/ / Language: Русский / Genre:foreign_contemporary, prose_history / Series: The Big Book

Рим. Роман о древнем городе

Стивен Сейлор

В этой эпической саге о Древнем Риме рассказывается об истории города и его жителей на протяжении целого тысячелетия – от основания города до тех времен, когда он стал столицей самой могущественной империи в мире. Рим знал величайших героев и правителей, но также и величайших предателей и злодеев. И свидетелями его бурной, изменчивой истории, порой играющими ключевую роль в событиях, стали представители двух первых римских семейств. Один из них был наперсником самого Ромула, другой родился рабом и соблазнил весталку, третий стал убийцей, а четвертый – наследником Гая Юлия Цезаря. И все они были связаны таинственным амулетом, таким же древним, как сам город…

ЛитагентАттикусb7a005df-f0a9-102b-9810-fbae753fdc93 Сейлор С. Рим : Роман о древнем городе Азбука, Азбука-Аттикус СПб 2016 978-5-389-11461-6

Стивен Сейлор

Рим

Ливиус Титус, истории верный служитель,

известный теперь как Тит Ливий,

для нас сохранивший навеки предания Древнего Рима,

тебе посвящаю

Легенда настолько же исторична, насколько легендарна история.

Александре Грандацци. Основание Рима: миф и история

Steven Saylor

ROMA: A NOVEL OF ANCIENT ROME

Copyright © 2007 by Steven Saylor

Published by arrangement with St. Martin’s Press, LLC

All rights reserved

© В. Волковский (наследник), перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

Родословное древо

Римские месяцы и дни

При Ромуле год состоял из 10 месяцев, два дополнительных (януарий и фебруарий) введены, согласно преданию, царем Нумой Помпилием. После него год по римскому календарю состоял из следующих месяцев:

1. Януарий (Januarius) – в честь бога Януса.

2. Фебруарий (Februarius), «месяц очищения», – в честь обряда очищения.

3. Мартий (Martius) – в честь бога Марса (с него начинался год).

4. Априлий (Aprilis), «открывающий», – по времени раскрытия почек.

5. Май (Maius) – в честь богини земли Майи.

6. Юний (Junius) – в честь богини Юноны.

7. Квинтилий (Quinctilis), «пятый», – пятый месяц от начала года, впоследствии переименован в Юлий (Julius) в честь Юлия Цезаря.

8. Секстилий (Sextilis), «шестой», впоследствии переименован в Август (Augustus) в честь императора Августа.

9. Септембер (September), «седьмой».

10. Октобер (October), «восьмой».

11. Новембер (November), «девятый».

12. Децембер (December), «десятый».

Первое число каждого месяца именовалось «календы» (от лат. calare – «звать»). В древности великий понтифик, наблюдавший за сменой фаз луны, созывал в этот день народ, возвещая о начале нового месяца.

Иды (от лат. iduare – «делить») приходились на 15 мартия, мая, квинтилия и октобера, а также на 13-е число остальных месяцев.

Ноны (nonae) имели место за девять дней до ид.

Глава I

Привал На Соляном Пути

1000 год до Р. Х

Выйдя из-за изгиба тропы, тянувшейся вдоль реки, Лара увидела на вершине ближнего холма знакомый силуэт смоковницы. Погода стояла теплая, дни – длинные, и дерево было покрыто сочным зеленым убором, хотя плодов еще не было. Вскоре она заметила и другие знакомые вехи: известняковый выступ рядом с тропой, напоминавший человеческое лицо; болотистую заводь, по приближении к которой с воды взлетали встрепенувшиеся птицы; высокое дерево, похожее на человека с воздетыми к небу руками. Скоро им предстояло поравняться с речным островком – самым подходящим местом для привала. Именно на нем они и остановятся на ночлег.

За свою короткую жизнь Лара уже много раз ходила вверх и вниз по прибрежной тропе. Ее племя не прокладывало эту тропу. Кажется, она была здесь всегда, просто обутые в оленью кожу ноги и деревянные колеса ручных тачек хорошо уплотнили ее. Соплеменники Лары добывали соль и торговали ею, постоянные походы вверх и вниз по реке были неотъемлемой частью их жизни, обеспечивавшей пропитание.

В устье реки полдюжины родственных кланов добывали соль из больших, залегавших рядом с морем соляных пластов. Ее соскребали, просеивали и загружали в тачки. Когда они наполнялись, человек пятнадцать, самых крепких и деятельных, отправлялись по тропе в сторону верховьев реки. Все прочие оставались у моря, укрываясь среди скал и тощих деревьев.

Со своим драгоценным грузом соплеменники Лары пересекали приморскую низину и приближались к горам, но подниматься на них не было нужды. В предгорьях, среди лесов и зеленых лугов, было немало деревушек, жители которых приобретали их соль в обмен на сушеное мясо, шкуры, шерстяные ткани, глиняные горшки, костяные иголки со скребками и маленькие деревянные игрушки. Совершив обмен, Лара и ее соплеменники возвращались той же тропой к морю, а через некоторое время цикл повторялся.

Так было испокон веку, и другой жизни Лара не знала. Вновь и вновь ходила она вдоль реки вверх и вниз и не могла назвать какое-либо определенное место своим домом. Она любила морское побережье, где всегда можно было полакомиться рыбой и где по ночам ее убаюкивал мягкий шелест прибоя. Предгорья, в которых тропа становилась круче, ночи холоднее, а от просторов порой кружилась голова, нравились ей куда меньше, а в многолюдных деревнях она смущалась и робела. Пожалуй, лучше всего Лара чувствовала себя на самой тропе, где ей все было по нраву – и прохлада, которой тянуло от воды в жаркий день, и кваканье лягушек по ночам, и обильно росшая вдоль реки лоза с сочными, вкусными ягодами. Даже в самый знойный день закат приносил с реки освежающий бриз, посвистывавший среди камышей и высоких трав.

Из всех участков тропы Лара больше всего любила именно тот, к которому они приближались сейчас. Вообще-то, вдоль этого отрезка реки пролегала ровная низина, но вблизи от острова местность на восточной стороне походила на кусок скомканной ткани – холмы, гребни, лощины.

Среди имущества соплеменников Лары имелась деревянная колыбелька, переходившая из поколения в поколение и приспособленная для крепления к тачке. Островок, продолговатый, заостренный в направлении вверх по течению, где вода подмывала обе его стороны, очень напоминал по форме эту колыбельку. Остров был похож на колыбельку, а холмы на восточном берегу реки напоминали облаченных в просторные плащи старых женщин, пришедших взглянуть на лежавшего в колыбельке младенца, – так однажды описал эту местность Ларт, отец Лары.

Он вообще был склонен усматривать в предметах окружающего пейзажа образы чудовищ и великанов и обладал способностью ощущать обитавших на деревьях и в скалах духов – нуменов. Порой ему случалось слышать то, что они ему говорили, и даже разговаривать с ними. Река – его старая, верная подруга – подсказывала ему, где лучше ловить рыбу, ветер нашептывал, какая погода будет завтра. Неудивительно, что при таких способностях Ларт являлся вожаком группы.

– Мы близко от острова, правда, папа? – спросила Лара.

– Откуда ты знаешь?

– Холмы. Сначала мы видели их там, в отдалении. Потом они выросли, и наконец на вершине одного из них стал виден силуэт смоковницы. Значит, мы подходим к острову.

– Ты хорошая девочка! – улыбнулся Ларт.

Память и смекалка дочери порадовали Ларта, видного мужчину с проседью в черной бороде. Жена родила ему нескольких детей, но все они, кроме младшей дочери, умерли в младенчестве. Жена Ларта умерла при родах Лары, унаследовавшей от матери золотистые волосы. Поэтому дочь была дорога Ларту вдвойне – и как единственное дитя, и как память о жене. Лара уже округлилась в груди и бедрах – приближалось время, когда она сама сможет стать матерью, и Ларт больше всего на свете хотел дожить до появления внуков. Он знал, что такая долгая жизнь дается не каждому, но не терял надежды: отчасти потому, что никогда не жаловался на здоровье, отчасти потому, что умел ладить с нуменами.

Это было весьма важное умение, ведь от нуменов можно было ждать чего угодно. Речные нумены могли затянуть человека в водоворот и утопить, древесные – могли запутать ноги в корнях или уронить на голову тяжелый сук. Духи скал могли обрушить камнепад или просто подсунуть камень и злорадствовать, когда человек споткнется. Уж на что были далеки от людей духи неба, но и они, бывало, тыкали вниз огненными пальцами, отчего человек мог изжариться, как кролик на вертеле, или, хуже того, остаться в живых, но превратиться в безумца и калеку. Слышал Ларт и о том, что сама земля может разверзнуться и поглотить того, кто ей не угодил. Самому ему, правда, такого видеть не доводилось, но, как человек предусмотрительный, он не забывал каждое утро проявить к земле должное уважение и обратиться с просьбой разрешить ему по ней пройти.

– В этом месте есть что-то необычное, – сказала Лара, устремив мечтательный взгляд сначала на сверкающую реку, а потом на каменистые, усеянные деревьями холмы. – Как оно возникло? Кто его создал?

Ларт нахмурился. Вопрос был ему непонятен и, казалось, не имел смысла. Это место не было когда-то кем-то создано – оно просто существовало, вот и все. Конечно, со временем в нем что-то могло меняться – буря могла вырвать с корнями дерево и бросить в реку, валун мог с грохотом скатиться по склону и загородить тропу. Обитавшие здесь нумены проявляли себя, день ото дня привнося в детали что-то новое, но существенные признаки места оставались неизменными, они были всегда – холмы, небо, солнце, море, соляные залежи в устье реки.

Ларт пытался придумать, как объяснить эти мысли Ларе, но вдруг его внимание привлек встрепенувшийся при их появлении олень. Он метнулся от воды к зарослям, но, вместо того чтобы скрыться, уставился на них, и Ларт услышал слова, причем так отчетливо, словно они были сказаны вслух: «Съешьте меня». Олень предлагал им себя!

Ларт повернулся, чтобы отдать приказ, но самый искусный охотник, юноша по имени По, уже сорвался с места. Подняв на бегу заостренную палку, с которой никогда не расставался, он с силой метнул ее в оленя. Древко, просвистев между Лартом и Ларой, вонзилось оленю в грудь, и тот, упав на землю, забил длинными стройными ногами. Быстро пробежав между отцом и дочерью, юноша подскочил к упавшему оленю, вырвал из раны копье и нанес второй удар. Олень всхрапнул, дернулся и затих. Удача была встречена радостными возгласами: сегодня вечером вместо речной рыбы они полакомятся олениной.

* * *

Расстояние между речным берегом и островом было невелико, но в это время года – начало лета – вода стояла слишком высоко, чтобы преодолеть реку вброд. Соплеменники Лары издавна изготавливали незамысловатые, плетенные из веток плоты, которые латали или заменяли по мере необходимости. Проходя мимо острова в прошлый раз, они оставили здесь три таких плота, все в хорошем состоянии, но сейчас обнаружили только два – одного не хватало.

– Я вижу его! Он вытащен на берег острова и почти скрыт среди тех листьев, – сказал По, у которого было острое зрение. – Должно быть, кто-то воспользовался им, чтобы добраться до острова.

– Может быть, они все еще на острове, – предположил Ларт.

То, что кто-то воспользовался безнадзорным плотом, претензий не вызывало, и места на острове хватало на всех, однако в любом случае осторожность не мешала. Он сложил ладони рупором у рта и крикнул. На его крик к берегу вышел человек и приветливо помахал рукой.

– Мы его знаем? – спросил Ларт, прищурившись.

– По-моему, нет, – сказал По. – Он молод, я бы сказал – моих лет или моложе, выглядит крепким.

– Очень крепким! – подтвердила Лара, ибо мускулатура незнакомца производила впечатление даже на таком расстоянии.

На нем была короткая туника без рукавов, Лара никогда не видела таких сильных мужских рук. По, низкорослый и жилистый, украдкой покосился на Лару и нахмурился.

– Не нравится мне этот чужак, – проворчал он.

– Почему? – спросила Лара. – Он нам улыбается!

На самом деле юноша улыбался Ларе – и только ей одной.

* * *

Его звали Таркетий. Кроме этого, Ларту удалось выяснить очень немного, поскольку незнакомец говорил на языке, которого Ларт не знал и в котором каждое слово казалось таким же длинным и извилистым, как имя этого человека. Ларту было легче поднять тушу оленя, чем уразуметь, что за странные звуки издают этот юноша и двое его спутников. Однако вид они имели вполне дружелюбный, да и никакой угрозы для более многочисленной группы торговцев солью не представляли.

Таркетий и двое его старших товарищей были искусными кузнецами из местности, находившейся примерно в двухстах милях к северу, где холмы были богаты железом, медью и свинцом. Сейчас они возвращались домой из торгового путешествия. Тропа соплеменников Ларта вела от морского побережья к взгорью, а перпендикулярная реке тропа кузнецов шла через длинную прибрежную равнину. Поскольку там, где находился остров, переправиться через реку было легче всего, то именно здесь эти две тропы и пересекались. В данном случае торговцы солью и торговцы кузнечными изделиями прибыли к острову в один и тот же день – так произошла их встреча.

Две группы разбили на противоположных концах острова два отдельных лагеря, но Ларт, в знак дружелюбия, пригласил в тот вечер Таркетия и его спутников на оленину. Сидя у костра и угощаясь горячим, вкусным мясом, Таркетий пытался рассказывать о кузнечном ремесле, а глаза Лары не могли оторваться от его мускулистых рук, когда он в отблесках пламени костра изображал удары молота. При этом юноша горделиво улыбался – Лара никогда в жизни не видела таких белых и ровных зубов.

По, заметив взгляды, которыми обменивались Лара и чужак, насупился. Ларт, видя все это, улыбнулся.

* * *

Ужин подошел к концу. Кузнецы жестами поблагодарили добытчиков соли за оленину и удалились в свой лагерь. Прежде чем скрыться в сумерках, Таркетий обернулся и одарил Лару прощальной улыбкой.

В то время как другие укладывались спать, Ларт, по обыкновению, задержался у костра. Как и во всем остальном, в огне обитал нумен, который порой общался с ним, посылая ему видения. Когда последние угольки наконец догорели и сгустилась тьма, Ларт задремал.

Его разбудила внезапная яркая вспышка почти затухшего, но вдруг взметнувшегося вверх пламени. В кругу ослепительного, как солнце, света над костром парило нечто. Это нечто было похоже на мощный фаллос. Он, видимо, был бестелесным, поскольку огонь его не опалял, но выглядел вполне плотским – напряженным и устремленным вверх. В воздухе его поддерживали крылья, похожие на птичьи. Ларту и прежде доводилось видеть образ крылатого фаллоса – всякий раз при одних и тех же обстоятельствах, – когда он засыпал, глядя на огонь. Он даже дал этому образу имя – Фасцин. Точнее, дух сам внедрил это имя в его сознание.

Фасцин не был похож на духов деревьев, камней или воды. Они не имели имен, были привязаны к местам обитания и мало чем отличались один от другого. Иметь с ними дело следовало с осторожностью, ибо им не всегда можно было доверять. Иногда они проявляли дружелюбие, но чаще были настроены проказливо или даже враждебно.

Фасцин был иным, ни на что не похожим. Он существовал сам по себе, без привязки к месту обитания, без начала и без конца. Судя по образу, он имел какое-то отношение к жизни, точнее – к ее зарождению, но, видимо, приходил откуда-то из-за пределов мира, проникая в него на несколько мгновений через брешь, открывавшуюся жаром танцующих язычков пламени. Появление Фасцина всегда было знаменательно. Крылатый фаллос никогда не появлялся без того, чтобы не дать Ларту ответ на беспокоивший его вопрос или не внедрить в его сознание новую идею. И всегда, во всяком случае до сих пор, путь, указанный Фасцином, оказывался верным.

В дальних землях – в Греции, Израиле, Египте – мужчины и женщины почитали своих богов и богинь. Они создавали их изображения, рассказывали истории о них и поклонялись им в храмах. Ларт никогда не встречал таких людей. Более того, он и о землях-то, где они жили, никогда не слышал и уж тем более не слышал их рассказов о богах и не видел изображений этих богов. Само понятие о богах, таких, которым поклонялись эти другие люди, Ларту было неведомо. Из того, что было доступно его воображению и опыту ближе всего к тому, что другие назвали бы богом, находился Фасцин.

Вздрогнув, Ларт прищурился, и видение тут же исчезло. Слепящее сияние сменилось густой тьмой летней ночи, которую лишь слегка разжижало серебро лунного света. Вместо недавнего опаляющего жара лицо ощущало приятное дуновение свежего ветерка.

Фасцин исчез, успев, как всегда, внедрить в его сознание некую мысль. Ларт поспешил к навесу из листьев возле реки, под которым любила спать Лара, думая про себя: «Это следует сделать, потому что так считает Фасцин». Он опустился на колени рядом с ней, но будить девушку не было нужды – она уже не спала.

– Иди к нему! – прошептал Ларт.

Пояснять, куда и к кому она должна идти, не требовалось: Лара сама мечтала об этом, ворочаясь в темноте.

– Ты уверен, папа?

– Фасцин…

Он не закончил мысль, но Лара все поняла. Она никогда не видела Фасцина, но отец рассказывал ей о нем. В прошлом Фасцин уже не раз наставлял ее отца и вот снова явил ему свою волю.

Темнота ничуть не смущала Лару, знавшую на этом острове каждый куст и каждый поворот тропки. Подойдя к стоянке кузнецов, она обнаружила Таркетия лежавшим в кустах, в сторонке от остальных: могучая стать не позволяла спутать его ни с кем даже в темноте. Он не спал и ждал, точно так же, как и она лежала без сна, пока к ней не подошел отец.

При ее приближении Таркетий поднялся на локтях и шепотом произнес ее имя. Трепет в его голосе вызвал у нее улыбку. Лара вздохнула, опустилась рядом с ним и при слабом свете луны рассмотрела какой-то амулет со шнурком, висевший на его шее. Запутавшийся в волосах на его груди кусочек бесформенного металла, казалось, захватывал и концентрировал слабый лунный свет, отбрасывая блеск более яркий, чем сама луна.

Его руки, которыми она так восхищалась, потянулись к ней и заключили ее в нежные объятия. Его обнаженное тело, теплое, как и ее собственное, стало еще больше и сильнее. В какой-то миг Лара подумала, не делит ли с ними эту ночь Фасцин, ибо, когда она принимала в себя то, чем мужчина участвует в зарождении новой жизни, ей почудилось биение крыл между ног.

* * *

На следующее утро, когда торговцы солью начали просыпаться, Ларт обнаружил Лару на том месте, где она обычно спала, и даже подумал, уж не ослушалась ли она его, но ее глаза и улыбка сказали ему, что это не так. Когда группа собралась уходить, Ларт подозвал к себе По. Юноша откликнулся не сразу, а во время разговора прятал глаза, что было для него нехарактерно.

– По, прежде чем мы отправимся дальше, вернись на то место, где ты вчера убил оленя, разрыхли землю и замаскируй следы крови. Если кровь разбрызгалась по листьям, траве или камням, обломай ветки, вырви траву, выверни камни и сбрось все в реку. Это следовало бы сделать вчера, но уже темнело, и у нас было полно забот с разделыванием туши. Придется заняться этим сейчас. Нельзя оставлять кровь на тропе.

– Почему? – спросил По.

Ларт был захвачен врасплох и ошеломлен: никогда раньше По не позволял себе подобной дерзости.

– Потому что кровь привлечет падальщиков и хищников. Кровь на тропе может оскорбить нуменов, обитающих у реки, пусть даже олень сам предложил себя. Но чего ради я тебе это растолковываю? Делай что сказано!

По уставился в землю. Ларт собрался повторить приказ снова, более резко, но его отвлекли пришедшие проститься кузнецы.

Таркетий выступил вперед и торжественно преподнес Ларту подарок – небольшой (его можно было держать в одной руке), заостренный с одного конца и имеющий отверстие с другого предмет. Это был железный наконечник для копья – вещь дорогая и очень полезная, скажем, для охоты на того же оленя, если таковой снова появится на прибрежной тропе. Таркетий жестами дал понять, что взамен ничего не просит.

У соплеменников Ларта имелось несколько примитивных ножей и скребков, изготовленных из железа, но ничего подобного этому искусно изготовленному наконечнику у них не было. Подарок произвел сильное впечатление.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Ларт, показывая острие По, и, прежде чем тот успел ответить, забрал его копье. – Ты самый лучший охотник среди нас, и тебе такая вещь нужнее, чем кому-то другому. Мы попросим Таркетия показать нам, как укрепить этот наконечник на древке.

Пока По стоял столбом, Ларт вручил копье и наконечник Таркетию. Тот улыбнулся им обоим. Вид его красивых зубов заставил пальцы По дернуться, а кузнец с помощью небольшого молотка и гвоздей принялся прилаживать наконечник к копью. Ларт завороженно наблюдал за его работой, не обращая внимания на побагровевшее лицо По.

Когда работа была закончена, Ларт взял у Таркетия копье и вернул его По. Новый наконечник был тяжелее, чем думал молодой охотник: копье в его руке наклонилось, со стуком ударившись острием о землю.

– Баланс другой, – сказал Ларт, рассмеявшись при виде растерянности По. – Тебе придется заново учиться целиться и бросать. Зато новый наконечник будет разить наповал, это уж точно, и тебе не потребуется вкладывать в бросок столько сил.

По торопливо перехватил древко и сжал его так крепко, что побелели костяшки пальцев.

* * *

Чуть позднее, когда торговцы солью уже грузились на плоты, чтобы покинуть остров, Таркетий подошел к Ларе и отвел ее в сторону. Выразить свои чувства в словах они не могли и поэтому просто обменялись ласковыми прикосновениями. И он и она почувствовали, что хотят оставить на память о себе подарок.

Они поняли друг друга без слов и потому рассмеялись. Лара предложила Таркетию свою самую драгоценную вещь – маленький глиняный сосуд с пробкой, наполненный чистой белой солью.

Приняв подарок, Таркетий отложил его в сторону и снял с шеи кожаный шнурок с висевшим на нем кусочком необработанного и незнакомого Ларе, желтого, как солнце, металла. В нем было лишь отверстие для шнурка.

Таркетий надел амулет ей на шею и что-то сказал – не иначе как назвал свой подарок, хотя для нее это слово было лишь странным звуком.

У Лары не было ни малейшего представления о том, насколько ценен этот амулет: это был всего лишь кусочек металла, который никогда не тускнел. Однако по выражению глаз Таркетия она поняла, что он дорожил им и этим подарком оказал ей честь.

Она еще не знала, что кузнец оставил ей и другой подарок – в ее чреве уже зародилась новая жизнь.

* * *

К тому времени, когда отряд торговцев солью продолжил путь, солнце уже стояло высоко в небе. После острова, выше по течению, справа, холмы отступали, а река делала широкий изгиб, обтекая низкий и плоский мыс. Здесь начиналась маленькая тропка, которая вела к теплым источникам. В холодную погоду Ларт и его соплеменники не упускали возможности сделать у этих источников привал, но сейчас стоял другой сезон.

Приноровившись к ритму ходьбы, Ларт вдруг вспомнил о поручении, которое он дал По перед выступлением в дорогу, и, обернувшись, спросил:

– Ты очистил тропу от крови?

Ответа не требовалось – по выражению лица молодого охотника было ясно, что он не выполнил требование вожака.

– Тогда возвращайся и сделай это сейчас! – рявкнул раздосадованный Ларт. – И имей в виду, дожидаться тебя никто не будет. Чтобы догнать нас, тебе придется бежать бегом.

Не говоря ни слова, По застыл на месте, и остальные прошли мимо него. Он провожал соплеменников взглядом, пока последний из них не скрылся из виду. Копье в его руке дрожало. Посмотрев вниз, он увидел, что дрожат и руки. Одно дело, следуя порыву, метнуть копье в оленя, а потом добить животное, и совсем другое – совершить то, что он задумал.

Некоторое время По стоял на тропе, потом повернулся и побежал назад, в направлении острова, примериваясь на бегу к весу копья.

* * *

По мере дальнейшего продвижения группы тропа начинала уходить вверх. Несколько раз Ларт останавливал Лару и просил взглянуть – глаза у нее были помоложе – на оставшуюся позади дорогу, не догоняет ли их По. Однако юноши не было и в помине, и ближе к закату Ларт начал беспокоиться. Пожалуй, зря он поддался гневу и отослал охотника назад одного.

Появился По, лишь когда отряд уже сделал очередной привал. Он нагнал соплеменников спокойным, уверенным шагом, даже не запыхался, и выглядел абсолютно невозмутимым.

– А ты не спешил! – заметил Ларт.

– А куда спешить? Рано или поздно вы должны были остановиться. Заблудиться на тропе, что идет вдоль реки, мудрено.

– Ты сделал то, что я тебе велел?

– Конечно.

Зрение Ларта ослабло, но нюх оставался острым, и он сразу обратил внимание на непривычно чистые волосы и руки юноши.

– От тебя исходит дух горячих источников.

– Да, – ответил По, замешкавшись. – Я остановился и искупался.

– Смотрю, даже одежду прополоскал… – Ларт прикоснулся к еще влажной тунике юноши.

– Я перепачкался в оленьей крови. Ты сам велел убрать все следы, ради нуменов. Вот я и решил… – он опустил глаза, – решил, что нужно смыть кровь и с себя…

Ларт кивнул и больше ни о чем не стал спрашивать.

* * *

Поблизости от того места, где они остановились на ночлег, был высокий холм. По опыту прошлых походов, когда глаза его были зорче, Ларт помнил, что с его вершины открывается обзор на большое расстояние. Найдя Лару, он велел ей пойти с ним.

– Куда мы пойдем, папа?

– На вершину холма. Быстрее, пока еще светло.

Озадаченная такой поспешностью, девушка последовала за ним. Когда они поднялись на вершину, Ларт перевел дух, а потом указал вниз по реке. Заходящее солнце залило всю местность багрянцем, обратив петлявшую реку в подобие огненной змеи. Даже при совсем неважном зрении Ларт мог разглядеть складки холмов близ острова, но не сам остров.

– Погляди туда, дочка, – попросил он. – Где находится остров. Ты видишь что-нибудь?

– Холмы, воду, деревья. – Она пожала плечами.

– Что-нибудь движется?

Она прищурилась и, приглядевшись из-под ладони, увидела многочисленные черные точки, выделявшиеся на фоне красного закатного зарева. Медленно, словно частицы золы над костром, они кружились над островом.

– Стервятники, – сказала она. – Я вижу много стервятников.

* * *

Позднее, когда другие уже спали, Ларт, по обыкновению, бодрствовал. Некоторое время он смотрел на костер, потом встал и, крадучись, направился к тому месту, где лежал По. Юноша спал на отшибе, словно намеренно держась поодаль от остальных. Копье лежало у него под боком. Ларту пришлось действовать с большой осторожностью, чтобы взять оружие, не разбудив владельца.

При свете костра он очень внимательно рассмотрел железный наконечник. Поверхность кованого металла никогда не бывает идеально гладкой, и отмыть наконечник дочиста невозможно, даже в горячих источниках. Мельчайшие частицы крови все равно останутся. Они и остались.

Ларт вернулся к спящему По, приставил острие копья к его горлу и пнул юношу ногой. Тот дернулся и мгновенно проснулся. Из-под прижатого к шее острия выступила капелька крови. Охнув, молодой охотник схватился обеими руками за древко, но у Ларта хватило сил, чтобы не дать ему отвести оружие в сторону.

– Говори шепотом! – приказал вожак, не желая будить остальных. – И убери руки от копья! Опусти их вдоль тела… так-то лучше. А теперь скажи правду. Ты убил всех троих или только Таркетия?

Долгое время По не отвечал. Ларт видел, как блеснули в темноте его глаза, и слышал его прерывистое дыхание. Хотя По лежал совершенно неподвижно, Ларт чувствовал дрожь напряженного тела юноши, передававшуюся через древко копья.

– Всех, – прозвучал наконец ответ.

Ларт похолодел – он догадывался, но до сих пор не был уверен.

– Куда ты дел их тела?

– Сбросил в реку.

«Моя старая подруга – река – осквернена кровью, – подумал Ларт. – Какое мнение составят теперь обо мне и о моем племени нумены реки?»

– Они уплывут в море, – заверил По. – Я не оставил следов.

– Нет! По крайней мере одно тело зарыто на берегу.

– Откуда ты знаешь?

– Стервятники!

Ларт представил себе эту картину – кровь в воде, труп среди камышей, стервятники, описывающие круги в воздухе, – и покачал головой. Каким же охотником должен быть этот юноша, чтобы выследить и убить троих мужчин?! И каким глупцом! Может ли племя позволить себе лишиться его? Во власти Ларта было казнить убийцу немедленно, здесь и сейчас, но тогда ему пришлось бы объяснять свой поступок остальным, не говоря уж о том, что пришлось бы еще оправдываться перед самим собой.

Наконец Ларт вздохнул:

– Я знаю все, что ты делаешь, По. Запомни это!

Он убрал острие с горла юноши, бросил копье на землю, повернулся и побрел назад, к своему месту у костра.

Могло быть и хуже. Окажись этот юноша еще бóльшим глупцом и убей он только Таркетия, остальные двое наверняка погнались бы за ним, стремясь отомстить. Хуже того, они сообщили бы о случившемся своим соплеменникам, и очень скоро весть об убийстве, совершенном торговцем солью, разнеслась бы повсюду. Подозрения и обвинения могли бы преследовать всю жизнь их, а может быть, и еще несколько поколений. Хорошо, что об этом знают только нумены, обитающие вдоль тропы, да еще река, стервятники и сам Ларт.

Он долго смотрел на костер и более страстно, чем когда-либо раньше, желал, чтобы в эту ночь ему явился Фасцин. Он мог бы подсказать верный образ действий, но костер прогорел, а Фасцин так и не явился. И больше не являлся ему никогда.

В ту ночь, если не считать наевшихся до отвала стервятников, маленький остров на реке был безлюден и пуст.

* * *

Пока был жив Ларт, торговцы солью больше ни разу не устраивали привала на том острове. Он сказал людям, что остров облюбовали лемуры – беспокойные духи мертвых, а поскольку авторитет Ларта в таких вопросах был непререкаем, спорить никто не стал.

Когда зима сменилась весной, Лара родила сына. Роды были трудными, она чуть не умерла, но в самый тяжелый, мучительный миг ей, в первый и последний раз, явился Фасцин. Его безмолвный голос заверил роженицу, что и она, и дитя останутся в живых. Все это время Лара судорожно сжимала висевший на шее самородок золота, и холодный металл, казалось, вбирал в себя боль. В ее бреду золото и Фасцин слились воедино, и впоследствии она сказала отцу, что нумен крылатого фаллоса поселился в самородке.

Вскоре после рождения ребенка возле приморских соляных залежей была совершена незатейливая брачная церемония – сочетались Лара и По. Охотник знал правду, но признал ребенка своим: во-первых, потому, что так велел Ларт, а во-вторых, потому, что понимал – Ларт прав. По никогда не был так искушен в общении с духами, как его тесть, но даже он чувствовал, что совершенное им убийство требует искупления. Приняв сына убитого им человека как своего, По умиротворил лемура Таркетия. Возможно, это умиротворило и тех нуменов, которые стали свидетелями убийства и были оскорблены намеренно пролитой кровью.

С годами воспоминания Лары о Таркетии потускнели, но золотой амулет, который он подарил ей и в котором, как она теперь верила, обитал нумен Фасцина, так и не утратил своего блеска. Перед смертью она подарила амулет сыну. Ее история об обстоятельствах появления этой вещицы не была правдивой, хотя назвать ее ложью тоже было нельзя. К тому времени Лара куда больше верила причудливым образам, которые были порождены ее воображением, чем собственным смутным воспоминаниям.

– Это золото явилось из огня, – говорила она сыну, – из того самого огня, над которым твой дедушка увидел Фасцина в последнюю ночь, когда мы расположились лагерем на острове. Без Фасцина, мой сын, ты бы никогда не был зачат. Без Фасцина ни ты, ни я не пережили бы твоего рождения.

Фасцин покровительствовал зачатию, помогал при родах и имел еще одно полезное свойство – умел отводить дурной глаз. Лара знала это по опыту, потому что после рождения сына слышала, как другие женщины шептались у нее за спиной, и ловила на себе их странные взгляды. На самом деле они поглядывали на нее с любопытством и подозрением, но она истолковывала их взгляды как проявление зависти, а отец учил ее, что завистливые взгляды могут навлечь болезнь, несчастье и даже смерть. Однако с Фасцином, висевшим на шее, Лара чувствовала себя в безопасности, уверенная, что ослепительный блеск золота может защитить даже от самого опасного взгляда.

Когда амулет и история его появления были переданы следующим поколениям, потомкам Лары оставалось лишь гадать об истинной роли Фасцина в продолжении семейной линии. Появился ли крылатый фаллос из пламени, чтобы оплодотворить Лару, и если да, то не был ли это единственный в истории пример соития нумена с женщиной? Не потому ли другие женщины относились к Ларе с завистью и недоверием, что отцом ее чада считался нумен? И не сотворил ли сам Фасцин золотой амулет, зная, что он потребуется Ларе, чтобы оградить от зла не только себя, но и его сына?

Золотой амулет, истинное происхождение коего было давно забыто, передавался из поколения в поколение.

* * *

Прошло много лет. Предупреждение Ларта об обитающих на острове безжалостных лемурах забылось, и торговцы солью стали снова разбивать там лагерь. За минувшее время и сам остров, и прилегавшая к нему территория так и остались не более чем подходящим местом для привалов. Олени, зайцы и волки бродили по семи ближним холмам, а в болотистых низинах квакали лягушки да вились над водой стрекозы. Даже пролетавшие высоко в небе птицы не могли заметить никаких признаков человеческой деятельности.

Повсюду в мире люди строили большие города, вели войны, возводили храмы в честь богов, воспевали героев и мечтали об империях. В далеком Египте династии фараонов правили уже тысячелетиями. Великая пирамида Гизы высилась над пустыней более полутора тысяч лет. Троянская война отбушевала двести лет назад, так что похищение Елены и гнев Ахилла давно стали преданием. В Израиле царь Давид захватил и сделал столицей старый город Иерусалим, а его сын, Соломон, взялся за строительство первого храма бога Яхве. А дальше, на востоке, кочующие арийцы основали царства Мелию и Парс, из которых суждено было вырасти великой Персидской державе.

Но остров на реке и семь ближних холмов оставались незаселенными людьми и забытыми богами. Это был глухой уголок мира, где не происходило ничего заслуживавшего внимания.

Глава II

Явление Полубога

850 год до Р. Х

Какусу казалось, что когда-то он был человеком.

Он родился высоко в горах. Как и все прочие в деревне, имел две руки и ходил на двух ногах и, следовательно, был не животным, как робкие овцы или свирепые волки, а человеческим существом.

Однако он всегда отличался от остальных. Они ходили ровной походкой, а Какус хромал, потому что одна его нога была не только короче другой, но еще и странно изогнута. Все прочие могли стоять, выпрямившись во весь рост и опустив руки вдоль тела. Спина Какуса была сгорблена, руки искривлены. Глаза, правда, отличались зоркостью, но со ртом было что-то не так: нормальные слова бедняга не выговаривал, и, что бы ни пытался сказать, получалось лишь невнятное бормотание, больше всего походившее на «какус». По этому звуку его и назвали. Лицо Какуса отличалось исключительным уродством: какой-то мальчишка сказал ему, что, наверное, его физиономию вылепил из глины горшечник, а потом бросил на землю и наступил на нее ногой.

Мало кто смотрел на него прямо. Знавшие его отводили глаза из жалости, видевшие впервые шарахались в испуге. Вообще-то, младенцев, рождавшихся с такими уродствами, убивали. Но мать Какуса упросила оставить ее чадо в живых, упирая на то, что мальчик появился на свет необычайно крупным, а значит, вырастет силачом, что важно для общины. Она оказалась права. Еще подростком Какус превзошел ростом и силой всех взрослых мужчин в деревне.

Когда это произошло, селяне, раньше жалевшие его, стали относиться к нему с опаской.

Потом пришел голод.

Зима была сухой и холодной, весна – тоже сухой, но жаркой. Лето оказалось еще суше и жарче. Речушки превратились в ручейки, в тонкие струйки, а потом и вовсе иссякли. Посевы пожухли и погибли. Овец кормить было нечем. Когда казалось, что хуже уже некуда, однажды ночью гора затряслась настолько сильно, что обвалилось несколько хижин. Вскоре после этого с запада пришли черные тучи. Они вроде бы сулили дождь, но вместо него обрушили вниз яростные молнии. Одна из них подожгла сухую траву, пожар охватил весь склон, и хижина, в которой хранился последний запас зерна, сгорела.

Жители деревни обратились к старейшинам: бывало ли так плохо раньше и что можно сделать?

Один из старейшин вспомнил похожее время из своего детства, когда число селян слишком выросло и несколько неурожайных лет привели к голоду. Положение было отчаянным, но именно на такой крайний случай существовал обряд священной весны. С великими нуменами Небес и Земли заключалось соглашение: если община переживет зиму, то с приходом весны группу детишек изгонят за пределы деревни, предоставив собственной участи. Спору нет, средство было суровое, даже жестокое, но ведь и времена были суровые. Старейшины призвали народ прибегнуть к обряду священной весны, и отчаявшиеся поселяне согласились.

Сколько детей надлежало изгнать, определили с помощью гадания. В безветренный день старейшины, с вязанкой сухого хвороста, взобрались на каменный выступ нависавшей над деревней горы, развели костер и, дождавшись, пока столб дыма разделит небосвод пополам, стали считать птиц, пересекавших разделительную черту. За то время, пока костер горел, дымовую черту пересекли семь птиц, а стало быть, в изгнание предстояло отправить семерых детей.

Их выбирали по жребию – важно было дать понять народу, что все зависит от воли нуменов удачи, а не от хитростей родителей.

На глазах у всех дети выстроились в шеренгу, и перед ними пронесли горшок, наполненный маленькими камушками – все белые, кроме семи черных. Один за другим дети запускали руку внутрь, брали, не глядя, камушек, а потом, по сигналу, одновременно раскрывали ладони. Разумеется, когда выяснилось, кому достались черные камни, было немало слез, но, похоже, увидев таковой в разжавшейся ручище Какуса, даже его мать испытала облегчение.

Та зима оказалась мягче предыдущей: хотя и пришлось терпеть лишения, никто в деревне не умер. Очевидно, обряд священной весны умиротворил нуменов и сохранил деревню, поэтому, когда настала весна и распустились первые почки, было решено отправлять детей.

Согласно обряду, детей к новому месту их обитания должно было направить животное. На этом сходились все старейшины, но никто не помнил, по каким признакам следует это животное выбирать. Наконец самый старый и мудрый из них заявил, что животное должно само дать о себе знать, и, само собой, в ночь перед изгнанием детей нескольким старейшинам приснился стервятник.

На следующее утро семерых детей забрали из их домов. Остальные дети и все женщины деревни тоже покинули хижины, и их рыдания разнеслись по всему горному склону. Старейшина с самым зорким зрением взобрался на уступ, долго озирал небосклон и наконец, издав крик, указал на юго-запад, где над горизонтом кружил стервятник.

Мужчины вооружились дубинками. Зазвучали барабаны и трещотки, старейшины завели песнь, которая должна была закалить мужские сердца и придать людям решимости. Ритм ускорялся, звуки становились все громче, и наконец мужчины, потрясая дубинками, устремились к семерым жертвам жребия и погнали их из деревни.

* * *

Следующие дни были ужасны.

Каждое утро изгнанные дети искали в небе стервятника и, если видели его, двигались за ним. Иногда он приводил их к падали, еще годной в пищу, но нередко – к обглоданным скелетам или к такой гнили, какой не клевали и сами падальщики. Отчаяние вынудило их охотиться на все, что движется, и пробовать на вкус любое растение, однако все это время голод был их постоянным спутником. Какус, слишком неуклюжий, чтобы охотиться, но такой большой, что ему требовалось больше всех еды, был для прочих обузой. Зато по ночам, когда вокруг завывали хищники, защитить их мог только этот неуклюжий силач.

Первой умерла одна девочка. Ослабев от голода, она упала с высокого уступа и расшибла голову. Дети заспорили, что делать с ее телом. Немыслимое предложение высказал отнюдь не Какус, а другой мальчик. Остальные согласились, и Какус поступил так же, как все. Может быть, именно тогда, впервые отведав человечины, он начал превращаться в нечто, отличное от человека.

Мало-помалу блуждания привели их в низину, к юго-западу от гор. Дети не наедались вдоволь. Здесь же было больше дичи и съедобных растений, а в реках хорошо ловилась рыба.

Следующим умер мальчик, ранее повредивший ногу. Когда дети наткнулись на медведя и стали в панике убегать, он отстал из-за хромоты. Медведь поймал его и сильно подрал, но, когда Какус устремился к мальчику, пронзительно крича и размахивая веткой, зверь испугался и, нелепо подбрасывая зад, удрал.

В тот вечер дети опять ели человечину. По справедливости Какусу досталась самая большая порция.

Прошло лето, а они так и не нашли себе постоянного пристанища. Еще один изгнанник умер, съев ядовитый гриб, а другой скончался, провалявшись несколько дней в лихорадке. Несмотря на голод, уцелевшие дети не осмелились съесть тела умерших от яда и болезни – их похоронили в неглубоких могилах.

Из семерых изгнанников до зимы дожили трое, в том числе и Какус. Та зима выдалась особенно суровой и холодной. Голые деревья дрожали на пронизывающем ветру, земля сделалась твердой как камень, животные исчезли. Даже самый искусный охотник не смог бы выжить, не сделав того, на что решился Какус.

Может быть, главная перемена произошла в нем именно тогда, когда он решил не полагаться на очередного медведя или еще какую-нибудь случайность, а позаботиться о пропитании самому. Он поступил так, как должен был поступить по самой простой и естественной причине – чтобы утолить голод и выжить. Однако неуклюжий урод проявил осмотрительность и не стал убивать обоих спутников сразу. Сначала он убил того, который был посильнее, и дал более слабому пожить чуть подольше. Не один раз тот ребенок, его последний спутник, пытался бежать – Какус ловил его, но не убивал до последней возможности, до того момента, пока голод не сделался невыносимым. Он терпел до конца, потому что знал: как только не станет его спутника, он столкнется с тем единственным, что страшнее голода, – с одиночеством.

Весну Какус встретил один. Ночами он часто лежал без сна, прислушиваясь к звукам пустыни и все более отдаляясь от мира людей.

Правда, продолжая скитаться, он порой встречал путников и натыкался на деревни, но люди не хотели иметь с ним дела. Они боялись его, и было отчего: этот урод похищал и ел их детей. Когда это стало известно всем, люди принялись охотиться на него и несколько раз были близки к успеху, но в последний момент Какус всякий раз ускользал. Выживание в дикой природе научило его звериным уловкам, а соперничать с ним в силе не смог бы ни один мужчина: за прошедшее время он вырос еще больше, став крупнее и мощнее любого человека.

Времена года менялись по заведенному порядку: после жаркого лета приходила суровая зима, а Какус по-прежнему оставался одиноким скитальцем.

Однажды ранней весной он увидел летящего стервятника. Зелень земли и мягкое тепло воздуха пробудили в его сознании смутное воспоминание о начале его блужданий, и он неосознанно последовал за птицей.

В конце концов он оказался на тропе, рядом с рекой, и впереди, за большой излучиной, увидел холмы, за одним из которых поднималась к небу струйка дыма. Стервятник к тому времени уже пропал из виду, но Какус резонно рассудил, что тропа, по которой он следует, не хуже любой другой: все тропы ведут к деревням, а в деревнях всегда можно чем-нибудь поживиться. На сей раз он поведет себя умнее: затаится и будет выходить на промысел только ночью. Чем дольше не попадется он людям на глаза, тем дольше они не устроят на него облаву.

Неожиданно Какус ощутил приступ сильной тоски. Когда-то он сам жил в деревне. Бывало, его дразнили, но, хоть он и отличался от прочих, считали его своим. А потом прогнали. Почему? Потому что Земля и Небо потребовали этого, так сказала ему мать. До ухода из деревни он никогда никого не обижал, однако весь мир вдруг ополчился на него без всяких на то причин.

Тоска сменилась обидой, обида перешла в ярость.

Он свернул за поворот и неожиданно увидел перед собой на тропе девушку, направлявшуюся к реке с корзиной белья. У нее были золотистые волосы, а на шее, на простом кожаном шнурке, висел вспыхивавший на солнце золотой амулет. Увидев Какуса, девушка вскрикнула, выронила корзинку и убежала.

Сам не понимая, что за чувство его охватило, он погнался за ней, неистово выкрикивая свое имя. Бежал Какус недолго – как только показалась околица, он, не желая быть замеченным, соскочил с тропы в кусты. Оттуда были слышны испуганные крики девушки, а потом возгласы выбежавших ей навстречу селян. Они расспрашивали, что ее так напугало.

А действительно – что? Что она увидела, когда на глаза ей попался Какус? Не человека, как она сама, это точно. И не животное. Никакое животное, за исключением, может быть, змеи, не вызывает такого отвращения и страха. Она увидела чудовище. Только чудовище могло повергнуть ее в такой ужас и заставить так пронзительно кричать.

Получалось, что он стал чудовищем. Но как и когда это случилось? Какусу казалось, что когда-то он был человеком…

* * *

Поселение у реки зародилось как пункт меновой торговли. Со временем интенсивность движения по обеим тропам – тропе торговцев солью, что шла вдоль реки, и тропе торговцев кузнечными изделиями, что шла поперек, – очень возросла. Люди двигались через область Семи холмов почти непрерывным потоком, и это натолкнуло одного сообразительного потомка Лары и По на интересную мысль: а зачем торговцам солью тащиться к самым предгорьям, если они могут реализовать товар у Семи холмов? Через какое-то время эта мысль дошла и до всех других торговцев.

С того времени поселение у реки стало конечным пунктом многих торговых маршрутов и местом постоянного проживания людей, сделавших торговое посредничество и предоставление торговцам временного пристанища своим основным занятием. Это приносило неплохой доход, и поселение процветало.

В ту пору оно состояло из двух десятков хижин, стоявших у подножия крутого утеса. Между утесом и рекой расстилался широкий луг, предоставлявший достаточно места для торжища. Протекавший через этот луг ручей Спинон впадал в реку, которую люди назвали Тибр.

Все хижины поселения были построены на один манер: круглые, с единственной большой комнатой, с плетенными из прутьев и промазанными илом стенами и высокими, остроконечными камышовыми крышами. Дверные проемы делались из крепких жердей, иногда с резьбой, и завешивались пологами из звериных шкур. Все внутреннее убранство составляли циновки, позволявшие сидеть или спать не на голой земле. Эти немудреные жилища служили лишь для укрытия от непогоды и для уединения: пищу готовили на кострах, и основная часть жизни проходила под открытым небом.

Торжище на другом, приречном берегу Спинона представляло собой нескольких крытых соломой хибар для хранения соли, загонов для домашнего скота и открытой площадки, где торговцы могли размещать свои подводы и тачки и предлагать товары на продажу. Домашний скот состоял из быков, коров, свиней, овец и коз. На продажу выставлялось все, что угодно, – окрашенная шерсть, меховые коврики, соломенные или фетровые шляпы, кожаные мешки, глиняные сосуды, плетеные корзины, гребни и застежки из панциря черепахи или янтаря, бронзовые украшения и пряжки, железные топоры и плужные лемеха. Из снеди предлагались горные орехи, речные раки, мясистые лягушки из болотистого озера, горшки с медом, плошки с сыром, кувшины со свежим молоком, а в сезон – каштаны, ягоды, виноград, яблоки и смоквы. Некоторые торговцы прибывали сюда с регулярными интервалами и подружились с поселенцами и другими торговцами. Но всегда появлялись и новые люди, прослышавшие об этом торговом пункте и захотевшие своими глазами посмотреть все товары.

Торговый пункт был также местом, где люди обменивались новостями и слухами, слушали рассказы о дальних краях или песни бродячих певцов. Здесь предлагали свои услуги странствующие колдуны и знахари – иные из них умели лечить недуги, избавлять от бесплодия, предсказывать будущее и общаться с нуменами.

До сих пор самыми необычными посетителями были морские торговцы, поднимавшиеся вверх по течению реки на весельных лодках. Свои корабли, неспособные пройти по неглубокому руслу реки, они оставляли в устье. Огромные и великолепные – так рассказывали об этих кораблях те немногие жители поселения, которым довелось побывать в устье Тибра. Эти гости, называвшие себя финикийцами, говорили на множестве языков, носили диковинные яркие одеяния со множеством украшений и предлагали на обмен редкостные товары из далеких краев, включая маленькие металлические или глиняные фигурки людей. Некоторые местные жители, поначалу сбитые с толку, решили было, что в этих статуэтках, так же как в скалах или источниках, обитают нумены. Другим сама мысль о том, что вместилищем нумена может стать что-то, вышедшее из человеческих рук, казалась нелепой. Финикийцы пытались растолковать, что идол – это не обиталище нумена или кого бы то ни было, а символическое изображение некой сущности, именуемой богом. Но простоватым поселенцам эти отвлеченные рассуждения казались слишком замысловатыми.

Последней в череде потомков По и Лары была девушка по имени Потиция, дочь Потиция. Ей, выросшей в торговом поселении, с раннего детства разрешалось бродить по окружающим окрестностям, и она облазила их вдоль и поперек. Реку, со всеми ее отмелями и омутами, девушка знала как свои пять пальцев. Она не раз переходила ее вброд, когда вода стояла низко, и переплывала в полноводье.

Ясное дело, что и Спинон, протекавший перед поселением, она исследовала до самого его истока – а начало он брал в болотистом озерце среди холмов. Болото кишело всякой живностью: лягушками, ящерицами, стрекозами, пауками, змеями, птицами. Ей нравилось наблюдать, как взлетает из камышей стая переполошившихся гусей или как описывают в небе круги белоснежные лебеди перед грациозной посадкой на воду.

По мере того как Потиция становилась старше, поиски уводили ее все дальше и дальше от поселения. Однажды, поднявшись выше по реке, она обнаружила горячие источники, но когда, возбужденная, прибежала домой, чтобы рассказать о своем открытии, оказалось, что ее отец уже знает про этот горячий ключ. На вопрос, откуда берется булькающая вода, Потиций ответил, что она кипятится на огне в подземном мире, но сколько ни искала его дочка вокруг, входа в это таинственное царство так и не нашла. Как-то раз горячий ключ иссяк, и, хотя вскоре забил снова, испуганные поселяне решили ублажить нумена подземного огня, соорудив рядом с источником алтарь и предложив ему подношения. Потиций лично занялся сооружением алтаря. Сначала с помощью быков подтащил к источнику здоровенный камень, а потом обтесал его до формы, показавшейся ему подходящей. Раз в году как жертву нумену на алтаре рассыпали соль, а потом разбрасывали ее над горячим источником. Пока это помогало – он больше не иссякал.

Любопытство, манившее Потицию все дальше от деревни, неминуемо увлекало ее вверх, к Семи холмам. Первый холм, который она покорила, высился сразу позади отцовской хижины. Его склон, обращенный к деревне, был настолько крут, что взобраться по нему не смогла бы даже самая упорная и целеустремленная девочка. Но на другом склоне холма она, путем проб и ошибок, нашла-таки тропку, ведущую на самую вершину. Вид оттуда открывался поразительный, захватывающий дух. Глядя в разные стороны, она видела и болотистое озеро, и лежащее внизу поселение, и окрестности горячего ключа, находившегося на краю большой равнины у изгиба Тибра. Устремляя взгляд за знакомые пределы, Потиция поняла, что мир гораздо шире, чем представлялось ей раньше. Река простиралась в обе стороны, насколько достигал ее взгляд, а далекий горизонт в любом направлении терялся в пурпурной дымке.

Один за другим Потиция одолела все Семь холмов. Они были выше, чем ближний к дому холм, но подняться на них было легче, если знать, в каком месте начинать подъем и каким путем следовать. Каждый холм имел какое-то отличие, присущее только ему. Один порос буковым лесом, другой был увенчан кольцом древних дубов, еще один зарос ивами и так далее. Своего имени у каждого холма еще не было, а все вместе они с незапамятных времен назывались просто Семью холмами. Правда, не так давно какой-то проходивший здешними краями странник в шутку назвал холмистую местность словом «рума», которым прежде называли женскую грудь или вымя дойных животных. Шутка понравилась, название прижилось и очень скоро стало привычным, ведь поселенцам уподобление неровностей земли частям тела представлялось вполне естественным.

На утесе, который находился прямо напротив поселка, за лугом, на дальней стороне Спинона, Потиция нашла пещеру. Поскольку она находилась в расщелине крутого склона и была укрыта низкорослым кустарником, обнаружить вход в нее было непросто: снизу отверстие казалось тенью, отбрасываемой скальным уступом. Упрямая девчонка решила проникнуть в пещеру, но убедилась, что спуститься в нее с вершины невозможно. Оставался подъем, требовавший незаурядного упорства, ловкости и отваги.

Несколько предпринятых на протяжения лета попыток закончились падениями и, соответственно, шишками, синяками, ссадинами и взбучками от матери, не одобрявшей рваные туники, расцарапанные ладони и ободранные коленки.

В конце концов Потиция сумела проникнуть в пещеру и сразу поняла, что дело стоило таких усилий. Пещера казалась ей огромной, да и на самом деле никак не уступала по размеру хижине ее семьи. Она уселась на выступ скалы, который образовывал естественную скамью, и положила руку на уступ, вполне способный послужить полкой. Пещера походила на дом, только сделанный не из веток, а из камня, и словно ждала, когда девочка предъявит на нее свои права. В отличие от горячих источников, о пещере в поселке никто не знал: Потиция оказалась первым человеком, которому удалось туда проникнуть.

Пещера стала ее тайным убежищем. В жаркие летние дни она убегала туда, чтобы вздремнуть. В сырые осенние дни сидела внутри, где было сухо и уютно, прислушиваясь к шуму бессильного перед камнем дождя.

Однако, по мере того как Потиция росла, изучение окрестностей отступало на второй план – ей следовало перенять у матери необходимые женские навыки, такие как приготовление пищи или плетение корзин из камыша. Судя по телесным признакам, Потиция приближалась к детородному возрасту. Мать посоветовала ей присмотреться к жившим по соседству юношам и решить, за кого бы она хотела выйти замуж.

В ознаменование наступления зрелости отец Потиции преподнес ей драгоценный подарок – амулет из желтого металла, именуемого золотом.

На протяжении десяти поколений золотой самородок, подаренный Таркетием Ларе, оставался в своем первозданном состоянии, ибо металл казался слишком мягким, чтобы его можно было обработать. Однако заезжий финикиец рассказал дедушке Потиции, что золото можно сплавить с другим драгоценным металлом, именуемым серебром. За немалую цену финикийский мастер придал самородку форму в соответствии с указаниями деда. По финикийским меркам, изделие получилось грубым, но в глазах Потиции оно было настоящим чудом.

Приспособленный висеть на кожаном шнурке амулет приобрел вид крылатого фаллоса. Отец называл его Фасцином и говорил, что он способствует плодовитости, оберегает женщин и младенцев при родах и защищает от сглаза.

Хотя Потиция расспрашивала отца и внимательно слушала его ответы, она так и не поняла, то ли этот амулет действительно являлся Фасцином, то ли Фасцин обитал в нем, то ли он лишь изображал Фасцина, как идолы финикийцев изображают их богов. Однако отсутствие четкого понимания сущности амулета вовсе не помешало Потиции, надев его, почувствовать себя взрослой.

Она уже не была девчонкой с ободранными коленками и грязными ногами, беззаботно болтающейся по кажущемуся ей огромным, но на деле маленькому миру Румы. Правда, и повзрослев, Потиция сохранила в себе ребяческое ощущение чуда и нежную тоску по миру детства, в котором мало чего стоит бояться и который сулит так много открытий.

До недавних пор этот мир оставался местом, где незнакомцы встречались в доброй компании и где Потиция могла растить детей, не беспокоясь за их безопасность, позволяя им бродить где хочется, как делала в детстве сама. Но теперь все изменилось. Мир стал мрачным и опасным. Родители не спускали с детей глаз, и даже взрослые не решались бродить по Руме в одиночку.

Появление монстра Какуса изменило все.

* * *

Первой его увидела Потиция в тот день, когда шла к реке с корзинкой белья. При виде страшилища девушка пронзительно завизжала, бросила корзину и помчалась в селение, преследуемая чудищем, издававшим жуткие звуки, от которых у нее мурашки пробегали по коже.

«Какус! Какус!» – еще долго звенело у нее в ушах.

Но надо же такому случиться: когда силы ее уже были на исходе и она не могла больше бежать, эта жуткая образина отказалась от погони. Сомнений не было – произошло чудо, и спас ее, конечно же, Фасцин, только Фасцин, и никто, кроме Фасцина. Недаром она всю дорогу, до самой деревни, сжимала на бегу амулет, умоляя Фасцина о защите и шепча вслух: «Спаси меня! Спаси меня, Фасцин!»

Уже потом, дрожа от волнения, она снова шептала амулету слова благодарности, уверяла его в своей преданности и сама при этом не знала, что то была молитва – в том смысле, который придавали этому слову финикийцы. Обращение не к безымянному нумену, обитавшему в том или ином месте, а к могущественной сверхчеловеческой сущности, обладавшей разумом и способной понять ее слова. Она не предлагала нумену ритуальных жертв, она молилась, обращаясь к богу. В тот момент, хотя Потиция вела себя так, не имея ни малейшего представления о значимости происходящего, Фасцин стал первым местным божеством, которому стали поклоняться в земле Румы.

* * *

Долгое время никто, кроме Потиции, не видел этого монстра, и в поселке нашлись такие, которые, услышав ее описание Какуса, решили, что та встреча на тропке ей привиделась. В конце концов, все в ее семье слыли изрядными выдумщиками – они похвалялись якобы чудодейственным амулетом, который называли Фасцином, и всячески давали понять, что их род пошел от союза нумена и женщины, как будто такое вообще возможно!

Однако со временем стало очевидно, что поблизости действительно завелось какое-то зловредное и опасное существо. Стала пропадать еда, а с ней и мелкие предметы, которые вроде бы никому не было смысла воровать. А другие предметы, имевшие реальную ценность, – глиняную посуду, деревянные игрушки, прялку – стали находить сломанными или разбитыми. Впечатление было такое, словно их злобно крушил какой-то недочеловек, обладавший детским умом и огромной силой. Он был неуловим, поскольку совершал свои вылазки по ночам и умело скрывался.

Поселенцы были разозлены и напуганы. К естественному страху перед чудовищем добавлялась боязнь того, что, прослышав об опасном соседстве, торговцы перестанут посещать их поселение и их благосостоянию придет конец.

Однажды утром, как раз в то время, когда на площадке шел оживленный торг, всех переполошило испуганное, неожиданно оборвавшееся мычание. Бросившись к загону, люди обнаружили за изгородью мертвую корову: туша была вспорота и большая часть мяса отсутствовала. Ворота оставались закрытыми, перелезть через забор корова не могла. Какой же нужно было обладать силой, чтобы перетащить корову через изгородь, а потом убить и распотрошить ее голыми руками! Многие ударились в панику, некоторые торговцы скотом собрали свои стада и погнали домой.

Поселенцы, разбившись на пары, с ножами и копьями в руках стали прочесывать Семь холмов, и двое из них, видимо, наткнулись на чудовище. Во всяком случае, их тела, изуродованные примерно так же, как и коровье, нашли на склоне, поросшем ивняком.

Весть о появлении чудовища-людоеда стремительно распространилась вверх и вниз по тропам, которые вели к Руме. И очень скоро торговцы не просто перестали посещать поселение, но стали обходить его стороной, не ленясь делать большие круги.

Дальше пошло еще хуже – чем меньше становилось торговцев и чем безлюднее становилась местность, тем больше распоясывалось чудовище. Пропал младенец. Его останки были найдены совсем недалеко от поселка, у подножия крутого холма на дальнем берегу Спинона. Один из поисковиков, подняв глаза, чтобы отвести взгляд от ужасного зрелища, уловил мельком движение на склоне холма: из-за поросшего ежевикой каменного выступа на миг появилась безобразная физиономия. Она тут же исчезла, а затем на поисковый отряд обрушился град камней, вынудив людей разбежаться. Присмотревшись с безопасного расстояния, они приметили на холме почти скрытое кустами отверстие, которое вполне могло быть входом в пещеру, но как дотуда добраться – никто не представлял. Да и пытаться никто не хотел – мериться силами с чудовищем в его логове желающих не было.

Вернувшись в поселок, поисковики рассказали, что они обнаружили, и Потиция, к своему ужасу, поняла, что ее укромная пещера, ее излюбленное убежище, захвачена злобным монстром.

Обосновавшийся в горной берлоге Какус днями отлеживался, а по ночам совершал вылазки, держа в страхе все поселение. Разумеется, люди предприняли несколько попыток подняться и напасть на него в его логове, но все попытки были отбиты: громко выкрикивая свое имя, Какус забрасывал нападавших камнями. Один из поселенцев упал и сломал шею. Другой получил камнем в глаз и впоследствии ослеп. Третий, получивший камнем в лоб у самого глаза, был убит на месте. Его обмякшее тело не упало вниз, а застряло в кустах, и никто не осмелился забрать его. Некоторое время оно висело там ужасным укором землякам, а потом Какус забрал его и, судя по обглоданным человеческим костям у подножия холма, сожрал.

И тогда Потицию пришло в голову поджечь склон, чтобы пламя и дым или убили монстра, или по крайней мере вынудили его покинуть пещеру. Его земляки так и сделали, но это обернулось бедой. Налетевший с Тибра ветер подхватил с горящего склона угольки и, перенеся их через Спинон, бросил на соломенную крышу одной из хижин. Пламя стало стремительно перекидываться с крыши на крышу, и поселенцам пришлось бросить все силы на тушение пожара. Когда они наконец перестали таскать ведрами воду из реки, оказалось, что, хотя склон холма выгорел и почернел, до пещеры пламя не добралось, и чудовище осталось невредимым.

* * *

Тогда было решено наблюдать за пещерой – чтобы, если монстр спустится, можно было поднять тревогу. Мужчины и мальчики по очереди дежурили днем и ночью, напряженно всматриваясь в плохо различимый снизу лаз пещеры.

Один из родичей Потиции, крепкий и ловкий юноша по имени Пинарий, похвастался ей, что покончит с Какусом раз и навсегда. Воодушевленная его энтузиазмом, девушка призналась ему, что в прошлом неоднократно поднималась в пещеру. Поверил он ей или нет, но рассказ о том, как пробраться туда, выслушал внимательно.

Когда пришла его очередь наблюдать за логовом чудища, Пинарий решил действовать. День был жарким, тяжелый воздух навевал сонливость, и земляки храбреца, кроме поцеловавшей его перед дорогой Потиции, дремали в тени.

Начав карабкаться по склону, Пинарий услышал донесшийся сверху слабый шум. Они с сестрой приняли его за сонное дыхание страшилища, хотя это вполне могло оказаться гулом и жужжанием насекомых, слетевшихся на запах крови и потрохов.

Потиция вспомнила летние дни, проведенные в тенистой прохладе пещеры, представила себе храпящего там монстра и невольно поежилась. Однако вместе со страхом и отвращением ее посетила необъяснимая грусть. Она вдруг задумалась о том, откуда взялось это существо, есть ли другие, ему подобные. Несомненно, его тоже родила мать. Какая же злая судьба привела его в Руму и обрекла на жалкое существование, сделав самым несчастным из живущих?

Пинарий взобрался тихо и быстро, но уже у самой пещеры потянулся к опоре, которая повела бы его в неправильном направлении. Следившая за ним снизу Потиция громким шепотом подсказала верное направление, и в тот же миг звук, который мог быть дыханием чудовища, оборвался.

Девушку охватил ужас, однако Пинарий успешно выбрался на уступ перед входом в пещеру. Обретя равновесие, он вытащил нож, с улыбкой оглянулся на девушку и нырнул в темный лаз.

Пронзительный вопль, который последовал за этим, не походил ни на что, когда-либо слышанное ею. Он был таким громким, что разбудил каждого спящего в деревне. За воплем последовал треск разрываемой плоти, а потом наступила тишина. Несколько мгновений спустя голова Пинария вылетела из пещеры и, скатившись вниз, упала на землю рядом с Потицией, которая от ужаса упала без чувств. В полуобморочном состоянии она подняла глаза и увидела стоявшего на уступе и смотревшего на нее в упор монстра, огромное тело и корявые ручищи которого покрывала кровь.

– Какус? Какус? – выкрикивал монстр, но не злобно, а, как показалось ей, вопросительно, будто обращаясь к чему-то завораживавшему его и желая получить ответ. – Какус? – произнес он снова, наклонив голову вбок и уставившись на нее.

Потиция с трудом поднялась на ноги и в ужасе рванулась прочь. Запнувшись о голову Пинария, она вскрикнула и, шатаясь, захлебываясь рыданиями, побрела в селение.

* * *

Гибель Пинария стала для многих последней каплей, переполнившей чашу терпения. Отец погибшего, которого тоже звали Пинарий, заявил, что проклятое поселение следует бросить: во-первых, чудовище уже принесло людям немало горя, а они совершенно беззащитны против него; во-вторых, вместе с этим монстром в землю Румы пришло зло, отвратившее от жителей селения местных нуменов. Ярким примером недовольства духов стал пожар, в котором пострадали многие хижины. Да и других, не столь крупных неприятностей было более чем достаточно. В такой ситуации нет другого выхода, кроме переселения на новое место, уверял старший Пинарий. Оставалось только решить, когда и куда переселяться и следует ли оставаться вместе или лучше разделиться, чтобы каждая семья искала счастья сама по себе.

– Уйти – дело недолгое, – спорил Потиций. – Но с чего ты взял, что чудовище останется на месте? По-моему, оно увяжется за нами и будет похищать наших детей. В чем тут выгода?

– Может, и увяжется, – согласился Пинарий. – Но тогда ему придется покинуть пещеру и преследовать нас по открытой местности. А значит, появится хоть какая-то возможность напасть на него скопом и убить.

Потиций покачал головой:

– Не думаю. Он куда более искусный охотник, чем любой из нас. Ни в холмах, ни на равнине с ним не совладать – он будет истреблять нас одного за другим.

– Как будто он не делает этого сейчас! – вскричал Пинарий, оплакивавший сына.

Спор закончился ничем, но Потиции показалось, что это только вопрос времени – рано или поздно Пинарий настоит на своем. В Руме действительно поселились отчаяние и печаль, но при мысли о том, что ей придется покинуть холмы ее детства, сердце девушки разрывалось.

* * *

Потом появился чужак.

В то утро Потицию разбудил бычий рев. Быков на торжище не пригоняли уже долгое время, и девушка поначалу подумала, что ей снится сон о временах, бывших до появления Какуса. Но когда она пробудилась и поднялась, мычание не стихло, и Потиция торопливо вышла из хижины, чтобы посмотреть, в чем дело.

Диво дивное: по ту сторону Спинона, на лугу, под самой пещерой Какуса, мирно паслось под косыми лучами солнца небольшое стадо. Поблизости, привалившись спиной к древесному стволу, закрыв глаза и склонив набок голову, сидел на земле пастух, казавшийся спящим. Даже с такого расстояния Потиция поняла, что он очень высок ростом и силен. Пожалуй, он превосходил любого, кого она видела до сих пор, за исключением Какуса. Но, в отличие от Какуса, он не был безобразен и облик его не внушал страха. По правде говоря, во всем, кроме телесной мощи, он являл собой полную противоположность страшилищу. Неожиданно девушка поймала себя на том, что уже шагает с камня на камень через мелководный Спинон, направляясь к незнакомцу.

– Потиция! Ты куда собралась?

Ее отец вместе с другими поселенцами стоял возле пустого загона для скота. Оттуда, с безопасного расстояния, они наблюдали за пришельцем, стараясь решить, стоит ли к нему подходить и кому следует это сделать. Потиция понимала, что они боятся чужака, но она не разделяла их страха.

Подойдя ближе, она увидела полуоткрытый рот и услышала легкое похрапывание. Голову чужака венчала пышная грива черных волос, лицо с крупными чертами обрамляла густая борода, могучие мышцы распирали одежду. Потиции никогда не случалось видеть более привлекательного мужчину, хотя, похрапывавший во сне, он выглядел несколько смешно.

На плечах у него была накинута шкура какого-то зверя со связанными на груди передними лапами. Мех был рыжевато-коричневым, с золотистым оттенком, лапы – с внушительными когтями. Поняв, что это львиная шкура, Потиция прониклась к чужаку еще большим интересом.

Должно быть, он втянул во сне пролетавшую мошку, потому что вдруг резко дернулся, проснулся и, скорчив недовольную гримасу, сплюнул. Наблюдавшие из-за ручья селяне ахнули, а Потиция рассмеялась. Пастух показался ей еще более забавным и еще более привлекательным.

Он извлек мошку изо рта, пожал плечами, потом глянул на нее и улыбнулся.

Потиция вздохнула:

– Тебе нельзя здесь оставаться.

Он вопросительно нахмурился.

– Никто здесь не поручится за безопасность твоего стада, – пояснила она.

Судя по взгляду, пастух ничего не понял. Неужели он никогда не слышал о Какусе?

«Должно быть, явился из дальних мест», – подумала девушка, и, когда он заговорил, ее предположение подтвердилось, ибо она не поняла ни слова.

Пес, лежавший рядом с быками, поднялся на ноги и неспешно направился к ним, помахивая хвостом. Пастух покачал головой, погрозил пальцем собаке и произнес что-то мягким, укоряющим тоном. Очевидно, обязанностью собаки было будить его, если кто-нибудь приближался к быкам, и собака не выполнила свою обязанность.

Потом пастух поднялся и потянулся, раскинув могучие руки. Ростом он оказался еще выше, чем показалось Потиции вначале. Чтобы посмотреть на его лицо, ей пришлось закинуть голову, и она вдруг снова почувствовала себя маленькой, как ребенок, и непроизвольно потянулась к шее и коснулась золотого амулета. Пастух, в свою очередь, посмотрел на нее, а когда заглянул ей в глаза, Потиция увидела в его взгляде совершенно определенные чувства и поняла, что она уже не ребенок, а женщина.

* * *

Как ни старались жители поселения втолковать пришельцу, что находиться самому и держать стадо в такой близости от пещеры Какуса опасно, все было бесполезно. Они жестикулировали, использовали мимику и, уж конечно, пытались говорить на всех знакомых диалектах, но могучий бородач ничего не понимал.

– Надо думать, у него не все дома, – заявил Потиций.

– Вот проснемся завтра и найдем под холмом его тело, – проворчал Пинарий.

– Ну зачем говорить такие страшные вещи? – вмешалась Потиция. – Сдается мне, вы оба ошибаетесь.

Она улыбнулась пастуху, и он ответил ей улыбкой.

Пинарий искоса переглянулся с родичем и понизил голос:

– Мы с тобой, Потиций, мало в чем сходимся, но одно, по-моему, понятно нам обоим. Твоя дочь увлечена этим незнакомцем.

– Он и впрямь производит впечатление, – отозвался Потиций, оглядев чужака с головы до пят. – Где, интересно бы узнать, ему удалось раздобыть львиную шкуру? Если Потиция решит, что он подходит…

Пинарий покачал головой и сплюнул:

– Добром это не кончится. Помяни мои слова!

* * *

Стояла середина лета, и к полудню висевшее над Румой солнце заставило все окрестности изнемогать от зноя. С болот по направлению к Спинону и Тибру тянуло теплым ветром, несшим с собой густой запах ила и гнили. На лугу, в тени, под стрекот цикад, мирно спали разморенные жарой быки.

Поскольку жители поселка верили, что все вокруг населено нуменами, они полагали, что такое явление, как сон, никак не обходится без влияния духов. Подобно всем прочим нуменам, духи сна могли проявлять как дружелюбие, так и враждебность, да и как же иначе. Всякому ясно, что сон помогает восстанавливать силы и порой бывает целителен, но может превратиться и в сущую муку или сделать самого сильного человека совершенно беспомощным.

В тот день нумен сна опустился на селение, как ладонь матери на лоб младенца. Сон закрыл глаза жителей независимо от их желания. Некоторые люди пытались бороться со сном, но проиграли борьбу, даже не осознав этого.

Быки спали. Спал пес. Спал пастух, прислонившись к тому самому дереву, у которого Потиция впервые увидела его.

Потиция не спала. Сидя в тени дуба, она внимательно рассматривала незнакомца, гадая, что сулит ей будущее.

Но бодрствовала не только она. Какус, обладатель непомерно длинных рук и огромной силы, нашел путь из пещеры вниз, о котором не подозревала даже Потиция. На всем пути по склону этот спуск маскировали кусты ежевики. Какус спускался чрезвычайно осторожно, старясь не потревожить ни одну веточку, не позволить скатиться ни одному камушку. Даже если бы паренька, которому выпало в тот день следить за пещерой, не сморила дрема, Какус остался бы незамеченным. О появлении чужака Какус не знал, да и ничуть им не интересовался. Покинуть пещеру его побудило услышанное мычание. Он уже давно не ел мяса животных.

Со своего склона Какус увидел лежавших на лугу быков, не обратив при этом внимания ни на пастуха, ни на девушку. И он и она находились там же, но не шевелились и в пятнистой тени деревьев были почти не видны.

Какус выбрал самого маленького бычка и бесшумно – ни один прутик не хрустнул у него под ногами – направился к нему. Ловкость, с которой он двигался, была поразительна для такого великана. Однако бычок каким-то образом почуял опасность. Он поднялся на ноги, встревоженно замычал и, увидев приближавшегося Какуса, попятился.

Какус не замешкался ни на миг. Сцепив оба кулака вместе, он занес их над своей головой и обрушил на голову бычка такой страшный удар, что тот замертво повалился наземь.

Остальные быки зашевелились. У спящего пса дернулись уши, но он так и не проснулся.

Потиция, которая сама только что задремала, вздрогнула, открыла глаза и увидела чудовище не более чем в десяти шагах от себя. Охнув, она собралась было завизжать со всей мочи, но от страха у нее так перехватило дыхание, что ей не удалось выдавить из себя ни звука.

Девушка вскочила. Первым делом она подумала о том, чтобы разбудить погонщика, но для этого ей пришлось бы проскочить мимо страшилища. Не решившись на такое, она, не разбирая дороги, помчалась прочь от поселка, к пещере.

Ее движение привлекло внимание Какуса, который мигом устремился за ней. Ноги его, хоть и разной длины, были очень мощными, и в случае надобности он мог двигаться с огромной скоростью. На бегу его сопровождала жужжащая туча насекомых, которых привлекали покрывавшая уродливое тело запекшаяся кровь и прилипшие к коже кусочки гниющей плоти.

Потиции не повезло, она запнулась о корень и покатилась по земле. Похоже, старший Пинарий был прав: все нумены Румы встали на сторону чудовища и ополчились против людей. А она была глупа, поверив, будто с появлением чужеземца что-то может измениться к лучшему.

Ударившись о твердую, запекшуюся под солнцем землю, она схватилась за висевший на шее Фасцин и взмолилась о том, чтобы чудовище убило ее быстро. Однако намерения убивать ее у Какуса не было.

* * *

Пастух спал и видел во сне далекую землю своего детства. Ему снились солнечное сияние, теплые луга, мычащие быки и стрекот цикад.

Пробудился он мгновенно – один из быков стоял над ним, тычась в его щеку влажной, прохладной мордой. Буркнув что-то, пастух отер щеку тыльной стороной ладони и огляделся.

Причина беспокойства животного была очевидна: самый маленький бычок неподвижно валялся на траве в неестественной позе. Где же пес?

Пес тоже лежал в траве, свернувшись калачиком. На глазах у хозяина он широко зевнул, чуть приоткрыл глаза, но, ничуть не обеспокоившись, снова закрыл их и устроился поудобнее.

Погонщик выругался, вскочил на ноги и, услышав что-то очень похожее на сдавленный женский крик, устремился на звук.

Сперва он увидел над примятой травой тучу мошкары, потом рассмотрел под ней ритмично двигавшуюся вверх-вниз мощную волосатую спину. Не совсем понимая, кто перед ним – человек, животное или кто-то еще, – пастух стал перемещаться осторожнее. Он слышал женские стоны и заглушавшие их странные, хриплые восклицания:

– Какус… Какус… Какус!..

И тут он снова услышал пронзительный женский крик – крик ужаса, от которого кровь стыла в жилах.

Но крик издал и пастух – то был грозный клич вызова. Широченная спина прекратила двигаться, а потом над высокой травой поднялась и уставилась на чужеземца безобразная, устрашающая физиономия.

– Какус! – негодующе выкрикнул ее обладатель и выпрямился в полный рост. То был мужчина или, по крайней мере, самец – огромный, торчавший между ног член не оставлял в этом сомнения. Где-то в траве жалобно всхлипывала женщина.

Пастух никогда не видел двуногого существа, не уступавшего ростом пуме. Этот же урод был заметно крупнее, а уж страшен так, что впору было передернуться от отвращения. Льва, шкура которого украшала его плечи, пастух убил голыми руками, но существо, стоявшее перед ним сейчас, казалось опаснее льва.

Однако пастух собрался с духом и издал еще один клич, вызывая чудовище на бой. В то же мгновение Какус с оглушительным ревом бросился на него и, навалившись с разбегу всей массой, сшиб наземь.

Ноздри пастуха наполнила нестерпимая вонь. Налетевшая вместе с чудовищем мошкара забивалась в рот, лезла в глаза и ноздри.

Но и прижатый Какусом к земле, он не прекращал борьбы. Его рука, судорожно шарившая вокруг в поисках чего-то, способного послужить оружием, ухватилась за палку. Размахнувшись как мог, он ударил чудовище по голове. Сотрясение прошло по его руке до плеча, сук сломался о крепкий череп, но в руке остался острый обломок, который пастух вонзил Какусу в бок.

Монстр взревел так, что человек чуть не оглох. Хлынувшая из раны горячая кровь потекла по руке, заставив пастуха выпустить палку, а ужасная тварь вскочила на ноги и отпрыгнула в сторону. Пастух, шатаясь, поднялся на ноги. Он видел, как его страшный враг вырвал из раны и отбросил обломок дерева. Но надежда на то, что полученный отпор заставит урода убежать, не оправдалась – Какус вновь бросился на него и опять сбил на землю, правда, на сей раз пастух вывернулся и мигом вскочил на ноги.

Приметив неподалеку в высокой траве камень размером с новорожденного теленка, он подскочил к нему, сам удивляясь своей силе, поднял валун обеими руками над головой и швырнул в Какуса.

Монстр ухитрился увернуться, но не вполне: камень задел его плечо, и он едва устоял на ногах. Но устояв, Какус подхватил с земли еще больший камень и швырнул его в пастуха. Тот отскочил, а тяжеленный валун, ударившись в ствол дуба, переломил его, как тростинку. Крона с шумом и треском рухнула на землю, стайка перепуганных птиц с пронзительными криками взметнулась в воздух.

Запыхавшийся пастух вдруг понял, что потерял противника из вида. Пока он растерянно гадал, что делать, его боевой дух ослаб. В следующий миг его обдало вонью, уши вновь наполнились жужжанием мух. Он развернулся, но страшные тиски лап чудовища сдавили его горло.

Перед глазами замелькали точки, свет потускнел, словно на луг внезапно пала ночь. Ему казалось, будто его голова раздувается, как переполненный винный мех, и вот-вот лопнет.

Но пастух не прекращал отчаянных попыток оторвать руки Какуса от своего горла. Хватка чудовища казалась железной, но в конце концов человек нащупал палец противника, страшным усилием отогнул его и с противным хрустом сломал. Чудовище не ослабило хватки, однако человек, нащупавший путь к спасению, стал ломать палец за пальцем, и наконец, не выдержав боли, Какус взревел и разжал захват.

Он развернулся, чтобы убежать, но на сей раз пастух перешел в наступление: набросившись сзади, он обхватил шею чудища одной рукой, а другой вцепился ему в запястье и заломил его руку за спину.

Какус бился и дергался, борясь за дыхание. Будь его пальцы целы, он легко сорвал бы захват с шеи, но теперь он начинал задыхаться. Почувствовав, что страшный враг слабеет, пастух рискнул – собрав все силы, он отпустил заломленную руку, схватил чудовище за голову и резким рывком переломил ему шейные позвонки.

Сил, чтобы удержать на весу тяжеленную тушу, у него уже не хватило: монстр тяжело рухнул наземь с нелепо вывернутой шеей и раскинутыми конечностями.

Обессиленный пастух опустился на колени рядом с мерзким трупом, борясь с тошнотой и жадно ловя воздух широко раскрытым ртом. Глаза его туманились, уши глохли от жужжания мух.

Проснувшаяся наконец собака с яростным лаем устремилась к Какусу, обежала вокруг трупа, вспрыгнула на него, постояла, напрягшись и навострив уши, а потом, словно оповещая народ Румы о великой победе, зашлась торжествующим лаем.

* * *

Смертельная схватка разворачивалась на глазах обмершей от ужаса Потиции.

Когда боевой клич незнакомца отвлек Какуса, ей удалось подняться на ноги и побежать. Спотыкаясь и шатаясь, она то и дело оглядывалась назад, где шел бой. Ей казалось, что в смертельном поединке сошлись не люди, а какие-то сверхъестественные существа – чудовище и герой такой мощи, что земля содрогалась под ними. Эти титаны швыряли один в другого валуны, какие обычный человек едва ли стронул бы с места. В пылу схватки они, как тростинку, переломили ствол могучего дуба. Наконец чудовище рухнуло на землю, а обессиленный герой опустился на колени рядом с поверженным врагом.

Потиция, шатаясь, побрела к реке. Она долго и яростно оттирала песком кожу, растерла ее до красноты, но ей все равно казалось, что смрад въелся в самую ее плоть. Но когда она на нетвердых ногах вернулась в селение, на этот запах, если он и вправду остался, никто не обратил внимания, как, впрочем, и на саму девушку – весть о гибели людоеда уже облетела деревню, и погонщик быков купался в восхищении местных жителей. Они даже порывались качать его, но со смехом отказались от своей затеи, ибо он оказался слишком тяжел.

О случившемся с Потицией так никто и не узнал, кроме, конечно, героя-победителя, который поглядывал на нее с сочувствием. Сама она предпочла ничего не говорить даже отцу.

* * *

Тело Какуса оттащили подальше от деревни. Стервятники, почуяв поживу, уже вились над головами, но люди отгоняли их, пока погонщик жестами не дал им понять, что не стоит мешать пиршеству пернатых. Когда же птицы вырвали мертвому чудищу язык и выклевали глаза, он захлопал в ладоши.

– Похоже, этот малый в ладу со стервятниками, – заметил Потиций. – Впрочем, почему бы и нет? Наверное, он привык видеть их всякий раз, когда убивал своего очередного врага.

Умиротворив стервятников лакомыми кусками, люди каменными скребками содрали с трупа Какуса кожу и подожгли ее. Юго-западный ветер подхватил дым и понес прочь от Румы. Похоже, нумены огня и воздуха одобряли действия поселенцев, надеявшихся, что с устранением злого чудовища и местные духи вернут им свое расположение.

В тот вечер в поселке царило ликование. Бычка, которого убил Какус, разделали и зажарили, устроив пир в честь победителя, который после схватки никак не мог насытиться и поглощал все, что подавали. Растроганный, воодушевленный Потиций произнес речь.

– Славные соплеменники, – промолвил он, – ни в живой памяти, ни в преданиях нашего поселения не сохранилось истории более ужасной, чем появление этого чудовища, и более чудесной, чем избавление от него. Мы все, – тут он украдкой покосился на своего родича Пинария, – уже смирились с мыслью о том, что нам неизбежно придется покинуть родные места, и никто не мог предвидеть появления незнакомца, который оказался достойным противником ужасному людоеду и сумел одолеть его. Судите сами, разве столь своевременный приход этого героя не следует считать знамением, возвещающим, что нам надлежит навсегда остаться в земле Румы. Даже в мрачные дни тяжких испытаний мы должны верить, что у нас особая судьба, ибо нас оберегают дружественные нумены, наделенные великим могуществом.

Вино в поселке и в лучшие-то времена ценилось очень высоко, а уж когда торговцы стали обходить его стороной, оно и вовсе превратилось в редкость. Однако по столь радостному поводу достали все запасы, так что разбавленного водой напитка досталось всем. А погонщику наливали неразбавленного вина, причем столько, сколько ему хотелось. Поощряемый хриплым смехом и криками, он неоднократно мимикой и жестами изображал свой поединок с Какусом и шатался со смехом вокруг кострища, пока, вконец утомленный, не улегся и не провалился в глубокий сон.

Наевшиеся и напившиеся поселенцы, многие из которых толком не спали с самого появления людоеда, счастливо последовали примеру незнакомца, и очень скоро все вокруг мирно храпели. Все, кроме Потиции, которая боялась, что сон обернется для нее кошмаром.

Найдя себе местечко в сторонке, девушка устроилась на шерстяной подстилке прямо под звездами. Стояла теплая, лунная ночь. Девочкой она любила в такие ночи забираться в свою пещеру и спать там, чувствуя себя в безопасности. Но теперь с этим было покончено навсегда: ее детская тайна была осквернена чудовищем.

Обхватив себя руками, Потиция заплакала, а потом встрепенулась, ощутив чье-то присутствие. На нее пахнуло вином, мощная фигура погонщика загородила луну. Девушка задрожала, но, когда он нежно прикоснулся к ней, перестала плакать. Великан погладил ее по лбу и стал целовать мокрые от слез щеки.

Он нависал над ней, как до этого Какус, но нынешнее ощущение было иным. От его тела тоже исходил сильный запах, но не отвращающий, а возбуждающий. Тот вел себя грубо, жестоко, прикосновения этого были нежными, успокаивающими. Какус причинил ей боль, могучие объятия чужестранца доставляли удовольствие.

Когда он из опасения придавить ее своим телом чуть отстранился, она обхватила его, как дитя отца, и притянула к себе…

Когда утихла страсть их первого соития, девушка какое-то время лежала неподвижно, расслабившись и ощущая себя парящей в воздухе. Но потом она внезапно задрожала и снова залилась слезами. Гигант ласково обнял ее: он понимал, что на ее долю выпало страшное испытание, и старался утешить и успокоить ее, может быть неловко, но от души.

Другое дело, что истинная причина этих рыданий лежала за пределами понимания даже самой Потиции. Она вспоминала то, что хотела бы выбросить из памяти. Когда она находилась в полной власти монстра, их глаза встретились, и девушка вдруг поняла, что эти глаза принадлежат не зверю, не какому-то загадочному существу, а такому же человеку, как она сама. Причем страдания и страха в этом ужасном создании было больше, чем она могла себе представить. Именно тогда, переполняемая страхом, ненавистью и отвращением, она вдруг испытала острый укол другого чувства – жалости. И сейчас, когда все осталось позади, Потиция плакала не по себе, не из-за того, что сделал с ней Какус, а по этому ужасному и бесконечно несчастному существу и по его страшной судьбе.

* * *

На следующее утро, когда похмельные поселенцы проснулись, чужака и след простыл. С ним исчезли его быки и собака.

Пинарий тут же предложил послать кого-нибудь вдогонку и упросить героя вернуться. Потиций, как водится, выступил с возражением, заявив, что незнакомец пришел незвано и нежданно и так же ушел, а жителям поселка не следует встревать в дела своего избавителя.

Весть о гибели людоеда разнеслась по окрестностям, и со временем поселение снова стали посещать бродячие торговцы. Разумеется, все они с интересом выслушивали историю о загадочном погонщике, и многие высказывали свои предположения насчет того, кто бы это мог быть и откуда он мог явиться.

Наиболее интересной оказалась версия повидавших самые дальние края финикийских мореходов, которые дружно заявили, что загадочный незнакомец есть не кто иной, как хорошо известный им могучий герой и полубог по имени Мелькарт. Понятие «полубог» было не слишком знакомо жителям Румы, и финикийцам пришлось объяснить, что это сын бога и человека. Это показалось похожим на правду, ведь незнакомец действительно показал нечеловеческую силу.

– Не сомневаюсь, вас выручил не кто иной, как Мелькарт, – уверял финикийский капитан. – Каждый финикиец слышал о нем, а некоторые даже видели его. Кстати, все узнают его по львиной шкуре. Мелькарт – то был один из его славных подвигов – убил льва голыми руками и с тех пор как трофей носит его шкуру. Кто, как не Мелькарт, мог убить и ваше чудовище. И вот что я вам скажу: вы непременно должны воздвигнуть ему алтарь, вроде того, который установлен возле вашего теплого источника. Уж конечно, Мелькарт сделал для вас больше, чем нумен источника. Нужно приносить ему жертвы и молиться, чтобы он и впредь защищал вас.

– Но как этот… полубог оказался здесь, так далеко от земель, где его знают? – спросил Потиций.

– Мелькарт – великий путешественник, он известен во многих землях. Греки называют его Гераклом, а его отцом считают великого небесного бога, которого они зовут Зевсом.

Жители поселения плохо представляли себе, кто такие эти загадочные греки, но имя Геракл выговаривалось ими легче, чем Мелькарт, и потому понравилось больше. Правда, капитан и сам не слишком чисто говорил по-гречески, а в восприятии местных жителей имя героя исказилось еще больше и стало звучать как Геркулес.

Как и предложил финикийский капитан, алтарь Геркулесу был сооружен совсем недалеко от того места, где Потиция в первый раз увидела его спящим. Правда, местные жители не больно-то разбирались в почитании богов и за советом насчет обряда обратились к тем же сведущим в таких делах финикийцам.

Было решено, что во время церемоний следует отгонять от алтаря мух и собак, поскольку собака подвела героя во время схватки, не придя на помощь, а мухи мешали ему сражаться и тем помогали врагу. А вот стервятникам, к которым герой относился хорошо, предполагалось бросать на съедение часть жертвенного животного. Остальное, зажаренное на жертвеннике, надлежало съесть в память об отменном аппетите, который проявил полубог после победы.

Таким образом, хотя первым местным божеством, к которому обращались с молитвами, являлся Фасцин, первый алтарь в земле Румы оказался посвященным божеству, уже почитавшемуся в других краях.

* * *

Потиция понесла. Ее отец с самого начала заподозрил, что они с незнакомцем не просто обменивались взглядами, а появившиеся со временем признаки беременности подтвердили его догадку. Разумеется, отца девушки это порадовало. Согласно семейному преданию, давняя праматерь их рода имела отношения с нуменом, то есть получалось, что Потиция происходит от того самого Фасцина, чей амулет она носила. А стало быть, полубог Геркулес мог уловить в ней эту искру божественности и найти ее достойной чести выносить его ребенка. А уж ребенок-то, надо думать, родится и вовсе необыкновенным, ведь он будет потомком нуменов, богов и людей. Одна мысль об этом преисполняла Потиция гордостью.

Его дочь, увы, одолевали мрачные мысли. Она понятия не имела, чьего отпрыска носит под сердцем, и смертельно боялась родить чудовище – дитя Какуса. Ведь если это случится, новорожденного убьют сразу же, да и ее могут не помиловать. Что за существо шевелится в ее утробе – бог или чудовище? Бедняжка терзалась, не находя себе места, а отец, не понимавший ее тревог, считал, что ее нервное состояние связано с первой беременностью.

Совершить первое жертвоприношение Геркулесу жители решили не в годовщину его прихода (хотя впоследствии стали отмечать именно эту дату), а в тот весенний день, когда впервые увидели Какуса. Таким образом, первый праздник Геркулеса должен был стереть горькую память о людоеде. Потиций и Пинарий спорили из-за того, кто возьмет на себя обязанность убить быка, поджарить мясо и положить приношение на каменный алтарь, перед тем как употребить его в пищу. Преимущества не добился ни тот ни другой: было решено, что они проведут обряд вдвоем. Однако в день жертвоприношения Пинария на месте не оказалось (он задержался у родственников, живших выше по реке), и Потиций решил приступить к церемонии без него.

Собак отпугнули палками, мух разогнали метелкой из бычьего хвоста. Зарезанного быка поджарили, жаркое возложили на алтарь, распевая при этом не очень понятные обрядовые песнопения (им научил поселенцев финикийский мореход). После этого Потиций созвал всех сородичей на праздничный пир.

– Мы должны съесть все это, – заявил он, – не только мясо, но и все потроха, кроме доли стервятников, включая сердце, почки, печень, легкие и селезенку. Такой пример подал нам сам Геркулес, ненасытно поедавший все без разбора. Съесть эти части жертвенного животного для нас высокая честь, и мы должны начать с них. Вот, дочка, тебе я даю порцию печенки.

Пока Потиция ела, она вспомнила тот первый раз, когда увидела Какуса, и молитву, обращенную к Фасцину. Вспомнились ей и ужас, испытанный при нападении чудовища, и ласка того человека, которому теперь воздавали честь под именем Геркулеса. Такого рода воспоминания всегда вызывали у нее резкие перепады настроения, а сейчас, когда до родов оставалось совсем немного, Потиция воспринимала все это с особенной остротой. Ее часто посещали и смех и слезы одновременно, так что отец, бывало, задумывался: не слишком ли хрупким сосудом является его дочь, чтобы принять семя полубога?

Праздник уже подходил к концу, когда вернулся, приведя свою семью, Пинарий.

– А ты запоздал, родич, сильно запоздал! Боюсь, что мы обошлись без тебя, – сказал Потиций. Полный желудок и порция вина, лишь слегка смешанного с водой, привели его в хорошее настроение. – Похоже, что с внутренностями уже покончено. Правда, остались лакомые кусочки мяса, и они тебя дожидаются.

Пинарий, и так злившийся из-за опоздания, разгневался еще пуще, расценив произошедшее как ущемление своего достоинства.

– Это оскорбление! Мы договорились, что я должен служить наравне с тобой как жрец святилища Геркулеса и что поедание потрохов – это священный долг, а ты ничего из них не оставил мне и моей семье!

– Ты опоздал, – проворчал Потиций, чье настроение стало портиться. – Ешь то, что тебе оставил бог.

– Уж не ты ли этот бог?

Слово за слово, и родственники основательно разругались. За спиной каждого стали собираться его сторонники, и перебранка, того и гляди, могла перерасти в потасовку, но тут всеобщее внимание привлекли крики Потиции – у нее начались схватки.

Роды прошли прямо перед алтарем Геркулеса – переносить куда-либо роженицу в таком положении никто не решился. Мучилась Потиция недолго, роды оказались скорыми, хотя и тяжелыми, поскольку младенец был необычайно крупным. Повитухи, отроду не видевшие такого дитяти, ударились в панику, боясь, что ему не выйти, но, хотя боль была страшной, все обошлось.

Мальчик вышел-таки из чрева, мать потянулась к нему, и повитухи вложили его ей в руки. С первого взгляда стало ясно, что, сколь бы нечеловечески велик ни был этот ребенок, чудовищем его назвать было нельзя. Здоровый младенец, с нормальными пропорциями тела и конечностей, очень крупный, но не более того. И все же Потиция пребывала в неуверенности. Она смотрела в глаза младенца, как смотрела в глаза обоим возможным отцам – и Какусу, и Геркулесу. Смотрела и не видела ответа – эти глаза могли принадлежать сыну как того, так и другого.

Впрочем, теперь это уже не имело особого значения: она чувствовала, что чьим бы ребенком ни был этот малыш, он дорог ей и драгоценен для Фасцина. Слабая, еле отошедшая от боли Потиция сняла амулет Фасцина со своей шеи и надела на шейку новорожденного.

Глава III

Близнецы

757 год до Р. Х

Этот день был очень важным для Потиция – самым важным на данном этапе его молодой жизни. С детства он был свидетелем этого ритуала, впоследствии стал его участником, и вот теперь, по достижении четырнадцати лет, ему было доверено помогать отцу в совершении ежегодной церемонии жертвоприношения у алтаря Геркулеса.

На глазах у собравшихся членов семей Потиция и Пинария отец Потиция вышел к алтарю и завел повторявшийся из года в год рассказ о посещении их поселения богом. О том, как могучий Геркулес явился к ним неведомо откуда в час величайшей нужды, как он убил свирепого людоеда Какуса и исчез так же таинственно, как и появился. Пока длился этот рассказ, юный Потиций медленно обошел вокруг алтаря, размахивая священной метелкой, представлявшей собой приделанный к деревянной ручке бычий хвост, и отгоняя таким образом мух. В то же самое время другой юноша, его ровесник Пинарий, описывал более широкий круг в противоположном направлении. Его задача заключалась в том, чтобы отогнать собак, которые могли приблизиться.

Завершив повествование, отец Потиция повернулся к стоявшему рядом с ним отцу Пинария. Из поколения в поколение две семьи совместно ухаживали за алтарем и совершали церемонию, меняясь обязанностями из года в год. В этом году обращаться к Геркулесу с мольбой о защите выпало на долю старшего Пинария.

Бык был убит и разделан. Пока основную часть туши жарили, некоторые куски сырого мяса были возложены на алтарь. Жрецы и их сыновья внимательно озирали небосвод. Сегодня удача улыбнулась юному Потицию. Именно он первым заметил стервятника и радостным криком возвестил о его появлении. Считалось, что Геркулес благоволит к стервятникам, и раз эта птица кружила сейчас над алтарем, значит обряд и жертва понравились божеству.

По завершении молитвы началось ритуальное пиршество. Во всех обрядовых делах обе жреческие фамилии имели равные права – исключение составляло лишь церемониальное поедание потрохов. Согласно традиции, их съедала семья Потиция, после чего семья Пинария изображала притворное возмущение. Потиции – так уж было заведено – всякий раз отвечали, что Пинарии пришли слишком поздно и потрохов на их долю не осталось.

Молодой Потиций относился ко всем своим обязанностям весьма серьезно. Он даже попытался добродушно подшутить над молодым Пинарием относительно потрохов, но в ответ получил лишь хмурый взгляд. Двое юношей никогда не были друзьями.

После трапезы отец отвел Потиция в сторону.

– Я горжусь тобой, сынок. Ты молодец.

– Спасибо, отец.

– Теперь в завершение праздника остался только один обряд.

Потиций наморщил лоб:

– Я думал, мы закончили, отец.

– Не совсем. Я думаю, ты знаешь, сынок, что род наш можно проследить непосредственно от самого Геркулеса. Мы редко говорим об этом, поскольку нет нужды вызывать у Пинариев большую зависть, чем ту, что они испытывают к нам сейчас!

– Да, отец.

– Ты знаешь также, что в роду у Потициев было и другое божество, более древнее, чем сам Геркулес.

Жрец потянулся и коснулся рукой амулета, который надевал только в самых торжественных случаях. Блеск золота приковал к себе взгляд юноши. Отец улыбнулся.

– Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я тоже впервые принял участие в обряде поклонения Геркулесу и, так же как ты, отгонял мух. По окончании праздника мой отец – твой дед – похвалил меня, назвав молодцом, и после этого я уже не был мальчиком, а стал мужчиной. А знаешь ли, что он тогда сделал?

Потиций серьезно покачал головой:

– Нет, отец. А что он сделал?

В ответ отец снял через голову кожаный ремешок, торжественно надел его на шею Потиция, улыбнулся и любовно потрепал сына по светлым, шелковистым волосам. Этот жест любви был и жестом прощания сына с детством.

– Теперь ты мужчина, мой сын. Я передаю тебе амулет Фасцина.

* * *

Может быть, Потиций и стал мужчиной, но после праздника, когда с обязанностями помощника жреца было покончено и он получил наконец возможность делать что хочется, его поведение снова стало мальчишеским. Стояла середина лета, до темноты еще было далеко, а ему не терпелось, как он и обещал, наведаться к двум своим ближайшим друзьям.

Со времен убийства Какуса маленькое поселение у Тибра продолжало процветать и разрастаться, а рынок у реки стал признанным центром торговли солью, рыбой и домашним скотом. Эти товары доставляли отдельно, но поселенцы давно сообразили, что, засолив мясо и рыбу, их можно дольше хранить и перевозить на большое расстояние, и занялись этим выгодным промыслом. Старейшие семьи, такие как Потиции и Пинарии, по-прежнему жили на месте первоначальной деревни, в хижинах, не слишком отличавшихся от жилищ их предков, но таких хижин теперь стало гораздо больше, и стояли они теснее.

Кроме того, неподалеку от изначального поселения, в пределах холмов Румы, стали возникать новые, меньшие поселения, иногда на одну семью. Люди селились и в долинах, и на вершинах холмов, а из одного поселка в другой быстро протаптывались тропинки.

Само слово «Рума» за минувшие годы изменило и значение, и звучание: благодаря частому употреблению все уже забыли о его связи с женской грудью. Оно превратилось в имя собственное, обозначающее именно эту местность, и звучать стало не Рума, а Рома, или, еще короче, Рим. Казалось, что само это слово созвучно духу холмистой местности, столь расположенной к своим обитателям.

С увеличением числа жителей и появлением новых поселений стали появляться и новые названия. Каждый из Семи холмов получил имя – первоначально их называли в честь деревьев, которые на них росли: Кверкветулан – Дубовый холм, Виминал – Ивовый холм, Фагитал – Буковый холм.

Пастухи теперь жили и пасли скот на вершине холма, над старой пещерой Какуса. Сам холм получил название Палатин, в честь Палес – почитаемой пастушеской богини. К тому времени богов, некогда совершенно здесь неизвестных, развелось великое множество, и каждая из мелких общин, существовавших в области Семи холмов, имела своего бога. Иные из них оставались безымянными, подобно древним безликим нуменам, другие же обретали имена, а с ними – и четко определенные атрибуты. Однако весь Рим, то есть вся округа, так или иначе признавал первенство Геркулеса, а его алтарь стали называть Ара Максима, или Величайший из алтарей. Все сходились на том, что отцом Геркулеса был могущественный небожитель, известный под именем Юпитер, а представители древних родов Потициев и Пинариев, являвшиеся наследственными жрецами, занимали среди жителей Рима особое положение.

Юный Потиций весьма гордился принадлежностью к жреческому роду и правом участвовать в традиционных ритуалах, но теперь, исполнив свои обязанности, спешил к жившим на Палатине друзьям. Поспешно вернувшись к семейному жилищу – кучке пристроенных одна к другой хижин, – юноша скинул парадное одеяние из тонкой шерсти и надел более подходящую для мальчишеских забав старую тунику. Но вот амулет Фасцина он оставил на шее – уж больно ему хотелось похвалиться этой вещицей перед приятелями.

Размашистым шагом юноша пересек оживленное торжище, перешел по деревянному пешеходному мостику мутный Спинон, прошел мимо Ара Максима, близ которого до сих пор отирались некоторые из его перебравших вина родичей, добрался до подножия Палатина и стал подниматься по высеченным в каменистом склоне крутым ступеням. Эту лестницу вырубили очень давно, стразу после гибели Какуса, чтобы уже никто не смог превратить пещеру на склоне в неприступное убежище. В результате подъем по склону стал не таким уж трудным делом, а вот само логово чудовища завалили камнями и землей. Со временем вокруг разрослись кусты ежевики и плющ, так что обнаружить бывший зев каверны смог бы только человек сведущий, специально искавший это место. Потиций знал историю Какусовых ступеней – так прозвали люди эту крутую лестницу. Отец показывал ему, где находилось прибежище людоеда, и юноша, минуя это место, всякий раз произносил благодарственную молитву Геркулесу. Однако теперь лестница выполняла чисто практическую функцию, являясь кратчайшим и легчайшим путем к макушке Палатина.

На вершине Какусовых ступеней росла старая, старше Потиция, и очень большая смоковница, крона которой образовывала раскидистый навес. Запарившийся при подъеме по лестнице, Потиций с радостью нырнул в прохладную тень густой листвы, но, едва собравшись отдышаться, вскрикнул. Что-то не сильно, но чувствительно стукнуло его по голове. Прежде чем юноша успел сообразить, что это было, он получил еще пару таких же ударов.

Сверху послышался смех. Потиций задрал голову и увидел обоих своих приятелей, ухмылявшихся, сидя на толстой ветке. Рем расхохотался с такой силой, что чуть было не свалился со своего насеста. Ромул целился в Потиция еще одной недозрелой смоквой.

– Кончайте кидаться! – крикнул Потиций, увидев, что Ромул занес руку.

Не очень-то полагаясь на действенность своих слов, он попытался уклониться. Куда там – Ромул всегда славился сильными и меткими бросками. Зеленый плод угодил юноше прямо в лоб.

– А ну, прекратите, я сказал!

Потиций подпрыгнул и, ухватившись за кончик ветки, на которой сидели близнецы, принялся раскачивать ее, используя вес своего тела. Упругое дерево не ломалось, а пружинило, раскачиваясь так сильно, что близнецы в конце концов свалились со своего насеста. Они тут же набросились на Потиция и прижали его к земле.

Вся троица задыхалась от смеха.

– О, а это еще что? – спросил Ромул, схватившись за амулет и потянув его на себя так, что кожаный шнурок туго натянулся.

Солнечный луч, пробившись сквозь крону смоковницы, упал на подвес, золото ярко блеснуло, и Рем тоже заинтересовался диковиной. Потиций улыбнулся.

– Это изображение бога, которого мы называем Фасцином. Мой отец подарил его мне после праздника. Он говорит, что…

– А отец-то твой где раздобыл эту вещицу? – спросил Рем. – Небось стянул у какого-нибудь финикийского торговца.

– Хватит чушь пороть! Фасцин, чтоб ты знал, – наш фамильный бог. Мой отец получил этот амулет от своего отца, который получил его от своего отца, и так далее, вплоть до начала времен. Отец говорит…

– Занятная вещица! – отрывисто бросил Ромул, уже не смеясь и не отрывая взгляда от амулета.

Потиций вдруг почувствовал неловкость, как порой случалось с ним в компании близнецов. Вот и сейчас… Заладил: отец, отец отца, фамильный бог… А ведь в то время как Потиций происходил из одной из старейших, самых уважаемых семей Рима, Ромул и Рем были найденышами, настоящих своих родителей не знали, да и приемными похвастаться не могли. Человек, усыновивший их, был свинопасом, а приемная мать считалась распутной женщиной. Отец Потиция, понятное дело, не одобрял такой дружбы, и парнишка встречался с приятелями тайком. Он любил их обоих и, общаясь с ними, совсем забывал о неравенстве их положения, но порой оно о себе напоминало.

– И что же этот бог Фасцин делает? – спросил Ромул.

Рем рассмеялся:

– Уж поверь, заведись у моего мужского достоинства крылья, оно бы нашло что делать.

Он похлопал руками и сделал непристойный жест.

Потиций уже успел пожалеть о том, что не оставил амулет дома: полагать, будто близнецы могут понять, что такое семейная святыня, было ошибкой.

– Фасцин защищает нас, – сказал он.

– Но не от летящих смокв! – заметил Рем.

– И не от мальчишек, которые сильнее тебя, – добавил Ромул, к которому вернулось хорошее настроение.

Выпустив амулет, он схватил Потиция за руку и заломил ее ему за спину.

– Ты не сильнее меня! – возразил Потиций. – Вы только двое против одного и можете: поодиночке я с любым из вас справлюсь.

– А зачем нам нападать поодиночке, если нас двое? – воинственно воскликнул Рем, заламывая Потицию другую руку, да так, что тот ойкнул.

Близнецы всегда держались вместе, всегда действовали заодно, словно имели один ум на двоих, и царившее между ними полное согласие восхищало не имевшего братьев Потиция. А до отсутствия у них родословной ему не было дела.

Близнецов, тогда еще младенцев, нашел после сильного наводнения свинопас Фаустул. Тибр вообще частенько выходил из берегов, но тот разлив был самым мощным на памяти старожилов. Река поднялась так высоко, что затопила даже рыночную площадь. Болотистое озерцо, которое питало Спинон, превратилось в маленькое море, а Семь холмов стали семью островами. Когда вода отступила, Фаустул обнаружил среди всяческих обломков, прибитых водой к склону Палатина, деревянную колыбельку с двумя младенцами. Время шло, близнецов никто не искал, и все решили, что их родители погибли. Фаустул, живший в одном броске камня от смоковницы, в убогой маленькой хибаре, окруженной свинарниками, вырастил их как своих сыновей.

Жену Фаустула звали Акка Ларенция. Недоброжелатели за глаза называли близнецов выкормышами волчицы, и когда Потиций, еще маленьким мальчиком, впервые услышал, как об этом, подмигивая, говорил Пинарий, он, по малолетству, принял слова родича за чистую монету. Лишь со временем он узнал, что «волчицей» принято называть шлюху, а значит, такое высказывание в отношении близнецов представляет собой оскорбление в адрес их приемной матери. А еще Пинарий рассказал ему, что имена братьев – Ромул и Рем – представляли собой грубую игру слов, основанную на первоначальном значении слова «рума»: свинопас Фаустул назвал их так, потому что ему нравилось смотреть, как они одновременно сосут груди Акки Ларенции. А поскольку для кормления «волчица» облюбовала место под кроной смоковницы, свинопас и дереву этому дал особое имя – «руминалий», то есть «древо сосцов».

«Вульгарный, грязный человек, ненамного лучше свиней, которых он пасет!» – таков был вердикт отца Потиция относительно Фаустула. Что касается Акки Ларенции, то чем меньше о ней говорить, тем лучше. Да и какие из них обоих родители, если близнецы бегают без всякого присмотра и делают что хотят. Позор, да и только! Ну и имена – Ромул и Рем. Подходящие клички для волчат, растущих в свинарнике.

Но даже те, кто неодобрительно относился к близнецам, не могли отрицать, что братья отличались необычайной красотой. А насчет их ловкости и быстроты говорили так: «Нет соперника Ромулу, кроме Рема». Они превосходили всех местных мальчишек и почти никогда не упускали возможности это показать. В глазах Потиция братья воплощали все, о чем только может мечтать юноша, – красоту, силу, ловкость, сноровку и, главное, свободу от родительского пригляда. Даже когда они затевали какую-нибудь проделку, за которую могло основательно влететь, Потиция так и тянуло к ним присоединиться.

Близнецы одновременно отпустили его руки, и, пока он со стоном растирал их, Ромул, заговорщически поглядев на брата, спросил:

– Ну что? Расскажем ему или нет?

– Ты же сам собирался рассказать!

– Собирался, да передумал. Он ведь у нас знатный малый, с отцовым амулетом, весь такой важный. Что ему секреты безродных найденышей вроде нас? Он на таких сверху вниз смотрит.

– Вовсе не сверху вниз! – запротестовал Потиций. – О чем вы хотели мне рассказать?

Рем посмотрел на него как-то лукаво.

– Да уж есть у нас с братом одна затея, вот затея так затея! Мы хотим малость позабавиться. Да так, что люди много дней не будут говорить ни о чем другом.

– Ха, дней, – подал голос Ромул. – Об этом будут помнить годами. Ты, конечно, тоже мог бы принять в этом участие, если решишься.

– Если не струсишь, – сказал Рем.

– Когда это я трусил? – возмутился Потиций. Руки у него болели так, что их трудно было поднимать, но он старался не подавать виду. – Сами вы раньше струсите. Что у вас на уме?

– Ты знаешь, что о нас говорят, как люди называют нас за глаза? – спросил Ромул.

Не зная, что ответить, Потиций пожал плечами и попытался не вздрогнуть от вызванной этим движением боли.

– Нас называют волками. Ромул и Рем – пара волков, говорят они, вскормленных волчицей.

– Люди глупы, – сказал Потиций.

– Глупы, конечно, но главное – они боятся волков, – заявил Рем.

– Особенно девчонки, – добавил Ромул. – Вот посмотри, что у нас есть.

Он наклонился и поднял из травы у подножия смоковницы волчью шкуру, выделанную вместе с головой так, что, если надеть ее на себя, волчья морда превращалась в маску.

– Что скажешь?

Ромул, стоявший подбоченившись с волчьей мордой на месте своего лица, и вправду выглядел устрашающе. Потиций даже на миг потерял дар речи. А Рем тем временем достал еще одну шкуру и тоже обрядился волком.

Изумление на лице Потиция было несомненным, и Ромул довольно ухмыльнулся:

– Здорово, да? Но нас с Ремом и так волками кличут, и, если мы будем изображать их вдвоем, кто-нибудь может сообразить, в чем дело. Вот зачем нам нужен третий: три волка – это уже стая.

– Три волка? – не понял Потиций.

Рем кинул ему что-то. Юноша вздрогнул от неожиданности, но все же поймал сверток на лету.

Это была еще одна волчья шкура. Дрожащими руками Потиций приладил звериную голову поверх своего лица, и ноздри его тут же заполнил острый запах. Глядя в глазные отверстия, он вдруг ощутил себя странно укрытым от мира и необычно преображенным.

Ромул улыбнулся:

– У тебя весьма свирепый вид, Потиций.

– Правда?

Рем рассмеялся:

– Точно, свирепый, но говоришь ты как мальчишка. Тебе нужно научиться рычать – вот так.

Он продемонстрировал. Ромул присоединился к нему. После недолгого колебания Потиций начал им подражать.

– И ты должен научиться выть.

Рем откинул свою голову. Звук, который прозвучал из его горла, вызвал дрожь в теле Потиция. Ромул присоединился к брату, и они завыли так слаженно и правдоподобно, что Потиция охватил страх. Но когда он сам попытался издать вой, братья покатились со смеху.

– Да, по-волчьи выть – это тебе не мух бычьим хвостом гонять, тут практика требуется, – заявил Ромул. – Ты пока не готов, но должен научиться, Потиций. Ты должен научиться двигаться как волк и думать как волк. Ты должен стать волком!

– А когда настанет этот день, тебе придется обязательно снять этот амулет, – добавил Рем. – Иначе кто-нибудь узнает его и наябедничает твоему отцу.

Потиций пожал плечами, благо боль в вывернутых руках уже утихла.

– Я могу запрятать Фасцина под тунику, где его никто не увидит.

– Под тунику? – Ромул рассмеялся. – Волки не носят туник!

– Но что мы наденем?

Ромул и Рем переглянулись и расхохотались, а потом откинули головы назад и завыли.

* * *

Прежде чем близнецы сочли, что Потиций в достаточной степени овладел волчьими повадками, пришла зима, а поскольку их затея не очень-то годилась для холодной, сырой погоды, было решено повременить до тепла. Наконец в окрестности Семи холмов пришла долгожданная весна. Теплым безоблачным утром компания отправилась на охоту. Близнецы уже несколько дней выслеживали волка, обнаружили его логово и вот теперь напали на него. Ромул убил зверя копьем, после чего они на каменной глыбе, превращенной по такому случаю в жертвенник, сняли шкуру, омыли руки в волчьей крови и порезали шкуру на полоски, которые повязали себе на бедра, щиколотки и запястья, оставив остальное в руках. Потицию казалось, что он ощущает жизненную силу зверя, которая исходит из теплой эластичной шкуры.

Бегать нагишом по холмам Потиций уже привык, потому как уже не раз проделывал это с Ромулом и Ремом (правда, по ночам и подальше от поселений). Но, пряча лицо под волчьей мордой, он до сих пор испытывал странные ощущения. Глядя сквозь прорези, зная, что он не похож на себя, и воображая, какой свирепый вид он сейчас имеет, юноша чувствовал прилив сил. Он ощущал, что его связь о окружающим миром изменилась, как будто эта маска не только преобразила его внешне, но и одарила нечеловеческими способностями.

Они бегали по холмам и долинам, от поселка к поселку, завывая, рыча и размахивая полосками окровавленной кожи. Всякий раз, когда им попадалась девушка, они бежали прямо на нее, соревнуясь, кто первый настигнет ее и ударит своим ремешком. Они были как бы волками, а девушки – как бы овечками: во всяком случае, они, как овцы, выходили по своим утренним делам в основном не поодиночке, а группами. При появлении «оборотней» некоторые из них визжали, другие покатывались со смеха.

Никогда в жизни Потиций не делал ничего столь волнующего, и его плоть, понятное дело, возбудилась. Возможно, иных девиц его торчавшее и качавшееся мужское достоинство пугало больше, чем ремешки из волчьей шкуры, хотя одновременно и забавляло. Во всяком случае, они хоть и делали вид, будто отводят глаза, но на самом деле косились на него с немалым интересом. Ромул же и Рем, углядев торчавший фаллос приятеля, стали еще пуще привлекать к нему внимание, со смехом и криками указывая на него ремешками из волчьей шкуры.

– Зря ты оставил амулет дома сегодня, – прошептал Ромул. – Может быть, болтайся у тебя золотой фаллос на шее, не стал бы болтаться тот, что между ног.

– Кончай прикрываться, – вымолвил, задыхаясь от смеха, Рем. – Лучше повяжи на свою штуковину волчий ремешок – то-то и между ног у тебя заведется волчья сила.

Насмеявшись досыта, близнецы отстали от него, и вся троица снова принялась гоняться за визжавшими девушками.

* * *

Как близнецы и предвидели, это происшествие сделалось предметом разговора во всем Риме. В тот же вечер отец Потиция обсуждал его в кругу самых близких – со своей женой, сыном, дочерьми и сестрами.

– Три юнца, обнаженные, если не считать волчьих шкур и масок, прикрывающих их трусливые лица, бегали по Семи холмам, пугая всех, кто попадался на их пути, – возмутительная наглость, вот как это называется!

– Неужели никто не попытался их остановить? – спросила мать Потиция.

– Несколько старейшин решились было сделать им замечание, но мерзавцы стали кружить вокруг бедных стариков со звериным воем и напугали их до полусмерти. Ну а когда им на помощь пришли мужчины помоложе, негодяи сбежали – их и след простыл.

– Но как они выглядели, муж? Неужели их никто не мог опознать?

– Мне-то откуда знать, я их не видел. А вы?

Потиций отвел глаза и промолчал. А когда одна из дочерей заговорила, нервно прикусил губу.

– Я видела их, отец. Шла навестить подругу на Виминал, когда они с воем и рычанием пронеслись через деревню.

Лицо отца одеревенело.

– Кто-нибудь из них приставал к тебе?

Она покраснела.

– Нет, отец! Разве что…

– Говори, дочка!

– У каждого из них было что-то вроде ремня, по-моему, узкая полоска, вырезанная из волчьей шкуры. Они щелкали этими ремешками в воздухе, как маленькими кнутами, и… И они…

– Продолжай!..

– Всякий раз, когда они встречали девушку или молодую женщину, они ударяли ее этим ремнем.

– Ударяли?

– Да, отец. – Она покраснела еще больше. – По груди.

– И тебя, дочка, тоже ударили по груди?

– Я… Я не помню, отец. Это было так страшно, что я ничего не запомнила.

«Лгунья!» – захотелось сказать Потицию. Сам-то он отчетливо запомнил этот момент и ничуть не сомневался, что сестрица тоже запомнила, поскольку, когда Рем хлестнул ее по груди, она ничуть не испугалась, а сама погналась за ним, норовя шлепнуть по голому заду.

Ему едва удалось скрыть ухмылку.

Отец Потиция покачал головой:

– Как я уже говорил, это возмутительно! Но еще возмутительнее то, что не все разделяют наше негодование.

– Что ты имеешь в виду, отец? – спросил Потиций.

– Я только что говорил со старшим Пинарием. Похоже, что это происшествие его забавляет! Представь себе, он говорил, что возмущаются случившимся только занудные старики, а молодые люди завидуют этим диким волчатам, да и девушки от них без ума. Ты ведь не завидуешь им, правда, Потиций?

– Я? Конечно нет, отец.

Потиций нервно коснулся амулета на шее. Он надел его, как только вернулся домой в тот вечер, желая, чтобы Фасцин был рядом с ним. Сейчас он успокоил свою совесть мыслью о том, что не так уж и солгал отцу, – не может же человек завидовать сам себе.

– И ты, дочка, не восхищаешься этими смутьянами, правда?

– Конечно нет, отец. Я презираю их!

– Хорошо. Другие могут хвалить этих дикарей, но наша семья обязана соответствовать самым высоким требованиям. Потиции показывают пример всему Риму. Вообще-то, так должны вести себя и Пинарии, но я боюсь, что наши родичи забыли о том, какие обязанности накладывает на них высокое положение. – Он покачал головой. – Но вот ведь что интересно – беспутных мальчишек было трое. Насчет двоих волчат сомневаться не приходится, это Ромул с Ремом. Но кто третий? Какого невинного юношу эти паршивцы, приемыши свинопаса, втянули в свою отвратительную игру?

Он в упор посмотрел на побледневшего Потиция.

– Как ты думаешь, сын, может, это твой кузен, юный Пинарий?

Потиций сглотнул комок в горле:

– Нет, отец. Я совершенно уверен, что это не Пинарий.

Отец хмыкнул и бросил на него проницательный взгляд.

– Хорошо. Достаточно об этом. У меня есть кое-что более важное, что стоит обсудить. И ты имеешь отношение к этому, сынок.

– Да, отец?

Потицию с трудом удалось скрыть облегчение в связи со сменой темы.

Старший Потиций прокашлялся:

– Как жрецы Геркулеса, мы играем в обществе очень важную роль. Люди с уважением прислушиваются к нашим суждениям о явлениях божественной природы. Но когда дело доходит до толкования воли богов и нуменов, есть многое, чему нам следует поучиться. Скажи мне, сынок, когда у земледельца высыхает колодец, кого он зовет, чтобы умиротворить злобного нумена, иссушившего источник? Когда рыбак хочет найти новое место для ловли, кого он призывает, чтобы обозначить границы на реке и прочитать молитву, задабривающую духа воды? Когда удар молнии поражает быка, к кому пастух обращается за советом, чтобы определить, проклято ли пораженное мясо и следует ли ему быть поглощенным огнем на алтаре, или же его можно благословить и с удовольствием подать на семейный стол?

– Если люди могут позволить себе это, то они зовут гадателя-этруска, из тех, кого этруски называют гаруспиками, – ответил сын.

– Именно. Наши добрые северные соседи, этруски, весьма сведущи по части гаданий и предсказаний. Их гаруспики неплохо на этом зарабатывают. Однако гадание – это не более чем умение, которому можно обучиться, как и всякому другому. В этрусском городе Тарквинии есть школа предсказателей – не сомневаюсь, лучшая из подобных школ. Так вот, сынок, я договорился, чтобы тебя приняли туда на обучение.

Долгое время ошарашенный Потиций молчал, пока не выдавил из себя:

– Отец, но я же не говорю по-этрусски…

– Очень даже говоришь.

– Говорю, конечно, но лишь в той степени, какая нужна, чтобы объясниться на рынке. А изучать гадание – это совсем другое дело.

– Значит, тебе нужно выучить их язык как следует, а уж тогда этруски научат тебя всему, что следует знать о знаках и знамениях. Подумай, ведь, завершив обучение, ты вернешься в Рим не только наследственным жрецом, но и гаруспиком!

Потиций и сам не знал, какое чувство в нем сильнее: радостное волнение или страх перед неизвестностью, перед разлукой с близкими и друзьями.

– И долго продлится обучение?

– Как мне сказали, три года.

– Так долго! А когда мне отправляться, отец?

– Завтра!

– Так скоро?

– Чем скорее, тем лучше. Как показала сегодняшняя история с волками, мы тут не свободны от дурных влияний. Конечно, сынок, твое благонравие сомнений не вызывает, но все же благоразумнее будет удалить тебя от этих влияний. И чем скорее, тем лучше.

– Но, отец, ты ведь не думаешь…

– Я думаю, что Ромул и Рем, несомненно, очень настырные молодые люди. Их вредное влияние может вовлечь даже самого воспитанного и рассудительного юношу в большие неприятности. Отцовский долг обязывает меня проследить, чтобы с тобой, сынок, ничего подобного не случилось. Ты поедешь в Тарквинии и во всем будешь слушаться своих наставников. Ты овладеешь этрусским искусством предсказаний. Сдается мне, у тебя есть способности к подобным вещам и учение будет даваться тебе легко. И ты больше не будешь вспоминать о Ромуле и Реме. Эти свинопасовы выкормыши годятся только для одного – возмущать спокойствие. Они появились из ничего и канут в никуда.

754 год до Р. Х

Как оказалось, насчет природных способностей сына к учению и ремеслу предсказателя отец Потиция был прав. Что же касалось судьбы близнецов, тут он ошибся так, что дальше некуда.

Потиций был первым из юношей, подпавших под влияние близнецов, но далеко не последним. История с волками снискала Ромулу и Рему уважение и даже восхищение со стороны самых неуемных парней Рима, которые стали искать их дружбы. Очень скоро вокруг близнецов собралась шайка молодых людей, которых отец Потиция назвал бы смутьянами. Бесшабашные выходцы из бедных семей с темным прошлым не чурались порой ни кражи скота, ни тайной стрижки чужих овец с последующей продажей шерсти.

– Они плохо кончат, – ворчал отец Потиция, довольный тем, что его сын учится далеко в Тарквинии. – Ромул, Рем и их маленькая шайка вообразили, будто они безнаказанны, ибо все, кого они грабят, или слишком слабы и робки, чтобы дать им отпор, или слишком богаты, чтобы беспокоиться о таких мелочах. Но рано или поздно они наткнутся на сильного человека и получат по заслугам.

Его предсказание почти сбылось в тот день, когда Рем и несколько его приятелей решились на вылазку дальше обычного и угодили в стычку с пастухами в окрестностях Альбы, городка в холмистой местности к юго-востоку от Рима. В отличие от римлян, альбанцы давным-давно подчинились самому сильному среди них человеку, который называл себя царем и носил железную корону. Нынешний царь Альбы, Амулий, накопил огромные богатства: драгоценные металлы, ювелирные украшения, экзотические глиняные сосуды и плетеные изделия высочайшего качества. Он хранил их в своей усадьбе с высоким забором и крепкими воротами, под охраной наемных воинов. И жил он не в хижине, а в просторном деревянном чертоге.

Впоследствии о причине стычки велось немало споров. Многие предполагали, что Рем и его люди задумали украсть овец, но попались альбанским пастухам, хотя Рем уверял, будто это альбанцы первыми затеяли ссору, принявшись без повода насмехаться над римлянами и оскорблять их. Что бы ни послужило причиной, но именно Рему в этой стычке досталось больше всех. Несколько его людей было убито, нескольких захватили в плен, нескольким удалось убежать. Самого Рема взяли в плен, заковали в железные цепи и привели к царю Амулию. Рем вел себя вызывающе, а поскольку царь не привык к подобной дерзости, он приказал подвесить Рема к стропилам и пытать ременными кнутами, лезвиями и каленым железом.

Когда известие о пленении Рема дошло до его брата на Палатине, Ромул начал собирать всех молодых людей Семи холмов, призвав их не только вызволить Рема, но и защитить честь Рима. На этот призыв откликнулись даже юноши из знатных фамилий, до той поры не водившиеся с близнецами. Зная, что наемники Амулия хорошо вооружены, римляне собрали все оружие, какое могли раздобыть, – пастушьи посохи, которые могли служить палицами, ножи мясников, охотничьи копья и луки. Под предводительством Ромула это воинство выступило к Альбе.

Перед стенами Альбы Ромул потребовал, чтобы царь отпустил его брата и других пленников. Амулий в окружении наемников окинул разношерстную толпу презрительным взглядом и отказался.

– Тебе нужен выкуп? – спросил Ромул.

Амулий рассмеялся:

– Что могут заплатить такие, как ты? Несколько изъеденных молью овечьих шкур? Нет уж, вот закончу пытать твоего братца с приятелями, отрублю их пустые головы и насажу их на этот частокол в назидание остальным сумасбродам. А если ты, молодой дуралей, задержишься в моем царстве до утра, то и твоя голова окажется на колу рядом с головой брата.

Ромул и его люди удалились. Высота частокола, окружавшего усадьбу царя, поначалу устрашила их, как и лучники, которые охраняли стену. Казалось, одолеть эту преграду, не угодив под смертоносный град стрел, невозможно. Но отступать Ромул не собирался: в ту же ночь под покровом темноты ему удалось поджечь плохо охраняемый участок стены. Пламя разгорелось стремительно, поднялась суматоха, и в этой неразберихе обозленные на альбанцев римские храбрецы взяли верх над наемниками. Царскую стражу перебили.

Ворвавшись в покои, Ромул схватил Амулия и потребовал отвести его к брату. Царь, трясясь от страха, повел его в комнату, где Рем висел в цепях, потом достал ключ и освободил его от оков. Слишком слабый, чтобы стоять, Рем рухнул на колени. Тогда Ромул на глазах у брата сбил Амулия на землю и пинал его до тех пор, пока тот не лишился чувств, а потом перерезал ему горло. Царская корона, простой железный ободок, покатилась, как колесо, по полу и упала набок перед Ремом.

– Подними ее, брат, – сказал Ромул. – Теперь она принадлежит тебе!

Но Рем, чье обнаженное тело покрывали ожоги, порезы и рубцы, был настолько слаб, что не мог поднять даже корону. Ромул, на глазах которого выступили слезы сострадания, сам опустился на колени и собрался было надеть железный венец на голову брата. Но вдруг остановился.

– Нет, так не пойдет. Корона принадлежит нам обоим, брат, на равных. Но мы не можем носить ее одновременно. Давай я поношу ее первым: мне не помешает появиться в ней перед теми, кто сражался сегодня рядом со мной, и показать им, что корона Альбы теперь принадлежит нам.

Ромул надел железную корону на голову, встал и размашистым шагом вышел наружу, чтобы объявить своим людям об одержанной победе.

* * *

Благодаря захвату Альбы Ромул и Рем заполучили богатство несравненно большее, чему у любой другой семьи в Риме. Когда Рем немного оправился, братья торжественно вернулись домой победителями в окружении верных соратников. За ними следовали крытые повозки с добычей.

Не все в Риме были довольны их успехом. Отец Потиция встретился с другими старейшинами и высказал свои сомнения.

– Если Рем был захвачен в плен пастухами Амулия при попытке украсть их овец, царь Амулий был вправе держать его в плену в расчете на выкуп. В этом случае нападение Ромула на Альбу не было оправданно. Гибель Амулия была не чем иным, как убийством, а захват сокровищ – грабежом. Стоит ли нам делать разбойников героями?

Как повелось, старейшина Пинарий с ним не согласился.

– За дело попал Рем в Альбе или безвинно – не это главное. После того как он был захвачен в плен, Амулий не потребовал ни выкупа, ни возмещения, а продолжал пытать пленника и открыто заявлял о своем намерении его убить. При таких обстоятельствах Ромулу не оставалось ничего другого, кроме как вооружиться ради спасения брата. Амулий был дураком и умер смертью дурака. Богатство, которое Ромул захватил в Альбе, принадлежит ему по праву.

– Альбанцы могут иметь на сей счет иное мнение, – заметил старший Потиций. – Такое происшествие может положить начало кровной вражде, которая будет продолжаться поколениями. Не исключено, что близнецы оскорбили еще и богов. Чтобы узнать, на чьей стороне боги, нужно посоветоваться с гаруспиком.

– Прошу прощения, может, мне теперь и когда отлить захочется, надо звать этруска? – ехидно спросил Пинарий.

– В этрусках у нас нужды нет. Мой сын только что закончил обучение. Со дня на день он прибудет домой, и есть прямой резон поручить ему свершить все необходимые обряды.

– Ах да, твой сын! Как удачно сложилось, что он возвращается как раз после завершения похода на Альбу и ему не пришлось подвергать себя опасности, – снова не преминул съязвить Пинарий, чей сын сражался в отряде Ромула.

– Эти слова неуместны и недостойны жреца Геркулеса! – воскликнул Потиций, который был рад тому, что его сын не вернулся раньше и не был втянут в авантюру Ромула, но намек на трусость юноши был несправедлив. – Что же до гадания, то оно необходимо, чтобы выяснить волю богов.

– А если это гадание обернется против Ромула? Что тогда? – спросил Пинарий. – Сдается мне, должен быть способ получше, такой, чтобы все заинтересованные, даже альбанцы, могли увидеть, что, захватив корону и сокровища царя Амулия, Ромул поступил справедливо.

Судя по хитрому блеску в его глазах, Потиций понял, что он уже реализует какой-то план.

* * *

Младший Потиций прибыл домой из Тарквинии на следующий день. Семья встретила его с большой радостью и не без любопытства, ибо на нем был наряд этрусского гаруспика – желтая туника, накинутый поверх нее длинный складчатый плащ, застегнутый на плече бронзовой пряжкой, и коническая шляпа, закрепленная шнуром под подбородком. При этом отец с гордостью отметил, что, став предсказателем, его сын не расстался с амулетом Фасцина. Когда жрец, вручая сыну фамильный амулет, назвал его мужчиной, эти слова были скорее пожеланием, чем отражением действительности, но за годы учебы Потиций-младший действительно повзрослел и возмужал – об этом свидетельствовали и его уверенная осанка, и вдумчивая манера говорить.

Отец рассказал ему об осаде Альбы и торжественном возвращении близнецов. Молодой прорицатель выслушал все с интересом, но, похоже, был не столько восхищен победой, сколько озабочен ранами соотечественников и перенесенными ими страданиями, – такое проявление зрелости тоже понравилось старшему Потицию.

– Я знаю, сынок, что ты дружил с ними, несмотря на мое неодобрение. Сходи повидайся, а заодно постарайся вразумить их. Открой им волю богов. Сейчас весь Рим возносит им похвалы. Недальновидные глупцы, вроде Пинария, поощряют их к новым безумным выходкам, не понимая, что в конце концов это навлечет на нас гнев какого-нибудь воинственного вождя. А ведь у Рима нет стен, какими Амулий огородил Альбу: наша безопасность целиком зависит от доброй воли и заинтересованности тех, кто прибывает сюда торговать. Если близнецы продолжат проливать кровь и грабить, если их стараниями местная молодежь превратится в шайку разбойников, то рано или поздно они ухватят за хвост волка более хищного и свирепого, чем они сами. А платить страшную цену за их безрассудство придется всему нашему народу.

* * *

На следующее утро Потиций отправился навестить старых друзей. Несмотря на их трофейное богатство, близнецы по-прежнему жили в хижине свинопаса на Палатине. Поднимаясь по Какусовым ступеням и вознося молитву Геркулесу рядом с заваленной пещерой, Потиций купался в детских воспоминаниях. Добравшись до вершины, он вступил под смоковницу. В тени раскидистой кроны было так сумрачно, что поначалу он даже не разглядел сидевших под деревом людей, зато расслышал шепот.

– Ну что, видишь? Я же говорил, что он вернулся. И важничает еще больше, чем раньше, – ты только посмотри на его диковинную шляпу.

Когда глаза Потиция приноровились к темноте, он понял, что шепоток принадлежал не кому-то из близнецов, а его родичу Пинарию.

Ромул подскочил. За прошедшее время он отрастил густую бороду и здорово раздался в плечах, но сохранил ту же мальчишескую улыбку. При виде диковинного для здешних мест наряда Потиция он изобразил изумление, выгнул бровь и, указав на коническую шляпу, поднял большой палец. Потиций в ответ поступил так же: поднял бровь и указал на венчавшую чело Ромула корону. После этого оба расхохотались.

Рем медленно поднялся на ноги, слабо улыбнулся, прихрамывая, подошел к Потицию и заключил его в объятия.

Пинарий, напротив, скрестил руки на груди и, смерив новоявленного гаруспика ироническим взглядом, промолвил:

– Хорошо, что ты вернулся, братец. Надеюсь, тебя выучили как следует?

– Да уж не беспокойся. Правда, сначала наставникам пришлось вбивать мне в голову этрусский, чтобы я мог их понимать, а потом все остальное.

– Да, видать, твои учителя были молодцы. А вот в наших краях в это время учили другому – например, как сбросить царя и забрать его корону!

– Да, отец рассказал мне. Я благодарю Геркулеса, что ты остался в живых, Рем.

– Геркулес, может, мне и помог, но горло этого подонка Амулия перерезал не кто иной, как мой брат.

Ромул улыбнулся:

– Да, мы как раз обсуждали это с Пинарием.

Пинарий настороженно посмотрел на Потиция:

– Может быть, мне лучше уйти сейчас, и мы продолжим наш разговор потом?

– В этом нет нужды! Пусть и Потиций поучаствует в обсуждении.

– А ты уверен, что это хорошая идея?

Взгляд его родича был настолько холодным, что Потиций собрался уходить, но Рем удержал его за руку.

– Останься, Потиций. Нам нужен твой совет.

Все четверо расположились в тени фигового дерева, и Ромул продолжил прерванный разговор:

– Вот в чем проблема: есть такие, кто объявляет все, сделанное нами в Альбе, неправомерным. Они называют казнь Амулия простым убийством, а захват его сокровищ – ограблением. И не думай, будто нам наплевать на это. Мы понимаем, что если люди будут считать нас преступниками, то это в будущем может обернуться для нас неприятностями. Никто не хочет ни вражды с родственниками Амулия, ни новых распрей между Альбой и Римом. Пойми меня правильно: я готов сразиться с любым человеком, который захочет сразиться с нами, и готов убить всякого, кто перейдет нам дорогу, но вовсе не стремлюсь ни к сражениям, ни к убийствам. Будет проще, если люди поймут, что мы поступили правильно, а поскольку многие этого пока не понимают, нужно найти способ их убедить. Но какой? Правду скажу, мы с Ремом, сколько головы ни ломали, ничего толкового придумать не могли. А вот Пинарий – золотая голова – сегодня явился к нам с такой идеей, что она засияла как солнце. Верно я говорю, Рем?

– Может быть.

По правде, в тоне Рема такого воодушевления не звучало.

– Честно признаюсь, мы с Ремом люди дела, а не мыслители – вот почему для нас ценен такой друг, как Пинарий. Мало того что он при Альбе сражался как лев, так у него еще и голова на плечах.

Пинарий при этих словах самодовольно приосанился.

Потиций нахмурился:

– Ромул, о чем, вообще, идет речь?

– О плане Потиция! Или, лучше сказать, о правде, которую Пинарий раскрыл нам, которую мы должны открыть всему остальному миру. Мне рассказать ему эту историю, Рем, или ты расскажешь?

Рем слабо улыбнулся:

– Давай лучше ты, брат. А то я, знаешь, боюсь что-нибудь упустить.

– Хорошо. Ты помнишь историю о том, как Фаустул нашел нас? Это было в год большого наводнения. Кто-то уложил нас с Ремом в деревянную колыбельку, которая была унесена потоком, а когда вода спала, осталась уткнувшейся в склон Палатина, вон там. На том месте нас и нашел Фаустул. Наводнение тогда было страшное, народу потонуло много, и все решили, что мы осиротели. А раз так, то почему бы Фаустулу и его жене было не усыновить нас и не воспитать как собственных детей? Никто не может отрицать, что они всегда относились к нам как к родным: я по сей день зову их отцом и матерью и горжусь ими.

Пинарий при этих словах отвел глаза и тайком усмехнулся. Потиций понял, что он вспомнил свою шутку насчет выкормышей волчицы.

– Но Пинарий, расспрашивая народ в Альбе, выяснил кое-что интересное, – продолжил Ромул. – Прошу заметить, мы говорим о годе великого наводнения, когда царем Альбы был не Амулий, а его брат Нумитор. Впоследствии Амулий, который всегда был кровожадным мерзавцем, убил своего брата и присвоил корону. Вот уж где налицо и убийство, и грабеж. По мне, нет преступления страшнее братоубийства. После смерти Нумитора опасность для Амулия представляла только дочь убитого им царя, Рея Сильвия: вдруг она родит сына, который вырастет и решит отомстить? Со стороны внука Нумитора это была бы и месть за жестокое убийство деда, и попытка вернуть себе корону. Чтобы этого не случилось, Амулий вынудил Рею Сильвию стать жрицей Весты – богини – хранительницы домашнего очага, которой поклоняются в Альбе. Жрицы Весты называются весталками. Они дают священный обет оставаться девственницами, и его нарушение карается смертью. Этот подлец Амулий, должно быть, воображал себя очень умным. Он не только оставил племянницу в живых и таким образом не обагрил рук лишней кровью, но и нашел способ обезопасить себя от возможного появления законного претендента на корону, угодив при этом богине.

Однако план этот не удался. Несмотря на обет, несмотря на то что Рею Сильвию держали в уединении, в роще бога войны Маворса, она забеременела. Некоторые люди в Альбе говорят, что, возможно, ее изнасиловал Амулий, поскольку он был единственным мужчиной, который имел доступ к ней. Братоубийца наверняка надругался бы над племянницей, но в Альбе многие рассказывают другую, более интересную историю. Люди думают, что если кто и лишил Рею Сильвию девственности в священной роще, так это сам хозяин рощи бог Маворс.

– Кем бы ни был отец ребенка Реи Сильвии, ей удалось сохранить свою беременность вплоть до самых родов. Когда Амулию сообщили об этом, он пришел в ярость. Рея Сильвия родила, но почти сразу после этого рассталась с жизнью. Убил ли ее Амулий, или она просто не вынесла тяжелых родов – неизвестно, да сейчас и не важно. Важно другое – жители Альбы говорят, что Рея Сильвия родила близнецов. Впору задаться вопросом: «Что случилось с этими двумя мальчиками, внуками убитого царя Нумитора?»

Потиций посмотрел на него с сомнением:

– Ромул, ты на что намекаешь?

– Вспомни, Потиций, что все это произошло в год великого наводнения – в тот самый год, когда нас с Ремом нашел Фаустул.

– И ты думаешь?..

– Новорожденные близнецы исчезли. Но как Амулий избавился от них? Одно дело убить Рею Сильвию – как бы то ни было, она нарушила священный обет. Но совсем другое дело – пролить кровь двух невинных младенцев. Судя по разговорам в Альбе, он поступил так, как обычно поступают, когда хотят избавиться от уродливых или больных новорожденных, – приказал слуге унести близнецов в какое-нибудь удаленное место и оставить их там.

Потиций серьезно кивнул:

– Да, считается, что никто не несет ответственности за убийство младенцев, оставленных в дикой природе. Они умерли по воле богов.

– Вот именно – их судьбой распоряжаются боги! Но всегда ли они погибают? Нет и еще раз нет! Все слышали истории о брошенных младенцах, выкормленных дикими зверями или спасшихся еще каким-нибудь способом, потому что боги не пожелали их гибели. И кто может поручиться, что эти два младенца, положенные бок о бок в деревянную колыбельку на каком-то отдаленном склоне холма, не были унесены течением далеко от Альбы? Возможно, их унесло туда, где их никто не знал и где их вырастили в бедности, в безвестности, но зато и в безопасности от посягательств Амулия, ибо боги уготовили им особую участь.

Потиций покачал головой:

– Ромул, но это же какой-то вздор. Форменное безумие.

– Конечно, ты прав. Форменное безумие – именно то, что нужно. Я не могу не воздать должное Пинарию, который раскрыл эту историю, увидел ее очевидную связь с другими фактами и пришел сегодня сюда, чтобы выложить эти факты перед нами.

Рем пошевелился и поморщился: то ли движение причиняло ему боль, то ли его коробило воодушевление брата.

– Но это не факты, Ромул. Просто дикие сплетни.

– Может быть. Но разве это не та история, в которую люди охотно поверят?

– А сам-то ты веришь в нее, Ромул? – спросил Потиций, которому в процессе обучения на гаруспика привили глубокое уважение к истине.

Он знал, что поиск ее зачастую бывает трудным, ибо зрение, слух и память, не говоря уж о рассказах и пересказах, несовершенны и ведут к искажениям, а воля богов очень часто проявляется столь туманно и невнятно, что остается широкий простор для толкований. Вот и Рем, похоже, не в восторге от вольности брата в обращении с истиной.

– А может, и верю, почему бы и нет? – хмыкнул Ромул. – Можешь ты назвать имя женщины, которая родила нас с братом? То-то и оно – не можешь! А как можно утверждать, что это была не Рея Сильвия?

– Но тогда, Ромул, тогда получается, что, убив Амулия, ты стал отцеубийцей!

– Да, если только в нашем появлении на свет виноват Амулий. Но мне больше по нраву история с богом Маворсом. И не надо усмешек, Потиций! Ты ведь уверяешь, что ведешь свой род аж от двух богов – от того, чей амулет носишь на шее, и от Геркулеса, которому твой род служит испокон веку. Ладно, мы не спорим, но ведь и у других богов могут быть смертные отпрыски. Так или иначе, но, согласно этой истории, мы – внуки и законные наследники старого царя Нумитора. А значит, избавившись от Амулия и забрав его сокровища, мы всего-навсего отомстили за жестокое убийство нашего деда и вернули то, что принадлежит нам по праву!

Последовало долгое молчание, пока наконец не заговорил Рем:

– Как и Потиций, я принимаю эту идею не без оговорок. Но с одним не могу не согласиться: признание меня и Ромула отпрысками царского рода избавило бы нас от множества возможных затруднений, как сейчас, вроде раздоров с Альбой, так и в будущем, когда непременно найдутся те, кто позавидует нашему богатству или влиянию.

Ромул положил руку на плечо Рема и улыбнулся:

– Мой брат мудрейший из людей. А ты, Потиций, самый умный.

Пинарий ухмыльнулся:

– И как же нам повезло, что сегодня мы имеем счастье приветствовать нашего умного и преданного друга после долгого отсутствия.

Он устремил на молодого прорицателя взгляд, исполненный такой приязни, что если у Потиция и были какие-то сомнения и опасения, то все они исчезли, как утренняя дымка над Тибром исчезает с восходом солнца.

753 год до Р. Х

В последующие месяцы близнецы продолжали закреплять свой успех в Альбе. В пределах нескольких дней пути от Рима было немало поселений, власть над которыми находилась в руках богатых, могущественных людей, окружавших себя воинами, именовавших себя царями и норовивших прибрать к рукам соседей.

Ромул и Рем раз за разом находили причины для споров, поочередно бросали этим царям вызов, побеждали их, присваивали их богатства и уцелевших воинов. Близнецы были свирепыми и бесстрашными бойцами, а по мере того как с ростом количества побед за ними все прочнее утверждалась репутация неодолимых, люди все охотнее верили в то, что они и впрямь отпрыски бога войны Маворса.

Кроме того, слава об их подвигах разносилась все шире, привлекая искателей военной удачи из все более дальних краев. Все чаще и чаще на торжище у реки осведомлялись о братьях не мирные торговцы или поденщики, а люди совсем другого рода. Мускулистые, покрытые шрамами наемники приходили вооруженные, снаряженные шлемами или отдельными частями доспехов. Были люди, которые являлись в лохмотьях, с бегающими глазами и не распинались насчет своих планов. И конечно, полно было простодушных, восторженных юнцов, привлеченных рассказами о легендарной удаче братьев.

– Во что превратился наш Рим, – сетовал Потиций. – Я помню время, когда можно было обойти все Семь холмов и не встретить человека, которого ты бы не знал по имени. Каждый знал о каждом все – его предков, его родню, почитаемых в его доме богов. Любая местная семья проживала здесь не одно поколение. Теперь всякий раз, когда я выхожу из дома, я чувствую, что натыкаюсь на сборище подкидышей и воров. Эти люди и раньше забредали к нам сами по себе, но теперь братья бросили клич и собирают в Рим все отребье, откуда только возможно. «Приходите, присоединяйтесь к нам! – говорят они. – Не важно, кто вы такие, откуда родом и что натворили в прошлом. Если вы способны сражаться и готовы принести клятву верности, то вооружайтесь и идите грабить вместе с нами!» Каждый головорез и разбойник от гор до моря может теперь обосноваться в Риме, на Холме бродяг. А почему бы и нет? Головорезы и разбойники – это как раз те люди, которых приманивают Ромул и Рем!

Потиций, который теперь жил в собственной хижине на Палатине, неподалеку от близнецов, а домой заглядывал лишь навестить родных, вынужден был во время этих кратких визитов выслушивать отцовские сетования. Особенно задевало его упоминание о Холме бродяг, хотя тут крыть было нечем. Когда число последователей близнецов сильно возросло, пришлось думать, где их разместить, и лучшим местом оказался ранее безымянный холм прямо над торжищем – с его вершины был прекрасный обзор, а крутые склоны делали его самым защищенным местом в Риме. Этот холм стали называть Асилум, в честь воздвигнутого там святилища Асилея, бога – покровителя бродяг, беглецов и изгнанников, предоставлявшего убежище тем, кто не мог найти его нигде больше, – отсюда и Холм бродяг.

Как гаруспик и жрец Геркулеса, Потиций лично руководил церемонией освящения алтаря Асилея, поэтому резкие слова отца насчет Асилума и его обитателей прозвучали для него личным упреком.

Однако старший Потиций только начал свою тираду:

– И ты, мой сын, отправляешься с ними в эти вылазки? Ты участвуешь в грабеже!

– Я путешествую с Ромулом и Ремом как их гаруспик, отец. У речного брода прошу нуменов о благополучной переправе. При выборе дня и места сражения гадаю по внутренностям жертвенных птиц. Во время бурь смотрю на молнии как на знаки воли богов. Именно этому меня учили в Тарквинии.

– Но ты был наследственным жрецом Геркулеса, прежде чем стал гаруспиком. В первую очередь ты хранитель Ара Максима.

– Я знаю это, отец. Но подумай: Геркулес был сыном бога и героем народа. Таковы и Ромул с Ремом.

– Нет! Близнецы не более чем сироты, которых вырастили свинопас и шлюха. Они скорее похожи на Какуса, чем на Геркулеса.

– Отец!

– Подумай, сын, Геркулес спас людей и продолжил свой путь, не требуя награды. Какус убивал и воровал без зазрения совести. Кого из этих двух больше напоминают твои любимые близнецы?

Потиций ахнул, отмахиваясь от этих безрассудных слов. Если ему самому когда-то и приходили в голову подобные мысли, он прогнал их прочь, как только принял решение встать на сторону близнецов и связать с ними свою судьбу.

– А теперь, – не унимался отец, – они задумали окружить добрую часть Рима стеной выше и крепче частокола, защищавшего усадьбу Амулия в Альбе.

– Но, отец, что в этом плохого? Рим станет настоящим городом. Если на нас нападут, люди могут надежно укрыться за этими стенами.

– А с какой стати кто-нибудь стал бы нападать на честных и мирных жителей Рима, если не считать того факта, что близнецы навлекли на других кровопролитие и беды и принесли домой добычи больше, чем им требовалось? Да, жить на свете можно по-разному. Можно следовать путем, которого придерживались твои предки. Они мирно и честно торговали, оказывая гостеприимство пришельцам, не собирая богатств больше, чем нужно, чтобы жить в достатке, и стараясь не обижать ни людей, ни богов. Люди должны иметь возможность обменять то, что у них в избытке, на то, в чем у них нужда. Рим создавал всем для этого наилучшие условия, поэтому никто не был заинтересован в нападении на него. Поселение у Семи холмов существует с незапамятных времен, и никто, кроме Какуса, которого и человеком-то не назовешь, никогда его не тревожил. Тем более что мы не громоздили здесь горы сокровищ, а значит, не вызывали зависти жадных и буйных людей. Но есть и другой путь – путь таких людей, как Амулий и Ромул с Ремом. Они предпочитают отбирать силой то, что другие скопили тяжелым трудом. Да, таким путем можно быстро заполучить большие богатства, но он ведет к кровопролитию и гибели. Может, кому-то и нравится запугивать и грабить соседей, а за награбленное добро нанимать наемников, чтобы они помогали запугивать и грабить остальных. Но что случится, если доведенные до отчаяния соседи объединятся, чтобы отомстить обидчикам, или если другой, еще более сильный разбойник явится сюда с целью присвоить сокровища? Ты, наверное, скажешь, что как раз на этот случай нам и нужна крепкая стена. А я скажу, что это чушь! Неужели твоих близнецов ничему не научила даже их собственная победа над Амулием? Разве стены защитили Амулия? Разве спасли его наемники? Разве его сокровища купили ему хоть один глоток воздуха, когда Ромул перерезал ему горло?

Потиций покачал головой:

– Все, что ты говоришь, отец, имело бы смысл, если бы не та огромная разница, которая существует между Амулием и близнецами. Амулий утратил благоволение богов, фортуна отвернулась от него. А Ромула и Рема боги любят.

– Ты хочешь сказать, что ты тоже любишь их, мой сын!

– Нет, отец. Я говорю не как их друг, а как жрец и гаруспик. Боги любят близнецов – это непреложный факт. В каждом сражении, особенно в смертельной битве, должен быть победитель и побежденный. Ромул и Рем всегда побеждают. Это не могло бы происходить, если бы боги того не хотели. Ты с презрением говоришь о пути, который они избрали, а я говорю тебе, что их путь благословен богами. Как иначе можно объяснить их успех? Вот почему я следую за ними. Вот почему я использую все мои умения, чтобы пролить свет на путь, который лежит перед ними.

Отец умолк, не в состоянии опровергнуть слова сына.

* * *

По вопросу о необходимости строить стену близнецы были едины, но вот по вопросу о ее местоположении разошлись во мнениях. Ромул считал нужным обнести стеной Палатин. Рем настаивал на необходимости возвести ее южнее, вокруг Авентина. День за днем Потицию приходилось быть свидетелем их споров.

– Ты основываешься только на личных чувствах, брат, – говорил Рем. – Мы выросли на Палатине, вот тебе и хочется защитить его и сделать центром Рима. Но ведь на Палатине не живет никто, кроме пастушьих семей со стадами. Зачем строить стену для защиты овец? Или ты собираешься прогнать пастухов и застроить Палатин зданиями? Лучше оставить этот холм таким же диким и заброшенным, каким он был в пору нашего детства, и построить город в другом месте – к югу от Спинона. Это место самой природой предназначено для строительства: и к реке ближе, и есть куда расширяться. Рыночная площадь, соляные склады и скотобойни уже придвигаются к подножию Авентина. Вот этот холм, который нам и следует окружить стеной и начать на нем строительство города.

– Просто диву даюсь, брат, как здраво ты рассуждаешь, – рассмеялся Ромул.

Они вместе с Потицием и Пинарием прогуливались по Палатину. Небо было ослепительно-голубым, на горизонте скопились белые облака. Холм покрывала зеленая трава с пятнышками весенних цветов, но нигде не было видно ни одной пасущейся овцы. Всех их собрали в украшенные ветками можжевельника и лавровыми венками загоны по случаю празднования Палия – дня богини Палес. То там, то сям в небо устремлялись струйки дыма. Каждая семья соорудила в честь богини свой каменный алтарь, и сейчас, в качестве очистительной жертвы, на этих камнях жгли различные ароматические вещества: пригоршни серы, взлетавшей облачками голубого, как небо, дыма; веточки розмарина; лавр и можжевельник. За благовониями следовало подношение, состоявшее из стеблей бобов, смешанных с пеплом сожженных телячьих внутренностей, обрызганных конской кровью. Ветками можжевельника пастухи загоняли дым в загоны и стойла – предполагалось, что священный дым Палес сохранит животных здоровыми и плодовитыми. За жертвоприношением последует пир – пастухи будут есть просяные лепешки и пить из чаш теплое молоко, сбрызнутое пурпурным виноградным суслом.

– Все у тебя здраво, рассудительно, – повторил Ромул. – Но мы ведь не о здравом смысле ведем речь, а о строительстве города, пригодного для двух правителей. Ты вот говоришь, что я настаиваю на Палатине, потому что люблю это место. Да, так оно и есть! Люблю! И не понимаю, как ты, разгуливая по нему в такой праздник, как Палий, не ощущаешь святости этого места. Уверен, боги не случайно прибили нашу колыбель именно к склону Палатина. Здесь находится сердце Рима, и Палатин нужно обнести стеной хотя бы для того, чтобы почтить взлелеявший нас дом. Боги благословят наше начинание.

– Смехотворно! – отрезал Рем с резкостью, которая поразила всех. – Если ты не способен прислушаться к голосу разума, как можно надеяться, что ты сможешь править городом?

Ромул напрягся, пытаясь не сорваться.

– До сих пор, брат, я неплохо справлялся. Во всяком случае, сумел создать армию и водил людей в сражения от победы к победе.

– Управлять городом – совсем другое дело. Неужели ты такой глупец, что не видишь этого?

– Ты посмел назвать глупцом меня, Рем? А разве я был тем глупцом, который позволил Амулию захватить себя в плен и которого потом пришлось вызволять…

– Как смеешь ты бросать мне это в лицо? Или тебе нравится напоминать мне о тех часах, когда меня пытали, а ты попусту тратил время здесь, в Риме?

– Несправедливо, брат! Нечестно!

– И поскольку ты прикончил Амулия, ты носишь корону каждый день, хотя обещал, что мы будем носить ее поочередно.

– Так вот из-за чего все это! На, бери ее и носи!

Ромул сорвал с головы железную корону, швырнул ее на землю и зашагал прочь. Пинарий заторопился за ним вслед.

В детстве близнецы никогда не ссорились, теперь же спорили постоянно, из-за любого пустяка, и споры их становились все более жаркими. Ромул с малолетства был вспыльчив, и более уравновешенный Рем всегда сдерживал брата, но, похоже, муки, перенесенные им в застенке Амулия, повлияли на его характер. Его тело так полностью и не оправилось. Он все еще прихрамывал при ходьбе, но, главное, ровный, добродушный нрав Рема сменился раздражительным, на манер Ромула. Да и Ромул после Альбы изменился. При прежней пылкости и отваге он стал более собранным, целеустремленным, уверенным в себе и еще более надменным, чем раньше.

Раньше они были равны, но в Альбе один стал жертвой, а другой – героем. Это неравенство создало между ними трещину, сначала незаметную, с волосок, но все время расширявшуюся. Потиций понял, что спор, который он только что наблюдал, был вовсе не о стене, а о чем-то другом, что пролегало между братьями, с ужасающей непреклонностью отдаляя их друг от друга. Они спорили о чем-то таком, чему ни тот ни другой не мог дать названия. Он не знал, как это поправить.

Брошенная корона упала у ног Потиция. Он нагнулся, поднял ее из травы, подивившись тяжести железного обруча, и подал Рему, который принял ее, но надевать не стал.

– Этот вопрос со стеной нужно решить раз и навсегда! – спокойно промолвил Рем, глядя на корону. – Как ты думаешь, Потиций?

Он заметил встревоженный взгляд на лице приятеля и уныло рассмеялся.

– Нет, я не прошу тебя принять чью-то сторону, а хочу спросить у тебя совета как у гаруспика. Разве можем мы уладить это дело, не узнав волю богов?

И тут над ними промелькнула тень. Потиций вскинул глаза, увидел пролетавшего стервятника и сказал:

– Кажется, я знаю, как это можно уладить.

* * *

Состязание состоялось на следующий день, причем состязанием этот ритуал назвал не Потиций, а сами близнецы, которые, очевидно, именно так его воспринимали. Для Потиция это был очень печальный обряд, требовавший применения всех знаний и навыков, полученных им в Тарквинии.

Обряд совершался одновременно на обоих ставших предметом спора холмах. Ромул стоял на вершине Палатина, глядя на север. Рядом с ним в качестве жреца Геркулеса находился Пинарий. Рем с Потицием стояли на Авентине, глядя на юг. На каждой из вершин в землю был воткнут железный клинок, так что по его тени можно было определить точный момент полудня. На земле, на равном расстоянии от клинков, были сделаны отметины для измерения времени. Пока удлиняющаяся тень клинка будет добираться до отметины, каждый из братьев со своим жрецом станет оглядывать свою сторону небосвода, высматривая стервятников. Жрецы будут вести подсчет и, заметив каждую птицу, проводить копьем по земле борозду.

Выбор стервятника Потиций объяснил близнецам следующим образом:

– Стервятник – это священная птица Геркулеса, который всегда радовался его появлению. Несмотря на устрашающий вид, это самое безвредное из живых существ: оно не приносит вреда ни посевам, ни плодовым деревьям, ни домашнему скоту. Стервятник никогда не убивает живых существ, а лишь пожирает падаль, в отличие от орлов, ястребов и сов, нападающих на других пернатых. На глаза стервятник попадается реже всех прочих птиц. Птенцов стервятника доводилось видеть лишь очень немногим. Этруски верят, будто эти птицы явились к нам из какого-то другого мира. Таким образом, давайте доверим судьбу будущего города священным птицам Геркулеса: на чьей стороне их появится больше, того и поддерживают боги.

Едва наступил полдень, Рем на Авентине поднял руку и указал:

– Вот стервятник!

Потиций подавил улыбку. Учась на гаруспика, он приобрел умение распознавать птиц по полету на большом расстоянии.

– Не обессудь, Рем, но это ястреб.

Рем прищурился:

– Да, ты прав.

Они продолжили наблюдение. Казалось, что время тянется очень медленно.

– О, теперь точно вижу стервятника!

Потиций указал направление, Рем проследил за его взглядом и кивнул. Потиций прижал копье к земле и прочертил борозду.

– А вот еще один! – воскликнул Рем.

Потиций согласился и прочертил еще одну борозду.

Так оно и продолжалось, пока тень от клинка не добралась до отметки, указывавшей на время окончания состязания. На земле было проведено шесть бороздок, обозначавших шесть увиденных Ремом стервятников. Он улыбнулся, захлопал в ладоши и, по-видимому, был доволен. Потиций тоже считал, что такое большое число птиц является добрым знаком.

Они спустились с Авентина, чтобы встретиться с Ромулом и Пинарием на пешеходном мостике, перекинутом через Спинон. Но после долгого ожидания Рем стал испытывать нетерпение. Он направился к Какусовым ступеням, и последовавший за ним Потиций заметил, как непросто давался ему подъем. Похоже, в тот день хромота Рема усилилась.

Они нашли Ромула и Пинария сидящими на упавшем дереве неподалеку от того места, где они вели наблюдение с Палатина. Те смеялись и болтали, очевидно пребывая в хорошем расположении духа.

– Мы должны были встретиться у Спинона, – сказал Рем. – Почему ты все еще здесь?

Ромул встал и широко улыбнулся.

– А с чего бы это царь и владыка Рима стал покидать центр своего царства? Я говорил тебе, что Палатин – это сердце Рима, и сегодня боги дали ясно понять, что они согласны со мной.

– Что ты говоришь?

– Сходи посмотри сам. – Ромул указал на место, где Пинарий проводил по земле бороздки.

Когда Потиций увидел количество бороздок, у него перехватило дыхание.

– Невозможно! – прошептал он.

Их там было так много, что сосчитать с одного взгляда не удалось, и Рем стал считать вслух:

– …десять, одиннадцать, двенадцать. Двенадцать!

Он обернулся к Ромулу:

– Ты хочешь сказать, брат, что видел двенадцать стервятников?

– Конечно видел.

– Не ласточек, не орлов, не ястребов?

– Стервятников, мой брат. Редкостных, священных птиц Геркулеса. В пределах отведенного отрезка времени я увидел в небе и сосчитал двенадцать стервятников.

Рем открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но, будучи ошеломлен, так и не вымолвил ни слова.

Потиций уставился на Пинария:

– Это правда, родич? Ты подтвердил счет собственными глазами? Ты провел по земле по борозде на каждую птицу? Ты совершил этот ритуал пред ликом богов честно и непредвзято, как подобает жрецу Геркулеса?

Пинарий холодно воззрился на него в ответ.

– Конечно, родич. Все было сделано как положено. Ромул увидел двенадцать стервятников, а я провел двенадцать отметин. А сколько пташек увидел Рем?

Если Пинарий солгал, то солгал и Ромул, с улыбкой на устах обманув родного брата. Потиций оглянулся на Рема: тот быстро моргал, и челюсть его дрожала. После истязаний в плену у Амулия лицо Рема порой нервно подергивалось, но тут было что-то другое. Рем с трудом удерживал слезы. Качая головой и будучи не в состоянии говорить, он торопливо пошел прочь, сильно прихрамывая.

– Сколько птиц увидел Рем? – повторил свой вопрос Пинарий.

– Шесть, – прошептал Потиций.

Пинарий кивнул:

– Значит, воля богов ясна. Разве ты не согласен, родич?

* * *

Позднее, когда Ромул отвел его в сторону и попросил у него как у гаруспика совета относительно обозначения границы города, Потиций воздержался от возражений или обвинений во лжи. Ромул же, прекрасно понимая, о чем он думает, сделал вид, будто главное тут – не подсчет птиц, а то, что существовавшие между ним и братом разногласия так или иначе улажены. Теперь лучше не ворошить былое, а двигаться дальше.

Кроме того, Потиций был польщен уверениями Ромула в том, что его участие жизненно необходимо для основания города. Дело это важное, тут каждая мелочь имеет огромное значение. Ради блага жителей города и их потомков все должно делаться в строгом соответствии с волей богов. А кто может достоверно прочесть и засвидетельствовать ее, если не обученный на гаруспика Потиций? Ромул также заявил о своем искреннем желании совершить эту церемонию вместе с братом, на равных, и уговорил Потиция выступить между ними посредником.

Потиций согласился, и благодаря его стараниям, когда настал день установить помериум – священную границу нового города, – все было сделано должным образом, при равном участии обоих братьев.

Ритуал был проведен в соответствии с древней традицией, что повелось от этрусков. На месте, которое Потиций определил как точный центр Палатина и, таким образом, как центр нового города, Ромул и Рем вскрыли землю и выкопали глубокую яму, использовав лопату, которую передавали из рук в руки. Желавшие стать гражданами города один за другим выступали вперед и бросали в эту яму горсть земли со словами: «Вот горсть земли от…» – и называли место, откуда они были родом. Жившие на Семи холмах из поколения в поколение совершали тот же ритуал, что и новоприбывшие, а смешивание почвы символизировало слияние исконных и новых граждан в одну семью. Даже отец Потиция, несмотря на свое предубеждение насчет близнецов, принял участие в этой церемонии и бросил в яму горсть земли, взятой у порога его фамильного дома.

Когда яма заполнилась, в почву был помещен каменный алтарь. Потиций призвал бога неба Юпитера, отца Геркулеса, опустить свой взор и благословить будущий город. Стать этому свидетелями Ромул и Рем просили Маворса – бога войны, который, по слухам, был их отцом, и Весту – богиню домашнего очага, жрицей которой была их предполагаемая мать Рея Сильвия.

Близнецы заранее обошли Палатин вокруг и наметили линию размещения будущих укреплений. Затем они спустились к подножию, где их дожидались запряженные в бронзовый плуг белый бык и белая корова. Меняясь, братья пропахали вокруг холма непрерывную борозду, чтобы отметить границу нового города. Пока один пахал, другой шел рядом с железной короной на челе. Ромул начал борозду, Рем перехватил у него плуг на повороте и замкнул круг, соединив конец борозды с началом.

Толпа, следившая за каждым их шагом, разразилась счастливыми возгласами – люди смеялись и плакали от радости. Братья воздели усталые руки к небесам, потом повернулись друг к другу и обнялись. В этот момент Потицию показалось, что близнецы воистину любимцы богов и что никакая сила на земле не способна их повергнуть.

В тот день, в месяц, который впоследствии будет назван априлий, или апрель, в год, который впоследствии будет известен как 753 год до Рождества Христова, родился город Рим.

* * *

Строительство укреплений началось сразу, хотя, конечно, по сравнению с оборонительными сооружениями великих столиц мира, например по сравнению с могучими стенами древней Трои, замысел близнецов выглядел скромно. В тех краях не было ни каменоломен, где можно было добывать камень, ни каменотесов, умеющих придавать каменным блокам нужную форму, ни каменщиков, умеющих укладывать и скреплять эти блоки, не говоря уж о механиках и зодчих, способных спроектировать такую стену. Вместо того город должна была окружить система рвов, земляных валов и деревянных частоколов, в некоторых же местах естественным элементом оборонительной системы являлись сами крутые склоны.

Но если греческому тирану, не говоря уж о строителе храмов Египта, такой замысел показался бы мелким и примитивным, то для области Семи холмов это стало предприятием невиданного масштаба. В качестве рабочей силы Ромул и Рем привлекли обитателей Холма бродяг и местных юнцов, с которыми они выросли. К сожалению, никто из них не имел ни знаний, ни строительного опыта, ни желания заниматься этим тяжелым трудом. Ошибки и оплошности были обычным делом. Нередко из-за них плоды многих усилий шли насмарку, а на строительных площадках вспыхивали ссоры и перебранки. Когда что-то не ладилось, волю гневу обычно давал не Рем, а Ромул. Он кричал на работников, угрожал им, а порой доходило и до рукоприкладства. Чем упорнее настаивали работники на своей невиновности, тем больше выходил из себя Ромул, тогда как Рем держался в сторонке, а вспышки ярости брата, похоже, лишь забавляли его. Поначалу Потицию казалось, что дела просто возвращаются к прежнему положению, когда Ромул отличался вспыльчивостью, а Рем – сдержанностью. Но по мере того как все многократно повторялось – ошибки строительства, отговорки и оправдания работников, гневные вспышки Ромула и ироническое молчание Рема, – у Потиция начали зарождаться тревожные подозрения.

Он был не один. Пинарий тоже присутствовал каждый день, и ничто не ускользало от его внимания. Однажды пополудни он отвел Потиция в сторону.

– Родич, это не может так продолжаться. Я думаю, тебе следует поговорить с Ремом, если, конечно, это не ты его настраиваешь.

– О чем ты говоришь, Пинарий?

– Пока я ничего не говорил Ромулу о моих подозрениях. У меня нет ни малейшего желания усугублять разногласия между близнецами.

– Выражайся яснее! – сказал Потиций.

– Хорошо. При строительстве этих оборонительных сооружений возникает много проблем. Между тем люди, которые этим занимаются, может быть, и не очень умелые мастера, и не семи пядей во лбу, но, с другой стороны, они не такие уж тупицы, не такие лентяи, чтобы всю дорогу отлынивать, и не такие уж трусы, чтобы бояться взять на себя ответственность за нечаянную ошибку. Однако ошибка накладывается на ошибку, а виноватым себя никто не признает. Ромул с каждым днем все больше раздражается, тогда как Рем все с большим трудом сдерживает смех. Небольшая безобидная проказа – это одно. Намеренное предательство – другое.

– Ты хочешь сказать, что кто-то саботирует строительство?

– Может быть, это и не злостное вредительство, а серия дурацких шуток или подначек, чтобы позлить Ромула. Однако вред от этих глупостей выходит за пределы допустимого. Ромула выставляют дураком. Его авторитет подрывается. Моральный климат строительства разрушается. За этим стоит кто-то умный и хитрый. Не ты ли это, родич?

– Конечно нет!

– А кто же тогда? В любом случае кто-то близкий к Рему, кто может говорить свободно, должен серьезно поговорить с ним на эту тему. Я тут не гожусь, Рем уверен, что я во всем потакаю Ромулу. А вот ты, родич, коли и вправду непричастен к этим вредным выходкам, мог бы и потолковать.

– И обвинить его в предательстве?

– Ну, найди те слова, какие сочтешь нужным. Просто постарайся довести до его понимания, что сложившееся положение недопустимо и дальше так продолжаться не может.

* * *

Когда Потиций завел разговор с Ремом – очень осторожно, не обвиняя его ни в чем, а лишь намекая на то, что, похоже, кто-то намеренно мешает строительству, Рем пожал плечами, с ходу отметая саму эту мысль.

– Кому это, спрашивается, могло бы понадобиться? Я, во всяком случае, таких не знаю. Другое дело, мой добрый Потиций, что, может быть, весь этот проект проклят? А если строительству и впрямь препятствует чья-то воля, то вдруг это не воля человека?

Потиций покачал головой:

– Все было сделано, чтобы умилостивить нуменов и обратиться к богам за их благословением. Ты сам обращался к Маворсу и Весте…

– Да, но было ли изначальное гадание проведено по всем правилам?

Потиций почувствовал себя задетым.

– Состязание по наблюдению за стервятниками было организовано как положено. Я использовал все те приемы гадания, которым обучился в Тарквинии…

– Что ты, Потиций, мне и в голову не приходило в чем-то упрекать тебя или ставить под сомнение твои познания как гаруспика. Но вот действительно ли подсчет птиц был произведен честно? Если нет, то выбор Палатина был основан на лжи, и город, задуманный моим братом Ромулом, представляет собой оскорбление богов. А уж у них-то есть способы показать свое недовольство.

Потиций покачал головой:

– Но если ты так думаешь, Рем…

– Я не сказал, что думаю так. Я лишь допустил такую возможность, а она имеет право на существование, ибо по меньшей мере не менее правдоподобна, чем твое предположение об умышленном вредительстве. Я снова вынужден спросить тебя: кто может заниматься этим и зачем? Кому от этого выгода, кому нужны лишние неприятности, у кого хватит сил на такие дерзости и коварства?

Рем поднял бровь и глянул на него со снисходительной улыбкой, показывая, что считает нелепое предположение друга не заслуживающим дальнейшего обсуждения. Однако у Потиция, уже не столь простодушного, как раньше, зародились новые подозрения. Теперь он не считал Рема (пусть тот и потешался над вспышками раздражения брата) виновником задержек строительства. Он просто полагал, что виновник, говорящий одно, делающий другое и действующий исходя из собственных соображений, все-таки был. И сдавалось ему, что им мог быть не кто иной, как его родич Пинарий.

Возникшее подозрение Потиций предпочел оставить при себе, решив, что будет помалкивать, наблюдать и выжидать. Впоследствии он пожалел, что не сообщил о своих догадках не только Рему, но и Ромулу, хотя, возможно, это все равно бы не изменило хода событий.

* * *

Наступило лето, а с ним – долгие знойные дни. Строительство укреплений шло медленно, с участившимися задержками. Нудная работа раздражала людей, предпочитавших добывать хлеб набегами и вылазками. И надо же такому случиться, чтобы самая досадная ошибка произошла как раз тогда, когда духота и без того довела всех до изнеможения.

В тот день работы велись на ровном, а потому особенно нуждавшемся в укреплении участке местности. Предполагалось, что здесь будет возведен частокол. Заостренные колья, уложив на землю, связывали кожаными ремнями в секции. Эти секции, одну за другой, опускали комлями вниз, в специальные узкие траншеи, которые засыпались землей и плотно утрамбовывались, чтобы участок стены держался крепко. Все вроде бы было сделано как надо, однако Ромул оказался недоволен высотой установленной стены.

Многие древесные стволы, пущенные на колья, были едва выше человеческого роста, а когда их вкопали в землю, ограда оказалась и того ниже. А это значит, что достаточно навалить перед стеной груду какого-нибудь хлама (хоть бы и трупов) и нападающий с длинными ногами и крепкими нервами сможет перемахнуть через этот частокол. Решив, что на этом участке необходима еще одна линия защиты, Ромул приказал вырыть перед стеной внешний ров по колено глубиной и утыкать его дно шипами. Однако его люди терпеть не могли ковыряться в земле, особенно в такой твердой, спекшейся на солнце. Обливаясь потом, они ворчали, что было бы куда лучше сесть на коня и, освежаясь встречным ветерком, поскакать в набег, в поисках славы, добычи и женщин.

Неожиданно сначала в нескольких местах, а потом вдоль длинного отрезка траншеи земля между ней и стеной начала крошиться и осыпаться. Судя по всему, наружный ров прокопали слишком близко от того, в котором закрепили частокол, и тонкая земляная перемычка не выдержала.

Когда послышались треск и грохот падающей стены и пронзительные крики, Ромул стоял неподалеку, обсуждая с Ремом, Потицием и Пинарием следующий участок укрепления. Все они устремились на шум и увидели страшную картину. Упавшая стена была слишком тяжела, чтобы ее можно было приподнять, что затрудняло спасение придавленных людей. В некоторых местах, чтобы добраться до пострадавших, пришлось разрубать ременные крепления и разбирать стену по отдельным кольям. Многим досталось основательно: кому-то раздробило пальцы, кому-то поломало ребра, кому-то проломило череп. Несчастные зажимали раны и стонали от боли.

Посреди всего этого хаоса Потиций вдруг заметил, что Пинарий отвел Рема в сторону и что-то сказал ему на ухо, причем лицо Рема исказила такая ярость, какой прежде Потиций никогда не видел.

Что же такого сказал ему родич?

Потиций подошел поближе и услышал оправдывавшегося хриплым шепотом Пинария:

– Клянусь тебе, мне такое и в голову не приходило. Это все Ромул – он настоял, а я побоялся ему отказать.

– Я так и знал! – воскликнул Рем. – Точнее, подозревал, но до сих пор не был уверен. Лжец!

С ножом в руке он оттолкнул Пинария в сторону и решительным шагом направился к брату. Ромул, помогавший в это время раненому работнику, заметив разгневанного брата, поднялся, побледнел и отскочил назад. Однако нападать на него Рем не стал. Он лишь указал ножом на упавшую стену со словами:

– Ну что, брат, видишь, к чему привел твой обман? Теперь ты доволен?

Ромул уставился на него с ошеломленным видом.

– Ты жаловался на то, что стена недостаточно высока, – сказал Рем. – Посмотри на нее сейчас! Через нее перескочит кто угодно, даже хромой калека.

В доказательство своих слов он разбежался, перескочил через поваленную стену и снова повернулся к брату.

– Что толку в стене, которая не желает стоять? А почему она не желает стоять? Да потому, брат, что так смеются над тобой боги. Ты разгневал их. Ты можешь лгать мне, можешь лгать всему Риму, но тебе не под силу обмануть богов.

– Боги на моей стороне! – крикнул Ромул. – Это ты все портишь, ты сводишь на нет всю упорную работу. А потом еще смеешь смеяться надо мной!

Обуреваемый яростью, Ромул схватил железный совок и бросился на брата.

Раньше близнецы были равны в силах, и никто не имел преимущества. Теперь перенесший пытки Рем стал слабее брата, но в руках у него было более опасное оружие, и это опять уравнивало соперников. Кроме того, ярость Ромула делала его неловким. Он бешено размахивал лопатой, подставляя себя под нож, а полученные скользящие порезы повергали его в еще большее бешенство. Несколько раз и ему удалось достать Рема лопатой. Один удар оказался так силен, что даже сбил его с ног, но Рем тут же вскочил и снова принял стойку с ножом в руке. Наконец Ромул исхитрился попасть по руке и выбить нож.

Лопата взлетела над головой безоружного Рема, и все затаили дыхание, с ужасом ожидая развязки. Но вместо того чтобы ударить, Ромул издал крик, отбросил свое оружие и схватил Рема за горло. Сцепившись, братья покатились по земле.

Потиций схватился за грудь. До этого момента он и вправду боялся, как бы кто-то из братьев не убил другого, но теперь появилась надежда, что этого не случится. Голыми руками убить человека не так-то просто – глядишь, покатаются по земле, выдохнутся, успокоятся и образумятся.

Обратив ладони к небесам, он стал молиться Геркулесу о мирном исходе поединка и вдруг увидел, что Пинарий тоже стоит с раскрытыми ладонями, бормоча молитву. Он тоже обращался к Геркулесу – но с какой просьбой?

Близнецы катались по земле. Преимущество переходило от одного к другому: они обменивались неистовыми ударами, порывались душить один другого, надавливали пальцами на глаза.

В тот день была очередь Рема носить железную корону. Она плотно сидела на его голове и не сваливалась даже во время поединка, пока Ромул, внезапно потянувшись, не сорвал ее с головы брата. Рем вскрикнул и попытался отобрать корону. Каждый из близнецов ухватился за нее обеими руками. Они дергали ее туда-сюда и в результате, ничего не добившись, застыли друг перед другом на коленях, вцепившись в железный обруч с такой силой, что побелели костяшки. Кровь сочилась из пальцев, окрашивая корону в красный цвет.

Неожиданно Рем утратил хватку, выпустил корону и опрокинулся назад. Опрокинулся и Ромул, но мгновенно снова поднялся на колени и, обеими руками вознеся над упавшим навзничь братом доставшуюся ему корону, изо всех сил обрушил ее Рему на голову. Потиций, все это время продолжавший неистово шептать молитвы, услышал страшный звук ломающегося черепа – резкий хруст, подобный хрусту сломанной в зимний день промерзшей ветки. Удар по голове Рема был настолько силен, что оставил в черепе вмятину величиной с кулак.

Тяжело дыша и дрожа от напряжения, Ромул на миг задержал взгляд на лице Рема, с трудом поднялся на ноги, надел на голову окровавленную корону и, шатаясь как пьяный, обошел вокруг неподвижного тела.

– Ну, вы все, видите! – крикнул он с ужасом взиравшим на него людям, указывая на Рема. – Вот что бывает с теми, кто перепрыгивает через мои стены!

Кто-то в толпе ахнул. Некоторые заплакали. Иные, самые отпетые и кровожадные головорезы из явившихся в Рим искать убежища на Холме бродяг, одобрительно загоготали. А до слуха Потиция донеслись стоны придавленных рухнувшей стеной людей, о которых все позабыли.

Голова Потиция закружилась, перед глазами расплывались маслянистые пятна. Этот момент казался нереальным. Каким-то образом реальный мир исчез, и его место занял этот кошмар.

Неожиданно Ромул замер на месте. Плечи его опустились, взгляд, последовавший за его же рукой до окровавленного указательного пальца, упал на разбитое лицо и проломленную голову брата. Грудь начала конвульсивно вздыматься и опадать. Он откинул назад голову, упал на колени и издал такой вой, какого никто из присутствовавших никогда не слышал. Все заткнули уши, чтобы не слышать и сейчас. Потиция этот звук поверг в такой ужас, что кровь застыла в его жилах, а сердце, казалось, перестало биться.

Ромул рухнул на тело брата, сотрясаясь от рыданий.

Потиций отвернулся и увидел Пинария, который, в свою очередь, не сводил взгляда с безумствующего Ромула. Потицию снова показалось, что все это кошмар или бред, ибо не мог же Пинарий на самом деле взирать на весь этот немыслимый ужас с едва заметной улыбкой?

* * *

Рема похоронили на вершине Авентина, на том самом месте, с которого он обшаривал взглядом небо в поисках стервятников. Потиций руководил похоронными обрядами. Ромул стоял среди скорбящих. Он не плакал и ничего не говорил, панегирик произнес Потиций. Ромул вообще больше никогда не говорил о брате и после похорон не разрешал никому произносить имя Рема в своем присутствии.

Все заметили, что со смертью Рема неудачи и заминки на строительстве прекратились. Укрепления продолжали возводить, несчастных случаев больше не было, и грандиозный замысел пришел к удачному завершению.

Неужели Рем солгал Потицию, отвергнув обвинения в том, что это он чинит строительству препоны? Нет. Потиций верил, что виноват кто-то другой, и этот кто-то прекратил мешать работам после смерти Рема, чтобы убедить людей в виновности последнего. Скорее всего, это тот же самый человек, который настроил Ромула против Рема и вынудил Рема выступить против Ромула, признавшись, что результаты состязания со стервятниками были мошенничеством.

Другое дело, что никаких доказательств у Потиция не было, а без доказательств все его догадки ничего не стоили, тем более что его влияние на царя убывало.

После смерти Рема Ромул больше полагался на советы Пинария.

Именно по совету Пинария Ромул, как царь Рима, принимал на себя все больше и больше жреческих обязанностей, которые иначе должны были бы отойти к Потицию. Потиций оставался наследственным жрецом Геркулеса и пожизненным хранителем Ара Максима. Ромул время от времени прибегал к его познаниям гаруспика, однако теперь не Потиций, а сам Ромул чаще всего искал и истолковывал знамения, когда следовало узнать волю богов по вопросам, касающимся всего города. А почему бы и нет? Ведь Ромул сам был сыном бога.

717 год до Р. Х

Ромулу было всего восемнадцать, когда он основал город и стал царем. Тридцать шесть лет спустя он по-прежнему оставался царем Рима.

Многое было достигнуто за эти годы. Произошло немало сражений, хотя по большей части то были вылазки и набеги, имевшие целью захватить добычу и заставить людей, именовавших себя царями, признать верховенство Рима. Куда серьезнее оказалась настоящая война, которую пришлось вести с жителями города Вейи, пытавшимися заявить права на владение соляными копями в устье Тибра, а заодно и взять под свой контроль торговлю солью. Силой оружия Ромул вынудил жителей Вейи отказаться от своих притязаний, утвердил превосходство Рима как бесспорного центра соляной торговли и обеспечил ее дальнейшее процветание. Правда, жители Вейи хоть и потерпели поражение, но покорены не были: этот город продолжал враждовать и соперничать с Римом на протяжении жизней многих поколений.

Помимо алтарей, посвященных различным богам и богиням, начали возводить и настоящие храмы. Самый первый храм в Риме был построен Ромулом на вершине Холма бродяг и посвящен царю богов Юпитеру. Это было маленькое прямоугольное деревянное здание. Самая длинная его сторона составляла всего пятнадцать шагов, а фасад был весьма неказист, с неукрашенным фронтоном, опиравшимся на пару столбов, заменявших колонны. Статуй в нем не было и в помине, обходились лишь алтарем, но зато там хранились военные трофеи Ромула.

В честь Реи Сильвии, своей матери, он выстроил храм богини Весты – круглое здание с плетеными стенами и соломенной крышей. По форме оно напоминало хижину, в которой вырос Ромул, но было гораздо больше. Внутри находился очаг, священное пламя в котором поддерживали жрицы-девственницы. В честь Маворса, своего отца, он воздвиг алтарь на широкой равнине, окруженной рукавом Тибра и служившей подходящей площадкой для обучения солдат. Позднее эта территория стала именоваться полем Маворса, а затем – Марсовым полем.

Позаботившись об укреплении Палатина, Ромул в конце концов укрепил также Асилум, а затем, исполнив-таки пожелание брата, Авентин. Питавшее Спинон болотистое озеро было осушено, засыпано землей, смешанной с галькой, и превращено в долину, ставшую естественным местом встреч и собраний всех жителей Семи холмов. Со временем она получила название Форум.

Для себя Ромул выстроил царские чертоги, размерами и роскошью превосходившие дворец Амулия в Альбе, а хижину, где он вырос, было приказано сохранить в прежнем виде как памятник основателю города. То же самое относилось и к развесистой смоковнице, под которой его выкормили. Он повелел, чтобы на этом месте всегда находилось священное дерево, называемое «руминалий», или «древо сосцов».

Чтобы наградить храбрейших воинов и наиболее преданных сторонников, он основал привилегированный совет, названный сенатом. Ста его членам присваивались особые полномочия вкупе с особыми обязанностями. Потиций оказался в числе первых сенаторов, как, впрочем, и Пинарий.

Ромул внес изменения в календарь, добавив праздников. Палий праздновался каждую весну с незапамятных времен, но поскольку по времени этот праздник был близок к дате «вскрытия земли», ознаменовавшей начало строительства укреплений, то есть основание Рима, их стали отмечать как день рождения города. Только пожилые люди, которым, как Потицию, было уже за пятьдесят, помнили время, когда этот праздник существовал сам по себе, без какой-либо связи с городом и царем.

Бег волков тоже стал ежегодным мероприятием, которое весьма забавляло Потиция. Как мог его покойный отец, вот уж точно ничего не смыслящий старик, выступать против этой игры, вошедшей в обычай и закрепившейся в традиции. Каждую зиму, в годовщину того памятного события, когда Ромул, Рем и Потиций бегали обнаженными вокруг Семи холмов, римляне теперь отмечали луперкалии, праздник в честь бога Луперка. В жертву приносили козла. Молодые сыновья сенаторов куролесили, бегали, как когда-то они, обнаженными, но только теперь хлестали встречных женщин ремнями, нарезанными не из волчьей шкуры, а из шкуры жертвенного козла. И молодые женщины охотно подставлялись под эти удары, ибо считалось, что они способствуют плодовитости. И то сказать – как правило, через девять месяцев после луперкалий рождалось особенно много младенцев. Обряд, который возник как шутливое подражание хищникам, преобразился во вполне серьезный праздник в честь домашнего скота, каковой и подобал цивилизованному народу, живущему в самом настоящем укрепленном городе под управлением самого настоящего царя.

Другие традиции остались нетронутыми и неизменными на протяжении всего долгого правления Ромула. Обряд в честь Геркулеса совершался у Ара Максима из года в год, в том же неизменном виде, как это было из поколения в поколение. Пинарии по-прежнему делали вид, будто опоздали на пир, а Потиции заявляли о своем праве поедать потроха, предложенные богу.

* * *

В сорок пятый раз в своей жизни – и в последний, хотя он не знал об этом, – Потиций принимал участие в празднике Геркулеса. Его старший внук в первый раз участвовал в ритуале – махал священной метелкой из бычьего хвоста, отгоняя мух от Ара Максима. Мальчик справился неплохо. Потиций гордился им и весь день пребывал в хорошем настроении, несмотря на жару и неприятную ежегодную необходимость общаться со своим коллегой-жрецом и родичем Пинарием.

По окончании праздника Потиций вернулся домой и прилег вздремнуть. Валерия, на которой он много лет был женат, лежала рядом, закрыв глаза. Она от души наелась на праздничном пиру, и ее тоже клонило ко сну.

Потиций смотрел на жену и ощущал могучий прилив любви и нежности. Ее волосы были такими же седыми, а лицо таким же морщинистым, как у него, но ему по-прежнему было приятно на нее смотреть. Она была надежной подругой – верной женой, мудрой и терпеливой матерью. Пусть ничего особенного он не достиг, но жизнь подарила ему Валерию, или, тут уж надо признать правду, Ромул подарил ему Валерию.

Через несколько дней народ Рима будет праздновать великий праздник середины лета – консуалии. Потиций не мог думать о Валерии, не думая о консуалиях, он не мог думать о консуалиях, не думая о Валерии и не вспоминая…

Самые первые консуалии – хотя это название праздник получил лишь потом – начали праздноваться именно в правление Ромула. Он повелел провести на продолговатой равнине между Палатином и Авентином атлетические состязания – пешие бега, прыжки кувырком, скачки с препятствиями и метание камней. Для участия в дружеском состязании с юношами Рима Ромул пригласил ближних соседей – представителей племени сабинян, обосновавшегося на одном из Семи холмов, который они в честь своего бога Квирина назвали Квириналом.

Однако игры являлись лишь предлогом. На уме у Ромула было нечто иное. Потиций, узнав о тайном замысле Ромула, вознегодовал, ибо гостеприимство считалось обычаем, освященным богами, и все жрецы во всех землях учили, что путник, явившийся куда-либо с добрыми намерениями, должен быть встречен дружелюбно и долг хозяина обеспечить его безопасность. Это относилось даже к незваным гостям, а не только к приглашенным. То, что задумал Ромул, поощряемый (тут у Потиция не было сомнений) Пинарием, являлось вопиющим нарушением всех обычаев и законов.

Потиций попытался отговорить царя, но тот был непреклонен.

– В Риме слишком много мужчин и недостаточно женщин, и все больше мужчин прибывает каждый день, – упорно твердил он. – А у сабинян на Квиринале избыток молодых женщин. Я не раз предлагал их вождю Титу Татию прислать невест для моих людей, но он отказывается – видишь ли, по мнению их матерей, римляне – неотесанные дикари. Они предпочитают выдавать дочерей за других сабинян, даже если им придется покинуть Квиринал и поселиться с племенами в горах. Это чепуха! Мои люди заслуживают жен. Разве они недостаточно хороши для сабинянок? Что касается нечестности, то я обратился к богу Консу, чтобы он указал верный путь в этом деле.

– Богу тайных советов?

– Да. И он с помощью различных знамений дал мне понять, что одобряет мое намерение.

Ромул осуществил свой замысел. Юные сабиняне пришли, чтобы принять участие в состязаниях, а их старейшины, женщины и девушки – чтобы посмотреть их. Незамужние девушки держались отдельно от матрон, так что перепутать их было невозможно.

Все сабиняне, как и подобало гостям, явились без оружия, а на состязаниях выкладывались полностью, тогда как римляне приберегали силы. Потом Ромул подал знак, и неожиданно для не чаявших дурного гостей часть римлян похватала сабинянских девушек, тогда как другая, взявшись за оружие, стала отгонять пытавшихся броситься на выручку соотечественницам мужчин. Захваченных незамужних сабинянок утащили в укрепленный город, а их вымотавшиеся, безоружные мужчины никак не могли этому помешать.

Правда, этим дело не кончилось. Тит Татий поначалу был исполнен решимости вернуть женщин и призвал на помощь своих родичей-сабинян, но их было недостаточно, чтобы штурмовать римские укрепления. Ромул тем временем побуждал своих людей обходиться с пленницами ласково и добиваться их расположения без применения силы. В итоге многие из них добровольно стали женами римлян и родили им детей, но даже те, кому жизнь в Риме не нравилась, по прошествии времени стали понимать, что пути назад им все равно нет. Дома, на Квиринале, их сочтут опозоренными, и вряд ли они найдут там новых мужей. В конце концов Татию и Ромулу пришлось прийти к соглашению: римляне уплатили семьям похищенных девушек выкупы, а те признали состоявшиеся браки, и отношения между соседями возобновились. Конечно, напряженность и недоверие сохранялись еще долго, но, так или иначе, племена породнились, а общая кровь – лучшая основа для долговременного союза.

Потиций дольше всех возражал против плана похищения сабинянок, но только до того, как положил глаз на Валерию, которую присмотрел среди сабинянских девственниц, запертых против их воли во внутреннем дворе царского дома. Выглядевшая испуганной и несчастной, она не была самой красивой из сабинянок, но что-то в ней привлекло взгляд Потиция, и он уже не мог его отвести. Пинарий увидел, как он таращится, и прошептал ему на ухо:

– Хочешь ее, родич? Так бери, а не то возьму я!

Когда двое римлян подошли к Валерии, хищный блеск в глазах Пинария заставил ее съежиться, а скромный Потиций произвел совсем другое впечатление.

Лицо ее осветилось, и в тот же миг между ними возникла связь, сохранившаяся на всю жизнь. Из всех сабинянок Валерия оказалась первой девушкой, добровольно вышедшей замуж за похитителя, и первой женщиной, родившей ребенка от римлянина.

Сам Ромул тоже женился на одной из сабинянок – Герсилии. Их брак оказался счастливым, но бесплодным. Потиций, у которого было много детей, гадал, уж не покарали ли боги Ромула бездетностью за дерзкое попрание священных законов гостеприимства и похищение сабинянок. Возможно, подобные мысли посещали и самого царя, но вслух он их никогда не высказывал.

Впрочем, Ромул имел весьма строгое представление о браке, а поскольку являлся царем, то сумел воплотить это представление в закон. Брак считался нерасторжимым, хотя муж имел право убить жену, уличенную в супружеской измене или в пьянстве, поскольку, по мнению Ромула, вино разжигало похоть и подталкивало женщин к прелюбодеянию.

Отец семейства располагал всей полнотой власти над своими детьми и их детьми на протяжении всей своей жизни. Он мог отдать их в работники, заключить в темницу, бить и даже предавать смерти. Сын, вне зависимости от возраста и общественного положения, навсегда оставался в зависимости от отца. Глава дома являлся его бесспорным и единственным владыкой, и этот закон оставался непререкаемым на протяжении столетий.

Обо всем этом размышлял Потиций, вспоминая первые консуалии и так называемое похищение сабинянок. Да, как бы то ни было, а это Ромул подарил Потицию Валерию.

Она спала – Потиций понял это по тихому похрапыванию. Рассматривая ее лицо, вспоминая все совместно прожитые годы, он решил, что их брак все равно был бы удачным, независимо от суровых законов Ромула. Их дети выросли бы достойными уважения и послушными, даже если бы царь не утвердил закон о непреложности отцовской власти. Отец Потиция частенько не одобрял его решения, но он никогда бы не воспользовался законом, чтобы наказать сына или сломить его волю. Да и вообще, что знал о воспитании детей или почитании отца Ромул, сам не имевший ни сыновей, ни дочерей и утверждавший, что у него нет земного отца? И тем не менее мир, в котором люди будут жить после Ромула, будет отличаться от прежнего в первую очередь в силу установленных им законов.

В дверь его дома постучали. Двигаясь быстро, но осторожно, чтобы не разбудить Валерию, Потиций подошел к двери и отворил. Послеполуденный солнечный свет слепил глаза, мешая рассмотреть гостя, и Потиций узнал его, только когда тот заговорил.

– Добрый день, родич.

– Пинарий! Что тебе здесь нужно? Праздник закончился. Я уж думал, что мне не придется увидеть твое лицо по крайней мере год!

– Недобрые слова, родич. Неужели ты не пригласишь меня в дом?

– А разве у нас есть что сказать друг другу?

– Пригласи меня и узнаешь.

Потиций нахмурился, но отступил в сторону, впуская Пинария, и закрыл за ним дверь.

– Говори потише. Валерия спит.

Из-за плетеной ширмы, отгораживавшей супружескую постель, доносилось тихое похрапывание.

– Я присмотрелся к ней на пиру, – сказал Пинарий. – Она все еще привлекательна, даром что столько лет прошло. Окажись я тогда чуть порасторопнее тебя…

– Что тебе нужно?

Пинарий понизил голос:

– Грядет перемена, родич. Некоторые из нас переживут ее. Но не все.

– Говори яснее.

– У тебя всегда были разногласия с царем. С самого начала его правления ты не раз выступал против его воли. Если бы он сказал тебе, что его правление скоро закончится, пролил бы ты слезу?

– Вздор! Здоровью Ромула позавидуют многие, кто вдвое моложе. Он по-прежнему водит в битвы своих воинов и сражается в первых рядах. Он проживет сто лет.

Пинарий вздохнул и покачал головой:

– Ты и впрямь не имеешь представления о том, что происходит, родич?

Обычно Пинарий так и говорил с ним – загадками, тоном, в котором мешались жалость и презрение. Правда, Потиций понял, что его родич настроен серьезно и говорит о чем-то очень важном.

– Тогда скажи мне, что происходит за спиной царя?

– Сенаторы ворчат, что он стал слишком надменным, что он правит слишком долго, что воспринимает данную ему власть как должное и злоупотребляет ею. Ты сам не раз видел, как он вышагивает по Палатину в пурпурной тунике и покрывале с пурпурной каймой, в окружении приближенных молодых воинов, беспутных грубиянов. Набрал себе головорезов и назвал их этрусским словом «ликторы», что значит «царские телохранители». Это его новое увлечение. А на днях, соблаговолив в кои-то веки посетить заседание сената, он восседал там на высоком кресле, смотрел на всех сверху вниз и даже вида не делал, будто слушает речи почтенных мужей, – отпускал солдатские шуточки и хохотал со своими ликторами. Оживился он, только когда на заседание с жалобой на достойного, состоятельного человека явился какой-то дерзкий свинопас. Тут он мигом вынес решение – и какое? В пользу свинопаса и против сенатора! Пока мы все сидели, разинув рты и онемев от возмущения, он объявил, что бо́льшую часть недавно завоеванных лучших пахотных земель разделит между своими солдатами, не советуясь с нами, хотя нам, может быть, уделит некую долю. Чего после этого можно ждать? Да чего угодно! Того и гляди царь начнет изгонять из сената мужей из древних родов, заменяя их свинопасами, не знающими своих родословных и лишь вчера прибывшими в Рим.

Потиций рассмеялся:

– Да, Ромул любит простых людей, и они его любят. А почему бы и нет, если самого его вырастил свинопас? Он может жить во дворце, но его сердце все равно будет в свинарнике. А о солдатах он заботится, потому что любит их, а они любят его. Такой уж он, Ромул, вечный смутьян и вожак сумасбродов. Мне жаль бедных сенаторов, которые стали чересчур алчными и слишком жирными, чтобы сберечь любовь царя! Ты жалуешься, что он высокомерен, что любит покрасоваться в пурпурном одеянии. Но тебе-то до этого какое дело? Да никакого! На самом деле тебя волнует другое. Защита собственных привилегий от новых поселенцев и простого люда, который, по твоему мнению, не хочет знать своего места.

Пинарий выставил челюсть:

– Может быть, в чем-то ты и прав, родич, но больше так продолжаться не может. Приближается решающий день, отмеченный в календаре небес.

Потиций хмыкнул:

– Против Ромула все время устраивали заговоры, но Ромул всегда с ними справлялся. Неужели ты пришел ко мне затем, чтобы рассказать об очередном заговоре и пригласить меня принять в нем участие?

– Родич, ты всегда видел меня насквозь! – улыбнулся Пинарий. – Я сроду не говорил тебе правду, но тем не менее не имею от тебя никаких секретов.

Потиций покачал головой:

– Знай, ни в каких заговорах против царя я участвовать не стану. – (За ширмой Валерия вздохнула и повернулась во сне.) – Это мое последнее слово. Тебе лучше уйти.

– Ты глупец, Потиций. Всегда им был, им и остался.

– Может быть, и так. Но я не стану изменником.

– Тогда, по крайней мере, держись подальше от царя, если хочешь сохранить свою голову. Этруски говорят: «Когда коса косит сорняки, она срезает и добрую траву». А о наступлении решающего дня ты узнаешь по тому, что солнце затмится и на место дневного света придет ночная тьма.

– О чем ты говоришь?

– Потиций, может, твои этруски и научили тебя гаданию, но оставили совершенно несведущим по части небесных явлений. Изучать их выпало на мою долю. Много лет тому назад Ромул поручил мне отыскать мудрых людей, которые умеют предсказывать движения солнца, луны и звезд, чтобы мы могли четче различать времена года и фиксировать дни праздников. От них я узнал, что существуют способы заранее узнать о приближении тех или иных редкостных явлений. Так вот, я знаю, что скоро на короткое время свет солнца погаснет – боги лишат царя своего благоволения. Ромул покинет землю, причем вместе с тем, кто будет стоять слишком близко к нему. Ты понял?

– Я понял, что ты еще более безумен, чем я думал!

– Так или иначе, родич, ты предупрежден. Я сделал все, что мог, чтобы спасти тебя. Но если ты проболтаешься, прелестная Валерия преждевременно станет вдовой.

– Убирайся из моего дома, родич!

Не сказав больше ни слова, Пинарий удалился.

* * *

После визита Пинария Потиций лишился сна, поскольку в правдивости прощальной угрозы родича ничуть не сомневался. Он подумывал о том, чтобы предупредить Ромула, но всякий раз, представляя себе, как это сделает, чувствовал, что ему не хватает духа. Он сам не знал, что было причиной этого: страх перед Пинарием или тот факт, что, несмотря на все заверения в лояльности, его отношения с царем были ничуть не менее натянутыми, чем у других сенаторов.

Пинарий ушел от него, оставив тревожное ощущение того, что нападение на Ромула неминуемо. Всего через несколько дней Рим праздновал консуалии, обряды и состязания которых напоминали о первых атлетических играх и похищении сабинянок. Обязанности гаруспика заставляли Потиция находиться рядом с царем, и весь день он провел в напряжении, мучаясь неизвестностью, страхом и дурными предчувствиями. Праздник открылся жертвоприношением Консу, богу тайных замыслов, с которым Ромул советовался, когда затевал похищение сабинянок, и которому воздвиг алтарь, когда эта затея увенчалась успехом. Огонь на алтаре Конса поддерживали весь год, но открывали святилище только на консуалии, когда царь просил бога не оставить благоволением его тайные планы. Трудно было найти более подходящий день для покушения на царя. Пинарий тоже участвовал во всех церемониях. Потиций не сводил с него глаз, но в его поведении не было ничего необычного. Обряд прошел как подобало. Жертвы Конс принял благосклонно, в подтверждение чего играм сопутствовала прекрасная погода и день прошел без происшествий.

За ним последовали другие дни. Они шли своим чередом, никакого переворота не происходило, однако спокойствие и крепкий сон к Потицию так и не вернулись. Он поймал себя на том, что теперь смотрит на царя и сенаторов другими глазами. Все, что говорил Пинарий, было правдой: царь зазнался, стал высокомерным и беспечным. Он нарочито, на глазах у всех, оказывал предпочтение молодым воинам и новоприбывшим горожанам, открыто пренебрегая старыми товарищами. В его присутствии сенаторы скрывали свой гнев, но, когда царь, окруженный сворой ликторов, удалялся, их лица искажала злоба. Они начинали перешептываться, однако, стоило Потицию приблизиться, умолкали.

716 год до Р. Х

Лето сменилось осенью, на смену осени пришла зима, а вслед за зимой наступила весна. Приближалось очередное лето, а сенаторы никаких действий не предпринимали. Правление царя казалось неколебимым, как всегда. Может быть, заговорщики передумали? Может быть, небесное знамение, предсказанное Пинарием, так и не явилось? Или отказ Потиция присоединиться к заговорщикам свел на нет весь заговор?

Выяснить что-либо он не мог, ибо остальные сенаторы с ним не откровенничали. Предупреждать же Ромула было уже поздно – прошло слишком много времени, и у царя, естественно, возник бы вопрос, почему он, зная о страшной угрозе, все это время молчал. Потиций ощущал себя покинутым, лишенным друзей, одиноким. Он твердил себе, что заговор против Ромула, как и всякий предыдущий заговор, закончится ничем, однако ничего не мог поделать с гнетущим ощущением надвигающейся беды.

Давным-давно Потиций принял решение порвать со старой семейной традицией и вместо того, чтобы передать амулет Фасцина сыну по достижении тем дееспособного возраста, оставил его при себе, намереваясь носить по особым случаям до самой смерти. По его разумению, это полностью соответствовало установленному Ромулом закону, согласно которому отец оставался главой фамилии до своего последнего вздоха.

Однако теперь, одолеваемый дурными предчувствиями, Потиций решил передать амулет старшему внуку. Поначалу он хотел почтить традицию и сделать это на следующем празднике Геркулеса, однако тяготившее его чувство было столь сильным, что он, не имея сил ждать, впервые за долгое время собрал всю семью за целый месяц до праздника. При виде родных, собравшихся в одном месте, Потиций заплакал. Близкие лишь подивились его слезам, ибо объяснять он ничего не стал. Он почему-то был уверен в том, что видит их всех вместе в последний раз.

Так или иначе, Потиций совершил торжественный обряд передачи амулета, сняв его со своей шеи и надев на шею внука, после чего почувствовал огромное облегчение. Как-никак Фасцин был старейшим богом их фамилии, древнее даже Геркулеса, и сейчас, благополучно передав амулет юному потомку, жрец исполнил освященный исконным обычаем и завещанный предками долг.

На следующий день Потиция призвали для участия в церемонии освящения алтаря Вулкана, бога подземного огня. Местом для нового святилища было выбрано так называемое Козье болото у западной оконечности поля Маворса, где протекавший через долину к северу от Квиринала ручеек заканчивал свой путь в лощине среди горячих зыбучих песков. Там с незапамятных времен гибли забредавшие козы, откуда и пошло название. И уж конечно, где же еще было возводить святилище подземному богу, как не в том месте, где жертвы приносились ему независимо от желаний людей. Ромул решил обставить это событие весьма торжественно и повелел присутствовать всем сенаторам и гражданам Рима. С раннего утра люди, прибывая из разбросанных по всем Семи холмам домов, стягивались на поле Маворса. Воины, участники многих проведенных царем кампаний, явились во всей красе: захваченные в боях, искусно сработанные бронзовые доспехи, шлемы с ярко окрашенными гребнями из конского волоса и пояса из выделанной кожи с железными пряжками. Даже самые бедные граждане по такому поводу надели лучшее платье, пусть то была простая, лишь бы не дырявая туника.

В назначенный час царь и его свита размашистым шагом прошли через толпу. На Потиции был церемониальный желтый плащ и коническая шляпа гаруспика. На царе был новый плащ, на котором едва высохла краска (Потиций уловил отчетливый запах красного красителя, получаемого из корня марены). Молодые ликторы были облачены в новехонькие чеканные доспехи, ярко сверкавшие в лучах утреннего солнца. По традиции, заимствованной у этрусков, их оружием являлись топорики с длинными ручками, вставленные в связки прутьев. Прутья предназначались для того, чтобы хлестать всякого, кто оскорбит царя, а топоры – для казни на месте любого, кого царь объявил врагом.

Новый алтарь, сложенный из плит известняка, был воздвигнут на специально насыпанном земляном кургане. Его украшали искусные рельефы, изображавшие сцены недавней войны с Вейями и торжественное шествие победившего Ромула по улицам Рима. Для работы над алтарем пригласили лучших этрусских мастеров. Глядя на результат их умелой, тонкой работы, Потиций невольно подумал о том, как просто и непритязательно выглядит Ара Максима в сравнении с этим новым алтарем.

Неподалеку, словно предчувствуя свою участь, жалобно блеяла предназначенная для принесения в жертву коза. Исполнить обряд Ромул собирался собственноручно, умертвив козу на алтаре ритуальным ножом. Задача Потиция заключалась в том, чтобы тщательно осмотреть предназначенное в дар божеству животное и убедиться, что у него нет изъянов. Он удостоверился в том, что глаза у козы ясные, телесные отверстия нормальные, шкура без язв и проплешин, конечности целы, копыта крепкие, и объявил Ромулу, что коза годится для жертвоприношения. Пока козу связывали, Потиций быстрым взглядом обвел лица стоявших в первых рядах сенаторов, и его глаза встретились с глазами Пинария.

Выражение лица родича было странным: он улыбался, но лишь губами, взгляд его оставался хмурым. Потиция словно кольнуло – он понял, что пришел тот день, о котором говорил Пинарий. Хотя решительно не понимал, кто может напасть на Ромула во время священного обряда, на глазах у всего Рима, когда его окружают ликторы.

На алтарь положили связанную, блеющую козу. Ромул поднял ритуальный нож и обратился лицом к огромной, запрудившей все поле Маворса толпе.

– Как много народу, – пробормотал он так тихо, что голос его был слышен только стоявшему совсем рядом Потицию. – Думал ли ты, когда мы были юными оборванцами, что когда-нибудь настанет такой день, как сегодня? Что они все соберутся сюда по моему зову, называя меня царем, а следовательно, признавая, что выше стоят только боги.

Потиций услышал слова царя, но понял, что они предназначены не ему. Ромул обращался к Рему и говорил с ним как с живым. В этот момент Потиций понял, почему он так и не предупредил царя о заговоре против него – не из-за боязни Пинария и не из-за своих мелких обид. Все дело было в том, что в глубине души он так и не смог простить Ромулу убийство Рема. Да что там он, если Ромул и сам себе этого не простил.

Гул, поднимавшийся над толпой, приутих в ожидании обращения царя к Вулкану. Потиций устремил взгляд на море лиц, и тут ему показалось, что свет тускнеет – все вокруг погружается в неестественный, а потому особенно пугающий сумрак. Люди тоже почувствовали изменение освещения, и некоторые подняли глаза к солнцу.

То, что они увидели, было странно и необъяснимо. Больше половины солнечного круга почернело, словно часть его пламени прогорела и угасла. Раздались крики, люди указывали наверх, и спустя миг все взоры были обращены к светилу. Из слепящего, пламенного диска оно превратилось в почерневший, угольный круг с багровой огненной каймой. Изумление и ужас охватили толпу, на смену удивленным возгласам пришли панические вопли.

В то же самое время Потиций почувствовал, как в лицо ему ударил сильный порыв ветра. С утра день был почти безоблачным, теперь же с запада по почти потемневшему небу неслись, затягивая его, громады темных грозовых туч. Налетевший шквал сорвал с головы жреца его коническую шляпу. Он попытался было схватить ее, но не успел, и она, вращаясь, взлетела в воздух. Казалось, что невидимая рука подняла ее над алтарем, смяла, а потом бросила на поблескивавшую поверхность Козьего болота. Шляпа весила очень мало, однако пузырящийся зыбучий песок засосал ее в один миг.

Потиций снова обернулся к толпе. В призрачном свете, который с каждым мгновением становился все тусклее, он увидел, что на поле Маворса воцарился хаос. Вой ветра перемешался с пронзительными криками ужаса и боли. Охваченные паникой люди бежали сломя голову, не разбирая дороги, толкаясь и топча упавших. Перед лицом стихии молодые ликторы Ромула оказались не смелее прочих: вместо того чтобы окружить царя защитным кольцом, они тоже бросились врассыпную. Ослепительная зигзагообразная молния, прорезав черное небо, ударила в вершину Асилума, последовавший за ней чудовищный громовой раскат чуть на сбил Потиция с ног. Вспышка почти ослепила его, грохот оглушил. Он ничего не видел и, попытавшись двинуться вперед, чтобы найти царя, лишь хватал руками воздух, будто слепец.

Ударил дождь. Капли молотили по лицу Потиция, словно мелкая галька, но даже при этом он уловил запах марены и понял, что Ромул где-то неподалеку. Его пальцы коснулись чьей-то одежды, и, чтобы не потеряться, он сжал шерстяную ткань в кулаке. В это время небо разорвала еще одна вспышка, и в ее неземном, белом свете он увидел перед собой не Ромула, а Пинария. В одной руке его родич держал окровавленный меч. В другой, ухватив за волосы, отрубленную голову. Лицо ее было повернуто в другую сторону, но по железной короне на голове Потиций узнал Ромула.

Когда случилось убийство Рема, Потиций воспринимал все происходящее как кошмарный сон, но теперь, при всем ужасе случившегося, голова его оставалась столь ясной, словно он стряхнул наваждение. С отстраненным любопытством жрец наблюдал, как его родич вновь поднял меч. Рука Потиция машинально потянулась к амулету, но тут он вспомнил, что накануне передал Фасцина внуку, и вздохнул с облегчением, – во всяком случае, амулет был вне опасности.

С громким криком Пинарий занес окровавленный клинок над шеей родича…

* * *

Содеянное им было исполнением воли самого Юпитера. Так, во всяком случае, заявил Пинарий, давным-давно предсказавший затмение и задумавший воспользоваться трепетом и смятением, которые непременно при этом возникнут. Само собой, молния была десницей Юпитера, а гром – его могучим гласом. Сам бог осветил Пинарию путь к алтарю и потряс небеса и землю одобрительным ревом, когда он снес голову лишившегося покровительства небес Ромула с его плеч.

Пинарий предупреждал родича, чтобы тот держался от царя подальше. Все, даже ликторы Ромула, разбежались с места действия, но упрямый Потиций не только остался, но и в тот самый момент, когда дело было сделано, схватил его за одежду и уставился на него. Решение убить этого глупца было мгновенным и единственно правильным – сам Юпитер выразил тому одобрение оглушительным раскатом грома.

Без помех и промедления Пинарий с сообщниками раздели обезглавленное тело Ромула и бросили его в Козье болото, куда оно и кануло бесследно. Труп Потиция последовал за ним. Теперь, если даже пески когда-нибудь и вернут добычу, никто не сможет опознать в нагих, обезглавленных телах царя и гаруспика. Все, что было при убитых, включая одежду, заговорщики разделили между собой. Затем они удалились, унося под одеждой улики, которые поклялись уничтожить.

Корону, снятую с головы Ромула, Пинарий положил на алтарь, где ее можно было легко найти. Первоначально он намеревался сам избавиться от головы Ромула, но потом передумал и поручил захоронить ее в тайном месте одному из сообщников (убийство Потиция обременило его другими заботами). Пусть этот человек был глупцом, но как родич Пинария и его собрат по жреческому служению Геркулесу он мог рассчитывать на то, что хотя бы его голова сподобится достойного погребения.

Затмение шло на убыль. Постепенно светлело, хотя гроза продолжала бушевать вовсю. Поле Маворса обезлюдело, но Пинарий, направлявшийся к Холму бродяг, на всякий случай прикрывал голову плащом. Он торопливо поднялся по крутой тропке и пошел к храму Юпитера мимо святилища Асилея (новые поселенцы все еще поддерживали его культ, но сейчас, укрываясь от бури, разбежались и отсюда). Чтобы отблагодарить бога за благополучное исполнение задуманного, Пинарий решил похоронить голову родича под сенью храма Юпитера. Он опустился на колени в грязь, бросил последний взгляд на лицо Потиция и голыми руками принялся копать в мягкой, сырой земле глубокую яму.

Глава IV

Кориолан

510 год до Р. Х

Двенадцатилетний мальчик сидел на полу, скрестив ноги и повторяя уроки. Его дед сидел перед ним на простом деревянном складном стуле с бронзовыми петлями. Несмотря на то что у стула не было спинки, старик сидел прямо, подавая пример мальчику.

– А теперь скажи мне, Тит, в какой день царь Ромул покинул землю?

– Это случилось на ноны квинтилия, двести шесть лет тому назад.

– Сколько ему было лет?

– Пятьдесят пять.

– И где это произошло?

– У алтаря Вулкана, который стоит перед Козьим болотом, на западном конце Марсова поля.

– Да, но называлось ли оно в те времена Марсовым полем?

Мальчик задумался. Потом вспомнил, чему его учили, и лицо его просветлело.

– Нет, дедушка. Во времена царя Ромула его называли полем Маворса.

– И чему учит нас этот пример?

– Тому, что имена и названия могут со временем меняться, обычно они укорачиваются и упрощаются. Но боги вечны.

Старик улыбнулся:

– Очень хорошо! А теперь опиши вознесение Ромула.

– Случилось солнечное затмение, грянула сильная буря, и люди бежали в страхе. Вот почему ежегодный праздник, который проводится в этот день, называется популифугия – всенародное бегство. Но один человек, предок Пинариев, остался. Его звали просто Пинарий. Тогда у большинства людей было только одно имя, а не два, как у нас теперь. Тот Пинарий и явился свидетелем произошедшего чуда. Небо разверзлось, и вниз, к алтарю, спустилась вращающаяся воронка смерча. Но то был не просто вихрь, а десница Юпитера, которая вознесла царя Ромула на небо. Перед уходом царь снял с головы железную корону и возложил ее на алтарь Вулкана для своего преемника. Таким образом, великий царь Ромул стал единственным человеком во всей истории, который не умер. Он просто покинул землю, чтобы жить как бог среди равных себе богов.

– Очень хорошо, Тит! Ты усердно учился, не так ли?

– Да, дедушка.

Довольный собой, юный Тит Потиций потянулся и коснулся амулета Фасцина, который висел на золотой цепочке на его шее. Его отец передал ему этот амулет в последний праздник Геркулеса, когда Тит в первый раз помогал ему у алтаря в качестве помощника жреца.

– А теперь перечисли мне царей, которые правили вслед за Ромулом, и назови их величайшие достижения.

– У царя Ромула не было сына, так что после его ухода сенаторы собрались, чтобы определить, кто достоин стать его преемником. С того времени повелось, что царская власть в Риме была не наследственной – царя для пожизненного правления выбирал сенат. Они выбрали Нуму Помпилия, человека, в жилах которого текла кровь сабинян и который вообще не жил в Риме. Это создало сразу два мудрых постулата: во-первых, царем Рима может стать посторонний, а во-вторых, это не должен быть сенатор, ибо в противном случае эти мужи, считающие себя равными друг другу, передерутся из-за короны. Правление Нумы было долгим и мирным. Он был очень набожным, благочестивым и, дабы упорядочить почитание богов, учредил коллегии жрецов. Потом воцарился Тулл Гостилий, столь же воинственный, сколь миролюбивым был Нума. Разгромив своих соперников, он сделал Рим главным городом говорящих на латыни людей. При Туле Гостилии и был выстроен большой зал собраний на Форуме, где нынче заседает сенат. Следующим стал Анк Марций, внук Нумы, построивший первый мост через Тибр и заложивший в устье этой реки порт Остию, ставший морскими воротами Рима. Пятым корону надел Тарквиний Приск, которого еще называют Древним. Будучи греком по крови, он происходил из этрусского города Тарквинии, оттуда и его имя. Великий воин и великий строитель, этот царь повелел проложить подземную сточную трубу, названную Клоакой Максима, или Большой клоакой, которая, проходя под древним руслом Спинона, осушает Форум. Между Палатином и Авентином он соорудил ристалище для скачек со зрительскими трибунами, которое мы называем Большим цирком. Он же разработал план величайшего из когда-либо задуманных на земле святилищ – нового храма Юпитера на Капитолийском холме.

Тит встал с пола и подошел к окну, ставни которого были открыты, чтобы пропускать теплый бриз. Дом Потициев находился высоко на Палатине, так что из окна открывался великолепный вид на огромное строение, работы по отделке которого вовсю велись на соседнем Капитолийском холме. Окруженный строительными лесами, кишевшими ремесленниками и рабочими, новый храм уже начинал обретать очертания. Он строился в этрусской манере, именовавшейся «ареостиль», – с широким, декорированным фронтоном поверх широко расставленных колонн и единственным величественным входом.

Тит взирал на него как завороженный. Его дед, умелый педагог, и тут нашел подходящий вопрос:

– А этот холм всегда назывался Капитолийским?

– Нет. Со времен царя Ромула он назывался Асилум, или Холм бродяг, его Капитолий – Холм головы.

– А почему?

– Потому что строители, рывшие траншею под фундамент нового, задуманного царем храма (дело было во времена Тарквиния Древнего), сделали удивительную находку. Откопали человеческую голову, выглядевшую очень древней, но на диво хорошо сохранившуюся. Жрецы сочли это знамением, причем весьма благоприятным, предвещающим, что Риму суждено стать во главе мира. Слово «капит» – голова – дало новое название месту находки.

– Но, дедушка, – Тит задумчиво нахмурился, – как такое вообще могло случиться? Кто мог похоронить на холме голову без тела и как она могла сохраниться?

Старик откашлялся:

– Есть тайны, которые никому не дано постичь, однако истории, с которыми они связаны, правдивы, они и становятся преданиями. Если ты сомневаешься в достоверности этого рассказа, то я лично могу заверить тебя, что сам в молодости удостоился чести увидеть эту голову вскоре после того, как она была найдена. Конечно, не скажу, чтобы распад не коснулся ее вовсе и черты лица этого человека не исказило разложение, но было очевидно, что волосы у него были светлые, с проседью, как и его борода.

– Он похож на тебя, дедушка.

Старик поднял бровь:

– Мне еще далеко до такого состояния. Давай-ка вернемся к перечню царей. После первого Тарквиния…

– Вслед за первым Тарквинием воцарился Сервий Туллий. Он был рабом в царском дворце, но приобрел такое влияние, что царская вдова выдвинула его в качестве преемника. Он значительно расширил и усилил оборонительную систему города, так что в итоге все Семь холмов оказались под защитой стен, валов и рвов. Он же приказал устроить у подножия Капитолия подземную темницу, государственную тюрьму – Туллианум, где казнят врагов царя удушением. Причем ради воплощения этих его замыслов работа над новым храмом была отложена на некоторое время. Ну а после Сервия Туллия царем стал правящий ныне сын Тарквиния, тоже Тарквиний. Наш царь прославился тем, что приобрел Сивиллины книги, полные пророчеств, которыми люди руководствуются в трудные времена.

– И как это случилось?

Тит улыбнулся, ибо это была одна из любимых его историй.

– Сивилла жила в Кумах, в пещере на побережье. Бог Аполлон надиктовал ей сотни странных стихов, которые она записала на пальмовых листьях. Сшив все пальмовые листья в девять свитков, Сивилла принесла их в Рим и предложила царю Тарквинию купить их, сказав, что если человек сумеет правильно истолковать ее стихи, то сможет предсказать будущее. Тарквинию очень хотелось узнать будущее, но он сказал, что запрошенная ею цена слишком велика. Сивилла взмахнула рукой, и три из девяти свитков вспыхнули пламенем. Потом она предложила ему купить оставшиеся шесть свитков по изначально запрошенной цене девяти. Тарквиний рассердился и снова отказал. Сивилла сожгла еще три свитка и снова назвала прежнюю цену. И тогда царь Тарквиний, сокрушаясь о тех знаниях, которые были утрачены безвозвратно, уступил. Он заплатил по цене, которую она запросила за девять книг, и получил только три. Сивиллины книги – это священное достояние Рима, и обращаться к ним за советом следует только в случае крайней необходимости. Именно для их хранения Тарквиний и задумал завершить великий храм, строительство которого начал его отец.

И снова Тит устремил мечтательный взгляд в окно. Бо́льшую часть его недолгой жизни там велись строительные работы, но только с тех пор, как огромные колонны и массивный фронтон наконец встали на место, здание стало принимать форму, с каждым месяцем все более близкую к окончательной. Даже люди, которые побывали далеко за пределами Рима, в городах Греции и Египта, говорили, что никогда не видели столь величественного здания.

– Неудивительно, что его называют Тарквинием Гордым, – пробормотал Тит.

Старик напрягся.

– Что ты сказал?

– Тарквиний Гордый – я слышал, что так люди называют царя.

– Какие люди? Где?

Тит пожал плечами:

– Прохожие. Торговцы. Покупатели. Люди на Форуме или на улицах.

– Ты их не слушай. И не повторяй, что они говорят!

– А почему?

– Просто делай, как я велю!

Тит склонил голову. Его дед был старшим из Потициев, отцом фамилии. Его воля в семье была законом, и он не был обязан объяснять какому-то мальчишке, что да как.

Старик вздохнул:

– Я объясню, но только один раз. Когда люди используют это слово в отношении царя, оно в их устах звучит вовсе не похвалой. Совсем наоборот: они хотят сказать, что он надменный, упрямый и тщеславный. Так что не произноси таких слов вслух даже при мне. Слова могут быть опасны, особенно те, которыми можно уязвить царя.

Тит серьезно кивнул, потом задумался.

– Одного, дедушка, не могу взять в толк. Ты говоришь, что монархия – это не наследственная форма правления, но отец нынешнего царя Тарквиния тоже был царем.

– Да, но корона не переходит от отца к сыну.

– Я знаю. Сервий Туллий царствовал в период между их правлениями. Но разве Тарквиний не убил его и не стал таким образом царем?

Старик быстро вздохнул, но не ответил. Тит был уже достаточно взрослым, чтобы запомнить имена царей и их главные достижения, но еще слишком маленьким, чтобы учить его разбираться в политических махинациях, с помощью которых достигается власть, и рассказывать о скандалах, которые сопровождают ее, когда она достигнута. В этом легкомысленном возрасте не приходится рассчитывать на мудрость, которая дает человеку зрелому понимание того, как важно держать язык за зубами, и заставляет призадуматься, стоит ли отзываться плохо даже о мертвых царях, не говоря уже о живом. Конечно, о нынешнем Тарквинии, об убийствах, которые привели его к трону, и о других убийствах, последовавших за его воцарением, можно было бы рассказать многое, только вот мало что из этого многого годилось для ушей мальчика. Стремившийся во что бы то ни стало стать, как его отец, царем, младший Тарквиний женился на одной из двух дочерей отцовского преемника Сервия Туллия. Но когда выяснилось, что она более предана своему отцу, нежели Тарквинию, он решил предпочесть ей ее беспринципную и жестокую сестру. И надо же такому случиться – словно в угоду этой парочке жена Тарквиния и муж его свояченицы умирают один за другим, дав им возможность пожениться. Когда вдовец и вдова заключили брак, весь Рим шептался об отравлении, но тут Тарквиний и его новая жена убили ее отца, и Тарквиний объявил себя царем, обойдясь без лишних формальностей вроде народных выборов или утверждения сенатом.

Захватив трон силой, Тарквиний правил при помощи страха. Предыдущие цари советовались с сенатом по важным вопросам и призывали сенаторов выступать в качестве судей. Тарквиний выказывал сенату лишь презрение. Он присвоил себе право единственного судьи, в чье ведение входили дела, предусматривавшие смертный приговор, и использовал эту власть, чтобы наказывать ни в чем не повинных людей смертью или изгнанием. Конфискованная собственность жертв произвола тратилась на осуществление его амбициозных проектов, включая новый храм. Сенат разросся и насчитывал уже триста членов, но его ряды редели по мере того, как царь уничтожал одного за другим самых богатых и выдающихся людей. Его сыновья выросли такими же высокомерными, как их отец, и ходили слухи, что Тарквиний собирается назвать одного из них своим наследником, полностью отменив древний обычай выборности царя народом.

Старик вздохнул и сменил тему:

– Ну-ка, внук, возьми стило и восковую табличку. Пора практиковаться в письме.

Тит послушно достал из ларца письменные принадлежности – плоскую, заключенную в рамку дощечку, покрытую толстым слоем воска, и круглый металлический прутик с заостренным концом, удобно ложившийся в руку. Табличка использовалась многократно: Тит писал на ней, а потом стирал написанное, разглаживал воск и убирал ее и стило до следующего урока.

– Напиши имена семи царей по порядку, – сказал дед.

Письмо представляло собой искусство, заимствованное римлянами у этрусков, которые, в свою очередь, научились ему у народа Великой Греции – эллинов, колонизировавших в не столь уж давние времена юг Италии и принесших с собой науки, искусства, ремесла и умения, до того местным жителям неведомые. Одним из самых ценных нововведений являлась письменность: она давала возможность вести хроники, составлять списки, записывать и сохранять царские указы и законы, вносить поправки и уточнения в календарь и пересылать точные сообщения из одного места в другое. Правда, чтобы овладеть этим полезным искусством, требовалось немалое усердие, и учиться лучше было начинать в юном возрасте. Как наследственный жрец Геркулеса, принадлежавший к сословию патрициев, то есть являвшийся потомком одной из исконных римских фамилий, которому в будущем предстояло стать, подобно деду, сенатором, Тит в собственных интересах должен был научиться хорошо читать и писать.

Обычно он очень добросовестно относился к правописанию, написанию писем, но сегодня, казалось, был неспособен сосредоточиться. Он все время делал ошибки, стирал написанное, потом начинал заново. То и дело он смотрел на окно. Его дед улыбался, понимая, что буквы, выводимые на воске, никак не могли соперничать в борьбе за внимание мальчика со строящимся за окном храмом. По разумению сенатора, увлеченность Тита этим проектом была только на пользу: знание того, как строятся подобные здания, может сослужить ему когда-нибудь хорошую службу.

Он подождал, пока Тит с большим трудом вывел последнюю букву имени Тарквиний, погладил его по голове и сказал:

– Совсем неплохо. На сегодня твои занятия закончены. Можешь идти.

Тит с удивлением поднял на него глаза.

– Разве я не велел тебе идти? – промолвил дед. – Я сегодня немного устал. То, что ты сравнил меня с древней головой, найденной на Капитолии, заставило меня почувствовать мой возраст! Разгладь воск, убери стило и ступай. И передай от меня привет тому малому, Вулке.

* * *

День выдался теплым, солнечным, и времени до вечера оставалось еще достаточно. Припустив бегом от фамильной усадьбы на Палатине, Тит спустился к Форуму, снова взбежал по склону к вершине Капитолия и, не останавливаясь, домчался до самой Тарпейской скалы – крутой вершины, с которой сбрасывали приговоренных к смерти предателей. Кроме того, оттуда открывался великолепный вид на весь город. Его друг Гней Марций любил играть с миниатюрными деревянными солдатиками, воображая себя их командиром. Тит предпочитал смотреть вниз на панораму Рима, словно его здания были игрушками, и воображать, как он перепланирует и перестроит все по-новому, на свой лад.

Рим очень изменился со времен Ромула. Если когда-то склоны Семи холмов покрывали леса и пастбища, между которыми были разбросаны маленькие деревушки, то теперь всюду, куда ни посмотришь, стояли дома, причем не вразнобой, а вдоль улиц, нередко посыпанных гравием. Оставались, конечно, люди, на старинный манер жившие в хижинах под соломенными крышами, с пристроенными к ним загонами для скота. Немало завелось и крепких деревянных домов, порой в два этажа. Богатые же фамилии, такие как Потиции, владели роскошными особняками из кирпича и камня, у которых имелись ставни на окнах, внутренние дворы, террасы и черепичные кровли. Форум превратился в гражданский центр Рима, через который проходила мощеная улица под названием Священная дорога. Рядом с ней располагались многочисленные храмы, святилища и внушительное здание сената. Рыночная площадь, называвшаяся теперь в память о торговле скотом Форум Бовариум (от слова bovinus – бык), стала важнейшим торговым узлом Центральной Италии. Первоначальное поселение у подножия Капитолия, включая хижину предков Потициев, давным-давно снесли, освободив место для стремительно расширявшегося рынка. В центре Форума Бовариума стоял древний Ара Максима, где раз в году Тит и его семья, вместе с Пинариями, проводили службу в честь Геркулеса.

Рим под властью царей рос, процветал, а самым явным и величественным знаком этого процветания должен был стать выраставший на вершине Капитолия монументальный храм. Полюбовавшись панорамой города, Тит снова сосредоточил внимание на величественной стройке, с каждым днем приближавшейся к завершению. С его последнего посещения площадки перед фасадом храма поднялась новая секция строительных лесов. Рабочие на верхнем ярусе накладывали лепнину на фронтон.

– Тит, приятель! Давненько я тебя не видел, – окликнул мальчугана рослый мужчина в запыленной штукатуркой голубой тунике, с проседью в бороде, примерно того же возраста, что и отец Тита. В руках он держал стило и небольшую восковую табличку для набросков.

– Привет, Вулка! Что поделать, в последнее время я был очень занят учебой. Но сегодня дедушка отпустил меня пораньше.

– Замечательно! Я как раз хотел показать тебе кое-что особое. – Бородач улыбнулся и жестом пригласил мальчика следовать за ним.

Этруск Вулка был знаменитым на всю Италию архитектором и художником, приглашенным царем Тарквинием не только для того, чтобы руководить строительством храма, но и чтобы украшать его внутри и снаружи. Здание строилось из обычных местных материалов – дерева, кирпича и штукатурки. Но когда Вулка завершит роспись, оно приобретет удивительные, яркие цвета: стены и колонны будут черными и белыми, капители и основания колонн, чтобы подчеркивать фронтон, – красными, а множество оттенков зеленого и голубого позволит выделить мелкие архитектурные детали.

Однако самым впечатляющим творением Вулки были статуи богов. Строго говоря, статуи не были украшениями. Не они предназначались для украшения храма, а скорее храм предназначался для того, чтобы служить вместилищем этих священных изваяний. Вулка много раз рассказывал Титу о своих замыслах и рисовал наброски на восковой табличке, но до сих пор мальчик их не видел. Терракотовые статуи изготовлялись в обстановке большой секретности, в закрытой для посторонних мастерской на Капитолии. Доступ туда имели лишь сам Вулка и его самые искусные мастера. Тит очень удивился, когда художник повел его через временную дверь на отгороженную территорию рядом, и еще больше удивился, когда, ступив туда, увидел перед собой статую Юпитера.

У Тита даже челюсть отвисла. Статуя была из красной терракоты, ее еще не покрасили, но это ничуть не умаляло ощущения почти физического присутствия бога. Сидя на троне, бородатый, мощного телосложения отец богов смотрел на него сверху вниз с безмятежным видом. Юпитер был облачен в тогу, очень напоминавшую царское одеяние, но вместо скипетра держал в правой руке молнию.

– Тога будет выкрашена в пурпур с каймой из золотой фольги, – пояснил Вулка. – Молния тоже будет позолоченной. Царь было заартачился, услышав о расходах на золотую фольгу, но, когда я объяснил ему, во что обошлась бы молния из чистого золота, сдался.

Тит был потрясен.

– Великолепно! – прошептал он. – Я и представить себе не мог… Я хочу сказать, ты описывал мне, как будет выглядеть статуя, но в своем воображении я так и не смог… действительно… это настолько… настолько превосходит…

Он покачал головой, так и не сумев подобрать нужные слова.

– Конечно, никто никогда не видел бога так близко. Юпитер будет водружен на украшенном пьедестале в глубине главного зала, так чтобы его взгляд был устремлен на каждого входящего. Остальные из троицы будут размещены в собственных нишах поменьше: Юнона – справа, а Минерва – слева.

Оторвав глаза от Юпитера, Тит увидел еще две фигуры, правда далекие от завершения. Юнона еще не имела головы, а Минерва и вовсе представляла собой лишь каркас, дававший приблизительное представление о будущих очертаниях.

Потом его взгляд упал на зрелище, еще более потрясающее воображение, чем царь богов на престоле. Он ахнул в изумлении настолько громко, что Вулка рассмеялся.

Скульптурная композиция была огромна и настолько сложна, что вообще трудно было поверить в возможность создать подобное человеческими руками. То была значительно большая, чем человеческий рост, статуя Юпитера в квадриге – колеснице, запряженной четверкой коней. Стоявший Юпитер, держащий в воздетой руке молнию, выглядел еще более впечатляюще, чем Юпитер на троне. Четверка коней, каждый из которых отличался от остальных, была вылеплена с множеством замечательных деталей – от сверкающих глаз и раздувающихся ноздрей до мускулистых ног и великолепных хвостов. Колесница, изготовленная из дерева и бронзы, была как настоящая, только исполинского размера и с великим множеством резных и накладных украшений.

– Это все, конечно, может быть разобрано, так чтобы можно было собрать снова на вершине фронтона, – пояснил Вулка. – Кони будут окрашены белым – четыре великолепных снежно-белых скакуна, достойные царя богов. Закрепление этой скульптуры на фронтоне будет последним шагом в строительстве. Как только Юпитер и квадрига окажутся на месте и будут полностью окрашены, храм будет готов к посвящению.

Тит смотрел во все глаза.

– Вулка, я не могу поверить в то, что ты показываешь мне. Кто еще видел это?

– Только мои работники и царь, конечно, поскольку он платит за работу.

– Но почему ты показываешь это мне?

Вулка произнес что-то по-этрусски, потом перевел свои слова на латынь. «Если блоха достаточно долго болтается рядом, рано или поздно она увидит собачьи яйца».

Когда Тит непонимающе посмотрел на него, Вулка рассмеялся.

– Это, молодой человек, очень старая и очень вульгарная этрусская поговорка, которую, несомненно, не одобрил бы твой степенный дед. Сколько раз я видел, как ты тайком отирался возле строительной площадки и подсматривал украдкой, прежде чем окликнул тебя и спросил, как тебя зовут? И сколько раз ты возвращался с тех пор? И сколько вопросов ты задавал мне об инструментах, материалах и обо всех подробностях работы? Я не уверен, что смогу сосчитать! Рискну предположить, что во всем Риме не найдется человека, кроме меня, который знал бы о строительстве больше тебя, Тит Потиций. Если бы мне было суждено завтра умереть, ты мог бы растолковать работникам, что остается сделать.

– Но ты не умрешь, Вулка! Юпитер ни за что этого не допустит!

– Да и царь тоже, пока я не закончу этот храм.

Тит подошел к одному из коней и осмелился его потрогать.

– Я и представить себе не мог, что они будут такими большими и такими красивыми. Это будет величайший храм из всех, когда-либо построенных.

– Мне бы тоже хотелось так думать, – не стал возражать Вулка.

Неожиданно Тит вскрикнул и схватился за голову, за то место, куда угодил маленький камешек. А заметив, что в него летит еще один, отскочил в сторону.

Из-за стены, которая скрывала незаконченные скульптуры, донесся взрыв мальчишеского смеха.

Вулка поднял бровь:

– Я полагаю, что это двое твоих приятелей, Тит. Боюсь, их нельзя пригласить посмотреть статуи, так что если хочешь к ним присоединиться, то тебе придется выйти наружу.

– Тит! – громким шепотом позвал снаружи один из мальчиков. – Что ты там делаешь? Может, этот сумасшедший старый этруск пристает к тебе?

Снова раздался смех.

Тит покраснел. Вулка взъерошил светлые волосы мальчика и улыбнулся.

– Не беспокойся, Тит. Я давным-давно перестал обижаться на поддразнивания школьников. Беги и узнай, что нужно от тебя этим непоседам.

Тит неохотно покинул Вулку, а как только вышел с огороженной территории, подвергся нападению. Его приятели Публий Пинарий и Гней Марсий устроили засаду за грудой кирпичей. Один, выскочив оттуда, схватил его за руки, другой принялся щекотать. Тит вырвался. Остальные бросились в погоню за ним и пробежали весь путь до Тарпейской скалы, где все резко остановились, задыхаясь от смеха.

– А что этруск показывал тебе там? – требовательно спросил Гней.

– Наверное, они играли в одну игру, – сказал Публий. – Этруск сказал: «Я покажу тебе измерительный жезл, если ты покажешь мне своего Фасцина».

Он указал пальцем на амулет на шее Тита.

– Не больно-то интересная игра, – заметил Гней. – Фасцина каждый может увидеть.

Тит скорчил рожицу и спрятал амулет под тунику.

– Вы, двое, недостойны лицезрения бога.

– Я достоин! – возразил Публий. – Разве я не твой собрат, жрец Геркулеса? И разве я не такой же патриций, как ты? Разве в феврале прошлого года я не бегал рядом с тобой на луперкалиях? Тогда как наш друг Гней…

Гней бросил на него сердитый взгляд. Публий коснулся неприятной для него темы. Публий и Тит принадлежали к классу патрициев, были потомками первых сенаторов, которых Ромул называл «патрес» – отцы Рима. Патриции ревностно охраняли древние привилегии своего сословия; остальные граждане, даже самые богатые, считались простонародьем, или плебеями. Иногда благодаря успешной торговле или военной удаче плебеям случалось основательно обогатиться или даже добиться власти: дальний родственник Гнея, Анк Марсий, даже был царем. Но все равно плебеи считались людьми безродными и не могли претендовать на почтение, подобавшее патрициям.

Правда, мать Гнея была патрицианкой: Ветурия происходила из почти такого же старинного рода, как Потиции и Пинарии. Но его покойный отец был плебеем, а согласно закону, сын наследовал права и сословную принадлежность отца. Для Тита и Публия плебейский статус их приятеля не имел большого значения: Гней был лучшим атлетом, самым умелым наездником и самым красивым и сообразительным мальчиком из всех, кого они знали. Но для Гнея сословное положение имело очень большое значение. Его отец погиб в бою еще совсем молодым, и он больше привык соотносить себя с семьей матери.

Ветурия воспитала сына гордым, каким был любой патриций, и его очень раздражало то, что патрицием-то ему никогда не быть. Соответственно, он ничуть не сочувствовал плебеям, которые выступали за отмену классовых различий. При всех разногласиях Гней всегда принимал сторону патрициев и не выказывал ничего, кроме презрения, к тем, кого называл «выскочками» и «безродным плебсом».

Гней обычно держался с восхищавшей Тита настороженной самоуверенностью. Его поведение соответствовало его высокомерной привлекательной наружности. Однако преданность классу, к которому он на самом деле не принадлежал, представляла собой уязвимое место в его броне. Публий, получавший удовольствие от осознания своего более высокого статуса, не мог порой устоять перед искушением подразнить самолюбивого товарища намеками на его низкое происхождение. Но в данном случае Гней и ухом не повел, лишь вперил в Публия стальной взгляд.

– Очень скоро, Публий Пинарий, мы втроем достигнем возраста воинов. Сражаться во славу отечества – это священный долг каждого гражданина. Рим предписывает проводить весну в воинских упражнениях, а лето – в походах за добычей. Однако не всем римлянам дано стяжать славу в равной степени. Бедному плебсу, вооруженному ржавыми мечами, практически не защищенному доспехами, вынужденному сражаться пешим из-за отсутствия средств на боевых коней, можно только посочувствовать. Крови эти люди проливают много, а славы и трофеев им достается мало. Но от людей имущих, таких как мы, которые могут позволить себе самое лучшее оружие и доспехи, которые располагают временем и возможностями, чтобы отточить высокое искусство верховой езды, Рим и ожидает гораздо большего. Слава – вот что ценится в нашем мире. Только великий воин добывает великую славу. И я намереваюсь стать великим воином, хотя бы для того, чтобы мать могла гордиться мной. Я стану величайшим воином, которого когда-либо видел Рим. Пока, Публий, ты можешь дразнить меня сколько тебе угодно, потому что мы все еще мальчики и все в равной мере не стяжали никакой славы. Но в скором времени мы станем мужчинами. И тогда боги рассудят, кто из нас достоин с большей гордостью называться римлянином.

Публий покачал головой:

– Выскочка! Напыщенный маленький плебей!

Гней повернулся и направился прочь, высоко держа голову.

Тит отреагировал на речь Гнея так же, как когда увидел статую работы Вулки, и, глядя другу вслед, пробормотал то же слово:

– Великолепно!

Публий покосился на него и слегка шлепнул по затылку.

– Сдается мне, ты любишь Гнея даже больше, чем своего этруска-педераста.

Публий только что узнал это слово, греческое по происхождению, и употреблял его с удовольствием, к месту и не к месту.

– Заткнись, Публий!

* * *

В тот вечер дед Тита сидел во главе стола, за которым собралась большая семья, включавшая отца Тита, дядей, их жен и детей. Было и два гостя: молодой родич царя Тарквиния, по имени Коллатин, и его жена Лукреция. Женщины ужинали вместе с мужчинами, но после трапезы, когда служанка принесла кувшин вина, женщинам чаш не предложили, и, соответственно, когда Коллатин произнес тост за здоровье царя, они просто наблюдали.

Это был молодой человек привлекательной наружности с добродушным нравом, может быть, слегка шумный и властный, но все же далеко не столь надменный, как сыновья Тарквиния. Именно его достойные манеры и побуждали старшего Потиция иметь с ним дело: по его разумению, через Коллатина можно было получить доступ к царю без неприятной необходимости обращаться к его сыновьям.

После тоста Коллатин осушил свою чашу до дна, вместо того чтобы лишь пригубить.

– Превосходное вино, – заявил он, потом причмокнул и искоса глянул на жену. – Жаль, дорогая, что ты не можешь его попробовать.

Лукреция опустила глаза и покраснела. В этот момент взгляды всех мужчин в комнате обратились к ней, не исключая и Тита, подумавшего, что он никогда не видел женщину такой красоты. Румянец только подчеркивал совершенство ее молочной кожи. Ее волосы были темными, блестящими и такими длинными, что, похоже, не знали ножниц. Ее одеяние составляла простая стола из синей шерсти, с длинными рукавами, но даже под этим скромным нарядом угадывались линии великолепного тела.

Когда румянец почти сошел, она улыбнулась и снова подняла глаза. Они случайно, на миг, встретились с глазами Тита, и у мальчишки екнуло сердце. Потом Лукреция посмотрела на Коллатина.

– Порой, когда ты целуешь меня, мой муж, я чувствую слабый вкус вина на твоих губах. Этого мне достаточно.

Коллатин улыбнулся и взял ее за руку:

– Лукреция! Что ты за женщина!

Затем он обратился к остальным:

– Царь Ромул издал мудрый закон, который запрещает женщинам пить вино. Говорят, что греки, которые живут на юге, разрешают своим женщинам пить, и это приводит к бесконечным раздорам. Но что там греки, известно ведь, что и у нас, в Риме, допускаются всяческие послабления, причем порой лицами, занимающими высокое положение, которым следует подавать другим добрый пример.

Тит понял, что он имел в виду своих родичей, не слишком благонравных представителей царской фамилии.

– Но из этого не может выйти ничего хорошего, и я искренне рад тому, что старомодная добродетель и здравый смысл доселе в чести у Потициев, что вполне соответствует высокому статусу этой одной из старейших в Риме фамилии.

Дед Тита кивнул, признавая эту похвалу, потом предложил другой тост:

– За старомодную добродетель!

Коллатин снова осушил свою чашу. Титу, поскольку он был еще мальчиком, дали вина, смешанного с водой, но Коллатин выпил свое вино неразбавленным и уже ощущал его воздействие.

– Если уж выпить за добродетель, – сказал он, – то следует поднять чаши за самую добродетельную из нас – за мою жену Лукрецию. Женщины прекраснее ее не сыскать во всем Риме! Вот выпьем, и я расскажу историю, которая подтвердит мое мнение. За Лукрецию!

– За Лукрецию! – подхватил Тит.

Лукреция покраснела и снова опустила глаза.

– Несколько дней тому назад, – продолжил Коллатин, – я находился в доме моего родича Секста. Присутствовали и два его брата, так что все мы были из царской фамилии. Мы выпивали, может быть, чуть больше, чем следовало, но все мужчины в роду Тарквиниев неравнодушны к вину. Выпив, мы заспорили, у кого из нас самая добродетельная жена. Ну, «заспорили», это я так, для красоты слога, а если честно, то, наверное, именно я и поднял эту тему. А почему бы и нет? Когда человеку есть чем гордиться, зачем ему молчать? «Моя жена Лукреция, – сказал я им, – самая добродетельная из женщин». А они: «Нет, нет, наши жены не хуже, уж такие они скромницы, такие они тихони». – «Вздор! – заявил им я. – Глупости! Хотите, заключим пари?» А должен сказать, что ни один Тарквиний не устоит перед искушением побиться об заклад. Итак, одну за другой мы посетили наших супруг. Жена Секста сидела во флигеле, играла со служанками в настольную игру и сплетничала с ними. Не преступление, конечно, но и особой добродетели тут не видно. Пошли мы в дом Тита. Его жена – а она толщиной, наверное, с три Лукреции! – лежала на обеденном ложе и уплетала одну медовую коврижку за другой в окружении горы крошек. Уж обжорство никак нельзя причислить к добродетелям! Потом мы отправились к жене Арруна. Должен с прискорбием сообщить вам, что ее мы нашли в обществе нескольких подруг, и они действительно пили вино. Когда Аррун сделал вид, что шокирован, она сказала ему, чтобы он не глупил и налил ей еще чашу! Ясно, что она занимается этим все время и без зазрения совести, ничуть не боясь наказания. «Оно помогает мне заснуть» – так сказала эта негодница. Можете себе представить? Потом мы зашли к Лукреции. Час был уже поздний. Я было подумал, что она уже легла спать, но знаете, за каким занятием мы ее застали? Она сидела за прялкой, работала и напевала колыбельную нашему новорожденному младенцу, который лежал рядом в колыбельке! Даю вам слово, во всей моей жизни не было момента большей гордости и торжества! Я не только выиграл пари. Видели бы вы выражение лиц братьев Тарквиниев, когда они смотрели на Лукрецию. Красива она всегда, но, сидя там за прялкой, в простом белом платье без рукавов, чтобы руки были свободны, с отблеском лампы на лице, она была так хороша, что у меня дух захватило. Эти зазнайки, мои родичи, зашлись от зависти. Да, моя дорогая, тобой действительно можно гордиться!

Коллатин взял руку жены и поцеловал ее. Тит вздохнул, представив себе Лукрецию при свете лампы, с обнаженными плечами и руками, но его дед нахмурился и поежился.

Старик быстро сменил тему и перевел разговор на политику, заходя издалека. Насколько откровенно он может говорить в присутствии Коллатина? По мере того как Коллатин все больше налегал на вино, становилось все очевиднее, что особой любви к своему родичу-царю он не испытывает. Аристократический уклон его политики, если не ее специфика, напомнил Титу о его надменном друге Гнее Марсии.

– Все эти кутежи царя с плебеями – причем не с лучшими плебеями, а с какими-то поденщиками и бродягами, на мой взгляд, не делают ему чести, – разоткровенничался Коллатин. – Правда, должен признать, что царь не так уж глуп, и если заискивает перед чернью, то при этом старается свести на нет власть сената. Он преследует богатых людей, конфискует их имущество, а вырученные средства пускает на все эти расточительные строительные проекты, дающие работу и хлеб множеству голодранцев. Яркий тому пример – возведение этого чудовищного храма. Самых доблестных и отважных юношей из патрицианских семей он посылает сражаться с соседями, а когда они в боях добывают для Рима новые земли, царь превращает их в колонии, где поселяется безземельный плебс. Лучшие воины Рима проливают кровь ради того, чтобы какой-то оборванец смог получить клочок земли и выращивать на нем репу. Но это бы еще куда ни шло, стань он царем в соответствии с традицией, выборным путем. Говорят, что сенаторам старых времен пришлось становиться на колени и упрашивать Нуму принять корону. Нынешним сенаторам впору молить моего родича Тарквиния не лишать их куска хлеба. Даже мудрый Нума обращался к сенаторам за советом, но не Тарквиний: у него, надо думать, имеется более высокий источник знаний. Всякий раз, когда возникают вопросы из области публичной политики – начинать ли войну с соседями, заделать ли трещину в Большой клоаке, – Тарквиний живо извлекает Сивиллины книги, выбирает наугад стих, громко зачитывает его на Форуме и объявляет, что это явное и прямое доказательство благоволения богов к его затеям. Тарквиний Гордый – вот уж действительно лучше не скажешь! У меня во рту ужасно пересохло. Можно еще вина?

– Может, тебе лучше попить воды, – предложил дед Тита.

– Было бы очень глупо пить воду, когда в этом доме есть такое отменное вино. А, вот и служанка. Ну-ка, живо наполни мне чашу. Превосходно! Это вино на вкус лучше, чем прошлое. Так на чем я остановился? Ах да – на Сивиллиных книгах. Что ж, хотя сделка получилась не совсем такой, как ему бы хотелось, Сивилле мой родич, по крайней мере, заплатил, что вовсе не в его духе. Обычно он просто забирает то, что хочет, даже у членов собственной семьи. Послушайте, что он сделал со своим племянником Брутом. Народ любит Брута. Шепотом поговаривают, что из него вышел бы гораздо лучший царь, чем из его дяди. Он один из немногих людей, которых Тарквиний не осмеливается просто уничтожить, но старается сделать это исподволь, постепенно, отщипывая от его богатства кусок за куском, чтобы довести его до нищенского состояния. Впрочем, Брут сносит все это с поразительным терпением, не позволяя себе сказать о своем дяде дурного слова. И за это мужество, за эту сдержанность люди уважают его еще больше.

Но тут речь Коллатина стала совсем невнятной, веки его опустились, и походило на то, что вино окончательно его одолело. Дед Тита, почувствовав, что сказано было уже слишком много, увидел в этом возможность завершить вечер. Он начал вставать, но не успел он попрощаться с гостями, как Коллатин заговорил снова:

– Родич Тарквиний и у меня может отнять все, как отнял у Брута. Стоит ему только пальцами щелкнуть: для него это не труднее, чем Юпитеру метнуть молнию или Нептуну устроить бурю. Я могу потерять все, за исключением одного – благодарение богам! – самого драгоценного из того, чем я обладаю. Ни царь, ни его сыновья не могут отнять у меня мою Лукрецию!

Весь вечер она слушала его терпеливо, тихонько смеялась над его шутками, не выказывала смущения, когда он говорил слишком громко, и нежно краснела, когда он делал ей комплименты. Теперь она ласково взяла его за руку и побудила встать. Поняв, что пора прощаться, эта замечательная женщина тактично помогла мужу уйти подобающим образом.

Тит, наблюдавший за ней, подумал, что она, должно быть, исполнена любви и столь же умна, сколь и прекрасна.

* * *

Несколько дней спустя Тит со своими приятелями Публием и Гнеем сидел на каменном уступе близ Тарпейской скалы, глядя на суетившихся рабочих. Тит объяснял, как квадрига с Юпитером будет поднята на фронтон (Вулка подробно описал ему этот процесс), когда Гней вдруг прервал его. У Гнея была привычка резко менять тему, если разговор ему надоедал.

– Моя мать говорит, что будет переворот.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Публий, которому тоже надоел рассказ Тита о храме.

– Дни царя Тарквиния сочтены – вот что говорит моя мать. Люди, по крайней мере те, которые идут в счет, сыты им по горло. Они отберут у него корону и отдадут ее кому-нибудь более достойному.

– Ага, так тебе Тарквиний и склонит покорно голову, чтобы они могли снять с него корону, – хмыкнул Публий. – Что вообще понимает твоя мать? Она женщина! Вот мой прапрадед заявляет нечто совершенно противоположное.

Публий весьма гордился тем, что его прапрадед принадлежал к древней семье Пинариев.

– Он говорит, что Тарквиний ноги вырвет каждому, кто посмеет выступить против него, – даже родичам вроде его племянника Брута. И поэтому нам лучше заранее привыкнуть к мысли о том, что после него царем станет один из его сыновей. «Тарквинии пробудут на троне столько, сколько Пинарии ухаживают за Ара Максима» – вот подлинные слова главы нашей фамилии. А как насчет твоего деда, Тит? Когда ты не наводишь его на сон своей болтовней о строительстве храма, что говорит глава Потициев о нашем любимом царе?

Титу не хотелось признаваться в том, что его дед не склонен прямо говорить с ним о таких серьезных делах. К тому же он, хоть и имел представление о том, как смотрит на это глава фамилии, понимал, что деду не понравилось бы, если бы он стал обсуждать подобные вопросы с болтливым Публием.

– Мой дед, наверное, сказал бы, что мальчикам нашего возраста не следует повторять опасные сплетни и слухи.

– Сплетни и слухи – это пустая болтовня ни в чем не сведущих женщин, вроде мамаши нашего Гнея, – безапелляционно заявил Публий. – Когда же разговаривают осведомленные мужчины, такие как мы, это называется серьезным обсуждением политических вопросов.

Тит рассмеялся и собрался было сказать что-нибудь насмешливое относительно излишнего самомнения Публия, но тут вдруг Гней набросился на Публия.

Публий в любом случае был ему не соперник, а уж захваченный врасплох – тем более. Один миг – и он уже был опрокинут на спину и беспомощно трепыхался, прижатый к земле.

– Извинись за то, что оскорбил мою мать! – потребовал Гней.

Тит попытался его оттащить, но руки у его друга были как стальные клешни.

– Гней, отпусти его! Как он может сказать что-нибудь, пока ты сжимаешь ему горло? Отпусти! Ты задушишь его до смерти!

Тит встревожился не на шутку, но вместе с тем он не мог удержаться от смеха. Лицо Публия сделалось красным, как царская тога, а неразборчивые шумы, которые он издавал, звучали так, будто исходили из другого конца его тела.

Тит смеялся все пуще и пуще, до боли в боках, и это помогло: Гней, хотя и пытался сохранить грозный вид, разжал хватку. Публий вывернулся, освободился и откатился. Сердито глядя на Гнея, задыхаясь и перемежая слова кашлем, он прохрипел:

– Ты сошел с ума, Гней Марций! Ты мог убить меня!

– Мне следовало убить тебя за то, что ты оскорбил мою мать и поставил под сомнение мою честь.

– Твою честь! – Публий покачал головой. – Нужно ввести закон, который бы запрещал плебею вроде тебя даже прикасаться пальцем к такому патрицию, как я.

Гней не стал повторно нападать на него, но застыл совершенно неподвижно. Его лицо стало пунцовым.

– Как смеешь ты говорить мне это?

– Как смею я называть тебя плебеем? Так ты и есть плебей, Гней Марций! «Только глупец не может принять свою судьбу» – так говорит глава нашей фамилии.

Тит покачал головой. И зачем Публий насмехается над Гнеем? Неужели ему охота быть сброшенным с Тарпейской скалы? Тит даже задумался, не пора ли бежать за подмогой, но тут снизу, из города, донесся шум.

– Что это? – удивленно промолвил он.

– Ты о чем? – Публий не спускал опасливого взгляда с Гнея.

– О том звуке, внизу. Ты разве не слышишь? Как сильный стон…

– Или рев. Да, я слышу. Он похож на звук, который слышишь внутри морской раковины…

Странный шум отвлек даже разгневанного Гнея.

– Или рыдания, – сказал он. – Да, такое впечатление, будто разом плачет множество женщин.

– Что-то случилось, – сказал Тит. – Это доносится с Форума.

Они вместе подошли к краю утеса и посмотрели вниз. Рабочие на храме тоже услышали этот шум. Люди взбирались со строительных лесов на крышу храма, чтобы лучше видеть.

На Форуме собралась огромная толпа, и народ продолжал прибывать со всех направлений. Группа сенаторов, облаченных в тоги, стояла на крыльце здания сената. Среди них, даже на таком большом расстоянии, Тит разглядел царского племянника с изможденным лицом. Вместо тоги на Бруте была рваная туника под стать только попрошайке – демонстрация бедности, до которой довел его царь. Он говорил, обращаясь к толпе.

– Слышно, что он говорит? – спросил Тит.

– Он очень далеко, а толпа слишком шумит, – сказал Гней. – И почему бы им не заткнуться?

Впрочем, та часть толпы, которая находилась у подножия лестницы сената, вела себя тихо – все смотрели на крыльцо и слушали Брута. Но в задних рядах люди кричали, плакали, размахивали руками. И вдруг все расступились, давая дорогу кому-то, направлявшемуся сквозь толпу прямо к сенату.

– Что это за человек и что он несет? – пробормотал Тит.

– Кто он, мне не разглядеть, но что он несет, я вижу, – промолвил Гней. – Женщину. У него на руках женщина. Обмякшая, вялая. Люди расступаются, чтобы освободить ему путь. Кажется, на его тунике кровь. Мне кажется, эта женщина…

– Мертва, – закончил за него Тит, ощутивший в желудке холодный, твердый комок.

Человек шаг за шагом прокладывал путь через толпу. Там, где он проходил, возникало волнение, а вслед за ним воцарялась гробовая тишина. К тому времени, когда он добрался до ступенек здания сената, вся толпа застыла в странном молчании. Шатаясь, словно ноша, которую он нес, стала нестерпимо тяжелой, он поднялся по ступенькам сенатского крыльца. Брут и сенаторы склонили головы и отступили в сторону. Человек повернулся к толпе.

– Я так и знал! – прошептал Тит. – Это Коллатин. Значит, женщина в его руках…

Безжизненное тело было одето в столу с длинными рукавами, темно-синего цвета, с пятнами крови на груди. Голова откинулась назад, скрывая лицо. Темные волосы свисали вниз, они были такие длинные, что доставали до ног мужа.

Брут выступил вперед. Теперь, в полной тишине, Тит отчетливо услышал его.

– Расскажи им, Коллатин. Мне они не поверят, не хотят верить таким страшным словам. Расскажи им, что случилось.

Судорожные рыдания Коллатина разнеслись по всему Форуму, и по толпе пробежала дрожь. Долгое время он не находил в себе сил заговорить, но, когда все же собрался с духом, его слова зазвенели громко и отчетливо.

– Это совершил Секст Тарквиний, сын царя! Он изнасиловал мою жену, мою любимую Лукрецию. Пришел в мой дом, когда меня не было. Его приняли как почетного гостя, пригласили отобедать, отвели комнату. Посреди ночи он вломился в спальню – нашу спальню! – и приставил этот нож к ее горлу. Посмотрите, там осталась отметина! Служанка услышала ее мольбы о пощаде, крики о помощи, но один из людей Секста сторожил дверь. Служанка послала за мной, но к тому времени, когда я примчался домой, Секста там уже не было – осталась одна обезумевшая от горя и позора Лукреция. Секст оставил нож, которым угрожал ей. Прежде чем я успел остановить ее, она вонзила его себе в грудь и умерла у меня на руках!

Как будто ноша стала вдруг слишком тяжела, Коллатин опустился на колени, все еще держа тело в руках, уронил голову и заплакал.

Брут выступил вперед и поднял окровавленный кинжал.

– Вот этот нож! – воскликнул он. – Тот самый клинок, который использовал Секст Тарквиний, чтобы обесчестить Лукрецию, клинок, которым она убила себя.

Он подождал, пока возгласы в толпе умолкли:

– Доколе же будем мы терпеть подобное надругательство? Что еще позволим отнять у нас тирану и его сыновьям? Нет, больше этого не будет, ибо здесь и сейчас я клянусь положить этому конец.

Брут поднял нож высоко в воздух и обратился лицом к Капитолию, словно взывая к пребывающему в незаконченном храме Юпитеру. Титу же показалось, что этот суровый, изможденный мужчина вдруг воззрился прямо на него и его друзей. Мальчику сделалось не по себе, и он поежился.

– Клянусь всеми богами и невинной кровью, обагрившей этот нож, что огнем, мечом и всем, что способно придать сил моей руке, буду преследовать Тарквиния Гордого, его беспутную жену и всех его детей, ибо никто из них не заслуживает права жить в обществе порядочных людей, а тем более править ими. Я изгоню их прочь и впредь никогда не допущу, чтобы кто-то из них или кто-то другой звался в Риме царем!

Толпа взорвалась криками. Женщины рвали на себе волосы. Мужчины потрясали кулаками. Людская волна накрыла ступени сената, и Брута подхватили на плечи. Казалось, что он плывет над толпой, его рука устремляла окровавленный нож к небесам.

Даже находясь в безопасности на вершине Капитолия, Тит ощутил укол страха, ибо никогда не видел такого зрелища. Ярость толпы была подобна разбушевавшейся стихии. Сердце его стучало, во рту пересохло, и он едва не лишился дара речи.

– Как ты думаешь, что он этим хотел сказать? – спросил Гней. Его голос казался невозможно спокойным.

– Куда уж яснее, – прозвучал в ответ ломкий голос Публия. – Брут намеревается изгнать Тарквиния из Рима.

– А что потом?

Публий хмыкнул от досады:

– Брут, конечно, займет его место.

– Нет, Публий, он сказал другое. «Никогда не допущу, чтобы кто-то из них или кто-то другой звался в Риме царем» – вот его слова. Брут хочет изгнать царя и никого не ставить на его место.

Публий призадумался.

– Но если не будет царя, кто будет править городом?

Тит был озадачен, как и его друзья, но растерянность была не единственным и не самым сильным из разрывавших его чувств. В нем смешались и испуг, и возбуждение, и печаль по несчастной Лукреции – такой красивой, умной и любящей, – и потрясение от того, чему он стал свидетелем. Не все было ему понятно, однако он чувствовал, что произошло нечто очень важное и с этого дня его жизнь, как и жизнь всех его земляков, изменится навсегда.

509 год до Р. Х

В жреческом одеянии и с амулетом Фасцина на груди, ибо сегодня он выступал в унаследованной от предков роли жреца Геркулеса, Тит горделиво стоял между отцом и дедом в передних рядах толпы, собравшейся на Капитолии перед новым храмом Юпитера. Разумеется, там же, занимая столь же почетное место, находились и Пинарии. Прапрадед Публия выглядел очень дряхлым и немало растерянным, но у кого бы голова не пошла кругом после бурных событий прошлого года?

Люди собрались на торжественное освящение храма. До последней минуты Вулка лихорадочно доделывал свое детище, накладывая краску на стершийся локоть Минервы, полируя огромные бронзовые петли дверей, заставляя помощников передвинуть трон Юпитера на ширину пальца налево, чтобы статуя находилась точно по центру пьедестала.

Не имело значения, что Вулка повсюду все еще замечал крохотные несовершенства. Для Тита не было ничего прекраснее этого храма. Здание по праву занимало господствующее положение на вершине Капитолия, что делало его самым заметным строением города, видным с любой точки. Когда строительные леса наконец были убраны, Тит смог полностью оценить совершенство пропорций и парящую линию колонн, державших фронтон, поверх которого величественно красовался правящий квадригой белоснежных скакунов Юпитер – верховный владыка богов и людей. Храм представлял собой рукотворное чудо, повергавшее людей в благоговейный трепет.

На ступенях храма бок о бок стояли два руководивших церемонией консула – Брут и Коллатин. Лицо Брута оставалось худощавым, но вместо нищенских лохмотьев он, как и Коллатин, был облачен в тогу с пурпурной каймой, что указывало на его положение одного из двух высших магистратов новоявленной республики.

Республика… Для Тита это слово еще оставалось новым и даже звучало как-то странно. Оно происходило от слов «рес» (дело, состояние, образ действий) и «публика», то есть народ. Итак, слово «республика» означало «дело народа», иными словами – «народное государство». Волна возмущения смела власть Тарквиния практически без сопротивления, бывший царь бежал, и бразды правления перешли к сенату. Виднейшие граждане решили управлять государством сами, без царя. При этом простой народ настаивал на учреждении Народного собрания и законов, защищающих права черни. Прежде простолюдины могли апеллировать к царю, а теперь они боялись оказаться бесправными перед лицом богатых и могущественных патрициев.

– Правила, правила, правила! – жаловался дед Тита после посещений первых заседаний нового правительства. – Каждое правило выливается в ожесточенные споры. Когда нет царя, каждый становится сам себе царем и полагает, что может вести себя как угодно и уж по крайней мере высказываться. А что в результате? Хаос! Бесконечные споры и никакой возможности договориться ни о чем, кроме того, что нужно принять новые правила, отменяющие старые правила, по которым была достигнута предыдущая договоренность. Все недовольны, каждому кажется, будто он прогадал, а кто-то выгадал за его счет. Впору чуть ли не пожалеть о том, кого мы прозвали Гордым!

Но, несмотря на все трудности, с которыми столкнулось новое государство, сегодня у всех был настоящий праздник. Освящение храма, задуманного как величайшее достижение царствования Тарквиния, теперь должно было ознаменовать первый год существования республики. И в глазах Тита все это – и великолепие ярко раскрашенных статуй Вулки, и совершенство архитектуры, от которого захватывает дух, – как нельзя лучше соответствовало тому новому, смелому, чем дышал теперь Рим.

Человеку со стороны могло показаться, будто два магистрата-соправителя, стоявшие на ступенях храма, мало чем отличаются от царей. Как и прежние цари, они носили особое, выделяющее их среди прочих платье. Как и прежних царей, их охраняли ликторы, вооруженные топориками, вставленными в связки прутьев. Даже сам факт выборности этих должностных лиц не являлся таким уж существенным отличием, ибо всех царей Рима, кроме последнего, тоже выбирали – кого более свободно, кого менее свободно. Однако двое консулов с равными полномочиями уравновешивали один другого. К тому же власть им давалась только на год, по истечении которого они передавали ее другим избранным на этот пост лицам. Предполагалось, что разделение верховной власти между двумя людьми и ежегодная смена высших должностных лиц заставят правителей служить народу и исключат возможность возникновения тирании, подобной тирании Тарквиния.

Публичная церемония подошла к концу. Огромные двери храма открылись, и консулы, а следом за ними самые видные граждане, ибо святилище могло вместить лишь небольшую часть толпы, вошли внутрь. Дед Тита был среди них, как и прадед Публия, который с трудом поднялся по ступеням, опираясь на руку собрата, старшего жреца Геркулеса. Тита, по малолетству, на церемонию для избранных не допустили, но благодаря Вулке он уже видел разукрашенные альковы, в которых находились статуи Юпитера, Юноны и Минервы, и имел возможность вдоволь налюбоваться изваяниями.

Толпа постепенно начала рассеиваться. Казалось, сам воздух полнился ощущением праздника: люди приветствовали друг друга объятиями и смехом. Тит тоже ощущал воодушевление и подъем.

Когда он увидел неподалеку Гнея, его настроение поднялось было еще выше, но тут, как назло, Публий пробормотал ему на ухо:

– Глянь туда! Это твой безродный приятель, плебей Гней Марций. И как это он пробрался так близко к первым рядам? Должно быть, сегодня он выставляет себя в качестве Ветурия, делает вид, будто кровь его матери ставит его вровень с нами.

– Помолчал бы ты лучше, Публий! Не надо оскорблять ни Гнея, ни кого бы то ни было. Намеренно сеять раздоры в такой день – значит выказывать неуважение к самому Юпитеру.

Публий рассмеялся:

– Клянусь богами, Тит, у меня и в мыслях не было задеть твое благочестие. Я просто пойду себе дальше, а ты можешь приветствовать этого напыщенного маленького плебея в той манере, какая, по-твоему, будет угодна Юпитеру.

После того как Публий исчез, Тит окликнул Гнея, который ответил ему улыбкой.

– Ты был прав насчет Вулки и храма, – сказал Гней. – Он хоть и иностранец, но подарил нам воистину величественное сооружение, которым может гордиться весь Рим. Жду не дождусь, когда увижу статуи внутри.

Тит просто кивнул. Публию он, вероятно, похвастался бы, что уже видел статуи, а Гней мог обидеться, подумав, что он похваляется своим превосходством.

Улыбка Гнея померкла.

– Ты стоял ближе к консулам. Скажи, Брут выглядел осунувшимся?

– Пожалуй. Мой дед говорит, что, по слухам, ему нездоровится.

– Если бы только это!

– Что ты имеешь в виду?

Гней взял Тита за руку, отвел подальше от людей и заговорил чуть ли не шепотом:

– Разве ты не слышал слухов о сыновьях Брута?

Два сына консула были на несколько лет старше Тита, который знал их достаточно хорошо и приветствовал по имени, когда встречал на Форуме.

– Что за слухи?

Гней покачал головой:

– Тит, если твой дед до сих пор относится к тебе как к мальчику, это не значит, что ты должен думать как ребенок. Мы оба уже достаточно взрослые, а времена нынче непростые и опасные. Следует больше интересоваться тем, что происходит вокруг тебя.

Тит криво усмехнулся и потрогал пальцами талисман Фасцина на шее.

– Единственное, что меня действительно интересует, так это как выучиться на строителя, подобного Вулке.

– Лучше оставь эти дела наемным ремесленникам. Люди вроде нас рождены быть воинами.

– Но храмы приближают нас к богам. Строительство храма так же важно, как победа в сражении.

Гней хмыкнул:

– Я даже отвечать на это не буду! Сейчас мы говорим о Бруте и его сыновьях. Поскольку ты, похоже, не владеешь информацией, я введу тебя в курс дела. Наше ненадежное новорожденное государство – так называемая республика – висит на волоске. Соседи уже сговариваются с явным намерением пойти на нас войной. По их разумению, без царя мы слабы, и они правы. Все наши силы уходят на бесконечные споры, раздоры и пререкания. Никчемный городской сброд был умиротворен на некоторое время, после того как узурпаторы позволили ему разграбить фамильные поместья Тарквиния. Позор Бруту и Коллатину за то, что они допустили такое безобразие! Но теперь чернь начинает подозревать в тирании и новых магистратов. Голодранцы мечтают заменить сенат Народным собранием! Да помогут боги Риму, если это случится! А сейчас… – он заговорил еще тише, – сейчас возник заговор с целью вернуть царя на трон. В нем участвуют некоторые из самых уважаемых людей Рима.

Тит резко вдохнул:

– Разве такое возможно?

– Возможно, но с большим кровопролитием. Пока Тарквиний и его сыновья живы, они никогда не перестанут строить планы по возвращению трона, как не перестал бы на их месте я.

– Но кто станет помогать им в этом? После того, что Секст Тарквиний сделал с Лукрецией…

– Ну и что с того? Один мужчина изнасиловал жену другого, это не в первый раз и не в последний. Конечно, это преступление, но не повод отменять систему царской власти, которая сделала Рим сильным городом. Не забывай, что Тарквиний был царем, подарившим нам храм, которым ты так гордишься. Его враги просто использовали это изнасилование как предлог, чтобы возбудить народ против царя и занять его место.

Титу стало страшно.

– Гней, ты ведь не замешан в заговоре по возвращению царя? Ответь мне!

Гней сделал таинственный вид, и Тит понял, что приятель наслаждается его страхом.

– Нет, не замешан, – наконец сказал Гней. – Но не стану утверждать, будто не сочувствую разумным людям, считающим, что Риму необходим царь.

– Но, Гней, для такого, как ты…

Тит спохватился, сообразив, что должен говорить осторожно, чтобы не обидеть приятеля. Но в то же время ему хотелось показать, что он не такой невежда в политике, как, по-видимому, считает Гней.

– Коллатин патриций, а Брут – нет. Его матерью была сестра царя, но отец был плебеем. Выиграв выборы в консулат, эти двое установили прецедент на будущее. В республике любой достойный человек – патриций или плебей – будет иметь шанс править государством.

Гней хмыкнул:

– Какой от этого толк?

Тит не унимался:

– Сенат пополнился новыми людьми. Тарквиний убил столько сенаторов, что Брут с Коллатином номинируют новых членов каждый день, чтобы довести число сенаторов до трехсот. И не только патрициев, но и плебеев.

– И того хуже! Разве это предел мечтаний человека? Стать одним из трехсот?

Тит нахмурился, искренне озадаченный:

– Гней, мне кажется, ты не понял.

В отличие от Публия, который не колебался бы ни минуты, он не мог вот так, без обиняков, заявить: «В новой республике может найтись место и для тебя, Гней, хоть ты всего лишь безродный плебей!»

– Нет, Тит, это ты не понял. Эта республика, это так называемое народное правление – что оно может предложить человеку, кроме шанса стать обычным сенатором, одним из трехсот, или в лучшем случае консулом, первым среди равных и к тому же одним из пары, да и избранным-то всего лишь на год? Пока у Рима был царь – была надежда, было к чему стремиться.

– Я не понимаю.

– Надежда, Тит! Честолюбивый великий человек, отважный воитель – тот, кто на голову выше прочих, – в прежние времена мог надеяться когда-нибудь занять трон, стать истинным правителем Рима. Но теперь, когда нет монархии, когда ее заменила эта жалкая республика, – какая надежда остается для такого человека?

Тит смотрел на друга, завороженный и устрашенный. Неужели Гней действительно воображал, будто может когда-нибудь стать царем Рима? Откуда взялось это неуемное честолюбие? Чего оно заслуживает – страха или восхищения?

Он почти жалел о том, что здесь нет Публия, который непременно высмеял бы все эти фантастические мечты.

Тит покачал головой:

– Куда-то нас не туда занесло: цари, республика… Ты же вроде собирался рассказать мне что-то о Бруте и его сыновьях…

– Не важно, – буркнул Гней.

Он отвел глаза, но в его голосе Тит услышал злость, боль и раздражение юноши, чьи мечты не встречают понимания и отклика ни у кого, даже у самого близкого друга. Не сказав больше ни слова, Гней ушел.

* * *

Подобно деду Тита, всячески подчеркивавшему значение грамотности, Брут позаботился о том, чтобы его сыновья выучились читать и писать. Это умение их и сгубило.

Вителлий, младший брат жены Брута, замешанный в заговоре сторонников восстановления монархии, сумел втянуть в этот заговор племянников, заверив их, что вернувшийся к власти Тарквиний вознаградит их с величайшей щедростью. Тайные гонцы сновали с посланиями между бывшим царем и заговорщиками. По мере того как приближался день намеченного возвращения Тарквиния – день, который превратил бы Форум в кровавое озеро, – подозрительный царь, желая покрепче привязать к себе своих сторонников, стал требовать от них письменные заверения в преданности, скрепленные личными подписями. Оба сына Брута, Тит и Тиберий, подписали такие заверения и передали их в руки раба, который принадлежал дядюшке Вителлию.

Однако этот раб был давно подкуплен Брутом и информировал его о тайных переговорах. О том, что в заговоре замешан его шурин, Брут знал. Любви к нему он не питал и потому вознамерился его разоблачить. О том, что к измене причастны его родные сыновья, Брут не мог и помыслить.

Рабу было обещано, что за неопровержимые доказательства существования заговора он получит не только свободу, но и права гражданина новой республики. Со смешанным чувством страха и возбуждения он явился к консулам, имея при себе доверенные ему хозяином письма.

– Сколько? – спросил Брут.

– Двадцать писем, – сказал раб, – подписанных двадцатью одним человеком.

Брут нахмурился:

– Получается, что одно из писем подписано двумя именами?

– Да, консул.

Брут брал одно письмо за другим и читал их, а потом передавал Коллатину. Некоторые из имен ничуть не удивляли Брута, а если иные и потрясали, то он, сознавая серьезность момента, не давал воли чувствам и произносил их с невозмутимым видом.

Вручая Бруту последнее письмо, раб отвел глаза. Брут, напротив, вперил в него взгляд и молчал так долго, что Коллатин, дожидавшийся, когда тот передаст ему письмо, стал гадать, не приключился ли с Брутом паралич. Почувствовав нетерпение, он сам взял письмо из рук Брута, а когда увидел две подписи – ахнул.

Брут же, в отличие от него, сохранил все то же невозмутимое выражение лица.

– Ну вот, – спокойно промолвил он, – теперь мы имеем неопровержимые доказательства заговора и знаем имена заговорщиков. Нужно послать ликторов и как можно быстрее задержать всех, чтобы никто не смог предупредить остальных.

– А потом? – шепотом спросил Коллатин.

– Думаю, в судебном процессе необходимости нет. Сенату предоставлено право в экстренных случаях решать подобные вопросы своей властью. Сейчас как раз такой случай. Мы будем действовать быстро и наверняка, чтобы спасти республику.

* * *

На следующий день граждан призвали собраться на Марсовом поле. Консулы поднялись на специально сооруженный помост, перед ними предстали обвиняемые. С них сорвали одежду, и теперь этих юношей из почтенных семей можно было принять за обнаженных атлетов, шествующих перед толпой в Большом цирке, с той лишь разницей, что атлеты приветственно махали руками зрителям, а у этих людей руки были связаны за спиной.

Все взоры были устремлены на сыновей Брута. Следовало признать, что если даже они не научились у своего отца ничему другому, то уж точно научились выдержке. В то время как некоторые из заговорщиков выкрикивали проклятия, молили о пощаде, рыдали или пытались вырваться из рук ликторов, Тит и Тиберий стояли абсолютно прямо, закрыв рты и глядя прямо перед собой.

Перед помостом трибунала выложили непрерывную линию из толстых бревен, вдоль которой распределили приговоренных. Их заставили встать в песке на колени и наклониться вперед, пока каждый не оперся грудью о дерево. На шею каждого была надета петля, прикрепленная к соединявшей всех вместе длинной веревке. Провисавшие участки веревки между наказуемыми крепились к вбитым в землю железным скобам.

Пленников лишили возможности двигаться, после чего приступили к наказанию. Сначала секли прутьями из ликторских связок, причем ликторы не спешили. Сыновья Брута и их дядя Вителлий получили столько же розог, сколько и остальные, – не больше и не меньше. Порка продолжалась, пока песок не покраснел от крови. Некоторые наказуемые теряли сознание, но их окатывали холодной водой и приводили в чувство.

Будь эти люди пленными вражескими воинами, обычными преступниками или взбунтовавшимися рабами, толпа бы глумилась и потешалась над ними, но сейчас она молчала. Лишь изредка слышались сдавленные рыдания, да порой кто-то прятал лицо, не в силах смотреть на экзекуцию. Впрочем, куда больше людей старались подражать Бруту, который сидел в консульском кресле и созерцал расправу не дрогнув.

Потом изменников, одного за другим, стали обезглавливать. Ликторы исполняли эту обязанность по очереди, передавая топор от одного к другому, вытирая с него кровь, перед тем как использовать снова. Сыновья Брута находились рядом друг с другом, примерно в середине линии, так что, когда ликторы подошли к Титу, десять человек уже были казнены. Их головы лежали на песке в лужицах крови, которая вылилась из рассеченных шей. Некоторые из обреченных, дожидавшихся своей очереди, в ужасе рыдали или бились в истерике, пытаясь разорвать свои узы. Иные потеряли контроль над кишечником и мочевым пузырем, так что к запаху крови добавилась вонь мочи и фекалий. Вителлий, стоявший последним, завопил так пронзительно, что один из ликторов, не вытерпев, заткнул ему рот окровавленной тряпкой.

Топор передали очередному ликтору. Он вытер лезвие, занес его над головой и обрушил на шею Тита. Тиберий, зажмурившийся от страха, был обезглавлен вслед за ним. После них осталось еще девять приговоренных, и ликторы продолжили свою работу.

Глядя с трибунала вниз, Брут сохранял то же бесстрастное выражение лица, что и до казни своих сыновей, и граждане, толпившиеся внизу, взирали на него с трепетом.

Когда наступил черед Вителлия, он ухитрился выплюнуть кляп изо рта и снова принялся пронзительно вопить, но топор резко оборвал вопль. На Марсовом поле воцарилась тишина.

Коллатин встал. Он держался прямо и спокойно, лишь сжимавшиеся и разжимавшиеся кулаки выдавали его волнение. Поднялся со своего кресла и Брут. На миг показалось, будто он покачнулся, и все в толпе затаили дыхание, ожидая, что сейчас под консулом подогнутся ноги. Коллатин инстинктивно потянулся, чтобы поддержать собрата, но, так и не коснувшись его, остановился и отдернул свою руку.

Коллатин тихо обратился к нему, предлагая взять на себя обязанность, которая по предварительной договоренности отводилась Бруту, но тот покачал головой, отклоняя предложение, и протянул правую руку. Один из ликторов вложил ему в ладонь посох.

– Виндик, выйди вперед! – воскликнул Брут.

Раб, который выдал своего господина Вителлия и других заговорщиков, приблизился к помосту. Брут, глядя на него, возгласил:

– Раб Виндик, за твою помощь в спасении республики тебе была обещана награда. Никогда прежде в краткой жизни нашей республики раб не становился полноправным гражданином. Ты будешь первым. Прикосновением этого жезла наделяю тебя всеми привилегиями и возлагаю на тебя все обязанности свободного гражданина Рима.

Виндик склонил голову, и Брут коснулся посохом его макушки.

Чтобы его было слышно по всему полю, Брут напрягал голос, он звучал высоко, но не срывался.

– Пусть все видят, что даже раб может стать гражданином, оказав услугу республике. И пусть все видят, что любому гражданину, предавшему республику, не будет пощады. Все люди, казненные сегодня, были виновны в измене. Они изменили своему городу и своим соотечественникам, но иные из них были виновны и еще в одном преступлении – они предали своего отца. Измена отцу или отечеству – и за то и за другое преступление может быть только одно наказание – смерть. Здесь, на Марсовом поле, свершилась справедливая кара, и нам нечего скрывать от небес. Пусть боги будут свидетелями и не оставят нас своей милостью в знак того, что мы поступили разумно и в полном соответствии с их предначертаниями.

С этими словами Брут спустился с помоста трибунала. Он держал голову высоко и шагал твердо, но тяжело опирался на зажатый в правой руке посох. Никогда раньше посох ему не требовался, но после того дня он уже никогда не сможет шествовать без него.

Среди тех, кто находился в передних рядах толпы и видел уход консула, были Тит Потиций и Гней Марций.

Тит, в силу статуса его фамилии, привык быть в передних рядах на любых собраниях, хотя в тот раз куда охотнее оказался бы в любом другом месте. Несколько раз, особенно во время обезглавливания, он ощущал слабость и тошноту, но, стоя рядом с дедом, не решался отвести взгляд. Гней, который обычно находился дальше в толпе, на этом мероприятии упросил Тита позволить ему постоять рядом с ним, чтобы получше видеть происходящее. Почувствовав слабость, Тит одной рукой коснулся Фасцина, а другой, как ребенок, потянулся к руке Гнея. Тот, хотя от этого и чувствовал себя по-дурацки, без возражений крепко сжал руку друга и долго удерживал ее: в конце концов, этим местом в первых рядах он был обязан Титу.

Гней не выказывал слабости и тошноты: похоже, вид крови его ничуть не смущал. Не было заметно, чтобы он особо сочувствовал осужденным. В конце концов, эти люди сознательно шли на страшный риск, прекрасно отдавая себе отчет в возможных последствиях, и, увенчайся их затея успехом, выказали бы по отношению к побежденным не больше сочувствия, чем нынешние победители к ним.

Относительно Брута Гней не знал, что и думать. Этот человек обладал поистине железной волей. Если кто и достоин был стать царем, так именно Брут, но он не выказывал к короне ни малейшего интереса. Его ненависть к монархии казалась совершенно неподдельной. Все свои надежды и чаяния Брут возлагал на республику – народное государство. Республика потребовала принести ей в жертву его собственных сыновей, да еще самому совершить это жертвоприношение. Даже бог, потребовавший такой суровой жертвы от своего жреца, мог оказаться отвергнутым, однако Брут боготворил республику!

Гней видел рождение нового мира, в котором власть должна принадлежать патриотам, а не царям. Мир менялся, но Гней оставался прежним – был исполнен решимости стать первым среди людей, желал, чтобы его ценили превыше всех остальных. Как можно этого достичь в нынешнем новом мире, он не знал, но все равно верил в свою судьбу: время и боги укажут ему верный путь.

504 год до Р. Х

Прибытие Атта Клауса в Рим было обставлено весьма торжественно, с большой помпезностью. Уже тогда все заинтересованные лица понимали, что это – важное событие, хотя в ту пору никто в полной мере не представлял себе, сколь далеко идущими окажутся его последствия.

Первые пять лет существования новой республики были отмечены многими промахами, неудачами и осложнениями. Враги внутренние строили заговоры, направленные на восстановление царской власти. Враги внешние стремились завоевать и покорить город. И это притом, что власть в республике постоянно переходила от одной из безжалостно противоборствующих фракций к другой.

К числу внешних врагов принадлежали обитавшие к югу и востоку от Рима, давно уже объединенные ненавистью к нему племена сабинян. Когда же один из их вождей, Атт Клаус, начал выступать за мир между сабинянами и Римом, это настолько возмутило многих его воинственных соплеменников, что он оказался перед лицом нешуточной опасности. Осознавая это, вождь спешно запросил Рим о предоставлении убежища для него, небольшого числа верных ему воинов и их семей. Сенат доверил ведение переговоров консулам, и те, в обмен на существенный вклад в истощенную римскую казну и присоединение его воинов к римскому войску, обещали ему самый радушный прием. Его людям были выделены земельные участки на реке Анио, а сам Клаус был зачислен в патриции и получил место в сенате.

В день его прибытия огромная толпа доброжелателей заполонила Форум, и, когда вождь с семьей появился на Священной дороге, они приветствовали его радостными криками. Мостовая была усыпана цветочными лепестками, рожки флейты наигрывали праздничную мелодию старой песни о Ромуле, о похищении сабинянок и его счастливом результате. Процессия приблизилась к зданию сената. Жена и дети Клауса остались у подножия, сам же он поднялся по ступеням на крыльцо.

Тит Потиций, как обычно стоявший в первых рядах собравшихся, мог хорошенько рассмотреть знаменитого сабинянского военачальника. На него произвели впечатление горделивая осанка этого человека и царственная грива подернутых серебром черных волос. Дед Тита стоял на крыльце среди магистратов и сенаторов, которые встретили Клауса на крыльце и преподнесли ему сенаторскую тогу. Облаченный в роскошную, изумрудно-зеленую с золотым шитьем сабинянскую тунику, вождь устроил из этого представление. Он добродушно поднял руки и позволил, как положено, задрапировать себя в римское одеяние. Тога оказалась ему к лицу: он выглядел так, словно был рожден для римского сената.

Последовал обмен речами. Внимание Тита стало рассеиваться, и скоро он поймал себя на том, что с любопытством рассматривает находившихся неподалеку членов семьи Клауса. Жена новоявленного сенатора была женщиной поразительной красоты, а дети – достойными отпрысками столь привлекательных родителей. Особенно приглянулась Титу одна из дочерей – темноволосая красавица с длинным носом, чувственными губами и сияющими зелеными очами. Тит не мог оторвать от нее глаз. Она почувствовала на себе его взгляд и ответила долгим, оценивающим взглядом, а потом, улыбнувшись, отвела глаза и стала смотреть наверх, на державшего речь отца. Сердце Тита дрогнуло. Такого с ним не было с тех пор, как он впервые увидел несчастную Лукрецию.

Клаус заговорил на латыни с очаровательным сабинянским акцентом. Он выразил благодарность сенату (не упомянув о простом народе, как заметил Тит) и обещал, что и в дальнейшем будет прикладывать все усилия, чтобы склонить к достижению мира с Римом других вождей сабинян.

– Но если достигнуть мира путем переговоров не удастся, непримиримых придется принудить силой. Они будут сокрушены на поле боя, и я со своими воинами непременно приму в этом участие. Они стали воинами Рима и гордятся этим так же, как я – тогой римского сенатора. Гордость моя столь велика, что вместе с новым одеянием я принимаю новое имя – проснувшись поутру сабинянином Аттом Клаусом, я ныне предстаю перед вами римлянином Аппием Клавдием. Думаю, это имя подходит мне, точно так же как подходит эта тога!

Он улыбнулся и неторопливо повернулся кругом, показывая свое новое одеяние, что вызвало аплодисменты и дружеский смех. Толпа полюбила его.

Тит тоже почувствовал прилив любви, а также надежды, ибо теперь он понял, как зовут предмет его желания. Дочь любого человека по имени Клавдий должна носить имя Клавдия.

«Я влюблен в самую прекрасную девушку на свете, и ее зовут Клавдия!» – подумал он.

* * *

– Аппий Клавдий заявил, что оставляет решение за самой девушкой. Что, однако, за странный человек!

– Да, дедушка, – невпопад промолвил Тит, нервно кивнув. – И?..

– И что?

– Каково ее решение?

– Клянусь Геркулесом, молодой человек, я не имею об этом ни малейшего представления. Я-то ведь наносил визит ее отцу и разговаривал с ним, а девушку даже не видел. Но если она хоть чем-то напоминает твою бабушку, не надейся, что решение будет принято сразу. Дай ей время подумать!

В дни, последовавшие за их прибытием в Рим, Аппия Клавдия и его семью приглашали в дома всех самых значимых римских фамилий. Среди первых пригласивших были Потиции, ибо Тит уговорил деда пригласить их как можно скорее. Во время визита он познакомился с Клавдией и ухитрился немного поговорить с ней наедине. После этого он пришел в еще большее восхищение: голос ее звучал как музыка, а слова, которые она произносила, увлекали его в волшебное царство. Клавдий, которого римляне, сведя знакомство поближе, начали считать слегка эксцентричным, позаботился об образовании не только сыновей, но и дочери. Клавдия умела читать и писать и, когда Тит упомянул о своем интересе к архитектуре, заговорила о том, какое впечатление произвел на нее великий храм Юпитера на вершине Капитолия.

– Представь себе, дедушка, – восхищался после этого Тит. – Женщина, которая умеет читать и писать! Такая женщина может стать неоценимой помощницей для своего мужа.

– Или серьезной угрозой! Жена, которая сможет прочесть личные бумаги мужа? Что за ужасная идея! Но к чему ты клонишь, Тит? Ты хочешь взять эту девушку в жены?

Так началось ухаживание Тита за Клавдией. Ему разрешили встретиться с ней еще несколько раз, хотя при этом всегда присутствовала ее служанка, для приличия. Девушка с каждой встречей очаровывала Тита все больше, но переговоры о вступлении в брак, разумеется, велись между главами фамилий. Дед Тита обратился с предложением к Аппию Клавдию, и тот встретил его благожелательно. Такой союз соответствовал интересам обеих семей: Клавдии были невероятно богаты, и щедрое приданое отнюдь не помешало бы Потициям. Зато, породнившись с Потициями, одной из старейших и виднейших фамилий, Клавдии, люди в Риме новые, получали возможность упрочить свое положение среди патрициата.

Брачные переговоры шли очень хорошо до того дня, когда дед Тита пришел домой с огорчительной новостью. Оказалось, что юной Клавдии добивается не один Тит.

– Кто еще? – спросил юноша. – Кем бы он ни был, я…

Он еще не знал, что предпримет, но почувствовал, как в нем вздымается волна ненависти, которой он раньше никогда не испытывал.

– Это твой друг Публий Пинарий, – сказал его дед. – Представляешь? Очевидно, он увидел эту девушку в тот первый день перед зданием сената точно так же, как и ты. Пинарии пригласили Клавдиев на ужин в тот самый день, когда они побывали у нас на обеде. С тех пор Публий ухаживает за девушкой так же неутомимо, как и ты. Это ставит Аппия Клавдия в затруднительное положение. Он утверждает – и я не могу отрицать этого, – что, когда речь идет о подходящем союзе для его дома, разница между Потициями и Пинариями весьма невелика. Оба рода одинаково древние и равно отличившиеся в истории города.

– За исключением того, что Пинарии опоздали на праздник Геркулеса!

Дед рассмеялся:

– Да, что было, то было. Но вряд ли этого промаха, допущенного несколько сот лет тому назад, достаточно, чтобы склонить чашу весов в нашу сторону. В ситуации, когда во всем остальном ты и Публий равны, Клавдий говорит, что предоставит право решать самой девушке.

– А когда она примет решение?

– Мой дорогой мальчик, как я уже сказал тебе, я не имею ни малейшего представления. Я не назвал этому человеку крайнего срока.

– А может, тебе и следовало. Мне кажется, что я не вынесу ожидания! Это хуже, чем когда я в первый раз отправился на войну. Тогда по крайней мере чувствовал, что все зависит от меня – сумею себя достойно показать или нет. Но это ужасно. Я сделал все от меня зависящее, и теперь единственное, что мне остается, – это ждать. Я оказался полностью в ее воле!

Бедный Тит принялся нервно расхаживать по маленькому садику, высаженному во внутреннем дворе дома. По углам сада красовались кусты роз, но бедный юноша не замечал цветов, не чувствовал их аромата. Его дед покачал головой и улыбнулся, смутно припоминая, как сам в давние времена таким же наивным юношей изнывал от страсти.

– Стоит ли мучиться без толку, – промолвил он. – Не лучше ли тебе…

Договорить он не успел: появившийся раб доложил о приходе посетителя.

Старик поднял бровь:

– Ага, не исключено, что нам прислали ответ. Клавдий сказал, что направит гонца, как только девушка примет решение.

– Это не гонец, – сообщил раб. – Пришла молодая госпожа, которая бывала у нас раньше.

– Клавдия?

Тит, у которого перехватило дыхание, проскочил мимо раба и устремился по короткому коридору к прихожей в передней части дома. Из открытого сверху светового люка луч полуденного солнца падал на имплувий, маленький резервуар для сбора дождевой воды, и отраженные блики освещали Клавдию и ее компаньонку.

– Ты пришла! – воскликнул Тит, пройдя мимо служанки и осмелившись взять руки девушки в свои.

Клавдия опустила глаза:

– Да, мне пришлось послать мои сожаления… – (У Тита упало сердце.) – Публию Пинарию. Гонец моего отца, должно быть, сейчас у его двери. А к тебе я решила прийти сама, чтобы сказать, что буду твоей женой.

Тит откинул голову назад и рассмеялся, потом заключил ее в объятия. Служанка скромно отвернула лицо, но дед Тита, стоявший в тени, наблюдал за первым поцелуем молодой пары с улыбкой удовлетворения. Он был рад тому, что переговоры о столь выгодном браке завершились успешно. Хотелось лишь надеяться, что для молодого Публия Пинария отказ не станет слишком сильным ударом.

* * *

Вступление в брак считалось у большинства римлян сугубо семейным делом, не требовавшим исполнения особых религиозных обрядов. Многие пары вообще обходились без каких-либо церемоний: мужчине и женщине требовалось лишь публично объявить о том, что они женаты, после чего брак считался признанным и молодые могли жить вместе.

Иное дело брак патрициев.

Во-первых, деду Тита пришлось определить подходящий для церемонии день, поскольку невесте полагалось в день после свадьбы исполнить в своем новом доме определенные религиозные обряды. В связи с этим пришлось рассмотреть и исключить все те дни календаря, на которые приходились иные ритуалы. Точно таким же образом, в соответствии с давней традицией, сочли неблагоприятными месяцы фебруарий и май. После того как были определены пять равно подходящих дат, дед Тита написал их на пергаменте, который поместил на Ара Максима. Затем он по очереди клал на каждую дату камень и наблюдал за полетом птиц, высматривая знаки благоволения небес. Так был определен наиболее благоприятный день.

Это был первый случай, когда кто-то из семьи Аппия Клавдия роднился с римлянами, и новоявленный патриций был настроен соблюсти все местные традиции. Он живо интересовался ими, расспрашивал, откуда пошел тот или иной обычай, но далеко не на все вопросы ему смогли ответить – кое-что терялось в тумане времен.

В назначенный день, на закате, из дома Аппия Клавдия вышла свадебная процессия. Шедший впереди самый юный член фамилии невесты, младший брат Клавдии, нес сосновый факел, зажженный от домашнего очага. По прибытии в дом Тита Потиция его пламя предстояло добавить к огню домашнего очага жениха.

За факельщиком следовала девственница-весталка, в полотняных одеяниях своего ордена, с узкой двухцветной, из красной и белой шерсти, головной повязкой на коротко остриженных волосах. Она несла лепешку, испеченную из священного зерна и спрыснутую святой водой. По кусочку этой лепешки молодым предстояло съесть на церемонии, остальное полагалось распределить между гостями. Потом шла невеста, ее голову покрывала вуаль того же ярко-желтого цвета, что и ее туфли. Длинное белое платье было перехвачено в талии пурпурным поясом, завязанным сзади особым, так называемым геркулесовым узлом. Развязать этот узел было привилегией молодого мужа и испытанием для него. В руках она несла предметы женского рукоделия: прялку и веретено с шерстью. По обе стороны от нее, делая вид, будто поддерживают ее под руки, шли родичи – двое мальчиков чуть постарше факельщика. Поначалу эти сопровождающие воспринимали свои обязанности очень серьезно и шествовали с весьма торжественным видом, но стоило факельщику запнуться, они рассмеялись так заразительно, что не выдержала и прыснула даже весталка.

Следом за невестой шли ее мать, отец и остальные сопровождающие, громко распевая старинную римскую свадебную песню «Талласий». Иностранцам по происхождению, Клавдиям пришлось выучить эту песню. Слова ее оказались удивительно подходящими с учетом нынешних обстоятельств. Когда Ромул и его люди похищали сабинянок, самую красивую из женщин захватили люди некоего Талласия, верного царского подручного, который приметил ее и выбрал заранее. О том, как это происходило, о том, что спрашивала сабинянка и что ей отвечали, говорилось в песне.

Куда, к кому вы несете меня?
К Талласию верному, вот к кому!
Почему же к нему вы несете меня?
Потому что понравилась ты ему!
Какая же участь постигнет меня?
Ты станешь верной женой ему!
Какой же бог упасет меня?
Все боги тебя отдают ему!

Наконец свадебная процессия приблизилась к дому Потиция. Перед домом на алтаре, под открытым небом, при свете маленьких восковых свечей была принесена в жертву овца. Содранную шкуру набросили на два стула. На них уселись жених и невеста. Последовало оглашение благоприятных знамений, из которых следовало, что заключаемый союз угоден богам.

Так и не расставшаяся с прялкой, Клавдия поднялась со стула и в сопровождении матери направилась к украшенной цветочными гирляндами двери дома. Там мать обняла ее, а изображавший похитителя Тит вырвал девушку из материнских объятий. Этот элемент обряда, разумеется, являлся еще одним символом давнего похищения сабинянок, причем не последним. Тит, пунцовый от смущения, подхватил невесту на руки, пинком ноги распахнул дверь и перенес ее, как пленницу, через порог.

Мать Клавдии зарыдала. Отец с трудом сдерживал слезы, смешанные со смехом. Все сопровождающие радостно аплодировали.

Внутри, за дверью, Тит опустил Клавдию на коврик из овечьей шкуры, и она наконец отложила в сторону свои принадлежности для рукоделия. Он вручил ей ключи от дома и, затаив от волнения дыхание, спросил:

– Кто ты, объявившаяся в моем доме?

Клавдия ответила, как предписывал древний обряд:

– Когда и где будешь ты, Тит, тогда и там буду я, Тиция.

Таким образом, невеста, став женой, приняла как свое первое имя мужа. Такие имена по обычаю использовались не публично, а для приватного общения между супругами.

* * *

Свадебный пир являлся семейным праздником, но были приглашены и некоторые близкие друзья невесты и жениха. Тит долго размышлял, приглашать ли Публия Пинария. В конце концов он последовал совету деда и послал приглашение. Как и предсказывал дед, Публий избавил всех от неловкости, прислав свои поздравления и извинения. Он сообщил, что не может присутствовать, потому что его семья собирается навестить родственников за городом.

А вот Гней Марций, который и сам недавно обручился с девушкой из плебейского сословия, по имени Волумния, приглашение принял. Если самолюбивый Гней и расстраивался из-за того, что его женой станет не патрицианка, то виду не подавал и держался с обычной уверенностью, основательно подкрепленной первым боевым опытом. Разумеется, до славы величайшего воителя Рима молодому Марцию было еще очень далеко, но он уже проявил несомненную отвагу и обратил на себя внимание командиров.

Тит, непрерывно принимавший поздравления и добрые пожелания, не мог уделить другу достаточно внимания и тревожился, как бы тот, с его особой чувствительностью, не почувствовал себя чужим в присутствии такого количества Клавдиев и Потициев или не огорчился из-за церемонии патрицианской свадьбы, на которую ему рассчитывать не приходилось. Однако, улучив момент, Тит увидел, что Гней увлеченно беседует не с кем иным, как с самим Аппием Клавдием. Собеседники говорили о чем-то с серьезным видом, потом рассмеялись, затем возобновили серьезный разговор.

О чем они толкуют? Тит пробрался сквозь толпу гостей и, оказавшись достаточно близко, прислушался.

– И все же, – говорил Клавдий, – я думаю, что даже до установления республики значительные трения между лучшими фамилиями и простым народом имели место. Кажется несправедливым винить Брута в том, что он разворошил осиное гнездо. Он, конечно, просто намеревался распределить власть, которую Тарквиний полностью сосредоточил в своих руках, среди сенаторов, так чтобы все лучшие люди смогли по очереди оказаться причастными к управлению.

– Может, и так. Но революция, начало которой положил Брут, все еще продолжается и может выйти из-под контроля в любой момент, – сказал Гней. – Перевороты такого рода затеваются наверху, но потом спускаются вниз, распространяясь на самые широкие слои общества. Сложность в том, чтобы остановить этот процесс прежде, чем худшие люди перебьют лучших и захватят власть.

– Похоже, что республика, при всех ее недостатках, все-таки работает, – сказал Клавдий. – Мне тоже кажется не совсем правильным то, что, хотя избранными на высшие должности могут быть только лучшие, право выбирать представляется всем свободным гражданам. Однако голосование проводится не только индивидуально, но и по трибам, а в результате голоса родовитых людей, с учетом их клиентов, имеют куда больший вес. По-моему, для Рима такая система приемлема.

– Может быть, если только простой люд удовлетворится ею и впредь. Но прислушивался ли ты к смутьянам, которые мутят чернь на Форуме? Они говорят, что долги бедных нужно простить. Можешь ты представить себе, какой хаос воцарился бы, случись такое? А еще они утверждают, что плебеям нужно разрешить выбирать собственных магистратов, которые должны «защищать» их от патрициев. Иными словами, хотят, чтобы было два правительства вместо одного! А еще говорят, что в противном случае простой народ должен подумать о том, чтобы покинуть Рим – уйти, основать собственный город и предоставить Риму самому защищаться от своих врагов. Это разговоры изменников!

– Действительно, серьезное дело, – согласился Клавдий. – Благодарение богам, что у Рима есть молодые люди с ясной головой, такие как ты, Гней Марций, которые понимают, что одни рождены, чтобы тащить плуг, а другие – чтобы руководить ими.

– И благодарение богам, Аппий Клавдий, что такой мудрый и почтенный человек, как ты, решил связать свою судьбу с судьбой нашего любимого Рима.

Тит улыбнулся и двинулся дальше, довольный и не слишком удивленный тем, что его знатный тесть и аристократически настроенный друг так легко нашли общий язык.

493 год до Р. Х

Раб вошел в кабинет своего господина с большим, свернутым в рулон пергаментом и откашлялся.

– Прошу прощения, сенатор, я думаю, что это те планы, которые ты запрашивал.

Тит Потиций, склонившись над столом, рассматривал аналогичный пергамент при ярком солнечном свете из окна. Он поднял голову и рассеянно кивнул.

– Что? Ах да, планы храма Юпитера на Капитолии! Я хотел взглянуть на старые чертежи Вулки. Надеюсь, они помогут мне решить проблему, с которой я столкнулся, разрабатывая план строительства нового храма Цереры. Положи свиток там, в углу. Я посмотрю его позже.

Раб положил свиток, но, вместо того чтобы уйти, задержался и опять откашлялся.

– Что-то еще?

– Господин, ты просил напомнить, когда приблизится время триумфа.

– Конечно! Я был так занят, что совершенно забыл! Мне нельзя опаздывать. Рискну предположить, что старому Коминию все равно, появлюсь я или нет, а вот Гней никогда меня не простит, если я не стану свидетелем его величайшего торжества. Принеси мою тогу и помоги облачиться.

* * *

Часом позже Тит уже стоял среди своих коллег на ступеньках сената. Его дед умер вскоре после свадьбы Тита и Клавдии, его отец умер три года тому назад, и теперь, в свои двадцать девять лет, Тит был главой фамилии и одним из самых молодых членов сената. На протяжении всей его жизни родословная давала ему право на почетное место. В данном случае это было место на одной из верхних ступеней, откуда открывался великолепный обзор. На ступеньку выше Тита стоял его тесть Аппий Клавдий. За прошедшее время он существенно укрепил свои позиции – выше него стояли только высшие магистраты, включая консулов. Ступенькой ниже Тита стоял его старый друг Публий Пинарий, а напротив здания, в передних рядах юных патрициев, собравшихся посмотреть на триумфальное шествие по Священной дороге, стоял, как когда-то он сам, его сын.

Триумфальное шествие было устроено в честь успешного завершения войны с племенем вольсков, жившим к югу от Рима. Консул Постумий Коминий возглавил поход и в короткий срок овладел такими городами вольсков, как Антиум, Лонгула, Полуска и, самое главное, Кориолы. Благодарный сенат с энтузиазмом проголосовал за то, чтобы наградить Коминия званием триумфатора. Некогда лишь цари удостаивали себя этой чести. Теперь сенат удостаивал этим званием консулов, одержавших великие победы.

Сначала Тит услышал пронзительные звуки флейт, исполнявших военный марш, потом увидел шедшего впереди процессии белого быка, которого предполагалось принести в жертву на алтаре храма Юпитера Капитолийского. Юпитеру же будет посвящена и часть военных трофеев.

Вслед за быком, повесив головы, брели закованные в цепи пленные воины-вольски. Люди осыпали их насмешками и бранью, мальчишки швыряли в них камни, какой-то седой римский ветеран выступил вперед и стал плевать в пленных. После того как они послужат украшением дня триумфа, их ожидали разные судьбы: самых везучих освободят за выкуп и вернут родственникам, остальных продадут в рабство.

Следом шли знатные пленники – вожди и старейшины захваченных городов. Их не ждали ни свобода, ни рабство. В то время как станут приносить быка в жертву Юпитеру, эти пленники будут спущены в Туллианум, темницу у подножия Капитолия, и удушены. По мнению жрецов, боги охотнее принимают дары, если их подношение сопровождается смертью тех, кто был вождями врагов Рима.

Далее везли трофеи и добычу: захваченное оружие; доспехи и знаки различия вольсков; повозки, полные монет, украшений и драгоценных изделий, включая вазы и гравированные серебряные зеркала. Из захваченных городов победители вывезли все ценности, которые смогли забрать с собой. Самым богатым городом вольсков были Кориолы, и именно там была захвачена самая богатая добыча.

За повозками с добычей маршировала колонна ликторов консула-победителя – в красных туниках, с высоко воздетыми топорами. Они возглашали славу своему полководцу, ехавшему в колеснице, украшенной изображением крылатой богини Виктории. Наблюдая за приближением колесницы, Тит улыбнулся – в его голове прозвучал назидательный голос покойного дедушки: «Ромул шествовал по Священной дороге пешком. Видать, считал, что не стопчет ноги и в триумфальном шествии. А разъезжать в квадриге начали со старшего Тарквиния».

К ритмичным восклицаниям ликторов добавился стук конских копыт, но потом и то и другое потонуло в реве толпы.

Коминий был одет в тунику, расшитую цветами, и плащ с золотым шитьем. На голове у него красовался лавровый венец, в левой руке он держал скипетр, увенчанный орлом. Колесницей правил его младший сын.

В память о вражеской крови, пролитой под его командованием, руки и лицо Коминия были ярко раскрашены киноварью. Проезжая мимо крыльца, консул воздел скипетр, приветствуя сенаторов, которые салютовали ему в ответ.

Следом за полководцем маршировали солдаты, воевавшие под его началом, и среди них самое почетное место по праву принадлежало герою сражения при Кориолах, старому другу Тита Гнею Марцию.

Из года в год, от битвы к битве Гней подтверждал репутацию бесстрашного бойца, но при Кориолах, где он был заместителем Коминия, совершенный им подвиг поднял его славу на новый уровень.

В критический момент осады защитники города отважно открыли ворота и устроили вылазку, выслав против римлян своих самых свирепых воинов. Последовало ужасающее кровопролитие. Однако Гней Марций не только не дрогнул, но, убивая врагов, прорубил путь к открытым воротам и в одиночку ворвался в город. Солдаты и граждане Кориол навалились на него со всех сторон, но сила Гнея казалась нечеловеческой, и остановить его было невозможно.

Усеяв землю вокруг себя трупами, он схватил факел и стал поджигать все, что могло гореть. Разгорелся пожар, столь сильный, что защитники отвлеклись и ворота остались без охраны. Римляне устремились в город, и началась массовая резня.

После сражения Коминий восславил героизм Гнея перед строем всей армии и подарил ему великолепного боевого коня со сбруей, достойной высшего военачальника. Кроме того, ему было предложено столько серебра, сколько он сможет унести, и десять пленников на выбор. Коня Гней принял с благодарностью, заявив, что такой скакун поможет ему лучше сражаться с врагами Рима. Пленника выбрал одного, самого отважного из сражавшихся с ним противников, и тут же освободил его. А от серебра отказался, заявив, что сделал не больше и не меньше, чем положено римскому солдату. Завоевание Кориол – само по себе награда, и большего ему не надо.

В тот день Гней Марций стал героем в глазах своих товарищей по оружию, и теперь, маршируя позади него, они вдруг начали нараспев твердить одно и то же слово: «Кориолан! Кориолан! Кориолан!» – почетный титул, которым его восхваляли как завоевателя Кориол.

Поскольку такой титул более подобало дать командующему, Тит подумал, что солдаты имеют в виду Коминия. Очевидно, тот подумал то же самое, потому что расплылся в широкой улыбке, повернулся кругом в колеснице навстречу воинской колонне и приветственно поднял скипетр. Но в следующий момент стало ясно, кому выкрикивают славу войска. Группа солдат, нарушив строй, устремилась вперед и подхватила Гнея Марция на плечи. Крики звучали еще громче: «Кориолан! Кориолан! Кориолан!»

Человек мелкий наверняка ощутил бы укол зависти, увидев, как подчиненному воздают почести, подобающие командиру. Но консул Коминий был не только военачальником, но и хитрым политиком. Его улыбка оказалась обращенной к Гнею Марцию, его воздетый скипетр стал салютом герою Кориол. А когда и толпа подхватила славословие, Коминий воспользовался моментом. Он подозвал солдат, которые несли на руках Гнея. Те рысцой побежали вперед, смеясь, как мальчишки, и водрузили своего товарища на колесницу рядом с командующим.

Среди зрителей нашлись люди, ошарашенные таким нарушением обычая. Тит слышал, как Публий Пинарий ахнул и пробормотал:

– Клянусь Гераклом, никто и никогда не видел подобной дерзости!

Но куда больше людей были воодушевлены увиденным и даже растроганы до слез, особенно когда Коминий тепло обнял Гнея, а потом положил его руку на скипетр рядом со своей собственной и высоко его поднял.

– Народ Рима, я представляю вам Гнея Марция, героя Кориол! Все приветствуйте Кориолана!

– Ко-ри-о-лан! – скандировали люди, и это имя разносилось эхом по Форуму, как раскаты грома.

Стоявший ступенькой выше Аппий Клавдий наклонился и сказал Титу на ухо:

– Я всегда знал, что этот твой друг сделает себе имя. И вот – сбылось: сегодня это имя выкрикивает весь Рим.

Клавдий выпрямился и, приложив чашечкой руки ко рту, присоединился к остальным:

– Кориолан! Все приветствуйте Кориолана!

* * *

– Значит, храм будет скоро освящен? – спросил Гней Марций.

Тит рассмеялся:

– Да, очень скоро. Любезно с твоей стороны справиться об этом, Гней. Или теперь мне следует называть тебя Кориоланом? Правда, мы оба знаем, что ты очень мало интересуешься храмами и еще меньше архитектурой как таковой. Мы теперь так редко видимся, что мне кажется, нам лучше говорить о том, что интересует нас обоих.

Они обедали в саду дома на Палатине, где Гней жил с матерью и женой. Накануне, вслед за празднованием триумфа, видные граждане устраивали приватные пиры. Еда была изысканной, и Тит съел так много, что думал, будто больше уже никогда не проголодается. Однако на следующий день его желудок снова был пуст, и он поймал себя на том, что очень хочет простой еды. А кроме того, очень хочет побыть в компании своего старого друга Гнея, посидеть с ним вместе подальше от толп незнакомцев и доброжелателей, которые окружали Гнея в предыдущий день с криками: «Да здравствует Кориолан!» И потому, когда Гней пригласил его на приватный ужин (отведать гороха и просяной каши его матери), Тит охотно согласился.

– Это верно. В последние годы наши пути разошлись, – сказал другу Гней. – Но возможно, скоро все изменится.

– Каким образом? Следует ли это понимать так, что я покину сенат, оставив невыполненными порученные мне строительные планы, и стану сражаться вместе с тобой? Должен сказать, на этом поприще у меня никогда не было особых успехов. В лучшем случае, наверное, я мог бы стать твоим копьеносцем или держать открытыми ворота вражеского города, пока ты устремляешься внутрь.

– Я имею в виду нечто совершенно противоположное. Это мне предстоит вторгнуться в твою область.

– В мои строительные планы?

– Нет, я имею в виду сенат.

– Что ты этим хочешь сказать?

Гней улыбнулся:

– Коминий обещал мне это вчера, после того, как пригласил в свою колесницу. Когда мы проезжали мимо всех этих ликующих людей, он прошептал мне на ухо: «Видишь, как они любят тебя, мой мальчик! Поразительно! Я никогда не видел ничего подобного! Такой человек, как ты, должен быть в сенате, где он сможет принести Риму еще больше пользы, чем принес при Кориолах. Я добьюсь такого назначения, и уже благодаря одному этому люди скажут, что мой год в качестве консула прошел не зря!»

– Но, Гней, это же замечательно! Только как мне следует называть тебя? Сенатор? Кориолан? Сенатор Гней Марций Кориолан? Пока говоришь, рот устанет!

– Тогда вместо этого наполни рот горохом и просом, – сказал Гней.

Он рассмеялся, но мгновением позже Тит увидел, что губы Гнея беззвучно повторяют его впечатляющий новый титул и что это ему нравится.

– Как боги, должно быть, любят тебя! Ты всегда говорил, что станешь величайшим воином Рима, и стал им. Теперь можешь стать самым любимым политиком Рима. Коминий не дурак. Он не стал бы вводить тебя в сенат, если бы не увидел в тебе большой потенциал. Аппий Клавдий тоже его видит. Помяни мои слова, в свое время тебя изберут консулом.

– Может быть. А тем временем мне потребуется человек, который рассказал бы, что к чему в этом сенате. Ты как раз годишься для этого, Тит.

– Навряд ли! Аппий Клавдий – вот кто тебе нужен. Он взял меня под крыло, когда я вступил в сенат. Именно благодаря его влиянию мне поручили строительство храма Цереры. То же самое он сделает для тебя, в той мере, в какой такой способный малый, как ты, вообще нуждается в чьем-то покровительстве.

– Клавдий хороший человек, спору нет, но никто не заменит друга детства. Так что, если у меня возникнут затруднения, я обращусь к тебе.

Гней положил руку на плечо Тита. Тит кивнул:

– Кориолан оказывает мне честь!

Гней откинулся назад и улыбнулся.

– Как подвигается работа над храмом Цереры?

– С каких пор тебя стали интересовать храмы?

– Ну, может быть, как солдату мне и нет до них дела. Но сенатор должен интересоваться храмами и зодчеством.

– Тогда приходи завтра и увидишь все собственными глазами. Место выбрано замечательное: скальный уступ Авентина, нависающий над стартовой аркой Большого цирка. Храм создается в этрусском стиле, как и храм Юпитера на Капитолии. Он, конечно, не такой большой, но украшен будет весьма богато. Вулки, увы, уже нет с нами, но для изготовления терракотовой статуи Цереры мы привлекли к работе самых лучших этрусских ваятелей, а фрески и рельефы на стенах выполнили греки Георгий и Дамофилий. Они почти закончили, работа изумительна! И…

Тут Тит понял, что Гней его не слушает, а смотрит куда-то в пространство. Гней заметил, что Тит перестал говорить, и криво улыбнулся.

– Ты прав, Тит. Меня действительно не волнуют архитектура храма и его украшения. Зато меня волнует политика, которая за всем этим стоит.

– Голод, – прямо сказал Тит. – Именно голод, случившийся три года тому назад, дал толчок строительству этого храма. Тогда на войну было призвано так много людей, что убирать урожай было некому, не говоря уж о том, что нивы пострадали во время боевых действий. Запасов еды в Риме было не много, и дошло до того, что люди – конечно, простые люди, бедняки – умирали с голоду. Мой отец тоже умер в том году – конечно, не от голода (уж ему-то голодать не приходилось), а от лихорадки. Почему-то так получается, что в голодные годы всегда свирепствуют поветрия, от заразы ни богатство, ни знатность не уберегут. Ну так вот, когда сверились с Сивиллиными книгами, вышло, что, дабы предотвратить голод в будущем, следует умилостивить богиню урожая, а для этого нужно построить ей святилище. Порой советы Сивиллы бывают вполне разумными.

– Но существует и еще одна сторона вопроса, – промолвил Гней, и голос его зазвучал очень серьезно. – Церера – это ведь любимое божество плебеев. Верно ли я понимаю, что храмовый праздник в ее честь станет праздником плебеев, точно так же, как ежегодный день Юпитера Капитолийского является, по сути, праздником патрициев?

– Да. Таким образом, у нас будет новый плебейский праздник, под стать старому патрицианскому празднику. Что в этом плохого? – сказал Тит со вздохом.

Он понял, куда клонит Гней, потому что слышал нечто похожее и раньше, от Аппия Клавдия. Вообще, впору было подивиться тому, насколько близка была позиция Гнея к позиции тестя Тита. Оба они с величайшим подозрением относились ко всему, что могло таить в себе угрозу расширения политического влияния плебса. Клавдий добился того, чтобы Титу поручили руководить строительством храма Цереры, не потому, что так уж одобрял этот проект, а по причинам совершенно противоположным. «Если это необходимо сделать, то лучше уж поручить этот проект тебе, мой мальчик, чем какому-то подхалиму, который способен лишь заискивать перед толпой!» – таковы были его слова.

Сам Тит был почти равнодушен к политике, хотя к простому народу относился с сочувствием. Его главные приоритеты заключались в том, чтобы определить лучший из возможных строительный план, нанять лучших художников и ремесленников за лучшую плату и позаботиться о том, чтобы в ходе строительства все прекрасные замыслы воплотились в великолепную реальность.

Гней покачал головой:

– Если плебеи будут продолжать выбивать себе уступку за уступкой, то однажды утром ты, Тит, обнаружишь себя в мире, где низшие присвоили права высших, а древнее и славное имя Потиция уже ничего не значит. Неужели ты сам не чувствуешь, что учреждение плебейского праздника свидетельствует об опасном смещении баланса сил. С самого возникновения республики плебеи то здесь, то там всеми возможными средствами стараются отщипнуть у патрициев хоть малую толику влияния во вред безопасности и процветанию Рима.

– На это некоторые из них сказали бы, что просто стараются вырваться из-под патрицианской пяты, – указал Тит.

– Они отказываются платить свои долги, это грабеж! Некоторые увиливают от военной службы, это измена! А в прошлом году они устроили самое неслыханное дело – так называемый исход из города. Тысячи плебеев – мужчины, женщины, дети – собрали свои пожитки и покинули Рим. Они отказались возвращаться, пока не будут удовлетворены их требования.

– А разве их требования были неразумны?

– Конечно! Аппий Клавдий сражался как лев, пытаясь удержать сенаторов от позорной капитуляции, но они сдались. Плебеям пошли навстречу, они вернулись в город – но какой ценой? Теперь они получили право избирать собственных магистратов. И что, интересно, будут делать так называемые плебейские эдилы?

– Их главная функция священна: охранять новый храм Цереры.

– А что будет храниться в этом храме? Архив постановлений сената! Вот еще одно требование плебса – вести записи всех постановлений сената, чтобы каждый мог ознакомиться с ними, поискать противоречия и проверить на предмет несправедливого отношения к народу.

– Но, Гней, что плохого в записи указов и постановлений? Цари правили с помощью устных приказов, но от сказанного слова очень легко отказаться. Пообещать что-то, а потом заявить, будто ничего не было. Это позволяло по прихоти одного человека разрушить чью-то жизнь и не нести за это никакой ответственности. Мой дед, да благословит его Геркулес, внушил мне почтение к письменному слову. По мне, так все правила и законы должны непременно записываться, и ничего дурного в этом нет.

Гней, однако, стоял на своем.

– Ладно, пусть законы записываются, главное – не это, а новые плебейские магистраты. Эдилы еще куда ни шло, но так называемые трибуны – это просто возмутительно! В древние времена люди делились на племена – трибы, вот их и назвали трибунами, как бы представителями племен. Но я зову их буянами, смутьянами и выскочками. Под предлогом защиты простых граждан от якобы притеснений со стороны магистратов и сенаторов они получили право конфискации имущества у любого – любого! – кто, по их мнению, угрожал физическому благополучию гражданина Рима. И где будет храниться это конфискованное имущество? В храме Цереры, под охраной эдилов! А если какой-то человек осмелится пригрозить или каким-то образом помешать трибуну, то он может быть изгнан или даже предан смерти!

Тит вздохнул:

– Но ведь факты притеснений плебса имеют место. В голодный год я собственными глазами видел, как головорезы одного сенатора схватили седого, оборванного калеку. Может быть, он и задолжал сенатору денег, но у него явно не было средств вернуть долг, да и отработать его он не мог из-за увечья. Старик молил о пощаде. Он чуть ли не разорвал свою тунику, чтобы показать боевые шрамы от ран, которые он получил в сражениях за Рим. Это было постыдное зрелище, и будь тогда в Риме трибуны, они положили бы ему конец. А существуй тогда храм Цереры, ветеран мог бы обратиться туда за защитой, ибо, помимо прочего, этот храм предназначен служить убежищем для плебса.

Гней хмыкнул:

– Я слышал эту душераздирающую историю об обиженном ветеране сотню раз, но так ей и не верю. Ни один человек, достойный называться римским ветераном, не будет выставлять свои шрамы, чтобы избежать уплаты долга.

Тит покачал головой:

– Храм также послужит центром распределения еды среди бедняков. Это тебя тоже обижает?

– А тебя нет? Подумай, на какие средства эдилы будут закупать эту еду? Не пойдет ли на это выручка от продажи имущества, конфискованного у патрициев, чем-то задевших этих неприкосновенных трибунов? – Он тяжело вздохнул. – Дорогой мой Тит! По-моему, тебе больше нравилось, когда я был воином, а ты строителем и у нас не было общих интересов.

– Членство в сенате не обязательно сближает людей, – усмехнулся Тит. – Но мне удается ладить с моим тестем, при всех наших расхождениях. Думаю, мы поладим и с тобой. Тем более что я редко занимаю твердую позицию по политическим вопросам, в большинстве случаев стремлюсь к консенсусу. Твердость же предпочитаю проявлять в том, в чем разбираюсь, – в вопросах строительства и зодчества.

К разговору присоединился женский голос:

– Я не ослышалась, – кажется, Тит Потиций завел речь о распределении моей еды среди бедных? Может быть, мой горох и просяная каша слишком просты для его утонченного вкуса?

Тит встал, приветствуя появившуюся в саду мать Гнея. Стоило бросить на Ветурию лишь один взгляд, и становилось ясно, откуда у ее сына взялась прямая осанка и горделивая манера держаться.

– Ветурия! Ты плохо расслышала мои слова. Для твоей каши у меня есть только самые восторженные похвалы!

– Хорошо! Я приготовила ее сама. Никакая стряпня рабов не годится для моего сына. В редких случаях он может подкрепиться дома, если не находится в военном лагере, сражаясь с врагами Рима.

Подойдя к сыну сзади, она наклонилась и обняла Гнея. Сын, сидя, поцеловал ее руки. Вдова Ветурия по-прежнему оставалась очень красивой женщиной, и Гней откровенно восхищался ею. Как-то, еще в детстве, он сказал, что хотел бы стать величайшим воином Рима только для того, чтобы мать гордилась им. И он своего добился, в тот момент мать действительно испытывала чувство гордости.

* * *

Не каждый новоявленный сенатор своей первой речью перед высоким собранием доводил чуть ли не до бунта сам сенат и вызывал настоящий бунт за его стенами. Само причисление героя Кориолана к сенаторскому сословию произошло, может быть, и не так торжественно, как в случае с Аппием Клавдием, но его облачение в тогу сопровождалось всеми подобающими церемониями и приветственными речами.

Тот факт, что Гней был плебеем, не являлся препятствием для его приема, ибо среди сенаторов уже имелись выходцы из состоятельных плебейских фамилий, а некоторые, пусть немногие, даже побывали консулами. К числу таковых относился и основоположник республики Брут, хотя до сих пор продвижение к консульской должности для лиц непатрицианского происхождения оставалось нелегкой задачей. Одно дело добиться нобилитации, то есть быть причисленным к знати и получить наследственное право заседать в сенате, и совсем другое – добиться самых высоких почестей и должностей. Когда-то Публий Пинарий сказал Титу: «Чтобы добраться до самой вершины в нашей доблестной новой республике, недостаточно быть просто благородным, необходимо, чтобы благородство отстоялось и выдержалось, как старое вино, может быть, даже покрылось ржавчиной, как железо. Такого рода статус достигается только с древностью рода».

Если кто-то и мог возражать против назначения Гнея сенатором, так это плебейское меньшинство, которое регулярно выступало с радикальными законодательными инициативами и очень хорошо знало, что в лице консервативно настроенного Гнея получит противника. Но плебеи не спешили выступить против героя, да еще и выходца из своих рядов. Зато сам Гней не колеблясь выступил против них.

Наиболее консервативные сенаторы всегда были против учреждения должностей трибунов как защитников плебса, а иные из согласившихся на это, чтобы положить конец «исходу», теперь жалели об уступке. Однако никто, даже реакционный Аппий Клавдий, не осмелился публично призвать к упразднению этих должностей. Тем более что кое-кто утверждал, что если вмешательство в работу трибунов является преступлением, карающимся изгнанием или смертной казнью, то сама постановка вопроса об упразднении этих должностей является таким вмешательством со всеми вытекающими правовыми последствиями. Но получилось так, что в обсуждении этой проблемы принял участие человек, не боявшийся того, перед чем отступал даже Аппий Клавдий со своими сторонниками.

В то утро, когда Гней впервые принял участие в заседании, сенат рассматривал обычные дела: выделение средств на ремонт участка Большой клоаки, приведение в порядок размытой дождями дороги к югу от города и обвалившегося фрагмента стены, ограждающей Авентин. Необходимость работ признавалась всеми, а спор велся лишь вокруг того, кому поручить надзор за ними. После обмена колкостями решение вопроса было перенесено на следующее заседание.

Тита Потиция спросили о положении дел со строительством храма Цереры.

– Рад доложить, что работа греческих художников Георгия и Дамофилия близка к завершению. Некоторые из вас уже видели результаты. Могу без преувеличения сказать, что, посмотрев на этот храм, наши внуки и правнуки поблагодарят предков, оставивших в наследство им и во славу богине столь великолепное строение. У нас будет место, где в годы благоденствия можно будет возблагодарить Цереру, а в неурожайные годы обратиться к ней за милостью.

По залу пробежал гул одобрения. Сенат любил Тита, и его компетенция в вопросах строительства не подвергалась сомнению.

Затем внимание сенаторов привлек новый член высокого собрания. Получив разрешение говорить, Гней, сидевший между Аппием Клавдием и Титом, встал и вышел в центр зала. Там все его хорошо видели, а он мог свободно двигаться и в случае надобности обратиться к каждому из сенаторов лицом к лицу.

– Почтенные собратья, позвольте начать с того, что я не умею деликатничать и любезничать. Мои ораторские способности, если таковые имеются, оттачивались не на Марсовом поле, в попытках привлечь внимание толпы и выпросить голоса. Я не привык льстить, тем более тем, кто стоит ниже меня. Мне пришлось учиться говорить на поле боя, где речи мои должны были побуждать людей сражаться за Рим. Сегодня я оказался на другом поле боя, где, однако, тоже решается судьба Рима. Вы, уважаемые сенаторы, подобны воинам, которых я должен сплотить, чтобы сражаться за Рим! Не так давно, когда плебс устроил так называемый исход, один из вас, выдающийся Менений Агриппа, обратился к народу со страстной речью, пытаясь убедить в разумности предлагаемого им решения. Он рассказал притчу, которая звучала примерно так: «Давным-давно части человеческого тела не находились в гармонии, как теперь. У каждой из них были свои идеи. Утруждающиеся конечности, зоркие глаза и бдительные уши заметили, что желудок, похоже, ничего не делает, а пребывает в праздности и ждет, когда остальные части тела накормят его. „Мы все усердно работаем, чтобы насытить это брюхо, а что брюхо делает для нас? – сказали они. – Давайте дадим ему урок!“ Они договорились не допускать насыщения желудка. Конечности отказались собирать урожай, глаза отказались выслеживать дичь, руки отказались подносить еду ко рту, рот отказался открываться. Когда пустой желудок начал ворчать (не требуя своего, но предупреждая об опасности!), остальные части тела лишь рассмеялись. Увы, они были столь же глупы, сколь и злорадны, ибо довольно скоро ноги стали усыхать, руки начали дрожать, глаза – слепнуть, а уши – глохнуть. Ослабшие члены и органы пали жертвой всевозможных недугов и лишь тогда поняли, что и желудок тоже играет существенную роль в великой схеме организма. Именно он поддерживает жизнь всего тела, без него не может существовать все остальное. Бунт прекратился. Естественный порядок был восстановлен. Тело постепенно поправилось, и другие его части больше не строили заговоров против желудка. Когда он просил, чтобы его накормили, все они работали вместе, не задаваясь дурацкими вопросами». Если бы притчи, рассказанной Агриппой, было достаточно, чтобы убедить недовольных понять, в чем их ошибка! Городом должны управлять самые лучшие и самые мудрые его граждане. Этих людей нужно уважать и давать им привилегии, которых они заслуживают. У остальных граждан есть свои задачи, но управление городом – не их дело! Они существуют для того, чтобы пополнять ряды армии, обустраивать новые колонии, распространять власть Рима и окружать его послушными союзниками, собирать урожай и строить дороги. Править не дело черни, однако она упорствует в своих опрометчивых попытках заменить достойных людей на поприще власти. Разумеется, все такие попытки обречены на неудачу, ибо, подобно попыткам частей тела восстать против желудка, они направлены против естественного порядка вещей и воли богов. И все же эти недовольные уже нанесли государству громадный урон, причем добились они этого при трусливом попустительстве большинства присутствующих в этом зале. С подобными уступками надо покончить. Более того, многие из уже сделанных уступок следует отменить, прежде чем урон станет непоправимым. Это не просто внутреннее дело, не просто мелкие разногласия между гражданами. Не забывайте, что Рим окружен врагами, и эти враги злорадствуют всякий раз, когда мы оказываемся в трудном положении. Если лучшие люди Рима будут смещены чернью, кто будет защищать город от врагов? Как низшие люди объединяются, чтобы низложить высших, так и низшие города Италии объединятся, чтобы уничтожить высший город, во всем их превосходящий, – наш Рим! У вас отберут ваше имущество и вашу землю. Ваши семьи будут проданы в рабство. Наш любимый Рим прекратит существование, и люди скажут, что его уничтожение началось с учреждения плебейского трибуната.

В палате поднялся крик.

– Этот вопрос уже решен! Плебеи не враги! – восклицали некоторые, но у Гнея нашлись и сторонники.

Прежде всего Аппий Клавдий, который вскочил на ноги и возгласил:

– Да здравствует Кориолан, человек, который решился сказать правду!

Гней поднял руку. Когда шум утих, один сенатор спросил:

– Что именно ты предлагаешь, Гней Марций?

– Я предлагаю упразднить трибунов.

– Это предложение незаконно! – крикнул сенатор. – Отзови его сейчас же!

– Ни за что! Я отвечаю за свои слова и прошу вас, коллеги, поддержать меня. Вы уже допустили большую ошибку, ее необходимо исправить ради Рима!

Если Гней Марций надеялся выдвинуть официальное предложение и поставить его на голосование, то его надежда не сбылась. Во всем зале сенаторы повскакали на ноги, принявшись наперебой высказываться по затронутому вопросу. Поскольку перекричать всех никому не удавалось, дело быстро дошло до личных оскорблений, а там и до потасовки. Посреди этого хаоса Гней, привыкший к армейской дисциплине и порядку, с негодованием воздел руки и покинул зал.

Тит нагнал его, когда он спускался по ступеням здания сената.

– Гней, куда ты идешь?

– Куда угодно, лишь бы подальше от этого шума. Сенат таков, каким я его и представлял: каждый сенатор – царь, только без короны. Как они вообще чего-то добиваются – не понимаю. Веришь ли, сегодня утром Коминий сказал, что мне следует выдвинуть свою кандидатуру на должность консула. Но ты, друг, можешь представить меня заискивающим перед этой публикой и простонародьем? Думаю, что нет!

– Ну, такой… переполох там бывает не каждый день, – рассмеялся Тит. – Ты, безусловно, устроил всем встряску.

– Ну устроил, а почему бы и нет? По-моему, это именно то, чего им очень не хватало.

Неожиданно улыбка сошла с лица Гнея. Посреди Форума к нему вдруг подошла группа людей. Один из них выступил вперед.

– Ты, Гней Марций, прозванный Кориоланом?

– Ты знаешь, что это я. А кто ты?

– Спурий Ицилий, народный трибун. Мне сообщили о твоей угрозе лично мне и благополучию всех плебеев.

– О чем ты говоришь?

– Разве не ты несколько минут тому назад внес в сенат предложение отменить трибунат плебса и, следовательно, лишить плебеев права на защиту?

– А как ты узнал об этом? У тебя есть шпионы в сенате?

– Глаза и уши трибунов есть повсюду. Мы – защитники народа.

– Вы не более чем смутьяны!

– Так ты угрожал трибунам или нет?

– То, что я говорил в сенате, я скажу тебе в лицо: ради спасения Рима трибунат нужно отменить!

– Гней Марций, за угрозу народному трибуну и попытку воспрепятствовать его деятельности я беру тебя под стражу. Твою судьбу решит голосование в Народном собрании.

– Это смешно!

– Ты пойдешь со мной.

– Я никуда не пойду! Руки прочь!

Гней оттолкнул трибуна с такой силой, что он споткнулся и упал навзничь.

Люди из свиты Ицилия бросились на Кориолана, размахивая дубинками. Гней ударил одного из них кулаком в нос, сбив с ног, затем поднырнул под дубинку другого, отправив его на землю ловким ударом. Тит, хоть и не был любителем таких дел, возмутился этим нападением и бросился на помощь другу. Но и на подмогу их противникам спешили люди с дубинками.

– Мы должны бежать, Тит! – крикнул Гней.

– Бежать? Но разве Кориолан способен на бегство?

Тит увернулся от дубинки.

– Не будучи вооружен и при численном превосходстве противника даже Кориолан должен обеспечить стратегическое отступление!

Люди трибуна перекрыли путь к зданию сената, поэтому Тит и Гней побежали в противоположном направлении, к Капитолию. Трибун и его сторонники пустились в погоню. Последний раз они вдвоем поднимались на этот холм в День триумфа, когда Гней получил свой титул и признание народа. Титу пришло в голову, что некоторые из их преследователей, возможно, были среди тех, кто тогда выкрикивал: «Кориолан!»

Насколько они любили Гнея в тот день и насколько ненавидели сейчас! Гней прав, подумал Тит. Чернь переменчива, глупа и не заслуживает того, чтобы в битвах за нее сражался такой воин, как Кориолан.

Пробежав по петлявшей тропке, они приблизились к вершине.

– А тебе приходило в голову, – спросил Тит, тяжело дыша, – что нам некуда будет бежать, когда мы достигнем вершины?

– Нет стратегического отступления без стратегии! – ответил Гней. – Я войду в храм Юпитера и потребую убежища. Если сброд может найти убежище в твоем храме Цереры, то, уж конечно, Юпитер сможет защитить сенатора!

Но когда они приблизились к ступенькам храма, путь им преградила толпа людей, ухитрившихся их опередить. Не осталось ничего, кроме как бежать и бежать, пока они не оказались у обрыва Тарпейской скалы. Дальше бежать было некуда.

Самый быстрый из преследователей, почти настигший беглецов, оглянулся и крикнул своим товарищам:

– Можете вы в это поверить? Боги привели их прямо к месту их казни!

– Отойдите назад! – крикнул трибун Ицилий. – Никто не будет казнен сегодня. Этот человек находится под арестом.

Но приблизившаяся толпа была настроена иначе.

– Справедливость немедленно! – кричали люди. – В пропасть его! Убить его!

Тит, задыхавшийся от бега, бросил взгляд вниз и отшатнулся от края скалы. Голова у него кружилась, сердце стучало.

– Вот теперь видно, что вы за люди на самом деле, – промолвил Гней. – Хладнокровные убийцы!

– Никто не будет убит! – настаивал Ицилий, проталкиваясь сквозь толпу, напиравшую за его спиной. Он понизил голос: – Сенатор, боюсь, мне не под силу сдержать этих людей. Не дразни их! Ради твоей собственной безопасности ты должен пойти со мной.

– Я никуда не пойду! И не признаю ни за кем права брать под стражу гражданина Рима только за то, что он высказал свое мнение. Отзови свору своих трусливых дворняг, трибун, и оставь меня в покое!

– Ты не смеешь называть нас собаками!

Один из стоявших позади Ицилия метнул дубинку, но не попал в Гнея, а угодил в висок Титу. Тот отшатнулся назад и оказался на самом краю пропасти. Гней прыгнул, подхватил его, и на миг показалось, что они свалятся оба. В последний момент Гней восстановил равновесие и оттащил Тита на безопасное расстояние.

Возбужденная толпа, следившая за этим затаив дыхание, взревела от разочарования и хлынула вперед. Ицилий расставил руки, пытаясь остановить людей, но их было слишком много.

Неожиданно в задних рядах толпы послышался недовольный шум, и она стала расступаться. Прибыл консул Коминий со своими ликторами, и чернь, поняв, что ее дубинки слабоваты против топоров ликторов, пропустила его вперед.

– Трибун, что здесь происходит? – требовательно спросил Коминий.

– Я собираюсь поместить этого человека под арест.

– Ложь! – крикнул Гней. – Эти буяны гнались за нами от Форума с явным намерением убить нас. До твоего прихода они собирались сбросить нас с Тарпейской скалы.

– Смерти изменника – вот чего ты заслуживаешь! – выкрикнул кто-то из толпы. – Смерть любому, кто попытается лишить народ защитников!

– Отставить! – крикнул Коминий. – Спурий Ицилий, прекрати это безумие. Отзови своих людей и отмени арест.

– Ты осмеливаешься вмешиваться в законные обязанности трибуна, консул?

Ицилий уставил взгляд на Коминия, и тот в конце концов опустил глаза.

– Если ты настаиваешь, пусть состоится суд, – согласился консул. – Но до вынесения решения Кориолан останется свободным.

В течение затянувшегося мгновения Ицилий не сводил глаз с Гнея, потом кивнул:

– Хорошо. Пусть народ решит его судьбу.

Ворча и с презрением плюя под ноги ликторам, толпа рассеялась, и Ицилий удалился. Гней расхохотался и пошел вперед, чтобы обнять своего старого командира, но выражение лица консула было хмурым.

Тит, ощущая легкое недомогание от удара по голове, присел прямо на камень Тарпейской скалы. Он поймал себя на том, что смотрит на храм и величественную квадригу Юпитера поверх фронтона. Вот что действительно заслуживает внимания – шедевр, сотворенный гением Вулки!

* * *

– Порой мне кажется, что даже боги отвернулись от меня, – прошептал Гней, меривший шагами залитый лунным светом сад.

Его лицо находилось в тени, как и лица тех, кто откликнулся на его призыв. Ни ламп, ни свечей зажигать не стали, поскольку даже слабое мерцание света могло привлечь внимание врагов к полуночной встрече в доме Гнея Марция.

Там были Тит, Аппий Клавдий и консул Коминий, а также люди в полных доспехах, словно готовые скакать на битву. Они собрались под окружавшей сад колоннадой, и их, похоже, было немало. Луна давала достаточно света, чтобы увидеть, что большинство из них молоды и, судя по доспехам, не бедны.

В последние дни Гней привлек к себе немало воинов, в большинстве своем патрициев или таких же, как он, выходцев из видных плебейских родов с патрицианской кровью. Их преданность Гнею, или Кориолану, как они его называли, была фанатичной. Не менее фанатичной была решимость трибуна Ицилия и его плебеев добиться уничтожения Гнея. Разгоревшийся спор по поводу судьбы Гнея расколол Рим. Суд над ним должен был состояться на следующий день.

– Боги не имеют никакого отношения к этому фарсу, – с горечью промолвил Аппий Клавдий. – Винить надо людей. Слабых и глупых людей! Сенат должен был аплодировать тебе как герою, но вместо этого тебя бросили на произвол толпы.

– Все было не так просто, – вздохнул Коминий. – Право избирать трибунов было завоевано плебсом лишь после ожесточенной борьбы. Покусившись на него, Гней попытался преградить дорогу разъяренному быку.

– А мы, стало быть, будем бездействовать, пока бык топчет лучшего человека в Риме? – выкрикнул Тит срывающимся голосом.

День, когда толпа загнала его на Тарпейскую скалу, стал поворотным пунктом в его жизни. Стоило ему вспомнить об этом, как горячая волна гнева захлестывала разум. Теперь все суждения друга детства казались ему исключительно верными, и он лишь удивлялся тому, что когда-то думал иначе и был на стороне кровожадной черни. Теперь Тит ощущал себя виноватым из-за того, что не поддерживал Гнея с самого начала. Когда слабые люди из трусости порицали Гнея за то, что он осмелился сказать в сенате правду, ему, Титу, следовало выступить с речью в его поддержку.

– Не беспокойся о быке, Тит, – сказал Гней, положив руку на плечо друга. – Этот взбесившийся зверь меня не коснется! Я скорее умру от собственного меча, чем приму наказание от этого сброда.

– Этот «сброд», как ты его называешь, есть Народное собрание, – сказал Коминий. – И я боюсь, что его право судить тебя не подлежит сомнению. Этот вопрос выносился на обсуждение сената…

– Позор! – пробормотал Аппий Клавдий. – Я сделал все, что было в моих силах, чтобы повлиять на решение, но мои старания пропали втуне!

– Значит, эта насмешка над правосудием, этот так называемый суд состоится завтра, – сказал Гней. – Неужели и впрямь нет никакой надежды, Коминий?

– Никакой. Ицилий своей демагогией довел плебс до состояния полного неистовства. Я надеялся, что влияние наиболее разумных из них поможет унять кровожадность остальных, но куда там… Даже попытка подкупа не удалась. Завтра тебя будет судить Народное собрание, и ты будешь признан виновным в оскорблении достоинства трибуна и покушении на его безопасность. Твое имущество будет конфисковано, выставлено на торги, а выручка передана в фонд для бедных при храме Цереры. Твои мать и жена останутся ни с чем.

– А я?

Коминий повесил голову:

– Тебя публично высекут и казнят.

– Нет! Никогда! – воскликнул один молодой воин из тени колоннады. Его товарищи присоединились к нему с криками негодования.

Гней поднял руки, чтобы успокоить их, и повернулся к Коминию.

– А если я покину Рим сегодня ночью и добровольно отправлюсь в изгнание?

Коминий глубоко вздохнул:

– Ицилий может возбудить против тебя дело и в твое отсутствие, но я думаю, что смогу убедить его не делать этого. Он удовлетворится тем, что достиг победы, настояв на неприкосновенности трибуна. Если суда не будет, твое имущество останется нетронутым, мать и жена будут обеспечены.

– Мне плевать на собственную жизнь, – сказал Гней. – Пусть они, если хотят, рвут меня на части и пожирают мою плоть. Но я ни за что не допущу, чтобы мое имущество было отдано в руки эдилов, чтобы кормить ленивый сброд Рима!

Он поднял лицо вверх и устремил взгляд на полную луну, в свете которой его красивые черты казались высеченными из мрамора.

– Изгнание! – прошептал он. – После всего, что я сделал для Рима!

Гней опустил лицо, так что оно снова оказалось в тени, и обратился к обступившим его воинам:

– Некоторые из вас, когда мы встречались в последний раз, дали обещание, что скорее поднимут меч и прольют плебейскую кровь, нежели увидят мою казнь, а если это не удастся, то последуют за мной в изгнание. Но сейчас, когда наступил момент принятия решения, я освобождаю вас от этого обета.

– Мы дали слово, – возразил один из его сторонников. – Римлянин не должен нарушать клятвы!

– Если мы покинем Рим навсегда, без надежды на возвращение, останемся ли мы римлянами? Подумайте, что значит стать людьми без родины! Судьба обратилась против меня, но я не могу заставлять других разделить со мной столь горькую участь.

Один из молодых воинов выступил вперед:

– Мы все пришли сюда вооруженными и готовы драться и умереть, если надо. Но если ты как наш командир принял решение удалиться, вместо того чтобы вступить в схватку с врагом, мы пойдем с тобой, Кориолан!

– Даже за врата Рима?

– Да, как мы последовали за тобой в ворота Кориол! В тот день ты в одиночку пробился внутрь, а мы поспешили за тобой, как запоздавшие школьники. Но сегодня будет не так! Мы остаемся с тобой, Кориолан!

– Так говорите вы все?

– Так говорим мы все! – вскричали воины.

Гней рассмеялся:

– Этим криком вы разбудили весь Палатин! Скоро Рим будет гадать, что творится в доме Гнея Марция. Теперь у нас нет выбора, надо уходить немедленно!

Пока остальные готовились, Гней попрощался с Коминием и Клавдием. Он увидел, что Тит стоит в тени, и подошел к нему.

– Я уже попрощался с матерью и женой. Позаботься о них, Тит, так же как заботишься о своей Клавдии.

– Я пойду с тобой.

Гней покачал головой:

– Ты слышал, что я сказал своим воинам: это жертва, которую я не могу ни от кого требовать.

– Однако они следуют за тобой.

– Это их выбор.

– Это и мой выбор.

Гней молчал. Тень скрывала его лицо, но Тит чувствовал на себе его взгляд.

– Тебе нужно достроить храм, Тит.

– Будь проклят храм Цереры и все, ради чего он строится.

Гней нахмурился:

– Человеку нужно во что-то верить.

– Как ты когда-то верил в Рим?

– Верить в Рим, Тит. Верить в храм Цереры. Забыть о том, что Кориолан вообще жил.

Гней повернулся и пошел прочь. Воины окружили его, и все вместе покинули сад.

Дом Тита находился неподалеку. Клавдий предложил пойти с ним, но Тит предпочел идти один.

Ночь была теплой. Ставни были открыты. Лунный свет заливал комнату, где спала Клавдия. Тит долгое время смотрел на ее лицо, а потом подошел к спальне сына. На его лицо он смотрел еще дольше.

У него из головы не выходил образ, навеянный словами Коминия: Гней, вставший на пути взбесившегося быка. Геркулес, алтарь которого пребывал на попечении семьи Тита из поколения в поколение, когда-то сразился с быком на далеком острове Крит. Боги требуют жертв, герои заслуживают преданности. Разве Кориолан не такой же герой, каким был Геркулес?

У себя в кабинете при свете луны – потому что боялся, что если зажжет лампу, то разбудит спящих, – он написал записку Аппию Клавдию: «Тесть, умоляю тебя, позаботься о твоей дочери и твоем внуке. Я сделал то, что счел правильным».

Он вошел в комнату сына, снял со своей шеи талисман Фасцина и осторожно надел его на шею мальчика. Тот потянулся во сне и коснулся талисмана, но так и не проснулся.

Если поторопиться, он догонит Кориолана и его людей до того, как они выйдут за городские ворота.

491 год до Р. Х

– Долгий путь привел нас сюда, – сказал Гней.

– И впрямь долгий, – согласился Тит, печально улыбнувшись.

Он понимал, что друг имел в виду не в буквальном смысле ту дорогу, которая ложилась под копыта коней, с каждым перестуком приближая их к Риму. Гней говорил о причудливых изгибах и поворотах их жизни с той ночи, когда они два года назад бежали из города.

Такому человеку, как Гней, с его знанием военного дела, репутацией бесстрашного бойца и собственным отрядом фанатично преданных воинов, были бы рады во многих городах, но Гней, по иронии судьбы, а может быть и по умыслу, остановил свой выбор на вольсках. Верно, он пролил много крови вольсков, но всегда в честном бою, и кому, как не старым врагам, было знать ему истинную цену? Любопытно, что Тит поначалу просто не мог понять, как люди, с которыми Гней ожесточенно сражался, с восторгом принимали его в свои ряды. Однако таковы превратности судьбы воина. Часто причудливый изгиб жизненной дороги превращает вчерашнего смертельного врага в ближайшего союзника. И наоборот.

Конечно, такой человек, как Гней, стал больше чем союзником. Очень скоро он стяжал славу лучшего воина вольсков, а затем к нему перешло командование всей их объединенной армией. Поход на Рим с целью отмщения замыслил не он, а старейшины вольсков, хотя идея поручить эту кампанию римскому перебежчику поначалу столкнулась с серьезным сопротивлением. Однако кто разбирался в стратегии и тактике римлян лучше, чем бывший первый воитель Рима? И не будет ли это величайшим триумфом вольсков, если не кто иной, как сам Кориолан, сделает с Римом то, что он же сделал с Кориолами? И какое мщение может быть для Гнея Марция более сладким, чем возможность поставить на колени город, который с презрением оттолкнул его?

В кампании против Рима Гней превзошел себя. Человек, который объявлял о своем желании стать величайшим воином Рима, стал величайшим воином всей Италии и самым отважным полководцем. Титу, который сражался с Гнеем бок о бок, казалось, что на их стороне, должно быть, сражаются сами боги, ибо чем еще можно объяснить такое количество побед? Воины, сражавшиеся под началом Гнея, верили, что он обладает сверхъестественными способностями, победу дарует не столько их отвага, сколько магия его присутствия. Сам же Тит в глубине души был убежден, что древний дух Геркулеса воплотился в Кориолане – живом герое нынешнего века. Эта вера подкрепляла и утешала Тита в те мгновения, когда на него с непреодолимой силой наваливалась тоска по Риму и семье.

Впереди финальная битва. Каждый стук конских копыт приближал Гнея и армию вольсков к тем самым воротам, через которые он бежал из этого города. Римские армии проигрывали сражение за сражением. Их ряды редели, припасы продовольствия таяли, запасы оружия захватывались противником. Доставалось и мирным гражданам. Посевы сжигались, римские колонии подвергались грабежам. Попытку создать стратегические запасы, доставив зерно с Сицилии, вольски пресекли, перехватив корабли. По мере того как слабел Рим, все враги, которых он унижал в последние годы, поднимали головы, спеша присоединиться к Гнею и вольскам. Сила под предводительством Гнея была непобедимой.

Когда армия вторжения находилась в двух днях пути к югу от города, из Рима прискакали парламентарии. Они напомнили Гнею о его римских предках и умоляли повернуть армию назад. Гней отнесся к ним с презрением, но позволил вернуться в Рим целыми и невредимыми.

– Тот факт, что римляне умоляют о мире, показывает, что они уверены в поражении, – сказал он Титу.

На следующий день прибыли еще два посла. Пыль от их колесницы висела высоко в неподвижном воздухе, и ее увидели задолго до того, как появилась возможность разглядеть парламентеров. Тит ахнул, когда увидел изможденные лица Аппия Клавдия и Постумия Коминия.

Оставив воинов позади, Гней выехал навстречу посланцам в сопровождении одного лишь Тита. Правда, в то время как Гней принимал официальные приветствия парламентеров, Тит держался в стороне, не желая смотреть в глаза своему тестю.

Коминий первым делом заверил Гнея, что его жена и мать пребывают в здравии и благополучии. Несмотря на измену Гнея, никто не мстил его семье, а теперь никто бы и не осмелился.

– Моя дочь Клавдия и юный Тит Потиций тоже в полном здравии, – добавил Клавдий, хотя Тит по-прежнему отводил глаза.

Упомянув о консулах и сенате, оба государственных мужа признали, что в отношении Гнея была допущена великая несправедливость. Они пообещали восстановить его гражданство, вернуть место в сенате и гарантировали полный иммунитет от преследования трибунами.

Гней почтительно выслушал двух своих старых менторов, потом спросил:

– А как насчет народных трибунов и эдилов? Будут ли упразднены эти должности? Будет ли храм Цереры сровнен с землей?

Коминий и Клавдий опустили глаза. Молчание было их ответом.

Гней рассмеялся:

– Вы надеетесь несколькими словами повернуть Кориолана назад, однако всей вашей воли, власти и влияния не хватает на то, чтобы подчинить себе плебс. Никакие пустые обещания теперь меня не остановят. Если вы действительно любите Рим, возвращайтесь и посоветуйте своим собратьям сдать город. У меня нет желания проливать больше крови, чем это необходимо, а мои воины заинтересованы в том, чтобы, взяв город без боя, завладеть добычей без лишней спешки и суматохи. Будете вы сопротивляться или нет, но завтра к этому времени Рим будет принадлежать мне.

– Горькое возвращение домой! – сказал Коминий.

– Но все равно возвращение, – ответил Гней.

– А если ты захватишь город – Юпитер, упаси! – что ты будешь делать тогда? – спросил Клавдий.

Гней глубоко вздохнул:

– Если мои старые недруги, поняв, что заслуженное возмездие все равно их не минует, еще не покончили с собой, то, думаю, вы знаете, кто будет у меня первым в этом списке.

– Трибун Спурий Ицилий, – промолвил Коминий.

– Что за удовольствие будет сбросить его с Тарпейской скалы!

– А как насчет сената? – спросил Клавдий.

– Может быть, я позволю ему продолжить существование, вернув ту роль, которую он играл при царе. Сенат будет давать советы и поддерживать верховную власть. Но, конечно, состав его изменится: бесполезные сенаторы будут удалены, а их места получат мои союзники из числа вольсков.

Коминий подавил крик отчаяния. Клавдий бросил пронизывающий взгляд на Тита:

– А что скажешь на это ты, зять?

Тит спокойно выдержал его взгляд.

– Когда я был мальчиком, мой дед велел мне учить список царей: Ромул, Нума Помпилий, Туллий Гостилий, Анк Марций, Тарквиний Старший, Сервий Туллий. Тарквинию Гордому суждено было стать самым последним царем – его сменило нечто странное под названием «республика». Что это такое? Насмешка? Ошибка? Эксперимент, который провалился? Сегодня последний день республики. Завтра люди будут кричать на Форуме: «Да здравствует царь Кориолан!»

Он выхватил меч и поднял руку к Гнею. Конь его вскинулся на дыбы.

– Да здравствует царь Кориолан! – воскликнул он.

Отряд верных воинов, которые бежали из Рима вместе с Гнеем и во всех его походах составляли авангард, услышал клич Тита и повторил его:

– Да здравствует царь Кориолан!

Этот крик мигом подхватила вся огромная армия:

– Да здравствует царь Кориолан!

Люди вздымали мечи в салюте, били ими по щитам, создавая страшный шум, и восклицали снова и снова:

– Да здравствует царь Кориолан!

Клавдий сник. Коминий развернул колесницу. Облако пыли поднялось позади них, когда они поспешили обратно в Рим.

Вскоре воины Кориолана разбили лагерь в нескольких милях к югу от города.

* * *

На следующее утро армия поднялась на рассвете и двинулась к городу.

Кориолан, как всегда, ехал во главе войска, рядом с Титом и в сопровождении конного римского отряда. С каждым шагом они приближались к Риму. Впереди маячил пологий холм, и они знали, что, как только поднимутся на его вершину, откроется вид на другие холмы – холмы Рима.

И тут сквозь стук копыт, лязг железа, скрип кожи и другие звуки, издаваемые движущимся войском, до слуха Тита, сначала едва-едва, потом все громче и громче, стал доноситься другой, непонятный шум. Направление удалось определить сразу, он слышался из-за того холма, впереди, но понять, что это за шум, было невозможно. Создавалось впечатление, будто по ту сторону находится нечто пугающе огромное, страдающее, пребывающее в крайней степени отчаяния. Наверное, подобные звуки можно было услышать, разве что спускаясь в царство Плутона.

Гней тоже услышал этот шум, нахмурился и повернул одно ухо вперед.

– Что это? – прошептал он.

– Не знаю, – сказал Тит, – но у меня от этого шума мурашки по коже.

Сверхъестественный страх овладел им. Что, если боги все же любят Рим больше, чем Кориолана? Что, если, изменив Риму, Тит и Гней согрешили против богов? Что за неведомое порождение рока могли измыслить и сотворить боги, дабы оно встретило их на дороге в Рим? А может быть, земля разверзлась и за холмом открылся провал в Аид, куда все они канут навеки. Похоже на правду, ведь именно так мог бы звучать хор мертвецов.

Лишь добравшись до вершины, они все поняли. Костяшки пальцев Гнея, державших поводья, побелели. Тит тяжело сглотнул и оглянулся. Даже закаленные в битвах воины в передних рядах побледнели, услышав этот обескураживающий шум.

Они выехали на гребень. Перед ними, словно растянувшаяся вдоль прямой дороги гигантская черная змея, тянулась от самых городских ворот процессия женщин, облаченных в траур. Казалось, из города вышли все женщины Рима.

Теперь стало ясно, что в этот нечеловеческий звук сливались их причитания, стоны, всхлипывания, молитвы и даже взрывы безумного смеха. Некоторые из них вышагивали напряженно, словно в сомнамбулическом сне, другие корчились и мели дорогу своими распущенными волосами.

В контрасте с остальными женщины первых рядов процессии шли с достоинством. Они высоко держали головы и хранили молчание. По головным уборам из переплетенной красной и белой шерсти на подстриженных волосах Тит узнал среди них весталок. Их было пять. Одну, как всегда, оставили поддерживать священный огонь в храме Весты. Во время такой напасти было особенно важно, чтобы он не угас. Перед весталками шествовали три женщины – босые, одетые в темные рваные лохмотья, как нищие или плакальщицы. Ступни их, явно непривычные к хождению босиком, кровоточили. Было видно, что ходьба дается им с трудом, однако они не спотыкались и не сбивались с шага.

Так же как при предыдущей встрече с сенаторами, Гней дал знак армии остановиться, а сам с неизменно державшимся рядом Титом выехал вперед.

– Позор сенату! – проворчал Тит. – Послам города не удалось остановить тебя, так теперь они дошли до того, что послали женщин!

Гней промолчал. Тит глянул на него и вместо язвительного выражения увидел на лице друга беспокойство. Глаза его блестели. Сердце Тита упало – он почувствовал недоброе.

По сигналу весталок все женщины остановилась, но те три, что были облачены в лохмотья и возглавляли процессию, продолжили движение и остановились, лишь сойдясь с всадниками почти вплотную. Посередине стояла Ветурия, мать Гнея. Она выглядела гораздо старше, чем когда он видел ее в последний раз, и, хотя стояла прямо, явно нуждалась в помощи. Две другие женщины, по обе стороны, поддерживали ее под руки. Справа от нее стояла жена Гнея Волумния, а увидев третью женщину, Тит ахнул – это была его жена Клавдия, которую он не видел с того дня, как покинул Рим. Ее лицо было измождено горем, глаза опущены. На него она не смотрела.

А вот Ветурия, напротив, впилась взглядом в сына.

– Гней! – воскликнула она.

– Матушка! – прошептал он.

– Неужто ты будешь выситься над своей матерью как господин, который смотрит сверху вниз на раба?

Гней тут же спешился. Тит последовал его примеру. Но в то время как Гней шагнул вперед, Тит отшатнулся и вцепился в поводья, скорее для того, чтобы поддержать себя, а не удержать коней. Неожиданно он почувствовал головокружение, схожее с тем, которое испытал на Тарпейской скале, когда получил удар в голову. Все случившееся между тем и нынешним моментами показалось сном, и он боялся, что вот-вот будет грубо разбужен. Его сердце неистово билось, грозя выскочить из груди.

Приблизившись к матери, Гней протянул к ней руки, но она не приняла его объятий. Он отступил назад.

– Почему ты не обнимешь меня, матушка?

– Если я подниму руки тебе навстречу, то Волумния с Клавдией перестанут поддерживать меня, и я упаду на землю.

– Я бы подхватил тебя.

– Лжец!

– Матушка?

Мать воззрилась на него с гневом.

– Когда-то я не боялась старости, ибо верила, что в ту пору, когда не смогу держаться прямо, меня поддержат крепкие руки сына. Но вот настало время, мне потребовалась твоя поддержка, Гней, а тебя рядом не было. К моему великому стыду, я вынуждена опираться на других. И пусть боги сделают меня полной калекой, если я вообще обопрусь на твою руку!

– Суровые слова, матушка!

– И вполовину не столь суровые, как та судьба, которую ты уготовил мне.

– Я сделал то, что вынужден был сделать. Ради моей чести!

– Ты отбросил свою честь в тот день, когда поднял оружие против Рима. В тот день ты ранил меня, а сегодня, видно, вознамерился добить, вонзив клинок в самое сердце. Я никогда не учила моего сына изменять родине! Случись мне хотя бы услышать от тебя о подобном намерении, я бы извлекла меч из твоих ножен и пала на него, предпочтя смерть позору.

– Матушка, матушка…

Внезапно Ветурия резко вырвала руку из хватки невестки и изо всех сил влепила Гнею пощечину. Хлопок получился поразительно громким. Лошади заржали и вскинулись, натянувшиеся поводья обожгли ладони Тита.

Ветурия стала падать вперед, но женщины подхватили ее. Несколько мгновений Гней пребывал в растерянности, потом подозвал Тита и шепнул ему на ухо:

– Передай войску приказ остановиться и распорядись, чтобы у дороги поставили мой шатер. Тут на нас смотрит слишком много глаз: со своей матерью я должен поговорить наедине.

* * *

О чем шла речь в том шатре? Какие обещания или угрозы были высказаны? Какие воспоминания ожили? Какие мечты воспламенились заново? Никто этого не знал, кроме Кориолана и его матери.

Ветурия первой вышла из шатра. Волумния и Клавдия (которая так и не встретилась взглядом с Титом) быстро шагнули вперед, чтобы помочь ей. Не вымолвив ни слова, они втроем вернулись туда, где их ожидали весталки. Ветурия тихо переговорила с девственницами, которые знаками дали знать стоявшим за ними женщинам, чтобы те возвращались в город. Процессия удалилась в молчании: рыдания смолкли, и ликующих возгласов не было слышно.

Гней оставался в палатке очень долго, а когда наконец появился, на лице его была написана решимость, поразившая даже привычного ко всему Тита.

Гней сел на коня и подозвал свой римский авангард. Конные воины собрались вокруг него. Тит был среди них, страшась того, что ему предстоит услышать.

– Нападения на Рим не будет, – объявил Гней.

Воины встретили его слова изумленным молчанием.

– Покинув Рим, мы направились навстречу судьбе, – продолжил полководец, – но она вела нас по кругу. Из Рима вышли, к Риму вернулись, но судьбы своей так и не нашли. Видно, не там искали. За горами, за морями раскинулся огромный мир, который вовсе не ограничивается владениями Рима или вольсков. Наверное, нашу судьбу следует искать где-то там.

Воины беспокойно переглядывались, но дисциплина была такова, что ни возражений, ни вопросов не прозвучало.

– Мы поворачиваем назад. Просто проедем сквозь войско вольсков и двинемся дальше.

– А вольски? – спросил Тит.

– Если они захотят напасть на Рим, то пусть нападают.

– Сами они никогда этого не сделают! Ты их талисман. Только Кориолан может привести их к победе.

– Тогда, наверное, они повернут назад.

Гней щелкнул поводьями и поехал вперед. Римский авангард последовал за ним, Тит пристроился рядом с Гнеем. Пешие солдаты вольсков расступились, давая путь всадникам, на которых взирали в удивлении и растерянности.

– Это все та старуха! Она настроила своего сына против нас!

– Кориолан покидает нас!

– Невозможно!

– Посмотри сам!

– Но зачем он нас сюда привел?

– Это ловушка! Кориолан заманил нас сюда, чтобы отдать в руки римлян! Здесь, должно быть, засада!

Ужас и ярость стремительно распространялись по рядам солдат. Титу показалось, что они едут над морем гневных лиц. Рев этого моря становился все громче и громче, волнение его делалось все более бурным.

– Поворачивай назад, Кориолан! – кричали вольски. – Поворачивай назад! Веди нас! Или…

Камень ударился о шлем Тита, в ушах зазвенело. Ему снова вспомнился тот день, когда после попадания дубинки он едва не свалился с Тарпейской скалы и Гней спас ему жизнь. Как и тогда, мир вокруг него стал каким-то странным, похожим на сон и отдаленным.

Новые камни забарабанили по его доспехам, но Тит почти не ощущал ударов. Между тем вольски, начав с камней, выхватили мечи. Конные римляне поступили так же, но и лязг железа звучал в ушах Тита как-то приглушенно. Потом, с отстраненным удивлением, он увидел чужую кровь на собственном мече и почти сразу же ощутил жгучую боль в боку. Мир завертелся вокруг него и повернулся вверх тормашками. Тит смутно понял, что, должно быть, падает с коня, но удара о землю так и не почувствовал.

* * *

По прошествии недолгого времени сенат Рима издал указ об объявлении дня спасения города от Кориолана Днем благодарения. В этот день особые почести должны воздаваться отважным женщинам Рима, которые добились того, что оказалось не по силам ни оружию, ни дипломатии.

Это решение далось легко. Зато потом разразились споры.

Яростная дискуссия развернулась вокруг судьбы Ара Максима. Испокон веку алтарь Геркулеса находился на попечении семей Пинариев и Потициев, наследственных жрецов, которые проводили совместную службу в его праздник. Но после бесчестия, которое навлек на свою семью Тит Потиций, допустимо ли было позволить этой семье остаться хранителями алтаря, или надлежало передать эти обязанности кому-то другому, скорее всего жрецам, назначаемым государством?

Аппий Клавдий был среди тех, кто заявлял, что государство не имеет права вмешиваться в религиозные традиции, которые возникли задолго до государства. Сам Геркулес избрал эти две семьи хранителями его святилища, и никакие указы или законы не могут отменить ясно выраженное желание бога. Так, во всяком случае, он заявлял публично. В частных беседах Клавдий говорил своим собратьям, что зять навлек на него невыносимый позор: отрекся от дочери и внука. Клавдий объявил, что, пока он или любой потомок, носящий его имя, имеет какое-то влияние на государство, ни один человек с именем Потиций никогда не будет избран на высокий пост.

Аргументы Клавдия убедили сенат, и за Потициями сохранили права наследственных жрецов. Однако новоизбранный консул Публий Пинарий при этом заявил, что его семья не станет служить вместе с опозоренными Потициями.

– После стольких поколений служения мы отказываемся от своего права быть хранителями алтаря. Пусть Потиции занимаются этим сами.

В высших кругах Рима много говорили об этих двух патрицианских семьях и о причудах Фортуны, которая вознесла Пинариев, в лице консула Публия, к вершинам республиканской власти и низвергла Потициев из-за навлекшего на семью бесчестье Тита.

* * *

Прошли годы, и как-то раз в нескольких милях к югу от Рима случайно оказался один бродяга. То был человек без гражданства, без роду и племени, обреченный вечно скитаться, полагаясь на милосердие незнакомцев. То был сломленный человек, без надежд и мечтаний. В этих краях он не бывал много лет.

Кажется, здешние места были ему смутно знакомы. Однако на его памяти маленького, незатейливого, но со вкусом построенного и отделанного храма возле дороги не было. На ступени крыльца присел отдохнуть мальчишка-пастух.

– Скажи, – обратился к нему бродяга, – что это за храм? Какому богу он посвящен?

Сперва мальчик посмотрел на странника с опаской, но потом понял, что седой незнакомец безобиден.

– Не богу, а богине. Фортуне, первой дочери Юпитера. Это ведь она определяет, кому в жизни повезет, а кому нет.

– Я, кажется, припоминаю, в Риме много таких храмов, – заметил бродяга с неясной тоской в голосе.

– Но этот храм особенный, не такой, как другие. Его называют храмом Фортуны Малиебрис, Фортуны женщин.

– А почему так?

– Уж не знаю, поверишь ли, но его строительство оплачено женщинами Рима. Видишь ли, это то самое место, где они остановили и заставили повернуть назад изменника Кориолана.

– Правда? – произнес бродяга с дрожью в голосе.

– Воистину так. А потом женщины решили, что в ознаменование такого события здесь следует воздвигнуть храм. Сенаторы и жрецы одобрили их решение, и женщины сами собрали деньги на его строительство. Красивое здание, правда?

– Правда! – Бродяга смотрел на строение с восхищением. – Знаешь, я ведь сам был раньше строителем.

– Ты? Строителем? – Пастух с недоверием посмотрел на его лохмотья, потом хлопнул себя по бедру и рассмеялся. – А я раньше был сенатором! Но мне это надоело и вот теперь, как видишь, пасу паршивых овец.

Значит, это то самое место. На Тита нахлынули так долго подавляемые воспоминания. Смутно вспомнилось, как он был свидетелем кровавого конца Гнея: даже величайший воин Италии не мог выстоять против всей армии, которую сам обучил бою. По крайней мере, Гней погиб, сражаясь. Смутно – хвала богам, только смутно! – Тит помнил пытки, которым вольски подвергли его, прежде чем отпустить. Все это казалось очень далеким, как почти забытый сон. Все дни его жизни казались такими, даже вчерашний день, даже сегодняшний.

– Если хочешь посмотреть на храмы, – сказал пастух, – пройди немного к вершине холма. Оттуда можно увидеть город. Самое высокое сооружение, которое увидишь, – это храм Юпитера. Вот уж это – всем храмам храм! Он венчает Капитолий, как корона голову царя. Даже отсюда можно увидеть, какой он величественный. Идем, посмотришь.

Сердце Тита взволнованно забилось, и он по привычке, оставшейся даже по прошествии стольких лет, потянулся к груди, к амулету Фасцина, которого, конечно, там не было и быть не могло, ведь он оставил его спящему сыну в ту ночь, когда покинул Рим. Как, интересно, сложилась его судьба? Жив ли он? Процветает ли? Исполняет ли древние обряды у алтаря Геркулеса, как его предки?

– Иди вперед, – молвил пастух. – Поднимись на возвышенность и полюбуйся городом.

Бродяга ничего не сказал, но вдруг повернулся и зашагал в противоположном направлении.

Глава V

Двенадцать Таблиц

450 год до Р. Х

– Еще тост! – объявил Луций Ицилий.

– Что? Еще один?

Луций Виргиний от души рассмеялся.

Этот широкоплечий мужчина, сущий медведь, обожал вино и испуг изображал ради забавы.

– Поскольку вы мои гости, я по праву хозяина настаиваю, – промолвил Ицилий и взмахом длинной, костистой руки велел служанке снова наполнить чаши.

Повод был радостный – обед в честь предстоящего бракосочетания сына Ицилия, молодого Луция, с Виргинией, дочерью Виргиния. Этот брак был задуман как союз двух самых видных плебейских фамилий Рима. Виргинии были заметны в истории города почти так же долго, как иные патрицианские семьи, а представители ветви Луция, хоть и не могли похвастаться богатством, проявили доблесть и стяжали немалую славу в недавних войнах с сабинянами и эквами. Луций Виргиний не посрамил своих предков. Ицилии являлись семьей состоятельной, политически активной, полной энергии и честолюбия. Мужчины из обеих фамилий исполняли должности народных трибунов.

Брачные узы между Ицилиями и Виргиниями должны были укрепить оба клана, однако этот брак заключался не только по расчету: Луций и Виргиния полюбили друг друга с первого взгляда. Сегодня вечером, за несколько дней до намеченной свадьбы, две семьи ужинали вместе под крышей Ицилия, радуясь скорому браку.

Ицилий поднял чашу:

– Тост за матерей. Мы никогда не должны забывать о великой силе римской матроны. Более сорока лет назад, когда изменник Кориолан пошел на Рим, что смогло повернуть его назад? Ни мечи, ни стены, ни даже откровенное заискивание сенаторов. Лишь мольба матери спасла Рим. За матерей невесты и жениха!

– За матерей! – поддержал Виргиний, подняв чашу.

– Да, за наших матерей! – воскликнул молодой Луций, глаза которого блестели, поскольку он выпил больше обычного.

Те, за кого провозгласили тост, скромно потупились, но сами пить не стали, как не пили и младшая сестра жениха, смуглая красивая Ицилия, и юная Виргиния, которая никогда не пробовала вина. Да ей и не требовалось хмельного, чтобы придать блеск глазам или добавить румянца гладким, как лепестки розы, щекам. Виргиния была светлокожей, невысокой, с чувственно округлыми формами, в то время как Луций был рослым, худощавым и смуглым. Их внешние различия как бы дополняли друг друга, подчеркивая взаимные достоинства. Все сходились на том, что они прекрасная пара.

Ицилий осушил чашу до дна и вытер губы.

– Так вот, может быть, вы удивитесь, почему в такой приятной компании я упомянул гнусное имя Кориолана, один звук которого порождает негодование в сердце любого патриота.

– Потому что оно связано с твоим тостом в честь матерей? – предположил Виргиний слегка заплетающимся языком.

– Да, но не только. Я упомянул это проклятое имя, чтобы напомнить о великой услуге, оказанной Риму моим родичем, великим трибуном Спурием Ицилием. Именно Спурий прогнал Кориолана из Рима. Мать, может быть, удержала негодяя от нападения, но избавил город от него именно Ицилий. Я упоминаю об этом, Виргиний, чтобы показать тебе, что семья, в которую войдет твоя дочь, хотя и не может похвастаться такой длинной историей, как история вашей семьи, тем не менее тоже делает историю. Наша семья, имея такого одаренного отпрыска, как мой сын Луций, будет делать историю и впредь.

– А почему бы и нет, особенно с теми прекрасными сыновьями, которые подарит ему моя Виргиния! – воскликнул Виргиний.

Виргиния покраснела. Покраснел и Луций, хотя и попытался издать самодовольный смешок. На лице Ицилии, чья кожа была еще смуглее, чем у ее брата, румянец не был так заметен, хотя, присмотревшись, можно было понять, что ход разговора ее встревожил. Впрочем, если кто-то и обратил на это внимание, то приписал все девичьей стыдливости.

– Но если более серьезно…

Ицилий помолчал, ибо ему пришлось полностью сосредоточиться на том, чтобы не позволить себе рыгнуть. К счастью, это удалось.

– Да, если более серьезно… Сорок лет прошло с тех пор, как мерзкий Кориолан осмелился угрожать трибунам и за это преступление был должным образом наказан. И все же во многих отношениях раздоры между классами в наши дни стали даже ожесточеннее, чем когда-либо. В нынешнее время плебея редко можно увидеть консулом, и это не случайно. Патриции все более ревностно охраняют свои привилегии и чинят всевозможные препоны, чтобы даже самые одаренные плебеи не достигали высших должностей. Ты знаешь, что это правда, добрый Виргиний.

Собеседник кивнул:

– К сожалению, дорогой Ицилий, это правда.

– Отец! – простонал Луций. – Может быть, хоть сегодня обойдемся без политики?

– Это не политика, сынок, – махнул на него рукой Ицилий, – а серьезный семейный разговор. Виргинии и Ицилии представляют собой лучшие из плебейских фамилий. Их союз – не просто помолвка славного юноши с красивой девушкой: этот брак заключается с надеждой на будущее. Наступит ли когда-нибудь прочный мир между патрициями и нами? Начать следует с того, что своя правда и свои обиды есть у обеих сторон. Со времен Кориолана мы, плебс, больше не устраивали исходов, но, может быть, порой слишком ретиво использовали власть трибунов, чтобы умерять высокомерие патрициев. Да и сами трибуны, случалось, возбуждали население без особой на то нужды и злоупотребляли своими полномочиями. С другой стороны, нельзя не признать, что многим патрициям удавалось избегать вполне заслуженного наказания, используя всяческие хитрости, уловки и обман правосудия. В результате недовольство и тех и других росло, сыпались взаимные обвинения, не приводившие ни к чему, кроме углубления раскола. Сейчас мы должны с сожалением признать, что, несмотря на все усилия умных и честных людей с обеих сторон, два класса свободных римских граждан все более отдаляются один от другого. Нам остается лишь надеяться, что дети Луция и Виргинии унаследуют лучший Рим, чем тот, в котором родились их родители!

– Верно! Верно! – согласился Виргиний. – Хорошо сказано, Ицилий! Самим децемвирам не мешало бы побывать здесь да послушать твою речь.

Молодой Луций, уже подвыпивший, поднял чашу.

– За децемвиров!

Старшие мужчины неожиданно воззрились на него так, что ему захотелось спрятаться. Однако неловкость продолжалась лишь мгновение, слишком уж радостный был сегодня день.

– Тост за децемвиров, сынок? – Ицилий щелкнул языком. – Тост подразумевает поздравления, а в случае с ними это было бы преждевременно. Никто пока не видел плодов их труда, хотя наши десять маленьких Тарквиниев уже заставили многих добрых граждан ощутить горечь.

– Десять Тарквиниев? Не слишком ли сурово? – промолвил Виргиний.

– Разве? – Ицилий поднял бровь.

Два года тому назад разногласия в Риме дошли до такого накала, что и патриции и плебеи согласились на экстраординарную меру. Выборы были отменены, сенат распущен, а все магистраты, включая трибунов, освобождены от своих должностей. Во главе государства временно поставили так называемых децемвиров – высший орган из десяти человек, который не только наделили высшей властью, но и поручили ему составить всеобъемлющий свод законов. В то время это казалось хорошей идеей: десять мудрейших мужей должны были определить, почему государство пришло к плачевному состоянию, употребить данную им власть, чтобы разрешить проблемы и улучшить ситуацию, придумать законы, которые исключали бы повторение подобного кризиса в будущем, и высечь эти законы на камне, чтобы они были всем понятны и доступны.

Плебс давно выступал за письменный свод законов, полагая, что четкий перечень наказуемых правонарушений и такой же перечень прав граждан более всего способны положить конец произвольным злоупотреблениям патрициев. Но процесс этот затянулся на два года без видимых результатов, а децемвиры, вкусив прелесть безнаказанности, стали пренебрегать своими обязанностями и злоупотреблять властью.

Ицилий пощелкал языком.

– Мы все надеялись – оптимистично, может быть, глупо, – что децемвиры последуют примеру Цинцинната…

– Добрый старый Цинциннат! Выпьем за Цинцинната! – возгласил Виргиний, служивший под началом знаменитого полководца.

Восемь лет тому назад, когда римская армия, разбитая эквами, оказалась близка к полному уничтожению, город призвал давно отошедшего от дел и ставшего земледельцем военачальника Луция Квинта Цинцинната. Он получил полномочия диктора, то есть до окончания войны сосредоточил в своих руках абсолютную власть. Цинциннат, с великой неохотой принявший командование, отложил плуг, возглавил армию, разгромил врагов, сложил с себя полномочия и вернулся на свой участок – и все это за пятнадцать дней. Говорили, что его плуг находился на том самом месте, где он его оставил, и он стал заканчивать борозду, которую начал, как будто и не было никакого перерыва. Мудрый, скромный, бескорыстный Цинциннат стал легендой при жизни.

Увы, децемвиры не последовали примеру Цинцинната. С помощью различных уловок они без конца продлевали сроки своих полномочий и продолжали править в качестве полновластных диктаторов, в то время как народ напрасно ожидал публикации нового свода законов. В последние месяцы их злоупотребления стали еще более нетерпимы, поскольку они безжалостно подавляли любые попытки усомниться в их высочайших полномочиях. Люди, выступавшие против них, умирали. Децемвиры же, пока исполняли свои обязанности, обладали иммунитетом от судебного преследования даже за убийство.

– Хорошая новость, – сказал Ицилий, – состоит в том, что новый свод законов может быть обнародован в любой день. Децемвиры называют его Двенадцатью таблицами. Будем надеяться, что они выполнили столь выдающуюся работу и достоинства Двенадцати таблиц заставят нас забыть о пороках десяти Тарквиниев.

Молодой Луций нахмурил лоб:

– На днях до меня дошел один слух насчет этих новых законов.

– Что за слух? – спросил его отец.

– Мой наставник Ксенон говорит, что они вздумали запретить браки между патрициями и плебеями.

– Ужасная идея! – проворчал Виргиний.

У Ицилия вытянулось лицо.

– А откуда твоему наставнику, греку, знать такие вещи?

Луций пожал плечами:

– Ксенон обучает других юношей, включая внуков децемвиров. И уши держит открытыми.

Ицилий уставился на дно своей опустевшей чаши.

– Да, наверное, и среди патрициев, и среди плебеев есть такие, которые считают, что лучшим выходом из создавшегося положения будет не сближение классов, а еще большее их разделение. С этой точки зрения запрет смешанных браков – разумная мера.

– Наверное, – промолвил Луций, – в таком случае следует считать, что мне повезло: ведь самая красивая девушка Рима оказалась плебейкой, и она обручена со мной.

Он просиял и улыбнулся Виргинии, которая одарила его ответной улыбкой и лишь потом опустила глаза. Никто не смотрел на сестру Луция, Ицилию, и без того смуглую, но теперь еще и помрачневшую.

– Ты называешь эту компанию «Десять Тарквиниев», – проворчал Виргиний. – Но самый худший из них – это Аппий Клавдий. Заносится сверх меры, а ведь всего несколько поколений тому назад Клавдии вообще не были римлянами. Они не были даже Клавдиями! Как звучало то диковинное сабинянское имя, которое получил при рождении его дед?

– Атт Клаус, – подсказал Ицилий.

– Ну да! А теперь его внук – главный среди децемвиров. Неприятный, заносчивый тип: все время расхаживает с важным видом в окружении ликторов, носит пурпурную тогу и требует знаков почтения от каждого, кто встретится. Сразу видно, что ему нравится быть децемвиром, слишком нравится. А теперь он предлагает запретить браки между представителями классов. Этот патриций – лицемер! Всего несколько месяцев тому назад он просил у меня руки Виргинии.

– Папа! – вспыхнула Виргиния. – По-моему, не стоит упоминать…

– А почему бы и нет? Ведь ни ты, ни я никоим образом его не поощряли, а в том, что кто-то хотел на тебе жениться, ничего постыдного нет. Пусть Юпитер поразит меня, если я лгу! Несколько месяцев тому назад Аппий Клавдий спрашивал, нельзя ли ему жениться на Виргинии.

– И что ты сказал? – спросила Ицилия.

– Отказал. А ты как думала? Иначе мы сегодня не сидели бы здесь в такой хорошей компании. Не то чтобы он был неподходящей партией: конечно, Аппий Клавдий – вдовец со взрослыми детьми и, может быть, малость староват для Виргинии, но Клавдии за три коротких поколения сделали себе имя и добились высокого положения. Они – патриции, хоть и новой чеканки.

Виргиний произнес это небрежно, но с явным намерением показать Ицилию, что, будь у него такое желание, дочь могла бы стать женой патриция.

– Я отверг Аппия Клавдия как претендента, потому что мне не нравятся такие люди, и он лично, – только и всего! Не мог вынести мысль о том, чтобы он был моим зятем или отцом моих внуков. Мне гораздо больше по душе ты, Луций. А что еще важнее – так же думает Виргиния!

Виргиний от души рассмеялся и поднялся с обеденного ложа, чтобы поцеловать свою дочь. Она повернула лицо, подставив ему щеку и заодно скрыв выражение лица от всех присутствующих.

– Тогда предлагаю еще один тост! – сказал Ицилий.

– Еще? – Виргиний откинулся назад и притворно застонал. – Да! Тост за любовь!

– За любовь, конечно! – подхватил Виргиний. – За Венеру, богиню любви, которая явно благословила этот союз искрой взаимного желания. Что может быть лучше подлинного любовного союза, одобренного отцами обеих фамилий?

Мужчины выпили и расхохотались. Матери, которым передалось веселье мужей, тоже рассмеялись, и даже унылая Ицилия перестала хмуриться, откинула голову и залилась смехом. Не смеялась только Виргиния. С того момента, как ее отец упомянул о децемвире Аппии Клавдии и его отвергнутом желании жениться на ней, беспокойное выражение не покидало ее лица.

* * *

На следующий день Ицилия и Виргиния в сопровождении своих матерей отправились за покупками на рынок.

Девушки были воспитаны в разных кругах и имели мало общих знакомых, однако, поскольку в скором времени им предстояло стать золовками, все ожидали, что они будут вести себя как старые подруги. Правда, самим девушкам эти участившиеся после помолвки совместные прогулки казались навязанными. У матерей, занятых подготовкой к свадьбе, было гораздо больше тем для разговоров. Кроме того, у каждой девушки была своя тайная, тяготившая ее проблема, и они еще не сошлись настолько, чтобы секретничать. Ходили по рынку рядом, перебрасываясь ничего не значащими фразами, но каждая была погружена в собственные мысли.

– Как тебе это, Виргиния? – Ицилия пробежала пальцами по рулону тонкого желтого полотна.

Купец улыбнулся:

– Из Сиракуз, на острове Сицилия. Лучшие товары поступают из Сиракуз, и я предлагаю их по лучшим ценам!

Сиракузы, основанные колонистами из Коринфа, были почти так же стары, как Рим, и являлись одним из множества поселений греков, обосновавшихся не только на Сицилии, но и по всей Южной Италии, отчего эта часть полуострова даже получила название Греция Магна, или Великая Греция. Из поколения в поколение греки торговали с городами Италии и до сих пор избегали участия в бесконечных войнах, которые те вели друг против друга. В последние годы Сиракузы обозначили себя как самый блестящий, самый свободный и самый процветающий город на всем западном Средиземноморье. Сиракузский флот доминировал на Тирренском море. Сиракузские купцы построили в Остии, в устье Тибра, склады для хранения товаров, которыми торговали с Римом и его соседями. Сиракузское зерно не раз спасало Рим от голода. Сиракузские ученые преподавали в лучших римских домах. Наставник Ицилия, Ксенон, был родом из Сиракуз.

– Да, неплохо… я думаю, – пробормотала Виргиния, почти не глянув на ткань.

Было видно, что мыслями она пребывала где-то в другом месте.

– Может быть, юных красавиц больше заинтересует глиняная посуда, – предложил купец. – Может быть, у юных красавиц нет пока собственных домов, но достаточно скоро такие привлекательные девушки окажутся замужем и им понадобятся чаши и кувшины для пиров.

По их скромным туникам с длинными рукавами купец понял, что девушки еще не замужем; матроны, например их матери, носили более изысканные одеяния, называвшиеся «столы». Он поднял черный кувшин.

– Эта модель особенно красива. Красный обод, необычная вариация традиционного греческого стиля…

Ицилия, которая нахмурилась и отвернулась, как только купец упомянул о браке, неожиданно заметила в рыночной толпе знакомое лицо. Сердце ее вздрогнуло. Глянув через плечо, она увидела, что их матери, погруженные в разговор, удалились вперед. Ицилия порывисто схватила Виргинию за руку, увлекла прочь от бормотавшего купца и прошептала ей на ухо:

– Виргиния, окажи мне услугу!

– Какую?

– Пожалуйста, очень тебя прошу.

– Ицилия, а в чем дело?

– Ни в чем. Но я должна оставить тебя на минуточку – всего на минутку, обещаю! Если наши матери вернутся и хватятся меня, скажи… скажи, что мне пришлось отлучиться в отхожее место над Большой клоакой.

– А если они спросят, почему я не пошла с тобой, или решат пойти поискать тебя?

– Тогда скажи… ой, не знаю что!

Виргиния улыбнулась. Она не знала, что задумала Ицилия, но интуитивно заподозрила, что сестра Луция имеет тайного кавалера и ее просьба, скорее всего, имела отношение к нему. Если Ицилия еще не готова рассказать ей о деталях, то у Виргинии есть возможность заслужить ее доверие. Что сблизит девушек лучше, чем общий секрет? Что же до матерей, то разве они сами не желали, чтобы дочери подружились?

– Конечно, я помогу тебе, Ицилия. Делай то, что тебе нужно, но не слишком задерживайся! А то знаешь, я не большая мастерица обманывать матушку.

– Благослови тебя Фортуна, Виргиния! Я обернусь очень быстро, обещаю.

Бросив последний взгляд на прогуливавшихся, она исчезла в толпе. Он увидел ее в тот самый миг, когда она заметила его, и ждал за углом, с тревожной улыбкой на лице.

– Ицилия?

– Тит! О Тит!

Единственное, что она могла, – это удержаться и не поцеловать его прямо там: хотя они и находились в стороне от рыночной толчеи, но все же были на виду. Тит взял девушку за руку и завел за угол, в узкое пространство между двумя зданиями, затененное листвой кипариса. Там он обнял ее, прижал к себе и осыпал жаркими поцелуями. Ицилия не робела и не противилась: сама запретность их отношений делала редкие свидания особенно волнующими и заставляла забыть обо всех ограничениях. Она пробежала пальцами по его крепким плечам, скользнула рукой за пазуху туники и коснулась покрытой светлыми волосами груди. Ее пальцы наткнулись на талисман. Фасцин – так назвал он этот загадочный кулон, сказав, что это воплощение бога, который веками защищает его семью.

Ицилия подумала, что в последнее время Фасцин плохо справлялся со своей задачей. Трудно было поверить в то, что когда-то Потиции были богатыми, ведь даже лучшие туники Тита были основательно поношены. Когда Ицилия увидела его в первый раз, у него вообще не было другой одежды, кроме латаного-перелатаного жреческого одеяния, в котором он помогал отцу служить у Ара Максима. Именно во время обряда девушка и обратила внимание на красивого юного жреца, а уже потом проявила недюжинную изобретательность, чтобы с ним познакомиться. Страсть, которая вспыхнула между ними, была такой неистовой и всепоглощающей, что, должно быть, их привела друг к другу рука Венеры. Однако, когда Ицилия как бы невзначай заикнулась о Тите Потиции при отце, тот отреагировал настолько бурно, что ее это поразило.

Поначалу Ицилия решила, что отца возмутило то, что Тит беден или что виной тому его патрицианский статус, и надеялась преодолеть эти преграды. Но ее брат Луций объяснил ей причину того, что Фортуна отвернулась от Потициев, – дед Тита сражался вместе с Кориоланом. Неудивительно, что отец отреагировал так бурно! Имя Кориолана было проклято в их доме, как и имя всякого изменника, состоявшего с ним в союзе. Никогда ее семья не согласится на то, чтобы она вышла замуж за Потиция, да и отец Тита никогда не одобрит такой союз, ибо именно Ицилий инициировал изгнание Кориолана и, соответственно, считался в ответе за злосчастья деда Тита.

Ситуация была безвыходной. Ицилия не могла рассчитывать ни на что, кроме кратких, ворованных мгновений, однако эти встречи манили девушку так, что у нее не было сил противиться. В промежутках между ними она не могла думать ни о чем другом. Неудивительно, что, когда Тит задрал подолы своей и ее туник и ввел ей между ног затвердевший фаллос, Ицилия не только не противилась, но, напротив, обхватила его изо всех сил, моля богов остановить время и дать этому наслаждению длиться вечно.

Вечным оно не стало, но было столь жарким, острым и всепоглощающим, что у нее не оставалось ни малейших сомнений в правильности всего произошедшего. Испытанный при соитии божественный восторг доказывал, что ее любовь к Титу ниспослана богами, а что значат против их воли возражения смертных, хотя бы даже и отца?

Потом, едва восстановив дыхание, он прошептал ей на ухо:

– Мы должны попытаться снова. Мы должны пойти к нашим отцам и упросить их позволить нам пожениться. Должен быть способ убедить их.

– Нет! Мой отец никогда… – Ицилия не договорила и покачала головой. Ощущение блаженства быстро растаяло, сменившись безнадежностью и отчаянием. – Даже если бы он все-таки согласился, это ничего бы не значило. Новые законы… Такой ужасный слух…

– О чем ты говоришь?

– Мой брат слышал от своего наставника, что новые законы децемвиров запретят браки между патрициями и плебеями. Если это произойдет, не останется никакой надежды!

Тит стиснул зубы.

– Этот слух дошел и до меня. Весь мир умышляет против нас!

Он вздохнул и поцеловал ее в губы. Ицилия напряглась.

– Тит, мне нужно идти…

– Уже? Ты боишься, что Виргиния проболтается о тебе?

– Нет, но с нами наши матери. Они, наверное, уже хватились меня. Если…

Тит заставил ее замолчать, прижав губы к ее губам так, что она чуть не задохнулась. Но когда она стала высвобождаться, он выпустил ее. Девушка выскользнула из его объятий, легонько прикоснувшись кончиком пальца к талисману на его груди, и ушла.

* * *

– Уходи, ничтожество, сейчас же уходи.

Уже не в первый раз к Виргинии прямо на рынке приставал плюгавый человечек, назвавшийся Марком Клавдием. Разумеется, подобное существо не могло быть Клавдием по рождению: скорее всего, то был раб-вольноотпущенник, который, получив свободу, принял родовое имя своего бывшего господина. Угодливая манера держаться указывала на его рабское прошлое: он постоянно склонял голову в сторону, словно увертываясь от удара, облизывал губы и искоса бросал на Виргинию жадные взгляды.

– Но почему ты не хочешь пойти, милая девушка? Он просто хочет поговорить с тобой.

– Мне не о чем говорить с Аппием Клавдием.

– Зато он хочет многое сказать тебе.

– Я не хочу его слушать!

– Это займет всего момент. Он вон там.

Вольноотпущенник указал на здание в дальней стороне рыночной площади.

– В лавке пряностей?

– Она принадлежит ему. Там, на верхнем этаже, есть уютная маленькая комнатка. Видишь то окно с раскрытыми ставнями? Он смотрит прямо на тебя.

Виргиния непроизвольно посмотрела в указанном направлении. Яркий солнечный свет заставил ее прищуриться. Окно с такого расстояния выглядело просто темным пятном, но ей показалось, что она рассмотрела в нем смутные очертания человека.

– Пожалуйста, уходи! – повторила она. – Я расскажу отцу…

– Это было бы неразумно. Децемвир не хотел бы этого, – пробормотал Марк, подчеркнув титул Аппия Клавдия. – А децемвир могущественный человек.

У Виргинии перехватило дыхание.

– Ты угрожаешь моему отцу?

– Не я, юная госпожа, не я! Кто такой ничтожный Марк Клавдий, чтобы даже помыслить о возможности навредить такому великому воину, как Виргиний? О нет, чтобы иметь возможность сокрушить твоего отца, нужно быть могущественным человеком, никак не меньше, чем децемвиром.

Виргиния вновь посмотрела на окно и теперь уже хорошо разглядела фигуру бородатого мужчины.

– Видишь? – сказал Марк. – У него есть подарок для тебя!

Фигура приблизилась к окну, очертания стали отчетливее. Человек держал что-то в руке, а когда протянул ее, на этом предмете блеснули солнечные лучи.

– Видишь? – шепнул ей на ухо Марк. – Хорошенький подарочек для хорошенькой девушки – серебряное ожерелье с лазуритом. Как славно эти голубые камушки смотрелись бы на твоей белой шейке!

Вольноотпущенник хихикнул.

– Я думаю, у него есть еще один подарок для тебя в другой руке!

В то время как одна рука человека в окне держала на виду ожерелье, другая, казалось, двигала что-то туда-сюда под его туникой. Подавив возглас омерзения, Виргиния вырвалась от Марка, побежала и наткнулась прямо на Ицилию.

– Где ты была? – воскликнула она. – Я искала тебя, а потом этот страшный человек…

– А, вот вы где!

Мать Ицилии, поднявшись на цыпочки, махала им рукой из толпы.

– Какой человек? – прошептала Ицилия.

Виргиния оглянулась. Марк растаял в толпе. Она посмотрела на окно над лавкой пряностей – ставни были закрыты.

Ну а потом их матери оказались рядом, и если девушки и хотели бы посекретничать, то такой возможности у них уже не было.

* * *

Несколько дней спустя свитки, содержавшие первую часть Двенадцати таблиц, были прибиты гвоздями к стене объявлений на Форуме.

Собралась огромная толпа, состоявшая и из патрициев, и из плебеев. Человек с зоркими глазами и громким голосом вызвался прочитать свитки вслух, чтобы остальные, включая многих неграмотных, могли ознакомиться с их содержанием. Его часто прерывали восклицаниями и вопросами, а когда он закончил, началось горячее обсуждение.

– Ясно, что новые законы подтверждают традиционные права главы фамилии. Очень хорошо! Ибо пока муж и отец сохраняет дыхание, ему должна принадлежать полная власть над его женой и детьми и над их женами и их детьми тоже.

– А как насчет права главы дома продавать своих сыновей и внуков в рабство, а потом выкупать их обратно?

– Это уже делается каждый день. Человек, не имеющий возможности уплатить долг, отдает в услужение заимодавцу своего сына. Новый закон лишь кодифицирует общепринятую практику и устанавливает предел того, сколько раз человеку позволено это делать, что хорошо для сыновей и внуков.

– А как насчет закона, по которому освобожденные рабы получают полные права граждан?

– А почему бы и нет? Нередко раб является незаконнорожденным ребенком господина и домашней рабыни. Если господин считает уместным освободить этого бастарда, тогда он должен стать гражданином, таким же, как остальные сыновья хозяина.

– В конце концов, может быть, эти децемвиры поработали не так уж плохо.

– Может быть. Но пора им сложить свои полномочия, снова созвать сенат и дать нам избрать новых консулов!

– И не забудь плебейских трибунов, защитников народа!

– Возмутителей черни, ты хочешь сказать?

– Пожалуйста, граждане, пожалуйста! Давайте не будем втягиваться в тот старый спор! Сама цель Двенадцати таблиц в том, чтобы преодолеть раскол внутри города и позволить нам двигаться вперед…

Стоя чуть в стороне от толпы, Ицилия напряженно вслушивалась в то, что говорили мужчины. Ей, молодой девушке, никак не пристало проталкиваться к Двенадцати таблицам или выкрикивать свой вопрос, хотя она очень хотела узнать, вошел ли в закон пресловутый пункт о запрете браков между патрициями и плебеями. Они с Виргинией шли к храму Фортуны, чтобы погадать и определить новый благоприятный свадьбе день. Виргиния неожиданно отозвали из Рима в связи с его обязанностями в армии, и свадьбу пришлось отложить как минимум на месяц. Их матери, заболтавшись, ушли вперед, и когда Ицилия увидела толпу и поняла, о чем они говорят, то упросила Виргинию задержаться с ней на минуточку.

– Никакого толку, – наконец пробормотала она, покачав головой. – Никто из них не обсуждает браки: все разговоры только о рабстве и полномочиях отцов фамилий. Мы можем идти, Виргиния. Виргиния?

Она огляделась по сторонам. Виргинии нигде не было видно.

Матери хватились их и стали возвращаться.

– Ицилия! – крикнула ее мать. – Поторопись, нечего бездельничать. Сегодня у нас полно хлопот. Где Виргиния?

– Я не знаю.

– А разве она была не с тобой?

– Да, но мы остановились буквально на минуточку. Я отвернулась, а когда оглянулась…

Ицилию прервал подбежавший к ним со встревоженным видом человек.

– Ты ведь жена Виргиния? – сказал он.

Мать Виргинии кивнула.

– А где твой муж? Он должен немедленно прийти!

– Его нет в городе.

– А где он?