/ Language: Русский / Genre:sci_history, antique_myths

Скифы: исчезнувшие владыки степей

Сергей Алексеев

Скифия — страна, простиравшаяся через всю Восточную Европу вплоть до дальних земель античной Ойкумены. Скифы принадлежали к племенам североиранской языковой группы индоевропейской семьи. Они были родственны сарматам, массагетам и сакам. Одни исследователи считают их потомками носителей срубной культуры эпохи бронзы, продвигавшихся начиная с XIV века до нашей эры с территории Поволжья на запад. Другие полагают, что основное ядро скифов вышло из Средней Азии или Сибири и смешалось с населением Северного Причерноморья.

Сергей Алексеев, Александр Инков

Скифы. Исчезнувшие владыки степей

Предисловие

Скифское золото… Величайшая ценность для многих музеев мира, предмет вожделений кладоискателей и восторгов любого ценителя прекрасного. Всемирно известные украшения, изящные творения неведомых мастеров «звериного стиля», покрытое драгоценным металлом оружие. Многократно воспетое писателями нашего века в стихах и в прозе. Сокровища давно ушедших из нашего мира, незнаемых большей частью по именам владык евразийской степи.

Скифские курганы… Величественные исполины, встающие над бескрайними равнинами степей. Не раз за свою историю потревоженные и осквернённые, ныне отлично изученные специалистами, — но всё так же представляющиеся таинственными и неприступными. Места последнего упокоения царей, для которых их подданные возносили ввысь громады заупокойных домов — и скромные усыпальницы самих подданных. Хранилища тайн минувшего, останков древнего народа — а многие века и его несметных богатств, привлекавших и алчность, и любознательность.

Скифские изваяния… Немые стражи, стоявшие древле на вершинах курганов и всхолмьях необъятной Скифии. Давно утратившие имя и смысл, обозванные «каменными бабами», — такова простота молодых народов, пришедших на место старых. Но всё ещё хранящие черты древних воителей, чья мощь держала в страхе многие страны Старого Света.

Скифия… Скифы… Названия, хорошо известные любому, кто знает и любит историю Отечества, но от этого не менее манящие ароматом тайны. Страна, простиравшаяся через всю Восточную Европу, раздвигавшая свои границы подчас до дальних концов античной Ойкумены, — и лишившаяся прежнего имени навсегда. Народ, хорошо известный античному миру, интересовавший и пугавший учёных эллинов, — и сгинувший под волнами истории почти бесследно. Так что новые люди, пришедшие на место прежних, могут лишь всматриваться в их историю, чувствуя в ней разом и своё, родное, родовое, — и явно чуждое. В этом странном ощущении, в этом чувстве — загадка той скифской «болезни», которая не раз охватывала умы России, побуждая искать её прошлое среди тайн сгинувшего племени.

Но и у соседей долгая память. Век за веком «Скифия», давно переставшая быть таковой, сохраняла своё имя у чужеземцев — пока не сменилась столь же малопонятной «Тартарией». А мрачный образ нависающих над «своим» миром «скифских орд» из глубин этой самой «Тартарии» и после того будоражил умы — только уже не российские, а западные.

А у нас откликались на чужой несправедливый страх, на чужие исторические мифы. И вот в кровавую пору революции Александр Блок пишет своих «Скифов», в первых строках которых яростно соглашается: «Мильоны вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами! Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, с раскосыми и жадными очами!»

Говоря серьёзно, с позиций исторической истины знаменитый поэт Серебряного века был не совсем прав, или совсем не прав. И об этом тоже стоит помнить. Во-первых, скифов едва ли можно назвать «азиатами». Блуждания древнеиранских народов вели их в основном в Азию — но и через Европу тоже, а скифы античных писателей жили в Европе веками. Во всяком случае, скифы точно не были монголоидами. Даже в глубокой древности «очи» их скорее миндалевидные, чем «раскосые».

Итак, скифы не были «азиатами», но и мы — не скифы. И едва ли «азиаты», но это вопрос совсем другой. Скифы говорили на языках иранской группы, являясь отдалёнными родичами славян по индоевропейской линии. О том, насколько они поучаствовали в славянской родословной (или в тюркской), идут давние научные споры. Кровь скифов наверняка течёт в жилах какой-то части славян (и не только). Но ставить знак равенства между славянами, испокон веку земледельческим народом, и степными кочевниками античной эпохи едва ли правильно даже с точки зрения одной культуры.

Ну и наконец, едва ли Европе стоило бояться именно «скифов», а «скифами» пугать Европу. Исторические скифы почти вовсе не угрожали античной цивилизации — за исключением нескольких греческих городов в Причерноморье. Даже там ни один крупный античный центр от скифов не пострадал — кочевников или отбивали, или договаривались с ними миром. Напротив, сильные государства Античности — Македония, Понт, Рим, Боспор — раз за разом наносили скифам поражения, тесня их и уничтожая их нарождающуюся государственность. Что же касается «варваров» Запада, германцев и кельтов, то до них скифы почти не доходили в своих походах. Напротив, — опять-таки, — тяжёлые удары нанесли по поздней Скифии германские племена бастарнов и готов. Удар последних оказался смертелен. Слабость скифов по отношению к Западу объяснялась в том числе и недостаточной численностью населения. Действительно, — на благо Римской империи, если и не всегда на поле брани, трудились «мильоны». А вот в поздней Скифии боеспособное население и правда насчитывало «тьмы» — то есть десятки тысяч. Впрочем, на этот казус поэта внимание обратили уже давно и по другому поводу…

Бой скифов со славянами. Художник В.М. Васнецов

Кто же имел основания бояться скифов? Прежде всего, их соседи по Восточной Европе, — фракийцы на севере Балкан, тавры в Крыму, а также многочисленные племена лесов севера, среди которых и предки славян. Разрушительным потоком прошло некогда скифское нашествие по странам Передней Азии и Закавказья. Но при всей своей силе и «щитом» для Европы от нашествий с востока скифы служить не могли, в отличие от позднейшей Руси. Первое же мощное вторжение — сарматское — сокрушило скифский «заслон», и оно-то как раз позднее обрушилось, пусть не всей мощью, на рубежи античной цивилизации.

Впрочем, будем справедливы — пафос творившего на кровавом изломе эпох Блока был отнюдь не в следовании исторической истине. Вдохновлявшая его идея, увы, знакома многим и из наших современников — в том числе, опять-таки к сожалению, намного менее одарённым. Десятки, если не сотни нынешних «мыслителей» готовы объявить свой народ хоть скифами, хоть фэнтезийными орками, да хоть кем! Лишь бы только «врагу» было «страшно». Только вот незадача — «врагу» абсолютно не страшны как фантастические, так и вполне реальные, но давно ушедшие со сцены истории народы. А вот историческое, да и нравственное сознание собственного народа такими экспериментами смутить очень даже возможно. «Скифы» Блока, «гунны» Брюсова в итоге, как известно, сокрушили вовсе не заграничную цивилизацию… Как бы то ни было, чем тешить фантазию историческими мифами, полезнее было бы заниматься устроением нынешней жизни — в реальной истории, в меняющемся мире.

А для этого познание исторического опыта прежних эпох бесценно. Именно истинное, вдумчивое, подчас нелицеприятное познание. Вот и история скифов, сколь бы далеки они ни были от нас, может навести человека современного на некоторые размышления. Есть в ней и что-то поучительное, и немало просто занимательного. Вообще же, захватывающая история взлёта и крушения скифского могущества, даже помимо всяких аналогий, позволяет лучше осознать законы исторического развития. Законы почти непреложные и далеко не для каждого из интересующихся очевидные.

Овидий у скифов. Художник Ф.-В.-Э. Делакруа

Об истории скифов, — хотя известного людям Античности, но всё же «варварского» с их точки зрения народа на самых краях Ойкумены, — мы знаем в конечном счёте не очень много. В нашей работе мы попытались собрать максимально подробную информацию. Нас занимали как бурные перипетии «конкретной» истории, так и неприметная повседневность, история культуры и быта. Конечно, далеко не всё из составляющего интерес историка может быть столь же интересно массовому читателю. Потому некоторые подробности мы оставили в стороне, — будь то эволюция конкретных форм глиняной посуды или воссоздаваемый словарный состав скифского языка. Однако для большой истории всё это представляет ценность немалую, и заинтересованный читатель сможет удовлетворить свой интерес. Его мы отсылаем к специальным работам, список основных из которых он найдёт в конце книги. Там же перечислены издания, по которым цитируются в нашем тексте письменные источники, — и вообще максимум посвящённых Скифии научных работ.

К услугам же всех читателей — приглашение в мир древней истории. Вы сможете пройти её непростыми путями вместе с одним из народов, оставивших глубочайший след в прошлом нашей страны. И, может быть, осознать разом и лежащую между нашими эпохами бездну времени — и то притяжение, которое испытывают многие к загадкам Скифского мира.

Начало начал

Конец III и II тысячелетие до н. э. были бурной эпохой в истории Евразии. По размаху и значению происходившие тогда, в бронзовом веке, события едва ли имели подобия в истории как предшествующих, так и последующих веков. Именно в это время вслед за Египтом и Двуречьем рождаются и растут другие древние цивилизации — сначала Востока, затем уже и Европы. Строятся государства, развивается письменная культура, всё большее число народов расстаётся с первобытной племенной жизнью. Но не только в этом мир меняется. Именно тогда, после многочисленных переселений, в основном сложились существующие поныне границы народов и языков. Происходившие позднее их изменения при всей своей значимости меняли картину гораздо в меньшей степени. Греческая колонизация и римские завоевания, расселения германцев затрагивали преимущественно Европу и Средиземноморье. Масштабные движения тюрков и арабов в Средние века во многом поменяли карту Азии и европейских степей. Но ни одно из этих событий не перекроило карту всего ведомого мира так, как передвижения племен на заре цивилизации. Ничего подобного не происходило, наверное, до тех пор, пока западные европейцы не колонизовали Америку, а русские не заселили Сибирь — уже в начале нового времени. Но это было уже организованное движение народов цивилизованных. Тогда как бронзовый век видел перемещения многолюдных «варварских» масс, сменявших друг друга на просторах ещё не вполне обжитого материка.

Зачастую для нас эти движения безымянны. Мы едва можем угадывать имена или языки народов, проносившихся по лицу Евразии, сметая с лица земли своих подчас столь же безвестных противников и оседая на их местах. Побеждая лишь для того, чтобы спустя век, другой, третий также кануть в безвестность. Иногда волны нашествий обрушивались на оазисы цивилизации — и эти великие несчастья оборачиваются ныне прозрениями для современной науки. Ибо в этих случаях названия грозных завоевателей, а подчас и слова их языка оседали в письменных источниках. Гораздо сложнее установить родословную народов северной части Евразии, которая попадает в поле зрения письменных памятников гораздо позже, уже в античную пору. Современные археология и языкознание достаточно продвинулись для того, чтобы строить убедительные теории на этот счёт. Но каждая из них не перестаёт быть лишь теорией, нуждающейся в постоянной проверке и обосновании.

Золотая пектораль из кургана Толстая Могила

Скифы — одна из малых веточек на могучем древе индоевропейских народов, к которым относятся, помимо индоиранцев, славяне, балты, германцы, романцы, кельты, греки, армяне, албанцы. Земли, ставшие позднее европейской Скифией, уже с самого начала бронзового века оказались связаны с историей общих предков всех или почти всех индоевропейских народов. О прародине индоевропейцев учёные спорят не один десяток лет — и новые методы науки скорее открывают в споре новые грани, чем разрешают его.

Одни полагают, что прародину индоевропейцев следует искать в переднеазиатских землях — в Малой Азии, Северном Междуречье или на Армянском нагорье. На это указывают древние контакты индоевропейских языков с картвельскими и особенно семитскими. В Малой Азии располагалось древнейшее из известных науке государств индоевропейцев — Хеттское царство II тысячелетия до н. э. Хетты, греки и армяне отделились от индоевропейского единства раньше других народов, причём греки заселили Балканы как раз из Малой Азии. В пользу этой теории приводятся многочисленные данные языка и материальной культуры древних индоевропейцев — в частности, изобретение ими боевых колесниц.

Другие ищут прародину в степях Северо-Восточного Причерноморья, Северного Кавказа и Прикаспия. Отсюда распространяется вместе с расселяющимися племенами по Европе курганный обряд погребений. Здесь жили на протяжении предшествующих ещё бронзовому веку тысячелетий высокоразвитые пастушеско-земледельческие племена. Значимого же притока населения извне, как полагают сторонники этой теории, по археологическим материалам незаметно. Отмечают и исконное родство индоевропейских языков с языками Северной Евразии — уральскими и алтайскими.

Когда-то пользовалась популярностью теория «арктической» или «нордической» прародины индоевропейцев. Её сторонники считали индоевропейским «нордический» расовый тип, издавна присутствующий на северо-западе Евразии. Сейчас у этой теории немного сторонников, в основном среди учёных из Северной Европы. Но и она не вполне сброшена со счетов. Её последователи ищут прародину индоевропейцев либо в Скандинавии, либо даже на Русском Севере. Предполагается, что отсюда они могли расселиться в течение нескольких веков на юг.

Но, как уже говорилось, при любом решении вопроса роль будущих мест расселения скифов, Северного Причерноморья и Приазовья, в судьбах индоевропейских народов остаётся немалой. В медном и начале бронзового века в европейских степях жили племена пастухов и земледельцев, относимые археологами к так называемой древнеямной культурной общности. Её существование приходится на IV–III тысячелетия до н. э. Культура эта получила название по обычаю погребать умерших в подкурганных ямах.

Хеттское божество

Почти ни у кого не вызывает сомнений, что ямная культурная общность была индоевропейской, что «ямные» племена являлись предками различных индоевропейских народов. По мнению сторонников степной «курганной» прародины, именно отсюда происходило расселение всех индоевропейских племен, и древнеямная — их последняя общая культура. Но и сторонники переднеазиатской прародины придают большое значение «ямным» племенам. В их областях видят «вторичную прародину», на которой веками жили бок о бок две больших племенных группы пришедших с юга индоевропейских племен — «древнеевропейцы» и арии-индоиранцы. В обоих случаях распространившиеся по Европе в III тысячелетии до н. э. культуры боевых топоров и шнуровой керамики возводятся к «ямным» племенам. Иначе получается лишь при принятии теории северной прародины. Здесь, напротив, считают, что культуры боевых топоров, распространяясь с севера, повлияли на ямную. Тогда надо понимать ее как культуру меньшей части индоевропейских племен — индоиранцев и, возможно, балтославян. Хронология и последовательность появления культур этой эпохи часто пересматривается, так что такой вариант тоже возможен, хотя маловероятен.

Как бы то ни было, языковеды и археологи согласны в том, что древнее индоевропейское единство распадается к концу III тысячелетия до н. э. Будущие индоиранские племена обособились на востоке индоевропейских земель, именно в степной и лесостепной полосе Евразии. По языку и культуре промежуточное место между ними и западными европейцами занимали балтославяне — общие предки славянских и балтийских племен. Последние, как полагают, осели к середине III тысячелетия до н. э. на Среднем Днепре, откуда двигались к северу и западу. Восточнее Среднего Поднепровья, следовательно, надо искать земли древнейших ариев.

Словом «арья» обозначали себя все индоиранские племена. Оно обычно для индийских Вед и в позднейшем санскрите приобрело значение «благородный», «благороднорожденный». От него же происходит и слово «Арйана», «Эран», «Иран», обозначавшее «Арийскую страну». Первоначально «арья» обозначало «гостеприимца», «хозяина собственного дома» — а затем вообще «господина», «свободного». Арии — по крайней мере в идеале — проводили довольно жёсткую грань между собой и покоряемыми народами. Потому-то в Индии «арья» стало обозначать представителя одного из высших сословий-варн, в отличие от «вневарновых» париев. С другой стороны, «арья» было и культурным определением — люди иной культуры, с отличающейся верой переставали быть ариями для своих сородичей.

Арии уже в начале своей истории широко расселились на восток, заняв многие земли Поволжья, Приуралья, Центральной Азии. Археологи выделяют на огромном пространстве от Днепра до Алтая три восходящих к «ямной» археологических культуры, связанных с ариями. В Северном Причерноморье и на восток до низовий Волги в первой половине II тысячелетия до н. э. жили племена катакомбной культуры. Название её происходит от обычая погребать мертвецов в катакомбах под курганом. Неясно, впрочем, были ли эти племена правда ариями или относились к другой группе индоевропейских народов. Прямых потомков они, судя по всему, не оставили, растворившись в среде восточных пришельцев позднейших времён.

К востоку и северо-востоку, в Среднем Поволжье, в степном Приуралье, в Центральной Азии жили племена срубной культуры. Позднее они продвигались в разных направлениях — на юг в земли современных Киргизии и Туркмении, на запад вплоть до Дуная. Название связано с местной особенностью одного из вариантов культуры, открытого первым — устраивать умершим подкурганные срубы. «Срубные» племена были в основном скотоводами, с чрезвычайно развитым бронзолитейным ремеслом. В них видят либо древнейших иранцев, либо даже общих предков всех ариев.

Топор. Катакомбная культура

Одной из самых развитых индоевропейских культур бронзового века являлась андроновская, зародившаяся в Приуралье в конце III тысячелетия до н. э. В числе её памятников этого древнейшего этапа — крупные укреплённые поселения, игравшие роль племенных «столиц», центров религии и власти. Наиболее известны среди них Аркаим и Синташта на территории современной Челябинской области. Из приуральских областей «андроновцы» двигались на юг и на восток, сталкиваясь и смешиваясь со «срубными» племенами — ближайшими соседями и сородичами. В итоге в середине II тысячелетия до н. э. границы андроновской культуры достигли земель нынешних Туркмении и Таджикистана на юге, захватив Южную Сибирь на севере. Арийское происхождение «андроновцев» не вызывает сомнений у учёных. Многие видят в них прямых предков индоариев (что логично, если «срубные» племена — только иранцы). Другие, напротив, считают андроновцев хотя бы отчасти иранцами. Впрочем, некоторые языковеды сомневаются и в том, и в другом. На основе древнейших слов-заимствований из арийских языков в финно-угорские они полагают, что «андроновцы» представляли особую, позже исчезнувшую ветвь арийских племен. Подобно «срубным» сородичам, «андроновцы» предпочитали скотоводство земледелию.

В любом случае ясно, что история ариев на их прародине не была мирной и спокойной. Скотоводческие племена со своими многоголовыми стадами перемещались по равнинам Центральной Азии и Прикаспия, соперничая между собой за пастушеские угодья. Границы даже больших культурных общностей, не говоря уже об отдельных племенах внутри них, менялись стремительно, буквально вгрызаясь в территории друг друга. Единой власти у древнейших ариев не существовало. Предания доносят память о калейдоскопе из десятков малых «царств», время от времени сплачивавшихся в крупные союзы — для завоевательной или оборонительной войны. Такие союзы столь же быстро, как возникали, могли и распасться, а на их обломках рождались новые единства. Отголоски подчас катастрофических перемещений, столкновений и смешений родственных племен сохранились в древнейших священных текстах ариев — индоарийской Ригведе и иранской Авесте.

Наконечник копья. Срубная культура

Уже в начале II тысячелетия до н. э. древняя индоиранская общность распадается. Первыми выдвинулись к югу предки нынешних носителей т. н. нуристанских языков, осевшие в горах Гиндукуша. К середине же этого тысячелетия начинают свое движение на юг индоарии, завершив его завоеванием Индостана. Другая группа ариев вторглась на Ближний Восток, где приняла участие в создании существовавшего до XIII в. до н. э. царства Митанни. Эти миттанийские арии, впрочем, в итоге растворились почти бесследно среди окрестных народов. Иранские племена в значительной массе оставались на северной прародине. В то же время часть их также сдвигалась уже к югу и к востоку, заселяя Среднюю Азию, а затем и Иранское нагорье.

В эту пору и начинается распад уже самой иранской общности. Отличия между её племенами в культуре, языке, даже в хозяйственных навыках становились всё глубже. Решающее значение для ослабления связей между разными ветвями иранцев имел переход северных степных племен к кочевому скотоводству. Осваивая непригодные для первобытного земледелия пространства, сначала как выгоны для скота, а затем как основную среду обитания, северная часть иранцев отказалась от земледелия вовсе. Но в продуктах его кочевники продолжали нуждаться. Это могло вести к своеобразным договорным и меновым отношениям с соседними земледельцами. Но если разделение труда не складывалось, то хорошо организованные степные скотоводы брали необходимое силой. Потому с этих пор земледельческие племена Средней Азии и Иранского нагорья становятся мишенью постоянных набегов для северных соседей. Южане уже не желали признавать кочевников за ариев, за «иранцев», оставив это имя для себя, а врагов именуя «турья», «турами», их страну — «Туран». Впрочем, сами кочевники отнюдь от имени ариев не отказывались. Во всяком случае, античные географы знают в «азиатской Скифии» народы с такими названиями. Корень «Арья» встречается в именах европейских скифов. В итоге же имя арьев возродилось в Северном Причерноморье как название могучего кочевого племени аланов — арианов, «арийских людей».

Но, как было сказано, для жителей рождающегося на новых землях Ирана «туранцы» ариями уже не были. Раскол совершился бесповоротно. Ожесточенные войны с «турами», «туранцами» омрачали жизнь оседлых иранцев в столетия создания «Авесты». С ними сражались легендарные герои Ирана, к вышней помощи против них обращался царь Виштаспа, принимая веру пророка Заратуштры. И именно в эти века как раз на степном севере, в глубинах кочевого «Турана» начинается история одного из величайших его племён — «народа стрелков», скифов.

Эпоха легенд

Первые упоминания скифов на страницах истории относятся лишь к VII столетию до н. э. Тогда это был уже многочисленный и сильный народ, наводивший ужас на соседей. Одно это говорит о том, что к тому моменту скифские племена прошли немалый путь исторического развития. Кроме же того, жили скифы в ту пору уже существенно западнее древнеиранской прародины, вторгаясь в земли Ближнего Востока через Северный Кавказ.

Античные историки были уверены, что скифы гораздо древнее первых достоверных сведений о них. Первый подробно писавший о них автор — греческий «отец истории» Геродот — относил, как увидим далее, начало скифской истории к XVI в. до н. э. Это не мешало ему считать скифов народом самым молодым на земле — в сравнении с многими десятками веков истории Египта или Вавилона. Римский же историк Помпей Трог, напротив, считал скифов народом из древнейших — и отодвигал их прошлое едва ли не в III тысячелетие до н. э.

Естественно, к выкладкам античных историописателей относиться надо с большой долей осторожности. Особенно если они меряют время тысячами лет, не называя точных сроков. Однако в случае с началами скифской истории некий ориентир для расчётов у греков и римлян имелся. И являлись этим ориентиром собственные скифские предания.

История любого народа в его исторической памяти открывается мифами и легендами. Боги и герои выступают как первопредки, как родоначальники, стоявшие у самых истоков «своего племени». «Точного» исторического знания в таких легендах зачастую мало. Их персонажи иногда — не более чем творения народной фантазии. Но всё же это осмысление — через призму первобытной религии и мифологии — своего действительного прошлого. В поэтической, переосмысленной форме даже миф о богах может сохранять остатки памяти о реальных фактах. Это не говоря уже о том, что для первобытной культуры нет противоречия между «реальным» и «мифическим». Сама историческая реальность осмысляется сквозь призму мифа. Исторический герой уподобляется в мыслях современников своим божественным двойникам и покровителям. На глазах людей одного поколения история переосмысляется в легенду, в миф — и так остаётся в памяти их потомков. Так что даже любителям исключительно «точного» исторического знания не стоит отмахиваться от творений устной памяти первобытных народов.

К несчастью, если народ исчезает с исторической сцены, вместе с ним в безвестности пропадают, как правило, и его предания. Мифы и легенды десятков бесписьменных народов, известных нам лишь из соседских исторических хроник, ушли в небытие вместе с ними. Скифам повезло гораздо больше, чем многим из их соседей и даже сородичей. Соседи, торговые партнеры, а временами и грозные враги эллинских колоний Причерноморья, они веками привлекали к себе внимание любознательных греков. История скифов занимала в разное время лучшие умы античного мира. Неудивительно, что записанные нередко непосредственно со слов скифских сказителей легенды попадали в греческие и римские «истории» — и дошли до нас.

У древнегреческого историка V в. до н. э. Геродота сохранились две легенды о происхождении скифов. «Как утверждают скифы, из всех племен их племя самое молодое, а возникло оно следующим образом: первым появился на этой земле, бывшей в те времена пустынной, человек по имени Таргитай. А родители этого Таргитая, как говорят (на мой взгляд, их рассказ недостоверен, но они все же так именно говорят), Зевс и дочь реки Борисфена. Такого именно происхождения был Таргитай. У него родилось три сына: Липоксай и Арпоксай и, самый младший, Колаксай. Во время их правления на скифскую землю упали сброшенные с неба золотые предметы: плуг с ярмом, обоюдоострая секира и чаша. Старший, увидев, первым подошел, желая их взять, но при его приближении золото загорелось. После того как он удалился, подошел второй, и с золотом снова произошло то же самое. Этих загоревшееся золото отвергло. При приближении же третьего, самого младшего, оно погасло, и он унес его к себе. И старшие братья после этого по взаимному соглашению передали всю царскую власть младшему.

От Липоксая произошли те скифы, которые именуются родом авхатов. От среднего Арпоксая произошли именуемые катиарами и траспиями. От самого же младшего из них — цари, которые именуются паралатами. Все вместе они называются сколотами по имени царя, скифами же назвали их греки… Так как страна очень велика, Колаксай разделил ее на три царства между своими сыновьями и одно из них сделал наибольшим — то, в котором хранится золото…»

Вот как рассказывают скифы о себе… а греки, живущие около Понта, рассказывают следующее: Геракл, угоняя быков Гериона, прибыл в ту бывшую тогда пустынной землю, которую теперь населяют скифы… Когда Геракл прибыл в страну, называемую ныне Скифией (здесь его застигли зима и мороз), то, натянув на себя львиную шкуру, он заснул, а кони из его колесницы, пасшиеся в это время, были таинственным образом похищены по божественному предопределению.

Когда же Геракл проснулся, он отправился на их поиски. Обойдя всю страну, он прибыл в землю, которая называется Гилея. Здесь он нашел в пещере некое существо двойной породы: наполовину ехидну, наполовину деву, которая выше ягодиц была женщиной, а ниже змеей. Увидев ее и изумившись, Геракл спросил, не видела ли она где-нибудь бродящих коней. Она же сказала ему, что лошади у нее и что она их ему не отдаст, пока он с ней не совокупится. Геракл вступил с ней в связь за такую цену. Она откладывала возвращение коней, желая как можно долее жить в супружестве с Гераклом, а он хотел, получив обратно коней, удалиться. Наконец она, возвратив коней, сказала: «Я сохранила для тебя этих коней, забредших сюда, а ты дал награду — ведь у меня от тебя три сына. Ты мне скажи, что нужно делать с ними, когда они станут взрослыми — поселить ли здесь (в этой стране я сама господствую) или послать к тебе?» Так вот она обратилась к нему с таким вопросом, а он, как говорят, на это ответил: «Когда ты увидишь, что сыновья возмужали, ты не ошибешься, поступив следующим образом: как увидишь, что кто-то из них натягивает этот лук вот так и подпоясывается поясом вот каким образом, именно его сделай жителем этой страны. Того же, кто не сможет выполнить то, что я приказываю, вышли из страны. Поступая так, и сама будешь довольна и выполнишь мой приказ».

Натянув один из луков (до тех пор Геракл носил два лука) и объяснив употребление пояса, он передал лук и пояс с золотой чашей у верхнего края застежки и, отдав, удалился. Она же, когда родившиеся у нее дети возмужали, сначала дала им имена: одному из них — Агафирс, следующему — Гелон и Скиф — самому младшему. Затем, вспомнив о наставлении, она выполнила приказанное. И вот двое её детей — Агафирс и Гелон, которые не смогли справиться со стоявшей перед ними задачей, ушли из страны, изгнанные родительницей, а самый младший из них — Скиф, выполнив всё, остался в стране. И от Скифа, сына Геракла, произошли нынешние цари скифов. А из-за этой чаши скифы и поныне носят чаши на поясах. Только это мать и придумала для Скифа. Так рассказывают греки, живущие у Понта.

Второе из геродотовских преданий стало известно грекам очень рано. Впервые оно упоминается ещё в поэме «Эои», приписываемой прославленному Гесиоду и созданной в VIII–VI вв. до н. э. Повторена легенда и в одной древнегреческой надписи из Северного Причерноморья. Здесь имеются, впрочем, и некоторые новые подробности и отличия. Геракл, как рассказывает надпись, пришёл в Скифию и одержал победу над богом реки Аракс (Волга или одна из среднеазиатских рек). Победив речного бога в схватке, герой взял в жены его дочь, змееногую Ехидну. От этого союза родились два (а не три) сына — Агафирс и Скиф.

Римский поэт начала нашей эры Валерий Флакк, напротив, передаёт версию, похожую на первое предание Геродота. Валерий рассказывает, что Юпитер взял в жёны Гору, нимфу с «полузвериным телом и двумя змеями». От этого брака родился Колакс — то есть Колаксай Геродота. Таргитай и братья Колаксая, как видим, в этой родословной пропущены. Зато сообщается, что Колакс погиб в бою с неким Апром — надо думать, как раз с геродотовским Арпоксаем, своим братом.

Во многом иначе, чем все эти источники, рассказывает о происхождении скифов греческий историк Диодор, живший также на рубеже нашей эры, спустя более 400 лет после Геродота. Скифы, говорит Диодор, «сначала занимали незначительную область, но впоследствии, понемногу усилившись благодаря своей храбрости и военным силам, завоевали обширную территорию и снискали своему племени большую славу и господство. Сначала они жили в очень незначительном количестве у реки Аракса и были презираемы за своё бесславие; но еще в древности под управлением одного воинственного и отличавшегося стратегическими способностями царя они приобрели себе страну в горах до Кавказа, а в низменностях — прибрежья Океана и Меотийского озера и прочие области до реки Танаиса.

Впоследствии, по скифским преданиям, появилась у них рожденная землей дева, у которой верхняя часть тела до пояса была женская, в нижняя — змеиная. Зевс, совокупившись с ней, произвел сына по имени Скиф, который, превзойдя славой всех своих предшественников, назвал народ по своему имени скифами. В числе потомков этого царя были два брата, отличавшиеся доблестью; один из них назывался Пал, а другой Нап. Когда они совершили славные подвиги и разделили между собой царство, по имени каждого из них назвались народы: один палами, а другой напами…»

Самое поразительное здесь, что похожая на геродотовскую легенда не является началом истории скифов. Напротив, нам сообщают о каком-то предшествующем царе, который уже заложил основы скифского могущества. Не ведали мы от других авторов и о братьях Пале и Напе. Геродот говорил о совсем других делениях скифов.

Некоторый свет на загадочного «воинственного царя», предшественника геродотовских героев, проливает римский историк Помпей Трог, тоже автор рубежа нашей эры. Он начинает историю скифов с не упоминаемого более нигде царя Таная. Тот будто бы первым покорил земли Ближнего Востока, причем произошло это за 1500 лет до легендарного ассирийского царя Нина. Это примерно вторая половина III тысячелетия до н. э. по нашей хронологии — во всяком случае, на века ранее, чем действие геродотовских легенд. Впрочем, даты тут весьма условны. Ибо Танай — лицо явно мифическое, скорее божество, чем людской герой. Его имя прямо связано с обозначением реки Танаис (Дон), а также с родственным именованием водной стихии и ее бога в мифах индоевропейцев и древних иранцев. О том, что иранские кочевники почитали бога по имени «Танаис», сообщают несколько античных писателей.

Итак, перед нами миф, врастающий в реальную историю. Трудно сказать, кто сделал Таная земным царём. У эллинов и римлян на рубеже нашей эры процветал так называемый «эвгемеризм». По примеру фантастического писателя Эвгемера историк Диодор и многие другие авторы объявляли собственных, античных богов всего лишь царями прошлого. Что там говорить о богах «варварских», по одному этому сомнительных! Но и сами скифы того времени уже глубоко прониклись, как увидим мы далее, эллинской культурой. При дворе скифского Крыма античные интеллектуальные моды могли быть известны, и образованные скифы сами могли переосмыслять тогда своё прошлое. В некоторых поздних пересказах «Танаис» уже учредитель тайных обрядов, мистерий в честь свою и богини животворящих сил природы Аргимпасы — греки отождествляли последнюю с Афродитой. Как бы то ни было, когда Диодор точно передаёт «предания скифов», то следов «приземления» мы не видим. «Зевс» остаётся верховным богом, а «рожденная землёй дева» — змееногой. Здесь Диодор почти не расходится с Геродотом — притом что и последний весьма скептичен.

Стоит ещё заметить, что греческие историки, даже пересказывая скифские мифы, были склонны заменять имена богов на привычные. Так, «Зевс», как в другом месте оговаривает сам Геродот, — скифский бог неба Папай. Сын Папая и отец трёх героев-предков Таргитай отождествлялся у эллинов, как уже понятно, с Гераклом, сыном Зевса. А змееногая «Ехидна», дочь реки, выступающая супругой то одного, то другого, — жена Папая, богиня земли Апи, которую также потом называет Геродот. Немало изображений этой змееногой богини найдено в Европейской Скифии.

Как же выглядел первоначальный скифский миф? С точностью представить ответ трудно — поскольку ясно, что первобытная мифология не могла существовать в единственной, «канонической» версии. Но общие черты древнего сказания по античным пересказам представить можно.

Открывала миф родословная богов, без прямых пояснений переходящая в человеческую историю. «Первый человек» на пустынной земле — Таргитай — одновременно и почитаемый бог-предок. В ряду же божественных прародителей первым стоит древнее божество, воплощающее необузданные силы водной стихии — Танай или Аракс. Судя по предположительному изображению битвы с ним Таргитая-«Геракла», этот речной бог представал, подобно своей дочери Апи, в чудовищном облике — получеловек-полузмей. Он не входил в пантеон высших скифских божеств. Но, воплощая силы изначального хаоса, стоял у истоков родословной богов и людей — которым требовалось победить его для устроения космоса. Обителью Таная (возможно, у самих скифов это имя звучало как «Дану») могли считаться самые разные реки — Дон, Днепр, Волга, Сырдарья… В эпоху эвгемеризма одно это могло породить у античных писателей представление о нём как древнем царе-завоевателе. «Дану» упоминается, кстати, и в иранской Авесте как предок какой-то части туранцев.

От союза древних вод и земли рождается змееногая богиня Апи — «земнородная», но вместе с тем богиня и воплощение Земли. Подобно своему отцу, она воплощает и воду — имя её толкуется языковедами как «водная». Унаследованный от отца чудовищный облик напоминает о том, что она повелевает не только животворящими, но и разрушительными силами. Но в скифском, насквозь патриархальном мифе древняя Великая Мать, дарительница и разрушительница — прежде всего именно Богиня-Мать. Её назначение — давать жизнь почитаемым богам и героям-предкам, обуздывающим изначальный Хаос и обустраивающим Космос.

Апи становится женой Папая, небесного бога, имя которого легко толкуется как «Отец». Это естественный космический брак, дающий начало всему живому, — союз Неба и Земли, обычный для индоевропейских мифов. Зримым отражением его древние земледельцы и скотоводы считали дожди, год за годом оплодотворяющие Землю, — а она порождает затем всходы живого. Происхождение самого Папая в мифах не уточняется. Но старейшей и главной в пантеоне богов считается ещё одна богиня — Табити, воплощение стихии огня. Она почиталась в различных ипостасях и рассматривалась как прообраз и покровительница царской власти. Естественно полагать, что древнейший, небесный царь Папай считался её сыном — а потомками все скифские цари, признававшие её своей «царицей».

От брака Неба и Земли, как венец всего порождённого ими живого, рождается первый человек на необитаемой пока земле — Таргитай. С ним у скифов был связан целый цикл мифов, из которых до нас дошли не все. Так, греческий мифолог конца V в. до н. э. Геродор упомянул любопытную легенду о том, что Геракла обучал стрельбе из лука скиф по имени Тевтар. Мы видели, что в греческой версии скифского мифа «Геракл» — лучник, как и его собственно греческий двойник. Едва ли не это и повлияло на отождествление Таргитая с чужеземным героем. Стрельба из лука была не только важнейшей частью военного дела скифов. Она составляла частицу даже их самосознания. Скиф для окружающих народов — прежде всего лучник. С учётом этого не будет удивительным, что изобретению лука и стрел посвящался особый миф. Тевтар — ещё один культурный герой, полубожественный наставник первочеловека Таргитая. Остаётся сожалеть, что некоторые мифы о Таргитае для нас навсегда утрачены.

Однако центральный миф, в котором действует Таргитай, — основной миф скифов, повествование об их происхождении. В мифе о Таргитае присутствовал мотив, не вполне воспринятый эллинами в силу несоответствия их собственной культуре. Апи, Богиня-Мать, выступала как супруга не только Папая, но и их сына Таргитая. Представление о таком «кровном браке», коему придавался священный смысл, присутствовало в скифской культуре, о чём есть и иные упоминания. Став матерью богов с Папаем, Апи затем становится и матерью людей с Таргитаем. Заметим, что Таргитай может пониматься не только как сын, но и как земное воплощение Папая — отсюда явное смешение их в некоторых версиях мифа.

Миф повествовал о том, как Таргитай вступил в бой с Араксом (Танаем) и победил его, утвердив собственную власть в срединном земном мире, положив конец власти изначального хаоса. Известно также предание о том, как «Геракл» помогал Апи-«Ехидне» победить «гигантов». Обретённую власть над Землей призван символизировать брак первочеловека с богиней Земли, с Апи, в котором порождается род человеческий. Последний без колебаний отождествлён в скифском мифе со скифскими племенами. Происхождение других народов вообще обычно мало заботило первобытных мифотворцев.

Две версии, приводимые Геродотом, не столько противоречат друг другу, сколько дополняют. Естественно, всё, что в греческой версии вызвано отождествлением Таргитая и Геракла, и прежде всего история коров Гериона — наносное. Однако рождение и испытание трёх сыновей — скифский по происхождению сюжет. До нас сохранились скифские изображения разных эпизодов мифа — в том числе состязания героев-предков в стрельбе из лука. Назначенное «Гераклом» (Таргитаем) испытание призвано определить, кто из сыновей станет воином. Натянувший лук Скиф (Колаксай первой версии) справляется с задачей.

У современных учёных не вызывает особых сомнений, что в первоначальном мифе шла речь о происхождении не «народов» скифов, гелонов и агафирсов, а о делении самого скифского общества. Собственно говоря, в первой, «скифской» версии Геродота речь прямо об этом и идёт. Колаксай становится родоначальником «царей» — воинского сословия паралатов, из коего выдвигались царские династии. Название «авхаты» означает «белые», «светлые» и соотносится с сословием жрецов. Символичны имена прародителей высших каст — Колаксай («Царь-Солнце») и Липоксай («Царь Горы»). От Арпоксая, «Царя Глубин», происходят третье и четвёртое, низшие сословия скифского общества. В катиарах и траспиях обычно видят «землепашцев» и «коневодов» соответственно. Миф сложился в ту пору, когда земледелие ещё оставалось занятием части собственно скифов. Но первоначально речь в нём, конечно, шла о тройственном делении общества — древнейшем кастовом делении всех индоевропейцев. Только с появлением у скифов подвластного земледельческого населения, часть которого и сама числилась «скифами», появилась четвёртая каста. Именно это послужило переосмыслению древнего предания. Арпоксай и Липоксай стали считаться родоначальниками родственных скифам и зависимых от них соседних народов. Что любопытно, Липоксай при этом превратился в «Гелона» — родоначальника лесостепных земледельцев.

Второе испытание, описанное у Геродота в «скифской» версии мифа, происходит уже во время правления братьев-предков. Таргитай по окончании своих земных дел воссоединяется с другими богами, и начинается эпоха людских царей, его потомков. Небо (то есть первопредок, Отец-Небо Папай) посылает своим потомкам волшебное золото. Обладающий им получает в свою власть все четыре сословия. Секира — символ воина, чаша — жреца, а плуг и ярмо — земледельца и скотовода. Таким образом, если первое испытание определяло деление скифского общества на касты, то второе — их иерархию. Побеждает Колаксай, тогда как его братьев золото отпугивает огнём. Таким образом, старшинство в обществе переходит от жрецов (Липоксай — старший брат) к воинам, паралатам. Им и суждено отныне быть «царями».

Интересно, что у других арийских племён история развивалась иначе. У индоариев высшей варной (сословием) стали в итоге соперничества с воинами-кшатриями именно жрецы-брахманы. У осёдлых иранцев авестийских времён власть перешла от древних военных вождей парадата (очевидно, те же паралаты) к царям-жрецам, кави. Лишь утверждение зороастризма и возникновение нового жреческого сословия магов привело здесь к разделению светской и духовной власти.

Миф Геродота, по сути, кончается на этом итоговом акте устроения людского космоса — создании общественной иерархии. Но судя по имеющимся обрывочным сведениям, в том числе и по памятникам скифского искусства, у скифов миф на этом не оканчивался. Посрамлённые старшие братья вступили в сговор против Колаксая. Они напали, и первый царь скифов погиб от руки Арпоксая. Именно поэтому потомки последнего оказываются внизу общественной лестницы, несмотря на свою многочисленность. Самих убийц ждало воздаяние. Именно в связи с этим Апи изгоняет их, с чем позднейшие предания связали происхождение соседних народов.

«Отец истории» Геродот

Нельзя не обратить внимания на сходство скифского мифа с авестийскими преданиями. Миф о Таргитае — не исключительно скифский, а общеиранский. «Таргитай» (собственно «Таргитаос») — всего лишь греческая передача иранского имени «Траэтаона», хорошо известного Авесте и позднейшим легендам Ирана. В Авесте Траэтаона, сын Атвйи, — один из первых царей парадата, великий эпический герой и предок иранцев. Подобно скифскому Таргитаю, он побеждает змеевидное чудовище — Огненного Змея, Ажи Дахаку. Обезглавив Змея, Траэтаона женится на сестрах мифического предка ариев Йимы.

Имя Траэтаоны происходит от числа «три» — он выступает как третий из братьев, и старшие предают его во время борьбы с чудовищем. В скифском мифе этот мотив утрачен и имя героя не объясняется. Но и у оседлых иранцев история повторяется с тремя сыновьями героя. В древнеперсидских мифах Траэтаона оставляет трёх сыновей — Сальма, Тоза и Эрича. Они являются родоначальниками отдельных сословий. Сальму даётся богатство, и его потомки занимаются хозяйством. Тоз — родоначальник воинов. Эрич же получает истинную веру и дар правосудия. Его потомки — цари-жрецы. С его именем, кстати, связывается иногда название «Иран», так же как сколоты возводили своё название к Колаксаю. Братья из зависти убивают Эрича, за что прокляты и изгнаны отцом.

Стоит заметить, что при всей схожести скифского и южноиранского мифов, в последнем победа остаётся за жреческим сословием. Более того, зороастрийские предания отразили и иное положение дел у кочевых соседей. Изначально родоначальник туранцев Тура считался сыном Йимы. Тем самым, кстати, признавалось, что у туранских племён продолжают править древние цари-воители, «парадата». Однако затем, в более поздних текстах, Тура был вставлен в родословную потомков Траэтаоны. Он стал, что весьма любопытно, потомком именно воителя Тоза. Наконец, в позднейших персидских переработках древних мифов никакого Тоза уже нет вообще. Тура, или Тур, становится вторым сыном Траэтаоны и непосредственным убийцей Эрича. Тем самым получают объяснение и кровная вражда иранцев с туранцами, и правление у туранцев (в том числе скифов) воинской касты паралатов.

В Ригведе упоминается отрицательный персонаж с аналогичным Траэтаоне именем — «Траитана». Он назван «даса», то есть «демоном», «рабом» или «варваром». При попытке убить одного из ведийских мудрецов Траитана случайно убивает сам себя. Позднейшие индуистские предания по-своему интерпретируют скупые строки Веды, но эти вторичные толкования для нас менее интересны. Можно предположить, что проходное упоминание редкого имени, героического для родичей иранцев — след тяжёлого распада древнеарийской общности.

Любопытно, что Таргитая скифский миф относит ко времени «за 1000 лет до Дария», то есть к XVI в. до н. э. Авестийского Траэтаону некоторые генеалогические расчёты позволяют отнести примерно к той же эпохе. Это, как упоминалось выше, действительно время распада древнеарийского единства и образования новых племён. Но делать из этого вывод об «историчности» какого-то прототипа эпического героя едва ли стоит. Современные исследователи языка и мифологии предполагают, что сам Траэтаона — один из вариантов более древнего, ещё индоевропейского героя-змееборца. Последний известен арийским мифам как Трита, буквально «Третий», и в мифах о нём много параллелей с преданием о Траэтаоне. Впрочем, из сегодняшнего дня трудно осознать, насколько смешивались миф и реальность в сознании первобытного человека. Вполне реальный вождь мог и должен был восприниматься как «двойник» героя древних мифов, сливаясь в памяти потомков с ним до неотличимости.

Остаётся расшифровать последнюю часть мифа о происхождении скифов — а именно историю братьев Пала и Напа, скорее упоминаемую, чем сообщаемую Диодором. В истории скифов по Геродоту место для неё едва ли находится — скифы у него делятся, как уже говорилось, отнюдь не на две части. У Геродота, передающего скифский миф, вслед за делением на четыре касты появляется деление территориальное, но на три части. После смерти Колаксая три его сына, согласно воле покойного, разделили огромную страну. Интересно, что тройственное деление во времена Геродота сохранялось как западными скифами, так и восточными саками. Если скифами правили три царя, то и саков победные реляции персидских царей подразделяют на три части (не считая «заморских» скифов).

Что же в таком случае означает деление на «палов и напов» из рассказа Диодора? Напомним — от него мы узнаем лишь то, что Пал и Нап являлись потомками Скифа (то есть Колаксая), после «славных подвигов» разделили между собой наследство предка и дали имена двум народам. Поскольку о таких «народах» более ничего не известно и сам Диодор более ничего не говорит, мы остаёмся в недоумении. Однако его помогает разрешить младший современник автора «Исторической библиотеки» — римский учёный-энциклопедист Плиний Старший. Перечисляя в своей «Естественной истории» кочевые племена Центральной Азии, он вскользь замечает: «здесь палеи некогда истребили напеев». Это, скорее всего, позаимствованное откуда-то замечание многое объясняет в легенде Диодора. Итак, деление на «палов» и «напов» относится к древнейшему пребыванию скифов в Заволжье и азиатских степях. Причём палы воевали с напами и одержали победу, так что позднейшие скифы — именно палов наследники. Потому-то о делении надвое ничего нет у Геродота — в его время оно было неактуально. С другой стороны, Диодор то ли не знал, то ли просто не счёл нужным приводить продолжение легенды.

Золотая бляха с изображением конного скифа

Но включение предания о разделе народа на палов и напов и об их войне в основной скифский миф должно иметь какое-то объяснение. Его получают современные языковеды, истолковав названия «народов». Название «палы» означает, скорее всего, «воины, дружина», а «напы» — «простолюдины, община». Таким образом, братья «Пал» и «Нап» не более «историчны», чем Таргитай и его сыновья. Предание о них и их потомках несколько искусственно встроено в историю династии Колаксая. Повествует же оно о том же самом — о становлении иерархии в скифском обществе. Сначала рисуется идеальная картина равного участия «воинов» и «народа» в ратных подвигах и делах власти. Разделение на «народ» и «войско» отсутствует. Затем разделение появляется — а за ним приходит вражда, поскольку «народ» не желает уступать власть над собой «войску». В конечном счёте воины во главе с царским родом одерживают победу. Сокрушённый «народ» вынужден подчиниться их гегемонии. События, отражаемые этим преданием, к слову, действительно должны были произойти позднее складывания царской власти и кастового деления. Так что в последовательности событий скифское предание, известное Диодору, вполне справедливо.

Предание о Таргитае и его сыновьях географически довольно размыто. Его действие свободно перемещается от Днепра до рек Средней Азии. Напротив, предание о Пале и Напе жёстко привязано к азиатской прародине скифов, об исходе с которой они помнили во времена Геродота и Диодора. Это свидетельство того, что с почвы мифа мы понемногу переходим на почву конкретной истории. Что же известно нам о древнейшей истории скифов, помимо их собственных легенд?

Легенды и история

Все античные авторы помещают прародину скифов в Центральной Азии, неподалёку от «Аракса». Это неудивительно — ведь там продолжали жить «азиатские скифы», саки. В центральноазиатских степях разворачивалось и действие сказания о войне палов и напов. Целый ряд речных названий — включая собственно «Аракс» (перенесённое на Волгу) перешло вместе со скифами в европейские степи. Другое название Сырдарьи — Силис — стало у скифов вторым названием Дона-Танаиса. Да и само название «Дану», «Дон» могло прилагаться к Сырдарье. Всё это немало смущало греков, которые до походов Александра Македонского включительно путали Амударью с Волгой, а Сырдарью с Доном. Тех, кто видел обе пары рек воочию, было немного, к тому же греки ничего не знали об Аральском море и плохо представляли Каспий. Когда армия Александра переправилась через Сырдарью, его полководцы решили, что находятся уже в «Европе» за «Танаисом».

Однако открытия археологов в XX в. несколько поколебали многовековую уверенность в расположении скифской прародины. Стало ясно, что скифская культура была выстроена многими «срубными» племенами. Притом трудно уяснить, откуда именно пришёл «решающий», собственно скифский элемент. И приходил ли вообще — многие придерживаются ныне мнения, что скифский союз племён появился собственно в европейских степях. С другой стороны, пышные курганные погребения в «скифских» традициях обнаружены на Алтае. Это побудило некоторых учёных в последние годы искать прародину далеко на востоке. Однако наиболее вероятной всё же остаётся версия центральноазиатской степной прародины. А непосредственных предков именно европейских скифов в эпоху расцвета срубной культуры надо скорее помещать на западных её рубежах. Они могли жить в Приуралье или даже в междуречье Урала и Волги.

Как мы видели, Геродот сообщает, будто сами себя скифы именуют сколотами. Нет оснований думать, что он ошибается или путает разные племена. Хотя такие догадки делались — в «сколотах» видели земледельческое население северной Скифии. Но слово «сколоты» определённо родственно греческому «скифы». Второе могло бы быть передачей первого, в чём, кажется, не сомневался Геродот. Однако более вероятно, что «сколоты» — скифское переосмысление первоначального названия, приближение его к имени мифического Колаксая. Персы называли всех скифов «саками», что часто возводят к древнеиранскому названию «Сугуда» — Согд, земледельческое порубежье Ирана и Турана. Название «сака» применительно к азиатским скифам употребляют и другие знавшие их народы — древние греки и римляне, китайцы, индоарии. Для ближневосточных народов скифы — Ашкуз, Ишхуза, Ашкеназ. По распространённому мнению, все эти названия — скифы, сколоты, Сугуда (Сака, Ашкуз), Ишхуза, Ашкеназ — имеют одно происхождение. Общим источником стало древнеиранское «ишкузи» — «стрелки, лучники» или ещё более древнее арийское слово со схожим значением. Скифы, таким образом, — «народ стрелков». И действительно, они считались непревзойдёнными стрелками из лука. Лук — основное и надёжнейшее оружие скифов, что неоднократно подчёркивается в разных источниках.

Авеста как будто ещё не знает имени скифов или саков. Однако ей хорошо известны многочисленные туранские племена северо-восточных земель. Не вызывает сомнений, что это непосредственные предки скифов и саков. Скорее всего, скифо-сакские племена даже составляли подавляющую часть «туранцев» Авесты.

Разумеется, священная книга зороастрийцев — не историческая хроника. Действительность, легендарная и историческая, выводится в ней как иллюстрация и пример вечных религиозных истин. Реальные события с трудом отличимы от мифа — поскольку сами переосмысляются в мифологическом и былинном духе. Полуисторические герои, включая самого пророка Заратуштру, действуют в одном ряду с мифическими первопредками и божествами. По поводу того, насколько и в какой мере историчны сказания Авесты о борьбе Ирана с «турами», идёт давний научный спор. Не в малой степени ответ зависит от датировки самой «Авесты» и отдельных её текстов — а даты колеблются в пределах тысячелетия, от XV до IV в. до н. э. Наконец, Авеста, как известно, сохранилась не целиком. Многие авестийские предания дошли лишь в позднейших переработках. Ценность таковых для воссоздания реальной истории или хотя бы первоначальной формы легенд, конечно, на порядок меньше. Тем не менее большинство ученых признаёт, что картина противоборства осёдлого Ирана и кочевого «Турана» имеет историческую основу.

Родоначальником туранцев, как уже говорилось, считался Тура — сын Йимы, легендарного царя Арйан Вэджа, либо правнук Тоза, сына Траэтаоны. Туранцы противопоставлялись иранцам не только как кочевники осёдлым земледельцам и пастухам, но и по внутреннему строю. В то время как иранцами правили священные цари кави, у туранцев сохраняется власть военных вождей парадата. Это отчасти объясняло создателям Авесты воинственность туранцев и их несклонность прислушиваться к зороастрийской проповеди. Языковое деление играло гораздо меньшую роль. Туранцы говорили на языках восточноиранской группы, как и некоторые их осёдлые соседи в южной Средней Азии, местах создания древнейших текстов Авесты.

Из всех туранских царей самый известный Авесте — Франграсйан, правнук или «сын» Туры. В позднейших легендах он превратился в Афрасиаба — врага иранских эпических богатырей и положительного героя в эпосе некоторых центральноазиатских народов. Эта противоречивость заложена уже в самой Авесте, сохраняясь и в самых ранних пересказах авестийских преданий. С одной стороны, Франграсйан — доблестный и могучий воин, пылкий почитатель истинных божеств. С другой стороны — он безжалостный разоритель Ирана, жестокий убийца, исполненный алчности и гордыни.

Франграсйан пытался завладеть всем миром и заполучить Хварно — мистическую «Славу», священное право на власть, ниспосылаемое Ахура-Маздой. Но, в отличие от праведных царей Ирана, Франграсйан желает обладать Хварно, чтобы «перемешать» и «испортить» сотворенное Ахура-Маздой. Хварно, наделённое волей и разумом, убегает от Франграсйана, он бесплодно гоняется за ним по всей вселенной. Стремясь заполучить этот божественный дар, Франграсйан обратился к богине плодородия Ардвисуре. Туранец принес ей в жертву в подземном святилище «сто жеребцов, тысячу коров и мириад овец». Ардвисура, однако, не прислушалась к его мольбам. Трижды Франграсйан пытался достать Хварно со дна «моря Ворукаша» (Аральское или Балхаш), где оно скрывалось. Однако Хварно ушло от нечестивого царя, сберегая себя для его будущего победителя — иранского героя Хаосравы. Трижды Хварно ускользало из рук туранца, образуя оттоки в море (первый из них назван именем Хаосравы). Наконец, Франграсйан оставил попытки.

Однако, в конце концов, он обретает Хварно, совершив благочестивый ратный подвиг. Текст здесь не совсем ясен, но, судя по всему, Франграсйан уничтожил какого-то ещё большего злодея. После этого Хварно почило на туранском царе и оставалось с ним до конца его дней.

Погубила Франграсйана война с Ираном. Сперва он одерживал верх, коварно убив кави Сйаваршана и погубив героя Аграэрату. Но затем сын Сйаваршана, Хаосрава, выступил против Франграсйана и нанёс ему поражение. На стороне Хаосравы действовали сами зороастрийские боги. Аши, Справедливость, и покровитель скота Дрваспа внимают молитвам Хаосравы и даруют ему победы. Более того, Хаома Золотоглазый, бог священного напитка хаома, лично сражался на стороне иранского царя. С помощью Аши и Дрваспы именно Хаома взял в плен Франграсйана и привёл его к Хаосраве связанным. Хаосрава убил пленника, отомстив за отца. После этого он, отныне обладатель Хварно, «объединил все земли ариев». Чудесная победа царя Сушраваса над мощной коалицией враждебных правителей упоминается и в индоарийской Ригведе. Это позволяет видеть в авестийском сказании, при всех его мифологических чертах, отголоски какого-то исторического факта.

В Авесте упоминаются не только войны между иранскими и туранскими царями, но и столкновения отдельных родов. Так, восхваляются воины из иранских родов Хштавай и Каршназо, которые нанесли поражение доселе непобедимым силам туранцев из рода Дану. Та же самая или иная война с этими же туранцами Дану описывается в другом гимне Авесты. Здесь туранцев возглавляют более нигде не упоминаемые сыновья некоего Асабаны Кара и Вара, а также «сильнейший» Дураэкайта. Вожди иранцев — Ашавазда Порудахшти, Трита Саюджри и Ашавазда Саюджри — приносят щедрую жертву Ардвисуре и одерживают благодаря этому победу. Не исключено, кстати, что род Дану — это будущие европейские скифы, потомки «Таная», принесшие речное название Дану (Дон, Танаис) с прежней родины.

Иранский богатырь Туса из царского рода Наотара сражался с отважными сыновьями туранского вождя Ваэсаки на перевале Хшатросука в восточноиранской области Канха. Туса попросил об удаче Ардвисуру, и его молитва была услышана — герой в одиночку сокрушил огромное туранское полчище.

Не все туранцы изображаются в Авесте как враги Ирана и истинной веры. Например, в длинном перечне почитаемых зороастрийских праведников в одном из гимнов Авесты упомянуты «святой Фрарази, сын Туры» и «святой Ареджан-Гант Туранец». А преследуемому иранскими кави за проповедь новой веры пророку Заратуштре в числе первых оказал покровительство туранец Фрияна, за что Заратуштра благословил весь его род. В том же перечне праведников упоминается Йойшта, сын Фрияны. О нём Авеста говорит, что он боролся со злым колдуном Ахтьей, на девяносто девять хитрых загадок которого обязался ответить. Щедро принеся скот в жертву Ардвисуре на острове посреди реки Ранхи (Узбой или Амударья, если не Волга), Йойшта одержал верх над чародеем.

Один из плохо сохранившихся авестийских мифов, кажется, осуждает сам факт распрей между иранцами и туранцами. В этом мифе Аши, богиня справедливости, убегает и от туранцев, и от иранского правящего рода Наотара. Обе враждующие стороны гонятся за ней, стремясь силой привлечь на свою сторону благую удачу.

И первому зороастрийскому царю иранцев Кави Виштаспе из рода Наотара пришлось воевать с кочевниками севера. В Авесте несколько раз упоминается его война с кочевым племенем хьяонов и их вождём Арджадаспой. Арджадаспа был противником зороастрийской веры и поклонялся в качестве богов дэвам, коих Заратуштра считал демонами. Древнеарийские боги делились на два класса — старшие ахуры (асуры) и молодые дэвы (девы). У индоариев в конечном счёте восторжествовал культ девов, а асуры стали считаться демонами. В зороастрийском Иране произошло наоборот. Заратуштра запретил поклонение дэвам с характерным для него идолопоклонством, а своего высшего благого бога именовал Ахура-Маздой. В кочевом мире эту реформу не восприняли — мифы скифов и родственных им народов вообще не делают особого различия между поколениями богов. Арджадаспе и его соплеменникам преобразования у осёдлых сородичей вполне могли показаться кощунством. Отмечается и ещё одно отличие между зороастрийцами и их противниками — хьяоны погребали тела умерших в земле (как и скифы позднее), что строго запретил Заратуштра.

Обе стороны перед битвой взывали к помощи богов, принося в жертву тысячи голов скота. О победе Ардвисуру молили и Виштаспа со своим братом Заривари, и Арджадаспа со своим братом, богатырём Вандарманишем. На стороне Арджадаспы сражались также другой его брат Хумаяка и ещё четыре вождя — Тантриявант, Спинджаурушка, Даршиника и Пэшана. Возможно, некоторые из них — не хьяоны, а недовольные реформами Заратуштры иранцы. Но Ардвисура, Дрваспа и Аши, которых призывал на помощь иранский царь, склонили удачу на его сторону. В сражении Виштаспа и Заривари одержали верх, разгромив всех врагов.

Заривари, или Зарер, — один из известных в Иране эпических героев. О его подвигах и героической смерти в бою с Арджадаспой за зороастрийскую веру повествует эпическая поэма «Ядгар-и-Зареран». Впрочем, есть все основания сомневаться в том, что такая версия судьбы героя была изначальной. Судя по Авесте, Заривари отпраздновал победу над врагом вместе с братом. Затем Виштаспа обратил разгромленных кочевников к «благому закону» зороастризма. Вероятно, после этого победитель Заривари стал правителем какой-то части Турана. Благодаря этому он сохранился в исторической памяти центральноазиатских племён, заслоняя даже своего брата.

В IV в. до н. э. придворный Александра Македонского Харес записал в Средней Азии предание о братьях Виштаспе (Гистаспе) и Заривари (Зариадре). Согласно этой легенде, Виштаспа правил Ираном («Мидией и нижней страной»), а Заривари «областью, лежащею выше Каспийских ворот до Танаиса». Что имели в виду под «Танаисом» информаторы Хареса, неясно. Известно, что воины Александра принимали за Дон Сырдарью, а местные жители поддерживали в них это заблуждение. Но понятно, что речь о туранских областях к северу от Ирана. Интересно то, что в этом среднеазиатском предании праведная царица Хутаоса, жена Виштаспы, первая принявшая Заратуштру, становится женой Заривари. Более того, ей (Харес передаёт её имя как «Одатида») приписывается туранское происхождение. Она якобы была дочерью царя независимого племени Маратов Омарта, обитавшего за Танаисом. Ни такое племя, ни такой царь из других источников неизвестны. Однако, по свидетельству Хареса, романтическая история любви и брака царственной четы «пользуется известностью у населяющих Азию варваров и ставится очень высоко; миф этот изображается на картинах в святилищах и дворцах, а также и в частных домах; и своим дочерям многие из династов дают имя Одатиды».

Этот образец поэтичного сказания, столь непохожего на строгие родословные мифы и воинский эпос, но передававшегося азиатскими сородичами скифов об их общем прошлом, имеет смысл привести здесь. «Одатида, — повествует Харес, — влюбилась в Зариадра, видя его во сне, и что последним овладела такая же страсть к ней. Итак, они постоянно томились желанием в отношении друг друга вследствие полученного во сне представления. Была же Одатида красивейшей из женщин по всей Азии, да и Зариадр был красив. Когда Зариадр послал к Омарту и просил руки девушки, Омарт не согласился, потому что у него не было мужского потомства; и он хотел дать ее одному из своих домашних. Немного времени спустя Омарт, собрав со всего царства династов, друзей и родственников, устроил брачное пиршество, не сказав заранее, кому он намерен дать свою дочь. Когда попойка была в полном разгаре, отец, вызвав Одатиду на пиршество, сказал так, что слышали пировавшие с ним: „Мы, о дочь моя Одатида, справляем теперь твою свадьбу. Итак, оглянувшись кругом и осмотрев всех, взяв затем золотой фиал и заполнив его, дай, кому хочешь: ибо его женой ты и назовешься“. А она, оглядев всех, отошла, обливаясь слезами и пылая желанием видеть Зариадра: ибо она заранее послала ему известие, что скоро совершится ее брак. Он же, расположившись лагерем на Танаисе, тайно прошел по лагерю с одним только возницей и ночью, поскакав на колеснице, проехал большое расстояние, сделав около восьмисот стадий. Приблизившись же к деревне, в которой праздновали свадьбу, и оставив в одном месте возницу с колесницею, он сам пошел вперед, надев скифское платье. Придя на двор и видя Одатиду, стоящую перед посудным столом и со слезами на глазах медленно приготовляющую вино в фиале, он сказал, став близ нее: „О, Одатида, вот я с тобой, как ты захотела, я — Зариадр“. Она же, заметив, что чужеземец и красив и похож на того, кого она видела во сне, и очень обрадовавшись, дает ему фиал, и он, похитив ее, отвел к колеснице и бежал вместе с Одатидою. Отроки же и служанки, знавшие о любви Одатиды, промолчали и, когда отец приказал говорить, сказали, что не знают, куда она ушла».

«Миф», действительно, был хорошо известен — так что вошел даже в официальные истории шахов Ирана. Правда, здесь «справедливость» была восстановлена, и мужем Хутаосы вновь стал Виштаспа. Но сама Хутаоса так и осталась, теперь и в персидских сказаниях, туранкой из скифских земель.

Сложно датировать описанные в авестийских текстах события — или, скажем осторожнее, их исторические прообразы. Даже время жизни Заратуштры определяется историками по-разному. Наиболее вероятно, что пророк зороастризма жил и действовал где-то в XII–X вв. до н. э. Тогда же, следовательно, жили Виштаспа и Заривари. Более ранние события, таким образом, следует помещать в середине — второй половине II тысячелетия до н. э. Это, как уже говорилось, действительное время распада древнеиранской общности и неизбежных столкновений между её отдаляющимися друг от друга частями. О том же свидетельствует и география Авесты. Почти все упомянутые в ней иранские царства располагались на северной и восточной окраинах будущего Ирана, а также в Средней Азии. Виштаспа, судя по всему, царствовал на самом деле в Бактрии, в верховьях Амударьи и непосредственно к югу от неё. В этих же местах происходят и столкновения с туранцами. В ту пору иранцы только начинали расселяться по Иранскому нагорью.

Кочевая угроза нависала над осёдлым Ираном веками. Но не все скифо-саки, «туранцы» были кочевниками. Выше уже говорилось о том, что с племенным именем древнейших скифов связано название области «Сугуда», «Сугда», Согд в Центральной Азии. В конце II — первой половине I тысячелетия до н. э. Согд был обширным земледельческим краем в междуречье Амударьи и Сырдарьи. Здешние племена — южная часть скифов-саков — перешли к оседлости и подчас вместе с другими иранскими земледельцами противостояли туранским ордам. Впрочем, временами могло быть и наоборот, тем паче что и часть жителей Согда занималась кочевым скотоводством. Столицей Согда в «историческое» время был богатый город Мараканда в плодородной долине Заравшана, будущий Самарканд.

Первое упоминание Сугды мы находим в той же Авесте. Перечисляя сотворенные Ахура-Маздой и испорченные духом зла Ангра-Майнью страны, священная книга зороастрийцев называет Согд вторым. До него — только прародина ариев Арйан Вэджа. Это соответствует карте движения иранских племен с севера на юг, из приуральских степей к Иранскому нагорью через Среднюю Азию. Авеста сообщает о Согде следующее: «Второй из добрых местностей и стран, которые я, Ахура-Мазда, создал, была Гава (буквально — „страна скота“ или „обжитая область“), населённая сугдами. Но смертоносный Ангра-Майнью создал там саранчу (или „комаров“, „мух“), которая губит посевы и приносит смерть скоту». В века создания Авесты Согд был уже земледельческо-скотоводческой страной. Слово, в коем обычно видят название каких-то насекомых, в оригинале читается как «скаити». Так что можно найти здесь и свидетельство набегов на Согд кочевых сородичей, скифов. «Гава сугдов» упоминается и ещё раз в «Михр-яште», гимне древнеарийскому богу Митре. Здесь она названа рядом с Хорезмом и другими северо-восточными землями как одна из стран, в которые текут великие иранские реки. В данном случае это указание на Амударью, среднее течение которой принадлежало Согду, а устье — Хорезму. Жители древнего Хорезма, кстати, как и согдийцы, по языку были ближе к северным кочевникам, чем к другим земледельцам Восточного Ирана.

Именно в Согде, как отражение его сложной пограничной судьбы, зародился известный ныне по всему Среднему и Ближнему Востоку цикл сказаний о богатыре Ротастахме, сражающемся с демонами и кочевниками. Мы не знаем, имеют ли эти сказания какую-то историческую основу. Имя героя, которое позже стало звучать «Рустам», собственно, и значило поначалу «богатырь». К рубежу нашей эры эпос о нём уже существовал.

Среднеазиатские племена парфян, завоевавшие к этому времени Иран, принесли сказания о Ротастахме сюда. А кочевые саки, покорившие Согд и восточноиранскую область Арахозия, восприняли его как своего героя.

В Средние века местом действия эпоса уже выступает обычно именно Сакастан, Систан в Восточном Иране — древняя Арахозия. Рустам — потомственный князь Систана, соратник иранских царей в их борьбе против туранских кочевников и победитель демонов-дэвов. Но если он и слуга Ирана, то слуга своенравный, не раз выступавший против царской власти. Рустам — противник утверждения зороастрийской веры. От его руки погиб её ревнитель, прославленный герой иранского эпоса Исфандиар (древняя форма — Спентодата). После гибели Рустама княжество его завоёвывается и уничтожается царскими войсками. Сокрушителем Систана оказывается «сын» Исфандиара, Бахман-Ардашир — вполне уже исторический царь Персии V в. до н. э. Артаксеркс I Долгорукий. В этом предании отражено насаждение зороастризма и власти персидских царей в Восточном Иране и Средней Азии. С одной стороны, Рустам символизировал свободолюбие восточных племён в их противостоянии как степным разорителям, так и царскому деспотизму. Но с другой стороны, герой стал образцовым эпическим витязем, символом борьбы за справедливость для многих разноязыких народов. Величественный образ богатыря создан в знаменитой поэме Фирдоуси «Шахнаме», переведённой на многие языки мира, хорошо известной в России и в Европе.

До сих пор мы судили о древнейшей истории скифов в основном на основе легенд и смутных намёков в источниках, чья запись отстоит от событий на века. Однако археологические исследования позволяют несколько дополнить эту картину. В конце II тысячелетия до н. э. происходит масштабное передвижение «срубных» племён, кочевых ариев, на запад от Волги — первое их вторжение в Европе. Занимавшие степи Причерноморья и Приазовья племена катакомбной культуры либо гибнут, либо смешиваются с завоевателями. Срубная культура распространяется по европейской степи вплоть до Дуная. В начале I тысячелетия до н. э., на заре железного века, мы наблюдаем её окончательный распад и возникновение между Дунаем и Уралом «предскифских» степных культур. Из этого разнообразия чуть позднее сложатся классические культуры скифов и савроматов, речь о коих впереди.

Скифы наверняка принимали участие в этом мощном прорыве «туранских» племён в Европу. Более того, есть все основания считать их одной из главных движущих сил нашествия. По крайней мере, в начале железного века именно они оказались самым западным из кочевых племён перед входом в тогдашнюю «Европу», земли западнее Дона. Вот и Диодор, как мы видели, свидетельствует, что ещё задолго до образования Европейской Скифии скифы, придя с востока, обосновались на Северном Кавказе и у Танаиса. Впрочем, какую именно из многих «предскифских» групп надо связывать с народом под названием «скифы», — предмет давнего спора археологов. Скорее всего, западных скифов тех веков надо всё-таки искать в степях между Доном и Волгой, включая Северный Кавказ. Правда, Геродот утверждает, что скифы до последнего броска на запад жили за «Араксом» — то есть Волгой. Но, скорее всего, он (или его информатор) смешивал предания о двух переселениях в «Европу» — из-за Волги и в позднейшем из-за Дона.

Не исключено, что именно этим мощным движением на запад предки европейских скифов создали на будущее грозных и нередко победоносных врагов для всего кочевого Турана. Как раз в последние века II тысячелетия до н. э. группа кочевых или полукочевых иранских племён, вытесненная из Волжско-Уральских степей новыми пришельцами, двинулась на юг. Пройдя вдоль Каспия, эти племена миновали Каспийские ворота (ныне Дербентский проход) и вышли в итоге на северо-запад Иранского нагорья. Отсюда, из древней Мидии, они позже распространялись на юг и на восток. Это были западные иранцы, вскоре уже серьёзно отличавшиеся по языку от северных и восточных сородичей — как кочевых, так и оседлых. На Иранском нагорье они вернулись к земледелию, хотя пережитки кочевой жизни еще долго давали себя знать. К середине I тысячелетия до н. э. западные иранцы вышли на юге к Персидскому заливу. На востоке они достигли пояса пустынь, отделявшего их поначалу от среднеазиатской родни. Позже парфяне и некоторые другие племена продвинулись вдоль Каспия до нынешней Туркмении, вновь встретившись с восточными сородичами.

К числу именно западных иранцев принадлежали создатели величайших империй оседлого Ирана — Мидии, Персии, Парфии. Именно у них обрёл вторую родину зороастризм. Впрочем, по некоторым преданиям, сам Заратуштра был родом мидянин. С другой стороны, во главе западноиранских племён позднее могли оказываться выходцы из племён восточноиранских. Так, в роду первых персидских царей Ахеменидов встречается имя «Виштаспа», указывающее на родство с восточноиранскими кави. Позднейшие зороастрийские летописцы уже не сомневались в этом, возводя древнеперсидских царей к герою Спентодате, сыну Кави Виштаспы. Цари же Парфии Аршакиды, освободившие во II в. до н. э. Иран от греко-македонского владычества, происходили из центральноазиатских кочевников дахов.

Важным достижением скифов конца IX–VIII в. до н. э. стало освоение металлургии железа. Железные наконечники стрел, копий, мечи и кинжалы, пока немногочисленные, появились у них, кажется, раньше, чем у большинства соседних племён, живших ещё в эпохе бронзы. Греческий историк Гелланик сообщал: «Железное оружие изготовил Саневн, бывший скифским царём». Сведения эти, конечно, основаны на преданиях самих скифов. Мы не можем судить, был ли Саневн историческим лицом и действительно с его правлением совпало начало у скифов века железа. Однако характерно, что скифы не только были уверены в своём первенстве, но и смогли убедить кое-кого из гордых своей культурой эллинов.

Акинак — скифский меч

В то время как скифы осели, согласно Диодору, «до реки Танаиса», земли к западу от них, по сообщениям античных историков, занимали киммерийцы. Культура «киммерийской» эпохи, рубежа II–I тысячелетий до н. э., в европейских степях вырастает из срубной. Поэтому киммерийцев обычно считают авангардом тех же «скифских» в широком смысле, «туранских» племён в их движении на запад. Однако возможен и иной вариант, тоже предполагавшийся в науке. Киммерийцами могли называть себя уже древние «катакомбные» племена, с которыми смешалась пришедшая с востока первая волна «срубников». Киммерийцы, судя по отдельным сохранившимся о них сведениям, были не чистыми иранцами. Многие нити связывали их с миром оседлых дако-фракийских племён, заселявших северо-запад Балкан, а возможно, и часть ныне украинской лесостепи.

Археологические памятники «киммерийской» эпохи в европейских степях — это погребения в курганах, клады бронзовых предметов вооружения и конского убранства, а также отдельные находки того и другого. При этом киммерийские и скифские памятники разграничить крайне трудно. Одни исследователи предлагают чисто географическое деление по Дону. Другие полагают, что киммерийскими являются памятники с вещами так называемого «камышевахско-черногоровского» типа. Они распространены в основном к западу от Дона, тогда как отличающиеся от них памятники типа Новочеркасского клада как будто преобладают в Волго-Донском междуречье. За Доном они появляются только к концу VIII в. до н. э., то есть по мере движения на запад скифов, и постепенно становятся господствующими. Есть ещё мнение, что со скифами надо связывать новый для «срубных» племён способ погребения умерших — в вытянутой позе на спине, а не в скорченной на боку. Но всё равно культура скифов и киммерийцев остаётся настолько неотличимой, что некоторые вовсе отказываются считать киммерийцев особым народом.

Все обитатели европейских степей VIII–VII вв. до н. э. были кочевниками, не остававшимися подолгу на одном месте. По этой причине нет никаких следов их поселений. Поэтому же они чаще всего не строили собственных курганов и не создавали кладбищ-могильников, а хоронили умерших в старых курганах предков-«срубников». Возведённые самими людьми «киммерийской эпохи» курганы встречаются редко.

Среди разных сторон жизни кочевников «киммерийской» поры лучше всего по понятным причинам известен нам погребальный обряд. Как уже говорилось, со скифами связывают распространение вытянутых погребений, когда покойника укладывали на спине либо с небольшим наклоном набок. Голова его была обращена при этом на запад, в край заката и смерти — лицом покойный оказывался к восходящему солнцу. Но наряду с этим и в Волго-Донском междуречье немало скорченных захоронений, в которых умерший повёрнут головой на восток. За этим различием, конечно, стоит какой-то глубокий переворот в мировоззрении древних кочевников, остающийся не вполне понятным для нас. В головах мёртвого ставили кубки с подношениями. На могиле справляли поминальное пиршество — ели козлятину или баранину, а кости животных клали рядом с сосудами. Воинов сопровождали в могилу ещё оружие и конская сбруя. Умерших клали, как правило, в деревянные срубы, а над могилой часто делали вымостку из камня. Реже по обе стороны Дона и в Прикубанье встречаются так называемые подбойные захоронения — в погребальной камере, вырытой в стене длинного входного «колодца». Этот последний обряд восходит ко временам катакомбной культуры. Он мог использоваться потомками покорённых пришельцами с востока «катакомбников». Но есть и такие воинские погребения.

Памятниками искусства «предскифской» поры были каменные стелы, известные в том числе и к востоку от Дона — на Северном Кавказе и в Приуралье. Им ещё далеко по художественной выразительности до «каменных баб» скифской эпохи. Это либо простые столбики с заменяющим «лицо» геометрическим орнаментом, либо более детальные изваяния, тоже без лиц, но с чётким изображением пояса, за который заткнуто оружие. Назначение «баб» в эту эпоху не совсем ясно. Они напоминают т. н. «оленные камни» более восточных народов. И те, и другие возводились, как обычно полагают, в память об умерших воинах — точнее, вместо ушедших, на замену им. При этом воин, покинувший мир людей, сознательно изображался без личных черт — но с экипировкой, подчёркивающей происхождение и назначение. В орнаменте — ожерельях, кругах, клиньях, заменяющих лицо, — видят отражение реальных татуировок, покрывавших лицо членов воинской касты.

К этому же времени относят зарождение знаменитого искусства «звериного стиля», прославившего скифскую культуру. Первоначально изображения животных, восходящие к древней военно-охотничьей магии, выполнялись на коже и дереве. Они призваны были принести удачу носителю убранства — воину-всаднику. Но на Северном Кавказе, племена которого уже могли сообщаться с переднеазиатской культурой, мы имеем первые образчики стиля на литых изделиях. В частности, к ним относится бронзовый псалий из скифского кургана у хутора Алексееевский между верховьями Кумы и Кубани. На нём изображено конское копыто — как бы добавляя скорости носившему псалий коню — мотив, позже широко известный в Скифии. Уже в VII–VI вв. до н. э. «звериный стиль» широко распространился по лесам и лесостепям Евразии, до Алтая и Тувы на востоке.

Бронзовая бляха, изображающая кабанью голову

Воин «предскифской» поры был вооружён в первую очередь небольшим составным луком со стрелами, а также кинжалом. Для заточки последнего он носил с собой осёлок. Последние изготавливались тщательно, из хорошего камня, служа не только точильным бруском, но и украшением. Именно эти предметы чаще находят в воинских захоронениях и изображают на стелах за поясом воителя. «Новочеркасские» мастера (видимо, скифы), в отличие от «камышевахских», делали наконечники стрел уже и из железа, а не только из бронзы и кости. Кинжалы (гораздо реже встречаются короткие мечи) делали из бронзы или железа, либо составными — железными на бронзовой рукояти. Очень редко пользовались кочевники копьями, а также каменными топорами и молотками, которые тоже обнаруживаются в погребениях воинов. В кладах и курганах находят также предметы конской сбруи — бронзовые псалии, удила, украшения уздечек. Именно в конской упряжи наиболее заметны различия между камышевахскими и новочеркасскими древностями. Находят в могилах и орудия труда — бронзовые и железные ножи, пряслица.

Несомненно, среди кочевников в ту пору ещё имелись мастера, способные обеспечить соплеменников самым необходимым — как изделиями из металла, так и лепной глиняной либо деревянной посудой. Но лощёную посуду, отправлявшуюся с умершими на тот свет, для степняков делали их осёдлые соседи. Это были либо фракийцы на западе, либо кавказские племена на юго-востоке. Последние же поставляли многие предметы вооружения и конскую упряжь. Другие металлические изделия делали в северной лесостепи. Изредка в руки кочевой знати попадали — или делались для неё осёдлыми соседями на заказ — украшения из бронзы и золота. Кочевники постепенно отказываются от ремесла, привыкая к поставкам сопредельных земледельцев, — ремесло превращается для людей Степи в презренное занятие.

Скифский нож

Общество древнейших скифов и киммерийцев чётко распадается на две части. С одной стороны, мы видим воинов, погребавшихся с оружием и конским убранством, а то и с украшениями. С другой стороны, — простых общинников, которых сопровождали в мир иной только сосуды с подношениями сородичей. Заметим, что особой разницы в достатке тех и других не наблюдается. Погребения воинов кажутся нам пышнее из-за металлических драгоценностей. Но зато в них, как правило, всего по одному кубку с заупокойными дарами — а у «простых» людей по два-три. При этом и там, и там мы видим парадную, тщательно отделанную привозную посуду. Расслоение в среде кочевников, таким образом, ещё не зашло далеко, и в имущественном смысле представители разных «каст» оставались равны. Племенной закон давал достаточно возможностей для перераспределения средств, полученных от войны и обмена. Так предстаёт жизнь скифов «киммерийской» эпохи по данным раскопок.

Вдобавок к археологическим можно привести только свидетельство первой упоминающей скифов греческой поэмы VIII–VII вв. до н. э. «Эои». Здесь они названы «доителями кобылиц» — то есть впервые упоминается о потреблении скифами излюбленного ими, по многим свидетельствам, кумыса.

Однако эта черта культуры была типична для разных кочевых обитателей европейской степи. Сам эпитет «доители кобылиц» заимствован в «Эоях» из гомеровской «Илиады» (VIII в. до н. э.). В ней же так говорится вовсе не о скифах, а о племени абиев (позднее совершенно неизвестном), живших где-то за Фракией и Мисией, то есть в степи за Дунаем. Абии, как говорит Гомер, доят кобылиц и вкушают их молоко. Отсюда, кстати, видно, что киммерийцы не были единственным народом Северного Причерноморья в «киммерийскую эпоху». Их самих Гомер в «Одиссее» помещает где-то у самых «пределов глубокого Океана», во «мгле и тумане» на пороге преисподней. Но для скифов позднее все родственные между собой обитатели Северного Причерноморья были «киммерийцами». Именно с ними первыми столкнулись скифы в конце VIII столетия до н. э., когда с вторжения дальше на запад началась их европейская история.

Пришествие в Европу

В VIII–VII вв. до н. э. степную полосу Евразии охватили масштабные племенные передвижения, ещё раз изменившие её карту. Для археологии перемещения и столкновения родственных между собой кочевых «предскифских» групп почти неуловимы. Однако вполне уловим их результат — складывание к концу VII в. нового культурного единства, скифского мира классической древности. Отголоски этих мощных движений донеслись и до цивилизованного юга, ибо как раз в VIII–VII вв. северные кочевники обрушиваются несколькими волнами на государства Передней Азии.

Предания самих скифов, передаваемые древнегреческими писателями, позволяют немного прояснить эту туманную для нас картину. Предки европейских скифов, согласно их собственным легендам, ушли на запад под давлением соседних племён. Живший в VII–VI вв. до н. э. поэт Аристей Проконесский в своей поэме «Аримаспея» первым сообщает об этом. Движение народов, сопровождавшееся ожесточёнными войнами, по его словам, зародилось в глубинах Азии. Одноглазые исполины, аримаспы, напали на соседнее племя исседонов, которые, в свою очередь, обрушились на скифов и стали теснить их, вследствие чего скифы и двинулись к Чёрному морю.

Одноглазые великаны, искусные мастера и могучие воины — частый образ в мифах самых разных народов Евразии. Здесь, однако, с ними явно смешивается какое-то реальное племя, достаточно могущественное, чтобы внушить соседям необоримый страх. Во всяком случае, современные исследователи склонны поверить, что непокой в туранские степи пришёл с востока или с северо-востока. Начиная с IX–VIII вв. степные иранские племена Центральной Азии и их северные угорские соседи ощущают мощное давление. Монголоиды из-за Алтая глубоко проникают в их земли, отчасти завоевывая их и смешиваясь с покорёнными. Монголоидный расовый тип (точнее, отдельные его признаки) распространился к середине I тысячелетия до н. э. очагами по всей Центральной Азии и на запад до низовий Волги. Вместе с ним распространялись и отдельные же восточные обычаи. Именно вторжение с востока запомнилось скифам как нашествие неведомых аримаспов. Точно так же, как грозных великанов, нередко и позднее воспринимали европейские племена приходивших с востока гуннов, авар и прочих.

Кем были «аримаспы», с точностью неизвестно. В них видят и исчезнувшие енисейские племена (родичей современных кетов), и первую волну будущих тюрко-монголов, и народ тибетской группы. Первый удар их пришёлся по жившим на северных границах степи исседонам, племени иранскому или угорскому. Исседоны, отчасти вытесненные, отчасти покорённые завоевателями, потеснили на западе и на юге своих скифских соседей, вынудив их сдвинуться с насиженных мест.

Однако не менее важной причиной выселения западных скифов за Волгу и Дон стал окончательный распад самого единства скифо-сакских племён. Он был вызван тем же нашествием. Монголоидные «аримаспы» глубоко проникли в туранскую степь, обосновавшись в самом сердце древней прародины скифов, в низовьях Сырдарьи. Часть местных племён приняла их власть и впоследствии вобрала пришельцев в себя. Образовавшееся в пору этого смешения племя массагетов враждовало с соседними скифами. Именно массагеты, по передаваемому Геродотом скифскому преданию, победоносной войной вынудили скифов двинуться за «Аракс».

В итоге при сохранении значительной культурной близости — а культуры классической древности по обе стороны Урала довольно близки между собой — скифский мир разделился на две половины. Северо-западная часть скифов, менее смешавшаяся с восточными пришельцами, ушла ещё дальше на запад, оставив Заволжье азиатской родне. Последняя, вобрав в себя и потомков восточных завоевателей, восприняла наследие древнего Турана и ещё не один век соседствовала с иранским югом. Далеко не всегда, как и прежде, мирно. Жителям Ирана эти племена (и их европейские сородичи) были известны как «саки».

Козлы у Древа жизни. Поясная пластина. Сакская культура

Родство между саками и скифами, несмотря на древние распри, ощущалось и признавалось единодушно. Саки, растворив в своей массе завоевателей, в основном остались верны скифским обычаям. Уже упоминалось, что восточные саки, как и западные скифы, сохранили даже деление на три ветви — очевидно, как и тройственное царствование потомков Колаксая. Правда, священное золото последнего хранилось всё же в западной Скифии — или европейские скифы так считали.

Персидские и греческие источники так изображают расселение сакских племён в середине I тысячелетия до н. э. Саки хаумаварга (т. е. изготовляющие священный напиток хаому), наиболее «иранское» из всех туранских племён, населяли междуречье Амударьи и Сырдарьи, отчасти живя за последней. Они являлись восточными и северо-восточными соседями Согда, обитая преимущественно в нынешней Фергане и Алайской долине. В низовьях Амударьи и Сырдарьи и в восточном Прикаспии жили массагеты. На севере они заняли земли между Волгой и Уралом, откуда вытеснили скифов. В персидских надписях массагетов также относят к сакам, называя их «саки тиграхауда» — то есть «острые шапки». Наконец, известны были персам и «саки по ту сторону Согда», в плохо знакомых северных и северо-восточных степях за Сырдарьёй до Приуралья. Только в V в. до н. э., когда передовые кочевья их вышли к Сырдарье, они становятся известны под собственным именем дахов. Впрочем, страну «Дахи» однажды упоминает Авеста, отличая её от Ирана и Турана.

Змей и волк. Сакская культура

Саки были грозными противниками персидских, а после греко-македонских царей. В войне с массагетами погиб в 529 г. до н. э. Кир Великий основатель Персидской державы. Дарию I после серии походов в Среднюю Азию удалось покорить саков и массагетов, однако граница с кочевниками оставалась неспокойной. Александру Македонскому и его преемникам тоже не удалось покорить азиатских кочевников. Более того, те сыграли свою роль в гибели греко-македонских царств на Востоке. В III в. до н. э. дахи завоевали населённые парфянами земли нынешней Туркмении и Северо-Восточного Ирана, где их вожди стали основателями Парфянского царства. Парфянская держава династии Аршакидов освободила в итоге весь Иран от власти греко-македонян, небезуспешно противостояла Риму. Пала она только в III в. н. э. из-за внутренних смут. Дальше на восток сакские племена во II в. до н. э. сыграли не последнюю роль в крушении Греко-Бактрийского царства. Затем, на рубеже нашей эры, саки вторглись в Восточный Иран и Индию, где возникло несколько их государств, доживших до IV–V вв.

Но вернёмся на тысячу лет назад, в VII столетие до н. э., когда скифы, теснимые массагетами и исседонами, вынуждены были уйти из Заволжья, а затем перейти Дон. Перед ними простирался обширный, богатый для кочевого скотоводства край. Но его предстояло завоевать, ибо Северное Причерноморье населяли киммерийцы — судя по последующим событиям, народ не менее многочисленный и воинственный. Основные кочевья киммерийцев располагались в степном Крыму, у Днепро-Бугского лимана и в Нижнем Поднестровье. Но курганы предскифской эпохи есть и в других областях.

Скифское предание, переданное Геродотом, утверждает, что победе над киммерийцами помогла внутренняя распря последних. «При нашествии скифов, — сообщает греческий историк, — киммерийцы стали держать совет, так как войско наступало большое, и мнения у них разделились. Обе стороны были упорны, но лучшим было предложение царей. По мнению народа, следовало покинуть страну, а не подвергаться опасности, оставаясь лицом к лицу с многочисленным врагом. А по мнению царей, следовало сражаться за страну с вторгающимися. И народ не хотел подчиниться, и цари не хотели послушаться народа. Первые советовали уйти, отдав без боя страну вторгающимся. Цари же, подумав о том, сколько хорошего они испытали и сколько возможных несчастий постигнет их, изгнанных из отечества, решили умереть и покоиться в своей земле, но не бежать вместе с народом. Когда же они приняли это решение, то, разделившись на две равные части, стали сражаться друг с другом. И всех их, погибших от руки друг друга, народ киммерийцев похоронил у реки Тираса, и могила их ещё и теперь видна. Похоронив их, народ таким образом покинул страну, и скифы, придя, заняли безлюдную страну».

Многое в этом предании выглядит вполне достоверно. Скажем, ярко предстаёт здесь понимание воинского долга кочевой знати. В то же время скифский эпос явно сгустил краски. Совещание киммерийцев, битва и погребение царей произошли у Тираса, то есть Днестра. А значит, киммерийцы уже к этому времени были вытеснены скифами из более западных земель, где сохранилось, как отмечает Геродот, немало связанных с ними названий. Самое известное из последних — Боспор Киммерийский (Керченский пролив). Итак, если описываемый в легенде совет и происходил, то речь шла на нём не о начале войны, а о продолжении уже неудачного сопротивления.

Другое преувеличение — «безлюдная страна», будто бы занятая в результате скифами. Это совершенно противоречит археологическим находкам. Судя по ним, немалые группы населения, восходившего ещё к «катакомбным» племенам, были покорены скифами и влились в их общество. Вообще, появление скифской культуры предстаёт не разовым актом, а долгим процессом, который занял конец VIII — первую половину VII в. до н. э. В течение этого времени предскифское население между Доном и Дунаем жило на своих прежних местах. И в итоге оно не исчезло, а влилось в ряды создателей новой культуры. Да и собственные рассказы Геродота указывают, что в стране остались какие-то жители, покорённые скифами и ставшие их «рабами».

Геродот, следуя за скифским преданием, понимает происшедшее как конфликт между «народом» и воинской знатью. «Царями» греческий историк и в другом месте называет всю воинскую касту паралатов. Это отражало многозначность скифского слова «ксай», которым обозначались и члены царского рода, и воинское сословие, и племя «царских скифов». В результате складывается ощущение, что киммерийцы управлялись многочисленными «царями», разделившимися в битве «на две части». Но даже если сделать поправку, что имеется в виду вся военная «каста», получившаяся история останется поэтическим преувеличением. Едва ли скифы достоверно знали даже в то время о происходящем во вражеском стане. Какой-то конфликт между «народом» и «войском» вполне мог иметь место. Однако у бежавших в Переднюю Азию киммерийцев и царская власть сохранялась, и недостатка в обученных воинах отнюдь не было. Взору ближневосточных цивилизаций киммерийцы предстали как грозные завоеватели с единодержавными вождями. С другой стороны, часть «народа», как уже сказано, осталась на прежних местах и покорилась скифским завоевателям. Поступили так в немалой части далёкие потомки «катакомбников», для которых и киммерийские цари были точно такими же пришельцами-захватчиками.

Ещё один не вполне понятный момент в повествовании Геродота — путь, которым киммерийцы попали в Переднюю Азию. Геродот утверждает, что «киммерийцы всё время бежали вдоль моря», идя от Азовского моря на юг и попав в итоге к реке Фасис, то есть Риони. Таким образом, через нынешние Абхазию и Западную Грузию (тогда Колхида) они попали в Малую Азию. Однако бегство от Днестра к Азовскому морю, а далее вдоль него и Чёрного было бы бегством навстречу скифам, наступающим от Дона. Более того — в каком-то смысле это было бы бегство в собственные скифские земли. По крайней мере, это явно относится к правобережью нижнего Дона и Тамани. Тем не менее восточные источники скорее подтверждают такой путь киммерийцев (в части к югу от Кавказского хребта).

Здесь возможны два решения. Первый вариант, наиболее вероятный — киммерийцы прошли низовьями Буга и Днепра в Крым, в стороне от основной массы наступающих скифов. Там они переправились через Боспор и вышли на побережье Кавказа южнее скифских кочевий. Это подразумевает умение киммерийцев наводить массивные переправы, в общем не невероятное для кочевого народа. К тому же дело могло произойти зимой — позднее и скифы не раз использовали замерзание Боспора. Второй вариант — путь вокруг Азовского моря «навстречу» скифам — при ближайшем рассмотрении оказывается немногим менее вероятным. В скифском нашествии основной силой были отнюдь не племена Волго-Донского междуречья и Северного Кавказа. В новых местах нуждались жители Заволжья, вытесненные массагетами со своих земель. Их переправа через обе реки, вероятнее всего, произошла в районе сближение Волги и Дона. Таким образом, наступление скифских орд, основные бои и расселение захватчиков происходили поначалу севернее приморья. Киммерийцы, собравшись в Нижнем Поднестровье, вполне могли двинуться вдоль моря на восток через всю свою страну, собирая остатки соплеменников. Скифы, только обживавшие внутреннюю Киммерию и покорявшие её обитателей, могли не увидеть в этом бегстве никакой угрозы и не мешать ему. На Северном же Кавказе путь киммерийцев проходил опять же в стороне от скифских кочевий. Последние в VIII в. до н. э. располагались между самыми верховьями Кумы и Кубани. Тамань заселяли нескифские племена синдов и меотов, в которых иногда видят ближайших сородичей индоариев. Они могли помешать киммерийцам, но могли и уйти с дороги огромной переселяющейся массы. Следовательно, и эту версию исключить нельзя.

Датируются эти события довольно точно — в сравнении с предшествующей эпохой скифской истории. В эпоху легендарного творца «Илиады» и «Одиссеи» Гомера, в IX–VIII вв. до н. э., в Причерноморье ещё царили киммерийцы. Но следующий великий поэт Эллады Гесиод или его продолжатели (конец VIII–VII вв. до н. э.) уже знают там скифов. В Закавказье киммерийцы появились в 714 г. до н. э., разгромив войска доминировавшего там царства Урарту. Битва произошла где-то на территории нынешней Грузии и открыла кочевникам дорогу в земли к югу от хребта. В конце VIII в. до н. э. киммерийцы заняли часть земель Манны в Юго-Восточном Закавказье. Оттуда они нападали собственно на Урарту, чьи центры располагались на Армянском нагорье. В первых десятилетиях VII в. до н. э. киммерийцы двинулись на юг к границам Ассирии, а затем и на запад, к Малой Азии. Только о последнем направлении их нашествия знали Геродот и другие античные писатели. Ведь там киммерийцы столкнулись с самими эллинами и их непосредственными соседями.

Итак, изгнание киммерийцев из европейских степей произошло в последних десятилетиях VIII в., незадолго до 714 г. до н. э. Однако скифское завоевание не было единовременным. Скорее всего, оно продолжалось на самом деле несколько десятков лет, на протяжении всей второй половины VIII в. до н. э. Сначала на запад от Дона просачивались отдельные группы искавших новых мест беглецов с востока. Затем началась открытая война, выбившаяся в нашествие из Волго-Донского междуречья под водительством скифских царей, — которое и стронуло с мест основную массу киммерийцев. Однако отдельные группы последних, не желая покоряться скифам или гонимые ими, уходили за Кавказ и позднее, вплоть до 670-х гг.

Навершие жезла

К переломному моменту, когда скифы установили свою власть над степями между Доном и Прутом, можно отнести действие ещё одной геродотовской легенды. Кочевые владыки, завершив крупные завоевания, нередко проводили подсчёт своего войска и численности подвластного населения. Подобное, по Геродоту, совершил и древний скифский царь Ариант. «Пожелав узнать численность скифов, — пишет историк, — их царь, имя которого было Ариант, приказал всем скифам, чтобы каждый принес один (наконечник стрелы); а тому, кто не принесёт, он угрожал смертью. Так вот было доставлено множество наконечников, и он решил оставить памятник, сделав его из них. Из них он сделал… медный котёл и посвятил его в… Экзампей». Экзампей располагался между Южным Бугом (Гипанисом) и Днепром (Борисфеном), предположительно у истоков впадающей в Буг реки Синюхи. В переводе со скифского, по словам Геродота, название Экзампей означало «Священные Пути». Находившееся здесь святилище должно было посвящаться богу войны — единственному богу, которому скифы святилища устраивали. Гигантский медный котёл, посвящённый Ариантом, по словам Геродота, «вмещает шестьсот амфор; толщина этого скифского котла — шесть пальцев». На основе этих сведений некоторые современные исследователи пытались подсчитать численность скифов. Подсчёты, конечно, получались весьма условные. Однако понятно, что подданных Арианта насчитывались многие тысячи. Скифы обрели новую землю и новую силу. Впереди была долгая, славная и грозная для соседей история европейской Скифии.

Скифы в Передней Азии

По утверждению Геродота, скифы обрушились на страны Ближнего Востока практически сразу после завоевания Северного Причерноморья. Якобы скифы были «увлечены преследованием бегущих киммерийцев». Греческий историк основывается здесь на скифском эпосе — и существенно ошибается. Поначалу скифов как будто совсем не обеспокоил уход киммерийцев в Закавказье. На протяжении примерно сорока лет после киммерийского исхода скифы оставались в Северном Причерноморье, Приазовье и Волго-Донском междуречье, обживая покорённую страну.

Только к началу 670-х гг. относится переход скифов через Кавказский хребет. Причин для южного похода было несколько. С одной стороны, истощённые движениями огромных масс людей и скота, малознакомые ещё скифам степи не могли прокормить всех выселенцев из Заволжья. С другой стороны, скифов привлекали богатства Передней Азии. Вести о них могли доходить как раз в связи с переселением киммерийцев. Богатые страны, в которые ушли их враги, манили северных кочевников. Возможно, слухи об успехах киммерийцев в Закавказье привлекли алчное внимание скифской знати. Стоит заметить, что вражда с киммерийцами к моменту ухода скифских войск за Кавказ, тоже вопреки Геродоту, ушла в прошлое. В Передней Азии скифы и киммерийцы не раз оказывались союзниками.

К концу первой четверти VII в. до н. э. основная масса скифского войска во главе с царями сдвигается на Северный Кавказ, поближе к манящим землям за хребтом. Скифы в VII — начале VI в. до н. э. занимали верхнее и отчасти среднее течение Кубани, верховья Кумы и Терека. Здесь появляются пышные «царские» курганы, столь характерные для скифской культуры вообще. Местные племена — меотские и другие — были покорены и обложены данью. Скифы почти не смешивались с ними. И опять же вопреки Геродоту ставки скифских царей и основное местопребывание их дружин в течение минимум первых десятилетий оставались к северу от Кавказского хребта. Отсюда скифские цари совершали набеги на юг, подолгу оставаясь там. Какая-то часть их подданных оседала в Закавказье, смешиваясь с окрестными народами и служа базой для новых отрядов, приходивших с севера.

Скифы, по Геродоту, преследуя киммерийцев, «отклонились», «сбились с пути», упустив причерноморские перевалы и двинувшись вдоль Кавказского хребта. На самом деле движение по срединным горным проходам было логично для скифов, издавна кочевавших между верховьями Кубани, Кумы и Терека и знавших именно этот район. Основным местом пересечения хребта для скифов стал, очевидно, Дарьяльский перевал, лежавший прямо к югу от занятых ими земель. По этим «Аланским воротам» иранские, а затем и тюркские кочевники вторгались в земли Закавказья ещё века и тысячелетия спустя.

Ситуация в Передней Азии благоприятствовала скифскому вторжению. Самое сильное государство региона, первая «мировая империя» — Ассирия, — как раз в эти годы начало погружаться в кризис из-за внутренних смут и восстаний покорённых народов. После гибели в 681 г. до н. э. царя Синаххериба, убитого в храме двумя старшими сыновьями, его третий сын Асархаддон закрепился на престоле лишь после полугода междоусобной войны. В самом начале правления Асархаддону пришлось столкнуться с набегами халдейских племён на юге Месопотамии. На северо-востоке же от Ассирии отложилась часть иранских племен мидийцев и данническое царство Манна.

Дарьяльское ущелье. Художник И. Айвазовский

Серьёзные проблемы были и у царства Урарту, на престол которого в 680 г. до н. э. тоже вступил новый царь — Руса II. Стараясь поддерживать мирные отношения с враждебной некогда Ассирией, он в то же время испытывал давление со стороны киммерийцев. Последние после первых столкновений с урартами отступили вглубь Центрального Закавказья. У окрестных народов долго сохранялась о них память в преданиях и эпосе. Отсюда киммерийцы совершали набеги на окрестные земли. Впрочем, более интересует их не южное, урартрийское направление, где они не сумели достичь решающего успеха, а западное, малоазийское. Здесь жертвой киммерийских грабительских походов в начале 670-х гг. становится Фригийское царство, доминировавшее в Малой Азии. Царь Фригии Мидас славился своими богатствами, память о чём сохранилась и в греческих мифах, приписывавших ему способность превращать любые предметы в золото. Теперь золото Фригии становилось добычей кочевых завоевателей. На востоке киммерийцы начинали проникать в нынешний Иран, беспокоя рубежи Манны и Мидии.

К началу 670-х гг. в землях Северо-Западного Ирана сложилась антиассирийская коалиция, в которую вошли маннеи и большая часть мидийских племён. Союзники прекратили платить Ассирии дань и начали теснить немногих проассирийски настроенных мидийских вождей. Те обращались за помощью к Асархаддону. В противостоянии со всё ещё сильной Ассирией отложившимся мидийцам и маннеям остро нужна была внешняя поддержка. Её можно было найти и у киммерийцев, охотно предоставлявших услуги за плату, — и у новой силы, пришедшей с севера. Мидийцам поиски союзников среди иранских кочевников облегчали исконное родство и близость языка — главного для эпохи определителя «своих людей». В критической обстановке и давние враги «туранцы» вполне могли сойти за ариев — тем паче что сами мидийцы не так давно отказались от кочевой жизни.

Около 680 г. до н. э. через Дарьяльский перевал хлынули скифы. Киммерийцы могли оказаться первыми на их пути — и стронулись с места, отступая без боя перед недавними победителями. Киммерийские отряды рассеялись по всему северу Передней Азии, обходя надёжно защищаемые от них границы Урарту. Именно эти события, смешавшись с преданием о киммерийском исходе, легли в основу легенды о «преследовании» киммерийцев. Киммерийский царь Теушпа попытался на северо-западном направлении вторгнуться в пределы Ассирии через горы Тавра. Но в битве под Хуписной в 679 г. до н. э. киммерийцы были наголову разбиты Асархаддоном. Теушпа погиб, а его преемник (вероятно, это был упоминаемый позже Тугдамме) увёл остатки потрёпанной орды в Малую Азию. Часть киммерийцев, однако, перешла на сторону Асархаддона и служила ему лёгкой конницей — то ли за свободу, то ли за деньги.

Дарьяльское ущелье. Художник А. Мещерский

В том же году скифы во главе со своим царем Ишпакаем появились в Восточном Закавказье. Они, таким образом, вовсе не преследовали киммерийцев, а направились в противоположную от тех сторону (вот и геродотовское «сбились с пути»). Маннеи, отводя заодно угрозу от своих земель, с готовностью заключили союз со скифами и немедленно вместе с Ишпакаем выступили против Ассирии. Но Асархаддону и тут сопутствовал успех. В 678 г. до н. э. он разгромил маннеев и скифов. Ишпакай потерял немалую часть войска и, возможно, погиб сам.

Однако, вопреки ожиданиям ассирийцев, скифская опасность вовсе не была ликвидирована. Разгромленное войско на время отступило к Кавказскому хребту, чтобы получить подкрепления. Но уже к 673 г. до н. э. скифы вновь были в Северо-Западном Иране и вновь угрожали Ассирии. Здесь впервые отмечен союз скифов и киммерийцев. Кочевники совместно нападали с грабительскими целями на ассирийских сборщиков дани и совершали налёты на ассирийские провинции. В итоге же они вместе с Манной вступили в союз с мидийским вождём Каштариту, восставшим против власти Асархаддона. Асархаддону удалось нанести войскам восставших и их союзникам несколько поражений. Но решающего значения они не имели. Каштариту объединил под своей властью большую часть мидийских племён и, видимо, принял царский титул. Так было положено начало истории Мидийского царства — первой из великих держав Ирана.

Ассирийский царь Асархаддон с вассалами. Рельеф из Самаля

Новый скифский царь Партатуа — вероятно, сын Ишпакая, — поддерживал связи с самыми разными врагами Ассирии. Асархаддон, наконец, попытался ликвидировать угрозу со стороны скифов, попросту переманив их вождя на свою сторону. Партатуа сам пошёл навстречу ассирийскому царю, прислав к нему послов с предложениями мира и союза. Очевидно, частные успехи ассирийского оружия побудили Партатуа избрать сторону сильнейшего (и богатейшего). Асархаддон с радостью согласился и по-настоящему обласкал кочевого предводителя. Партатуа получил в жёны дочь Асархаддона. Сохранилось обращение Асархаддона к оракулу бога Шамаша, в котором царь задаётся вопросом: «вступит ли Партатуа, царь скифов, честно в союз, будет ли он вести честные, надежные речи по отношению к Асархаддону, царю Ассирии, будет ли соблюдать и верно исполнять то, что определено Асархаддоном, царем Ассирии?» По всей видимости, удача сопутствовала этому замыслу Асархаддона. Во всяком случае, после этого упоминания о грозных «Ашкуз» исчезают из анналов Ассирии.

Исчезновение прямых свидетельств о скифах из переднеазиатских источников (не считая двух упоминаний в Библии и одного под именем «Сака» в титуле киммерийца Тугдамме) представляет историческую загадку. Тем паче что Геродот, называя вполне достоверные имена и подробности, относит пик могущества скифов в Передней Азии к позднейшему времени. Царь Мадий, которому приписываются эти успехи, называется притом «сыном Прототия» — то есть Партатуа, о коем грек больше ничего не знал. Существует версия, что пользовавшийся скифским эпосом греческий историк преувеличил какие-то мелкие успехи кочевников. По этой теории, реальная роль скифов в переднеазиатских событиях последних десятилетий VII — начала VI в. до н. э. была ничтожна. Отрицается также и существование «Первого Скифского царства» на территории Азербайджана или Северо-Западного Ирана.

Существует, однако, и иное понимание источников. Его сторонники исходят из неоспоримых свидетельств присутствия скифов (правда, только мужчин-воинов) в областях Закавказья во второй половине VII в. до н. э. Именно в этом районе, кроме того, известны географические названия, явно восходящие к присутствию скифов. В этом же районе помещает, наконец, народ «Ашкеназ» в начале VI в. до н. э. библейская книга Иеремии. Это вполне согласуется с повествованием Геродота и побуждает искать объяснение молчанию древневосточных летописей. Наиболее убедительное толкование — что по отношению к скифам стало использоваться обобщающее название северных варваров «умман-манда». Точно так же в Библии скифы несколько раз именуются просто «северным народом». «Умман-манда» конца VII — начала VI в. до н. э., по этой версии, — исключительно или почти исключительно скифы.

Правда, многие учёные видят в «умман-манда» также мидийцев. Однако единственное бесспорное именование мидийского царя «владыкой умман-манда» может быть истолковано и как почётный титул в знак побед над скифами.

Сложно сказать, все ли случаи упоминаний «умман-манда» в этот период можно действительно связать со скифами. Так действительно могли звать и киммерийцев, и мидян, и армян. Однако в целом данная версия снимает многие неясности и противоречия. Она вполне согласует сведения Геродота и восточных памятников, а также археологии и топонимики. По этой причине мы и будем придерживаться её.

Вероятнее всего, после брака Партатуа с дочерью Асархаддона основная масса скифов вернулась в родные края, за Кавказский хребет. Щедрый откуп ассирийского царя должен был на время удовлетворить аппетиты скифской знати. Но лишь на время. Когда поколение скифских воинов сменилось, их вновь стали манить земли юга. Возглавил новое нашествие Мадий, сын Партатуа. На основании прочного союза с Ассирией его часто считают внуком Асархаддона по матери.

Первыми жертвами скифского вторжения стали теперь былые союзники — Манна и Мидия. В 659 г. до н. э. во время войны с новым ассирийским царём Ашшурбанапалом, сыном Асархаддона, собственными подданными был убит царь Манны Ахшери. Его сын Уалли, вступив на престол, немедленно признал власть Ашшурбанапала. Скифы, видимо, выступали в этой войне на стороне Ассирии. Во всяком случае, именно после этих событий они обосновались в центральных областях Манны, близ озера Урмия. Эти земли стали базой для дальнейших набегов и завоеваний. Здесь постоянно оставалась какая-то часть скифов, хотя отдельные отряды уходили на север и сменялись новыми.

Полагают также, что Мадий принял на стороне Ассирии участие в войне против Вавилона в 652 г. до н. э. В этой войне схватились за власть над Ассирийской державой Ашшурбанапал и его старший брат Шамашумуккин, которому отец оставил в наследство только Вавилон. Прямых свидетельств об участии скифов в этом противостоянии нет. Однако высказывалась гипотеза, что Мадий прикрыл владения Ашшурбанапала с севера, отразив наступление на Ассирию воспользовавшихся смутой мидийцев. Во всяком случае, мидийцам действительно не удалось вмешаться в конфликт, а над коалицией южных врагов Ашшурбанапал одержал победу. В 648 г. до н. э. войска Ашшурбанапала взяли Вавилон и разорили его. Шамашумуккин покончил с собой.

Между тем внимание Мадия уже обратилось на запад, в земли Малой Азии, где действовали киммерийцы — то соперники, то союзники скифов. Первоначально, очутившись в Малой Азии, только разгромленные Асархаддоном киммерийцы вступили в союз с фригийским царём Мидасом. Но уже вскоре они переметнулись на сторону врагов Фригии — урартов. В 675 г. до н. э., действуя в союзе с царём Урарту Русой II, киммерийцы захватили и разграбили столицу Фригии Гордион.

Лучник в скифском костюме и фригийском колпаке. Краснофигурное блюдо

Мидас покончил с собой, на территории его царства стали хозяйничать кочевники, совершавшие разорительные набеги и на соседние земли. Одновременно с северо-запада в центральные области Малой Азии вторглись фракийские племена треров. Киммерийцы и треры заключили между собой союз и совместно разоряли малоазийские земли, доходя до греческих городов западного побережья. Киммерийцами предводительствовал Тугдамме, трерами — Коб.

К концу 660-х гг. сопротивление киммерийцам и трерам возглавил царь Лидии Гиг, ставший постепенно сильнейшим правителем Малой Азии. Он в 660 г. до н. э. обратился за помощью к Ассирии — но получил отказ и вынужден был сражаться с врагом в одиночку. Сначала Гигу сопутствовал успех. Однако, оскорблённый отказом Ашшурбанапала, лидийский царь в 655 г. до н. э. поддержал восстание против ассирийцев в Египте. Ашшурбанапал, не в силах сражаться на несколько фронтов, в отместку натравил на Гига киммерийцев. В 654 г. до н. э. Гиг погиб, а его столица Сарды подверглась жестокому набегу киммерийцев. Его сын Ардис тщетно задабривал Ашшурбанапала, прося о помощи против кочевников. Киммерийцы и треры разгромили его ещё не оправившуюся армию, взяли Сарды и сожгли их дотла. Несколько лет центральные области Лидии находились во власти завоевателей, хозяйничавших по всей Малой Азии.

Именно во время войн Лидии с киммерийцами скифы впервые вступили в Малую Азию. Сначала Ашшурбанапал направил их на помощь Тугдамме в его борьбе с Гигом. Во всяком случае, скифы в армии Тугдамме были, в связи с чем он именовался, помимо прочего, «царём саков». В ходе войны скифы, видимо, помогли ассирийцам разгромить восстававшее против них царство Табал на востоке Малой Азии. Однако затем между победителями Лидии началось соперничество. Скифы под предводительством прибывшего на запад Мадия выступили против треров и разгромили их. Коб и остатки его войск бежали на запад.

Связана война была с новым изменением в политике Тугдамме. Надменный из-за многочисленных побед, он перестал считаться с Ашшурбанапалом. А последнее уже было неприемлемо для Мадия, доселе неизменного союзника ассирийцев. Тугдамме дважды выступал против Ассирии, нарушая клятвенные договора. Войну остановила гибель киммерийского царя в 641 г. до н. э., которую все соседи приписывали божественному гневу. Но сын и наследник Тугдамме, Сандакшатру, вновь стал совершать набеги на ассирийские границы.

Видимо, именно в связи с этим по просьбе Ашшурбанапала Мадий обратил оружие против киммерийцев. К середине 630-х гг. до н. э. киммерийскому владычеству в Малой Азии настал конец. Полагают, что Мадий разгромил основные силы киммерийских орд, после чего Ардис получил возможность изгнать врагов из Лидии. Впрочем, некоторые области Малой Азии оставались под властью киммерийцев ещё не менее полувека.

С пребыванием скифов в Малой Азии предание, сообщаемое Помпеем Трогом, связывало происхождение женского племени «мужеубийц», легко отождествлённого с греческими амазонками. Записанное на рубеже нашей эры предание едва ли точно передаёт древний скифский эпос. Трудно, например, допустить, что эллины и скифы связывали происхождение амазонок с одним и тем же регионом — Фемискирской равниной у реки Фермодонт. Особенно с учётом того, что амазонки на Фермодонте приписаны ещё к героическому веку Эллады, временам Троянской войны — за полтысячи лет до появления здесь скифов. Тем не менее упомянутые Трогом имена свидетельствуют о скифском происхождении его предания — по крайней мере, частично.

Итак, согласно Трогу, «двое юношей царского рода Плин и Сколопит» были изгнаны скифами из-за каких-то интриг. С ними ушло ещё немало молодёжи, и этим скифам удалось завоевать часть черноморского побережья по Термодонту. Затем начались грабительские набеги и войны с соседями (стоит отметить, что как раз в этих местах долго удерживались киммерийцы). Однажды всё войско Плина и Сколопита попало в засаду, устроенную сговорившимися между собой соседними племенами. Все до единого скифы погибли. Но тогда за оружие взялись их жёны. Отразив нападения соседей и отказавшись от предложенного брака с ними, «амазонки» перешли в наступление и многих врагов перебили. Однако убили они и остававшихся с ними мужчин — «чтобы одни из них не считались счастливее других». Принудив, наконец, врагов к миру, с этих пор «амазонки» стали вступать с мужчинами из окрестных племён в краткие связи. Родившихся мальчиков они убивали, а девочек воспитывали воинами.

Скифская женщина. Антропологическая реконструкция, М.М.Герасимова

Историческая основа легенд об амазонках вообще и скифского предания в частности туманна. Как увидим далее, скифские предания связывали их и с другой областью — Приазовьем, куда они будто бы попали из Малой Азии. В амазонках видели греческую (а затем и скифскую) интерпретацию обычаев некоторых малоазийских племён с большой ролью женщин в обществе. С другой стороны, связывали женщин-воительниц и с кубанскими племенами меотов. Наконец, обращалось внимание на то, что женщины-воины, державшиеся, возможно, обособленными дружинами, имелись и у самих скифов. В целом же связь легенды с реальной историей остаётся неясной — за исключением того, что скифы действительно воевали в Малой Азии. Стоит отметить, что жён с собой в земли к югу от Кавказа скифские воины на самом деле не брали.

Другое предание, связанное с пребыванием скифов в Малой Азии, тоже связано с черноморским побережьем. По сообщению Диодора, скифы расселили «между Пафлагонией и Понтом», то есть где-то в низовьях реки Галис (ныне Кызыл-Ирмак) каких-то выходцев из Ассирии. Это подтверждение прихода Мадия из Ассирии, с вооружённой подмогой от ассирийского царя. Обитатели Пафлагонии сохраняли связи со скифами и после ухода Мадия обратно на восток.

Мадий после разгрома киммерийцев не задержался надолго на западе. Неясно, возвращался ли он за обновлением войск на север от Кавказского хребта. Это не исключено, поскольку в скифском предании сохранилось чёткое воспоминание о том, что в последующее нашествие Мадий увёл всех скифских воинов. Скифы будто бы отсутствовали в Причерноморье почти три десятка лет. Ясно, что это не совсем так. Но не исключено, что после малоазийской кампании Мадий действительно забрал из степей всех достигших совершеннолетия членов воинской касты. В конце 620-х гг. до н. э. основные силы скифов вновь были где-то в землях Манны. По пути туда и обратно скифы подвергали опустошению окрестные края. После нанесённых в ходе этих нашествий ударов ни Урарту, ни Манна так и не сумели оправиться. Часть их земель превратилась в вотчину захватчиков.

Царский колчан из Урарту

В результате упадка Урарту под контроль скифов отошла область к югу от среднего течения реки Куры, в районе современной Гянджи. Позднее в память о них иранцы и греки называли эту землю Сакасена, а армяне — Шакашен. На юге границы Сакасены смыкались со скифскими базами у Урмии. По дороге туда находим местное название Шикакар — будущая Шуша. Скифские отряды обосновались также к северу от Куры, между ней и Кавказскими горами, в районе позднейшего города Шеки. «Скифское царство» в Закавказье на деле представляло собой широкий «тракт» от хребта до Урмии, по которому двигались в обе стороны отряды воинов-всадников. По пути следования они на время оседали, собирали дань с оседлого населения или просто грабили. Те, кто задерживался на одном месте подолгу, обзаводился семьёй и оставлял потомство, постепенно растворялись в среде местных жителей. Однако большинство скифских воинов, попадавших на юг на протяжении VII–VI вв. до н. э., сохраняли свою культуру. Это объяснялось как «вахтовым методом» освоения южных земель, так и принадлежностью всех пришельцев к потомственной и кичливой военной знати.

Над Ассирией тем временем сгущались тучи. Ашшурбанапал умер в 627 г. до н. э., но ещё за несколько лет до этого был свергнут с престола. В Ассирии началась междоусобная война, едва не развалившая империю. Победу одержал второй сын Ашшурбанапала, Синшарриишкун. Ему пришлось столкнуться с новым восстанием в Вавилонии. В 626 г. до н. э. Вавилоном завладел поднявшийся против власти ассирийцев вождь семитского племени халдеев Набопаласар. Ему удалось заключить союз с Мидией. В 625 г. до н. э., когда ассирийская армия двинулась на Вавилон, мидийский царь Фраорт внезапно вторгся в центральные области Ассирии. Ассирийцам пришлось отказаться от нападения на Вавилон в этом году. В сражении с ними Фраорт погиб, и мидяне на время отступили.

Киаксар, сын и наследник Фраорта, однако, быстро восстановил силы Мидии после поражения. Занятые не слишком успешной вавилонской войной ассирийцы не сумели помешать этому. В 623 г. до н. э., когда ассирийская армия во главе с самим царём увязла в боях на юге, Киаксар обрушился на северо-восточную границу. Мидянам удалось прорваться до самой столицы Ниневии и обступить её. Однако тут случилось непредвиденное. В Мидию вторглось «огромное войско скифов» во главе с самим Мадием.

Вероятно, оказавшись в кольце врагов, Синшарриишкун отправил посланцев на север. Мадий, мобилизовав всех доступных ему паралатов, с ними пересёк хребет и ринулся на юг. Победа над усиливавшейся Мидией сулила богатую добычу. Мадий успел как раз вовремя, чтобы отвести угрозу от Ниневии — хотя Вавилон для ассирийцев оказался безвозвратно потерян. Киаксар поспешил назад, чтобы защитить свою страну — но потерпел поражение. Сам мидийский царь уцелел, но вынужден был на время отказаться от войн с Ассирией, формально признать верховенство Мадия и заплатить ему «дань» — откуп.

Добычи и «дани», полученных в Мидии, скифской орде не хватило. Скифы двинулись на юг, разоряя всё на своём пути, не щадя в том числе и ассирийских провинций. Мадий не мог и не хотел мешать рассеявшимся по Передней Азии отрядам своих воинов. Синшарриишкун же мог разве что направить волну нашествия против своих врагов. Это он, очевидно, и сделал. Главное скифское полчище под предводительством Мадия в 622–621 гг. до н. э. покатилось через окраинные земли Ассирии на юг, к границам Иудеи и Египта. По пути следования отдельные отряды штурмовали и разоряли крепости Сирии и Киликии.

Основной удар нашествия пришёлся по Палестине, где в это время властвовало Иудейское царство царя Иосии, только-только восстановившего размеры древнего Израиля времён Давида и Соломона. Скифы обрушились на страну внезапно, опустошили сельские местности, разорив земледельческие угодья и сады, угнав множество скота и людей. Обитатели Иудеи были загнаны за стены крепостей. Но и там не было спасения — захватчики штурмовали и захватили несколько оплотов, используя превосходство в числе. Среди прочих был захвачен древний город Бет-Шеан на северо-востоке страны. Здесь остался скифский отряд, и место некоторое время служило базой для дальнейших набегов. Часть его населения ещё спустя века хранила память о скифском завоевании и считала себя потомками скифов. В III в. до н. э. от греков город получил название Скифополь.

Вал нашествия неотвратимо приблизился к границе Египта. Фараон Псамметих не стал дожидаться, когда орды Мадия пересекут границу. Он лично выехал навстречу грозным врагам с щедрыми дарами — «данью». Мадий, основательно уже удалившийся от родных мест, предпочёл согласиться на мир и повернуть назад. Возможно, прав Помпей Трог, согласно которому передовым отрядам скифов помешали продвигаться дальше египетские болота. В любом случае, Мадий повернул на север.

На обратном пути скифы нанесли последний, смертельный удар по филистимлянам — жителям палестинского прибрежья, некогда лютым врагам Израиля, теперь зависимым от Иудейского царства. Главные города филистимлян — Газа, Аскалон, Ашдод и Экрон — были брошены жителями. Страна их стала, по слову иудейского пророка Софонии, «пастушьим овчарником и загоном для скота». Позднее, после ухода завоевателей, она была заселена иудеями.

Разграбление городов прибрежья было делом не столько Мадия, сколько вожаков отдельных отрядов в арьергарде основного войска. Аскалон был известен святилищем богини небес и любви Астарты. Именно небольшой отряд, следовавший в тылу безобидно прошедшего мимо главного полчища, дерзнул разграбить этот прославленный храм. По преданию, «тех скифов, которые разграбили храм в Аскалоне, и все их потомство богиня поразила женской болезнью». С другой стороны, так называемых энареев («не мужчин») Астарта же наделила даром прорицания — надо думать, в возмещение ущерба. Естественно, это не более чем легенда, однако сомневаться в самом разорении Аскалона и святилища Астарты скифами не приходится. «Женская болезнь» довольно часто встречалась в царском роду. Это указывает как будто, что отрядом мог предводительствовать предок будущих скифских царей Спаргапиф либо его сын Лик.

С огромной добычей Мадий вернулся на север. За Кавказские горы он возвращаться не стал, обосновавшись то ли у Урмии, то ли севернее, в Сакасене. Отсюда скифы регулярно совершали разбойничьи набеги на юг и на запад. Началась эпоха «властвования над Азией», которая продолжалась, по Геродоту, 28 лет. В течение этого срока никто не осмеливался выступить против скифов первым, зато многие подвергались нападениям с их стороны. Немало бед принесли кочевники своим ближайшим соседям мидийцам.

Накал споров вокруг «владычества скифов над Азией» в современной науке связан с тем, что сообщение Геродота воспринимается как свидетельство полного господства кочевников как минимум над Мидией. Действительно, такое «владычество скифов» трудно совместить с отрывочностью сведений о них — а особенно с активной экспансией Мидии в эти же годы. Однако Геродот достаточно внятно говорит о том, в чём именно состояло «владычество»: «За это время они, преисполненные наглости и презрения, всё опустошили. Ибо, кроме того, что они с каждого взимали дань, которую налагали на всех, они ещё, объезжая страну, грабили у всех то, чем каждый владел». Итак, скифы не столько властвовали, сколько устрашали. Они совершали регулярные грабительские набеги на окрестные земли (в том числе на Мидию) и взимали дань-откуп. Мидия предпочитала именно второй вариант отношений с кочевниками — что не вполне избавляло мидян от грабежа. Но ни о какой утрате независимости Мидии речь не шла. Постепенно между Мидией и скифами складывалось нечто вроде симбиоза, основанного на взаимной выгоде.

Несколько иначе обстояло дело с Манной и Урарту. Их земли, действительно, были в значительной части опустошены и даже заняты скифами, использовавшими территорию как базу для своих набегов. Власть урартрийских и маннейских царей ограничивалась укреплениями, которые могли избавляться от набегов ценой уплаты дани. В подлинной зависимости от скифов оказались армяне, занимавшие к тому времени запад Армянского нагорья — царство Мелид. В исторической памяти армян скифы остались как грозные исполины — так же, как киммерийцы в исторической памяти грузин. Более того, первой армянской правящей династии, основанной будто бы в первой половине VII в. до н. э., приписывалось скифское происхождение. Её родоначальник звался Скайорди — то есть «сын скифа». Стоит отметить, что в библейском Каталоге народов (в книгах Бытия и 1-й Хроник) скифы (Ашкеназ), армяне (Тогарма) и Рифат (пафлагонцы?) связаны братскими узами. Все вместе они выводятся от киммерийцев (Гомер) — предшественников скифов в Причерноморье, а затем и в Передней Азии.

На фоне разорений, чинимых скифами, продолжалось ожесточённое противостояние Ассирии с Вавилоном и Мидией. Скифы не вмешивались, поскольку эта распря обеспечивала им безнаказанность. В 616 г. до н. э. вавилоняне осадили Ашшур — второй по значению город Ассирии. Ассирийцам удалось отразить вавилонский натиск, прибегнув к помощи маннеев, а главное — обеспокоенных усилением Вавилона египтян. Но на помощь Набопаласару пришли мидийцы. В 614 г. до н. э. Киаксар после скоротечной осады захватил и разрушил до основания Ашшур. Набопаласар, подошедший со своим войском лишь после победы, поспешил закрепить союз с мидийским царём, женив своего сына Навуходоносора на дочери Киаксара. Мидяне и в последующие два года помогали Вавилону устоять против ассирийских посягательств и затеваемых проассирийской партией внутренних смут. С другой стороны, они расширяли собственные владения. К 613 г. до н. э. зависимость от Мидии признала истерзанная скифскими набегами и войной с Вавилоном Манна. Наконец, в 612 г. до н. э. наступил окончательный перелом. В мае вавилоняне и мидийцы, привлёкшие к походу также аравийских кочевников, вместе явились под стены Ниневии. Город, где находился в тот момент и царь Синшарриишкун, был плотно осаждён.

В этот момент на сцену и выступили скифы. Их царь первоначально был призван на помощь ассирийцами. Но, двинувшись навстречу Набопаласару, он изменил намерения и перешёл на сторону вавилонян. В результате скифо-армянское войско (армянские предания помнят как участника осады Ниневии царя Паруйра, сына Скайорди) присоединилось к вавилонянам. Произошло это ещё до соединения Набопаласара с мидянами — замысел Синшарриишкуна состоял в том, чтобы скифский союзник разбил врагов поодиночке. Однако теперь многолетнему союзу скифов с Ассирией настал конец. Накануне самого падения Ассирийской державы скифы вновь предпочли сильнейшую сторону — усилив последнюю ещё более.

Имя предводителя скифов неизвестно. Вряд ли это был по-прежнему Мадий. Скорее речь о Спаргапифе, которого Геродот упоминает как предка верховных скифских царей VI в. до н. э., или о его сыне Лике. Время их жизни рассчитывается весьма приблизительно. Во всяком случае, смерть вероятного полуассирийца Мадия и переход власти к боковой ветви царского рода могли сыграть роль в перемене политики.

В августе 612 г. до н. э. Ниневия была взята. Синшарриишкун сжёг себя в собственном дворце. Город отдали на поток и разграбление, после чего разрушили. Население или рассеялось, или было истреблено и уведено в рабство. Возможно, что часть ассирийских земель досталась скифам. Однако война не окончилась. Ассирийский полководец Ашшурубалит, провозгласив себя царём, при помощи египтян удерживал Сирию. На его резиденцию Харран выступило вавилонское войско. В одиночку Набопаласару справиться не удалось. Харран он захватил только в 610 г. до н. э. при помощи скифов. На следующий год мидяне помогли ему удержать город, отразив большое египетско-ассирийское войско. Ашшурубалит, видимо, пал в бою. С Ассирией было, наконец, покончено.

В 609–607 гг. до н. э. вавилоняне и мидийцы при поддержке скифов обрушились на Урарту, царь которого Эримена до последнего признавал себя вассалом Ассирии. Страна была опустошена и признала зависимость то ли от мидян, то ли от скифов — или от тех и других. Большинство крепостей, служивших оплотами для остатков былой урартрийской мощи, погибло. Столица царства была перенесена из древней Тушпы у озера Ван на северную окраину, в мощную крепость Тейшебаини близ современного Еревана.

В 605 г. до н. э. умер Набопаласар. Скифы сохранили союз с новым вавилонским царём Навуходоносором. С севера союзники угрожали Египту и зависимой от него со времён Ассирийской войны Иудее. Угроза нашествия вынудила иудейского царя Иоакима признать в 604 г. до н. э. власть Навуходоносора. В 601 г. до н. э. скифы, видимо, приняли участие в походе Навуходоносора на Египет, в котором вавилоняне были отражены фараоном Нехо.

С 596 г. до н. э. начали обостряться отношения между Вавилоном и Мидией. В новом конфликте скифы приняли сторону мидян, служивших им одним из основных источников дохода. Возможно, впрочем, что Киаксар намеренно втянул скифов в военные действия, уже собираясь избавиться от дорогостоящих союзников. В 594 г. до н. э. скифы вместе с урартрийцами и маннеями угрожали Вавилонии с севера. Навуходоносору пришлось отражать вражеские отряды от самых стен Вавилона. Однако большой войны не произошло. Как раз в это время Киаксар расправился с верхушкой скифов. По словам Геродота, «Киаксар и мидийцы пригласили большую часть из них и, напоив допьяна, перебили». Истреблено было, конечно, не всё скифское войско (и едва ли «большая часть»), а предводители во главе с царём — видимо, Ликом, сыном Спаргапифа.

После этого Киаксар совершил поход на запад, выдавливая из Передней Азии оставшиеся без руководства и деморализованные отряды скифов. В этом походе мидийский царь окончательно уничтожил царства Урарту и Манна, а также присвоил разорённые земли Ассирии. Большинство уцелевших скифов бежало из Сакасены на север, за Кавказский хребет, разграбив предварительно земли Урарту. Именно тогда они разрушили Тейшебаини, положив конец царствованию последнего урартрийского царя Русы III, сына Эримены.

Некоторые из скифов («мятежники», по определению Геродота) предпочли подчиниться Киаксару. Тот был отнюдь не против. Он переселил скифских воинов в Мидию, поручил им царскую охоту и даже доверил обучение стрельбе из лука своих сыновей. Однажды скифы по невезению вернулись с охоты без дичи. Рассерженный Киаксар обрушился на них с упрёками. Скифы не снесли оскорблений. Они убили одного из своих учеников, разрезали на куски и подали Киаксару под видом освежеванной дичи. Прежде чем Киаксар узнал страшную правду, скифы бежали из его владений на запад, к лидийскому царю Алиатту. Произошло это в 590 г. до н. э. и стало поводом к войне между Мидией и Лидией. Окончилась она только в 585 г. до н. э., когда решающее сражение было прервано солнечным затмением. По условиям мира все земли к северу от Вавилонии были поделены между лидийцами и мидянами. Судьба же скифов-убийц неизвестна.

Скифское наследие долго жило в Закавказье. Какая-то часть кочевников за долгое время осела здесь, и их потомки сохранились среди местного населения. В последующие века в прежних местах пребывания скифов известны племена скифинов и сакасенов. Даже когда потомки завоевателей полностью растворились в среде туземцев, память о них продолжала жить в преданиях или хотя бы в названиях местностей.

Возвращение

Скифские предания, сообщаемые Геродотом, создают впечатление, будто скифы полностью отсутствовали в Причерноморье во время своей переднеазиатской эпопеи. Как минимум это отсутствие следует отнести к 28-летнему сроку скифского «владычества над Азией» — с 622 по 594 г. до н. э. В течение этого времени, утверждает вслед за скифским преданием древнегреческий историк, в черноморских степях оставались только жёны и рабы скифов.

Предание это выглядит совершенно фантастическим в свете археологических источников — ведь вторая половина VII в. до н. э. была как раз временем складывания скифской культуры в Причерноморье. Скифские захоронения этого времени, пусть немногочисленные, разбросаны по всей европейской степи от низовий Дуная до Поволжья. Более всего их в Волго-Донском междуречье и в степном Крыму. В это же время кочевники вполне скифского облика начинают проникать на север, в лесостепь. При этом они ненадолго покинули степи Причерноморья, которые вновь начинают заселяться из лесостепи и Крыма к концу VII в. до н. э. Складывание культуры завершается с «возвращением скифов» в начале VI в. до н. э. Однако это «возвращение» лишь увеличило уже имевшееся население степи.

Более того, о господстве скифов в Причерноморье в VII в. до н. э. свидетельствуют и античные источники. Первым из греческих авторов, как уже говорилось, упоминает скифов поэт Гесиод (или его неизвестный продолжатель) в поэме «Эои». Здесь упоминается о происхождении живущих на окраинах ведомого мира «доящих кобылиц» скифов от Скифа, сына Геракла. Аристей, о чём тоже уже говорилось, рассказывает об изгнании скифами киммерийцев из Северного Причерноморья. Другой греческий поэт, Алкей, творивший на рубеже VII–VI вв. до н. э., называет «владыкой земли Скифской» героя Троянской войны Ахиллеса. Поклонение Ахиллесу было распространено в Северо-Западном Причерноморье, центром его являлся остров Белый (ныне Змеиный). Коса на северо-западе Крыма звалась «Ахилловым Бегом». Таким образом, именно прибрежье Черного моря от Дуная до Крыма называет Алкей «землей Скифской». Кроме того, Алкей в одном месте упоминает «скифский башмак». Известная поэтесса того же времени Сапфо называет «скифским деревом» фапс, материал для жёлтого красителя.

В том, что скифы около этого времени становятся неплохо известны эллинам, нет ничего удивительного — если признать, что именно скифы обладали тогда Причерноморьем. Во второй половине VII в. до н. э. греки осваивают северное побережье Черного моря. Здесь возникают греческие колонии, завязавшие вскоре разносторонние связи с местными племенами. Одной из древнейших была Ольвия, основанная эллинами из малоазийского Милета в 646 г. до н. э. Уже в конце VII в. до н. э. она торговала с «варварскими» племенами до самой северной лесостепи. Но далеко не всегда связи были мирными. Милетяне, основавшие в конце VII в. до н. э. на восточной оконечности Крыма город Пантикапей, сначала получили разрешение от местного царя Агаэта. Однако затем, когда колония расширилась и стали строиться новые города по Киммерийскому Боспору, «варвары» были изгнаны. Рассказывавшие об основании Пантикапея греческие предания сходятся в том, что местными жителями были скифы, сами изгнавшие отсюда киммерийцев.

Всё становится понятнее, если допустить, что скифская легенда считает подлинными скифами только воителей-паралатов. «Царские скифы», как отмечает сам Геродот, считали «других скифов своими рабами». Именно паралаты, скифское войско, переместились под предводительством царей на Кавказ. И они вполне могли даже в полном составе (но действительно без жён) уйти в Переднюю Азию с Мадием. При этом представители других «каст» скифского общества («рабы» с точки зрения паралатов) продолжали обживать завоеванные просторы причерноморской степи. Временное избавление от власти воинского сословия и возглавлявших его царей привело к возникновению новых племенных групп, отделявшихся от скифского единства.

Одной из таких групп были агафирсы. Это племя, судя по легенде о происхождении скифов, соотносилось в их исторической памяти со жреческой «кастой» авхатов. Племена могли складываться на основе компактно проживавших членов тех или иных «каст». Но возможно и то, что из числа авхатов происходили цари агафирсов. История этого племени началась на левобережье Днепра в VII в. до н. э. В течение второй половины этого столетия агафирсы всё дальше сдвигались на запад, за Днепр. Интересно, что ещё в I в. н. э. на Южном Буге было известно племя авхетов — не агафирсы, но ещё одна группа компактно осевших «светлых».

Движение агафирсов вовлекло в свою орбиту часть осёдлых племён лежавшей севернее лесостепи, положив начало их «скифизации». Проникновение степных кочевников в пределы земледельцев лесостепи начинается с середины VII в. до н. э. Степняки нуждались в хлебе и прочих дарах земли, а потому стремились подчинить лесостепных пахарей своей власти. Лесостепь от Правобережья Днепра до верховий Днестра была в ту пору населена племенами чернолесской археологической культуры. Современные учёные по-разному определяют её принадлежность. Многие видят в этих предках будущих «скифов-пахарей» дако-фракийские племена, чьи сородичи в древности населяли север Балкан. Это как будто подтверждает позднейший древнегреческий писатель Клеарх Солийский, помещающий фракийцев «вокруг» скифов как к западу, так и к северу. В землях «скифов-пахарей» есть речные названия фракийского происхождения. Гибридными ирано-фракийскими считают языковеды и воспринятые славянами речные имена Днепр и Днестр. Другие исследователи, однако, ищут в правобережной лесостепи прародину славян и считают «чернолессцев» ими. В прошлом, до детального исследования памятников лежащей к северу лесной зоны, такая точка зрения даже преобладала.

Раньше всего «скифская эпоха» началась в Поднепровье, по рекам Рось и Тясмин, куда арийские кочевники проникали и ранее. Не исключено, что сюда уже в первой половине VII в. до н. э. отступила часть гонимых скифами киммерийцев. С приходом по их следам новых хозяев степи история чернолесской культуры завершается и начинается переход к так называемой скифообразной культуре «скифов-пахарей». Судя по всему, в середине VII в. до н. э. в земли днепровских «чернолессцев» вторглись организованные и довольно многочисленные воины-кочевники. Местное население было подчинено ими, племенные столицы заброшены или пришли в упадок. Завоеватели составили новый правящий слой. Часть местной знати была истреблена или изгнана, часть покорилась захватчикам или перешла на их сторону. Вместо погибших старых городищ новые не строились несколько десятилетий, и знать завоевателей сохраняла кочевой образ жизни.

К западу от Правобережной Днепровской археологи выделяют ещё две группы скифообразной лесостепной культуры — Побужскую на Южном Буге и Западно-Подольскую в верховьях Днестра. Первая из них ещё оставалась в VII в. до н. э. свободна или почти свободна от кочевнического влияния. В Западной Подолии скифский период начинается в конце VII в. до н. э. Как и на востоке, вторжение иранских кочевников привело к запустению прежних племенных центров. Если нам трудно с определённостью сказать, какие скифские племена действовали в Приднепровье, то относительно Западной Подолии определённости больше. Сюда пришли именно агафирсы, и именно здесь начался позднее далеко зашедший процесс смешения их с дако-фракийскими племенами. Какая-то часть агафирсов вместе с покорёнными земледельцами продвинулась в последних десятилетиях VII в. до н. э. даже дальше на север, в лесную полосу. Здесь возникла самая северная, Волынская группа скифообразной культуры.

В лесостепь Левобережья Днепра кочевники проникают со второй половины VII в. до н. э. Под власть кочевников попали тогда и заселенные ранее «чернолессцами» земли на левом берегу Днепра, по Ворскле. Немалая часть завоевателей откочевала туда, увлекши с собой и многих земледельцев с запада. При этом на Левобережье кочевники и пахари довольно быстро слились между собой, вожди осели на землю и управляли племенами из укреплённых градов. Важнейшим религиозным и политическим центром ворсклинских племён являлось хорошо изученное археологами Вельское городище — мощная деревянная крепость, выстроенная в конце VII в. до н. э.

Таким образом, за время «отсутствия скифов» оставшиеся в Причерноморье кочевые племена не только создали собственные «царства», но и существенно расширили земли Скифии, подчинив земледельцев лесостепи. Обретшие самостоятельность от паралатов малые скифские народцы не чаяли их возвращения. Но оно неуклонно близилось — потерпев поражение на чужбине, дети ушедших с Мадием воинов возвращались на север, чтобы вновь обрести своё собственное.

Предводительствовал возвращением «царских» скифов, скифского «войска», скорее всего, царь Гнур, сын Лика. Не все скифы покинули Предкавказье. Часть оставалась здесь ещё и в VI–V вв. до н. э. Скифы-воины продолжали собирать дань с местных племён и время от времени совершать набеги за Кавказ, хотя и не столь далёкие, как прежде. Постепенно они растворялись в туземной среде. Оставшихся у Кавказских гор было немного — основная масса отступавших из Передней Азии скифов устремилась обратно в Северное Причерноморье.

Скиф из Приднепровья. Антропологическая реконструкция М.М. Герасимова

Геродот передаёт легенду об этом возвращении, достаточно характеризующую отношение царских скифов к своим «рабам» и весьма смутно отражающую подлинные события. Впрочем, из неё ясно, что без конфликтов дело отнюдь не обошлось. Подвластные в прошлом паралатам племена без особой радости приняли возвращение потомков Колаксая.

«Скифов… — повествует греческий историк, — ожидали трудности не меньшие, чем с мидийцами; они обнаружили, что им противостоит немалое войско: дело в том, что жены скифов, когда их мужья долгое время отсутствовали, вступили в связь с рабами… И вот дети, родившиеся от этих-то их рабов и жён, достигли юношеского возраста. Узнав об обстоятельствах своего рождения, они задумали воспротивиться тем, кто возвращался из страны мидийцев. И прежде всего они отрезали страну, вырыв широкий ров, растянувшийся от Таврских (Крымских) гор до Меотийского озера (Азовского моря), в том именно месте, где оно шире всего. Затем они, расположившись против пытавшихся вторгнуться скифов, вступили с ними в сражение. Так как скифы не могли добиться превосходства на поле в многократных битвах, один из них сказал следующее: „Что же мы делаем, мужи-скифы! Сражаясь с нашими рабами, мы и сами, погибая, становимся малочисленнее, и, убивая их, мы впредь будем властвовать над меньшим их числом. Теперь, мне кажется, нужно отбросить копья и луки и, взяв каждому по конскому кнуту, подойти к ним. Пока они видели нас с оружием в руках, они считали себя подобными нам и равного с нами происхождения. Когда же они увидят у нас кнуты вместо оружия, они поймут, что они наши рабы, и, признав это, не устоят“. Выслушав, скифы приступили к исполнению этого. Те же, ошеломленные случившимся, забыли о битве и обратились в бегство. Итак, скифы… возвратились в свою страну именно таким образом».

Действие предания, как мы видим, происходит в Крыму — с каким бы из крымских естественных и искусственных укреплений не отождествлять выкопанный будто бы сыновьями рабов ров. Античные географы позднее считали этим рвом Перекоп. Войну с кем именно имеют в виду рассказчики, сказать труднее. Геродот был уверен, что речь о рабах в собственном смысле слова, которых, как он отмечает в связи с этим же, скифы ослепляют. Потому и восставших в другом месте он называет «сыновьями слепых». Речь может идти о киммерийских племенах, некогда покорённых паралатами, а за время их отсутствия смешавшихся со скифами и вышедших из повиновения. Хотя Крым и входил позднее во владения царских скифов, но целиком полуостров покорить не удалось. Горы и побережье юго-западного Крыма остались под властью туземного племени тавров, киммерийского или фракийского происхождения. Скифы, по крайней мере к концу VI в. до н. э., вынуждены были признать их границы и заключить с ними союз.

Основными же противниками вернувшихся паралатов, в том числе в Крыму, являлись такие же скифы — из других, низших и «рабских» по отношению к царским «каст». Именно это малоприятное для династии Колаксая обстоятельство пыталась затушевать родовая легенда. Во всяком случае, и археологические, и письменные источники свидетельствуют — северную и северо-западную часть Крыма уже тогда занимали скифы. Именно их встретили здесь в конце VII в. до н. э., за десяток лет до возвращения паралатов, греки. Именно в Крыму больше всего скифских захоронений второй половины VII в. до н. э. Эти скифы имели и собственных царей (возможно, тоже паралатов по происхождению) — таких, как общавшийся с эллинами Агаэт. Именно эти крымские скифы, отчасти перемешанные с местными племенами, оказали сопротивление паралатам при их возвращении.

Однако сопротивление было сломлено. Едва ли действительно кнутами — но выросшие в бесконечных переднеазиатских войнах паралаты одержали победу. Степной Крым стал частью владений царских скифов. Восстановилось трехчастное деление Скифии, когда во главе каждой из трёх частей стоял представитель одной из ветвей династии Колаксая. Верховный царь правил именно царскими скифами, «ксаями», основную массу которых составляли паралаты, смотревшие на прочих скифов свысока. Подавив противящихся, они добились признания своей высшей власти от большинства степных племён.

Возможно, около этого же времени произошло упомянутое Геродотом событие — часть скифов «отложилась от царских скифов» и ушла далеко на север. Там «другие скифы», как их назвал греческий историк, осели где-то в Среднем Поволжье, среди финно-угорских племён.

Скифское общество в Передней Азии, Закавказье и Предкавказье не было однородным. Какая-то часть скифов, несмотря на всю кичливость паралатов, смешивалась с местным населением. Такие группы или племена занимали подчинённое паралатам положение. Теперь некоторые из них были приведены паралатами в Причерноморье. В Скифии их позже считали «мидийцами». Разные античные авторы относят к таким племенам сигиннов и савроматов.

Первые были сначала расселены царскими скифами на западе страны, где-то по соседству с агафирсами. Вторые же, более многочисленные, — напротив, на крайнем востоке, в исконных скифских землях между Доном и Волгой. Очевидно, обязанностью тех и других являлось прикрывать Скифию от внешних врагов.

О происхождении савроматов существует и другая легенда, передаваемая Геродотом. Согласно этому преданию, они появились от смешения скифов с ойорпата, «амазонками». Как рассказывает Геродот, племя «мужеубийц», прибыв будто бы из Малой Азии, внезапно напало на скифов в Приазовье. Ойорпата угнали табун лошадей и стали совершать грабительские набеги на скифские кочевья. Разгромив ойорпата в открытом бою и осмотрев трупы, скифы обнаружили, что воюют с женщинами. После этого они решили выслать из своей среды самых молодых юношей — примерно столько же, сколько было врагов. Им поручили встать станом в виду ойорпата, но избегать битвы с ними. Если же враги оставят преследование, то лагерь надо будет приблизить к вражескому стану. Замысел состоял в том, чтобы скифы сошлись с женщинами-воинами, и те родили им детей. Так и вышло. Ойорпата привыкли к скифским юношам, которые ничем не проявляли враждебности, и в конце концов поодиночке стали сходиться с ними. После этого они соединили лагеря, обучились языку друг у друга и переженились. Скифы предложили ойорпата переселиться в Скифию, но те отказались, сославшись на то, что скифские женщины ведут совершенно другой образ жизни. По их просьбе юноши отправились к своим родным и, получив от отцов долю имущества, вернулись жить сами по себе со своими женами. Однако ойорпата опасались мести скифов и поэтому попросили мужей откочевать с ними за Танаис. Поселившись в глубине волго-донской степи, они стали предками савроматов. Потому у савроматов женщины и мужчины в равной степени обучены войне и охоте.

Это предание тоже имеет определённые исторические основания. Савроматы были арьергардом возвращавшейся из Передней Азии скифской орды, слабо подчинявшимся царской власти. Оставленные паралатами на Дону, савроматы, и так нечистокровные скифы, быстро стали смешиваться с соседними племенами. В том числе с таманскими меотами — в чьём обществе, как иногда полагают, были сильны матриархальные традиции. Некоторые языковеды находят в савроматах, как и в меотах, индоарийскую составляющую. В конечном счёте центр разросшейся савроматской орды был перенесён на восток от Дона. Скифы, жившие в этих землях, либо слились с савроматами, либо ещё раньше ушли за Дон. Савроматы стали управляться собственными независимыми царями — хотя сохранили союз со скифами. На востоке они смыкались и смешивались с исседонами, дахами и массагетами, кочуя между Волгой и Уралом. Особенно тесными были связи савроматов с кочевавшими в Приуралье и Среднем Приволжье исседонами. На всём этом огромном пространстве в VI в. до н. э. сложилась особая культура, которую археологи определили как савроматскую.

Возвращение паралатов вызвало смятение на северных и северо-западных границах скифского мира. Подчинив себе степные племена, царские скифы обратили внимание на других непокорных «рабов». В начале VI в. до н. э. по Роси и Тясмину строятся укреплённые грады, призванные сдержать агрессию из степи. Местная знать, кочевая по происхождению, сближается со своими «подданными», переходя к осёдлости. Давлению скифов подвергаются в этот период и более западные группы лесостепных пахарей — Побужская и Западно-Подольская. Теснимые паралатами, агафирсы начали выселяться из Подолии на запад. Они оседали вокруг Карпатских гор, заняв различные области Прикарпатья, Закарпатья и Трансильвании. При этом агафирсы обильно перемешались с местными, дако-фракийскими племенами, сохранив в то же время многие черты скифской культуры.

В середине VI в. до н. э. оборона правобережной лесостепи была прорвана. В разных местах это происходило по-разному. В Приднепровье нет следов значительных разрушений — просто резко возрастает влияние скифской культуры, и появляются захоронения явно скифской знати. Видимо, здесь имел место некий договор, согласно которому местная разноплеменная аристократия признала власть паралатов. Причём новые завоеватели обосновались в основном на юге, по Тясмину, тогда как на Роси продолжали сидеть прежние владетели. Побужье подверглось разорению, его столица — Немировское городище, важный центр торговли с греческой Ольвией, — запустевает. Из Западной Подолии за Карпаты ушла часть местного населения вместе с властвовавшими над ним агафирсами. Их место на время заняли сигинны — отсюда началось их движение дальше на запад. Племена правобережной лесостепи подчинились скифским царям и стали с этого времени считаться «скифами-пахарями». К ним относились и «скифообразные» земледельцы волынских лесов.

То ли стремясь к независимости, то ли ввиду малоземелья сигинны с ещё некоторой частью местных жителей вскоре выселились с Днестра. Двигаясь в обход занятых агафирсами земель, они в итоге осели по реке Тисе и между ней и Дунаем, в современных Венгрии, Румынии и Словакии. Переселения скифов, агафирсов и сигиннов опустошили Днестровско-Прутское междуречье. Местные фракийские жители бежали отсюда, немногочисленные остатки их смешались с иранскими кочевниками. В течение ближайших полутора веков последние населяли и степные, и лесостепные области между Прутом и Днестром. Здешняя лесостепь являлась пограничьем между скифами и агафирсами.

Иначе, чем к западу от Днепра, обстояло дело на правобережье. Здешних племён вторжение царских скифов не коснулось или почти не коснулось. Ворсклинская группа «пахарей» продолжала существовать без заметных изменений. В первой половине VI в. до н. э. в левобережную лесостепь под давлением паралатов выселяются новые беглецы с юга. Они не беспокоят насельников Поворсклья, оседая по соседству — на Суле, Северском Донце, Сейме. Так возникли три новые группы «скифообразной» лесостепной культуры. Во всех трёх областях произошло смешение пришельцев с немногочисленными местными земледельцами — племенами так называемой бондарихинской культуры. Кочевники, как и на Ворскле, перешли к оседлой жизни.

Какие именно народы населяли Левобережье в ту пору, не вполне понятно. Сведения Геродота по этому поводу несколько запутанны. С одной стороны, он помещает к северу от царских скифов племя меланхленов («чёрные плащи» в переводе с греческого, названы по обычной своей одежде). Меланхлены, судя по указаниям Геродота, живут где-то восточнее Днепра, но западнее Дона. Их упоминал ещё предшественник Геродота — греческий историк и землеописатель Гекатей. Правда, Гекатей считал меланхленов «скифским племенем», тогда как Геродот специально отмечает: «племя иное, не скифское». Впрочем, и Геродот признавал, что обычаи у меланхленов скифские.

К востоку от меланхленов и к северу от савроматов, на север от донских степей, Геродот помещает будинов. Он описывает их как лесных кочевников, занимающихся в основном охотой и собирательством, хотя и управлявшихся своими «царями».

К будинам подселились гелоны, будто бы потомки греческих колонистов, занимающиеся земледелием, и основали в землях будинов город Гелон. Поэтому греки нередко и будинов ошибочно называют гелонами. Стоит, кстати, отметить, что причерноморские греки, судя по приводимой самим Геродотом греческой легенде о Геракле и Скифе, гелонов за родню не считали. Гелон в этой легенде, восходящей к скифским сказаниям, — один из сыновей Геракла-Таргитая. Он соответствует Арпоксаю из «скифской» версии легенды. Таким образом, как агафирсы соотносились со жрецами-авхатами, так гелоны соотносились с низшими «кастами» скифского общества, катиарами и траспиями. Если Геродота просто не ввело в заблуждение некоторое созвучие слов «гелон» и «эллин», то можно, самое большее, признать греческое происхождение гелонских царей.

Валы Вельского городища

Судя по большей части сведений Геродота, гелоны и будины в его время обитали в лесостепи Среднего Дона, где в конце VI в. до н. э. возникнет ещё одна, самая молодая группа «скифообразной» культуры. Меланхлены тогда — земледельцы Посулья и Северского Донца. Но в одном месте Геродот неожиданно поселяет будинов на левобережье Днепра, к востоку или юго-востоку от населявших Верхнее Поднепровье невров. Это противоречие породило многочисленные варианты размещения меланхленов и гелоно-будинов. Одни исследователи предпочитают придерживаться наиболее логичной версии их расселения, приведённой выше. Но другие отдают предпочтение иной, помещая меланхленов на Дону, а гелонов и будинов на днепровском Левобережье. Иногда с ними связывают жителей не только Посулья и долины Северского Донца, но и Поворсклья. С «городом Гелон» отождествляли племенную столицу последнего — Вельское городище.

Думается всё же, что следует исходить из большинства указаний Геродота, довольно чётких. Будинами скифы могли собирательно называть всё туземное население лесостепи между Доном и Днепром, включая «бондарихинцев». В первой половине VI в. до н. э. в результате выселения из степей на Левобережье Днепра кочевников здесь сложился племенной союз «чёрных плащей». Гелоны же переселились на Средний Дон, где жили лесные кочевники будины, гораздо позднее. Во второй половине VI в. до н. э. гелоны, однако, уже существовали и были независимы от скифов, имея собственного «царя». Полагают, что прародина гелонов могла располагаться на нижнем Дону или Северном Кавказе. Отсюда они поддерживали тесные связи с греческими колониями у Керченского пролива. Именно греки, вероятно, помогли гелонам отстоять свою свободу после возвращения царских скифов. Гелоны обрели собственных царей (возможно, греческого происхождения) и заключили в итоге со скифами союз на равных. Притом царские скифы помнили о «низком» происхождении гелонов — что только усугублялось нечистокровностью последних.

В итоге завоеваний вернувшихся паралатов в Северном Причерноморье возникло Второе Скифское царство — после Первого в Передней Азии. Во главе его стояли цари из династии Колаксая. Из трёх племенных царей верховными считались потомки Спаргапифа, правившие царскими, «свободными» скифами.

О политическом делении Скифии того времени подробно рассказывает Геродот. Правда, целый ряд скифских племён называл и его предшественник Гекатей, писавший на рубеже VI–V вв. до н. э. Однако от его сочинения сохранились жалкие фрагменты. К тому же большая часть названных им племён Европейской Скифии — миргеты, матикеты, исепы, эды — более нигде не упоминается. Мы не можем даже догадываться о местах их проживания. Потому приходится пользоваться более поздними, относящимися к третьей четверти V в. до н. э., сведениями Геродота.

Ядро Скифии во времена «отца истории» составляли три части скифского союза племен, возглавлявшиеся потомками Колаксая и населявшие земли между низовьями Днепра и Дона. Здесь Геродот и правда называет три племенных группы — царские скифы, скифы-номады и скифы-георгой. Царские скифы — «самые храбрые и самые многочисленные» — населяли Приазовье от реки Герр (нам неизвестной) до Дона, а также степной Крым. Их северными соседями были меланхлены. Скифы-номады (то есть «кочевники») жили к западу от царских в Приазовье или Причерноморье восточнее Днепра. Их западной границей Геродот называет реку Пантикап (тоже ныне неизвестную). Земли скифов-номадов тоже простирались от моря к северу до самой лесостепи. «Георгой» в переводе с греческого означает «земледельцы». Однако на отведённой им территории — поросшей лесом Гилее в левобережье нижнего Днепра и непосредственно к северу от неё в приднепровской степи — нет в ту пору следов земледельческих племён. Подлинные «скифы-пахари» жили, как мы видели, гораздо севернее. Это породило разные догадки, самая убедительная из коих следующая. Геродот неправильно переосмыслил самоназвание третьего скифского племени — гаургава, «разводящие скот». Таким образом, и «георгой» являлись скотоводами, кочевниками.

Наряду с тремя основными имелись в Скифском царстве и окраинные племена, которые тоже числились скифами и подчинялись скифским царям, однако занимали в союзе племён подчинённое положение. Это было связано и с их нечистокровностью, и с занятиями земледелием — презренным для большинства скифов делом. Прежде всего, это были «скифы-пахари» правобережной днепровской лесостепи. Они управлялись собственными царьками, которые, однако, не участвовали в триумвирате кочевых владык. В степи по Южному Бугу и западнее Днепра жили полукочевые племена ализонов. Они занимались земледелием и огородничеством, тесно контактировали с осевшими на побережье греками. Северными соседями ализонов являлись «скифы-пахари», от которых они и могли перенять навыки земледелия.

Стоит отметить, что в культурном смысле все скифские племена, кроме «пахарей», были вполне однородны. В VII–VI вв. до н. э. на всём пространстве степи от дельты Дуная до низовий Дона сложилась единая археологическая культура кочевых скифов. Близка к ней и культура скифской военной знати Северного Кавказа — Прикубанья и Ставрополья. Только население степного Крыма отличалось некоторым своеобразием. Эти скифы смешались с туземным нескифским населением, а на востоке ещё и испытали сильное греческое влияние. Именно на востоке Крыма скифы раньше всего начинают переходить к осёдлости. Видимо, эта т. н. Крымская группа скифской культуры оставлена потомками «сыновей слепых» — первых скифских хозяев степного Крыма, теперь вынужденных подчиниться царским скифам.

Покорив все оказавшиеся доступными племена, скифские цари остановились на этом, заключив союзы с остальными соседями — в том числе ранее враждебными. Такой гигантский союз племён, Скифия в широком смысле, сложился уже в начале последней четверти VI в. до н. э. В него вошли в первую очередь те скифские племена, которые царским скифам не удалось покорить силой — агафирсы, меланхлены, гелоны. Вошли в этот «скифский» большой союз и тавры. Наконец, царским скифам удалось вовлечь в него и племена лесной полосы к северу от Скифии.

Прежде всего, это были невры, населявшие север Среднего и Верхнее Поднепровье. Они относились к числу балтославянских племён и были создателями милоградской археологической культуры. У скифов невры слыли чародеями и оборотнями — утверждалось, будто они умеют обращаться в волков. Некоторые исследователи считают именно невров первопредками славян.

Восточными соседями невров в лесном Левобережье Днепра Геродот называет «андрофагов», то есть людоедов. Такое наименование, несомненно, воспринято от скифов. Как и легенды об оборотничестве невров, оно может восходить к культу волка, распространённому у лесных племён и принимавшему подчас весьма жестокие формы. Судя по всему, андрофагами являлись восточные соседи «милоградцев» — племена юхновской культуры, тоже принадлежавшие к балтославянскому кругу. Это скорее восточные балты, чем славяне. Далёкими потомками «юхновцев» было средневековое племя голядь, упоминаемое в русских летописях.

Наконец, к Скифии присоединились и лесные охотники будины, обитавшие где-то в лесостепной части бассейна Дона. Название этого племени может быть арийским или балтославянским по происхождению. Если будины связаны по происхождению с бондарихинской культурой, то более вероятно последнее.

Племена большой Скифии должны были взаимно поддерживать друг друга в делах войны. Для решения важных вопросов их цари собирались на советы. Объединение это возникло ввиду решительных успехов скифского оружия и нежелания соседних племён, даже сильных, вести войну на истощение. Потому оно оказалось весьма непрочным и просуществовало едва десяток-другой лет. Как увидим далее, к развалу единства привело первое же по-настоящему серьёзное испытание.

Скифский мудрец

Немало способствовали благополучию скифов развивавшиеся связи с греками. Если на востоке Крыма отношения оставались в основном натянутыми и греческие города объединялись для противостояния кочевникам, то в других областях завязалась взаимовыгодная торговля. Основными её центрами являлись Ольвия и почти слившийся с нею город-торг Борисфен на острове Березань. Оба уже в конце VII в. до н. э. оживлённо торговали с земледельческой лесостепью.

Руины в Ольвии

Развитие торговых связей влекло за собой связи культурные и религиозные. Общавшаяся с греками кочевая знать постепенно проникалась интересом к почти неведомой прежде культуре, высокой, но столь отличной от строгих форм Передней Азии. Однако восприятие чужеземных обычаев встречало, естественно, и сопротивление в скифском обществе.

Паралаты сталкивались с эллинами ещё в Малой Азии и на Северном Кавказе. Одной из жён скифского царя Гнура в конце VII в. до н. э., то есть в период пребывания в Передней Азии, стала некая гречанка. От неё у царя был сын Анахарсис. Престол Гнура после смерти унаследовал другой (видимо, младший) сын, Сальвий. Что касается Анахарсиса, то происхождение определило его интерес к греческой жизни и учености. Он первым или одним из первых среди скифов отправился путешествовать по землям коренной Эллады. Путешествия Анахарсиса, судя по сведениям греков о них, продолжались порядка трёх десятков лет. В путь он, по всей вероятности, отправился в молодости и ещё при жизни отца.

По некоторым известиям, Анахарсис первым в царском роду страдал от «женской болезни» энареев. Это делало его в глазах скифов отмеченным свыше мудрецом-прорицателем. Мудрецом — уникальный случай — остался Анахарсис и в памяти эллинов. Иногда его даже включали в перечень великих «семи мудрецов».

В 592 г. до н. э. Анахарсис прибыл в Афины, где хотел повидать прославленного реформатора и учителя жизни Солона. Придя к дому мудреца, Анахарсис сообщил рабу-привратнику, что «к хозяину пришёл Анахарсис, чтобы его видеть и стать, если можно, его другом и гостем». Ответ от Солона был: «Друзей обычно заводят у себя на родине». Анахарсис заметил: «Солон как раз у себя на родине, так почему бы ему не завести друга?» Изумлённый такой находчивостью «варвара» Солон приказал впустить Анахарсиса и относился с тех пор к нему как к лучшему другу. Так говорит позднее предание — едва ли достоверное. Но сам факт знакомства Солона и Анахарсиса, скорее всего, имел место. Из Афин Анахарсис направился в Коринф, где какое-то время провёл при дворе местного тирана Периандра (умер в 585 г. до н. э.) — тоже прославленного своей мудростью.

Путешествуя по греческим городам, Анахарсис не раз поражал эллинов своей, с одной стороны, неожиданной для северного «варвара» находчивостью и остроумием, с другой — прямолинейной откровенностью. Отсюда, по преданию, произошла греческая поговорка «говорить как скиф». Анахарсису приписывалось немалое число мудрых изречений. Первое свидетельство «мудрости» приводит уже в V в. до н. э. мифолог Ферекид Лерийский: «Скиф Анахарсис во время сна держал левую руку на половых органах, а правую — на устах, обозначая этим, что должно владеть тем и другим, но важнее владеть языком, нежели удовольствиями». Наряду с подробными сведениями Геродота это самое древнее упоминание об Анахарсисе. В одном из греческих городов в честь Анахарсиса была возведена статуя. На ней было начертано то же, древнейшее из зафиксированных изречение: «Обуздывай язык, чрево, уд». У последующих историков, философов и энциклопедистов Эллады число таких упоминаний возрастает, и мудрость Анахарсиса расцвечивается новыми красками.

Анахарсис. Гравюра XVI в.

Однажды некий афинянин попрекнул Анахарсиса скифским происхождением. Анахарсис ответил только: «Мне позор моя родина, а ты — позор твоей родине». Невоздержанность в речах уважения у него не вызывала, хотя он питал почтение к хорошему слогу. Так что на вопрос, что в человеке хорошо и дурно сразу, Анахарсис отвечал: «Язык». Среди других его изречений: «Лучше иметь одного друга стоящего, чем много нестоящих».

Анахарсису приписывают и следующее изречение-загадку: «Самое удивительное, что видел я у эллинов — это что дым они оставляют в горах, а дрова тащат в город». Ответ на загаданную скифом загадку, очевидно, — «углежоги».

Греческий образ жизни, по этим преданиям, далеко не во всём вызывал у заезжего скифа восторг. Так, он отметил: «Удивительно, как это в Элладе участвуют в состязаниях люди искусные, а судят их неискусные». В другой раз Анахарсис сказал: «Удивительно, как это эллины издают законы против дерзости, а борцов награждают за то, что они бьют друг друга». В связи с теми же бойцовскими состязаниями Анахарсис назвал масло, которым покрывали тело борцы, «зельем безумия». Спортивные занятия в гимнасии он воспринимал как нелепое «исступление», вызываемое «зельем», — смыв его, люди вновь ведут себя естественно. Однажды скифский мудрец задался вопросом: «Как можно запрещать ложь, а в лавках лгать всем в глаза?» Он говорил: «Рынок — это место, нарочно назначенное, чтобы обманывать и обкрадывать друг друга».

Когда Солон рассказал Анахарсису о своих преобразованиях, Анахарсис рассмеялся: «Ты мечтаешь удержать граждан от преступлений и корыстолюбия писаными законами, которые ничем не отличаются от паутины. Как паутина, так и законы — когда попадаются слабые и бедные, их удержат, а сильные и богатые вырвутся». Посетив афинское народное собрание, скиф только убедился в несовершенстве молодой демократии. «У эллинов говорят мудрецы, а решают невежды», — изрёк он.

Прославленный реформатор и учитель жизни Солон

Неоднократно Анахарсис критически отзывался о поведении эллинов на пирах. Это немного странно даже в контексте предания — ведь шумные «скифские попойки» уже становились тогда притчей во языцех. Скифы определённо ценили ввозившиеся к ним вина и даже пили их, вопреки эллинским обычаям, неразведёнными. Однако здесь-то и может крыться некая черта исторического, а не легендарного Анахарсиса. Предания о нём восходят ко временам, когда греческое вино только начинало ввозиться в Скифию, и скифы ещё предпочитали свои хмелящие напитки — кумыс или пиво. Когда Анахарсиса как-то спросили, есть ли у скифов флейтистки, он ответил: «Нет даже винограда». В один из визитов в Скифию, показывая виноградную лозу брату, Анахарсис сказал: «Если бы эллины ежегодно не подрезывали лозу, то она уже была бы и в Скифии». Когда однажды во время пира запустили шутов, то Анахарсис никак на них не отреагировал, зато приведённой позже обезьяне повеселился, заметив: «Она смешна по природе, а человек — по профессии». Другой раз он заметил: «Удивительно и то, как эллины при начале пира пьют из малых чаш, а с полными желудками из больших».

Великий философ Платон

Анахарсис вообще не раз осуждал пьянство. Виноградная лоза, по его словам, «приносит три грозди: гроздь наслаждения, гроздь опьянения и гроздь омерзения». Когда его спросили, «как не стать пьяницей», он ответил: «Иметь перед глазами пьяницу во всём безобразии». Когда однажды за возлияниями его оскорбил какой-то мальчишка, Анахарсис ответил словами: «Если ты, мальчик, смолоду не можешь вынести вина, то в старости придется тебе носить воду». Впрочем, последний анекдот указывает и на то, что сам Анахарсис абсолютным трезвенником не был. О том же свидетельствует и другой — на пиру у Периандра Анахарсис опьянел первым среди присутствующих. После этого он потребовал себе награду — «в этом и заключается цель состязания в питье, подобно тому как и в беге».

Другая часто повторяющаяся в приписываемых Анахарсису изречениях тема — опасность мореплавания. Видимо, путешествие по морю в Афины глубоко отпечаталось в памяти молодого тогда скифа — хотя и позднее он морем вроде бы не гнушался. Когда он узнал, что корабельные доски всего четыре пальца в длину, то сказал, что и от смерти моряков отделяют всего четыре пальца. В другой раз, на вопрос, какие корабли безопаснее, Анахарсис ответил: «Вытащенные на берег». На другой вопрос — кого больше, живых или мёртвых, — Анахарсис ответил вопросом: «А кем считать плывущих?»

Великий философ Платон первым сообщает об Анахарсисе как знаменитом изобретателе. Позднейшие греческие авторы приписывают скифскому мудрецу изобретение якоря, кузнечных мехов и гончарного круга — что уже совершенно невероятно.

Анахарсис состоял в переписке с лидийским царем Крёзом (560–546) и посетил его столицу Сарды. Крёз, ещё будучи наследным принцем, славился гостеприимством и щедростью к мудрецам, встречался с Солоном. Анахарсис, однако, отказался от царского золота — Крёз интересовал его только как собиратель мудрецов, а не как источник дохода. По преданию, на царском пиру между Крёзом и Анахарсисом произошёл следующий диалог. Описав Анахарсису размеры и богатство своих владений, царь спросил: «Какое из живых существ ты считаешь храбрейшим?» «Самых диких животных, — ответил скиф, — ибо они одни мужественно умирают за свою свободу». Крёз тогда спросил: «Какое из живых существ считаешь ты справедливейшим?» «Самых диких животных, — повторил Анахарсис, — так как они одни живут по природе, а не по законам. Природа же есть создание божества, а закон — установление человека. Справедливее пользоваться тем, что открыто богом, а не человеком». Вконец рассердившись, Крёз задал новый вопрос: «Не суть ли звери и мудрейшие существа?» «Да, — ответил скиф, — предпочитать истину природы истине закона есть основной признак мудрости». Крёз насмешливо заявил, что ответы Анахарсиса «основаны на скифском звероподобном воспитании».

По разным сообщениям, Анахарсис оставил эллинам после себя не только передававшиеся изустно мудрые мысли, но и кое-какое письменное наследие. С его именем связывали поэму из 800 строк, в которой мудрец будто бы сопоставлял нравы скифов и эллинов как в мирной жизни, так и на войне. Это в принципе не исключено — но в любом случае поэма до нас не дошла даже в отрывках. Зато под именем Анахарсиса сохранилось несколько писем разным адресатам, в том числе Крёзу. Все они считаются подложными, созданными философами кинической школы в последние века до н. э. Для киников, воспевавших первобытную простоту, Анахарсис стал своеобразным кумиром. В «Письмах Анахарсиса» именно простоте и прямоте скифского мудреца уделено основное внимание. Отрывочные упоминания в них скифских нравов имеют больше отношения к их романтизации киниками, чем к суровой действительности.

Как видно из этого перечисления, эллинам запоминались преимущественно те случаи, когда Анахарсис так или иначе защищал скифские нравы или критиковал греческие. В основном, однако, было иначе. Анахарсис глубоко проникся греческой культурой, принял Элладу как вторую родину и провёл там и в Малой Азии несколько десятилетий. «Я приехал в эллинскую землю, чтобы научиться здешним нравам и обычаям», — писал якобы Анахарсис Крёзу. И учился, старательно и увлечённо. Именно это обстоятельство и стало для него роковым.

Анахарсис решил в очередной раз вернуться в Скифию. Проплывая через Геллеспонт (Мраморное море), он остановился в греческом городе Кизик, на малоазийском берегу. Здесь в день его приезда справлялось пышное и буйное празднество в честь Кибелы — Великой Матери богов. Культ её пришёл из Фригии и широко распространился среди малоазийских греков, отождествивших Кибелу со своей богиней Реей. Кибела была властительницей и животворящих, и разрушительных сил природы. В её культе разнузданность оргий соседствовала с аскетическим изуверством. Жрецы Великой Матери оскопляли себя в честь богини, уподобляясь её возлюбленному Аттису — пожелавшему быть «верной рабыней» своей госпожи. Энарею Анахарсису этот культ приглянулся, к тому же он боялся долгого плавания через Чёрное море. Потому он принёс обет Кибеле: «Если здравым и невредимым возвратится к себе, то будет совершать жертвоприношения таким же образом, как он это видел у кизикенцев, и установит ночное празднество».

Статуя Кибелы из Эфеса

До Скифии Анахарсис добрался благополучно. Высадился он в лесистой Гилее в низовьях Днепра и решил сразу же совершить празднование в честь богини. Уединившись в глубине леса, Анахарсис обвешался, подобно жрецам Кибелы, священными изображениями, взял в руки тимпан и принялся совершать обряд в честь чужеземного божества. Однако это необычное действо подглядел один из скифов. Он поспешил донести о происходящем царю Сальвию. Сальвий под предлогом охоты поспешил в Гилею, застал своего брата за буйной пляской в облачении жреца Кибелы — и немедля застрелил его из лука. Умирая, Анахарсис будто бы произнёс: «Разумные речи оберегли меня в Элладе, зависть погубила на родине». Имя Анахарсиса, как опозорившего царский род, оказалось в Скифии под запретом, который ещё соблюдался во времена Геродота.

Не все учёные согласны, что Анахарсис погиб именно по названной Геродотом причине — «что он побывал в Греции и воспользовался чужеземными обычаями». Обращают внимание на то, что многие скифы позднее перенимали греческие обычаи, в том числе религиозные. Кроме того, появляющиеся в поздних преданиях слова умирающего мудреца о «зависти» тоже наводят на размышления. Конфликты между братьями были не редкостью в династии Колаксая. Так, сын Сальвия Иданфирс через несколько десятилетий приказал бросить в оковы своего брата Марсагета.

Однако правдой является то, что для времён Анахарсиса (первая половина VI в. до н. э.) восприятие эллинских обычаев было ещё скорее исключением, чем правилом. К тому же речь шла не просто о религиозной традиции, а о буйном оргиастическом культе, совершенно незнакомом и чуждым скифам. Как специально отмечает Геродот в связи с отношением скифов к культу бога вина Диониса, «они говорят, что не подобает выдумывать бога, который приводит людей в безумие». Обращение к культу Кибелы энарея, посвящённого богине Аргимпасе, само по себе могло восприниматься как кощунство. Наконец, Анахарсис был действительно крайним грекофилом, больше эллином, чем скифом, — что не могло не настроить против него большинство соплеменников.

Но процесс общения греков и скифов трудно было остановить, поскольку сам он вполне отвечал интересам обеих сторон. С середины VI в. до н. э., когда степь и большая часть лесостепи Поднепровья объединились под верховной властью паралатов, торговля с греками становится регулярной. Хлебные поставки с севера стали в итоге настолько обильны, что Геродот был убеждён, будто скифы-пахари «сеют хлеб не для собственного употребления, а на продажу». В торговые связи с соседними эллинскими колониями втягиваются постепенно все скифские племена.

В VI в. до н. э. возникли новые греческие колонии в Северном Причерноморье — Тира в низовьях Днестра, Феодосия в Крыму. В 529 г. до н. э. переселенцы из города Гераклея на северном берегу Малой Азии основали на юго-западе Крыма город Херсонес. Немногим позднее на западе Крыма был основан город Керкенитида. Все колонии эллинов становились рано или поздно независимыми городами-государствами, полисами. Они превращались в важные центры торговли и греческой культуры. Стоит отметить, что многие из этих городов дожили, чаще всего под другими именами, до наших дней. До сих пор существует древняя Феодосия, как и ставший Керчью Пантикапей. Даже если античный город погибал, городская жизнь потом возобновлялась на этом месте. Так на месте Тиры возник нынешний Белгород-Днестровский, на месте Херсонеса — Севастополь, на месте Керкинитиды — Евпатория. На тысячелетия осталось в Причерноморье и греческое население, некогда пересадившее сюда ростки своей цивилизации.

За знакомством скифов с культурными благами Эллады началось и смешение народов. На западе Скифии, в окрестностях Ольвии сложилось к V в. до н. э. целое племя «эллино-скифов» каллипидов. Во времена Геродота они являлись южными соседями ализонов и вели полуосёдлую жизнь в низовьях Южного Буга (Гипаниса). Такими же «эллино-скифами», хотя и с меньшими основаниями, числились гелоны на востоке скифских земель. С другой стороны, скифы проникали в греческие города, селились в них. Характерно, что Гекатей назвал основанную на его веку Керкинитиду «скифским городом». Упоминает он и неизвестный по другим источникам, тоже принадлежащий к «Скифии» город Кардес.

Первый великий трагик Эллады Эсхил

В Элладе этих веков всё больше узнают о скифах и их образе жизни. Гекатей оставил подробное, но, к несчастью, не дошедшее до нас описание Европейской Скифии. Поэт второй половины VI в. до н. э. Анакреонт с осуждением говорит о «скифских попойках» и упоминает «кривые луки» скифов. Об этих луках «с загнутыми концами» пишет и первый великий трагик Эллады Эсхил. В своей трагедии «Прикованный Прометей», действие которой разворачивается в горах Кавказа, Эсхил оставил краткое, но выразительное описание скифов. У него это «многолюдные племена, обитающие на краю земли вокруг Меотийского озера». Скифы — грозные кочевники, «которые живут на высоких повозках с прекрасными колесами под плетеными кибитками, вооруженные дальнобойными луками». Величайший поэт Эллады конца VI — начала V в. до н. э. Пиндар тоже описывает скифов как кочевников, живущих в «домах на колёсах». Кроме того, рассуждая о лицемерии, Пиндар приводил в пример скифов, которые, «открыто гнушаясь лежащей убитой лошадью, тайком обдирают» её. Отсюда у греков пошла поговорка «как скифу конь».

Один из величайших поэтов Эллады Пиндар

Если для греков скиф постепенно становится эталоном «варвара», «чужого», недостойного подражания, то сами скифы относились к эллинам совсем иначе. Они проявляли всё больший интерес к культуре и общественному строю греков. Трагедия Анахарсиса стала лишь первым шагом в этом освоении чуждого, за которым в. итоге оказалось будущее Скифии.

Война с персами

Сыном и наследником Сальвия был Иданфирс. В историю он вошёл как предводитель скифов в борьбе с персидским нашествием. Эта схватка причерноморских кочевников с сильнейшим и крупнейшим государством тогдашнего мира известна нам благодаря подробному рассказу Геродота. Современные исследователи не раз подвергали сомнению отдельные сообщаемые древним историком обстоятельства. Действительно, эпические предания скифов, на которые опирался Геродот, могут быть в чём-то неточны. Однако альтернативы его повествованию почти нет, и действительно невероятного в нём крайне мало.

После изгнания скифов с Ближнего Востока между переднеазиатскими государствами продолжилась ожесточенная борьба за гегемонию в регионе. В середине VI в. до н. э. победу в этой борьбе одержали персы — полукочевые племена Иранского нагорья, входившие прежде в состав Мидийского царства, а затем при персидском царе Кире II подчинившие мидян своей власти. В 550 г. до н. э. Кир сверг последнего мидийского царя Астиага, сына победителя скифов Киаксара и, кстати, своего родного деда. Захватив мидийский трон, царь персов объединил два государства в одно. В течение последующих двух десятилетий своего правления Кир завоевал большинство государств и народов Передней Азии и Ближнего Востока. Действуя отчасти силой, отчасти же используя разногласия между соседними государствами, он создал на их основе по сути дела первую в истории мировую империю. Персидская держава простиралась от Малой Азии на западе до Средней Азии на востоке и от Финикии на юге до Кавказа на севере.

Главной своей задачей Кир и его преемники ставили дальнейшее расширение Персидского царства. Вместе с тем приобретенные завоевания требовали соответствующей защиты. Несмотря на то что со времени ухода скифов из Передней Азии минуло уже больше полстолетия, среди азиатских народов были еще свежи воспоминания об ужасах скифского нашествия. Оно принесло с собой неисчислимые бедствия для земледельческого населения Ближнего Востока. Стремясь не допустить дестабилизации политической обстановки в своих землях, персидские цари были заинтересованы в том, чтобы подобные нашествия кочевников больше никогда не повторились.

Наибольшую угрозу для Персидской империи в первые десятилетия после ее образования представляли массагеты. Кир II подчинил ряд среднеазиатских областей, занятых преимущественно земледельческим населением. Но после выхода на востоке персидской границы на реку Сырдарью расположенные здесь провинции Персидского царства стали подвергаться непрерывным набегам. Массагеты стремились к захвату изделий из ремесла и предметов роскоши, которые была не способна произвести их собственная экономика, основанная на скотоводстве. В 530 г. до н. э. с целью прекратить эти набеги кочевников персидский царь Кир II вынужден был предпринять против массагетов военный поход. Однако массагеты в союзе с северными сородичами дахами не только наголову разгромили персидское войско, но и убили самого Кира. Лишь в 519 г. до н. э. новому персидскому царю Дарию I удалось нанести массагетам поражение и подчинить земли некоторых массагетских племен. Подчинились Дарию и саки хаумаварга.

Борьба с кочевнической угрозой на Востоке потребовала от персидских царей задуматься об укреплении своих границ от набегов кочевников и на Западе. Основным источником угрозы для себя персы считали здесь скифов. С наибольшей силой это проявилось в первые годы правления все того же персидского царя Дария I. По словам древнегреческого историка Геродота, среди всех окружавших Персию народов этот царь наиболее опасными для своего государства считал прежде всего скифов. Геродот рассказывает следующий анекдот. Будто бы старшая жена Дария Атосса, дочь Кира Великого, после того как Дарий стал царем, принялась укорять мужа, что, процарствовав некоторое время, он еще не завоевал персам ни одного народа. Дарий ответил супруге, что он уже и сам думает о завоеваниях и вскоре собирается перекинуть мост из Азии в Европу и идти походом на скифов. Однако Атосса стала отговаривать Дария от похода на скифов, предложив прежде всего завоевать Грецию, заявив, что она хочет иметь у себя греческих служанок. Скорее всего, эта рассказанная Геродотом история является вымышленной. Но она показывает, что из всех войн, которые Дарий собирался вести, войну со скифами персидский царь считал для себя наиболее важной.

Говоря о причинах войны Дария со скифами, Геродот сообщает, что персидский царь собирался «отомстить скифам за то, что они, первые вторгшись в Мидию, одержали победу над теми, кто оказал им сопротивление, и положили начало несправедливости». Правда, после возвращения из Азии в Северное Причерноморье скифы жили в своих владениях вполне «мирно». Однако при дворе персидского царя опасались возможности повторения скифских походов в Переднюю Азию. Эта угроза тем более беспокоила персидские власти, что Азия была сердцем империи Ахеменидов и «изобиловала богатствами», и отсюда «в царскую казну собирались большие богатства». Разгром Скифии, таким образом, позволял не только надолго гарантировать безопасность персидских переднеазиатских владений от повторения скифских набегов. В перспективе он позволял стабилизировать северную границу Персидской империи на всем ее протяжении от Фракии до Афганистана на востоке. Кроме того, война со скифами имела для Дария, очевидно, и личные причины. Хотя и находясь в родстве с основателем Персидского государства Киром II, Дарий не был его прямым потомком. На престол он вступил в результате внутренних усобиц, вспыхнувших в Персии после гибели сына Кира Камбиза. Хотя Дарий вышел из них победителем, он нуждался в дополнительном укреплении своей власти. В этих условиях победа над скифами, оставившими страшное воспоминание о себе среди народов Азии как о непобедимых завоевателях, как нельзя лучше помогла бы Дарию. Это было верное средство упрочить свое положение в глазах подданных.

Царь Дарий I принимает знатного мидийца. Деталь рельефа из сокровищницы Дария в Персеполе

Походу Дария против скифов непосредственно предшествовали две акции персидского царя, которые, однако, невозможно хронологически привязать ни к одной из известных дат начального правления Дария. Согласно Помпею Трогу, прежде чем выступить против скифов, Дарий послал к Иданфирсу посольство с предложением сочетаться браком с его дочерью. В древности династическими браками нередко старались достичь конкретных политических и династических целей. Так что можно предполагать, что Дарий рассчитывал подобным браком обеспечить себе поддержку скифов или добиться их нейтралитета в борьбе с остальными кочевниками. Однако скифский царь не только отклонил это лестное предложение, но и «оставил персидское посольство ни с чем». Оскорбившись от такого пренебрежения к своей особе, Дарий немедленно выступил с войском в поход на Скифию.

По-видимому, несколько позже, чем неудавшееся сватовство Дария к дочери скифского царя, но в рамках подготовки к предстоящему походу против кочевников, персидским царем была предпринята другая акция. Он направил к скифским берегам военную флотилию из 30 пятидесятивесельных кораблей под командованием каппадокийского сатрапа Ариарамна. Ариарамн имел приказ захватить в плен «мужчин и женщин» скифов. Высадившись во владениях скифов, персидский отряд захватил много пленных, среди которых оказался брат скифского царя Марсагет. Последний по приказанию своего брата Иданфирса был заключен в оковы «за какой-то проступок». Погрузив трофеи на корабли, Ариарамн благополучно вернулся в Персию. Узнав о набеге персов на свои владения, скифский царь в гневе написал Дарию дерзкое письмо, в котором потребовал вернуть пленных назад. В ответ Дарий отправил скифам такое же гневное письмо и начал собирать войско, готовясь к вторжению в Скифию.

Сообщая о численности персидской армии, собранной Дарием для похода против скифов, древние авторы называют колоссальные цифры. Вместе с кавалерией, но без флотских экипажей общая ее численность, согласно Геродоту, достигала 700 тыс. человек. По сведениям же другого греческого автора Ктесия (известного, впрочем, неточностями и преувеличениями), персов было даже 800 тыс. человек. В походе приняли участие все входившие в состав обширной Персидской империи народы, причем в некоторых сатрапиях в рамках предстоящей кампании была проведена тотальная мобилизация. С учётом этого сомневаться в самой по себе огромной численности армии персов нет никаких оснований. Кроме сухопутной армии в походе в Скифию принял участие также персидский флот, состоявший из 600 кораблей. Сами персы были «сухопутным» народом и не любили моря. Потому корабли были предоставлены греческими тиранами, правившими при поддержке персов в городах западного побережья Малой Азии (Ионии). Скифы не имели собственного флота, и военные действия планировалось вести в глубине скифских владений, вдали от побережья. Так что персы рассчитывали использовать свой флот в основном в качестве своеобразного плавучего «моста». С его помощью они собирались переправить свою огромную армию в районе проливов Геллеспонт и Дарданеллы из Азии в Европу. Затем предполагалось форсировать одну из крупнейших европейских рек Истр (Дунай), отделявшую Фракию от собственно скифских владений в Северном Причерноморье.

Весной 513/512 г. до н. э. приготовления к походу против скифов были закончены. Огромная персидская армия сосредоточилась в Сузах, одной из столиц Персидского государства. Отсюда во главе с Дарием она выступила на запад и медленно двинулась к малоазийскому побережью. Пока персидские войска продвигались к проливам, флот Дария занял позицию в районе Геллеспонта, отделявшем азиатские владения персов от Фракии. Здесь бывшие в персидском флоте греческие инженеры под руководством Мандрокла приступили к наведению плавучего моста в узком месте пролива. Он состоял из плотно подогнанных друг к другу кораблей, которые для прочности скреплялись толстыми канатами. Вскоре мост был готов. Выйдя на побережье, персидская армия во главе с Дарием перешла по наведенному мосту на западный берег пролива и двинулась вдоль фракийского побережья на север. Одновременно флоту было приказано перейти из пролива в Черное море и плыть на север к устью Дуная для строительства там нового моста.

Продвигаясь по Фракии, персидские войска были вынуждены преодолевать ожесточенное сопротивление независимых фракийских племен. Часть фракийцев была покорена персами силой, а часть, подавленная численным превосходством персов, признала их власть добровольно. Покорившиеся фракийцы вынуждены были выставить воинов в армию Дария для участия в походе против скифов. Построив на земле фракийцев укрепление и разместив в нем сильный гарнизон, Дарий продолжил поход к Дунаю и вскоре подошел к его южному берегу. Ионийский флот, подошедший к Дунаю раньше сухопутной армии, вошел в его устье и уже заканчивал строительство нового моста через реку.

По Геродоту, после перехода войск через Истр Дарий намеревался разрушить за собой мост и присоединить находившихся на кораблях ионийцев вместе с корабельными экипажами к своей армии. Однако против этого решения Дария выступил один из бывших в войске ионийцев стратегов. Он указал персидскому царю, что поскольку скифы не имеют пашен и населенных городов, то персы могут не найти их и погибнуть во время блужданий. Поэтому, сохранив флот, персы смогут хотя бы вернуться обратно. Вняв совету греческого военачальника, Дарий решил не разрушать мост и оставить для его защиты отряды греков под командованием ионийских тиранов. Перед своим уходом в Скифию царь вручил тиранам ремень, на котором было завязано 60 узлов. Царь приказал после того, как его армия переправится через Дунай, развязывать каждый день по одному узлу. Если по истечении того времени, как на ремне будет развязан последний узел, он бы не вернулся со своим войском назад к Дунаю, Дарий разрешал разрушить мост. После этого греческим тиранам дозволялось отплыть со своим флотом домой.

Из приведенного рассказа Геродота видно, что Дарий рассчитывал, очевидно, с учетом возможных неудач, завершить весь поход в Скифию в 60 дней. Этого времени, по его мнению, вполне было достаточно для того, чтобы разгромить основные силы скифов. Если же персидскую армию постигла бы в войне со скифами неудача, отведенного времени вполне должно было хватить на то, чтобы вернуться обратно к Дунаю и уйти на запад. Поэтому до указанного срока Дарий приказал грекам оберегать мост, прилагая все старания к его защите и сохранению в целости.

Между тем, узнав о походе Дария против них, скифские цари собрались на совет для обсуждения сложившейся обстановки. Рассудили, что в одиночку они не смогут противостоять такой огромной армии в открытом бою. Скифы решили разослать вестников к соседним племенам для того, чтобы попытаться вместе с ними создать широкую коалицию по противодействию персидскому вторжению. В общем собрании приняли участие цари агафирсов, невров, андрофагов, меланхленов, гелонов, будинов, тавров и савроматов.

Скифские представители обратились к собравшимся с призывом о совместном выступлении против персов, справедливо указав, что «Перс (то есть персидский царь Дарий) идет на нас ничуть не больше, чем на вас. А победив нас, он не удовольствуется этим и не оставит вас в покое». В доказательство своих слов они указывали на то, что после того как персидский царь «перешел на этот материк, он покоряет всех, кто бы не попался ему на пути». Действительно — Дарий уже подчинил своей власти фракийцев, в том числе ближайших соседей скифов гетов.

В ходе последовавшего за выступлением скифских послов совещания по поводу вторжения персов мнения участников разделились. Цари савроматов, будинов и гелонов единодушно согласились помочь скифам в войне протии персов. Цари же агафирсов, невров, андрофагов, меланхленов и тавров уклонились от совместных действий. Они заявили скифам: «Если бы вы, не причинив персам зла и не начав войну первыми, просили о том, о чем теперь просите, то нам было бы ясно, что вы говорите справедливо, и мы, послушавшись вас, действовали бы заодно с вами. Но вы, вторгнувшись в их страну без нашего участия, господствовали над персами столько времени, сколько позволило вам божество, и так как теперь их побуждает то же самое божество, они платят вам тем же. Мы же и тогда не причинили никакого зла этим мужам, и теперь не будем пытаться первыми причинить зло. Если, однако, он (то есть Дарий) вторгнется и в нашу страну и положит начало несправедливости, тогда и мы не подчинимся; а пока мы этого не увидим, мы останемся у себя дома. Ведь мы думаем, что персы идут не на нас, а на тех, кто были виновниками несправедливости».

После отказа большинства участников совещания воевать с персами стало ясно, что попытка скифов создать широкую антиперсидскую коалицию из народов лесостепной и степной полосы не увенчалась успехом. Поддержать скифов согласились лишь будины, гелоны и савроматы. При этом среди причин, побудивших их выступить против персов, помимо союза со скифами немаловажную роль играло еще одно обстоятельство. Их земли располагались далеко к северу и востоку от скифских владений, то есть предполагаемого театра военных действий. Следовательно, вожди названных племен могли не опасаться вторжения персов на свои земли. Очевидно, сходные же причины, только с прямо противоположным выводом, лежали в основе поведения агафирсов, невров, андрофагов, меланхленов и тавров. Их земли лежали на пути персидской армии. Потому их вожди рассчитывали сохранить в войне персов и скифов нейтралитет и сражаться только в случае крайней необходимости.

Натолкнувшись на отказ союзников присоединиться к ним, скифы окончательно решили не вступать с персами в сражение. Вместо этого они готовились вести против врага партизанскую войну и с этой целью медленно отступать, заманивая армию вглубь своей территории и опустошая страну.

Скифы разделили свое войско на два отряда. Первый отряд состоял из скифской и савроматской конницы под командованием скифского царя Скопасиса. Этот отряд в случае, если персы станут продвигаться на восток, должен был, засыпая колодцы и уничтожая растительность, вести их за собой вдоль побережья Азовского моря к Дону. Если же персы повернут назад, то преследовать и нападать на них.

Во второй, больший по численности отряд скифского войска вошли объединенные дружины скифских царей Иданфирса и Таксакиса и ополчения будинов и гелонов. Этот отряд должен был, отступая и находясь на расстоянии дневного перехода от персов, попытаться заманить их в земли тех племен, которые прежде отказались от союза со скифами. Целью было заставить тех вступить в войну «против воли». Вслед за этим, второй отряд должен был «вернуться в свою страну и напасть на персов, если такое решение будет принято на собрании скифов».

Отправив повозки с детьми и женщинами и основную часть скота, за исключением небольшого количества, необходимого для прокормления войска, на север, скифы выступили навстречу персам. Вперед выслали отряд лучших всадников. Авангард скифов обнаружил персов в трех днях пути от Истра. Не доходя до персов одного дневного перехода, скифы расположились лагерем и принялись уничтожать всю растительность на пути их продвижения. Лишь только персы заметили появление конницы противника, они двинулись по следам непрерывно отступавших скифов, преследуя их к востоку и в направлении Танаиса. Когда скифы переправились через Танаис, персы также переправились вслед за ними и, пройдя страну савроматов, продолжали преследовать вплоть до владений будинов.

Вторгшись в землю будинов, персы натолкнулись на деревянную крепость, которая оказалась брошенной жителями. Персы сожгли крепость и, ориентируясь по следам, оставленным скифами, двинулись дальше за отступающим противником, пока не достигли реки Оар. О какой реке идёт речь, неясно. Некоторые учёные думают о Волге, но это сомнительно. Более вероятно, что дело происходило у одного из притоков Дона. Дальше на север тянулась «пустыня», которая была «не населена никакими людьми». Здесь следы скифов терялись, и Дарий, остановив войско, приказал построить восемь больших крепостей. Они располагались друг от друга на равном расстоянии примерно в 60 стадий (около 10 километров). Можно предполагать, что Дарий собирался после завершения строительства крепостей соединить их общей линией укреплений. Тем самым он бы создал из них некое подобие оборонительной стены. Персы видели, что скифы отказывались вступать в открытое сражение и все время уходили на восток. Полководцы Дария, очевидно, не исключали возможности, что рано или поздно кочевники попытаются обойти преследовавшее их персидское войско. Целью кочевников будет прорваться обратно в скифские степи. Предотвратить этот прорыв, очевидно, и должны были возводимые персами укрепления. Впрочем, рассказ Геродота не содержит об этом прямых указаний.

Как бы то ни было, скифы достаточно быстро поняли грозившую им опасность и, повернув назад, обошли не законченные персами укрепления с севера и ушли в Скифию. Узнав о том, что скифы вышли к ним в тыл, персы оставили недостроенные укрепления и снова бросились их преследовать, двинувшись теперь уже в западном направлении.

Вернувшись в скифские степи, Дарий обнаружил, что преследуемый им скифский отряд соединился со своими главными силами. Скифы по-прежнему уклонялись от решительного сражения с персами. Теперь они решили отступить на земли племен, которые раньше отказались им помогать, и втянуть их в войну против персов. Скифы вторглись в земли меланхленов и привели их в «смятение». После этого они отступили в земли андрофагов и невров и, наведя на них персов, также привели эти племена в «смятение». Однако надежды скифов на то, что меланхлены, андрофаги и невры, как они обещали раньше, с вторжением персов на их земли начнут против Дария войну, не оправдались. Вместо борьбы с захватчиками эти племена бросили насиженные места и бежали на север. Закончилась неудачей и попытка скифов втянуть в войну агафирсов. Узнав о приближении к ним скифов, агафирсы собрали на границе своих владений ополчение и послали к скифам вестника. Агафирсы требовали отказаться от вторжения на их территорию, грозя в противном случае оказать скифам сопротивление. Не решившись вступить с агафирсами в сражение, скифы решили из земли невров отступить в степную часть Скифии. Теперь они намеревались заманивать шедших за ними персов туда.

Видя, что погоня за ускользающими скифами тянется долго и ей не предвидится конца, Дарий послал вестника сказать скифскому царю Иданфирсу: «Странный человек, что ты все время убегаешь, хотя у тебя есть возможность сделать одно из двух? Ведь если ты считаешь, что ты сам способен противостоять моему могуществу, тебе следует, остановившись и прекратив блуждания, сражаться, если же ты сознаешь, что ты слабее, и тогда, прекратив бегство и неся своему владыке в дар землю и воду, приди для переговоров».

В ответ Иданфирс приказал передать персидскому царю: «Я и прежде не бегал ни от кого из людей и теперь от тебя не бегу; и я не делаю ничего нового сравнительно с тем, что привык делать в мирное время. Объясню и то, почему я не вступаю с тобой немедленно в сражение. У нас нет ни городов, ни возделанной земли, и боязнь, что они будут захвачены и разорены, не заставляет нас скорее вступать с вами в сражение. Если же тебе нужно во что бы то ни стало спешно вступить в битву, то у нас есть отчие могилы. Попробуйте найти их и разрушить, и тогда вы узнаете, будем ли мы сражаться из-за могил или не будем. Но прежде, если у нас к тому не будет основания, мы с тобой в сражение не вступим. Относительно битвы сказано достаточно. Владыками же своими я считаю только Зевса (Папая), моего предка, и Гестию (Табити), царицу скифов. А вместо даров земли и воды я пошлю тебе такие дары, которые тебе подобает получить; а за то, что ты объявил себя моим владыкой, тебе придется плакать».

Скифы и согдийцы, поддерживающие царский трон. Фрагмент рельефа в Персеполе

Услышав о том, что Дарий в своем послании назвал себя по отношению к ним «владыкой», вожди скифов пришли в негодование. На военном совете они решили отправить отряд скифов и савроматов под командованием царя Скопасиса к Истру. Скопасис должен был вступить в переговоры с ионянами, сторожившими мост. Остальные скифы, перестав водить персов по степи, собирались нападать на них каждый раз, когда те будут выходить из лагеря за продовольствием.

Когда скифы во главе со Скопасисом подошли к мосту через Истр, срок, отведенный Дарием на завершение похода, еще не прошел. Поэтому скифы предложили ионийцам подождать обещанное число дней, после чего разобрать мост и отплыть на родину. Получив обещание выполнить это по истечении положенного времени, отряд Скопасиса вернулся к основным силам скифского войска.

Тем временем между остававшимися напротив персидского войска скифами и воинами Дария начались столкновения. Всякий раз, как только персидские воины пытались выйти из лагеря и добыть продовольствие, скифы совершали на них нападения. В завязавшихся схватках скифская конница неизменно обращала персидскую в бегство. Только вмешательство персидской пехоты заставляло ее отступать назад. Кроме того, значительную «помощь» в отражении скифских атак персам оказывали находившиеся в их обозе ослы и мулы. Крики ослов, которые, по словам Геродота, не водились в Скифии, «приводили в смятение скифскую конницу: часто во время нападения на персов скифские лошади, чуть заслышав ослиный рев, в испуге оборачивались и выказывали беспокойство». Вскоре, однако, скифские лошади привыкли к реву ослов, и скифы возобновили свои атаки на персов с новой силой.

Постепенно положение персидской армии становилось все более затруднительным. Все окрестности давно были разорены, добывать продовольствие при непрерывных атаках скифов царским воинам становилось все сложнее. Чтобы войско Дария как можно дольше оставалось в разоренной местности и испытывало нужду во всем, скифские воины специально оставляли часть своего скота так, чтобы персы могли их легко захватить. Приободряясь от таких своих «побед», персидское войско приостанавливало отступление и оставалось на месте. Однако захватываемого в ходе этих вылазок всадниками Дария мяса не могло хватить на все огромное персидское войско.

Заметив, что положение персидской армии стало еще более затруднительным, скифские цари направили к Дарию посланца с дарами. Прибыв в лагерь царя, он вручил Дарию птицу, мышь, лягушку и пять стрел. На вопрос персов, что означают эти дары, посланец ответил, что ему приказано только вручить дары. Если же персы достаточно умны, они должны сами понять их смысл.

На совете, собранном Дарием для обсуждения присланных скифами даров, мнения персидских военачальников разделились. Сам Дарий полагал, что этими дарами скифы отдают себя под его власть и приносят ему в знак покорности по персидскому обычаю землю и воду. Царю приглянулось объяснение, предложенное тысячником Оронтопагом. По его словам, мышь живет в земле и питается как человек ее плодами; лягушка же живет в воде, птица же больше всего похожа по быстроте на коня. А стрелы означают, что скифы отказываются от сопротивления. Против такой расшифровки скифского «письма» выступил Гобрий, один из приближенных Дария. По его словам, скифы хотели сказать персам: «Если вы, персы, как птицы, не улетите в небо, или как мыши, не зароетесь в землю, или как лягушки, не поскачете в болото, то не вернетесь назад, пораженные этими стрелами». Однако поскольку Гобрий и раньше выступал против похода персов в Скифию, Дарий и его окружение отнеслись к сказанному им с недоверием.

Между тем скифы предприняли попытку воплотить свои угрозы в реальность и собрались дать решительное сражение персам. Однако когда скифская пехота и конница уже построились для боя, через их боевые порядки неожиданно пробежал заяц. Позабыв о сражении, скифы, смешав ряды, с криками бросились за зайцем в погоню. Узнав, в чем дело, Дарий, по словам Геродота, обратился к своим приближенным: «Эти люди (то есть скифы) глубоко презирают нас, и мне теперь ясно, что Гобрий правильно рассудил о скифских дарах. Я сам вижу, в каком положении наши дела. Нужен хороший совет, как нам безопасно возвратиться домой». Эпизод этот, к слову, не выглядит фантастично, если вспомнить, что у многих европейских племён заяц считался вестником неудачи. Сходясь в битве с опаснейшим врагом, скифы вполне могли отказаться от неё ввиду неблагоприятного знамения.

Несостоявшееся сражение со скифами окончательно убедило персидского царя в бесперспективности дальнейшей войны, поскольку ему не удалось навязать скифам войну по своему плану. Продолжать поход в этих условиях становилось бессмысленным, и Дарий после совещания со своими полководцами принял решение начать отступление.

В ту же ночь персы как обычно зажгли огни. Затем, оставив слабосильных (то есть раненых и всех неспособных к длительному маршу) воинов и всех ослов на привязи, персидская армия покинула лагерь. Персы поспешно выступили по направлению к Истру. Но нельзя было допустить, чтобы оставленные воины раньше времени поняли, что их бросают на произвол судьбы, и подняли крик, который мог бы привлечь внимание скифов. Потому Дарий объявил им, что персидское войско выступает из лагеря для того, чтобы напасть на скифов. Дабы еще больше ввести оставшихся воинов в заблуждение относительно своих истинных намерений, персидский царь поручил им охранять лагерь. Привязанные к привязи ослы и мулы персов всю ночь своими криками отвлекали внимание скифов, создавая у них иллюзию присутствия в лагере главных сил персидской армии.

На следующий день скифы обнаружили, что персы перехитрили их. Заняв оставленный лагерь персидского царя, они нашли там брошенных больных воинов Дария. К тому времени те поняли, что их бросили на произвол судьбы. Умоляя о пощаде, они рассказали скифам о бегстве персидской армии ночью. Узнав таким образом, что Дарий ускользнул, скифы, объединив все свои силы, бросились к Истру догонять персов. Полагая, что персы отступают по кратчайшему пути, скифы также двинулись к реке по короткой дороге. Однако персидское войско плохо знало местность и, боясь заблудиться, обратный путь к переправе шло по своим следам. Поэтому по дороге скифы разошлись с персами и прибыли к переправе первыми, намного опередив отступавших. Не найдя на берегу никого, кроме по-прежнему охранявших мост ионян, скифы направились к ним. Так как срок, в течение которого греки обещали Дарию охранять переправу, истек, скифы вновь обратились к грекам с предложением разрушить мост и отплыть на родину. Если бы им удалось осуществить задуманное, уничтожить персидскую армию не составило бы большого труда. Узнав от скифов о судьбе персидской армии, греки стали совещаться. Мильтиад, тиран Херсонеса Фракийского, предложил послушаться скифов и разрушить мост. В этом случае греки могли бы освободить находившиеся под персидской властью свои города, расположенные на побережье Малой Азии. Ведь после гибели армии Дария и самого персидского царя его империя неизбежно бы развалилась. Против предложения Мильтиада выступил Гистией, тиран Милета. Он напомнил собравшимся, что их власть держится во многом лишь благодаря поддержке персидского царя. Ведь каждый греческий город всегда предпочитает демократическое правление тираническому. Гистией предложил разобрать часть моста с тем, чтобы скифы не смогли напасть на переправу и не попытались силой перейти на южный берег Истра. В то время как скифы поверили бы, будто греки согласились с их требованиями, сами греки остались бы на месте и ждали возвращения персидского войска. Участники совещания, большинство из которых вначале были готовы поддержать Мильтиада, согласились с планом Гистиея.

Греки разобрали со стороны скифов мост на расстоянии примерно полета стрелы, сделав вид, что собираются его разрушить. Одновременно Гистией предложил скифам не дожидаться, пока мост будет разобран, а отправиться на поиски персов. Он призвал кочевников отомстить тем «за нас (греков) и за себя, как они того заслуживают».

Поверив, что греки разрушают мост, скифы пошли навстречу отступающей персидской армии. Но, как и прежде, им не удалось обнаружить никакого присутствия персов. Согласно Геродоту, объяснялось это тем, что скифы в поисках неприятеля шли по «таким частям своей страны, где был корм для коней и вода, думая, что и враги отступают теми же путями. Однако персы шли, держась раннее проложенных троп, и только таким образом (да и то с трудом) нашли переправу».

Выйдя к месту переправы через Истр ночью, персы не обнаружили моста и решили, что он разрушен. Известие об этом посеяло в их рядах панику. Вскоре, однако, ошибка обнаружилась. В предрассветных сумерках стало видно, что мост разрушен лишь на небольшом расстоянии от берега, а на реке по-прежнему стоят греческие корабли. Однако тут же выяснилось, что переправиться на спасительный южный берег воины Дария все равно не могут. Охрана моста спала, и бывшие на судах греческие тираны не заметили приближения персидского войска. В этот решающий момент спас положение сам Дарий. В войске царя был один египтянин, который имел зычный голос. Дарий приказал этому египтянину встать на берегу и, повернувшись в сторону греческих кораблей, крикнуть имя милетского тирана Гистиея. Разбуженный громкими криками египтянина, Гистией увидел стоявшее на берегу Истра персидское войско. По его приказу греки быстро подогнали свои корабли к берегу и восстановили недостающую часть моста, по которому на противоположный берег немедленно стала переходить персидская армия. По сообщению некоторых древних авторов, Дарий был настолько напуган преследованием скифов, что приказал разрушить мост еще до того, как по нему переправились все войска персов. Оставшиеся на северном берегу Истра персидские войска, скорее всего, были уничтожены скифами. Поняв, что греки обманули их, скифы прониклись к ионийцам особенным презрением. Отныне они считали их покорными рабами персов — настолько покорными, что не желают даже бежать.

Таким образом, поход Дария против скифов закончился для него бесславно. Однако, даже потерпев сокрушительное поражение, персидский царь явно не считал свое дело проигранным. Лучшие и наиболее боеспособные персидские войска уцелели. Вернувшись после похода в Азию, Дарий оставил во Фракии 80-тысячную армию под командованием одного из лучших своих военачальников Мегабаза. Последнему было приказано продолжить завоевание фракийских племен и греческих городов побережья. В случае необходимости эта персидская армия должна была отразить нападение на Фракию также скифов. А при более благоприятных обстоятельствах она была способна и нанести собственный мощный удар по владениям кочевников за Дунаем. Во Фракии была создана новая персидская сатрапия Скудра (то есть «Скифская»), и Дарий претенциозно отчитывался в своих надписях о покорении «заморских саков».

Итак, даже изгнав армию Дария из своей земли, скифы не могли чувствовать себя в безопасности. Война между ними и персами продолжалась. Однако скифам было ясно, что в одиночку сокрушить персов им не удастся. После похода Дария надежд на помощь племен лесной полосы не было. Посему скифы решили поискать союзников на стороне и обратились за помощью к враждовавшим с персами грекам.

Наиболее сильным среди греческих городов этого времени была Спарта. Расположенная в южной части Греции на полуострове Пелопоннес, она издавна развивалась в окружении враждебных соседей. Власти Спарты запрещали своим гражданам заниматься каким-либо ремеслом кроме военного дела. Благодаря этому спартанцы единственными в мире имели профессиональную армию. Одержав в бесчисленных войнах множество побед, они считались непобедимыми не только среди греков, но и вызывали уважение и страх у многих соседних народов. К ним-то и отправили скифы посольство с предложением заключить военный союз против Персии.

Между 512 и 494 гг. до н. э. скифское посольство прибыло в Спарту. От имени спартанского правительства переговоры со скифами вел царь Клеомен I, опытный и решительный воин. Скифы предложили спартанцам совместно выступить против персов. В случае, если бы спартанцы пошли на заключение с ними военного союза, у скифов был готов план совместных действий спартанской и скифской армий. В соответствии с этим планом, скифы брали на себя обязательство вторгнуться в Персию через Кавказ возле реки Фасис. Спартанцы же должны были, выступив из Эфеса с побережья Ионии, двинуться внутрь материка и затем встретиться с ними в одном и том же месте. Согласно Геродоту, когда скифы прибыли с этим предложением в Спарту, спартанский царь Клеомен «слишком много с ними общался». Общаясь же с ними больше, чем следовало, он научился у них пить неразбавленное вино. И от этого, как считают спартанцы, он сошел с ума. С этого времени, как они сами рассказывают, всякий раз, когда хотят выпить вина покрепче, говорят: «Налей по-скифски».

Чем закончились переговоры скифов со спартанцами, Геродот не сообщает, но, скорее всего, спартанцы отказались от скифского предложения. Причина этого могла заключаться в том, что спартанцы не любили воевать далеко за пределами своей родины. Они опасались, что в отсутствие их армии против них восстанут многочисленные илоты — государственные рабы-земледельцы, на труде которых держалось благополучие Спарты.

Тем не менее, даже оставшись в одиночку, скифы около 496–495 гг. до н. э. все же совершили набег на персидские владения. Однако направили они его не в Азию (для этого у скифов не было достаточно сил), а в принадлежавшую персам часть Фракии. Перейдя через Истр, скифы уничтожили находившуюся во Фракии 80-тысячную персидскую армию и дошли до Херсонеса Фракийского. Не надеясь удержать город против скифов, тиран Херсонеса Мильтиад (тот самый, который в свое время предлагал грекам разрушить мост и оставить армию Дария на растерзание скифам) в страхе бежал. Вернулся обратно в город он лишь после отступления скифов.

Относительная вялость скифского возмездия персам объяснялась просто. Основной военной целью скифов в эти десятилетия на рубеже VI–V вв. до н. э. становятся земли на севере и на востоке. Развал союза с большинством соседних племен побудил паралатов к активным действиям по расширению непосредственных границ Скифского царства. Именно тогда скифы включают в число зависимых от себя «скифов-пахарей» земледельцев Поворсклья, а также окончательно покоряют Поросье. Археологически это отмечено сожжением нескольких тамошних городищ.

Однако главной целью скифских вторжений на рубеже VI–V вв. до н. э. становятся земли на северо-западе, совершенно неизвестные Геродоту и населенные племенами лужицкой культуры. Современные учёные полагают, что лужицкая культура была создана древним индоевропейским племенем венетов, оставивших позднее своё имя в наследство славянам.

Первый вал скифского вторжения обрушился на земли венетов ещё несколькими десятилетиями раньше, при переселении сигиннов в Подунавье. Оседание сигиннов на Тисе и Дунае мира венетам не принесло. И отсюда, и из юго-восточной лесостепи некоторое время разорительные набеги в лужицкие земли ещё продолжались. Впрочем, отмечаются и какие-то мирные сношения скифов с лужицкими племенами. Основной ударной силой вторжения тогда и позже были те же сигинны, но участвовали и племена правобережной лесостепи, и степные скифы. В глубине венетских лесов последние оседать вовсе не собирались — для них вторжение являлось чисто грабительским. Серия походов и набегов продолжалась несколько десятилетий. Верховья Буга и Днестра в это время отчасти запустевают — местные «скифы-пахари» сдвигаются на запад.

Скифы брали штурмом и сжигали сопротивлявшиеся им лужицкие грады, истребляли венетов подчас без разбора пола и возраста. На стороне завоевателей было организационное превосходство — кочевники имели единую власть и легко координировали действия с подвластными племенами. Разрозненные вождества лесных земледельцев были заведомо слабее. Волны нашествия достигли на севере среднего течения Вислы, а на западе — Одры. Лужицкой культуре был нанесён удар, от которого она так и не сумела оправиться. Начался закат венетской эпохи в Центральной Европе.

Последствия скифского вторжения для венетов оказались катастрофичны. Основные ремесленные центры были разорены или заброшены, немалая часть населения изгнана с насиженных мест. Падение многих градов привело к разрушению и политической жизни. Даже в областях, совершенно не затронутых скифскими набегами, археология отмечает поступательную деградацию, упадок культуры. Не исключено, что завоевателям на время удалось прервать торговлю по знаменитому Янтарному пути — что тоже сказалось на достатке и культуре венетов. В этих условиях начавшееся расселение с севера отдалённо родственных племён поморской культуры особого сопротивления не встретило. В этих племенах, смешавшихся в итоге с лужицкими венетами, с наибольшим основанием видят первых более или менее достоверных предков славян.

Во время своего движения на юг ранние славяне неизбежно сталкивались со скифами и сигиннами. Именно приход с севера многочисленных, неплохо организованных и воинственных переселенцев остановил разорительные скифские набеги в лесную полосу. К длительной лесной войне со свежими силами врага кочевники явно готовы не были.

Кратковременный контакт с южными завоевателями оказал некоторое, довольно скромное, воздействие на складывающийся праславянский язык. Последний пополнился небольшой группой скифских заимствований. Большая часть из них имеет то или иное отношение к скотоводству. Это «гуня» (одежда из овчины), «пан» (скотовладелец, богач), «хорна» (корм, фураж — от иранского «еда»), «кот» (закут для скота), «обачить» (следить, приглядывать). К скотоводческому хозяйству имело касательство и слово «рай» с первоначальным значением «благополучие, (даруемое свыше) богатство». Из заимствований иной тематики отмечены «хмель» и «конопля» — коим в иранской культуре придавалось важное ритуальное значение.

Первый контакт славян с иранскими кочевниками Степи, таким образом, являлся весьма кратковременным и почти случайным. «Скифский миф» о славянстве обрёл плоть позже — и уже не в области реальной истории, а в культуре и исторической памяти. От византийских хронистов и летописцев Руси до ранних историков на заре критической науки творилась связка «скифы-славяне», исподволь проникая в самосознание. Закрепившись же там, она едва могла быть изгнана научной критикой. И воскресала уже в новых, подчас причудливых образах даже в академической науке вплоть до последнего времени. Так древнейшие славяне, впервые в своей истории заступившие земли от разрушительной кочевой волны, оказались в памяти потомков накрепко связаны с врагами. Один из многих парадоксов, какими полно изучение глубин славянского прошлого.

В ходе своих набегов в Центральную Европу скифы заодно упрочили своё влияние на западе, в населённых в основном фракийцами землях. После вторжения 495 г. до н. э. ряд фракийских племён признал зависимость от скифских царей. Скифам удалось сломить и на время подчинить агафирсов. Фракийское направление на полтора века становится главным в политике скифских царей.

Фракийский бог-всадник. Деталь позолоченного серебряного шлема

Однако другим направлением скифской экспансии стало юго-восточное. Здесь давлению паралатов подверглись давние соседи меоты. В итоге часть меотских племён на левобережье Нижнего Дона и южнее была подчинена скифам. Греческий историк V в. до н. э. Гелланик определял северные меотские племена как «меотов скифов». В конце того же столетия другой эллинский автор Ксенофонт прямо писал, что меоты «подвластны» скифам. Впрочем, не все меотские племена покорились. Во времена Геродота скифы, с одной стороны, перегоняли свои стада зимой по замерзшему Боспору на земли синдов на Тамани. С другой стороны, скифы совершали по льду пролива и набеги против синдов. Таким образом, синды так и не подчинились скифам, несмотря на то, что те кочевали по их землям. Но на востоке границы скифов в Предкавказье в V в. до н. э. по-прежнему достигали верховий Кумы, захватывая всё Прикубанье.

Скифские войны в низовьях Дона и на Тамани потревожили и сдвинули с мест окрестные народы. Именно тогда гелоны выселились на север, на Средний Дон, где возникла новая группа скифообразной земледельческой культуры. В низовьях Дона образовалась особая смешанная племенная группа со своеобразной культурой, в которой соединились скифы, меоты, савроматы и отчасти греки (или огречившиеся гелоны). Что касается савроматов, то они оставались союзниками скифов и именно тогда начали, ещё помалу, проникать на правый берег Дона. Пока нижнедонские кочевники подчинялись царским скифам. Как и Крым, эта территория считалась частью царских земель, невзирая на нечистокровность местного населения.

Итогом скифских завоеваний конца VI — начала V в. до н. э. стал наивысший расцвет Второго Скифского царства. Распространение скифского влияния от фракийских земель до верховий Кубани, оживлённая торговля с греческими городами способствовали процветанию скифов. Всё скифское «войско», а не только высшая знать, обогатилось за счёт военной добычи, дани и торговых доходов.

Вспоминая эту эпоху, греческий писатель IV в. до н. э. Клеарх Солийский писал: «Они предавались роскоши, как никто другой, вследствие удач во всем, богатства и прочего благосостояния… Предавшись же роскоши и притом весьма сильно и устремившись первыми из всех людей к тому, чтобы жить роскошно, они дошли до такой степени жестокости и высокомерия, что у всех людей, с которыми вступали в сношения, стали обрезать концы носов. Потомки этих людей, удалившиеся с родины, еще и ныне имеют прозвище от того, что те претерпели. Женщины же их татуировали тела женщин фракийцев, живших вокруг них к западу и северу, накалывая рисунки булавками. Отсюда много лет спустя пострадавшие и униженные таким образом женщины фракийцев особенным образом изгладили следы несчастья, расписав и остальные части тела… Над всеми же они господствовали так надменно, что рабское служение у них, ни для кого не бесслезное, перенесло и в последующие поколения выражение „от скифов“, показывающее, каково оно было». Здесь немало легендарного (едва ли древний обычай фракийских женщин татуировать себя связан со скифским игом), однако суть происходившего передана верно.

Женское ожерелье. V в. до н. э.

Скифы, победители Дария, внушали страх окрестным племенам и сами преисполнились гордости от своих побед. Наступал почти двухвековой зенит скифского могущества. Именно к этому периоду относятся наиболее яркие и подробные описания скифских нравов у античных авторов. И это же время дало наиболее яркие памятники собственно скифской культуры, до сих пор вызывающие восхищение у наших современников.

Религия и культура скифов

В своём описании Скифии Геродот наибольшее внимание уделяет диковинным и жутковатым на взгляд эллина обычаям — дав нам бесценный дополнительный материал о духовной жизни кочевников. В том числе грек перечисляет восемь богов, которые, по его словам, только и составляют круг почитаемых скифами.

На первое место Геродот ставит богиню Табити, которую отождествляет с греческой Гестией, богиней домашнего очага. Скифские цари признавали её «царицей» над собой и над своим народом. Табити, таким образом, воплощала важнейшую для арийской культуры идею священного огня как посредника между земным и небесным. Имя её толкуется как «Пламенная». Табити — источник всякой власти. На золотых бляшках из кургана Чертомлык Табити изображается как водительница в иной мир, приобщающая божественному. Богиня с зеркалом в руках восседает рядом с горящим священным огнём, а перед ней или рядом стоит скиф, испивающий до дна поднесённый ему ритон. Табити была высшей богиней скифов, матерью богов и праматерью людей. В честь Табити приносилась величайшая для скифов клятва — «царскими очагами».

На втором месте в пантеоне стоят божественные супруги Папай и Апи, Небо-Отец и Земля-Мать. Имя Папая легко толкуется как «Отец». «Апи» же, как уже говорилось, означает скорее «Водная» — ибо воплощала все силы дольнего мира. Если Папая все античные писатели отождествляли с Зевсом, то в Апи видели и богиню земли Гею, и демоническую змееногую Ехидну, и нимфу Гору, воплощавшую смену времён года. Изображения Папая — бородатого старца, простирающего руки в благословляющем или направляющем жесте, — находят на ритуальных бронзовых навершиях. Гораздо чаще изображали на разных памятниках скифского искусства богиню Апи — со змеями вместо ног, либо «прорастающей» из бурной растительности.

Навершие с изображением Папая

Младших богов скифского пантеона Геродот называет четверых. Во-первых, это Ойтосир. Имя его неясно современной науке. Но поскольку Геродот отождествляет Ойтосира с греческим Аполлоном, то в нём видят бога солнца. Солнце скифы явно почитали как одно из высших начал, дарителя жизни и удачи. Ойтосира отождествляют с божественным стрелком-охотником, который изображен на золотой пластине из одного скифского кургана.

Богиню Аргимпасу греки и сами скифы отождествляли с Афродитой Уранией («Небесной») и ближневосточной Астартой. Именно она, по преданию, прокляла женоподобием энареев — но и одарила их даром прорицания. Аргимпаса была богиней плодородия и владычицей дикой природы. Изображали её крылатой, в окружении диких животных. Имя её восходит к древнеиранской богине удачи и изобилия Арти, Аши.

Следующим Геродот называет «Геракла» — то есть Таргитая, почитавшегося как первопредок скифов (и вообще подлинных людей) и неоднократно изображавшегося на памятниках скифского искусства. Это бог-воин, победитель чудовищ, предок и покровитель земных царей. Таргитай первым из скифских богов, ещё в VII в. до н. э., был отождествлён с греческим — Гераклом. Благодаря этому греческий герой оказался популярен в среде кочевой знати, не сомневавшейся уже в тождестве его своему родоначальнику. Эллинские изображения головы Геракла на дорогих бляхах — не редкость в скифских курганах. Геродот упоминает священное место, связанное с именем Геракла-Таргитая — след его «ноги» у Тираса (Днестра). След был впечатан в скалу и действительно походил, если верить греку, на человеческий — не считая того, что достигал почти метра в длину.

Неизвестно подлинное имя скифского «Ареса» — бога войны, зримым воплощением которого считался скифский меч-акинак. Обычно полагают, что бог этот напоминал Веретрагну у осёдлых иранцев — покровителя воинов, божество разрушительных небесных стихий.

Наконец, в качестве восьмого бога скифов Геродот особо, отдельно от прочих, называет Тагимасада, которого отождествил с греческим Посейдоном. Ему, как отметил эллинский историк, поклонялись только царские скифы. Имя этого бога не поддается толкованию. Полагают, что он воплощал поящую стада водную стихию и покровительствовал коневодству. Не исключено, что имя «Тагимасад» использовалось царскими скифами как замена имени первопредка Дану-Аракса, отца Апи. Для других скифов это было всего лишь чудовище, воплощавшее силы первозданного хаоса и побеждённое героем Таргитаев. Но какая-то часть туранцев ещё в авестийские времена чтила Дану как своего предка, а в первые века нашей эры в честь «Танаиса» в Скифии справляли некие «мистерии». Таким же тайным, запретным для других каст, был и отправлявшийся в Геродотово время паралатами культ водного бога Тагимасада.

Основным обрядом в честь богов, как и у других народов, было у скифов жертвоприношение. В жертву чаще всего приносили лошадей. Специальных алтарей или святилищ в честь большинства богов скифы не сооружали, как не делали для поклонения и скульптурных изображений. По описанию Геродота, жертвоприношения высшим богам пантеона, а также Ойтосиру, Аргимпасе, Тагимасаду и Таргитаю совершались следующим образом. Жертвенному животному — лошади, быку или иному — связывали передние ноги. Жертвователь сзади дёргал за верёвку и сваливал жертву. Когда животное падало, жертвователь призывал бога или богиню и удушал жертву приготовленной петлёй с палкой. С удушенного животного обдирали шкуру, очищали кости и бросали мясо в большой котёл, либо, если котла не было, в бурдюк из желудка, залив водой. В них мясо варили, используя кости как топливо для костра. После готовки жертвователь приступал к мясу, но «начатки мяса и внутренностей» бросал перед собой на землю для богов.

Особым был лишь ритуал поклонения богу войны. Прежде всего, ему устраивали постоянные святилища, по «округам» каждой из трёх скифских «областей». Ежегодно на священном месте наваливали сто пятьдесят повозок хвороста, получая квадратное сооружение со сторонами примерно по 530 м. В высоту оно немного оседало из-за снега и дождей. «Постройку» венчала четырёхугольная деревянная площадка, к которой устанавливали «доступ» только с одной из сторон. Посреди же неё вбивали «древний железный акинак» — как раз и служивший изображением и воплощением божества. Ежегодно в обязательном порядке ему приносили в жертву лошадей, коз, овец — но не быков. С другой стороны, скифскому «Аресу» приносились в жертву, в отличие от прочих богов, и люди. Одного из сотни пленников, независимо от их численности, скифы приводили в капище бога войны. Полив голову жертвы вином, скифы закалывали приносимого в дар богу пленника над сосудом, чтобы кровь стекла в него. Кровь из сосуда собственно и являлась главной жертвой — её выливали на площадке перед мечом. Правую руку жертвы с плечом отрубали и подбрасывали в воздух. Тело и руку оставляли лежать там, где они упали, навечно. Уже после людей богу войны приносили остальные жертвы.

Простейшие святилища в честь Ареса, известные Геродоту, вопреки ему не были единственными у скифов. На Северном Кавказе, в Ставрополье и Прикубанье, обнаружены их гораздо более величественные прообразы, составлявшие единые комплексы с древнейшими «царскими курганами». Речь о них пойдёт далее, когда мы перейдём к описанию курганов Скифии.

Бляха в виде оленя, найденная в станице Костромской

С поклонением высшим богам и Таргитаю были связаны многие другие скифские ритуалы. Среди них — и обычай «священного брака» с Богиней-Матерью. Первоначально у разных народов первобытный «царь», вступая в брак с Землёй, становился залогом плодородия почв, — и приносился в жертву за урожай по истечении года. Но скифское общество уже достаточно далеко ушло в своём развитии для сохранения этого обычая в первоначальной форме. Потому царя заменяло другое лицо. Геродот описывает эту ситуацию так.

Каждый год происходил у скифов праздник в честь священного золота, на котором лично цари приносили посланным с неба золотым реликвиям Колаксая «большие жертвоприношения». Эти величайшие святыни скифов, дары Папая, сами почитались как живые боги и являлись залогом грядущего благополучия. К золоту на празднике приставлялся охранник, который должен был охранять его и ночью, под открытым небом. Если он уснёт, то, «как считается у скифов, не проживёт и года. Поэтому ему дают столько земли, сколько он сможет объехать на коне за один день». Очевидно, что Геродот не вполне понял сущность скифского обычая. Охранник, заночевавший на лоне Земли рядом с дарами её божественного супруга, как бы совершал «священный брак», заменяя в этом качестве царя. Он и становился символическим царём на год — получая даже некоторые «владения». Однако к следующему празднику земная жизнь его завершалась — надо думать, вовсе не естественным путём, — становясь законной жертвой Земле и Небу за благо скифов.

Что касается лично царя, то он выступал теперь как супруг Табити, «царицы скифов». Именно ритуал приобщения этому высшему браку, как полагают, изображён на бляшках из Чертомлыка. Табити выступала как хранительница защищённого огнём священного золота, а само оно — как её частичное воплощение. Совершая подношения золоту и испивая в честь богини ритуальный рог, царь скреплял свой союз с вечной царицей всего своего племени.

Бляшка, изображающая битву греков со скифами. Курган Чертомлык

Другим пережитком «священного брака» был совершавшийся какое-то время в знатной скифской среде брак кровнородственный — когда цари и воины символически или действительно вступали в первый брак с матерями. Этим они подражали первопредку Таргитаю. Память об этом в античном мире дожила до рубежа нашей эры, когда скифов ещё упрекали в подобном противном естеству обычае. Однако на практике он тогда уже отмер. Возможно, в притчевой форме об отмене кровосмешения рассказывает передаваемая Аристотелем скифская легенда. Будто бы скифский царь, имея в своём табуне редкостную кобылу, решил свести её с лучшим из рождённых ей жеребцов. Однако жеребец упорно сопротивлялся, и только когда кобыле накрыли голову, покорился заводчикам. Но когда кобылу после случки открыли и он увидел её, то вырвался из рук людей, безумно понёсся и бросился с обрыва.

Как бы то ни было, ко временам Геродота обычая кровосмешения не существовало уже и в царском роду. Правда, скифские цари брали в жёны старших супруг своих отцов — не являвшихся их матерями. Не исключено, что с этим связано появление и наследования власти младшим сыном, существование коего у скифов предполагают многие учёные.

Кое-что можно сказать о том, как в скифских мифах представала картина мира. Скифы представляли свою страну (а изначально, вероятно, и всю землю) в виде идеального равностороннего квадрата. Ограничивали ведомую им землю с юга море, а с севера — горы, достигающие небес. Путь к ним закрыт заснеженной пустыней, — в которой, как думали скифы, ни один человек жить не может из-за постоянных снегопадов. Белые перья, — как образно говорили скифы, — там «наполняют воздух и из-за них невозможно ни видеть, ни пройти вглубь страны». С северных нагорий стекают великие реки Скифии, набирающие силу от снегов и впадающие в море. У гор и за горами, на крайнем северо-востоке, располагали скифы мифические страны блаженных. Но ближайшие к ведомому миру с севера и востока страны населены враждебными народами — оборотнями, людоедами, одноглазыми исполинами и чудовищными грифонами, стражами горного золота.

Жречество у скифов делилось на два разряда. Одни составляли наследственные жрецы авхаты, «светлые», жреческая каста, происходившая от Липоксая. Жрецы, собственно, являлись скорее шаманами, и основным их назначением являлись прорицание и гадание. Соответственно, Геродот и называет даже потомственных «от отцов» священнослужителей «прорицателями». По его словам, «они прорицают с помощью большого числа ивовых прутиков следующим образом: принеся большие пучки прутиков, они, положив их на землю, разъединяют и, вкладывая прутья по одному, вещают, и, произнося прорицания, одновременно снова собирают прутья и опять по одному складывают их».

Другая разновидность прорицателей принадлежала, однако, к воинскому сословию паралатов. Это были, по общему убеждению, потомки разорителей храма Астарты (по-скифски Аргимпасы) в Аскалоне, периодически поражаемые за это преступление женоподобием. Болезнь эта нередко встречалась собственно в царском роду, начиная с Анахарсиса. Название женоподобных прорицателей «энареи» чётко толкуется из древнеиранских языков как «немужчины». При устойчивых признаках полового бессилия знатный скиф объявлял себя энареем и в знак этого переодевался в женскую одежду. Энареи возводили своё пророческое искусство к Аргимпасе и, в отличие от наследственных жрецов, гадали по коре липы. При этом кусок коры разрезался на три части, и «прорицатель» пророчествовал, «переплетая и расплетая их вокруг своих пальцев». Энареев почитали и боялись, воздавая им настоящее поклонение.

Стоит отметить, что в трактате «О воздухе, водах и местностях», приписываемом знаменитому врачу Гиппократу, «божественной болезни» энареев даётся вполне рациональное объяснение. Древнегреческий врач считал, что она вызывается, с одной стороны, поражением бёдер вследствие постоянной верховой езды, с другой — неверным лечением через кровопускание. «Лечатся они следующим образом: при первых признаках болезни разрезают с обеих сторон жилы позади ушей; когда прекратится кровотечение, от слабости впадают в дремоту и засыпают; затем пробуждаются одни здоровыми, другие — нет». Не всё это согласно с современной наукой, но рациональное зерно в построениях древнего медика есть. Во всяком случае, он справедливо указал в доказательство своего вывода, что болезни подвержена знать, проводившая на коне наибольшее время.

Самым важным и самым рискованным делом для прорицателей обеих категорий было гадание о царской болезни. Вообще считалось, что болезнь царя вызывается ложной клятвой какого-либо скифа «царскими очагами». Такая клятва, разумеется, вызывала гнев божественной супруги царей, Табити. Соответственно, прорицатели должны были назвать виновника происходящего. Для гадания приглашали трёх самых «знаменитых» шаманов. Когда они кого-то называли, то обвиняемого доставляли к царю. Чародеи обвиняли его затем публично — в ответ получая, конечно, чаще всего отпирательство и негодование (независимо от справедливости обвинений). Тогда призывались другие шесть прорицателей. Если они подтверждали приговор первых, то обвиняемому отрубали голову, а имущество его по жребию отдавалось первым трём обвинителям. Если же нет, то призывались ещё две партии шаманов поочерёдно, каждый раз большая. В случае, если большинство выносило решение в пользу обвинённого, саму первую тройку осуждали на смерть. Геродот в красках описывает процедуру расправы над несправившимися в этом или в других случаях лжепророками. Связанных по рукам и ногам, их буквально запихивали в груду хвороста, наваленного на запряжённый быками воз. Затем хворост поджигали и гнали быков. Во время казни иногда гибли и быки. По приказу царя расправлялись также и со всем потомством мужского пола, оставшимся после горе-прорицателей.

Отсутствие среди многочисленных скифских курганов явных погребений жрецов приводило учёных к мнению об особом для них погребальном обряде. Высказывалось, например, мнение, что тела «прорицателей» просто оставляли или сжигали на поверхности земли. Более вероятно, впрочем, что погребения скифских жрецов-шаманов ничем не выделяются из рядовых, а уничтожали отдельно их ритуальный инвентарь.

Зато различные предметы, связанные с магией или культом, иногда находят в женских погребениях. Отсюда выводят наличие у скифов шаманок или знахарок, о коих Геродот ничего не говорил.

Как и у других первобытных народов, у скифов имелась развитая семейная обрядность — стойкие обычаи и ритуалы сопровождали всю жизнь человека от рождения до смерти и погребения. К сожалению, не о всех обрядах такого рода мы осведомлены. В археологических находках большая их часть практически не отображается. Например, родильный обряд совершенно нам неизвестен, поскольку почти не заинтересовал античных писателей. Известно лишь, что новорожденным детям скифы давали пить кобылье и коровье молоко вместо материнского. До возмужания дети проводили основную часть времени в кибитках при матерях. Возрастным рубежом, после которого ребёнок выходил из кочевого «дома», являлась первая посадка на лошадь.

Немногим больше известно нам об обрядах свадебных. Браки заключались по обоюдному согласию, с дозволения родителей (впрочем, последнее могло быть получено и задним числом). Обычно женщина переходила жить в семью мужа, но теоретически возможна была и обратная ситуация — муж со своим скотом откочёвывал к жене, как в легенде об ойорпата. Сам момент заключения брака, — правда, человека с богиней, — запёчатлён в упоминавшейся сцене «свадьбы» царя с Табити. Мужчина стоя осушал рог и приносил брачную клятву.

В жизни воинского сословия паралатов немалое место занимали военные ритуалы, подтверждавшие ратную славу и устанавливавшие иерархию чести внутри касты. Посвящением в ряды воинов становилось убийство первого врага. Впервые убив человека в бою, скиф вкушал кровь врага и приносил его голову царю в доказательство своей удачи. Те паралаты, кто не убил ни одного противника, не допускались к ритуальной трапезе на пирах, устраивавшихся ежегодно в каждом «округе».

«Начальник округа» лично наполнял вином большой котел, из которого предлагал испить всем воинам, убившим хотя бы одного неприятеля. В начале пира пускали по кругу ритуальную чашу, далее каждый пил из своей. Особо заслуженные воины имели право приходить с двумя двуручными чашами и пить из обеих. Не убивавшие присутствовали, но сидели отдельно, высмеиваемые и униженные.

Пиры устраивались скифскими воинами не только в честь этого ежегодного празднества, но регулярно — в честь разных праздников и побед. Образ буйного скифского пира, игравшего столь большую роль в воинской культуре, стал общим местом для греческих писателей. В отличие от цивилизованных эллинов, скифы пили неразведённое вино, причём неумеренно. Кроме того, их пиры проходили очень шумно, с разноголосым «криком». Скифы, по словам философа Платона, даже считали «прекрасным и благородным занятием» обливать во время попойки вином одежду.

Числом сражённых врагов определялся статус скифского воина. Потому, как и у многих первобытных, в том числе кочевых народов, останки убитых на войне использовались как доказательство побед и память о них. Головы убитых лично им каждый скиф представлял царю. От этого напрямую зависела получаемая при разделе добычи доля — не принёсшие голов вообще ничего не получали. Головы убитых скальпировали, скальп вычищали бычьим ребром, после чего использовали как «кожаный плат», иногда продевая в уздечку. Обладание как можно большим числом скальпов ценилось как показатель доблести и, соответственно, основание для личной гордости. Самые удачливые сшивали из скальпов кожаные плащи-накидки. Иногда сдирали кожу также с правых рук убитых врагов, обтягивая ею колчаны — а иногда и всю кожу целиком, используя её вместо личного штандарта.

Встречалось у скифов и людоедство — о чём свидетельствуют некоторые археологические находки. Однако распространено оно не было. Скифы, как правило, осуждали каннибализм, считая его обычаем чужих и обычно враждебных им северных племён.

Известен обычай скифов делать из черепов наиболее прославленных врагов чаши и пить из них. Для этого отпиливали нижнюю часть черепа и обтягивали сырой бычьей кожей. Бедняки этим и ограничивались. Но богачи могли себе позволить оковать эту почётную чашу золотом, нередко с обеих сторон. Чем более прославлен был враг, тем больше золота использовалось для оковки черепа. То же самое делали скифские воители и с черепами своих родственников, которые вынесли спор с ним на царский суд и проиграли — потеряв вместе с тем и жизнь. «Если приходят гости, с которыми он считается, — пишет Геродот, — он приносит эти черепа и добавляет при этом, что, будучи ему родственниками, они вступили с ним в войну и что он одержал над ними победу. Они называют это доблестью».

Гиппократ упоминает о ещё одном воинском обычае, который имел, с его точки зрения, скорее медицинское объяснение. Скифы прижигали себе плечи, руки, запястья, грудь, бёдра и ляжки. Делали они это для того, чтобы предотвратить размягчение плоти. Иначе, по мнению греческого медика, «от сырости тела и слабости» скифы не смогли бы пользоваться луком и метать дротики. Во всяком случае, можно поверить, что это была, с точки зрения самих скифов, некая воинская закалка — хотя вообще-то ритуал прижигания, вполне религиозный, известен разным первобытным народам.

К числу важных воинских ритуалов относилось также высочайшим образом ценившееся у скифов побратимство. Братающиеся наливали в большую двуручную чашу из глины вино. Затем, сделав себе небольшой надрез или проколов кожу шилом, они смешивали с вином свою кровь. В чашу поочередно погружали вооружение — акинак, стрелы, секиру, дротик. После этого оба обращались с длительной молитвой к богам и лишь затем выпивали чашу. Всё происходило в присутствии свидетелей, причём «самые достойные» тоже прикладывались к чаше.

Сосуд со сценами охоты. Курган Солоха

Благодаря археологическим данным и подробному рассказу Геродота, мы можем во всех подробностях описать скифский погребальный ритуал. Геродот (и некоторые другие античные авторы) сообщают нам многое из того, что вряд ли могло оставить материальные следы. Так что погребения скифов — лучше всего известная нам часть их духовной культуры. На них стоит остановиться подробно и потому, что именно курганы Скифии — наиболее известные её памятники, сохранившие для нас немало других.

Когда скиф умирал, ближайшие родственники возлагали тело на повозку и объезжали с умершим его друзей. Каждый из последних устраивал поминальный пир, причём перед усопшим тоже ставилась трапеза — строго наравне с остальными. Объезд продолжался сорок дней, после чего совершалось погребение.

Каждый день перед сном на протяжении всей жизни скифы клали в специальный колчаны белый или чёрный камешек. Белый — если день прошёл удачно, чёрный — если нет. При погребении колчаны выносили на всеобщее обозрение. Если белых камешков оказывалось больше, то покойного прославляли как «счастливца». Отсюда возникла распространившаяся и у греков пословица: «добрый день выходит из колчана».

Хоронили умерших, как правило, в курганах. Вместе с тем известны в V–IV вв. до н. э. и обычные для некоторых соседей скифов захоронения в грунт без курганов, в остальном вполне скифские. Они встречаются в Нижнем Поднепровье и Поднестровье, а особенно в Крыму. Очевидно, это захоронения нечистокровных скифов, — возможно, «скифо-эллинов».

Скифы Причерноморья первоначально сравнительно редко строили свои курганы, используя насыпи предшествующей эпохи. Особенно много таких впускных захоронений в Крыму, где и позднее их больше трети. В Прикубанье, впрочем, простых скифов тоже обычно хоронили в древних курганах. Только с начала V в. до н. э. число новых курганов значительно возрастает. При этом погребальный обряд сам по себе первое время менялся мало.

В основании будущего кургана либо в насыпи древнего выкапывали прямоугольную или почти овальную яму. После погребения её чаще всего перекрывали брёвнами или плахами, а поверх ещё камышом. Наряду с ямами встречались, хотя и весьма редко, катакомбные могилы с длинной входной ямой и погребальной камерой-катакомбой. Такие захоронения делались в уже готовых курганах или после начала их строительства. В обычных гробницах катакомбу делали очень небольшой, и вход в неё заваливали камнями, либо опять же закладывали досками и брёвнами. Наконец, в единственном случае в Причерноморье встречается захоронение на поверхности кургана с последующей досыпкой безо всяких предварительных приготовлений. В Прикубанье такие могилы для небогатых скифов не такая уж редкость.

Покойного клали на деревянный настил или, более обычно, на заготовленную подстилку — чаще из тростника, коры, немного реже из ткани, шкур или войлока. Изредка вместо подстилки использовали решётки-носилки, на которых мертвеца укладывали в могилу. Иногда, совсем редко, для умершего сколачивали гроб. Покоились усопшие, как правило, на спине, в вытянутом положении, головой на запад. Под головой могла быть «подушка» из травы или деревянная подставка. Крайне редко, но ещё встречается в эти века захоронение в скорченной позе на боку.

Рядом с умершим клали разнообразные предметы. Практически всегда с мужчиной клали оружие — колчан или набор стрел. Это было обычное оружие любого скифа, даже простого скотовода, годное для охоты и защиты стад. Рядовых, небогатых воинов сопровождали в иной мир и другие предметы вооружения, а иногда и доспехи, гораздо реже конская упряжь и личные украшения. В женских погребениях находят пряслица и украшения. При теле клали баранину, реже конину или говядину с лопаткой, воткнув в мясо нож и положив на деревянное блюдо — как будто готовя трапезу. Иногда в головах ставили также сосуды с жидкой пищей или питьём. Степные кочевники обычно ставили сосуды и клали мясо в головах тел, однако в низовьях Дона осёдлые скифы оставляли подношения в ногах.

Известен, хотя и очень редок, и совершенно иной обряд захоронения в кургане. При нём вокруг умершего возводили своеобразную деревянную гробницу из брёвен, уложенных горизонтально в виде сруба, вкопанных вертикально или образующих настоящий срубный «дом» со стояками. Около половины таких немногочисленных гробниц найдены на границе лесостепи. При этом в большинстве случаев гробницы после погребения поджигали и только затем возводили курган. Однако это вовсе не обязательно указывает на происхождение ритуала от северных «скифов-пахарей», у которых сожжение усопших оставалось распространено широко. В срубах хоронили умерших ещё племена срубной культуры, от этого и получившей своё название, и домовины разного вида обычны для курганов Северного Кавказа. Известны там и примеры их сожжения — что связано с поклонением огню, очистителю усопших и посреднику между землей и небом. Причерноморские скифы изредка разводили костёр на деревянном перекрытии могил, но в этих случаях тело не сгорало.

Курган насыпали из земли вокруг, в результате чего он окружался рвом. Основание насыпи предварительно укрепляли иногда каменным кольцом-кромлехом, изредка добавляли большие камни в сам курган. На вершине кургана по окончании захоронения устраивалась последняя поминальная трапеза. Кости съеденных животных и разбитую посуду, а иногда также последние дары (наконечники стрел, сбрую) оставляли на кургане.

Курганы служили семейными усыпальницами. В курганах, возведённых над женщинами, всегда обнаруживаются сделанные через некоторое время впускные захоронения их мужей. В курганах, возведённых над мужчинами, спустя какое-то время хоронили их жён — если таковые имелись, как в подавляющем большинстве случаев. Умерших до совершеннолетия детей тоже хоронили в родительских могилах.

Руины построек в Нимфее

Некоторые особенности имели погребения крымских скифов. Здесь чаще применяли камень, обкладывая и заваливая захоронения им, а не деревом. С V в. до н. э. здесь начинают устраивать умершим каменные гробницы — возможно, под влиянием коренного населения Крыма. Для обкладки могил и сооружения гробниц использовались подчас обтёсанные каменные плиты. Здесь можно видеть и греческое влияние — так, более десятка богатых могил скифов в ящиках из каменных плит обнаружены в некрополе эллинской колонии Нимфей. Иногда сооружались не глухие «ящики», а настоящие каменные склепы с входами на восточной стороне. В том же Нимфее отмечено и первое применение скифами для своих умерших греческих кипарисовых гробов-саркофагов. В них покоились богатейшие среди умерших. Иногда в Крыму при повторном захоронении не делали новую впускную могилу, а вскрывали старую, сдвигая или складывая у стены кучкой кости ранее погребённых и клады новых усопших рядом.

В большинстве могил Крыма почти нет заупокойных даров. Погребений с оружием сначала вообще очень мало, а чаще усопшего сопровождает только посуда. Только в V в. до н. э. оружие появляется в большинстве рядовых мужских могил, а украшения — ив женских, и в мужских. Это подтверждает, что основное население Крыма составляли нечистокровные скифы, стоявшие в самом низу «кастовой» лестницы.

За погребением следовали очистительные ритуалы. Сначала участники обряда мыли и умащали головы. Затем устраивали плотный шатёр на трёх жердях из шерстяных покрывал, посредине его устанавливали чан и наваливали в него раскалённые докрасна камни. На них они бросали зёрна конопли. «Насыпанное зерно, — пишет Геродот, — курится и выделяет столько пара, что никакая эллинская парильня не сможет это превзойти. Скифы же, наслаждаясь парильней, вопят. Это у них вместо мытья: ведь они вообще не моют тело водой». Очистительные обычаи женщин отличались от мужских: «Женщины их растирают на шероховатом камне куски кипариса, кедра и ладанного дерева, добавляя воду, и этой перетёртой густой массой натирают всё тело и лицо. От этого они приобретают аромат… А на следующий день, сняв пластырь, они одновременно становятся чистыми и блестящими».

Существенно выделялся из общего ряда масштабами и длительностью ритуал погребения царей. При смерти царя ему в первую очередь готовили могилу. По Геродоту, делали это в области племени герров близ днепровских порогов — где действительно найдены наиболее пышные захоронения Скифии. Правда, тут есть некая загадка. Все «царские курганы» Запорожья относятся ко времени позднее Геродотова и отличаются многими деталями ритуала. Зато довольно точно соответствуют Геродотову описанию богатые курганы скифских «царей» за Боспором Киммерийским, в Ставрополье и Прикубанье. Они относятся к VII–V вв. до н. э. Возможно два варианта разгадки. Первый — информаторы сознательно ввели Геродота в заблуждение. Самая удалённая, по их словам, область герров находилась не на Днепре, а в верховьях Кубани. Здесь, как сообщает и сам Геродот, у скифов Причерноморья были зимовья. Обман вполне объясним желанием сохранить в тайне богатые и священные для скифов гробницы.

Второй вариант не менее вероятен. Сложная ситуация, сложившаяся в V в. до н. э. на Таманском полуострове, где влияние скифов было всё более непрочным, побудило их перенести место захоронений. Во времена Геродота царей уже могли начать хоронить в Запорожье. И действительно — как раз в V в. до н. э. здесь появляются первые крупные курганы знати. Впрочем, иногда для богатых захоронений использовали в Поднепровье и древние курганы бронзового века.

Деталь конского убора, найденная в Гюновке. Запорожская область

Стоит ещё заметить, что богатые крупные могилы VII–V вв. до н. э., в принципе напоминающие Геродотово описание, встречаются ещё и севернее, у «скифов-пахарей» Среднего Поднепровья. Так что нельзя исключить и третий вариант — что область герров находилась не южнее, а севернее днепровских порогов.

По Геродоту, — что соответствует кавказским находкам, — для царей, как и для обычных усопших, выкапывали «четырехугольную яму», отличавшуюся, впрочем, размерами. Получив весть о готовности могилы, устроители царских похорон бальзамировали тело: «натирают воском, живот, разрезанный и очищенный, заполняют нарезанным купырем, благовониями, семенами сельдерея, аниса». Подготовив тело, его водружали на погребальный воз и начинали ритуальный объезд — но в данном случае не друзей покойного, а подвластных ему племён. Сначала сами царские скифы, а затем и другие подданные оплакивали умершего по заведённому ритуалу — обстригали в кружок волосы, наносили порезы себе на руки, царапали лоб и нос. При этом к тому же отрезали себе кончик уха и прокалывали стрелой левую руку. Принявшие у себя тело после прощания с царём снимались с места, присоединяясь к похоронному поезду. Только после обхода всех племён Скифии траурная процессия прибывала к геррам, почти на самую границу лесостепи. Здесь начиналось собственно погребение.

Умершего опускали на соломенную подстилку, рядом с ним втыкали в землю копья. Над телом удушали и клали рядом в могилу царских наложницу, виночерпия, повара, конюха, слугу и вестника. Помимо этого, усопшего сопровождали в иной мир и «начатки всего остального», в том числе золотые чаши — серебряными и медными цари, по Геродоту, не пользовались. Кроме того, душили и хоронили вместе с царём лошадей. Яму покрывали бревенчатым перекрытием и плетнем из камыша, а над ней насыпали большой курган. При его возведении, как пишет Геродот, скифы «соревновались между собой, стремясь сделать его как можно выше». Это вполне подтверждается археологическим материалом — богатые «царские» погребения обычно и существенно отличаются размерами. Вокруг кургана вследствие его строительства образовывался ров, в котором, однако, оставляли проход.

Однако на этом погребение царя ещё не завершалось. Через год скифы возвращались к могиле с пятьюдесятью молодыми «служителями» покойного царя. Затем следовал мрачный поминальный ритуал, вновь в деталях описываемый Геродотом: «Удавив пятьдесят человек этих слуг и пятьдесят самых красивых лошадей, вынув у них внутренности и очистив, наполняют мякиной и зашивают. Укрепив на двух брёвнах перевёрнутую половину колеса, а другую половину колеса на двух других брёвнах и воткнув таким образом много пар брёвен, они затем, проткнув лошадей в длину до шеи толстыми кольями, поднимают их на колёса. Из этих колёс те, что впереди, поддерживают плечи лошади, а те, что сзади, подпирают брюхо ближе к бёдрам, при этом обе пары ног висят в воздухе. Надетые на лошадей уздечки и удила они натягивают впереди и затем привязывают к колышкам. Каждого из пятидесяти удушенных юношей усаживают по одному на лошадь таким образом: в каждый труп втыкают вдоль позвоночника до шеи прямой кол; конец этого кола, который выступает снизу, они вбивают в просверленное отверстие другого кола, проходящего сквозь лошадь. Расставив таких всадников вокруг могилы, они уходят». Таким образом, усопший царь получал не только слуг в своём новом заупокойном доме, но и охрану вокруг него.

Навершие в виде головы оленя. Уляп

Геродотову обряду, как уже говорилось, примерно соответствуют погребения Предкавказья. На Северном Кавказе погребения скифской воинской знати появились ещё в «киммерийскую эпоху». С середины VII в. до н. э., в пору переднеазиатских походов, курганы воинов-паралатов образуют подчас небольшие группы — семейные или клановые «кладбища». После возвращения паралатов в Северное Причерноморье, в VI–V вв. до н. э., погребения в большинстве этих групп прекращаются. Зато другие продолжают существовать, превращаясь в итоге в средних размеров могильники — до 15–20 и более курганов с десятками похороненных. Таковы Нартановский могильник в верховьях Терека и Ульско-Уляпская группа в Среднем Прикубанье.

Все могилы этих мест несколько условно можно подразделить на три категории. Наиболее пышные и большие курганы учёные обычно определяют как «царские». Чуть более скромные захоронения, как часто считают, принадлежат высшей скифской знати. Наконец, есть довольно многочисленные захоронения «простых» (но всё равно богатых и знатных) воинов. Грани, однако, весьма условны. Судя по погребениям в одних и тех же курганных группах, многие «аристократы» и «воины» находились с царями в ближайшем родстве. Учитывая же ограбление большей части кавказских курганов ещё в старину, мы далеко не всегда можем с уверенностью сопоставлять богатство того или иного захоронения. Короче говоря, совсем не исключено, что некоторые из «аристократических» курганов тоже принадлежали скифским царям.

Кавказские курганы VII–VI вв. до н. э. вообще гораздо богаче своих причерноморских современников. Сказывалась близость к регулярно подвергавшимся скифским набегам землям Ближнего Востока. Но и сам обряд, особенно «царских» гробниц, пышностью и тщательностью заметно отличался от захоронений задонской степи.

Яму перед началом погребения могли выкапывать или нет. Могильные ямы в курганах высшей знати весьма велики: 80–100 м². Только в поздних, после возвращения скифов в Причерноморье, могилах они становятся в среднем меньше. Выкопанная земля образовывала небольшую кольцевую насыпь вокруг ямы. Внутри ямы возводили «дом» для умершего — гробницу из дерева или камня. Западную сторону усыпальницы немного приподнимали в виде уступа и иногда делали деревянную перегородку — это было место для погребения коня. После погребения поверх ямы, с опорой на земляное кольцо, делали деревянно-камышовый, камышовый или хворостяной настил.

Наиболее монументальное из ямных захоронений обнаружено в Келермесском первом кургане VII в. до н. э. Как и большинство других «царских» и близких к ним курганов Прикубанья, Келермесские расположены в междуречье южных притоков Кубани — Лабы и Белой. В названном кургане найдена более чем двухметровая квадратная могильная яма площадью более 100 м². Здесь в могиле сделано не один, а два уступа. Обычную загородку заменяют 20 деревянных столбов, не только отгородившие главное погребение лошади в западной части, но и разбившие натрое остальную усыпальницу. В срединном «отсеке» упокоился сам «царь», в северном сложена заупокойная посуда, а в южном погребена повозка с несколькими лошадьми. Всё сооружение было перекрыто досками и камышом.

Зооморфные фигурки. Келермесский курган

Бляшка в виде зверя. Келермесский курган

Если яму не выкапывали, то обычно на поверхности земли устраивали для усопшего каменную гробницу. Такая усыпальница из огромных вкопанных в землю плит, площадью около 50 м², 2,5 м в высоту, обнаружена в Краснознаменском первом («царском») кургане на Ставропольском плато. К месту царского упокоения вёл выстроенный из камня коридор. Изнутри стены обмазали глиной. Внутри гробница была перегорожена, по стенам установлены деревянные столбы, а в центре каменная колонна. Ещё две стояли у выхода. Крыша гробницы была из дерева, но сверху её покрывал камень.

Деревянная «царская» гробница VII или VI в. до н. э. найдена у станицы Костромской в междуречье Лабы и Белой. Здесь сравнительно небольшую, чуть более 10 м², усыпальницу возвели прямо на насыпи невысокого древнего кургана. Это обусловило как маленький размер, так и особенности строения — крышу строения образуют 20 деревянных столбов, прислонённых к столбам, образующим стены, наклонно. В итоге кровля и крыша гробницы имеют форму шатра, — или макушки кургана. Сверху строение покрыто камышом.

Коней находят во всех усыпальницах «царей» скифского Предкавказья. В ранний период, правда, их немного. От одного до пяти верховых коней погребали в специальном отсеке погребения знатного усопшего. Кроме того, до четырёх коней оставляли в гробнице вместе с привезённым ими погребальным возом. Чтобы компенсировать знатному воителю недостаток в табуне, в могилах рядом с конями могли оставлять ещё конские уздечки. Но при строительстве довольно скромной гробницы у Костромской в Прикубанье было убитой погребено вокруг неё 22 лошади.

Зависимых людей со знатными паралатами хоронили несколько реже. В VII–VI вв. до н. э. этот обычай известен лишь на Ставрополье, особенно же часто встречается в Нартановском могильнике, в верхней долине Терека, где скифы покорили многочисленное местное население.

В случаях, когда не использовалась погребальная яма, вокруг гробницы разводили огни, — или поджигали её саму. В Нартановском могильнике поджигали деревянные гробницы в ямах, — впрочем, вовсе не сжигая погребение дотла. Видимо, те очистительные силы, которыми в представлении скифов обладала земля, таким образом замещались очищающей же стихией огня. От мидийцев скифы могли воспринять особое поклонение огню — хотя, судя по самому факту курганных захоронений, с зороастризмом скифские верования имели крайне мало общего. Использование огня при погребении мёртвых в землю показалось бы правоверному зороастрийцу двойным, совершенно диким кощунством.

Чаще всего курган строили для одного умершего. Но иногда, даже в «царских» курганах, место заготавливали под семейную усыпальницу. Тогда насыпь возводили только после смерти всех членов семьи. В ожидании этого могилу огораживали каменными заграждениями или плетнем. Новые захоронения пристраивались к основному, как в Краснознаменском «царском» кургане. Здесь, кстати, в ожидании последнего захоронения был возведён настоящий храмовый комплекс, совершенно уникальный для Скифии и имеющий некоторые подобия лишь в Иране. Могилы обнесли несколькими кругами плетёных заборов и общей каменной стеной, которая позже стала опорой кургана. Рядом с курганом, со стороны, противоположной подъезду к усыпальнице, возвели каменное здание квадратной формы. Его стены обмазали глиной, а северную и южную окрасили красным. Внутри здания находился жертвенный зал, тоже правильный квадрат со стенами из плит и глинобитным полом. В центре, на земляной насыпи и двух положенных друг на друга плитах, располагался каменный жертвенник огня, вполне напоминающий, как и весь храм, зороастрийские.

Руины храма в Краснознаменском

Насыпь делали, выкапывая вокруг кургана ров — чем больше был курган, тем ров оказывался шире. Так, в Краснознаменном первом кургане ров достигал 25 метров в ширину. Поверхность кургана выкладывали крупными камнями, образовывавшими подчас сплошной щит. Для строительства Краснознаменного «царского» кургана камни специально привозили из каменоломни, причём использовали их и в насыпи. Этот курган возводился в несколько приёмов, насыпь прокладывали и скрепляли растительными настилами и плетнём. Размеры царских курганов были весьма впечатляющими на фоне прочих. В высоту самые крупные — Краснознаменский первый, Ульский первый — достигают 15 м. Впрочем, большинство курганов высшей знати «царского» и близкого достоинства не превышает 7 м.

Перед завершением строительства кургана на могиле устраивали поминальный пир, для чего разжигали костры. На тризне пили хмельные напитки и поедали мясо жертвенных животных — лошадей, крупного рогатого скота, овец, коз, оленей. К тризне или ещё перед ней при погребении совершались кровавые жертвоприношения животных — о чём свидетельствуют устанавливавшиеся в «царских» курганах Предкавказья жертвенники.

«Царские» и близкие к ним курганы Предкавказья чрезвычайно богаты. В них немало золотых украшений, но, — вопреки Геродоту, или просто потому, что они древнее его сообщения, — встречаются бронзовые и серебряные. Есть там и глиняная посуда. Впрочем, золото явно предпочиталось — даже оружие и доспехи знатнейших воинов обильно украшались золотом. К сожалению, вполне мы не можем судить о богатстве древних захоронений. Грабители, не исключая «чёрных археологов» нового времени, лишили нас такой возможности.

Навершие из Ульского кургана

К концу VI в. до н. э. число скифских воинских захоронений в Предкавказье уменьшается — но зато пышность оставшихся возрастает. Именно к концу VI — первой половине V в. до н. э. относятся несколько монументальных курганов Ульской группы, среди которых резко выделяется уже упомянутый Ульский первый (из раскопанных в 1886 г.). Его основу составила возведённая на поверхности почвы деревянная гробница площадью более 42 м²., что намного превышает остальные курганы группы. По восточной и западной сторонам склепа погребли несколько лошадей и две пары волов. Эта часть могилы вся была покрыта камышовым или травяным настилом. Вокруг же располагалось еще 360 конских погребений, так что вся площадь погребального комплекса в основании кургана превысила 997 м². Все конские погребения располагались в определённом порядке — по 18 вокруг каждого из 12 столбов и по 36 вокруг четырёх стоек, которые сами окружали гробницу. Первоначально курган насыпали лишь на 5 метров, после чего на вершине его устроили поминальный пир. На нём счёт жертв пополнили ещё 50 коней — неясно, были ли они все съедены на пиру, либо захоронены в курган после, поскольку некоторые производят впечатление привязанных к столбам. В память усопшему были, кроме того, принесены в жертву четыре вола и два барана. По окончании пира, поверх разбитой посуды, скелетов и костей животных, а также, возможно, привязанных к коновязям лошадей, — пятнадцатиметровый курган завершили. Размах этого погребения остался непревзойдённым, пожалуй, за всю историю Скифии. Если бы действительно в Прикубанье того времени хоронили царей всего Второго царства, то не было б странно связать этот курган с победителем Дария Иданфирсом.

Впрочем, по крайней мере по количеству погребённых лошадей, некоторые другие курганы Прикубанья мало уступают ему, хотя и сравниться не могут. Известны могилы с двумя сотнями убитых при погребении коней. Именно с V в. до н. э. в Прикубанье вместе с «царями» и знатными людьми начинают погребать «служителей» — как раз тогда, когда об этом пишет Геродот. Впрочем, как мы видели, в более восточных областях это происходило и ранее. С середины V в. до н. э. возрастает греческое влияние на устройство гробниц — к усыпальницам строят из дерева специальные проходы-дромосы. Наиболее длинным из них скифы нашли необычное для греческих соседей применение — погребали в них упряжных коней с колесницами-возами. По греческому же образцу теперь устраивают склепы из тесаных камней в могильных ямах.

На вершинах некоторых курганов этого времени устраивали временные святилища — хотя и уступающие масштабом храмовому комплексу из Краснознаменского кургана. Здесь в дар богам приносили животных, а также посвящали и оставляли разнообразные драгоценности. По щедрости даров и размерам особенно выделяется святилище на Уляпском первом кургане начала IV в. до н. э. Оно представляло собой огромный прямоугольник примерно в 100 м², по границе которого найдено множество вещей и костей животных жертв. Иногда расчищенной площадкой не ограничивались, а возводили деревянное строение — как «шатёр» на 10 столбах на вершине одного из Ульских курганов. Святилища такого рода появились ещё в VI столетии до н. э. и необязательно устраивались на курганах — годилась любая возвышенность. В причерноморской Скифии они неизвестны.

При всех особенностях отдельных могил заметно, что именно кавказские гробницы царей могли стать источником рассказа Геродота. Однако уже самые первые «царские курганы» степей Запорожья — Бабы, Раскопана Могила — заметно отличаются от Геродотова описания. Здесь для погребенных устраивали не ямы, а просторные двухкамерные катакомбы. Курган Бабы укреплен кромлехом, выложенным по периметру гробницы. С другой стороны, «сопровождение» первых «царских курганов» Причерноморья гораздо скромнее лесостепных и северокавказских. Заупокойные жертвы здесь крайне редки. В Завадской Могиле, впрочем, имеется погребение лошадей в особых могильных ямах рядом с основной — первый пример такого обычая.

За царями тянулись в пышности ритуала знатные и богатые люди Скифии. Притом что захоронения «простых» воинов в Предкавказье VII–VI вв. до н. э. обычно не столь велики, как «царские», в них тоже встречаются и погребения коней, и умерщвлённые «служители». В Нартановском могильнике, где вокруг трёх «царских» курганов VII–VI вв. до н. э. имеется более 20 «воинских» курганов VII–V вв. до н. э., слуга из местных следовал почти за каждым погребённым воином. При этом каждого хоронили сообразно обычаям его народа, но скифа с гораздо более богатыми подношениями — достойными знатного воина оружием и драгоценностями. Некоторые не слишком богатые могилы воинов этого времени вполне могут соперничать с «царскими» по высоте, а значит и по затраченному на их возведение времени и труду. Таков курган у хутора Степное на Тереке, достигший 4,5 м в высоту. Большинство, впрочем, не превышают трёх метров.

Последние погребения Нартановского, относящиеся к V в. до н. э., заметно скромнее предшествующих, в них больше не строят деревянных гробниц или оград. Но несмотря на всё это, со скифскими воинами продолжали хоронить их данников. В Прикубанье захоронения «простых» воинов этого времени довольно богаты, сопровождались конскими, а то и людскими жертвами. В них, как и в «царских», чувствуется воздействие греческой культуры.

В V в. до н. э. царскую пышность начинают придавать своим усыпальницам те из знатных скифов, кто селился в греческих городах Крыма или близ них. Именно в их гробницах появляются обычаи, затем распространившиеся позже и на «царские курганы» севера — погребение в деревянных саркофагах. Здесь же поддерживался известный на Кавказе обычай обкладывать курган каменными плитами. Некоторые скифы Нимфея, подобно царям, погребались с лошадьми, для коих выкапывались специальные могилы.

В северной причерноморской Скифии тоже есть захоронения воинов с различным оружием, иногда с конской сбруей и украшениями, а то и с погребением лошади — обычно одной во входной яме катакомбы. Но в целом эти могилы гораздо скромнее северокавказских. По всем скифским землям не так уж редки одновременные захоронения двух, а то и более умерших. Но далеко не всегда это можно объяснить убийством «служителя» или наложницы — часто погребённые выглядят одинаково богато или одинаково бедно. Неспокойная жизнь кочевников давала немало поводов для появления «братских» могил.

Письменности скифы не имели, и только самые эллинизированные среди них, вроде Анахарсиса, могли осваивать греческое письмо. Большей части нужды в этом не было. Память о прошлом передавалась скифами изустно, в родословных и героических сказаниях. Они известны нам не только по сочинениям Геродота и других античных авторов, но и по памятникам степного искусства V–IV вв. до н. э. Судя по всем этим свидетельствам, самым популярным героем скифского эпоса являлся Таргитай. Изображения его, сражающегося с чудовищами, сцены состязания и распри его сыновей отмечены на нескольких выразительных памятниках скифского искусства. Миф о Таргитае и его сыновьях, как мы видели, приводит или упоминает не один античный писатель. Но и вполне исторические события, — такие, как далёкие походы Мадия или победа Иданфирса над Дарием, — оставили глубокий след в памяти скифов. Пространные повествования о своих победах они передавали из поколения в поколение, не без удовольствия сообщая и чужеземцам.

Изображение скифского вождя. Украина

Из памятников скифского искусства наиболее известны и монументальны каменные статуи, часто устанавливавшиеся на курганах по всей территории расселения скифов. Скифы ставили их обычно, — по крайней мере уже в V–IV вв. до н. э., — вне всякой связи с захоронением, а зачастую на древних, никак ими не использованных курганах. В настоящее время скифских скульптур (иногда совершенно неправильно называемых «каменными бабами») известно более сотни. Они восходят к стелам предшествующей эпохи, но первая же встреча скифов с искусством цивилизаций Востока существенно изменила внешний вид изваяний. Уже на статуях VII в. до н. э. с Северного Кавказа мы можем видеть ясно прописанное лицо — миндалевидные глаза, прямой нос, усы — а также сложенные на груди руки. Перед нами вполне достоверный облик древнего скифа. Скульптуры без лиц к концу VI в. до н. э. полностью исчезают. Естественно, что столь же детально расписывается теперь и воинское убранство — пояс, оружие и доспехи, шейное украшение. Иногда изображался также ритон — ритуальный сосуд в виде рога, столь частый в скифской культуре. Уже в статуях VII–VI вв. впервые проявляется и стремление показать черты человеческой фигуры. Простейшие из них просто отделяют шейной гривной лицо от туловища. Но на других мастера пытались изобразить плечи человека, или даже выделить шею и подбородок. Изредка на плоской стеле просто изображали-высекали всю фигуру скифского воина.

Взаимодействие с греками, а то и привлечение греческих мастеров, позволило с V в. до н. э. появиться на свет новым, более тщательно выполненным статуям. Это могли быть и настоящие «реалистические» скульптуры, пусть и далёкие от античных прототипов, и барельефы. Мастера уже VI в., кроме того, стали более свободны в передаче изображений, подчас отступая от древних канонов, меняя позу фигуры воина. Наконец, в V в. весь облик статуй, независимо от их типа, заметно меняется. У большинства изображённых на них воителей теперь круглые глаза, есть бороды, в правой руке находится ритон, левая лежит на рукояти меча. Несколько меняется и всё облачение скульптуры.

В скифских скульптурах видят различных богов скифского пантеона, героев-предков, либо умерших царей. То, что они устанавливались в честь кончины знатных воинов или вождей, особых сомнений не вызывает — на это ясно указывает связь с курганами. Наиболее вероятно, и такое мнение высказывалось в науке, что возведение статуи (или множества статуй) восстанавливало в глазах скифов равновесие между нашим и «иным» миром. Не менее вероятно и то, что статуи замещали в эпоху Второго царства умерших царей, а изображать могли и их, и кого-то из богов-воителей. Жёсткие нормы, господствовавшие в ранней скифской скульптуре, указывают скорее на последнее. Чаще всего в изображавшемся идеальном воине видят Таргитая, родоначальника скифских царей.

Скифские бронзовые украшения

Каменные статуи, судя по всему, являлись произведением самих скифов. В этом смысле они едва ли не уникальны среди памятников их искусства. Большая часть последних, в том числе прославивших скифскую культуру, — металлические изделия мастеров, трудившихся по заказу скифских аристократов. Уже в VII в. до н. э. большую часть их составляли не скифы, презиравшие ремесленный труд, а выходцы из покорённых ими или торговавших с ними народов. Свою лепту в стиль и образы «скифского» искусства внесли искусники Передней Азии и Северного Кавказа, «пахари» приднепровской лесостепи и балканские фракийцы. С V в. до н. э. всё больше украшенных металлических сосудов, предметов обихода, драгоценностей и оружия делают по заказу скифов эллинские ремесленники. Однако кто бы ни изготавливал выдающиеся образцы звериного стиля, другие памятники искусства и ювелирного мастерства — идея исходила именно от скифов. Темы и образы воплощали чужеземцы. Но восходили они к древней культуре арийских кочевников и были общими на всём огромном пространстве от Дуная до Алтая и сибирской тайги. Образцы, по которым трудились подневольные и наёмные ремесленники, в конечном счёте были созданием древних туранцев, задолго до эры вторжений в Переднюю Азию.

Это в полной мере относится к скифскому звериному стилю — точнее, скифо-сибирскому, поскольку он распространён не только у скифо-саков, но и у их восточных соседей, древних народов Алтая и Тувы. Сходные формы его как будто независимо друг от друга появляются в разных точках этого громадного ареала в течение VII в. до н. э. Отличия были, но было и сходство, что подтверждает общую основу, которую можно искать только в культуре древнего Турана.

Изображения хищных зверей, птиц, лошадей, баранов, козлов на оружии и конской сбруе, а иногда на личных украшениях и освященной посуде, имело, с точки зрения скифских воителей, вполне конкретную цель. Всё это призвано было улучшить боевые качества воина, придать ему сил, смелости, упорства, ускорить бег и подкрепить силы его коня. Потому изображались подчас лишь те части тела, которые пригодились бы для такой магической подмоги — не только головы, но одни глаза или пасти. Особенно часты лапы или отдельно когти, лошадиные копыта. Высказывалось и предположение, что священные животные выступали как образы богов скифского пантеона, призываемых на помощь воину.

Бляшка, изображающая барса на горе

Встреча скифских обычаев с высоким переднеазиатским искусством произошла около середины VII в. до н. э., и с этого времени берёт начало классический звериный стиль. Он успел широко распространиться по Скифии ещё до походов Мадия — тогда же, в середине VII в., степняки приносят звериный стиль в лесостепное Поднепровье. Наиболее частый мотив звериного стиля этого времени — голова или клюв орла. Она известна нам не только по костяным и металлическим изделиям, но и по изображениям на статуях, где венчает своеобразную крышку, закрывающую лук воина. Иногда вместо орла изображался фантастический грифон — голова барана с орлиным клювом. Часто встречаются и копыта на конских псалиях, на другом конце которых во многих случаях помещается голова коня, барана или птицы. Есть и целые изображения животных. На костяной статуэтке-головке с «барано-птицей» из крымского погребения VII в. до н. э. Темир-Гора вырезаны также два лося и лошадь. В это же раннее время появились и другие хорошо позднее известные мотивы — свернувшийся в кольцо хищный зверь, оглядывающийся козёл с подогнутыми, будто в быстром беге, ногами.

Серебряный ритон. Уляп

На рубеже VII–VI вв. до н. э. звериный стиль ранних скифов достигает наивысшего расцвета. К этому времени относятся вещи из клада Зивие на северо-западе современного Ирана, несущие на себе черты искусства Древней Месопотамии. Именно тогда предметы звериного стиля начинают делать преимущественно из золота. Таковы обивки ножен и колчанов из Келермесских курганов. Похожие обивки ножен с изображением стремглав несущегося оленя известны и в Мельгуновском кургане того же времени на границе с лесостепью, в верховьях Ингульца. 24 фигурки скачущих оленей вместе с изображениями свернувшейся пантеры или иного кошачьего хищника мы находим на обивке колчана из Келермесской. Свернувшуюся пантеру видим и на золотой бляхе щита из той же курганной группы, причём тело зверя покрывают миниатюрные его копии. В других случаях хищник похожей породы приседает перед прыжком. На изображениях из лесостепного Жаботинского кургана вместо оленей впервые появляются лоси — которые постепенно становятся излюбленным мотивом для мастеров Средиземноморья. Лоси передавались, как и олени, в беге, иногда оглядывающимися. Наряду с «грифобаранами» в VI в. до н. э. появляются новые фантастические существа. В курганах лесостепного Посулья встречены головы странного зверя с длинными ушами и почти свиным рылом, напоминающего притом и грифона.

Нагрудное украшение в виде свернувшейся пантеры. Сакская культура

С конца VI в. до н. э. в зверином стиле происходят заметные перемены. Во-первых, ушли последние ученики переднеазиатских мастеров, скифы постепенно покидают Кавказ, а в искусстве Причерноморья господствуют выходцы из северной лесостепи. Во-вторых, происходит встреча с эллинским искусством — имевшая впечатляющие, но разрушительные для скифских традиций последствия. Изображения этого времени становятся схематичнее, отчасти застывшими, менее достоверными. Умельцы, с другой стороны, ударяются в украшательство, испещряя дополнительными изображениями части тел животных. Как будто соревнуясь в искусности, они фантастическим образом соединяют разных зверей и птиц, вписывают одних в других, сливают их между собой в невообразимых фантастических существ. Некоторые из них напоминают ещё персонажей мифологии — скажем, крылатый козёл с когтями с бронзовых блях из Защиты. Но чаще перед нами просто буйная игра фантазии автора, которую ограничивала — и подталкивала — лишь форма украшаемого предмета.

Битва драконов и льва. Поясная пластинка из могильника Сидоровка

От греческих ювелиров в звериный стиль вошли новые мотивы, — скажем, голова льва или новый тип изображения грифона с разверстым клювом и высунутым языком. Из эллинских колоний пришёл в степь и новый для звериного стиля сюжет — борьба зверей. К изображениям зверей добавляется растительный орнамент. В этот период совершенно исчезают одни мотивы и формы изделий, появляются новые. Именно тогда из лесостепи распространяются бляхи с изображениями головы лося, лосихи или кабана. Впрочем, при всех изменениях пока ещё звериный стиль сохранял свою неповторимость и религиозную значимость для заказчиков. Последние, драматичные перемены в его истории были ещё впереди.

Искусство степных ювелиров Скифии не ограничивается звериным стилем. Памятниками его являются разнообразные украшения из драгоценных металлов, подчас фигурные, иногда орнаментированные, носившиеся скифами на одежде и головном уборе. Далеко не всегда они украшались именно в зверином стиле. Характерны для скифской культуры круглые или овальные бронзовые зеркала, иногда нёсшие на себе довольно сложные изображения. Впрочем, немалая часть украшений скифской знати изготавливалась греками или по греческим образцам.

Скифское зеркало VII в. до н. э.

Своеобразными памятниками скифской культуры являются навершия, прикреплявшиеся, по мнению многих учёных, по углам погребальных повозок и часто обнаруживаемые среди их деталей в погребениях. Но находят их и отдельно, потому бесспорно лишь то, что навершия как-то использовались в погребальном обряде. Навершия представляли собой насаживаемые на что-то крепления для одного или нескольких бубенцов. Верхушку наверший украшала фигурка животного или символ солнца. Иногда встречаются навершия без бубенцов — видимо, несколько иного назначения. В VII–V вв. до н. э. навершия изготавливали и использовали прежде всего в Предкавказье и Посулье. С начала V в. до н. э. форма наверший несколько меняется, их начинают покрывать орнаментом, но в целом традиции остаются прежними. Это касалось и всего степного искусства в целом — скифский «эллинизм» лишь пробивал себе дорогу, и до победы ему было далеко.

Навершие в виде кабана. Уляп

Общество скифов

Геродот сосредоточил своё внимание на экзотических, в основном религиозных обычаях скифов, наиболее интересных для читающих эллинов. Сведений собственно о жизни и быте у него гораздо меньше, и археологические данные мы чаще всего можем толковать и дополнять только отрывочными сведениями других авторов. Наиболее ценен из них в этом смысле младший современник Геродота, основоположник медицинской науки Гиппократ — или его ученик, писавший «О воздухе, воде и местностях». Автора этого сочинения занимали образ жизни, внешний вид, питание, болезни скифов и их причины — то, что в основном прошло мимо Геродота.

Именно здесь мы находим наиболее ёмкое, ставшее хрестоматийным описание всего образа жизни скифских кочевников: «Так называемая Скифская пустыня представляет собой равнину, изобилующую травою, но лишённую деревьев и умеренно орошённую: по ней текут большие реки, которые отводят воду с степей. Здесь-то и живут скифы; называются они кочевниками потому, что нет у них домов, а живут они в кибитках, из которых наименьшие бывают четырёхколёсные, а другие — шестиколёсные; они кругом закрыты войлоками и устроены подобно домам, одни с двумя, другие с трёмя (отделениями); они непроницаемы ни для воды, ни для света, ни для ветров. В эти повозки запрягают по две и по три пары безрогих волов: рога у них не растут от холода. В таких кибитках помещаются женщины, а мужчины ездят верхом на лошадях: за ними следуют их стада овец, и коров, и лошадей. На одном месте они остаются столько времени, пока хватает травы для стад, а когда её нет, переходят в другую местность».

Итак, жили и передвигались с места на место скифы в плетеных кибитках, установленных на больших четырех- или шестиколесных возах. По мнению греков, дома у скифов ценились меньше, чем одежда. Геродот полагал, что это «самое значительное из человеческих дел» у скифов «устроено самым мудрым образом сравнительно со всем, что нам известно». Скифские кибитки, разумеется, до нас не дошли, но мы можем судить о возах благодаря находкам их в захоронениях. Эти погребальные повозки, действительно, были четырёх-, а очень редко шестиколёсными. Колёса делались в основном из дерева, но иногда с железными деталями — шинами и т. д. Железо использовалось в таких случаях и для изготовления самой телеги. Погребальные повозки, а возможно, и прижизненные «дома» знати украшались изделиями из драгоценного металла. В возы запрягали волов или коней. Для этого использовали оглоблю-дышло и ярмо.

Население причерноморской Степи, сравнительно немногочисленное и свободно перемещавшееся по ней в VII–VI вв. до н. э., постепенно росло. Более стабильным было население Крыма, уже к началу VI в. составившее особую группу. Скифы в это время смещаются под давлением греков с северо-востока к центру полуострова. К концу VI в., отчасти в связи с ростом населения, определились границы кочевий и «округов» Скифии, выработались постоянные маршруты. Благодаря появлению групп курганов и целых курганных «кладбищ»-могильников мы можем заключить, что семьи и кланы теперь передвигались в пределах небольшой территории.

Основная масса скифов кочевала вдоль Нижнего Днепра и в степном Крыму, хотя их владения в целом простирались от Дона до Дуная. В Крыму скифы на рубеже VI/V вв. до н. э. заняли почти всю степь, включая дотоле не охваченную их кочевьями северо-западную часть полуострова. На зиму часть скифов уходила, когда то было возможно, через Боспор на Северный Кавказ. Здесь имелись и постоянные кочевья представителей воинской знати, собиравшей дань с местных племён.

Скотоводство, все условия для которого предоставляли богатые травой и пресной водой европейские степи, было основой жизни для подавляющего большинства скифов. Как и у многих других народов, скот был для скифов главным показателем личного и семейного богатства, мерилом стоимости. Гиппократ, как мы видели, называет три основные разновидности скифского скота: крупный рогатый, лошади, овцы. Это вполне подтверждает и археология, добавляющая к списку ещё и коз. Первоначально большую часть стад составляли лошади и овцы, однако к IV в. до н. э. резко увеличивается численность крупного рогатого скота. Это было связано с тем, что в VI–V вв. до н. э. скифы переходят к более стабильному образу жизни, когда территория кочевания ограничивалась у каждого клана небольшим «округом». Вскоре крупный рогатый скот стал составлять подавляющее большинство.

Многовековой опыт скотоводов подразумевал опыт отбора и выведения новых пород. Искусность скифов в этом отношении неоднократно отмечалась античными авторами. Скифские лошади, по отзывам эллинов, отлично переживали тяжёлые зимы. Имеется здесь в виду, прежде всего, основная для Скифии порода лошадей — крепко сбитые, но быстрые, плод жизни многих поколений в холодных степях Причерноморья. Но наряду с ними скифы держали и высоко ценившихся скакунов вроде современных ахалтекинцев — они встречались редко и у богатых аристократов. Различался по породам и рогатый скот. От греческих писателей известно, что скифы разводили особые породы безрогих быков и баранов, а также держали волов.

Античные авторы кое-что говорят о скотоводческих приёмах скифов. Со слов Геродота заключают, например, что в качестве корма для скота скифы особенно ценили полынь за её желчегонные качества. Другой автор упоминает, что когда скифы замечали у кобыл признаки беременности, то начинали часто ездить на них. Существовало убеждение, что это облегчает рождение жеребёнка.

Скифы не разводили ослов и мулов, считая, что те неспособны переносить степные холода. Так оно и было с теми животными, которых завозили в Скифию эллины. Точно так же, но из-за самого кочевого образа жизни, принципиально не разводили скифы свиней. Это тоже получило идейное обоснование. Свинья считалась у скифов животным нечистым, недостойным принесения в жертву богам.

Часть скифов с конца VI в. до н. э. начала оседать на землю, переходя к занятиям земледелием. Происходило это прежде всего там, где скифы тесно общались с греками, нуждавшимися в хлебе. Раньше всего поселения подлинных скифов-земледельцев появились в Крыму, на Керченском полуострове.

На рубеже VI–V вв. до н. э. возникло Елизаветовское поселение на Нижнем Дону — позднее один из важнейших центров Скифии. Вокруг него возникают затем и другие земледельческие поселения, поменьше. Впрочем, жители этих поселений, по крайней мере частично, оставались ещё полукочевниками. Зажиточные скотоводы со своими стадами ежегодно оставляли посёлок и откочёвывали на летние, либо зимние, по обстоятельствам, пастбища.

Геродот говорит о собственно скифских земледельцах, каллипидах, что те выращивают хлеба, а также просо, лук, чеснок, чечевицу. Это в основном подтверждают и археологические находки. Первым сортом пшеницы, с которым скифы познакомились, была выращивавшаяся лесостепными пахарями полба. Но в Крыму от эллинов скифские земледельцы восприняли мягкую пшеницу. Под греческим влиянием внедрилось у крымских скифов двуполье, при котором половина земли оставалась через год под паром, а на участках оставшейся крестьяне чередовали пшеницу с бобовыми. Чуть позже скифы Крыма начали перенимать и навыки садоводства.

Золотой налобник для коня в виде рыбы. Курган Солоха

Охота скифов хорошо известна нам и по памятникам искусства, и по отдельным упоминаниям у эллинов. Из дичи скифов известны нам олень, лось, кабан, сайга, заяц, бобр. Но костей диких животных и среди остатков тризн, и на поселениях очень мало. Так что охотилась, вероятнее всего, обычно лишь знать со своими служителями — что было и ритуалом, и средством утвердить престиж, и просто приятным времяпрепровождением. Столь же мало, кстати, следов и свидетельств рыбной ловли. Рыбу скифы ловили лишь в низовьях Днестра и Дона, причём только нижнедонские осёдлые жители употребляли много рыбы в пищу и торговали ей с соседями.

Внешний вид и телесную конституцию скифов характеризует Гиппократ: «Скифы отличаются толстым, мясистым, нечленистым, сырым и немускулистым телом; живот у них в нижней части отличается чрезвычайным изобилием влаги… Благодаря тучности и отсутствию растительности на теле похожи друг на друга мужчины на женщин и женщины на мужчин». При всём том скифы крепки и «не знают усталости». Впрочем, «женский пол отличается удивительно сырою и слабою комплекцией». Названные слабости Гиппократ объясняет жизнью (а у мужчин — воспитанием) в кибитках, соответственно сидячим времяпрепровождением. «Тучность» женщин является, по его мнению, главной причиной специально подчёркиваемой им малодетности скифов. Рабыни-наложницы, как он отмечает, рожают скифам гораздо быстрее законных жён.

«Скифское племя — рыжее», — причём Гиппократ имел в виду не только цвет волос, но и обычный для срединной Европы цвет кожи. Скифы, по описаниям греческих авторов, имели прямые, мягкие волосы. По определённым ритуальным поводам или в случае невзгод скифы коротко остригались или брились наголо, «счищая» волосы железной бритвой. Судя по каменным статуям, скифы в VII–VI вв. до н. э. отпускали длинные висячие усы, аккуратно подстригая их на концах. С V в. до н. э., в общении с греками, «мода» поменялась. Скифы стали теперь подрезать или даже сбривать усы, зато отращивать бороды.

Женские серьги. Балабаны

Скифы, по Гиппократу, все носят «одну и ту же одежду летом и зимой». Из этой одежды сам он упоминает штаны. Обычной же верхней одеждой скифов служил «скифский плащ» — непритязательная, на взгляд эллинов, накидка. Делаться она могла из кожи. Из верхней одежды скифы носили также тулупы из кожи. Обычной одеждой служили род куртки без воротника, с двумя бортами и с поясом и помянутые Гиппократом штаны. В VII–VI вв. до н. э. скифы не слишком стремились украшать свой костюм. Знатные воины носили золотые гривны. Всё остальное — украшения оружия и доспехов, а не повседневной одежды. Только в V в. до н. э., с налаживанием массового производства в лесостепи и началом торговли с греками, у степняков появляется вкус к украшениям. Наряду с гривнами в степи появляются ожерелья, перстни, браслеты, которые носят как мужчины, так и женщины.

Основным головным убором служил «капюшон»-башлык, а при тёплой погоде простая повязка или тесьма из кожи. Богатые люди украшали свои башлыки золотыми бляшками. Только они носили ритуальные головные уборы — самым распространённым среди которых был заострённый колпак-клобук с золотыми пластинами. Позднее это был головной убор скифских жрецов, но в V в. до н. э. он известен в погребениях знатных воинов. Помимо этого, богатые женщины могли надевать головные уборы цилиндрической формы — калафы или тиары, а мужчины — яйцеобразные, напоминающие плотный шлем. В VI в. до н. э. знатнейшие скифы носили поверх обычных головных уборов золотые диадемы ближневосточного типа. Из головных украшений и мужчины, и женщины в VII–V вв. носили серьги (мужчины — одну). Со временем набор украшений становится гораздо богаче — появляются, например, женские височные кольца и подвески.

Дракон. Поясная застежка

Подпоясывались скифы широкими кожаными поясами, которыми, как специально отмечал один из античных учёных, при появлении чувства голода туго перетягивали живот. У воинов пояса являлись важным элементом защитного доспеха, а также своеобразным знаком сословной принадлежности. На поясе, в частности, носили оружие. В VI–V вв. до н. э. среди воинов распространились украшенные, а заодно бронированные бронзовыми чешуйками пояса. Обязательной для знати была также шейная гривна, часто из нескольких витков. Греки отмечают своеобразие скифской обуви — разновидности башмаков, которая получила в Элладе название «скифики».

Гиппократ характеризует пищевой рацион скифов следующим образом: «они едят варёное мясо, пьют кобылье молоко и едят гиппаку (это сыр из кобыльего молока)». Другие источники позволяют расширить список напитков за счёт коровьего молока и вина. Помимо этого, по тому же Гиппократу, скифы «пьют снеговую и ледяную воду». Из мяса скифы ели, помимо говядины, баранину и конину, а также дичь. В целом же питание их особым разнообразием действительно вряд ли отличалось.

Геродот первым описывает процесс приготовления скифского кумыса, его дополняет Гиппократ. Начиналось дело с доения, при котором один скиф вдувал воздух во влагалище кобылицы через костяную трубку, чтобы опустилось вымя, а другой выдаивал животное. Полученное молоко сливалось в деревянные чаны, где несколько человек, стоя по кругу, сбивали его до образования пены. Верхний слой — собственно жирный, кисло-сладкий кумыс («бутир») — ценился скифами больше всего. Отдельно употреблялась «молочная сыворотка». Осадок, «тяжёлый и плотный», выбирался с дна сосуда. Когда он сгущался и высыхал, из него делали род сыра — «гиппаку» по-гречески.

Основоположник медицинской науки Гиппократ

Если пили скифы кумыс, то излюбленным их лакомством считалась как раз гиппака. Скифы могли проводить по 11–12 дней без всякой иной пищи, кроме гиппаки и «скифского корня». Последний, по утверждению греков, произрастал у Азовского моря, отличался сладким вкусом и обладал большим спектром полезных свойств. В частности, «корнем» утоляли жажду, просто держа его во рту. Помимо же этого, он использовался против удушья и кашля, а приготовленный в меду — при лечении ран. Современные учёные не исключают, что имеется в виду всего лишь редька.

Священным пьянящим напитком скифов долгое время было пиво на хмелю. Оно использовалось и их восточными сородичами, и до сих пор остаётся народным хмельным напитком у потомков последних, осетин. Пиво вытеснило у большинства туранских кочевников древнеарийский ритуальный напиток хаому и на какое-то время унаследовало его название. Но ещё в переднеазиатских походах скифы познакомились с вином. К V же веку до н. э. пиво, в свою очередь, оказалось замещено ввозившимися в огромных масштабах греческими винами. Именно они теперь употреблялись на торжественных пирах, тризнах по умершим, в ритуале побратимства. Так что эллины, сетовавшие на скифское пьянство, сами во многом оказываются в нём виновны.

Пьющие скифы. Золотая бляшка. Курган Кюль-Оба

Для еды и питья скифы пользовались глиняной и деревянной посудой. Находимые при раскопках курганов сосуды из драгоценных металлов, бронзы, либо обитые золотом деревянные являлись посудой ритуальной. Таковы многочисленные известные нам кубки, чаши, металлические рога-ритоны.

Важную роль в ритуале играли и большие бронзовые котлы. Их, как мы знаем из рассказов Геродота, посвящали богам, в них варили жертвенное мясо — и оставляли их в богатых захоронениях.

Основным оружием скифского воина и охотника оставался лук. Скифские луки с загнутыми концами неоднократно упоминаются в источниках. Скифы отличались меткостью и дальностью стрельбы, причём сражались обычно верхом. В стрельбе из лука скифы считались непревзойдёнными. В отличие от греков скифы с легкостью использовали обе руки как для натягивания тетивы, так и для прилаживания стрел.

Скифские наконечники стрел

Луки были сложносоставными, их собирали из деревянных, роговых и костяных деталей, используя для тетивы сухожилия животных. Деревянные или костяные пластины обматывали и скрепляли полосой древесной коры. Лук был вогнут посередине, оконечности его могли венчаться фигурными головками. В длину лук мог достигать метра, хотя удобнее для верховой стрельбы были шире всего распространённые луки по 60–70 см. Такой же длины были и стрелы — деревянные или деревянно-тростниковые с металлическим или реже костяным наконечником, с выемкой для тетивы. Железные наконечники какое-то время соперничали с бронзовыми. Но в конце концов изделия литейщиков оказались предпочтительны — ввиду скорости изготовления больших заказов. Скифский воин носил с собой (если был при одном колчане) от 50 до 200 стрел.

Наконечники стрел пропитывались ядом. Для получения одного из ядов убивали новорожденных детёнышей ехидны, а небольшое количество человеческой крови в горшочке зарывали в навоз. Через несколько дней скифы перемешивали оставшийся от ехидн гной с водянистым настоем на крови. Полученная отрава считалась смертельной. Другие яды приготавливались из растений, отличаясь различным действием. Одни убивали сразу, иные — через некоторое время, вызвав истощение организма.

Собственно говоря, скифы чаще использовали для своих стрел не простые кожаные колчаны, а гориты — специальные футляры для лука. Такой футляр с застегивающимся карманом для стрел делался из дерева или коры, иногда укреплялся железными стержнями, обивался кожей. У знатнейших скифов гориты могли покрываться ещё и золотыми пластинами. В VII–VI вв. до н. э. лук в горите закрывали своеобразной крышкой, увенчанной изображением орлиной головы. Однако в V–IV вв., судя и по скульптурам, и по другим изображениям скифов, верхушка лука обычно оставалась открытой, выступая из горита.

С VI в. до н. э. скифские воины всё чаще начинают прибегать к копью. Тогда же на вооружении у скифов появились дротики. Поскольку здесь проблема массовых заказов не стояла, для этого оружия скифы использовали дешёвые и прочные железные наконечники. Копья использовались в ближнем бою против щитов и доспехов. Иногда, подобно дротикам, они могли применяться и как метательное оружие.

Акинак — оружие знати

Скифский меч, акинак, впервые появляется в VII в. до н. э., в пору переднеазиатских походов. Очевидно, именно в них выработалась форма этого удобного для конного боя оружия. Скифские мечи коротки — в основном не более 70 см, редко до метра. Использовались они в основном как колющее оружие, но могли служить и рубящим. Скифы использовали их как в конном, так и в пешем бою. В VII–V вв. акинак был в основном оружием знати. Как уже говорилось, меч в известном смысле обожествлялся, считаясь вместилищем бога войны, «скифского Ареса». Носили мечи в деревянных ножнах, с помощью специального ремня крепившихся к поясу. У высшей знати ножны, как и гориты, нередко украшались драгоценным металлом. Наряду с мечами распространены и являвшиеся их миниатюрными (30–40 см) копиями кинжалы.

Геродот упоминает среди скифского оружия также двустороннюю секиру. Однако находки секир в степных областях редки. Они изготавливались в основном обитателями лесостепи, — особенно левобережными меланхленами, — в своих землях для себя и соседей. Тем не менее скифы всё-таки использовали небольшие секиры и клевцы, известные им на Кавказе ещё с VII в. до н. э. К IV в. до н. э. рукоять топора становится существенно длиннее, и его начинают использовать в основном в пешем бою.

Защищались скифы в бою прямоугольными или округлыми щитами. Их изготавливали из плотной кожи или сплетали из веток, а потом с помощью проволоки могли крепить металлические пластины. Кожаными были изначально и скифские доспехи, которые носили лишь профессиональные воины-паралаты. Первоначально металлические пластины и бляхи прикрывали только грудь и плечи воина. Однако затем для скифской знати стали делать настоящие панцири, покрывая железными, иногда бронзовыми, а совсем редко костяными пластинами подчас всё облачение. Панцири скифская знать носила в бою, а может, и не только, вместо обычной одежды — поэтому они повторяют форму скифской «куртки».

С VII в. до н. э. скифские воины носили шлемы. Они нередки на каменных статуях уже того времени, — хотя позднейшие памятники искусства часто изображают скифов даже в бою в простых башлыках. В VII–VI вв. до н. э. скифские воины носили плотно облегающие шлемы, надёжно прикрывавшие голову, щёки и часть лица, но довольно тяжёлые. С V в. до н. э. они закупают шлемы в греческих городах, иногда облегчая их на свой вкус, удаляя те или иные детали. Тогда же скифы начали пользоваться греческими поножами для защиты ног всадника.

Знатные скифы могли позволить защитить в бою не только себя, но и своих коней. Специальные пластинчатые доспехи из бронзы, служившие одновременно и украшением, прикрывали лоб. Со временем у наиболее богатых воинов это становятся преимущественно украшения — пластины начинают делать тоньше, зачастую из золота. Металлическими украшениями обильно покрывали удила и уздечку, а также грудь коня. Они могли служить ему отчасти защитой — но основной смысл их был магический и украшательский. При всём том все скифы использовали обычные сёдла вроде подушки или даже подстилки, а также ременные стремена. Богатые украшали серебром крепления кожаной подпруги, обычно бронзовые или железные пряжки.

Золотой скифский шлем

Оружие, как уже упоминалось, скифские воины носили на поясе. Судя по изваяниям со скифских курганов, в VII–VI вв. до н. э. меч носили на правом боку, секиру чуть позади, а лук на левом. В V в. до н. э. мечи стали носить спереди, подвешивая их рукоятью вправо — для извлечения левой рукой, как вспомогательное колющее оружие. С другой стороны, на известном золотом гребне из кургана Солоха двое напавших на всадника пеших держат мечи в правой руке.

Скифы вели преимущественно конную войну, в которой не знали равных. Тем не менее они умели сражаться и пешими. А с появлением большого числа оседлых данников, в V в. до н. э., в войске скифских царей появляется довольно многочисленная пехота. Военные приёмы скифов неизвестны нам в подробностях. Однако не раз отмечалось, что в бою скифская конница с готовностью использовала тактику притворного бегства.

Скифы оживлённо торговали, — точнее, обменивались, — с соседями. С середины VI в. до н. э. связи с греческими городами были уже бесперебойными. Они постепенно заменяют потерявшую значение обменную торговлю с Закавказьем. Греки ввозили в скифскую степь и «пахарскую» лесостепь вино, дорогую гончарную посуду, делали на заказ и продавали изделия из металла, а также стекла. Главным центром торговли со Скифией в V в. до н. э. была Ольвия с округой, где возникла и собственная традиция скифского звериного стиля. Скифы поставляли в колонии и коренную Элладу продукты скотоводства, особенно же рабов из многочисленных своих полонов. Нижнедонские скифы, помимо этого, торговали с боспорскими греками рыбой. Но главным источником дохода скифов являлась торговля хлебом и ценными мехами, поставлявшимися через степь данниками скифов с севера.

Скифы являлись и посредниками эллинов в общении с более отдалёнными племенами. Скифские торговцы, — занятие торговлей, похоже, не казалось кочевникам зазорным, — увозили греческие товары далеко на север и на восток. На востоке они добирались до Уральских гор, общаясь с местными жителями «с помощью семи переводчиков, на семи языках».

Фрагмент ограды кургана Зевса в Ольвии

В обмен на продукцию причерноморских эллинских мастерских скифы привозили своим поставщикам невиданную для них пушнину.

Нравы скифов, — на взгляд эллинов, — отличались честностью и прямотой. В подложных письмах Анахарсиса утверждается, что «скифы не порицают речи, которая выясняет должное, и не хвалят той, которая не достигает цели… считают речь дурной, когда бывают дурны помыслы». Скифы рисуются бессребрениками, не одобряющими завистников. Они «радуются чужому благополучию и стремятся к тому, чего им возможно достигнуть, а ненависть, зависть и всякие пагубные страсти постоянно всеми силами изгоняют, как врагов».

По крайней мере в идеале, скифы, по словам греческого историка Эфора, «считали имущество и весь семейный строй общим». Ещё более идеальную картину рисует одно из «Писем Анахарсиса»: «Мы все владеем всей землей; то, что она дает добровольно, мы берем, а что скрывает, оставляем; защищая стада от диких зверей, мы берем взамен молоко и сыр; оружие имеем мы не против других, а для собственной защиты в случае надобности». Многих эллинов скифская первобытная простота восхищала — но такие представления их свидетельствовали лишь о поверхностном знакомстве со скифским обществом.

На практике общество скифов чётко делилось на кастовые группы, принципиально разного положения. Это явствует и из археологических данных, и из свидетельств самих античных писателей. Высшими, «благородными» в своей среде скифы, как свидетельствует Геродот, считали тех, кто не занимается физическим трудом. Это соответствует двум высшим «кастам» воинов-паралатов и жрецов-авхатов. Из них же высшее положение занимали воины, из среды которых выходили цари. По этой причине и паралаты в целом именовались «ксаями», царями по отношению ко всем остальным скифам, своим «рабам». Именно паралаты на практике распоряжались «общим» имуществом — вернее, именно для них это имущество и было «общим». Паралаты всецело посвящали себя военному делу и не занимались никаким физическим трудом. Компактно, целым племенем, паралаты — «царские скифы» — жили в Приазовье и отчасти степном Крыму. Но и знать других скифских племён составляли они же. Выходцы из рядов паралатов — энареи — отчасти перехватили даже духовную власть у жреческого сословия, выступая наряду с авхатами в роли «прорицателей».

Низшие «касты» скифского общества — катиары и траспии, «коневоды» и «земледельцы», потомки мифического Арпоксая. Они, судя по свидетельствам античных писателей, не участвовали сами в военных действиях, но сопровождали войско и обслуживали его. Прежде всего это относится, разумеется, к кочевым «коневодам». Они составляли основную массу двух из трёх основных групп скифов, описанных Геродотом, — скифов-кочевников и скифов-гаургава. «Земледельцами» для скифов изначально были прежде всего покорённые ими лесостепные «пахари». Однако со временем земледелие распространилось и среди самих скифов — в междуречье Днестра и Буга, в низовьях Дона, а особенно в Крыму. Жившие в Крыму и на Нижнем Дону земледельцы непосредственно обслуживали царских скифов, считавшихся владельцами их земли.

Битва греков и скифов. Обкладка ножен меча. Курган «Пять братьев»

Самой важной, почётной — и опасной для жизни — обязанностью низших «каст» являлась личная служба царям. Каждый царь сам выбирал себе «служителей» из числа чистокровных скифов. Его приказ оспаривать было нельзя. Понятно, что воины-паралаты или потомственные «прорицатели» не могли служить в качестве поваров или конюхов — это был долг именно низших «сословий». Среди царских прислужников, помимо поваров и конюхов, Геродот называет виночерпиев, личных слуг, вестников-глашатаев. Их жизнь всецело принадлежала царю, и они были обязаны сопровождать его — как при жизни, так и за гробом. Из числа «служителей», которых насчитывались многие десятки, после смерти царя соответственно избирались заупокойные жертвы — более полусотни человек. Там, где паралатам недоставало соплеменников, слуг и заупокойных спутников набирали из числа осёдлых данников, тоже причислявшихся к низшим «кастам» по роду своих занятий. Так было на Северном Кавказе и в Среднем Поднепровье.

В самом низу общественной лестницы (среди свободных) находились ремесленники. В основном, вероятно, это были не чистокровные скифы. Большую часть ремесленной продукции скифы получали от своих осёдлых соседей-данников или от наёмных греческих мастеров. Именно в «пахарской» лесостепи и греческих городах создавалась в VII–V вв. до н. э. большая часть произведений «скифского» ремесла и искусства. В Скифии ремесло развивалось преимущественно в Крыму и низовьях Дона, где скифы перемешались с покорёнными народами. В основном это было изготовление лепной посуды — которая, впрочем, тоже нередко была привозной из лесостепи и Предкавказья. Иногда посуду делали в подражание привозной, в том числе греческой. Лишь со временем скифы заново осваивают металлургию. Так, уже в V в. до н. э. на Елизаветовском поселении местные мастера изготавливали оружие, сбрую, ножи, позднее широко расходившиеся по Скифии.

Между тем, при всём презрении к ремеслу кто-то изготавливал и в степи простейшую грубую лепнину, костяные и деревянные предметы. Что-то (лепная посуда) обычно являлось делом женских рук. Женщины, которым обычно запрещалось удаляться от домов-кибиток, вообще делали немало домашней работы. «Женскими работами» в свободное от прорицаний время занимались и энареи — которые, таким образом, вполне могли стать хранителями традиций скифского ремесла. Что-то (произведения плотников, древорезов и косторезов) могло поручаться младшим членам низших каст или переселившимся в степь свободным чужеземцам.

Имелись у скифов и рабы — однако в хозяйстве использовались весьма ограниченно. По утверждению Геродота, всех своих невольников мужского пола скифы ослепляли, чтобы использовать при приготовлении продуктов из кобыльего молока. Рабы взбалтывали молоко — но не могли сами употребить наиболее ценного для скифов верхнего жирного слоя, как не могли и выдать производственную тайну. Рабами становились исключительно захваченные на войне пленники. Покупных рабов скифы в V в. до н. э. не держали. Правда, начиная со второй половины VI и особенно в V в. до н. э. они продавали немалую часть полона греческим купцам. Иной была судьба женщин-рабынь — они становились наложницами скифских царей и воинов, занимались различным домашним трудом в их домах. Во времена Гиппократа имевшие для того возможность скифянки уже «не выносили трудов», которыми занимались за них рабыни.

Ожерелье из кургана «Три брата»

В V в. до н. э. у скифов уже вполне сложилась частная собственность. Среди них выделялись «богачи» — и «бедняки», нередко не имевшие даже собственного ездового коня. «Бедняками», конечно же, чаще оказывались представители низших «каст», а «богачами» — знатные паралаты. Но имущественные различия проникали даже в среду господствующей «касты». Особенно, почти до уровня царской династии, обогатились те, кто с выгодой для себя оседлал сношения с греческими городами, а нередко и селился в них — особенно на Керченском полуострове. Наряду с этим, однако, имелась и масса простых воинов, мало отличавшихся по достатку от обычных кочевников. Личное имущество отцов уже не принадлежало роду в целом, а делилось между сыновьями, которые вполне могли выделиться из своего родного клана. Нередко случались имущественные споры между сородичами, решавшиеся, причём весьма жёстко, царской властью.

Скифов, как уже неоднократно упоминалось, возглавлял триумвират потомков Колаксая, каждый из которых передавал власть по наследству сыну. Каждый из этих верховных царей правил особой «областью», что соответствует трём названным у Геродота собственно скифским племенам — царским, кочевникам и георгой. «Области» делились на «округа», центрами коих являлись общие для жителей «округа» капища бога войны. Отдельные скифские кланы кочевали только в пределах своих «округов», если потребности войны не призывали их к более далёким движениям. Ещё более, естественно, были привязаны к своим «округам» немногочисленные пока земледельцы Скифии. Во главе «округов» стояли «начальники» — местные старейшины паралатов и распорядители воинских ритуалов. Каждый «округ» соответствовал малому племени. Геродот поимённо называет только три таких отдельных племени Скифии — обособленно живших на западе ализонов и каллипидов, а также герров в Поднепровье.

Завершение золотой гривны с изображением скифского всадника. Курган Куль-Оба

Царь обладал высшей властью в делах войны, а также абсолютной судебной властью — вплоть до вынесения смертных приговоров. Последнее случалось, поскольку тяжба между родичами в кругу воинов-паралатов рассматривалась как «война» и кончалась смертью одной из сторон. Монументальный ритуал царского погребения — достойный памятник могуществу кочевых владык. Однако сколь бы велика ни была их власть, она всё ещё и ограничивалась — вековыми кастовыми устоями, неписаным родовым законом, коллективными правами воинской знати. Потому и стремились цари укрепить свою власть, — что вело к глубоким изменениям всего строя жизни кочевого мира.

Начало расцвета Скифии

Как ни странно, о конкретной политической истории скифов эпохи их наивысшего могущества мы знаем сравнительно мало. Геродота больше интересовали скифские легенды и диковинные обычаи, а из последующих греческих историков столь же подробно о скифах никто не писал. Потому данные о внутренней жизни и внешнеполитической активности скифов в V–IV вв. до н. э выглядят отрывочно.

Примерно во второй четверти V в. до н. э. скифами правил царь Ариапиф — сын или скорее внук Иданфирса. Его правление было временем расширения связей скифов с Элладой. Царь держал доверенных лиц из числа эллинов в греческих городах побережья — как минимум в Ольвии и Борисфене, где эту роль выполнял некто Тимн. Посвященный в скифские легенды и все тайны царского дома, этот человек стал ценным информатором для Геродота, как раз тогда собиравшего данные в Ольвии.

После разгрома и изгнания из Греции полчищ персидского царя Ксеркса в 479–478 гг. до н. э. завязались контакты между Скифией и Афинами, сыгравшими главную роль в эллинской победе. Афиняне наняли в Северном Причерноморье для постоянной службы 300 скифских лучников. Позднее стрелки из Скифии постоянно нанимались для охраны города, исполняя в Афинах роль своеобразной полиции. Это могли быть как вольнонаемные, так и купленные рабы-военнопленные, поступавшие в Афины из периодически воевавших со скифами городов Приазовья и Причерноморья. В IV в. до н. э. скифских «полицейских», слабо владевших греческим языком, язвительно высмеивал величайший античный комедиограф Аристофан.

Величайший античный комедиограф Аристофан

Главным направлением политики Ариапифа, как и его ближайших преемников, было западное. Скифские цари стремились удержать в подчинении прикарпатские фракийские племена, а также распространить влияние на земли к югу от Дуная. Особый интерес скифов вызывали области к югу от дельты Дуная, нынешняя Добруджа, с их богатыми греческими городами.

Ариапиф, заинтересованный в торговле с эллинами, первым из скифских царей установил связи с греками Добруджи. Одной из его жен стала гречанка из Истрии — крупной эллинской колонии в Добрудже. Однако распространить своё влияние на юг скифам было затруднительно. В результате греко-персидских войн Фракия освободилась от персидского владычества. Большинство фракийских племён южнее Дуная объединились под властью царя одрисов Тера. Ариапиф не стал затевать с одрисами конфликт на их территории, а вместо этого вступил с Тером в свойство. Дочь фракийского царя стала ещё одной женой Ариапифа.

Очевидно, более жёстко Ариапиф действовал к северу от Дуная, в землях местных фракийцев и агафирсов, в начале V в. до н. э. оказавшихся под скифским игом. Зависимость эта вызывала естественное недовольство, особенно у агафирсов — давних соперников царских скифов. Жертвой этого недовольства, скорее всего, и пал Ариапиф. Во всяком случае, известно, что его предательски убил царь агафирсов Спаргапиф. После этого прикрытые горами земли западнее Прута понемногу освобождаются от прямого скифского влияния. Агафирсы уже к середине V в. до н. э. смешались с местными фракийскими племенами, сильнейшими среди которых со временем стали даки и продвинувшиеся из-за Дуная геты. Схожая судьба ждала и сигиннов, растворившихся в среде покорённых ими племён — иллирийцев и фракийцев.

После Ариапифа осталось трое сыновей. Престол наследовал Скил — сын гречанки, обученный матерью греческому языку и грамоте. От фракийской жены у царя родился сын Октамасад, от скифской жены Опойи — Орик. На престол царских скифов вступил Скил, унаследовавший согласно обычаю и его (старшую, видимо) жену Опойю.

Скил был вторым в истории скифов крайним эллинофилом, наподобие Анахарсиса. Однако отличие было в том, что Скил, во-первых, являлся царем, во-вторых, с гораздо большей неприязнью относился к обычаям своей родины. Эллинам Причерноморья он открыто демонстрировал это. Приводя свою кочующую орду к стенам Ольвии, он оставлял её на прокорм в предместьях с их смешанным населением, а сам отправлялся в город. Ольвиополиты, дорожившие царским расположением, запирали ворота и сторожили их от скифов. Никто из телохранителей царя не сопровождал. Он же сбрасывал скифскую одежду и переодевался в греческую. Месяц и более он проводил в Ольвии и Борисфене, ходя по рынкам, посещая храмы греческих богов и принося им по эллинскому обычаю жертвы. Затем Скил переодевался обратно в скифа, покидал город и уводил от него своё войско. Побывки эти привели к тому, что царь построил себе в Борисфене дом, «обширных размеров и богато устроенный». Вокруг него были установлены статуи сфинксов и грифонов из белого камня. В довершение, царь женился на жительнице Борисфена — впрочем, в этом как раз ничего нового для скифов не было.

Остатки античных зданий в Ольвии

Расположение Скила к эллинам, надо признать, способствовало укреплению их связей со скифами. Некоторые греческие города признавали власть скифского царя. В Никонии у Днестровского лимана для Скила — первого из скифских царей — стали чеканить монету. Явно как-то зависели от царя и Ольвия с Борисфеном, вынужденные терпеть регулярные и обременительные визиты скифского войска. Связи со Скилом поддерживали и сограждане его матери из Истрии, где археологами найден перстень с его именем.

Но всё это не меняло главного. Сколь бы ни был велик интерес скифской знати к эллинскому образу жизни, крайнее пренебрежение отеческими обычаями мало кем могло быть одобрено. Неудивительно, что Скил держал свои пристрастия в тайне. Вышли наружу они по злосчастному стечению обстоятельств. Скила, как и Анахарсиса, подвело любознательное стремление к «тайным», мистериальным греческим культам с их необычным обрядовым буйством. Царь пожелал посвятиться в вакхические мистерии, распространённые в греческих городах как Фракии, так и северо-западного Причерноморья. Его не остановило даже грозное знамение — накануне посвящения в его греческий дом попала молния, и тот целиком сгорел.

Вскоре между каким-то борисфенитом и скифами возникла перепалка по поводу презираемых кочевниками исступлённых греческих мистерий. И грек, чтобы уязвить скифов, выдал царя: «Над нами вы смеётесь, скифы, что мы приходим в вакхическое исступление и что в нас вселяется бог. Теперь это божество вселилось и в вашего царя, и он в вакхическом исступлении, и безумствует под влиянием божества. Если же вы мне не верите — следуйте за мной, и я вам покажу». Старейшины скифов согласились пойти с греком. Тот во время священной процессии в честь Диониса спрятал их на одной из городских башен. Скифы, узрев своего царя в безумной вакхической пляске, были разгневаны. Эти чувства разделило и всё войско, которому старейшины тут же объявили о произошедшем.

Дождавшись возвращения царя и откочевав с ним от Ольвии, скифы восстали. Мятеж возглавил Октамасад. Скил, однако, вовремя узнав о начале бунта, поспешил бежать. Скрылся он за Дунаем, найдя приют при дворе царя одрисов Ситалка, сына Тера. Несмотря на родство Ситалка и Октамасада — а вернее, именно благодаря ему, — с восшествием Октамасада на престол союз между одрисами и скифами оказался разорван. Дело в том, что у Октамасада нашёл укрытие брат Ситалка, его соперник в борьбе за одрисский престол. Ситалк же дал убежище Скилу.

Разгневанный Октамасад, взяв с собой фракийского царевича, двинулся войной на Фракию. На Дунае войска скифов и одрисов встретились. Однако Ситалк не хотел большой войны. Он отправил к Октамасаду послов со следующим предложением: «Зачем мы должны испытывать друг друга? Ты — сын моей сестры, и у тебя мой брат. Отдай же его мне, и я передам тебе твоего Скила с тем, чтобы ни мне, ни тебе не рисковать войском». Октамасад согласился и выдал Ситалку его брата, получив взамен Скила. Если Ситалк забрал брата с собой, и судьба того неизвестна, то Октамасад незамедлительно, получив Скила в свои руки, отрубил ему голову.

Описываемые события произошли около 460–450 гг. до н. э. Дальнейшая внутренняя история Скифии нам неизвестна на протяжении нескольких десятков лет. Однако ясно, что борьба за престол, хотя и несколько замедлила усиление Скифии, но не положила конец скифскому могуществу. Греческий историк Фукидид, описывая Одрисское царство Ситалка эпохи его расцвета, в первой половине 420-х гг. до н. э., отмечает: «По количеству денежных доходов и вообще благосостоянию оно оказалось величайшим из всех европейских царств, лежащих между Ионическим заливом и Понтом Эвксинским; но по военной силе и количеству войска все-таки далеко уступало скифскому. С этим последним не только не могут сравниться европейские царства, но даже в Азии нет народа, который мог бы один на один противостать скифам, если все они будут единодушны; но они не выдерживают сравнения с другими в отношении благоразумия и понимания житейских дел». Как видим, признаваемые Фукидидом внутренние проблемы отнюдь не мешали скифам быть грозою соседних народов. С другой стороны, ещё Геродот слышал в Скифии, что покорённые народы массой превосходят «скифов как таковых» — что не могло не ослаблять последних.

Важный узел греко-скифских связей завязывается в ту пору на Боспоре. Изначально Пантикапей и другие колонии у Керченского пролива, как уже говорилось выше, находились в натянутых отношениях со скифами. Известно о неоднократных военных столкновениях. Они привели сначала к вытеснению скифов от Боспора, а затем к сожжению одних греческих поселений и укреплению других. В конечном счёте к рубежу VI–V вв. до н. э. скифы вынуждены были оставить Боспор в покое. Здесь сложилась мощная федерация греческих городов-государств, контролировавшая земли по обе стороны пролива. На таманском берегу центром греческого расселения стала Фанагория. Постепенно между скифами и эллинами и здесь складывались взаимовыгодные мирные отношения. Крымские скифы перенимали греческую культуру, торговали с греческими полисами и под их влиянием отчасти переходили к осёдлости. Но и кочевники во времена Геродота уже совершенно свободно перемещались по землям у пролива, а зимой форсировали его — в том числе направляясь в военные походы против синдов.

В 480–438 гг. до н. э. вокруг Пантикапея сложилось новое сильное государство — Боспорское, на века ставшее одной из главных сил в Северном Причерноморье. Боспорские правители, первоначально титуловавшиеся тиранами, покорили большую часть Таманского полуострова, усилив свою армию местными меотскими племенами. Государство это вообще было не чисто греческим — даже правящая династия Спартокидов была фракийского происхождения.

Боспорский тиран Сатир I (433–389 гг. до н. э.) начал завоевание соседних греческих городов Крыма. При этом он опирался не только на бесспорный уже контроль над Керченским полуостровом, но и на сложившийся союз со скифами. Уже в это время скифские аристократы селились на обоих берегах Боспора, перенимали греческую культуру и смешивались с эллинами. Известно о некоей богатой «многим золотом» скифянке, жившей в конце V в. до н. э. в Кепах близ Фанагории. Она вышла замуж за афинянина Гилона, который получил Кепы в управление за сдачу боспорским властям города Нимфей, входившего в Афинский морской союз. Их дочери, по крайней мере одна из коих носила греческое имя Клеобула, были «с большими деньгами» отправлены отцом в Афины, чтобы найти партию на отчей родине. Клеобула стала женой афинского ремесленника Демосфена, сыном которого являлся знаменитый афинский оратор Демосфен — таким образом, на четверть скиф.

Олень. Нашивная бляшка. Боспорское царство

Упорную борьбу вели боспорские тираны за обладание Феодосией. В отличие от других городов Феодосия пользовалась поддержкой своей метрополии — Гераклеи, сильнейшего греческого полиса на севере Малой Азии. Благодаря этому война Боспора с Феодосией затянулась на несколько десятков лет. Сатиру I так и не удалось её завершить — он умер в ходе военных действий. Его сын Левкон I (389–348 гг. до н. э.) с большим трудом завершил дело отца. При осаде непокорного города он прибег к помощи союзных скифов. При их поддержке он отразил вторжение гераклеотов, когда те, прибыв с огромным флотом, высадили несколько десантов по всей территории Боспора. Собственное войско Левкона было повергнуто в панику и обращалось в бегство. Тогда тиран выстроил за спинами брошенных им в битву тяжеловооруженных гоплитов скифских стрелков. Он «открыто объявил скифам, что если гоплиты начнут медлить и допустят высаживающихся врагов, — тотчас же метать стрелы и убивать их». Угроза подействовала — армия Левкона отбросила гераклеотов. Феодосия в итоге покорилась Левкону.

Великая Скифия Атея

Войны с Феодосией приходятся уже на начало долгого правления Атея — величайшего среди правителей Второго Скифского царства. С его именем связан и пик величия причерноморских скифов, и начало их краха. Атей родился около 430 г. до н. э. Таким образом, он мог быть сыном одного из трёх сыновей Ариапифа — Октамасада, Орика или даже Скила. Но точных данных о происхождении Атея у нас нет. Точно так же неизвестно, когда именно он вступил на престол. Обычно учёные предполагают, что произошло это около 400 г. до н. э. Действительно, именно около этого времени в Скифии начинаются глубокие преобразования, связываемые с именем Атея. В конце V в. до н. э. основана его вероятная столица — Каменское городище в днепровском Запорожье. Расположение этого древнейшего скифского города в землях скифов-номадов подсказывает, что Атей далеко не обязательно происходил из правящего рода именно царских скифов.

Атея можно было тоже назвать грекофилом. Однако в отличие от Скила это выражалось не в низкопоклонстве перед чужеземным, а в стремлении взять у эллинов всё необходимое для государственного строительства. Атей стремился насадить в Скифии осёдлую, в том числе городскую, жизнь, наладить торговлю и денежное обращение, укрепить царскую власть. Контакты с греческими городами были для него в этом деле бесценны. Но приходил он к эллинам не как смиренный ученик, а только как требующий покорности завоеватель или равный в величии союзник. При этом — самое главное — он оставался скифом, преданным своей культуре и обычаям своего народа. Показательна такая история, сообщаемая Плутархом: «Взявши в плен знаменитого флейтиста Исмения, он велел ему сыграть на флейте; но когда все пришли в восторг, то сказал: „Клянусь, ржание коня для меня приятнее!“»

Атей избрал в качестве образцов другие полуварварские царства, строившиеся в его время на северных окраинах эллинского мира, — Боспор и Македонию. С ними он старался поддерживать союзнические связи. В итоге Атею почти удалось создать из Скифского царства уже отнюдь не первобытную державу, состязавшуюся с сильнейшими государствами эпохи.

Прежде всего Атей объединил под своей властью всю Скифию. Он ликвидировал «триумвират» потомков Колаксая, правивший Степью доселе, и стал единоличным царём всех скифов. Едва ли это произошло мирно. Мощные укрепления воздвигнутого в сердце Скифии Каменского говорят сами за себя. Однако в итоге Атей одержал первую свою победу. Его владения простёрлись от Дуная до границ Боспорского государства.

На всём этом огромном пространстве в его правление разворачивается глубокая перестройка жизненного уклада — известная нам в основном благодаря археологическим раскопкам. Прежде всего кочевники в массовом порядке переходят к осёдлости. Впервые этот процесс затрагивает и чистокровных скифов причерноморских степей. Старейшим и самым крупным (12 км²) их постоянным поселением являлось уже упомянутое Каменское городище, выстроенное над впадением в Днепр его левого притока Конки. Защищённое самой природой укрепление с напольной стороны прикрывал земляной вал со рвом. На юго-западе городища явно по образцу греческих акрополей возвышенная площадка примерно в 30 гектар служила цитаделью. Её защищал ещё один вал с кирпичной стеной на нём. Наконец, третья и самая мощная линия укреплений — каменная стена — ограждала срединную часть акрополя.

На акрополе постоянно жила скифская знать — во главе, надо думать, с самим царём Атеем. Остальное городище застроено разнообразными деревянными домами и землянками — местами обитания живших большими семьями простых «горожан». Это были обслуживавшие аристократов ремесленники-металлурги. Каменское являлось важнейшим центром кузнечного и литейного дела в Скифии. Продукция местных мастеров широко расходилась по окрестным землям. Её покупали как степняки, так и эллины из Ольвии, Борисфена, Пантикапея и Фанагории.

В IV в. до н. э. намного южнее Каменского, в самых низовьях Днепра, строится ещё одно городище — Белозерское. Оно прикрывало становившийся важнейшей торговой артерией днепровский путь с юга, служа посредником между Каменским и Ольвией.

У устья Днестра, над Днестровским лиманом в эти же десятилетия строится третье степное городище, Надлиманское. Оно возводилось в целом по образцу Каменского, хотя гораздо меньше его (6600 м²). Подобно Каменскому, Надлиманское защищено обрывистым берегом лимана, а с поля — валом и рвом. Но в отличие от Каменского, здесь велось более разнообразное строительство. Здесь нет землянок, а наземные дома либо каменные, либо кирпичные, иногда с черепичной крышей. Исключение представляли только шесть жилищ, выстроенных по образцу кочевнических юрт, хотя в двух случаях с каменной обкладкой.

Также в отличие от Каменского Надлиманское являлось центром торговли не ремесленными изделиями, а хлебом. Здесь располагались многочисленные зернохранилища и большой рынок, на котором горожане и окрестные земледельцы продавали грекам продукты своего труда. Взамен они получали различные греческие товары. Характерно, что 80 % всей керамики Надлиманского — греческие амфоры, в которых привозили вино и масло.

И вокруг Надлиманского, и по Нижнему Днепру между Каменским и Белозерским возникают в IV в. до н. э. многочисленные поселения осевших на землю скифов. При этом далеко не всегда это сопровождалось переходом к земледелию. На Нижнем Днестре хлеб сеяли почти исключительно на продажу. В Поднепровье оседлые скифы продолжали заниматься в основном скотоводством. Настоящей житницей степной Скифии были земли степного Крыма, где в правление Атея резко возрастает число земледельческих поселений. Здешние жители, продававшие хлеб на Боспор и перемешивавшиеся с греками, больше всего приспособились к их образу жизни. Здесь нет «городов», но даже в сёлах глинобитные дома строились на каменных цоколях и имели вымощенные камнем или черепками дворы.

Четвёртым (и вторым по значимости) «городом» Скифии времён Атея являлось главное поселение Нижнедонской группы скифов — Елизаветовское городище. Подчинив местные полуосёдлые племена своей власти, Атей превратил Елизаветовское в оплот на востоке Скифии, как Надлиманское являлось оплотом на западе, а Белозерское — на юге.

Елизаветовское, крупнейшее (55 гектар) среди открытых сёл Нижнего Дона, превратилось в «город» в середине IV в. до н. э., когда его защитили двумя линиями укреплений. Первая состояла из широкого рва, вала и защитной стены из плетня, деревянных столбов и земли. Единственный въезд прикрывался двумя полутораметровыми насыпями. На севере поселения образовался акрополь, отгороженный двумя валами с рвом между ними. Через несколько десятков лет после строительства укрепления были основательно перестроены, а городище расширено. Внешний ров стал уже, но прикрывался теперь двумя невысокими валами с обеих сторон и каменными стенами, а внутренняя сторона рва получила каменную же облицовку. Внутренний ров тоже сузили, но непосредственно за ним возвели мощную каменную стену, за которой находился внутренний вал. На валу с внешней стороны этого рва выстроили плетёную ограду. Жилым был только акрополь Елизаветовского, где найдено около 20, подчас довольно больших, домов-землянок. На остальной территории построек не было. На акрополе жила и местная скифо-меотская знать, по богатству мало уступавшая каменской, и обслуживавшие её ремесленники. Помимо металлургии жители «города» и окрестностей занимались земледелием, скотоводством, рыболовством и охотой. Подобно другим скифским «горожанам», активно торговали они с греками, и именно эта торговля приносила «городу» основной доход. Здесь, как и в Надлиманском, греческая керамика решительно преобладает над местной лепниной.

Могучие укрепления Елизаветовского возводятся неслучайно. Несмотря на союз с Боспором, восточная граница Скифии во времена Атея вновь стала небезопасной. Савроматы испытывают всё большее давление с востока, где в их ряды вливаются, перенаселяя Волжско-Уральские степи, отдельные племена исседонов и массагетов. Смешение их уже в V в. до н. э. зашло довольно далеко. Неслучайно наряду с древним названием «савроматы» в это время появляется новое, несколько иное по смыслу — «сирматы», «сарматы». Так первоначально именовались именно те группы кочевников, которые, не найдя себе места между Доном и Уралом, двигались дальше на запад. В середине IV в. до н. э. сарматы впервые массой переходят Дон и начинают закрепляться в северном Приазовье. Атей, занятый в ту пору на западе, предпочёл не начинать большой войны, однако укрепил восточные рубежи царства. Отношения между давними союзниками начали охладевать.

Преобразования Атея — сознательно или нет — привели к глубоким изменениям в общественном устройстве скифов. Между высшей знатью паралатов и массами простых общинников разверзается настоящая бездна. Богатые становятся намного богаче, бедные заметно беднее. Значительный рост населения степи углубил разрыв между разными слоями общества, личное богатство и успех стали значить больше, чем происхождение. В то же время правящая знать пользовалась всеми выгодами процветания страны. Коснулось это не только степной Скифии, но и лесостепи Поднепровья. Тамошние царьки соперничали в роскоши со степными сородичами — при таком же обеднении народа.

Сосуд с изображением сцен из жизни скифов. Курган Куль-Оба

Именно к IV–III вв. до н. э. относятся великолепные, потрясающие своими размерами, богатством и внутренним устройством захоронения знати — «царские курганы» Скифии. Большая их часть сосредоточена в той самой области степного Поднепровья, где «ксаев» начали хоронить ещё при Геродоте. Здесь их около 25 (не считая более ранних). Ещё один обнаружен далеко на востоке, в Приазовье. Ещё дальше, в окрестностях Елизаветовского на Нижнем Дону, богатством выделяются курганы из группы «Пять братьев», господствующие над громадным могильником простых скифов. Наконец, немало богатейших скифских захоронений на Керченском полуострове. Их оставили знатные воины, подолгу жившие и служившие на Боспоре, по богатству соперничавшие с первыми родами Скифии. Особенно богат и монументален из здешних курган Куль-Оба. Наконец, пышные гробницы, испытавшие влияние греческих, сопровождавшиеся захоронениями человеческих заупокойных жертв и десятков коней, по-прежнему возводят в Прикубанье. По меньшей мере какая-то часть всех этих величественных сооружений, вне сомнения, действительно принадлежала скифским царям. Хотя мы не можем сказать с уверенностью, где именно покоятся Атей и его наследники.

«Царские курганы» выделялись поистине исполинскими размерами. Самые значительные из них — Александропольский, Чертомлык, Огуз, Большая Цимбалка, Козел, — высотой от 14 до 21 метра. В диаметре самый большой курган достигает 350 метров. Сооружение громадных насыпей занимало долгое время. Иногда, как и раньше, гробницу просто обносили кольцом-кромлехом из крупных камней. Но чаще основание кургана выкладывали мощными плитами, которые служили опорой конструкции. Курганы тщательно складывались в несколько приёмов из плиток дёрна или вальков. А курган Толстая Могила выстроен из специально свезённой пойменной земли с лежащей в 5 км реки Соловец. Даже в этих случаях вокруг кургана всё равно делали глубокий ров, через который оставляли один-два проезда.

Курган Толстая Могила

Под курганами современные археологи обнаруживают удивительные по сложности и размерам катакомбы. В глубину они достигают 14 м. С помощью простейших инструментов скифы-землекопы создавали подчас поистине монументальные погребальные сооружения. Иногда входная яма катакомбы просто соединялась с единственной погребальной камерой длинным коридором. Но в наиболее богатых курганах камер было несколько. Другие, помимо главного захоронения, могли служить для упокоения умирающих над гробом слуг, в качестве кладовых или просто приманок для грабителей. О последних думали особо, устраивая в некоторых курганах тайники для наиболее ценных предметов. Иногда от входа вело несколько коридоров, каждый в особую погребальную камеру, а иногда камеры располагались по углам входной ямы. Доступ к местам упокоения нередко загромождался разобранными погребальными возами, причём сам вход в камеру закрывали колёса.

Строители 20-метрового кургана Огуз, готовя место для «царя», не стали рыть обычных катакомб, а взяли за образец каменные склепы Боспора. В глубокой, более 6 метров, погребальной яме они установили сооружение из обтесанных каменных плит. С трёх сторон ямы вырыли погребальные камеры для убитых слуг. После захоронения за стены склепа плотно навалили камни, полностью забив оставшееся пространство ямы. Таким образом, неведомые мастера соединили сразу три известных им способа погребения — ямное, катакомбное и в каменной гробнице. Каменный склеп со специальным входом и полом из плит найден и в самом богатом кургане группы «Пять братьев». Устроен он был в небольшом углублении перед строительством кургана. Здесь стены склепа поддерживались не камнями, а мощными брёвнами. Крышей склепу служил уложенный после погребения настил из дубовых бревен, устланный затем камышом.

Если для северной степи такие погребальные сооружения были редкостью и знаком особенного внимания, то для скифской знати Крыма они были более обычны. Здесь каменные «ящики» и даже склепы встречаются и в рядовых захоронениях, а для наиболее знатных людей греческими мастерами возводились сложные и величественные погребальные строения. Таковы склепы с уступчатыми сводами из камня, известные в кургане Куль-Оба и ещё нескольких скифских усыпальницах Крыма. Они не уступают по размерам и тщательности строительства аналогичным погребениям боспорских богачей. Похожие сооружения, но из дерева, либо камня и дерева, мы находим в курганах скифской знати Прикубанья на противоположной стороне Боспора.

Скифский всадник. Курган Куль-Оба

Самих «царей», как правило, по-прежнему хоронили на подстилках или настилах. Но самые богатые курганы — Чертомлык, Огуз, Толстая Могила, Мелитопольский, — содержат деревянные саркофаги на ножках или колесиках, подобные использовавшимся у греков и знатных скифов Крыма. Для последних эти опять же редкие на севере изделия стали обычны ещё в минувшем веке.

Не менее, чем размеры и сложность конструкции, потрясает воображение богатство «царских» могил — причём, судя по предосторожностям против грабителей, потрясало (и манило) ещё в древности. Прежде всего богатейшие курганы отличаются также обильными заупокойными жертвами — в том числе захоронениями убитых при погребении слуг и лошадей. При этом в таких курганах и лошадей, и (обычно) слуг хоронили в особых могилах. Лошадей хоронили в выкопанных при возведении кургана отдельных ямах, с сёдлами и уздечками. При этом сами эти конские захоронения чрезвычайно богаты, узда и нагрудники лошадей убраны золотом, серебром, бронзой. При одном погребении могли хоронить в одной или разных могилах до десятка и более лошадей.

Зависимых людей, которых душили при погребении господина, теперь тоже всё чаще хоронят в особых ямах или камерах. В Толстой Могиле трое конюхов (один из них ещё подросток), каждый в особой могиле, похоронены рядом с лошадьми, за которыми следили. В Чертомлыке таких могил две. Слуги тоже различались по своему достатку — прижизненному и заупокойному. Так, старший конюх в Толстой Могиле похоронен, в отличие от двух товарищей, с украшениями, стрелами и ножом. Особым богатством отличается погребение в Чертомлыке так называемого «оруженосца», положенного в одну камеру с «царём». Здесь и украшения из драгоценных металлов, и различное оружие, и воинский пояс. В отдельной камере в том же кургане одновременно с «царём» погребена его «царица» в не уступающем по богатству и красоте уборе. Такие погребения известны ещё в двух «царских» курганах. Таким образом, теперь с умершим в иной мир могли отправляться уже не рабыни-наложницы, а любимые жёны. Погребений служанок, кстати, в мужских захоронениях этого времени мало — чаще они сопровождают госпожу, чем господина.

Далеко не всегда, впрочем, в «царских курганах» находят захоронения зависимых людей либо отдельные захоронения коней. Можно предположить, что имелись они только в усыпальницах действительных царей. Так, «бедны» погребения знати скифского Крыма. Здесь нет явных следов человеческих заупокойных жертв — хотя погребения жён или наложниц вместе с мужьями известны. Число погребённых вместе с умершим коней не превышало восьми, и встречаются их захоронения очень редко. Но и бедные жертвами курганы царских сородичей или крымских аристократов отличаются редким богатством, несравнимым даже с богатейшими погребениями прежних лет. Если они и уступают древним «царским» усыпальницам Предкавказья по размаху похоронных ритуалов, то богатством превосходят их несравнимо.

Многие замечательные образцы скифского искусства и драгоценностей дошли до нас именно благодаря «царским курганам» Скифии IV–III вв. до н. э. Ритуальные сосуды, иногда с яркими сюжетными сценами, котлы, памятники «звериного стиля» — всё это составляло заупокойное богатство скифских «царей». Впрочем, котлы попадали в усыпальницы не столько как драгоценность, сколько как вместилище для жертвенного мяса. В гробницах знати находят во множестве золотые украшения, оружие, зеркала, различные привозные редкости. Оружие было обязательным спутником мужчины-воина, сколь бы он ни был знатен и богат. Количеством стрел выделялось «царское» погребение в склепе из группы «Пять братьев». Здесь найдено девять колчанов с более чем 1000 наконечников стрел.

Захоронения некоторых гробниц буквально купаются в золоте. Браслеты, гривны, кольца и бляшки, золотые головные украшения, золотые бусы покрывают тела усопших. Золотом окованы колчаны, ножны, иногда даже панцири мёртвых воинов. Впрочем, немалая часть золотых вещей спрятана по тайникам в укромных местах катакомб. Однако, увы, ни предосторожность эта, ни суеверный страх не всегда спасали древние могилы. Большая часть «царских курганов» была отчасти, а то и полностью разорена грабителями ещё до начала раскопок…

В Толстой Могиле в самой насыпи найдены следы ритуального пира. На вершине недостроенного ещё кургана была устроена большая вытянутая плоскость площадью 120 м². На краях её установили большие амфоры. По завершении трапезы кости животных и битые амфоры сбросили в ров — но при этом последних хватило, чтобы буквально выложить всю пиршественную площадку. По подсчётам исследователей, на поминальном пиру было съедено не менее 35 коней, 14 кабанов и 2 оленей. В пиршестве участвовало порядка 1300 человек. По его окончании над устланной черепками площадкой завершили возведение насыпи. Оставались в насыпи и многочисленные подношения в дополнение к основному захоронению. В насыпи кургана Чертомлык, например, обнаружены сотни золотых и бронзовых предметов, в том числе около 250 конских удил.

«Царские курганы», при всей своей пышности, оставались захоронениями не личными, а семейными. Так, в Толстой Могиле через недолгое время после её возведения над лежащим в ней «царём» была погребена его жена, причём более торжественно, с удушением четырёх слуг над телом. Ещё через некоторое время могилу «царицы» вскрыли и положили рядом с телами слуг ребёнка — ещё одного «служителя» либо безвременно умершего сына.

И наряду с такими монументальными сооружениями в IV в. до н. э. широко распространяются «рядовые» могилы, часто в больших (до 100 захоронений) могильниках. Самое большое кладбище — могильник Елизаветовского, где более 300 курганов содержат более 400 захоронений. Среди могил простых скифов, особенно по Днепру, в этот период уже тоже преобладают катакомбы — правда, простые и неглубокие, до 2,5 м. Ямные могилы остаются в большинстве лишь на западе Скифии, по Днестру и за Днестром. Иногда в одном кургане встречаются как катакомбные, так и впускные ямные погребения, и наоборот. С IV в. до н. э. из Крыма распространился обычай делать повторные захоронения в одну и ту же могилу, сдвигая или перекладывая при необходимости кости ранее умерших. Любопытно, что в Степи к нему прибегали как бедные, так и богатые семьи.

Возникали кладбища рядовых скифов вокруг курганов «начальников округов» — их обычно один-два и они заметно выше окружающих. Эти захоронения родоплеменных старейшин сопровождались украшениями и посудой из драгоценных металлов, бронзовыми котлами и зеркалами. Они заметно богаче окружающих — но с курганами высшей знати равняться никак не могут.

Беднее и ниже их, но тоже выделяются из числа рядовых могил захоронения профессиональных воинов. Они снабжены полным ратным убранством — оружием ближнего и дальнего боя, доспехом, а также совсем небольшим количеством ценностей и мясом животной жертвы в котлах. Совсем редко в могилах небогатых воинов встречалось захоронение коня.

Основную массу рядовых могил этого времени составляют, как и прежде, погребения рядовых скотоводов и земледельцев, а также небогатых воинов — с небольшим количеством оружия и недорогими украшениями. Среди них, опять-таки как и ранее, выделяются более и менее богатые, причём вторых подавляющее большинство. Только в Крыму, что неудивительно, в могилах простых скифов много греческой посуды, изготовленной гончарами. Однако появилось и совсем новое для Степи явление — крайне бедные погребения безо всяких предметов и подношений. Их немного, но по ним мы можем ясно видеть обнищание некоторой части свободных скифов.

Эти разительные перемены не остались незамеченными для всё теснее общавшихся со скифами эллинов. Клеарх писал, что скифы в его время перестали пользоваться прежними общими для всех законами, а это привело к достойному воздаянию за их «насильственные действия». В то время как «одежда и образ жизни» скифских «начальников» остались роскошными, в массе своей скифы «снова сделались несчастнейшими из всех смертных».

Целью реформ Атея было, судя по всему, укрепление власти царской династии, установление чёткой иерархии и распределения обязанностей в обществе вообще и в скифском войске в частности. Действительно, все преобразования такого рода обычно ставят своей целью не какую-то социальную революцию, а решение вполне прагматических задач. Чаще всего военных. Атей, во всяком случае, провёл некие «чисто» военные реформы. В частности, именно в его время под оружие становится немалая часть скифских женщин — по очевидному примеру савроматских соседей. Почти в трети погребений скифских женщин, в том числе зажиточных, с этого времени находят предметы вооружения. Впрочем, столь же интересно, что самую верхушку паралатов это поветрие почти не затронуло — в могилах «цариц» оружия почти никогда нет.

К этому же времени относится частичное «перевооружение» скифского войска. Новые типы оружия призваны были облегчить как конный, так и пеший бой с хорошо защищённым противником. В это время широко распространяются дротики, возрастает использование мечей. Последние используются теперь почти исключительно как колющее оружие, что нашло отражение в новых их формах. Совершенствуются наконечники копий и стрел, причём в отдельных областях наконечники стрел вновь стали железными — скорость изготовления принесли в жертву дешевизне. Совершенно новым видом оружия стали двуручные «штурмовые пики» длиной от 2,5 до более чем трёх метров. Это было оптимальное оружие для конного боя против пехотинца или не столь экипированного всадника. Совершенствуется и доспех — в среде скифской знати широко расходятся греческие шлемы и поножи. Кроме того, появляются собственно скифские кожаные шлемы с навязанными металлическими пластинами, сделанные по «технологии» нательного доспеха.

Эпоха Атея представляется на первый взгляд порой расцвета скифского искусства. Появляются новые разновидности фигурных украшений, на золотых предметах, сосудах и украшениях — восхитительные по достоверности и выразительности сцены. В искусство Степи входит реалистическое изображение человека. Однако на деле искусство это становится ещё менее скифским, чем ранее. Практически все прославившие его изделия изготовлены уже даже не лесостепными, а греческими, отчасти фракийскими мастерами. Под их руками скифский звериный стиль превращается в малопонятный, хотя и изящный орнамент. Очертания животных на предметах этого времени совсем схематичны и расплывчаты, а фантастические чудовища превращаются в нелепых химер — например, с головами вместо лап. Совершенно понятно, что не только для мастеров, но и для заказчиков звериный стиль утратил свой прежний смысл. Теперь это были обычные украшения украшений. Скифская знать при Атее всё более отходит от обычаев предков. Характерно, что к концу IV в. до н. э. на курганах почти перестали ставить каменные изваяния. Впрочем, они ещё до того утратили каноническую форму, превратившись в робкое подражание греческой скульптуре и барельефу.

Золотой гребень из кургана Солоха

Но всё же изделия античных мастеров, созданные по заказу скифских царей и аристократов, прославили курганы знати не менее, чем богатство. В основном это драгоценности — дорогая посуда, украшения, предметы быта, — с изображениями на сюжеты скифского эпоса. Например, золотой гребень из кургана Солоха, на котором предположительно мы видим одну из самых драматических сцен скифских сказаний — нападение братьев на Колаксая. Сцены из преданий о Таргитае и его сыновьях вообще являлись излюбленной скифскими родовитыми воинами темой. Особенно часто мы видим их на ритуальных сосудах — например, на драгоценных кубках из Куль-Обы и Воронежского кургана. Часто мастера запечатлевают какие-то неизвестные нам, едва угадываемые современными учёными мифологические или эпические сцены. Довольно загадочно, например, трёхъярусное изображение на золотой пекторали из Толстой Могилы. Долго здесь видели сцену какого-то ритуала. Однако недавно высказано мнение, что это тоже иллюстрация к скифскому эпосу, но уже историческому, — изображение примирения царя Мадия с египетским фараоном, который за мир принёс скифам дань.

Новые веяния затронули, хотя и в меньшей степени, и украшения ритуальных наверший. Чистый звериный стиль уходит и отсюда. Верхушки наверший начинают украшать изображениями совершенно фантастических животных (не столь фантасмагорическими, как на драгоценностях) и людей. Точнее, речь должна идти не о людях, а о богах, которые начинают представляться и изображаться, как и у греков, в человеческом своём обличье. На одном навершии изображён, как можно думать, Таргитай, спасающий оленя из лап грифона или дракона. Известны предположительные изображения на навершиях Папая и Аргимпасы. Навершия с изображением Аргимпасы из Александропольского кургана входят в целый набор предметов, связанных с культом и захороненных отдельно в каменной оградке у стены. Возможно, перед нами след погребения в этом кургане царского родича-«прорицателя», энарея.

Наверняка реформы Атея сопровождались серьёзнейшими потрясениями. На это намекает и Клеарх, говоря о постигших скифов «несчастьях». Не в последнюю очередь это было связано с продолжающейся борьбой на рубежах. Возникновение Боспорского государства ослабило связи скифов с Предкавказьем. Зимние переправы через Боспор становились всё менее возможными, и к рубежу IV–V вв. до н. э. северокавказские кочевья оказались отрезаны. Скифы ещё сохраняли власть в верхнем Прикубанье, но в более восточных областях они либо погибли, либо слились с местной знатью.

На западе в начале IV в. до н. э. геты, переправившись через Дунай, вторгаются в сферу влияния скифов. Уже в эти годы, — используя междоусобицы скифов в ходе объединения их Атеем, — геты изгнали кочевников из лесостепи между Прутом и Днестром. Поглотив остатки агафирсов, они прочно обосновались в этих землях. С лесного севера на Скифию в те десятилетия всё сильнее давят балтославянские племена. В IV в. до н. э. невры вытеснили «скифов-пахарей» с Волыни. Позднее в этих землях появились, тесня как остатки «пахарей», так и самих невров, переселенцы с запада — племена поморской культуры. На левобережье Днепра «андрофаги» к началу IV в. до н. э. заняли Посемье, изгнав меланхленов.

Скифский браслет IV в. до н. э.

Атей в ответ принял меры по укреплению скифского владычества в лесостепной полосе. Оплотом скифского владычества оставался бассейн Тясмина. Мощь и богатство здешних царьков в это время достигают высшей точки. Основанное на Тясмине новое Плискачевское городище логически завершает оборону «Скифского квадрата», прикрывая Каменское с севера. В правление Атея вновь плотно заселяется побужская лесостепь, здесь строятся два укреплённых поселения. На северо-востоке Атею удалось покорить разгромленных «андрофагами» меланхленов. Во всяком случае, связи всех земледельцев днепровского левобережья со степной Скифией в IV в. до н. э. укрепляются. С другой стороны, развитием металлургического производства в Каменском Атей закладывал основы независимости степняков от поставок из лесостепи. Не исключено, что первыми насельниками Каменского были ремесленники, согнанные царём из Среднего Поднепровья. По крайней мере, основные типы жилищ в Каменском имеют среднеднепровские прототипы. В свою очередь, часть кочевников переселилась в лесостепь Поднепровья, обосновавшись среди пахарей и контролируя их напрямую.

Упрочив свою власть в Скифии, Атей переходит в контрнаступление против фракийских племён. События эти описаны у античных авторов, хотя и очень фрагментарно. Основными противниками скифского царя оказались трибаллы — усилившееся к началу IV в. до н. э. северофракийское племя. Трибаллы в 424 г. до н. э. наголову разгромили одрисов Ситалка, который сам пал в бою, теснили с запада гетов. Владения трибаллов приближались к Добрудже и Пруту.

Атей, вторгнувшись в Добруджу, столкнулся здесь с превосходящими силами противника и вынужден был отступить за Дунай. Здесь, на своей земле, скифы приняли бой. Численное превосходство по-прежнему было на стороне врага. Атей, по сообщениям античных писателей, приказал «земледельцам и коневодам» (по другой версии — «женщинам, детям и всем невоенноспособным») изобразить подходящее подкрепление. По одной версии, в начале битвы он велел подогнать издали с громким криком табуны коней. По другой — выставить над собой копья и гнать прямо на вражеские ряды ослов и быков. Сам царь распустил слух, будто ожидает подмоги от «верхних скифов» (то есть «пахарей» с верховий Буга и Днепра). Увидев надвигающееся, как им показалось, полчище врагов, трибаллы не решились принять бой и бежали.

Разгром трибаллов позволил Атею присвоить земли Добруджи, известные с этого времени как Малая Скифия. Атей переселил сюда «множество» скифов из Крыма и Нижнего Поднепровья. Фракийцы сгонялись со своих земель — впрочем, кое-кто уходил без сожалений, оставляя скифам трудный для ведения хозяйства болотистый край. Богатые греческие города Северо-Западного Причерноморья оказались в окружении скифских владений. Некоторые из этих городов предпочли покориться скифскому царю. В городе Каллатис, расположен ном на побережье Добруджи, в 343 г. до н. э. были выпущены монеты с именем Атея. Покорились Атею и полисы в низовьях Днестра — Тира и Никоний. В то же время с Ольвией и Боспором скифский царь поддерживал отношения взаимовыгодные и равноправные. Власти он пытался добиться лишь над греческими городами Днестровско-Дунайского региона.

После покорения Добруджи аппетиты Атея только возросли. Он стремился дальше на юг, вдоль черноморского побережья. В памяти эллинов осталось его горделивое письмо народу Византия, крупнейшего греческого полиса Фракии, будущего Константинополя: «Царь скифов Атей демосу византийцев: Не вредите моим доходам, чтобы мои кобылицы не пили вашей воды».

Филипп II, царь Македонии

Однако пытаясь простереть своё влияние всё дальше на юг вдоль черноморского побережья, Атей неизбежно вступал в столкновение со стремившейся во встречном направлении Македонией. Македонский царь Филипп II, не раз воевавший во Фракии и на греческом побережье, диктовавший свою волю коренной Элладе, не мог уступить Атею в этом соперничестве. Проведённые Филиппом военные реформы превратили македонскую армию в самую несокрушимую силу Балкан. Со скифами македонян первоначально связывал союз. И Атей, и Филипп были врагами византийцев и трибаллов. Но по мере того как границы двух держав сближались, война становилась всё более неотвратимой. Когда она грянула, то оказалась роковой и для Атея, и для перестроенного им в «Великую Скифию» Скифского царства.

Войны с Македонией

Прологом к началу конфликта скифов с Македонией стала война Атея с истрианами. После захвата Атеем Добруджи Истрия наряду с другими греческими городами черноморского побережья попала в сферу его влияния. Владычество скифов ее тяготило, и она попыталась освободиться из-под его власти. Однако некоторые историки полагают, что, начав войну с истрианами, Атей столкнулся не только с греками. Велика вероятность, что ему противостояли и геты, незадолго до того расселившиеся в низовьях Дуная. Нуждаясь в плодородных землях для ведения хозяйства, они вряд ли относились спокойно к появлению у себя под боком сильного скифского царя. Нельзя исключать также вхождения в объединение истриан соседнего с Истрией греческого города Нисы, тесно связанного с ней экономическими и политическими связями.

Таким образом, вырисовывается мощная коалиция, состоявшая как из греческих черноморских колоний, так и местных фракийских племен, во главе которой стоял царь истриан. Неизвестно точно, какими силами располагала эта коалиция, но в начавшемся конфликте Атей выступил явно не наступающей стороной. Хотя в ходе войны скифам удалось разрушить Нису, в целом военные действия складывались для Атея более чем неудачно.

Оказавшись в затруднительном положении, Атей через жителей греческой колонии Аполлонии обратился за помощью к Филиппу. Македоняне в то время осаждали Византий. Дела их также шли плохо, и им никак не удавалось взять город. Но Филипп II решил не отказывать своему союзнику и отправил к нему в помощь по морю отряд. При этом македонский царь выдвинул условием предоставления помощи требование, что Атей усыновит его и сделает наследником Скифского царства. Выдвигая претензии на скифский престол, Филипп едва ли серьезно рассчитывал, что скифский царь примет их. Поэтому своими действиями македонский царь в первую очередь стремился посеять среди скифов разногласия и тем самым ослабить их.

Однако пока македонский отряд добирался до Атея, царь истриан неожиданно умер. Лишившись своего предводителя, антискифская коалиция распалась. Война закончилась, и Атей больше не стал нуждаться в македонской помощи. В этой связи скифский царь отослал македонян обратно к Филиппу. На словах Атей велел передать, что никакой помощи не просил, поскольку скифы не нуждаются в македонской защите и превосходят их в храбрости. Наследник престола, — объявил Атей, — ему не нужен, так как у него есть собственный сын. Узнав от вернувшихся воинов о случившемся, Филипп, нуждавшийся в средствах, отправил к Атею посольство. Македонский царь потребовал от скифского в качестве компенсации взять на себя часть издержек по осаде Византия, которую вел.

Атей отверг эти требования, сославшись на то, что климат в Скифии неблагоприятный, а почва настолько бесплодна, что не только не обогащает скифов, но и едва доставляет им пропитание. Что же касается богатств, которыми он может удовлетворить македонского царя, то их он не имеет. Отделаться же небольшой подачкой он считает более непристойным, чем вовсе отказать. Прекрасно знавший о положении македонского царя, Атей, вероятно, был уверен, — военные силы Филиппа настолько ослабли, что не представляют для него серьезной угрозы. Поэтому он чувствовал себя хозяином положения и не стеснялся показать Филиппу свое превосходство над ним. Как показали дальнейшие события, скифский царь явно недооценивал своего противника.

Сочтя ответ Атея издевательством над собой, Филипп II бросил осаду Византия, которая к тому времени окончательно стала бесперспективной, и, подняв армию, двинулся на север против скифов. Не желая, чтобы скифы раньше времени заподозрили нападение, македонский царь отправил во время марша впереди себя посольство. Филипп извещал Атея, что движется к устью Истра, — воздвигнуть там статую Гераклу согласно обету, который он дал во время осады Византия. Поэтому он просит дать ему пройти спокойно и почтить бога. Атей разгадал хитрость Филиппа и предложил прислать статую к нему, обещая не только поставить ее, но и заботиться о ее сохранности. В случае же, если македонский царь не откажется от своего намерения и продолжит поход, Атей предупредил Филиппа, что не потерпит присутствия македонского войска на своей территории. Если Филипп все же поставит статую против желания скифов, то после его ухода статуя будет низвергнута, а медь, из которой она отлита, употреблена на наконечники для стрел.

У Плутарха сохранилось два рассказа о посещении послами македонского царя Филиппа Атея, которые демонстрируют уверенность скифского царя в своих силах и его презрение к противнику. Согласно первому из них, Атей принял македонских послов во время чистки своего коня, спросив их, делает ли Филипп то же самое. Когда же послы ответили, что нет, Атей спросил: «Как же может он идти на меня войной?» Второй рассказ сообщает об ответе Атея на какие-то ранее присланные ему угрозы македонского царя. Скифский царь написал Филиппу: «Ты владычествуешь над македонянами, привычными воевать с людьми, а я — над скифами, умеющими бороться с голодом и жаждой». После того как македоняне и скифы истощили силы во взаимных угрозах, они начали открытую войну друг с другом.

Подробностей войны Атея и Филиппа сохранилось крайне мало. Достоверно известно всего об одном сражении между скифами и македонянами, которое произошло летом 339 г. до н. э. у Дуная и было решающим. Скифское войско значительно превосходило противника своей численностью. Поэтому Филипп, опасаясь, что его войска не выдержат натиска скифов, поставил в тылу своей пехоты наиболее верных всадников. Он приказал, чтобы они не позволяли отступавшим воинам бежать из строя, а беглецов убивали. Благодаря этому приему македонский царь одержал в сражении победу

По сообщению Помпея Трога, Филипп победил скифов с помощью хитрости. Однако в чем состояла эта хитрость, историком не сообщается. Из других подробностей битвы известно о гибели в ней Атея, которому к тому времени было 90 лет. Гибель предводителя скифов в битве свидетельствует о полном разгроме скифского войска. Больше какого-либо сопротивления македонянам скифы не оказывали. Победители огнем и мечом прошлись по скифским владениям Добруджи, подвергнув их грабежу и разорению. На левый берег Дуная македоняне не переправлялись. Но захваченная ими добыча и без того была огромной. В плен было взято 20 000 женщин и детей и множество скота, а также 20 000 чистокровных лошадей. Нуждавшийся в конях для своей конницы, Филипп приказал отправить захваченные табуны скифских лошадей в Македонию. Но золота и серебра у здешних скифов совсем не оказалось, чем и была подтверждена их бедность.

Отягощенная пленными и скотом македонская армия направилась в Македонию. Окрыленный одержанной победой и уверовавший от этого в свою непобедимость еще больше, Филипп пошел не по старой дороге вдоль черноморского побережья, а двинулся напрямик через земли трибаллов. Однако трибаллы отказались пропустить через свои земли македонское войско и выставили против них свое ополчение. В произошедшем сражении Филипп был тяжело ранен, и хотя македоняне с трудом, но все же смогли пробиться в Македонию, вся добыча попала в руки варваров. Так закончился поход Филиппа против скифов.

Несмотря на неудачный исход столкновения с трибаллами, главная цель похода Филиппа II против скифов была достигнута. Скифы потерпели решительное поражение, их царь был убит, и угроза дальнейшего вмешательства скифов во фракийские дела была предотвращена. Отдельные же фракийские племена, даже несмотря на победу трибаллов над Филиппом, вряд ли могли серьезно угрожать македонскому господству на Балканах. Теперь Филипп II мог беспрепятственно обратить свои силы на юг и сосредоточить внимание на завоевании Эллады. Осенью 338 г. до н. э. македонская армия во главе с Филиппом наголову разбила объединенные силы греков в битве при Херонеи. Это сражение, в котором, по словам одного древнего историка, была «зарыта свобода греков», привело к подчинению большинства независимых до того греческих государств Македонии. С этого времени Македония на целых два столетия становится доминирующей силой на Балканах.

Поражение в войне с Македонией двояко повлияло на положение Великой Скифии. Несмотря на гибель Атея, Скифское царство не прекратило своего существования, а его военный потенциал в целом оставался еще весьма значительным. Преемникам Атея удалось сохранить единство созданной им державы и даже удержать ее в прежних границах. Сохранялась преемственность правящей скифской династии. Вместе с тем после гибели Атея скифские цари больше уже не решались продолжать активную внешнюю политику на Балканах. Имя сына Атея, правившего скифами примерно до 328 г. до н. э., нам неизвестно.

Поражение в войне с македонянами негативно сказалось и на положении скифских владений в Добрудже. Хотя после учиненного над ними Филиппом разгрома скифские поселения продолжали существовать в дельте Дуная, их силы были значительно подорваны. Кроме того, после поражения Атея геты и здесь перешли на левый берег Дуная, и в их владении оказалась Гетская пустыня — степь между Прутом и Днестром. Это отрезало скифскую Добруджу от остальной части Скифии, сделав положение остававшихся здесь скифов еще более затруднительным. Когда после убийства в 337 г. до н. э. Филиппа II племена иллирийцев, гетов и трибаллов подняли против македонян восстание, скифы Добруджи не поддержали их.

Александр Македонский

В 337 г. до н. э. в Подунавье военные действия против гетов и трибаллов вел преемник Филиппа II, его сын Александр (будущий знаменитый полководец Александр Македонский). В результате предпринятых им энергичных действий варварам было нанесено сокрушительное поражение и они вынуждены были признать зависимость от македонского царя. Сведения о столкновении македонского царя Александра во время этой военной компании со скифами Добруджи отсутствуют. Это свидетельствует о слабости расположенных в дельте Дуная скифских поселений.

Правда, в полном фантазий древнегреческом романе «Александрия» сохранились некоторые известия о контактах Александра со скифами. В частности, говорится о неком посольстве скифов к Александру, в результате которого скифы признали себя «рабами» македонского царя. Одним из условий этой зависимости было обещание скифов выставить в армию македонского царя по первому его требованию дополнительные контингенты воинов. Отправляясь весной 334 г. до н. э. в свой знаменитый поход в Персию, царь Александр, опираясь на достигнутые договоренности, послал вестника и к скифам, чтобы «они, если желают, пришли к нему в качестве союзников». Скифы якобы отправили к Александру 70 000 конных стрелков, которые составляли всю отборную молодежь. Однако участие скифских отрядов в составе армии Александра во время персидского похода не подтверждается никакими достоверными источниками. Это позволяет считать весь приведенный рассказ романиста о зависимости скифов от македонского царя вымышленным. Тем не менее, как мы увидим ниже, определенные планы, в том числе и военные, у знаменитого македонского полководца в отношении скифов все же существовали.

С началом войны Македонии протии персов скифы в течение нескольких лет были предоставлены сами себе. После ухода главных сил во главе с Александром оставленный наместником в Македонии Антипатр располагал небольшой армией и с трудом контролировал подчиненную Элладу. К тому же до 333 г. до н. э. приходилось воевать не только в Азии, но и отражать набеги сильного персидского флота на острова в бассейне Эгейского моря. Хотя во Фракии и Понте военные действия не велись, управлявшие этими областями наместники македонского царя не имели ни сил, ни средств для организации каких-либо действий против варварских племен за Дунаем.

Положение изменилось к концу 30-х гг. IV в. до н. э. К этому времени продвинувшемуся вглубь Персии Александру удалось разгромить главные силы персидской армии. Он захватил огромную территорию, включавшую в себя Переднюю Азию, Сирию, Финикию, Египет и часть Месопотамии. В 331 г. до н. э. в решающем сражении при Гавгамелах Александр нанес своему противнику персидскому царю Дарию III сокрушительное поражение. После этого Персидская империя окончательно перестала существовать как великая держава. С захваченных территорий в Македонию и Грецию хлынули огромные богатства. Значительная их часть шла на вербовку наемных войск, необходимых для продолжения завоеваний Александра на Востоке. Одновременно часть средств была направлена на финансирование широких завоевательных планов македонского царя и в самой Европе.

Разработанный при дворе Александра, по-видимому, еще в начале персидского похода план завоеваний в Европе предусматривал включение в сферу македонского влияния прежде всего Северного Причерноморья. Основное значение при этом отводилось завоеванию Скифии. К экспансии на этом направлении подталкивал целый комплекс причин. Прежде всего играло свою роль то, что скифы единственные среди окружавших Македонию независимых народов сохраняли крупные военные силы. Это само по себе представляло потенциальную угрозу для македонской власти в регионе. Кроме того, с уходом македонской армии на Восток сопротивление покоренных македонянами греков и фракийцев на Балканах не прекратилось. Существовала вероятность, что скифы могли поддержать в конфликте противников македонского царя. В этих условиях нанесение превентивного удара по скифам позволяло ликвидировать угрозу их вмешательства в события на Балканах и упрочить здесь македонское влияние. Наконец, к завоеванию Скифии Александра могли подталкивать и его личные экспансионистские устремления. Мечтавший подчинить своей власти ни много ни мало всю Ойкумену, то есть весь обитаемый мир, Александр вряд ли мог мириться с существованием независимого Скифского царства в непосредственной близости от Македонии.

Поход македонских войск против скифов древние авторы представляют как частную инициативу одного из полководцев Александра — Зопириона. По одним сведениям, Зопирион был наместником Александра во Фракии, по другим — Понта, подчинявшихся македонянам греческих колоний западного побережья Черного моря к югу и северу от Дуная. Собрав 30-тысячное войско и считая, что «если он не совершит никаких подвигов этими силами, то выкажет себя бездеятельным», он «пошел войной против скифов». Вряд ли македонский военачальник мог на собственные средства собрать такое огромное войско. Скорее всего, финансирование похода было осуществлено по непосредственному приказу царя Александра, выделившего для его проведения огромные материальные средства.

Как долго Зопирион готовился к походу, неизвестно. Во всяком случае, македонский военачальник вполне был уверен в успехе своего предприятия. Уверенность ему придавало то, что собранная им армия лишь ненамного уступала по численности той, с которой сам Александр выступил в свое время в поход против персов. Исходя из этого, Зопирион, по всей вероятности, рассчитывал быстро разгромить скифов. Не исключено, что планы Александра и Зопириона не ограничивались только завоеванием одной Скифии. Существует версия, по которой, после своей победы над скифами Зопирион вместе с армией должен был продолжить поход и идти по степям дальше на восток. Целью являлось обогнуть Каспийское море и, выйдя к границам Средней Азии, напасть с тыла на племена массагетов, живших к северу от реки Амударьи. В свою очередь, сам Александр со своей армией к этому времени должен был подойти из Передней Азии в Бактрию и Согдиану и напасть на массагетов с юга. Таким образом, планировалось зажать кочевников в тиски с двух сторон и уничтожить их. После разгрома массагетов войска Зопириона должны были влиться в состав армии Александра, пополнив ее численность.

Выполнить этот грандиозный, но в то же время авантюристический план по силу было, наверное, только такому человеку, как сам Александр Македонский. Зопирион же оказался на редкость бездарным полководцем. Так что не только современники, но и последующие историки, описывавшие эпоху Александра Македонского, чтобы не бросить лишний раз тень на великого завоевателя, старались о походе на скифов не вспоминать. Поэтому едва ли не большую информацию о нем нам могут предоставить не столько литературные, сколько археологические источники и надписи. Суммируя их данные, можно реконструировать следующую картину похода Зопириона.

Осенью 331 г. до н. э., собрав свою армию, Зопирион выступил в поход против скифов. Вторгнувшись в их владения, она начала там военные действия против скифов. По каким-то причинам Зопирион вынужден был изменить первоначальный план похода и предпринял попытку овладеть Ольвией. С середины V в. до н. э. между ольвиополитами и скифами существовал тесный военно-оборонительный союз. Поэтому можно предполагать, что с захватом города Зопирион рассчитывал лишить кочевников важного для них союзника в борьбе с македонской армией. Кроме того, овладение Ольвией обеспечивал македонскому полководцу крепкий тыл во время дальнейшего продвижения в Скифию. Приближение македонской армии застало ольвиополитов врасплох. Хотя большая часть населения смогла вывести свое имущество из окрестностей в город и укрыться за его стенами, часть жителей все же попали в руки македонян. В наше время при раскопках Ольвии у ее западных ворот обнаружена большая братская могила, относящаяся ко времени осады города Зопирионом. В ней находились скелеты примерно пятидесяти молодых людей и детей, побитых камнями и расстрелянных из луков, на двоих из которых были надеты железные цепи. Находка позволяет предполагать, что македоняне пытались воспользоваться захватом заложников для того, чтобы заставить ольвиополитов сдаться. В случае отказа горожан сложить оружие они угрожали казнить пленных. Когда же ольвиополиты отвергли этот ультиматум, македоняне привели свою угрозу в исполнение.

Несмотря на это Зопирион, очевидно, рассчитывал быстро захватить город. Как это часто бывает, начавшаяся осада привела к раздорам среди зажиточной части горожан и городской беднотой. На плечи последней в наибольшей степени ложились тяготы осады, что не могло не вызвать ее недовольства. Однако в этот критический момент нашелся один горожанин по имени Каллиник, сын Евксена. Кем он был, неизвестно. Но ему удалось убедить горожан прийти к согласию и объединить силы для защиты любимого города. Чтобы увеличить свои силы, ольвиополиты освободили рабов и даровали права гражданства неполноправным жителям, метекам. Каллиник также, очевидно, выступил инициатором заключения нового оборонительного союза Ольвии со скифами. Позже, после освобождения города ольвийский народ наградил его за подвиги по защите полиса. Был издан специальный декрет, Каллиник получил огромную денежную сумму в 1000 золотых монет, и ему поставили бронзовую статую.

Выполняя союзнические обязательства, скифское войско выступило на защиту Ольвии. Слухи о его приближении напугали Зопириона и он решил свернуть осаду города и начать отступление. На обратном пути македонское войско, плывшее домой на судах, попало в бурю и потонуло. Уцелевшие македонские воины были истреблены скифами в Гетской пустыне. Именно там за полтора столетия до этого от рук кочевников едва не погиб со своей армией персидский царь Дарий. Судьбу своих воинов разделил и сам македонский военачальник Зопирион. Затем скифы разорили Никоний, служивший базой для македонских войск.

Гибель македонского войска, ставшая возможной в результате совместных действий скифов и ольвиополитов, произвела в покоренных македонянами землях эффект разорвавшейся бомбы. Непосредственным результатом этого поражения стало массовое восстание к югу от Дуная фракийских племен. Его возглавил Севт, представитель свергнутой македонянами династии Одрисов. В поисках союзников против македонян Севт обратился за помощью в Афины, предложив афинянам заключить военный союз против общего врага. Хотя сведений о том, был заключен этот союз или нет, не сохранилось, позиции македонян были страшно ослаблены поражением Зопириона. Вернуть под свой контроль большую часть Фракии наместнику Александра в Македонии Антипатру так и не удалось.

В последующих после поражения Зопириона событиях во Фракии и Греции скифы не принимали совершенно никакого участия. Более того, можно предполагать, что победа над македонянами не столько обрадовала их, сколько напугала. Слава Александра как непобедимого полководца не только гремела на Востоке, где он крушил всех встречавшихся ему противников, но и достигла Европы, вызывая страх среди живших здесь народов. Хорошо был известен и мстительный характер Александра, который не прощал никому обид. Едва ли скифы могли думать, что гибель целой македонской армии сойдет им с рук. Победить же самого македонского царя они явно и не надеялись. Поэтому после своей победы скифы не только не попытались развить успех, вторгнувшись во владения македонян, но и приложили все усилия к тому, чтобы урегулировать конфликт. Они направили с этой целью к Александру посольство с мирными предложениями.

Для того чтобы лично встретиться с македонским царем, скифскому посольству пришлось отправиться в Азию на другой конец тогдашнего мира. Дорога только в один конец занимала больше тысячи километров. Поэтому в пути скифские послы пробыли не один месяц. В лагерь Александра, который в это время находился в Бактрии, они прибыли осенью 329 г. до н. э. К тому времени македонский царь уже получил сообщение о действиях своего наместника в Скифии. Реакция царя на произошедшее была довольно странной. Александр испытал противоречивые чувства, при этом в них было больше радости, нежели скорби о войске, погибшем с Зопирионом. Почему Александр обрадовался столь трагическому известию, неизвестно. Можно лишь предполагать, что его радость могла быть каким-то образом связана с изменением его прежних завоевательных планов. Завершив покорение Персии и увлеченный идеей организации грандиозного похода в Индию, македонский царь втайне от своих офицеров уже не хотел войны с кочевниками. В этой связи поражение Зопириона он мог использовать как предлог для откладывания завоевания Скифии до других, более благоприятных времен. Однако это не более чем предположение.

Какие-либо подробности переговоров скифского посольства с Александром не сохранились. Можно лишь утверждать, что внешне они закончились для скифов успешно. Оказав послам теплый прием, Александр отправил вместе с ними к скифскому царю «кое-кого из своих „друзей“ под предлогом заключения дружбы». На деле же македонские послы должны были «познакомиться с природой скифской земли и узнать, велико ли народонаселение, каковы его обычаи и с каким вооружением выходит оно на войну». Выполнение этой тайной миссии Александр поручил одному из своих офицеров Берде, который был назначен главой македонского посольства. Таким образом, соглашаясь на словах вступить со скифами в «дружбу», македонский царь не исключал в будущем войны с ними и прилагал усилия к тому, чтобы собрать как можно больше сведений о возможном противнике.

Неизвестно, насколько скифские послы догадывались о тайной цели отправившегося вместе с ними македонского посольства в Скифию. Но результаты переговоров с Александром остальных скифов после их прибытия не очень удовлетворили. К тому же, пока скифское посольство добиралось из Бактрии домой, политическая обстановка в причерноморских степях значительно изменилась. Скифский царь, отправивший посольство к Александру, умер, и у власти теперь находился его брат. Возможно, это был Агар, правивший Скифией около 310 г. до н. э., или его отец. Уже в начале его царствования в 328 г. до н. э. у скифов разразилась война с их главным союзником в Причерноморье — Боспорским царством. Чем было вызвано обострение отношений между скифами и боспорцами, древние авторы не сообщают. Но причиной этого могла стать смерть прежнего скифского царя. Ею немедленно попытался воспользоваться боспорский тиран Перисад для того, чтобы расширить свои владения за счет захвата пограничных скифских земель.

Свернувшаяся пантера. Нашивная бляшка. Боспорское царство

Скорее всего, основные военные действия между скифами и боспорянами развернулись в Крыму, в непосредственной близости от центров Боспорского царства. Прибывшие в этом году на Боспор афинские купцы из-за войны Перисада со скифами не смогли продать здесь свои товары. Война была короткой и закончилась, по-видимому, уже в том же году. Каких-либо больших последствий для обеих сторон она не имела. Между боспорянами и скифами были восстановлены союзнические отношения. Тем не менее обострение отношений с Боспором, пусть и временное, не могло не добавить новых тревог скифам. Не могло ли получиться так, что в случае начала крупномасштабной войны с Александром боспоряне воспользуются ситуацией и ударят им в тыл? Поэтому сразу же после возвращения первого посольства из Бактрии скифы поторопились направить к Александру новое посольство. Вместе с этим вторым посольством к Александру поехали и прибывшие к скифам с первым посольством македонские послы.

Прибыв в македонский лагерь, который все еще по-прежнему находился в Бактрии, осенью 328 г. до н. э., скифы прежде всего сообщили Александру о смене царей в своей земле. Вслед за этим они передали Александру предложение своего царя вступить в брак с его дочерью. Если же македонский царь счел бы это родство недостойным себя, скифский царь просил разрешения на браки со знатными скифскими девушками знатным македонцам. В довершение всего послы передали Александру согласие своего царя лично прибыть к Александру.

Александр дал скифам обнадеживающий ответ, «так как ему на то время было выгодно», но отказался от брака со скифской принцессой. Скорее всего, не дал он согласия и на брак со скифскими девушками и своих приближенных. Одарив послов богатыми подарками, царь отправил их обратно, попросив передать народу скифов свои заверения в «дружбе». Но, как и прежде, эти заверения были не более чем пустыми словами.

Источники сообщают о том, что примерно в те же дни, в которые проходили переговоры македонского царя со скифскими послами, к Александру прибыл царь хорасмиев Фратаферн с 1,5 тысячи всадников. Царствовал Фратаферн над племенами по нижнему течению Окса — современной Амударьи и южному побережью Аральского моря. Прежде он уклонялся от дружбы с Александром. Но теперь македонянам удалось нанести поражение угрожавшим их новым владениям в Средней Азии массагетам, против которых в свое время должен был выступить разбитый скифами Зопирион. Так что Фратаферн также вынужден был искать милости Александра.

Сделал Фратаферн это достаточно поздно и потому опасался, что Александр не простит его. Тогда, чтобы загладить свою вину, хорезмский правитель решил прибегнуть к хитрости. Воспользовавшись тем, что греки и македоняне ошибочно принимали Сырдарью за Дон, а горы Средней Азии за Кавказ, он выдал себя за соседа живших на Кавказе колхов и амазонок. Фратаферн предложил Александру содействие в организации похода на них, а затем и в завоевании племен, живущих «вплоть до Эвксинского Понта». Речь в данном случае шла, очевидно, в первую очередь о скифах. В случае похода македонского царя к Понту, Фратаферн брался показать дороги и позаботиться о нуждах македонского войска в этом походе. Неизвестно, поверил ли Александр соседству царя хорасмиев с колхами и амазонками или нет, но выслушал обещание он явно благосклонно. Все же македонский царь попросил Фратаферна отложить поход, сославшись на то, что в настоящий момент его мысли заняты экспедицией в Индию.

Несмотря на намерение Александра совершить поход в Индию, угроза македонского вторжения в земли скифов продолжала сохраняться. С новой силой эта угроза вспыхнула в 325 г. до н. э. после возвращения Александра из индийского похода. Попытка македонского царя завоевать Индию завершилась полной неудачей. На этот раз неумеренные завоевательные планы царя натолкнулись на сопротивление македонских солдат, которым надоело жертвовать своими жизнями во славу Александра. Подняв в разгар индийского похода бунт, они потребовали повернуть назад. Однако, даже потерпев поражение, македонский царь не собирался прекращать свои завоевания. Теперь он планировал, распустив домой недовольных солдат и набрав новые войска, начать Западный поход. По сообщению одних древних авторов, Александр «задумал пройти морем вдоль большей части Аравии, мимо земли эфиопов, Ливии, номадов, по ту сторону горы Атлант и таким образом прибыть в наше Внутреннее море. Покорив Ливию и Карфаген, он, по справедливости, мог бы называться царем всей Азии». По другим же сведениям, «он хотел плыть отсюда (то есть из Азии) в Эвксинское море, к скифам и к Меотиде», некоторые утверждают, что «в Сицилию и к берегам Япигии: его начинали беспокоить римляне, слух о которых расходился все шире».

Таким образом, завоевание Скифии наряду с другими областями Западного Средиземноморья рассматривалось Александром как одна из первоочередных целей его западного похода. При этом можно утверждать, что война со скифами должна была начаться уже в ближайшие годы после возвращения Александра из Индии. Первые практические шаги к ней были сделаны македонским царем сразу после своего прибытия в 324 г. до н. э. в Вавилон, объявленный столицей его огромной империи. По приказу царя один из его приближенных, Гераклид, вместе с отрядом кораблестроителей отправился в Гирканию, область на южном побережье Каспийского моря. Он должен был выстроить здесь военный флот и провести разведку северных районов Каспия. Македонский флотоводец должен был выяснить, с каким морем соединяется «море Каспийское, называемое Гирканским: с Эвксинским, или же Великое море, обойдя индов с востока, вливается в Гирканский залив». К сожалению, каких-либо подробностей о результатах экспедиции Гераклида, равно как и о том, состоялась ли она вообще, не сохранилось. Вскоре после его отправки в Гирканию Александр умер. Очевидно лишь, что македонский царь, помня о судьбе своего полководца Зопириона, мыслил организацию кампании против скифов в будущем прежде всего как морского похода. В случае обнаружения прохода из Каспийского моря в Черное, Александр мог легко и быстро перебросить войска в Скифию прямо из Месопотамии.

В том же 324 г. до н. э. в Вавилон к Александру прибыли посольства от множества народов и племен Европы и Африки. Из Африки пришли ливийцы, эфиопы, карфагеняне, из Италии — бреттии, луканы и тиррены, из Испании — иберы, с западного побережья Адриатического моря — кельты. Своих послов к Александру прислали и «европейские скифы». Какова была цель этого третьего по счету скифского посольства, источниками не называется. Но, скорее всего, какого-либо результата ни это, ни посольства других народов, прибывшие ко двору македонского царя, не добились. В июне 323 г. до н. э. в разгар подготовки к западному походу Александр неожиданно умер в Вавилоне. Вместе со смертью великого полководца были похоронены и его мечты о завоевании всего мира.

Созданная силой оружия империя Александра Македонского не пережила своего создателя. Сразу же после смерти царя между его полководцами началась ожесточенная борьба за власть, которая привела к распаду обширного Македонского государства на отдельные части. Однако угроза скифам не только не уменьшилась, но наоборот, еще только увеличилась. Диадохи, как стали называть наследников Александра, заключили в 323 г. до н. э. договор о разделе империи. По нему примыкавшие к скифским землям Фракия и понтийское побережье достались во владение одному из наиболее амбициозных и талантливых полководцев Александра Лисимаху. Созданное им Фракийское государство стало постоянным источником угрозы как для остававшихся независимыми фракийцев, так и для живших за Истром скифов. К тому же большая часть Фракии ко времени прибытия в нее Лисимаха не контролировалась македонянами. Ему пришлось силой оружия отвоевывать назначенную ему сатрапию. Весной 322 г. до н. э. он попытался вторгнуться вглубь Фракии, но после короткой и кровопролитной битвы с царем одрисов Севтом был вынужден отступить.

Не имея ни денег, ни войск, Лисимах годами собирал средства для возобновления военных действий. Однако уже в 313 г. до н. э. ему пришлось столкнуться с мощным восстанием причерноморских городов, недовольных введенными правителем тяжелыми налогами. Начало восстания положило выступление жителей Каллатиса, расположенного на берегу Понта Эвксинского. Они изгнали македонский гарнизон, который Лисимах поставил в Каллатисе, освободили Истрию и другие соседние города — Одесс и Аполлонию, находившиеся южнее. Затем эти города объединились для того, чтобы совместно бороться против «тирана». К этому союзу примкнули также фракийцы и скифы Добруджы.

Опасаясь распространения восстания, Лисимах вынужден был действовать решительно. Собрав армию, он быстро преодолел Фракию и ущелья Гема и подошел к Одессу, который быстро капитулировал. Вскоре македонянам сдалась и Истрия. Вслед за этим Лисимах двинулся на Каллатис, который еще со времен скифского царя Атея находился в дружественных отношениях со скифами. Последние вместе с гетами пришли на помощь своему союзнику с большой армией. Но Лисимах, подкупив гетов выгодными условиями мира, сумел разделить противников и в открытом сражении наголову разбил скифское войско. Многие скифы пали в битве, остальные отступили, преследуемые македонянами, в свою страну. Лишившись союзников, Каллатис долгое время еще продолжал отчаянно сопротивляться и пал лишь спустя несколько лет.

Но тем временем внимание скифов уже переключилось на восток. В Боспорском государстве разразилась гражданская война. Причиной этому стала смерть в 310 или 309 г. до н. э. тирана Перисада I, правившего Боспором на протяжении почти четырех десятков лет. Ко времени своей смерти боспорский тиран имел трех взрослых сыновей: Сатира, Эвмела и Притана. Старший из этих братьев, Сатир, под именем Сатира II и был назначен умирающим Перисадом себе в преемники.

Богиня и скиф. Нашивная бляшка. Боспорское царство

Однако это решение не понравилось среднему из братьев — Эвмелу, который потребовал более справедливого, с его точки зрения, раздела власти. Натолкнувшись на решительный отказ Сатира, Эвмел бежал на азиатский берег Боспора. Здесь он вступил в дружественные отношения с некоторыми из соседних варварских племен и, собрав значительные силы, выступил против брата. Сатир со своим войском и в сопровождении обоза, нагруженного большим количеством продовольствия, двинулся ему навстречу.

Начавшийся конфликт между братьями вовлек в себя не только жителей Боспора, но и значительную часть соседних с ним, преимущественно, кочевых племен. Союзниками Эвмела в его борьбе с братом выступило сарматское племя сираков во главе с царем Арифарном. Греко-македонское завоевание Средней Азии нарушило границы тамошних племён, сложившиеся ещё в авестийские времена. Всё большее число кочевников, прежде массагетов, дахов, исседонов, сдвигается за Урал, пополняя численность сарматов и выдавливая их дальше на запад. В итоге сарматы массово перешли Дон, не считаясь с волей скифов. Часть их осела в лесостепи между Доном и Северским Донцом, покоряя и поглощая меланхленов и гелонобудинов. Древнему союзу пришёл конец. Прежние владения скифов теперь, после ослабления Скифского царства в войнах с македонянами на Западе, постепенно стали захватываться сарматами. В конце IV в. до н. э. непосредственными соседями Боспорского царства оказались продвинувшиеся в степи Прикубанья сираки. Союзу Эвмела с сарматами Сатир противопоставил союз с традиционными союзниками Боспора — скифами. Пылая ненавистью к сарматам, последние с большой охотой присоединились в огромном числе к его армии.

Основные военные действия развернулись на азиатской стороне Боспора. Для решающего сражения друг с другом обе стороны собрали огромные силы. Армия Сатира состояла из 2000 греческих и фракийских наемников, 20 000 пеших и 10 000 конных скифов-союзников. Эвмел и поддерживавший его царь сираков Арифарн располагали 20 000 конных и 2000 пеших воинов. Поскольку основные силы обеих сторон составляли кочевники, гражданская война между сыновьями Перисада по сути дела превратилась в столкновение двух мощных кочевнических группировок. Последние не только боролись за интересы своих нанимателей, но и сражались между собой за гегемонию в причерноморских степях. Победа в этой войне позволяла скифам отстоять свои господствующие позиции в регионе. Сарматам же она сулила возможность сокрушить своего главного противника в степях и обеспечить захват новых земель на западе.

Решающее сражение между братьями произошло на реке Фат. Перейдя реку и приблизившись к противнику, Сатир расположился лагерем, окружив его со всех сторон телегами из обоза. Вслед за этим боспорский правитель выстроил войско к бою и сам встал в центре боевого строя по скифскому обычаю. Сражение началось столкновением главных сил обеих армий. Сатир, окруженный отборными воинами, завязал бой со свитой сиракского царя Арифарна, также стоявшей в центре. После упорного боя, стоившего больших потерь с обеих сторон, Сатир обратил Арифарна в бегство. Сначала Сатир бросился преследовать царя, убивая всех попадавшихся по пути вражеских воинов. Но вскоре получил известие о том, что его брат Эвмел на правом фланге разбил противостоявших ему Сатаровых наемников и обратил их в бегство. Сатир прекратил преследование и со скифской конницей поспешил на помощь своей отступавшей пехоте. И снова в сражении с вражескими войсками он одержал победу. Бегство Эвмела и его воинов предопределило общий разгром сиракского войска. На этом сражение на реке Фат фактически закончилось.

Уцелевшие в бою воины Арифарна и Эвмела вместе со своими предводителями бежали в крепость сираков. Она располагалась на берегу глубокой реки Фат, которая со всех сторон обтекала ее и делала почти неприступной. Кроме того, она была окружена высокими утесами и огромным лесом. В крепость имелось два искусственных доступа. Один из них, ведший к самой крепости, был защищен высокими башнями и наружными укреплениями. Другой был с противоположной стороны в болотах и охранялся палисадами. Здание крепости поддерживалось прочными колоннами, а жилые помещения находились под водой.

Видя, что крепость хорошо укреплена, Сатир решил сначала опустошить неприятельскую страну. Его воины предали огню селения сираков и захватили в них большую добычу и пленных. Воодушевившись этим, затем они предприняли попытку прорваться через имеющиеся проходы в ней. Однако штурм передовых укреплений и башен провалился, колонны нападающих вынуждены были отступить, потеряв множество воинов. Более успешными были действия другого отряда Сатира, который наступал на крепость с луговой стороны. Овладев деревянными укреплениями в болотах, он переправился через реку и начал вырубать лес, мешавший проходу к крепости.

Вскоре не проявлявший до этого большой активности Арифарн стал опасаться, что крепость будет взята штурмом. Поэтому он приказал своим воинам защищаться более энергично. Лучники сираков, занявшие позиции по обе стороны прохода, принялись осыпать рубивших лес воинов Сатира метательными снарядами. Лесорубы из-за деревьев не видели летевших в них стрел и несли большие потери. Несмотря на трудности и опасности, боспоряне и скифы три дня рубили лес, пролагая себе дорогу к крепости. На четвертый день они приблизились к стене, но здесь, осыпаемые тучей стрел, понесли огромный урон. Видя своих солдат замешкавшимися, предводитель наемников Мениск, отличавшийся умом и храбростью, бросился через проход к стене. Вместе со своими товарищами он стал храбро атаковать укрепления, но был отброшен назад превосходящими силами сираков. Тогда Сатир лично повел свои войска в атаку. В завязавшемся бою он был ранен копьем в руку. Сатир почувствовал себя плохо и, прекратив штурм, вернулся в лагерь. Здесь его самочувствие еще более ухудшилось, и с наступлением ночи он скончался.

После смерти правителя командование войсками принял командир наемников Мениск. Он снял осаду крепости сираков и отвел войско в город Гаргазу. Отсюда он перевез останки Сатира по реке в Пантикапей к его брату Притану. Устроив погибшему пышные похороны, Притан быстро явился в Гаргазу и принял здесь командование над войском и власть. Узнав об этом, Эвмел направил к брату послов, через которых вновь попытался договориться о разделе государства. Но Притан не обратил на просьбы брата никакого внимания и, оставив в Гаргазе гарнизон, возвратился в Пантикапей, чтобы упрочить свою власть.

После победы своего брата Сатира над сираками в сражении на реке Фат Притан полагал, что Эвмел и его союзники настолько ослабли, что уже не смогут оправиться от поражения. Поэтому вести дальнейшие военные действия против сираков он считал излишними. Это было ошибкой, поскольку силы неприятеля были еще далеко не сломлены. Хотя источники и не говорят об этом прямо, можно предполагать, что Притан совершил еще одну фатальную ошибку. Содержать большую армию кочевников, воевавшую ради добычи, с прекращением военных действий можно было только за счет казны. Ее же возможности, с учетом того, что собственная армия Притана насчитывала всего не более 4 тысяч наемников, были ограничены. Поэтому сразу после возвращения в Пантикапей большая часть сражавшихся в составе боспорской армии скифов была распущена им по домам. Какая-то небольшая часть скифов еще оставалась в столице и окрестностях, когда неожиданно пришло известие о переходе Эвмела в новое наступление в азиатской части Боспора.

Пока Притан примерял на себя царские одежды, его деятельный брат и поддерживавшие его сираки не сидели сложа руки. Наметившуюся передышку в войне они использовали для восстановления своих сил и собирания новой армии. Вскоре с этими новыми силами Эвмел захватил Гаргазу и немало других городов и укреплений. Поняв свою ошибку, Притан с наспех собранным войском, часть которого, по всей вероятности, продолжали составлять скифы, выступил против брата. Но теперь ситуация складывалась явно не в его пользу. В сражении с Эвмелом боспорская армия была разбита. Преследуя противника, Эвмел оттеснил войско Притана к перешейку возле Меотийского озера и принудил сдаться. По условиям капитуляции Притан вынужден был передать Эвмелу остатки своего войска и отказаться от царской власти. Отпущенный после этого братом, Притан вернулся в Пантикапей, где находилась постоянная резиденция боспорских тиранов. Здесь он попытался вновь вернуть себе власть. Очевидно, рассчитывал он при этом продолжить борьбу за власть при помощи скифов, с которыми у него сохранялись дружественные отношения. Однако те, понеся большие потери еще в предыдущей войне с Эвмелом и недовольные бездарным командованием Притана в новой, не оказали ему поддержки. Потерпев, таким образом, неудачу, Притан бежал в Кепы и был там убит.

Утвердившись после гибели своего брата на боспорском престоле, Эвмел в основном озаботился укреплением своей власти, приказав умертвить друзей Сатира и Притана, а также их жен и детей. Все они были убиты. Спастись удалось только Перисаду, юному сыну Сатира, который бежал из города на коне в ставку скифского царя Агара. Однако политическая ситуация в степях после поражения скифов в войне с Эвмелом и сираками, скорее всего, изменилась в неблагоприятную для них сторону. Скифскому царю было уже не до вмешательства во внутренние дела Боспора. Помня о дружбе с его отцом Сатиром, Агар предоставил беглому юноше убежище, но не оказал ему никакой помощи в борьбе за боспорский престол. Новому боспорскому тирану Эвмелу Агар дал понять, что стремится к установлению мирных отношений с ним. Дальнейшая судьба молодого Перисада неизвестна.

Продолжавшаяся на протяжении целого года тяжелая и кровавая междоусобица сыновей Перисада закончилась победой Эвмела. Запятнав в ее ходе себя кровью своих ближних, Эвмел после своего воцарения превратился в образцового правителя. Стремясь снискать популярность среди населения государства, он облегчил некоторые налоги пантикапейцам и обещал гражданам других городов также освободить от всех податей. В дальнейшем он правил в соответствии с законами и этим вызывал среди греков немалое удивление своими достоинствами.

Воцарение Эвмела самым непосредственным образом сказалось на отношениях Боспора с кочевым миром причерноморских степей. Сделав ставку в борьбе со своими братьями на новую кочевую силу — сарматов и победив с ее помощью в усобице, Эвмел и в последующем предпочитал союз с ними. Это как привело к усилению влияния сарматов на Боспоре, так и стало предвестником изменения баланса сил в Северном Причерноморье в целом. Ослабленные длительным противостоянием с Македонией на Западе, скифы больше уже не могли удержать свои позиции на Тамани и восточнее. В Прикубанье и Предкавказье их владения тают. Эти земли постепенно начинают заселяться прихлынувшими с востока сарматскими племенами.

Правда, какого-либо видимого разрыва отношений скифов с Боспором после воцарения в нем Эвмела не произошло. Более того, союз со скифами достаточно быстро был восстановлен. Свидетельством этого было возобновление строительства в окрестностях Пантикапея курганов скифской знати. Это явно говорит о том, что скифы продолжали входить в окружение Эвмела, составляя в нем немалую часть. Скифские же военные отряды по-прежнему входили в состав боспорской армии. Возможно также, что в своей внешней политике Эвмел придерживался своеобразного разделения. В войнах с варварскими племенами «азиатской» части Боспора он ориентировался на союз с сарматами. В Крыму же и в Северном Причерноморье, где еще были сильны позиции Скифского царства, Эвмел предпочитал пользоваться помощью скифов. Конечно, такое положение вещей, когда им отныне приходилось делить влияние на Боспор с сарматами, едва ли устраивало скифов. Но в условиях ослабления своих сил особенно выбирать им не приходилось.

Необходимо отметить, что в период правления Эвмела значительные изменения произошли не только в Северном Причерноморье, но и во всем античном мире. Эти изменения так или иначе были связаны с распадом империи Александра Македонского. В ходе непрекращавшейся борьбы наследников великого македонского царя на Балканах и в Азии образуются крупные эллинистические государства. Правители их с 306 г. до н. э. приняли титул царей. Увлеченный этой «модной» тенденцией, в том же году Эвмел также официально принял царский титул. Новый статус правителя Боспора нуждался в международном признании. Добиться его Эвмел стремился главным образом за счет крупных внешнеполитических акций, направив свои усилия на борьбу с пиратством в Черном море. Он провел успешные войны с племенами Кавказского побережья, традиционно занимавшимися пиратством, а также с таврами, и разгромил их. Можно предполагать, что в первом случае помощь в этих войнах ему оказали сарматы, а во втором — скифы.

В Западном Причерноморье Эвмел вслед за Перисадом пытался противодействовать усилению фракийского царя Лисимаха, оказывая поддержку его противникам. Именно Эвмел дал приют жителям Каллатиса, когда Лисимах после продолжительной осады в 305 г. до н. э. всё же взял город. Лисимах разрушил непокорный Каллатис. Но остатки жителей — около 1000 человек — бежали на Боспор и были расселены Эвмелом в его владениях. Возможно, помогал Эвмел против Лисимаха и западным скифским племенам.

Крупные внешнеполитические успехи в конце концов вскружили Эвмелу голову. Завоевав множество соседних варварских племен, он поставил своей целью покорить вообще все племена, окружавшие Понт. Очевидно, боспорский царь собирался среди прочих начать войну и со скифами. Тем паче что отношения с ними у него так и не стали по-настоящему дружественными. Осуществить эти грандиозные замыслы Эвмелу помешал несчастный случай. В 304 г. до н. э., возвращаясь из Синдики в свою землю и спеша к какому-то жертвоприношению, он ехал к дворцу в повозке, запряженной четверкой лошадей. Повозка была четырехколесной и с открытым верхом. Неожиданно лошади чего-то испугались и понесли. Возница не смог удержать вожжей, и Эвмел, опасаясь быть сброшенным в обрыв, попытался спрыгнуть с колесницы. При этом ножны от меча запутались в спицах колеса, и сам царь тоже оказался под колесами колесницы. Смерть царя была мучительной. Правил Эвмел всего 5 лет и 5 месяцев. Вступивший на престол после смерти Эвмела его сын Спарток поспешил отказаться от широких завоевательных планов отца, и это избавило скифов от войны с Боспором.

Однако сохранялась опасность на западе. Непосредственным итогом проведенной Лисимахом военной кампании против причерноморских городов, фракийцев и скифов стало упрочнение его позиций во Фракии. Помимо же этого, произошел полный разгром скифской Добруджи. На время она перестала существовать. Впрочем, вскоре, как увидим, Малая Скифия возродится.

На протяжении следующих после 313 г. до н. э. двух десятилетий Лисимах воевал преимущественно в Македонии и Малой Азии. Впрочем, не преминул он, как было сказано, и лично покончить с непокорным Каллатисом. Лисимах активно участвовал в войнах диадохов за наследство Александра и пытался расширить свое государство за счет новых территориальных приобретений. Усилившись в этих войнах и приняв в 305 г. до н. э. царский титул, Лисимах в начале 90-х гг. III в. до н. э. вновь обратил свой взор за Дунай в сторону гетов и скифов. В 297 г. до н. э. он послал против гетов своего сына Агафокла, но этот поход кончился тем, что тот был взят фракийцами в плен. Геты отослали его с дарами к отцу, надеясь этим приобрести дружбу царя и вернуть утраченные в ходе войны 313 г. до н. э. земли к югу от Дуная. Однако этой своей цели они не добились и только подстегнули состарившегося к тому времени Лисимаха к новой войне с ними.

В 292 г. до н. э., собрав большую армию, в которую помимо контингентов самого фракийского царя вошли отряды союзных ему гераклейцев с южного побережья Черного моря, Лисимах двинулся в поход на север. Относительно цели предстоящей военной кампании древние авторы расходятся. По одним данным, Лисимах собирался покорить гетов, по другим — шел воевать со скифами. Учитывая то, что с 313 г. до н. э. геты и скифы находились в союзе между собой, не исключено, что фракийский царь планировал воевать сразу с обоими своими противниками.

Но, как и пятью годами ранее, поход оказался неудачным. Македонское войско перешло Дунай, когда в лагерь царя явился перебежчик, который был одним из военачальников гетского войска. Он заявил, что готов указать путь, где можно напасть врасплох на неприятеля. Поверив ему, Лисимах поручил ему провести свою армию к гетам. Однако проводник завел царское войско в пустынную местность, где оно было окружено полчищами конных гетов. Это была все та же Гетская пустыня, которая уже становилась могилой для персидской и македонской армий во время вторжений в Скифию. Вскоре в македонском войске стал ощущаться недостаток питьевой воды и съестных припасов. Попытки македонян прорваться назад к Дунаю пресекались гетами. Нужда в царском лагере приняла ужасающие размеры, и приближенные стали советовать Лисимаху спасаться бегством при первой возможности, пожертвовав войском. Однако царь отверг это предложение, заявив, что он останется с воинами и разделит их судьбу.

После того как была потеряна последняя надежда на спасение, Лисимах со своим войском вынужден был сдаться гетам. Вопреки ожиданиям, вместо того, чтобы немедленно казнить своего противника, гетский царь Дромихет милостиво обошелся с побежденным. Он даже стал называть в беседах с Лисимахом последнего своим отцом. Вскоре Лисимах вместе со своими сыновьями и несколькими приближенными был отпущен домой, но его воины остались в плену у гетов. Хотя источники не сообщают о цене выкупа, можно предполагать, что за свое освобождение Лисимах вынужден был согласиться на уступку северных рубежей своего царства гетам.

Неудачный поход Лисимаха против гетов стал последним в цепи более чем полувековых столкновений скифов и фракийцев с Македонией. У образовавшихся после распада державы Александра Македонского эллинистических государств было немало иных забот.

Нашествие сарматов

III век до н. э. стал порой упадка Скифии. Вызван он был самыми разными причинами, и не в последнюю очередь внутренними. Единство скифских племён, созданное могучей волей Атея, после его гибели постепенно стало ослабевать. Соответственно, возникали междоусобицы, — в свою очередь наносившие урон экономике Скифии. Эллинские города больше не нуждались в подчинении слабеющим владыкам Степи — а значит, падали доходы от торговли с ними. Кроме того, несомненно, разрыв между имущими и неимущими, возросший в царствование Атея, порождал дополнительные проблемы. Симптомы внутреннего разложения вполне заметны — на протяжении всего III в. до н. э. беднеют и приходят в упадок расцветшие при Атее скифские «города», жизнь в них начинает замирать. Тяжело сказалось на Скифии также ухудшение в середине III в. до н. э. климата европейских степей.

Однако главной причиной упадка были внешние вторжения. Начиная с первой четверти III в. до н. э. сарматы мощным потоком изливаются в земли западнее Дона. Этот натиск скифы больше не в состоянии сдерживать. Раз за разом перестраиваются укрепления акрополя на Елизаветинском городище — но в конечном счёте оно было оставлено жителями. Произошло это в первой трети III в. до н. э. Местное скифское и меотское население постепенно поглощается сарматами. Поднепровские и приазовские скифы под давлением сарматов начинают массово переселяться в Крым. Здесь в первой половине III в. до н. э. скифы беспокоили владения Херсонеса, выжигая сопротивлявшиеся греческие поселения.

Падением Елизаветинского воспользовались боспорские цари, выведшие в низовья Дона колонию Танаис. Этот новый город стал оплотом греческого присутствия на Нижнем Дону и новым центром торговли между эллинами и разноплеменными «варварами». Ослабление торговых связей с Боспором больно ударило по достатку скифов.

Грифон. Нашивная бляшка. Боспорское царство

В то время как на востоке скифов теснили сарматы, с запада наступали геты. Не ограничившись установлением своей власти в лесостепи Днестровско-Прутского междуречья, они теперь вытесняли скифов и из степной его части, превращая её в подлинно «Гетскую пустыню». Им также удалось перерезать торговые пути, связывавшие скифскую степь с городами Северо-Западного Причерноморья. В середине III в. до н. э. жители забрасывают Надлиманское городище, затем запустевают — без видимых следов вражеского разорения — связанные с ним земледельческие поселения.

Новая угроза для Скифии появилась в это время также на западе. Начало III в. до н. э. было временем наивысшего могущества кельтских племён из Галлии. Расселяясь с крайнего запада Европы, они сокрушали и покоряли попадавшиеся им на дороге племена и государства. Разорительные набеги галлов тревожили античный мир. К III в. до н. э. волна кельтского нашествия докатилась до Восточной и Юго-Восточной Европы. В 280 г. до н. э. кельты на время захватили Фракию. Часть их начала обосновываться в Закарпатье, откуда отдельные отряды просачивались на северо-восток в Подолию и Полесье, вплоть до впадения Припяти в Днепр. Галльская угроза нависла над землями «скифов-пахарей». С другой стороны, набеги галлов тревожили и северо-запад собственно скифских степей.

Последние десятилетия истории Великой Скифии, заполненные отчаянной борьбой за выживание, богато отразились в скифском эпосе. Нам он известен из диалога писателя II в. н. э. Лукиана «О дружбе», где от лица вымышленного скифа Токсарида рассказывается о подвигах его соплеменников. Долгое время все сюжеты диалога считались вымыслом греческого автора, — хотя его осведомлённость о жизни скифов первых веков нашей эры признавалась. Но после находки папирусного фрагмента неизвестного ранее «Романа о Каллигоне» стало ясно, что и автор последнего, и Лукиан пользовались сходными источниками. В этих источниках — сказаниях эллинизированных крымских скифов — в поэтической форме отразились драматические перипетии конца IV–III вв. до н. э.

Одно из поведанных Токсаридом сказаний описывает разбойничий набег савроматов из-за Дона на скифские земли: «Пришли на нашу землю савроматы в числе 10 000 всадников, пеших же, говорили, пришло в три раза больше. Так как они напали на людей, не ожидавших их прихода, то и обратили всех в бегство, что обыкновенно бывает в таких случаях; многих из способных носить орудие они убили, других увели живьём, кроме тех, которые успели переплыть на другой берег реки, где у нас находилась половина кочевья и часть повозок. В тот раз наши начальники решили, не знаю по какой причине, расположиться на обоих берегах Танаиса. Тотчас же савроматы начали сгонять добычу, собирать толпой пленных, грабить шатры, овладели большим числом повозок со всеми, кто в них находился, и на наших глазах насиловали наших наложниц и жён».

Герой сказания — Дандамис — добровольно переправился к савроматам, чтобы выкупить своего побратима Амизока. Поскольку Дандамис лишился при набеге всего имущества, то вождь савроматов потребовал в качестве выкупа его глаза. Дандамис бестрепетно согласился и получил своего побратима. Это воодушевило скифов и вселило ужас в савроматов, которые ближайшей ночью бежали, бросив добычу. Амизок, не желая оставаться зрячим, когда Дандамис ослеп за него, тоже выколол себе глаза. «Они стали кормиться на общественный счёт скифского племени, пользуясь чрезвычайным почётом».

Самое пространное из повествований Токсарида — обрывки коего как раз и обретаются в «Романе о Каллигоне» — отражает ожесточённую борьбу скифов и сарматов за влияние на Боспоре. Боспорский царь Левканор, упоминаемый здесь, едва ли тождествен историческому царю Левкону II (240–220 гг. до н. э.), хотя имя его появилось в сказании неслучайно. Борьба скифов с сарматскими племенами, в которой последние поддерживают жившего у них царского брата, напоминают события скорее конца IV в. до н. э.

В начале сказания небогатый скиф по имени Арсаком отправляется на Боспор с поручением взыскать положенную скифам дань. Возможно, какое-то время боспорские цари действительно выплачивали скифам откуп ради мира. В этом же повествовании упоминается о частых набегах скифов-грабителей на боспорские пределы, совершавшихся без «общего решения», но державших царский двор в страхе. На пиру у царя Левканора Арсаком влюбился в его дочь Мазею, к которой сватались правители лазов Тиграпат и махлиев Адирмах. Лазы обитали с I в. до н. э. в Западной Грузии, махлии где-то поблизости на черноморском побережье. На том же пиру Арсаком попросил у Левканора руки Мазей. Левканор посмеялся над ним и выдал Мазею за Адирмаха.

Вернувшись домой, Арсаком пожаловался своим друзьям Лонхату и Макенту — которых до этого назвал царю своим единственным богатством. Лонхат и Макент приняли его обиду как свою и взялись помочь. Один из них отправился на Боспор, а другой — в землю махлиев. Сам Арсаком, собрав отряд из своих родственников, обратился за помощью ко всему народу — ив итоге собрал для набега на Боспор войско в 25 000 воинов.

Лонхат, явившись к Левканору, хитростью добился его доверия и, уединившись в храме якобы для клятвы, отрубил царю голову. Боспорцы узнали о происшедшем, когда Лонхат был уже далеко. Макент, узнав об успехе Лонхата в пути, прибыл ко двору Адирмаха как посол от братьев боспорской царицы Мастиры, аланов. Он утверждал, что боспорцы призывают Адирмаха на царство, и всё, что для этого нужно — отправить вперёд себя дочь Левканора. Адирмах сам попросил Макента сопровождать свою непорочную ещё невесту на Боспор. Макент вместо этого примчал, загнав коня, Мазею в Скифию и вручил её побратиму.

Но над скифами собиралась гроза. На престол Боспора вступил Эвбиот — незаконнорожденный брат Левканора, живший до того у савроматов. Он двинулся против скифов, собрав не только «всенародное ополчение» боспорских греков, но и 40 000 войска аланов и савроматов. К нему присоединился и Адирмах со своими махлиями. В итоге собралось 90 000 войска, треть которого составляли конные стрелки. Скифов было менее 30 000, и лишь около 5000 всадников. В сражении скифы с самого начала терпели поражение — половину аланы обратили в бегство, другую аланы и махлии окружили. В бою на самых опасных участках были тяжело ранены Лонхат и Макент. Но Арсаком бросился на помощь побратимам, в одиночку разогнал окруживших их махлиев и сплотил остатки скифов вокруг себя. Затем он прорубился к самому Адирмаху и сразил его. Гибель царя обратила в бегство махлиев. Их примеру последовали аланы и савроматы, а последними — эллины. После этого Боспор запросил мира. Эвбиот согласился платить дань в двойном размере. Махлии выдали скифам заложников, а аланы согласились во искупление вражды покорить для скифов отложившихся синдов.

Сам Лукиан устами собеседника Токсарида, грека Мнесиппа, замечает, что всё это «похоже на миф». Перед нами, несомненно, обобщённо-эпическое преломление подлинных событий. Многие детали быта — как, скажем, и упоминания лазов, махлиев, аланов, — принадлежат скорее первым векам нашей эры. Однако общая картина кризиса Великой Скифии — бесконечные войны на восточных её рубежах, распад связей с Боспором, отчаянная борьба с сарматскими завоевателями — нарисована верно. Скифский эпос лишь оптимистичнее печальной реальности. На самом деле частные победы не могли остановить натиска неприятеля. Союз с Боспором распался, племена Тамани подчинились боспорцам или сарматам, а скифы теряли пядь за пядью своей земли, отступая на запад.

Лев. Нашивная бляшка. Боспорское царство

Однако и опасность с запада была велика. Именно оттуда, по всей видимости, в последние десятилетия III в. до н. э. был нанесён удар, подорвавший силы скифов и ставший прологом к гибели Второго царства. Толчком к нему послужили события в глубинах Центральной Европы. Усилившееся давление со стороны галлов стронуло с мест часть германцев долины Одера и смешавшихся с ними «поморцев». Волна разрушительного нашествия, движущей силой которого были германские племена бастарнов и скиров, покатилась на восток. Так впервые германцы вышли на поле «большой истории» и стали известны античному миру. Но в движении на восток и юго-восток принимали участие не только они. Те же галлы из Закарпатья, перемешавшись с германскими завоевателями, устремляются к черноморскому побережью. По пути они срывают с мест и заставляют искать новых земель гетов. На севере, в лесной и лесостепной зоне, в перемещениях скиров и бастарнов оказались задействованы различные балтославянские племена — в том числе прямые предки славян.

Мы мало знаем о том, что происходило в глубинах «варварского» мира Европы. Бастарнов и скиров эллины заметили только тогда, когда первые появились у границ Македонии, а вторые вместе с галлами («галатами») под стенами Ольвии, гоня впереди себя перепуганных скифов. И то мы не знаем точных дат — можно лишь предполагать, что первое в истории масштабное германское нашествие разворачивалось около 240–220 гг. до н. э. Бастарны обосновались в Днестровско-Прутском междуречье, покорив местные гетские племена. На западе они перешли Прут, заняв территорию до Карпат, на юге совершали дальние походы за Дунай. Скиры действовали в основном севернее. В результате продвижения с запада их и «поморцев» в последней трети III в. до н. э. складывается так называемая зарубинецкая культура. Её территория простирается от полесской реки Горынь на западе до верховий Сулы на востоке, захватывая Среднее Поднепровье. Пришельцы с запада слились с пострадавшими от их вторжения неврами, а также со «скифами-пахарями». По последним около этого же времени или чуть позже пришёлся мощный удар сарматов.

Скиры сыграли важную роль в становлении нового культурного единства. Однако большая их часть не осталась в Днепровском бассейне. Основные воинские силы устремились на юг, к Чёрному морю, стремясь вслед за бастарнами отведать богатств Эллады. Здесь мы и находим их вместе с карпатскими галатами в конце III в. до н. э. Позднее скиры вернулись в Центральную Европу, в междуречье Одера и Вислы, где и жили на рубеже нашей эры чересполосно с покорёнными «венедами».

Что касается зарубинецкой культуры, то с неё начинается, по мнению ряда учёных, относительно достоверная история предков славян. Создателями её, впрочем, были различные балтославянские племена — при участии кельтов, германцев, а возможно, также иранцев и фракийцев. Только в самом конце её существования, во II в. н. э., крупнейший географ античности Птолемей назвал народы, проживавшие на данной территории. По его словам, земли к юго-востоку от Повисленья до населённых аланами степей — то есть «зарубинецкие» — занимают ставаны, галинды и судины. Из этих трёх народов галинды и судины хорошо известны в Средние века как балтские племена. Это галинды (голядь) и судовы (ятвяги) соответственно. Что же касается ставанов, то в их названии видят, — скорее всего, справедливо, — древнейшую передачу имени славян, «словен».

Итак, нашествие из Центральной Европы перекроило всю карту западной части Скифии, уничтожило или согнало с мест одни племена, сформировало новые. Именно вторжение бастарнов и вызванные им передвижения гетов вынудили скифских хлеборобов Нижнего Поднестровья покинуть свои сёла, собрав весь скарб. Выселились они, вероятнее всего, за Дунай, в Малую Скифию, возродив её. Именно в середине III в. до н. э. в Добрудже возникает новое Скифское царство во главе с царём по имени Канит. Изгнанные гетами и бастарнами со своих земель, скифы в Добрудже, в свою очередь, покорили её фракийское население — немногочисленное из-за болотистости страны.

Между тем, пока внимание скифов было приковано к крушению западных границ, с востока на них обрушились сарматы. Отдельные грабительские набеги и захваты приграничных территорий в конце III в. до н. э. сменились разорительной волной, которая вобрала самые разные сарматские племена. Повторилась — только гораздо зримее — ситуация времён скифского завоевания Северного Причерноморья. Обитатели Волго-Донского междуречья сдвинулись на запад целыми племенами, сметая всякое сопротивление. Согласно Диодору, они «опустошили большую часть Скифии и, поголовно истребляя побеждённых, превратили большую часть страны в пустыню».

Если это и преувеличение, то незначительное. Сарматы действительно уничтожили все поселения скифов в Приазовье и большую часть на днепровском левобережье. Двигаясь широким фронтом, они опустошили также земли меланхленов и скифов-пахарей в лесостепи Поднепровья и Побужья. Остатки «пахарей» бежали в северные леса, граница кочевой Степи теперь пролегла по Роси. Не в силах отстоять всё Каменское городище, большая часть жителей оставила его. Лишь на акрополе осталось население, удерживавшее крепость ещё несколько веков.

Нашествие задержал только Днепр. В его низовьях южнее Каменского и севернее последнего уцелевшего скифского «города» — Белозерского городища — строятся сразу несколько новых укреплений. Сарматы не сумели взять их — тем более что скифы пользовались поддержкой давних союзников из Ольвии и Борисфена. Однако враги всё же переправились на правый берег Днепра, выйдя в итоге с севера к скифским и греческим крепостям. Между Днепром и Днестром сарматы тогда почти не селились — но и здесь они опустошили страну, истребляя скифов или изгоняя их в Нижнее Поднепровье и Крым.

Хаос, воцарившийся в окрестностях Ольвии в самом конце III в. до н. э., хорошо рисует сохранившийся декрет в честь богатого гражданина Протогена. Он не раз помогал согражданам выпутываться из сложных ситуаций — но каждая из этих ситуаций ставила город на край гибели. События, описанные в декрете, обычно датируются в пределах 220–200 гг. до н. э.

С северо-востока городу угрожало племя саев во главе с царём Сайтафарном. Саями («ксаями», «царями», «царскими») вполне могли называть царских скифов — но скифов декрет знает под собственным именем. Следовательно, перед нами первое упоминание царских сарматов — главной сарматской орды, явившейся теперь в Северное Причерноморье. Сайтафарн неоднократно появлялся в окрестностях Ольвии, требуя от горожан откупа. Город вынужден был подносить царю «дары проезда» даже при пустой казне. В противном случае городу грозило разорение. Саи, кочевавшие к востоку от Южного Буга, держали Ольвию в постоянном страхе несколько лет.

Другой опасностью оказались галаты и скиры. Через некоторое время после того, как Ольвия едва не была разорена Сайтафарном, эти племена, вступив между собой в союз, собрались напасть на город с севера. Однако ещё прежде Ольвии грозило нападение скифов, фисаматов и савдаратов, которые сдвинулись с мест, «точно так же боясь жестокости галатов». Фисаматы и савдараты, — видимо, — передовые кочевья сарматских орд, осевшие к западу от Южного Буга. Со скифами их внезапно сблизила общая опасность. Защищавшие город против саев «миксэллины» (то есть полуэллины, каллипиды), стёкшиеся за стены в количестве полутора тысяч, теперь вместе с рабами горожан готовы были сдать Ольвию противнику. Жители начали бежать из Ольвии, не дожидаясь появления даже первой волны врагов. Благодаря щедрости и организаторским талантам Протогена Ольвия обрела новые укрепления, которые помогли городу выстоять. Галаты и скиры откатились на север — именно тогда скиры ушли обратно к Висле и Одеру. Со скифами восстановились мирные отношения. Но «всё в городе находилось в упадке вследствие войн и неурожаев».

Сайтафарн, по всей вероятности, был тем самым царём, который завоевал приазовские и левобережные степи, загнав скифов в Нижнее Поднепровье и Крым. Сарматы не представляли собой единого «царства», но Сайтафарн (возможно, родом из массагетских «ксаев») был главой нашествия, соединившего силы нескольких племенных союзов. Его преемником в качестве верховного царя сарматов являлся Медосакк, о котором рассказывает греческий автор Полиен. Этот вождь «погряз в роскоши и пьянстве», вследствие чего фактическая власть перешла в руки его жены Амаги — мудрой правительницы и доблестной воительницы.

Между тем скифы, выдавленные в Крым, вынуждены были, в свою очередь, искать земель и добычи у тамошних соседей. Они подчинили по крайней мере часть тавров, после чего стали угрожать столице греческого Крыма — Херсонеса. «Терпя бедствия», херсониты обратились за помощью к Амаге. Она потребовала от царя скифов не нападать на Херсонес, однако тот не внял. Тогда Амага лично во главе 120 конников с тремя конями у каждого примчалась в Крым — покрыв, как утверждает Полиен, 1200 стадий (более 213 км) за сутки. Внезапно появившись у царской резиденции, сарматы перебили охрану ворот и повергли скифов в панику. Ворвавшись в царский дворец, Амага и её воины убили царя, а заодно находившихся с ним «родственников и друзей».

Убив скифского царя, Амага вернула Херсонесу отобранные им земли. Однако полностью разгромить со своим малым отрядом нарождавшееся Скифское царство в Крыму она не могла. Потому она возвела на царство сына убитого царя, «повелев править справедливо и удерживаться от живущих по соседству эллинов и варваров, видя кончину своего отца». Рассказ Полиена здесь завершается. Однако из других источников известно, что Амаге не удалось обеспечить Херсонесу мир даже на несколько десятилетий. Уже в 179 г. до н. э. херсонитам вновь угрожало нашествие «варваров».

Нападение Амаги и последующее признание ею Скифского государства в Крыму завершили сарматское нашествие и положили начало оформлению Третьего Скифского царства. Столицей его стал основанный в конце III в. до н. э. город, получивший выразительное греческое название Неаполь (то есть «новый город»). «Новым» он был по отношению к столице Атея, Каменскому, знать которого и отступила вниз по Днепру и далее в Крым, положив начало новому царству. Неаполь был возведён в труднодоступных для кочевой конницы горах, на скалах второй гряды горного Крыма. Скифы теперь обосновались преимущественно в предгорьях Центрального Крыма, массово оседая на землю. Другим районом, удержанным скифами, являлись земли по Нижнему Днепру до впадения его в Днепро-Бугский лиман. Здешние скифы тоже признавали власть царей Неаполя.

Царская династия Неаполя, по всей видимости, восходила к прежним скифским царям — что естественно, если сюда отступили скифы из Каменского. Основателем династии, тем самым царём, которого убила Амага, был, как можно предположить, Идантемид, отец царя Аргота, правившего во второй четверти II в. до н. э. Аргот, завершивший строительства Третьего царства, соответственно, — упоминаемый Полиеном молодой царь, которому разрешила править Амага.

Однако Крымское царство не являлось единственным претендентом на роль Третьего Скифского. Ещё одно Скифское царство возникло, как уже говорилось, в Добрудже. Основателем его стал в середине III в. до н. э. некто Канит, приведший сюда скифов из Приднестровья. Канит, надо думать, также принадлежал к древней царской династии, но вёл скифов не из столичного Каменского, а из Надлиманского городища. Среди хаоса развала Великой Скифии он стал независимым правителем.

Нам благодаря монетным находкам известны по именам шесть царей Малой Скифии: Канит, Харасп, Акроса, Тануса, Сариак, Элий. Правили они почти 200 лет. На севере границей царства служил Дунай, на юге она доходила до Одесса. В зависимости от скифов находились греческие города побережья — прежде всего Каллатис, где велась от их имени монетная чеканка. Главными врагами как греков, так и скифов являлись геты и бастарны, с которыми скифские цари вели с самого начала упорную борьбу. Во II в. до н. э. набеги бастарнов вынудили скифов отступить от устья Дуная на юг.

Скифское царство в Добрудже было основано уже освоившими земледелие бывшими кочевниками. Выращивание хлеба как для себя, так и на продажу стала для недавних жителей Нижнего Приднестровья основным занятием и на новом месте. Хлеб продавался в греческие города на Чёрном море, и торговля с ними была второй по значимости отраслью экономики. От греков поступали как производившиеся у них сельскохозяйственные продукты, так и изделия ремесленников, в которых скифы остро нуждались.

В целом это «второе Третье» Скифское царство, как и Крымское, напоминало уже во многом эллинистические государства. Оседание скифов на землю ускорило их смешение с покорёнными фракийцами. Постепенно фракийцы вновь стали основным населением Добруджи, хотя власть предержащие по-прежнему сознавали себя скифами.

Оба «Третьих Скифских» царства являлись лишь тенью былого величия. Их история известна довольно плохо — хотя новые археологические открытия регулярно пополняют наши знания. «Великая Скифия» как фактор мировой политики, находившийся в центре внимания античных историков, исчезла. На смену ей пришли провинциальные и слаборазвитые эллинистические монархии на самых задворках античного мира — обе выразительно именовавшиеся к рубежу нашей эры «Малыми Скифиями». «Великая Скифия» попала под власть сарматов — что стало первым шагом к размыванию самого понятия «скифы».. Уже на рубеже нашей эры им нет-нет да обозначали то сарматов, то другие народы, населившие Скифию. Так само имя скифов переставало им принадлежать, зажив собственной жизнью.

Общество и культура поздних скифов

Поздние скифы Крыма и Нижнего Поднепровья значительно отличались от своих предков образом жизни и всем её укладом. Это, помимо многого иного, позволяет некоторым исследователям в принципе сомневаться в справедливости именования этого народа «скифами». Действительно, в жилах как минимум крымских скифов текла кровь тавров, позднее сарматов, а отчасти даже греков. Скифы Нижнего Поднепровья тоже обильно смешивались с соседними народами. Всё это усугублялось усиливающимся, всеподавляющим воздействием высокой эллинской культуры. В итоге в начале нашей эры обитателей Малой Скифии, «Тавроскифии», связывали с наследием предков разве что самосознание и правящий род.

Прежде всего, поздние скифы были оседлым земледельческим народом. Это было предопределено историей Крыма и Нижнего Поднепровья ещё времён Атея, но теперь стало вполне очевидно. Первое время часть скифов сохраняла полукочевой или даже кочевой образ жизни. Царь Скилур ещё во второй половине II в. до н. э. считал главным богатством Скифии табуны коней. Но это была скорее дань традиции. Население Скифии в подавляющей массе состояло из совершенно осёдлых хлеборобов, к тому же немалая часть его была сосредоточена в укреплённых городах и крепостях. Строились последние явно под греческим влиянием и по греческим образцам, превращаясь — опять же вполне по-гречески — в центры земледельческих округ, «хор». Если в эпоху высшего взлёта и упадка Второго царства количество скифских «городов» исчислялось единицами, то теперь их десятки. К тому же некоторые из них являлись уже собственно городами, без всяких кавычек.

Скифский царь Скилур. Антропологическая реконструкция М.М. Герасимова

Крупнейшим городом Крымской Скифии, её столицей являлось городище Керменчик. Основано оно было ещё в III в. до н. э. В этом горном районе расположены и другие древнейшие позднескифские поселения. Только позднее скифы заселяют крымское побережье. Керменчик по сложившейся в науке традиции отождествляют с упоминаемым в античных источниках городом Неаполь. Этому будем следовать и мы, хотя есть иные точки зрения, имеющие свои основания.

Неаполь — наиболее полноценный город Скифии. Он занимает площадь в 20 га, застроен не только каменными домами, но и зданиями иного рода. В Неаполе раскопаны царский дворец, построенные по греческим лекалам общественные здания, храмы. В городе ставили статуи и расписывали стены строений греческие мастера. Мощные укрепления, перестраивавшиеся и достраивавшиеся пять раз, также возводились с учётом правил античного фортификационного искусства. Стену прикрывала протейхизма — дополнительное передовое укрепление. Общая их толщина составляла 12,5 метра, высота стены — 9 м. При этом, в отличие от других крепостей, верхний ярус стены составляла не обычная каменная, а кирпичная кладка. У въезда в город находилось построенное явно греческим архитектором ещё в самом начале истории Неаполя парадное здание с колоннами и статуями. Неподалёку от него позднее воздвигли скульптуру царя Скилура верхом на коне, на мраморном постаменте. За стенами города находилось огромное общественное хранилище продовольствия.

Другие «города» Крыма — скорее крепости, нередко возведённые специально как укрытия для жителей окрестных сёл. Крепости старались возводить в естественно укрепленных местах, на горных склонах и мысах, прикрывая одним-двумя поясом стен с напольной стороны. Если естественных преград не было и «город» располагался на ровном плато или в прибрежье, то его опоясывали стенами, реже валами, со всех сторон. Часто, особенно в подобных случаях, в городе выделяли акрополь. Стены возводили из камня, тщательно подогнанного и промазанного глиной, иногда на высоких валах. Последние могли облицовывать камнем. Крепость могли прикрывать ещё и рвы, стенки которых тоже иногда покрывали камнем, а в одном случае известен каменный мост через ров. В стенах встречаются каменные башни.

Именно крепостями, а не городами, являлись поселения Нижнего Поднепровья, где неукреплённых сёл нет вообще. Крупнейшее из здешних поселений Знаменское, прежний акрополь Каменского, превышает размерами даже Неаполь (27 га). Скифские городища растянулись довольно плотной цепью по обоим берегам реки от Знаменского почти до самой Ольвии. Но весь облик поселений по Днепру гораздо скромнее, и средние их размеры тоже. Правда, это не вполне относится к укреплениям, которые возводились здесь едва ли не с большим тщанием. Здесь тоже известны акрополи, надвратные башни, рвы и валы. Иногда возводились три пояса стен. Правда, влияние античного мастерства здесь ощутимо меньше. На городищах Знаменское и Золотая Балка раскопаны общественные здания, однако опять же гораздо менее приметные и богатые, чем в Неаполе.

Неукреплённые поселения известны только в Крыму, и неукреплёнными они могут считаться лишь условно — поскольку селиться старались в укреплённых природой местах или, по крайней мере, на всхолмьях. В одном случае (Кизил-Коба) поздние скифы или тавры обжили горную пещеру.

Жили теперь скифы Крыма в основном в каменных домах с глинобитным полом, глиняной же или камышовой крышей. В Нижнем Поднепровье первоначально преобладали глинобитные здания, но с рубежа нашей эры и здесь стали строить из камня. Дома зажиточных и знатных людей были больше размером, могли иметь три или более комнат, включая парадную залу. Изнутри такие залы могли покрываться росписью, которую делали для хозяев опять же греческие художники, либо их ученики. При постройке богатых домов наряду с камнем мог использоваться кирпич, а для крыши — черепица. Впрочем, наряду с каменными домами мы встречаем даже в Неаполе и юрты, напоминающие о прежнем кочевом образе жизни. Иногда жили в землянках, — видимо, беднейшие скифы. Помимо жилых домов, на поселениях находят и следы простейших хозяйственных строений — ямы-хранилища.

О жизни, быте и культуре позднего Скифского царства мы можем судить почти исключительно по находкам археологов. Для большинства античных писателей римской эпохи «скифы» были просто литературным образом. Раз за разом повторяются давно устаревшие, превратившиеся в притчу, рассказы Геродота и Гиппократа о жизни кочевников. Редко когда в поле зрения авторов того времени попадают реальные скифы Крыма и Поднепровья вместе с действительными деталями своего быта. Особенно много сведений, хотя и разрозненных, сообщает Лукиан, — перенося, напротив, на легендарных древних скифов черты своего времени.

Религия скифов этого времени подверглась сильному эллинскому влиянию. Скифские боги продолжали отождествляться с греческими — теперь уже и самими скифами. Из прежних богов поминается почитание «скифского Ареса» (Меча) и «Аполлона»-Ойтосира. Возможно, некоторые культы (древнего героя Замолксиса, божественного Ветра) скифы заимствовали у фракийцев. Смешение с таврами и тесное общение с эллинами привело к появлению культа покровительницы Крыма и Херсонеса, древней таврической Девы, кою греки отождествляли с Артемидой. Именно это божество может иметься в виду под упоминаемой в одной из надписей богиней Дитагойей. Её имя явно перекликается с именем «Ойтосир», а Аполлон считался братом Артемиды. Изображения женских божеств — Апи, Аргимпасы или Дитагойи — довольно широко распространены в Скифии того времени.

Вместе с культом Девы на Херсонесе к началу нашей эры был воспринят греческий миф об Оресте и Пиладе, некогда спасших друг друга от кровавых таврских жертвоприношений. Если верить Лукиану (что, впрочем, необязательно), в Скифии они почитались как полубожественные герои, и имелся даже храм Ореста. Им приносили жертвы наравне с другими божествами. Орест и Пилад именовались Кораки, что Лукиан толкует как «боги-покровители дружбы».

В рассказе Лукиана, впрочем, нет ничего невероятного. Благодаря грекам, отстраивавшим Неаполь, селившимся в нём, скифы воспринимали многие традиции Эллады, — скажем, курение в честь богов благовоний. В Скифии найдено немало статуэток античных божеств. Некоторые из них отождествляются со скифскими — Деметра с Апи, Афродита с Аргимпасой, Геракл с Таргитаем, но другие (Гермес, Диоскуры, Эрот) для скифов внове. Неаполитанские эллины оставляли в городе посвятительные надписи в честь греческих богов.

В жертву богам приносили различных животных, после чего жертвенное мясо делилось между божеством и участниками обряда. Вместе с мясом богам оставляли сосуды с напитками. Наиболее обычной жертвой был баран. Но от античных авторов известно, что «Аресу» и Ойтосиру скифы приносили в жертву ослов. Именем «Ареса» и Ветра скифы, согласно Лукиану, клялись, рассматривая это как клятву жизнью (приносимой Ветром) и смертью (приносимой Мечом).

В это время под греческим влиянием, и отчасти при участии греческих строителей, скифы начинают сооружать настоящие храмы в честь своих богов. Наиболее примечательные из них обнаружены в Неаполе. Один, вероятно, был главным храмом города, построенным во II в. до н. э. и просуществовавшим до самого конца его истории. Только главный зал его имел площадь 91 м². Посреди зала в окружении столбов находился глинобитный очаг. В первой половине II в. н. э. стены зала покрыли греческой росписью. Поверх неё позднее совершавшие в зале свои ритуалы скифы оставили собственные граффити и родовые знаки-тамги, сливающиеся в сложные композиции.

Более простое здание открыто под стенами Неаполя. Здесь четыре столба, окружавшие жертвенник, служили подпоркой крыше. Неподалёку располагалась жертвенная яма, где оставлялись кости и доля жертвенного мяса. Такой же простой «храм» обнаружен на днепровском городище Золотая Балка. Его центром тоже служил глинобитный жертвенник, интересный выложенным на нём крестообразным символом солнца. Простые жертвенные ямы, безо всяких сооружений, встречаются на разных поселениях Крыма. Иногда небольшие алтари, сосуды-жертвенники или особые ямы для золы — места поклонения духу домашнего очага или священному огню Табити — устраивали в домах, либо рядом с ними.

Скифские храмы описывает и Лукиан. Он говорит, в частности, и о картинах с мифологическими сюжетами, украшающих стены. Помимо этого он упоминает об изложении основного храмового мифа на специальной медной доске, содержание коей следовало заучивать с детства. С учётом пополняющегося фонда греческих надписей из Неаполя это не кажется вовсе невероятным. Однако явно лишь очень малое число скифов знало греческий, тем более умело читать и писать на нём.

Кое-что новое сообщается в эту эпоху о родильных обрядах скифов. Упоминается, что сразу после рождения они погружают своих младенцев в ледяную воду — «ради укрепления и ради того, чтобы не выносящий охлаждения, но бледнеющий и подвергающийся спазмам, погиб как нестоящий выкормления».

По-прежнему большую роль в жизни скифов играли ритуальные пиры. Поздние авторы сообщают некоторые новые подробности по этому поводу — например, об обычае щипать во время возлияний тетивы луков. Последнее, по мнению скифов, пробуждало гасимую наслаждением доблесть.

Лукиан, следуя лишь отчасти Геродоту, описывает скифский обычай побратимства. По его словам, при братании смешивали кровь из пальцев в чаше и затем слизывали её с концов омоченных в чаше мечей. Здесь уже есть некоторое отличие от описанного Геродотом более сложного ритуала. Но есть и ещё новая подробность — побратимами между собой могли быть не более трёх человек. Человек с более многочисленным кругом близких друзей осуждался как блудник, излишне расточающий сердечную привязанность.

К новым, или прежде не упоминавшимся обычаям, описанным Лукианом, относится обычай «садиться на шкуру». Суть его заключалась в следующем. Если кто-то, потерпев обиду, не был сам в силах отомстить за неё, то приносил в жертву быка, варил его мясо и садился на его шкуру в позе человека со связанными за спиной руками. Тогда родственники пострадавшего, но не только они одни, подходили к нему, брали по куску жертвенного мяса и, встав на шкуру правой ногой, клялись помочь чем-либо. Клятва считалась священной, и подчас собирались целые армии мстителей за обиду. Те, кто побогаче, при этом выставляли на свой счёт небольшие отряды, бедняки клялись выйти за обиженного сами. Обычай этот действительно мог быть новым, появиться из-за углубления неравенства в обществе, когда даже родовитый воин оказывался бессилен перед более богатым соплеменником.

Погребальный обряд скифов претерпел в эти века существеннейшие изменения. Собственно, это и является одним из ключевых признаков отмирания традиционной скифской культуры, замены её эллинизмом. Первое время скифы и Крыма, и Нижнего Поднепровья продолжали хоронить своих умерших в курганах. Перед возведением кургана по-прежнему готовили погребальные ямы, в которые в Крыму иногда закладывали каменный склеп, изредка с деревянным перекрытием. Наряду с эти встречаются катакомбы-подбои и земляные склепы. Богатые погребения и погребения с оружием среди поздних курганов очень редки. Обычно сопровождающие предметы — ножи, осёлки, у женщин — пряслица. По-прежнему в могилах оставляли питьё и остатки заупокойной жертвы — баранину, говядину или свинину. Свиньи, которых скифы наряду с ослами стали теперь разводить, перестали считаться нечистыми животными. Коня погребли только в одном кургане, рядом с Неаполем. Большая часть могил — захоронения простых скифов, нередко использовавшиеся многократно. В среднем в одном кургане хоронили в это время 20 человек — два-три поколения семьи.

Руины мавзолея Скилура в Неаполе Скифском

Для царей и их ближайших сородичей предпочитали уже тогда возводить мавзолеи по греческому образцу. Из них сохранился царский мавзолей под стенами Неаполя. Иногда его называют «мавзолеем Скилура», хотя более вероятно, что возводился он уже для его сына и наследника Палака в самом конце II или начале I в. до н. э. Здесь мы находим богатые погребения, с золотыми и иными украшениями, с некоторым количеством оружия и конской сбруи. Самое богатое, основное погребение сопровождалось обильными животными жертвами. Помимо доли от тризны с царём погребли четырёх коней и собаку. Кроме того, здесь единственный раз мы видим и жертву человеческую — за правителем последовал его конюх. Со всеми умершими в загробный мир отправлялась обильная жертвенная пища — не только мясо скота, но и птица, рыба, мелкая дичь, яйца.

Один из правителей или знатных людей Знаменского около этого же времени был погребён в валу городища. При нём тоже найдено немало золотых украшений. Среди нижнеднепровских погребений той поры это случай совершенно уникальный — и по способу захоронения, и по его богатству.

В Скифии, особенно в Крыму, и ранее не всегда возводили курганы над умершими. Но со II в. до н. э. под влиянием греческих соседей этот обычай у «тавроскифов» Крыма становится господствующим. На рубеже нашей эры бескурганные могилы появляются на Нижнем Днепре, а в течение следующего века курганы перестают возводить повсеместно. Могилы этого периода представляют собой семейные земляные склепы, либо подбои, совсем редко одиночные ямные захоронения. Под Неаполем и в некоторых других местах горного Крыма склепы вырубали в скалах. В юго-западном Крыму известны т. н. плиточные могилы, в которых ямы обкладывали, а иногда и накрывали плитами. Умерших всё чаще хоронят в гробах. В юго-западном Крыму известно даже несколько десятков трупосожжений с погребением праха в урны или без них. Здесь видят влияние уже не греческих городов, а Рима.

Обычай отправлять за усопшим слуг практически полностью ушёл в прошлое. Умерших рабов теперь могли хоронить безо всякого инвентаря прямо в поселениях, в заброшенных зерновых ямах. Правда, в одном случае в Неаполе отмечено погребение в зерновой яме с конём. Оно относится к самому концу истории города.

Многие важные черты ритуала, однако, остаются неизменными — тризна на месте погребения, заупокойная пища, орудия труда. С жителями Неаполя в качестве загробных стражей нередко хоронили собак. Оружие, золотые украшения, погребения коней и их сбруя в поздних скифских могилах весьма редки. Это была принадлежность всё более сокращающейся в числе старой воинской знати.

Уходит в прошлое и традиционное скифское искусство. Каменные памятники на могилах этого времени возводятся уже именно и только как надгробные, сразу после погребения. Традиция возведения «каменных баб» ещё кое-где жила, но замирала. Известен лишь один памятник такого рода — изображение воина с ритоном в руке на каменной стеле I в. до н. э. с одного из бескурганных могильников Крыма. Чаще всего поздние скифы отмечали места погребений вымостками, кучами земли или камней, деревянными столбами. В Нижнем Поднепровье наряду с этим скифы вернулись к простым, неотесанным плитам-стелам безо всяких изображений. В Крыму искусство возведения «баб» тоже деградировало, но здешние, крайне редкие стелы всё же сохраняют некоторые черты человеческого образа. На них встречаются изображения фрагментов человеческой фигуры, оружия, родовых знаков-тамг. Наиболее знатные скифы Крыма заказывали по себе греческим мастерам или их ученикам рельефы с изображением одинокого всадника или целыми композициями. Росписями и горельефами украшались здания. Таков, например, горельеф из Неаполя, считающийся обычно изображением Скилура и Палака.

Далёким отголоском ушедшего в историю звериного стиля были позднескифские ритуальные подставки и навершия с головами баранов и коней. Известны и другие миниатюрные изображения животных, на украшениях. Изредка скифские ювелиры и мастера по глине обращались к образам людей или богов. Различные граффити магического свойства, в том числе изображающие людей и божеств, найдены на стенах храма в Неаполе, в некоторых склепах тамошнего некрополя.

В одном из склепов Неаполя, расписанном, правда, греческим мастером, найдено среди прочих изображение скифа с лирой. Это любопытное свидетельство того, что скифы к началу нашей эры перенимали от греков уже и музыкальное искусство. Ни о чём подобном ранее неизвестно. У скифов наверняка были народные песни, но это отнюдь не обязательно подразумевает подобные музыкальные инструменты.

В Скифии этого времени начинает распространяться греческая грамотность. О ней, как уже говорилось, упоминает Лукиан, о ней же свидетельствуют более десятка надписей, обнаруженных в Неаполе и других местностях Крыма. Самая пространная из них — эпитафия Аргота, составленная Скилуром. Не менее половины надписей оставлены греками, но известны отдельные случаи, когда скифы заказывали надгробные надписи на свои могилы. В целом грамота явно была принадлежностью весьма узкого слоя общества, теснее всего общавшегося с эллинами. С I в. н. э. в Скифии начинают пользоваться родовыми знаками-тамгами, принесёнными в Северное Причерноморье из Центральной Азии сарматами.

Хозяйство осёдлых скифов, как уже ясно, весьма отличало их от кочевых предков. Поздние скифы были в первую очередь земледельцами и выращивали зерновые культуры — пшеницу, ячмень, просо. Кроме того, теперь у них был собственный виноград и собственное, соответственно, виноделие. Землю при пахоте обрабатывали деревянными плугами. Собирали урожай железными серпами. Зерно мололи как на примитивных зернотёрках и в ступах, так и в жерновках, воспринятых от греческих соседей.

Скифы по-прежнему активно занимались скотоводством. Они пасли свои стада как в горах, так и на просторах степного Крыма, который продолжали считать своим. По Лукиану, скифы ревниво оберегали крымские равнины от боспорских пастухов, требуя от последних не покидать восточных гор.

Главным центром коневодства являлся Неаполь. В остальных местностях в стадах преобладали овцы и козы, реже крупный рогатый скот, а лошади шли следом. Начали теперь разводить свиней, а в Крыму и ослов. В Нижнем Поднепровье, с другой стороны, совсем редко встречались верблюды. Возможно, что возникает у скифов той поры и птицеводство.

Занимались скифы и охотой. Для неё теперь скифы использовали и собак, о чём ранее с точностью неизвестно. Охотились на оленей, кабанов, лосей, бобров, лисиц, зайцев, ежей, на дикую птицу. На побережье Крыма и в низовьях Днепра скифы становились рыболовами. Особенно большое значение это имело в Нижнем Поднепровье, где греки добывали осетров ещё во времена Геродота.

Позднее Скифское царство, как и его предшественник, существовало по-прежнему в значительной степени за счёт торговли с соседями. Торговые связи расширились по сравнению с прежней эпохой, но направления их в основном остались прежними. Скифы торговали с греческими городами, откуда получали вино, масла, гончарную и металлическую посуду, драгоценности, предметы искусства и туалета. Важнейшим торговым партнёром для скифов являлась Ольвия. Отсюда скифы, в том числе и крымские, получали соль, добывавшуюся в низовьях Днепра. Кроме того, Ольвия являлась для скифов важнейшим местом встречи и обмена с купцами со всего греческого мира. С другой стороны, для Крыма не меньшую роль имели сношения с Херсонесом и городами Боспора.

Торговля скифов с греками была в основном меновой. Денежное обращение в Скифии так и не прижилось. Греческие монеты ценились в основном в Неаполе — главном центре греческого присутствия. В обмен на эллинские редкости скифы поставляли в греческие полисы хлеб и продукты скотоводства. Скифские породы лошадей славились и за пределами Скифии. В частности, во II в. н. э. скифы продавали лошадей за Дунай, в римскую Мисию. Помимо этого, сохраняла для знати Скифии значение и работорговля. Особенно активно занимались ей пираты-тавры.

Если греки селились в Малой Скифии, то и скифы часто приезжали в Ольвию, Томы, а то и в города малоазийского побережья. Они прибывали по различным делам, иногда целыми семьями, и жили подолгу. Особенно много скифов одно время обитало на Боспоре, где к концу II в. до н. э. имелось значительное скифское население.

Некоторые авторы оставили описания внешнего вида скифов. Трудно сказать, что в них идёт от традиции, а что — от реальности. Но сведения эти вполне согласуются с памятниками искусства скифского Крыма. Скифы отпускали обычно длинные волосы, носили бороды. Мужчины ходили в штанах и рубахах, надевали на голову остроконечные шапки, на ноги — сапоги из мягкого материала. Верхней одеждой служил кафтан. По-прежнему упоминается широкий пояс как непременный атрибут скифа-мужчины. Воин постоянно носил на поясе оружие. Женщины облачались в длинные платья. Одежду, если была на то возможность, украшали золотом или бронзой, но и небогатые скифы расшивали подолы и рукава бусинами. Из украшений известны серьги, браслеты, перстни, бусы, разнообразные застёжки-фибулы.

Жизнь Малой Скифии проходила в постоянных войнах, что специально отмечал Лукиан — и что вполне соответствует нашим знаниям об истории поздних скифов. Помимо крупных войн, ведшихся царями, нередко происходили разбойничьи набеги на соседние земли и торговые пути, за которые власти царства ответственности не несли. Военный грабёж, судя по всему, по-прежнему оставался важным источником дохода.

Кое-что о военной тактике скифов сообщает римский учёный и чиновник Арриан по итогам столкновений с причерноморскими племенами во II в. н. э. Он, в частности, упоминает, что скифы сражаются без доспехов, на незащищённых доспехами лошадях. Строились скифы при атаке клином, причём это построение именно у них переняли фракийцы. Над конниц