому ты здесь. Но я должен напомнить, что ее сознание истощено, как и тело. Скрой свое напряжение, если можешь.

— Это так заметно? — резко повернулась к нему Торжа.

Лаун Сет рассмеялся и, казалось, собирался ответить с насмешкой, но в конце просто сказал:

— Да. Пожалуйста заходи.

Девочка лежала на простой больничной кровати и едва дышала. Когда Торжа открыла дверь, свет из коридора осветил палату, разгоняя темень. Дверь снова закрылась и она оказалась во мгле: окно было настроено на восемьдесят пять процентов затемнения, и того малого количества света, которое проходило сквозь него, с трудом хватало для человеческого зрения.

— Мои глаза сверхчувствительны, — объяснила девочка, словно Торжа произнесла свои замечания вслух. — Лаун Сет говорит, что это нормально при сложившихся обстоятельствах.

Анжа говорила шепотом, тем не менее казалось, что физическая слабость не является причиной этого.

— А как ты слышишь? — мягко спросила Торжа.

Девочка улыбнулась.

— То же самое, — она пошевелилась, словно собиралась сесть, но сил не было, и это заставило ее снова рухнуть на подушки. — Но ведь вы пришли говорить не об этом.

— Ты это знаешь?

— Вы имеете в виду: читаю ли я ваши мысли? И да, и нет. Я не… как бы поточнее выразиться?.. не запускаю в вас зонд для получения информации. Но ваши поверхностные мысли, ваше эмоциональное беспокойство очевидно — меня научили воспринимать это с такой же легкостью, как дышать. Подумайте о книге — ведь можно понять ее суть, просто посмотрев на обложку, даже не открывая. — Она замолчала. — Простите, если…

— Я знакома с книгами.

— Лишь немногие их знают.

— Но те, кто изучает психологию браксинцев, должны это знать.

Девочка была заинтригована.

— Вы — транскультуралист?

Торжа кивнула.

— И это имеет какое-то отношение к тому, почему вы здесь?

— Это касается Бракси.

Торжа взяла стул, пододвинула к кровати и села. Веки девочки обгорели на солнце, и все время оставались прикрытыми, но глаза под ними еле заметно двигались.

«Да, очень много сил надо приложить, чтобы убить такую девочку!» — подумала Торжа.

— Признаю: я довольно сильно сомневалась перед тем, как позволила тебе вести переговоры с браксинцем, — осторожно сказала она.

— Ну тогда я признаю, что удивилась, когда вы мне позволили это, — веки Анжи задрожали и темные глаза открылись, внимательно рассматривая, изучая гостью. — Почему вы все-таки позволили?

— Не уверена, что смогу тебе ответить. Я доверяю шестому чувству — обычно оно у меня надежное. Я хорошо умею оценивать людей, а ты вызвала у меня доверие. Да и выбор был небольшой, — уныло призналась Торжа, затем наклонилась вперед и мягко добавила: — Анжа лиу, ты знаешь, чего ты добилась?

И снова ясный, пронзительный взгляд выстрелил из-под обожженных век.

— Расскажите мне.

— Ты — кровопускательница. — Торжа посмотрела на левую руку девочки — над запястьем навсегда остался темный порез. Рука Анжи напряглась в бессознательной реакции на осмотр. — Ты — человеческий кровопускатель. Не шпион, который обесчестил хьярке, сражаясь против местных, а та, кого дарианцы сами подняли до своего статуса. Причины не имеют значения — остается факт. Люди стали более уважаемы в глазах дарианцев. Миновал не только кризис, но и ситуация заметно улучшилась. Два века дипломатических усилий — и ты позоришь всех нас за один день. Анжа лиу… — она внезапно понизила голос. — Почему ты охотилась на браксинца?

— Для собственного удовольствия, — резко ответила девочка.

— Таким ответом твои враги могли бы гордиться.

— «Чтобы охотиться на барксинца, нужно думать, как браксинец». Вы знаете, кто это сказал?

— Дармел лиу Туконе.

— Мой отец. Моя семья долго служит Империи. Если бы не… очевидное… то я бы продолжила это.

«Сейчас, — подумала Торжа. — Скажи это».

— Ты все еще можешь это сделать, — произнесла вслух.

— Вы понимаете, что говорите? — поразилась девочка.

— Думаю, да. — Торжа улыбнулась, ей стало смешно.

— Я даже не могу стать гражданкой Империи, не то что служить в войсках. Мне запрещено получать даже самую низшую форму допуска Службы Безопасности.

— Я это знаю.

— Тогда как…

— Позволь мне кое-что рассказать тебе о правителях Империи. Сам император — человек практичный и не терпит бюрократической ерунды. Если военные скажут, что ты нам нужна, то он тебя поддержит. Эбре ценит мое мнение и будет действовать соответственно; Звездный Контроль тебя также поддержит.

— Всего две стороны.

— Совет Правосудия ты никогда не заполучишь. Они не могут отменить свое решение относительно тебя, потому что таким образом их работа ставится под сомнение. Что касается Объединенного Совета Наций, то у директора Звездного Контроля есть почетное место в Палате Людей, через которую он может выступить от твоего имени и также следить за работой Совета и вовремя принимать нужные меры.

— А ни Кахв будет яростно сражаться от моего имени?

— Сомневаюсь. Но Эбре уже выбрал преемника.

— Вас? — догадалась Анжа и ее глаза распахнулись.

Торжа утвердительно наклонила голову.

— Новость еще не сообщалась. Я предпочитаю, чтобы она пока держалась в тайне.

— Я понимаю. Это означает, что трое из пяти глав ветвей власти Империи будут женщинами…

— Две женщины и тисан-производитель, но результат один и тот же — равновесие пятьдесят на пятьдесят также ненавистно браксинцам, как женское большинство. Для нас это простой вопрос, и совсем не относится к полу — но для них это будет означать переход от мужской империи к женской. Как только прозвучит официальное объявление, заново начнутся военные действия и станет проявляться символическая жестокость. Как и всегда в таких случаях.

Торжа наклонилась поближе к девочке.

— Я хочу ввести тебя в Звездный Контроль.

— Вам придется вступить в настоящую схватку! — Предвосхищение удовольствия ярко вспыхнуло в темных, чужих глазах Анжи.

— Но ты согласишься?

— Институт меня не отпустит.

— Еще два года и период твоего базового обучения закончится. После этого ты можешь ездить туда и обратно в Академию.

— Они меня не примут.

— Эбре может отменить запрет приемной комиссии.

— А он это сделает?

— Если к нему найти правильный подход, — улыбнулась Торжа.

— Кажется, у вас есть все ответы.

— Я пыталась предусмотреть все вопросы. У меня нет иллюзий — да, будет нелегко, Анжа лиу. Но я вижу в тебе огромный потенциал, что возможно проявить только на Военной Границе. А ты что скажешь?

— Что я могу сказать? — вздохнула девочка. — Это то, о чем я всегда мечтала. И мне совершенно нечего терять. Да, командир звездного флота. Я отвечаю — да.

— Ну тогда отдыхай и набирайся сил. Эбре находится на Дари и мы можем провести церемонию здесь. После этого Совету Правосудия придется общаться с тобой через меня.

И также Совету Наций, подумала Торжа, и императору. И это не упоминая Институт, который заявляет о фактическом владении девочкой… Но это легко уладить.

Но как, именем Хаши, она собирается все это объяснить Эбре?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«Чем сложнее язык, тем он больше способен влиять на мысли людей».

Харкур

149 — И вода спала (ожидание ужаса, которое достигает пика к концу строки 150)

150 — Некая форма осталась на плаву (печаль с намеком на жуткое очарование)

151 — Бледная рука обхватила холодный камень (конец)

152 — Последний фонтан брызг, чтоб покрыть руку смертью.

Я ждала.

Собравшаяся компания молчала. Их лица под маской браксанского образа ничего не выражали.

Наконец кайм’эра Затар кивнул. Я позволила вздохнуть.

— Это было хорошо сделано, — он махнул слуге, чтобы мне заплатил. — Хотя, учитывая твою аудиторию, я удивлен отсутствию привкуса вторичного эротизма в последнем образе.

Я ругала себя за выбор; вслух же стала его защищать.

— Разве для такой аудитории эротическое содержание является неотъемлемой частью образа? Переход в открыто сексуальный речевой режим кажется, по крайней мере мне, ненужным и даже излишним. Таким образом пришлось бы пожертвовать тонкостью образа.

— О, я полностью согласен с твоим выбором — но меня удивляет, что не относящийся к браксанам человек может быть таким чувствительным. — Передо мной выложили порядочно золотых синиасов. Я попыталась не выдать свое удивление. — Бери их, женщина! Выступление того стоило.

— Благодарю, кайм’эра, — низко поклонилась я.

— Хорошего поэта трудно найти — а женщину тем более, — уверенно сказал Затар. — А как ты пришла к Искусству?

Я выбрала речевой режим воспоминаний и воспользовалась тонкими изменениями интонации.

— Я отказалась от всех прибыльных дел и посвятила себя нематериалистическому увлечению.

Он рассмеялся, еще несколько человек из моих зрителей тоже улыбнулись. Остальные несомненно не понимали, как я использовала иронию, не говоря в комплексном режиме иронии. Как ограничены те, кто может одновременно думать только две мысли!

«Мои учителя были правы, — решила я. — Чем более велик поэт, тем труднее ему найти нужную аудиторию».

— Значит, истинная творческая натура, — заметил Затар. — А твои сочинительские таланты не уступают твоему уму?

Я кивнула с должной униженностью.

— В девятый день этого жента я организовываю развлечения для девяти кайм’эра и избранных членов их Домов — в целом около сорока человек. Мне нужно что-то новенькое, ни в коем случае не оскорбительное, совершенно аполитичное. Подойдет что-то яростное. Пусть будет понятно всем: некоторые мои гости не славятся утонченностью, — Затар сделал драматическую паузу. — Для этого будет еще масса времени, если ты справишься с первым заданием.

Я проигнорировала обещание, о котором свидетельствовал выбранный им дополнительный режим.

— Мне нужен список гостей, — робко сказала я. Я не была уверена, разумна ли это просьба, но улыбка Затара показала, что он доволен.

— Тебе его пришлют. Ты остановилась…

Я посмотрела на золото на столе и решила, что мне пора.

— Курат-Серет, у Декорвы.

— Я знаю этот дом, — ответил Затар. — Тебе пришлют туда список. Еще что-то?

— Нет, — сказала я, но использованный мною речевой режим показывал: да.

— Хорошо, — ответил Затар и пообещал: позднее.

Я чуть ли не вприпрыжку поскакала домой.

* * *

Пять ночей — и девять кайм’эра — клянусь покинувшими нас богами, это невозможно!

«Все возможно, — шептала мне моя поэтическая душа (в речевом режиме сомнения). — Позволь мне рассказать тебе историю поэта, который увесил себя обещаниями».

Список Затара принесли очень быстро. Он снабжался настолько подробными комментариями, что лучшего и желать было нельзя. Девять кайм’эра, у всех разные вкусы, да еще и члены их Домов, у них вкусы еще менее совпадают. Что следует говорить браксану, который ждет наглости, но тем не менее ее не потерпит, или тому, кто ожидает, что его будут хвалить, тем не менее насмехается над подхалимством и угодничеством? И как только я согласилась?

Я долго выбирала и отказалась от столького количества тем, что с лихвой хватит на целую библиотеку. Многие получались слишком утонченными, другие — недостаточно утонченными, некоторые показались мне просто отвратительными с самого начала. Пол снятой мною комнаты устилал ковер из отбракованных идей. Если бы я просто нашла тему и не могла бы найти должных слов для ее выражения, все было бы в порядке. Такова доля поэтов. Но когда не найти тему? Такой судьбы я не пожелала бы и азеанцу!

От истории я отказалась в самом начале. Такие образы подходят для любителей, но история — наука субъективная в лучшем случае и каждое зафиксированное событие видится по-разному разными людьми. Нет худшей пытки для поэта, чем слушать, например, такое: «Да, выступили вы прекрасно, но разве во время сражения при Кос-Торре взяли в плен четыреста тридцать шесть азеанцев, а не четыреста тридцать д в а?»

Таким же образом я отказалась и от описания сексуальных утех. Различия во вкусах среди моей предстоященй аудитории были достаточными, чтобы у поэта просто начались кошмары, и они в самом деле начались. Я не могла даже воспользоваться последней надеждой любителя — смешать в кучу всего понемногу, потому что Хозяйка кайм’эра Ретева находит секуальные эксперименты отвратительными.

Тазхейн! Я не могла бы придумать худшей ситуации, если бы кто-то поручил мне ее изобрести!

Я задумалась и вспомнила свое ругательство, произнесенное в разражении и отчаянии. Тазхейн — бесстрастный предатель и бог-отец браксаны. Хватит ли у меня смелости представить религиозную тему людям, которые более всего презирают действующую религию?

А почему бы и нет?

До поздней ночи я писала и надиктовывала. Один раз мне пришлось выбегать в магазин за новой батарейкой для магнитофона, а оказавшись на улице. я чуть не врезалась в мужчину, прогуливавшегося в поисках удовлетворения. Все мое время считается рабочим и моя занятость представляет Обоснованную Причину, чтобы ему отказать? Мне не хотелось это проверять. Да, можно писать стихи, одновременно удовлетворяя похоти какого-то незнакомца, но это очень трудно.

Когда у меня образовался первый вариант, на улице светало. К полудню второго дня я начала видеть в этом некий намек на шедевр. Что началось, как рассказ о славе, превратилось после добавления утонченности и беспощадной правки в нечто с большим размахом. Я видела, как текст улучшается по мере работы. Значения добавлялись уровень за уровнем: с рачетом на каждого. Для простых (на поверхности): кровавая история о божественном происхождении племени браксана. Для Затара и ему подобных, что как раз и являются людьми, ради которых живет и творит поэт, — тысяча уровней значений, которые можно раскрывать и раскрывать, плюс немного черного юмора. Он поможет мастеру Искусства одновременно рассказать вторую, третью и четвертую истории.

На четвертый день все было сплетено, вербальное переплетение войны, похоти и — конечно — Главного Предательства. «Я расскажу вам о смерти Создателя», — монотонно напевала я, засыпая у себя за письменным столом, и мой разум воспользовался возможностью помечтать о тысяче утонченностей, которые может содержать эта строка, если воспользоваться речевыми режимами браксаны…

* * *

— Ланства, поэтесса.

Я низко поклонилась, сердце учащенно билось в груди. Я знала, что двое из собравшихся по крайней мере умеренно враждебны к моему Искусству; и их мне нужно завоевать на свою сторону, если жизнь дорога. Остальных нужно удовлетворить, совратить… манипулировать ими. Это было истинное искусство, которое включало поэзию типа моей.

1 — Я расскажу вам о смерти Создателя (триумф/удовлетворение/конечность)

2 — И те из вас, кто оплакивает богов, будут тронуты, (превосходство, окрашенное удовольствием)

3 — А все, кто серьезно поклоняется глупости (подчеркнутое превосходство)

4 — Упадут на колени перед судьбой небес (приказ с насмешкой)

5 — И не посмеют поднять недостойные глаза к Пустоте, где живут боги

К тридцатой строке я завоевала их на свою сторону, и в процессе редактировала свою работу, как подсказывали их почти неуловимые отклики. Это один из вызовов чтению поэзии: даже прекрасно подготовившись, невозможно предвидеть реакцию публики, и многие поэты провалились из-за нежелания адаптировать свой ценный текст в угоду ожиданиям слушателей. Я видела свой текст как живое, полное сил существо, и когда он стремился к внимающим браксанам, я помогала ему стать чем-то более великим, чем когда-либо может стать заранее приготовленное слово.

Я рисовала славную картину жизни Создателя в самых ярких и ильных образах. Мои образы пришли из мифологии других народов, для которых величайшим божеством было то, что отвечало за создание Всего Сущего. Таким образом его падение становилось еще более драматичным. Между строк, глубоко под той скрытой иронией, что была превалирующим речевым режимом этой части, я вплела в работу достаточно тонких намеков, чтобы позволить им посмеяться надо мной — потому что Авра-Салос, создатель Вселенной и всего того, что он в нее поместил, мой Создатель, не являлся отцом браксаны.

Я позволила голосу стать зловещим от дурного предчувствия, когда рассказывала о создании Тазхейна, как подходящего соперника Единому. Я нежно оттенила стих хаосом, когда родилась Ар, жена Единого и форма для отлива женщин. Ее рождение не оставило ни одной свободной мысли в небесах, после этого ставших известными, как Пустота Сознания. Они были мои, эти браксаны, и я знала это. Я работала, руководствуясь инстинктом, декламировала по памяти в некоторых местах и импровизировала в других. И насколько я могла судить, делала правильный выбор.

Ар в своей зловещей славе пролетела над моими слушателями, богиня хаоса, свобода ее устанавливала связь мужчины с волей женщины. Я знала, что в тот момент управляю ими, и они боялись богиню, чего никогда не сделали бы по здравом размышлении — эти притворщики-атеисты. Хотя большинство из них не могли понять все уровни значения, которые я им представляла, подсознательно они впитывали все. Я четко видела, как услышанное целиком поглощается, что видно было по глазам, и продолжала.

Я окутала слушателей дымом войны миров-сестер, и мой голос восхвалял Тазхейна за предательство и разрушение его Создателя, даже когда оплакивала плоды его вероломства в псевдорелигиозном горе. Миры содрогались — человеческая кровь лилась рекой — для вас достаточно жестокости, кайм’эра Затар?

Затем, переключившись на речевые режимы, подразумевающие сексуальность и силу, я говорила о появлении Тазхейна на Бракси и зачатии браксаны. Казалось, это им нравится, и я подольше задержалась на этом вопросе, импровизируя более детальное описание, чем изначально планировалось.

Внезапно перестроив тон, я перешла на условную привязанность Ар. Намеки на угрозу я свела к минимуму; мифологическое обещание ее свободы в случае женского доминирования было излишне, тем более из уст женщины, поэтому следовало работать с повышенной осторожностью. Я почувствовала, что эти мужчины, с презрением относившиеся к мифу, когда мое выступление закончилось уже не были так уверены в собственном атеизме.

Моя заключительная часть показывала варварство браксанов, в безжалостности которых — залог будущей силы и власти. Преувеличение было бы дешевым подхалимством. Браксанская мифология поддерживает Социальные Кодексы и право браксаны на власть. Сказать это — и достаточно, если вопрос представляет поэт, передавая каждое слово в другом режиме, придавая каждой фразе тысячу значений.

Публика молчала.

Затем Затар медленно кивнул — дал знак, свидетельствующий, что я преуспела и мне следует уйти, и ни слова больше. Я низко поклонилась в ответ и подчинилась приказу лорда.

Я не успела дойти до входной двери, как меня поймала Хозяйка.

— Он хочет, чтобы ты задержалась, — сказала Хозяйка. Я остановилась. — Вот здесь, — она указала на небольшую гостиную, сбоку от вестибюля. Комната была изысканно оформлена в стиле центральных браксанов. Поскольку я не привыкла сидеть на полу, независимо от количества подушек, то села на краешек низкого столика.

Прошло совсем немного времени и вошел сам кайм’эра. Я встала и поклонилась.

— Отличное выступление, — сказал Затар.

— Спасибо, О Великолепный! — еще раз поклонилась я.

— И это была непростая задача.

— Я понимаю это, кайм’эра, — я позволила себе показать, что меня это позабавило.

— Это было сделано специально, — заметил лорд. — Ты хорошо и напряженно поработала, поэтесса. Я слушаю.

Сердце учащенно билось у меня в груди. Я знала, что зашла с ним дальше, чем кто-либо из моих коллег, а репутация Затара привлекала многих опытных поэтов.

— Вашему Дому не хватает моего Искусства, Великий.

— У моего Дома есть Хозяин, — сухо ответил он.

Я продемонстрировала глубокое уважение к его вербальным навыкам.

— Но есть ли в нем поэт? Несомненно вы занимаетесь политикой с умением, в котором вам нет равных, но есть ли рядом с вами творец, чтобы выбирать слова, которые помогут максимально эффективно выражать красоту нашего языка? — Затар ничего не ответил и я продолжала без пауз, чтобы не перепугаться. — Я могу дать удовольствие — боль — советы. Меня учили заставлять аудиторию чувствовать то, что я хочу. Я приношу свое искусство к вашим ногам. Я дам вам простое удовольствие, кайм’эра, или создам для вас легенды. Вам требуется только выбрать.

Я иссякла. Затар молча рассматривал меня, его эмоции были замаскированы под каменным выражением лица, сквозь которое, как я знала, мне не дано проникнуть.

— Хорошо, давай расмотрим каковы твои мотивы, — равнодушно произнес лорд.

Я задрожала, но кивнула.

— Ты — женщина. Как женщина, ты не можешь прокормить себя, работая в любой отрасли, которая требует власти над мужчинами. Искусство несет в себе особый риск, поскольку будучи независимой, ты не можешь требовать оплаты, если тебе в ней отказывают.

— Это так, кайм’эра. — «На любимую мозоль!».

— Как творец, ты стоишь отдельно от браксинской классовой системы. В глазах простого общества ты — в самом низу. Если ты станешь частью Дома чистокровного браксана, то это сделает твое занятие законным и ты будешь относиться к второму классу.

— Это так, кайм’эра, но…

— И также ты из восставших. Неужели ты думала, что я не проверю твое прошлое? Ты вдохновила толпу на восстание на Врески после «упражнения в ораторской манипуляции». Жизнь тебе сохранили только после того, как ты отказалась от своих классовых привилегий, чтобы посвятить себя более безвредным поэтическим занятиям — да и тогда голосование было большинством не в твою пользу.

Внутри у меня все похолодело. Я с тех пор изменила имя, внешность и все остальное, связанное с моей личностью. Кто бы мог подумать, что Затар станет копать так глубоко!

— В дополнение к этому, судя по твоему выступлению, я нахожу, что ты наслаждаешься тем, что манипулируешь мужчинами, — лорд поднял руку, жестом пресекая мои возражения. — Точно также, как мастерица нашего языка может работать на подсознательном уровне, мастер может читать самые глубокие уровни. Итак. Ты хочешь принадлежать к второму классу, хочешь денег и безопасности. И ты, браксинская женщина, хочешь играть в игры и манипулировать представителями главной расы, надеясь когда-нибудь понять ту природу, которую мы скрываем от личностей типа тебя, и управлять ею под прикрытием поэта. Пойми, тебе придется оставить свою свободу у моей двери! За каждым твоим шагом будут следить. Каждое твое слово будет записываться и присылаться мне. Твоя поэзия будет подвергаться цензуре. А если твой поэтический подход когда-нибудь вызовет у меня беспокойство, то я прикажу тебя убить и ничто не заставит меня колебаться, — может, даже подвергну тебя медленной смерти. — Он смотрел на меня у упор, не мигая, и я содрогнулась от этого взгляда. Затар заставил меня заново подумать над тем, хочу ли я в это ввязываться. Что я знаю об образе жизни браксаны, я, которая думала только об Искусстве и собственном удовольствии?

Его лицо выразило странное удовлетворение, словно он почувствовал то унижение, что доставила мне его отповедь. Затар повернулся, собираясь уйти — но просто, чтобы отказаться от моих услуг, или наказать меня за прошлое, за восстание?

Он оглянулся через плечо перед самой дверью и снова по его лицу ничего нельзя было прочесть.

— Приходи в усадьбу завтра вечером! — по его низкому голосу было понятно: ему смешно. — Хозяйка предоставит тебе покои и жалованье. Спроси ее, когда придешь.

Я ничего не успела ответить, так быстро он ушел.

О, Тазхейн!

* * *

Таким образом я вошла в Дом Затара — я, творческая натура и подстрекательница, поэтесса и революционерка.

Несомненно, если бы я родилась мужчиной, то жизнь моя была бы другой. Я могу представить, как сражаюсь и умираю в первых рядах неподготовленной и слишком рано начавшейся революции, как возбуждает меня возможность управлять действиями других. В процессе я страстно желаю сбросить ярмо Бледнолицых и их правление. Но вместо этого я родилась женщиной и потому должна воплощать свои мечты способом, подобающим моему полу. Это трудная судьба. Меня не беспокоила ни вынужденная доступность, которую большинство женщин проклинают всю жизнь, ни дети, неожиданное появление которых стоило мне времени и здоровья. Но дар манипулятора был во мне с рождения, и это — жестокое несоответствие интересов той среде, где я появилась на свет.

Поэтому я обратилась к языку. Он позволял мне совмещать творческие и управленческие способности так тонко, что лишь немногие мужчины понимали манипулятивную силу моего Искусства. И когда браксаны, более чувствительные, чем большинство, в этом вопросе, арестовали меня за смелость и дерзость, они закрепили за мной ярлык шемар, а не революционерки — женщины, командующей мужчинами, служанки богини Воплощенного Хаоса, остающийся самым главным браксанским табу.

Думаю, спасло меня мое Искусство. Браксаны редко милостивы к тому, кто бросает им вызов, но те, кто приносят им удовольствие, часто избегают их ярости. Я умоляла их смилостивиться, славно воспользовавшись возможностями их языка, и это купило мне право на жизнь после того, как они лишили меня всех прав, кроме права говорить.

И теперь — Дом Затара! Волнение переполняло меня, и в то же время — ужас. Затар потребовал мою жизнь и я с готовностью отдала ее. Но сколько пройдет времени, когда снова поднимется дух шемар, станет наполнять меня энергией жизни и я окажусь в опасности из-за недовольства Затара?

Когда меня не преследовали навязчивые идеи и подобные страхи, жизнь моя представляла собой вызов и удовольствие. Молодой кайм’эра, которому я служила, на самом деле являлся мастером своего языка и мне требовалось использовать и талант, и полученные во время обучения навыки, чтобы приносить ему удовольствие. Но — о, как захватывает выступление перед браксанской аудиторией! Никакой сексуальный контакт не может принести такого удовольствия, никакое вино — такого опьянения.

Моей обязанностью стало обучение Ньен нюансам нашего языка, и поскольку так хотел Затар, она пыталась быть хорошей ученицей. Но даже когда она учила разговорный режим, он выдавал ее: в каждом случае, когда она применяла его сознательно, присутствовали еще пять, которыми она бессознательно окрашивала речь, выдавая себя больше, чем может допустить любая Хозяйка браксанского Дома. Половина наших уроков посвящалась тому, чтобы убрать из речи Ньен очевидное, научить выражаться не так, как представители ее класса — не просто выражать чувство, а делать так, как его класс, создавать образ и передавать приемлемые эмоции.

И как Ньен работала, чтобы порадовать Затара! Полностью ли ее преданность вдохновлялась теми эмоциями, которые мы стремимся отрицать (но которые, как знает поэт, все равно остаются в человеческом сердце)? Или потому, что она пришла в мир высшего класса со стороны и должна теперь либо служить Затару, либо испытать полную изоляцию? Браксанское общество вышвырнуло нас обеих, ее — за клеймо, меня — за мое прошлое. Где еще мы могли найти себя и получить удовлетворение, как не рядом с Затаром?

Лишь немногие мужчины в Доме проявляли ко мне сексуальный интерес, а большинство тех, кто проявлял, были бесплодны: хоть какое-то преимущество в службе браксанам. Такое положение вещей позволяло мне выражать чувственность в работе так, как я не смела раньше, и знаю, что такое развитие ситуации было и приятно Затару, и забавляло моего Хозяина, точно также, как приносило удовольствие и смущало меня.

Моя работа подвергалась цензуре, как Затар и говорил. Но для него это была только необходимость, тщательный контроль за тем, что его Дом представляет для других браксанов. Он сам не боялся того, что я могла сказать. Часто он призывал меня выступать только перед ним одним, и в таких случаях я могла выбирать любой предмет и экспериментировать с любым способом подачи текста. Другие находили Затара резким и нетерпимым, но это была его роль в обществе. Да, ко мне он проявлял требовательность, но и снисхождение вместе с тем. При условии, что я доставляла удовольствие его уму, я могла делать это необщепринятыми средствами.

Я стала более смелой. Казалось, его внимательные черные глаза проникают глубоко в мою душу и видят меня насквозь, тем не менее Затар никогда не выражал неудовольствия от моей очередной поэтической наглости. Я готовила большую работу, шедевр утонченности, в котором в конечном счете ставился вопрос о преданности Бракси Бесконечной Войне; представление этой работы будет опасным и в самой терпимой компании. Я не думала, что у меня когда-нибудь хватит смелости — или глупости — выступить с этой поэмой. Но истинный творец никогда полностью не ограничивает необходимость творческой реализации. Итак, однажды я завлекла своего Хозяина в возбуждающий рассказ о войне и интриге, в основе которого лежал пугающе-реакционный взгляд на браксино-азеанский конфликт.

После того, как я закончила, Затар какое-то время молча рассматривал меня.

— Интересно, — произнес он, помолчав.

Я задрожала. Может, я зашла слишком далеко? Длинная поэма, над которой я напряженно трудилась, была языковым шедевром, но я не осмелилась бы представить ее никому другому. Неужели я неправильно оценила Затара?

— У тебя поразительный ум, женщина, — взгляд Затара стал задумчивым. — На самом деле поразительный. Знаешь, я во время твоего последнего выступления очень внимательно наблюдал за публикой. Я всегда так делаю. Ты поворачиваешь их мысли, как не может ни один мужчина. В тебе есть настоящий дар властвовать. Ты способна оказывать влияние на мужчин.

Я оставалась неподвижна.

— Приходи ко мне сегодня вечером, — приказал он.

Я достаточно хорошо его знала, чтобы понять: меня выгоняют. И я была рада уйти: это позволяло мне скрыть страх.

Управление мужчинами — не это ли по сути он мне приписал? Абсолютно недопустимо по браксинским стандартам, невыносимо в браксанском Доме, и наказуемо, как любые другие нарушения социального браксинского порядка, смертью.

Если Затар признает меня шемар, я умру; никакое удовольствие, которое я могу ему принести, не выкупит меня у такой судьбы. Конечно, потенциал всегда жил внутри меня, и такой мастер по владению словом не мог этого не заметить, но если Затар увидел выход этого потенциала на поверхность, то у него нет выбора, кроме как вырвать случайный сорняк с корнем.

В тот вечер я отправилась к нему, внутренне содрогаясь.

Я никогда раньше не ложилась в постель с чистокровным браксаном; и это оказалось неожиданно приятным. Я нашла очень мало похожего между этим продолжительным удовольствием и отчаянно быстрым возбуждением и разрядкой низших классов. Мне они показались двумя совершенно разными занятиями. Должна сказать, что глядя смерти в лицо, я испытала огромное удовольствие, и хотя моя натура вызывала у него беспокойство, не думаю, что беспокойство вызывало и тело также. Затар оставил меня спать рядом с собой: это браксанский обычай, с которым я раньше не сталкивалась, и он вызвал тревогу уже у меня. Вместо того, чтобы спать, я рассматривала Затара, его прекрасные черты лица, расслабленного во сне, голую руку, лежавшую на груди, что вздымалась и опускалась в такт дыханию. Его пальцы украшали три тонких золотых кольца, которые оказались такими хрупкими, что я никогда не замечала их под плотно прилегающими перчатками, традиционными для браксана. Теперь они притягивали мое внимание к длинным пальцам с идеальным маникюром, которые я раньше никогда не видела открытыми. Я попытаюсь запомнить образ для будущих стихов. Если, конечно, эти стихи будут.

Затар проснулся, когда первые лучи проникли в окно. Со страхом и волнением я готовилась к худшему. Тем не менее он ничего не сказал, пока одевался. Я не могла отвести взгляд и смотрела как он облачался в браксанские одежды, затягивая стройное тело в серое, опять серое и еще раз серое, а поверх — короткий черный плащ, затем надел перчатки и сапоги. Затар заговорил со мной и вообще признал мое присутствие только когда был застегнут высокий ворот и золотой медальон, свидетельствующий о его ранге, лег на грудь.

— Значит, ты хочешь командовать мужчинами? — бросил он, расправляя длинные черные перчатки на предплечье.

— Я не стану оспаривать ваше мнение, кайм’эра, — поклонилась я.

Он резко посмотрел на меня.

— Ну тогда говори прямо. Ты наслаждаешься манипулированием.

Я слабо кивнула.

— Мужчинами.

Я подтвердила и это.

— Мужчинами, имеющими власть, — закончил он.

— Кайм’эра… — у меня вспыхнули щеки.

— Однозначного ответа будет довольно.

Я отвернулась, прошептала: «Да».

— Что может быть принято за служение Ар.

Я вся сжалась. Затар кружил вокруг одного слова, но все и так было ясно. Шемар нельзя терпеть. Он просто убьет меня или все получится гораздо более неприятно?

Затар заметил мой дискомфорт и на его идеальном лице появилась легкая улыбка.

— К счастью для нас ты являешься членом моего Дома и таким образом слугой моей воли; поэтому нет необходимости в официальном признании ситуации.

У меня перехватило дыхание.

— Ты обладаешь странной силой, Ланства, способностью контролировать эмоции своей аудитории, не осознающей этого, — говорил лорд. — Я наблюдал за твоей работой с тех пор, как ты оказалась здесь, и время и практика только добавили тебе умений. Я хочу воспользоваться этим талантом. Ты готова?

— Ваша воля — моя воля, — выдохнула я осторожно.

— Отлично, — Затар пригладил волосы. — Это означает, что в ближайшем будущем я могу сдать тебя в аренду некоторым Домам высшего класса. Они просили о твоих услугах, не замечая твоей силы, — он рассмеялся. — Лучше не придумаешь! Позднее мне придется периодически покидать Бракси, — я хотела возразить, но он жестом остановил меня. — Мои планы требуют этого. Поэтому я рад, что Ньен найдет поддержку в твоем лице. И буду рад еще больше, если смогу позволить тебе практиковать твое Искусство в других Домах, пока меня нет.

— А чего вы хотите? — я едва могла говорить.

— Даже я не могу позволить существование шемар, — его взгляд стал пронзительным и суровым. — Поэтому ты не должна заработать подобную репутацию.

Я ждала. Очевидно, Затар увидел что-то в моем лице, что ему понравилось, поскольку он улыбнулся шире.

— Это строго техническое определение, не так ли? Женщина приказывает мужчинам только когда сама отдает свои приказы.

Я начала понимать.

— Но если приказы исходят от мужчины…

— То женщина просто инструмент — хотя и действенный.

— Я сдам тебя в аренду другим, если хочешь, — Затар удовлетворенно кивнул.

— Ваша воля — моя воля, — повторила я. Страх заменило дикое возбуждение. Затар собирается заслать меня к браксанам и вменить мне в обязанность влиять на их мысли? Может ли женщина познать подобный экстаз за одну жизнь?

Я попыталась сохранить внешнее спокойствие, но хотя и говорила в основном речевом режиме, все же знала: Затар чувствует мое возбуждение.

— Я обещала создавать для вас легенды, — так сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — И помню. Я этим воспользуюсь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«Великий правитель определяет, кто ему наиболее выгоден, и возвышает этих людей».

Харкур

Император Азеанской Звездной Империи производил впечатление. Даже среди самой высокой человеческой расы в иссследованной галактике он на полголовы возвышался над остальными. Волосы цвета сливок ниспадали ему на плечи и струились по спине, некоторые пряди были окрашены в золотой цвет по последней моде, к волосам было подобрано сливочно-золотое одеяние. На лице цвета полированной бронзы резко выделялись яркими белками глаза. На левой руке блестели четыре кольца, символы четырех других ветвей власти государства, которые одновременно являлись и слугами его, и господами. На правой руке он носил кольцо, выточенное из зейморита — память об Основании — с выгравированными двумя полушариями Азеи, его личную печать.

Пеш иль Сет ждал с монаршим терпением, как подобает особам королевской крови. Огромный зал был заполнен его подданными: людьми и инородцами, военными и гражданскими, они родились в высокопоставленных семьях или сами заслужили высокий пост… Здесь не нашлось места для простолюдинов. Огромная масса посетителей, собравшихся при дворе, уже превышала то количество, что был способен вместить большой зал. И не в первый раз он подумал: «Мы могли бы собраться на Лугасте». Не в первый раз император напоминал себе, что некоторые вещи следует делать на азеанской земле — ради соблюдения традиции, что делала государство сплоченным и дееспособным, и базировалась на том, что представляла собой именно эта планета.

Глашатай откашлялся и начал.

— От Совета Наций, — объявил он. — Старшая советница Асабин Телиа, Палата Людей.

Вошедшая была лугастинкой, невысокого роста и с приятной внешностью. Официальные одежды Лугаста ниспадали до пола, за советницей тянулся шлейф, свободное пурпурно-бирюзовое платье скрывало ее фигуру, а от золотой короны на голове отходила тонкая кристаллическая вуаль, укрывшая голову и плечи.

«Они всегда знали, как правильно одеться», — подумал император.

Советница поклонилсь монарху и заняла место рядом с ним, ее вуаль тихо позвякивала при каждом движении.

— От Совета Правосудия, — продолжал глашатай. — Верховный судья Лиш зи Рейс.

Вошел азеанец, надменный, где-то около ста стандартных лет. Возраст уже начал проявляться в его внешности, и морщины на лбу придавали ему еще большую резкость и достоинство, чем те, которыми он обладал ранее. Для этого мероприятия он выбрал черные с бордовым одежды; форма Совета Правосудия была полностью черной, но зи Рейс решил какое-то время тому назад, что это слишком мрачно для появления на государственных мероприятиях, и приказал добавлять детали других цветов, правда, темных и в разумном количестве.

Глашатай подготовился к произнесению имен не-людей. В них встречались сложные для человека звуки.

— От Совета Наций, — осторожно сказал он. — Старшая советница Сст Ффтф Шк-к, Палата Не-Людей.

Тисан не облачилась ни в корону, ни в длинное одеяние, потому что ее щиток, как у черепахи, не подходил ни для того, ни для другого. Существо остановилось перед глашатаем, чтобы сделать подходящий ситуации жест уважения и оценки, поскольку тисанский речевой аппарат так отличался от речевого аппарата Разбросанных Рас, что представители этого народа привыкли, чтобы их называли с использованием человеческих звуков. Глашатай предпринял попытку произнести настоящее имя и, даже при неполноценности человеческого речевого аппарата, подошел достаточно близко к правильному варианту.

Тисан выразила уважение императору и заняла место рядом с советницей Асабин. Существо нарисовало золотые спирали на всей верхней поверхности туловища, и они удачно сочетались с одеянием остальной компании. Хотя тисан полностью не понимала цели таких украшений — ее правительство использовало более сдержанную форму — но она могла сказать, что использование рисунка является и подходящим к ситуации, и по достоинству оценено остальными.

Присутствие коллеги не-человека, как всегда, вызвало у Пеша благоговейный трепет — перед тем, чего добилась Азеа и с какими малыми шансами на успех. В Палате Не-Людей было представлено более сотни видов, некоторые из такой чужеродной среды по сравнению с Азеа, что император не мог и надеяться понять их — это казалось просто бесполезным упражнением. Между ними и людьми имелось мало общего и иногда — достаточно оснований для враждебности. Тем не менее люди и не-люди стояли сейчас, объединенные при его дворе, связанные вместе общей мечтой, общей нацией. И если правительство, общее для всех, было ни во всем идеально, то этого следовало ожидать. Зная о таком разнообразии, казалось просто удивительным, что Империя вообще функционирует.

— От Императорских вооруженных сил, — продолжал глашатай, опять привлекая внимание Пеша к настоящему. — Директор Эбре ни Кахв, Звездный Контроль.

Парадная форма Эбре прекрасно сидела на его мускулистой фигуре и резко контрастировала со свободными, ниспадающими одеждами других людей. Черный приталенный китель с одним рукавом надевался поверх белой рубашки, застегивался на золотые пуговицы, по диагонали шла вышивка золотой нитью. По внешней стороне единственного черного рукава были вышиты планеты, по одной за каждый мир, который он покорил или силой, или в результате переговоров. Пришитая к кителю золотая тесьма объявляла, что Эбре участвовал в заключении мирных договоров, дипломатических переговорах с не-браксинцами и других мероприятиях от имени Империи. По белому рукаву рубашки шли ярко окрашенные квадраты, которые символизировали его подготовку и теперешний статус. Над квадратами красовался золотой обруч, самая желанная награда в Империи, которая означала, что Эбре давал клятву верности лично императору и имеет право выступать от его имени.

Эбре подошел к своему сеньору и преклонил перед ним колени.

— Ваше Высочество, могу ли я выступить с заявлением? — попросил он.

— Ваши слова всегда желанны, — ответил Пеш.

— Говорят, что хотя человек и приносит большую славу своему кабинету, он обесчещивает его, если в конце пытается удержать его дольше положенного времени. Почти сто лет назад я возглавил одну из ветвей государственной власти. Я пытался оправдать доверие. Мне доверили очень важный пост и я считаю, что служил на нем так хорошо, как только мог.

— Вы честно и доблестно служили нам, — заверил его император.

— Спасибо. Однако боюсь, что я больше не молод. Здоровье начинает подводить меня и не со всем уже справляется медицина. Я вынужден признать, что вступил в последнюю фазу жизни и смерть может забрать меня в любой момент, не исключено, что внезапно.

Эбре сделал паузу.

— По традиции Звездного Контроля место директора передается преемнику, пока глава еще жив, чтобы флот ни на минуту не оставался без действующего руководителя. Я чувствую, что пришло время сделать это.

— Нам всем будет жаль, если вы нас покинете, директор, — сказал Пеш. — Но мы также знаем о традиции и ее обоснованности, и всем сердцем одобряем ваше решение. Я знаю, что говорю и за своих коллег, освобождая вас от командования флотом с готовностью, но с большим сожалением.

— Не могу притворяться, что мне не жаль это делать, — быстро вымолвил Эбре.

Император подождал, пока директор возьмет себя в руки.

— Вы выбрали преемника? — спросил он после паузы.

— Да, Ваше Высочество, — откашлялся ни Кахв. — Разрешите мне представить ее вам?

Пеш кивнул. Он почти слышал, как это «ее» эхом разлетается по уголкам Империи вплоть до Бракси. Он конечно знал, кого выбрал Эбре, и уже одобрил этот выбор. Но информацию не сообщали другим, чтобы она не дошла до Бракси до начала церемонии при императорском дворе. На этот раз, как подумал Пеш, Представление станет больше, чем просто ритуалом.

— Я представляю почтенной публике командира звездного флота Торжу эр Литз, — Эбре протянул руку в направлении женщины, шедшей по центральному проходу, затем Торжа заняла место рядом с ним и склонилась перед императором. Ее одежду украшали многочисленные золотые отметки в заслуживающем уважение количестве. Пеш знал, что даже если другие ветви власти Азеи не могли точно прочитать значение всех отметок, то их количество произвело на них впечатление. — Данное ей родителями имя означает «огонь» в том смысле, что огонь очищает через разрушение — очень подходящее имя для одного из самых успешных командиров звездного флота Империи. Ее взрослое имя, Литз, было выбрано после браксинского покорения колонии под этим названием — покорения, которое повлекло за собой убийство более двух с половиной миллионов мужчин и женщин, и таким образом воплощает суть браксинской жестокости. Она носит его, как постоянное напоминание о своих целях. У нее выдающийся послужной список; Торжа эр Литз обладает блестящими тактическими способностями и пользуется уважением во всех подразделениях вооруженных сил. Она лучше всего подходит для этого поста, и хотя мне жаль снимать ее с действительной службы на Границе, я считаю, что наши вооруженные силы только выиграют, если она будет назначена директором Звездного Контроля.

— Репутация командира звездного флота хорошо нам известна, — Пеш удостоил Торжу улыбкой. Она нервничала — ну, этого следовало ожидать — но умело это скрывала.

Пеш посмотрел на своих коллег, возглавлявших другие ветви власти. Логично, если кто-то из них попросит время, чтобы посоветоваться и проголосовать по вопросу этого назначения; с другой стороны, когда стало известно о намерении Эбре уйти в отставку, они, вероятно, тут же начали обсуждать вероятных кандидатов. Была ли Торжа включена в эти списки? Очевидно да, потому как старшая советница Асабин одобрительно кивнула, а также верховный судья зи Рейс, правда, с меньшей охотой, как показалось императору. И Пеш уже достаточно давно имел дело с тисаном, чтобы знать: ее мягкое шипение являлось знаком одобрения.

— Мы принимаем вашу отставку, — объявил император Эбре. — И приветствуем избранную вами преемницу.

Одно за другим Эбре ни Кахв снял пять колец, свидетельствующих о занимаемой им должности, четыре с левой руки и одно — с печатью Звездного Контроля — с правой. По очереди вручил их императору, а затем передал и простой обруч, который был ему «короной». На глазах директора появились слезы, но печаль не уменьшила его почтения.

Пеш повернулся к Торже, преклонившей перед ним колена.

— Я клянусь вам в верности и вверяю вам свою жизнь, — сказала она. — Клянусь служить Короне и Империи и ставить их превыше всего. Я клянусь защищать Империю, ее территории и народы от всех внешних угроз, включая, но не ограниваясь браксинской агрессией, следуя заповедям Основания.

Пеш протянул Торже правую руку и она прижала печать Азеи ко лбу.

— Зная, что вы служите моему кабинету, я также обязан служить вашим интересам и защищать их, — заверил он и надел кольцо, которое носил Эбре, на левую руку женщины.

Она по очереди склонилась перед другими главами ветвей власти. Те по обычаю принимали ее, клялись помогать друг другу и вручали ей кольца, которые соединяли их ветви власти. Тисан привела с собой переводчика, но Торжа отпустила его и обменялась ритуальными словами с тисаном на ее языке. Эбре слегка улыбнулся, преисполненный гордости.

«Неужели она выучила язык только для проведения ритуала?» — задумался Пеш, — «Если так, то это многообещающий жест».

Торжа вернулась на свое место и вновь преклонила колена перед императором.

Пеш торжественно поднял обруч над ее головой. Теперь пришло время сказать последнее. Воцарилась тишина. Император обвел взглядом всех собравшихся (большинство из них были в военной форме, блиставшей наградами), перевел взгляд на окна, из которых открывался вид на Азеа. Дули злобные ветры смерти, взвихряли серую пыль в беззвучной ярости. Все молчали. Помедлив, довольный император кивнул и надел золотой обруч на голову Торжи. Потом положил руки ей на плечи, помог встать и представил ее гражданам.

— Знайте, что империя поддерживает эту женщину и она имеет право выступать от нашего имени, — император повернул Торжу лицом к себе и с улыбкой протянул ей руку. — Поздравляю, директор.

Пеш по обычаю провел ее перед остальными, и Торжа обнялась с лугастинкой, обменялась поклонами с тисаном и несколько прохладным рукопожатием с верховным судьей. В его глазах светилось вполне определенное выражение: казалось, он ожидает неприятностей. Зная о политических взглядах нового директора, Пеша это не удивило.

Глашатай торжественно объявил об окончании церемонии. Позднее будет прием, в самом центре императорского дворца, и тысяча и одна важная персона, которые не смогли посетить саму церемонию, получат там возможность задать императору вопросы. Пеш украдкой вздохнул. Его раздражала политическая игра в своем родном мире, где вопросы, с которыми он сталкивался, зависели от неестественного воздуха и иллюзии комфорта, которую они создавали для прибывающих. Здесь, в атмосфере, что могла вдыхать только его раса, родилась азеанская мечта; только здесь, в окружении едкого запаха Смерти, можно было на самом деле понять цель существования его народа.

Офицеры кивали с уважением, кланялись или ползли, совершая причудливые движения, как требовала их культура и статус; покидая большой зал, Пеш отвечал на все это улыбкой умелого дипломата. Вначале шли советники, причем люди подстраивались под шаг своего более медлительного инопланетного коллеги, за ними — император, по обеим сторонам от него — бывший и настоящий директоры. Они вышли из большого зала и прошествовали под низкой аркой, что означало конец церемонии.

Когда они следовали по коридору, Пеш немного отстал, позволяя советникам уйти вперед. Как только они завернули за угол, он кивнул одному из охранников, и тот расторопно открыл боковую дверь. Эбре ожидал от императора подобных действий (как хорошо они знают друг друга!) и тут же вошел; Торжа колебалась мгновение, но потом последовала за Эбре.

Пеш закрыл за ними дверь на ключ, отгораживаясь от внешнего мира. И сразу превратился в другого человека, оставшись императором, но вел себя более неофициально. В конце концов он был простым и практичным человеком. Эбре это знал. Новый директор тоже вскоре это поймет.

— Ну? — поворачиваясь к Торже, спросил император. — Эбре сказал, что вы хотите со мной поговорить. И намекнул, что вы хотите побеседовать со мной прежде, чем с верховным судьей. А поскольку зи Рейс не станет колебаться перед тем, как увести меня с приема для обсуждения деловых вопросов, я подумал, что нам нужно переговорить до приема. Не так ли, директор?

Торжа слегка покраснела от такого непривычного пока обращения и, казалось, была удивлена. Но голос ее звучал уверенно.

— Возникла ситуация… в которой я лично очень заинтересована, — объяснила она. — Я не собиралась поднимать этот вопрос сегодня…

— Но Эбре подумал, что лучше вам это сделать. И я с ним согласен. Если говорить в целом, я предпочитаю действия протоколу.

Торжа широко улыбнулась и явно повеселела. Хорошо, он нашел правильные слова, чтобы ее подбодрить. Пеш знал, что она собирается спросить, и уже принял решение.

— Так что, Торжа? — мягко сказал он.

Новый директор сделала глубокий вдох, чтобы набраться смелости.

— Дело касается одной девушки…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«В природе мужчины противоречить представителям своего пола. Каждый мужчина видит в другом потенциального претендента на вознаграждение, свидетельствующее об успехе, и враждебность, что возникает между ними, является частью естественного равновесия человеческой жизни.

Возможно, как в случае отца и сына, между двумя мужчинами возникнет близость, которая угрожает действенной враждебности каждого. Долг общества — обеспечить искусственные средства для поддержания должной степени противоречия».

Витон

— Будь он благословенен! — выругался Турак и запил проклятие оставшимся вином.

Он был молод, красив и относился к чистокровным браксанам. Он неаккуратно и как-то криво набросил плащ на плечи и сидел с растрепанными волосами — но волосы растрепала женщина, поэтому он их не причесывал в память о ее прикосновении. Плащ он поправил рукой в перчатке, потом подтянул ее, привлекая к себе внимание.

— Вина! — крикнул он в командном речевом режиме. — Подобающего моей расе.

Женщина, сидевшая рядом с ним улыбнулась и отодвинула гору пустых бутылок на дальний конец стола. Ее точило беспокойство за него, но нельзя было показывать это в подобном заведении — а в случае с браксаном, вообще смертельно опасно. Оставалось надеяться, что он способен удержаться на ногах после всего, что выпил и еще выпьет, поскольку доза-то получалась ой как немалая.

— Пусть ему придется почитать действующее божество! — пробормотал Турак и женщина посмотрела на него, упреждая, пытаясь уверить его в том, что даже в этом заведении подобную смелость терпеть не станут. Сомелье огибал заполненные столики, спеша к ним, лебезя и дергаясь.

— Лорд, — слабым голосом пробормотал он. — У нас больше нет браксанского вина. Может, какого-нибудь другого…

— Почему нет? — спросил Турак.

— Прошу лорда извинить нас, но вы… то есть я хочу сказать, вы, лорд… Оно закончилось… — и чтобы подтвердить свои слова, он показал на стол, заставленный пустыми бутылками.

Турак, сын Сечавеха, встал и стул с треском повалился на пол. Он встал во весь рост и опытной рукой схватил сомелье за волосы.

— Ты хочешь сказать, что это весь ваш запас? — заорал он.

Тот беспомощно замахал руками, лепечя что-то про бедность, в коей пребывают владельцы заведения, и на такие дорогие бутылки здесь обычно нет спроса.

— На тот случай, если сюда заглянет браксан, вы должны держать достаточно, чтобы удовлетворить его запросы, — громкий голос пьяного Турака, разнесся по всем уголкам забегаловки, привлекая внимание завсегдатаев. Его женщина боялась его, но еще больше боялась за него, а когда Турак протянул руку к жаору, что в этот день и вовсе не прицепил к поясу, она решилась и оттащила его от стола.

— Может, немного глотнете свежего воздуха, лорд? — лицо его дрожало под маской ярости, он почти забылся. — Я заплачу, — начала женщина, обращаясь к сомелье, но тот был готов скорее потерять деньги, чем рисковать из-за дальнейшего пребывания в нем Турака.

— Забери его и помоги забыть это место, и это будет вполне достаточно, — процедил он. — У меня хватает проблем и без вендетты высшего класса.

Каким сильным казался лорд и каким слабым он был! Глаза ярко горели и вроде бы все замечали, а на самом деле не видели ничего; походка, демонстрировавшая уверенность и надменность, смотрелась так только потому, что женщина поддерживала его. В сильном опьянении необходимость сохранить лицо служила Тураку движущей силой, хотя и неосознанно, и, влекомый женщиной, он пугал посетителей из низшего класса, когда проходил мимо.

Как браксаны могут быть такими слабыми, размышляла она, и все равно создавать иллюзию силы? Женщина вывела Турака из главного зала на темную улицу. Она встретила его там, пока солнце, Бисалос, все еще высоко стояло на небе. Теперь место солнца заняла луна. Женщина вызвала такси, прислонила Турака к стене и попыталась успокоить.

— Я взял тебя, чтобы попробовать, — пробормотал Турак. Его лицо покрылось потом. — Теперь вероятно я не смогу этого сделать.

— Это не имеет значения, лорд… — Она покачала головой и грустно улыбнулась. — Будут другие ночи, другие женщины. Что касается меня, лишь немногие женщины моего класса могут похвастаться, что становились свидетельницами знаменитой браксанской ярости. Если я сослужила вам хоть небольшую службу…

— О, да, определенно! Нам отчаянно нужны женщины, таким, как я. Мы не можем подойти к нашим… Ведь с женщинами из простолюдинок все получается по-другому, не правда ли?

— Нет, это не так, — грустно покачала головой женщина. — Но это не имеет значения, лорд. Через мгновение подъедет такси, отдых пойдет вам на пользу.

— Я все-таки убью его! — пробормотал он вяло. — Я должен. Нет другого способа…

Такси прибыло к месту назначения. Женщина нежно оторвала Турака от стены и заметила, как из таверны вышли двое любопытствующих, но посчитала, что лучше не говорить об этом Тураку. Он чуть не упал, подвернул ногу, но с помощью женщины добрался до машины и рухнул внутрь. К тому времени, как она ввела адрес в рулевой механизм, он уже крепко спал, поэтому она запрограммировала будильник перед тем, как отправить такси в путь.

«Который из наблюдателей захочет попробовать женщину, выбранную лордом?» — размышляла она. Она надеялась, что ни один не пожелает, но, с другой стороны, браксинская удача редко кому-то сопутствовала.

* * *

— И ты показал себя дураком перед кем? Не перед высшим классом, представители которого по крайней мере знают, что ты — исключение в нашей расе! Нет, ты ведешь себя, как идиот, в Сулосе, и позоришь нас перед людьми, что никогда не видели нашей славы. Турак, тебе придется постараться, чтобы исправить это положение.

— Отец… — слабо воспротивился Турак.

Разозленный Сечавех оборвал его жестом.

— Не надо мне рассказывать про то, как ты был пьян, и про сегодняшнее похмелье. Я не хочу про это слышать. И не пытайся меня убедить, что все это на самом деле не имело места, или все было не так, или что я утрирую. Я знаю . Я отправлял Караса следить за тобой; он стал свидетелем всей сцены. Итак! — глаза Сечавеха горели гневом, Турак прикрыл веки влажной тряпкой. — Ты — позор для нашего племени, — объявил кайм’эра. — Ты — живой пример всего, что браксаны отвергают. Я жалею о том дне, когда позволил тебе дожить до взрослых лет!

— А я сожалею о днях, когда ты удерживаешь меня в этом благословенном Доме! Папа, неужели ты не понимаешь? — Турак поднял налитые кровью глаза, прося, чтобы его выслушали. — Я не могу более тут жить. Мне тридцать лет. Пришло мое время!

— Тридцать, ты говоришь?! — закричал Сечавех. — Что такое тридцать лет по сравнению с двумястами? По азеанскому календарю тебе едва исполнилось шесть и иногда я думаю, что это более точно… Турак, ты как ребенок! Я не вижу в тебе никаких черт взрослого. Как я могу передать тебе наследство и объявить миру, что считаю тебя взрослым и независимым, когда я не думаю так и не считаю тебя взрослым? Действуй, как браксан, и ты получишь наследство соответственно твоему праву рождения!

— Как получил его мой отец? — рявкнул Турак, используя иронический речевой режим. Было опасно напоминать кайм’эра о его чужеродном воспитании, даже намеками, спрятанными в разных режимах, и Турак знал об этом. Но он не мог не порадоваться, когда лицо Сечавеха потемнело, взгляд похолодел и наполнился жутким презрением. Ненависть, чистая ненависть и ее честность странно освежали.

— Я преодолел свое прошлое, — прошипел Сечавех. — Интересно, а ты смог бы сделать то же самое? Или ты все равно остался бы рабом чужих женщин на какой-нибудь гниющей и разлагающейся планете в Пустоте? — Сечавех рассмеялся. Он снова взял себя в руки. — Возможно, это подошло бы тебе, Турак. — он отвернулся, подставить незащищенную спину считалось верхом оскорбления. — Возможно, это как раз то, чего ты хочешь на самом деле.

Сечавех мгновение стоял неподвижно, добавляя оскорбление к уроку, который преподал сыну, и подчеркивая его бессилие — несмотря на всю ярость молодого человека, посмеет ли он ударить? — затем широкими шагами направился к двери. Она автоматически открылась перед ним, лорд обернулся с улыбкой, налаждаясь последним ударом.

— Женщина — ты ведь помнишь ее? — мертва, — удовлетворенно сказал Сечавех.

— И ты получил от этого удовольствие, не так ли?

— Дело не в этом.

— Ты и твой благословенный…

— Другие тоже умрут: от всех свидетелей следует избавиться, и сделать это быстро. Но она умерла первой. Медленно, Турак, очень медленно. Это тебя беспокоит?

Темные глаза Сечавеха смотрели на сына, словно искали вход в его душу. Женщина, женщина… какое она имеет для него значение, кроме того, что он хотел ее, пил с ней, и бросил ее в объятья сулосианской ночи? Только его удовольствие обрекло ее на медленную смерть и подогрело садизм человека, которого он презирает.

— Я — браксан, — ответил Турак с вызовом.

— Правда? — казалось, Сечавех забавляется, и это тоже было нарочно, с целью принести сыну боль. — Ты правда браксан?

Турак в ярости кинул в отца тряпку, но она застряла в захлопнувшихся дверях, когда кайм’эра вышел.

— Я не могу так, — пробормотал Турак. — Не могу. Если он собирается заставить меня…

Дверь открылась. Силне поймала тряпку и остановилась, держа ее в руке.

— Лорд? — мягко спросила она.

Он жестом попросил ее войти.

Силне была невысокой женщиной, черноволосой благодаря своей браксанской половине, но с узкими бедрами из-за генетического загрязнения какой-то менее красивой расой.

«Почему она с ним остается? — внезапно подумал Турак. — Что заставляет ее служить этому человеку?»

Силне несла небольшой поднос. На нем стоял маленький стеклянный пузырек, наполненный небольшим количеством болеутоляющего для Турака. Это было средство от любой боли и довольно слабое, поэтому мало поможет, тем не менее Турак посчитал, что оно предпочтительнее, чем ничего, и с благодарностью выпил.

Власть. Силне терпит Сечавеха, потому что его Дом обеспечивает ей власть. Независимо от того, как сильно он ненавидит женщин, ему необходима одна, чтобы вести дела Дома. Независимо от того, как Сечавех ненавидит ее, он должен склоняться — хотя и неохотно — перед ее компетентностью. Этого требует браксанская традиция.

— А он… правда? Ту женщину… — Турак не мог выразиться более точно, словно таким образом кошмар обратит в реальность.

— Простолюдинку, лорд? — Силне слегка улыбнулась. — Сомневаюсь, что она стоила его времени. Вероятно, ею занимался охранник, а это быстро. — Турак знал, что она врет, но был благодарен ей за это. — Это для вас имеет такое большое значение?

— Он сделал это, чтобы причинить мне боль, — негодующе бросил Турак.

— Он хочет, чтобы вы научились быть нечувствительным к подобным вещам, — заметила Силне.

— Он ненавидит меня!

— И так должно быть, — Силне взяла пустой пузырек из его руки и снова поставила на поднос. — Разве нет, лорд Турак?

— Да, — он закрыл глаза и откинулся на шелковые подушки. — Конечно. Очень правильно. Всегда лишь ненависть… Я хочу убить его, Силне!

— Если бы вы на самом деле желали этого, по-настоящему, то не стали бы мне говорить, — помолчав, сказала она. — Вы бы не говорили никому, даже в шутку. Слишком опасно. Смерть браксана… Это очень серьезно, лорд. Поэтому я могу предположить, что вы говорите не всерьез?

Турак посмотрел на Хозяйку и постарался понять, что она на самом деле хочет сказать, но или у него в этом не имелось должной практики, или Силне была к этому готова. Какая женщина решит служить Сечавеху и делать это успешно, не став жертвой его лютого женоненавистничества?

— Можешь, — сказал Турак и поражаясь ее силе, когда она покинула комнату.

«Если бы вы на самом деле желали этого…»

Турак говорил это тысячу раз и всерьез, как браксан всегда открыто говорит такие вещи. Он представлял бесконечные варианты смерти отца и во всех случаях именно его рука держала нож, опускала шокер, бросала бомбу… Но хоть когда-нибудь он подумал, что может это сделать в реальности? Учитывая связанный с этим риск?

А, но как бы это было сладко!

Турак снова фантазировал — представлял край скалы на Матинаре — но видение получилось туманным. В этот раз его мечтания не смогли дать ему обычного облегчения, как случалось раньше. Столкнувшись с реальностью, мечтания бледнели, им недоставало истинных эмоций.

Но он на самом деле это сделает?

Много лет назад он мог бы сказать нет и забыть об этом; много жентов назад, даже несколько дней назад он быстро отмахнулся бы от такой мысли, быстро оценив последствия. Теперь же… искушение было велико. Сечавех довел его до полного отчаяния, не только не давая ему статуса мужчины, но играя с ним, подпитываясь его страданиями… Турак был готов рассмотреть любой вариант, лишь бы не сидеть без дела и не проглатывать это все, день за днем, год за годом, как очевидно планировалось его отцом. Месть будет сладкой, после стольких унижений. Но как?..

Тем вечером Турак не пил. Впервые за много жентов он не поддерживал себя алкоголем, потому что хотел сохранить мысли ясными. Он трезво оценил действия кайм’эра, но ненависть так сильно жгла его, что чуть снова не заставила обратиться к вину, чтобы забыться. Но нет, это реальность. Десять лет Турак сидел в этом Доме, как в капкане, привязанный к человеку, который ненавидел его со всей страстью, надлежащей двум взрослым браксанам, тем не менее этот человек отказывался признать его взрослым. Теперь пришло время сыну пожать плоды гнева и обратить их в действие. И если дело рискованным и нелегальным — ну, значит, следует действовать осторожно.

Турак задумался о проблеме: браксаны, контролировавшие все, что имело значение в Холдинге, давно вооружились против возможных наемных убийц, с умом используя закон и традицию. Не было более ужасного преступления, чем убийство чистокровного браксана, и ни за одно преступление кара не следовала так быстро. Если совершалось подобное немыслимое действие, то можно было закрыть глаза на все существующие законы, и не щадить никого из людей. Если убийца — даже подозреваемый в убийстве — просил убежища на какой-то планете, и если эта планета оказывалась достаточно глупой, чтобы принять его, то и ей, и ее населению предстояло поплатиться за это, жизни ее обитателей уже ничего не значили и их можно было уничтожить от имени браксанского правосудия. И горе убийце, которого поймают! Для него предполагались пытки, как древние, так и современные, проливающие кровь и бескровные, имплантанты в нервы, специально рассчитанные, чтобы лишить человека чувства собственного достоинства и силы, но не давая ему умереть. Это была такая мрачная картина, что раньше часто портила мечтания Турака о мести и показывала, что они являются не более, чем беспомощными грезами. Но только не теперь.

Он начал планировать.

Как браксан убивает браксана? Жаоры носят только представители этого племени и оставляют рану, по которой можно определить, чем она нанесена. Яд доступен только членам главной расы и опять же сразу же свидетельствует, что убийца принадлежит к ней. Кроме всего этого существует необходимость открытого столкновения, что значительно усложнит дело. Но Турак являлся типичным представителем своей расы и не мог пойти на отмщение, не удовлетворив самолюбия — он хотел заставить Сечавеха понять, кто устроил нападение. В этом заключалась самая большая опасность.

Было слишком много вариантов. Турак пытался убедить себя в этом, но ему не удавалось. Проходили дни, полные унижения, поскольку у него нет прав на свое имя или на собственных женщин, дни, когда он боролся с желанием напиться до беспамятства, как часто делал в прошлом. Когда-то он мечтал завоевать наследство, этого казалось, хочет и Сечавех. Наконец Турак понял, что это невозможно. Его отец мучил его, нарочно и со знанием дела, давал обещание предоставить независимость, только чтобы потянуть время. Кайм’эра сделал врага из собственного сына; и теперь Турак намеревался заставить отца платить по счету.

Шаг за шагом он продумывал месть.

Если он убьет Сечавеха, то станет известно, что он мертв, этого не избежать. Какой-то захудалый лорд может исчезнуть на неопределенный срок, но не один из кайм’эра. Поэтому смерть Сечавеха должна выглядеть, как несчастный случай.

Но для Турака было бы глупостью ставить жизнь на такую хитрость. Он прекрасно знал, с какой легкостью Центральный Компьютер может обработать сотни несвязанных фактов и вывести из них простой, ясный вывод, который выявит тайные действия человека. Турак видел, как такое делается, и не испытывал желания понести кару. Итак: если он убьет Сечавеха, независимо от того, как тщательно подготовится и все сделает, весьма вероятно, что расследование до него доберется.

«Если только оно не покажет на кого-то другого», — подумал он.

И так он вступил в браксанскую политику.

Турак начал обращать внимание на Дом Сечавеха, и хотел получить как можно больше информации, не используя файлы Компьютера — потому что если ими воспользоваться, это будет зарегистрировано, а ему следовало избегать фиксации любой деятельности, связанной с его планом. Было бы легче, если бы он уже получил наследство, поскольку ему требовались те, кто помог бы вести наблюдение за его жертвой. Однако, ему предстояло работать одному и это было значительно труднее.

Он составил список имущества Сечавеха — того, о котором знал. Затем проконсультировался с компьютером Дома для получения общей информации, и смог пополнить список оттуда. Турак никогда не спрашивал ни о чем прямо. Иногда ему требовались десятые доли дня и даже целые дни для придумывания точной формулировки запроса, чтобы те, кто станет ее анализировать, не смогли определить, какая информация ему на самом деле требовалась. Например, Айяра — Турак подозревал, что у его отца там имеется доля в горнодобывающем деле, и сын рассматривал возможность использования подземных лабиринтов для засады на Сечавеха. Но Турак не мог спросить об этом компьютер напрямую. Вместо этого он изобразил ложный интерес к подобным вещам, словно готовил портфель инвестиций к тому времени, как станет вести самостоятельную жизнь. Он изучил залежи полезных ископаемых на сотне планет и тысячу компаний, и медленно, задавая правильные вопросы в нужное время, добрался до Айяры. Наконец его усилия были вознаграждены, потому что компьютер сообщил ему об интересе Сечавеха на планете, компаниях, с которыми он имел дело, и множество других деталей, касающихся кайм’эра. Самая важная информация пряталась под лавиной косвенных фактов. Теперь любой, кто запросит компьютер, не исследовал ли Турак специально владения Сечавеха, получит отрицательный ответ.

Это был первый крупный успех. Турак радовался ему, но не остановился на этом, пока интересующая его информация не скрылась под новой лавиной бесполезных сведений. Было опасно как начинать, так и заканчивать вопросом, который его по-настоящему интересовал.

К сожалению, Айяра не подошла, там производились абсолютно безопасные операции при помощи техники, расположенной на поверхности земли. Турак не учел эту возможность. Но он получил хороший опыт и теперь таким же образом занялся изучением остальных владений Сечавеха.

Время шло. Турак заметил перемены в себе. Он больше не пил до бессознательного состояния и редко приходил в ярость перед теми, кому не следовало это видеть. Его целеустремленность в совершении отцеубийства, причем так, чтобы не понести наказания, стала навязчивой идеей, страстью, которая поглощала все. Внешне Турак стал тихим и спокойным; но глубоко, там, где никто не мог увидеть его истинных чувств, разум его кипел от планов и контрзаговоров, подобно амшине, его мозг боролся, сортируя пеструю, разрозненную и несвязную информацию по местам, а также пытался составить из них единую картину действий, которая удовлетворила бы все требования Турака.

Теперь, когда отец бросал ему в лицо обвинения в зависимости, он сдерживал ярость. Теперь Турак знал, что лицу необязательно отображать то, что чувствует сердце, потому что еще есть разум, воля, интеллект. Он научился действовать, не чувствуя за собой вины, готовясь к тому дню, когда от этого может зависеть его жизнь. Он научился уловкам и хитростям. В сознании непрерывно горела одна ужасная навязчивая идея, а на лице была идеальная маска безучастия, что скрывала его всепоглощающую страсть. Недостаточно, что он будет способен на такой обман, когда наконец придет время мести, поскольку такая перемена в нем сама по себе станет признанием вины — если он изменится только тогда. Нет, он теперь должен создавать новый образ и поддерживать его до главного действия, во время него и после, скрывая намерение с той же тщательностью, которую использовал, когда собирал информацию по файлам Дома.

Он обращал внимание на такие перемены и время от времени задумывался, достаточно ли их. Разве в конце концов Сечавех не хотел от него именно этого? Но кайм’эра все равно смотрел на сына с презрением (хотя определенно с меньшим гневом) и взгляд отца ясно говорил: «Ты не стоишь нашей Расы» или «Ты недостоин звания взрослого». И ярость Турака вскипала с еще большей силой, и любые сомнения, которые у него появлялись, полностью сжигались ею, и так родился новый человек — тот, кого не победит ни Дом, ни традиция, ни даже закон, потому что сила его воздаяния была сильнее, чем все это вместе взятое, и только она им правила.

Турак получил достаточно точную и полную картину деловой активности Сечавеха. Теперь ему требовалось найти, на кого свалить убийство. Это не должен быть слишком очевидный выбор, поскольку ни один известный враг Сечавеха никогда не осмелится нанести ему такой удар. Или все-таки осмелится? Может ли такой человек считать себя вне подозрений, если другие как раз подумают, что он не станет действовать открыто? Турак покачал головой, отделываясь от этой мысли. Это была здравая мысль, но на тот момент слишком сложная. Он не имел опыта в подобных маневрах и ему нужно что-то попроще. Однако может быть позже — когда Сечавех умрет и Тураку потребуется защищать собственные деловые интересы — он попробует и сложные игры.

Исследовать других оказалось труднее, чем отца. Турак ведь не находился в их Домах и не знал, с чего начинать, как в случае с человеком, рядом с которым прожил всю жизнь и впитал нужные знания, даже не понимая, как это получилось. Другие люди представляли собой лишь загадки. Тураку следует выбрать какого-то каймэру? Нет, эти не такие дураки. Но чистокровный лорд, выросший в доме кайм’эра — такой обладает безжалостностью и знаниями, требуемыми для совершения убийства себе подобных, а также и необходимым безрассудством.

Это была наиболее безопасная почва. Турак проводил расследование, пользуясь компьютером Дома, а это означало, что его запросы не станут регистрироваться в Доме его намеченной жертвы. Но даже и так он проявлял осторожность, и, как и в случае с отцом, действовал обходным путем.

И наконец он был вознагражден.

Турак теперь стал другим человеком. Год или два назад, только задумав отмщенье, он мог бы отпраздновать успех, пьянствуя целую ночь и потом предаваясь дикой оргии в объятиях женщины. Теперь же, увидев, как кусочки складываются в картинку, на его лице едва ли промелькнул намек на победу, улыбка, очень легкая, говорила, что это — только первый шаг, а победа все еще далека, и Турак никогда не сможет позволить себе праздновать ее открыто. И в этом больше не было необходимости.

На планете Тсарак имелись фермы, расположенные высоко над поверхностью планеты. У Сечавеха в них была доля, другие лорды также посчитали их ценными вложениями. Тсаракинцы — вначале колонисты, в дальнейшем граждане независимой нации, признающей главенство Бракси — решили воспользоваться своим постоянным климатом и посадить нежные плии-эй, цветы которых давали лучший афродизиак Холдинга, а листья считались бесценными при лечении кожных заболеваний. Еще никому и никогда не удавалось вырастить плии-эй за пределами их родного, крошечного участка очень плодородной земли на родной планете, но исходя из своей биохимической базы — подобной родной для плии-эй — и практически минимальной разнице в сезонах, население Т’сарака решило попробовать разводить это растение.

И только после того, как пятая партия дорогих саженцев зачахла, т’саракинцы поняли, что им требуется не только хорошая погода. В их мире были частыми гостями сильные ветры, они вырывали молодые побеги, и те никак не могли достаточно крепко зацепиться за почву. Плии-эй никогда хорошо не росли в искусственных условиях, поэтому теплица была бесполезна. Кроме того, т’саракинцы нашли лучшее решение проблемы. Они построили решетчатые конструкции и подняли их высоко под землей, в стратосферу планеты, где климат может стимулировать растения привычным для них образом. Так плии-эй и выращивались, правда, не до того идеального состоянии, как в родной дикой местности, но близко к тому, поскольку произростали в атмосферной плотности, более сходной с их родной атмосферой, чем была на поверхности Т’сарака.

Браксаны любили употреблять наркотики и на плии-эй реагировали соответственно. Сечавех вложил средства в строительство оригинальных фермерских конструкций и был вознагражден долей в прибылях. Ряд других браксанов тоже обращался к т’саракинцам, но им отказали. Сечавех не собирался отказываться от своего преимущества и следил, чтобы фермы действовали, как ему нужно. Несомненно, есть ряд лордов, которые хотели бы, чтобы Сечавех… исчез. И несомненно Т’саракинцам не нравится такой контроль центральной власти над главной отраслью их экономики.

Турак улыбнулся. Затем со всей тщательностью, достойной опытного кайм’эра, он начал планировать детали смерти отца. «Скоро, — пообещал он. — Ты заплатишь за свою жестокость».

* * *

Машак, Старший Растениевод, был стройным, чувствительным и легковозбудимым человеком. Во всех его манерах просматривалось напряжение, словно где-то внутри у него натянута струна. Он говорил резко, точно также отдавал приказы, тоном недовольным и не терпящим возражений. И в самом деле, результаты никогда не могли его удовлетворить. Он был один из немногих, кто мечтал выращивать на Т’сараке плии-эй, и один из немногих, кто не отказался от мечты, когда первые импортированные растения погибли, не дав второго цвета. Теперь же он оказался втянутым в паутину иностранных экономических интриг — поскольку центральные браксинцы считались иностранцами на Т’сараке, хотя и обеспечили людей, которые тут обосновались, — и мечтал из этой паутины выбраться.

Войдя в город, Машак резко кивнул охранникам Вайншадоу. Они знали его в лицо — и им самим это шло только на пользу. У него было мало времени и он не собирался тратить его на долгую процедуру подтверждения личности на собственной границе.

Город представлял собой очистительные сооружения, упаковочные фабрики, перегонные заводы и места размещения для растениеводов-эмигрантов. Старшие растениеводы Т’сарака достигли соглашения, в соответствии с которым время высадки и сбора растений не было одинаковым по всей планете, наоборот они установили очередность этих процессов, чтобы рабочие обрабатывали каждую ферму по очереди. Теперь город практически опустел, но вскоре его заполнит сильный, дурманящий запах ценных цветов и острый запах присутствия рабочих. Определенное их количество оставалось на фабриках, на входах и выходах дежурили охранники. Однако за исключением этих людей Вайншадоу стоял пустой.

Машак быстро прошел к основанию городской Башни и кивнул охранникам. Он увидел, как они дернулись — по-моему, новенькие — но затем опознали его, пусть хотя бы и по фотографии, и без комментариев разрешили пройти. Хорошо. Приятно видеть, что новые люди так быстро усвоили порядок.

Машак вошел в лифт и нажал нужную кнопку.

Кабина поколебалась мгновение перед тем, как начать долгий путь вверх по шахте внутри Башни. Со всех четырех сторон на равных интервалах находились гравитационные якоря, которые помогали Башне стоять прямо, несмотря на высоту в несколько миль, уравновешивали вес псевдометаллической структуры под прямым углом к поверхности планеты. Сквозь три стенки кабины Машак видел свои земли, четвертую заполняли контейнеры с опылителями — несомненно, они ждали, чтобы умелые руки взяли их и применили по назначению. За долиной он видел другие фермы, три из них принадлежали ему. Машак был богатым человеком, несмотря на огромную десятину, которую растениеводам приходилось платить своему браксанскому патрону, и Машак намеревался стать еще богаче.

Кабина медленно поднималась, чтобы он мог приспособиться к перепадам давления. По всем стенам кабины были развешаны кислородные маски, но Машак не воспользовался ими — он не собирался подниматься на самый верх.

Чего хочет кайм’эра? Машак думал о вызове с раздражением. Не секрет, что он ненавидит кайм’эру Сечавеха и предпочел бы иметь с ним дело через третьих лиц. Для него этот браксан представлял все непрятности с экономической системой Холдинга, при которой тот, кто рисковал жизнью и всем, что имел, ради своих начинаний, после удачного воплощеня их проводил оставшуюся часть жизни, отдавая кому-то самые лучшие продукты своего труда. Но вызов был совершенно определенным: «Поднимайся сюда, причем немедленно».

Сечавех даже не думает о том, что у Машака могут быть и другие дела, и он не может себе позволить отрываться от них ради этой неприятной прогулки!

Лифт медленно остановился, и Машак толкнул дверь. На полпути между поверхностью планеты и самими фермами находилась платформа для посадки небольших шаттлов, транспорта, который предпочитали богачи. Простое силовое поле выступало в роли ограждения и хотя его тусклое свечение теперь не было видно из-за косых солнечных лучей, Машак, как обычно, порадовался, что оно там есть. Он совершенно спокойно ходил между своими любимыми растениями по специально проложенным там проходам, но вид оттуда не был таким пустым и угрожающим. А открытая посадочная площадка для шаттлов будто обрывалась в никуда. Она всегда действовала Машаку на нервы и теперь еще добавила ему раздражения, потому что его призвали сюда, не дав никаких объяснений относительно цели вызова.

Он нетерпеливо постукивал каблуком по псевдометаллической платформе. Сверху завывал ветер, Машак продолжал раздраженно постукивать каблуком и из-за этого чуть не пропустил легкий шорох за спиной. Уголком глаза он заметил мелькнувшую тень, он не ожидал увидеть ее в этом месте, и поэтому она испугала его и привела в недоумение. Машак повернулся, то есть начал поворачиваться. Затем мелькнул солнечный блик на серебре и по всем нервным окончаниям прокатилась боль. В последний момент, еще будучи в сознании, он представил, что ему улыбается ненавистное лицо его хозяина-врага, глаза сверкают триумфальным блеском.

Турак вышел из укрытия и направился к упавшему телу.

Шокер не нанес Машаку серьезного вреда, но, падая, он ударился головой о псевдометаллическую платформу, и теперь по лицу стекал тонкий ручеек крови. Турак стер кровь краем пояса и поправил Машаку волосы так, чтобы они закрывали рану. Затем Турак осторожно поднял тело и отнес в кабину лифта, где прислонил к контейнерам с опылителем, придав ему позу скучающего человека. Он скрестил ему руки на груди и приколол один рукав к другому, чтобы руки не падали, затем открыл веки, чтобы глаза оставались открытыми, и занимался этим, до тех пор, пока лишь при ближайшем рассмотрении можно будет понять, что с человеком ни все ладно. Издали Машак выглядел совершенно естественно.

Затем Турак снова занял свое место между рядов контейнеров и стал ждать.

До прибытия шаттла Сечавеха прошло немного времени. Увидев Машака в лифтовой кабине, кайм’эра явно почувствовал себя в безопасности и приземлился. Он не взял с собой никого из слуг, потому что сам вел дела — и Турак это знал. У Сечавеха также не должно вызвать подозрение то, что Машак ожидает его в кабине лифта, а не на посадочной площадке, поскольку неприязнь Старшего Растениевода к виду с платформы была прекрасно известна всем, а значит и Сечавеху.

Турак задержал дыхание, у него напряглись мускулы. Он ждал.

Небольшой шаттл сел и спустя мгновение, после внутренней настройки боковая дверь открылась, опустился трап. Оставаясь в тени корабля, Сечавех сошел на посадочную площадку.

И быстро понял, что что-то не так. Но за этот миг Турак покинул укрытие, оказался на открытом месте и недрогнувшей рукой направил шокер на грудь отца.

Сечавех не двинулся с места. Он не мог добраться до своего жаора быстрее, чем его сын нажмет на спуск, хотя, как и всегда, прибыл вооруженным.

— Ну, — тихо сказал Сечавех и его голос прозвучал слишком спокойно для человека, который вот-вот должен умереть. — Неплохо организовано. Лорд Думар, если не ошибаюсь?

Турак кивнул. Он покороче подстриг бороду, более мелко завил волосы и, соответствующим образом используя косметику, изменил черты лица. Теперь он довольно сильно походил на упомянутого Думара. Конечно, отец узнал Турака, но сомнительно, что его узнают и посторонние.

— Если кто-то меня видел и это станет известно, то след приведет к лорду Думару, — пояснил он.

— Неплохо спланировано, — тон голоса кайм’эра был откровенно оценивающим, хотя он проявлял осторожность и не делал никаких неожиданных движений, чтобы Турак случайно не выстрелил. — Немного простовато, но ты определенно понял сущность таких дел. Поделись со мной также и остальным, — предложил Сечавех.

— Машак тебя ненавидит и поэтому принимает решение убить на посадочной площадке, — с нескрываемой гордостью начал Турак. — Но сразу не получается. Начинается борьба, оба падают за край площадки… — он пожал плечами, подразумевая остальное холодностью жеста. — Я сомневаюсь, что удастся собрать то, что осталось и сделать из этого какие-то полезные выводы.

— А если кто-то и вспомнит, что видел тебя здесь, то дадут неправильное описание. Неплохо, Турак. Думар — не худший мой соперник, но он подойдет. Ты отправил Машаку послание?

— Да, — Турак улыбнулся, довольный своей работой. — Я использовал код доступа Думара и послал сообщение из соседней системы, где он в данный момент отдыхает. Нанятая мной женщина займет его и не позволит общаться с кем-либо все то время, когда он должен как бы находиться здесь.

— А для нее ты что приготовил?

— Черную Смерть.

Сечавех причмокнул языком.

— Беру свои слова обратно, Турак, — не неплохо, а великолепно сделано, вплоть до последней детали. Я горжусь твоей работой. На самом деле горжусь. При условии, что ты себя обезопасил…

— Конечно, — торжествующе улыбнулся сын.

— Ну тогда… все?

Турак поднял оружие выше, с очевидным наслаждением поглаживая спусковой крючок.

— Не совсем. Конечно, силовое поле, окружающее эту платформу, повреждено. Саботаж. Инструменты, которыми выполнялась работа, выбросили, когда специалист покидал город.

— Их можно связать с…

— Городом Старшего Растениевода — конкурента.

— Великолепно! — Сечавех совсем не выглядел, как человек, который вот-вот умрет, да и, судя по голосу, умирать не собирался. — Ну, Турак, все это произвело на меня большое впечатление. Хороший план, прекрасно исполненный, немного сыроват в деталях, но определенно многообещающий. Этот штрих с местным соперником особенно хорош — это даст возможность кайм’эра наказать кого-то не из нашей расы.

Турак не сводил с него глаз.

— Я рад, что ты его оценил. — Турак нацелил шокер и его рука напряглась.

— Еще одно… — вкрадчиво произнес Сечавех.

— Давай побыстрее!

— Ты просмотрел одну важную деталь, — выражение лица кайм’эраа было странное и выводило сына из равновесия.

— Ты не можешь блефом заставить меня отступить! — предупредил Турак.

— Как типично для браксана… Я верю, что ты убил бы меня, Турак. Превосходно! Лишь немногие из нас осмеливаются лишить жизни наших врагов в эти дни и в нашу эпоху, — он сделал паузу. — У меня есть кое-что для тебя и я должен это тебе отдать перед тем, как ты выстрелишь.

— Что это?

Медленно и очень осторожно, чтобы не вывести из терпения сына, Сечавех снял с левого указательного пальца широкое золотое кольцо. Он сделал жест, словно собирался бросить его, затем передумал — лифт находился прямо за Тураком — и вместо этого бросил кольцо на платформу, затем подтолкнул его носком сапога, пока оно не оказалось у ног Турака.

— Что это? — снова спросил молодой человек, уже менее уверенный в себе.

— Твое наследство.

Шокер качнулся в руке Турака.

— Видишь ли, я ожидал этого. Конечно, ты не можешь убить меня. Я проверил, чтобы мои коллеги знали о нашей неприязни. Да, Турак, всегда помни, что даже у меня есть союзники и на протяжении последних нескольких лет я следил за тобой. Поэтому убивай меня, если хочешь — но только если не ценишь собственную жизнь.

Рука Турака немного опустилась, движение получилось бессознательным, незапланированным он са не заметил как это вышло.

— Ты блефуешь, — неуверенно обвинил он отца.

— Правда? Ну тогда убей меня, Турак. Я умру с наслаждением, думая, как тебя за это накажут — вероятно с помощью устройства, что я как раз разработал для этой цели.

«О, боги, благословите его!» — выругался про себя молодой человек. Ненависть застила ему глаза, ненависть и боль, но он не смел выстрелить.

— Но тогда зачем это? — Турак указал на кольцо у своих ног. Рука его дрожала.

— Потому что ты его заработал, Турак. Ты доказал, что ты — мужчина. Браксан должен быть готов уничтожить любого, кто стоит между ним и его удовольствием — даже если этот кто-то относится к его расе. Даже собственного отца. — лицо Сечавеха посуровело. — Есть и другие, которые называют себя браксанами, но они не понимают, что это значит, и еще меньше достойны этого звания. Но ты, мой сын, ты, кого я готовил… ты воистину браксан. Наконец-то! — глаза Сечавеха горели, а на лице играла улыбка, одновременно веселая и жестокая. — Тебе для этого потребовалось много времени.

Трясясь от позора и ярости, Турак опустил оружие.

— Отменное здравомыслие! — одобрил кайм’эра. — Прекрасная смесь варвара и государственного деятеля. Готов убить, но способен увидеть ограниченность политического окружения. Из тебя получится прекрасный взрослый, Турак.

— Я тебя ненавижу, — с чувством ответил сын. — На этот раз ты меня победил, но клянусь, кайм’эра…

— Конечно, — Сечавех нетерпеливо оборвал его. — Безусловно, ты исполнишь свою клятву. У меня в этом нет ни малейшего сомнения. Тебе придется подождать, пока ты не будешь уверен, что я перестал следить за тобой. Для этого потребуется много времени. Но человек становится умнее, живя в постоянной борьбе, — он слегка поклонился, на самом деле даже слишком, больше забавляясь, чем выказывая уважение, но не полностью отказывая сыну в последнем. — Я долго ждал этого, Турак. Поздравляю. А теперь, прошу прощения, у меня очень плотный график…

Турак мог выстрелить тогда — ему следовало бы выстрелить, но реальность связала его по рукам и ногам и он не мог нажать спусковой крючок, который обрек бы на смерть не только кровожадного Сечавеха, но и его жестокосердного сына. Он в бессильной злобе смотрел, как шаттл взлетает с платформы и медленно поднимается в стратосферу, а затем и вовсе скрывается из глаз. Высоко в небе встревожено парили едва раскрывшиеся цветы.

«Ну, погоди! — подумал Турак. — Когда-нибудь…»

Но он не забыл поднять кольцо.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Истинного воина дружба обезоруживает, а безопасность для него смертельна. Они ослабляют человека, создавая иллюзию мощи, когда на самом деле подрывают сами основы его силы, заставляя полагаться на других. Все, что отвлекает человека от избранного пути, неприемлемо для того, кто ценит только собственную силу».

Витон

ТЬМА

1

Анжа попала в капкан чужого сна.

Такие вещи случались не часто, но случались. Сила эмоций означала силу контакта; в ограниченном пространстве Института, где жили, работали и вместе тренировались сотни экстрасенсов, следовало ожидать, что время от времени двое спящих синхронизируются (как это называлось в Институте) и разделяют одни и те же сны.

Шансы, что подобное произойдет за пределами Института были ничтожно малы. Тем не менее в этом случае все сошлось воедино. Тот человек обладал слабыми экстрасенсорными способностями, они и позволили ему вступить с ней в контакт; по чистой случайности синхронизировались циклы сна обоих, поэтому в ту ночь они начали видеть сны одновременно; их эмоциональное состояние оказалось сходным, и легко можно было запутаться не в том сне, а эту ошибку трудно исправить после того, как все совершилось. Тем более, что Анжа еще не закончила процесс обучения. Если бы она прошла полный курс, то смогла бы отогнать вторгающиеся образы при помощи ясного и четкого телепатического воздействия, засчет своего навыка. А так, лучшее, что она могла сделать, — это сохранять самообладание в мире, контролируемом другой личностью, и ждать, пока сон не кончится сам по себе.

Они делили одно тело — чужого — и следовали по знакомым залам Азеанской Академии Воинского Искусства. Паутина переплетающихся биосфер, что кружатся между четвертой и пятой планетами Лууса — Академия была словно улей, где постоянно царила суета. Тут изучали свое искусство дипломаты Империи, мастера по ведению переговоров в Бесконечной Войне изучали традиции и обычаи врага. В Биосфере Людей находилась одна из самых больших, ориентированных на людей, библиотек в Империи, и к ней стаями слетались ученые. Учебные войны организовывались вокруг внешних планет системы, в то время как планеты под номерами три, четыре и пять использовались для учебных занятий на поверхности; участники программ размещались в широко раскинувшейся сети общежитий Академии, боевые корабли стояли в доках на периферии. И конечно там находились студенты: они индивидуально спонсировались, их сурово тренировали и готовили для освоения всех граней Войны, Которую Нельзя Закончить — или любого другого, более мелкого конфликта, на пути которого они могут оказаться в процессе профессиональной деятельности. Немыслимо представить Академию безмолвной; представить, что эти залы когда-то опустеют, вообразить, что все остановиться хотя бы на минуту.

Но тогда — во сне — все было пусто.

Он — они — путешествовал по многочисленным, округлым, гладким коридорам, переходя с неспешного шага на нервный бег по мере того, как нарастала тревога. Что-то было не так: Академия покинута — всех эвакуировали? — и он — единственный человек, оставшийся в ней. Его гнала паника и он открывал одну дверь за другой, и отчаянно искал признаки жизни. Но не находил их. С Академией случилось что-то страшное, и его оставили одного. Страх усиливался, когда он представлял всевозможные несчастья, но даже самое худшее из них не объясняло его изоляцию.

Он был один — в пустых коридорах, в покинутой Академии, возможно во всей вселенной. Он перестал бежать; ноги дрожали и не могли больше поддерживать такой темп. В отчаянии он прислонился к блестящей белой стене, закрыл глаза и стал молиться о силе. «Благословенная Хаша лиу, Перворожденная Азеи…» Но даже в этой молитве не нашлось успокоения. Небеса оказались такими же пустыми, как залы, выстроенные людьми, одиночество — полным.

Затем из безмолвия донесся шепот чьей-то мысли. Он резко дернулся и попытался прислушаться, но это был не тот звук, что вызвал раздражение его сознания. Запущенный точной комбинацией гормонов, его минимальный экстрасенсорный талант проснулся за долю секунды — и он уловил отчаяние другого.

Он не один! Направляемый скорее инстинктом, чем разумом, он побежал по лабиринту пустых коридоров, бросился в туннель, который вел к общежитиям-модулям, и стал пробираться вперед, ощупью находя дорогу. Там есть кто-то еще! Кто-то еще, кого забыла Империя, точно также напуганный — без сомнения так. Он резко распахивал двери, одну за другой, быстро осматривал комнаты и обретал лишь пустоту. Наконец добрался до последней комнаты, дверь открылась сама и глазам его предстал источник эстрасенсорного раздражения.

Он стал как вкопанный.

Она была красива — богиня на отдыхе, небесный дух, облаченный в человеческое тело, сияющий идол, монумент тому, чем может стать любая женщина. Он подошел к ней, он трепетал, говорить боялся, чтобы на нарушить тишину, которая свела их, и таким образом потерять ее навсегда. Неведомые токи бередили кровь, незнакомое раньше тепло разливалось по телу. Пальцы ныли от желания дотронуться до нее, но он боялся; она растает, казалось, в пустоте, если он проявит, или даже намекнет о своем желании? А это и в самом деле вожделение? Да, это оно, это болезненное тепло гнало его вперед, следовать наитию, делать то, что он не понимал…

… и когда он протянул руку, чтобы дотронуться до нее и…

… формы не оказалось, сон уходил и…

… не покидай меня!..

На этом Анжа проснулась.

Минуту она просто лежала, унимая колотящееся сердце. Она и раньше оказывалась в мужских снах, но никогда они не были такими откровенно азеанскими. Одиночество этого человека поймало ее в ловушку, и девочка попала в один ритм с его страхом, но это являлось прелюдией к истинному значению сна. Спящий находился в процессе установления связи, сам того не зная: когда его тело готовилось найти спутницу жизни, спящее сознание играло с образами, чтобы дать человеку привыкнуть к облику невесты и собственным естественным устремлениям.

Разделить такой опыт и было как раз тем, что требовалось Анже.

«Как насчет того, чтобы найти себе пару, директор?».

«Что ты имеешь ввиду?».

«Я испытаю это? Я в достаточной мере азеанка?».

«А ты хочешь этого?».

«Ответьте на вопрос».

«У тебя подходящие генетические коды. Предполагаю, что инстинкты дремлют пока. Будет ли он задействован, я сказать не могу…»

Девушку расстроил ни сам сон. Она думала о пробуждении желания, что осталось после, бессмысленном жаре, незнакомом для народа, из которого произошли ее родители. Азеанцы не испытывали желания к незнакомцам и не проводили ночи наедине с неясным возбуждением, бередящем кровь. А с Анжей было именно так. Не существовало мер для удовлетворения желания, потому что Совет Правосудия тут же воспользуется этим для доказательства чужеродности ее натуры; а ведь Анжа хотела получить признание, как истинная азеанка.

И хотя она не посмела удовлетворить его, физический голод присутствовал — и это, больше чем что-либо, доказывало, насколько она здесь чужая.

2

Введение в браксинскую психологию

Дочь Дармела лиу Туконе прояснит этот момент?

Транскультурализм: за пределами дипломатии

Это правда, что ты разделяла мысли с одним из них ?

Политика коммуникаций

… была инструментом в разрешения дарианского вопроса…

«Она такая холодная, такая отстраненная. Такая отличная от всех».

«Она думает, что знает все».

«Такая эксцентричная!».

«На самом деле она — не одна из нас».

«Зачем она здесь?».

3

Биосфера Навыков Ориентирования на Местности / Центр Ведения Примитивных Боевых Действий был домом для Анжи более, чем любое другое место в Академии.

Ее растили для меча. На Ллорну, в мире Института, фехтование являлось любимым видом спорта; он тренировал как физические, так и психические навыки одновременно, а это могли обеспечить лишь немногие упражнения. На Ллорну игры с мечом были быстрыми, как молния, руки пытались двигаться быстрее мысли, поскольку соперники осознавали, что даже секундное колебание дает противнику возможность изучить твои намерения. Здесь же все происходило по-другому, и представляло меньшую опасность. Анжу редко побеждали. Даже учителя боевых искусств не могли одолеть ее естественное преимущество. Если ей давали хоть миг чтобы собраться, Анжа могла считать планы противника с его сознания и тут же придумать план атаки или защиты, чтобы им противостоять. Она чувствовала его боль, его усталость, могла поиграть на слабостях противника. Но тем не менее спорт приносил девочке удовольствие, хотя бы потому, что был таким знакомым, если не по другой причине. И ореол варварства, окружавший заостренную сталь, был по ее дикой натуре, и это являлось лишним поводом, чтобы почаще посещать Центр.

Анжа взяла учебный меч со стойки, установила тренировочную машину на режим простого парирования и одиночных ответных уколов, после чего начала тренировку.

— Кадет Анжа лиу, — обратились к ней.

Она закончила движение, встала по стойке смирно, и развернулась лицом к говорившему. Мужчина средних лет, лугастинец, удовлетворенно кивнул. Поскольку азеанцы не любят оружие с лезвиями, в этой Биосфере часто работали иноземцы, тем не менее редкостью представлялась возможность узреть неазеанца праздно гуляющим по залам.

— Да, господин?

— Ты слишком напряжена. Расслабь кисть, — в его голосе слышался легкий акцент, который подтверждал его лугастинское происхождение. — Начни сначала!

Девушка насторожилась. Она идеально владела мечом и знала это; тем не менее от поверхностного сознания незнакомца исходили токи опыта и власти, причем в таком объеме, что она приняла критику. Кивнула и начала упражнение с начала.

Атака, немедленно; машина ответила с молниеносной быстротой, потребовав полного внимания. Но Анжа одновременно еще и следила за незнакомцем с помощью телепатии, наблюдала, как отражается в его сознании ее образ, искаженный критикой. Вот она и вот источник замечания наставника… Девушка расслабила именно те мышцы и точно так, как ментально указывал незнакомец, и не удивилась, обнаружив, что атака улучшилась благодаря этому изменению.

Она обернулась к нему с немым вопросом.

— Литиус Юмада, учитель по первобытному вооружению, — слегка поклонился тот, насмешливо улыбаясь.

— Я не знала, — поразилась Анжа.

— Конечно. Я и не хотел, чтобы ты знала, иначе сразу бы представился.

Литиус Юмада, тот, кому нет равных в поединках на первобытном оружии, если слухи о нем правдивы. Единственный неазеанец, которого когда-либо приглашали для участия в военной тренировочной программе Академии. Лучший из мастеров, он искал по галактике способных инструкторов и оттачивал их способности до идеальной формы. Учителя Академии должны быть безупречны, и он делал их таковыми. Студенты, которые считали Литиуса Юмаду легендой, редко его видели. Он никогда их не тренировал лично.

Все эти мысли пронеслись в голове Анжи, пока она разглядывала наставника. Юмада взял с общей стойки оружие вместе с двумя защитными накладками. Одну бросил ей.

— Пятый режим, — велел он тоном, который требовал беспрекословного подчинения.

Анжа быстро застегнула пояс на талии и включила легкое защитное поле. Пятый режим защитит ее от физических увечий, одновременно синтезируя боль, что она могла испытать, если б не надела броню. Этим режимом редко пользовались.

Стойка. Приветствие. Обычай лугастинской дуэли, придуманный народом, который сохранял гордость и чувство собственного достоинства во время ритуального убийства себе подобных. Анжа получала подсказки из сознания Юмады, считывая информацию о том, чего он от нее ждет. И скоре заслужила его улыбку.

— Значит, все так, как говорят, — произнес он с одобрением. — Телепатия хорошо тебе помогает, но, подозреваю, ты чрезмерно на нее полагаешься. Будь осторожна!

Он действовал быстро, невероятно быстро, со скоростью, которой нельзя было ожидать от человека его возраста. Слишком быстро, чтобы Анжа могла предугадать его действия. Юмада начал маневр из трех частей, он контролировал ее реакции до последнего момента; Анжа ушла от мастера только когда острие его клинка готово было поразить ее, и даже тогда — с трудом. Хаша! Он околдовал ее, так может только экстрасенс, хотя ни малейшего намека на такие способности девушка не нашла. Дело было в красоте его движений, контролируемой им смертоносной грации, она дурманила, как наркотик.

Анже потребовались все ее умения и навыки, чтобы сопротивляться завораживающей красоте и сосредоточить внимание на цели. Было еще труднее раскрыть намерения Юмады и получить таким образом обыкновенное преимущество. Казалось, что он думает телом, не размышляя, а реагируя. Но, вот оно: как будто бы намек на план. Анжа проанализировала его, заманила Юмаду в придуманную им самим ловушку, провела комбинацию защита/нападение (конечно, расслабив кисть, как он учил) и ударила мастера по вытянутой руке.

Боль была сильной, Анжа это чувствовала. Но Юмада только поморщился слегка. Когда боль почти растаяла, он снова поднял меч и велел Анже продолжать.

Тупая боль оставалась, но едва ли ее достаточно, чтоб повлиять на его реакцию. Но теперь разум Юмады открылся перед девушкой.

Мысли, поддерживавшие его движения, были едва уловимы, но они все равно присутствовали. Зная, где искать, Анжа улавливала его намерения как раз тогда, когда они превращались в действия, и получала преимущество на долю секунды, а этого оказывалось достаточно. Снова и снова она справлялась с его атаками; и сама инициировала атаки, считывая мысли Юмады, даже когда не удавалось до него добраться. Победа была только делом времени. Наконец перед ней открылась возможность, несоответствие между намерением и действием, и в результате Юмада подставил левое плечо. Анжа ударила, с такой скоростью, на какую только была способна. И удар пришелся в цель.

Она получила передышку, пока Юмада приходил в себя. Мускулы болели от непривычных усилий, тело покрылось потом. Юмада оказался недостаточно хорош, чтобы с ней справиться — ни один человек, обладающий только физическими возможностями, не мог этого сделать — но он был достаточно хорош, чтобы заставить ее потрудиться, чтоб победить. «Приятное разнообразие», — подумала Анжа.

— Ты напряжена, — заметил Юмада. Девушка попыталась расслабиться. — Начинай!

На этот раз было легче. Они оба начали уставать, их движения замедлились и появился временной промежуток между мыслями и действиями — даже больше, чем раньше. Теперь считывание мыслей противника не представляло трудности для Анжи, и хотя ей все еще требовались немалые усилия, чтобы поспевать за ним, становилось все легче и легче держать идеальную защиту или начинать атаку в нужное время.

Однако Юмада был хорош, невероятно хорош. Он сдерживал девушку так долго, насколько может человек с одними физическими возможностями. И лишь когда напряжение затянувшегося поединка начало влиять на его отточенные движения, Анже вновь удалось ударить.

Прикосновение к тыльной стороне руки. Боль. И Юмада кивнул. Удовлетворение? Понимание? Анжа думала, что он закончит поединок, но, подняв меч, мастре снова призвал ее к поединку.

«Почему?» — думала Анжа. Это не было настоящим вызовом — по крайней мере если она будет осторожна. Мысли Юмады стали ясными для нее — теперь, когда Анжа знала, как их находить. Так всегда происходило с людьми, не обладающими экстрасенсорными способностями, даже легендарный боец не мог надеяться свести на нет ее преимущество, не владея телепатическим даром.

Анжа осторожно атаковала, клинок скользнул влево и вниз, когда Юмада начал блокировать ее удар. Его лезвие описало круг, поймало ее клинок, развернув его в сторону, начиная контратаку. Анжа угадала, что будет дальше, и соответствующим образом защитилась. Становилось все легче и легче. Его намерения промелькнуло яркой искрой, стало действием — Анжа уверенно его нейтрализовала — и вдруг тонкая сталь необъяснимым образом проскользнула мимо и боль от удара пронзил ей грудь, парализовав все ощущения.

Меч выпал из руки девушки, Анжа слышала это. Рука предала ее. Мгновение спустя боль начала спадать, она могла снова двигаться.

Девушка пораженно посмотрела на Юмаду.

— Сквозь корпус до позвоночника, — бросил он. — Очень хорошо, Анжа лиу, но ты слишком полагаешься на свой особый талант. Истинный мастер способен свести на нет это преимущество, имея должную подготовку. А она у меня есть.

Ее зрение прояснялось, а с ним и разум.

— Вы знали, — тихо вымолвила девушка.

— Это было очевидно. Как и то, что имея такое преимущество, ты станешь от него зависеть. Это опасная слабость, кадет, — как в фехтовании, так и на войне. Запомни это! — Мастер снял защитную накладку и убрал ее на место. Поставил меч на стойку. — У тебя большой потенциал, хотя ты слишком самоуверенна. Будь осторожна с соперниками, что так легко предсказуемы; может статься, что он планирует одно, а цель преследует другую, — Юмада вновь повернулся к девушке лицом. — Ты можешь стать мастером. Я предлагаю тебе тренироваться со мной. Что ты на это скажешь?

— Но моя учеба…

— Твоя программа позволяет специализацию в Наземных Навыках. Я предлагаю тебе тренироваться на примитивном оружии. Первобытными обществами правит меч; если и не буквально, то по традиции. И я думаю, что тебе пойдет на пользу такое обучение. Победу не следует принимать как должное. Кроме того в тебе много необузданной энергии, и необходима дисциплина, — добавил он, кривой ухмыльнувшись. — Такая подготовка поможет тебе собраться. Ну как?

Это выделит Анжу из числа других. Это будет способствовать ее яростной стороне, неазеанской стороне, и разовьет навыки, презираемые этой расой. Это разрушит все надежды на вхождение девушки в социальную структуру Академии: кадет, который удостоился такого внимания — внимания самого Юмады — никогда не сможет снова влиться в привычный поток студенческой жизни. Это опять подтвердит, насколько она необычна, и все студенты узнают об этом.

Но это рискованно, это испытание, что Анже еще не приходилось преодолевать. И жар усталости затоплял тело, расслаблял мышцы после громадного напряжения; сексуальный голод, постоянное подспудное течение ее жизни, казался менее требовательным, как будто нашел частичное удовлетворение в яростном поединке. Если Анжа сможет перенаправить эту энергию, пусть даже не всю, таким образом, значит, игра стоит того.

«Именно это он и предлагает, — догадалась Анжа. — Он не азеанец. Он такие вещи понимает».

— Это честь для меня, — ответила она Юмаде и поклонилась. — И я принимаю ваше предложение.

«Что бы ни случилось потом».

4

Анжа стояла в кабинете Сан ли Эрана, директора Академии, который был связующим звеном между Акакдемией и Звездным Контролем.

— Сядь, Анжа лиу, — сказал он. — Я хочу с тобой поговорить.

Неудобное сиденье в неудобном кабинете.

— Я хочу, чтобы ты поняла: на нас на всех произвели впечатление твои достижения здесь, — директор Академии расхаживал взад и вперед по кабинету. «Мы удивились, что ты вообще справилась, не то что преуспела», — добавил про себя. — Твои оценки поразительны. Достижения выдающиеся. — «Это и должно быть так, иначе ты бы вылетела». — Я думаю, что нам следует поговорить о твох планах на будущее.

Анжа ничего не ответила, просто кивнула. Его мысли звучали так громко, что ей было трудно отделять их от произносимых слов. Неужели директор настолько яростно проявляет эмоции, или что-то случилось с ее контролем? Она ведь еще только обучалась телепатии, но не стала мастером в ее использовании. Может, напряжение этого места сказывается на ее способностях.

— Тебя ввели в командную программу, — медленно произнес директор. — «Против моего желания и вопреки всякой логике». — Могу ли я поинтересоваться, почему ты выбрала именно этот путь?

— Мой спонсор, директор эр Литз, посоветовала так, — отвечала Анжа осторожно, бесстрастным тоном. — По причинам, с которыми я согласна.

«Да, и она обладает властью отменить мое решение, что и сделала» — подумал директор.

— И что это за причины? — спросил вслух.

«В пятидесяти словах объяснить или покороче?» — мысленно спросила девушка.

— Я хорошо знаю браксинскую психологию, — сказала Анжа. — Я считаю, что могу обратить это знание против них. Чтобы сделать это, я должна сама принимать тактические решения…

— Или иметь статус советника, — добавил Сан ли Эран. «Что облегчит жизнь нам всем».

— На советника могут не обращать внимание. — Против воли ее тон стал холодным.

«А ты хочешь власти, не так ли?» — были мысли дректора.

Он колебался, изображая ложное сочувствие.

— Кадет Анжа лиу, я буду честен с тобой. У тебя отличные оценки. Несмотря на отсутствие исторического прецедента я думаю, что возможно — не вероятно, а возможно, учти — что тебя можно определить в район военных действий. — «Только потому, что твоя покровительница занимает то положение, которое занимает».

— Но продолжать командную программу — чистая ошибка. Империя никогда не потерпит неазеанку в роли действующего офицера в Великой Войне. Или в любой другой войне. Дело в том, что ты не азеанка, и поэтому существуют ограничения. Прими их, и ты сможешь чего-то достигнуть. Но если отказываться от этого, с таким упрямством, как ты себе позволяешь… — он пожал плечами. — То потерпишь поражение. — «Что очень меня порадует, и остальных тоже. Но мы опасаемся неудовольствия Звездного Контроля».

— А что вы предлагаете? — спокойно спросила Анжа.

— Твоя цель — убивать браксинцев. — «У тебя навязчивая идея — убивать браксинцев». — Готовься на истребителя. Очень велики шансы, что твоя покровительница найдет для тебя место. Твой рост дает тебе огромное преимущество и делает тебя достаточно полезной…

— Спасибо за вашу заботу, директор, но нет. Это не то, что мне нужно. — оборвала его Анжа.

Лицо директора потемнело, а мысли наполнились обвинениями.

— Ты делаешь ошибку, кадет, — процедил он.

— Я приняла решение, сэр. Директор эр Литз одобряет его.

«Значит ты дура, как и твоя покровительница!» — в гневе подумал Сан ли Эран.

— Послушай меня. Ты можешь преуспеть в академических дисциплинах и можешь иметь поддержку в высших сферах, но для получения командной должности требуется санкция императора — а ее ты никогда не получишь. Никогда. Ты теряешь время — свое и наше — настаивая на обучении на курсе, который не может принести тебе пользу. —»Зачем ты вообще сюда приехала? Ты чужая здесь и никогда не станешь своей». — Ты меня понимаешь?

— Да, директор. — «Больше, чем вы думаете».

— А теперь, чтобы привести твои амбиции в соответствие с реальностью я собираюсь рекомендовать тебе регулярные занятия с нашим советником по вопросам боевого духа, ли Дарреном. Начиная с первого дня следующего цикла, седьмой час. Это вписывается в твой график?

— Боюсь, что нет, директор, — Анжа заставила себя говорить извиняющимся тоном. — Я должна быть на Ллорну до того и не вернусь до третьего семестра, — Поскольку он очевидно забыл об условиях ее обучения, Анжа добавила: — По графику я должна чередовать занятия в Академии и Институте, пока не закончится мое обучение там. Если у вас нет возражений.

— Нет. Конечно нет. — «Отправляйся домой, там твое место». — Мы обсудим это после твоего возвращения. — «Сделай нам всем одолжение и не возвращайся».

Директор кивнул, таким образом отпуская девушку, и отвернулся, но его поверхностные мысли, полные злости и раздражения, все еще фокусировались на ней.

«Отправляйся домой. Отправляйся домой».

Домой?

СВЕТ

1

Возвращение на Ллорну: независимо оттого, насколько Анжа не любила Институт, было невероятным облегчением вернуться туда. По мере того, как сокращалось расстояние, она улавливала его особую ауру, с наслаждением впитывала успокаивающие знакомые токи. Тысячи разумов, что стремились проявить свой экстрасенсорный потенциал… Большинство из них были нестабильными, но это не имело значения. Она сама еще не стала полностью стабильной.

Когда транспорт снизил скорость, подлетая к планете, образы стали более четкими. Теперь девушка могла выхватывать отдельные сознания, отчетливое их беспокойство. Поли, каутанский подросток, снова описался во сне — и разделил свои чувства со многими. Смущает, но обычное дело, и дюжина экстрасенсов подавили желание посмеяться и посочувствовали ему. Сар Ное, одаренный коммуникант с Зулы, тренировался с трудным складом психики зивешцев в надежде получить красную отличительную нить функционального телепата. А родившийся на Ллорну Йерсек ли Дарамос разрывался между своим смешанным человеческим наследием: одна половина наслаждалась неограниченными удовольствиями ллорнуанского общества, азеанская же часть его личности желала завести себе постоянного партнера. Анжа коснулась мыслью их всех и довольно заметила про себя: «Немногое изменилось. Может только лишь я сама?».

Она сошла на орбитальной станции Ллорну, которую предпочитала сомнительным удовольствиям мощностей на самой планете. В естественном окружении она чувствовала себя неуютно; и больше доверяла твердой поверхности искусственного спутника, чем вызывающей неуверенность поверхности внизу. Всего несколько дней назад в крупнейшем городе Ллорну произошло небольшое землетрясение, и хотя население вовремя эвакуировали (эффективность в случае возникновения критических ситуаций обеспечивалась всеобщими экстрасенсорными способностями), но источники питания вышли из строя на полдня, а ряд зданий, защитные поля которых отключились, были сильно повреждены. Вспомнив о случившемся, Анжа содрогнулась. Вот на какой риск приходится идти, если доверяешь планете.

Институт вызывал у девушки негодование — за то, что он планировал ее жизнь, контролировал каждый ее аспект с того времени, как Анжу привезли сюда, — но она была рада находиться здесь. Здесь она чувствовала себя комфортно. Все-таки здесь был ее дом.

«Хаша, помоги мне!» — невольно подумала она.

2

Поединок на мечах в одном из тренировочных залов Института: электрический свет отключен и солнечные лучи падают через покрытые инеем окна. Но его хватает. Поэтому телепатия важнее, чем зрение. Такое положение вещей предпочитали многие экстрасенсы.

«Ты не должна ограничиваться себе подобными, — предупреждал ее Юмада. — У большинства в галактике нет твоих талантов, поэтому они развивают другие навыки. Ты должна научиться компенсировать свои недостатки».

Удовольствие от ритмичного обмена — связь разумов: обмен планами, выведывание секретов. Тень движения прежде, чем произодится само движение. Радость от телепатического поединка.

«Ты хочешь сражаться с теми, кто обладает только физическими возможностями? Значит, ты должна тренироваться, сражаясь против них, жить с ними, узнавать их обычаи, манеры. Этого Институт никогда не сможет тебе дать. Он служит убежищем от боли, поскольку скрывает тебя от самого сурового испытания. Он успокаивает тебя, а из-за этого тебя же ограничивает. Удовлетворение — враг твоей цели».

Восемь очков у Анжи, три у противника. Ее техника улучшилась: это очевидно. На миг ей захотелось, чтобы свет стал более ярким. Безумие!

«Чтоб победить браксинцев, ты должна мыслить, как браксинец».

«Истинный воин остерегается комфорта» («Диалоги», 3/124 V).

«Сила черпается из противостояния» («Диалоги», 12/9 H).

Разум переплетался с разумом, блестящие нити стратегии переплетались с ослепляющей сложностью; тело следовало за разумом, воплощая его намерения. Это откровенность, с которой не может сравниться ничто, за исключением полового акта, а в этом Анжа отказывала себе, чтобы ухватиться за будущее. У нее в руке меч и сила живет в ней. Есть ли что-то за пределами Института, способное сравниться с этим?

«Преодолевать трудности — самая лучшая тренировка».

3

Наблюдательный пункт станции выходил на планету, и с него можно было видеть основные достопримечательности Ллорну, купающиеся в утреннем сиянии. Анжа смотрела на планету, тянулась к ней рукой, затем убирала руку. Все было знакомо — слишком знакомо. Несмотря на то, что она ненавидела многое из политики Института, Анжа не могла не признать, что Ллорну — оазис для телепата в сухой и пустой галактике.

Может ли она навсегда покинуть ее? Должна. У нее в жизни нет места слабости, а это — необходимость оставить Ллорну — самая большая из ее слабостей.

— Вот ты где.

Анжа повернулась и увидела, как к ней приближается директор ли Пазуа. Оплот телепатического этикета, он искал ее, но не стал вмешиваться в ее наблюдение ментально.

— Мне сказали, что ты прощаешься, — мягко произнес он.

— Да, — тихо ответила девушка.

Она отвернулась с наигранной беззаботностью и пошла за ли Пазуа к станции.

— Зонд зи Лауре закончил анализ твоего развития, — сообщил директор.

Анжа напряглась, представляя свой психофайл: «Зеймофобия ухудшается. Навязчивая идея более ярко выражена. Отказ выбрать взрослое имя свидетельствует об эмоциональной нестабильности».

— Не секрет, что твоя чувствительность улучшилась, — продолжал ли Пазуа. — Поразительно. Контроль немного отстает от интенсивности контакта, но я проанализировал ситуацию и не нахожу, чтобы что-то шло не так. Для настройки на такую перемену требуется время. Ты удивлена? — спросил он, обратив внимание на ее реакцию.

— Ни этому. Пожалуйста, продолжайте.

Он вопросительно коснулся ее сознания, но Анжа отклонила вопрос, желая оставить свои мысли при себе.

— Что касается дисциплин, — вновь заговорил директор. — Зи Лауре говорит, что ты освоила пять, другие на подходе. Он предполагает, что ты достигнешь полной функциональной способности через два года — пять лет, за исключением, возможно, области физического контакта.

— Это не улучшилось? — Анжа прикрыла глаза.

— А ты думала, что улучшилось?

— Я не знала. Я избегала вступать в контакт с людьми, вы это знаете. Если тесты говорят, что это не улучшилось… думаю, так и есть, — девушка сжала кулаки, пытаясь не выдать своего раздражения. — Я пытаюсь снова и снова, и, несмотря ни на что, эта дисциплина продолжает давать сбои в случае стресса. Почему я не могу справиться?

— Научишься, со временем, — успокоил ее ли Пазуа. — Зи Лауре поможет.

— А если это не сработает? — Анжа наконец набралась смелости произнести вслух то, что ее беспокоило. — Если я не освою одну эту дисциплину? Какой полуэкстрасенсорный статус я получу? Или я навсегда останусь студенткой?

«И таким образом вы сохраните надо мной контроль», — добавила Анжа ментально.

В ее поверхностных мыслях присутствовала угроза; поэтому директор осторожно подбирал слова.

— Если придет время, когда ты покажешь себя функциональным телепатом по всем дисциплинам, кроме одной, я в любом случае присвою тебе этот ранг. Теоретически функциональный телепат обладет высокой степенью коммуникативных способностей и является мастером по всем дисциплинам. Твои навыки обещают превосходить все, что мы когда-либо видели раньше, поэтому будет преступлением отказать тебе в достойном тебя звании. Мастер всех дисциплин, за исключением одной — и я прослежу, чтобы ты получила соответствующий ранг, — он сделал паузу, мысли были тщательно защищены. — Сделать меньшее значит опозорить Институт.

Раньше это не стало бы его беспокоить. У Анжи имелись подозрения на этот счет, но она держала их при себе.

— Спасибо, — сказала она спокойно.

— Так, а что там с твоим графиком? — осведомился ли Пазуа. — Есть проблемы с Академией? Я думал, что мы все проработали.

Дисциплина контакта: она гарантировала ментальную неприкосновенность, успокаивала нервы.

— Директор… я не вернусь назад.

Последовало долгое молчание.

— На Ллорну ты хотела сказать?

— На Ллорну и в Институт.

— А твоя подготовка?

— Я хочу ее закончить. Мне н у ж н о ее закончить. Но не здесь.

— Ты несчастлива на Ллорне?

— Счастье — не критерий, — посуровела Анжа. — Дело в достижении моей единственной цели. Я решила, что буду лучше служить ей, если буду вне владений Института.

— Я не согласен.

Ли Пазуа посмеет ей запретить? Наконец их неприязнь проявится в открытую? Анжа будет только рада этому.

— В Институте есть зонды, которые могут путешествовать, — парировала она. — Торжа обеспечит их размещение в системе Академии.

И снова, как всегда бывало, Анжа почувствовала гнев директора при упоминании имени ее покровительницы. «Она забрала меня у вас, — подумала Анжа. — Освободила меня от вашей автократии. Именно это является причиной такой горечи?».

— Вы говорили, что поддержите меня, — вкрадчиво произнесла девушка.

— В твоей борьбе против Бракси — да. Но это…

— Это шаг в том направлении.

— Не вижу, почему бы это, — отмел ее доводы директор.

— Я и не ожидала, что увидите, — «И Не уверена, что сама вижу». — Это имеет отношение к Войне, директор. И моей подготовке к сражениям. Это место… ослабляет меня. Я не могу позволить себе подобное.

— Тебе нужна поддержка таких, как ты.

— Я не могу зависеть от этой необходимости! В Звездном Контроле нет натренированных экстрасенсов; Империя не доверяет вашим программам «психологической обработки», и никогда не позволит вам запустить туда своих агентов. Я собираюсь провести жизнь среди неэкстрасенсов и не научусь жить среди них, если у меня будет легкий выход — убегать сюда, где меня знают и ждут. Мне нужно подавить эту слабость, директор. Помогите мне, и я закончу свое обучение. Если же вы помешаете мне… — Анжа сделала паузу, наслаждаясь образом. — То мы станем врагами.

«Если уже не стали», — добавила она про себя.

Ли Пазуа долго не отвечал, возможно, рассматривал имеющиеся у него варианты. Поверхностное сознание тщательно контролировалось.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я пришлю тебе зонда. Не потому, что ты угрожаешь мне. Я не боюсь тебя, Анжа! Но рискну, положившись на твое мнение. Мы попробуем поступить по-твоему, хотя это означает недостаток зондов в нашей системе. Но ридется с этим смириться. Я обещал тебе поддержку, — согласился ли Пазуа и в его голосе слышался намек на раздражение, — Ты ее получишь.

Анжа улыбнулась, тщательно стараясь не передать ощущение своего триумфа. Какие бы тайные планы ни были у директора, они требовали ее зависимости от его власти. Она медленно высвобождалась из-под контроля, и это, вероятно, было не сладко.

Тем временем Академия манила ее, обещая соперничество — и силу.

— Спасибо, — тихо сказала Анжа. — Я уеду как можно скорее.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«Если браксана или любое другое отдельное племя попытается править Бракси долго, им придется отделить себя от всех остальных браксинцев. Им придется создать образ, настолько отличный от всей браксинской культуры, чтобы ни одна другая группа не смогла на него претендовать, причем дойти до таких крайностей, что сам образ станет синонимом власти. Тогда и только тогда ни один человек не сможет оспаривать право браксана на власть».

Харкур

Туша по имени Ламос вошла в Дом.

Ему было нелегко взобраться на три пролета ступенек лестницы, что вела в его личные апартаменты. Как обычно, он останавливался на полпути на каждом пролете и проклинал законы, запрещающие лифты и какие-либо другие подъемные механизмы в браксанских домах. Благословенный садизм! Почему человек должен постоянно взбираться по лестницам, просто потому, что в его венах течет кровь Главного Племени?

Когда его дыхание немного восстановилось после преодоления очередного пролета, он пошел дальше. В особенно тяжелые дни, когда три пролета требовали четырех передышек, Ламос использовал дополнительную, чтобы активно благословить браксанскую традицию выделять Хозяину личные покои на самом верхнем этаже.

Светхе, Хозяйка Дома, как и обычно наблюдала за ним с верхней ступеньки. Она и раньше слышала жалобы Ламоса и несомненно услышит еще. Светхе усиленно пыталась не думать о том, что он сам виноват. Архитектурная традиция браксанов препятствовала, а не поощряла малоподвижный образ жизни, но Ламос, мягко скажем, как раз его и вел.

Грузный, громадный мужчина наконец преодолел верхнюю ступеньку. Покорил лестницу. И стоял, хватая ртом воздух. Светхе вручила ему распечатку финансовых отчетов за день и изменений в составе персонала. Ламос ожидал этого и каждый день получал отчеты из ее рук с властным видом, но никогда их не читал.

— Ванну, моя сладкая маленькая служанка. С женщинами. Ничего бурного — сегодня я устал. Пусть они будет сломлены… Да, я устал сражаться с женским полом, — После того, как с ближайшими планами разобрались, Ламос опустил пухлую руку на плечо Светхе. — Как там мой сын? С ним все в порядке?

— Как и утром, когда вы уходили, — сказала Хозяйка.

— Маленький чистокровка! — довольно произнес толстяк. — После ванны я вздремну, Светхе, а затем приведи его ко мне, ладно?

— Как прикажете.

— Да, это будет прекрасно, — Ламос зевнул. — Пришли Берна, чтобы помог мне раздеться.

Светхе кивнула. Берн был истинным чужестранцем, разумным, из не-людей и пассивным. Хозяин любил таких существ. Светхе подозревала, что он иногда предавался с ними сексуальным утехам, хотя лишь только некоторые из них могли похвастать чем-то вроде человеческой сексуальности и большинство, на ее взгляд, не возбуждали.

Ламос протопал к себе в покои. Откровенно говоря, ему на самом деле требовалась помощь, чтобы раздеться, поскольку, придавая одежде псевдобраксанский вид, ему пришлось значительно изменить крой и Ламос просто не мог сам дотянуться до некоторых застежек. Однако плащ он снял тут же. Брошь, креплявшая его с туникой, сильно врезалась в жировые складки на шее.

Вскоре появился Берн — любопытное существо с шестью конечностями, которое Ламос находил восхитительно отталкивающим, и еще им было легко управлять. Хозяин подумал, что это — еще одно преимущество жизни на окраине Холдинга. Никто здесь не станет требовать, чтобы в его Доме жили одни люди.

Он не чувствовал никакой ответственности перед этим обычаем, точно как и перед остальными, которые по обыкновению нарушал. По-настоящему чужеродными существами часто пользовались по всему Холдингу, но по какой-то, неясной ему до конца причине, их избегали браксанские Дома. Однако здесь, на Вра-Нонн, никому не было дела до того, каких слуг он нанимает и каких рабов покупает. Из представителей народа Берна получались великолепные слуги, их уже давно покорили какие-то другие разумные обитатели, еще до Бракси. И Берн и ему подобные не представляли себе другой жизни. Как они отличны от людей! Они могли выглядеть, как представители сотен культур, и знали это; после небольшого хирургического вмешательства и практики они могли сойти за аборигенов где угодно. Да, Ламосу нравятся инородцы у него в Доме, и это оправдывало…

«Почему я снова ищу себе оправдания? — подумал он в раздражении. — Я не сделал ничего плохого. Это Социальные Кодексы необязательны для строгого исполнения, разве нам это не повторяли снова и снова? Это не закон. Меня нельзя наказать за то, что я их игнорирую. Так почему же ищу для себя оправданий?».

Берн помог Ламосу снять тесные серые одежды. Здесь, в окружении только рабов и слуг, он позволил бесполому существу снять с него ненавистное браксанское одеяние и помочь облачиться в ярко-красный халат. Влажные прикосновения Берна к его телу вызывали приятные ощущения и снимали раздражение после целого дня, проведенного в традиционной одежде. Она была очень неудобной — и ей следовало быть таковой — и Ламос чувствовал себя в ней неуютно. «В следующей жизни я окажусь где-нибудь среди богатых людей, у которых даже нет слова, обозначающего серый цвет, и также еще и черный!» — думал он с досадой.

Ванну ему проектировал мастер с Мевеши, и она, соответственно, изобиловала излишествами, непривычными в барксанских Домах. Здесь, куда не мог заходить никто, кроме рабов и слуг, все кричало о богатстве Ламоса. Круглый, облицованный золотом бассейн по краю был инкрустирован драгоценными камнями — а это стоило целое состояние. Пол был выложен харкеситом. Простолюдину потребовалась бы вся жизнь, чтобы заработать на покупки одной плитки, здесь же полы частенько страдали от разливов воды и вина. Ламос знал, что легко может позволить себе заменить плитки. Да и вообще всю комнату переделать, если ему так захочется. Вот каким богатством обладал браксан.

«Так и следует жить! — думал Ламос. — Что знают об удовольствиях центральные браксаны? Они и их глупая политика — вот что для них значит быть членом правящей расы! Богатство, удовлетворение прихотей и свобода… Чего еще может хотеть человек?».

В фонтанчиках плескалось вино, винный туман оседал на халат Ламоса и окрашивал его в более сочный красный цвет. Он наслаждался, он ступал медленно, предвкушая удовольствие. Дюжина человеческих женщин как цветник украшала бассейн, прекрасный букет из разных миров. Они выглядели испуганными, они боялись его, а это хорошо.

— Лорд? — спросила подошедшая Светхе.

Ламос раздраженно повернулся. Хозяйка стояла в дверном проеме за его спиной и для нее же будет лучше, если сообщение окажется достаточно важным! Никто не был для Ламоса менее привлекателен, чем женщина, способная вести дела Дома, и он ясно дал понять Светхе: он не желает, чтобы она появлялась в его комнатах удовольствий и отравляла атмосферу одним своим присутствием.

— Что еще? — рявкнул он.

— Кайм’эра Затар. Он хочет поговорить с вами, лорд.

— Ну, и назначь ему время сама! — отмахнулся Ламос и вновь повернулся к сияющему бассейну.

— Лорд Ламос… — Светхе подождала, пока он снова не обернется. — Кайм’эра сейчас находится здесь. Он прибыл прямо из Военного Управления, по какому-то государственному делу. Говорит, что ему нужно вернуться как можно скорее и поэтому он должен встретиться с вами немедленно.

Требовать его принять — ну, разве не наглость?! Ламос задумался, не передать ли через Светхе послание явившемуся без приглашения Затару, чтобы показать кайм’эра, как ему тут рады несказанно. Но затем, окончательно расстроившись, решил этого не делать. Неразумно противоречить кайм’эра — они держат в руках большую часть коммерции Холдинга и могут в наказание прикрыть некоторое источники доходов Ламоса. А человек из Военного Управления опасен вдвойне, поскольку он или намерен отправиться громить планеты во главе флота, или, как опытный стратег, прикажет другим сделать то же самое. «Никогда не противоречь военным», — печально сказал Ламос сам себе.

— Я сейчас приду, — произнес вслух.

— Я пошлю кого-то помочь вам переодеться… — Светхе вздохнула с облегчением.

— Я пойду в чем есть! — он любовно погладил бархатный халат. — Если этот Затар врывается ко мне без приглашения, то может и посмотреть на меня в том виде, в каком застал. Иди, объяви о моем приходе!

Ламос не спеша последовал за Светхе до площадки верхнего этажа, давая ей время выполнить свои обязанности. Там он остановился, чтобы оглядеть посетителя. Из вестибюля внизу открывался вид на всю главную лестницу, и Ламос обнаружил, что прибывший оценивает как внутреннее убранство, так и его самого, когда их глаза наконец встретились.

В душе Ламоса вспыхнула ненависть. Это человек — этот кайм’эра — представлял все, что Ламос презирал в центральных браксанах. Он был высоким, стройным и идеально красивым (разве не все они такие?). Его одежда плотно облегала тело и в ней не встречались яркие цвета, в такое не оденется ни один мужчина, если у него имеется вкус. И эта врожденная, неотъемлемая надменность! Да, это привлекательная черта, но не тогда, когда высокомерие задевает твою гордость.

— Затар, — Ламос слегка поклонился. Едва заметно. — Как я вижу, вы пришли без приглашения. — Ламос смешал в выбранном речевом режиме презрение и небрежение и ему понравился результат. — Простите, что не встретили у меня должного гостеприимства. Но видите ли, я едва ли ожидал вас увидеть.

Затар осмотрел ярко одетого браксана с очевидным неудовольствием.

— Я пришел по делу, — холодно сказал он.

— О, я спущусь вниз, — Ламос представил, насколько неуютно чувствует себя Затар, и это его позабавило.

— Нет, я сам поднимусь наверх.

«Какие отвратительные манеры! — подумал Ламос. — Сам себя пригласил в личные покои браксанского лорда!».

Тем не менее так ему не придется снова подниматься по этой мерзкой лестнице, поэтому он презрительно кивнул и ждал гостя на верхней площадке.

Затар легко поднялся по ступенькам и уже собрался заговорить, когда его взгляд упал на не покрытые перчатками руки Ламоса.

— Покинувшие нас боги! — вскричал он. — Ламос, ты что, спятил?

— В моем Доме, кайм’эра, вы или будете выказывать мне должное уважение, или покинете его, — Ламос с гордостью выпрямился.

Затар проигнорировал его нападки.

— Я приехал сюда по государственному делу, поэтому давай пройдем куда-нибудь, где мы сможем поговорить. В твоем личном крыле, — добавил он презрительно. — Поскольку ты одет именно для пребывания там.

Ламос поморщился, но все же провел Затара в личные покои. Да, он позабавился, получая удовольствие от неловкости Затара при виде его одеяния (или отсутствия таковой), но теперь это удовольствие быстро разбивалось о ледяную надменность кайм’эра. Когда они прибыли, Ламос демонстративно запечатал дверь и активизировал звуковую защиту — чтобы ни звука не просочилось за пределы запечатанного помещения. Затар не заметил его сарказма.

— Как я могу услужить вам, о Великолепный? — если Затара и раздражало использование иронического речевого режима, он это не показывал.

— Я вызвался передать послание, потому что из всех кайм’эра я ближе всего находился к твоей планете в то время, когда оно составлялось. Я находился с нашими тактическими силами на Гарране, — объяснил Затар и его речевой режим — нетерпение — показывал, что он торопится вернуться и не станет мириться с бессмысленными проволочками. — И если честно, я пришел в ужас. Разве это подходящее одеяние за пределами личных покоев?

— Что, это? — Ламос любовно погладил рукой бархат. Жест был непристойный, и Ламос знал это. Ему доставляло удовольствие раздражать человека, который заявился в его Дом, полный высокомерия и словно выставляя напоказ свое физическое совершенство, да еще и посмел критиковать его стиль жизни. Потому что именно ради этого кайм’эра и заявился, без всякого сомнения. — Это? Это мягкая одежда и чрезвычайно удобная. Я люблю яркие цвета.

— Мне все их любим! Вот в этом-то все и дело: сохранить образ самопожертвования для поддержания основ нашей силы, — Затар нетерпеливо указал на одежды Ламоса. — Какое имеет значение, что мы предпочитаем? Нам нужно поддерживать имидж, Ламос. Ты можешь носить что угодно в личных покоях, традиция это разрешает. Но не в той части дома, где тебя могут увидеть чужаки.

Ламос презрительно сложил руки на груди.

— Ваши традиции меня не интересуют.

— Они поддерживают структуру нашего общества.

Ламос пожал плечами.

— Это меня не волнует.

— Правда? Тебе нравится жить за счет государства, не так ли, лорд Ламос. А что случится, если правительство вдруг перестанет поддерживать твои привилегии? Тогда ты тоже будешь доволен? — Затар недоверчиво показал на руки Ламоса. — Это уже не прихоть. Это выходит за рамки личного удовольствия. Мы не демонстрируем себя перед простолюдинами…

— А-а, — Ламос взглянул на свои руки и провел указательным пальцем правой руки по ладони левой. — Тебя беспокоит, что у меня голые руки.

— Я видел и других мужчин без перчаток, если ты это имеешь в виду, — Темные глаза лорда Затара вспыхнули, но он продолжал говорить спокойным голосом. — И мужчины меня не интересует. Знаешь ли, не ты изобрел своеобразие сексуальных пристрастий. И вообще тебе обязательно все осложнять?

И снова Ламос пожал плечами. Он начинал гордиться собой.

— Я ничего не сделал, — ответил он.

— Вот в этом-то и заключается проблема.

— Кайм’эра, здесь под вопрос не ставятся никакие законы — только неясные и устаревшие традиции, до которых мне нет дела. Знаешь ли, я не какой-то там простолюдин. Ты не можешь… ничего со мной сделать, если тебе не нравится мой стиль. Если юридически, то у тебя на меня ничего нет.

Вот! Он произнес это вслух.

— Это правда, — ронво сказал Затар. — И я приехал не для того, чтобы критиковать лично тебя, хотя ты определенно располагаешь к тому. Дело вот в чем: кайм’эрат официально рассмотрел твое право жить так, как ты живешь, и мы пришли к выводу, что не вправе применять официальное решение к тебе — к тебе лично.

Ламос самодовольно надулся.

— Однако мы решили, что обеспечение имиджа будущих поколений находится под нашей юрисдикцией. И таким образом, я прибыл сюда от имени кайм’эрата Бисалоанского Холдинга под Бракси/Алдоусом, чтобы поставить тебя в известность о следующем: ты должен передать своего сына в более традиционный Дом, чтобы он мог получить воспитание, обязательное для него по праву рождения.

— Что? — Ламос побледнел.

— Я думаю, ты слышал меня, — Выражение лица Затара было невозможно прочитать.

— Ты не можешь говорить серьезно. Они не могли принять такое решение всерьез. Отказаться от сына? Это неслыханно!

Затар спокойно ждал.

— Я этого не потерплю! — орал Ламос. — Не потерплю!

— Мне передать другим, что ты собираешься выступить против нашего решения? — Голос кайм’эра был спокоен и грозен.

— Нет… нет, я не имел это в виду.

— Значит мне передать им, что ты собираешься оспаривать наше право принимать такое решение?

— Да… то есть, нет! — забеспокоился Ламос. В браксинской истории не было прецедента успешных выступлений против кайм’эрата. Правители Бракси, печально известные подозрительностью к мотивам себе подобных, всегда объединялись, если их власти угрожали. Противостоять им было бы ошибкой, если не полным сумасшествием. — Кайм’эра Затар, ты не понимаешь… — Ламос пытался подобрать правильные слова, но в конце концов ему пришлось удовлетвориться простой фразой. — Он — мой сын .

Пришел черед Затара улыбнуться.

Ламос запаниковал. Потерять сына… разве есть способ передать весь этот ужас простыми словами? Его кровь и плоть, его удовольствие, существо, которое ему предстоит воспитывать и лелеять, надежда многих лет! Самому низкорожденному человеку, крестьянину разрешается воспитывать собственных сыновей и брать на воспитание подкидышей. Необходимость растить ребенка — это такое же основное человеческое желание, как… как… ну, любые другие, что уважают браксаны!

— Кайм’эра Затар… пожалуйста скажи мне, что это неправда, — презрение исчезло из речи Ламоса и он обнаружил, что непроизвольно воспользовался официальным речевым режимом. — Я не могу поверить, что кайм’эрат принял такое решение.

— Твоя вера не имеет никакого значения, — ледяным тоном произнес Затар. — Факт остается фактом. Ты можешь или подчиниться нашему приказу, или подать официальный протест.

— Должно быть что-то, что в моих силах.

— Я ничего не знаю, — надменно отговорился кайм’эра.

Абсолютный речевой режим, выбранный Затаром, испугал Ламоса даже больше, чем сами слова.

— Но определенно что-то… — он позабыл всякую гордость. — Я могу… изменить свой образ?

— Слишком поздно.

— Чушь! — Ламос взорвался — это было допустимое проявление эмоций, как он знал (Ар, он начинает думать, как они!). — В этом вся проблема, не так ли? Ну, ее можно решить.

— Они тебе не поверят, — затаив дыхание, Ламос ждал ответа кайм’эра. Но Затар мучительно медлил.

— Я могу продемонстрировать…

— Ты уже все продемонстрировал, лорд Ламос. А теперь послушай, у меня плотный график, знаешь ли, сейчас не мирное время. Я должен доставить ребенка на Бракси перед тем, как вернусь назад в тактическое подразделение. Мы можем прекратить спорить о положительных и отрицательных сторонах этого решения и привести его в исполнение?

Кто сказал, что убить единственного сына — это кастрировать отца? Разве отобрать сына не то же самое, по крайней мере в случае с Ламосом?

— Кайм’эра… — униженный тон ужасал его, но Ламос не предпринимал попыток скрыть свое отчаяние. Лучше унизить себя перед этим человеком сейчас, чем допустить, чтобы все кайм’эра всю оставшуюся жизнь над ним смеялись.

— Решение принято, — сурово сказал Затар. — Для того, чтобы противостоять ему, даже смягчить его, требуется вести дела с участием заступника. Это означает, что кто-то должен будет поставить на кон свою репутацию ради тебя. Я не желаю этого делать.

— Но если я смогу доказать свою искренность…

— Как? Будь реалистом, Ламос. Как ты можешь доказать что-то подобное?

— Должен найтись какой-то способ. Лорд — кайм’эра — я молю тебя, как браксана! Как мужчину, — Он собирался также добавить «как отца», но это было опасно: Ламос не знал, есть ли у Затара дети и вообще способен ли он их иметь.

Выражение лица Затара слегка изменилось, от незаинтересованности к задумчивости.

— Я могу придумать один способ, — наконец сказал он. — Хотя не могу гарантировать согласие других кайм’эра.

— Конечно нет, безусловно! — обрадовался Ламос.

— Знаешь ли, большая часть браксанского имиджа базируется на физических характеристиках. Мне кажется, что если бы ты включился в одну из военных подготовительных программ на Гарране, то это определенно стало бы достойным объявлением о твоих намерениях.

Глаза Ламоса округлились от страха. Военное Управление Гаррана существовало для того, чтобы делать из людей солдат и мало беспокоилось об их комфорте. Планета располагалась в одном из самых удаленных уголков Холдинга, и была печально известна тем, что вырывала с корнем, будто сорняки, тех, у кого не хватало стойкости в битве, их просто ломали в процессе подготовки. (Даже существовала поговорка на этот счет: лучше смерть простолюдина на Гарране, чем слабость в войне). Тот факт, что половина программы посвящалась военному анализу и тактическому мастерству ничуть не утешила Ламоса, как и тот факт, что большинство браксанов проходили начальную подготовку легко и с достоинством. Эти люди расцветали в дискомфортных условиях и находились — как признал Ламос с горечью — в лучшей форме, чем он. Было разумно предположить, что они могут завершить подготовку за несколько жентов и ничуть не устать. А у него это займет годы — причем очень неприятные.

Но его сын !

— Это на самом деле необходимо? — спросил Ламос на всякий случай.

— Совсем нет, — охотно ответил Затар. — С начала придется убедить кайм’эра вообще принять такое твое решение, а для этого вести дело должен заступник. Альтернатива гораздо проще. Поэтому если ты приведешь сына, я заберу его с собой и покончим с этим. — Затар огляделся. — Где он?

— Я сделаю так, — поспешно сказал Ламос. — Ар знает, я пожалею об этом, но сделаю. Великий кайм’эра, обещай, что ты выступишь в мою защиту, прошу тебя.

— Я уже связан обязательствами с тактическим подразделением в Военном Управлении. А если стану выступать в твою защиту, мне потребуется проводить слишком много времени на Бракси. Не знаю, Ламос.

— У меня есть планета, недалеко от Границы, — быстро заговорил Ламос, чтобы кайм’эра не отказался до того, как он сможет убедить его в обратном. — Симпатичная такая штучка, с колонией фендайцев. Они там поселились до того, как мы уничтожили Фенду. Это неплохое место для отдыха время от времени… Я буду польщен, если ты примешь эту планету в обмен на оказание услуг.

Ламос задержал дыхание, пока Затар размышлял. Это была хорошая взятка; у всех браксанов имелись средства для покупки планет, но недвижимость рядом с Военной Границей считалась редкостью и это значительно способствовало повышению статуса е владельца. И это к тому же была очень хорошая планета.

— Готовь документы, — наконец вымолвил Затар.

С излишней поспешностью Ламос вызвал Хозяйку и велел ей принести соответствующие кольца. Когда Светхе вернулась с ними, Ламос достал считывающее устройство и быстро поместил на него кольца, одно за другим.

Затар молча смотрел на экран. Определенно планета должна ему понравиться! Это было красивое место, хорошее вложение средств, может, там и имелись кое-какие проблемы с гравитацией, но насчет расположения никто не мог сказать ничего дурного.

— Согласен, — с достоинством сказал лорд Затар. — Я попробую убедить кайм’эрат принять твое предложение.

— Я не могу выразить тебе мою благодарность, кайм’эра! — Ламос едва дышал от радости.

— Передача права собственности должна произвестись безотлагательно.

— Конечно! — Ламос кивнул Светхе, она открыла доступ к местному Центральному Компьютеру, что принял их голосовые коды и предоставил доступ к соответствующим данным на владение недвижимостью. Ламос продиктовал вносимые изменения. Компьютер записал их и отправил копию о совершении сделки в Центральный Компьютер Бракси. Теперь все стало легально.

— Очень хорошо, — одобрительно кивнул Затар. — Теперь, если ты простишь меня, то у меня впереди еще трехдневный путь на Бракси и я займусь твоим делом.

— Я благодарен тебе за то, что ты нашел время для меня, — несомненно, Затар спас Ламоса от неприятной ситуации. Будущее выглядело малопривлекательным, но, по крайней мере, ребенок останется с отцом. А только это и важно для истинного браксана. — Твое посещение — большая честь для моего Дома! — Ламос увидел, как Светхе пораженно смотрит на него, но какое это имело значение? Она ведь только женщина и только наполовину браксанка. А это дело лордов Бракси. — Проводи его, Хозяйка, — сказал он горделивым тоном.

Она подчинилась без слов. Светхе ни разу не оглянулась на каймэру, и не заговарила, пока они спускались по центральной лестнице. Затар почувствовал, что она сгорает от любопытства и хочет задать тысячу вопросов, но всем им придется остаться без ответа — если только сам Ламос не захочет удовлетворить ее любопытство, что казалось маловероятным. Кайм’эра задумался о том, узнает ли она когда-нибудь, что произошло. Ведь Хозяйка может сообщить Ламосу, что у кайм’эрата нет прав забирать его сына. Все же сомнительно, что она узнает.

Когда за спиной Затара закрылись массивные двери, прежде чем сесть в свой шаттл, кайм’эра достал из-под туники папку и раскрыл ее. Слегка улыбаясь, прочитал надпись на титульном листе:

«Кайм’эра Затару, сыну Винира и Ксивы.

Ниже приводияться ваши инструкции касательно лорда Ламоса в соответствии с решением, принятым по данному вопросу в восьмой день пятого жента, 97 года после коронации Харкура.

Кайм’эратом принято решение, в соответствии с которым лорд Ламос должен незамедлительно приступить к действиям, нацеленным на приведение его в большее соответствие с традиционным имиджем браксана, как физически, так и эмоционально.

Поскольку у нас нет законов, позволяющих нам приказывать начать подобные действия, просим вас использовать другие, более утонченные методы для достижения указанной цели. Вы можете использовать любые угрозы, взятки и/или физическое давление, которое посчитаете необходимым. Не сомневайтесь, кайм’эрат вас поддержит.

Мы будем очень рады, если лорд Ламос сменит образ жизни и станет соблюдать ментальную и физическую дисциплину, например, применяемую в военных учебных заведениях. Какой бы курс ни начал лорд Ламос, очень желательно, чтобы он считал, будто сделал это по доброй воле.

Кайм’эра Холдинга под Бракси/Алдоусом:

Присутствовали: 109

За: 91 Против: 3 Воздержались: 14

Отсутствовали: 18».

Затар тихо засмеялся. Затем, еще раз взглянув на свое право на новую планету, которое символизировало кольцо на указательном пальце правой руки, кайм’эра сел в шаттл иотправился на Гарран.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

«Мы должны предполагать, что мыслительные процессы людей и не-людей различаются настолько, что без прямого ментального контакта между ними невозможно достигнуть истинного понимания».

Харкур

На покрытых льдом равнинах Дерлета стояло серое утро, они казались блеклыми и бесцветными, таково было каждое утро под туманным пологом, составлявшим атмосферу. Тут и там свет усталого солнца падал на глыбы льда и яркая вспышка чудилась лучом надежды; затем опять наплывало облако и небо вновь становилось непроницаемо серым. А солнце, если столь маломощное светило можно назвать солнцем, равнодушно рассеивало свой свет по плотной завесе облаков, а поверхности планеты не доставалось не капли его тепла.

Эта планета на самом деле не заслуживала быть того, чтобы на ней жить. Однако жизнь там присутствовала; да, не человеческая, но имелись существа, которым не требовалось ни света, ни комфорта. Правда, внешне они в некотором роде напоминали людей, хотя их тела покрывал густой мех и конечности преобразились в процессе эволюции, чтобы переносить испытание в вечных льдах. Тем не менее они определенно не были людьми, — какой человек станет пожимать плечами и хмуриться при виде настоящего солнечного света и благословлять возвращение вечной серости, как делали эти существа?

Но все это очень субъективно. Азеа обнаружила жизнь на Дерлете всего один стандартный год назад и еще не исследовала природу местных существ. Были известны и другие случаи, когда двуногие существа с гуманоидными чертами развивались независимо, но, не исключено, что Азеа намеренно избегала более тщательного исследования вопроса. Самим людям было трудно смотреть на аборигенов этого блеклого и ужасного места и чувствовать какое-то родство с ними или с их устремлениями, несмотря на то, как характеризует этих созданий человеческая наука. Гораздо, гораздо предпочтительнее верить, что подо льдом лежат свидетельства сугубо местной эволюции, чем принять то, что человеческие семена были посеяны на Дерлете, как и в других местах, и эволюционировали в соответствии с местными условиями.

В это утро не было ветра, чему несказанно радовалась одинокая путница.

Покрытые льдом равнины отсутствовали только на экваторе, где собиралось тепло слабого солнца Дерлета, и вокруг экватора планета была почти пригодна для жизни. Долины тянулись по всему западному полушарию от пригодной для проживания зоны, и были окружены непроходимыми горами с трех сторон. Местным жителям требовалось полгода и очень много удачи, чтобы пересечь долины и остаться в живых. И предполагалось, что никто, кроме аборигенов, не в состоянии повторить этот подвиг.

Из двадцати херсу, что вышли из горной деревни вместе с путешественницей, осталось только десять. Все, что требовалось от нее — это добраться до дальних гор; сколько животных из тех, что женщина взяла с собой, выживет, не имело никакого значения.

Одинокая путешественница — и не местная — остановилась, чтобы проверить температуру своего тела.

Она провела на этом бесконечном льду почти полгода, в холоде и без компаньонов-людей. Последнее мало беспокоило женщину, хотя другие предполагали, что как раз это и будет ее беспокоить, но она никогда не была чересчур общительной и готова была остаться на какое-то время наедине со своими мыслями. Но путешественница устала от постоянного холода, пустоши и блеклой серости, наполнявших дни невыносимой скукой, не менее опасной, чем сами льды.

«Я должна не только выжить, но еще и не лишиться рассудка», — напоминала себе она.

Азеа обратилась к аборигенам и получила ответ, что привели послов в ужас. Да, Дерлет будет счастлив иметь дела с Азеей, даже счастлив поклясться в верности этой иностранной державе и предложить свои незаселенные земли, как базу для ведения операций и будущей экспансии Империи. Все это Дерлет охотно сделает и даже больше, радуясь тому, что за вечным и неизменным пологом атмосферы отыскалась жизнь. Как только Азеа пришлет им достойного представителя для уточнения деталей, они могут начать сотрудничество.

Конечно, аборигенам ледяной планеты решение вопроса казалось элементарно простым. Чтобы завоевать право жить на покрытых льдом полях, молодые люди на Дерлете вначале должны были доказать свою способность их покорить. И таким образом они один за другим пересекали южную пустошь, и один за другим или встречали свою смерть, или стяжали себе славу. И чужаки с небес должны были сделать также.

Поскольку дерлетанцы предполагали, что каждое общество функционируют подобно их собственному, то не понимали необходимости объяснять свои традиции азеанским гостям. Каждого посла отвозили в восточные горы и показывали бескрайнюю ледяную равнину: от нее веяло могильным холодом и неровно блестели колкие грани в свете изредка проглядывавшего солнца. Дерлетанцы думали, что один из послов предложит пересечь ледяные поля, и не понимали, почему никто этого не делает. С другой стороны, послы не понимали, что они такого сделали — или чего не сделали — когда стояли рядом с аборигенами на горной вершине, чтобы заработать определение «недостойный».

Но Азеа гордилась своими дипломатическими умениями и имела многолетний опыт покорения тысяч заселенных планет. Вскоре стало очевидно, чего ожидают дерлетанцы, и совершенно ясно, что только сумасшедший выполнит их требования.

Империя стала искать подходящих людей, и наконец отыскала спортсменов, готовых принять такой вызов. Дерлет отклонил их кандидатуры. Это не игра, настаивали они; тот человек, которого они примут, должен быть личностью, лидером, а не тренированным до исключительной выносливости ишаком. Как иначе понять, что азеанская раса достойна такого внимания?

Надлежащие выводы сделал последний покинувший Дерлет посол. Он отметил упрямство первобытных народов и их нежелание принять главенство Империи и добавил, что азеанцы будут глупцами, устанавливая с дерлетанцами дипломатические отношения.

Директор дипломатической службы стал искать кандидатуры в других местах.

Кто готов терпеть холод и скуку, а также плотоядных чужеродных существ, только ради долга перед Империей? Учитывая, что такие люди уже присоединились к рядам азеанских дипломатов, вер Иште не был преисполнен оптимизма. Но продолжал поиски и наконец нашел добровольца, молодую женщину, внешне не похожую на азеанку, но тем не менее, вопреки всем традициям, принятую в Азеанскую Академию Воинского Искусства.

Она выразила готовность поехать — а это и было нужно. Хотя на вид женщина казалась слабой, ее достижения свидетельствовали об исключительной выносливости и яростной натуре, готовой участвовать в соревнованиях. Ее специально готовили, как и всех обучающихся по командной программе, адаптироваться к любым планетарным условиям и хорошо функционировать в первобытных мирах. Дерлет определенно потребует проявить оба этих навыка, и в полной мере.

В ответ женщина просила временный дипломатический статус, с правом говорить то имени императора. Вер Иште пожал плечами и подготовил соответствующие документы. Совет Правосудия предъявил официальный протест, но директор дипломатической службы тут же убрал его в дальнюю папку — навсегда. Это был его департамент и единственным человеком, кто в данном случае мог ему приказывать, была директор Звездного Контроля, а в редких случаях — и сам император.

Таким образом молодая женщина получила титул временного посла и столь желанное для нее звание — «императорский». Она быстро расположила к себе дерлетанцев, несмотря на то, что находилась в патриархальном обществе, причем она им так понравилась, что они удерживали ее тридцать дней, пока на равнинах стояла самая плохая погода.

Женщине дали неограниченное количество херсу, она выбрала двадцать. Ей предалагали неограниченное количество провизии, вместо этого она решила наполнить сани приспособлениями для охоты на местную дичь, понимая, что любая попытка взять с собой провизию на полгода для себя и животных бесполезна. Женщина впрягла животных в сани в порядке, которому научилась на планете Луус Пять, тоже покрытой льдом, и когда дерлетанцы спросили, объяснила им, почему такое построение наиболее эффективно во время перехода через льды. Они и согласились и не согласились с этим, жизнь покажет: если женщина переберется через ледяные равнины до того, как наступит зима и дышать там станет невыносимо, а то и смертельно, или потерпит поражение и умрет.

Путешественница стартовала с восточной возвышенности. У нее были своеобразные отношения с Империей, в которой многие надеялись на ее гибель, и не меньшее количество людей молилось об успехе женщины.

Анжа лиу собиралась покорить дерлетанскую пустошь и собиралась сделать это, как покоряла другие территории — слившись с ними. Когда ей недоставало еды, она охотилась, когда уставала от путешествия, то разбивала временный лагерь и ждала, пока не появится охота снова продолжать путь. Многое не давалось так уж легко: дичь попадалась редко, хорошо пряталась и была опасна; останавливаться и отдыхать целый день могло оказаться смертельным на холоде, способном так убаюкать путника ложным теплом, что он заснет Долгим Сном — так аборигены называли смерть. Но было бы глупо гнать вперед на одной и той же скорости половину дерлетанского года. Целеустремленность какое-то время может заменять выносливость, но за такой долгий промежуток времени даже воля выдыхалась. Вместо этого Анжа чутко улавливала свое состояние, быстро передвигалась, когда могла, и отдыхала, когда требовалось. Ее советники в Академии одобрили этот подход после того, как поняли, что самым худшим врагом на пути будет не холод, а скука.

Проходил день за днем, всегда одинаково, лишь иногда сквозь серый кокон облаков проникал лучик света. Светло-серый переходил в темно-серый и черный, по мере прохождения дневного цикла Дерлета. Иногда Анжа мечтала о смерти и смерть манила теплом и звала. В такие ночи Анжа заставляла себя проснуться и занималась какой-то мелкой, но успокаивающей работой, например, чистила оружие, или чинила меховую одежду.

Она осталась наедине со своими мыслями, а такого не случалось ни разу за двадцать лет.

«Это все, что нужно, — говорила она себе. — Мне дали временный императорский статус и я сослужу Империи службу, которую не смог и не сможет сослужить никто другой. Прецедент — вот что имеет значение. Люди, которым я служу, не забудут, хотя Совет Правосудия и хотел бы этого».

В долгие, бесконечно серые дни Анжа не спрашивала себя, счастлива ли она и даже удовлетворена ли своей нынешней судьбой. Она научилась никогда не заходить так глубоко, чтобы не натолкнуться на боль, после стольких лет все еще тревожившей ее.

«Да, я сослужу Империи службу, — повторяла про себя женщина. — Я хочу стать в ряды вооруженных сил. Это цель моего существования. Я не стану гадать, что будет дальше».

Ее сны говорили о другом, однообразная обыденность и неизменность серых долин стала как бы холстом для ее внутреннего видения. Просыпаясь на утро женщина видела вокруг себя только лед, и лежала, окутанная сюрреалистическими образами, которые штурмовали ее сонный разум обрывками столь долго подавляемых страстей. Она испытывала острую необходимость удовлетворить эти желания, они не могли долее находиться внутри нее. Это были человеческие желания, но они считались неприемлемыми, и Анжа жестоко, но по необходимости отказывала им в удовлетворении. Азеа не жаждала крови, поэтому Анже придется держать в узде свою жажду мщения. Азеа не нуждалась в острых ощущениях, поэтому Анже придется направить свою сексуальную энергию в другое русло. «Я — азеанка», — повторяла она и заставляла себя соответствовать этому шаблону, несмотря на цену, что требовало за это у нее разрываемое мечтами сознание. Придет время, когда Анжа сможет делать то, что хочет. Но это время пока не пришло, и поэтому сны и грезы оставались ее единственным выходом в мире, где умеренность определяла национальность.

Тем не менее даже эти видения стали слабеть, в конце концов сдаваясь вечной серости, которая была душой Дерлета. Пришел день, когда Анжа отчаянно пыталась вспомнить хотя бы кошмарные образы, привнести больше разнообразия, если не в собственный мир, то в свои мысли. Но сны, как и все остальное, тонули в вечной серости, и их образы терялись в скуке Дерлета, что довлела все больше и больше.

Анжа получила обморожение, но не очень сильное, и это не мешало ее продвижению вперед. Азеа способна восстановить все, что отомрет в холоде, при условии, что посол выживет и доберется назад. Что касается охоты, то телепатия облегчала процесс, насколько это возможно в покинутой живыми существами пустой земле. Временами Анжа завлекала дичь прямо на острие копья, в других случаях ментальными щупами проверяла окружающую местность в поисках жизни, но обычно не находила ничего. «По крайней мере, когда не на кого охотиться, я не трачу время и энергию, пытаясь выманить животных из укрытия», — думала женщина.

Дни стали короче. Хотя Анжа и считала их, все же число было приблизительным. Зимний день мало соответствовал ее внутреннему календарю. Вскоре налетят штормовые ветра и вьюги Дерлета замедлят продвижение. Если Анжа к тому времени не доберется до дальних гор, то, вероятно, вообще этого не сделает.

А затем появились кисуну.

Любопытно, что перед лицом опасности телепату снилась любовь. Это чувство было ей совсем незнакомо и Анжа не понимала, что это. Те воспоминания о человеческих привязанностях, которые у нее осталась с детства, были заблокированы в памяти тем же способом, что и период, когда она получила травму. Опредленно ее дальнейшая жизнь, презрение других студентов и постоянно присутствующая ненависть Совета Правосудия Азеи, не давала шансов узнать такие нежные эмоции. Но во сне Анжа была в другом мире, в объятиях мужчины, имеющего отличительные черты чужака, подобные ее собственным чертам, — волосы его были цвета крови.

— Я знаю, что ты стоишь перед лицом неизвестного и, не исключено, что ужасного будущего, — шептал он. — Я знаю, что ты больше привыкла к ненависти, чем к уважению, и тебя воспитали так, что тебе незнакома нежность. Но узнай сейчас — и помни, когда боль станет слишком сильной — что один человек так сильно о тебе беспокоился, что называл митете. Ты знаешь мой язык. Ты знаешь, что значит это слово.

Когда Анжа протянула руки, чтобы обнять мужчину, но внезапно проснулась в холоде и тьме и почувствовала запах смерти.

Кисуну!

Ее разум нуткнулся на плотоядный инстинкт и навесил на него соотвествующый дерлетанскый ярлык. Кисуну — убивающие во льдах. Подобные волкам хищники, охотятся стаями, им требуется малое количество пищи для поддержания сил во время долгих переходов. Они способны охотиться и загнать любое существо, которому не повезло столкнуться с ними.

Это были разумные существа. Анжа немедленно классифицировала их при помощи телепатической чувствительности и итог вывел ее из равновесия. Кисуну хаотичные по природе создания и у них нет никаких строений или приспособлений в подтверждение их разумности, но несмотря на это, их нельзя классифицировать как простых животных. У них есть некая культура — Анжа почувствовала, что не поймет ее, — но в них имелось что-то, кроме стадного инстинкта.

И они были очень, очень голодны.

Анжа развела огонь; кисуну осторожно отступили, но не проявили никакого животного страха. Два разумных вида на одной планете? Редко, но встречается.

Но почему дерлетанцы ничего не сказали ей?

Возможно, они не знали.

Невозможно, поправила сама себя Анжа. Встретившись с этими существами, нельзя не понять, что они обладают более, чем животным разумом.

Да, дерлетанцы знали. А те, кто понимали кисуну, выживали во время полугодового путешествия через сердце их территории.

И снова Анжа выпустила щупик мысли; и быстро убрала назад, обожженная прикосновением животного голода и такого чужеродного сознания, что ни один человек не может надеяться его понять до конца.

«Очень хорошо, — подумала она. — Я буду говорить на универсальном языке».

Она достала лук и выложила перед собой стрелы, воткнув их наконечниками в снег. Желтые глаза смотрели на нее напряженно, не мигая, и существа отступили — на шаг или два, но готовы были напасть в любой момент. Было ясно: они ждут, когда женщина прицелится. Хорошо, что ей не требовалось целиться. Одним движением Анжа подняла лук и выпустила стрелу с хорошим оперением, взвизгнув, она воткнулась в тело изумленного кисуну, и очевидно попала по какому-то жизненно важному месту. Существо коротко взвыло и упало. Синевато-черная кровь окрасила снег и предсмертный крик эхом прозвучал в серой пустоте.

Анжа напряженно ждала реакции.

Кисуну изучали ее. Теперь они знали, как быстро женщина умеет двигаться, и если они на самом деле способны на предварительную оценку, то должны понять: эти стрелы могут принести им всем только смерть. «Я заберу вас всех с собой, — гласило действие Анжи. — Не одного, не двух, а многих. Кто из вас первым осмелиться напасть на меня?».

Один за другим кисуну отвернулись от нее, они по-прежнему медлили, но их внимание сфокусировалось на другом. Каждый подходил к павшему товарищу и прикладывался огромными зубами к его шкуре, затем уступал место следующему, пока все в стае не поучаствовали в ритуале.

Это подтвердило подозрения Анжи, потому что простые животные не соблюдают никаких ритуалов, связанных со смертью. И голодающие животные чаще едят своих мертвых товарищей, чем чтят их. Жест кисуну, казалось, говорил: «Хоть я и голодаю, но не стану есть себе подобных. Это ставит меня над животными, живущими во льдах».

«Хаша! — подумала Анжа. — Хижники с моральными принципами».

Она развела огонь вокруг своего маленького лагеря и надеялась, что у кисуну не появится желания переступать черту пламени. Дерлетанцы дали ей кожаные мешки, наполненные горящим порошком, и теперь женщина поняла, зачем, поскольку в этой ледяной пустыне невозможно было собрать ничего, что могло бы гореть так ярко. Иногда сквозь льды прорывались кое-какие растения, ими можно было подкормить огонь, чтобы разгреть себе ужин, но едва ли они испугают стаю хищников.

Но придет утро и Анже придется идти дальше. Если кисуну не позволят ей это сделать, она определенно умрет. Возможно и не в этот день, но позже, когда еда и топливо закончатся и она окажется на их милости. Анже придется разобраться с ними сегодня ночью — установить какие-то отношения, которые позволят ей продолжать путь. Теперь до западных гор не так уж и далеко, не может быть далеко; и определенно ей удастся купить несколько дней, чтобы добраться до них.

Анжа прошла к сгрудившимся испуганным херсу, рукой телепата успокоила их, затем при помощи поверхностного анализа сознания выбрала двух, наиболее парализованных страхом. От этих ей будет меньше всего пользы в предстоящие дни, поэтому они погибнут первыми. Уверенной рукой она сняла с них сбрую.

Женщине показалось, что кисуну улыбаются.

Анжа положила руки в рукавицах на спины херсу и надавила, одновременно посылая четкий и простой сигнал: «Опасность!». Они рванули вперед в панике и перепрыгнули через линию огня. К тому времени, как херсу избавились от вызванного Анжей страха, они уже пали, а голодные кисуну быстро расправились с их нежными, но мускулистыми телами.

«Я сделала вам приношение, — думала Анжа. — И сделаю еще, если потребуется. И ни одному из вас не придется за него умирать. Этого довольно?».

Очевидно, да, потому что кисуну закончили трапезу (Анжа обратила внимание, что они поровну разделили добычу между собой), потом отошли на безопасное расстояние и вытянулись на снежной поверхности — вздремнуть или подождать развития событий.

Эта была первая из многих ночей, когда Анже не придется спать.

Кисуну не покинули ее утром; она надеялась на это, но на самом деле ожидала чего-то подобного. Анжа снова отправила ментальные щупы в их стаю, и снова быстро их убрала. Голод, присутствующий в поверхностном сознании кисуну, стал менее требовательным, но все равно оставался. Значит, это дело времени: одна женщина и восемь пассивных херсу не могут надеяться выстоять против целой стаи хищников, разумные они там или нет. Она могла бы надеяться на свои телепатические способности, но разум кисуну оказался таким чужеродным, что ей не удастся зацепиться за него на достаточно долгое время, чтобы установить контроль.

Поскольку ничего лучше она не придумала, Анжа упаковала пожитки на сани и заново впрягла херсу. К ее удивлению кисуну расступились перед ней, и не препятствовали продвижению саней, вообще никак не вмешивались. Анжа не стала задумываться, почему ей предоставляются мелкие уступки, и просто поехала на запад.

Раньше она дремала во время путешествия. Теперь она не смела этого делать. Заснеженные равнины были гладкими, без расселин и глубоких трещин, иногда попадались деревья и кусты с такой твердой корой, что она напоминала броню, но это скорее было исключение, чем правило. Это место сильно отличалось от покрытой трещинами ледниковой поверхности Лууса, где Анжа проходила практику по освоению местности. Эта же поверхность в своем роде была опаснее, поскольку на Дерлете отсутствовала необходимость постоянно оставаться начеку, что занимало бы ум и отгоняло человека от пропасти безумия. Анжа позволила себе улыбнуться. Теперь ей было не до того! Возможно, появился явный риск быть съеденной, но это Анже казалось предпочтительней медленной пытке бесконечной серой скуки.

— Да, — сказала женщина вслух, удивившись при звуке своего голоса. — Мне следует быть вам благодарной. Вы избавили меня от чего-то ужасного, даже не зная об этом.

И впервые за эти полгода человеческий смех прозвучал над покрытой льдом пустошью.

— Такое вежливое противостояние, мои милые спутники! Вы бы понравились браксинцам, — Анжа говорила сама с собой, и в то же время с кисуну, обнаружив, что любой человеческий голос — даже ее собственный — приятен в серой пустоте. — У браксинцев разработан целый ритуал вражды и противостояния, они придумывают правила, по которым можно управлять враждебностью и растянуть ее надолго, так они продлевают удовольствие.

Анжа оглядывала стаю, примерно тридцать сильных особей, если не больше. У нее не возникло желания подсчитывать точное количество.

— Значит, раса, — говорила она. — Я думаю, мы понимаем друг друга. Я буду кормить вас столько, сколько смогу, и вы будете меня сопровождать в качестве почетного эскорта, пока я это делаю. Вопрос вот в чем — что мы увидим раньше: западные горы или последнего из херсу?

«Но задолго до этого мне придется идти пешком, — думала она. — Правда, пока еще есть время».

Анжа разбила лагерь перед тем, как спустилась ночь, развела небольшой костер, сохраняя большую часть огненной пыли до времени, когда она может потребоваться гораздо больше, чтобы отгонять смерть. Затем, делая вид, что ничего в мире не изменилось со вчерашнего дня, Анжа прикончила еще одного из вьючных животных и провела вечер, разрезая тушу на примерно равные части. Себе она взяла самые нежные части, потом ими же накормила оставшихся херсу, на которых с каждым днем ей придется полагаться все больше и больше. Оставшееся мясо женщина бросила поджидающей стае.

— Ваша доля, — пробормотала она, наблюдая за ритуальным разделением мяса.

Женщину поражала сила херсу, в особенности в последующие дни. Анже потребовалось облегчить сани только когда осталось всего четверо животных. Это оказалось болезненной задачей, поскольку все на санях было необходимо для выживания в этой местности. Кисуну требовалось относительно мало пищи, поэтому они спокойно сопровождали женщину в быстро укорачивающиеся дни, ожидая очередной порции еды. Анжа кормила их, когда чувствовала их голод, и также регулярно кормила херсу, чтобы вьючные животные не ослабли и как можно дольше везли ее вперед. Сама она ела, только когда пища становилась необходима, да и то не всегда. Анжа повторяла снова и снова: «Азеанская медицина может все это вылечить». Поэтому она давала взятки хищникам, чтобы удерживать их на расстоянии, и жертвовала собственной силой ради продвижения вперед, в отчаянной надежде попасть домой.

Иногда она спала. Анжа пыталась не спать, но измождение накатывалось на нее и периодически побеждало, потом она вдруг резко просыпалась и выясняла, что незаметно уснула. Дни тянулись без конца и голод стал постоянным спутником. Анжа перестала вглядываться вдаль, надеясь увидеть горы; они стали мечтой, чем-то, что иногда шевелилось в памяти, но для мечтаний требовалось слишком много усилий. Во льдах прошла вечность, и ритм ее, холодный и постоянный, наконец победил женщину.

Слишком скоро остались только два херсу и они не могли тащить сани, не погибнув в процессе. Анжа смирилась, привязала к спинам животных предметы первой необходимости, надела на испуганных херсу поводья и целенаправленно пошла вперед пешком, ведя их в поводу. Желтые глаза врагов будто бы насмехались над ней. «Смерть с самого начала была только делом времени», — издевались желтые огни. В безмолвии дерлетанской ночи Анжа услышала слова, словно их произнесли вслух, но в голосе, который их произнес, отсутствовала знакомая интонация и какой-либо намек на известный Анже язык.

Каждый вечер, разбивая лагерь, Анжа направляла ментальные щупы в разные стороны в поисках возможной дичи; каждый вечер ледяные поля оказывались пустыми и безжизненными, за исключением врагов. Если бы живущая в снегах змея шевельнулась в отдалении, Анжа попыталась бы поймать ее, надеясь на чувство юмора своих охранников, — они позволили бы ей это сделать — но здесь не попадались даже змеи. Если кисуну не съедят ее, то они останутся голодными — а это оставляло очень мало шансов самой женщине.

Вскоре она скормила хищникам последнего херсу.

— Вот и все, друзья мои, — Анжа привыкла к своему эскорту и разговаривала с кисуну довольно регулярно. Она с болью посмотрела на покрытые льдом поля. Полгода… Это оказался гораздо более долгий период, чем она ожидала. Если нет нет никакого разнообразия, день за днем, полгода превращается в вечность. — Вот и все…

Далеко на западе завеса облаков раздвинулась. Анжа было собралась отвернуться от яркого солнечного света, потому что его обещания были пустыми и надежда в этой пустоте была мучительна. Но когда свет заплясал по бесконечным льдам, Анжа напряглась и застыла на месте: она увидела вдали то, что уже давно покинуло ее воображение.

Затем облака сомкнулись над головой и горы снова слились с привычной серостью.

Женщина поняла, что дрожит.

— Хаша… — прошептала она и в этом, почти забытом имени была связь с людьми, на встречу с которыми она уже не надеялась. Они ждут ее там, вместе с дерлетанцами, растянувшись вдоль подножий гор, чтобы поприветствовать Анжу там, где она появится. Горы находились в пределах видимости — и, тем не менее, за пределами надежды. Кисуну не позволят ей туда добраться, и даже если бы они ее покинули, Анжа сомневалась, что смогла бы пройти такое расстояние пешком и без еды.

«Неужели ты прошла весь этот путь, чтобы теперь сдаться? — спросила она себя. — Вспомни, что дело не в твоей жизни, о которой ты не просила, но в возмездии, которым ты жаждешь насладиться. Помни, что все, что имеет значение сейчас — это выполнение порученной тебе миссии. Тогда влиятельные люди вынуждены будут расплатиться с тобой. Этого ты хотела с самого начала».

Кисуну наблюдали за женщиной.

Представители ее расы будут ждать в горах с провизией, вот в чем заключалась самая горькая ирония. Недолгий путь на запад — и она сможет кормить этих хищников, пока они не лопнут. Если бы ей только удалось дать им понять это!

Анжа мысленно потянулась к стае и снова коснулась чего-то настолько чужеродного, что не смогла удержать контакт, и инстинктивно отстранилась.

«Нет».

Она сжала зубы и попыталсь снова. На этот раз женщина коснулась души кисуну и ухватилась за нее. Чужое сознание нахлынуло на нее и Анжу затрясло от натуги при попытке удержать контакт. Затем, внезапно, контакт прервался.

«Проклятье!» — выругалась она.

Будет труднее, чем казалось. В Институте тренировали определенные инстинктивные реакции и вводили их в телепатическое подсознание. Одна из них, дисциплина определения, автоматически отрезала Анже доступ к сознанию кисуну. Намерения у Института были благие: дисциплина преследовала цель вмешиваться каждый раз, когда телепат так погружался в чужое сознание, что начинал терять собственное «я», или когда телепат дотрагивался до настолько чужеродного сознания, что любой контакт мог причинить ему вред.

— Но теперь-то мне от этого мало пользы, — пробормотала Анжа.

Ей придется победить дисциплину — а такого прежде не делал никто.

Женщина закрыла глаза и сконцентрировалась.

Анжа лиу не была зондом, она не могла работать с абстрактной мыслью без помощи визуализации. Не исключено, что зонд и смог бы вступить в контакт с кисуну без причинения вреда самому себе, впитать ментальные модели кисуну без необходимости получать более знакомые образы. Анжа лиу этого сделать не могла. Она также не могла предвидеть реакцию одного их этих существ на ментальное вторжение, подобное тому, которое она намеревалась начать. Если их разумы чужеродны для нее, то ее собственный в той же мере чужероден и для них.

«Но или так, или смерть», — мрачно напомнила сама себе Анжа.

Женщина целенаправленно открыла свое сознание, сняв всю естественную защиту, и не оставила ничего, что стояло бы между нею и предметом телепатического контакта. Затем женщина осторожно потянулась к уже знакомому кисуну.

И снова возникло чувство ожидания чего-то кошмарного, и подобно падающей стене нечто в сознании Анжи начало обрубать контакт. Она боролась. Сила сопротивления была огромной, но и воля женщины — не слабой. Вскоре она полностью утратила какое-либо осознание кисуну, захваченная внутренней борьбой за сознательное управление собственным телепатическим потенциалом. Анжа удерживала стену — привязывала сопротивляющееся животное — и затягивала петлю. Все эти образы мелькали в голове Анжи, пока ее не опрокинули на лопатки, но теперь он твердо знала, что достаточно сильна, чтобы сделать одну вещь, которую Институт пытался запретить навек — попытаться совершить телепатическое самоубийство.

И снова Анжа потянулась к кисуну.

На этот раз ничего не мешало. Ее поразило осознание того, какую большую роль в недавнем сопротивлении сыграла ее подготовка, и какую маленькую — ее личное нежелание делить разум с чужеродным существом. Сбросив с себя выученные навыки, Анжа сконцентрировалась на сознании хищника, как смотрела бы на новую границу, опасную и влекущую, смертоносную и очаровывающую — это был вызов, не больше не меньше.

Самка кисуну приветствовала ее.

Кисуну охотилась на ледяной равнине, лед мерцал так, как никогда прежде, источал жар и делился на крошечные кусочки, что схватывали ее желтые глаза. Через лапы кисуну Анжа смогла анализировать вибрации почвы. Лапы устали после долгого дня перехода на большое расстояние. Благодаря удивительно чувствительному обонянию кисуну определяла, что находилось вдали и насколько далеко. Органом, функцию которого Анжа не поняла, самка улавливала присутствие жизни, и разделяла между съедобным и несъедобным, разумным и неразумным, причем различение происходило так легко, как азеанец разделял бы красный и зеленый цвета. Анжа не нашла чувства цвета самого по себе, только разную интенсивность инфракрасного излучения, благодаря ему перед ее глазами раскинулся поразительно разнообразный пейзаж, удивительное место, где лед мерцал оттого, что на него ступали, и тела становились белыми, когда их постигала смерть.

Анжа не стала делиться собственными чувствами с кисуну. Ее смущало их малое количество. Как она могла называть это место скучным, место, столь чудесное? Разве небо здесь монотонное? Теперь оно имело разнообразную плотность и излучало разные степени тепла, и было таким же богатым для ее кисунских чувств, как закат для человеческих глаз. Разве планета одинаково холодна? Сенсорные нити в белом меху видели, а также и чувствовали малейшые перепады температур, и тепло присутствовало в бризе, прохлада в неподвижном воздухе, волны энергии накатывали от любого теплокровного существа, которое ели, или сопровождали, или с которым спаривались.

Анжа уловила голод кисуну и сразу же вспомнила о том, что им необходимо пообещать сытный обед. Как приятно будет снова почувствовать себя сытой, не только восстановить силы, но и ощутить экстаз поглощения живительного тепла, наблюдать за тем, как оно проходит по всему существу. Собственное тело Анжи стало прозрачным в ее видении — и женщина представила, как разделит бесконечное удовольствие трапезы с товарищами по стае. Какая связь может быть такой сильной во вселенной и какой мир — столь подходящим для заселения?

Укутанная в меха женщина, которую Азеа послала на Дерлет, неподвижно сидела на льду, на холодной белой равнине, окруженная кисуну. Она перестала следить за своим обменом веществ и он замедлился до ритма системы кисуну. Ее руки безвольно повисли, глаза были закрыты, словно ничего, что она могла бы увидеть или до чего дотронуться, никогда больше не будет иметь значения. Женщина оставалась неподвижна и молчалива.

В отдалении солнце поцеловало планету. Такое тепло, хотя и недолгое, вызывало болезненные ощущения у обитателей Дерлета. Те, кто видел, как это тепло прорывается сквозь облака, отворачивались от него, и радовались, когда оно уходило и возвращалась спокойная обыденность, позволявшая наслаждаться уточненной красотой их мира.

У западного края огромной заснеженной равнины, в пределах видимости ограничивающих равнину гор, стая из тридцати пяти кисуну сидела беззвучно. Одно за другим животные поднимались и поворачивались на запад. Затем, словно бы единое существо, вся стая направилась к горам под густой шапкой облаков над Дерлетом. Им потребуется много дней, чтобы туда добраться. Но кисуну могут долго бежать, довольствуясь малым количеством еды, и обладают огромным терпением. Итак, стая каждый день все ближе подходила к подножию гор… где их, предположительно, ждали инородцы.

Солнце на мгновение осветило ледяное поле.

Это раздражало, но очень недолго.

* * *

Ивре вер Иште устал ждать.

Он находился на этой скучной планете с тех пор, как молодая студентка Академии взвалила на себя обязанность исполнить местную традицию. Это было… когда? Половина местного года назад? Почти три стандартных года по крайней мере.

Дерлетанцы не позволяли ему послать самолет, чтобы тот низко пролетел над ледяными полями. Таким образом вер Иште хотел следить за продвижением молодой женщины. Но поскольку Дерлет следовало мирно включить в состав Империи, а не покорять, желание аборигенов было законом. Более того, из-за особенностей плотной атмосферы вер Иште не мог считывать сигналы о присутствии жизни в снегах и поэтому не имел надежной информации. «Она должна быть где-то здесь, — обычно говорил кто-то из дерлетанцев и показывал на карте. — Если она все еще жива».

Самым неприятным было чувство, что директор Звездного Контроля убьет его, если придется отвечать за исчезновение молодой протеже Торжи.

Периодически разнообразные представители местной жизни близко подходили к западным горам. В таких случаях внутри вставленного в ухо вер Иште устройства раздавался сигнал тревоги, и он спешил к месту возможного контакта. Затем местные существа обычно проходили дальше не юг, или на север, или поворачивали назад, на восток, а вер Иште так и оставался ждать. Как и в ту ночь.

Сигнал тревоги резко зазвонил и пробудил его от беспокойного сна.

— Да! — пробормотал он. — Что там?

— Сектор пять, посол, — пришел ответ. — Похоже на стаю кисуну. Крупные хищники.

— А наш агент может быть среди них?

Он почти видел, как на другом конце пожали плечами.

— Вы просили сообщать вам каждый раз, когда какое-либо существо приближается к горам.

— Да, знаю, — вер Иште уже вставал. — Я сейчас приду.

Сектор пять — не близко. Впервые побывав в районе западных гор, он посчитал их красивыми: бледные скалы и расселины, временами матовые, временами блестящие в зависимости от снегопадов, но если увидел одну белую от ледников гору, то видел их все. А вер Иште смотрел на них уже почти три года.

Один иллюминатор запотел в личном транспорте по пути к сектору пять и вер Иште не думал, что пропустит что-то существенное.

— Что-нибудь прояснилось? — спускаясь на твердую землю, спросил он.

— Да, это на самом деле стая кисуну. Крупные особи, молодняка нет, — агент из этой секции протянул ему распечатку. — И там есть нечто, не являющееся кисуну.

Вер Иште резко поднял голову.

— Все может быть, сэр, — тихо сказал агент. — Они бегут прямо сюда.

Жива. Только бы Анжа перебралась через ледяные равнины живой! Какой бы урон этот переход ни нанес ее телу, Азеа сможет его излечить, какой бы урон ни нанес ее сознанию, специалисты по настрою экстрасенсорных навыков справятся. Все, что от нее требуется, это лишь вернуться живой…

Один из дерлетанских аборигенов, также находившихся на этом посту, помахал вер Иште.

— Вот отсюда, — крикнул он, издав ряд монотонных звуков, которых дерлетанцы называли языком. — Можно их увидеть.

Вер Иште взобрался туда, где стоял абориген, на последнюю высокую точку у границы плоских равнин. Да, определенно, вдалеке что-то двигалось.

— Это стая кисуну… — начал он.

— Они не забегают в горы, — заверил его абориген. — Они всегда остаются на равнинах.

Вер Иште воспринял новость со значительной долей скептицизма. Три года на Дерлете научили его многому. Теперь он мог оценить, сколько местные проводники на самом деле знают об этих хищниках — и не говорят.

Они приближались быстро, белые на белом. Теней тут не было, и с определенных углов зрения, при правильном освещении они оставались невидимыми на блестящем поле.

— Сколько их? — пробормотал вер Иште.

— Тридцать шесть, — сказал ему местный агент. А затем, еще раз проверив, добавил: — И один из них — человек.

«Слава Хаше!» — облегченно подумал посол.

Теперь они стали ясно видны, и если приглядеться повнимательнее, вер Иште мог различить отдельных животных. Каждый был равен по высоте человеку и даже больше, тела были тяжелыми, лапы тонкие, но очень мускулистые.

— Это нормально? — спросил он дерлетанца. — Нечто вроде эскорта…

Аборигены не ответили ему. Они упали на колени.

Теперь вер Иште мог ее видеть, крошечную фигурку, она, пошатываясь, бежала, поддерживая скорость всей стаи. Она бежала неровно, ее движения свидетельствовали о перенесенных страданиях. Разумеется, есть какие-то повреждения. Первым его порывом было кинуться ей навстречу. Вторым сработал инстинкт самосохранения, который удержал вер Иште на месте.

— Анжа лиу… — прошептал он.

Она приблизилась к подножию гор и начала с трудом карабкаться вверх. Теперь, увидев ее лицо, вер Иште понял: это лицо незнакомки. Оно смертельно побледнело, женщина, казалось, постарела лет на двадцать. Ее глаза светились жесткостью и небывалым огнем, что нельзя было принять за человеческий.

Анжа остановила на вер Иште взгляд и ее глаза встретились с его глазами. В них ясно читалось страдание, и вер Иште только догадываться мог, насколько оно велико. Ее щеки ввалились от голода, вокруг глаз — темные круги. Если бы он решил представить себе Смерть, то она вряд ли выглядела бы так плохо.

Казалось, Анжа борется с собой, стараясь вспомнить природу человеческой речи.

— Накормите их, — наконец прошептала она.

— Анжа лиу…

— Накормите их, будьте вы прокляты!

Вер Ишту поспешно подал знак своим агентам и они бросились за мясом для хищников.

— Я… обещала им, — Анжа с трудом произносила каждое слово, словно ей трудно мыслить как человек. Она посмотрела на стоящих на коленях дерлетанцев. — И вам следует… — она запнулась.

Агенты вернулись с кусками мяса и бросили их кисуну. Голодные животные подождали, пока им не отдали все приготовленное мясо, а затем, как и было у них принято, разделили его на тридцать шесть порций. Последнюю они оставили, когда уходили, каждый со своей справедливо заработанной долей, в поисках уединения среди ледяных полей для всей стаи, с которой каждый разделит радость еды.

Женщина не шевелилась, пока они не ушли. Она также не хотела, чтобы к ней приближались. Только когда кисуну исчезли из виду, она сделала шаг вперед, слабо, словно собиралась присоединиться к человеческой компании, но у нее не хватило сил взбираться дальше. Вер Иште направился к ней, он частично бежал и частично скользил и успел подхватить Анжу в падении.

Как только он дотронулся до нее, то понял, что не так.

— Клянусь Перворожденной, — пробормотал вер Иште и вместо того, чтобы поднять ее, как собирался, сел рядом и обнял Анжу. Она сопротивлялась, как стало бы делать дикое животное, но только мгновение. Затем, тихо заплакав, Анжа спрятала лицо в длинном мехе его шубы и в ужасе прижалась к мужчине, ища поддержки.

Вер Иште какое-то время держал женщину в объятиях, чувствуя, что ей это нужнее, чем еда или тепло. А она все крепче и крепче прижималась к нему, пока дальше уже стало некуда. Анжа отчаянно впитывала суть человека из него, наслаждалась его близостью, пытаясь восстановить свою связь с человечеством. Медленно, постепенно, плач испуганного животного, вырывавшийся из нее, стал человеческим рыданием; слезы, которые не проливают кисуну, потекли из глаз и тут же замерзали.

И мир снова стал серым.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

«Никогда не преуменьшайте искусность человека в разработке плана собственного разрушения».

Харкур

«Кайм’эра лорду Затару, из семьи Зарвати, сыну Винира и Ксивы, от Старейшин Холдинга.

Старейшины с уважением напоминают вам, что от чистокровного браксана на протяжении жизни требуется зачать четырех чистокровных детей. В то время как мы понимаем, что вы все еще молоды, ваше вовлечение в военный проект заставляет нас рассматривать вариант невозможности для вас насладиться полной жизнью браксана. Поэтому мы настаиваем, чтобы вы как можно скорее решили вопрос своей репродуктивной обязанности. К данному письму прилагается список чистокровных браксанских женщин, которые еще не родили положенное им количество детей. Мы надеемся, что вы рассмотрите эту просьбу в свете ваших военных интересов и внесете свой вклад в поддержание численности и таким образом преумножите силу нашей расы».

* * *

Браксанская усадьба на Карвики протянулась на много акров богатой земли, которая казалась сочно-пурпурной в свете заходящего солнца. Основное здание представляло собой странную смесь традиционного браксанского (или ново-варварского, как его называли некоторые критики) и местного стилей.

Затар долго рассматривал его перед тем, как приблизиться. Оно раздражало его, но он не мог точно понять, почему. Многие браксаны проектировали дома так, что они включали иностранные элементы (его собственный склонялся к алдоусанскому), но стиль Главной Расы всегда доминировал. Но не здесь. На первый взгляд казалось, что все здесь исползовалось стекло: сияющее, хрупкое, розового и голубого тонов. Из него сделаны узоры между блестящими каменными арками. Но как было известно Затару, это не настоящее стекло, и не современнный заменитель, а ауракамень, встречающийся на этой планете. Если смотреть изнутри, то он преломляет красный солнечный свет, создавая калейдоскоп многочисленных звездных фрагментов. Красиво… но уязвимо. Затар, как воин, испытывал неприязнь к любому дому, что защищали такие хрупкие стены, но, узрев их, не удивился. Для такого владельца он выглядел вполне подходящим.

Он посмотрел на письма, которые привез с собой, одно было распечаткой послания Старейшин, которое он так часто теребил в руках, размышляя над содержанием, что пластик, в который ее закатали, значительно истрепался. Второе было посланием Йирила, которое Затар подержал в руке немного дольше, рассматривая в свете гаснущего солнца.

«Кайм’эра Затар, это означает то, что ты думаешь. Делай выбор осторожно.

Кайм’эра Йирил, лорд и Старейшина».

Затар спрятал письма под тунику и направился к главному зданию. Это дало ему время насладиться местным закатом и сопровождающими его тенями цвета крови. Когда он проходил мимо, рабочие падали на колени и касались головами земли в типичном для карвики жесте почтения.

«Да, — подумал он. — Есть преимущества в том, чтобы покинуть саму Бракси».

Дверь открылась до того, как Затар ее коснулся. Он улыбнулся, оценив точный расчет времени. И его улыбку заметил охранник, который его впустил и униженно поклонился.

— Кайм’эра Затар, сын Винира и Ксивы, — представился гость. — Я хотел бы поговорить с госпожой Л’реш.

— Госпожа дома, — ответил абориген на довольно приличном браксинском. — Пожалуйста заходите и присаживайтесь, я пока сообщу ей, что вы здесь.

Затар кивнул и последовал за ним в Дом, через вестибюль и в одну из комнат для посетителей. Она была уютно меблирована в смеси карвикийского и браксанского стилей, на этот раз местный стиль бросался в глаза меньше. На полу лежали толстые подушки с вышитыми карвикийскими геометрическими узорами. Там также имелся очаг, с трех сторон который окружали низкие деревянные столики с инкрустацией. На одном стоял золотой графин и двенадцать таких же кубков, причем каждый по ободу украшали гелиотропы с Раска. И, конечно, в эти минуты последние лучи заходящего солнца проникали сквозь ауракамень в золотых узорах, которым были застеклены окна. Лучи испещрили комнату неведомыми письменами. Затару нравилась игра света и тени, а также разнообразных цветов, и он размышлял о редкости подобных украшений в Центральной Системе. Там эта комната считалась бы переговорной, поэтому в ней отсутствовали окна и находилось минимальное количество предметов, способных отвлечь внимание. Здесь декор больше располагал на удовольствие, чем на политику. И Затар признался себе, что ему это очень нравится.

— Лорд Затар. Ваше посещение — честь для меня.

Стоявшая в дверном проеме женщина выглядела привлекательно — как и все браксанские женщины — но тип ее красоты казался необычным для Бракси. Она естественно, приветливо улыбалась и, если собиралась оскорбить гостя, не произнеся его политический титул, по выражению ее лица это сказать было невозможно.

— Могу ли я предложить вам вина? — спросила она. Когда Затар кивнул, женщина подошла к низкому столику, склонилась над ним и наполнила кубки.

Он с удивлением заметил, что вино голубого цвета, но здесь нельзя было быть уверенным в истинном цвете из-за преломления лучей. Затар сел рядом с женщиной, и она предложила ему кубок на выбор. Он с удовольствием отметил, что подушки не только привлекательные, но и удобные. Но, увидев хозяйку, он не мог представить, что могло быть по-иному.

— Добро пожаловать в мой Дом, — церемониально произнесла хозяйка, а затем махнула рукой, приглашая: пей!

Затар слегка поклонился и выпил с искренним удовольствием. А ее присутствие приносило ему даже большее удовольствие, чем он ожидал, от приятной внешности до естественной нежности самых легких движений. К такому образу он не привык.

— Я, конечно, не ожидала увидеть вас здесь, — сказала женщина, слегка улыбнувшись, — но посещению лордов из Центральной Системы и с Бракси всегда рада и ваш визит — не исключение. Позволите ли вы мне предложить вам что-нибудь еще?

— Пожалуйста, — позволил кайм’эра.

Затар наблюдал за Л’реш, за тем, как она подозвала слугу и отдала приказы, которые не выглядели приказами благодаря лингвистической технологии.

— Этот мужчина будет доволен, если ему принесут еду… — произнесла она.

На мгновение кайм’эра задумался: кто служит Символическим Доминантом у нее в Доме, выполняя роль Хозяина, и какие между ними сложились отношения. Дома, принадлежащие женщинам, всегда очень осторожно балансировали на социальной лестнице.

Л’реш вновь повернулась к гостю. Ее лицо светилось, как бы освещенное солнцем.

— Если вы скажете мне, что вас привело сюда, через такое расстояние, не дело, я буду рада. Конечно, я ни за что вам не поверю, — хозяйа повела мягким плечом.

В эту секунду падавший в комнату свет, вероятно, попал на какой-то предварительно установленный механизм, поскольку золотой луч с потолка зажег огонь в центре помещения, из очага выметнулись языки пламени такого же цвета, как луч. Определенно очаг сбрызнули какими-то ароматическими веществами; когда он горел, то по холодному воздуху помещения распространялся нежный запах духов.

— Прелестно! — признал Затар.

Л’реш опустила глаза, принимая комплимент. Какая она странная, насколько небраксанка! Язык тела, который он привык ассоциировать со своим народом, в ней молчал. Вместо него присутствовали раскованность и легкость, абсолютно чуждые традиции. Тем не менее, ведь в Социальных Кодексах нет ничего, что требовало бы излишней серьезности? Даже ее манера одеваться, хотя и технически браксанская, показывала большую независимость, чем обычно вдохновляла центральная традиция. Руки, которые подлили ему вина, скрывали серо-сизые замшевые перчатки, а поверхность туники такого же цвета была с мягким ворсом. Отсутствовали обычные высокие браксанские сапоги с резко очерченными линиями, вместо плотно прилегающих брюк и черной кожи женщина надела мягкие леггинсы такого же серого цвета, а чуть-чуть заостренные носки обуви соответствовали по цвету и слегка выглядывали из-под широкой штанины. Черный цвет присутствовал только на поясе — он притягивал внимание к тонкой талии — и воротнике, который благодаря контрасту подчеркивал белый цвет кожи хозяйки. Густые черные волосы рассыпались по плечам, вились и казались бархатными в свете огня. Затару, привычному к более грубому центральному стилю, женщина эта показалась поразительной, экстравагантной и необыкновенно хрупкой.

— Все словно чужое немного, — заметил он.

— Но милое? — осторожно спросила Л’реш.

— О, да, — он отпил вина и нашел привлекательной его удивительную легкость. — Очень даже!

— Карвики преуспели во многих областях, в частности еде и украшении дома. Я думаю, что одно из преимуществ проживания далеко от Центра Холдинга, — это возможность попробовать что-то на самом деле неизведанное. Вы так не думаете?

— Одно из преимуществ, — сказал Затар и осмелился спросить: — Именно это и побудило вас покинуть Бракси?

Он перешел на более сексуальный речевой режим и возможно именно это заставило женщину отвернуться от него, словно что-то, что она увидела в его глазах, ее обеспокоило. Л’реш выдавила из себя смешок. Но в нем отсутствовала спонтанная легкость прошлого смеха и речи.

— Я не была в достаточной мере браксанкой для того, чтобы жить в Центре, — она начала произносить предложение в основном режиме, а завершила в режиме отрицания, словно говоря: то, что стоит за этими словами, не обсуждается, это нежелательная тема. — Я находила существование там лишь продлением неинтересных мне политических маневров, а центральных браксанов — не более, чем рабами своей политики, — женщина встретилась с гостем взглядом и ее выражение определенно говорило: то есть мужчин типа тебя. — Я оставалась столько, сколько потребовалось, а затем стала искать лучшее место, — Л’реш наклонилась над столом, приблизившись к Затару, расслабленно и уютно. — Здесь я — богиня. Местные жители меня обожают. Я даю им повод гордиться только лишь тем, что живу здесь. Стал бы чистокровный браксан селиться на Карвики, если бы эта планета не была чем-то лучше других? И я думаю, что в том и заключается наш имидж — справедливая награда за всю социальную чушь, с которой приходится мириться. Но здесь все отлично. Мне не нужно каждую минуту доказывать, что я в большей мере браксанка, чем кто-либо. Эти люди воспринимают мое расовое превосходство как должное. И они сделают все, чтобы удовлетворить меня — все, что угодно, — она торжествующе улыбнулась. — Мне это нравится.

Вошел слуга, поклонился и поднес Затару яство на золотом подносе.

— Хвост сиха, сваренный в кипящем масле секвы, — объявил он. По поведению слуги было ясно, что он служит хозяйке больше из привязанности и благоговейного трепета, чем просто за деньги. — Карвикийский деликатес, лорд.

Затар взял длинную тонкую вилку и подцепил кусочек морской твари, хорошо сдобренной специями. Он попробовал его, смакуя, затем кивнул. Словно это сигнализировало принятие угощения, Л’реш кивнула слуге и он поставил поднос на стол.

— Очень необычно, — не без удовольствия молвил Затар.

— Большинство вещей на Карвики кажется таким человеку из Центра, — женщина наклонилась вперед и остановилась, словно подбирая нужные слова для того, чтобы выразить свою мысль.

— Пожалуйста, говори свободно, — попросил кайм’эра.

— Хорошо, лорд Затар. Почему вы приехали сюда? Я уже сказала вам… — она зачастила. — Я ненавижу социальные игры вашей планеты. И я не умею в них играть. Поэтому, пожалуйста, ближе к делу, объяснитесь наконец…

Он опустил вилку и внимательно посмотрел на Л’реш. Если раньше у Затара и оставались сомнения относительно этого шага, теперь, после личной встречи, они исчезли.

— Если я должен… — начал он, но прервался и продолжил более мягким тоном. — Я приехал просить тебя об Уединении.

Было трудно сказать, чего больше в ней тогда — удивления, злости или страха, однако миг спустя исчезло все, кроме удивления. Осторожно подбирая выражения и держа себя в руках, Л’реш ответила:

— Я родила четырех ныне живущих детей.

— Я знаю.

— А ты знаешь, что это такое? Ты хотя бы представление имеешь о том, какая это боль? — в ее голос прозвучали нотки страдания и злости. — Ты знаешь, что такое терпеть эти женты, ждать, жить с упрямой надеждой, не зная наперед, получится ли? Мужчина о таких вещах не знает н и ч е г о, Затар! Я — Старейшина. Я родила четырех детей ради Холдинга. Что заставляет тебя думать, что я снова добровольно пойду на это?

Он знал, что это не в его интересах, но тем не менее возразил:

— Возможно, я забыл, что ты заработала титул также легко, как забыла мой.

— Очень хорошо, каймэра , — рявкнула Л’реш и, выпустив пар, вновь обрела над собой контроль. — Ты прав, прости меня! Тот факт, что мужчины, занимающие такое же положение, как ты, постоянно раздражали меня во время моих лет на Бракси, — не повод отрицать твое право числиться в их рядах. Тем не менее еще об одном Уединении не может быть и речи, и ты не в силах переменить это. Определенно ты должен был знать, что получишь такой ответ. Зачем тогда проделал такой путь?

— Моя семья не подвержена чуме, — тихо сказал он, используя основной речевой режим, однако добавил сексуальный подтекст, обозначая, что она привлекает его, независимо от предложения, сама по себе. — Вероятно, ситуация ухудшилась из-за кровного родства моих родителей. Я думаю, ты понимаешь, что если меня вытягивают с войны, чтобы зачать ребенка, то я хочу, чтобы он был таким, у кого есть шанс выжить.