/ Language: Русский / Genre:popadanec, sf_action / Series: Пограничье

Реверс

Сергей Лукьяненко

Вы пробовали остановить решительного человека, забывшего себя в чужом мире и жаждущего вспомнить?

Даже не пытайтесь. Ничего не выйдет.

А пытались ли вы остановить решительную женщину, мечтающую вернуть любимого?

Тоже не пытайтесь.

Зато новичком, недавно открывшим в себе способность проникать в Центрум, можно вертеть как угодно. До поры до времени. Особенно если он наивно полагает, что быть пограничником – скучно, а контрабандистом – романтично…


Литагент «АСТ»c9a05514-1ce6-11e2-86b3-b737ee03444a

Сергей Лукьяненко, Александр Громов

Реверс

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

В аламейских степях два времени года: просто жаркое и очень жаркое. Зимой, когда не «очень», а «просто», легче дышится, и порой до этих мест доходят дождевые тучи, невесть как не растерявшие влагу во время путешествия через полматерика, изредка грохочут грозы, шумят настоящие ливни. Тогда по броне, не успевая испаряться, бегут потоки воды, ручьи затекают в бойницы, и экипажу весело.

Летом куда хуже. Какой ни возьми броневагон, после полудня внутри него духовой шкаф. В будке бронепаровоза, если он под парами, и того хуже.

А вокруг, от насыпи и до горизонта, только марево над жухлыми злаками, а подчас и миражи – повыше горячей степи, пониже безжалостного солнца. Висят, дразнят. Воды нет, пищи нет, вообще ничего нет, кроме близкой смерти. Но смерть существует только для живых…

Встречаются и живые. Даже боеспособные.

Откуда на исходе лета в пределах Сухой пустоши взялась крупная банда – никто не знал. Судя по всему, это были кочевники с крайнего юга, изгнанные из своих краев засухой и впервые увидевшие железную дорогу. Как иначе понять, что они, конные, вооруженные всего-навсего старыми ружьями, бросились всем гуртом на товарный поезд, медленно тащивший вагоны с рудным концентратом? На что диким степнякам концентрат? А некоторые – не иначе как от большого ума – атаковали бронепоезд, развернувшись в лаву…

Исход был ясен до начала дела. По такому противнику и стрелять-то было неловко – все равно что истреблять постояльцев приюта для слабоумных. А пришлось.

Пули кочевников бессильно щелкали по броне, распаляя пулеметчиков той спокойной злостью, какая бывает на учениях, «приближенных к боевой обстановке». Слитный вой атакующих только раззадорил стрелков. Что, немытые, пограбить захотелось? Вот вам грабеж, получите и распишитесь!..

Машинист положил руку на рукоятку тормоза, подумал и не стал останавливать бронепоезд. Во-первых, не было приказа. Во-вторых, кочевники наверняка не догадались испортить путь или устроить завал впереди. В-третьих, на малой скорости броневагоны почти не раскачиваются и точность огня не будет снижена.

В-четвертых, предпринимать какие-то специальные действия помимо стрельбы при нападении дикарей – чересчур много чести для них.

Наконец, в-пятых, остановка означала бы прекращение потока воздуха, поступающего через вентиляционные отдушины в будку машиниста. Воздух был горяч, но его движение хоть как-то охлаждало потные торсы голых по пояс машиниста и помощника, по совместительству – кочегара. Бронепаровозом «Грозящего» всегда управляли двое – но не от скупости железнодорожного начальства, как на многих дорогах Аламеи, а просто потому, что в тесной бронированной будке не хватало места для третьего члена паровозной бригады. Железная дорога была узкоколейной, и «Грозящий» был узкоколейным бронепоездом – карликом среди своих собратьев.

Узкоколейный – раз. Принадлежащий пограничной страже – два. Это в тысяче километров от ближайшей границы! Тот, кто не знаком с реалиями Центрума, просто-напросто покрутит пальцем у виска.

А напрасно.

Тупые рыла пулеметов зашевелились, нащупали цели, и бронепоезд загрохотал. Без особой надобности жахнула пушечка картечью. Из прицепленных к охраняемому составу теплушек с рабочей сменой и охраной донеслись винтовочные выстрелы. Кормовой пулемет бронепоезда вел по атакующим фланговый огонь.

Атака захлебнулась сразу. Вдоль полотна остались лежать тела людей и лошадей. Немногие из догадавшихся вовремя повернуть нахлестывали коней. Стрельба стихла. В жаркий и без того полдень вода в кожухах пулеметов была недалека от точки кипения…

Много ли увидишь сквозь смотровую щель? И все же, оторвавшись от нее, машинист пробормотал:

– Хоть какое-то ребятам развлечение…

Бронепоезд и следующий за ним состав продолжали ползти на север.

Сейчас из командирского вагона должна была позвонить Фреза – или явиться лично. Она позвонила. Он снял с рычага деревянную, со стершимся лаком, трубку.

– Как ты, Прыгун? – послышался искаженный угольным микрофоном женский голос.

– В пределах нормы, – ответил он. – Повреждений нет. Да и с чего им быть?

Она тут же повесила трубку. Слева дохнуло жаром топки – кочегар подбросил угольку.

Машинист взглянул на часы – хорошие часы земной работы. До сеанса радиосвязи оставалось двадцать пять минут. Более чем хорошо. Фреза, конечно, доложит о банде кочевников, и из Ахтыбаха сегодня же прибудет состав с усиленной ротой для охраны важнейших станций. В свою очередь, штаб, возможно, пожелает сообщить какие-нибудь новости.

Фреза… Она сама выбрала себе эту кличку. А его назвала – и не без оснований – Прыгуном. Ему было все равно, как называться, лишь бы она была рядом.

Так и вышло: он – машинист, она – панцермейстер и командир бронепоезда. Первое время у Фрезы были проблемы с личным составом, которому навязали бабу в командиры, но прошел год – и она вышколила экипаж так, что лучше не надо. Да он и раньше знал, какая она бывает: то ласковая, как кошечка, то твердая, как… фреза.

Веско, глухо стучали колеса на стыках. Рейс продолжался. Еще один рейс. И сколько их еще будет, прежде чем Фреза и Прыгун покинут это место службы?

Неизвестно.

Зато было точно известно: это когда-нибудь произойдет.

Глава 1. Дар богов

В среду Макс умер. Он всегда умирал по средам.

Примерно через час он ожил и, как всегда, попытался вспомнить себя: что было утрачено и что появилось нового. Как всегда, разобраться с этим сразу не удалось. Осознание придет позже, тогда и будет подведен баланс приобретений и потерь.

Лучше всего умирать во сне – и во сне же возрождаться. Как ничего и не было – встань и иди.

И лишь спустя несколько часов начнешь понимать: ты уже не тот. Не совсем тот, каким был до очередной смерти, а немного другой. Лучше ли, хуже ли – это как посмотреть. Просто чуть-чуть другой, как копия, сделанная с копии. Многие полагают, что об этом вообще не стоит задумываться: все равно ведь от тебя ничего не зависит, плыви себе в потоке.

В бесконечном потоке еженедельных смертей, возрождений и перерождений.

Смерть – явление преходящее, вот в чем штука. Не разорвать цепь, не выскочить из потока. У каждого свой день, твердо установленный и неизменный. Пестрят брачные объявления: «Блондинка, стройная, миловидная, суббота». Или: «Средних лет, без материальных проблем, увлекаюсь пчеловодством, ищу привлекательную женщину со спокойным характером, вторник». Очень удобно для супругов умирать в один день.

Но откуда же, откуда в голове сидит мыслишка: бывает и настоящая, окончательная смерть? Что это: обыкновенный сон, запомнившийся из-за редкой несуразности, предсмертный бред или все же память о чем-то реальном?

Сейчас не решить.

Кто не пробовал умереть навсегда! Резали себе вены в ваннах, глотали горстями барбитураты, вешались, бросались под транспорт и из окон, взрывались, самосжигались даже, чтобы уничтожить тело, – и все зря. Природу не обманешь. Все равно ведь восстанешь из пепла, как последний дурак. И все равно потом умрешь в свой день и в свой же день воскреснешь. Что тебе назначено, тому и следуй. Насильственная смерть не считается ни в какой день. Случись она в твой день – умрешь в этот день дважды и, естественно, дважды воскреснешь. Лишняя неприятность, и только.

Он пошарил взглядом по сторонам. Марта лежала на полу в неловкой позе – судя по всему, умерла внезапно, пересекая комнату. Чувствуя вину, Макс встал с дивана, поднял жену и перенес ее туда, где только что воскрес сам. Кажется, Марта не слишком ушиблась. И все равно неосторожно с ее стороны. Лежала бы на кровати… Каждому известно: в твой день не выходи на улицу, не принимай гостей, не вари еду, не занимайся никакими делами и постарайся весь день лежать, не то наживешь неприятностей. Все равно, конечно, потом воскреснешь, но что за радость воскреснуть с переломом или ожогом? Да и без обыкновенных ушибов вполне можно обойтись. Техника смертельной безопасности всем известна.

На кухне Макс заварил крепкий чай. Обжигаясь, пил. Чувствовал: голова все еще пустовата, но мало-помалу наполняется. Чем – вопрос отдельный. Все равно сейчас не понять. Рано еще. Типичный отходняк после воскрешения. Некоторые сравнивают это состояние с алкогольным похмельем, но это зря. Голова не болит. Мозг просто лишен содержимого.

Оно вернется – чуть измененным. Копия, сделанная с копии, которая в свою очередь сделана с копии… и так далее. Один год – пятьдесят два копирования. Это еще ничего, а вот за три года человек становится напрочь другим. А за десять лет? Если скопировать «Джоконду», затем сделать копию с копии и так пятьсот двадцать раз – что получится? Хорошо еще, если «Девочка с персиками», а то ведь может получиться и «Черный квадрат».

Ненадолго Макс удивился: откуда он помнит эти названия? И помнил ли он их раньше? Забыл…

Оставив недопитый чай, Макс вышел на балкон взглянуть, как там грибы. В корытах, наполненных землей пополам с древесными опилками, жизнь никогда не прекращалась – не то что у хозяев корыт. Пока Макс был трупом, из субстрата вылезло несколько новых бледно-лиловых грибочков – еще глупых, не знающих, что такое человек и зачем ему грибы. Созревшие – напротив, задрожали при приближении Макса, верно чувствуя, что быть им съеденными. Макс развел в лейке подкормку, полил все до одного корыта, снял урожай и вернулся на кухню.

Тщательнейшим образом он очистил, вымыл и порезал грибы. Вспомнилось: чтобы скорее прийти в себя, лучше всего заняться какой-нибудь легкой, но требующей внимания работой. Можно еще уборку в доме сделать…

В который раз? Нет, не хочется.

Он жарил грибы, когда воскресла Марта: слабо позвала его и сейчас же потребовала отвернуться и не смотреть. Страшна, мол. Макс послушно отвернулся. Глупо… Он же сотни раз видел ее мертвой, с заострившимся носом, синюшными веками, отпавшей челюстью… Это не считается? Кажется, жена исповедовала философию, согласно которой существует лишь то, что она видит.

Удобно, между прочим!

– Ты проголодалась? – спросил он, выждав минуты две.

– Угу.

– Сейчас грибы будут готовы. Пойду помешаю.

У воскресших отменный аппетит. Макс и сам ощущал желание набить чем-нибудь желудок. Потом – секс, да какой! Бурный и страстный, как в первый раз. Так было у всех, с кем Макс знался по-дружески и кто делился с ним семейными подробностями. И лишь потом начинались варианты. Кто-то мирно засыпал и видел добрые сны, кто-то шел в кино или в гости, а кого-то охватывала неудержимая жажда деятельности: хоть пыль с мебели стереть, если нет стирки или, еще лучше, ремонта. Марта была из последних, что нарушало гармонию отношений.

Точнее, нарушало когда-то. Трудно ведь нарушить то, чего уже нет.

Секс – неизбежность, он нужен, как пища, и приятен, как пища же. Любовь ушла, вот что плохо, хотя и это неизбежно. Она уходила медленно, с каждой неделей, с каждым циклом смерти и воскрешения отщипывая от себя по кусочку и роняя его в никуда. Ушла совсем – и мир стал тусклее.

И притом гораздо непонятнее.

Мир всегда был таким. Он стал непонятным лишь потому, что упали с носа розовые очки. Почему не бывает окончательной смерти? Откуда берутся новые люди? Каков мир антиподов? И в чем вообще смысл всего этого?..

У Марты было наоборот. Три года назад она жадно интересовалась каждой новостью, на все обращала внимание, выспрашивала знакомых и незнакомых об иллюзиях, именуемых прежней жизнью, вела записи, чтобы не забыть хотя бы себя прежнюю, а потом как-то незаметно потеряла интерес, стала просто жить. Как многие, как почти все. И записи выкинула. Бытие определяет сознание – знакомая фраза, но кто ее сказал? Макс не помнил.

Иллюзии – они иллюзии и есть. Всякий скажет: человек не рождается неприличным образом из лона женщины, как фантазируют некоторые умники, и не умирает навсегда. Погиб ли, наложил ли на себя руки или просто дождался своего дня – несущественно. Он всегда воскреснет, а иначе и быть не может. Каждый человек есть неотъемлемый элемент этого мира, так как же он может исчезнуть, распавшись на химические элементы? Чепуха, глупые выдумки. Человек вечен. Он как река, то и дело меняющаяся, размывающая берега, срезающая старые петли и углубляющая новые, но тем не менее вечная. Потому она и вечная, что постоянно обновляется. Как возник в мире человек – это, конечно, вопрос. Только неправильный. Человек появился не в мире, а вместе с миром как его элемент и свойство. Что до мира, то возник ли он однажды или существовал всегда – загадка из загадок. Некоторые загадки можно решить, но эту – никогда и ни за что. Разумное большинство отмахивается от нее и в общем-то правильно делает.

Комфортнее было считать, что мир вечен, и перестать ломать голову над задачей, не имеющей решения.

Макс – ломал. В оправдание себе он придумал постулат: если мир вечен, то вечна и его сложность. Вечна и неизменна. Следовательно, отказ какого-то человека биться над неразрешимыми загадками равнозначен упрощению его личности, а стало быть, и некоторому, пусть малому, упрощению мира. Но законы сохранения не обманешь: если где-то что-то убавится, то в другом месте обязательно прибавится. Значит, если эволюция одной человеческой личности пойдет по линии упрощения, как это случилось с Мартой, то какая-нибудь другая личность, до той поры вполне заурядная, как минимум начнет задавать странные вопросы. Причем вероятнее всего эти две личности будут достаточно близки друг другу эмоционально и территориально – читай: будут коллегами по работе, соседями, а вернее всего супружеской парой.

Полгода назад Макс изложил жене свою теорию в ответ на визгливые упреки в задумчивости. Недели четыре это действовало.

Грибы были готовы. Макс подбросил в плиту чурок, поставил на конфорку жестяной чайник, сполоснул маленький заварочный чайничек, критически оглядел стол и смахнул с него крошки. Нарезал хлеба и вновь смахнул крошки. Позвал жену.

Ели молча. Молча пили чай. Потом так же молча, если не считать стонов, кувыркались в постели.

– Повесишь сегодня новый карниз для штор? – спросила запыхавшаяся Марта, когда кувырки прекратились.

– Завтра, – ответил Макс.

– И белье надо постирать… Ну, белье – это я сама… А окна вымоешь?

– Завтра.

– Всегда у тебя завтра. Почему завтра? И еды в доме нет…

– В магазин схожу, – подумав, согласился Макс. – А окна – завтра.

– Началось… – По сузившимся зрачкам жены Макс понял, что жена уже злится. – Завтра рабочий день. Притом у других мужья как мужья, с работы сразу домой. А ты? Придешь, когда уже темно, корми тебя, устал шляться, а ни для дома, ни для меня у тебя времени нет. – Марта театрально всхлипнула.

– Ну ладно, – проворчал Макс, подумав. – Может, окна и сегодня вымою. На кухне. А в комнатах они пока вроде ничего, как ты считаешь?

– Это ты так считаешь! А я считаю, как считают все нормальные люди!

Готово – перешла на крик. Он у Марты был естественным, из самых недр души, не то что фальшивые всхлипы. Еще месяц-другой назад Макс искренне огорчался, если доводил Марту до крика, и винил себя, но теперь вопли рассерженной супруги были для него лишь помехой. Одеваясь, он не узнал о себе ничего нового: лодырь, белоручка, никчемный тип, негодный муж и все такое прочее. Было шумно и скучно.

– Иди, иди к своим ненормальным! Умничай с ними, умник!

С некоторых пор слово «умник» было у нее ругательным. И уже прошло то время, когда Марта могла задеть мужа словами, какими бы они ни были.

– Знаешь что? – раздумчиво сказал он, надевая ботинки. – Может, ты была права тогда? Может, нам и в самом деле надо разойтись, как ты считаешь?

– Испугал! – Лицо жены выразило крайнее презрение. – Да хоть завтра! Катись, проваливай! Кому ты такой нужен, оболтус? Чеши отсюда, и чтобы я тебя не видела!..

За воплями последовала слезливая истерика. Пожав плечами, Макс вышел. Вслед ему полетел пуфик с дивана. Не обидно и не больно: все-таки не утюг.

Улица встретила его полуденным светом. Было чуть жарковато, но в целом приятно, особенно если держаться в тени домов. Макс так и сделал. Судя по нагретой брусчатке тротуара, солнце скакнуло по небу буквально только что, но все-таки недавняя тень была лучше, чем никакая. Цвели кусты. Молча пролетела ворона с клоком шерсти в клюве – наверное, понесла выстилать гнездо. Пыхтя и дымя из высокой трубы, прокатил грузовой паровичок на высоких колесах. На солнечной стороне улицы рабочие ковыряли мостовую, бросая камни в кучу. Судя по наличию шанцевого инструмента – собирались устранять утечку в газовой трубе. Опять, значит, ночью не будут гореть фонари…

Злобные крики Марты быстро выветрились из головы. Макс наслаждался свободой. Ему, как и всем прочим, были положены два выходных в неделю: один – воскресенье, другой – сегодня. У каждого свой второй выходной, совпадающий с тем самым днем недели, и это правильно. Кто умирает в воскресенье, получает второй выходной среди недели. Устроить иначе было бы просто негуманно.

Макс служил в Инженерном управлении транспортного департамента города. Управление недавно расширили, увеличив финансирование, подбросив новых сотрудников и, разумеется, задач. Развивать ли и дальше омнибусно-паровое внутригородское сообщение или решиться на рельсовый транспорт? Как инженер, Макс стоял за второй вариант – экономисты же крякали и выдвигали возражения.

Зайти, что ли, на службу?.. Нет, завтра.

И в магазин успеется. А вот чего в самом деле хочется, так это – права Марта! – поговорить о том о сем с Матвеем. Где он сейчас – на Стеклянной площади или в библиотеке? Редко бывает, что его нет ни там, ни там, но все-таки в каком месте из двух? Бросить монетку, что ли?

Или для начала просто пойти туда, куда ближе. Ближе было до Стеклянной площади.

Она служила городской достопримечательностью. В мире насчитывалось больше десятка мест, где земной диск был сработан из идеально прозрачного материала, но лишь одно из них находилось в городской черте. Вряд ли где-нибудь в мире, если не считать деревень, нашлась бы еще одна площадь, начисто лишенная мостовой, не говоря уже о деревьях и памятниках. И тем не менее за вход на Стеклянную площадь муниципалитет взимал плату, за счет чего содержал двух уборщиков, следивших за чистотой площади и работавших посменно. Одним из них был как раз Матвей.

Заплатив мелкую монетку, Макс получил соломенные тапочки и прошел на площадь. Ему повезло: Матвей был на посту со своей вечной шваброй. Метла лежала в сторонке – она уже сделала свое дело. Теперь, чтобы стекло как следует заблестело на солнце, нужна была тряпка и теплая вода с толикой жидкого мыла. Вымыв небольшой участок шваброй, Матвей тщательно вытирал воду суконкой и, отступив на шаг, придирчиво исследовал результат. Более добросовестного дворника – или мойщика стекла? – трудно было представить.

Строго говоря, ровная – ровнее всякой линейки – земная поверхность на площади не была стеклом. Нещадно поцарапать стекло ничего не стоит, а этот идеально прозрачный материал не царапался ничем. По той же причине не был он и горным хрусталем. Не был и алмазом – алмаз чрезвычайно трудно поцарапать, зато сравнительно легко расколоть, а от этого «стекла» еще никому не удалось отколоть ни одного кусочка, хотя в желающих недостатка не ощущалось. Добропорядочные горожане, потея, били молотами, кирками, ломами, чем только ни били – всё без толку. Плюнули. Один местный умник выстрелил из револьвера под ноги, убил себя рикошетом в неурочный день и долго служил потом предметом ироничного сочувствия. На приезжих, напрасно старающихся оставить хотя бы мельчайший неустранимый след на «стекле», горожане смотрели с неприкрытым сарказмом.

Уборку площади Матвей всегда начинал с центра, после чего продвигался по спирали к краям, не пропуская ни дюйма поверхности. Старичок славился аккуратностью, не то что его сменщик Абдулла, уже получивший от департамента городского хозяйства предупреждение о неполном служебном соответствии. Матвей умирал по пятницам, отчего бывал мрачноват накануне, так что лучше дня для беседы с ним, чем среда, трудно было придумать. К среде он обычно рожал новую идею.

– Помочь не надо? – как всегда, спросил Макс, подойдя и поздоровавшись.

– А что, и помоги, – отозвался Матвей. Обычно он отказывался, но сегодня явно стремился управиться с работой поскорее – не в ущерб качеству, естественно. Значит, выдумал не просто что-то новое, а из ряда вон выходящее, такое, что сам удивлен и озадачен.

Вдвоем и правда пошло быстрее. Медленно пятясь, Макс возил перед собой шваброй, временами окуная тряпку в ведро, а Матвей, тряся пучками седых волос, полз задом наперед на четвереньках, и суконка в его дряблых руках так и мелькала. Огрехи Максовой работы он замечал мгновенно, будто имел дополнительную пару глаз на заду. Заметив – сердился, тряс головой:

– Ты что мне тут грязь развозишь? Работничек… Вымой тряпку да выжми как следует! Сходи воду поменяй!

Больше ни о чем не разговаривали. Макс то и дело смотрел вниз сквозь прозрачную толщу. Уже вторую неделю антиподы били сваи, а чего ради – кто их разберет. И вот что дивно: с этой стороны «стекло» прочнее какого угодно материала, а с той – сваи в него свободно входят. Вон они, уже с десяток. Стоит копер, прыгает тяжелая баба – бах-бабах! А на эту сторону не долетает ни звука, ни вибрации. Приложи ухо к «стеклу» и попроси кого-нибудь постучать в нескольких шагах молотком – совсем другое дело, прозрачный материал прекрасно проводит звук. А с той стороны он не проходит, даже если антиподы у себя бомбу взорвут. Противнее всего то, что расстояние-то до антиподов с виду не столь велико: примерно равно диаметру «стеклянного» круга, шагов с полсотни всего…

То-то и оно, что «с виду»! В действительности – кто его разберет. По роду службы Макс знал, что возле одного из прозрачных окон земного диска издавна работала шахта, дошедшая уже до километровой глубины и на разных уровнях выбросившая туда-сюда штольни и штреки. И – ничего. К антиподам не прорылись, изменение направления вектора силы тяжести не ощутили. Грунт как грунт, где-то рудные жилы, где-то пустая порода, но не было обнаружено ни антиподов, ни даже идеально прозрачного, уходящего вглубь цилиндра, хотя любопытные маркшейдеры нарочно рассчитали пару штреков так, чтобы подкопаться точно под «окно»…

С ума сойти.

Разумное объяснение, конечно, существовало, Макс обсуждал его с Матвеем еще полгода назад. «Окна» – всего лишь экраны, передающие (каким образом?) откуда-то (откуда?) изображение. Гипотеза была богатая, ставила под сомнение существование антиподов, но вот досада: ни Макс, ни Матвей не могли себе представить такого экрана. Он не мог быть творением рук человеческих. Большинство людей считало «окна» природными объектами и не задумывалось об их устройстве и смысле. Макс задумывался, а уж о старом уборщике и говорить нечего.

Толку не было. Однажды Матвей признался Максу, что хочет сменить работу, иначе, пожалуй, сойдет с ума.

Народу на площади в этот час было мало. Никто не манкировал тапочками, рискуя вызвать взрыв ругани со стороны Матвея. Солидная пара – явно приезжие – дивились, как и положено туристам. Женщина ахала, цеплялась за спутника и жаловалась на головокружение. Осторожно обогнув прозрачный круг, проехал извозчик. Протопал, насвистывая, долговязый подросток с биноклем. Приложив оптический прибор к глазам, долго пялился на процесс забивки свай. Разочарованно удалился. Макс с усмешкой проводил его взглядом. Прошло, милый, время заглядывать под юбки антиподовым женщинам – ну какие юбки на стройплощадке?

И еще один тип давно торчал возле «окна». Судя по мелким нюансам одежды и объемистому саквояжу в руке – приезжий, причем приехавший только что, а судя по поведению – не турист-зевака. Не наступая на прозрачную поверхность, как поступил бы всякий любитель достопримечательностей, он то приваливался спиной к столбу газового фонаря, то принимался лениво ходить взад-вперед, как человек, терпеливо ожидающий кого-то. Но смотрел он почему-то на Макса.

Кому понравится, когда на него глазеют, как на диковину? Для начала Макс преисполнился неприязни к незнакомцу. Затем решил не обращать на него внимания, а потом и вовсе забыл, поскольку мытье площади было окончено и даже Матвей одобрил работу.

Грязную воду из ведра вылили в коллекторный сток, ведро вымыли у пожарного гидранта, метлу и швабру Матвей запер в будку. Краем глаза Макс заметил, что странный тип, не сводивший с него глаз, дернулся было в его сторону, как будто намеревался обратиться с каким-нибудь вопросом, но передумал и отступил. Пес с ним.

– Новоприбывшие! – вещал Матвей, решивший наконец, что дольше сдерживать внутри сокровенное нет сил. – Новоприбывшие и их странные идеи! Вот где надо искать. Что?.. А кто сказал, что будет легко? Трудно, я понимаю. Да, не мы первые. Зато перспективно… э-э… в перспективе. Стеклянная площадь нам ничего не даст, да и другие «окна» тоже. Прелюбопытный, конечно, феномен натуры, но он тоже следствие, а не причина. Я это понял. Мыл площадь – и понял! Антиподы, понимаешь, с той стороны сваи бьют, я гляжу на них – и тут будто мне кто в мозги сваю вбил. Не в антиподах дело. Их, антиподов, может, и вовсе нет, может, нам кто-то просто-напросто картинки показывает… Молчи, дай сказать… А может, и есть они, антиподы, только мне теперь до них дела нет. С иного конца надо браться, с иного! Что?..

– Ничего, я слушаю, – сказал Макс. – Продолжай.

– От частного к общему – это индукция называется, метод такой. Не слыхал? Я вот тоже не слыхал, то есть, может, и слыхал когда-то давно, но забыл, а теперь вот вспомнил. Метод познания. Можно идти от общего к частному, это дедукция получается, а можно и наоборот, вот и выйдет индукция. Мы о Стеклянной площади думали и через нее пытались выйти на вопросы более глоб… глок…

– Глобальные, – подсказал Макс.

– Именно глобальные. А почему у нас ничего не вышло? Я отвечу: мы просто-напросто взяли не ту частность. Она нас к общему не выведет. Надо брать другую, и вот тебе другая: новые люди. Откуда они вообще берутся? Почему все они чокнутые? Кто-нибудь записывал их рассказы?

Макс испытал некоторое разочарование. Он чуть было не поверил, что старик и впрямь родил гениальную мысль. Увы, она не блистала новизной.

– Еще как записывали, – сказал он. – В библиотеке, в спецфонде немало таких записей. Там и книги странные есть, только ничего не понять – не наши буквы. Но картинки бывают интересные. Подашь прошение о допуске, дождешься рассмотрения, получишь и копайся в спецфонде сколько хочешь.

– А ты копался?

– Конечно. Потом у меня допуск кончился…

– Надо возобновить, – убежденно сказал Матвей. – А еще надо самим искать новоприбывших и беседовать с ними. Знаешь, приватно так, без лишних ушей. Выпивку им поставить, а главное, не показывать неверия. Что прежде всего нужно человеку после еды, питья и ночлега, а?

– Истина, – твердо сказал Макс и, вспомнив Марту, усомнился в сказанном.

– Ну да, да, истина. – Матвей насмешливо фыркнул. – А еще крылья, чтобы летать, и волшебная палочка. Не обобщай. Это нам с тобой нужна истина, а всякому нормальному человеку, даже вновь прибывшему, нужен благодарный слушатель. Подчас он даже сильнее нужен, чем еда, питье и ночлег. Выговорился – и полегчало. Вот мы с тобой и станем такими слушателями. Хочешь?

– Не знаю…

– А что ты вообще знаешь? – рассердился Матвей. – Хотя да… Сегодня же среда, ты сегодня умер… Как прошло?

– Как обычно.

– Прости, я не учел, что ты сегодня немного заторможенный. А ты напрягись, подумай. Новоприбывшие таращат глаза и несут чушь, все они подвинутые умом. Поначалу вообще лопочут что-то несусветное, тарабарщину какую-то, вроде даже на язык похоже, только никакой это не язык, потому что язык у нас один и других не требуется… С одной стороны, почему бы человеку и не свихнуться, кто ему помешает? В законах об этом ничего не сказано, так что любой человек имеет полное право на любую манию, кроме уголовно наказуемых. Но! Все они, как говорить научатся, несут одну и ту же чушь: дескать, мир круглый, то есть шарообразный, а отнюдь не плоский. И все до одного впадают в ступор, когда до них доходит, что мы живем на бесконечной плоскости. Тогда некоторые начинают кричать, что тут-де у нас Чистилище, что тоже глупо… Ты следишь за мыслью?

– Слежу.

– Значит, пойдем далее. Все новоприбывшие дивятся тому, что солнце прыгает по небу, а на ночь гаснет. Они почему-то думают, что солнце должно двигаться по плавной дуге, а на ночь закатываться за горизонт, то есть за воображаемую линию, какая бывает всегда, если мир – предположим! – действительно шарообразен. Они дивятся «окнам» и часто боятся их. И наконец, что самое смешное, они никак не возьмут в толк, что не существует ни рождения, ни окончательной смерти, а есть только недельный цикл обновления. Все до одного спрашивают: откуда же тогда в мире берутся новые люди? Отвечаешь им: «Да оттуда же и берутся, откуда вы взялись», – а они только глазами лупают…

– Это я знаю, – пробурчал Макс. – Это я помню. Не настолько уж я заторможенный. Кстати, меня тоже интересует, откуда берутся люди.

– Ты молчи, ты слушай… О чем я? Да! Есть просто психи с разными заскоками, а есть новоприбывшие, у которых один и тот же заскок. Заметь, у всех без исключения. И каждый из них тоскует, места себе не находит, рвется куда-то… С чего бы? Ну, конечно, поживет такой у нас недели три-четыре, поймет, что такое нормальная жизнь, и уже не болтает лишнего, а через полгода и вовсе человек как человек. И тут возникает вопрос: можем ли мы считать их обыкновенными психами?

– Обыкновенными – нет, психами – да, – сказал, пожав плечами, Макс. – Зачем таких изолировать? Они не опасны. Пройдет время – сами придут в норму, причем в нормальном обществе, а не за железной решеткой. Да и мало их…

– Вот-вот-вот-вот-вот!.. – затараторил Матвей. – Их мало. Опасности они не представляют, иногда даже забавны. А не кажется ли тебе… – тут он оглянулся и понизил голос до шепота, – что их бред имеет под собой какую-то почву? Нет-нет, ты не так понял… Чего кривишься? Я-то еще не сошел с ума и к сектантам не примкнул. Никаких шарообразных миров, конечно, не существует. Но я вот о чем подумал: наш еженедельный цикл смерти-возрождения – единственный ли? Каждый из нас чуть-чуть меняется с каждым циклом, это все знают. И ты меняешься, и я. Что-то теряем, что-то приобретаем. Но вот представь себе, что один раз, скажем, в сто лет…

– Почему в сто? – перебил Макс.

– Нет, ты все-таки заторможенный… Я просто так сказал. Не нравится сто – пусть будет двести лет. Или пятьсот. Назовем этот срок суперциклом. И вот раз в пятьсот лет каждый из нас умирает не как обычно, а… более основательно, что ли. А потом возрождается с полной потерей истинной памяти и заменой ее памятью ложной, наведенной кем-то…

– Кем?

Матвей фыркнул, как фыркает лошадь, когда ей в ноздрю лезет муха.

– Почему солнце светит? Почему мир плоский? Кто создал Стеклянную площадь? Не приставай. Таково фундаментальное свойство мира, понял? Отсюда и схожесть бреда новоприбывших. Это тоже фундаментальное свойство. Нет, я пока не утверждаю, что так оно и есть, но в качестве рабочей гипотезы, по-моему, годится. И лично мне кажется, что это продуктивная гипотеза. Есть возражения?

– Чем же она продуктивная? – кисло поинтересовался Макс.

Матвей даже руками всплеснул.

– Что, не понимаешь? Само собой, вопросы типа «что было до начала времен», «в чем смысл жизни» и «где кончается мир, если он бесконечен» так и останутся вопросами, и ничего тут не поделаешь. Но гляди! Естественно, субъект, испытавший радикальное перерождение, ничего из своей прошлой жизни не помнит. Где его дом – не ведает, близких не узнает, может и в другой город уехать и уже там будет нести свой бред… Пройдет время – и образумится, начнет новую жизнь. Вот, скажем, ты – сколько времени себя помнишь?

– М-м… года три примерно. А кто себя помнит дольше?

– А твои записи?

– Были. Марта нашла и сожгла, я же тебе говорил…

– Ладно, допустим, три года. У меня примерно столько же. И вот я тебя спрашиваю: не был ли ты три года назад новоприбывшим? Или я? Э, ты успокойся, я же чисто гипотетически говорю…

Макс усовестился и отступил на шаг.

– Знаешь, за некоторые гипотезы…

– Ладно, не будем о себе. Но другие? Ты гляди. Если мы начнем изучать новоприбывших и применим статические методы… Что? Ну я же и говорю: статистические. Подумаешь, оговорился! Короче, статистические методы могут нам дать хотя бы продолжительность суперцикла. И даже сам факт его открытия будет иметь мировое значение!

Макс почесал в голове, похмыкал. Матвей давно мечтал докопаться до чего-то имеющего мировое значение и даже не очень скрывал это. Запросы самого Макса были скромнее: хотя бы иногда нагружать мозги работой, выходящей за рамки служебных обязанностей и быта. Пусть не каждый день, но уж раза два в неделю – обязательно. Иначе не вынести такого бытия. Хотя если расстаться с Мартой, то, наверное, можно будет обойтись и без завиральных теорий Матвея… но что тогда останется в жизни?

Впрочем, расстаться с Мартой придется так и так… Жаль, конечно, причинять ей боль, но тут уж ничего не поделаешь. Или расстаться, или петельку намылить – а много ли толку от петельки? Ничего, поплачет, позлится, переживет несколько циклов, успокоится – и найдет себе другого мужа, положительного и домовитого…

«Марта, Марта, надо ль плакать?» – вдруг всплыла откуда-то фраза, но откуда, чья и по какому поводу сказанная – загадка. Из тех загадок, что не разгадываются.

– Прошу меня извинить, – раздалось вдруг над ухом, и Макс, вздрогнув, обернулся. Позади стоял тот самый тип, что глазел на него битый час.

– Прошу не счесть мое любопытство праздным, но я нечаянно услышал кое-что из вашей занимательной беседы, и ее тема показалась мне в высшей степени интересной. – У незнакомца был легкий акцент. – Кажется, вы говорили о новоприбывших?

– Какое тебе дело, о чем мы тут говорили? – окрысился Матвей. Статус пролетария давал ему преимущество – возможность хамить кому угодно, кроме прямого начальства.

Против ожидания неизвестный не стушевался.

– Вовсе незачем грубить, – мягко произнес он. – Мне до этого прямое дело. Я новоприбывший. Вы ведь хотели изучать их, я не ошибся? А если так, то почему бы вам не начать с меня? Я готов ответить на все ваши вопросы.

– На все? – заинтересовался Макс.

– Кроме самых интимных, разумеется, – засмеялся незнакомец. – Кстати, меня зовут Федор. Или Теодор, если такая транскрипция вам удобнее. Дар богов в переводе с греческого.

– С какого-какого?

– С какого угодно. Хоть с древнегреческого, хоть с новогреческого – все едино.

Матвей и Макс переглянулись. Дело было ясное: типичный новоприбывший. Почти наверняка не любитель розыгрышей и не вор на доверии. Типичный синдром, типичный бред.

На ловца и зверь бежит, как говорится.

Пришлось представиться:

– Меня зовут Макс. А это Матвей.

Теодор переложил саквояж в левую руку, а правой церемонно приподнял шляпу. Матвей сердито засопел.

– Очень приятно, очень! – с воодушевлением воскликнул Теодор. – Ну-с, когда начнем исследование? Прямо сейчас?

Матвей засопел громче.

– Может быть, завтра? Хорошо? Ну вот и договорились. Завтра так завтра. Встретимся здесь в полдень. Ах, вы будете на службе? Ну, тогда вечером. Приходите. Вам надо разобраться кое в чем, да и мне, представьте, тоже. Скажите, здесь всегда такая погода? Сегодня она просто замечательная. А завтра такая же погода будет?.. Ну-с, всего вам доброго, до завтра! – Незнакомец приподнял шляпу, вроде бы собираясь уходить. – Ах, как приятно поговорить с умными, а главное, ищущими людьми! Здесь, знаете ли, народ по большей части скучный какой-то… Очень, очень приятно!

– Мне тоже приятно, – пробормотал Макс, а Матвей досадливо крякнул.

– Послушайте! – Теодор совсем расцвел. – А не прогуляться ли нам немного? Побеседуем, а я, кстати, и город посмотрю, занятный у вас город… А?

– Да я… – начал было отнекиваться Макс и вспомнил Марту. Идти домой совсем не хотелось. – Ну… почему бы и нет?

Матвей шумно выдохнул, махнул рукой и пошел прочь. Макс озадаченно посмотрел ему вслед.

– Боюсь, что это я виноват, – объяснил Теодор. – Я, знаете ли, как попал на Стеклянную площадь, так и начал смотреть, что внизу делается… ну, как все зеваки. Ничего не понял, плюнул в сердцах. Причем натурально, знаете ли, плюнул, слюной. Не выдержал. Откуда мне было знать, что это запрещено? Вон табличка висит, сорить запрещает, а разве плевок – это сор? Выгул собак запрещен, въезд гужевому и паровому транспорту запрещен, а насчет, простите, плевков и сморканий – молчание. Это недочет. Ну – тут этот дворник налетел и давай кричать… Он на меня, я на него. Теперь дуется.

– Лучше бы вы кувалдой по «стеклу» били, – сдерживая смех, сказал Макс. – Тогда бы он ничего не сказал. Может, подзадорил бы даже: лупи, мол, сильнее.

– Откуда мне было знать? Кому же и попадать впросак, как не новичкам? Ну-с, идемте, идемте!..

Неприязнь к незнакомцу давно улетучилась. На краю площади сдали тапочки. Макс выбрал маршрут поживописнее и повел Теодора знакомиться с городом. Показывал на здания, рассказывал, что помнил. О многом, увы, рассказать не мог.

Странное дело: у Макса сложилось впечатление, что его спутник не так уж рьяно интересуется городской архитектурой и историей. Теодор не задавал вопросов – вежливо кивал и молчал. Так ведут себя те, кто уже бывал здесь прежде. Конечно, этого не могло быть, ясно же видно: новоприбывший… Но не такая реакция на новое характерна для новоприбывших, не такая! Правда, судя по речи, прибыл он сюда не вчера, а по меньшей мере три-четыре дня назад – за это время можно успеть десять раз обойти город вдоль и поперек. Но если он это сделал – зачем тогда экскурсия?

Наконец Макс не выдержал:

– Ладно уж, кончайте темнить. Говорите прямо: что вам от меня надо?

– От вас? – картинно изумился Теодор. – Позвольте, но ведь вы сами…

– Город вас не интересует, это я понял. Значит, интересую я. Угадал?

Теодор весело чертыхнулся.

– Что ж, не стану отрицать. Судя по вашему разговору с тем старичком… Матвеем, кажется?.. судя по тем обрывкам вашего разговора, которые я невольно услышал, вы человек, интересующийся теми же вопросами, что и я. Правда, насколько я успел понять, мы с вами стоим на диаметрально противоположных позициях, научные оппоненты, так сказать. Вы утверждаете, что мир плоский, как лист фанеры…

– Не бывает бесконечных листов фанеры, – перебил Макс.

– А я и не утверждаю, что ваш мир конечен, – живо подхватил Теодор. – Я этого просто не знаю, мои интересы, так сказать, более практические. Однако конечен он или бесконечен, мир – ваш мир – представляет собой колоссальную плоскость с наложенными на нее природными неровностями рельефа, так?

– Ну… так.

– А тот мир, из которого я прибыл сюда, все-таки шарообразен в первом приближении. Скажу более: в моем мире существуют и другие шары, они называются планетами. Могу продолжить: существует множество миров, или вселенных, и в большинстве из них люди живут на шаро образной, а не плоской поверхности. Они рождаются, растут, взрослеют, стареют и умирают – умирают, к сожалению, навсегда. Ваш мир – редчайшая аномалия.

Теперь Макс уже не сомневался, что Теодор – истинный новоприбывший. Правда, с идеей о множественности вселенных Макс пока не сталкивался. Два мира еще так-сяк, – но множество?..

– И что же в вашем мире происходит с человеком после смерти? – спросил он.

Теодор рассмеялся.

– Насчет души, или бестелесной субстанции, существуют разные версии. Но тело, увы, не восстанавливается. Чаще всего его либо сжигают, либо дают ему сгнить в земле.

Фу, подумал Макс. Какая мерзость! К счастью, это всего лишь бред новоприбывшего. Ничего, сейчас я его осажу…

– Видите ли, – мягко сказал он, – нечто подобное я уже слышал. К сожалению, все эти утверждения оказались голословными. Быть может, вы сможете представить доказательства?

– С удовольствием! – кивнул Теодор. – С чего начнем?

– С чего хотите.

– Тогда взгляните на это.

В руки Максу лег прямоугольный кусок тонкого картона. Цветной дагерротипный снимок отличался отменным качеством. На снимке были изображены Макс и Теодор крупным планом. За ними стеной стояла зелень – не то запущенный сад, не то лесные заросли.

– Дело в том, что мы давно знакомы, – сказал Теодор. – Вы Макс Дитер Штейнгарт из города Гейдельберга. Это я прозвал вас гейдельбергским человеком. Вы смеялись, у вас когда-то было неплохое для немца чувство юмора… Не скажу, что мы были лучшими друзьями, но хорошими приятелями – были. Снимок сделан в нашем мире. Он и ваш мир, ваш родной мир.

Макс молчал, разглядывая фотографию.

– Что же вы не спрашиваете, как вы здесь оказались? – чуть помедлив и не дождавшись ответа, продолжал Теодор. – Спешу вас успокоить: никаких преступлений, никаких ссылок. Вы сами поместили себя сюда на некоторый срок. Вы мечтали об обновлении, о повышении ваших профессиональных качеств – и ушли, никого не спросясь. Руководство было недовольно, но на время смирилось. А теперь оно послало меня, чтобы я вытащил вас отсюда. Мера необходимая, поскольку вы не помните сами себя…

Макс постоял в обалдении. Потом вернул снимок Теодору.

– Фальшивка.

– Да ну? Такого качества? У вас умеют это делать? А что вы скажете насчет этого? – Вынув из внутреннего кармана небольшую изящную коробочку с маленькими кнопками, он продемонстрировал ее Максу. – Это мобильный телефон. В вашем мире он, конечно, работать не станет, а в Центруме и вовсе пропадет, если не принять специальных мер, но вот в моем…

– Ах, не станет работать? – саркастически осведомился пришедший в себя и уловивший главное Макс. – Я почему-то так и думал. Имитация. Фокус-покус. И потом, мир велик, мало ли где что делают… Не пойму, зачем вам понадобилось меня разыгрывать?

– Значит, для вас это не доказательство? – с улыбкой осведомился Теодор.

– Ни в коей мере.

– А что для вас будет доказательством? Проход в иной мир? Желаете лично убедиться, вложить, так сказать, персты? Могу устроить и это. Соглашайтесь, не прогадаете. Можем хоть сейчас взять извозчика и поехать посмотреть доказательство. Деньги у меня есть.

Насчет перстов Макс не понял. И вообще: какому нормальному человеку понравится, что его втягивают в авантюру? Макс справедливо полагал себя нормальным. А Теодор явно был психом, но занятным психом. Согласиться?.. Не согласиться?..

А если он не псих, а талантливый мошенник?

– Э-э… может быть, завтра? – промямлил Макс. – Матвея возьмем…

– Завтра будет завтра, – отрезал Теодор. – Матвею вы сами потом покажете. Если захотите, конечно. Лично мне Матвей не нужен, я прибыл не за ним, а за вами. Насчет «завтра» я сказал ему для отвода глаз. Я околачиваюсь тут уже четвертый день, а значит, того и гляди помру-воскресну. Не хочу. Сегодня я намерен покинуть этот мир и перебраться в другой. Не хотите пойти со мной – и не надо, хотя от начальства мне нагорит… Но хоть увидите, как я уйду, и разве это не будет доказательством? Ну, согласны?.. Эй, извозчик!

Минуту спустя они уже катили к городской окраине, и Макс не понимал, где кончается бред и начинается явь.

Глава 2. Творец своей судьбы

Все говорят: «Экономический кризис, экономический кризис», – и разводят руками, как будто ничего нельзя предпринять. Можно подумать, кризисы устраивают не люди по неразумию и жадности, а прилетел и шмякнулся о Землю астероид или раздался глас свыше, спорить с которым бесполезно. Кризис, мол, и точка. Терпи.

Кончался жаркий июль, когда Сергея Коханского уволили. Лизинговая компания, где он работал, переживала трудности. Само собой, под сокращение попал младший персонал.

В общем-то Сергей числился у начальства на хорошем счету, ждал повышения и полагал, что уж ему-то увольнение грозит в последнюю очередь. Действительность с легкостью опровергла эти наивные предположения. Правда, ему было обещано, что его вновь возьмут на прежнюю должность, как только компания переживет трудный период, но каждый знает, чего стоят такие обещания. Плюнуть и забыть.

Деньги пока были. Искать работу в период отпусков, да еще когда от невыносимой жары плавится асфальт, – занятие для совсем уже отчаявшихся. Можно было и повременить. Почему бы не рассматривать увольнение как начало отпуска?

И предаться активному отдыху, конечно.

У нормального мужчины должна быть игрушка – это знает любая умная женщина. Если игрушки нет, значит, мужчина ненормальный, таких надо сторониться. А если игрушку отнять, то в душе мужчины возникнет зияющая пустота, каковую, по Аристотелю, природа не терпит. Древний ученый муж был прав: вакантное место рано или поздно, но неизбежно займет водка. Или другие женщины. Иногда – то и другое сразу. Не нужно ревновать мужчину к его любимой игрушке, пусть себе тешится.

Постоянной женщины у Сергея не было, а вот любимая игрушка была: спиннинговая рыбалка. К аристократической ловле нахлыстом он не пристрастился, посиделки на берегу пруда с удочкой презирал как занятие бездельников, неспортивных методов лова сторонился. Любил съездить в выходные на водохранилище за щукой или судаком, а если мечталось о форели или о ночлеге в тепле, то и на частный зарыбленный пруд. Немного осталось рыболовных хозяйств в Московской области, да и в прилегающих областях тоже, где Сергей не побывал бы со своим спиннингом и увесистым ящиком с блеснами. Были тут и колебалки, и вращалки, и всевозможные воблеры, попперы, твистеры, джиги, джерки, и еще многое, без чего рыба прекрасно обошлась бы, а рыболов – нет. Еще большее количество снастей оставалось дома, и стены квартиры были увешаны фотографиями, изображающими Сергея с разнообразными трофеями. Вот он держит обеими руками громадную щуку, свирепо разинувшую пасть, вот он лежит на травке и кажется коротышкой по сравнению с разлегшимся рядом усатым сомом, а вот Сергей с друзьями, и все гогочут: только что из озера был выловлен громадный ржавый гаечный ключ с привязанным к нему обрывком веревки – наверное, служил кому-то якорем. За веревку и поймался.

Куда поехать – вот вопрос. Мещерские озера? Валдай? Или махнуть в Астрахань, истинный рай для рыболова? А может, раздухариться и отправиться в сибирскую глухомань за тайменем? Адское искушение. Но без компании трудно, а где она, компания? Кто где. Один на Черном море пузо греет, другой занимается тем же на критских пляжах, третий работает, проклиная жару, и отпуск у него осенью, а четвертый жениться собрался, приспичило…

И тут же, как в воду глядел, позвонил Иван Шаповаленко, институтский друг. Не желаешь ли, мол, присоединиться? Водный поход. Нет, не в Сибирь, а на Кольский. Через неделю. Подумай, а? У нас тут на одном катамаране некомплект, трое всего. Не все же тебе спиннингом махать – веслом помашешь. Ха-ха. Нет, ну и спиннингом тоже, конечно. Будешь у нас штатным рыболовом. Хариус, кумжа, щука. А знаешь, какая щука на Севере? Думаешь, она тиной пахнет? Ага, как же. В копченом виде – язык проглотишь. Но главное там хариус, конечно. Что?.. Лицензию купим, на что нам разборки с рыбнадзором? Что-что?.. А не надо тебе никакого снаряжения, кроме рюкзака и спальника. Все остальное будет. Маршрут? Да нет, не самурайский маршрут, ничего особо сложного… Ну так как? Подумаешь? А чего тут думать?..

Иван был маньяк, его игрушками еще в студенчестве были речные пороги в северном безлюдье. Он и жену себе нашел такую, для которой только в походе и жизнь, а в Москве – выживание. Их сыну было пять лет, и первый свой поход он совершил, еще не умея ходить, а второй – еще не просясь на горшок. Родители выращивали из сына чудовище, для которого река без порогов – просто канава и лес не лес, если он не тайга.

Ясно было: Иван ни за что не позвонил бы, будь в сборе вся его компания маньяков. Наверное, на сей раз кто-то не смог присоединиться. Вот Иван и кинулся обзванивать тех, кто в принципе способен отличить весло от компьютерной мыши. Грести втроем на четырехместном катамаране, наверное, неудобно…

То ли лестное предложение, то ли несколько обидное – сразу и не разберешь.

И не надо разбираться.

Уже хотелось ехать. Сергей сказал «подумаю» лишь в силу привычки тратить на мало-мальски серьезные решения более одной минуты. Глубоко в душе нежно запели скрипки и флейты. Плеск воды! Водовороты за веслом. Белые ночи. Суматошные всплески рыбы, заглотившей приманку! Посиделки у костра!

Романтика, однако.

До Кандалакши добрались на машинах за двое суток. Тубус со спиннингами торчал из заднего бокового окна. Оставив личный транспорт, наняли помятый автобус с изображением розовой пантеры на боку и покатили к реке. На грунтовке начали считать подосиновики по обочинам. Сбились со счета. Грунтовка завела в заболоченный лес. Накрапывал дождь. Автобус выл, буксовал, швырял из-под колес грязь, и пантера уже не была розовой. Дважды останавливались и высылали Ивана на разведку: та ли грунтовка? Оказалась – та. Приехали.

Первым делом Сергею захотелось укатить обратно. Холодный дождь перестал накрапывать и полил всерьез. Вершины елей цеплялись за перегруженные ледяной влагой облака. К лешему такую романтику! Сначала ставили тент, потом таскали под него неподъемные рюкзаки, потом принялись ставить палатки. Почва хлюпала и пузырилась. Покончив с палатками, эти ненормальные с шуточками и прибауточками приступили к сборке плавсредств. Пришлось помогать – иного поведения здесь не поняли бы. Потом пришлось искать, пилить и таскать дрова. Какая уж тут рыбалка! До ужина Сергей не имел свободной минуты, а после – сил. Звенело в ушах от радостных воплей малолетнего чудовища – Иванова отпрыска. Этот хомо супер ощущал себя в своей стихии.

Утром дождь сделал паузу, но с Хибин по-прежнему тянуло холодной сыростью. В озерной воде Сергей рассмотрел свою веснушчатую белобрысую физиономию, а помимо нее – только дно, безжизненное, как марсианская пустыня. Ни водорослей, ни мальков. Ледяная вода казалась дистиллированной. Птицы, и те не летали над озером. Вызвав смех, Сергей поинтересовался, не море ли это Лаптевых.

Минуло еще два дня, наполненных борьбой за жизнь. Сергей скучнел. Под проливным дождем проходили какие-то озера и какие-то пороги, где гребцов заливало по грудь, а пена била в морду. Капитан орал команды – Сергей не понимал их. На пороге Падун он выпал за борт и, вероятно, утонул бы, не зацепись ступня за коленный упор. Утром – загрузить катамаран. Вечером – разгрузить катамаран. Найти сухие дрова, растущие почему-то в такой дали, что замаешься пробираться туда по тайге, – а ведь потом еще валить сушину, пилить ее на части и переться обратно с бревном на плече! Комарье и гнус – тучами. Свежее медвежье дерьмо невообразимых размеров лежит прямо на тропинке. Р-р-романтика!

Иван ободрял: мол, погода обязательно пойдет на поправку, медведь летом сыт ягодами и на людей не нападает, а впереди такие пороги, что пальчики оближешь, и еще озеро, где на скальном острове древние саами оставили петроглифы…

– Чего оставили?

– Петроглифы. Выдолбили на скальном выходе контуры разных зверей и людей.

– Зачем?

– Из религиозных побуждений. Продвигались на север вслед за кромкой ледника и мечтали, наверное, что тут мигом появится зверье: олешки там всякие…

– Глупости, – буркнул Сергей. – Делать им было нечего – мечтать. Фантасты какие!.. Назови мне хоть одного фантаста-лопаря. Я знаю, зачем они на самом деле долбили камень.

– Ну и?..

– Они грелись.

Иван ржал. Сергей стучал зубами.

На третий день наметилось улучшение: встали на дневку. Шумела река, впадая в очередное озеро длинным порогом. Мрачные ели исчезли, сменившись веселым сосняком. Облачность рассеялось, открыв наконец Хибины – скорее холмы, чем настоящие горы, но с пятнами снежников на склонах. Это в августе-то месяце! Какой дурак выдумал байку про глобальное потепление?! Вот они – зародыши будущего глобального ледника. Отсюда и поползет.

– А чтой-то мы рыбу не едим? – поинтересовался за завтраком Иван.

И вот Сергей стоит по пояс в воде. Над ним – комариный столб. Вода обжимает резиновые штаны, и рыбаку кажется, что он вмерз в глыбу льда. А еще кажется, что в такой воде могут жить только пингвины.

Озеро – нулевой эффект. Заливчик в конце порога – нулевой эффект. Даже меньше, чем нулевой, поскольку потеряна хорошая блесна – фирменный «меппс», не китайская подделка. Чуть выше вдоль порога – нет ничего.

В море Лаптевых, наверное, больше рыбы!

– Сходи в начало порога, – посоветовал Иван. – Знаешь, где спокойная вода становится текучей. Там, бывает, стоит хищник. Не, я с тобой не пойду, у меня левый баллон травит, клеить буду…

Сергей пошел. Порог был с полкилометра длиной, по его берегу шла тропа. Справа – кустарник стеной, слева – беснуется вода, а под ногами… под ноги только и смотри, не то покалечишься. Маленькие камни торчат, как драконьи зубы, большие – как надолбы. И все до единого скользкие, будто намыленные! Противопехотное заграждение, да и противотанковое тоже. Ни немцы, ни финны сюда в войну не дошли, а дошли бы – не обрадовались.

Он осатанел, пока доплелся до начала порога. Дважды падал. Изрыгал хулу по адресу природы, Ивана и – самокритично – в свой собственный адрес. Но дошел – и был вознагражден.

Ах, как поет душа спиннингиста, когда в толще дивно прозрачной воды, неся во рту золотистый лепесток блесны-вращалки, едет к берегу уловленный хариус, встопорщивший плавник-парус! Один, второй, третий… десятый! И какие здоровенные! После двенадцатого Сергей решил, что на сегодня хватит. Кукан весил килограммов семь, а самая крупная рыбина тянула, наверное, на килограмм. Есть-таки счастье в жизни! Оно существует!

Пробираясь вдоль порога к биваку, он внимательно смотрел под ноги – потому и обнаружил опасность нюхом. В ноздри ударил тяжелый и резкий запах зверинца.

Сергей замер. Поднял голову. Прислушался: не хрустнет ли где ветка?

Нет, не хрустит… Хотя что услышишь за шумом порога? Бурлит, сволочь.

С минуту Сергей простоял на месте, дрожа и соображая. Слева в кустах кто-то был, и, скорее всего, этот «кто-то» был не «кем-то», а натуральным медведем. Чем больше зверь, тем сильнее он воняет, скунсы не в счет. Человек в этих зарослях запутается в два счета, а медведь проломит их с легкостью. Выскочит вдруг – и что делать?

Бросать людоеду рыбу, а самому прыгать в порог. Он хоть и длинный, да не самый убийственный, авось не размолотит в кашу. Не должен. Как там говорил Иван? Если свалился в пороге с судна – плыви на спине ногами вперед и не дергайся. Да, но то в спасжилете…

Додумать Сергей не успел, а если бы и успел, то все равно пришел бы к выводу: иных вариантов нет. И когда слева пугающе затрещали кусты, он швырнул спиннинг в одну сторону, кукан в другую и в два прыжка оказался…

…на сухом песке. Над головой пылало обжигающее солнце. Было очень жарко.

Чтобы сойти с ума, нужно какое-то время. У Сергея его не было – или ему лишь казалось, что не было. Он просто взвизгнул и забарахтался в горячем песке вместо холодной воды. Немедленно и жестоко в кожу впились колючки сухих стелющихся растений.

Сколько времени корчился Сергей на песке, он и сам не сумел бы сказать. Впоследствии ему казалось, что очень недолго. Он почти убедил себя в том, что сразу осознал, где находится. Точнее – где не находится в своем капроновом обмундировании и резиновых штанах. На Кольском полуострове он не находится, потому как где Кольский, а где жаркие пустыни?!

Поняв это, он испугался вторично. И сильнее, чем в первый раз.

В полукилометре от Сергея на выкрашенной под цвет песка дозорной вышке скучали двое. Старший, одетый в хорошо известную обитателям Центрума пограничную форму с двумя шевронами на рукаве, чутко дремал, привалившись спиной к ограждению и сдвинув кепи на лоб. Второй пограничник, одетый так же, но с одним шевроном, держась в тени и медленно поворачиваясь по часовой стрелке, вел круговое наблюдение. Несмотря на темные очки, он щурился от яркого света. Посередине площадки на высокой треноге скучал пулемет. Четырехскатная дощатая крыша защищала от солнца лишь его казенную часть, а на стволе висела линялая тряпка. Все равно пулемет раскалился так, что не притронешься.

Сухая пустошь, чего уж там. Дозорные сменяются здесь через шесть часов, и каждой паре дозорных полагается бидон с водой. Иначе не выдержать.

Поганое место. Но бывают местечки и похуже.

Двухшевронный пограничник засопел носом. Одношевронный быстро оглянулся на него: не свалится ли с вышки, если совсем заснет? Были прецеденты. Но старший в дозоре лениво дернул щекой, показывая: не спит.

Тогда одношевронный посмотрел на часы. До смены оставалось три часа сорок минут.

Ох, жизнь…

Признан непригодным к оперативной работе – терпи, страдай. Оперативники, может, больше страдают, зато им не так скучно. Через год надо будет вновь подать рапорт…

Он потянулся к бидону.

– Не пей, – сквозь зубы проговорил старший, не раскрывая глаз. – Терпи, сколько сможешь, потом позволь себе три маленьких глотка и снова начинай терпеть. Так легче будет.

– Мне уже не терпится.

– Это тебе так кажется. Оттого-то у тебя спина мокрая и подмышки хоть выжимай. Думаешь, потному легче?

Одношевронный замолчал. Бросил страстный взгляд на бидон, шевельнул наждачным языком, сглотнул всухую.

Продолжив наблюдение, он теперь медленно поворачивался против часовой стрелки – для разнообразия.

И вдруг – икнул от неожиданности.

– Погляди-ка…

Через два бархана, на третьем извивалось на песке нечто человекообразное.

Двухшевронный разлепил веки и надел темные очки. Вгляделся – сперва так, потом через бинокль.

– А, ерунда, – сказал он, без спешки разворачивая пулемет. – Контрабандисты дрессируют нового проводника. Слышь, тряпку сбрось.

– А может, наши?

– Если наши, то почему он без инструктора?

– А если контрабандисты, то почему один?

– У них по-всякому бывает, – сказал двухшевронный, передвигая прицельную планку на нужное деление. – Шайка шайке не указ, общих правил у них нет. А может… – Он задумался. – Может, это вообще уникум-самородок, сам сюда попал, своей волей. Говорят, такое бывает. Видишь, бесится. Ни шиша не понимает, значит. И все же, – он взял цель на мушку, – порядок должен быть…

Но прежде чем он успел согнуть палец на спусковом крючке, цель исчезла.

– Ну вот… – разочарованно протянул одношевронный.

Его старший товарищ все-таки дал короткую очередь – так, для порядка.

– Ничего не «вот», – сказал он. – Молодой ты еще, службы не понимаешь. Я же говорю: ерунда. Вот ежели шайка сюда сунется, да с оружием, да ночью, когда ни хрена не видно, тут уже будет не ерунда. А этого надо было пугнуть… Вот что, давай-ка водички попьем. По три маленьких глотка, не забыл?

– Помню… А сообщать об инциденте будем?

– А как же! Наши на заставе пальбу, поди, услышали…

Молодая медведица вовсе не собиралась нападать на Сергея. Как большинство зверей ее породы, она сторонилась двуногих и не приближалась к местам их скоплений в каменных либо деревянных прямоугольных сооружениях, а наезженные дороги пересекала лишь в крайнем случае. Иван был прав: начиная с конца июля медведица питалась главным образом ягодами, благо черники, голубики и морошки в лесах и на болотах созрело предостаточно. Но ягодная диета рано или поздно надоедает даже медведю, как гораздо быстрее она надоела негру Джиму на острове Джексона. Иногда кое-чем можно было поживиться на озерном берегу, после того как пропахшие дымом двуногие, переночевав, паковали в тюки свои матерчатые домишки и уплывали вниз по реке. Медведица научилась вылизывать консервные банки, с аппетитом поедала выброшенные под куст остатки каши. Но рыба!..

Медведица знала ее вкус. После весеннего разлива, затапливающего низкие острова, на них оставались озерки глубиной по колено. Переплыв на такой остров, медведица оставалась там до тех пор, пока не вылавливала всех до единого щурят. К середине лета этот источник пищи иссякал.

И вот – знакомый, манящий запах…

Она рискнула выйти из укрытия. Двуногий с невнятным воплем сиганул в воду, и вся его добыча досталась медведице. Она могла бы преследовать человека в быстрой мелкой воде, но зачем? Ну их, этих двуногих. От добра добра не ищут.

Она с наслаждением понюхала связку рыбы и принялась жадно есть. Речной порог уносил барахтающегося двуногого, но последний больше не интересовал медведицу. Она не обратила внимания на то, что двуногий внезапно исчез, а спустя полминуты вновь явился ниоткуда и понесся, влекомый потоком.

Мелочь, не стоящая медвежьего внимания.

– За город желаете? – спросил извозчик.

– За окраину, недалеко, – уточнил Теодор.

Лошадка рысила довольно бодро, коляска катилась мягко. Вскоре и впрямь выехали из города. Мостовая кончилась, пошла хорошо укатанная грунтовка. По обе ее стороны расстилались консервные плантации. Сладкие, с приятной кислинкой, плоды консервного кустарника, одетые в плотную кожуру, отличались изумительной лежкостью, поэтому никого не удивляло, что жестяные, фабричного производства, банки с пищей также именуются консервами. Сейчас плоды на деревьях только завязывались, и земля была розовой от опавших лепестков. Дней через сорок кусты сбросят созревшие плоды и пожелтевшие листья, умрут и вновь зазеленеют, воскреснув. У растений свой цикл смерти-возрождения, но жизнь, обновляясь, торжествует везде и всюду.

Против воли Макс залюбовался лепестками. Плантация еще не была природой, но была ее подобием. Но случается, что и подобие бывает не хуже оригинала. «Надо бы Марту сюда вытащить», – подумал он и вспомнил, что с Мартой, пожалуй, кончено. Или все-таки дать ей еще один шанс?

– Если желаете еще дальше, то за дополнительную плату, – сказал извозчик, проехав с километр. – Рядились-то не так…

– Спасибо, мы уже приехали. Ждать не надо.

Расплатившись, Теодор весело соскочил на дорогу. Вылез и Макс. Извозчик развернулся и укатил в город, удивляясь, наверное, седокам, выбравшим столь странный маршрут. Вокруг не просматривалось никаких строений, и дорога, сколько хватал глаз, была пустынна.

Чем не место для ограбления или еще чего похуже? Макс на всякий случай насторожился.

А Теодор весело помахал ему: за мной, мол, – и двинулся по розовым лепесткам меж кустов. Шел аккуратно, стараясь, чтобы ветки кустов не цеплялись за пиджак, а иные веточки и придерживал, чтобы не хлестнуть ими Макса. Отошли шагов на сто и остановились в ничем не примечательном месте.

– Это здесь? – саркастически осведомился Макс.

– Это где угодно, – хмыкнул Теодор. – Я всего лишь не хотел, чтобы нас было видно с дороги. Ну-с, мне пора переодеться.

– Зачем, простите?

– Не думаете же вы, что в том мире, куда мы отправимся, носят то же самое, что здесь! Я не хочу, чтобы на меня пялились, как на диковинную птицу.

Из саквояжа появились две бесформенные куртки болотного цвета с разводами, две пары ужасающих штанов того же колера и странная обувь. Теодор без промедления принялся снимать свой приличный костюм. Макс только моргал.

– А вам, кстати, тоже надо переодеться, – сообщил Теодор, снимая брюки и прыгая на одной ноге.

– Виноват, я не собираюсь… – пробормотал Макс, отступив на шаг.

– А посмотреть иные миры вы собираетесь? – рассердился Теодор. – Убедиться в том, что новоприбывшие несут не бред, а истину об иных мирах, вы собираетесь? Чего ради вы согласились поехать со мной, как не для того, чтобы лично поглядеть на соседний мир? Для кого я тащил все эти вещи?..

– Да, но…

– Никаких «но». Или вы сейчас же переодеваетесь вот в это, или одно из двух: либо вы возвращаетесь в город и начинаете горько жалеть об упущенной возможности, либо я беру вас с собой в том, в чем вы есть, – а это небезопасно. Можно, правда, переодеться на той стороне, но здесь будет разумнее. Ну? Что вы решили?

– Ничего… – Макс колебался.

– Так решайте скорее! У вас много свободного времени? Лично у меня его мало!

Нет, не походил Теодор на грабителя. Любитель плоских шуток? Тоже вряд ли… Еще немного поколебавшись, Макс снял пиджак и принялся развязывать галстук.

С одеванием возникли проблемы. Теодор помог справиться. Сам он теперь выглядел редкостным чучелом, и Макс, понимая, что сам выглядит так же, ощущал себя полным идиотом.

Оба костюма Теодор, тщательно сложив, убрал в свой объемистый саквояж, но прежде достал с его дна несколько металлических деталей зловещего вида. Щелк, щелк, щелк – и собрал из них коротенький карабин с непропорционально длинным вместилищем для патронов, торчащим из ложа вниз.

По спине Макса пробежал холодок. А Теодор повесил оружие на плечо и ухмыльнулся.

– Попробуем просто так сначала. Но если не получится…

Не договорив, он уставился на ближайший консервный куст. Несколько мгновений напряженно смотрел, затем сделал некий пасс рукой – и обмяк.

– Просто так не выходит. Ударьте меня по щеке.

– Что?

– По щеке меня ударьте. Так надо.

Макс покосился на карабин Теодора. Теперь у него не осталось сомнений: он имеет дело с сумасшедшим. Говорила же Марта, твердили и другие здравомыслящие люди: поиск странного до добра не доведет…

– Я сегодня уже умирал, – мягко сказал он, стараясь не терять достоинства. – Поверьте, я не имею никакого желания умирать сегодня второй раз. Если вам нужна моя одежда…

– Не нужна! – рявкнул Теодор. – Бейте!

– Но я не хочу…

– А увидеть другой мир вы хотите? Тогда бейте. Ну?

Раскрытой ладонью Макс легонько шлепнул Теодора по щеке. Тот только фыркнул.

– Сильнее! Изо всех сил! Смотрите, как надо!

От оплеухи Макса качнуло. В голове будто что-то взорвалось. И в ответ на обиду и боль сработал рефлекс, нормальный рефлекс взрослого мужчины: нападают – дерись. И Макс, уже не думая о том, как неприятно умирать, вернул Теодору полноценную плюху – даже рука заболела.

Теодор зарычал. От бешенства он стал белым, только левая щека краснела, как спелый помидор. Он даже схватился за свое оружие – тоже, наверное, рефлекторно, и Макс ожидал самого худшего, но Теодор лишь выругался на непонятном языке и вновь стал смотреть на куст. Движение рукой в воздухе – и куст заколебался, как воздух над газовым рожком. Подобрав ком земли, Теодор швырнул его в куст. Ком исчез. Куст перестал колебаться.

– Ну что, убедились? Было – и пропало. Но не совсем пропало, а просто ушло в соседний мир. Если привязать какой-нибудь предмет к веревочке и швырнуть его во Врата, а затем вытянуть обратно, пока Врата открыты, то ничего страшного с предметом не случится, и с живым человеком тоже. Входит и выходит, как говорил один философски настроенный персонаж. Желаете взглянуть сами?

Макс колебался.

– Ну же, решайтесь, наконец!

И Макс решился.

– Только сначала вы…

– Чудак человек! – зло рассмеялся Теодор. – Да если я войду во Врата, они же за мной сразу закроются! Пока я здесь, я могу открыть их и держать. Открою – сразу идите и ничего не бойтесь, там чисто. Только это быстро делать надо, долго держать Врата я не смогу. Тут сила нужна и настрой. Может, мне еще одну плюху придется стерпеть… Ладно, открываю!

И когда куст вновь как бы заколебался, Макс шагнул прямо в него.

Вскоре после того как Сергей описал в своем блоге случившееся с ним происшествие (в юмористическом духе, конечно), забанил двух хамов, посоветовавших обратиться к психиатру, и отклонил предложение какого-то графомана писать в соавторстве фантастику, он нашел новую работу. Случилось это так.

– Алло, я говорю с Сергеем Коханским?

– Да. Кто это?

– Меня зовут Родион Романович…

– Раскольников? – хихикнул Сергей.

На том конце мобильной связи помолчали.

– Надеюсь, вы начитаны в более широких пределах? – последовал вопрос.

– Н-ну, Бабеля с Бебелем не путаю. А в чем дело?

– Возможно, я смогу предложить вам работу, – сказал неведомый Родион Романович. – Разумеется, в том случае, если вы для нее подходите. Вы готовы встретиться?

– Кто вы?

– Я же сказал: Родион Романович.

– Хм. Допустим. А дальше?

– А дальше вы узнаете при встрече, если согласитесь на нее. Встретиться можно, например, в летнем кафе напротив вашего дома. Через четверть часа вас устроит? Я помашу вам рукой. Не захотите общаться – просто уйдете, и никаких претензий с моей стороны не будет. Но на вашем месте я бы выслушал, что вам предлагают. Работа, смею вас уверить, интересная и достаточно прибыльная.

– Насколько достаточно? – саркастически осведомился Сергей.

– Хватит и на жизнь, и на некоторые излишки. Само собой разумеется, если вы нам подойдете. И только после курса обучения. Во время обучения – стипендия.

До этих слов Сергей полагал, что его пытаются втянуть во что-то крайне сомнительное, и лишь гадал: почему именно он? Услыхав про стипендию, он и вовсе потерялся. Преступники обычно стипендий не платят.

– А если я вам не подойду?

– Тогда полный отказ от претензий с обеих сторон и небольшая денежная компенсация вам за беспокойство.

– А если вы мне не подойдете?

– То же самое.

– Но…

– Если боитесь, то запишите мой голос на диктофон, оставьте на столе записку и вызовите приятеля, чтобы он незаметно сфотографировал меня. – Последовал смешок. – Неужели вы полагаете, что можете представлять интерес для криминальной структуры? Спешу предупредить следующий вопрос: к госбезопасности я тоже не имею отношения. У нас чисто коммерческая фирма.

– А…

– Подробности при встрече. Если вы на нее согласны, конечно. Ну так что, ждать мне вас?

– Ждать, – решительно ответил Сергей.

Никакой записки он оставлять не стал и приятеля не вызвал. Это выглядело бы глуповато.

Правда, если подумать, согласие на встречу с незнакомым типом, решившим вдруг предложить Сергею (почему ему?) работу (какую?), выглядело, возможно, не менее глупо. Но об этом Сергей размышлять не стал.

Не догадывался он и о том, насколько круто меняет сейчас свою жизнь.

С людьми это иногда случается. Не со всеми, конечно. Кто-то выбирает привычный покой, кто-то – наоборот. А безработному легче ухватиться за шанс. В конце концов, каждый – сам творец своей судьбы. Разве нет?

Какова будет та судьба – это уже совсем другой вопрос.

Сергей пересек улицу и оказался возле кафе. Лето еще держалось, и установленные на асфальте столики под полосатыми зонтами продолжали приносить владельцу доход. Человек, одиноко сидевший за крайним столиком, приветливо помахал Сергею рукой.

– Здравствуйте. – Чуть привстав, он протянул руку. – Я Родион Романович. Присядете?

Сергей присел.

– Я заказал кофе и бутерброды, сейчас их принесут. Впрочем, если вы желаете пива…

– Не желаю, – мотнул головой Сергей.

– Ну и прекрасно… А вот и кофе!

Потрепанная официантка появилась кстати – пока она перемещала с подноса на стол чашечки с кофе и блюдо с бутербродами, Сергей изучал Родиона Романовича. Средних лет. Темноволосый. Намечающиеся залысины, легкая седина. В парикмахерской был совсем недавно, причем у неплохого мастера. Очень хороший, но не чрезмерно дорогой серый костюм. Видно, что одеваться мужик умеет, а внимание к себе привлекать не любит. На пальцах ни колец, ни перстней, заколка для галстука изящная и даже вроде золотая, но без камней и не массивная. Вежлив. Аккуратен. Умен – по глазам видно. По ним же видно, что он не собирается немедленно поставить собеседника ниже себя, хотя жестким быть умеет. Что ж, послушаем, что он скажет…

Родион Романович пригубил кофе. Поморщился. Отставил чашечку.

– Я слушаю, – напомнил Сергей.

– Итак, Сергей Анатольевич, как я уже говорил, мы намерены предложить вам новую работу. Точнее – попробовать себя на новом поприще. Мы в курсе, что на данный момент времени вы свободны. Если вы нам подойдете, то вам уже не придется искать новое место. Вы готовы попробовать?

– Хм. А если мне не подойдет ваша работа? И вообще – кто это «мы»?

Родион Романович улыбнулся.

– Отвечаю по порядку. После ознакомления с вашим блогом я был уверен процентов на семьдесят, что вы нам подойдете. После телефонного разговора с вами – примерно на восемьдесят. А в данный момент я уверен в этом процентов на девяносто пять. Думаю, что и вам у нас будет интересно. Теперь второй вопрос. «Мы» – это сообщество людей, занимающаяся определенной деятельностью… Группа на ладан дышащих фирм, живущих преимущественно мелким посредничеством. Это для отвода глаз. На самом деле главное поле нашей деятельности – перевозка грузов…

– Наркотиков?

– Хорошо, что вы спросили. Ни боже мой. Никаких наркотиков, никакого оружия, никаких драгметаллов или камней, никаких радиоактивных веществ, никакой опасной микробиологии. Да, и никакого шпионажа тоже. Мы не нарушаем российских законов… во всяком случае не настолько, чтобы рисковать угодить за решетку. С этим у нас строго. Здравый смысл, знаете ли.

– Тогда что же вы перевозите? Или секрет?

– От вас – какие секреты? К примеру, в последнюю переправленную партию груза входили радиодетали…

– Не понял.

– Радиодетали. Самые обычные, какие продаются в магазине «Чип и дип». Только мы берем их оптом со склада, на чем экономим… Это ведь законно?

Сергей кивнул.

– Далее: несколько десятков килограммов генномодифицированного высокоурожайного пшеничного зерна, устойчивого к засухе и вредителям. Сорт известный, имеется на рынке, но мало кому нужен: обыватель боится. Тоже законно?

– Пожалуй.

– Третье: лекарства. Опять-таки самые заурядные лекарства, свободно продающиеся в аптеках. Это законно и гуманно. Нет?

– Возможно…

– И четвертое: техническая документация. Радиотехнические и электронные схемы плюс чертежи дизельного двигателя на четыреста лошадиных сил, переделанного под горючее на основе растительного масла. В чем тут криминал?

– Э-э… – протянул Сергей. – Насчет дизелей я…

– Этот дизель устарел более полувека назад, – пояснил Родион Романович. – А что касается топлива, то самый первый дизельный двигатель в мире работал не на соляре, а на рапсовом масле. Вижу, вы этого не знали. Можете проверить – вдруг я лгу? А можете поверить на слово: никакой технической новизны наш дизель не содержит в принципе.

– Тогда… – Сергей механически отхлебнул из чашечки. Вполне приличный «эспрессо», и чего этот Родион Романович морщился? – Тогда… куда вы все это перевозите? И кому нужно такое дерьмо?

– Еще более правильный вопрос. То, что для одних дерьмо, для других сокровище. Капитан Кук торговал с полинезийцами гвоздями и цветными бусами. А мы доставляем грузы в Центрум.

– Куда?

– В Центрум, или Центральный мир, – я не имею в виду витаминные таблетки с тем же названием. Туда, где вы побывали сами – если, конечно, вы не сочинили всю эту историю с медведем, чтобы развлечь читателей вашего блога. Но ведь вы ее не сочинили, не так ли? Кстати, а зачем вы вообще рассказали об этом случае в блоге?

– Надо же о чем-то туда писать, – хмыкнул Сергей.

– Я так и думал. Однако примите совет на будущее: поменьше саморекламы. Мы наткнулись на ваш блог во многом случайно – и так же случайно на него могут наткнуться пограничники.

– Какие еще пограничники?

– Пограничники Центрума. Наши естественные противники. Видите ли, по их мнению, мы – контрабандисты, причем злостные. Как увидят – дергаются, а бывает, и стреляют.

– А вы?

– А мы и есть контрабандисты. Какой смысл отрицать очевидное? Но от нас людям польза.

– Я не о том. В вас стреляют – а вы?

– Случается. Но чаще проскальзываем незамеченными.

– Хм, значит, законы вы все-таки нарушаете? Хотя бы в этом вашем Центруме…

Уесть Родиона Романовича не получилось. Он просто пожал плечами.

– Там много законов. У каждой территории – свой. У железнодорожников – свой. У бандитов – свой. У хуторян и кочевников вообще никаких законов, только обычаи. А у пограничников – свой закон. Какой-нибудь да нарушишь. Но дело того стоит. Я вас заинтересовал?

– Еще не знаю…

– Понимаю. – Легонько кивнув, Родион Романович взял бутерброд. Критически осмотрел его и вернул на блюдо. – Понимаю, потому и не тороплю с ответом. Вам еще многое непонятно, и мне, кстати, тоже. Вы не находите, что теперь мой черед задавать вопросы?

– Спрашивайте.

– Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне о вашем путешествии на Север с самого начала. Эпизод с неудачной рыбалкой осветите как можно подробнее.

– Рыбалка как раз была удачной…

– Ну-ну, не цепляйтесь к словам. Я слушаю.

– Значит, так…

Почему бы и не рассказать? Постепенно увлекшись, Сергей изложил все, что помнил о походе: и о медведе, и о том, как прямо из пустыни вновь выпал в порог и едва не утонул, но все-таки не утонул, и о том, как следующим утром, вооружившись на всякий случай топором, вернулся за брошенным спиннингом, и о чудесной ловле хариуса на Жемчужном плесе после Семиверстного порога, и о жареных грибах, надоевших под конец маршрута, и о насквозь просвистанных ветрами озерах, и о сломанном весле, и о петроглифах, и даже о небольшой треске, пойманной в Белом море на самую заурядную блесну-колебалку. Родион Романович слушал внимательно, временами побуждая к продолжению рассказа уместными вопросами. Крепло ощущение, что ничего нового из рассказа он не почерпнул, однако слушал без видимой скуки. Сверял с блогом, что ли?

А под конец вынул распечатанный на принтере космический снимок.

– Тот порог?

Разрешение было не ахти, но место опознавалось уверенно. Вот одно озеро, вот другое, между ними порог, а вот тут удобная для бивака полянка. На ней и стояли…

– Тот.

– Вот вам фломастер. Можете показать место, где вы открыли Проход? Хотя бы приблизительно.

– Здесь. Точно не скажу, но в этих пределах… – Сергей очертил кружок. Затем выпучил глаза. – Да, а что значит «я открыл»?

Родион Романович улыбался чуть снисходительно, но в общем по-доброму.

– Это значит, что именно вы открыли Проход в Центрум. Судя по вашим словам, вы оказались на Сухой пустоши или, может быть, в барханнике к югу от Белого хребта. Гор там на горизонте не было, не заметили?

– Вроде не было. По-моему, вышка какая-то была…

– Значит, Сухая пустошь. А вы, по-видимому, решили, что вас занесло в Сахару или Каракумы? Нет, Сергей Анатольевич, вы были в Центруме, причем не в самом приятном его месте. Но это не имеет значения. Главное – вы латентный проводник. Вы всегда им были, а в критический момент сумели стать реальным проводником. Это качество можно развить. Желаете?

– А… если нет?

Теперь Родион Романович усмехался довольно обидно.

– Что ж, если вам по душе планктонная жизнь, то всегда можно найти работу в офисе. Будете являться на службу к установленному часу, терпеть давку в метро или пробки на дороге, соблюдать дресс-код, заниматься нелюбимой работой, а когда начальство не видит, исследовать сходимость пасьянса «Паук». Каждый рабочий день вы с нетерпением будете ждать шести часов, чтобы поехать домой, где тоже ничего интересного. Изо дня в день, из года в год вы будете убивать время – ваше время! И вы ужаснетесь, подумав о старости, когда вас неизбежно одолеют горькие мысли об упущенных возможностях. Ну как? Привлекательно?

Сергей молча покачал головой.

– То-то и оно. Вам выпал шанс круто изменить свою жизнь и притом сделать ее гораздо полнее. Что может быть лучше, чем прожить интересную жизнь? Многие идут к ней годами тяжких усилий, и не все доходят. Вам же она предлагается даром – берите! Ну и материально… не обидим.

Сергей продолжал молчать.

– Понимаю, – сказал Родион Романович. – Вы пытаетесь уловить, в чем тут подвох. Если я начну уверять вас, что никакого подвоха нет и в помине, вы мне, разумеется, не поверите. Сделаем так. Вы попробуете. Только попробуете и, если не понравится, сможете дать задний ход. Мы не слишком боимся распространения информации. Начни вы болтать – и вас тут же примут за еще одного чокнутого искателя аномальных зон, снежных людей, лох-несских чудовищ и барабашек. А кроме того, вы можете привлечь к себе внимание пограничников Центрума. Они работают в разных мирах, порой жестко… Вы умный человек и болтать не станете. Ведь так?

И пришлось признать: так. Экая сладкоголосая сирена с железной логикой! Собеседник умел выбрать нужные слова.

– А вы, – спросил Сергей, – тоже проводник?

Вместо ответа Родион Романович несуетливо оглянулся – не видит ли кто? – и уставился на столешницу. На его лбу выступили бисерины пота. Прошло несколько секунд – и воздух между чашечкой с остывшим кофе и блюдом с нетронутыми бутербродами как бы заструился. Если приглядеться – а время приглядеться было, – струение наблюдалось лишь в области не более десяти сантиметров диаметром. Подождав, Родион Романович брезгливо снял пальцами с крайнего бутерброда колбасный кружок и кинул его в струение.

Кружок исчез. Струение тоже. Родион Романович вынул платочек и промокнул лоб. Тем же платочком тщательно вытер кончики пальцев.

– Теперь колбаска в Центруме. Может быть, достанется какому-нибудь зверьку. Я все думаю: не тем ли же путем кто-то послал известной вороне кусочек сыра? Шучу. Кстати, вы в каких войсках служили срочную?

– Я не служил…

– Понятно. Значит, не имели отношения к погранвойскам?

– Ни боже мой. А что?

– Ничего. А к железной дороге?

– Тоже. Хотя… занимался лизингом вагонов.

– И то хлеб. Стало быть, вы знаете, что вагоны обычно движутся по рельсовому пути?

Сергей неуверенно хохотнул.

– А по чему же еще они могут двигаться?

– Бывает… – раздумчиво произнес Родион Романович. – Иногда, знаете ли, они движутся вниз по насыпи, а то и кувырком по воздуху. Когда сходят с рельсов.

Вроде опять шутил. А может, и не совсем шутил.

Глава 3. Адреналиновый

– Это что, клиника? – спросил Сергей, покрутив носом. В окруженном соснами здании, похожем по виду на загородный коттедж успешного бизнесмена, отчетливо пахло лекарствами и дезинфекцией.

– Частная, – пояснил Родион Романович. – Очень небольшая и очень хорошая. Надеюсь, в качестве пациента вы сюда не попадете. Здесь мы лечим тех, кого по тем или иным причинам не можем чинить легально. Бывают, знаете ли, случаи…

– Например?

– Например, огнестрельное ранение, полученное в Центруме… Но вы не волнуйтесь. Проводники сюда попадают редко: слишком уж они ценны для нас. Как вернется из Центрума группа, если проводник убит? Никак. Она застрянет там на неопределенное время, может быть навсегда. Каждый в группе прекрасно знает: самое ценное – проводник. Почти всегда он ценнее груза. Вас будут защищать, прикрывать собой и так далее, разве что нос утирать не станут. Вам просто не дадут рискнуть головой…

– А если я сам захочу рискнуть – дадут?

– Дадут по шее, – усмехнулся Родион Романович. – Повторяю: проводник слишком ценен. Хотя я привел вас сюда именно к проводнику… Алексей Захарович, вы не против?

Низенький человечек в бледно-зеленом халате, такой же шапочке и круглых очках на толстом носу с неохотой отвлекся от изучения сложных кривых на экране компьютера.

– К Фантому?

– Так точно.

– Бахилы наденьте.

Кивком головы Родион Романович пригласил Сергея следовать за ним. Пришлось и вправду надеть бахилы ради каких-нибудь двадцати шагов до крайней палаты направо по короткому коридору. В ней царил полумрак. На единственной койке, снабженной архитектурными излишествами медицинского назначения, лежал большой костлявый человек. Глаза его были закрыты, на подбородке росла щетина. Острый нос напоминал горный пик, в ноздрю-пещеру уходила трубочка. От присосок и пластырей на теле больного шли многочисленные провода, и по экранам бежали кривые, похожие на колючую проволоку.

– Ну здравствуй, Стас, – негромко сказал Родион Романович.

Лежащий не ответил.

– Он не слышит, – чуть повернувшись к Сергею, пояснил Родион Романович. – Он уже третий год в коме. Лучший из всех проводников, каких я знал. Знаменитый Фантом, проводник-универсал экстра-класса! Не уберегся… Спас группу, открыл Проход, вышел сам – и упал. С тех пор… вот. Лежит здесь.

– Все-таки пугаете? – спросил Сергей.

– Какой мне смысл вас пугать? Уж гораздо логичнее было бы врать вам, что опасности ровно никакой. Но – зачем? Либо человек идет к нам, четко понимая все вероятные выгоды или издержки такого шага, либо он нам не нужен, и мы расстаемся… Но я привел вас сюда, чтобы вы кое-что увидели. Сейчас…

Он щелкнул выключателем. Зажегся плафон, стало светлее.

– Теперь глядите внимательнее. Хорошо бы еще пустить сюда немного дыма или пыли, но, по-моему, и так видно. Вот один, вот другой… что-то мало… А, вот и третий, на полу перед вами! Четвертый!..

Теперь Сергей увидел. Маленькие области такого же струения воздуха, в каком по прихоти Родиона Романовича сгинул кружок колбасы, окружали лежащего. Одна действительно располагалась прямо на полу, три других зависли между полом и потолком. Одна из них медленно дрейфовала. В самую крупную можно было засунуть руку.

– Это Проходы, – сказал Родион Романович. – Видите? Не знаю, какие сны видит Фантом и какие вообще сны могут присниться человеку в коме, но Проходы он генерирует постоянно. К счастью для него и для нас – очень маленькие, кто в Центруме их заметит? А в лучшие свои годы он, бывало, открывал Проход пятиметрового диаметра… Впрочем, сейчас для вас важнее другое: вы лично убедились, что проводник в принципе способен открыть Проход в Центрум и в бессознательном состоянии. Теоретически мы допускаем, что проводниками могут быть даже животные – естественно, имеющие достаточно развитый мозг и начатки сознания. Слоны, дельфины, шимпанзе – почти наверняка. Со временем мы, возможно, начнем исследования в этом направлении… хотя надо сказать, что раз уж среди людей талант проводника встречается весьма редко, то в животном царстве, несомненно, гораздо реже. В мире может просто не оказаться такого количества слонов, шимпанзе и дельфинов. И еще: чтобы открыть Проход, мало голого таланта и желания. Обычно не хватает и мотивации. Нужен определенный настрой – индивидуальный для каждого проводника. Скажем, вы, по всей видимости, адреналиновый проводник. Это не так плохо. Встречаются более экзотические варианты…

Сергей вопросительно взглянул на Родиона Романовича, но тот лишь чуть мотнул головой в сторону двери – пойдемте, мол. Ну и правильно. Долой больничный запах. Надоел. Глаза бы не видели зеленые халаты. Врач должен ходить в белом. Люди в белых халатах – звучит? Звучит. Когда белые халаты сменились зелеными, зачем?.. И в чем смысл?.. Будь его воля, Сергей разрешил бы носить зеленое одним лишь прозекторам.

Вновь оказавшись на природе, он глубоко вдохнул хвойный запах, с наслаждением изгоняя из легких больничный воздух. Уже попахивало осенью – так, чуть-чуть. Пройдет еще месяц, прежде чем березам и кленам захочется сменить зеленый наряд на желтые и красные тона. А пахло все-таки не летом. Не знойным летом. И не холодным летом Заполярья, и вообще не летом. Грибами, что ли? Лесной прелью?

Шелестел ветер. Толстые сосны казались умиротворенными и чуть-чуть печальными. Чувствовалось, что не сегодня завтра зарядят дожди.

Клиника находилась в ближнем Подмосковье. Где конкретно – Сергей не мог сказать. Ясно было лишь то, что поначалу ехали по Новорижскому шоссе, а значит, направление – западное, популярное у состоятельных людей. Смартфон с навигатором был сдан охране при въезде, и Сергей заявил, что больше не имеет при себе ни навигационных, ни связных устройств. Это было правдой. Кто знает, как здесь принято обращаться с чрезмерно любопытными?

Что захотят – сами скажут. И покажут все, что надо. Если держать глаза и уши открытыми, то соображалка подскажет остальное. Пока же – просто интересно.

И, по-видимому, безопасно, если соблюдать правила.

Относительно, конечно, безопасно…

А где она, абсолютная безопасность? Ее вообще нет, а для того, кому мало обыденности, нет тем более. Особенно если речь идет о проникновении в иной мир. Не в космос, не на дно глубоководной впадины, не на Эверест какой-нибудь – в иную вселенную! Это точно круче, чем космос. Многие ли отказались бы рискнуть?

Хм… вообще-то многие. Но тем хуже для них. Скучные убогие люди, что с них взять. Пусть живут как-нибудь, мечтая лишь о прибавке к жалованью. Биомасса – она и есть биомасса.

И каждому приятно найти зацепку, чтобы не причислить себя к ней.

Размышляя таким образом, Сергей шел вслед за Родионом Романовичем по лесной тропинке. БМВ остался в стороне, из чего следовал вывод: Родион Романович хочет еще что-то показать. Но Сергей помалкивал.

Его спутник тоже. Давеча при встрече в уличном кафе Родион Романович задал на удивление мало вопросов: вероисповедание (неубежденный атеист), сексуальная ориентация (гетеро), наличие хронических болезней (отсутствуют), политические убеждения (живи сам и давай жить другим, а политиков – топить в Марианской впадине). На вопрос о ближайших родственниках насторожившийся Сергей отвечать отказался, и Родион Романович, не настаивая, конкретизировал вопрос: можете ли свободно распоряжаться своим временем, скажем, исчезнуть на месяц-другой? Сергей ответил утвердительно.

На том и кончилось интервью. Положим, кое-какие дополнительные сведения Родион Романович мог почерпнуть из блога, но все равно было как-то странно.

Что-то подсказывало: процесс первоначального знакомства еще не завершен, он продолжается. С какой стати необычная корпорация должна пользоваться обычными методами привлечения новых кадров?

А неслабый у них тут участочек! Хоть грибы собирай, хоть в пейнтбол играй, хоть древесину заготавливай…

Еще недавно кощунственная идея насчет древесины не пришла бы Сергею на ум, но после похода с Ивановой компанией маньяков он придерживался убеждения: хвойных лесов мало не бывает. Взбесившейся воды – тоже.

Как в насмешку, зажурчало. Тропинка уперлась в горбатый псевдояпонский мостик над ручьем. Неведомый декоратор извратил его намерение течь спокойно, соорудив цепочку крохотных запруд с миниатюрными водопадиками. В ближайшую подпруженную лужу с громким всплеском бухнулась лягушка.

Смахивающая на коттедж клиника давно пропала за деревьями, когда впереди открылась еще одна поляна. Само собой, на ней тоже высился коттедж – повыше первого, трехэтажный. Сергея немедленно посетила мысль о том, что одни слова с течением времени девальвируются, другие же – наоборот. За слово «негодяй» когда-то без долгих разговоров протыкали шпагой на дуэли – теперь, скорее всего, лишь криво усмехнутся. Зато коттедж – лачуга средневекового английского бедняка – за несколько столетий здорово вырос, похорошел и нагло вперся в ту же смысловую нишу, что и «особняк». За обитателем смысловой ниши различался высокий забор, несомненно снабженный сигнализацией и находящийся под видеонаблюдением.

Тоже заурядное явление. Сколько в России таких заборов! Сколько охраны! Где бабло, там и камуфло, а как же иначе? В подобных местах Сергея всегда одолевала мысль: население страны поделилось на владельцев недвижимости и охранников, а те, кто ни то и ни другое, составляют несерьезное меньшинство. Дикая мысль – но закономерная…

Шагах в пятидесяти от коттеджа как раз трудилась бригада «несерьезного меньшинства»: с полдюжины рабочих занимались укладкой шпал. Шпалы были короткие, наверное, прокладывалась узкоколейка. Вот все шестеро потащили рельс – тоже какой-то несерьезный. Хрена лысого они справились бы с нормальной толстой рельсиной, пупки развязались бы. Ну точно – узкоколейка.

А зачем?

Сергей поморгал на ходу. Конечно, у богатых свои причуды, и если кому-то из них втемяшилось в голову опоясать свои владения железной дорогой и пустить по ней тепловозик с одним-двумя вагончиками, то это его право. Гостей будет катать. Искусственные туннели сделает, перебросит через ручей виадук… Еще и кроликов разведет, чтобы гости палили в них прямо из вагонных окон, воображая себя на Диком Западе. При некотором насилии над воображением кролик, наверное, сойдет за бизона…

Но! Во-первых, не похоже, чтобы здесь бесились с жиру, занимаясь подобной ерундой. Во-вторых, почему рабочие кладут шпалы прямо на землю? Где подсыпка, где песок и щебень? Нет, если владельцу хочется, чтобы узкоколейка прослужила от силы один сезон, тогда, конечно, и так сойдет…

Все равно глупость какая-то.

Родион Романович уверенно направлялся к крыльцу. У первой ступеньки обернулся:

– Итак, вы готовы?

– Вы ведь уже спрашивали, – напомнил Сергей. – А я отвечал. Попробовать – да, готов. Мобильник сдал, другого нет. Ни о чем большем мы ведь не договаривались, так?

– Примерно так. Ну, прошу за мной.

Нельзя сказать, чтобы Сергею понравилось это «примерно». Однако он постарался не выдать своих колебаний.

– Родион Романович!

Они обернулись на крик; Сергей – с любопытством, Родион Романович – с недовольной миной.

Откуда только она появилась, эта девушка? Сергей мог поклясться: только что вблизи коттеджа не было никого, кроме рабочих. Однако вот – стоит позади и даже не запыхалась.

Судя по камуфляжу – из охраны. Невысокая, однако и не низенькая. Довольно стройная, хотя и крепенькая. Светлый хвост из-под кепи. Взгляд – ждущий, требовательный и чуть-чуть обиженный.

– Что тебе, Алена?

– Родион Романович, вы же обещали!

– Правда? Что же я тебе обещал, интересно?

– Попробовать еще раз…

От взгляда Родиона Романовича могло бы скиснуть молоко.

– Во-первых, почему ты бросила пост?

– Я не бросила. Сейчас не моя смена.

– Во-вторых, что изменится, если мы попробуем еще раз? Пробовали уже.

– Тогда я была не в форме.

– Десять раз подряд не в форме?

– Не десять, а только восемь…

– В-третьих, я занят. Не видишь?

Сергей не возражал бы познакомиться поближе с такой девушкой – и не видел никакой возможности сделать это. Сейчас он был только помехой, что и подтвердила гримаска досады, появившаяся на лице Алены.

– Может быть, тогда завтра, Родион Романович? – спросила она.

– Разве завтра ты не на дежурстве?

– Я договорюсь, меня подменят.

– Хорошо, – вроде бы смилостивился Родион Романович. – Если я завтра найду время, то… может быть.

– Спасибо, Родион Романович!

Поднимаясь по ступенькам крыльца, Сергей подумал, что девчонка зря старается. Чего бы она ни хотела, на ней, по всей видимости, поставлен крест. Нетрудно добиться определенного впечатления, действуя с нуля, но попробуйка изменить чужое мнение о себе, когда оно уже сложилось! Мнение руководства – тем паче. Вряд ли у кого-то найдется завтра время для этой Алены…

В холле первого этажа было пустынно. Стояла вдоль стен дорогая мебель, висела напротив дивана громадная плазменная панель, в углу скучала кадка с карликовым ливанским кедром, в большом аквариуме недвижно зависла в толще воды шпорцевая лягушка. Еще бы террариум с небольшим крокодилом – и готов малый джентльменский набор нувориша. Странно еще, что крыльцо обыкновенное, без каменных львов… Или слишком банально? Тогда сгодились бы грифоны или сфинксы.

Десятки вопросов теснились в голове Сергея, нетерпеливо отпихивая друг друга, – но разумнее было помолчать. Всегда лучше сойти за молчуна. Болтуны ценятся лишь на эстраде, да и то не всякие.

Родион Романович прошел холл без остановки, свернул налево. За дверью обнаружился маленький спортзал. Низенький лысый крепыш, одетый в кимоно, целился баскетбольным мячом в кольцо.

Бросил – и промахнулся. Сердито цыкнул, раздраженно хлопнул себя по бедру.

– Тигран Арутюнович, можно вас?

Лысый обернулся. Крупным мясистым носом он напоминал сайгака. Внимательный колючий взгляд скользнул по Родиону Романовичу и вонзился в Сергея, как шпага.

– Новенький? Тот самый?

– Тот самый.

– Говорите, адреналиновый?

– Мне так кажется, Тигран Арутюнович.

– Проверим. Как звать?

Сергей назвался.

– Что ж, Сергей Анатольевич, переодевайтесь. А можно просто Сергей для упрощения коммуникации? Можно? Ну вот и хорошо. А я Тигран. Кимоно вон в том шкафу. Снимите часы и вообще все хрупкое.

Стало интересно и немного боязно. Сергей никогда не занимался боевыми искусствами. Если этот носатый Тигран владеет хотя бы дзюдо… гм, придется много падать. Хорошо, что на полу маты сплошным слоем…

Порадоваться как следует этому обстоятельству Сергей не успел. Шкаф, к которому он направлялся, не был ни зеркальным, ни полированным – иначе Сергей заметил бы в отражении неладное. Не слышал он и звука шагов позади – Тигран умел красться бесшумно, по-кошачьи. Так что мощный и донельзя оскорбительный пинок в зад швырнул Сергея в дверцу шкафа совершенно неожиданно.

– Чмо, – с неподражаемым презрением выдохнул Тигран. – Педик. Сопля. Приводят тут всяких говнюков…

Чего угодно ждал Сергей, но не этого. И как бывает от большой растерянности, он моргнул раз, моргнул другой, открыл и закрыл рот, пока подсознание искало подходящий к случаю условный рефлекс. Нашло – и Сергей, сжав кулаки, бросился на обидчика. Волна гнева захлестнула и понесла. Изувечить мерзавца. Первым делом – кулаком по сайгачьему носу, а уж потом…

Тигран беспечно повернулся к Сергею спиной. Воздух перед ним заструился. Тигран сделал шаг.

И исчез. Спустя мгновение Сергей, занесший на бегу кулак, пронесся там, где только что стоял обидчик. Затормозил, обернулся.

Никого…

– Какого хрена… – прорычал он.

И некому было ответить. Родион Романович тоже покинул спортзал. Но он, наверное, вышел через дверь.

Сергей подошел, подергал ручку. Дверь была заперта снаружи.

– Эй, педик, я здесь.

И снова Сергей бросился на Тиграна, невесть как вновь оказавшегося в спортзале. И опять Тигран исчез, оставив Сергея в одиночестве.

Сволочь лысая, квадратная!

Ах, как хотелось нырнуть вслед за ним – в Центрум, или куда там!.. Догнать. Настичь, сбить с ног и показать, кто тут педик, а кто нормальный мужик. И пусть там песчаная пустыня – плевать! Сукин сын наелся бы песка от пуза.

Рычащим тигром Сергей метался по спортзалу. Пнул ногой «коня» и едва не сделал то же самое со штангой. Зашвырнул боксерские перчатки в баскетбольную корзину. Еще раз подергал дверную ручку – с тем же успехом. Побарабанил в дверь, покричал.

– Эй, кто там! Родион Романович!..

Ни ответа, ни привета.

– Дверь откройте, уроды!

Никакого эффекта. Он был заперт, и заперт явно с умыслом. «Замуровали, демоны», – прыгнула на ум цитата, и Сергей с раздражением выгнал ее вон. Цитаты не выручат. Надо думать.

Он еще походил по залу туда-сюда. Затем сел на банкетку. Нужно было успокоиться, у взбешенного человека мысли вертятся исключительно вокруг членовредительства. А это не поможет. Дверь крепкая, ногой ее не выбить. Хотя… можно штангой. Если снять с нее пару лишних блинов, получится вполне подъемное и все же достаточно мощное стенобитное приспособление…

А что потом? В коттедже наверняка еще кто-то есть. По периметру участка охрана. Даже если удастся удрать, то куда обращаться – в полицию? Назовут сказочником, примут за сумасшедшего. Да, а кто потерпевший? Вы? И что вам сделали – пинка дали? Гы-гы-гы…

Да и не получится удрать. Думать надо. Думать!

И первым делом – успокоиться.

Сергей несколько раз глубоко вдохнул и врастяжку выдохнул. В самом деле, чего беситься? Пинка дали ни за что ни про что? Поглумились словесно? Бывает. Неприятно, конечно, но далеко не смертельно. Запомни – и жди возможности вернуть должок. Если немного подумать, то уже можно торжествовать: носатый этот Тигран улепетнул от расправы. Значит, струсил. Нет? Наверное, струсил. Пожалуй, при встрече будет достаточно унизить его, не калеча…

– А-а, гаденыш, ты еще здесь! – раздался знакомый рык, и Сергей пожалел, что не догадался найти себе здесь какое-нибудь оружие, хотя бы гантель. Тигран был страшен. Больше он не собирался ускользать от расправы в иные миры – напротив, он сам готовился творить расправу: квадратный торс слегка наклонен, руки чуть расставлены, нос торчит вперед, как таран броненосца, и, кажется, вынюхивает добычу.

Нужно было броситься на противника, и Сергей бросился. В следующее мгновение он уже летел куда-то вверх тормашками. Упал на маты, был схвачен и снова брошен.

Он успел подняться на ноги, но Тигран только и ждал этого. Захват, бросок. Попытка встать. Захват, бросок. Еще попытка – и новый бросок прямо в стену. Проклятый дзюдоист играл с Сергеем как хотел. Сам поднял, поставил на ноги – и вновь швырнул.

– Отбивная, – сказал он, гнусно лыбясь. – Я из тебя кебаб сделаю. Мягкий-мягкий, сочный-сочный. А потом сломаю хребет о колено.

И Сергей понял: сломает.

…Он бежал со всех ног по каменистой пустыне, а за ним гнался Тигран Арутюнович, постепенно отставая и крича на бегу: «Стой, глупый человек, назад! Это же тест, это просто тест! Ты адреналиновый проводник первого рода! Слушай, стой, да? Да стой же, здесь опасно!..»

Теодор лежал мертвым на каменистой земле. Пуля попала ему в верхнюю часть груди, пробила аорту и прошла навылет. Крови вытекло много, и она все еще продолжала вытекать.

Только уже не толчками.

А Макс стоял в оцепенении и смотрел, как, неспешно поднимаясь по склону, к нему приближается убийца.

Все произошло так быстро, что Макс почти ничего не успел понять. Шагнув в консервный куст, он вдруг оказался не на консервной плантации, а на горном склоне – довольно пологом, каменистом, частью голом, а частью поросшем хвойным редколесьем. Далеко внизу в широком русле затейливо петляла мелкая речка. И солнце здесь светило по-другому, и небо синело ярче, и запахи были иные.

Теодор появился следом и первым делом осмотрел окрестности – быстро, но внимательно. Взгляд его стал колючим и цепким. Одно мгновение – и, бросив саквояж, Теодор стремительно метнулся к Максу, одновременно вскидывая странный свой карабин…

Но выстрелить уже не успел. Вскрикнул и упал навзничь. Выкатил глаза, подергал ногами и затих.

Макс твердо знал: в таких случаях надо звать полицию. Преступник будет схвачен, осужден и проведет за решеткой столько времени, сколько понадобится для превращения злобного маньяка в добропорядочного гражданина. Обычно для этого хватает ста, максимум двухсот циклов смерти-возрождения с неизбежным дрейфом личностных качеств. Природа допустила ошибку – природа ее и исправит. Сама. Не нужно ей помогать. Мир устроен очень мудро.

Но где тут полиция?!

Мертвый Теодор смотрел в синее небо. Его убийца приближался, легко одолевая подъем. Это был молодой, куда моложе Теодора, невысокий плотный парень в такой же глупой мешковатой одежде с серыми и темно-зелеными разводами. Из-под выцветшей, когда-то зеленой панамы с обвисшими полями сосульками свисали рыжие патлы. Свое оружие – короткую винтовку с оптическим прицелом – он продолжал держать в руках как человек, готовый в любую минуту к любым неожиданностям.

Макс стоял над телом Теодора. Страха он не ощущал, просто не хотелось умирать. И разумеется, как все нормальные люди, он испытывал отвращение к убийству.

А рыжий убийца, не дойдя трех шагов, заулыбался Максу, как лучшему другу:

– Здорово! Хороший денек сегодня, а? Ты чего такой смурной, не узнал, что ли? Хотя да, не узнал, конечно…

Он тоже говорил с акцентом – куда более сильным, чем у Теодора.

– За что вы его? – спросил Макс.

– Этого хмыря? – ухмыльнулся рыжий. – За то, что посягнул на чужое. За попытку похищения человека. Конкретно – тебя.

– Меня никто не похищал, – возразил Макс.

– Правда? – восхитился рыжий. – Это тебе показалось. Я, если хочешь знать, за этим типом три дня шел, чуть было не перехватил его, да он открыл Портал и нырнул в него. Тогда я решил: здесь дождусь. Ну и дождался, хе-хе.

Печаль, гнев и гадливость – вот что испытывал сейчас Макс. Хиханьки казались более чем неуместными.

– Вы убили человека, – напомнил он. – Хорошего человека, который пытался спасти меня, закрыть собой…

– Ты не понял, – возразил рыжий. – Твой Теодор кинулся к тебе не потому, что хотел закрыть тебя собой. Совсем наоборот, он собирался закрыться тобой – понимал, гад, что в тебя я стрелять по-любому не стану.

– Не верю, – объявил Макс.

– Да? По-моему, глупо заявлять о недоверии, если не можешь проверить. А ты можешь?

Макс указал на распростертое тело.

– Через час он воскреснет, и я его спрошу.

Рыжий убийца озадаченно замолк. Потом, сообразив, покачал головой.

– В этом мире он не воскреснет. Никогда.

– Почему? В моем мире…

– Забудь про свой мир, – оборвал рыжий. – Тот мир, который ты называешь своим, – ненормальный, перпендикулярный. У нас его называют Гомеостатом. И вообще он не твой мир и ничей мир. В Гомеостате живут только пришлые. Люди в нем не рождаются, потому что женщины не беременеют. Как может быть твоим мир, где ты никогда не рождался?

Макс не стал спорить. Что бы ни говорил Теодор, что бы ни утверждал его убийца, их слова еще не означали, что так оно и есть на самом деле. Иные миры существуют? Очень может быть. Можно даже предположить, что это – другой мир, не тот, что был. Но отсюда еще не следует существование окончательной смерти и какого-то там рождения. Человек вечен, а вечная его изменчивость – честная плата за вечное существование. Это логично, а значит, истинно.

– Насколько я понял, в меня ты стрелять не будешь? – спросил Макс.

Рыжий покачал головой.

– Я – нет. Не для того шел. Но могут начать стрелять другие.

– В меня? – попытался уточнить Макс.

– Некоторые – в нас обоих. Другие – только в меня. Нам придется быть очень осторожными. Но если что – всегда лучше выстрелить первым.

– Как вы в Теодора? – спросил Макс.

– Его звали Теодор? – осведомился рыжий. – Вот уж не думал…

– Вообще-то Федор…

– А, тогда понятно. И что он тебе плел? Что ты русский?

– Он называл меня гейдельбергским человеком.

– Значит, немец, живущий в России? Ага, как же… Ты на себя-то взгляни: волосы темные, череп круглый, морда не тевтонская, а типично кельтская. Ты ирландец, парень, мой соотечественник, родом из Энфилда, и зовут тебя Питер О'Брайен. Во всяком случае, ты всегда отзывался на это имя. А меня зовут Патрик.

– Мы были знакомы? – спросил Макс. Он уже мало чему удивлялся. – А что такое гейдельбергский человек?

– Да вроде житель Гейдельберга… Нет, погоди… А, вспомнил! Это такой доисторический обормот вроде неандертальца или еще похуже. Плюнь.

– Так мы были знакомы? – повторил вопрос Макс.

– Мы с тобой, Пит, так были знакомы, что не один баррель «Гиннесса» вместе выпили. Насчет девочек ты, помню, был не дурак. А сейчас как у тебя с этим делом, а? – Патрик подмигнул, на что Макс пожал плечами. – Да, здорово тот мир тебя уделал, будь я англичанин… Вспоминать себя придется! И вот что я тебе скажу: давай-ка на «ты», как в старые добрые времена!

– Докажите, что мы были знакомы, – потребовал Макс.

– Фото устроит?

Макс повертел в руках дагерротипный снимок. Тоже цветной, он изображал Макса в компании Патрика на берегу какого-то водоема. В воде плавали большие белые птицы с длинными шеями и красными клювами, а на краю снимка фотоэмульсия запечатлела ребенка, радостно бросающего птицам куски хлеба. Рядом с ребенком помещалась мамаша, разрезанная краем кадра пополам.

– Теодор уже показывал мне нечто похожее…

– Фальшивка, – скривил брезгливую мину Патрик.

– А откуда мне знать, что этот снимок – не фальшивка?

– Очень просто. Это не фальшивка, потому что ее показал тебе я, твой старый друг. Мы с тобой, Пит, раз десять вдвоем по Центруму ходили. Напарники! Ты идешь впереди – я твою задницу прикрываю, я иду впереди – ты мою задницу прикрываешь. Эх, память… Зря, по-моему, тот твой мир Гомеостатом зовется, надо было его Склерозом назвать… Ну да ладно, прибудем куда надо – сам убедишься.

– Я хочу домой, – заявил Макс.

– Ну наконец-то! Ха-ха! Очухался!

Бурная радость Патрика не принесла Максу никакого удовольствия.

– Я к себе домой хочу, – сухо сказал он. – В свой дом, в свой мир. В Гомеостат, как вы его называете. И поскорее. Как мне вернуться туда?

И Патрик перестал смеяться. Вздохнул. Повесил наконец на плечо свою винтовку. Виновато развел руками.

– Ты уж не переживай, но… никак.

– Что такое адреналиновый проводник первого рода? – спросил Сергей.

Они сидели в гостиной на втором этаже коттеджа. Все необходимые извинения были принесены, что успокоило Сергея, но мало улучшило его настроение. Сказать по правде, он злился не столько на хозяев с их дикими тестами, сколько на себя. Запаниковал, драпанул, как заяц… Стыдно.

Родион Романович отпил из чашечки глоток кофе. Сергей не заметил особой разницы между тем кофе, что варили здесь, и «эспрессо» из уличного кафе, однако лицо Родиона Романовича выразило удовольствие. Чашечку он держал, картинно отставив мизинец. Поставив на столик, откинулся в кресле. Улыбнулся.

– Как я уже говорил вам, среди людей встречаются проводники разных типов. Чаще всего человек вообще начисто лишен таланта проводника…

– Как Алена? – перебил Сергей.

– Совершенно верно. Как Алена. Вы поняли. Она очень хорошая, очень старательная девушка с некоторыми навыками, полезными для путешествий по Центруму, но увы – талант проводника не входит в число ее способностей. То есть мы допускаем, что теоретически каждый человек является латентным проводником, но вот на практике… Во-первых, латентный проводник еще должен стать проводником реальным и, главное, надежным, что далеко не каждому дано. Не всякого встречного-поперечного имеет смысл учить, да и не всякий умеет учиться. А во-вторых, кому нужен Проход диаметром в пару ангстрем, то есть такой Проход, какой теоретически – повторяю, теоретически! – способен открыть чуть ли не каждый человек? Никому он не нужен. Мы проносим сквозь Проход грузы и проходим сами, а не пропихиваем отдельные молекулы. Хм… быть может, для ученого здесь необозримое поле деятельности, но мы-то ведь не ученые, а коммерсанты. Вас это не напрягает?

– Ну… в какой-то мере.

– Что ж, если вам захочется исследовать сам феномен – пожалуйста! Естественно, не в ущерб основной работе. Никто не станет чинить препятствий – исследуйте! Только не рассчитывайте на дорогую аппаратуру.

– Ладно и так. Но мой вопрос…

– Разумеется. Итак, среди людей встречаются проводники разных типов, и даже в пределах одного типа они очень разные. Наша классификация условна в той же мере, в какой условны все на свете классификации. Чтобы открыть Проход, мало быть проводником – надо еще находиться в определенном, для каждого индивидуальном, душевном состоянии. Чаще всего попадаются адреналиновые и медитативные проводники – их свойства ясны из самих названий. Бывают и куда более экзотические варианты: нетрезвый проводник, медикаментозный проводник, сексуально возбужденный проводник и так далее. Общее у них одно: те или иные железы внутренней секреции вбрасывают в кровь порции тех или иных гормонов. У кого-то это адреналин, как у вас, у кого-то эндорфины и так далее – перечень активных веществ достаточно велик, а смысл один: все они воздействуют на мозг. Вы ведь, наверное, и сами догадываетесь, что Проход был открыт авральной работой вашего мозга, а не простаты или аппендикса?

– Возможно…

– Нет, это точно. – Родион Романович засмеялся. – Иначе вам придется предположить, что головной мозг – не самый умный орган вашего тела, что несколько обидно… Ну вот. Внутри каждого типа существуют, естественно, таксоны более мелких градаций: подтипы, классы, виды, называйте как хотите, устоявшейся терминологии все равно нет. К адреналиновому типу относятся проводники двух родов: первого и второго. Вы – из первого.

– То есть?..

– То есть вы оказались бессильны открыть Проход в состоянии ярости. Специфические гормоны в вас просто кипели, а толку – ноль. Тигран Арутюнович взбесил вас – а он умеет это делать! – и удрал в Центрум. Проход за ним, естественно, тут же закрылся. Вам очень хотелось проломить ему голову?

– Не то слово, – пробурчал Сергей.

– И тем не менее вы не смогли последовать за ним. Он вернулся и повторил опыт – результат оказался тем же, то есть никаким. Так нам стало понятно, что, вы скорее, всего не относитесь к адреналиновым проводникам второго рода. Вы адреналинщик первого рода – приобретаете способность открывать Проходы в состоянии сильного испуга. Ну-ну, тут нет ничего постыдного… Собственно, я догадывался о результатах теста еще до встречи с вами, но согласитесь – то были лишь слова. Я же не видел, как вы удирали от медведя! Ведь надо было проверить, так? Конечно, мы попробуем вас и в других режимах – вдруг вы несете в себе скрытые свойства мультирежимного, а то и вовсе универсального проводника? Это надо выяснить, а при наличии таковых свойств – развить их. Для общей пользы, а?

Сергей молчал – лишь желваки играли. Родион Романович допил свой кофе, причмокнул от удовольствия, вновь откинулся на спинку кресла и беззвучно рассмеялся.

– Понимаю ход ваших мыслей… Но я же говорю: быть адреналинщиком первого рода отнюдь не постыдно. Пугаться опасности – нормальное, штатное свойство человеческой натуры. Уж простите за банальность, важно не то, испытывает человек страх или нет, а то, как он ведет себя при этом.

– А если он бежит сломя голову в паническом ужасе? – тихо спросил Сергей.

– Ну и прекрасно! Главное, чтобы он открыл Проход. Его подержат, пока не пройдет вся группа. Скажу больше: адреналинщик первого рода – это как раз то, что нам надо для работы в Центруме. Некоторые наши сотрудники вообще склонны недооценивать опасность, и чем дольше длится командировка, тем больше они склонны к разгильдяйству и шапкозакидательству. Из-за этого мы порой теряем людей – людей, которые должны были жить! Мы всем говорим: бойтесь! В Центруме для нас нет безопасных мест. Разумный трус порой стоит десятка классных бойцов. Но как приказать людям бояться? Мы впустую сотрясаем воздух, рассказываем новичкам жуткие истории…

– Может, и мне расскажете?

– Вам не надо. Но так и быть, расскажу об одном случае. Вы уже дважды побывали в Сухой пустоши и примерно знаете, какие там места. То песчаная пустыня, то каменистая пустыня, то солончаки. Источников воды нет. Пищи нет. Зимой еще терпимо, а летом даже дышать трудно. Воздушные патрули. Верховые патрули вдоль железной дороги. Песчаные бури. То еще местечко… К сожалению, нам приходится иметь с ним дело. И вот… одной группе не повезло. Она пропала. Мы до сих пор не знаем, что там случилось. Предполагаем, что группа ввязалась в ненужный бой с пограничниками и потеряла проводника. Непростительная беспечность! Много позже в самой глубине Сухой пустоши мы нашли одного человека из той группы… Только одного.

– И что? – с любопытством спросил Сергей.

– Он был таким легким, что его ссохшееся тело я мог бы выжать над головой одной рукой, – сухо сказал Родион Романович. – Он был мумией. Флягу он где-то бросил, все равно в ней не было ни капли воды. А вид фляги, наверное, сводил его с ума. Карабин он не выбросил, но ни в магазине, ни в стволе не осталось ни одного патрона. Зато мы нашли несколько стреляных гильз.

– Он отстреливался?

– Никаких признаков. Предположительно он все-таки сошел с ума. Солнце пило из него влагу, жарило его живьем. Солнце было его врагом. И он стал стрелять в солнце. Стрелял, пока было чем стрелять.

– И умер от жары и жажды?

– Вот именно. Мы тщательно осмотрели тело, прежде чем похоронить. Никаких ранений обнаружено не было.

Сергей помолчал, пытаясь представить себе смерть от жажды, и не представил. Наверное, что-то настолько жуткое, что не всякому воображению под силу. Тогда он допил свой остывший кофе. Н-да… веселенькую перспективу сулит работа на этих… контрабандистов! Тут никаких денег не захочешь.

А с другой стороны, в каждой профессии существует своя техника безопасности. Не ленись выполнять ее требования – и сведешь риск к минимуму.

– А вы, – спросил он, – проводник какого типа?

– Универсальный. – Родион Романович кисло поморщился. – Очень редкий кадр… и почти бесполезный. Потому-то я не хожу в Центрум, а выполняю работу менеджера по кадрам: привлечение, обучение, утирание носов… Помните, давеча в кафе я открыл малый Проход?

– Помню.

– Так знайте: я могу открыть Проход практически в любом душевном состоянии и гарантированно удерживать его в течение десяти минут. Но максимальный диаметр открытого мною Прохода не превысит двадцати пяти, максимум тридцати сантиметров. И это мой предел. Кого я могу запустить в Центрум – гуттаперчевого мальчика? Таковых у нас нет, да и не требуются.

– Удава, – прыснул Сергей.

Родион Романович пристально посмотрел на него и вздохнул.

– Радуйтесь своему таланту, Сергей Анатольевич. Радуйтесь тому, что ваш талант связан всего-навсего со страхом, а не с перитонитом, например. У одного нашего проводника, он теперь ушел на покой, способности возрастали при сильной зубной боли. Понравилось бы вам ходить в Центрум с вот таким дуплом в коренном зубе и открытым нервом? Понравилось бы ковырять в дупле зубочисткой, чтобы экстренно открыть Проход? А он это делал! Вынужден был делать!

– Молчу, молчу…

– Это зря. Вас, я вижу, интересует еще многое. Спрашивайте – отвечу. Но, по-моему, вы все еще не слишком счастливы? Это напрасно. С вашим-то талантом… Представьте себе, что вас собрались расстреливать… Адреналиновый всплеск – ого-го какой! Страх – несомненно. И вот вы обращаете вашу естественную психическую реакцию на пользу и делаете то, чего не в силах были сделать целые легионы расстрелянных в разное время людей: открываете Проход и бежите, оставив расстрельную команду в полной растерянности. Плохо ли?

– Предпочел бы обойтись без этого… А если меня перед расстрелом привяжут к столбу?

– Добейтесь, чтобы поставили к стенке. А теперь – спрашивайте!

Глава 4. Ученье – свет

Если человек, как утверждают мизантропы, в основе своей скотина, то он пластичная скотина. Если же он звучит гордо, то тоже, наверное, не без оснований. Новое, фантастическое, дикое и несообразное пугает его лишь до того момента, когда он устает бояться. Оказалось, что очень легко свыкнуться с новой реальностью – нужно лишь проломить лбом некий барьер при входе, а дальше уж дело пойдет как по маслу.

Сергей не прожил в лесном коттедже и трех суток, а уже знал очень и очень многое.

Не все доходило до ума сразу. Но если человеку постоянно внушать, что крокодилы летают, то рано или поздно наступит момент, когда в ответ на очередную историю из жизни крокодилов он замашет руками и завопит: «Ну хорошо, хорошо, летают! Низенько, но летают! Порхают, тудыть вас растудыть, над цветочками!»

Свыкся с небывальщиной – вот и молодец. Возьми на полке пирожок и приступай к ее изучению.

Миров – или вселенных, – в том числе населенных людьми, оказалось множество, и привычный мир Сергея, мир с лизинговыми компаниями, финансовыми кризисами, военными блоками, мусульманскими террористами, кредитными картами, вулканом Эйяфлатлаёкудль и созвездием Ориона в зимнем небе в принципе мало чем отличался от доброго десятка известных контрабандистам миров. Иное дело Центрум. Сергей даже взревновал, уяснив, что вовсе не привычная ему Вселенная, а Центрум занимает в новом, расширенном мироздании совершенно особое положение.

– Глядите. – Родион Романович рисовал на листе бумаги кружок и пристыковывал к нему вытянутые овалы. – Модель «Ромашка». Мир посередине – Центрум. Миры-лепестки контактируют только с ним, между собой у них контакта нет. Сколько всего миров-лепестков, мы не знаем. Много. Лишь некоторые из них нам интересны, оттуда идут кое-какие товары. Доставить от них что-нибудь к нам и, соответственно, от нас к ним можно лишь через Центрум, другой возможности нет в принципе. Это вынуждает нас быть готовыми к тому, что противостоит нам в Центруме. А противостоит многое…

Сергей внимал. Населенная людьми планета Центрума по основным параметрам соответствовала Земле. Ее география была более-менее известна лишь в пределах одного большого материка. Вероятно, других материков, а также крупных островов на планете не имелось – во всяком случае, еще ни одному проводнику не удалось пробить туда Проход.

– Некоторые называют их Проходами, другие Вратами, третьи Порталами, четвертые Лазами, Туннелями или Червоточинами – все это одно и то же, – говорил Родион Романович. – Тут полная неразбериха с терминами. Я предпочитаю термин «Проход», хотя фраза «группа осуществила проход сквозь Проход» смахивает на «масло масляное». Да не важно это! Важно другое: вероятностная связь между местом открытия Прохода у нас на Земле и локализацией Прохода в Центруме. Вот карта…

Сергей изучал карту Центрума – географическую и политическую одновременно. Единственный материк был и вправду огромен, не меньше Евразии. Изрезанный горными хребтами, рассеченный реками, он тянулся от приполярных широт северного полушария почти до экватора и еще больше в широтном направлении. Бросалось в глаза обилие пустынь и рек, текущих в никуда. В ряде мест края материка были показаны условным пунктиром – похоже, составители карты не были в достаточной мере осведомлены о конфигурации береговой линии, да и не особо о ней задумывались. Сергей сделал вывод: ага, значит, транспортировкой контрабанды в пределах Центрума эти ребята занимаются не по морю… Спросил прямо – подтвердилось.

Кучу вопросов вызвал политический расклад. На материке помещалось одиннадцать стран. Их обширные границы Родион Романович прямо назвал фикцией. Все, что находилось вне сравнительно небольших территорий, контролируемых центральной властью, правильнее было считать зонами преимущественного влияния той или иной державы. Попадались и территории без преимущественного влияния – горы, пустыни и прочие малополезные куски суши.

– В одной из таких пустынь вы, Сергей Анатольевич, дважды имели удовольствие побывать.

Удовольствие, по правде говоря, было сомнительным. Но об этом Сергей не стал распространяться.

Что-то в этой карте было не так. Существенно изолированные друг от друга очаги цивилизации – да возможно ли вообще такое? Какими прихотливыми зигзагами двигалась история этого мира, если государства оказались настолько разобщены? Как они торгуют друг с другом, как ездят в гости, как воюют, наконец?

– Воюют – никак, – объяснял Родион Романович, – если, конечно, не считать тарифных войн. А торгуют очень просто: все территории связаны железными дорогами. Воздушный и водный транспорт – это в условиях Центрума несерьезно, хороших шоссе тоже почти нет. После глобальной катастрофы, когда процветающая когда-то цивилизация начала вставать из руин, железнодорожники Центрума стали очень-очень нужными людьми. Настолько нужными, что никто особо и не пикнул, когда они перестали подчиняться какой-либо власти, кроме своего железнодорожного начальства. Теперь они – уважаемая каста, попасть в нее не так-то просто…

Ага, значит, глобальная катастрофа все же была! Сергей порадовался своей догадливости. Усвоение, причем отнюдь не механическое, уймы новой информации шло на редкость успешно: если бы Сергей так учился в институте, то ему бы наверняка предложили остаться на кафедре. Родион Романович не разделил его восторгов:

– Чему вы удивляетесь? Кто совсем недавно дважды прошел в Центрум и дважды вышел назад – вы или я? Проходы обладают рядом свойств, и одно из них заключается в резком увеличении тех сторон интеллекта прошедшего, которые отвечают за способность к обучению. Увеличение это временное, срок зависит от индивидуума. Обычно всего несколько дней. Вам еще языки придется учить: клондальский, краймарский, лорейский…

– Я и английским-то неважно владею, – со вздохом признался Сергей.

– Теперь вам будет нетрудно это исправить. Но начнем мы с клондальского. Республика Клондал в Центруме – некий аналог Великобритании викторианских времен, если здесь вообще можно говорить об аналогах. Колоний нет – пока нет! – но страна, пожалуй, самая развитая. Для нас важно то, что в большинстве других стран клондальцев не слишком любят, зато уважают и даже чуть-чуть побаиваются. Знайте клондальский как родной, ведите себя как клондалец – и половина проблем сразу с плеч долой…

Воображению рисовались носители бремени белого человека – сахибы в пробковых шлемах и с обязательными стеками. В шортах цвета хаки. И еще почему-то верблюжий караван с навьюченными на горбы стволами и лафетами имперской полевой артиллерии.

– А если вдруг почувствуете, что информации многовато для усвоения – только скажите, и мы устроим вам еще одну краткую экскурсию в Центрум. Но сначала сделаем прививки от чумы, черной оспы, желтой лихорадки и малярии.

Вот спасибо!.. Конечно, было любопытно. Но, как ни тянуло еще разок – теперь уже внимательно – поглядеть на Центрум, очень не хотелось лишний раз пугаться до бешеного сердцебиения. Отсюда следовал простой вывод: терять время даром – непозволительная роскошь.

Дни походили один на другой, как горошины в стручке. Продрав глаза после сна, Сергей шел в спортзал делать гимнастику – на этом хором настаивали Родион Романович и Тигран Арутюнович, – затем завтракал в одиночестве и принимался загружать в себя сведения. Первые дни от него не отходил Родион Романович, готовый ответить на любой вопрос, но теперь он стал появляться реже. Зато имелись учебные фильмы, сделанные явно не профессионалами, но доходчивые.

Подходило время обеда – и Сергей шел обедать. Кормили вкусно, по-домашнему, стряпала толстая, изрядно глупая улыбчивая тетка. Один раз Сергей попытался задать ей несколько окольных вопросов, но скоро понял: все помыслы тетки вертелись насчет того, как бы накормить постояльцев вкусно и сытно. Трудно было поверить, что она ничего не знает о роде занятий владельцев и гостей коттеджа, да и не интересуется этими вопросами, но это, по-видимому, было так. Настороженный ум с трудом воспринимает истину: достаточно много людей живет по принципу «меньше знаешь – крепче спишь», но истине до этого нет никакого дела. Она просто существует.

Один час после обеда был в распоряжении Сергея. Хочешь – гуляй по лесу, но не выходи за пределы владения, хочешь – валяйся на диване и слушай музыку либо смотри фильмы из неплохой коллекции, хочешь – спи. После чего вновь наступал черед занятий, и даже после ужина полагалось читать словари и самоучители языка. Затем полтора часа на личные надобности – и на боковую. Засиживаться за полночь не полагалось.

Хорошо еще, что не поднимали по будильнику!

Пива или чего покрепче – и не проси, не дадут. Количество нормальных собеседников, с которыми можно было бы просто поболтать, – ноль. Количество интересных женщин – ноль. Охрана не была разговорчива.

Через неделю Сергей начал понемногу звереть.

Гипертрофированным терпением он никогда не отличался и знал это, однако же выдержал двухнедельное издевательство над организмом в компании Ивана Шаповаленко и его маньяков! Не скис и не стал для компании обузой. Но там хоть был известен срок издевательства: кончился он – и домой, домой! К пиву и мягкому дивану.

Удобный диван, правда, был и тут. И вообще выделенная Сергею комната – спальня, она же кабинет, – не вызывала нареканий. Все удобно, все на месте, приятный вид из окна, хороший санузел, жаль только, что джакузи не прямо здесь, а на этаже… И стипендия в конвертике оказалась очень даже приличной, не уступающей прежней зарплате Сергея в лизинговой компании. Но надо же видеть перспективу! Каждый солдат должен понимать свой маневр! Долго еще учить реалии Центрума и зубрить языки?

– Прежде чем обучающийся попадет в Центрум с первым заданием, мы даем ему здесь максимум того, что можем дать, – сказал Родион Романович, уловив неудовольствие в глазах Сергея. – Естественно, многому придется учиться уже в Центруме, но…

– Но?

– Я думал, вы уже догадались. Но он порой бывает чересчур жестоким учителем. Продолжайте заниматься. Вы ведь хотите не только интересной, но и долгой жизни?

Уел, ничего не скажешь. Попал в точку.

Следующий учебный курс мог бы носить название «Введение в теорию межпространственно-переходных локализаций», если бы речь в нем хоть капельку шла о теории. На деле трудно было вообразить себе что-либо более практическое.

И что-либо более полезное для контрабандиста.

Родион Романович не зря выспрашивал о паскудном случае с медведем, заставляя Сергея показывать на карте точку, где ему впервые удалось открыть Проход, и описывать то место в Центруме, куда он попал. Пустым любопытством тут и не пахло: еще одна точка на карте Земли была теперь соединена условной линией с еще одним местом на карте Центрума – местом, к сожалению, известным и контролируемым пограничниками. Так что пользы от открытия Сергея вроде бы не предвиделось. Не беда – Родион Романович уверял, что от лишней информации вреда не бывает, если эта информация носит практический характер.

Как он утверждал, железной связи между точкой открытия Прохода на Земле и в Центруме не существовало. Связь эта носила вероятностный, а точнее, вероятностно-целенаправленный характер. Сергей мог десять раз открыть проход в знакомом ему месте на берегу речного порога – и десять раз оказаться не только в пределах Сухой пустоши, но и в зоне видимости дозорных на вышке – не зря она была там поставлена! Но в одиннадцатый или, может быть, сотый раз его вынесло бы в пределы иной локализации; куда конкретно – неизвестно. Может быть, на территорию Краймара, или в пределы королевства Цад, или в такое же гиблое место, как Сухая пустошь, а при редчайшей удаче – в новую, еще не отмеченную на карте Центрума межпространственную локализацию. Почти отовсюду с Земли сильный проводник мог попасть в Центрум, но куда конкретно? Выходило, что с Русской равнины «по умолчанию» попадали в Клондал, если только не открывали Проход из небольшой местной локализации, способной вывести куда угодно. Одна из таких местных локализаций как раз и помещалась возле коттеджа и отчасти в нем. Она выводила в сухие и практически безлюдные районы Аламеи.

– С Клондалом мы уже несколько лет как не работаем, – откровенно признавался Родион Романович. – Скажу прямо, нас оттуда вытеснили.

– Пограничники?

– И конкуренты.

Но если далеко не из каждой точки на земной поверхности можно было попасть в нужную точку Центрума, то почти из каждой точки Центрума можно было вернуться. «Почти» – потому что попадались, хоть и редко, аномальные зоны. И вот что было дивно: из какой бы точки Центрума ни возвращался человек на Землю, он попадал строго в ту же точку, откуда начал путешествие. Он мог шагнуть в Проход во время прогулки по тропинке, пройти-проехать-пролететь по Центруму из одного конца материка в другой, открыть Проход, вернуться и как ни в чем не бывало продолжить прогулку по тропинке с того места, где она была прервана.

И на том спасибо, что не в Антарктиде, не на Луне и не в мире, где число «пи» равно восемнадцати… с половиной!

Почему так происходит, контрабандистов не интересовало. Кто хочет выжить в Центруме, должен знать правила, но и в этом случае обстоятельства подчас складываются так, что надо спешно уносить из Центрума ноги. Для этого надо держать в памяти локализации аномальных зон, по возможности избегать их и иметь хорошую подготовку. Больше почти ничего. Все гипотезы о природе этих явлений, вымышленные на досуге Сергеем, стоили здесь пятак в базарный день.

Когда Сергей понял, что среди исконных обитателей Центрума еще не встречался человек с талантом проводника, он спросил Родиона Романовича о причинах такой – приятной для землянина, что и говорить! – несправедливости. В ответ пришлось услышать сухую рекомендацию заниматься чем-нибудь полезным, а не строить из себя теоретика а-ля Альберт Эйнштейн.

– Тут и Эйнштейн спасовал бы, наверное, – добавил менеджер по кадрам.

О мирах, примыкающих к Центруму, Сергей узнал практически лишь то, что они существуют: наверное, более детальное знакомство с ними было еще впереди. Вполне вероятно, что и сами контрабандисты знали о них не так уж много, хотя вели постоянный товарообмен. Когда Сергей узнал, что модель «Ромашка» – упрощенная, пригодная лишь для первоначального знакомства с предметом, он это выдержал, лишь голова слегка разболелась.

– Более адекватная модель называется «Одуванчик» – просвещал Родион Романович. – Я имею в виду созревший одуванчик с семенами-парашютиками, торчащими во все стороны. Среди них можно выделить семена, лежащие примерно в одной плоскости – они соответствуют лепесткам модели «Ромашка». Это более или менее нормальные человеческие миры. Прочие же, растущие наклонно, а то и перпендикулярно относительно нашей воображаемой плоскости, нормальными мирами не назовешь. В большинстве тех миров просто не выживешь – то ли константы физические там другие, то ли воздуха нет, то ли планеты не шары, а пирамиды или бублики…

– А меньшинство? – спросил Сергей.

– Тоже ничего хорошего. Понравился ли бы вам мир, где Земля плоская, плоды ее изобильны, а люди не умирают насовсем?

– Еще как понравился бы.

– А понравился бы мир, где вы периодически умирали бы и воскресали в точно назначенный день при невозможности умереть окончательно?

– М-м… вряд ли.

– Жутковато, правда? А ведь такой мир существует, Сергей Анатольевич, мы называем его Гомеостатом. Он один из «перпендикулярных» и вдобавок пригодных для людей… большая редкость, хотя и не уникум. Но вам сейчас надо думать о другом…

О другом – это зубрить локализации и осваивать лексику клондальского языка. Дело шло, только голова пухла.

– Если хочешь побеситься – побесись немного, – сказал Патрик. – Некоторым помогает. Стресс, знаешь ли, такая штука…

Какая штука стресс, он объяснять не стал – незачем было. Макс сидел на земле, обхватив голову руками, и молча раскачивался. Понять его мог лишь тот, кому доводилось навсегда терять свой дом.

Хуже того – свой мир.

Соринка, брошенная в поток, – вот что такое человек в незнакомом мире. Потоку все равно, куда выбросить соринку, она не имеет для него никакого значения.

Он просил Патрика. Умолял. Но Патрик не мог вернуть его обратно. Разводил руками, упирал на то, что вынужден был ждать Теодора и Макса здесь, потому что не мог пройти в Гомеостат, недовольно признавался, что он не такой сильный проводник, как покойный Теодор, и не все пути ему открыты. Не мог, словом.

Или очень уж сильно не хотел.

Впоследствии Макс и сам не мог сказать, что в тот момент удержало его от буйной истерики. Может быть, как раз то, что Патрик советовал побеситься. Нет, пожалуй, то, что побеситься советовал именно Патрик, а не кто-то иной. Кому понравится следовать советам убийцы?

И Макс взял себя в руки. Что нужно делать, когда не в твоих силах повлиять на события? Правильно: ждать. Пусть до поры до времени поток несет соринку, не ведая, что и у соринок бывает свобода воли.

– Значит, вы ждали меня? – спросил он.

– А я тебе о чем толкую? – ухмыльнулся Патрик. – Еще как ждал!

– Зачем?

– Ха! Должен же кто-нибудь вернуть тебя на твое законное место? Вот я и напросился…

– Напросился?

– Точно. Босс разрешил. Мы же с тобой друзья, Пит.

На этот счет у Макса имелись серьезные сомнения. Не укладывалось в голове, что он мог бы водить дружбу с таким вот экземпляром. То есть теперешний – не мог бы. А прежнего Макса нет, прежний исчез, пройдя через сотни перерождений, и нет его больше.

Быть может, это к лучшему.

Из дурацкого кармана пятнистой куртки Макс вытащил за цепочку свои часы-луковицу.

– Правильно, – кивнул Патрик. – Время не ждет. Пошли.

– Никуда я не пойду, – заявил Макс. – Я буду ждать. Прошло, наверное, минут двадцать-тридцать, стало быть, ждать осталось не более сорока минут.

– Чего еще ждать?

Макс указал на распростертое тело Теодора. Возле него уже вовсю жужжали мухи.

– Хочу послушать его объяснения. Твои я уже слышал.

– Ты что, не понял? Он не оживет! В Центруме мертвецы не оживают!

– Посмотрим. – Упрямства Максу было не занимать.

– Здесь опасно! – заорал Патрик.

Макс не удостоил его ответом. Патрик делал именно то, к чему призывал Макса: бесился. Напоследок, устав орать и прыгать, длинно выругался на незнакомом языке.

– Ладно… Сиди, жди. Только времени зря не теряй. На, читай.

На колени Максу бухнулась мятая, сильно пропахшая потом тетрадка.

– Что это?

– Словарь. Гомеостато-оннельский словарь. Нам придется идти через Оннели, это такая страна. Зубри.

– Какой смысл?

– Какой, какой… Есть смысл! Зубри, говорят!

Макс заглянул в тетрадь главным образом потому, что не хотел разговаривать с Патриком. О чем говорить с приземистой грудой мышц, поддерживающей примитивный мозг? Матвей всего только дворник, а побеседовать с ним всегда есть о чем. И с Теодором… Вот кто гармоничен: и ум на месте, и сила есть – тяжелый свой саквояж нес как перышко…

Жужжали, надоедая, мухи. Теодор пока не собирался воскресать. Оно и понятно: рано еще.

Макс углубился в чтение. Человек – миен, вода – оки, оружие – асит, идти – ликки, торговец – куппас, «я честный торговец» – «ми иссо рехе куппас», «это не мой товар» – «сис тоут ни иссо мине»… Слова размещались не по алфавиту, а, видимо, по значимости, и тут же шли короткие фразы – этакий гибрид словаря и разговорника. Удобно, хотя почерк мог быть и получше.

Странное дело: прочитанные слова вбивались в память накрепко, словно ершеные гвозди – сами собой ни за что не выпадут. Ушло куда-то тягостное недоумение по поводу существования разных языков – зачем они нужны, если и одного достаточно? Как ни неприятен был Патрик, Макс решил, что вряд ли ему стали бы нарочно морочить голову таким способом. Значит, надо читать.

За час он пробежал глазами три четверти тетради. Все это время Патрик явно маялся и очень внимательно следил за окрестностями. Один раз привстал, вроде бы высмотрев что-то, затем молча сел. Оружие он держал наготове.

Видимо, зря: вокруг не было никого. Пролетела какая-то птица, по стволу дерева пробежал мелкий зверек – и только. Да еще ящерица влезла погреться на плоский валун.

– Пора, – сказал Патрик. – Надо двигать отсюда.

– Еще десять минут, – не попросил – потребовал Макс, глядя на облепленное мухами тело Теодора.

– Ты что, дурной? Я же тебе говорил!..

Макс замолчал и уткнулся в тетрадку. Патрик покрутился на месте, как собака, не знающая, куда ей пуститься вприпрыжку, поскрежетал зубами и сдался.

– Ладно, десять минут. Но ни минутой больше.

– А если я не пойду – поведешь меня силой? – осведомился Макс, вовсе не из дружеских чувств окончательно решивший перейти с Патриком на «ты».

– Понадобится – заставлю идти! Для тебя же стараюсь, дурак!

«Дурака» Макс пропустил мимо ушей. Как можно оскорбляться словами, когда оскорбительна сама ситуация?

И страшна. Окончательная смерть – это вообще как понимать?

Так и понимай, что окончательная. Был человек – и нет его. И больше никогда не будет.

За десять минут ничего не случилось. Только мух налетело еще больше. А на одиннадцатой минуте Патрик объявил:

– Встали. Пошли.

* * *

До сегодняшнего дня правое крыло коттеджа оставалось для Сергея тайной за семью печатями. Оно имело отдельный вход, оттуда иногда появлялись какие-то люди, но кто они? Теперь Родион Романович сам пригласил Сергея в правое крыло.

С вещами.

Тяжелая дверь. Вспыхнувший над дверью тревожный огонек. Ровный, явно синтезированный баритон доброжелательно посоветовал ввести код или быстро убираться вон. Родион Романович небрежно потыкал пальцем в сенсоры на пульте.

– Автоматика опознала вас как незнакомого человека, – пояснил он. – Она хорошо работает, лучше всяких папиллярных идентификаторов. Обратите внимание, какая мягкая реакция! Это потому что я вас сопровождаю. Будь вы один, последовал бы немедленный вызов охраны и, может быть, кое-что еще.

– Что именно?

– Откуда мне знать? Это от вас зависит.

Сергей хмыкнул.

– Штурмовать это здание никто пока не пробовал?

– Пока никто. Но штурмующих ожидает масса сюрпризов. И какой смысл штурмовать то, что способно просто исчезнуть, причем вместе со штурмующими? На крайний случай у нас предусмотрены экстренные меры. Видите, я этого не скрываю. Заряды расположены так, что стены сложатся внутрь. В подвале достаточно термита, чтобы под обломками выгорело все, что способно гореть. У нас не так-то легко отнять что-то силой.

Сергей промолчал. Спокойная уверенность Родиона Романовича показалась ему наигранной и немного наивной. Похоже, он чего-то не договаривал.

Даже наверняка. У этой «группы на ладан дышащих фирм» обязательно есть мощная «крыша». Такая, что лучше и не спрашивать. Да и кто станет раскрывать все свои карты перед не проверенным в деле новичком?

Правда, можно было не сомневаться: проверка вскоре состоится.

– Ева! Я к тебе новичка привел.

Появившейся женщине было на вид лет тридцать. Бегло взглянув на нее, любой сказал бы, что она носит гимнастическое трико исключительно для того, чтобы подчеркнуть очень недурную фигурку. Но, может быть, она просто считала такую одежду наиболее удобной. А может быть, так было принято одеваться в ее родном мире.

Инопланетянка… Точнее, иномирянка – ведь миры модели «Ромашка» сравнительно мало отличались друг от друга. Почти в каждом из них кружился по орбите вокруг желтой звезды аналог Земли, пусть с иным количеством материков и океанов, почти везде наличествовала жизнь, а во многих мирах – и человечество.

Разумеется, узнав это, Сергей не упустил случая спросить Родиона Романовича, как теперь быть с тезисом о неповторяемости эволюции, – и не получил ответа. Интересы менеджера по кадрам не простирались так далеко. Пришлось догадаться самому: уж коли существуют проводники, то они, по-видимому, существовали и в глубокой древности, возможно даже тогда, когда человек еще не был человеком. Почему бы тем или иным группам троглодитов не переселяться из мира в мир? Куда подевались некоторые загадочно исчезнувшие малые народы? О пропавших бесследно отдельных людях и говорить нечего. Очень возможно, что человек произошел от своего обезьяноподобного предка первоначально в одном мире, а затем распространился на всю «ромашку»…

Родион Романович не поддержал и не опроверг эту гипотезу. Но подтвердил: генетическое различие людей из разных миров – всего лишь на уровне рас.

Ева принадлежала к впечатляющей расе: медная кожа, копна слабо вьющихся вороных волос, широко расставленные большие глаза на треугольном, с узким подбородком, лице. Экзотическую красоту портил римский нос, напоминавший об орлах и стервятниках.

– Вообще-то меня зовут не Ева, а…

Она без стеснения сказала, как ее зовут на ее родном языке. Слыша такие слова, хорошо воспитанный человек симулирует тугоухость, воспитанный средне – начинает краснеть и конфузливо хихикать, а существо вида «хмырь обыкновенный» ржет в голос.

– Но здесь мне лучше называться Евой, не так ли?

Едва-едва не прыснувший Сергей охотно кивнул, а Родион Романович хмыкнул и вышел.

– Значит, ты Сергей? – спросила Ева. Акцента у нее не было совершенно. – Направо по коридору три комнаты, занимай вторую. Через пять минут жду тебя здесь.

Новая комната оказалась даже уютнее старой. Сергей побросал вещи и вернулся в гостиную.

– Уже? Молодец. – Ева не выглядела довольной. – Только когда тебе говорят «пять минут», это значит именно пять, а не три. И уж конечно, не шесть. Такие вещи надо понимать буквально, уяснил?

– Зачем?

– В Центруме поймешь, зачем. Некоторые наши тактические схемы строятся на абсолютной точности во времени. Привыкай сразу. Покажешь себя разгильдяем – спишем в носильщики еще до того, как по твоей милости кто-нибудь погибнет, ясно?

– Вполне. – Как ни хотелось сказать в ответ что-нибудь едкое, Сергей сдержал порыв. Быть списанным в носильщики прямо сейчас совсем не хотелось.

– Родион говорил, что ты адреналиновый первого рода?

– Да.

– Значит, умеешь бояться, – констатировала Ева. – Это хорошо.

– Мне уже надоело, что меня называют трусом, – пробурчал Сергей. – Да еще хвалят за это!

– Хочешь быть храбрецом? – Ева уставилась Сергею в лицо, и он заметил, что глаза у нее типично восточные – бездонно-темные и без признаков третьего века. Такие глаза бывают у японских фотомоделей после удачной пластической операции. – Иными словами – дураком?

– Дураком – нет, но…

– Контрабандист должен бояться. Мы не герои. Наша доблесть – обмануть, обвести, схитрить, умудриться пронести товар без потерь и вернуться с другим товаром. Понятно?

– Это не доблесть, – уныло возразил Сергей. – Это всего лишь успех.

– Пусть так. Но только запомни: герои в стандартном понимании этого слова не становятся контрабандистами. Они либо уходят от нас, либо гибнут, причем без всякой пользы. Ладно бы гибли сами – самоубийцам закон не писан, – но ведь подставляют и других! Нет уж, таких нам не надо, имей это в виду. И меньше смотри фильмов со Стивеном Сигалом.

– Что мне Сигал, – пробормотал Сергей. – Я людям шеи ломать не умею…

– Во-первых, недолго научиться. Во-вторых, это вряд ли понадобится. Но курс огневой подготовки и боевого самбо пройти придется – просто на всякий случай. В-третьих, всем наплевать, трусишь ты или нет. Лишь бы действовал правильно. Родион говорил тебе, что человек с задатками адреналинщика первого рода – ценный для нас кадр?

– Говорил…

– И не соврал, – категорично заявила Ева.

Немного похмыкав, Сергей решил не развивать дальше эту тему. Ценный кадр? Поглядим. Похоже, они в этом уверены. А если ошибаются, то тем хуже для них.

– Кофе хочешь? – После нотации Ева смягчилась.

– Нет.

– Чай? Матэ?

– Чай, если можно. Только обыкновенный, без травок.

– Не любишь?

Сергей вздохнул.

– Я недавно в турпоходе был… Знаете, в любой компании найдется этакий ботаник-любитель, который соберет на биваке гербарий и непременно сунет его в чай, если не успеешь отловить его и держать от чая подальше… Чай должен быть чаем.

– Сливки? Сахар?

– Ни в коем случае.

– Черный перец? – Похоже, Ева знала толк в заварке чая.

– Чуть-чуть.

– Договорились. Кстати, не надо мне «выкать». Пусть я теперь твой наставник, а ты мой ученик, но это ведь ненадолго…

Чай и в самом деле оказался на диво хорош.

– Там ведь не только молотый черный перец? – морщась от удовольствия, осведомился Сергей.

– Почувствовал?

– Нет. Видел, как ты добавила в заварной чайник щепотку из другого пакетика. Что в нем?

– А ты внимательный, – похвалила Ева. – Кроме перца я добавила еще одну травку из моего мира. В данном случае она работает как усилитель вкуса. Между прочим, пряности – основной товар, который мы получаем из Центрума или через Центрум из других миров.

Ага, подумал Сергей. Значит, все-таки не наркотики…

– И это выгодно? – спросил он.

– Суди сам. По пятьдесят миллиграммов порошка в каждую пачечку пряной смеси – много ли это? Сойдет за случайную примесь, складскую пыль. Указывать на пакетике ее присутствие, разумеется, необязательно. Зато смесь начинает пользоваться повышенным спросом, никакой рекламы не надо. Фирма-производитель обходит конкурентов, а мы с этого, естественно, имеем свою долю. Психотропными свойствами товар не обладает, вреда здоровью не наносит, границ страны не пересекал – словом, с точки зрения закона, придраться почти не к чему. И совесть наша чиста.

По мнению Сергея, вопрос насчет совести оставался спорным… хотя о какой совести можно говорить, когда речь идет о конкурентной борьбе, да еще по-российски?

– А ты думал – золото? – не угадала Ева. – Ошибаешься. Редкие металлы из Центрума мы иногда получаем, а драгоценные – никогда. Ни золото, ни серебро, ни платина, ни родий, ни палладий. Между прочим, в Центруме не так уж много драгметаллов. Предложат цезий – тоже не возьмем, он радиоактивный. Куда надежнее зарабатывать на чем-нибудь безопасном и невинном – скажем, на спичках или нитках. Это я для примера сказала. Ну, или на пряностях и биодобавках. Чуть медленнее только, но ведь мы не собираемся хапнуть и разбежаться. Очень хорошо идет средство для протрезвления – водители в восторге. Производители парфюма никогда не откажутся от амбры естественного происхождения – а ведь в большинстве лепестков «ромашки» китобои до сих пор бьют кашалотов. О розовом масле слыхал? В моем мире есть такое масло, что розовое перед ним как плотник супротив столяра…

Так. Она и Чехова читала…

– Давно ты у нас? – спросил Сергей, прихлебывая чаек и жмурясь от удовольствия.

– Давно. И назад не собираюсь.

– Твой мир так плох?

Веселые чертики заплясали в глазах Евы.

– Может, это я плоха для него? – Она рассмеялась. – Ладно. Расскажу. В моем мире, как и у вас, есть разные страны и народы. И все они в большей или меньшей степени повернуты на благотворительности. Шагу не ступить, чтобы к тебе не пристали с требованием выложить хоть немного денег… например, в помощь безруким телеграфистам или слепым астрономам. Нет, и у вас бывают, конечно, благотворительные аукционы, балы, концерты, распродажи… Но вот до такого у вас не додумались. – Она вдруг заговорила голосом диктора. – Завтра в полдень на главной городской площади состоится благотворительная казнь. Просим заранее бронировать места на трибунах. Одежда, зубы, скальп и предсмертный автограф казненного будут проданы с аукциона, весь сбор поступит в распоряжение дирекции городского сиротского приюта… – Она захохотала, откинув голову. – Каково, а?

– Ну ни фига же себе, – проговорил потрясенный Сергей. Помолчал, соображая, и спросил: – А кого же казнят таким образом?

– Как правило, преступников. У них есть выбор. Согласие на благотворительную казнь – это отмена части правовых ограничений для ближайших родственников. Обычно приговоренные соглашаются и ведут себя как надо. Еще – потенциальные самоубийцы, безнадежно больные… «Эвтаназия у нас запрещена, но вы можете поучаствовать в благотворительной казни», – этот слоган у нас все знают.

– Ну ни фига же себе, – только и смог повторить Сергей.

– Словом, мне надоело, – объявила Ева. – Там хорошо, а здесь лучше.

– Постой… Раз уж там у вас такие нравы… Раз уж скальп… Тогда почему же не распродавать с аукциона пригодные для трансплантации органы казненных?

Ева вздохнула.

– Разве Родион не сказал тебе? Все, кроме одного, миры-лепестки развиты слабее вас. Какие могут быть трансплантации при их уровне развития? Один Центрум мог бы стать вровень с вами, если бы не испытал катастрофу сто с лишним лет назад… Теперь он отстает от вас где на сто лет, а где и на двести. «Высокомолекулярная чума» – это, знаешь, серьезно.

Сергей весь обратился в слух.

– С этой «чумой» и была связана катастрофа, – пояснила Ева. – Каков возбудитель и существует ли он вообще – этого мы не знаем. Кто говорит о микробах, кто о специальных нанороботах – все это пока только догадки. У нас нет научной базы, чтобы понять причину «высокомолекулярной чумы», а посвящать в наши секреты научный мир мы, конечно, не станем. Приятно только одно: из всех миров «заражен» лишь один Центрум. Думаю, что возбудитель «чумы» все же существует, но не способен преодолеть Проход в живом состоянии. И это радует! Но в Центруме почти все углеводороды распадаются очень быстро, и полимеры, естественно, тоже – кроме некоторых природных. Что отсюда следует?

– Что зубные пломбы делают там из амальгамы, а не из пластмассы, – сказал Сергей.

– А еще?

– Что сыграть там в футбол еще можно, а вот в настольный теннис – уже вряд ли.

– Глупо, но верно. Шарики целлулоидные, а это полимер. И кино там нет, потому что при их уровне техники без кинолент не обойтись, а это тоже полимеры. Существует только всякая ерунда вроде «волшебного фонаря» со сменой стеклянных диапозитивов. Но главное – в Центруме нет нефти. Раньше была, а теперь нет. Остался уголь, есть сколько-то природного газа, а нефти нет. Уничтожена прямо в геологических пластах. Природная катастрофа привела к политическим катаклизмам и техническому застою. Думаю, со временем будут найдены обходные пути, многое уже делается, особенно в Клондале и Лорее, но пока Центрум технологически позади вас.

– А остальные миры?

– Остальные – то же самое, но без глобальной катастрофы.

– Кроме одного, значит? – спросил Сергей.

– Кроме одного, – подтвердила Ева. – Тот мир-лепесток развит сильнее, чем ваш. И он давно отделился от Центрума. Как – не спрашивай. Но попасть туда невозможно.

Глава 5. Куда ты попал, Робин Крузо? Где ты был?

– Да брось ты, наконец, этот саквояж! – не выдержал Патрик. – Чего зря надрываешься?

– Там мой костюм, – тяжело дыша, ответил Макс. После спуска с горы и подъема на плечо другой горы он уже не был твердо убежден в необходимости носить лишние тяжести и продолжал тащить саквояж больше из упрямства. Саквояж тоже был из упрямых: обладал инерцией, оттягивал руку и все время норовил стукнуть по коленке.

А оружие Теодора Патрик нес сам, не рискуя доверить его Максу.

Это он правильно делал. Нет, Макс не стал бы стрелять Патрику в спину, даже если сумел бы разобраться, как снять диковинный карабин с предохранителя. Он всего лишь постарался бы избавиться от общества рыжего убийцы, отогнав его куда-нибудь за пределы видимости или подранив, если рыжий окажется чересчур настырным.

А что потом? Макс не знал. Наверное, стоило бы вернуться к телу Теодора – не потому, что он все-таки мог ожить (в такое развитие событий уже не слишком верилось), а потому, что именно там Макс попал в мир, который Патрик называл Центрумом. Где вход, там, возможно, и выход.

Так оно или нет, кто мог сказать? Но надеяться, наверное, не запрещено в любом мире.

На всякий случай Макс крутил головой, запоминая приметы: груду камней, одинокое кривое дерево, чье-то старое кострище, уже обросшее по краям жесткой травой…

Солнце пекло. Прыгали из-под ног кузнечики. Хотелось пить.

– Стоп, – скомандовал Патрик. – Привал пять минут. Давай сюда свой саквояж.

Одежда Теодора была бесцеремонно отброшена. Костюм и ботинки Макса Патрик аккуратно положил на камень.

– Это пригодится. Что тут еще? А, вода! Держи.

Алюминиевая фляга была теплой на ощупь и, судя по весу, почти полной. Макс нетерпеливо свинтил колпачок и принялся глотать воду. Он выпил бы полфляги, если бы Патрик не прикрикнул на него, приказным тоном потребовав не увлекаться.

– От реки мы ушли, вода теперь нескоро будет. Ну что мне с тобой делать, Пит, а? Все позабыл… Ладно, бывало хуже… Так, а это что?

Из саквояжа появились два продолговатых металлических предмета – Макс опознал в них вместилища патронов для карабина Теодора. За ними последовали три консервные банки и немного сухарей в надорванном бумажном пакете. На самом дне обнаружились два плотно сложенных рюкзачка из тонкой, очень прочной на вид ткани.

– Ты глянь, какой предусмотрительный! Саквояж он в Гомеостате носил так, ради маскировки, а для Центрума приготовил рюкзаки – тебе и себе. Ты не знал?

– Нет.

– А еще говоришь, что тебя не похитили! – Патрик смачно сплюнул. – Вот и доказательство: твой Федор не дал бы тебе вернуться в Гомеостат. Не для того шел.

Костюм и ботинки Макса Патрик затолкал в один из рюкзачков, туда же отправил провизию и флягу. Вместилища патронов взял себе. От души пнул ногой пустой саквояж.

– Пошли.

– Постой… – Как ни неприятен был Патрик, Макс решился на вопрос. – Зачем меня похищать? Кто я?

– Мой друг. Мы друзей в беде не бросаем.

– Друг – и только?

– А что, этого мало? – окрысился Патрик. – Все, кончили болтать. Пошли.

– Куда?

– Есть на территории Оннели одно местечко. Тебе понравится. Надевай рюкзак!

Последнюю фразу он просто проорал. Макс вздрогнул и подчинился.

В конце концов, выведать нужную информацию можно и попозже.

Оказалось, что двигаться с рюкзачком на спине гораздо приятнее, чем с саквояжем в руке. Груз почти не ощущался – хотя, конечно, он несколько уменьшился.

Чтобы не слишком обрадоваться, Макс подумал, что теперь наверняка будет потеть спина.

Двинулись прежним порядком: впереди Патрик с карабином Теодора на плече и своей винтовкой в руках, за ним в трех шагах Макс. Наткнувшись на подобие тропинки, пошли быстрее. К тому же начался пологий спуск.

И вдруг Патрик остановился как вкопанный.

– Охотник… – пробормотал он. – С собакой.

Достав откуда-то небольшой бинокль, он с полминуты не отрывал его от глаз.

– Вроде местный… Заметил нас. Сюда идет. Ты только помалкивай, говорить буду я…

Макс и так молчал. Он не знал, что делать. Трудно решать даже за одного себя, не зная слишком многого.

Патрик снова двинулся вперед – вроде неспешно, как на прогулке, но Максу были видны его плечи, охваченные лямками рюкзачка. Порой плечи красноречивее лиц.

Две точки впереди превратились в человека и собаку. Без сомнения, охотник шел навстречу, поднимаясь на плечо горы по той же самой тропинке.

В мире Макса охотники были редкостью, но все же встречались. Собаки тоже.

Когда незнакомец подошел ближе, Макс смог рассмотреть и его самого, и его собаку. Охотник был долговязым, с узкой костью, мужчиной лет тридцати или немного больше, одетым в явно домотканую прелую рубаху, такие же штаны и короткие стоптанные сапоги. Вместо шляпы он обвязал голову зеленой тряпкой. Из-под нее свисали длинные, очень черные прямые волосы. Лицо – тоже узкое, коричневое от загара. Заметив чужаков, он не остановился и лишь взялся за ремень своей двустволки, однако с плеча ее не снял.

А пес был ублюдком с признаками сеттера, овчарки и еще, наверное, доброй дюжины собачьих пород.

Не дойдя шагов двадцати, охотник приветственно поднял руку:

– Мир вам! Сидеть, Лакки! – и Макс с удивлением осознал, что понимает сказанное. Не мгновенно, как бывает, когда слышишь речь на родном языке, но все-таки быстро.

– Мир тебе, – ответил Патрик.

Пес сдержанно гавкнул.

– Молчать, Лакки!

Макса позабавила кличка пса. Это слово содержалось в рукописном словаре и имело значение «шапка». Если в этом мире единственной и окончательной смерти действительно не бывает возрождений из мертвых, то от пса не скрывали, на что он сгодится после кончины. Но псу было наплевать.

– Вы пограничники? – спросил, приблизившись, черноволосый.

– Нет, мы не пограничники, – степенно ответил Патрик. – Мы честные торговцы. Мине иссо рехе куппасими.

Он произносил слова нарочито медленно, врастяжку, да и черноволосый отнюдь не тараторил. По-видимому, сыпать слова горохом здесь было не принято. А может быть, местные жители отличались некоторой заторможенностью восприятия.

Черноволосый кивнул. Тощие рюкзаки встречной парочки, плохо вяжущиеся с образом торговцев, не заставили его выказать удивление. Наверное, на своем веку он повидал всяких торговцев.

– Мой хлеб – твой хлеб, – сказал он.

– Мой хлеб – твой хлеб, – согласился Патрик.

Кажется, это был ритуал. Черноволосый еще раз кивнул, снял с плеча ружье (Патрик заметно напрягся), положил его на камни и сел на плоский валун. Снял с другого плеча сильно потертый кожаный вещмешок, выудил из него короткую трубку, набил ее табаком из расшитого кисета и со вкусом раскурил. У его ног устроился пес и, вывалив язык, часто задышал.

Присел и Патрик. Для Макса валуна поблизости не нашлось, и он сел просто на корточки.

– Из Аламеи? – небрежно осведомился окутанный дымом черноволосый.

– Точно, – сказал Патрик.

– В Тупсу идете?

– В Тупсу.

Черноволосый помолчал, словно усвоение этой информации потребовало от него недюжинной работы ума. Затем вынул изо рта трубку и сказал:

– Позавчера туда черные воины заглядывали. Взяли дань, как всегда, никого не обидели и у всех спрашивали, не видел ли кто пограничников.

– Мы торговцы, – повторил Патрик.

– А я разве что говорю? – Черноволосый затянулся и выпустил дым из носа. – Я только говорю, что на той неделе черные поймали одного пограничника… ужас, что с ним сделали. Одежда на нем была… похожая на вашу.

– Спасибо, – сказал, помолчав, Патрик. – Мы не пограничники, но мы учтем.

– Да не за что… Слив хотите?

– Что? – не понял Патрик.

– Слив, говорю, хотите? Сливы. Плоды такие. Не вода, а жажду все-таки утоляют.

Из вещмешка появился бумажный кулек. Две сливы черноволосый протянул Патрику (тот помедлил секунду и взял), две кинул в ладони Максу, две оставил себе, а остальное аккуратно убрал в мешок. Заметно было, что он не привык транжирить свое достояние, в чем бы оно ни заключалось. Макс не удивился: в его мире, который Патрик называл Гомеостатом, прижимистость селян вошла в поговорку. Наверное, селяне везде одинаковы. А этот охотник наверняка был деревенским жителем.

Но сливы были хороши – большие, сизого цвета, твердые и сочные, с приятной кислинкой. Макс с удовольствием расправился с угощением. Степенно съел свои сливы и черноволосый.

А Патрику вторая слива не понадобилась. Он захрипел, схватил себя за лацканы куртки и кулем повалился с камня.

Даже не дернулся.

Собака втянула язык в пасть и неуверенно гавкнула.

– Спокойно, Лакки, спокойно, – проговорил черноволосый, поглаживая пса.

* * *

Только горожанин, проживший всю жизнь в умеренных широтах, может воображать, что все на свете пустыни похожи друг на друга. При слове «пустыня» ему мерещатся раскаленные барханы, караванные тропы бедуинов, миражи и редкие-редкие оазисы с десятком чахлых пальм, из чистого упрямства выросших вблизи источника мутной солоноватой воды. Возможно, еще вспомнится шустрая лисичка-фенек, бегающая ночью по барханам в поисках аппетитного скорпиона.

Теоретически горожанин знает, что бывают каменистые, глинистые и даже соляные пустыни, что пустынями нередко именуются обледенелые полярные ландшафты, – но это его не интересует. Если горожанин образован и склонен к буквоедству, он согласится признать пустыней центральные районы Антарктиды с их ничтожным годовым количеством осадков – и тут же выкинет этот вздор из головы. Пустыня там, где жарко и где песок до горизонта.

Сергею было даже очень жарко, но вот песка под ногами не нашлось бы и для того, чтобы наполнить кошачий лоток. Это была каменистая пустыня, камень на камне, и кроссовки оказались для нее не самой лучшей обувью.

Хуже были бы только валенки или ласты.

Легкие десантные ботинки – вот в чем ощущалась потребность. Но такая обувь не вписывалась в образ лоха-одиночки, то ли просто любопытствующего, то ли начинающего контрабандиста, даже не знающего, что он контрабандист.

Зато в образ прекрасно вписывались три бутылки газированной воды в рюкзаке. Три пластиковых бутылки! Лоху не полагается знать, что жить пластику в Центруме недолго – несколько часов, максимум сутки.

Затем – не врет школьная химия! – пластик неминуемо распадется на углекислый газ и водяной пар, потому что ни на что другое распадаться он не умеет. Распад подобен горению, только идет не так быстро и без пламени. Но еще до конца этого процесса нагретая бутылка от души стрельнет бешеной струей пены, прорвавшей стенку в наиболее истончившемся месте, и оросит рюкзак растяпы. Поделом дураку. Впоследствии над ним как следует посмеются – если выберется из пустыни живым.

Но должен выбраться. Пластик – пластиком, однако к поясу приторочена обыкновенная армейская фляга, тоже не пустая. В сумме получается, что можно продержаться суток двое, но вторые сутки – уже на пределе.

Самое начало обезвоживания всего лишь неприятно. Но чем дальше, тем мучительнее.

Затем позволяется испугаться смерти, открыть Проход и покинуть Центрум. Лучше сделать это вовремя, потому что с первой попытки может не получиться и еще потому, что чересчур обезвоженный человек может сознательно предпочесть быструю смерть как вполне приемлемый в его ситуации способ избежать последних, самых ужасных мучений. Разумеется, если в его состоянии вообще можно говорить о сознательном решении.

Сергей знал, что Центрум – сухой мир. После великого катаклизма, уничтожившего все подземные запасы нефти и насытившего атмосферу углекислотой, климат стал жарче, а главное, реки, начинающиеся в северных горах, обмелели за счет подземного стока. Многие и вовсе пересыхали, не добравшись до океана, и самумы заносили песком их русла. Что ж, если из земли изъять всю нефть, то где-то просядет почва, а где-то вода уйдет в подземные пустоты. Такая нужная вода…

Один в сухой знойной пустыне – это, по мнению Сергея, было несколько чересчур. Он предпочел бы Кольский полуостров с его холодом, дождями, комарьем и охочими до хариуса медведями.

Но было сказано: надо. Причем одному, а не в компании.

– Первый выход в Центрум в группе мы теперь не практикуем, – втолковывала Ева. – А раньше было. Одно время пошло поветрие маскироваться под бродячих актеров. В кибитке среди реквизита что угодно можно увезти.

– А давать спектакли? – усомнился Сергей.

– «Королевского жирафа» кто угодно сыграет, – обнаружила Ева знакомство с Твеном. – Но кибитку не скроешь, и обыскать ее легко. Так что это пройденный этап.

– Ладно… А какой этап еще не пройден?

– Самый старый. Ты – честный торговец-одиночка, челнок. Никакого оружия, разве что нож небоевого вида. Мир, дружба, жвачка. В качестве товара возьмешь понемногу всякой всячины, в том числе не пользующейся спросом в Центруме. Так пограничникам будет легче поверить в то, что ты неопытен, лопоух и не связан ни с какой группой контрабандистов…

– Я обязательно должен им попасться? – спросил Сергей.

– Скорее всего, попадешься. Они потребуют от тебя впредь иметь дело только с ними. Обговори условия, попробуй поторговаться. Согласись. Будь естественным. Верти головой, расспрашивай обо всем, словом, сыграй святую простоту, иначе последствия могут быть неприятными. Пограничники Центрума – надгосударственная структура, ее не контролирует никто, хотя некоторые туземные правительства и пытаются это делать… без особого успеха, впрочем. Кому ты будешь жаловаться, когда тебя привяжут к креслу и пощелкают вблизи твоих пальцев никелированными щипцами?

– И такое возможно? – насторожился Сергей.

– Поведешь себя неправильно – станет возможно еще и не такое.

Веселенькая перспектива…

Однако загнуться в пустыне от жажды, никуда не добравшись, – нисколько не лучше.

Видимо, точка выброса оказалась не самой удачной, хотя – Ева клялась – с вероятностью не менее девяноста восьми процентов находилась в пределах Сухой пустоши. А если так, то двигаться предстояло на северо-запад.

Вот только компас врал здесь нещадно. Сергей не выбросил его лишь потому, что компас подтверждал его имидж лопоухого новичка.

У планеты не существовало единого магнитного поля – были лишь слабые местные поля, весьма хаотические, а кое-где просто отсутствующие. Ева с уверенностью утверждала, что постигший Центрум катаклизм с нефтью тут ни при чем – просто магнитное поле землеподобных планет время от времени испытывает переполюсовку и пропадает на несколько тысяч лет. Видимо, на этой планете был как раз такой период. Любой человек знает из личного опыта, что беда не приходит одна. Туземцам Центрума можно было посочувствовать.

Для ориентировки оставалось, конечно, солнце – немилосердное, но хотя бы позволяющее грубо определить стороны света. Оно же – источник заряженных частиц, легко достигающих поверхности планеты без магнитной брони и не слишком полезных для здоровья. Сергей начал с того, что обернул голову полотенцем на манер чалмы.

Первую бутылку воды он прикончил к полудню. Воду из второй перелил в опустевшую флягу. Третью бутылку просто бросил. Ударившись о камень, та взорвалась.

Чертыхаясь и спотыкаясь, он отмахивал километр за километром. Ничего не зная об опыте жителей земных пустынь, он двигался днем, в самое пекло, когда самое разумное – переждать, найдя тень. Среди камней начали попадаться участки, занесенные песком, – значит, он двигался в верном направлении. За весь день ему не попалось ни человека, ни животного, ни растения. Жизни в этой части Сухой пустоши было не больше, чем на Марсе.

Все же перед закатом Сергей поставил палатку. Бывают ведь и ночные животные. Мало радости быть укушенным во сне ядовитым пауком.

Но мало радости и спать одному в неизвестной пустыне иного мира под черным небом, прислушиваясь к каждому шороху. Сергей долго не мог уснуть.

Он сидел возле палатки и глядел в небо. Луны не было – то ли она вообще отсутствовала в Центруме, то ли было новолуние. Зато к середине ночи из-за восточного горизонта на небосклон выползло созвездие Ориона.

Совершенно такое же, как на Земле.

Ночной холод в пустыне никому не в радость, особенно тому, чья одежда насквозь промокла от пота. Стуча зубами, Сергей застегнул палатку, заполз в спальник и стал ждать утра.

Чуткую дрему трудно назвать сном – и все же она помогла. С первыми признаками рассвета Сергей сложил палатку, упаковал ее в рюкзак, побулькал остатками воды во фляге, вздохнул и тронулся в путь. Теперь он был абсолютно уверен: Проход вывел его в редкостно неудачное место, надо было сразу признать это и повторить попытку. Но раз уж не признал и не повторил, придется доиграть роль до конца: идти вперед, терпя жажду, пока хватит терпения. Никаких туземцев, даже пограничников, в этой пустыне, конечно же, нет и быть не может. Не дурные.

Первому встретившемуся на пути растению, раскинувшему по песку сухие колючие плети, он удивился не меньше, чем если бы набрел на аквапарк. Растение выглядело мертвым, хотя, возможно, не было таковым. Кто ее знает, эту пустынную флору, причем даже не земную!

Чем дальше на северо-запад продвигался Сергей, тем больше было песка. Наконец камни исчезли совсем, погребенные под барханами.

– Кончилось – начинается, – пробормотал Сергей.

И сейчас же услышал в небе слабый, но очень знакомый звук – рокот мотора самолета.

Через минуту с запада появился и он сам – неказистый биплан с какими-то бочками вместо расчалок. Он летел низко, с заметной натугой, оставляя за собой шлейф сизого дыма, всем своим видом показывая, как ему не хочется летать. Но все же он летел.

Сергей замахал руками, запрыгал и заорал. Орать, конечно, было бессмысленно, и он понимал это, но так уж полагается, а зачем – никому не ведомо.

Самолет дернулся влево, взвыл и начал с креном набирать высоту. Поднялся повыше, сделал полный круг. Сергей продолжал махать руками, как ненормальный. Отстегнул от пояса фляжку, потряс ею, вздев над головой: мол, положение бедственное, прошу помощи.

Самолет сделал еще один круг, затем покачал крыльями и лег на обратный курс. Минута – и он исчез за барханами.

Сергей удовлетворенно опустился на песок. Поболтал фляжкой – и сдержал желание отпить глоток-другой. Все шло штатно – по одному из предсказанных Евой сценариев. С самолета его заметили, в том не было сомнений. С патрульного самолета. Другие тут не летают, если они вообще существуют, эти другие. Естественно, самолет улетел – сесть ему тут негде. Пилот доложит, одинокого путника встретят. Можно немного передохнуть и продолжить путь – в том направлении, куда улетел биплан.

Чтобы ускорить встречу.

* * *

– Ты шокирован? – спросил узколицый.

Макс молчал. Да, он был шокирован этим миром, где убийство следовало за убийством, а воскрешения ожидать не приходилось. Но он не восклицал, не бесился и даже не выказывал отвращения. Странным образом на него навалилась апатия.

Убит Теодор. Теперь убит и Патрик.

Все равно.

Оставшиеся сливы узколицый высыпал из кулька на землю.

– Тут еще одна отравленная – вроде вон та… но я не уверен. Глупо умереть от собственной неосторожности, как ты полагаешь?

Макс молчал. Ноги затекли, но он так и продолжал сидеть на корточках, даже не подумав занять освободившийся валун. Предложи ему фальшивый охотник отравленную сливу – Макс сжевал бы ее механически, не испытав никаких эмоций.

Впрочем, в этом случае времени для эмоций у него осталось бы немного…

– Ну-ну, – сказал узколицый. – Не надо так переживать из-за этого негодяя. Он обманывал тебя. Как, он говорил, тебя зовут?

– Питер.

– Англичанин?

– Ирландец. Кто такие англичане?

– Неважно. Он врал. Ты не ирландец и не англичанин. Ты испанец. Меня не узнаешь?

Макс помотал головой. Становилось тошно: история повторялась как дурной фарс.

Из вещмешка появился очередной дагерротипный снимок. Тоже цветной, он изображал Макса и узколицего за столом. Оба смеялись, держа в руках бокалы с красным вином.

– Фальшивка, – в третий раз сказал Макс, возвращая снимок.

Узколицый внимательно посмотрел на него. Затем медленно порвал снимок.

– Точно, фальшивка, – признал он. – Не сердись. Так было надо. На самом деле я даже не знаю, какой ты нации и как тебя зовут. Зачем ты понадобился моим боссам, я тоже не знаю, но будь уверен: плохого тебе не сделают. Веришь?

– Мне все равно, – сказал Макс.

– Зато мне не все равно, – веско произнес узколицый. – Кстати, меня зовут Рафаэль де ла Крус, можно просто Рафаэль и на «ты». Раз уж трюк не прошел, не стану звать тебя ни Хуаном, ни Мигелем. Может, назовешь себя сам?

– Макс.

– Ладно, Макс. Пошли.

– Куда? – вопросил Макс, не вставая с корточек.

– В Тупсу, конечно. Городишко дрянь, сонный, но с железнодорожной станцией. Она-то нам и нужна. Вставай, чего сидишь, будто приспичило?

– Не хочу, – заявил Макс.

– Чего не хочешь?

– Не хочу никуда идти.

Рафаэль вздохнул.

– А придется…

Макс не ответил.

– Послушай, – сказал Рафаэль, – не хочу я тебя заставлять идти. Мог бы, а не хочу. Ты мне ничего плохого не сделал. Но у меня заказ… Ты что, огорчен, что я убил этого ирландца? Учти, он да я – нас тут в округе не двое таких. Если тебе интересно, за тобой сейчас охотятся как минимум еще трое: турок, араб и китаец. Это только те, о ком я знаю. Думаю, есть и другие. Каждый из них, чтобы завладеть тобой, убьет меня без зазрения совести, если только сможет. И у каждого, наверное, есть такое же «доказательство» – фотография или еще что-нибудь в этом роде. Только это все подделки, как и у меня. Кто ты такой, я не знаю, мы никогда не были знакомы. Видишь, хоть в этом я тебе не вру. Но я желаю тебе добра и намерен защищать тебя. Дьявол, да если бы я хотел твоей смерти, ты уже десять раз был бы мертв! – В возбуждении Рафаэль даже вскочил с камня. Пожестикулировал без слов, подышал, сел. – Послушай… Четверть часа назад я был охотником, а этот твой рыжий приятель – дичью. Теперь дичь – это я. Мы должны идти.

Макс молчал.

– Мы должны оторваться, запутать следы, раствориться в человеческом море Центрума! – Рафаэль уже почти кричал, и в тон ему встревоженно рычала собака. – Пойми, дурья твоя голова: за тобой идет серьезная охота. Ты – главный приз. Молчать, Лакки!.. Сплохую я – меня устранят, но ведь и ты рискуешь! На такой охоте бывают всякие случайности. Мечтаешь по-дурацки получить в живот пулю, предназначенную не тебе? Ну ответь: мечтаешь?

Пришлось ответить отрицательно. Рафаэль шумно перевел дух.

– Наконец-то… Ну что, идешь?

– Иду, – сказал Макс. – Иду обратно.

Потребовалось время, чтобы Рафаэль понял.

– Я хочу назад в свой мир, – сухо объяснил Макс.

Привставший было Рафаэль вновь плюхнулся тощим задом на валун и развел руками.

– Ну что мне с тобой делать, а? Толковать тебе о том, что тот мир – не твой? Ты же не поверишь! Твой Гомеостат – аномалия среди миров, нет больше таких! И потом, про твой мир тебе наверняка уже все объяснил этот твой дружок ирландец…

– Патрик, – сказал Макс. – Но сначала был Теодор…

– Вот как? Этот не первый? И что же сталось с твоим Теодором?

– Патрик застрелил его.

Рафаэль засмеялся, показав мелкие белые зубы.

– Так я и думал. Патрик убил Теодора, Рафаэль убил Патрика… Прямо как «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова», только наоборот. И у каждого из них одна и та же версия насчет Гомеостата и Центрума. По-твоему, три человека, отнюдь не питающие друг к другу нежных чувств, могли договориться между собой насчет одинаковой лапши тебе на уши? Что скажешь?

Макс задумался. В словах Рафаэля был некоторый смысл. Да, хотелось вернуться к месту гибели Теодора… но весь ужас был в том, что эти трое убийц действительно говорили одно и то же. Значит, вернувшись, предстоит бесцельно ждать, стараясь не смотреть на мертвое тело и отмахиваясь от мух? Ждать неизвестно чего. Нет в мире добрых волшебников, никто не придет, не взмахнет волшебной палочкой и не потратит одно заклинание на то, чтобы вернуть заблудившегося человека в его привычный уютный мир.

– Жизнь такова, какова она есть, – сказал Рафаэль, не дождавшись от Макса ответа. – Не я придумал мир, где люди порой убивают друг друга, а убитые не воскресают. Не я придумал мир, где лгут ради выгоды и просто так, где одни люди посылают других людей на смерть, а другие соглашаются на опасные задания, не владея даже половиной всей информации. Но мир таков, каков он есть, и надо учиться в нем жить. Что наш мир, что мир Центрум – разница невелика. Уж в чем-чем, а в этом, пожалуй, и вовсе нет никакой разницы. Одни и те же игры. Пойми, друг Макс, я действительно не знаю, кто ты и зачем вдруг понадобился слишком многим. Я не знаю, кем ты был до того, как попал в Гомеостат… да-да, все жители Гомеостата – пришлые, там ведь нет рождаемости. Я не знаю, по своей ли воле ты попал туда. Я только знаю, что теперь ты понадобился многим… У тебя есть выбор, глупо это отрицать. Но только выбор между одними, другими или третьими. По крайней мере мои боссы зла тебе не желают, это мне известно точно, могу поклясться…

Макс поднялся на ноги. Сразу закружилась голова – слишком долго он просидел на корточках. Радостно вскочил и Рафаэль. Собака посмотрела хозяину в лицо и сдержанно гавкнула.

– Молчать, Лакки! Ну что, идем вместе? До Тупсы нам еще ого-го сколько ноги бить…

– Еще одно слово, и я никуда не пойду, – хмуро заявил Макс.

Рафаэль понимающе закивал: договорились, мол, заметано, лишних слов не говорю.

Вещи подверглись осмотру. Вынутый из рюкзака костюм Макса Рафаэль одобрил и запихал обратно, сказав, что, в такой дыре, как Оннели, он сойдет за клондальский, если только не соваться в нем в столицу, зато вещи Патрика подверглись ядовитой критике. Рафаэль забыл о своем обещании не болтать.

– Вообще ничего нет для мимикрии… Санта Мария, какой болван! Вырядился в спецназовца и вообразил, что может свободно разгуливать по Центруму! Как будто если у такого типа нет при себе товара, то пограничникам он уже неинтересен! В Оннели и того хуже: попадется в таком прикиде воинам Старца – примут за пограничника…

– И убьют? – спросил Макс.

– Будет сопротивляться – убьют. В противном случае потащат к командиру отряда, а то и к самому Старцу – разбираться. Убийство невиновного, по мнению черных, большой грех. Только, видишь ли, у них свои понятия насчет того, кто виновен, а кто нет. И уж если виновен, пощады не жди.

Рюкзачок Макса каким был, таким и остался. Из вещей Патрика Рафаэль взял себе только консервы и воду, не тронув ни его винтовку с оптическим прицелом, ни странный карабин Теодора, мимоходом назвав его автоматом, ни обнаруженный за воротом Патрика пистолет.

– Куртку сними и брось. Вот тебе рубаха. По-оннельски ты говоришь неважно, за местного все равно не сойдешь, нечего и пытаться. Встретим кого – молчи, говорить буду я. Спросят тебя – отвечай только «да», «нет» и «не знаю». Легенда: местный охотник встретил в горах странного человека, вероятно клондальца, потерявшего память. Ведет его в Тупсу показать властям. Очень законопослушный и сердобольный охотник… Перед прибытием ты переоденешься. Легенда изменится: ты мелкий коммивояжер, я твой контрагент. В Тупсе мы сядем на поезд. Я должен вывезти тебя за пределы Оннели – здесь я бессилен вернуть тебя на Землю.

– Куда? – переспросил Макс.

– В твой родной мир… Ты не поможешь мне убрать тело с тропинки?

Его встретили, когда во фляжке давно уже не осталось ни капли влаги, когда Сергей сильно страдал от жажды, но еще не успел испугаться настолько, чтобы открыть Проход, вывалиться на лужайку перед коттеджем, выпить много-много воды, принять душ, выспаться и, проанализировав причины неудачи, повторить попытку. С гребня очередного бархана он заметил двоих, и было похоже на то, что они заметили его раньше.

Он высоко поднял руки, показывая, что безоружен.

Они остались на месте. Один призывно махнул рукой: топай, мол, сюда.

И стрельнул в воздух, когда Сергей опрометчиво опустил руки. Поднять! Не нервировать!

Сам себе напоминая пленного фрица под Сталинградом, Сергей снова вздел руки над головой. Если кто-то думает, что ходить по бархану с поднятыми руками удобно, то он серьезно заблуждается.

Эти двое ждали. Приказали остановиться в пяти шагах от них, медленно снять рюкзак. Затем велели показать правое запястье. Один держал Сергея на мушке, другой деловито обыскал сначала его, затем – брезгливо – рюкзак. Тот еще не расползся под натиском неведомых бацилл, но успел осклизнуть. О судьбе спрятанной в рюкзаке палатки не хотелось и думать. В плачевное состояние пришли и кроссовки.

Только после обыска последовал вопрос на незнакомом шипящем языке. Сергей покачал головой, виновато развел руками: не понимаю, мол. Тогда вопрос повторился на другом языке, резком и гортанном.

Затем на клондальском. Теперь Сергей понял вопрос, но, как учили, прикинулся тупым чурбаном.

Пограничники попробовали еще несколько вариантов. Наконец последовало по-русски:

– Кто… ты… есть?..

– Пить, – сказал Сергей и выразительно почмокал губами. – Дринк. Ватер. Вода.

– Кто ты есть?

– Сергей. – Костяшками пальцев он застучал себе в грудь, как в бубен.

– Впервые… у нас?..

Сергей старательно закивал.

Тогда он получил фляжку теплой воды и жадно к ней присосался. Тут же фляжка была отобрана. Один из пограничников, по виду – старший в наряде, сердито помотал головой.

– Пить… медленно. Терпеть… терпеливо. Понятно или непонятно?

– Понятно, – сказал Сергей и, сглотнув, с тоской посмотрел на фляжку. Никакой лицедей ни по какой системе Станиславского не сыграл бы выразительнее, хотя Сергей и не думал играть. Потерпи-ка жажду, когда вода – вот она, а не дают!

Ему велели надеть рюкзак и следовать куда прикажут.

Хоть руки позволили опустить, и на том спасибо.

Макс давно выдохся: в своем мире он не привык много ходить. Вернее, отвык, если верить Теодору, Патрику и Рафаэлю. Все трое давали понять: население Гомеостата сплошь состоит из пришлых, то же касается фауны и флоры. Если учесть дрейф личности, потерю части памяти с каждым перерождением и наличие новоприбывших с их бредом, который на самом деле не бред, получалось в общем убедительно. Макс жалел об отсутствии любознательного дворника Матвея… хотя старик давно бы сел на землю, заявив, что идти дальше не может и не хочет, хоть убейте. А на убийства здесь смотрят куда проще, чем в Гомеостате.

В гору – с горы – опять в гору – снова с горы… Рафаэль шел впереди, иногда оборачиваясь и понукая Макса идти быстрее, и пес Лакки дисциплинированно бежал возле хозяина, вывалив красный длинный язык. Когда кончилась вода, Рафаэль указал на очередную гору:

– На ее обратном склоне есть родник. Быстрее дойдем – быстрее напьемся.

Родник и впрямь оказался там, где было сказано. Возле него был сделан единственный короткий привал.

– За нами наверняка идут, – внушал Рафаэль. – Надо торопиться. Кто знает, большая ли у нас фора?

– Что, и ночью будем идти? – прохрипел Макс, наблюдая клонящееся к закату солнце. За весь день светило не сделало ни одного скачка по небу – ползло медленно, но неуклонно, и теперь стало ясно, что от силы через час оно закатится за ближайшую гору, а еще часа через два станет темно.

– Ночью здесь не ходят, – объяснил Рафаэль. Он почти не запыхался. – Ночью спят. На развилке свернем, попросим ночлега на каком-нибудь хуторе. Оннели – отсталая сельскохозяйственная страна, две трети населения живет на хуторах. Хуторяне – те еще типы. Но деньги любят. Ты, главное, помалкивай там. Отдохнем, а с рассветом выйдем и завтра до полудня будем в Тупсе.

– Кто такие черные воины Старца? – нашел в себе силы спросить Макс.

– О, этим лучше не попадаться. Реальная власть в Оннели, вот кто они такие. Существует, конечно, правительство, и горожане ему в общем подчиняются, но вдали от столицы, на хуторах и в мелких селениях правит Старец. И хуторяне его поддерживают, имей это в виду. Дань его люди берут не обидную, оберегают, помогают в голодные годы, творят суд, если что. У правительства – закон, у Старца – справедливость, что люди выберут, по-твоему? А главное, ни он, ни они не любят нового. Уж на что хуторяне дремучий народ, но в сравнении со Старцем они просто радикалы. Пограничников из своих владений он просто выдавил. Все, что нарушает естественный, от пращуров заведенный порядок, не должно существовать – так он считает. – Рафаэль вздохнул. – Я-то, пожалуй, сойду за местного, не впервые в Оннели, но ты – сомнительный тип. Ладно, не дрейфь. Идем мы неплохо, деньги у меня есть, а значит, есть и шансы…

Хотелось в это верить.

И меньше всего хотелось очутиться в руках неведомого Старца, кем бы он ни был. Конкурент Рафаэля убил бы только Рафаэля, а Макса оберегал бы – на этот счет уже появилась уверенность. Кого убьет справедливость Старца?

Никого? Обоих? Одного Макса?

Умирая каждую неделю по средам, Макс устал умирать. Тут кто угодно устанет, но то был непременный атрибут жизни в Гомеостате. Можно было ненавидеть этот атрибут – нельзя было победить его. Вымотанный, как никогда в жизни, Макс сейчас хотел умереть – но обязательно воскреснуть обновленным. И впервые перспектива окончательной смерти вызывала в его душе протест.

Он не желал смерти и Рафаэлю. Отравитель – но симпатичный и дело свое знает. Пусть ведет куда хочет, а там будь что будет.

Тропинка уверенно пошла вниз, спускаясь в широчайшую долину. Пологие склоны были сплошь покрыты лесом. Блеснула озерная гладь. На другом краю долины, очень далеко, не без труда различались тонкие, как спички, трубы с длинными дымовыми шлейфами. Рафаэль указал на них рукой:

– Тупса.

Сумерки уже сгустились, когда лес раздвинулся. За вспаханным полем на озерном берегу смутно проступали приземистые строения. В вечерней тиши далеко разнеслось коровье мычание. Видимо, это и был хутор, о котором упоминал Рафаэль.

Из-за изгороди загавкала собака. Лакки ответил. Вышедший на лай хозяин, приземистый крепыш с дремучей бородищей, имел с Рафаэлем разговор. Макс помалкивал и почти не слушал. Он валился с ног.

Ночевали на сеновале. Рафаэль чуть ли не силой заставил Макса немного поесть. Упрашивать Лакки ему не пришлось.

Какие еще ужины, а равно завтраки и обеды, когда человеку для полного счастья надо только упасть и отключиться! С трудом проглотив последний кусок тушенки, Макс так и сделал. Ах, как сладко спится в душистых объятиях сена!.. Но уставший до полусмерти человек уснет и на гвоздях.

И будет очень недоволен, когда его грубо растолкают.

– Вставай. – Рафаэль говорил тихо, но веско. – Уходим. Прямо сейчас.

– А? – заморгал измученный Макс. – Уже утро?

Темнота была хоть глаз коли. Ночную тишину нарушали лишь крики какой-то птицы в лесу, да еще в хлеву густо хрюкала свинья, страдающая, как видно, бессонницей.

– Тише… До рассвета еще час. Только что с хутора вышел человек. По-моему, старший сын хозяина. Вышел украдкой, без фонаря. Бородач – сволочь. Главное, деньги взял, паскуда… Нам надо убираться отсюда как можно скорее и без шума. Доберемся до Тупсы раньше черных воинов – значит, мы выиграли. Второй раз за три дня черные туда не сунутся. Там теперь правительственные войска – рота, не меньше…

Через озеро перебрались на лодке – Рафаэль не считал нужным церемониться с имуществом хуторянина-предателя. Какое-то время продирались сквозь густой лес, и Макс не раз и не два получал по лицу еловой лапой. Такие деревья не встречались в Гомеостате, но Максу казалось, что он уже где-то видел их – то ли во сне, то ли в прошлой жизни. Было зябко и сыро.

Наконец нашли тропинку. Светало. Рафаэль заметно приободрился. По его словам выходило, что тропинка ему знакома: выводит прямо к наезженной дороге, а там и до города рукой подать. Пес весело бежал впереди, ему нравилась утренняя прохлада.

И вдруг – остановился. Сделал стойку, как на дичь, приглушенно зарычал.

На тропинку из кустов вышли двое.

В черном.

– У тебя есть выбор, – сказал один из них по-оннельски.

– Переоделись, самозванцы? – сквозь зубы выцедил Рафаэль. По-видимому, он знал, кто перед ним.

– Как и ты… охотник, – был ответ. – Отдай нам этого человека и уходи. Тогда не тронем.

– Идиоты. В кого вырядились? Старец вас на кол посадит.

– Не твое дело. Считаю до трех: раз…

Одним движением сбив Макса с ног, Рафаэль сдернул с плеча двустволку, и оглушительный выстрел просто снес одного из черных с тропинки. Из второго ствола Рафаэль выстрелить не успел.

А оставшийся черный, короткой очередью отправивший Рафаэля в небытие без возврата, не успел закрыть рукой горло, когда Лакки взвился в воздух.

Зато сумел пустить в дело нож.

Взвизг собаки, булькающий горловой хрип черного, несколько секунд возни – и все кончилось. Макс постоял возле умирающего пса. Он ничем не мог помочь. Есть какая-то несправедливость в том, что умирают самые верные существа, защищая самое дорогое, – умирают, сжав зубы на горле врага. Нет в смерти никакого величия, но оказалось, что встречается смерть, достойная уважения. А Рафаэль – разве он не был таким же?

Макс постоял и возле Рафаэля. Пули распороли ему грудь и живот – Рафаэль умер сразу. Через минуту перестал дышать и пес.

Уходя, Макс еще долго оглядывался – пока ветки окончательно не скрыли следы жуткой и непонятной трагедии. Он шел в Тупсу, ничего другого ему не оставалось. Он по-прежнему был соринкой в бушующем потоке и по-прежнему не понимал направления и смысла его течения.

Поток щадил соринку – только это он и заметил.

Но почему?

И всегда ли так будет?

И чем все это кончится?

Слишком много вопросов для маленькой соринки. Плыви. Не думай.

Плохо быть мыслящей соринкой…

Глава 6. Стриптиз-проводник

Чего Сергей терпеть не мог, так это писать. В далекие школьные годы добрая – бывает и такое чудо – учительница русского языка и литературы внушала ему, как и другим оболтусам: тренируйтесь хотя бы на школьных сочинениях! Пусть странный жанр, пусть даже никчемный, но это только с виду! Умение складно собирать слова в предложения всегда пригодится. Нет, добрая учительница не надеялась, что кто-нибудь из ее учеников выберет тернистую стезю писателя, ее аргументы были проще и приземленнее. Следователь, говорила она, поднимет себя на смех, написав в протоколе что-нибудь вроде «невменяемая жена трупа произвела укушение подозреваемого и нанесла ему один побой по лицу». А сколько деловых бумаг приходится сочинять служащему! Даже слесарь порой вынужден писать заявления и объяснительные. И уж конечно, все пишут письма…

Никаких писем Сергей не писал, если не считать электронной почты, блога и болтовни в чате, возить авторучкой по бумаге не любил и даже не уважал стукотню по клавишам, если она требовала размышлений о том, куда вставить глагол и как закруглить деепричастный оборот. Старания доброй учительницы пошли прахом.

Но сейчас, потея над отчетом, он хотя бы пользовался клавиатурой, а не скрипучим и рвущим бумагу стальным пером, как в Центруме! Да еще требующим периодического макания в чернильницу!

Ужас. Палеолит. Хотелось спросить, почем на здешнем рынке идут каменные топоры.

Разумеется, Сергей этого не сделал. К чему дразнить гусей?

Но сильнее всего раздражало то, что на столе в кабинете особиста – так Сергей назвал про себя типа, которому его сдали с рук на руки, – стоял раскрытый ноутбук!

И почему-то не пытался прямо на глазах превратиться в мерзкую слизь.

После подробнейшей объяснительной, кое-как нацарапанной скрипучим пером, задержанного дважды сфотографировали анфас и в профиль – сначала современной цифровой камерой, затем громоздкой деревянной конструкцией с объективом на гармошке. Потом деловито сняли отпечатки пальцев.

После чего нашли переводчика. Нашли, паскуды! Оный переводчик болтал по-русски куда лучше задержавших Сергея пограничников, понимал написанное и довольно редко затруднялся в значении того или иного слова.

И начался ужасно долгий и ужасно нудный допрос. Теперь Сергей тщился вспомнить вопросы особиста и свои ответы, дабы занести их в отчет. Сказано было: излагать как можно подробнее.

Ничего себе отчетец по командировке! Тут нужен Лев Толстой с его умением писать длиннейшие романы. Сошел бы и Дюма-отец. Или хотя бы прилежный ученик доброй учительницы, а не Сергей Коханский с его несчастным трояком в аттестате.

На втором часу мучений в дверь комнаты просунулась Ева:

– Ты как, в порядке? По клавишам попадаешь? Вчера, извини, ты шатался, как после литра водки. И, кстати, несло от тебя, как от козла.

– Христос тоже потел от страха, – парировал Сергей. – Да и солнце в той пустыне такое, что…

– Да уж, морда у тебя красная, – согласилась Ева. – Я тебе крем дам, смажешь. Только нос, конечно, все равно облупится.

– Лишь бы не отвалился… Слушай, а нельзя надиктовать всю эту муру на диктофон?

– Нельзя. Таков порядок. Но ты можешь проговорить все это вслух – если хочешь, расскажи мне, – а потом сразу запиши. Легче будет.

– У тебя что, нет никаких дел?

– Сегодня – никаких. – Ева выглядела довольной. – Сегодня мы празднуем. Именинник – ты. Так что не теряй времени, а то начнем без тебя. Родион говорил, что рассказывать ты умеешь, так что валяй начинай.

– Значит, так… Для начала особист показал мне паяльную лампу и спросил, знаю ли я, что это такое. Я ответил, что знаю… дрогнувшим голосом ответил, это было нетрудно.

– Верю. А дальше?

– И все. Больше мы к этому предмету не возвращались. Пошел деловой разговор. Потом я незнамо сколько сидел на нарах за решеткой – проверяли они меня, что ли?

Ева кивнула.

– Они всегда так делают. Пугнуть – пугнут, но не более того… конечно, в том случае, если ты им раньше не попадался. А это они, конечно, пробьют по базе. Со связью в Центруме дела не блестящие – главным образом телеграф и искровое радио, – отсюда и большой срок… А покажи-ка татуировку.

Сергей показал. Черно-синий кружок на правом запястье нисколько не болел, но выглядел зловеще.

– Свести-то ее можно, нет?

– Считается, что нет. На самом деле очень трудно, но можно. Но татуировка – это для них так, первичный отличительный признак. Если ты не давно известный законопослушный «челнок», тебя проверят по полной программе. На это, конечно, потребуется время.

Ева усмехнулась – наверное, вспомнила что-то свое.

– В сущности, погранцы по-своему неплохие ребята, зашоренные только. Попадешься снова – тебе не понравится, хотя и тогда еще до пыток дело не дойдет. Но если ты им здорово намозолил глаза…

– Пытать будут?

– Если решат, что тебе есть что сказать. В противном случае могут просто ликвидировать – как надоевшего и вредоносного. На страх другим надоедающим вредоносным.

Ничего себе… Интересная жизнь, обещанная Родионом Романовичем, уже не в первый раз оборачивалась жутковатой стороной. К концу рассказа – он излагал, а Ева только кивала – Сергей уже почти решил развязаться навсегда с этой милой компашкой. Не настолько уж он любит приключения и деньги…

И сейчас же он понял, что были здесь до него и другие новички с подобными мыслями, потому что Ева сказала:

– Тебе полагается отпуск – подумать, взвесить и решить, нужно ли тебе все это… включая паяльную лампу. Сегодня мы празднуем твое крещение, а завтра ты убываешь домой. Как только управишься с отчетом, так и поезжай. Две недели. Захочешь подумать подольше – дай знать, но стипендия тебе будет идти только две недели. Потом возвращайся – если захочешь.

– Или? – спросил, насторожившись, Сергей.

– Или не возвращайся. Тебе решать. Выплаченные тебе деньги – не так много их и было – мы спишем в убыток, а болтать лишнее ты не станешь. Ведь так?

– Ну… наверное.

– Не станешь, – убежденно сказала Ева. – Ты ведь не дурак. И начал совсем неплохо. Значит, ты думаешь, что погранцы приняли тебя за самородка-одиночку, отправившегося в Центрум на разведку?

– Хочется надеяться, что наш план сработал.

– Не уверена. Они повидали немало таких самородков. Что у пограничников есть, так это опыт. Твои «товары» и снаряжение были подобраны правильно, это их и убедило поверить тебе на первый случай. Ну нет смысла тащиться по Сухой пустоши с той ерундой, что лежала в твоем рюкзачке! Надеюсь, их насмешил компас. И часы. Как они?

– Выбросил, – сказал Сергей. – Плексигласовое стекло распалось, минутная стрелка отломалась. Зацепилась за что-то. Но пограничники эти часы видели.

– Отлично. Бог живет в мелочах, как сказал кто-то. За часы не переживай, получишь новые. Тебе, конечно, указали, как ты должен действовать впредь?

– Само собой. Впредь иметь дело только с пограничниками. Целая наука, как скорее на них выйти… Хочешь – сдавай весь легальный товар им, хочешь – плати пошлину, тащись в город и торгуй на рынке сам… Список запрещенных товаров. И еще список, чего им надо. Платить обещали специями. На что им гречневая крупа, хотел бы я знать.

– На перепродажу. Гурманы в Центруме есть, а гречки нет, не растет она там, климат не тот.

– А батарейки?

– Тоже в основном на перепродажу. Ты что себе о пограничниках вообразил? Служба службой, а коммерция коммерцией. Любое дело основано на деньгах. Нам с пограничниками иметь дело невыгодно: гребут под себя лопатой. Еще у них рэкет. Торговые фирмы Центрума им точно сколько-то отстегивают, не сомневайся. Говорят, что и правительства тоже – во всяком случае некоторые. Бабла на содержание такой структуры уходит ой-ой сколько, а где его взять? Ну ладно, у тебя еще час, потом приходи – стол на лужайке накроем. Погода хорошая, солнышко светит. Не успеешь закончить отчет сегодня – закончишь завтра.

Это с больной-то головой наутро после пикника на лужайке? Пришлось налечь на проклятый отчет с удвоенным рвением. Спустя час вновь появилась Ева и потребовала распечатать писанину – всю, сколько есть. Пробежав глазами первую страницу, прыснула:

– Родион спросит: кто тебе доверил писать слова? Ладно, авось сойдет. Пошли.

Ах, как хорош шашлык, когда он изготовлен настоящим мастером своего дела, а не кое-какером, купившим в универсаме уже заквашенную свинину, простоявшую на полке, может быть, неделю, складной мангал и березовый уголь с вонючей жидкостью для розжига! Какая еще вам свинина, забудьте о ней, как о страшном сне! Не будучи иудеем или мусульманином – все равно забудьте, если не хотите подложить гостям свинью! Только баранина, да еще не от любого барана, а от такого, который нагуливал мясо и жир в азиатских, в крайнем случае дагестанских горах! Прекрасно мясо баранов, имевших при жизни доступ лишь к солоноватой воде, – ведь вкус баранины не связан прямой зависимостью с тем, было ли вкусно барану. Да взять с туши ровно столько мяса, сколько она готова отдать на приличный шашлык, и ни граммом больше, да выбрать специи и овощи для маринада, да тщательно соблюсти рецептуру, не допуская вынужденных экспериментов, да не уподобляться тем болванам, что воображают, будто приготовление шедевра не требует больших затрат времени, да… Да! В чем убежден рядовой кое-какер, так это в том, что для жарки шашлыка не годится уголь из хвойных древесных пород. Поэтому кое-какер жжет березу, забыв или не зная, из какой древесины гонят деготь – родной брат креозота, что идет на пропитку шпал. Конечно, какой-нибудь склонный к юмору циник вроде Сергея Коханского тут же сострит, что самое духовитое дерево – как раз шпала, но не будем слушать циников. Короче, березовый уголь – побоку, а тем паче березовые дрова, если не хотите, чтобы шашлык пропах запахом горелого дегтя. Уж лучше сосна, ей-богу! Она как-то честнее, а смола выгорает быстро. Но мастер, конечно, удовлетворится только яблоневыми или грушевыми дровами (если не найдет корневищ виноградной лозы) и сделает из них ровно столько углей, сколько ему надо. А сам процесс жарки…

Стоп, стоп! Подробности длинны и трудноваты для непосвященного – пусть он исходит слюной, дожидаясь готового результата, а получив его, мычит от гастрономического счастья. Не всем же быть мастерами мангала, нужны и ценители. А тот, кто не оценит по достоинству шашлык из баранины в исполнении мастера, сам баран.

А сколько вкусностей на столе помимо шашлыка!

Спиртное – само собой, в количестве и ассортименте. Тут каждый сам себе друг или враг. Хочешь гастрономической феерии – поэкспериментируй с сухими красными винами, доставленными с разных концов нашей планеты, а хочешь просто напиться в хлам – тоже не возбраняется. Для глушения мозгов и вкусовых пупырышков человечество придумало массу крепких жидкостей. Мастер не обидится, он знает, как редок настоящий ценитель. Да и как можно запретить человеку обкрадывать самого себя?

Имеет значение и время года. Для среднерусской полосы под шашлык хорошо идет бабье лето. Природа тиха и светло-печальна, плакучие березы неслышно роняют желтые листья, лес полон осенних запахов, солнце чуть греет, но не жжет, и никакие приставучие насекомые не оскорбляют идиллию. Ни комаров, ни слепней. Лишь пролетит иногда на паутинке мелкий паучок и вызовет умиление, если только не сделает попытку приземлиться в бокал. Благодать!..

Но компания важнее всего. Мастер вряд ли согласится с тем, что собравшиеся за столом люди важнее кулинарных шедевров, но это его мастерские заморочки. Ева и Родион Романович были тут как тут, а еще – откуда только взялись? – появились люди, которых Сергей видел прежде разве что мельком и чаще всего из окна. Вечно они были заняты, а если встречались с Сергеем нос к носу, то отделывались небрежным кивком на бегу. Ни имен их, ни фамилий Сергей не знал, но работу видеть доводилось. Неделю назад на его глазах ушел в Центрум крепкий малый, нетвердо стоявший на ногах под большим рюкзаком. Несомненно, он был пьян, а перед тем, как открыть Проход и скрыться в нем, хлебнул еще из плоской бутылки. Ева объяснила: ну да, пьяный проводник, бывает. Зовут Григорием. В трезвом виде открыть Проход категорически не способен, зато в пьяном естестве порой творит чудеса. Еще не самый экзотический вариант.

Сергей тогда спросил Еву, какой она проводник. Ева не ответила.

Между Евой и Тиграном Арутюновичем сидел еще один проводник – пожилой, тощий, как дождевой червь, немногословный и неулыбчивый. Сергею он был представлен как Кирилл Денисович. Этому для открытия Прохода требовалась чесотка, для чего существовали специальные порошки и, как то ли пошутила, то ли не пошутила Ева, пятьдесят граммов живых постельных клопов, хранимых в специальной коробочке с дозатором.

Сергей не стал дивиться неулыбчивости этого проводника – подумал лишь, что не так уж плохо быть адреналиновым проводником. Уж точно не хуже, чем чесоточным. Хотя… судя по тому, что правое запястье Кирилла Денисовича украшала незаштрихованная окружность, профессионалом он был отменным. Да еще и везучим вдобавок.

Противоположную сторону стола занимала публика попроще – крепкие загорелые парни. «Следопыты и носильщики контрабанды», – понял Сергей раньше, чем ему сообщили об этом.

И был пир горой, и были здравицы в честь Сергея, и по усам текло, но в рот все-таки попадало. А шашлык оказался просто божественным, да и могло ли быть иначе?

Ведь чествовали человека, побывавшего там, куда ни один астронавт не залетал.

Хорошо чествовали. С шутками, необидными подколками и смехом. Отведав кулинарного шедевра, помычав от удовольствия и одобрительно высказавшись насчет «шкварчания ягнят», Сергей теперь медленно пьянел, и ему было наплевать. Кого здесь опасаться? Он уже не чужой в этой компании.

А потом у Родиона Романовича зазвонил телефон, отчего менеджер по кадрам изменился в лице и едва не сделал попытку встать по стойке «смирно».

– Босс едет, – сообщил он, дав отбой.

– Сюда едет? – спросил кто-то.

– Ну а куда же? Хочет лично поздравить нового проводника. Так… Кто пьян – живо выметайтесь и под холодный душ. Так… это кто там кетчуп разлил? Вытри, раззява. Смахните крошки. Слюни и сопли подобрать. Всем быть в порядке, чтобы видно было: у нас приличный корпоратив, а не пьянка бомжей. Магомет, шашлык у нас есть еще?.. Какой-какой остался? Из телячьих языков? А баранина – йок? Проглоты… Ну, пусть будет из языков…

– Началось… – лениво проговорила Ева. – Забегала дворня: барин едет.

Последовал краткий, но выразительный взгляд Родиона Романовича. Как бы не так: Ева не относила себя к дворне.

– Нужен ему новый проводник, как же… Просто оттянуться на природе захотелось, пока бабье лето держится. Опять на столе лезгинку танцевать будет, как в прошлый раз. С шампуром в зубах, ага… Что смотришь? Ты еще спроси, не пора ли мне освежиться.

– А разве нет? – насупив брови, осведомился Родион Романович.

– Я всегда свежа как роза, ясно? Но пересесть – пересяду. Не хочу, чтобы он меня опять за задницу хватал.

– А он хватал? – живо поинтересовался кто-то из носильщиков.

– Промахнулся. Но пробовал.

– Дилетант. Можно я попробую?

– Э, ша! Тигран только может – его мне не уделать. Но он джентльмен, а ты – пациент лазарета, если не заткнешься. Сходи в душ, Родя иногда дело говорит… Сергей, подвинься-ка, я с тобой сяду… О! Алена! – Ева помахала рукой. – Иди к нам, девочка.

Меж деревьев действительно маячила знакомая фигурка в камуфляже – та самая охранница, что приставала к Родиону Романовичу, ни в какую не желая верить, что обделена таланом проводника. Сергей кивнул ей. Алена покачала головой, адресуясь явно к Еве, и отступила за сосновый ствол. Ева вздохнула.

– Босса ждет. Опять мечтает пожаловаться на платок.

– Какой платок? – не понял Сергей.

– Это цитата. Из Булгакова. В вашем мире хорошая литература.

– А в вашем – все силы ушли на благотворительность?

– Если бы! Страна крючкотворов! Там святого арестуют за незаконное ношение нимба. Благотворительность – это так, отдушина… А насчет Алены – ты ведь понял, на что она мечтает пожаловаться? Думает, босс скажет слово, и Родя тут же в лепешку расшибется, чтобы найти у нее способности, которых нет и в помине. Наивная девчонка – в Центрум ей хочется…

Еще совсем недавно Сергей тоже сказал бы, что ему туда хочется. Теперь он был не так уж в этом уверен.

– Так почему не взять ее, раз сама хочет?

– Потому что жалко девчонку. У нас и без нее носильщики есть.

– А босс – он скажет слово?

– Сомневаюсь. Хотя она мастер спорта по стрельбе из пистолета. Но видишь ли, мы не воины, мы контрабандисты. Брехунов не слушай. Тебе ведь уже говорили: лучший рейд – тихий рейд. Есть правило: началась перестрелка – не геройствуй, сразу уходи через Проход. А лучше уходи еще до перестрелки. Пограничники сильнее нас.

– Всегда ли?

– Может, и не всегда. – Ева ухмыльнулась. – А только зачем нам выяснять, кто сильнее? Где смысл? Ну, разве что группа осталась без проводника и окружена – тогда, конечно, деваться некуда… да и то подчас лучше сдаться.

– Несмотря на паяльную лампу?

– Далась тебе эта лампа! Как себя поведешь, так с тобой и поступят. Ну, кому-то не везет, конечно, как же без этого… Подвинься!

Прекратив наконец размахивать руками, она села. Теплое округлое бедро коснулось бедра Сергея. Ева была одета, как всегда, в трико, лишь накинула ветровку. Умом Сергей понимал: вряд ли Ева заигрывает с ним, – но что значат доводы ума, вдобавок слегка оглушенного алкоголем, по сравнению с доводами еще пока молодого и здорового тела нормальной сексуальной ориентации?!

Что-то значат, конечно. Можно ведь взвесить песчинку, а затем вычислить массу Эвереста и поделить одно на другое. Вот столько они и значат.

И тут то ли к счастью, то ли к несчастью приехал босс.

Тупса оказалась городком маленьким, пыльным и неаккуратным. Почти весь он состоял из одноэтажных домишек, крытых чаще всего дранкой, а то и мохом. По окраинам без видимого присмотра слонялись овцы и меланхоличные коровы, жующие пыльную траву на обочинах вдоль канав. Из-за заборов слышалось кудахтанье. Немощеные кривые улицы изобиловали рытвинами и пометом. Крупный черный поросенок азартно подрывал пятачком корни тщедушного деревца. Подпрыгивая на рытвинах, прогрохотала запряженная унылой клячей телега, и возница мазнул по Максу нелюбопытным взглядом. Важно прошествовал пегий боров.

Рафаэль не соврал: городишко и впрямь был сонным.

И благодаря Рафаэлю, несчастной жертве непонятной игры, на одетого в домотканую рубаху Макса никто не глазел, как на заморскую диковину. Впрочем, и прохожих на окраинных улицах попадалось мало – куда меньше, чем домашних животных.

Был полдень.

Тогда, на рассвете, Макс ушел недалеко. Пришла в голову мысль: как и в чем явиться в город? Пока можно и в том, что надето, а дальше? И Макс, содрогаясь и борясь с собой, вернулся к месту последней трагедии.

Что советовал Рафаэль? Надеть привычный по Гомеостату – и довольно приличный – костюм, дабы стать похожим на коммивояжера из этого… как его… Клондала. Макс не знал, что такое Клондал и где он находится, но из слов Рафаэля понял, что там иной язык. Был бы жив Рафаэль, могла бы сработать придуманная им легенда: клондалец и местный, объединенные общим торговым интересом. Пока Макс разбирался бы в ситуации, на вопросы отвечал бы Рафаэль. Глядишь, и удалось бы не привлечь к себе ничьего внимания.

Давно стало понятно: надо таиться. Задержит хоть полиция, хоть черные воины Старца, первый вопрос будет: кто таков? И что, рассказывать им о Гомеостате и о страстном желании вернуться туда?

В лучшем случае запрут в психушку и станут лечить какими-нибудь изуверскими методами. Здесь время не лечит душевнобольных, их, наверное, лечат процедурами и лекарствами, а значит, рано или поздно сойдешь с ума от такого лечения. Нет уж…

О менее благоприятных вариантах не хотелось и думать.

И еще одно: Макс понимал, что ему может понадобиться и простецкая деревенская одежда, а пожалуй, что и ружье. Охотник, гм… Было бы странно явиться в город в цивильном, хоть и слегка мятом городском костюме, имея на плече двустволку, а за плечами рюкзак. И Макс не стал переодеваться.

Вернувшись, он еще постоял над Рафаэлем и, попросив у мертвого прощения, стянул с него сапоги и переобулся. Новая обувь чуть жала – странно, что долговязый человек имел маленькие ноги. Но выбирать не приходилось. Удобные, но странные мягкие ботинки, полученные от Теодора, Макс зашвырнул в кусты: судя по всему, в этом мире такой обуви не должно было быть. Подумал, не взять ли и штаны Рафаэля, и решил не позорить мертвеца. Сойдут и эти… пятнистые. Особенно в сочетании с несуразной с виду, но удобной рубахой из явно домотканой пестряди.

В рюкзаке Рафаэля нашлись консервы и патроны – пулевые, картечь и крупная дробь. Макс внезапно понял, что умеет обращаться с оружием. Он мигом зарядил опустевший ствол. Вспомнил о давно брошенном пистолете Патрика и осознал, что смог бы не только лихо палить из него и перезаряжать обоймы, но и быстро разобрать, а затем собрать. Как будто он уже имел дело с оружием когда-то давно, в забытой жизни.

Он понял, что так и было.

Неужели когда-то он был таким же, как Теодор, Патрик, Рафаэль и безымянные двое, маскировавшиеся под черных воинов?

Почти наверняка – да.

И мог бы хладнокровно застрелить человека, не сделавшего ему ничего плохого, а просто мешающего?

Похоже, что так и есть.

Ужас!!!

Сразу расхотелось жить и не хотелось, наверное, минут пять. А по истечении этого срока, как водится, придумались более щадящие версии. Макс вспомнил, что ценен. В него не стреляли – наоборот, всячески старались уберечь. Значит, он не такой, как убитые. Но для кого и чем он ценен?

Если бы сейчас из-за елки вышел еще один тип с оружием и фальшивым дагерротипным снимком, Макс пошел бы за ним без долгих разговоров, понимая, что рискует не сильно. Захотелось даже покричать и поаукать.

Но никто не вышел из-за елки, а кричать Макс не стал, памятуя о каких-то черных воинах какого-то Старца и не зная, чего от них ждать. Вместо этого он уже почти спокойно исследовал карманы Рафаэля и его мертвых противников. Тупса – город, а в городе всегда нужны деньги. В иных ситуациях щепетильность – непозволительная роскошь.

Получилась горсточка монет. Некоторые из них были, похоже, серебряными, а две монеты были не кружочками, а семиугольниками с круглым отверстием посередине. Макс ссыпал добычу в карман.

Вздохнул – и отправился в путь.

Лес тянулся долго. За ним пошли поля, разделенные перелесками, и встретилось два хутора. Макс не останавливался. Затем попалась деревня, и он обошел ее стороной. Он и о городе поначалу подумал, что это еще одна деревня, и пробовал обойти ее, пока не понял, что это и есть Тупса.

Захолустный город. Впрочем, насколько он понял, вся страна, именуемая Оннели, была порядочным захолустьем. Но не по этой же причине Рафаэль говорил о том, что в Тупсе надо сесть на поезд и выбраться из пределов Оннели?

Или по этой?

Наверное, нет. Почему Рафаэль был бессилен вернуться отсюда в свой родной мир – и также в родной мир Макса, если не врал?!

Не из-за отсталости же местного уклада жизни…

Ближе к центру города стали попадаться двухэтажные строения с черепичными крышами, а вокруг центральной площади возвышались на манер небоскребов аж трехэтажные дома. Отсюда короткая главная улица вела к вокзальной площади. Та была обставлена скромнее.

Макс самодовольно улыбнулся. Его город был куда как краше. Там высились дома до пяти этажей и притом как декорированные! С колоннами, карнизами и атлантами! Не говоря уже о том, что о такой городской достопримечательности, как Стеклянная площадь, местные наверняка и слыхом не слыхивали.

На центральной улице было людно. Публика – совсем не деревенского вида, чистая и даже чопорная. На селянина с ружьем косились. Протопал взвод солдат с длинными винтовками на плечах, напомнив Максу о недавнем визите в город воинов Старца. Там и сям торчали важные полицейские. Жутко дымя из длиннейшей черной трубы, пропыхтел паровой экипаж – весьма архаичный, как тут же определил Макс. Видимо, в паровичке передвигалось важное лицо – толстый полицейский безуспешно попытался подобрать живот, выкатил глаза и отдал честь.

А на Макса глянул со смесью неудовольствия и подозрения.

Как ни хотелось посмотреть вокзал, поинтересоваться расписанием поездов и ценами на билеты, пришлось повернуть вспять. Макс пожалел о брошенном саквояже, таком естественном предмете для путешествующего. Нужно вернуться к окраине, купить какой-нибудь приличный баул или чемодан, переодеться в безлюдном месте и уже в таком виде возвращаться в центр. Ружье? Пожалуй, продать, хоть и жаль… Нет, лучше пока спрятать где-нибудь за городом. И побриться у парикмахера.

Клондал, чем бы он ни был – городом или страной, – по всей видимости, высокоразвит. Не может солидный коммивояжер из Клондала быть небрит. По чести говоря, и самого Макса раздражала отросшая щетина. В его мире лишь некоторые из новоприбывших, уже испробовавшие самоубийство и понявшие, наконец, что нет выхода из бесконечной цепи смертей и воскрешений, переставали следить за собой. Но со временем они излечивались.

План выстроился: купить саквояж или небольшой чемодан, переодеться, избавиться от ружья, побриться – именно в такой последовательности. Хорошо бы еще найти книжную лавку и купить клондальский словарь и оннельско-клондальский разговорник – будет чем заняться в дороге. Клондальцу полезно знать клондальский язык. Еще разобраться с местными ценами и понять, хватит ли денег на билет хотя бы до границ Оннели. Рафаэль определенно говорил, что делать в Оннели нечего.

Куда поехать – это, конечно, проблема.

А может, остаться пока здесь и постараться лучше разобраться, что к чему?

Окончательного решения Макс не принял, оно зависело от обстоятельств. Но первый пункт программы выполнил: нашел скромную с виду лавку, торгующую всякой всячиной, от зонтиков до скобяных изделий, и выбрал вполне приличный саквояж из свиной кожи. Молча протянул приказчику горсть монет на ладони: отсчитай, мол, сам. Раболепно изогнувшись, приказчик бережно взял две серебряные монеты и дал на сдачу несколько медяков. Уф-ф! Получилось!

Знай Макс, что, едва за ним закрылась дверь лавки, из той же двери выскочил рассыльный мальчишка и, мелькая босыми пятками, быстро побежал куда-то, он бы так не думал.

В узком проулке воняло навозом, вдоль гнилых заборов росли купы жесткой колючей травы ростом чуть ли не по плечо, и никто не посягал их выполоть. Макс быстро оглянулся туда-сюда. Место показалось подходящим.

Он плясал на одной ноге, вдевая другую в брючину, когда прозвучало:

– Стоять! Именем закона!

Сказано было по-оннельски, но Макс понял. Перед ним внезапно вырос полицейский. Как из-под земли выскочил. Двое других, неслышно зайдя сзади, схватили Макса за руки. Макс дернулся и понял, что это бесполезно. Тиски.

– Ага, он еще вырывается! – возликовал страж порядка. – Шпион Старца, чтоб мне пусто было! А ну, тащи его в участок, ребята!..

Все хорошие начальники похожи друг на друга, все плохие – отвратительны по-своему. Плохих начальников Сергей мысленно делил на три типа: прилизанные негодяи, тощие мизантропы и жирные свинтусы. Самыми мерзкими бывают прилизанные негодяи – улыбчивые, вежливые, хорошо одетые и презирающие всех нижестоящих. Самыми честными – тощие мизантропы, которые своим желчным видом сразу предупреждают, с кем имеешь дело. Ну а самый противный тип – это жирные свинтусы. Как правило, это люди, выбившиеся в начальники случайно, благодаря улыбке фортуны, не совсем понимающие, для чего им надо начальствовать и почему, если уж они начальники, от них еще требуется совершать какие-то действия.

Приехавший на черном «ауди» босс относился как раз к этому типу – жирный свинтус. Он был слегка нетрезв, весел и говорлив, что для таких начальников дело обычное.

– Кто у нас герой? Кто у нас молодец? – громогласно воскликнул босс, направляясь к столу. Сопровождающий его то ли охранник, то ли секретарь, а может быть, и охранник, и секретарь по совместительству, деликатно направил босса к Сергею. Пришлось вставать, пожимать влажную вялую руку, безуспешно попытавшуюся изобразить крепкое рукопожатие, потом выдержать мимолетные объятия и похлопывания по спине – учитывая, что босс был почти на голову ниже Сергея, выглядело это комично.

Усадили босса, слава богу, не рядом с Сергеем, а напротив, возле Родиона Романовича. Немедленно вручили палку шашлыка из телячьих языков и налили текилы в специальную, затейливо выгнутую рюмку. Саму текилу принес охранник-секретарь из машины, видимо, босс предпочитал пить что-то совсем уж особое, эксклюзивное.

– За нового члена нашего дружного коллектива! – бодро сказал босс, всматриваясь в сидящих маленькими поросячьими глазками. Сергею показалось, что он уже забыл его лицо и теперь безуспешно пытается опознать среди прочих. – За процветание фирмы! За добро, которое мы несем людям – через пустыни, горы и овраги!

«Он же это всерьез», – кольнула неожиданная мысль. «Про добро людям – совершенно искренне!»

Сергею вдруг стало смешно. Он хлопнул рюмку и закусил куском бараньего шашлыка. Остывший шашлык был уже далеко не так вкусен, но Сергей не привередничал. Честно говоря, к этому моменту он, не поморщившись, закусил бы и плавленым сырком «Дружба».

– Магомет, а настоящей мужской еды у тебя нет? – внезапно спросил босс, вгрызаясь в шашлык. – А?

Видимо, вкусы босса не были для Магомета загадкой.

– Как нет? Все есть! – улыбаясь сообщил он. – Сейчас, одну минуточку…

Через минуту боссу и впрямь был подан новый шашлык – из чего-то округлого, нанизанного на шампур… Босс смачно вгрызся в «настоящую мужскую еду», потом подмигнул Сергею (видимо, все-таки запомнил в лицо) и сообщил:

– Бараньи яйца! Самая правильная еда для молодых мужчин!

Очень захотелось спросить: «Зачем же тогда вы ее едите?», но Сергей подавил порыв и вежливо кивнул.

– На, угощайся! – дружелюбно сказал босс и протянул шампур через стол. Сергей замер. Выручила Ева – взяла вилку и стянула с шампура на тарелку Сергея баранье яйцо.

К счастью, наблюдать за тем, как Сергей пробует угощение с барского стола, босс не собирался – принялся что-то негромко обсуждать с Родионом.

– Будешь? – негромко спросила Ева.

Сергея передернуло.

– Нет… я такое не ем…

– Ну и зря, – перебрасывая кусок себе на тарелку, ответила Ева. – На самом деле деликатес… Аркадий в еде разбирается, можешь мне поверить.

Только тут Сергей понял, что весельчак-босс даже не догадался представиться.

Некоторое время за столом было спокойно. Легкая нервозность, вызванная появлением начальства, стихла, как только стало ясно, что на уме у босса выпивка и закуска, а вовсе не производственное совещание. К тому же Аркадий, каким бы он ни был свинтусом, веселился вовсю – рассказывал анекдоты, громко хохотал и нахваливал пикник. До Сергея доносились только какие-то обрывки фраз: «А я был круче Джобса, у меня был не только гараж и паяльник, но еще и утюг!», «Хороший напиток начинаешь ценить только поутру!», «За что я люблю свой коллектив – за то, что он мой!»

Сергей вздохнул и налил себе еще рюмку. Поймал взгляд Евы и плеснул ей. Нет, ну в принципе – ничего страшного не происходит. Учитывая, чем занимается их компания, пикник невинен как утренник в детском саду…

– Аркадий Михайлович… – донеслось через стол. Голос был такой взволнованный, дрожащий, что Сергей немедленно вскинул голову. За спиной свинтуса стояла Алена. Охранница не просто нервничала, она была на взводе. С таким выражением лица провинциальные девушки читают басни на экзамене во ВГИК… ну, или идут на смотрины в модельное агентство. Все или ничего, пан или пропал… Алена, кстати, заметно преобразилась – похоже, прячась за сосной, она достала косметичку и быстренько навела макияж.

– Алена! – радостно воскликнул босс, елозя на стуле и разворачивая его к девушке. – Девочка моя! Как я рад тебя видеть! Садись, садись!

Покрасневшая Алена неловко присела боссу на колени.

– Все в порядке? – по-отечески обнимая девушку, спросил босс. – Никто тебя не обижает? Премии платят?

– Аркадий Михайлович! – взмолилась Алена. – Я хочу в Центрум! Я сильная, я справлюсь!

– Нет-нет-нет и нет! – строго сказал босс. – Центрум – для сильных духом, для закаленных, для отчаянных. Нельзя туда отпускать такую милую и слабую девушку!

– Я сильная!

– Нет, девочка, мы не можем рисковать столь… э… нежным созданием!

Против ожиданий Сергея, на эту клоунаду присутствующие смотрели скорее с одобрением, чем с осуждением. Видимо, Алена успела крепко всех достать.

– Аркадий Михайлович, я докажу! – пылко воскликнула Алена. – Я лучше всех… ну, почти, стреляю. Я в Каракумы в одиночку ходила! Я умею паровоз водить!

Последняя фраза вызвала за столом хохот. Все уже притихли, вслушиваясь в разговор.

– Паровоз – это хорошо! – сказал босс, похлопывая девушку по плечу. Он явно наслаждался моментом. – Но мы же тебя не на железную дорогу направим. Ты должны быть тиха и незаметна. Тебе важна психологическая стойкость, а не физическая.

«А он ведь не совсем дурак», – неожиданно подумал Сергей. Впрочем, странно было бы предполагать, что хозяин подобной организации действительно такой придурок, каким показался сначала. Мысленно Сергей решил, что перед ним редкий гибрид – прилизанный свинтус, самый опасный из начальников.

– У меня есть психологическая стойкость! – твердо сказала Алена. – Даже если меня… меня в топке паровоза сожгут – я ничего не выдам!

– Ну, там все-таки не такие звери, – босс поморщился. – А если изнасилуют? Просто и банально изнасилуют?

– Выдержу! – ляпнула Алена, чем вызвала за столом легкую истерику.

– Уверена? – с напускным удивлением спросил босс. – Да ты хоть представляешь, о чем речь? Вот, допустим, поймала тебя толпа пограничников. И говорят – «А ну-ка, красотка, потанцуй для нас, исполни стриптиз. Если ты обычная мешочница, пряности на базар тащишь, то тебе не в западлу будет».

– Ну и станцую, делов-то, – опрометчиво сказала Алена.

Босс кивнул и легким движением стряхнул Алену с коленей.

– Ну давай. Исполняй. Сделаешь красивый стриптиз – значит, ты уже не девочка, а опытная контрабандистка. Тогда пущу в Центрум.

– Музыки нет, – напряженно улыбаясь, ответила Алена.

– А мы все тебе подпоем! – пообещал босс. И принялся хлопать в ладоши. Первым подхватил ритм Родион Романович, потом хлопать принялись все. Ну, кроме тех, кто позвякивал бокалами, постукивал ладонями по столу или притопывал ногами.

К огромному удивлению Сергея, Ева, нехорошо улыбнувшись, тоже принялась хлопать.

– Зачем так унижать девчонку? – тихо спросил Сергей.

– Зато жива будет, – негромко ответила Ева. – Она не проводник. А носильщик в Центруме – самая убойная должность. Пусть не валяет дурочку…

Алена медленно обвела всех взглядом. Растерянно улыбнулась. А потом, отступив на шаг, принялась пританцовывать.

Пластика у нее была, и вообще, похоже, она серьезно занималась танцами. Выглядело это красиво, пусть даже на классический стриптиз ничуть не походило. Впрочем, откуда было Сергею знать, как выглядит этот самый «классический» стриптиз? Несколько помятых украинских танцовщиц, которых он видел в недорогих московских клубах, вряд ли могли претендовать на серьезное знание предмета.

С полминуты она просто танцевала под ритм, а потом принялась расстегивать форму. Раз – и пятнистая куртка полетела на землю. Под ней оказалась полосатая тельняшка, что вызвало новый приступ хохота за столом. Алена совсем уж побагровела, но стала, извиваясь, стягивать ее.

– Торопишься! – азартно воскликнул босс.

Но Алена его не слышала. Она сбросила тельняшку, оставшись в кружевном лифчике. Хлопки за столом стали тише – шутка как-то неожиданно перешла свои границы. Алена скользнула по сидящим безумным взглядом – и принялась снимать брюки. Тут уже никакого танца не было, она просто раздевалась. Не расшнуровывая, стянула кроссовки, потом не удержалась, плюхнулась на попу и, задрав ноги, принялась снимать брюки.

– Как слюни-то все распустили, – прошептала на ухо Сергею Ева. – Почему мужиков так тянет на баб в военной форме? Может быть, это латентный гомосексуализм?

– Тьфу на тебя, – сказал Сергей, пытаясь отвести взгляд. Но получалось плохо. Алена выпрямилась, сделала несколько вихляющих телодвижений, пытаясь изобразить танец. Но можно было уже и не стараться – она осталась в одних трусиках и лифчике, так что мужская часть населения застыла как приклеенная. Только босс продолжал отбивать ритм.

– Трам-пам-пам-пам! – провозгласил он. – Финальная часть Мерлезонского балета!

Алена завела руки за спину и расстегнула лифчик.

А дальше одновременно случилось многое.

Ева резко встала, рывком стянула с плеч Сергея ветровку и шагнула к Алене.

Кружевной лифчик, видимо, слишком туго затянутый на небольших, но упругих грудях Алены, картинно, будто в комедийном кино, отлетел от девушки и упал аккурат на колени боссу. Тот радостно взвизгнул и вскинул трофей на вытянутой руке.

Родион Романович громко и выразительно кашлянул.

А между Аленой и столом возник искрящийся диск диаметром метра два. Сквозь диск фигура девушки едва угадывалась и была окружена радужным гало.

– Проводник! – закричал босс в полном восторге. – Умница! Такого у нас еще не бывало – стриптиз-проводник! А? Не бывало ведь? Давай-давай, еще трусики остались!

– Трусики тебе Дарья снимет, – внезапно сказала Ева. Негромко, и вроде как бы не к боссу обращаясь, но тот вдруг мгновенно стушевался и отвернулся к столу. В повисшей тишине Ева обогнула по-прежнему висящий в воздухе Проход, набросила куртку Сергея на плечи Алене, сгребла с земли ее одежду и потащила прочь от стола. Кем бы ни была эта Дарья, ее упоминание подействовало на шефа как ведро холодной воды.

Проход исчез. Родион Романович вновь кашлянул.

Ева на миг обернулась и спросила:

– Чего замолчали? Проводник родился! Ура!

– За проводника! – рявкнул босс. Судя по его лицу, он никак не мог решить – свести все к шутке или устроить разнос.

– За Аркадия Михайловича, который в каждом найдет талант! – вдруг ловко встрял Родион Романович. – И за то, что Аленушка наша – девочка, а не мальчик!

Стол взорвался пьяным весельем. Босс тоже заржал и даже лично налил себе текилы.

Но в сторону Евы он все-таки бросил короткий взгляд. Нехороший взгляд, не хотелось бы Сергею, чтобы на него так смотрели…

– Еще Проход! – закричал вдруг чесоточный проводник Кирилл Денисович, ткнув костлявым пальцем куда-то вбок.

Что правда, то правда: между столом и нелепым куском узкоколейки, о назначении которого Сергей все время забывал спросить, воздух заколебался, подернулся мутью, задрожал живым серебром и на какое-то мгновение стал похож на рыбью чешую. Таких Проходов Сергей еще не видывал. Чешуя вдруг вспучилась, беззвучно лопнула и выплюнула на пожухлую траву человека.

Знакомого. Его звали Григорием, и был он пьяный проводник.

Он и сейчас был пьян. В стельку. Мычал, вращал глазами, мотался из стороны в сторону, и, кажется, ему хотелось немедленно упасть на карачки и вывалить на жухлую траву то, чем он обедал в последний раз.

Все вскочили. Кто-то громко икнул от неожиданности.

– Где Макс? – пронзительно, так, что у Сергея зазвенело в ушах, закричала Ева. – Что с Федором?

Григорий издал горловой звук и задвигал руками, как будто плыл брассом: разойдитесь, мол.

– Федор убит, – старательно, хотя и не очень умело выговаривая слова, вымучил он. – Макс… пропал.

Затем он упал на четвереньки, и его вырвало одной желчью.

Глава 7. К теории сверхпроводников

Спать Григорию не дали – подвергли срочному протрезвлению. Ева смешала антиалкогольную микстуру, щедро тратя контрабандные порошки из внеземных травок. Тигран Арутюнович и Сергей отвели страдальца в дом, раздели донага и сунули под холодный душ. Босса оставили на поляне в компании секретаря-охранника и Родиона Романовича – пускай и дальше жрут шашлыки под текилу, это у них хорошо получается.

– Может, врача надо? – осторожно спросил Сергей, когда Григория вытошнило в третий раз.

– Ха, врача! Что они понимают в этом, ваши врачи! – Ева свирепо смешивала очередное зелье. – Пей, Гриша. Ну, дорогой, ну… Залпом! Во-от так!.. Он вообще-то непьющий, – вновь обращалась она к Сергею. – Для работы только… Закон подлости: ты проводник, если делаешь то, что тебе неприятно делать. Не всегда так, но часто. А тут, видать, перенервничал, форма не та, пришлось выпить лишку, чтобы вернуться, ну и на пустой желудок, само собой… Пей, говорят!..

Григорий махал руками, порывался что-то сказать, но лишь страшно дергал кадыком и издавал горловые звуки.

– Пей!

Григорий пил. Его тут же рвало в подставленный тазик.

Однако спустя час Сергею пришлось убедиться в эффективности внеземных снадобий: пьяный проводник измучился, но протрезвел настолько, что смог внятно рассказать обо всем, что видел.

Он не встретил Федора и Макса в назначенном месте, как было условлено. Он нашел труп Федора. Его вовсю клевали птицы. Макс? Макс исчез.

Но он был там, это точно! События легко поддавались реконструкции: Федор вытащил Макса из Гомеостата, и сразу же Федора убили. Пулей.

– Я даже не похоронил его! – выл Григорий, стуча кулаком себе по коленке. – Друга – не похоронил! Думал: догоню, убью гада и вернусь… с Максом… и тогда уже…

Догнать и убить не удалось: убийцу Федора кто-то уже убил. Похоже, ядом. Тертый тип, вошел в доверие. Ему тоже был нужен Макс. И он забрал Макса и повел его в Тупсу. Почему в Тупсу? Потому что это логично, девять шансов из десяти. Так и оказалось. Григорий почти настиг эту парочку. Он понял, что они заночевали на хуторе, видел мальчишку, посланного хозяином сообщить кому надо о странных гостях, и приготовился действовать…

Но и тот тип был не промах – затемно угнал хозяйскую лодку, пересек с Максом озеро и сразу значительно оторвался от возможного и наверняка предполагаемого преследования. А дальше его везение кончилось: три человеческих трупа и один собачий. Человеческие обобраны – слегка так, не дочиста. Значит, работа Макса. Судя по всему, он направился в Тупсу, один или нет – неизвестно…

– А ты что же? – яростно крикнула Ева.

– А что я? И я было туда дернул, да напоролся. Оннели же! Знаешь, что это такое – воины Старца? Удивительно, что живым вернулся. Цепкие ребята, истинно псы, такую облаву на меня в лесу устроили – думал, затравят, как волка. Ору им, что я не пограничник, да куда там… Не слушают. Когда понял, что не уйду, достал флягу и давай хлестать спирт, кишки сжег… В аномальной зоне был, не в аномальной – сам не знал… Вот, ушел… Повезло…

Григория отпустили спать. Уходя, он бормотал угрозы: мол, еще встретимся, но кому конкретно угрожал, было неясно. Да и понимал ли это он сам?

Молчали. Тигран Арутюнович медленно сжимал и разжимал кулаки. Тощий Кирилл Денисович сидел ссутулившись, временами дергая щекой. Сергей просто молчал. Ева прошлась по комнате тигрицей, и мерещилось, что она хлещет себя хвостом по бокам. Резко остановилась, спросила:

– Так. Кому еще намешать микстуры?

– Мне, – сказал Сергей.

Ева удостоила его лишь беглого взгляда.

– Тебе-то зачем? Мы тут думать будем, а ты пока новичок, всех наших дел не знаешь. У тебя отпуск, отдыхай.

– Во у меня отпуск! – Сергей отбил это «во» на локте.

Сам от себя не ожидал.

Куда только спряталась мысль развязаться с этой компанией? Или ей помог спрятаться выпитый алкоголь?

– Хорошо. На вот, пей.

И тут же Сергею стало чуть-чуть обидно, что его порыв был принят как должное. Не похвалили даже…

Тьфу. Глупости.

Сергей выпил микстуру. Вкус был незнакомый и дрянной, как у всех микстур, зато в голове сразу прояснилось. Стало понятно, почему российские фирмачи от фармакологии готовы платить хорошие деньги за доставленные неизвестно откуда порошки.

Кирилл Денисович выпил буквально глоток снадобья. Тигран Арутюнович отказался от него совсем, заявив, что алкоголь его мозгам не помеха. Железный человек.

– Я так понимаю, что у нас военный совет, – набравшись нахальства, сказал Сергей. – Тогда для пользы дела я бы хотел знать, кто такой Макс.

– Лучший из наших проводников, – сказал Тигран Арутюнович.

– Отличный товарищ, – сказал Кирилл Денисович.

– Мой любовник, – сказала Ева. Помолчав, добавила: – А может, бывший любовник, теперь и не знаю.

– А…

– Погоди, Сергей… Тигран, Кирилл, не мешайте, я объясню кратенько. В общем, так. Мы обычно работали на пару: я и Макс. Точнее, Макс и я – он был номер один. Мы ведь впервые встретились в Центруме… Немец из Гейдельберга и женщина из чокнутого мира – чем не пара? Он был универсальным проводником, это очень редкое качество. Мог открыть Проход почти в любом состоянии души – но, разумеется, лишь в те места Центрума, какие доступны из данной земной локализации. Мы работали несколько лет. Потом… не знаю… он вроде заскучал. То ли я ему надоела, то ли работа наша… Задумываться начал. Выпросил отпуск и отправился не куда-нибудь на остров Бали, а в Центрум и далее – в Гомеостат. Туда только из аномальной зоны можно попасть, да и то нужно быть проводником экстра-класса… Он провел там больше месяца, а значит, четырежды умирал и четырежды воскресал. Потом вернулся… – Голос Евы предательски дрогнул.

Кирилл Денисович покряхтел, повертелся на стуле и ничего не сказал.

– Ну вот… Вернулся – и весь сияет. Новая жизнь, говорит, новые способности. В смысле, старые, но усиленные. Прямо тут, в этой комнате открыл Проход – шутя открыл. Метра три был Проход, а ведь раньше широкие Проходы у него не получались, он всегда пригибался… Взял меня за руку и увел в Центрум. Знаешь, куда мы попали? К берегу моря! Никогда я там моря не видела, и никто из наших не видел. Новая локализация! Такое, знаешь ли, бывает раз в десять лет, и то у самых-самых… А он – с первой попытки! И доволен: учись, говорит. Гомеостату данке шён. Понимаешь, Сергей, Гомеостат не только убивает и воскрешает человека каждую неделю – он еще и меняет его понемногу с каждым воскрешением. Тут-то я и поняла, зачем Макс туда удрал – решил проверить, как изменятся его способности проводника. И угадал: лично у него эти способности возросли. Кто ж откажется подкачать свой талант? Но в тот раз ему вроде хватило…

– А потом?

– С полгода работал как надо и как умел – то есть с блеском. Но как-то… без прежнего интереса, что ли. Азарт ушел. Это чувствовалось. Однажды так прямо и спросил меня: скажи, Ева, ты не хотела бы начать жизнь заново? Ночь еще такая была… Я отшутилась как-то, не помню, а он шутки моей не принял. Потом несчастье случилось, он носильщика не уберег, без меня дело было… Себя винил. Сходил еще разок – и ушел совсем. Записку мне оставил, просил не искать его хотя бы год. Ну, я позлилась и поняла, куда он ушел. И вообще поняла его. Все поняли, даже босс. Покричал, но понял. Надеялись, что через полгода-год Макс сам вернется. Потом начали искать его в Гомеостате, но ведь Гомеостат не маленький… Сам Фантом ходил искать, лучший из оставшихся… Все-таки нашли – через три года и восемь месяцев. Ясно было: Макс свою прошлую жизнь забыл совершенно. Возможно, он стал таким проводником, каких еще не бывало, но теперь он об этом не знает и вообще не помнит, кто он на самом деле. Ну, разработали мы операцию по извлечению его оттуда – пустяковой казалась операция. Федор и Гриша пошли…

В комнате повисла тишина, лишь снаружи доносилось приглушенно-пьяное: «Эй, шашлык-оглы, как тебя там! Курбан Байрамович! Тащи еще…»

– Так, – сказал Сергей, – я понял. Макс – наш. У него амнезия. По всей видимости, он стал в Гомеостате этаким… сверхпроводником. Да или нет – сейчас не важно, это просто рабочая гипотеза. Любая… э-э… пардон, шайка, заполучившая в свои ряды такого кадра, усилится просто сказочно, и все это понимают. В итоге Макса крадут у нас бандитским способом – с убийством. Далее убийцу убивают, затем убивают убийцу убийцы… и так далее. Наша задача – найти Макса в Центруме и вытащить оттуда сюда. Верно?

– А молодой человек умеет формулировать, – сказал, ни к кому не обращаясь, Кирилл Денисович и посмотрел на Сергея с теплотой.

– Тогда вопрос: кто из посторонних мог знать о предполагаемых способностях Макса и осуществить похищение? Местные власти? Бандиты? Пограничники? Конкуренты?

– Естественно, конкуренты, – буркнул Тигран Арутюнович.

– Тогда еще один вопрос: откуда они узнали?

– Это-то ежу понятно: у нас утечка. Болтун или «крот» – выясним. Найдем суку. Но данный вопрос, полагаю, не главный. Макс…

– Вот именно, – решительно поддержала Ева. – Где карта?

– На компьютере.

– Нет, лучше бумажная. Северо-восток Центрума. Оннели, Аламея, Краймар, Сурган и Сухая пустошь. Оннели в крупном масштабе – отдельно. Мы должны исходить из того, что Макс – там. Ладно, сейчас сама принесу…

Через полчаса знакомая Сергею карта – политическая и физическая одновременно – была исчеркана вдоль и поперек цветными фломастерами. К известным зонам локализаций добавились сомнительные, опробованные, может быть, всего лишь раз, а также гиблые, расположенные как в издевку посередине безводных пустынь или в местах, плотно контролируемых пограничной стражей Центрума. Увы, ни одна из зон не находилась на территории Оннели.

Об Оннели Сергей знал не так уж много. В давние времена эта страна была северной провинцией Аламейской федерации, довольно развитого, но слишком большого и потому рыхлого края. И всегда она была глухоманью – краем не слишком высоких гор, непролазных лесов и озер, дающих начало великим рекам. Население по большей части занималось сельским и лесным хозяйством, рыболовством и всякими исконными ремеслами, имело свои, отличные от аламейских, обычаи, разговаривало на своем языке и не любило ни во что вмешиваться. После катастрофы, постигшей весь Центрум, Оннели без особых трудов добилась независимости. Погрязшей в усобицах Аламее было просто не до нее. С тех пор в Оннели мало что изменилось. Если Клондальская республика, оправившаяся раньше других, неуклонно крепла и уже предъявляла претензии на главенство в Центруме, если чуть-чуть отставшая от нее Лорея надеялась добиться того же, вкладывая огромные средства в науку и технику, если Краймар решил специализироваться на управлении финансовыми потоками, а Сурган наращивал армию в надежде исправить мир силой, то в Оннели по-прежнему копали огороды, доили коров и возили навоз на поля. Несколько десятков лесопилок, две-три бумагоделательные фабрики, столько же ткацких, парочка неглубоких шахт да еще железнодорожная инфраструктура – вот и все, что можно было назвать промышленностью. Никаких полезных ископаемых, если не считать каменной соли, там не водилось, отчего и не случилось никаких бед от проседания почвы, когда в Центруме исчезла нефть. На экспорт – прежде в Аламею, а теперь главным образом в Краймар и Сурган – шли выделанные кожи, древесина, бумага да еще соленая рыба. Страна напоминала заключенного, проснувшегося от драки в камере, лениво перевернувшегося на другой бок на своих нарах и продолжившего мирно храпеть.

И еще: на территории Оннели разлапистым осьминогом разлеглась крупнейшая из аномальных зон Центрума. Ее границы были проведены неуверенным пунктиром. Возврат из аномальной зоны в мир Земли был невозможен, зато были в зоне точки, откуда очень квалифицированный проводник мог открыть Проход в иной мир-лепесток. Во всяком случае, одна точка наверняка была – и выводила в Гомеостат.

Вот и все сведения. Контрабандисту больше знать и не надо. В лишенной локализаций сонной Оннели ему делать нечего – ну разве что в последние годы появилась зыбкая возможность уйти туда от пограничников и отсидеться какое-то время. О пресловутом Старце было известно лишь то, что старикашка ревнив: терпит (пока) государственную власть, терпит (вынужденно) железнодорожников с их собственной властной структурой, не распространяющейся далее полосы отчуждения, но никого третьего уже не потерпит.

Третьей властью оказалась пограничная стража, и Старец объявил пограничников вне закона. Одетые во все черное воины Старца не знали пощады. Сельское население поддержало их: слишком уж охамели пограничники в том патриархальном крае, надоели… После потерь с той и другой стороны Штаб Корпуса пограничной стражи Аламеи отозвал своих людей из Оннели.

Значит, Максу пока не грозит опасность попасть пограничникам в лапы, сообразил Сергей. Ладно.

Задача очевидным образом распадалась на два этапа. Первый: проникнуть в Центрум и добраться до Оннели, не напоровшись на пограничников. Второй: найти в Оннели Макса, начав с Тупсы. Этот городишко был невелик – впрочем, в Оннели даже столица была городом с населением не свыше пятидесяти тысяч человек.

Тут Сергей обнаружил, что обсуждение первого этапа уже дало четыре примерно равноценных варианта заброски. Шел ожесточенный спор.

– Аламея, – твердила Ева. – Это кратчайший путь. Время дорого.

– Время-то дорого, – соглашался чесоточный проводник Кирилл Денисович, по привычке скребя загривок пятерней. – Да, формально верно: путь из Аламеи кратчайший. По расстоянию. Но по времени – вряд ли. Если там очередная заварушка – можем застрять. Аламея же. Охлократия с уклоном в анархию. Бедлам. Бунты каждую неделю то там, то тут. Что я, Аламею не знаю? Лотерея получится. За Максом охотимся не только мы – могут увести из-под носа. Мы уже отстаем минимум на двадцать четыре часа. Самый надежный вариант – через Краймар по железке. Ближайшая локализация в получасе езды отсюда. А там – вагон первого класса, чистая публика, все в высшей степени респектабельно, через трое суток гарантированно будем в Тупсе…

– Трое суток – много, – возражал Тигран Арутюнович, зачем-то поглаживая лысый череп. – Притом ты до железки доберись еще. Краймар… гм… Не пробовал. И знаешь, не хочется. Слишком уж там все… прилизано. И деньги уж очень в чести. Краймарец мать родную продаст за деньги. И закон там вроде бога. Твои деньги краймарец возьмет, а потом тебя же и заложит. И будет доволен собой до невозможности, гнида респектабельная. А чем плоха Сухая пустошь? Мы ее знаем вдоль и поперек. Или вот: маленькая локализация на границе Аламеи и Сургана. Места вполне дикие, население малочисленно, и если не напоремся на бандитов, то…

– А ты можешь дать гарантию, что мы на них не напоремся? – наскакивала Ева. – Можешь?

– Отобьемся.

– А если нет? Надо либо совсем по-тихому, либо стремительным броском, и второй вариант лучше: время дорого. Вот почему я за Аламею… Постойте! Есть идея!

– Твой диплом пилота? – прищурился мудрый Тигран Арутюнович.

– Конечно! – Ева сияла. – Мы покупаем легкомоторный самолет… нет, лучше автожир, он где угодно сядет и взлетит. Тысяч тридцать-сорок евро, ну, может, пятьдесят за срочность. Сто двадцать километров в час. Доставляем его сюда, открываем Проход в Аламею, вкатываем туда автожир, я взлетаю – и спустя каких-нибудь семь-восемь часов пересекаю границу Оннели…

– И еще три часа лету до Тупсы, ага…

– Бензин устоит десять часов, он все же в баке…

– А ротор? Лопасти из композита, связующая основа – пластик, нагрузка в полете та еще. Через три-четыре часа лопасти просто сломаются.

– Да, правда…

Сергей зевнул. Обсуждение по понятным причинам шло без него. Из проводников лишь Алена знала о Центруме еще меньше, чем он.

– Пойду посплю, – буркнул он и удостоился лишь досадливого жеста: иди, мол, не мешай. Словно карапуза отогнали, чтобы не путался в ногах у взрослых.

Ну и фиг с ними… В своей комнате Сергей повалился на кровать как был – в одежде и обуви. Выключил бра в изголовье, закрыл глаза. С поляны больше ничего не доносилось – вероятно, босс отбыл. За окном догорали последние угли заката. Спать вдруг расхотелось совершенно. Черт возьми, а ведь операция же интереснейшая! Уникальная, можно сказать, операция – найти человека… как Диоген, да. Днем с фонарем. Не переправить на горбу рюкзак контрабандного груза и обменять его на другой рюкзак, а вытащить из аномальной зоны Центрума человека! Тогда какого… они подходят к этой операции как к рядовой?!

Одно бесспорно: все трое уверены, что босс поддержит операцию, – а если нет, то можно обойтись и без его одобрения. Видимо, этот Макс – ценнейший кадр для фирмы. Сверхпроводник, гм… Стало быть, способен – пусть пока в теории – открывать Проходы откуда угодно, куда угодно и почти в любом душевном состоянии. Класс! Понятен всеобщий ажиотаж вокруг такого кадра…

А если он не стал сверхпроводником в этом своем Гомеостате?

Хороший вопрос. Вопрос босса, а не начинающего проводника с почти нулевым опытом и свежей татуировкой на запястье.

Ответ тут может быть только один: не проверишь, пока не найдешь Макса.

Лотерея, конечно. Но надо играть.

В одном Сергей был уверен: даже если босс откажется поддержать операцию людьми и деньгами, Ева все равно поступит по-своему, и остальные проводники пойдут за ней. Сам погибай, а товарища выручай – так, кажется?

Он провалялся с час, но так и не уснул. Тогда встал, вернулся к стратегам и обнаружил, что мозговой штурм зашел в тупик. Ева мрачно курила. Тигран Арутюнович и Кирилл Денисович молча пили черный кофе.

Сергей тоже налил себе. В турке осталась почти одна гуща, ну да ладно. Сейчас был важен не вкус.

– Свежий взгляд не интересует? – как можно небрежнее спросил он, не зная, что его ждет, ослепительный триумф или жалкий провал.

– Твой, что ли? – буркнула Ева.

– А то чей же.

– Валяй.

Сергей не отказал себе в удовольствии выдержать паузу, прежде чем начать. Он чувствовал: Ева на взводе, готова сорваться. Поэтому пауза вышла не слишком продолжительная.

– Как ни крути, мы либо опаздываем, либо подвергаем себя избыточному риску, – сказал он. – Вариантов несколько, и все они дрянь. Против нас пограничники, местные власти, разного рода незаконные структуры, часть населения и, конечно, сама география Центрума. Вон сколько факторов. Отсюда вывод: один из этих факторов мы должны сделать из враждебного союзным. Сразу отбрасываем то, что нам не по зубам. В остатке получаем: местные власти, преступные группировки, железнодорожники и пограничники…

– Власти и пограничников вычеркни, – ворчливо перебил Тигран Арутюнович. – Первые – слишком долго, вторые – невозможно. Об остальном мы тут уже думали. Не получается. Переправить мешок с товаром и переправить группу – не одно и то же. Знали бы заранее – готовили бы операцию загодя, наладили бы особые контакты, а так… нет, не получается. Хоть локти кусай.

– Не нужно вычеркивать пограничников, – сказал Сергей.

– Да? – Не только прищуренные глаза – даже мясистый нос инструктора по боевому самбо выражал иронию.

– Да, – твердо сказал Сергей. – В сущности, что мы собираемся сделать? Разве протащить очередной груз контрабанды? Отнюдь – всего лишь вызволить из Центрума человека. Значит, вопрос для пограничников не в принципе, а раз не в принципе, то в цене. Что нельзя за деньги, то можно за очень большие деньги, нет?

– Где у нас очень большие деньги, ты их видишь? – зло сказала Ева.

– Когда нет денег, в ход идет бартер. Они нам услугу – мы им услугу. Пограничников вытеснил из Оннели Старец, верно? Он их терпеть не может. Известно ли, как Старец относится к контрабандистам?

Кирилл Денисович пожал узкими плечами.

– А никак. Дедуля властолюбив, а мы на его власть никак не посягаем. Для черных мы люди как люди, ничего больше. Да и мало кто из наших ходит в Оннели, что там делать?

– Раньше нечего было делать, – сказал Сергей. – Теперь есть.

С минуту три стратега сидели, мучительно соображая. Потом на губах Тиграна Арутюновича обозначилась змеиная улыбка. Еще секунда – и все трое заговорили разом, размахивая руками и перебивая друг друга.

Теперь Сергей молчал. Он наслаждался. Какому любителю не понравится подойти к столу, где сражаются в шахматы два мастера, и бросить небрежно: «Да вот же он, мат в три хода»?!

– …Итак, мы предлагаем Штабу Корпуса пограничной стражи Аламеи сделку: голову Старца на блюдечке в обмен на всемерное содействие, – итожила обсуждение Ева. – Этим мы сразу снимаем все трудности заброски и обретаем мощную поддержку. Наше условие: помощь в достижении Оннели, невмешательство пограничников в ход операции на ее территории – они пойдут на это с удовольствием – и охрана на обратном пути. Трудно сейчас сказать, как нам придется уходить. Может пригодиться. За Максом будут охотиться до тех пор, пока он еще не вспомнил, кто он такой на самом деле. Правильно говорю?

– Он может и вообще никогда не вспомнить, кто он такой, – пряча от Евы глаза, проговорил Кирилл Денисович.

– Значит, мы ему объясним! Я сама этим займусь, и уж если я не сумею… Все, закрыли эту тему! Значит, охотимся мы на Старца на самом деле или игнорируем его – по условиям соглашения пограничники хотя бы помогают нам достичь Оннели. Надеюсь, большего от них и не потребуется. Назад мы уж как-нибудь сами… Сергей, а ты голова! Вот он – свежий взгляд! Дай-ка я тебя поцелую.

Поцелуй оказался почти страстным – во всяком случае, со стороны Евы. Мешал только нос-румпель.

Кирилл Денисович кивал, облегченно почесываясь. Глядя на него, самому хотелось чесаться. Тигран Арутюнович, очень задумчивый последние пять минут, покачал головой:

– В штабах погранохраны сидят не дети.

– Заподозрят нечестную игру? Очень может быть. Даже наверняка. Но что они теряют, если мы обведем их вокруг пальца?

– Материально – ничего. Просто остаются в дураках. Скажи, на их месте ты пошла бы на такое соглашение с естественным противником?

– М-м… Ты прав. Без козыря в рукаве – вряд ли.

– Что ж, дадим им козырь? Какой? Заложников, что ли? И кто из нас, спрашивается, пойдет в заложники? Я – нет. Даже ради Макса. Ты – пойдешь?

– Пойду!

– Не пущу. Ты будешь нужна в Оннели. И я. Там вообще все лучшие будут нужны, но ты – в первую очередь… Ну? Какие будут еще предложения насчет наших гарантий пограничникам? Денежный залог, что ли?

– Не смешно. Мы столько не соберем. И не успеем обратить в золото. Да и обратно не получим. И заложников не получим, между прочим. Кто соблюдает соглашения, когда они перестают быть выгодными?

– Технологии, – подал голос Сергей. – Изделия, чертежи, комплектующие…

– Плевать они хотели. У них и без нас есть много чего. В немногих экземплярах, правда. Производственная база хромает. Но это временно.

– Знаю. Ноутбук сам видел. И фотик.

– Хороший, новый ноутбук?

– Не сказал бы…

– То-то же. Старая глючная рухлядь отправлена в Центрум все равно что на помойку. Несколько дней – и хана ей. Отправлена, конечно, от нас, с Земли. Среди пограничников немало землян.

– Я это понял.

– А раз понял, чего языком зря мелешь?

– В порядке еще одного свежего взгляда.

– А-а, ну-ну.

– И в порядке этого взгляда я хочу спросить, – сказал Сергей. – Если для прочности соглашения необходим козырь, то зачем давать его нашим противникам? Весомый козырь должен быть у нас. И даже не обязательно в рукаве.

Несколько секунд все молчали.

– Гений, – проговорил наконец Тигран Арутюнович севшим голосом. – Парадоксов друг. В следующей жизни полководцем будешь. Но! Ты хоть понимаешь, что ты сейчас предложил?..

Макс сидел на деревянном табурете, одетый лишь в трусы, носки и рубаху из домотканой пестряди. В трех шагах перед ним имел место обширный, запачканный чернилами стол, по ту сторону коего на деревянном стуле с высокой спинкой помещался полицейский чин. Чину было жарко, он то и дело промокал платочком пот на лбу и утирал потную шею. Ничем он не был примечателен – невыразительный голос, невыразительное безбровое лицо, тусклые волосы и выцветшие глаза. Иной раз попадется на глаза этакий бесцветный экземпляр – и против воли начнешь гадать, зачем он нужен природе.

Природе, может, и не нужен. А вот государственной машине – иное дело.

Жужжала и билась в пыльное оконное стекло крупная муха. Допрос длился второй час, и без всякого толку. Он надоел даже мухе.

Руки были скованы за спиной. Ржавые наручники не защелкивались автоматически, а запирались на скрежещущий замок. Не говорили ли Максу, что Тупса – порядочная дыра?

Так оно и оказалось. И как во всякой дыре, здесь легко было повстречать людей, преисполненных сознания собственной значимости уже по причине облеченности какой-никакой властью. Терпения им было не занимать.

Максу, впрочем, тоже.

– Значит, вы заявляете, что никогда не видели ни пресловутого Старца, ни его людей?

– Отдайте мою одежду, – отвечал Макс. – Исс антау мине васти.

– Которую? Костюм охотника или костюм горожанина?

– Оба.

– От кого вы скрывались? Зачем вам понадобилось тайно переодеваться в проулке?

– Разве это запрещено законом?

– Отвечайте на вопрос!

– Отдайте мою одежду.

– А без нее у вас язык отсох отвечать на вопросы?

– Мне стыдно без галстука, – издевался Макс, глядя на свои голые ноги.

– Какое задание вы получили от Старца? – долбил дознаватель в одну точку, и все опять шло по кругу.

– Исс антау мине васти.

– Кто вы такой? От кого скрывались? Ваше задание?

– Отдайте мою одежду.

Наконец дознаватель изнемог. Отшвырнул насквозь мокрый платок, выудил из кармана свежий и принялся утираться, неприязненно глядя на Макса. Затем кликнул стоящего за дверью полицейского и потребовал себе чаю.

Макс молчал.

Положение было незавидное: он попался. Рассуждая логически, он и должен был попасться. В Гомеостате то же самое: если новоприбывший начинает очень уж чудить, стражи порядка вежливо возьмут его под руки и доставят в участок, а уж дежурный начальник решит, что с ним делать: отпустить, ограничившись словесным вразумлением, или запереть на недельку в камеру. После первого же цикла смерти-возрождения до многих доходит, как устроен этот мир, а для особо непонятливых можно и повторить урок столько раз, сколько нужно.

Но Гомеостат – уникальный мир.

Теперь Макс понимал это не только умом, но и всем существом. Центрум был иным, и, если верить словам Теодора, Патрика и Рафаэля, другие миры тоже были совсем иными. Они не походили на Гомеостат, но походили на Центрум. В ином городе и то легко попасть впросак, что уж говорить об ином мире. Арест был просто закономерен.

Но была ли альтернатива? Ни с кем не общаясь, прятаться в лесу? Разве это выход? Это всего лишь способ проголодаться.

Ничего, решил Макс, подержат и отпустят. Вменить-то нечего. Снимать штаны в проулке, может быть, и проступок, но уж никак не преступление. Дурацкая версия насчет шпиона скоро сама собой отпадет. Нужно всего лишь молчать.

Дознаватель пил чай из блюдечка, обжигаясь и хлюпая. В дверях застыл принесший чай здоровенный полицейский: не будет ли еще каких приказаний? Их не последовало, вернее, последовало только одно: дознаватель жестом приказал полицейскому убраться за дверь. Тот молодцевато сделал кру-гом – после чего немедленно отскочил и взял под козырек, нос к носу столкнувшись с еще одним слугой закона.

Этот был невысок, пузат и пучеглаз. Ухоженные рыжие усы его подпирали нос, спускались вниз от углов рта и плавно переходили в холеные бакенбарды. Судя по тому, как вскочил и вытянулся дознаватель, посетитель был в изрядных чинах. О том же говорил его мундир с серебряным шитьем и какими-то штуками на груди – вероятно, наградами. Фуражки не было – был крупный, разросшийся за счет залысин лоб, внушавший бы невольное уважение, не будь он покрыт какой-то сыпью.

– Встать! – зашипел на Макса дознаватель. – Встать перед господином вице-полицмейстером!

– Сидите, сидите, – весьма дружелюбно ответствовал тот, шариком катясь к столу. Поискал что-то глазами и дождался: полицейский опрометью принес откуда-то мягкий стул. Тогда господин вице-полицмейстер сел и начал отдуваться. – Уф-ф! Жарковато сегодня, правда?

Осторожно присевший на краешек своего стула дознаватель выразил почтительное согласие с мнением начальства о превратностях климата.

– При дедах не так было, – жмурясь на солнечные, зайчики произнес вице-полицмейстер. – А при прадедах и подавно. Вот старики говорят: нынче все не так, то ли дело в наше время! Но ведь и правда: не бывало раньше осенью такой жары. В смысле до катастрофы. И зима опять будет без снега, это я нюхом чую. Правда, теперь крестьяне по два урожая в год собирают, но это еще как посмотреть – хорошо или плохо? Труда больше, да и налоги выше. Не-ет, золотой век позади, да-с! Не в наше время и не в отцовское, а прежде, много прежде. Уф-ф! Иной раз и хочется немного побрюзжать этак по-стариковски на времена да на молодежь, да понимаю: нет оснований. Нет их. Так-то-с!

Дознаватель почтительно внимал.

– А что за правонарушитель нынче пошел? Воры измельчали, мошенники тоже, бандиты почти все в Аламею подались, хулиганство и то какое-то мелкое. Вот Старец разве что проблема… Или это законы сохранения, как вы полагаете? Вместо кучи мелких проблем одна большая… А кстати, что за гость у нас? Жарко ему, вижу, без штанов сидит… Где его дело?

Льстиво хихикнув, дознаватель протянул папку. Вице-полицмейстер изучал ее секунд десять, не больше. Пожалуй, чересчур наигранно изучал. Затем швырнул папку на стол.

– И этот человек – шпион Старца? Что за вздор! Слышать не хочу!

Больше он не смотрел на дознавателя – вперился взглядом в Макса.

– Кто вы, мой друг?

– Отдайте мою одежду, – злобно ответил Макс.

Вице-полицмейстер даже руками всплеснул.

– Да пожалуйста! На что нам ваша одежда? Эй, принесите! И то принесите, и другое. Живо!

Полицейский принес одежду – оба комплекта. Потом, повинуясь знаку вице-полицмейстера, отомкнул наручники.

Макс содрал с себя пестрядевую рубашку. Надел свою – несколько мятую, но в общем ничего. Повозился, тщательно завязывая галстук. Натянул брюки и пиджак, обулся. Сел на табурет.

– Благодарю…

– Не за что, не за что, – замахал руками вице-полицмейстер. – Вы ведь приличный человек, это сразу видно. Уж простите моего коллегу, ему черные давно поперек горла. Слыхали, наверное, что они тут недавно учинили? Вконец обнаглели – ворвались в город! Ну, теперь-то не сунутся: прибыли войска и еще две бронелетучки с артиллерией. Пусть попробуют! Старец, знаете ли, много на себя берет. Есть мнение, что для него это плохо кончится. Ну а вы? Вам ведь нет до Старца никакого дела, так?

– Так, – сказал Макс.

– Ну вот и хорошо. Теперь нам остается одна небольшая формальность: выяснить вашу личность. Думаю, что после этого у нас не будет никаких оснований задерживать вас далее. Итак, вы?..

– Человек, – буркнул Макс.

Вице-полицмейстер весело расхохотался.

– Знаете, я как-то уже сам догадался, что вы не пес и не лошадь. Ну хорошо, я вам помогу. Вы родом не из Оннели, и вы находитесь здесь недавно. Это видно по вашему акценту и характерным ошибкам в языке. Следовательно, если стоять на той позиции, что вы связаны со Старцем, приходится признать, что вы его союзник или наемник, но уж никак не прямой подчиненный. Логично?

– Не надо стоять в этой… позиции.

– Не «в», а «на». Вот видите, языковые ошибки выдают вас с головой. Итак, вы не уроженец здешних мест. Никаких отметок о пересечении границы Оннели в ваших документах не обнаружено, поскольку не обнаружено и самих документов, хе-хе. Кто же вы? Костюм ваш на первый взгляд клондальский, но если присмотреться чуть внимательнее, видны отличия. В Клондале новая мода? А ну-ка ответьте мне на простой вопрос… – Последовала фраза на незнакомом языке.

Макс промолчал. Не только ему – любому было понятно, что выдавать себя за клондальца он мог лишь до тех пор, пока к нему не обратились по-клондальски.

– Так… Клондальского вы не знаете, что и требовалось доказать. – Вице-полицмейстер придвинул стул ближе к Максу. Улыбнулся. – Бьюсь об заклад, что вы также не говорите ни по-лорейски, ни по-сургански, ни по-аламейски. Может быть, скажете что-нибудь на своем родном языке?

Молчание.

– Нет? Зря, зря… Но как же нам быть? Ведь согласитесь, отпустить вас, не выяснив вашу личность, я не могу. И рад бы – да увы… – Вице-полицмейстер развел руками. – Понимаю: вас шокировали методы работы моих коллег… Уж извините их – работа такая. И пожалуйста, очень вас прошу, подумайте о себе. Пока что вы в статусе задержанного, а как изменится ваш статус в дальнейшем, зависит только от вас. Молчание не в вашу пользу. Уже сегодня судья может выдать предписание о вашем аресте, а это не трое суток – это полтора месяца. За это время вы скажете все, даю вам слово. Ну зачем вам это, а?

– За что меня задержали? – хрипло спросил Макс. – Разве в Тупсе запрещено переодеваться?

– Ни в коем случае. Вас задержали как подозрительную личность в связи с… недавними событиями. Уже за одно незаконное пересечение границы вам грозит полгода тюрьмы. Не страшно? Нашим тюрьмам далеко до клондальских по части комфорта… виноват, забыл, вы же не бывали в клондальских тюрьмах. Знаете что? Расскажите мне все как на духу, и я обещаю вам помочь. Все, что в моих силах. Что скажете? – Ответа не было. – Ну ладно, тогда я сам расскажу о вас кое-что. Вы не из Оннели, не из Лореи, не из Аламеи и уж конечно не из Клондала. Вы вообще не из нашего мира. Вы иномирянин. В нашем захолустье гости из иных миров редки, зато они часты в других краях, а информация доходит… Думаю, вы из того мира, что зовется Землей. И вы не пограничник – в противном случае вы давно бы начали сотрудничать… если бы вообще рискнули сунуться к нам в Оннели. Следовательно, вы контрабандист, угадал? Ваш интерес – чисто коммерческий. Если вы по заказу Старца доставили ему или его людям нечто из своего мира – я пойму. Ведь так оно и было, верно? Предлагаю сделку: вы рассказываете мне о том, какие товары и в каком количестве вы переправили, а я беру с вас слово никогда больше не появляться на территории Оннели и отпускаю на все четыре стороны. Согласны?

– Я не контрабандист, – устало сказал Макс.

– Ну хорошо, хорошо. Не контрабандист. Все мы люди, хе-хе, все мы можем ошибаться… В таком случае неужели вы пограничник?

– Нет.

– Я боялся, что вы скажете «да». Это разрушило бы доверие. Так кто же вы?

Рискнуть? И Макс решился.

– Я жил в мире, который здесь называют Гомеостатом… – начал он.

Он рассказал все: и про свою службу в Инженерном управлении транспортного департамента, и про еженедельную смерть, и про надоевшую Марту, и про умного дворника Матвея, и про Стеклянную площадь. Далее – про Теодора, Патрика, Рафаэля и пеший переход из какой-то горной местности в Тупсу. Вице-полицмейстер внимательно слушал, кивая и поддакивая, а один раз даже сделал попытку удивиться. Тут Макс заподозрил, что вице-полицмейстер не верит ни единому его слову.

Так оно и оказалось.

– Встать!!! – От начальственного крика задрожали стекла, а бьющаяся о невидимую преграду муха решила на всякий случай притвориться дохлой. – Шутки шутим, да? – Облик вице-полицмейстера стал страшен. – Сказки сочиняем? Пытаемся смеяться над полицией? Или просто разыгрываем сумасшедшего? Ну погоди у меня, голубчик, здесь и не такие соловьями пели! В камеру его!

– В одиночную? – робко подал голос дознаватель, все это время сидевший на краешке стула тише воды, ниже травы.

– Зачем в одиночную? В общую. Где у тебя серьезные сидят – в пятой?

– В пятой.

– Ну и этого в пятую. Двух суток не пройдет – образумится. А нет – поговорим с ним иначе.

Грубые руки схватили Макса за плечи и толкнули в сторону двери.

Глава 8. Дрезина

Сергея разбудил Тигран Арутюнович. Он выглядел помятым – вряд ли спал в эту ночь.

– Вставай, восемь часов уже… Ты с нами?

– Конечно.

– Тогда включайся. Операция уже началась. Быстро собирай манатки, бери только самое необходимое. Потом спускайся вниз. Идем впятером: я, Григорий, ты, Ева и Алена. Носильщиков не берем.

Со сна соображалось туго. К тому времени, когда Сергей родил первый осмысленный вопрос, Тигран Арутюнович уже исчез.

Значит, Алену решили взять… Ну и ну. Неопытную девчонку – и сразу на такую операцию?

Впрочем, кто тут еще неопытен… Охранница все-таки. Мастер по стрельбе. Наверное, умеет и еще кое-что.

Получалось, что самым неопытным и неприспособленным в пятерке все равно оставался он, Сергей Коханский… Мысль не грела.

Кем пожертвуют в первую очередь, если возникнет такая необходимость?

Наскоро умываясь, бреясь и собирая в рюкзак немудрящий скарб, Сергей колебался. Пойти – опасно. Отказаться теперь, когда уже дал согласие, – стыдно. Как поступить?

Стыд оказался сильнее. И еще имелось одно соображение: операцию вряд ли согласовали с боссом. Причем не только потому, что Аркадий Михайлович напился вчера в хлам.

Как ни мало знал Сергей, он уже понимал: босс категорически запретил бы уходить в Центрум сразу пятерым проводникам. Кто у него останется, если не вернутся все пятеро? Один лишь чесоточный Кирилл Денисович да еще коматозный Стас-Фантом в клинике? Родион Романович, способный в лучшем случае лишь сунуть голову в открытый им Проход, но никак не пролезть туда с рюкзаком? Это же несерьезно.

Но речь шла о Максе, и Ева закусила удила. Другие проводники ее поддержали, явно не имея с того материальной выгоды. Дух товарищества… гм. Есть такой феномен природы. Быть может, если придется туго, они все же не пожертвуют слабейшим звеном?

На лужайке кипела работа. Возле узкоколейки стоял грузовичок с откинутыми бортами, и три дюжих носильщика подавали из кузова нечто несуразное на маленьких железных колесах. Сергей пригляделся и узнал дрезину.

Мама родная! Такие дрезины он видел только в кино о гражданской войне. На ней и мотора не было – зато торчал рычаг-качалка, как на тренажере для развития мышц рук и спины. Сильнее потеешь – быстрее едешь.

Квадратный Тигран Арутюнович и еще три крепких носильщика готовились принять груз. Орлиное око инструктора по боевому самбо мигом углядело Сергея.

– Долго копаешься. А ну, вали сюда, подсобишь.

Сергей схватился за железную раму. Дрезина повисла на руках, и стало понятно, что ее могут удержать на весу пятеро мужчин. С трудом, правда. Живо вспомнился водный поход по Кольскому, где порой приходилось таскать лишь чуть меньшие грузы. Но тут трое спрыгнули с кузова на землю, подхватили дрезину, и сразу стало легче.

– На рельсы ее!

Через минуту дрезина стояла на рельсах. Тут только Сергей смог рассмотреть ее внимательно.

Сварная рама была узкой сообразно колее, но длинной. Две скамьи – перед качалкой и за ней. Значит, минимум четырех человек можно задействовать как тягловую силу и развить хорошую скорость… или, скажем, одолеть длинный подъем с немалым грузом. Судя по размерам огороженного стальной сеткой грузового отделения, грузы на этой дрезине предполагалось возить изрядные. Желтый окрас с серыми и грязно-зелеными разводами наталкивал на мысль о пустынной или полупустынной местности. Такой камуфляж подошел бы танкам Роммеля где-нибудь в Ливии или Тунисе…

– Сделано по нашему заказу, – объяснил Тигран Арутюнович, уловив в глазах Сергея невысказанный вопрос. – Через Сухую пустошь проходит узкоколейка. К северу она идет через Скорпионью пустошь, затем цепляет край Волчьей пустоши и кончается в Ахтыбахе. Знаешь, где это?

– М-м… В южной Аламее?

– Скорее в западной. Эта часть Аламеи худо-бедно контролируется правительством. Народ там зажиточный – по аламейским меркам. Есть кое-какая индустрия, развита торговля, правительство поощряет частный бизнес и деловую инициативу. Соответственно, для нас западная Аламея представляет некоторый интерес – спрос на наши товары велик. А мы все на горбу да на горбу… Ну и вот – возникла идея. Готовили операцию – доставить в Ахтыбах дизельный двигатель, работающий на рапсовом масле. Чертежи мы им отправили, да у местных инженеров что-то там не получается. Просили готовое изделие – как образец. Ну, раз просят, значит, получат, только не даром, конечно. Очень не даром… Теперь, ясное дело, операцию отложим.

– Об этом дизеле я уже что-то слышал, – сказал Сергей. – Тигран Арутюнович, а вы не думаете, что…

– Тигран. Просто Тигран, и на «ты». Сколько раз тебе говорить? Ва, достал!

– Ладно… Тигран, а тебе не кажется, что такая операция – это уже наглость?

– Конечно! На то и был расчет. Пограничникам и в голову не придет, что мы рискнем воспользоваться их же узкоколейкой. Кстати, это действительно их узкоколейка – такое вот исключение из общего железнодорожного правила. Была проложена с целью лучшего контроля над территорией – на Пустошах полно локализаций и вообще места неспокойные. Пограничники там даже бронепоезд держат. Но! То, что предложил ты, не приходило в голову даже нам – и уж подавно не придет пограничникам! Гляжу на тебя и прямо любуюсь: уж очень долго не появлялись такие наглецы!

– И… что же я такое предложил? – пробормотал Сергей.

– Иметь козырь на переговорах с пограничниками, что же еще? И мы его получим. Мы захватим этот бронепоезд! Ты голова. Это хороший, жирный козырь.

Сергей почувствовал, что у него падает челюсть. Сразу захотелось замахать руками и закричать, что ничего такого он не предлагал, даже не думал! Но… поздно.

Он украдкой оглянулся: не открыл ли его страх где-нибудь Проход?

Бог миловал.

Через поляну напряженной походкой шла Алена – рюкзачок за спиной, «Абакан» на плече и две кобуры – справа и слева. Тигран посмотрел на ее арсенал несколько иронически, но критиковать не стал – просто тепло поприветствовал. Поздоровался и Сергей.

Солнце медленно вставало над соснами. Носильщики обсели дрезину, курили.

– А где Григорий? – спросил Сергей.

– Пускай еще поспит. Ему вчера досталось… и сегодня достанется.

– А Кирилл Денисович?

– Просто Кирилл. А зачем он нам? Обойдемся.

– А Ева?

– Ушла в Центрум еще ночью. Ее и ждем.

– Зачем ушла?

Тигран внимательно осмотрел Сергея с ног до головы.

– Слушай, парадоксов друг, ты какой-то недогадливый. Чем мы будем воевать с бронепоездом – пистолетиками?

– А… чем?

– Увидишь. Каждой работе – свой инструмент. А ты небось думал, что мы повторим метод из «Бронепоезда 14–69» Всеволода Иванова? Один ляжет на рельсы, другой снимет метким выстрелом раззяву-машиниста… А потом общий штурм, да?

– Я не читал, – признался Сергей.

– А я бы сняла машиниста, – оживилась Алена.

– Остынь, кровожадная женщина. Сказано – будем ждать.

Первая мысль, пришедшая Максу в голову, когда его – руки за спину – конвоировали до пятой камеры, была самой утешительной: полиция проверит его показания и вынуждена будет поверить. Три человечьих трупа и один собачий прямо на тропе – это раз. Труп Патрика на тропе, ведущей через плечо горы, – два. И наконец, труп Теодора… Этот, правда, далеко, на него наткнутся не сразу. Но и первых двух находок будет достаточно хотя бы для того, чтобы вице-полицмейстер усомнился в своей версии. А это уже кое-что.

Затем в голову забралась вторая мысль: кажется, здешняя полиция контролирует только города. Никто не отправит в лесную глухомань специальный полицейский наряд для проверки безумных измышлений странного задержанного. А если так, то кто, спрашивается, сообщит полиции о найденных трупах? Какой-нибудь случайный хуторянин? Вряд ли. Макс уже понял, что хуторяне Оннели не любят ни во что вмешиваться и симпатизируют скорее Старцу, чем официальным властям. Выбравшийся на природу горожанин, наткнувшийся на место кровавой разборки? Еще менее вероятно. Даже если найдется такой чудак, пять к одному за то, что он предпочтет тут же забыть о страшной находке.

Значит, о проверке тоже можно забыть. Придется выкручиваться самому.

Попытаться сбить полицейского с ног и удрать?

В здании не один полицейский. Поймают. А если какое-нибудь чудо поможет с боем вырваться из тюрьмы, то с того не легче – устроят облаву и все равно поймают еще в городской черте.

Зарешеченная дверь. Скрежет несмазанного замка. Макс представлял себе тюрьму именно так: решетка, а за ней скучнейшего вида коридор с каменными стенами, выкрашенными в грязно-зеленый цвет, и двери камер.

За спиной вновь проскрежетал замок. Надзиратель топал и сопел.

– Стоять, – раздалось сзади спустя небольшое время. – Лицом к стене.

Макс послушно выполнил команду.

Лязгнул еще один замок.

– Пошел.

Наверное, здесь полагалось выполнять команды проворнее – хороший тычок в спину буквально вбил Макса в камеру.

Там было очень жарко. На койках сидели трое. Двое были голы по пояс, третий носил на волосатом торсе нечто вроде грязной, насквозь пропитанной потом майки. Воняло парашей. Три пары глаз с жестким прищуром уставились на Макса. Это не помешало одному из сидевших обратиться с каким-то вопросом к конвойному. Макс уловил только «эй, начальник», а дальше было непонятно. Откуда жителю Гомеостата знать, что такое воровская феня Оннели?

Надзиратель не ответил. Захлопнулась дверь, вновь лязгнул замок.

Макс сел на свободную койку. Теперь глаза «серьезных» просто буравили его: кто, мол, таков, что позволяет себе не соблюдать тюремных обычаев? И Макс это понял.

Было бы еще неплохо знать, каковы они, местные тюремные обычаи.

– Я иностранец, – сказал он, ни на секунду не веря, что это поможет.

Последовала короткая непонятная реплика.

– Не понимаю. – Макс развел руками.

– Не понимает, – уже на чистом оннельском сказал один и сокрушенно покачал головой. – Ай-ай-ай. Такой приличный с виду господин, а не понимает. Как нехорошо!

– Господину, наверное, жарко, – участливо поддержал второй. – Господину хочется раздеться.

– И принять ванну, – добавил третий, покосившись на парашу в углу.

– Надо помочь, – подытожил первый, принимая вертикальное положение. – Слышь, мил-человек, ты встань, встань… Вот так, вот и молодец. Позволь тебе помочь… снять одежку, хе-хе. Жарковато нынче…

Макс брезгливо отвел его руку – и сейчас же получил жестокий удар в солнечное сплетение.

Странно: совсем не было боли. Встречая удар, тело само отреагировало как надо. И вдруг все замелькало, но замелькало осмысленно: оторопевшая физиономия, волосатая рука в удобном для захвата положении, шершавая стена, куда спустя мгновение должна воткнуться голова противника, еще двое, начавшие движение, собирающиеся напасть, по их мнению, стремительно, а на самом деле медленно и неловко… Еще захват, еще бросок – в стену. Третьему – подсечка и помочь упасть. Добавить в мозжечок, чтобы отключился. Проверить первого и второго – не надо ли им того же?.. Нет, не надо. Всё.

В великом изумлении Макс посмотрел на распластанные тела «серьезных», затем на свои руки. Потом на ноги. Подвигал шеей. Интересное дело… Точнее, интересное тело: работает само, без участия сознания. И как умело работает!

Макс обессиленно опустился на койку. Стало нехорошо, и он, зажмурившись, помотал головой. Помогло: дурнота отступила. Все равно ничего не понятно…

Мысли метались, как угорелые. Прошло какое-то время, прежде чем они замедлились, позволяя облечь себя хоть в какие-то формулировки.

Разве обыкновенный чиновник из транспортного департамента городского хозяйства может такое?

Только в мечтах.

Следовательно, проблема не в теле. Проблема в голове.

И значит, прав был Теодор. Правы были Патрик и Рафаэль. Он не чиновник и не инженер по транспорту, он что-то другое, но с личностью, изувеченной Гомеостатом. А кто он на самом деле? Боец? Патрик что-то говорил о хождении по Центруму, о прикрытии друг друга… Врал? Может, и врал, но не на сто процентов.

Больше всего на свете Максу хотелось сейчас вернуть свое прежнее, давно забытое «я» и вновь обрести свое место в мире. Но теперь уже в этом мире – не в том. Гомеостат – недоразумение. И Марта – недоразумение. По-настоящему стоит жить лишь тогда, когда умираешь лишь один раз.

Это умозаключение поразило Макса. Парадокс? Возможно. Но жизнь вообще парадоксальная штуковина. Да, жить стоит и здесь. Может быть – особенно здесь. Жизнь вне Гомеостата – острое и вкусное блюдо!

А уж тем более когда умеешь то, что не доступно большинству людей.

Макс понял, что имел бы реальный шанс сбежать во время конвоирования. Теперь сделать это будет несколько труднее.

Впрочем, нет ничего невозможного…

Он проверил лежащих – все трое были живы, просто отключены. Тем лучше. Осложнения ни к чему.

Макс засмеялся.

Откинулась ржавая заслонка, в зарешеченном окошечке показалась мясистая физиономия надзирателя. На ней медленно проступало удивление.

Сам не зная зачем, Макс послал тюремщику воздушный поцелуй.

* * *

Если не считать импровизированных бронелетучек и патрульных дрезин, выставивших в щели между мешками с песком тупые рыла пулеметов, «Грозящий» был самым маленьким бронепоездом на многие тысячи километров вокруг. Возможно, он вообще был самым маленьким бронепоездом в Центруме.

И тому были свои причины. Лет двадцать пять назад тогдашний командующий Аламейским пограничным округом удивил местное железнодорожное начальство крупным заказом: проложить железную дорогу от Ахтыбаха до самых предгорий Белого хребта. Обоснование было простым и, пожалуй, логичным: трудно ведь контролировать столь большую и сложную территорию одними лишь патрулями, будь то патрули пешие, конные или даже воздушные. Стационарные посты и заставы? Так-то оно так, но в безводной местности любая задержка с подвозом чревата медленной и мучительной смертью личного состава. Были уже прецеденты. Нужен железнодорожный путь, очень нужен. Плюс хотя бы один курсирующий по нему бронепоезд.

Удивленный железнодорожник, носивший в петлицах четыре золотые шпалы, спросил, как теперь изменится вся система охраны территории, и получил сухой ответ: не суйтесь в наши дела. Вопрос лишь в одном: способны ли ваши чумазые работяги выполнить заказ качественно и в срок?

По мнению железнодорожника, вопрос граничил с оскорблением. Всякому известно: если кто умеет работать, то уж никак не те, кто только и способен обирать честных торговцев и палить в контрабандистов. Железнодорожное управление Аламеи может спроектировать и проложить железную дорогу любой протяженности на любой местности – была бы адекватная труду оплата.

Об оплате спорили долго. Вели переговоры, срывали их и начинали сызнова, создавали и распускали совместные комитеты. Пограничники жались. Им нужна была дорога, но запрошенную за нее цену они считали грабительской. В свою очередь, железнодорожники не менее справедливо полагали, что их пытаются уговорить работать даром. Из-за неразберихи геодезическая партия, отправленная для предварительной наметки маршрута, была обстреляна пограничниками – к счастью, без жертв, если не считать начальника партии, раненного в нос осколком теодолита.

Переговоры тянулись целый год. В конце концов стороны договорились о следующем: дорога будет узкоколейной однопуткой, и для нее придется построить специальный бронепоезд. Командующий округом, ругаясь, согласился. Специальный так специальный. Но чтобы не уступал настоящему!

Сказать легко – сделать значительно труднее. «Грозящий» был мал и казался приземистым, если смотреть на него сбоку. А если посмотреть спереди или сзади, становилось и впрямь страшно: как бы при порядочном все-таки росте, высоко расположенном центре тяжести и узкой колее он не опрокинулся на повороте, или, скажем, от отдачи пушек, если они пальнут одновременно в одном и том же направлении.

Сказать о «Грозящем», что он неказист, означало бы лакировать действительность. Узкоколейный бронированный уродец шокировал бы любого панцермейстера. На аламейском языке слова «грозящий» и «ужасный» произносятся одинаково, и вскоре никто не вкладывал в название бронепоезда смысл «страшный для врагов», а вкладывал только значение «мерзкий на вид». Сам командующий, принимая работу, то бледнел, то багровел, то кривился, как от зубной боли, а потом в сердцах плюнул себе под ноги и применил к бронепоезду эпитет «педерастический».

Однако инженеры не зря проедали денежное довольствие. Они сделали все, что было в их силах, хотя никакой технический гений все равно не опроверг бы законы механики и сопромата. Тонким узкоколейным рельсам противопоказана большая нагрузка – и «Грозящий» имел слабую защиту. Обыкновенная винтовочная пуля, выпущенная с близкого расстояния под прямым углом к поезду, хотя и не пробивала броню, но оставляла на ней вмятину. На вопрос, удержит ли броня пулю со стальным сердечником, главный конструктор резонно заметил, что такие пули вообще редкость, что от контрабандистов и бандитов с Пустошей вряд ли можно ожидать их массированного применения, а главное, что его конструкторская бригада проектировала все-таки бронепоезд, а не подвижную мишень. Если вооружение бронепоезда не позволит ему как минимум держать врагов на расстоянии, то зачем он вообще нужен?

Да, «Грозящий» был малюткой, и его новоназначенный командир сразу понял, что в экипаж придется набирать людей малорослых и тощих, – однако бронепоезд имел все, что полагается иметь бронепоезду. Передняя и задняя платформы несли запас рельсов и шпал, защищающих стрелков от пуль, бронированный паровозик мог обеспечить достаточно резвый ход, в просторном тендере помещался порядочный запас угля, была предусмотрена и бронированная цистерна для воды. Главную боевую силу «Грозящего» составляли два низких броневагона с вращающимися орудийными башенками на крышах и четырьмя станковыми пулеметами. Броневагоны для десанта и ремонтной команды также высовывали из бойниц стальные рыла. Чтобы пулеметчики правого и левого бортов не пихали друг друга задами, пулеметные гнезда пришлось разместить асимметрично относительно тела вагона. Калибр двух пушечек «Грозящего» оставлял желать много лучшего, фугасный эффект снаряда – тоже, зато носовая платформа несла надкалиберный бомбомет – оружие, способное зашвырнуть бомбу максимум шагов на пятьсот, но мощное. Увидав на полигонных испытаниях его действие, командующий округом вытряс из уха воздушную пробку и несколько смягчился.

Все равно бы ему пришлось принять изделие и выплатить Железнодорожному управлению вторую половину суммы. Ссориться с железной дорогой пограничникам не резон.

Естественно, паровозная и ремонтная бригады также комплектовались из железнодорожников. Есть или нет среди пограничников соответствующие кадры, путейцев не интересовало. Все, что пыхтит и бегает по рельсам, должно управляться железнодорожниками – и точка. Машинисты, кочегары и ремонтники считались прикомандированными и имели двойное подчинение. Такая практика сложилось давным-давно и обычно оправдывала себя.

Но узкоколейка всецело принадлежала пограничникам. И когда в предгорьях Белого хребта были открыты месторождения меди и цинка, когда каторжников стали сгонять на рудники и обогатительные фабрики, а взамен пошел концентрат, стражи границы с лихвой вернули потраченные деньги, а «Грозящий» простаивал только при плановых ремонтах да еще при погрузке угля и огнеприпасов. Никто из команды бронепоезда не мог пожаловаться на безделье – напротив, жаловались на чрезмерно интенсивный график, складывающийся из:

а) охраны следующих через Пустоши товарных составов;

б) обеспечения погранзастав всем необходимым;

в) регулярных патрульных рейдов;

г) нерегулярных патрульных рейдов.

Не раз на «Грозящий» нападали – реже при свете дня, чаще во мраке ночи. Стальные заплаты украшали туловище бронепоезда, как нашивки за ранения. Одной безлунной ночью бандиты Хруга Гугнивого, державшие тогда в страхе всю округу, попыталась овладеть бронепоездом. Взять скрадом не смогли – подорвали путь и пошли на штурм. Захлебывались пулеметы, тявкали пушки, оглушительно гавкал бомбомет. Нападавшим не дали подойти на бросок гранаты. С рассветом ремонтная бригада заменила взорванный рельс, а стрелки и канониры добавили еще несколько бандитских трупов к десяткам уже валявшихся по обе стороны узкоколейки. Тем дело и кончилось. «Грозящий» стяжал славу, а Хруга Гугнивого через неделю выдали правосудию свои же в обмен на забвение прошлых грехов.

Над «Грозящим» продолжали посмеиваться, но плоско шутить перестали.

Серо-зеленой ящерицей ползал он по степи, фыркал, как жеребенок, и пыхтел, как бегемот-подросток. Свистел, лязгал, брызгался маслом. Назначение в его команду перестало рассматриваться как ссылка. Иные путейцы уже сами просились в экипаж «Грозящего». Внутри стальной коробки тесно и душно, зато не так опасно, как возить через Пустоши обывателей и почту. Все-таки сидишь за броней. Пусть она тонкая, а пальцем не проткнешь. Пулей обычно тоже.

И пусть бронепоезд по определению может действовать только там, где проложен железнодорожный путь, – зато в этой узкой полосе ему нет равных. Кто осмелится бросить ему вызов?

Нет таких среди здравомыслящих.

А сумасшедший – пожалеет.

* * *

Дрезина резво бежала по рельсам.

Стучали колеса на стыках. На качалке сидели Сергей, Тигран и Алена. В трудных местах подключалась Ева. А Григорий опять спал, поместившись кое-как в грузовом отделении.

Прав был Тигран: ему досталось.

Но вначале возле коттеджа появилась Ева – не вышла из внезапно возникшего на лужайке Прохода, а приехала на машине. Тигран пояснил: моталась в Наро-Фоминск, есть там одна локализация, выводящая на территорию королевства Цад… Глаза Евы были красны от бессонницы, губы упрямо сжаты, воинственно торчал горбатый нос. В багажнике «форда» покоились четыре округлых, похожих на тыквы предмета, бережно переложенные тряпьем, чтобы не катались по багажнику, почем зря стукаясь друг о друга.

– Эй! Разгружайте.

Это и вправду оказались тыквы, точнее – калебасы из больших желтых тыкв. Только отверстия в них находились почему-то не сверху, а сбоку, и были заткнуты тюлевыми тряпками. Взяв одну тыкву в руки, Сергей почувствовал мелкую вибрацию и шорох, как от пересыпающегося крупного песка.

В тыквах кто-то был.

– Наше главное оружие, – пояснил Тигран, осторожно поместив последний калебас в грузовое отделение дрезины, однако вдаваться в подробности не стал, махнув рукой: «После, после!»

Появился Григорий, мятый и мрачный. Судя по его виду, порошки из иных миров не уберегли его от похмелья. Поздоровался кивком.

Теперь вся команда была в сборе.

– Оружие? – отрывисто спросила Ева.

– Готово.

– Пища? Вода? Спиртное?

– Уже погрузили.

– Приборы ночного видения? Заряды? Скипидар?

– Ну что ты нас проверяешь? – рассердился Тигран. – Все давно на месте. Давай открывать. Ты как, сможешь?

Ева покачала головой.

– Лучше ты. А я буду высовываться.

Кивнув, Тигран шагнул к рельсам. Обернулся:

– Приготовьтесь. Долго не смогу держать.

– Эй, все сюда! – крикнула Ева. – Взялись. Как скомандую «вперед» – ворон не ловить, толкать эту дуру что есть силы! Сергей, Гриша, Алена, на дрезину! По команде «вперед» начинайте качать.

Носильщики облепили дрезину, как муравьи гусеницу. Все напряженно молчали – чувствовали, что ситуация не располагает балагурить.

– Готовы?

– Готовы.

– Давай, Тигран! Не подгадь!

Лысый и квадратный инструктор по боевому самбо встал в боевую стойку. Шагнул назад, как бы выманивая на себя воображаемого противника. Неожиданно легко взвился с места в воздух и, сделав в прыжке заднее сальто, ногами нанес пустоте тяжелую травму. Мягко приземлился.

Воздух перед ним подернулся рябью – правда, чуть в стороне от железнодорожной колеи и на небольшой площади. Ева не двинулась с места.

– Первый блин комом, – объявил Тигран. – Ничего, сейчас разозлюсь…

Прыжок – удар в пустоту. Теперь инструктор демонстрировал чистое каратэ.

Новый Проход открылся удачнее – точно на рельсах – и был достаточно широк. Ева сейчас же сунула в него голову.

Отдернула.

– Не то.

Новая попытка окончилась прежней реакцией:

– Не то.

Сергей уже давно понял: «то» будет, когда Проход откроется вблизи узкоколейки, проходящей через территорию Аламеи в Центруме. Но… насколько вблизи? Неужели удастся сделать так, чтобы дрезина просто-напросто перескочила с этой колеи на ту, в Центруме, и спокойно продолжила движение?

Алена, спокойно сидевшая рядом с ним, возможно, так и думала. Но Сергей, уже не раз побывавший в Центруме, понимал трезвым умом: чудес не бывает.

После десятой попытки Ева, отпрянув от Прохода резвее, чем обычно, сказала:

– Хватит. Меня заметили.

– Патруль? – хрипло спросил Тигран.

– Похоже на то. Один приготовился стрелять… Все, кончили, твое место на дрезине. Гриша, я все понимаю, но давай-ка теперь ты, а?

Григорий печально вздохнул и полез в рюкзак за водкой.

– Что, совсем ничего не получилось? – озадаченно спросил Тигран.

– Один раз почти получилось, – пробурчала Ева. – Промах на полкилометра, наверное. Гриша, ты прости, но надо…

Григорий вздохнул еще раз и обреченно кивнул.

– Я могу, – немедленно вызвалась Алена.

Ева покачала головой.

– Сиди спокойно.

– А я? – спросил Сергей.

– И ты посиди пока. Если у Гриши не получится – тогда ладно. Попробуем. Откроем для тебя один калебас…

При чем тут калебас, Сергей не понял. Что они там держат такое… пугающее? Джинна?

Соваться с вопросами он не стал. Само выяснится. Но как, должно быть, обалдели пограничники, когда из струящегося воздуха вдруг появилась женская голова!

Хотя они, наверное, видели и не такое…

Григорий слез с дрезины, и Тигран занял его место.

– Давай, Гриша, давай, родной…

Григорий отвинтил пробку и с отвращением присосался к бутылке. Было видно, как ходит кадык.

– Запить ему дайте…

Григорий помотал головой: мол, обойдусь. Подобрав с земли сосновую шишку, жадно занюхал алкоголь и, вновь присосавшись к бутылке, двигал кадыком до тех пор, пока не опустошил ее. Отшвырнул, вытер рукавом слезящиеся глаза, растопырил руки и стал похож на упыря, дорвавшегося до кровушки, но не рассчитавшего вместимость своего желудка.

– Сейчас… подействует, – только и сказал.

– Это и называется быть пьяным в дрезину? – неуклюже сострил Сергей.

Ему кратко посоветовали заткнуться.

Первый же Проход, открытый пьяным проводником, был роскошным – метра четыре в поперечнике и прямо на железнодорожном полотне. Но продержался он меньше секунды.

– Еще пробуй, Гриша.

Следующая попытка оказалась удачнее: Проход вышел поменьше, зато держался долго – вплоть до того момента, когда Ева вынула из него голову и отрицательно качнула ею.

– Аламея, Гриша, Аламея. Сухая пустошь, западная часть. Узкоколейка. Помнишь, там еще овражек такой был? Вспомни! На овражек ориентируйся, на овражек!..

– Это подействует? – спросил Сергей Тиграна.

– Бывает, что и действует. У кого как.

Н-да… Широка локализация в Центруме, а вероятность попадания распределена в ее пределах примерно по гауссиане. А может, и не примерно, а точно по ней, родимой. И если нужная точка находится далеко за пределами среднеквадратического отклонения, то можно повторять попытку за попыткой без всякого успеха. До вечера можно мучиться впустую…

Следующая попытка также не принесла ничего. И еще одна.

– Гриша, миленький, ну постарайся!

Гриша честно старался. От бутылки водки на пустой желудок его порядочно развезло, и столь же честно он старался не шататься. Один Проход возникал за другим, и Ева каждый раз качала головой. Странно: Проходы были не серебристые, как вчера, а самые заурядные – просто струение воздуха, только слегка мутное, как будто кипятили воду, добавив в нее толику молока.

– Вчера у него был не такой Проход, – шепнул Сергей Тиграну.

– В смысле?

– Ну, серебристый был… И вроде даже чешуйчатый.

– Дурень, – ласково сказал Тигран. – Ты же смотрел на него с другой стороны.

– А…

– Помолчи, ладно? Если у Гришки ничего не выйдет, будешь пробовать ты. Новичкам, говорят, везет.

– Еще я могу, – вновь оживилась Алена.

– Ты – нет, – отрезал Тигран.

– Почему?

– Потому что я так сказал. Все, дебаты окончены… О, черт! Его тут не хватало!..

От коттеджа к дрезине быстро шагал кое-как одетый Родион Романович. Судя по всему, он только что проснулся.

– Остановитесь! – картинно вздев руки, воззвал он как раз в тот момент, когда Ева, вынырнула из очередного Прохода. Глаза ее горели.

– Вперед!!!

– Вперед! – заорал Тигран. – Навались, ребята!

– Стойте! – напрасно взвыл менеджер по кадрам. Никто не обратил на него внимания.

– Носильщики – за дрезиной в Проход! – звонко крикнула Ева. – Гриша, держи его! Ты последний!

Как будто без ее слов это было не ясно.

Хотя как знать? Только на взгляд безнадежного трезвенника все пьяные одинаковы – на самом деле они бесконечно разнообразны. Иной становится мрачен, другой болтлив, третий опасен, а четвертый под воздействием алкоголя забывает самые простые вещи. Не может, например, зашнуровать кроссовки не потому, что мозг не способен выдать пальцам соответствующий сигнал, а просто потому, что пьяный забыл, как это делается и, главное, зачем.

Впрочем, размышлять на эти темы было некогда. Носильщики разом взревели от натуги. Дрезина качнулась, скрипнула и плавно пошла вперед. Работать на рычаге было даже не нужно – разгон и без того вышел что надо. Секунда, еще одна – и дрезина влетела в струящийся матовый круг.

После чего немедленно завязла в грунте. Тигран невнятно выругался, приложившись носом о перекладину качалки. Сергей и Алена слетели с сиденья.

Ева была уже тут, она прошла первой.

Последним, из серебристого круга, пошатываясь, вышел Григорий. Состроил гримасу отвращения и продекламировал, запинаясь:

– О Центрум, Центрум… кто тебя усеял… мертвыми песками?

Хотя под ногами был не песок, а скорее супесь, причем далеко не мертвая. Там и сям торчали пучки жесткой травы. Гонимый ветром, пропрыгал сухой круглый куст перекати-поля. Настоящей пустыней эта часть Сухой пустоши не была – разве что полупустыней.

Никакого овражка, о котором говорила Ева, поблизости не наблюдалось. Впрочем, кому нужен тот овражек?

– А где?.. – начал было Сергей, и тотчас увидел ее. Узкоколейку.

Метрах в ста.

Тигран уже распоряжался. Носильщики споро освободили дрезину от груза. Ева и Алена далеко разошлись вправо и влево, обеспечивая боевое охранение. У обеих были автоматы: у Алены «Абакан», у Евы – десантный «Калашников». Тигран тоже поглядывал по сторонам.

Но было тихо.

– Взяли разом!.. – И мощные руки носильщиков подхватили разгруженную дрезину.

Ну конечно, Сергею выпало вместе с другими нести дрезину на руках, а не охранять несущих. А как иначе? Стрелковым спортом он никогда не увлекался, из автомата и пистолета стрелял лишь раз на давних военных сборах. Можно сказать, и не стрелял вовсе. Тем более что из автомата он поразил лишь одну мишень из трех, самую простую, а все пистолетные пули пустил в «молоко». Что до обещанной Родионом стрелковой подготовки, то она еще не начиналась.

Кое в чем Алена могла ему дать сто очков вперед.

Пронесли метров пятнадцать и уронили. Перевели дух – и продвинули дрезину еще на столько же. Тигран обеспокоенно озирался. Ева издали сделала ему знак: все спокойно, работайте.

«Хорошо, что настоящей насыпи нет – так, подсыпка», – радовался Сергей, надрываясь под тяжестью железной дуры. Работали все, включая пьяного проводника Григория. Но когда дрезина оказалась-таки на рельсах и проводники, отдуваясь, пошли назад за грузом, Тигран удержал Сергея.

– Не ходи. Нам еще ехать – успеешь наломаться. Носильщикам-то что – Гриша им Проход откроет, и они дома. А нам еще… гм… предстоят великие дела.

– А чего Григорий пошел?

– Пускай потрудится, ему сейчас полезно. И качать будет во всю дурь. Выдохнется на пьяную голову, потом выспится – и снова человек.

– Так… А куда нам ехать?

– Туда. – Тигран махнул рукой направо. Вроде бы на север.

– Там бронепоезд?

– Нет, бронепоезд там, – указал Тигран налево. – Еще вчера ушел к рудникам у Белого хребта.

– Ты это точно знаешь?

– Ха! Зачем я, по-твоему, ходил ночью в Центрум? Бронепоезд точно ушел к рудникам. А нам надо в другую сторону. Тут недалеко… ну, относительно, конечно, недалеко, часа четыре работы, есть станция Волдыри – разъезд, артезианская скважина, некая пародия на вокзал и полтора сарая. Вот не доезжая километров этак трех-четырех до этого очага цивилизации мы и проведем операцию по захвату. Место – лучше не придумаешь.

– Удобное?

– Удобно то, что на станции есть телеграфный аппарат. Ты что, хочешь, чтобы наши переговоры с пограничниками тянулись неделю?

– Но… как же мы нападем на бронепоезд? – понизив голос почти до шепота, спросил Сергей.

Тигран подмигнул ему. Его лысина лоснилась. Ушибленный нос распух и сильнее, чем обычно, напоминал сайгачий.

– Атаковать бронепоезд будем не мы…

Глава 9. Побег

Почему в Центруме сплошь и рядом встречаются те же растения и животные, что и на Земле? Как неразумная живность вообще перебирается из мира в мир?

Так же, как и люди.

Они проникают через Проходы, Врата, Порталы, Червоточины и так далее, называйте как хотите. Некоторых зверушек в незапамятные времена провел сквозь Врата человек. Он же пронес семена полезных растений.

Иные виды перебрались сами – по недосмотру или небрежению проводников. В Проход всегда может залететь воробей или комар, и уж нечего говорить о разносимых ветром семенах. Так из мира в мир попадает не только полезное, но и нейтральное или даже нежелательное. Попадает все, что может попасть. Без москитов и шершней человек уж точно обошелся бы, однако в Центруме они есть. В одном из общедоступных музеев Лореи хранится чучело странного копытного, шея которого крепится не к передней части крупа и уж тем более не к задней, а торчит посередине, как рубка подводной лодки. Из какого мира и, главное, каким образом проникла в Центрум эта зоологическая несуразица – загадка. До иссушения климата в южных водоемах Аламеи водились самые обыкновенные индийские гавиалы с узкими челюстями и глупыми шишками на носу.

Однако многие виды по тем или иным причинам так и остались исключительно в своих мирах-лепестках. Например, никто и никогда не видел в Центруме слона. Крылатых червей видели, саблезубых собак встречали, волосатых рыб вылавливали, обезьяноподобные мартыши просто-напросто сумели вписаться в некоторые местные биоценозы, но слонов как не было, так и нет. Возбудители «высокомолекулярной чумы», которых никто не видел, попав в Центрум, так и не проникли оттуда ни в один из смежных миров. А муха цеце, размножившаяся было в степях Сургана полвека назад, в одночасье вымерла по неизвестной причине.

Легко догадаться, что никто о том не пожалел.

Карамельный жук невелик – всего-то с ноготок младенца. Строго говоря, он даже и не жук, поскольку от земных жесткокрылых его отличает ряд важных анатомических особенностей. Но все, кто в курсе, называют его жуком, чтобы не держать в памяти лишнего. Да он и похож на жука.

В «ромашке» он обитает лишь в одном из миров-лепестков, если только шастающие туда-сюда контрабандисты не занесли его куда-нибудь еще. Впрочем, для этого они должны были занести не любого жука, а оплодотворенную матку да еще с необходимым ей количеством рабочих особей, что заметно труднее. Да-да, карамельный жук – общественное насекомое вроде земных пчел или муравьев. И кусается, кстати, не хуже самого злющего тропического муравья.

Летать он умеет, но не любит. Лишь когда нарождается лишняя матка, происходит роение, и часть колонии улетает искать новое место. В остальное время жуки-разведчики и жуки-фуражиры проворно снуют туда-сюда по земле, ветвям и травам, и пчелам не стоило бы хвастаться размерами своих угодий. У карамельных жуков угодья не меньше. Жук невероятно проворен. Идущего человека на ровной утоптанной земле он догонит в два счета, от бегущего отстанет не сразу.

Как следует из названия, в пищу личинкам жук вырабатывает тягучую сладкую массу, вполне достойную замену сахару. Нет ничего удивительного в том, что в его родном мире-лепестке существуют и процветают жучиные пасеки.

Жала, как у пчелы, у жука нет, да ему и не надо. Есть острые жвалы, и есть хоботок-шприц. Это орудия обороны, а если жуку приходится нападать, то это не орудия убийства противника, а средства для его изгнания. Карамельный жук питается пыльцой и нектаром, согласен и на соки растений, но плоть он не ест. Убивать своих противников ему просто незачем.

Есть другой способ.

Жвалы причиняют изрядную боль, но и только. Весь секрет в хоботке, способном и всосать нектар цветка, и впрыснуть в тело противника некий гормон. Сам по себе гормон не вредит здоровью врага – ну разве что враг сам нечаянно сломает себе шею, пустившись в паническое бегство. Укушенный, кем бы он ни был, очень скоро теряет мужество и боевую ярость, под действием гормона его охватывает непереносимый ужас, и все его мысли, если можно их так назвать, начинают крутиться вокруг лишь одного предмета – бегства. И поскорее, и подальше!

«Антихрабрин» – одно из местных названий этого гормона в переводе на русский язык. Для существа размером с крысу более чем достаточно одного укуса, а человек растеряет последние остатки доблести после пяти-шести – вот и вся разница. В своем мире дикий карамельный жук не строит муравейников и не роет подземных камер – он просто изгоняет грызунов и птиц из нор и дупел, чтобы устроить там колонию. После нескольких укусов любой зверь рад убраться восвояси – еще и счастлив будет, что так легко отделался.

Жук привередлив – с его способностями это и неудивительно. Жуку страшно нравится проникать в любые отверстия и щели – не найдется ли внутри полости, удобной для устройства колонии? И если таковая обнаружена, очень скоро народится новая матка. Было время, когда дикие колонии карамельных жуков являли собой истинное бедствие для селян и даже горожан. Ведь что такое сельский дом или городская квартира, как не очень большая и очень удобная полость? Никого не удивляло почтенное семейство, бегущее с воплями прочь от своего жилища. Исстари был известен лишь один способ отбить у жука помещение: хорошенько опрыскать его скипидаром. Проблема была в том, что скипидар – совсем не парфюм.

Потом в том мире изобрели дуст.

Введя жука в рамки, люди по-прежнему с удовольствием пользовались его «карамелью». А как же иначе? Человек склонен не убивать лишь тех, кого грабит.

В качестве временных ульев, удобных для переноски колонии с места на место, издавна применялись калебасы из сушеных тыкв.

– Еве памятник ставить надо, – говорил Сергею Тигран под стук колес дрезины. – Открою тебе один секрет Полишинеля: у каждого порядочного контрабандиста, работающего в «фирме», есть свои заначки: мелкие локализации, связи в Центруме и вне его, схроны и тому подобное. Просто на всякий случай. Однажды может пригодиться. Вдруг понадобится спешно уйти или срочно достать что-нибудь. Начальству об этом знать не нужно. Оно и делает вид, что не знает. Аракчеевские методы в работе с проводниками вообще не проходят – люди просто разбегутся. Короче, ты уже понял: Ева задействовала свои заначки. Но как она умудрилась получить из какого-то мира-лепестка эти ульи и доставить их на Землю за одну ночь – не понимаю. Это просто диво дивное.

– Амазонка! – понимающе кивнул Сергей.

– Низко ты ее ценишь. Куда до нее какой-то амазонке. Фурия!

– А я, между прочим, все слышу, – донесся из грузового отделения сонный голос Евы.

– Вот так всегда, – пожаловался Тигран. – Уже и комплимент даме нельзя сказать.

– Так это был комплимент?

– Он самый. Ты спи, спи. Не нравится фурия – пусть будет титан. Ничего, что он мужик, так даже лучше. Ты, Ева, отличный парень.

– В том-то и проблема. – Сергею почудилось, что из грузового отделения послышался вздох.

– Все равно снимаю шляпу.

Впрочем, шляпы у Тиграна не было. Чтобы лысина не обгорела, он обвязал голову платком и время от времени скупо поливал его из фляжки.

Само собой, все это было сказано в первый час движения дрезины, когда Ева прикорнула в грузовом отделении, а Григорий работал как заведенный, пытаясь изгнать из крови алкоголь. Дрезина бежала ходко, давая, на глаз, километров до тридцати в час. Верстовые столбы возле узкоколейки отсутствовали как класс. Как ориентировались паровозные машинисты, понять было невозможно.

Наверное, знали наизусть все особенности ландшафта, не очень-то богатого на эти особенности…

И все же они попадались даже в ровной, на первый взгляд, степи. Надо было лишь присмотреться: там ложбинка, тут купы сухих кустов, вдали не то холм, не то курган, а еще дальше вроде бы даже развалины каких-то строений, давным-давно покинутых людьми… Один раз дрезина прогрохотала по стальному мосту, переброшенному через русло высохшей реки, и был еще карстовый провал – большая дыра посреди неглубокого грабена. Узкоколейка здесь делала крюк, обходя стороной опасное место.

– Когда-то в этих местах было неплохо… – Тигран успевал и качать рычаг, и зорко смотреть по сторонам, и поучать новичков. – Хороший был край, лесостепной. Скотоводство, а главное, нефть. Ее уже начали добывать, когда грянула «высокомолекулярная чума». Ну, а когда нефти не стало, пошли проседания почвы, карстование, вода под землю ушла… Климат изменился, жить стало невозможно. Людишки частью перемерли, частью ушли на север. Мало кто остался…

– Пограничники остались, – буркнул Григорий.

– Ну, эти-то конечно…

Прошел еще час, и Григорий выдохся. Его сменила проснувшаяся Ева.

– Все тихо? – осведомилась она, обтирая лицо влажной салфеткой.

– Пока тихо, – ответил Тигран.

– Ну и хорошо.

– Слишком хорошо – это совсем не хорошо. Тебе… никуда не надо?

– Пока нет.

– А вот это плохо. Может, водички попьешь?

– На такой жаре – что толку? – ответила Ева. – В пот уйдет. На крайний случай у нас есть Сергей.

– А я? – подала голос Алена.

– Ты что, перед патрулем стриптиз изобразишь? Не глупи. Устала?

– Еще чего!

Сергей в этом разговоре не участвовал. Во-первых, успел отмотать руки. Езда на дрезине напомнила ему переход через Канозеро на катамаране при встречном ветре. Правда, там бил в морду холодный дождь и вокруг было сколько угодно чистейшей пресной воды, а здесь все наоборот – но это уже частности. А во-вторых, он наконец понял, к какому типу проводников относится Ева, и посочувствовал ей. Обретать способности проводника лишь тогда, когда давление в мочевом пузыре превысит определенное значение и заставит переключиться некий триггер в мозгу – это… чересчур физиологично, что ли.

Да и попросту неудобно.

Надзиратель ушел. Возможно, побежал докладывать начальству о легкой победе новенького над «серьезными», а может, просто решил, что в камере не происходит ничего экстраординарного. Макс скоротал немного времени, подвергнув тщательному обыску распростертые тела, соломенные матрацы на железных койках и всевозможные укромные уголки. Что-то подсказало ему, что надо это сделать. Нашелся длиннейший остро заточенный кованый гвоздь из тех, какими сшивают бревна, кусок газеты и полотняный мешочек сушеной конопли. Заточку и наркотик Макс выбросил в крохотное оконце, а газету попробовал читать. В обширной передовице сообщалось о происках бандитского правительства Аламеи, еще недавно засылавшего в мирную Оннели всего лишь шпионов, а теперь еще и диверсантов, взорвавших где-то паровую молотилку. Сообщалось также о новом витке тарифной войны, о смерче, прошедшем в южных районах, и о нашествии вредителей на посевы ячменя, причем читатель плавно подводился к выводу о том, что за смерчем и вредителями стоит, конечно же, правительство Аламеи. На обратной стороне обнаружилась статья некоего Рудиста Импетиго о новом прогрессивном способе засолки грибов. Была заметка о скотнице Пилипе Фих, родившей на прошлой неделе шестерню, после чего количество ее отпрысков увеличилось до двадцати. Сообщалось, что гласные окружного совета обратились в правительство с просьбой о присвоении Пилипе звания почетного сенатора, а пока предложили всем обращаться к ней не иначе как «ваше высокоплодородие». Шли также объявления о продаже скота и птицы.

Газеты везде одинаковы. Эта, пожалуй, была еще не из худших.

Макс отложил газетный обрывок и стал ждать. По-видимому, надзиратель либо не стал отягощать начальство вопросами порядка в тюрьме, либо не застал его на месте, либо начальство решило ничего не менять. Что делать дальше – вот был вопрос из вопросов.

Теперь Макс почти не сомневался, что сможет улучить удобный момент, чтобы вырваться из тюрьмы. Вопрос был в другом: надо ли это делать?

Рафаэль сказал: его ищут многие. Он нужен каким-то… конкурирующим структурам. Настолько нужен, что эти таинственные структуры запросто жертвуют людьми, чтобы залучить его, Макса, к себе. Что из этого следует?

Вероятно, то, что надо сидеть здесь, а не дергаться, рискуя нарваться на пулю. Сами найдут, сами придут.

Но… хорошо сидеть в одиночке, а не в одной камере с тремя бандитами. Надо же когда-нибудь спать. Никакой гарантии, что не прикончат во сне.

Когда кто-нибудь из распростертых шевелился, Макс вновь отключал его. Он еще не решил, что делать. Было очень жарко. Воздух почти не поступал сквозь маленькое зарешеченное окошко. Вдобавок один из бандитов обмочился, что тоже не улучшило атмосферу.

Макс снял с себя костюм, оставшись в насквозь мокром белье. Стало чуть легче.

Никто не шел.

Одно из возможных решений пришло на ум давно: взять одного из сокамерников и применить к нему один-два болевых приема. Пусть поорет как следует на всю тюрьму – тогда точно прибегут.

И никто не знает, каковы будут последствия. Могут перевести в одиночку, а могут избить палками, причем второе куда вероятнее. Если хочешь драться с псами – не дразни их заранее.

Солнечный зайчик на стене взбирался все выше и выше, пока не исчез. Вечерело. Из коридора донесся скрип расхлябанной тележки – вероятно, развозили ужин, – а Макс еще не пришел ни к какому решению.

В бинокль Сергей мог видеть станцию. Тигран отозвался о ней более пренебрежительно, чем следовало. Станционное здание выглядело довольно солидно для такого захолустья, а вокруг него располагались не «полтора сарая», а с полдюжины вполне пристойных на вид одноэтажных домиков. Сараи тоже были – просторные, наверное, в них держали скот. Вдали действительно паслось небольшое стадо каких-то животных.

Спичками торчали, уходя за горизонт, телеграфные столбы. Но главной архитектурной доминантой станции служила, конечно, водонапорная башня – совсем такая, как в фильмах о Диком Западе, то есть просто большой цилиндрический бак верхом на решетчатых опорах. Был еще ветряк. Черт знает, что он там делал – возможно, служил для накачки воды.

– Это то самое место? – спросил Сергей, возвращая Тиграну бинокль.

– Оно. Нам повезло: не встретились с патрулем.

– А если бы встретились – пришлось бы стрелять?

– Зачем спрашиваешь, если сам понимаешь? – Тигран привстал на дрезине, оглядывая местность. – Ага, вон она, та ложбинка. Слезай, работа есть.

Работы оказалось даже больше, чем предполагал Сергей. Пока Тигран и Ева закладывали взрывчатку под рельсовые стыки, Сергей, Григорий и Алена перетащили в ложбинку все вещи, кроме калебасов. Их было велено разложить вдоль узкоколейки шагах в двадцати друг от друга. Навалившись впятером, сбросили с путей дрезину. А потом наступил самый легкий, зато и самый долгий этап работы: хорошенько заткнуть все отверстия в земле, какие только попадутся на глаза, будь то нора грызуна или круглая дырка, служащая убежищем земляному пауку.

– Жук не должен отвлекаться на всякую ерунду, – сказал Тигран, старательно втаптывая ком сухой глины в мышиную нору.

Возились добрый час. К счастью, в этой местности, похоже, не водились суслики.

Солнце клонилось к закату, когда Ева сочла подготовку оконченной. Все еще было очень жарко. Над степью дрожал воздух. Пахло зноем и сухими травами.

Укрывшись в ложбинке, мелкими глотками пили воду, наслаждались. Ева курила – уже не тонкие дамские сигареты, как на Земле, а крепкий «Честерфилд». Докурив одну, сразу зажгла другую. Григорий подышал, попил еще воды, дотронулся, закрыв глаза, пальцем до кончика носа и заявил, что вот теперь-то он в форме.

– А почему станция называется Волдыри? – спросила Алена.

– Вообще-то она не так называется, – объяснили ей. – «Волдыри» – это перевод. А почему – никто не знает, да и кому надо? От солнца, наверное. Жгучее.

– А бронепоезд – когда появится? – спросил Сергей.

И сам понял, что задал неуместный вопрос.

– Кто ж его знает, – все-таки ответил Тигран. – Может, ночью, может, утром. В худшем случае придется поскучать до завтра. Можно спать по очереди.

– А эти жуки… Они выдержат без пищи?

– Без пищи-то выдержат, и без воды до завтра не передохнут, – сказала Ева. – Чего я боюсь, так это того, что бронепоезд пройдет здесь на рассвете. Хорошо, что ночи здесь обычно довольно теплые…

– И… что?

– А то, что жук прохлады не любит, вялым делается, понятно?

Высунувшись из ложбинки, Тигран вел в бинокль круговое наблюдение. Он боялся не утренней прохлады – он боялся патрулей. Сергей вдруг с ослепительной ясностью понял, как придется действовать, если пограничный патруль наткнется на выбранное для операции место. Не останется же иной возможности, кроме как принять бой и по возможности положить всех противников до единого! Какого-нибудь обходчика можно без труда пленить и связать, чтобы не убежал, но ведь пограничники обычно не склонны тотчас поднимать лапки вверх при вторжении нарушителей на охраняемую территорию…

По спине пробежал холодок.

Неужели пресловутый Макс того стоит?

Ева скажет «да», можно и не спрашивать. Тигран и Григорий скажут «да», потому что ценят Еву и надеются вернуть в «фирму» Макса. Алена на все пойдет, только бы ее не упекли обратно в охрану. Значит, четверо «за» и только один сомневающийся…

Ну а если засада будет обнаружена с воздуха? В том, что у пограничников Аламеи есть примитивная авиация, Сергей успел убедиться лично.

Тогда – конец. Самый допотопный биплан с пулеметом и десятком мелких бомб сильнее самого тренированного подразделения, лишенного ПЗРК.

Скорее бы сумерки!..

До заката остался, наверное, час. До полной темноты – пожалуй, два. Лежать в ложбине без дела было и нервно, и скучно. Сергей потянулся и сказал:

– Странно мне…

– Привыкай, – посоветовала Ева. – Мне тоже на первом настоящем задании странно было. И даже не столько странно, сколько страшно.

– Тебе?

– Ну да. Я что тебе, робот?

– Ты? Нет. Но я не о том. Допустим, мы уже в Оннели. В этой, как ее… Тупсе. Допустим, что и Макс там же. Но как мы найдем его?

– Как, как… Начнем с тюрьмы, вестимо.

– Почему с тюрьмы?

– Потому что начинать надо с самого вероятного. Макс же все на свете забыл, ничего не понимает. При всей его ловкости – а он сообразительный был, – непременно где-нибудь нарушил закон или просто попал под подозрение. Процентов пятьдесят за то, что его засадили до выяснения. И знаешь – много бы я дала, чтобы было не пятьдесят процентов, а сто!

– Шутишь?

– Нисколько. Главное для нас – найти Макса. Вытащить его – это уже дело техники. Если Макс сидит, задача сильно упрощается. Если нет – тогда все, наоборот, очень сложно. Ищи его по всей Оннели, а может, и не только по Оннели…

– А если он не просто задержан, а уже осужден?

– Тем легче. Налет на тюрьму технически не так уж прост. Лучше на этапе.

– М-м… А если… Ну, словом… смертная казнь в Оннели существует?

– В Центруме она везде существует. Понимаю, что ты хочешь сказать, тактичный ты наш… Но, во-первых, Макс не такой дурак. Во-вторых, так быстро здесь дела не делаются, есть все же законные процедуры… А если что, то не завидую я судье, который вынесет Максу смертный приговор. Я отъем от него столько, что его будут именовать не «ваша честь», а «ваша часть».

Сергей фыркнул.

– Это людоедство.

– Я-то, может, и людоедка, а вот ты лентяй, – едко заметила Ева. – Который раз ты вошел в Проход? Гляди, растратишь попусту способности к учению. Тебе сейчас зубрить что-нибудь надо, ну хоть языки. Или еще что-нибудь. В чем ты слаб?

– В стрельбе.

– С этим потерпишь. А вот оннельским языком можно заняться прямо сейчас…

– Тихо! – Тигран поднял вверх короткий палец. – Чувствуете?

– Нет, – сказал Григорий. Алена покачала головой.

– Проверю. – Тигран выбрался из ложбинки и, пригибаясь, добежал до рельсов. Приложил ухо и сразу побежал обратно.

– Ага, – сказала Ева.

– Идет, – сообщил Тигран, плюхнувшись на живот. – Что идет, откуда – не знаю, но что-то идет. Далеко пока.

Из малого рюкзачка он вытащил два радиовзрывателя. Сергей даже заморгал: коробочки взрывателей были пластмассовыми.

– Почему они не разрушились? – спросил он. – Не успели?

– Потому что покрыты лаком, – объяснил Тигран. – Он медленнее разрушается. А печатные платы залиты воском, он для Центрума лучше всякого лака и даже эпоксидки. Тоже, конечно, разлагается, но совсем лениво. В Центруме из воска свечи льют и не жалуются. Впрок только не покупают.

– Век живи – век учись, – подытожил Сергей.

– Точно. А сейчас, будь добр, возьми пример с Алены. Поучись у нее молчанию.

Стало обидно. Одернули, как мальчишку…

А не глупи! Контрабандисты лежали на склоне ложбинки, как будто просто прилегли отдохнуть. Григорий мелкими глотками пил воду. Ева нашла невзрачный цветочек, понюхала и равнодушно бросила. Лишь Алена была заметно напряжена.

Минут через пять на юге показался дымок. Он медленно приближался.

В одном исподнем, босиком Макс бежал по булыжной мостовой, слыша за собой свистки полицейских и топот многих ног. Черт знает что! Как бездарно все получилось!

Пришли два полицейских амбала и выдернули его из камеры. Он не сопротивлялся. Но зачем, зачем краснорожий сопящий надзиратель ударил его в ухо волосатым кулаком? Да и безволосым кулаком бить не следовало. Разве Макс дал надзирателю повод быть грубым?

Но удар состоялся, и в ухе словно взорвалась бомба. А дальше тело опять стало жить по своему разумению.

Мозги не участвовали ни в короткой потасовке в тюремном коридоре, ни в захвате обоих тюремщиков. И как только удалось заломить им руки – здоровенные же лбы! Третий, дежуривший за решетчатой дверью, судорожно тащил из кобуры револьвер. Макс – вернее, тот дьявол, что сидел в нем, – прикрылся тюремщиками и причинил им дозированную боль. Пригрозил под аккомпанемент их воплей, что сломает обоим шеи, если замок не будет сей момент открыт. Не подействовало. Тогда он и в самом деле сломал одному шею.

И замок открылся.

Что было дальше, Макс помнил плохо и как-то обрывками. Кажется, он приказал полицейскому бросить револьвер, но почему-то не подобрал его. Вроде бы выключил обоих – того, что отпер дверь, и того бугая, что все еще жалко трепыхался в руках. Сбил с ног еще кого-то, ворвался в первый попавшийся кабинет, высадил окно, сиганул через высоченный забор…

И вот – беготня по улицам. Почти такая, о какой думалось.

Но облава с участием доброй половины полицейских Тупсы – это уже слишком.

Ему не дали уйти из города – сразу стали отжимать к центру. Стреляли, но пули свистели над головой, и не зря: дважды Макс слышал крик «только живьем!» Крик был азартным: по-видимому, тот, кто руководил преследованием, не сомневался в успехе погони.

Эх, будь на ногах та странная, но удобная обувь, что дал Теодор! Босому бегущему человеку город щедро предоставляет напороться ступней на битое стекло, гнутый гвоздь или торчащую щепку. Позволяется и сломать палец о какую-нибудь тумбу или край выбоины в мостовой. Город с интересом наблюдает: как долго сможет бежать по нему босой?

Из переулка с зычным криком бросается наперерез полицейский. Не нужно и бить – просто уклонение и подсечка. Полицейский пашет носом камни мостовой. Разрывающаяся от лая дворняжка пытается цапнуть за ногу. Пинок, взвизг, полет. А секунда потеряна…

Как хороши теплыми вечерами провинциальные города! На окраинах, конечно, то же самое, что всегда, но в центре совсем иное дело. Солнце уже не жжет, дамы оставляют дома кружевные зонтики, высаженные на клумбах цветы испускают дивные ароматы, длинные тени ложатся на площадь, и в самом воздухе витает нечто благостное. В такое время истово верующие чинно шествуют в храм, а вольнодумцы, коих в последнее безбожное время развелось немало, просто выходят на прогулку и чинно раскланиваются с встреченными знакомыми. Тот, кто не соблюдает этот ритуал, выпадает из городской жизни, и никто о нем не жалеет. Сразу видно: дрянь человечишко, наверное, шибко умный. Тоже, нашел чем выделиться!

И совсем, совсем редко чинную благостность города омрачит какое-нибудь чрезвычайное происшествие, скажем, выезд пожарной команды или полицейская облава. Чистая публика посудачит, но отнесется с пониманием. Всякое случается в жизни.

Но когда по центру города, сверкая пятками, стремглав бежит человек в одном исподнем – это уже подлинное безобразие!

Прохожие шарахались. Дамы взвизгивали. Сзади слышался многоногий топот преследователей. Одна мысль буравила мозг: будут стрелять по ногам или нет?

В центре города, возможно, и не будут – людно, опасно. Зато здесь не оторваться от преследования.

Макс начал задыхаться.

Может быть, у него чужое, не его тело, которое многое умеет. Может быть. Но Макс помнил, что за последние три года этому телу не приходилось много бегать.

Вот оно, отсутствие тренировки!

Ноги мало-помалу немели. В боку поселилась боль и остервенело колола, мешая дышать.

Макс бежал.

Мимо фланирующей публики, мимо трехэтажных уездных небоскребов, мимо пестрых клумб, мимо закрывающихся лавок, мимо газовых фонарей, мимо извозчиков, мимо чистильщиков сапог, мимо…

Мимо пакгаузов, мимо заборов, мимо дебаркадеров, мимо водокачки, мимо вагонов, мимо стрелок…

Как Макса вынесло на железнодорожный путь, он и сам не понял. Скорость сразу упала – бежать по шпалам было неудобно, а на утоптанной тропинке, идущей вдоль главного пути, то и дело попадались куски щебня.

Все же Макс выбрал тропинку.

Мысль лихорадочно работала. Вскочить на ходу в какой-нибудь состав? Но не видно их нигде, движущихся… Спрятаться в вагоне формирующегося состава? Для этого надо иметь фору, и все равно найдут…

Впереди пыхтел, стоя на месте, пятиосный паровоз, впряженный в длинный состав, груженный лесом. Из будки выглядывал машинист, с интересом наблюдая за погоней.

Макс наддал из последних сил. Все равно ничего другого не оставалось.

Грохнул выстрел. Пуля ударила в щебень.

– Сто-о-ой! – Преследователи заметно приблизились. Макс слышал, как гулко топали их сапоги.

– Эй! – крикнул вдруг спереди паровозный машинист, высунувшись по пояс. – Давай сюда!

Макс не заставил себя ждать. На ступенях силы почти совсем покинули его, но была протянута рука, и в эту мускулистую руку Макс вцепился как клещ. В два счета он был втянут, а на счет «три» сильным толчком отправлен в тендер, где и упал в изнеможении на поленья.

Он слышал, как запоздалая револьверная пуля срикошетировала от паровоза. Слышал, как машинист, высунувшись из будки, ругался в ответ черными словами и как некий полицейский – вероятно, офицер – срывающимся голосом требовал именем закона выдать бежавшего преступника. В ответ последовала еще одна ругательная тирада и предложение подняться на паровоз, применив силу, «раз такой смелый». Странно: от предложения полицейский отказался.

Какое-то время они еще переругивались, потом угрозы и брань стихли. Макс продолжал жадно глотать воздух.

В тендере объявился машинист – фуражка набекрень, кривая ухмылка на губах. Был он не стар, вряд ли сильно за сорок, но, судя по ухмылке и ровно наполовину седой голове, любил острые моменты в жизни. Подмигнув, сказал:

– С тебя причитается.

Макс кивком показал, что нисколько не возражает.

– За кочегара поработать можешь?

Макс ничего не понимал, но снова кивнул.

– Ну вот и хорошо. А то мой кочегар – тот еще фрукт, видишь, нет его. Опять небось загулял, стервец. И помощника нет, заболел, ну как тут быть? А у меня вот-вот отправление. Семафор уже открыт, видел? Начальство обещало прислать кочегара, а его нет как нет… Чур, уговор: не сбегать раньше времени, поедем до самой Пулахты. На дровах, хе-хе. Дрова везем, дровами топим. Вон там колун, давай приступай. Только пока из города не выедем, из тендера лучше не высовывайся, мало ли что… По рукам?

– По рукам, – еще не очень веря в свою удачу, сказал Макс. – Тебя как звать?

Машинист ухмыльнулся еще шире.

– Зови Психом, это прозвище. А хочешь – зови Благодетелем, это будет по существу.

– А я – Макс.

– Странное имя. Нездешний, что ли?

– Нездешний. Слушай, а чего полицейские на паровоз не полезли?

– Как чего? Испугались!

– Почему?

Сдвинув на лоб фуражку, Псих почесал затылок.

– Ты, друг Макс, наверное, очень нездешний… Экстер риториальность же! Что на подвижной состав попало, то для полиции пропало. Никто не сунется, не дрейфь. Это же скандал будет невообразимый, поезда ходить перестанут! И не будут ходить до тех пор, пока мое начальство не сдерет с местного такую компенсацию, что мало не покажется! Не-ет, здесь ты в безопасности… ну, пока я тебя пинком не вышиб за плохую работу. А там, откуда ты родом, что, не так?

– Не так, – сказал Макс.

– Потом расскажешь, где это, чтобы я туда не ездил… Да, а чего за тобой гнались-то, а? Может, расскажешь?

– Да так… – Макс неопределенно пожал плечами.

– Скромник. Думаешь, я не понимаю? Бежит, понимаешь, чуть ли не голый, глаза вот такие, а за ним полиция… В чьей постели тебя застали? Большое начальство, да? Жена, дочь?

– Дочь вице-полицмейстера, – нашелся Макс.

Машинист раскатисто захохотал.

– Да, это здорово. Это ты мудро решил, кого огулять… Это ты хорошо придумал, ха-ха… Ну ладно, ты, я вижу, уже слегка очухался. Берись за дело, сейчас тронемся…

И тронулись – одновременно с треском первого распавшегося под колуном полена.

– А нам все еще везет, – негромко и как-то без удовольствия сказал Тигран. – Пока все идет как надо.

– Пока – да, – хмуро отозвалась Ева.

На юге вслед за первым дымком показался еще один, и стало ясно: это действительно идет «Грозящий», а за ним тащится мирный состав. Издали узкоколейный бронепоезд не производил большого впечатления – так, короткая несерьезная гусеница. И если он двигался медленно для того, чтобы казаться страшным, то эффект был прямо противоположным.

«Плохо мы лежим – солнце прямо в глаза», – подумал Сергей. А спустя секунду подумал о том, что из двух зол приходится выбирать меньшее: на той стороне насыпи не наблюдалось никакого укрытия.

Здесь хоть ложбинка…

И тут он по-настоящему осознал, во что ввязался. Пулеметчикам бронепоезда солнце не помешает. Не дадут никому высунуться, прижмут к земле, пустят в дело десант – и привет горячий. А если угол склонения орудий достаточен, то и десанта не потребуется. Или врежут разок из бомбомета по ложбине…

Он украдкой оглянулся на Тиграна. Тот был спокоен.

Ева и Григорий тоже. Им-то наверняка не мерещились разлетающиеся из ложбины во все стороны внутренности и конечности.

Бронепоезд приближался.

– Тигран, – сказал вдруг Григорий, – а ведь наши ульи в мертвой зоне лежат. Ты на пулеметчиков бронепоезда надеялся?

Тигран выругался, а по спине Сергея прошла дрожь. Вот так люди и пропадают ни за что, связавшись с дилетантами…

Но трудность оказалась преодолимой. Глядя на Еву, вообще не верилось, что для нее существуют трудности. Женщина, выручающая своего мужчину, – это стихия, не стой на ее пути.

– Алена! – позвала Ева. – Можешь продырявить отсюда верхушки калебасов?

Девушка чуть-чуть высунулась из ложбины, оценила дистанцию и освещение.

– Легко. Даже из пистолета могу.

– Из пистолета не стоит – далековато. И аккуратно надо. Не разнести ульи вдребезги, а просто выпустить жуков на волю, рассердив их как следует. Сделаешь?

– Конечно. Прямо сейчас?

– Нет. Я скажу, когда.

Бронепоезд, пыхтя, подползал. Стало понятно, что он закроет низкое солнце своим туловищем. Впрочем, Ева скомандовала раньше:

– Давай, Алена!

На четыре одиночных автоматных выстрела Алене потребовалось менее четырех секунд. После чего Тигран привел в действие первый взрыватель.

И тотчас – второй.

Дважды больно ударило по ушам. Сергей не отказался бы посмотреть, как взрывчатка рвет железнодорожное полотно, но тут заговорили пулеметы «Грозящего», и все любопытство как ветром сдуло. Сергей вжался в горячую землю.

Правильно сделал. Бронепоезд остановился. Его пулеметы били по ложбине. Сергею показалось, что это длилось бесконечно долго. Все плотнее вжимаясь в землю, он ощущал, как совсем недалеко входят в грунт пули. Сверху сыпалась крошка состриженной сухой травы. Бывают в жизни моменты, когда человеку страстно хочется превратиться в крота или даже червя. Главное – закопаться поглубже.

Потом рев пулеметов превратился в одинокое «та-та-та», и стало ясно, что по ложбине продолжает бить лишь один пулемет. Но вот смолк и он.

И тогда стал хорошо слышен слитный многоголосый вой, доносящийся из суставчатой бронированной гусеницы.

Приподняв голову, Сергей увидел, что Тигран уже высовывается из ложбины. Но он тут же спрятался. Оглянулся, подмигнул Сергею: мол, все путем!

– Лежи, – сказала ему Ева. – Глупо нарваться на последнюю пулю. Подождем еще.

– Подождем, конечно, – ответил Тигран. – В каком рюкзаке у нас скипидар – в твоем, Гриша? А распылители – там же?

– Там же.

– Достань. Вокруг себя посматривайте. Вдруг часть жуков сюда поползла.

– Нету жуков, – отозвалась, осмотревшись, Алена.

– По идее и не должно быть, но все возможно. Сейчас люди наружу полезут, ты смотри не стреляй.

Помолчал и добавил:

– И вообще не мешай забегу физкультурников.

Глава 10. «Грозящий»

Внутри бронепоезда ужасающе, до головокружения, воняло скипидаром. Ева запретила курить. Запретила, собственно, себе, так как курящей в группе была она одна.

В распахнутые настежь люки лез слабый, но такой желанный ветерок, не очень успешно, но честно пытаясь разогнать духоту и вонь.

Сергея колотило: он получил-таки один укус. Хуже всего было то, что после этого прямо в бронированном вагоне возник Проход, и всем было понятно, кто открыл его.

Зато как бежала обслуга бронепоезда!

– Как тараканы! – Алену наконец прорвало, она заливалась смехом. – Фр-р! – в разные стороны. А уж орали, орали-то как!..

Она тоже получила жучиный укус, а может, и два, но была не испугана, а счастлива.

Тигран послал ее на паровоз, пока она не впала в преждевременную эйфорию.

– Пар стравить, наружу не выглядывать. Мало ли что. Понятно?

Вероятнее всего, он не верил, что разбежавшееся по всей степи пограничное войско с бронепоезда в ближайшее время осмелеет настолько, что станет опасным. Просто не хотел, чтобы новички расслаблялись. Сергея он повел по вагонам, заглядывая по пути во все темные углы – не затаился ли кто? Конечно, не затаился, но – доверяй, но проверяй. На всякий случай захватил с собой бутылку скипидара с распылителем, хотя этих бутылок распылили по бронепоезду уже три штуки и жуки, несомненно, убрались прочь.

Из смотровой башенки в командирском вагоне было видно: товарный состав, шедший за бронепоездом, полз теперь назад, стараясь уйти подальше от пушек «Грозящего».

– Пусть уходит, – сказал Тигран. – Он не нужен.

Солнце наконец село. По обе стороны от узкоколейки далеко в степи в свете гаснущей зари можно было различить отдельных людей и целые группы. Некоторые не двигались, другие брели в сторону станции.

Сергей смотрел с опаской: очень не хотелось увидеть вблизи узкоколейки хотя бы одно неподвижно распростертое тело. Внушая себе, что это обстоятельство осложнило бы переговоры, он чувствовал, что просто не готов причинять смерть. Эти люди в бронепоезде ничем перед ним не провинились.

Бог миловал: никто из удравшего экипажа не был закусан жуками насмерть, не сломал в поспешном бегстве шею и не был застрелен ополоумевшим сослуживцем.

Тигран спустился к пулемету, осмотрел его, сказал «так» и, задрав ствол повыше, дал длинную очередь. Видимо, имел опыт обращения с туземным оружием. Подождав немного, повторил. То же самое он проделал с противоположного борта.

– Ну вот, теперь они твердо знают, что их бронепоезд захвачен, – сказал он.

– Как из него стрелять? – спросил Сергей.

Тигран показал, как заряжать ленту и как стрелять. Сергей попробовал – выпустил очередь в небо.

– Клево!

– Хватит дурака валять, пошли, – сказал Тигран.

– Куда еще?

– Пройдем по вагонам, скипидаром подышим. Ева, Гриша! Мы пойдем к носу, вы идите к хвосту. Принимайте хозяйство. Сумеете пальнуть из пушки – пальните разок куда-нибудь.

Переходы между вагонами были защищены специальными бронещитками.

– Ты гляди, как у них тут все устроено… Не абы кто думал – инженер думал…

Сергею переход из одного броневагона в другой понравился лишь свежим воздухом. В соседнем, пушечном вагоне в нос ударил такой скипидар, что хоть в обморок падай.

– Давай-ка воздух впустим, – предложил Тигран и сам же со скрипом открыл бронированную дверцу. – Пусть хоть немного продует. Жуков вроде нет…

– А снова не набегут? – спросил Сергей.

– Вряд ли. Скипидара эти насекомые на дух не переносят. Вроде бы даже не водятся там, где много хвойных лесов. А нам только и надо, что дышать нормально да еще освещение наладить. Стемнеет скоро. Видишь, чем они тут освещают? Масляные лампы! Да-да, вон те штуки. На шахтерские фонари похожи. Электричества тут небось нет и в помине…

– А это что? – Сергей ткнул пальцем в маленький, забранный сеткой плафон на низком потолке.

– А-а, ну это, наверное, аварийное. От аккумулятора. Тут и генераторы должны быть, но они только на ходу действуют… Вон, кажется, провод. Пойди по нему, выключатель поищи.

Сергей нашел. Зажегся тусклый электрический свет. Стало видно, что провод висит на фарфоровых изоляторах и одет в шелковую оплетку.

– Масляное освещение у них, наверное, основное, – высказал предположение Тигран, – а электрическое только в бою используют… Так… Ага…

По скобам Тигран взобрался на высокую тумбу, и верхняя его половина скрылась в башенке. Вскоре слуха Сергея достигло ровное металлическое урчание.

– Поворачивается вручную, как я и думал, – глухо, как из бочки, сообщил Тигран. – Шестеренки тут… Ага… И ствол по вертикали ходит. Пальнем? Тут есть пяток снарядов.

– Ты что, артиллерист? – спросил Сергей.

– Я-то? Нет, не артиллерист. Просто любопытный человек.

Минут пять наверху что-то лязгало. Потом Тигран непонятно заругался – наверное, по-армянски.

– Кисть прищемил, – объяснил он.

Снова лязгало, а потом так ударило по ушам, что Сергей присел. Со звоном упала и покатилась по полу дымящаяся гильза от снаряда.

– Разобрался, – сообщил Тигран, спрыгнув с тумбы. – Ничего особо сложного.

– Ты бы хоть предупредил… – Сергей ковырял пальцем в ухе, тряс головой – извлекал воздушную пробку. Разрыва снаряда он не услышал – то ли из-за пробки, то ли оттого, что смертоносный гостинец улетел очень далеко в степь.

– Привыкай, – посоветовал Тигран, и тут вновь грохнуло, но где-то вовне и гораздо слабее. – Ага… Это Ева. Умным людям приходят в голову одинаковые мысли.

– А дуракам – разные? – сердито спросил Сергей.

– А дураков у нас нет.

Тигран ухмылялся. Он был доволен операцией и доволен собой – ровно настолько, чтобы оставаться готовым к любому действию.

– Правда Ева – мировой парень?

– Я думал, что она все же женщина, – буркнул Сергей.

– А она и есть женщина, – сказал Тигран. – Одно другому не мешает. Когда Макс был с нами, она играла вторую скрипку. Умела играть первую, а играла вторую, и ее это устраивало. Тьфу, слова не те! Она счастлива была! Ты думаешь, есть такие женщины, которые как столбы в поле, да? Которым не хочется ни к кому прислониться?

– Вообще-то встречаются…

– А! Это не женщины. Это монстры. А Ева – женщина. При Максе она была на своем месте. Счастливая была, понятно? Это и есть место женщины – там, где счастье. Правильно говорю?

– Почему она до сих пор нос не исправила? – спросил Сергей, уходя от прямого ответа. – Допустим, в ее мире это было невозможно, но у нас-то?

– А я ее спросил об этом однажды, – сказал Тигран. – Знаешь, что она ответила? Чем, говорит, тогда я буду отличаться от обыкновенной милашки? – Он засмеялся, потрогав свой нос. – Вот и ходит, как я, бушпритом воздух рассекает…

– Не вижу в таком решении ничего женского, – заявил Сергей.

– И не надо. Когда сможешь понять женщину, скажи мне, я тебе посоветую в науку пойти. Какая-нибудь релятивистская квантовая физика для тебя будет вроде семечек. Нобелевку получишь. А я тебе просто скажу: Ева на все пойдет, чтобы выручить Макса Штейнгарта. Мы с Гришей, положим, тоже, но она – вдесятеро. Нам Макс нужен потому, что он нам товарищ, а ей – потому что он для нее смысл жизни. Дошло?

– Дошло.

– Ну вот и не заглядывайся на Еву, – закончил Тигран.

– А я разве заглядывался? – От неожиданности Сергей даже заморгал.

– Нет? Значит, показалось. На Алену обрати внимание, девчонка что надо.

Сказать по правде, у Сергея не сложилось такого впечатления. Да Алена и смотрела на него как на пустое место.

– Слишком упрямая, – проворчал он.

– А это иногда не так плохо… Ладно, нечего тут торчать, пошли дальше.

Следующий вагон, предназначенный то ли для десанта, то ли для ремонтной бригады, был скучен. Даже пулеметов в нем было не четыре, а всего два. Само собой, одуряюще воняло скипидаром. Кружилась голова.

Перед бронированной дверью Тигран остановился.

– Это первый вагон, дальше носовая платформа… Не думаю, что кто-то остался на ней, но на всякий случай…

И отцепил от пояса гранату.

Платформа была пуста, если не считать суетящихся жуков. Тигран заругался, получив укус в щиколотку, заплясал и привел в действие распылитель. Через минуту Сергей осматривал бомбомет. Попробовал приподнять.

– Тяжелый…

– Бомбы к нему тоже не из папье-маше, – сказал Тигран, с трудом приподнимая пузатый снаряд с хвостовым оперением, – а придется забрать. Не хочу, чтобы в темноте подобрался кто-нибудь и засадил навесным огнем с этой платформы по командирскому вагону. Кроме того, бомбы нам пригодятся.

– Зачем? – спросил Сергей.

Тигран посмотрел на него, как взрослый дядя на несмышленыша.

– Подготовить бронепоезд к взрыву, конечно. И паровоз, и все броневагоны. Снаряды пушечек дохлые, их не хватит, чтобы все тут разнести в металлолом. Считай, на ближайший час работа у нас есть. Потом – вести наблюдение. Не думаю, что пограничное начальство отреагирует до утра, но спать ночью все равно не придется, ты это учти. Могут быть всякие случайности. Кто-нибудь из беглецов очухается, героизм проявит, а нам это надо? Почувствуешь, что глаза слипаются, – скажи мне, дам тонизирующего.

Сергей только вздохнул.

– Пошли, нам еще осветительные ракеты найти надо… И вообще провести инвентаризацию барахла.

Состав с лесом неторопливо ковылял по рельсам. Кажется, ни один участок пути к юго-западу от Тупсы не был прямым – огибая холмы, железная дорога уподобилась то ли какой-нибудь речке с ее бесконечными меандрами, то ли дождевому червю, кусаемому муравьями. Одну приметную сопку объезжали чуть ли не час. За нее же ушло и больше не показывалось солнце. Понемногу темнело. «Тук-тук, тук-тук», – неспешно стучали колеса на разболтанных стыках. «Груз малой скорости, – лениво объяснил Псих, зажигая в будке масляный светильник. – Еще на разъездах настоимся».

Но не давал Максу покоя, пока стрелка главного манометра не подошла к красной черте, а в тендере не скопилась солидная куча расколотых надвое и начетверо поленьев. Случилось это лишь часа через два после выезда из Тупсы. Паровозная топка обладала феноменальной прожорливостью.

Макс устал, вспотел и покрылся копотью. Только тогда Псих кинул ему грязные, в пятнах масла штаны, служащие, наверное, протирочной ветошью, и такую же фуфайку.

– Надень, а то простынешь. Дрянь портки, а других нету. Погоди, сейчас еще обувку какую-никакую найду…

Портки принадлежали, наверное, какому-то гиганту – пришлось подвернуть штанины. Зато фуфайка едва налезла на торс. Пока Макс воевал с одеждой, Псих внимательно смотрел на него – особенно на правое запястье. Но Макс был слишком занят, чтобы это заметить.

Инвентаризация дала богатые результаты. Помимо осветительных ракет, снаряженных лент к пулеметам, ручных гранат и прочих боеприпасов, помимо всевозможных запчастей и инструментов были найдены запасы провизии, воды и водки. Сергей с Тиграном находились в командирском броневагоне, когда противно затрещал телефонный звонок.

– О! – сказал Тигран. – Тут у них и телефон имеется!

Как ни странно, никто не подумал, что командирский вагон просто обязан быть соединен телефонной связью со всеми остальными броневагонами «Грозящего». Пусть телефон примитивен, поскольку иным в Центруме он и не может быть, пусть ненадежен, потому что ненадежна изоляция проводов, но лучше иметь хоть такую связь, чем гонять туда-сюда вестовых во время боя.

– Чайники мы все же… Кухню нашли, сортир нашли, а о телефоне даже не подумали.

Аппарат висел в командирской рубке. На него не обратили внимания просто потому, что внутри «Грозящего» вообще было много чего – глаза разбегались. Тигран снял с крючка металлическую трубку.

– Да! Алло! Кто это? Ага… Ага… Топка? Пусть гаснет, конечно. А хочешь – подвигай нас вперед-назад, пока давление в котле есть, только немного, не то с рельсов сойдем… – Он повесил трубку. – Алена. Слышимость приемлемая, а голос изуродован. Так лягушки в болоте квакают. Говорит, что полностью овладела паровозом. Хм, верю. Ей – верю. Другие бабы стремятся овладеть мужиками, а эта – паровозом. Ты не хочешь туда пройти?

– Так я же не паровоз, – фыркнул Сергей.

– Ты трепло и лентяй, – напустился на него Тигран. – Меньше суток назад прошел в Центрум, а бездельничаешь, ресурс свой понапрасну тратишь. Тебе сейчас хоть чему-нибудь учиться надо! А ну, марш отсюда!

Опять учиться? Целый месяц только и делал, что учился по четырнадцать часов в сутки, – и снова?.. На миг к Сергею вернулось давно забытое зябкое ощущение первокурсника, осознавшего, что прогулял слишком много занятий, чтобы вовремя сдать зачеты, и все равно – была не была! – намеревающегося попить пивка вместо очередной лекции.

Но первокурснику по его глупости многое прощается. Сергей вздохнул и отправился на паровоз.

Там как раз шла лекция: Алена увлеченно рассказывала, показывая на всякие рычаги и колесики, Ева внимала.

– А где Григорий? – спросил Сергей.

– Ведет наблюдение. Ракеты пускает. В степи пока тихо.

– Можно к вам присоединиться? – спросил Сергей.

– Присоединяйся, – разрешила Ева. – Тебя Тигран прислал?

Отпираться не было смысла. Сергей кивнул.

– А я уж думала, сам вызвался. Жаль, что ошиблась. Ты вообще-то ничего… Убьют – так и быть, всплакну по тебе одним всхлипом и высморкаюсь в платочек.

– Почему это убьют? – запротестовал Сергей.

– Не «почему», а «за что». За нелюбознательность. Родя мне говорил, ты к нам пошел не из-за денег, а в поисках интересной жизни. Верно или наврал?

– Ну… из-за денег тоже.

– В какой-то мере. Понятно. Бессребреник-контрабан дист – это оксюморон. Но главное для тебя – интересная, наполненная содержанием жизнь, так ведь? – Сергей кивнул. – Вот и для Алены так. А что для тебя интересная жизнь? Стрельба, что ли? Не верю. Чужие миры посмотреть, себя показать? Пока, видимо, да, но надоест. Мы, старички, ходим в Центрум не потому, что нам тут безумно интересно, а потому, что мы наркоманы, не можем без Центрума. Интерес тут ни при чем. Я тебе скажу, что такое интересная жизнь, – все время узнавать что-то новое. Это, между прочим, продлевает контрабандисту жизнь. Как твой разговорный аламейский?

– Ну…

– Так себе, верно? Мог бы хоть с Тиграном поболтать по-аламейски, все польза. А оннельский?

– Никак. А у тебя?

– Объясниться смогу. А тебя шлепнут, потому что не сможешь. Учись хоть паровозу, пока учат!

– Я клондальский неплохо знаю, – пробурчал Сергей, краснея, как школьник, получивший хорошую головомойку от учителя. Ощущение не из приятных.

– Ха! По-твоему, если тебе сделали прививку от бубонной чумы, то брюшным тифом ты уже не заболеешь? А биологию можно не учить на том основании, что ты знаешь тригонометрию? Молчи уж… Алена, ты извини. Продолжай, пожалуйста…

Сергей замолчал. Получить выволочку было обидно. А еще обиднее было то, что Ева была кругом права.

Против ожидания в управлении паровозом не оказалось ничего особо сложного: вращающийся маховичок реверса с рукояткой для верчения, большой рычаг подачи пара и пневматические тормоза двух видов. Еще главный манометр с делениями, непонятными значками, изображающими цифры, и понятной каждому красной чертой. Стрелка показывала меньше трети предельного давления и медленно-медленно ползла вверх. Сергей открыл топку и отпрянул – в лицо дохнуло ядреным жаром непрогоревшего угля. Ева засмеялась.

– Начинаю сначала, – тоном экскурсовода заявила Алена. – Место машиниста в будке – справа. Вот это – ворот реверса. Крутишь до упора влево – едешь вперед. До упора вправо – назад. Вот это – рычаг регулятора пара. От себя – пара больше, скорость выше. На себя – наоборот. Вот это – главный манометр, а рядом с ним указатель уровня воды. Понятно?

Сергей кивнул. Чего ж тут не понять? Все просто.

– Вот тормоза, их два: поездной, то есть на весь состав, и отдельно паровозный. Манометры того и другого тормоза – вот они, справа. Здесь же ручка гудка. Левее – скоростемер. Теперь перейдем левее, на место помощника. Что мы здесь видим? Мы видим здесь ряд малых вентилей. Слева направо: подкачка воды, управление паропроводами, прогрев будки, прогрев смазки. Два последних, как видим, завернуты до упора: прогрев в этом климате, похоже, не нужен…

– Да уж, – заметил Сергей. Его забавлял академический тон Алены. – За этой броней, да в жарком климате, да возле топки вентиляция нужна, а не обогрев.

– Точно. А вот и регулятор охлаждающего будку воздушного потока…

Спустя двадцать минут Сергей понял, что знает о паровозе ровно столько, сколько ему следует знать, чтобы привести бронепоезд в движение в выбранном направлении и, главное, остановить его там, где нужно. Ева тоже заявила, что ей все понятно. Практические занятия по вождению свелись к передвижке бронепоезда метров на десять назад, а потом вперед. Сначала попробовала Ева, затем Сергей.

– А ведь действительно просто…

– Играть на скрипке еще проще, – съязвила Ева, жестом остановив порывающуюся что-то сказать Алену. – Зажимай пальцами струны и пили смычком. Высморкаться и то сложнее, правда?

Нет, сегодня определенно был день, когда всем загорелось тыкать его носом в неаппетитную субстанцию. Для сохранения лица оставалось только хохотнуть в ответ на подколку Евы и поблагодарить Алену. Что Сергей и сделал.

Тигран занимался минированием бронепоезда. Не веря, что сигнал радиовзрывателя дойдет до всех детонаторов сквозь слои брони, тянул провод в шелковой оплетке. Увидев вернувшегося Сергея, он посоветовал ему пока деться куда-нибудь и не маячить. А главное, ничего не трогать в командирской рубке.

Наверное, взрыватель находился там.

Сергей перешел в соседний броневагон, выключил свет, дождался, пока глаза привыкнут к темноте и сквозь бойницу стал смотреть в степь. Ничего там не было, кроме черноты. Ощупью добравшись до бойницы с противоположной стороны, он убедился, что и там чернота. Угадывалось лишь слабое свечение станции прямо по курсу, но увидеть станцию отсюда было нельзя. Спустя некоторое время взвилась очередная ракета. Сергей прильнул к бойнице и не обнаружил в степи никакого шевеления. По-видимому, сбежавший экипаж толокся на станции и не собирался в ближайшее время вернуть себе бронепоезд, учинив ночной штурм.

На всякий случай Сергей взялся за рукоятки пулемета и выпустил в черноту очередь.

– Чего сидишь в темноте и палишь зря? – спросил его вернувшийся Тигран, просовывая квадратный торс в дверь боком. – Свет зажги. Скучно?

– Ага… Что с минированием?

– Закончил. Молюсь, чтобы ночь прошла тихо. Чтобы там, – ткнул он пальцем в сторону станции, – не нашлось отчаянных голов. Знаешь, бывают такие уроды в комсоставе: положить кучу людей им не страшно, а доложить начальству страшно. Но будем надеяться. А утром у нас с ними выйдет совсем другой разговор, по-деловому поговорим… Спать хочешь?

– Пока нет.

– Тогда веди наблюдение. Я тоже буду.

Менее чем через полчаса пустого вглядывания в черную степь, изредка освещаемую очередной выпущенной Григорием ракетой, Сергей с неудовольствием осознал, что спать-то он хочет. И даже сильно!

Захотелось дать еще одну очередь. Это только матерым фронтовикам не спится, когда вокруг тихо; новичкам же – совсем наоборот.

Вместо пальбы Сергей сделал несколько приседаний. Опрометчиво попытался попрыгать и ушиб голову о потолок. Спросил, потирая шишку на темени:

– А что Макс, он правда немец из Гейдельберга?

– Правда.

– Почему же он служил в нашей фирме, а не в какой-нибудь своей, немецкой? Или там нет контрабандистов, ходящих в Центрум?

– Есть, как не быть, – сказал Тигран. – Только насчет службы – это ты брось. Мы не служим, мы работаем. «Фирма» – потому что сообща удобнее. Экипировка, подстраховка, то-се… Опять же база есть, не квартира какая-нибудь, как у одиночки. Клиника своя. Система реализации товара. Отдохнуть на базе можно, ничего не боясь… За все это можно стерпеть даже такого хряка, как наш Аркадий Михайлович. Остальные-то люди что надо, нет?

– Даже «крот»? – невинным голосом спросил Сергей. И, увидев, как напрягся инструктор по боевому самбо, поспешил сказать: – Ладно, это я так… Прости, дурная шутка. Меня не он интересует, меня Макс интересует. Почему он к вам… то есть к нам подался?

– Он одиночкой был, – сказал Тигран, остывая. – Это только со стороны кажется, что волку-одиночке хорошо, а на самом деле – так себе. И живут они меньше, чем стайные. Ну, сходит такой волк в Центрум пять, десять, а если очень везучий, то и двадцать раз, а дальше что? Финита. Намозолит глаза пограничникам, они с ним чикаться не станут. Сетона-Томпсона читал про волка Лобо?

– Читал когда-то.

– Все волки-одиночки так кончают. Думаю, Макс это понял, а может, стосковался по компании. Опять же Еву встретил… Только знаешь, что я думаю? Одиноким волком он был, им же в душе и остался. Вроде осел у нас, вид на жительство получил даже, у него ведь в Гейдельберге почти никого, только замужняя сестра… Поработал с нами, понял, что наша жизнь тоже не для него – и затосковал. Оттого и в Гомеостат ушел, что становиться снова одиночкой не хотел, а в «фирме» работать больше не мог. Даже несмотря на Еву. У них вроде любовь была сначала обоюдная, а потом какая-то односторонняя. Ему самому это не нравилось, вот он и ушел – за новым собой, за новой кашей в голове.

– У него что, каша была? – спросил Сергей.

– У всех в голове каша, – вздохнул Тигран. – Только из разных круп.

Начальник штаба Аламейского пограничного округа был поднят с постели глубокой ночью. Старый лакей по имени Пуфел (в доме его звали Фуфел) осторожно тряс хозяина за плечо. Проснувшись, начальник штаба хотел первым делом запустить чем-нибудь в Фуфела, но волевым усилием остановил руку, уже нашаривавшую какой-нибудь подходящий для метания в лакея предмет. Пришло понимание: что-то стряслось. За двадцать лет службы начальника штаба поднимали среди ночи лишь трижды; сегодня это случилось в четвертый раз.

Продрав глаза, начальник штаба жестом выгнал Фуфела из спальни. Оглянулся на супругу – та спала, хоть стреляй у нее над ухом. Супруга была местной уроженкой, а об умении аламейцев поспать по всему Центруму ходили анекдоты. Тем лучше: ничего не придется объяснять. Повеселев, начальник штаба проснулся окончательно и вспомнил: сегодня принимать решения ему придется самому. Еще позавчера командующий округом, вызванный на совещание, отбыл в Главный штаб и, наверное, еще даже не успел прибыть в Клондал.

А к лучшему это или к худшему – зависит от обстоятельств.

Вестовой не знал, в чем дело, – он просто получил приказ от дежурного по штабу. Недовольно бурча, начальник штаба натянул брюки, попытавшись втиснуть в них и обширный живот, но, как всегда, не преуспел в этом. Лакей суетливо помог хозяину застегнуть подтяжки.

В Аламее, как и по всему Центруму, пограничники в офицерских чинах чаще всего не носят никакой особой формы – хотя как раз здесь они могли бы щеголять в мундирах, разработанных лучшими модельерами, никто бы слова не сказал. В разгильдяйской, склонной к анархии, никогда не успокаивающейся Аламее население всегда готово позубоскалить над внешними атрибутами власти, но глубоко внутри себя форму все-таки уважает. То ли это атавизм, то ли стержень, что уже которое десятилетие не дает республике развалиться окончательно, – сразу и не поймешь.

Но не носить же банальное камуфло, как рядовой состав!

До штаба дошли пешком – среди ночи на улицах Ахтыбаха нипочем не поймать извозчика. Кое-как горели фонари, отчего неосвещенные места выглядели чернее сажи. Где-то вопил пьяный – то ли его грабили, то ли не мог выбраться из канавы. Темные переулки выглядели зловеще. Вестовой держал руку близ расстегнутой кобуры, словно какой-нибудь ковбой с Дикого Запада, – хотя и не видел в своей жизни ни одного вестерна. Вестовой был местным.

А начальник штаба был землянином. Более двадцати лет назад ему поставили на запястье черную окружность и позволили выбрать один путь из трех. Либо никогда больше не соваться в Центрум, либо перейти на положение «челнока», сбывая весь товар пограничникам или торгуя им самостоятельно, но с грабительскими поборами в пользу тех же пограничников, либо пойти служить в пограничную стражу. Витязь на распутье, да и только. Налево пойдешь – богатому быть, направо пойдешь – женатому быть, прямо пойдешь – убитому быть. Подвергли допросу, сфотографировали, сняли отпечатки пальцев, а с выбором пути торопить не стали – гуляй покуда, думай.

А чего тут думать? Если родители наградили тебя фамилией Брюхно, а природная склонность к полноте дает всякому встречному-поперечному повод для плоских острот, если ты с детства понял, что твое место не в ряду доблестных героев, то и продолжай в том же духе. В конце концов, наибольшую выгоду из открытия Америки извлекли не отважные конкистадоры, а последовавшие за ними прагматичные торговцы. И губернаторы, конечно!

Брюхно оценил свои перспективы в Центруме и решил, что они предпочтительнее земных перспектив. Он пошел служить, твердо решив выбиться в «губернаторы», подразумевая под этим пограничное начальство.

Поначалу пришлось несладко, и к патрулированию территории Брюхно вскоре проникся глубочайшим отвращением. Этой работой занимались и местные, и земляне, и даже выходцы из других миров, но все как один не променяли бы свою службу ни на что другое. Брюхно понял, что на службу идут многие, но удерживаются на ней главным образом взрослые мальчишки, не наигравшиеся в детстве в казаков-разбойников.

Он присматривался. Он почти перестал возвращаться на Землю и даже законный отпуск проводил в Центруме. Он обнаружил способность к организационной работе и охоту ею заниматься. Не брезговал аналитикой, проявлял живой интерес к оперативникам. И возликовал, когда спустя всего полтора года его взяли в штаб.

Пока еще не округа – отряда. Аламейский округ огромен. Даже после потери Оннели он все равно оставался крупнейшим по площади пограничным округом Центрума.

Дальнейшая карьера развивалась в целом успешно – и вместе с нею вырастала нормальная структура пограничной стражи. Сначала в отряде, потом и в округе. Строили четкую властную вертикаль, избавлялись от балласта, вербовали на контрактную службу местных и пришлых. Главный штаб Корпуса пограничной стражи начал ставить Аламею в пример остальным. И неудивительно: если в других округах пограничники смахивали на техасских рейнджеров и при всей лихости порой имели смутное понятие о дисциплине, а какая-либо внятная структура существовала больше на бумаге, чем в реальности, то в пределах анархически настроенной Аламеи с анархией в деле погранохраны было покончено. Начало этому положил еще прежний командующий, а Брюхно продолжил и усугубил. Он, а не нынешний командующий, добился полного взаимопонимания с местной властью, слабой и пытающейся играть на балансе сил, не побоялся перевести штаб из захолустья в Ахтыбах и мало-помалу вел дело к тому, чтобы взять в свои руки реальные рычаги управления Аламеей.

Тогда можно было бы попытаться прибрать к рукам даже железнодорожников. И замирить вечно бунтующие окраины. И выстоять против ожидаемого натиска со стороны Сургана. И уж конечно, вернуть Оннели.

Командующий играл простачка – делал вид, что не понимает, куда гнет Брюхно. То и дело обрывал: не наша, мол, прерогатива. Нет, мол, нужды вмешиваться в дела аборигенов. И без того хватает проблем. Какой процент товаров из Иномирья идет легально через нас и изымается у контрабандистов? По оценкам, семьдесят-восемьдесят? По чьим оценкам? Вы им верите? Ну, если верите, то добейтесь хотя бы девяноста процентов, а потом уж стройте наполеоновские планы. Доступно?

Командующий резал инициативы начальника штаба на корню. Подсидеть его не удавалось. Пока не удавалось.

И Брюхно, ставший в Аламее уже совсем своим, много лет не выбиравшийся на Землю, продолжал ждать и тянуть лямку.

Начальник штаба в отрядах и округах – должность не только штабная, но и прокурорская, и судейская. Окончательное решение судьбы пойманных нарушителей обычно лежало на нем, командующий вмешивался редко. Только вчера пришлось утвердить одну «вышку», разобраться с двумя случаями уничтожения контрабандистов на месте и рассмотреть дело одного русского, попавшегося впервые. Дело казалось простым: стихийный проводник, обнаруживший в себе это свойство, сунулся в Центрум очертя голову, как в турпоход, и попал чуть ли не в самое гиблое место Сухой пустоши. Сопротивления при задержании не оказал, вроде даже рад был, что вышел хоть к каким-нибудь людям, охотно давал показания, хлопал глазами и выглядел невинной овечкой. Некий Сергей Коханский, хм… Что-то не нравилось Брюхно в этом Сергее Коханском, однако придраться было не к чему.

Пес с ним. Попадется вдругорядь – получит свое по полной программе.

Из трех других дел два были рядовыми, а третье – попахивало. Пограничный наряд застрелил контрабандиста, у которого и татуировки-то на запястье никакой не было. Даже сведенной. И все же он был не лопоухим «туристом», а самым что ни на есть матерым контрабандистом, о чем говорила опись найденных при нем товаров. Такое случалось, но редко. В объяснение, что нарушитель-де начал стрелять первым, Брюхно не поверил и собирался устроить портачам хорошую проверку: действительно ли не было никакой возможности взять того фрукта живьем, дабы отдать в разработку?

Но это потом. Сейчас чутье подсказывало: срочный вызов в штаб посреди ночи никак не связан с тем делом. Стряслось что-то еще, что-то крупное. И наверняка неприятное.

По дороге Брюхно размышлял о том, на пользу ему отсутствие командующего или во вред, и не пришел ни к какому выводу. Знал, что и не решит этой задачи, не зная вводных, а все равно размышлял.

Продолжал он размышлять об этом и тогда, когда уронил челюсть, читая с бумажной ленты телеграфное сообщение о захвате «Грозящего» неизвестной бандой. С одной стороны, это случилось в отсутствие командующего, с другой – бронепоезд ушел из Ахтыбыха еще в присутствии оного в штабе. Получалось обоюдоостро. И к лучшему, пожалуй, что командующего нет… Спустя три секунды Брюхно понял, как надо действовать, и только потом поверил дикому телеграфному сообщению.

Возле станции Волдыри захвачен «Грозящий»!

Скандал вопиющий, небывалый! Долго придется разгребать эти авгиевы конюшни…

Вопрос первый: кем захвачен бронепоезд? Как конкретно? Какими силами?

Вопрос второй: что дальше? Какие действия успел предпринять противник и какие действия он намерен предпринять в дальнейшем?

Оказалось, дежурный догадался телеграфно запросить и о том, и о другом. При свете газового рожка Брюхно шуршал телеграфными лентами.

Ответ на первый вопрос был невнятен, если не считать сообщения о подрыве пути. Упоминалось о тьме-тьмущей каких-то кусачих насекомых, заполонивших бронепоезд, и о приступе массового помешательства, охватившего покусанный экипаж и заставившего его пуститься в паническое бегство в голую степь. Ни о численности нападавших, ни о том, кто они такие, командир «Грозящего» – теперь уже бывший, черт возьми, командир! – не мог дать никаких сведений, в чем имел мужество честно признаться. Что еще говорило в его пользу – не упирал на применение противником неизвестного биологического оружия, дал начальству прийти к такому выводу самостоятельно.

Вроде честный, толковый офицер… А потерял бронепоезд!

Пусть узкоколейный, слабосильный. Но единственный пограничный и вообще единственный курсирующий в этой части Аламеи!

Ответ на второй вопрос был более определенным: захватившая бронепоезд банда остается в нем, освоилась с паровозом, опробовала пулеметно-пушечное вооружение, попыток починить путь не предпринимает, пускает осветительные ракеты. На всякий случай на пути близ станции устроен завал.

Завал… Кретины!!!

Всякому разумному человеку было ясно, что должен предпринять экипаж: очухаться, устыдиться и под покровом темноты пойти на штурм бронепоезда. Шансы на успех Брюхно оценивал как хорошие. Вряд ли численность банды велика, скорее всего, речь идет не более чем о каком-нибудь десятке бандитов. Они смогут задействовать против штурмующих только часть вооружения «Грозящего». Осветительные ракеты в ночи – не панацея, точность стрельбы будет снижена. Пусть ротозеи, отдавшие бронепоезд бандитам, понесут при штурме серьезные потери, так им и надо, но пусть сделают дело до рассвета. Должно получиться!

Но если экипаж и в самом деле удирал в панике, то многие ли беглецы захватили с собой хотя бы карабины? Не с голыми же руками идти на штурм. Местных еще можно заставить, но как заставишь пойти на смерть землян и других пришельцев из Иномирья? Любой из них обложит начальство по матушке и ушмыгнет в свой родимый мир, решив раз и навсегда развязаться со службой…

– Штабных вызвал? – осведомился Брюхно у дежурного.

Тот бодро рапортовал: так точно, скоро должны прибыть. К сожалению, вестовых только двое, а снимать часового и отлучаться самому он не решился.

Правильно сделал. За такой проступок он живо загремел бы в рядовой состав печься на солнышке Сухой пустоши. Здесь Аламея, а значит, служба поставлена как надо. А кому мила вольница, тот может вытряхиваться хоть в Клондал, хоть в Цад, хоть на саму Землю.

– Сядь к аппарату, – скомандовал Брюхно. – Телеграмма на станцию Волдыри: «Луиджини. Приведите в чувство личный состав. Блокируйте бронепоезд. Ведите наблюдение. К вам идет подкрепление. Брюхно». Телеграмма в Управление железных дорог: «Его превосходительству господину Тоскату. Прошу срочно выделить состав на товарной станции Ахтыбаха для перевозки двух рот солдат и гаубичной батареи. Оплату гарантирую. Брюхно». Телеграмма в авиаотряд: «Бранковичу. Немедленно подготовить патрульный дирижабль и два самолета для бомбометания. С рассветом вылететь к станции Волдыри. Брюхно». Телеграмма на третью, четвертую, шестую, восьмую и тринадцатую заставы: «Тревога. Всем личным составом в полной боеготовности немедленно прибыть на товарную станцию Ахтыбаха. Иметь запас провизии на двое суток. Четвертой заставе прибыть с артиллерией. Брюхно».

Пока дежурный стучал по клавишам телеграфного аппарата, начальник штаба, морща лоб, ходил взад-вперед. Его действия были правильными, и он знал это. Но тревога не отпускала. И теперь, отдав первые необходимые распоряжения, он задумался: а не упущено ли чего?

Удивляла наглость бандитов. После неудачи Хруга Гугнивого они не дерзали и на милю приближаться к «Грозящему». И вот – на тебе!

Почему?

Не является ли захват бронепоезда лишь отвлекающим маневром, призванным оттянуть из окрестностей Ахтыбыха основные силы пограничников?

По всем известной отмороженности аламейских бандитов могло быть и такое. Но кто же из них согласится пойти на заведомую смерть в блокированном бронепоезде? Их просто выкурят оттуда дымовыми шашками и перебьют в степи, как куропаток. Тут нужны не просто отморозки, а отморозки, укурившиеся «дурью» до полной неспособности предвидеть ближайшее будущее. Или… это не бандиты?

Тогда кто?

Какая-нибудь доселе неизвестная политическая сила, сделавшая ставку на террор?

Гм… возможно. В политическом болоте Аламеи каких только кикимор не сыщешь. Хуже всего, что захватившие бронепоезд боевики могут взорвать его вместе с собой. С фанатиков станется!

Начали поступать ответные телеграммы. Луиджини рапортовал, что уже выслал отряд, чтобы поосновательнее расковырять путь позади бронепоезда. Железнодорожники выразили готовность помочь и только спрашивали, какие вагоны подать для людей – пассажирские или теплушки? С застав ответили: «Выполняем». Авиаторы докладывали о готовности к вылету с рассветом, а пока, наверное, кололи чурки для своих газогенераторов. Дело шло.

Не позднее, чем завтра… то есть уже сегодня к полудню противник будет поставлен перед выбором: сдача в плен под обещание сохранить жизнь (там будет видно, выполнять или нет это обещание) или уничтожение без всякой жалости. К сожалению, нельзя скупиться на обещания: бронепоезд – штука дорогая и нужная, жаль будет потерять его. И еще не факт, что ответственность за потерю удастся переложить на командующего.

Часовой снаружи затеял с кем-то перебранку. Было слышно, как часового послали на каком-то европейском языке, чего он, конечно, не понял. Затем с легким акцентом послали по-русски и в заключение по-аламейски. Весело так послали, бесшабашно.

– Глянь, – бросил Брюхно дежурному.

Через минуту тот – чуть ли не на цыпочках – вернулся в сопровождении тощего, как щепка, человека с редкими рыжими волосами и такой же неубедительной бородкой. Гость был в цветной рубашке навыпуск, мятых джинсах и дешевых мокасинах. При виде его у Брюхно упало настроение. Он никогда не встречался с Мартином Сведенборгом, «железным Мартином», начальником Особого отдела Главного штаба, но ошибиться было невозможно. Этот задохлик, и на скандинава-то не похожий, был человеком-легендой еще тогда, когда Брюхно только-только начинал свое продвижение по карьерной лестнице.

Как он узнал о «Грозящем»? И как прибыл? Ясно, что через Землю, – но Брюхно не знал ни одной, даже самой мелкой локализации в ближайших окрестностях Ахтыбыха. Хотя… что это за контрразведчик, не имеющий секретов?

– Мартин Сведенборг, – представился Мартин Сведенборг, как будто у Брюхно могли возникнуть сомнения в его личности. – Не представляйтесь, вас я знаю. Работаем, а? Аврал? Порядок у вас, вижу, наличествует, не то что у наших разгильдяев, а бронепоезд-то – тю-тю! – Он коротко хохотнул и сразу посерьезнел. – Ладно. Какие меры вы намерены предпринять, чтобы овладеть положением? Только кратко.

– Меры уже принимаются… – Брюхно доложил о своих решениях.

– Что ж, дельно… – одобрил Сведенборг. – Кто возглавит операцию?

– Я лично.

– Отставить. Операцию возглавлю я. Вам понятно?

– Но…

– Повторяю: отставить. Это не военная операция. Какова, по-вашему, численность противника, засевшего в «Грозящем»?

– Вероятно, от десяти до двадцати человек, – несколько преувеличил Брюхно. – Допускаю, что это только часть банды, причем малая часть…

– Их всего пятеро, – весело ответил Сведенборг, – и они ниоткуда не ждут подкрепления. Это вообще не бандиты, а контрабандисты. Вы удивлены? Я тоже… отчасти. Но имею совершенно точные сведения. Они, конечно, взорвут бронепоезд, если мы наломаем дров. И если мы не выполним их требований, взорвут тоже. Поставят взрыватель с задержкой и уйдут на Землю, а бронепоезд мы потеряем. Поэтому мы – слышите? – пойдем им навстречу. Поторгуемся и согласимся на их требования в обмен на возвращение нам «Грозящего» в неповрежденном виде. Меры, принятые вами, я одобряю с поправками. Распорядитесь, чтобы самолеты оставили бомбы на аэродроме и загрузились качественными дровами. Мы тоже полетим. Вести переговоры будете вы, и упаси вас боже отклониться от моих инструкций. Вам все ясно?

Из Брюхно словно воздух выпустили. Ответив, что так точно, все ясно, он по сути мало что уяснил для себя. Ну разве только одно: эта операция – звено в до головной боли непонятной игре Особого отдела, и придется играть по заданным правилам.

Причем очень хорошо играть – не то ясно, кого «железный Мартин» назначит «стрелочником», виновным в скандальном захвате бронепоезда.

– А вы не подумали, на что контрабандистам «Грозящий»? – спросил Сведенборг.

К своему стыду, об этом Брюхно еще не подумал. Пришлось прозревать на ходу:

– Чтобы… чтобы…