/ / Language: Русский / Genre:det_crime, / Series: Сыщик Владимир Фризе

В Интересах Следствия

Сергей Высоцкий

Знаменитый сыщик Владимир Фризе — неизменный герой произведений известного писателя Сергея Высоцкого — расследует самые запутанные преступления, которые порой не под силу распутать следственным органам. В романе «В интересах следствия» произошло ограбление квартиры известного московского коллекционера. Оперативники бессильны. И тогда коллекционер обращается к знаменитому сыщику с просьбой разыскать украденную коллекцию «малых голландцев».

1998 ru ru Black Jack FB Tools 2004-11-21 http://book.pp.ru OCR BiblioNet 8A26644F-034E-467B-92C3-AC30EBFFE4B4 1.0 Высоцкий С. В интересах следствия Центрполиграф М. 2002 5-227-01649-6

Сергей ВЫСОЦКИЙ

В ИНТЕРЕСАХ СЛЕДСТВИЯ

Автору уже надоело предупреждать читателей, что все герои и события в его романах — выдуманные. Но находятся люди, которые всему верят. А кое-кто обладает таким самомнением, что узнает в этих героях себя.

Автор

СРАЖЕНИЕ В 6-М РОСТОВСКОМ

Ночь у дежурных отдела вневедомственной охраны выдалась спокойной. Только два выезда по тревоге — и оба ложные. Первый раз сигнал сработал, когда владелец квартиры, восьмидесятилетний мужчина, включил охранную сигнализацию на ночь. А в пять утра его боксер, такой же старый, как хозяин, запросился на прогулку.

И пес, и хозяин были в расстроенных чувствах — правда, по разным причинам, — и тревожная сигнализация сработала.

Во втором случае сигнализация сработала из-за технической неисправности.

Еще одна группа выехала по тревоге две минуты назад, и пока от милиционеров не поступило никаких сообщений.

Брюнетка лет двадцати восьми, с усталым, измученным лицом, но веселыми глазами — до конца дежурства оставалось не так много времени — сказала своей напарнице, совсем молоденькой, коротко стриженной девице:

— Лидуша, присмотри за моим пультом. Я сейчас кофейку заварю.

— Ненавижу растворимый! Ты же знаешь… — В голосе девушки слышались капризные нотки.

— Для тебя будет персональный чай. «Липтон» принцесса употребляет?

Брюнетка поднялась со стула, со сладким зевком потянулась. Одернула темно-синюю длинную юбку, подошла к шкафчику, где хранились запасы чая и кофе.

И в этот момент замигала одна из сигнальных лампочек на пульте.

— Сто сорок третий номер. — Лида сверилась по списку. — 6-й Ростовский, дом 3, квартира 27.

— Там поблизости Буйков с нарядом. На Плющихе, — отозвалась брюнетка. — Свяжись с ними.

— Буйков, Буйков! Отвечайте базе! — Звонкий девчоночий голос дежурной не могли заглушить ни многоголосье милицейской волны, ни радиопомехи.

— Чего стряслось, Лидуха? — Голос у старшего сержанта был тоже молодой и звонкий.

— Вы где?

— Возвращаемся с объекта. Ложная тревога. Опять эта путана…

— На 6-м Ростовском, дом 3… — сказала дежурная по пульту, но Буйков перебил ее:

— Степаныч! Тормози!

Было слышно, как резко взвизгнули тормоза.

— Что там у вас? — сердито спросила Лида, недовольная тем, что ее прервали. И протянула руку к пульту, чтобы выключить продолжавшую мигать лампочку.

— Стоим у дома 3 по 6-му Ростовскому. Засек с полуслова.

— Умница. Сработала сигнализация в 27-й квартире. Подъезд один. Этаж…

Дежурная заглянула в список, но Буйков уже положил микрофон переговорного устройства. Он увидел, как из подъезда дома деловой походкой вышли двое молодых мужчин. Судя по облику и одежде, преуспевающие бизнесмены. У каждого через плечо висело по большой кожаной сумке, очень модной и туго набитой. Один из мужчин катил за собой огромный черный чемодан на колесиках. У другого, бритоголового, в руке был «дипломат» из белого металла. Большой и плоский.

Если бы не бритоголовый, старший сержант, может быть, и не окликнул эту парочку. Уж больно респектабельно выглядели молодые люди. И спешили они к стоящему поблизости черному лимузину, марка которого Буйкову была незнакома. «Небось в аэропорт спешат, — подумал милиционер. — За границу собрались».

Бритоголовых Буйков ненавидел. И ненависть эта не была ни слепой, ни вздорной. Она вытекала из его милицейской практики. В дождливое, холодное время ножевая рана, полученная от одного из племени бритоголовых, все еще сильно болела.

— Граждане! — окликнул молодых людей старший сержант. Он распахнул дверцу «Жигулей» и не спеша выбрался из машины. Повесил автомат на плечо. Увидев, что на его просьбу не откликнулись, милиционер рассердился. — Господа хорошие, задержитесь на минутку!

— Мы торопимся.

Бритоголовый чуть замедлил шаг и обернулся. Его неискренняя, снисходительная улыбка и вовсе не понравилась Буйкову. Он переместил «Калашников» с плеча на грудь и заторопился, чтобы отрезать мужчин от черного лимузина. За спиной старшего сержанта хлопнула дверца. Даже не оглядываясь, Буйков знал, что это второй член экипажа, верный товарищ Роман Андреев, приготовился подстраховать его.

Мужчины уже подходили к автомобилю.

В безлюдном, еще не проснувшемся переулке стояла тишина. И в этой тишине невероятно гулко и жестко гремели колесики громоздкого чемодана, который волочил за собой один из парней.

«Шикарный чемоданчик», — подумал старший сержант и крикнул:

— Стоять!

Боковым зрением он заметил справа за полуподвальным окном дома две головы. Опухшие, встревоженные лица, всклокоченные головы… Бомжи. «Надо их не упустить, — подумал Буйков. — Может, сообщники?»

— Стоять! — повторил он, уже не сомневаясь, что парни с вещами имеют самое прямое отношение к сработавшей в 27-й квартире сигнализации. — Русского языка не понимаете?!

— Отвали! — не оглядываясь, бросил мужчина с чемоданом. Он на несколько шагов отстал от спутника и теперь почти бежал. Ему приходилось нелегко — чемодан подпрыгивал на неровностях асфальта, туго набитая сумка норовила соскочить с плеча.

Старший сержант передернул затвор автомата и собрался дать предупредительный выстрел. Но в это время в автомобиле, к которому спешили беглецы, опустилось боковое затемненное стекло и из салона раздалась автоматная очередь.

Первая пуля досталась Роману Андрееву — Буйков услышал, как тот охнул. «Калашников» с резким металлическим стуком упал на асфальт.

Буйков нажал на спусковой крючок и одновременно почувствовал сильный толчок в грудь. От резкой боли тело напряглось, пальцы свело в конвульсии. Если бы милиционер и захотел, он уже не смог бы отпустить спусковой крючок. Поэтому, падая, он стрелял, стрелял… Даже ударившись об асфальт, Буйков не выпустил «Калашников» из рук.

Каждому из беглецов, которых Буйков пытался остановить, досталось не меньше десятка пуль. Чемодан походил на решето. А большой металлический кейс раскрылся, и утренний ветерок разносил по переулку зеленые денежные купюры и разноцветные страницы документов.

Последнее, что увидел старший сержант, — брошенная на мостовую дымящаяся сигарета.

ЧЕРНЫЙ «ЛИНКОЛЬН»

На место происшествия одновременно приехали две милицейские группы. Еще одну машину из отдела вневедомственной охраны послала пультовая дежурная Лида, получив предупреждение о начавшейся перестрелке от милиционера-водителя Степаныча. Секундой позже связь прервалась. Водитель получил две пули в голову.

На второй машине — старенькой разболтанной «Волге» — приехали оперативники из уголовного розыска Управления внутренних дел.

Чуть позже, солидно подвывая сиреной, примчался, микроавтобус прокуратуры.

Майор Рамодин из уголовного розыска, здороваясь с пожилым толстым следователем Мишустиным, возглавлявшим следственную бригаду, с завистью подумал: «На „тойоте“ прибыли. А прежде гоняли на ржавых „рафиках“. Нам бы такой транспорт!»

— Еще одно побоище, Женя?

Следователь Мишустин хмуро оглядел тела убитых милиционеров. Рамодин распорядился не трогать их до приезда сотрудников прокуратуры. Тяжело раненного водителя Виктора Степанова «скорая» увезла в больницу Склифосовского. За последние несколько месяцев это была уже не первая схватка с бандитами, в которой милиция несла потери.

— Свидетелей еще не отыскали?

— Есть двое. — Майор кивнул на милицейскую «Волгу», в которой один из оперативников брал предварительные показания у молодой женщины, видевшей из окна своей квартиры на втором этаже, как разворачивались события в переулке. Она выглянула в окно, как только прозвучали выстрелы.

Вторым свидетелем был пожилой мужчина, вышедший из дома прогуливать собаку — злющего фокстерьера со странным для пса именем Панасоник. Фокстерьер все время норовил ухватить за ногу кого-нибудь из милиционеров.

Лицо мужчины показалось Рамодину знакомым, но вспомнил он его только после того, как свидетель назвал свою фамилию — Баранов. Этот Баранов в конце прошлого десятилетия был членом Политбюро ЦК КПСС и даже вступил в соперничество с Горбачевым за пост генсека.

«Ничего себе квартиросъемщик», — подумал Рамодин и еще раз, повнимательнее оглядел дом, рядом с которым произошла трагедия. Розовый обливной кирпич, огромные, без переплетов окна, десяток параболических антенн на фасаде. «Наверное, и остальные жильцы из той же конторы, — решил майор. — Или новые русские. Они своего не упустят».

Баранов вывел Панасоника из подъезда, когда несколько бомжей с удивительной проворностью подбирали с асфальта разлетевшиеся зеленые купюры и целые пачки в банковской упаковке.

Пес так яростно кинулся в атаку на бомжей, что, потянув за поводок, свалил бывшего члена Политбюро на асфальт. И когда Баранов, проклиная собаку и кряхтя, поднялся, стервятников — именно так старик обозвал бомжей — и след уже простыл. Исчез и развороченный пулями «дипломат» из белого металла, и остальные вещи.

Рамодин отпустил бывшего вершителя судеб домой — отвести досаждавшего оперативникам Панасоника и переодеться: старик вышел на прогулку в легком спортивном костюме и тапочках.

Свидетельница, красивая и очень ухоженная, несмотря на раннее утро, молодая женщина, Роза Шарова, собиралась ехать на дачу. Но, увидев из окна побоище, благоразумно решила повременить. Набрала номер милиции и сообщила о перестрелке. Поэтому оперативники во главе с майором Рамодиным прибыли в 6-й Ростовский так быстро.

Шарова видела, как из большого черного лимузина выскочил пожилой мужчина и затащил в машину тело одного из лежащих на асфальте сообщников. Второго он оставил лежать на месте. Наверное, понял, что человек мертв. Он лишь вытащил что-то у мертвеца из кармана и кинулся подбирать пачки денег. Но это занятие показалось ему бессмысленным — деньги разлетелись по большой площади. Мужчина засунул несколько пачек в карман, потом погрузил в машину изрешеченные пулями чемоданы, две черные, туго набитые сумки и уехал.

— Он просто бросил парня, — вытирая глаза платочком, возмущалась Шарова. — Понимаете? Бросил! Голова стукнулась об асфальт.

— Этот убитый вам знаком? — осторожно поинтересовался Рамодин. Ему показалось странным, что женщина так переживает за одного убитого, когда рядом лежат еще несколько трупов.

— Никогда в жизни не видела! — энергично отмела подозрения сыщика свидетельница. — Но как же так можно? Головой об асфальт! — Она всхлипнула и добавила тихо: — Даже если он мертвый.

Номер черного лимузина Шарова не запомнила. Зато марку его назвала сразу — «линкольн». Машины были слабостью дочери одного из известных российских бизнесменов. Сама она ездила на внедорожнике «форд».

* * *

— Чью квартиру грабанули? — спросил Мишустин у майора.

— Известного коллекционера Цветухина.

— Судя по тому, что тебе рассказал свидетель Баранов, Цветухин коллекционирует доллары?

— Картины. Сейчас в его квартире мои оперативники.

— А сам коллекционер?

— В Лондоне. На аукционе «Сотби».

Следователь присвистнул:

— Шустрый дедушка.

— «Дедушке» Игорю Борисовичу сорок один год. У него самая большая в России коллекция «малых голландцев».

— Да? — Мишустин не знал, кто такие «малые голландцы». Но уточнять не стал. Решил, что это выяснится само собой. — И всех «малых» похитили?

— Откуда мне знать? Цветухин улетел в Лондон вместе с женой. Детей у них нет.

— Кроме «малых голландцев»?

— Список картин имеется в Музее частных коллекций, — не поддержал шутку следователь Рамодин. — Но мы получим его не раньше одиннадцати. Сам знаешь, когда музеи открываются.

— У грабителя в карманах, конечно, пусто?

— Кто же идет на дело с ксивами?

— Ну не скажи! — философски заметил Мишустин. — Если документы чужие… Или поддельные. Бывает, попадаются.

— Ничего не нашли. Одна пачка «Мальборо».

— А ключи? Отмычки?

— Ни-че-го! Сигареты и оружие. Но свидетельница видела, как сообщник вытащил что-то из кармана убитого. Может быть, ключи.

Из подъезда вышел высокий пожилой мужчина в хорошем сером костюме и белой рубашке. Правда, шляпа на голове выглядела довольно нелепо, а очень узкий галстук свидетельствовал, что его представления о моде отстали лет на десять.

— Баранов. — Майор показал глазами на франта. — Хозяин Панасоника. Когда-то был вторым человеком в государстве. Начнешь с него?

— Пожалуй. Ты, Женя, ничего не сказал про дежурного в подъезде. В таком доме, наверное, сидит бабуся?

— Правильно рассуждаешь. Должна сидеть. Но вчера на дежурство бабушка не пришла. А так как в подъезде есть домофон, то комендант не очень переживал.

— Забавное совпадение, — пробормотал следователь и направился к бывшему члену Политбюро. Мишустин и не подозревал, что все «забавное» еще впереди.

* * *

Постепенно просыпались обитатели близлежащих домов. То в одном, то в другом окне раздвигались занавески и возникали встревоженные лица. Заметив, что кто-то из милиционеров поднял голову, люди не спеша удалялись в сумрак своих квартир. А спустя несколько минут, не в силах сдержать любопытство, появлялись снова. Рамодин спиной ощущал настороженные взгляды. Правда, на работу никто не спешил — переулок по-прежнему выглядел пустынным. Лишь несколько женщин, хмурых и неразговорчивых; прошли мимо оперативников, дотошно обследовавших метр за метром мостовую и тротуар. Стреляных гильз сыщики насобирали уже гору — как после большого сражения. А вот валюты не обнаружили. Нашли всего одну, но зато тысячедолларовую купюру. Зеленая бумажка прилипла к лобовому стеклу припаркованной у подъезда «ауди». На манер штрафной квитанции.

Похоже, что бомжи, о которых рассказывал бывший партийный босс, прошлись по переулку частым гребешком.

Рамодин попытался разговорить пожилую женщину. Она вышла из дома напротив и секунду помедлила, прежде чем решилась направиться в сторону, где произошла перестрелка. Эта почти непроизвольная заминка сказала майору о многом. Выходя из дома, женщина явно знала, что произошло полчаса назад в переулке. Знала и боялась попасть в свидетели. И поэтому заколебалась — не обойти ли стороной опасное место?

На все вопросы она отвечала «нет». «Не видела», «не слышала», «не знаю». Даже когда майор спросил, на каком этаже она живет, женщина, словно автомат, брякнула «нет». И тут же спохватилась:

— Извините, товарищ! Отвечаю, а сама как на иголках. На работу опаздываю. Уволят тут же.

В серых глазах было столько тревоги, что майор, выяснив, в какой квартире она живет, отпустил ее. Подумал: «Вечером, за чаем, она скорее расколется».

ЗАВОРАЖИВАЮЩЕЕ ДЕЙСТВИЕ МОМЕНТА

Внезапно сработала сигнализация на белой «ауди»: раздались два коротких, похожих на звук открываемого шампанского щелчка и мигнули габаритные огни.

Рамодин поморщился. Он никак не мог приучить себя спокойно воспринимать то и дело воющие или щелкающие автомобильные сигнализации. Жителя современного города эти звуки преследуют теперь и днем и ночью. И всегда неожиданно, и всегда в самое неподходящее время.

Владелец «ауди» вышел из подъезда секундой позже. Крупный бледнолицый молодой человек, одетый так, как будто собрался спозаранку на великосветскую тусовку, — черный костюм, рубашка от Версаче и галстук-бабочка. Такую рубашку Рамодин видел на своем приятеле, частном сыщике Владимире Фризе. Фризе и просветил майора по поводу знаменитого мастера, придумавшего такой неудобный фасон.

На оперативников молодой человек даже и не взглянул. Не посмотрел и на прошитые пулями милицейские «Жигули». В этом невнимании чувствовалась нарочитость. И она не понравилась майору. Насторожило поведение владельца «ауди» и одного из оперативников, лейтенанта Снеткова. Он многозначительно покосился на Рамодина и, получив в ответ легкий кивок, окликнул пижона:

— Гражданин, задержитесь на секунду.

Тот даже не оглянулся. Открыл дверцу машины, положил на заднее сиденье кейс и собрался садиться.

— Эй, господин хороший! — уже сердито позвал лейтенант. Он был, наверное, одного возраста с владельцем «ауди», только пониже ростом. Худенький, загорелый и потому выглядел мальчишкой. И еще — он заводился с пол-оборота, если чувствовал пренебрежительное к себе отношение. Особенно со стороны таких, как этот не ко времени разодетый пижон.

— Это вы мне? — спросил прикинутый.

— Тебе, тебе. У шефа есть пара вопросов. Ответишь — и катись на все четыре стороны. — Лейтенант показал на подошедшего Рамодина, а сам занялся прерванным делом. Поиском гильз в дорожной пыли.

— Очень спешу. — Владелец «ауди» улыбнулся майору и слегка развел руками. Дескать, рад бы поболтать, да дела, дела… Он даже не поинтересовался, почему его остановили и что вообще происходит рядом с подъездом его дома.

«А может, он тут был в гостях? — подумал Рамодин. — У какой-нибудь цыпочки? Вчера засиделись в ресторане и решили до утра не разлучаться? Тогда и прикид его понятен. А что? Вполне логично».

— Разрешите взглянуть на ваш паспорт? — наградив парня ответной улыбкой, попросил Рамодин. — Минутное дело.

— Я же сказал — спешу! — Голос молодого человека казался спокойным, но майор заметил, как мелко-мелко задрожала у него пухлая нижняя губа.

— Рискуете опоздать, — пообещал Евгений.

Парень раздул ноздри, демонстративно вздохнул и достал из внутреннего кармана пиджака шикарный лайковый бумажник. Торопливо раскрыл его. Евгений заметил в одном из отделений толстую пачку денег, в другом — два паспорта. Синий — служебный заграничный. И красный — общегражданский.

Молодой человек достал синий.

В загранпаспорте не могло быть данных, которые сейчас интересовали Рамодина. В первую очередь адрес, по которому проживал молодой человек.

— Доставайте нормальный паспорт.

— А это что?! Не нормальный?

— Быстро, быстро! Вы же торопитесь.

— Не хамите! — Парень перешел в атаку. — Вы даже не представились! Откуда я…

— Майор Рамодин, уголовный розыск.

Евгений раскрыл удостозерение, но владельца «ауди» уже понесло. Даже не взглянув на ксивы, он распалялся все больше и больше. И губа уже перестала дрожать.

— Вы ответите, майор, за хамство! За то, что задержали меня без всяких оснований. И нечего мне тыкать! Мы с вами на брудершафт не пили!

— Пошло-поехало. Теперь не остановишь, — тихо сказал Рамодин и поморщился. Он хотел было напомнить парню, что ни разу не обратился к нему «на ты». Но Снетков-то сорвался. — Придется вас задержать, милый. И разбираться в управлении.

— Что?!

— Со слухом плохо? — рявкнул майор. — А ну, давай сюда свой лопатник!

Может быть, молодой мужчина и не знал, что означает полублатное слово «лопатник», но сориентировался моментально. Торопливо протянул свой роскошный бумажник Рамодину. Майор достал красный паспорт и вернул бумажник задержанному.

Владельца «ауди» звали Вячеслав Николаевич Горобец. Двадцать шесть лет, прописан по адресу: улица Академика Зелинского, дом номер 3.

Майор Рамодин хорошо знал шикарный дом рядом с Ленинским проспектом. Два года назад его построило Управление делами президента. Для особо важных персон, которых принято обозначать аббревиатурой VIP. И для особо тугих бумажников. В новом доме, например, приобрел себе квартиру известный эстрадный певец. Это элитное жилище президентская администрация построила рядом с домом тоже шикарным. Но все же чуточку поскромнее. Пикантность ситуации заключалась в том, что дом поскромнее построили в девяносто первом году и долго не заселяли, потому что несколько человек, называвших себя демократами, делали на этом доме политическую карьеру. Он стал для них любимым примером привилегий партийной номенклатуры, который они приводили в своих речах и газетных статьях. Когда интерес населения к проблеме угас, борцы с привилегиями спокойно заняли пустующие квартиры в этом доме. А потом расхрабрились и построили для себя рядом с ним жилище пошикарнее.

— Из гостей? — спросил Рамодин задержанного.

— Послушайте! — сердито начал Вячеслав Николаевич. И осекся. Наверное, выражение лица майора подсказало ему, что любому терпению есть предел. — Из гостей, — покорно ответил он. — Надо еще успеть домой. Переодеться. И на службу.

— В какой квартире гостевали?

Секундное замешательство отразилось на лице молодого человека. Даже не замешательство. Просто слегка дрогнули красивые черные брови.

— В 27-й.

— Снетков! — позвал Рамодин.

Лейтенант оторвался от своего занятия, поднял голову. Они уже два года работали вместе и понимали друг друга с полуслова. По интонации, по быстрому взгляду.

Через секунду Снетков стоял за спиной владельца «ауди».

— Браслеты, — отрывисто бросил Рамодин. На всякий случай он выхватил из наплечной кобуры пистолет.

— Вы что? Вы что? — закричал Горобец, в мгновение ока оказавшийся в наручниках. — Не имеете права!

На молодого человека было жалко смотреть. Вся его бравада, игра в крутизну, подчеркнутая отстраненность от того, что происходило в переулке, улетучились. Перед майором стоял большой, слегка разъевшийся, обиженный ребенок.

«Маменькин сынок, — внутренне усмехнувшись, подумал майор. — Наверное, какой-нибудь брокер или риелтор? Как их там еще называют?» Он догадывался, что к ограблению квартиры коллекционера Цветухина этот пупсик вряд ли имеет отношение. Иначе не назвал бы ее номер. Просто соврал, не желая по каким-то, одному ему известным причинам, чтобы всплыло имя его гостеприимца. И вляпался. Рамодин не сомневался — этим гостеприимцем была женщина. Гостеприимица. И наверное, замужняя.

Получив законное основание задержать Вячеслава Николаевича, майор решил, что грех не использовать такую возможность. По опыту знал — человек в наручниках, если только это не видавший виды урка, становится более откровенным. И разговорчивым.

— Ну что ж, господин брокер, заглянем в 27-ю квартиру, в которой вы провели ночь. — Рамодин увидел, какую удивленную физиономию состроил Снетков, и подмигнул ему: — Ты, Леня, пригляди за белой тачкой.

— Ключи в замке, — жалобно сказал Вячеслав Николаевич. — И кейс на заднем сиденье.

— Леня, запри машину от греха подальше, а кейс давай сюда.

Лейтенант вытащил ключи из замка, внимательно осмотрел крошечный пульт дистанционного управления и нажал на кнопку. Раздался негромкий двойной хлопок, мигнули габаритные огоньки.

— Куда их?

Рамодин кивнул на задержанного. Снетков опустил ключи в карман модного пиджака Горобца.

— Вперед! — скомандовал майор и подтолкнул задержанного к подъезду.

Весь путь на четвертый этаж они проделали пешком. И в полном молчании. Только один раз запыхавшийся Вячеслав Николаевич задержался на несколько секунд и, повернувшись лицом к шедшему сзади Рамодину, сказал:

— Никакой я не брокер! Кончайте меня шпынять!

А Рамодин-то надеялся, что его пленник дозрел и вот-вот расколется. Расскажет, у кого коротал эту ночь.

ДОПРОС

— Здесь?

Рамодин остановился у массивной двери 27-й квартиры.

— Я вам уже сказал! — огрызнулся молодой человек, но, заметив сердитый взгляд майора, поспешно уточнил: — Да! Здесь. Но Игорь Борисович ушел из дома раньше меня. Я просто захлопнул дверь. Напрасно будете звонить.

«Красиво плетет узоры, олух!» — подивился Рамодин и резко надавил на кнопку звонка. Дверь тут же распахнулась. На пороге стоял один из оперативников с пистолетом в руке. Через распахнутые двери анфилады комнат было видно, как криминалисты занимаются сбором отпечатков пальцев.

— Первая ласточка? — с удовлетворением отметил открывший дверь оперативник и засунул пистолет за ремень. — Добро пожаловать.

Рамодину пришлось подтолкнуть своего пленника кулаком в спину, чтобы тот переступил порог квартиры. Ноги у задержанного будто приросли к полу. Сделав несколько шагов по прихожей, Вячеслав Горобец вдруг прислонился к стене. Нижняя губа у него снова мелко задрожала.

— Может, стульчик подать? — с ехидцей поинтересовался оперативник. — Или кресло?

Но гость его не услышал. Он с ужасом смотрел сквозь распахнутые двери туда, где работали криминалисты.

— Кухню уже проверили? — спросил Рамодин у оперативника.

— Да. Я там кофеварку зарядил. От барских щедрот. Выпьете?

— Потом, потом. — Майор подтолкнул Горобца в сторону кухни: — Двигайтесь, господин риелтор, или как вас там? Посидим, погутарим.

В огромной, сверкающей намытым кафелем и цептеровскими кастрюлями кухне витал аромат кофе. Пахло какими-то пряными специями и едва уловимым чесночным духом: на одной из стен висели тугие плетенки крупных бело-лиловых головок чеснока.

Рамодин подумал: «А не снять ли с Горобца наручники?» — но вспомнил, что ключи остались у Лени Снеткова. «Ну и ладно, — решил он. — Не кисейная барышня, не развалится». И показал на стул:

— Садитесь, Вячеслав Николаевич. Не созрели для душевного разговора?

— Я провел ночь в соседней квартире, — обреченно сказал молодой человек. Сказал так тихо, что Рамодин еле расслышал. — В 28-й. Понимаете… Утренний пистон. Только умоляю — не ходите туда, — добавил он жалобно и попытался взглянуть на часы. Но из-за наручников у него ничего не получилось.

— Без десяти восемь, — проинформировал Горобца майор и показал на большие круглые часы, висевшие на стене прямо напротив задержанного.

— Вот видите! С минуты на минуту вернется ее муж. Из-за границы. Можете себе представить, что произойдет?

Этого майор представить себе не мог. В данном конкретном случае. И попросил Вячеслава Николаевича рассказать обо всем по порядку. Не спеша. С подробностями.

— Хорошо, хорошо! Я все расскажу. Но у меня одна просьба… — Горобец умоляюще взглянул на майора. — Вас как зовут?

— Евгений Иванович.

— Евгений Иванович, я понимаю, что Ирочку вы все равно будете допрашивать. Не могли бы вы позвонить ей по телефону и пригласить сюда. Даже если муж уже дома, это будет выглядеть естественно. Когда что-то случается у соседей, опрашивают ведь всех? Евгений Иванович…

Испуг не отшиб у парня способность мыслить здраво. А может быть, и обострил чувство самосохранения. Рамодин не был человеком сентиментальным и, случалось, испытывал удовлетворение, поставив в неприятное, сложное положение кого-то из подозреваемых или лжесвидетелей. Но сейчас интуиция подсказала ему, что Горобец не лжесвидетель, а тем более не подозреваемый.

— С кем не бывает! — сказал он нарочито строго. — Назовите телефон.

Вячеслав продиктовал номер. Его подругу звали Ирина Георгиевна.

— А фамилия?

— Евгений Иванович, нельзя ли…

Горобец так растерялся, что майор был уже готов пожалеть его.

— Вячеслав Николаевич! Нельзя. Сами посудите — вызовем свидетеля, а фамилию не спросим?

— Карташева.

К телефону долго никто не подходил, и Вячеслав Николаевич весь испереживался. Твердил:

— Не кладите трубку! Не кладите! Она дома.

Наконец заспанный полудетский голосок прошептал:

— Алло?

— Ирина Георгиевна?

— Да-а-а…

— Вас беспокоит старший оперуполномоченный Рамодин.

— Ой!

Это «ой» прозвучало так, как будто женщина спросонья схватилась за раскаленную сковородку. Рамодин улыбнулся и краем глаза посмотрел на Горобца. Молодой человек уже пришел в себя и сидел нахохлившийся и сердитый.

— Не пугайтесь. Мне нужна ваша помощь. Не могли бы вы заглянуть в 27-ю квартиру?

С минуту она молчала. Наконец переспросила:

— В 27-ю?

Майор подтвердил.

— Вы меня обманываете, старший уполномоченный. Хозяева квартиры в отъезде.

— Правильно. В Лондоне. Воры об этом тоже знали.

— Обокрали! — Ирина Георгиевна не спросила, а как бы констатировала давно ожидаемое и наконец-то свершившееся событие.

Рамодин еле удержался от того, чтобы спросить: «Рады?» Он просто подтвердил ее догадку и повторил приглашение.

— Ну… — Она на секунду задумалась. — А вы в форме?

«Ну что за женщина, — усмехнулся майор. — Так и напрашивается на острое словцо».

— Нет. Сегодня я не в форме. Но если вы боитесь подвоха, позвоните в отделение милиции.

— Ничего я не боюсь, — с вызовом сказала Ирина Георгиевна. — Сейчас оденусь и приду.

Рамодин положил трубку, взглянул на задержанного и удивился. Вячеслав Николаевич, бледный и растерянный, смотрел на майора безумными глазами и шептал:

— Бред! Бред! Что она несет?! Бред!

— Это вы о чем? — спросил майор почти ласково.

— Бред! — Руками, скованными наручниками, задержанный ритмично бил по колену.

— Вячеслав Николаевич! Что вас так удивило?

— Ничего меня не удивило! — заорал Горобец так громко, что оперативник, дежуривший у входной двери, заглянул на кухню и спросил:

— Помощь не нужна?

— Все в порядке, — успокоил его Рамодин. — Нервишки разыгрались.

Оперативник удалился.

— Не поделитесь информацией?

— Нет! И снимите, наконец, наручники! Я никуда не убегу!

— Мне тоже так кажется. — Рамодин связался по рации с лейтенантом Снетковым: — Леня, задержанный тоскует в браслетах. А ключ у тебя.

— Понял. Сейчас загляну.

— Я не тоскую, — окрысился Горобец. — Я возмущен! Возмущен!

«Что же его так рассердило? — подумал Евгений. — Не хочет предстать перед любовницей в наручниках? Может быть. В этом мало приятного, но ведь не смертельно. А Славик сам не свой. Что же? Что? — Он мысленно прокрутил в голове весь короткий разговор с Ириной Георгиевной. — А вот что! Мне Горобец сказал, что идет из 27-й квартиры. Так? А любовница только что подтвердила, что ее хозяева в отъезде. Нестыковочка, голуби!»

Минут через пять позвонила Ирочка.

Рамодин сам открыл ей дверь, чтобы дежуривший у входа оперативник не напугал гостью своим «Макаровым». Сотрудника майор попросил постеречь задержанного, а Ирочку провел в одну из комнат.

Сказать, что Ирина Георгиевна приложила много усилий для своей экипировки, было нельзя. Как успел заметить майор, женщина накинула черный махровый халат прямо на голое тело.

Карташева села на старинный, красного дерева диванчик, обитый шелком. Положила ногу на ногу. Запахнула полу халата и закурила. Пачку сигарет «Давидофф» и зажигалку она принесла с собой. Рамодин с удовлетворением сделал вывод, что Ирина Георгиевна настроилась на длинный разговор.

Сам майор устроился за круглым, тоже красного дерева столом с многочисленными бронзовыми прибамбасами. Сел так, чтобы край стола закрывал от него красивые Ирочкины ноги, постоянно выскользающие из-под халата. Так Рамодин чувствовал себя увереннее. И все же молодая женщина опередила майора с вопросом:

— Ограбили Цветухина?

— Ограбили.

— Картины?

— Ирина Георгиевна, давайте договоримся: вопросы буду задавать я. Хорошо?

— Конечно. Это я поторопилась, чтобы сразу врубиться.

— Врубились?

— Вполне. Бедный Игорек!

— Вы хорошо знакомы с Игорем Борисовичем?

— Мы же соседи!

— Логично. Теперь немного формальностей для протокола. Кстати — меня зовут Евгений Иванович Рамодин. Старший оперуполномоченный уголовного розыска. Теперь хотелось бы услышать и о вас. Поподробнее.

— Пожалуйста. — Она улыбнулась. Улыбка у Карташевой получилась чуточку виноватой. — Без интимных подробностей не обойтись?

— Об этом можно схематично, — осторожно сказал майор и покраснел. — Так уж получилось… Горобец ссылается на вас. На квартиру. — Он совсем запутался и замолчал, мысленно проклиная сидящую перед ним красотку. А заодно и ее любовника.

Надо отдать должное Ирочке — она не стала цепляться к словам.

— Значит, так. Я Карташева Ирина Георгиевна. Девичью фамилию называть?

— Не надо.

— Родилась пятнадцатого августа семьдесят четвертого года. Люблю, когда на день рождения ко мне приходят интересные люди. Сыщики, например. — Она посмотрела на майора одобрительно. — Двигаемся дальше. Замужем. Супруг с минуты на минуту прибудет домой из Швейцарии.

— Он не забеспокоится, что вас дома нет?

— Я ему оставила записку, сообщила, где нахожусь. Зовут его Валентин Эмильевич. Может быть, слышали? Валентин Эмильевич Карташев. Ответственный сотрудник Администрации.

Ирочка произнесла слово «Администрация» как бы между прочим, без нажима. Но Рамодин понял, о какой Администрации идет речь.

— С Вячеславом Николаевичем Горобцом вы, естественно, знакомы?

— Это мой любовник, — не задумываясь ответила Карташева. — Вы с ним познакомились?

— Встретил у подъезда. Разговорились.

— Я надеюсь, Цветухина не Славик ограбил?

— Горобец провел с вами всю ночь?

— И вечер тоже. — Она посмотрела на Рамодина как невинная овечка.

— Вы с ним хорошо знакомы?

— Очень мило. Любовник — это хороший знакомый по милицейским понятиям?

— Ирина Георгиевна! — одернут ее майор. Эта раскованная молодица уже стала доставать ею своими интимными проблемами. Как будто зациклилась на них. — Если милиционер спрашивает, хорошо ли вы знакомы с человеком, он только это и имеет в виду. Так хорошо? Или плохо?

— Ну ладно. О чем спор. Мы со Славиком старые друзья. Знаю его как облупленного. Воровство — не его амплуа. Можете вычеркнуть Славика из своего списка.

— Никакого списка у меня нет. С хозяином этой квартиры вы часто встречаетесь?

— Конечно. У нас отношения очень теплые. Но только платонические. Хотя он такой комильфошка. И не прочь приударить за красивой девушкой.

— Давно знакомы?

— Года три. Как только переехали в этот дом, сразу познакомились. Мой муж еще служил в банке. Скажем так, владел им. Валентин Эмильевич интересовался живописью. Игорек пригласил нас взглянуть на свою коллекцию «малых голландцев». Вы знаете, кто такие эти господа?

— В школе проходили. В третьем классе. Ван Рюисдаль, Дюзарт и прочая мелочь. — Он готов был сгрести свою собеседницу в охапку, задрать ее шикарный халат и отшлепать по голой гладкой попке. В том, что попка у Ирочки под халатом голая и гладкая, майор не сомневался.

«Сукина дочь! — бесился Евгений. — Держит ментов за деревенщину». Впрочем, и сам он узнал о «малых голландцах» совсем недавно. Все от того же своего приятеля Владимира Фризе, у которого имелась хорошая коллекция этих художников.

— Вот как?! Вас, оказывается, недаром прислали к бедному Игоречку. Специалист по «малым голландцам»! Но должна вас разочаровать — ни Рюисдаля, ни Дюзарта у Цветухина не было. И он об этом сильно горевал. — Ее тон изменился. Карташева уже смотрела на Евгения с интересом. И чуть-чуть виновато.

— У Цветухина была большая коллекция?

— Да. Лучшая в России.

— Сколько картин? — Рамодин чуть было не добавил: «И каких размеров?»

— Я не считала. Могу только сказать — все стены завешаны картинами так плотно, что не видно обоев.

— Теперь обои видно хорошо, — мрачно доложил майор и обвел глазами пустые стены. — Остались только рамы. Ими набито несколько сумок. Мы потом с вами пройдемся по комнатам. Кстати, у Игоря Борисовича нет каталога коллекции?

— Есть. Правда, без новых поступлений. В прошлом году он выставлял картины в Музее частных коллекций, тогда и печатался каталог.

— Сколько понадобилось бы чемоданов, чтобы унести картины на подрамниках?

— Спросите что-нибудь полегче. Не могу даже представить.

Рамодин хотел спросить, хватило бы двух сумок и большого чемодана, но передумал. Патруль вневедомственной охраны мог застать грабителей в тот момент, когда они несли в «линкольн» уже вторую порцию украденного. А может быть, и третью.

— Цветухин — человек состоятельный?

— Ха-ха! Вы же специалист! Представляете, сколько миллионов стоят эти картины!

— Я не о картинах. О валюте. Доллары под матрасом ваш знакомый комильфошка не хранил?

— Кто ж об этом рассказывает? — Карташева опять весело рассмеялась. — Слышала только, как муж предостерегал Игоря от наших банков. Кредо Валентина Эмильевича — доверять можно только швейцарским!

— Ирина Георгиевна, пока Цветухин в отъезде, вы наша главная надежда.

— Вот как?

— Правда. Я на вас очень рассчитываю. Подумайте и постарайтесь вспомнить друзей Цветухина. Его частых гостей. Просто случайных посетителей. Всех, кого вы запомнили. Не требую моментального ответа.

— Ну и вопросики! Моя фамилия Карташева, а не Цветухина. И с Игорем видимся мы не так уж и часто. Хотя и живем напротив.

— Я не настаиваю. Просто подумал — вдруг в памяти что-то всплывет? Странное.

— Ну хорошо. Я подумаю.

— Молодчина. А теперь продолжим разговор про вас.

— По-моему, все анкетные данные я выложила. — Ирочка свела красивые черные брови к переносице. — Что вам еще рассказать? Я не служу. Член Союза писателей. Пишу стихи. И знаете, иногда печатают. Замужем семь лет. Немало, да? Вот и пришло время завести любовника. Осуждаете?

— Дело житейское, — буркнул майор, вспомнив Карлсона. — И меня не касается. Вы, Ирина Георгиевна, стрельбу рано утром слышали?

— Нет. Сильно стреляли?

— Куда выходят окна вашей квартиры?

— Окна? — Она на секунду задумалась. — И туда и сюда.

— А конкретнее?

— У нас шесть комнат. Кабинет мужа и столовая — окнами в переулок. Спальня, гостиная и гостевые комнаты — во двор. Мы со Славиком были в гостевой. Нельзя же укладывать любовника в супружескую постель! Я считаю, неэтично. Правда? — Она наслаждалась замешательством майора,

«И матерком не обложишь, — подумал Рамодин без особой, впрочем., злости. — Наябедничает рогатому»

— В гостевой комнате выстрелов слышно не было?

— Нет. А в какое время стреляли?

— В седьмом часу.

— Так рано? Мы еще спали.

— И не боялись? Супруг же мог нагрянуть раньше.

— Он с самолета. А самолеты раньше времени не прилетают. Могут только запаздывать. Кстати, Валентин Эмильевич звонил из аэропорта пять минут назад.

— Вот как?

— А что вас удивило?

Рамодин лишь усмехнулся. Его все удивляло в этом происшествии. А сама Ирочка — больше всего. Он сделал неопределенный жест рукой: догадайся, мол, сама. И задал новый вопрос:

— Когда ушел Горобец?

— Ну… Я не знаю. На часы не смотрела. Славик торопился. Сказал, что заедет к себе домой. А в девять у него на службе что-то очень важное. Заседание-совещание.

— Хорошо, Ирина Георгиевна, на часы вы не взглянули. Счастливые часов не наблюдают. Но хоть приблизительно — сколько времени прошло с момента его ухода? Пять минут, час?

— Только не пять минут. Я успела задремать.

— Полчаса?

Карташева изобразила на лице глубокое раздумье. А Рамодин был готов поклясться, что ответ у нее уже давно готов.

— Наверное.

— Может быть, вы дремали несколько минут, а показалось — целую вечность? — Спокойно, стараясь не показать, какую важную информацию преподнесла ему Ирочка, спросил майор. — Вас разбудил звонок мужа?

— Да нет же! Я проснулась сама. Отдохнувшая и свеженькая.

— Замучил я вас своими вопросами, — огорченно констатировал Рамодин. А сам внутренне ликовал, предвкушая, как прижмет сейчас к стенке проклятого темнилу Горобца. Где это он болтался столько времени, покинув возлюбленную? Не мог он не видеть грабителей! Не мог! Если только и сам не заодно с ними. Наводчик, например. — Мы, Ирина Георгиевна, сейчас прервем нашу беседу. Вам, наверное, супруга надо встречать? Из заграничной поездки все же возвращается…

— Пс-с. Два дня. Да у него такие поездки по нескольку раз в месяц. А завтраком его в самолете накормили. — Карташева явно не торопилась встречать мужа.

Рамодин истолковал ее поведение по-своему:

— А про наши секреты Валентину Эмильевичу знать не обязательно. Пока. Так что не волнуйтесь. Следователь прокуратуры, наверное, захочет с вами поговорить — тоже не смертельно. Я ему все объясню.

— Чудак! — Ирочка встала с дивана, запахнула поплотнее халат, завязала пояс. — Я ни капельки не волнуюсь. Чего ради? Надеюсь, мы еще с вами встретимся? — Она протянула Рамодину руку и неожиданно поцеловала его в щеку. При этом Ирочке пришлось слегка наклониться. Она была на полголовы выше майора. Уже выйдя в прихожую, Ирочка спросила:

— Вы так и не сказали мне про стрельбу. Кто стрелял? Сыщики или воры?

— Вы проспали целое сражение, — сообщил Рамодин, выпуская Карташеву из квартиры. — Считайте, что вам повезло.

НЕПРОШЕНОЕ ПОДКРЕПЛЕНИЕ

— Кроме бомжей, никого в переулке не заметили? — спросил Мишустин, с любопытством разглядывая респектабельного свидетеля, сидевшего перед ним за маленьким откидным столиком. И без предупреждения Рамодина следователь узнал бы этого человека. Годы мало изменили бывшего партийного «олимпийца». Он по-прежнему выглядел молодцом.

Баранов не торопился с ответом. Он взглянул окно микроавтобуса. Внимательно обвел глазами переулок и только потом сказал:

— Никого, Аркадий Васильевич.

На все вопросы следователя, даже на самые простые, Баранов отвечал после короткого раздумья. Словно взвешивал каждое слово. Мишустину такая беседа нравилась. Он испытывал редкое для следователя чувство уверенности, что каждому слову свидетеля можно верить. Не только потому, что он правдив и откровенен, но к тому же сохранил ясность ума и хорошую память.

«Вот бы с этим дедом посидеть вечером за бутылкой, — подумал Мишустин. — Да послушать его рассказы о кремлевском житье-бытье».

— Павел Федорович, а этих стервятников, как вы назвали бомжей, подробнее описать не смогли бы?

— Подробнее… подробнее. Мой пес так рванул за поводок, что свалил меня на асфальт. Но кое-что я заметил. Необычное. Один стервятник был похож на опереточного генерала.

— На опереточного?

— Да. На опереточного. Не может ведь настоящий генерал хватать пачки денег с мостовой и запихивать себе за пазуху?

«Ну это как сказать! — подумал Мишустин. — Вопрос спорный».

— На нем была форма, похожая на генеральскую?

— Генеральская форма, — ответил Баранов после секундной паузы. — С орденскими планками на груди.

— Вот те на! — Следователь рассмеялся. — Такого в моей практике еще не бывало!

— У этого опереточного генерала на голове была надета красная кепочка. С каким-то иностранным словом на тулье. Я, к сожалению, не мог разобрать. А вот то, что руки у него загребущие, — это я заметил. Бесспорно.

— За «генерала» вам спасибо, Павел Федорович. Деталька эта дорогого стоит. А других бомжей не разглядели?

— Нет. А «генерал», по-моему, чуть прихрамывал.

— Возраст?

— Возраст? — Баранов опять взглянул в окно микроавтобуса.

На этот раз пауза затянулась. Лицо свидетеля вдруг сделалось напряженным, настороженным. «Чего он там увидел?» — подумал следователь и тоже взглянул в окно.

В конце переулка, метрах в двухстах от микроавтобуса, в котором они беседовали, автобус побольше с затененными окнами перегородил проезд. У тротуара стоял черный лимузин с рожками спецсигналов на крыше. «Рогатый» — называли такие автомобили между собой работники правоохранительных органов. На «рогатых» машинах разъезжали большие — а иногда и маленькие, но ушлые — правительственные начальники. И те из олигархов, которые могли купить себе эту привилегию.

Рядом с автомобилем стояли двое крупных мужчин в светлых легких плащах. Они наблюдали, как из автобуса торопливо выскакивают вооруженные люди в камуфляже, с черными масками на лицах.

Когда потом Мишустин вспомнил это кошмарное утро в 6-м Ростовском, он удивился, что первой мыслью, пришедшей ему в голову, была мысль: «В такую жаркую погоду в масках не очень-то легко дышать. А начальники вырядились в плащи».

— Наверное, не вы их сюда пригласили? — спросил Баранов.

— Нет, Павел Федорович. И не майор Рамодин.

— Антитеррористическая группа?

— Не похоже. Вам лучше пойти домой. От греха подальше. — Мишустин достал из нагрудного кармашка пиджака визитную карточку. Протянул свидетелю. — На всякий случай. Позвоните, если что-то важное вспомните. А пока посидите дома.

Он открыл дверцу, выпустил из машины Баранова. Вышел сам. Старик крепко пожал Мишустину руку и чуть ли не вприпрыжку кинулся к подъезду. Наверное, опыт, приобретенный в высших сферах, подсказал ему, что следует поскорее уйти в тень.

— Аркадий Васильевич! Солидное подкрепление, — сказал шофер микроавтобуса Глебов, тоже вышедший из кабины. — Спецназ?

— Я их не вызывал.

— Взгляните! — Глебов тронул следователя за рукав. — И с другой стороны подгребли.

Мишустин оглянулся. Та часть переулка, которая вела к Садовому кольцу, тоже была перегорожена. Люди с автоматами занимали места в цепи.

ПОЧЕМУ ЮЛИЛ ГОРОБЕЦ?

Разглядывая привлекательное, но по-детски пухлое лицо Горобца, Евгений терялся в догадках: почему Ирочка не спросила ничего о судьбе своего любовника? Не попал ли он под шальную пулю? Не арестован ли? И почему, вообще, о нем расспрашивают: когда пришел, когда ушел? «Наверное, Ирочка видела из окна, как его прихватили. Пошла в комнату, где окна выходят в переулок, сделать милому ручкой и все видела. Хитруша».

— Ну как, Вячеслав Николаевич, готовы исповедоваться? Созрели? — спросил он Горобца миролюбиво.

— Созрел. Раз уж до Ирины добрались, что я буду юлить? Только дайте слово…

— Что муж не узнает про «утренний пистон»?

— Ну-ну! — В голосе Горобца появились угрожающие нотки.

— Вячеслав Николаевич! Славик! Так это не ваши слова.

— Тогда речь не шла о конкретной женщине.

— Ладно. Не сердитесь. Пока в мои планы не входит беседа с рогатым мужем. А дальше уж — как следствие пойдет. Извините. Вы когда покинули Ирину Георгиевну?

— В семь.

— А ты не взглянул на часы, когда его задержали? — обратился Рамодин к лейтенанту.

— Минут пять восьмого. А может, и три минуты.

— Вячеслав Николаевич, вы вышли из квартиры Карташевых, спустились на лифте… На лифте?

— Нет. По лестнице. Зачем привлекать внимание соседей?

— По лестнице, — эхом отозвался майор. — И сразу вышли из подъезда? Не задержались у квартиры Цветухина?

— Нет.

— В первоначальных показаниях, значит, приврали малость?

Горобец промолчал.

— Вышли из дома и кинулись к машине?

— Не кинулся! Спокойно пошел к ней.

— Это точно. Очень спокойно, — прокомментировал Снетков. — Даже не поинтересовался, почему мостовая трупами усеяна. — Он хотел еще что-то сказать, но в это время раздались резкие требовательные звонки в дверь.

Евгений машинально отметил, что хозяин квартиры, коллекционер Цветухин, не завел себе новомодный звонок с какой-нибудь затейливой мелодией, услышав которую не поймешь, что за гость к тебе пожаловал. Робкий? Энергичный? Хорошо знакомый, предупреждающий о себе определенным числом звонков? Или случайный человек?

— Кто здесь майор Рамодин? — раздался из прихожей негромкий, но очень уверенный голос человека, привыкшего повелевать.

* * *

… Рамодину больше всего запомнилось лицо следователя Мишустина.

Когда после резких звонков в квартиру майор услышал в прихожей приглушенные вскрики и возню и, готовый ко всему, с пистолетом в руке, ринулся в прихожую, лишь профессиональный опыт уберег его от удара дверью по лицу. Один из гостей, наверное личный охранник, увидев человека с оружием, пытался зашибить Рамодина этой дверью. А ведь знал, подлец, что в квартире работают лишь сотрудники уголовного розыска и прокуратуры.

Но удар пришелся мимо. Евгений, открывая дверь, всегда держался за линией порога.

В доли секунды, пока дверь с оглушительным треском не возвратилась на место, майор увидел в прихожей высокого плотного мужчину в длинном белом плаще. Черная, хорошо подстриженная, с идеальным пробором голова резко контрастировала с плащом. Казалось, была сама по себе. Рядом с черноголовым стоял оперативник в наручниках. А из-за его плеча выглядывал Аркаша Мишустин. На побелевшем лице следователя отражалась такая мука, что у Рамодина захолонуло сердце. Холостой залп двери пришелся как нельзя кстати — смотреть на товарища было невыносимо.

— Да опустите вы пистолет, — спокойно, даже вальяжно, сказал мужчина в белом плаще. Он чувствовал себя здесь самым главным. Это было видно и по тому, как чутко держали дистанцию его спутники, и по тому, как держался он сам. Ни властно, ни грозно, ни решительно… Единственный эпитет, который показался Рамодину уместным, — свободно. «Большая шишка», — решил он. И вдруг вспомнил давний сюжет по телевидению: президентская охрана положила лицом в снег охранников Гусинского и милиционеров у здания мэрии на Новом Арбате. А высокий плотный мужчина в черном пальто до пят непринужденно прогуливался среди лежащих в снегу людей. Но как же давно это было! Тот, в длинном черном пальто, уже сошел со сцены. Или не сошел?

— Майор Рамодин, будем играть в казаки-разбойники? — В вальяжном голосе черноголового не чувствовалось ни угрозы, ни нетерпения. — Прячьте оружие и выметайтесь вместе со всей своей командой. Прокурор, объяснитесь с коллегой.

Аркаша Мишустин вышел из-за спины закованного в наручники оперативника, и Евгений с облегчением увидел, что на Аркадии наручников нет.

— Майор, дело переходит в Главное управление охраны. Генерал Сусликов, — Мишустин бросил быстрый взгляд на черноголового, — связал меня с Генеральной прокуратурой. Там все подтвердили.

— У меня свое начальство, — буркнул Рамодин и спрятал наконец пистолет. — И почему это мой сотрудник в наручниках?

— Очень шустрый, — усмехнулся генерал. — Поздравляю. — Он обернулся к здоровенному бугаю в кожаной куртке, стоявшему в стороне. Рамодин решил, что именно этот бугай чуть не расплющил его дверью. — Капитан, снимите браслеты.

По тому, с какой ненавистью взглянул на капитана оперативник, Евгений догадался, что с ним не очень церемонились.

— Теперь ваше начальство, Рамодин… — задумчиво сказал генерал Сусликов. — Ваше начальство… Кто вас устроит? Замы? Или только министр?

— Полковник Шутилин из Центрального управления. Мой непосредственный начальник.

— Нет, нет. Исключено. — Генерал вынул из кармана плаща крошечный сотовый телефон, нажал одну из кнопок: — Сергей Петрович? Сусликов. Звоню с 6-го Ростовского. Скажи своему служаке, чтобы сдавал дело. И не артачился. Зовут — майор Рамодин. — Он протянул трубку Евгению.

На секунду у майора мелькнула мысль: уж не мистификация ли это? Взглянул ли Аркаша на документы черноголового? Но голос в трубке развеял сомнения. Он слышал этот голос сотни раз. Почти каждый день министр давал интервью, выступал с речами.

— Правильно, майор, что проявили характер! — весело сказал министр. — Одобряю. А теперь выполняйте. — И отключился.

— В переулке ваши сотрудники нашли доллары. Много? — спросил черноголовый, пряча телефон в плащ.

— Одну бумажку. Тысячедолларовую.

— Где она?

— У меня в кейсе. Вместе с другими вещдоками.

— Передайте кейс капитану. Допросы писали на пленку? Тоже передайте. Надеюсь, обыскивать вас не придется?

Рамодин подумал о том, что сам еще не досмотрел кейс Горобца. Что теперь с ним будет? Он не питал никаких надежд обнаружить в кейсе что-нибудь полезное для расследования. Но вдруг?!

Когда передача вещдоков состоялась, здоровяк капитан вывел Рамодина, Мишустина и оперативников из подъезда. Равнодушно бросил:

— Бывайте, служивые! — и вернулся в дом.

Переулок все еще был оцеплен. Сотрудники прокуратуры сидели в своем микроавтобусе злые и нахохленные. Их стерегли два бойца в камуфляже с автоматами наготове. Таких автоматов Рамодин никогда не видел. Милицейскую «Волгу» тоже стерегли два бойца с новенькими автоматами.

— Сволочи! — сквозь зубы выдавил из себя Евгений. Он хотел спросить Мишустина, имеют ли право люди из Главного управления проводить расследование? И в конце концов, какого черта они лезут не в свое дело? Но, увидев, что Аркаша отводит глаза в сторону, только махнул ему на прощанье рукой:

— Созвонимся!

Следователь наконец-то взглянул на него, но так странно, что Рамодин понял — звонки исключаются.

Ни в одной из вечерних криминальных передач, которые Евгений посмотрел в надежде получить хоть крупицу информации, о происшествии в 6-м Ростовском не было сказано ни слова.

Только на следующий день вездесущая молодежная газета поместила короткую информацию о том, что в 6-м Ростовском переулке произошла перестрелка. Погибли три милиционера и бандит. Корреспондент газеты посетовал, что в силовых ведомствах отрицают даже сам факт перестрелки. А один из очевидцев высказал предположение, что бандиты напали на обменный пункт валюты: во время перестрелки ветер якобы разметал по переулку зеленые купюры, как листья осенью. Журналист в рассказ свидетеля не очень-то поверил. Тем более, что ни одного обменного пункта в 6-м Ростовском не имелось.

Больше ни одна строка о происшествии в средства массовой информации не просочилась.

Когда Рамодин попытался доложить о ЧП своему начальству, полковник Шутилин лишь предостерегающе поднял ладонь.

— Может, прогуляемся по улице? — предложил майор.

— Что тебе, заняться нечем? — рассердился Шутилин. — Сколько висяков в отделе!

ОГОРЧЕНИЯ МАЙОРА РАМОДИНА

Майор Рамодин давно уже не обижался и не ворчал, если расследование, которым он занимался, отдавали в другое подразделение. Нынче, кроме уголовного розыска, появилось много специализированных ведомств. Одно занималось наркотиками, другое — организованной преступностью, третье — преступлениями в экономике.

На взгляд Евгения, больше пользы было иметь все эти подразделения в составе уголовного розыска. Одни и те же преступные банды нынче не гнушаются любой «работой»: рэкетом, грабежами, наркотиками. Организовывают фирмы и банки для отмывания денег. Иногда даже берут заказы на убийства. Попробуй разложить их всех по полочкам, то бишь по специализированным управлениям!

Теперь, когда начатое дело уплывало к другим, майор лишь говорил: «Баба с возу, кобыле легче». Работы в угрозыске всегда было навалом, старший оперуполномоченный имел прекрасные показатели по раскрываемости. Вместо законченного дела ему тут же поручали два новых.

Но с тем, что у него отобрали дело об ограблении в 6-м Ростовском, Рамодин никак не хотел смириться.

Во-первых, погибли три милиционера. Двоих из этой троицы Евгений хорошо знал. Прежде чем перейти в службу вневедомственной охраны, они работали в управлении. Открытые и доброжелательные, никогда не ворчали, если приходилось подежурить за товарища. Отомстить за этих ребят Рамодин считал святым делом. Что бы там ни талдычили моралисты о том, что чувство мести — недостойное чувство.

А во-вторых — кто взял в свои руки дело? Главное управление охраны! С какой это стати? Каким концом задело ограбление известного коллекционера, собирателя картин каких-то дурацких «малых голландцев» телохранителей? Мало им Кремля, многочисленных дач и правительственных трасс? Охраняйте в свое удовольствие. И со своим шефом забот все больше и больше.

Ну почему нами вечно правят больные вожди? Ладно бы ходили с чужой помощью. А теперь еще и думают за них посторонние люди.

Рамодин злился. Он, конечно, понимал, что дом, в котором живет собиратель «малых голландцев», особый. Правительственный. Несколько чиновников из Администрации живут в этом доме. Даже один заместитель ее главы. Но ведь существует закон! Или не существует? Все дела об убийствах и крупных ограблениях расследует прокуратура вместе с милицией. Ну и ФСБ нельзя забывать. Поручили бы им — никаких вопросов: пятки вместе, носки врозь, руку под козырек. В ФСБ специалисты классные. Вот только с шефом не повезло. Но тут уж ничего не поделаешь — с начальством у нас не везет никому. Особенности национального руководства.

Майор пытался успокоить себя мыслью о том, что он просто не знает всех обстоятельств дела. Что следствием на самом деле занимается ФСБ, а начальники из Главного управления охраны по глупости повели себя вызывающе некорректно. Посчитали ниже своего достоинства объясниться с каким-то занюханным майоришкой из угро. Но ведь они ничего не объяснили и следователю прокуратуры Аркаше Мишустину!

Чем больше думал Рамодин о происшествии в 6-м Ростовском переулке, тем больше сердился. А сердитый сыщик — человек опасный.

«Черт возьми! Неужели я буду изображать из себя шестерку и делать вид, что ничего не случилось?! — рассуждал старший оперуполномоченный. — В конце концов, чем я рискую, если часок-другой поболтаю с фигурантами по делу? Погонами? Невелика потеря».

Больше всего Рамодину хотелось перекинуться парой слов с господином Горобцом, которого он незаслуженно называл брокером. Судя по визитной карточке, Вячеслав Николаевич состоял в должности заведующего отделом валютных операций банка Западно-Сибирской нефтяной компании.

Крайняя степень беспокойства, проявленная Славиком, когда любовница сообщила о его передвижениях по дому, озадачила майора. Ему даже показалось, что в этом кроется разгадка всего дела.

* * *

— Подождите секундочку, — раздалось в трубке, когда Рамодин набрал номер служебного телефона Горобца.

Евгений узнал голос. Трубку снял сам Вячеслав Николаевич. Минуты две майор слушал, как абонент отчитывал кого-то по другому аппарату за ошибки гастрономического свойства.

— Это же арабы, — сердился Горобец. — Я предупреждал! У них особый менталитет, а вы подаете бог знает какой кофе!

Майор не расслышал, какие аргументы привел распекаемый сотрудник, но в голосе Славика зазвучали возмущенные нотки:

— Кофе «Якобс»! Насмотрелись рекламы! Сколько можно повторять — мокко! Мокко! Мокко! Ну и что ж, что четыре тысячи?! Шеф все подпишет. А эти миньоны с мясом? Они потому и не притронулись, что не были уверены, говядина это или свинина!

Рамодину вдруг стало весело. И у финансистов свои заморочки! Не только у него. Небось эти арабы — нефтяные шейхи. Денежные мешки. А их напоили каким-то третьесортным кофе под названием «Якобс»! Они и отказали в кредитах!

— Последний раз предупреждаю, — буркнул Горобец и наконец переключился на майора: — Слушаю вас.

— Вячеслав Николаевич, наверное, я не могу рассчитывать, что вы угостите меня чашечкой кофе мокко…

— Кто это?

— Майор Рамодин Евгений Иванович.

— А-а… Тот Евгений, что на меня наручники надел? — Память у Славика оказалась прекрасной. А голос звучал весело и чуточку удивленно.

— Так точно, — покорно согласился майор. — Не сам надел. Но приказал это сделать.

— Каетесь?

— Не то чтобы очень. Но чашку кофе с вами бы выпил. Даже не обязательно мокко. Мы прошлый раз с вами не договорили.

— Я посчитал, что вас от этого дела отстранили.

— Правильно посчитали. Но меня любопытство заело. Две ночи не спал, раздумывал над одной вашей репликой.

— Почему я на девушку рассердился?

— Схватываете на лету.

— А вы меня в наручники, — упрекнул Горобец и расхохотался.

— Кто старое помянет…

— Хорошо, Евгений Иванович. Я зла на вас не держу. Такая работа. Мы с девушкой почти все вопросы сняли. У нее спросонья представления о времени начисто сдвинулись. Но я готов с вами перекинуться парой слов. В частном порядке. Девушка вас очень хвалила. За деликатность. — Он ни разу не назвал Ирочку ни по имени, ни по фамилии. — А она человек чуткий. Когда вам удобно встретиться?

— Хоть сейчас. Назначайте время.

— Через полчаса в центральном офисе. Успеете?

— Вполне.

— Буду ждать у подъезда. Подышим воздухом. А когда у нас появится мокко — приглашу.

«Подышим воздухом, — усмехнулся майор, кладя трубку. — Да там одно из самых зловредных мест по выхлопным газам! Такие пробки и днем и ночью!»

Чтобы и самому не попасть в пробку, он поехал на метро. Благо от станции «Красные ворота» до банка было пять минут ходу.

Горобец уже стоял на мраморных ступеньках. Разговаривал с какой-то пожилой дамой, а сам поглядывал по сторонам, вылавливая в толпе Рамодина. В кремовом блестящем костюме и белой рубашке, с прекрасно гармонирующим с одеждой широким галстуком, молодой финансист выглядел великолепно. Евгений приветственно помахал рукой и удостоился ответного взмаха.

И в этот момент справа и слева его взяли в клещи двое крупных мужчин:

— Майор Рамодин?

— Да. В чем дело?

Евгений увидел, каким тревожным сделалось лицо Горобца, наблюдавшего за развитием событий. Славик что-то сказал женщине и торопливо ринулся в подъезд банка. Собеседница с недоумением поглядела ему вслед.

— В чем дело? — повторил Евгений. Он уже понял, что мужики не из криминального мира, а от «соседей».

— Прокатимся до твоей конторы. А по дороге погутарим.

Прокатиться предстояло в черном «БМВ» с затемненными стеклами и без передних номерных знаков. Рядом с водителем сидел пожилой мужчина с унылым лицом и отвислыми щеками. Белая с широкими синими полосками рубашка была ему велика — шея из нее торчала как индюшачья. А темный пиджак мужчина держал на коленях. Этот пиджак сильно раздражал Евгения все пятнадцать минут, пока они ехали до Управления внутренних дел. Тем более, что руки унылый мужчина прятал на коленях под пиджаком. Как будто держал там пистолет.

О том, что экипаж «БМВ» из той конторы, что ведет дело об ограблении в 6-м Ростовском, Рамодину было ясно. И суть предстоящего разговора предугадать было не сложно. Евгению до тошноты стало противно, когда он осознал, что его телефоны прослушиваются. Что теперь и шагу нельзя ступить без внимательного пригляда.

— Вас предупредили не совать нос в наши дела? — спросил Унылый, даже не ответив на майорское «здрасте».

— Предупредили.

— В чем же дело?

— У меня остался один личный вопрос к Горобцу. — Майор не собирался юлить и рассказывать, что он заглянул на эту улицу полюбоваться архитектурой.

— Хотели посоветоваться, куда вложить валюту?

В голосе Унылого Евгений почувствовал сарказм. Оказывается, у этого унылого индюка сохранилось хоть какое-то человеческое чувство.

— Так вот, майор, — не дождавшись ответа, сказал мужчина. — Ни личных, ни служебных, ни случайных, ни запланированных встреч с фигурантами по делу! Никаких! Поняли?

— Усек. — Это «усек» выскочило само собой. Пока Рамодин раздумывал, как ответить: «Так точно!» или «Понял». Он даже не знал, военный или штатский человек перед ним!

Унылый молчал. Теперь, наверное, он решал, как ему отреагировать на хамский ответ. Решил — никак.

— В интересах следствия — сосредоточить дело в одних руках. И во всем исходить из государственных интересов. А за любое самовольство — поплатитесь крепко.

Он хотел еще что-то добавить, но машина резко затормозила у недавно отремонтированного здания управления. Читать нотации на виду у сотрудников не входило в планы унылого начальника.

— Все! — сказал он с облегчением. Чувствовалось, что общение с упрямым и хамоватым ментом не доставило Унылому удовольствия.

Один из сидевших рядом с Евгением бугаев вышел из машины и выпустил майора. Хлопнула дверца, шикарный лимузин сорвался с места.

— Ни фига себе! — Рядом с майором остановился заместитель начальника угро, щеголеватый кореец Ган. — На каких тачках теперь ты ездишь, Женя! И с личной охраной!

— Могу и тебя сосватать, — буркнул Рамодин. Он подумал, что еще легко отделался. Судя по разговору, увольнение ему не грозило. По крайней мере, в настоящий момент.

ШЕСТЕРКИ В КОЛОДЕ

День за днем отравлять себя накопившейся в душе горечью и не попытаться излить ее на кого-нибудь из близких — дело непосильное для большинства людей. Рамодин не являлся исключением. Трудность заключалась в том, что приказано было держать язык за зубами. Поэтому отпадали даже друзья из сослуживцев. Единственным подходящим объектом для мучивших душу сомнений мог стать следователь прокуратуры Аркаша Мишустин. Как-никак повязаны одним секретом.

Увидев майора, входящего в кабинет, Мишустин не удивился, а быстро приложил палец к губам. Потом собрал со стола несколько толстых папок. Сложил в сейф. Ловко опечатал стальную уродливую громадину. Окинул внимательным взглядом стол. Взял портфель и отправился вслед за Рамодиным. Ни тот ни другой не произнесли ни одного слова.

В машине Аркадий оглянулся, постучал толстым загорелым пальцем по зеркалу заднего вида:

— Тебя еще не наградили записывающей аппаратурой?

Спросил с интонацией отца у загулявшего сына: «Она еще не наградила тебя триппером?»

— А кто знает? Может, и в твой портфель «жучок» всобачили?

— Да, братец. По-моему, мы вляпались в большую бяку.

— Первый раз, что ли?

— Я — впервые. — Следователь произнес фразу очень серьезно и грустно.

— Министр на нас цыкнул. Это понятно. Ему что из Кремля прикажут, он все выполнит. А у вас-то в прокуратуре? Неужели безголовые сидят? О близком будущем не думают? Не пройдет и года, как всех прихлебателей турнут.

— Оптимист. Забыл народную присказку — все течет, а ничего не меняется. Это тебе покруче Гераклита. А что касается наших… Их нынче в такой угол загнали, что эти головы думают лишь о том, как бы себя сохранить. Ты, Евгений, зачем ко мне приехал? В жилетку поплакаться? Или хочешь выпить с советником юстиции?

— В такую жару не грех пива выпить.

— Пивную «У брата» знаешь? Отличное пиво.

— Чего вспомнил? Закрыли давно.

Любимая народом забегаловка получила свое название потому, что находилась на улице Дмитрия Ульянова — брата знаменитого вождя.

— Тогда сам выбирай.

Мишустин выбрал пивной бар «Невский» на Старом Арбате.

Рамодин с трудом приткнул свою машину среди шикарных иномарок на стоянке возле здания МИД.

Они медленно пошли по запруженной народом улице. Надоедливые мастера моментальных портретов, продавцы матрешек и прочего расписанного под хохлому товара. Фотографы, призывающие позировать рядом с изрядно облупившимися президентами, уже не привлекали внимания ни москвичей, ни иностранцев. Люди толпились у продавцов мороженого, попкорна и чипсов. Спрос диктовали желудки.

— Ты все материалы отдал этим барбосам? — спросил Мишустин.

— Все, — быстро ответил майор и улыбнулся. — Почти. Я перед их появлением кассету в диктофоне сменил. Запись допроса любовников оставил себе на память.

— Зачем?

— Зачем? Зачем?! Из окаянства! Какого черта они распоряжаются?

— А я все отдал. Да они и не спрашивали. Ихний генерал гребаный молча вытащил кассету из магнитофона в машине. Даже спасибо не сказал. Черт с ними! Я лишь жалею, что ты «капусту» отдал. Сейчас бы мы с тобой не в пивной бар двигались, а заглянули в «Метрополь».

— Валюта барбосов больше всего интересовала. В какой-то момент мне показалось, что они обыскивать начнут. Решили, что мы вместе с бомжами баксы по своим карманам рассовали!

— Не расходись. Ведь не обыскивали?! Поверили на слово, что одна бумажка осталась. Теперь пускай бомжей шмонают.

Мишустин остановился и придержал Евгения за рукав. Майор уже давно заметил: следователь имел привычку останавливаться, если хотел сказать что-то особо важное.

— К тебе потерпевший обращался?

— Как только из Лондона прилетел — сразу в милицию. Дежурный его ко мне отправил. А что я ему скажу? В глаза смотреть стыдно.

— Давай без эмоций. Стыдно? Не стыдно! Ему же не стыдно врать, что он в доме ни одного доллара не держал.

— Значит, у тебя собиратель «малых голландцев» тоже побывал? — с удовлетворением отметил Рамодин. — Поздравляю.

— Побывал. Ты какой лапши господину на уши навесил?

— Сказал, что ему повезло. Пропавшей коллекции придают такое значение, что поручили ее искать особо классным специалистам.

— Ну прямо в точку! — Следователь расхохотался. — Я ему тот же текст выдал. Только вместо «классных специалистов» назвал их «особо ценными кадрами». И вручил их телефончик.

— А потерпевший тебе сказал, что уже побывал у «классных специалистов» и хочет, чтобы картины искала родная милиция. Так?

— Так. Чего мы остановились? Дождемся, что в пивнухе ни одного свободного места не останется. — Мишустин вздохнул. — Вот ведь какая бяка! Ей-богу, первый раз в моей практике, когда вранье потерпевшего меня радует. Можешь поверить? Смотрю на него и думаю, я — говно, но и ты хорош, голубчик!

— Это ты про валюту?

— Про нее. Ты Цветухину про тысячедолларовую купюру сказал?

— Нет. Вдруг он в Службу помчится. Потребует, чтобы вернули.

— Правильно!

Мишустин опять остановился. Евгений подумал, что его коллега из прокуратуры страдает одышкой и останавливается передохнуть.

Но на этот раз следователь остановился у телефона-автомата. Спросил:

— Нет карты?

Рамодин протянул ему магнитную карту.

— Позвоню-ка я одному человечку в Генеральную прокуратуру. Может, разживемся информацией? — Он набрал номер. Знал его на память.

Абонент тут же откликнулся.

— Никанорыч! Поздненько засиживаешься, — сладеньким голосом проворковал Мишустин. — А я уже к пивной двигаюсь. Не хочешь присоединиться? — Судя по вздоху Мишустина, Никанорыч сослался на занятость. — Послушай, старина, почему это вы «Ростовское» дело так затуманили?

С минуту он слушал ответ абонента, и Рамодин видел, как скучнеет лицо следователя.

— Да нет, какой отпуск! Не раньше октября. А там видно будет. Может, и последую твоему совету, поеду на Дон порыбачить. Ну, бывай. Слыхал? — Аркадий Васильевич повесил трубку и сердито посмотрел на майора. — Я его о деле, а он интересуется, как я собираюсь отпуск проводить. Им там всем языки пришпилили. Как и нам.

Посетителей в баре было немного. Коллеги без труда нашли отдельный столик. Вообще-то у них существовало негласное правило — в общественных местах служебные проблемы не обсуждать. Даже намеками. Но, как известно, на всякое правило бывает свое исключение. Обида, накопившаяся в душе, так и норовила выплеснуться наружу.

— С этой «капустой» все же главный казус, — сказал Рамодин, предварительно убедившись, что их разговор никто из любителей пива «Балтика» слышать не может. — Этот Малый Голландец не выглядит идиотом. Должен понимать — рано или поздно грабителей возьмут. Не важно кто. Мы или другие. И какую он тогда придумает байку про доллары, украденные из его квартиры? Скажет, что это сбережения супруги, о которых он ничего не знал?

— А может, их принесли воры? Чтобы расплатиться за картины. — Мишустин заговорщицки взглянул на майора и подмигнул. Оба рассмеялись. Доктор Пиво приступил к своим антистрессовым процедурам.

Они просидели в баре до закрытия. О событиях в 6-м Ростовском больше не вспоминали — хватило и других проблем для обсуждения. Житейских и политических.

Толпа на Арбате заметно поредела. Словно волной смыло иностранцев. Лишь вездесущие японские туристы с каменными лицами изучали ночную жизнь одной из самых криминальных, как их предупреждали токийские газеты, столиц мира. Наверное, эти предупреждения не очень-то согласовывались с тем, что они наблюдали в действительности.

Потому что узкоглазые исследователи не спешили в уютные номера отелей, а приглядывались к «ночным бабочкам», уже украсившим своим присутствием Арбат.

— Наши бабы, Аркаша, красотки что надо! — Рамодин не оставлял без внимания ни одной стройной девицы. — Даже путаны.

Девицы тоже смотрели на Евгения благосклонно. Высокий, широкоплечий блондин, с хорошей, хоть и пьяненькой улыбкой — о таком клиенте можно только мечтать.

Лишь одна из проституток, совсем молодая, с мелкими чертами лица, с мелкими зубками, зло огрызнулась, когда Рамодин пропел:

Еще не поздно, уже не рано,

Идем мы с другом из ресторана.

— Отвали, пьянь!

— У девушки ломка, — объяснил майор спутнику. — Нельзя обижаться. Я наркоманов за версту чую.

До того места, где Евгений припарковал машину, оставалось еще метров сто. Но обстановка на стоянке не понравилась сыщику. Наметанный взгляд обнаружил на тротуаре возле здания МИД микроавтобус с занавешенными окнами. Номера микроавтобуса разглядеть из-за расстояния было невозможно, но майору не раз приходилось иметь дело с такими машинами. В тех случаях, когда он участвовал в операциях по захвату преступников. На них ездили омоновцы.

На противоположной стороне Арбата, рядом с гастрономом, в гордом одиночестве маячил бело-голубой «форд» дорожно-постовой службы. А неподалеку от старенькой «пятерки» Рамодина прогуливался гаишник. Громоздкий, как японский борец.

— Тебе сердечко не отстукало сигнал тревоги? — спросил майор у Мишустина и показал глазами на стоянку.

— Это ты про «рафик»? МИД стерегут.

— Не нравится мне, как карты легли. Король пиковый не нравится. И шестерки в колоде не по душе. — Рамодин взял следователя под руку и с силой заставил повернуть в Денежный переулок. — Аркаша! Береженого Бог бережет. Доберусь домой на метро. А ты, толстяк, и пешком дотопаешь. Дом-то рядом.

— А машина?

— Утречком заберу. Что с ней станется? Сторожей-то хватает. А пьяного за рулем возьмут — мало не будет. Да еще на драку спровоцируют. Может, ради этого сбор?

Мишустин идти домой пешком отказался и вместе с майором спустился в метро.

— Лентяй, — прокомментировал Евгений, сажая следователя в вагон подошедшего поезда. — Проследи, нет ли хвоста.

— Ага. Так и буду всю жизнь оглядываться! — проворчал Аркадий.

А Рамодин не стал дожидаться своего поезда. Поднялся наверх на противоположную сторону Садового кольца и некоторое время следил за тем, что происходит на автостоянке. Минут через пятнадцать гаишник, маячивший как неприкаянный на площадке, поднес к уху радиотелефон. И тут же не спеша, вразвалочку протопал к бело-голубому «форду». Открылась задняя дверца. Инспектор уселся на сиденье, и машина умчалась. А через минуту отъехал и «рафик» с зашторенными окнами. Теперь Евгению удалось рассмотреть его номерной знак. Машина принадлежала внутренним войскам.

«Просек, салажонок?! — обратился он к себе уничижительно. Что в общем-то случалось не часто. — Сиди и не чирикай!»

ИЩЕЙКА ПРОСЫПАЕТСЯ

— Женя! Зачем это мне? — благодушно улыбаясь, спросил Владимир Фризе. И повторил: — Зачем?

Его благодушие и умиротворенность возрастали с каждой новой банкой холодного пива «Туборг», которое они с приятелем, старшим опером угро Рамодиным, с удовольствием попивали в просторном кабинете принадлежащей Фризе квартиры. Рамодин удобно развалился на большом кожаном диване. Сам хозяин, закинув одну ногу на подлокотник, другой слегка покручивал кресло, на котором сидел: туда-сюда, туда-сюда.

— Да перестань ты мелькать перед глазами! — взмолился гость. — Голова кружится.

— От пива, старина!

— От пива? Да оно такое легкое, что я с удовольствием добавил бы в него водяры. — Рамодин вылил очередную банку в высокую кружку и который уже раз принялся разглядывать фирменный рисунок — крупного пожилого мужчину, вытирающего платком испарину на лбу.

— Как увижу этого типа, — сказал Фризе, — сразу чувствую жажду. Зажигательная реклама для жаркой осени.

— Не увиливай от прямого ответа на прямой вопрос. Ты же сейчас простаиваешь. Ни одного клиента! Этот Цветухин — подарок судьбы. Готов заплатить любые деньги. И за что? За поиск пропавших «малых голландцев».

Майор скептически оглядел картины, которыми были увешаны стены кабинета. В основном пейзажи. Несколько марин и ведут — городских пейзажей. Широкие золоченые рамы придавали картинам очень торжественный, музейный характер.

— Володька, ты же мне все уши прожужжал. — Рамодин не оставлял надежды уговорить приятеля. — Когда-то и твоих «голландцев» собирались стырить! Одним махом все и выяснишь.

— У тебя-то не получилось одним махом?!

— Да, черт возьми! Мне эта Служба перекрыла кислород! А ты-то свободен. Возьмись. Заработаешь гору «капусты».

— Я больше не хочу зарабатывать.

— Не понял?

— Зачем? Очередной банк пустит мои башли по ветру. В третий раз за последние семь лет. А банкир будет жировать на Лазурном берегу. На собственной вилле.

— Положи в Сбербанк.

— Сам клади.

Фризе вспомнил, как один из крупных банкиров, оперируя фактами, доказал ему недавно, что Сбербанк — учреждение грабительское. А через месяц знакомый и сам обанкротился. И пустил по ветру деньги вкладчиков.

— Остается швейцарский банк.

— Я там и держу валюту. С некоторых пор.

— Да-а? — Рамодин удивился. Посмотрел на приятеля с недоверием. Наверное, что-то в выражении лица убедило майора, что Фризе говорит правду.

Евгений никогда никому не завидовал. Ни тем, кто имел шикарные тачки, ни тем, кто покупал замки на Багамских островах и был упакован в шмотки от Версаче. Майор был молод и считал, что все у него впереди. А сейчас вдруг почувствовал легкий — совсем легкий — укол зависти. И, чтобы заглушить его, сказал:

— Нет, Володя, я не прав. Пиво у тебя прекрасное. Помогает почувствовать благолепие и мир во человецех. Правильно я выразился?

— Общая мысль верна. — Фризе тоже почувствовал неловкость. И приступ острого недовольства собой. Даже брезгливости. «Дурак, нашел чем хвастаться!» Он тут же подавил это чувство и деловито спросил: — Ты мне уже час долдонишь про Цветухина. А почему он сам не позвонит мне? Стесняется?

— Просил предварительно тебя подготовить. Не хочет нарваться на отказ.

— И ты не боишься с ним встречаться несмотря на запрет?

— Боюсь. Но первый раз он сам напросился. А потом я подумал о тебе. И любопытство заело — согласишься ты или нет?

— Знаешь, что произошло с любопытным на базаре?

— Мне нос не прищемят, а отрежут. Вместе с головой. Знаешь, Длинный… — Рамодин потянулся было за следующей банкой пива, но запасы иссякли, и он сказал разочарованно: — А ты обещал — до полного удовлетворения.

— Не горюй. Сейчас доставлю новую порцию.

Когда холодные, слегка запотевшие банки заняли свое место на журнальном столике, Евгений продолжил:

— В этой истории много странностей. И самая большая странность… Попробуй догадайся, какая?

— И не подумаю напрягаться. У нас сегодня день расслабления.

— Эх, ты! Странность в том, что они у нас дело отобрали, а сами и не думают им заниматься. Можешь себе представить?

— Могу.

— С тобой неинтересно. — Рамодин одним духом выпил почти целую кружку янтарной влаги. Блаженно улыбнулся. — С Цветухиным мужики из Службы один раз поговорили. Ничего конкретного не пообещали. Оставили номер телефона, который никогда не отвечает. Вот он и названивает мне. А что я могу? Забиваю ему баки. Меня же предупредили, чтобы нос в дело не совал. А когда стало невмоготу врать, порекомендовал потерпевшему обратиться к частному сыщику Фризе.

— Удружил!

— Он, оказывается, о тебе наслышан. Как о владельце этих самых… «голландцев». — Евгений, не оборачиваясь, махнул рукой на стену, где висели картины. — Между нами: мужчина сначала отнесся к вашему сиятельству с подозрением. Как к возможному заказчику ограбления. — Рамодин рассмеялся. — Подозрительный вы народ, коллекционеры.

— Я не коллекционер. Ты же знаешь.

— Я — знаю. А Цветухин — нет. Честно говоря, у меня большие сомнения в том, что украденные картины удастся разыскать.

— Подначивать неблагородно.

— Боже сохрани! Я о другом. Когда мы примчались в 6-й Ростовский, один из свидетелей, между прочим бывший член Политбюро, товарищ Баранов…

— Ого! Ему, наверное, лет сто.

— Этот дед покрепче нас с тобой. Так вот. Он рассказал: ребята из вневедомственной охраны не только застрелили двух грабителей, но и попортили им вещички. Член Политбюро готов поклясться…

— На Библии? — Фризе опять пришел в хорошее расположение духа. «Туборг» быстро смыл горький осадок, появившийся после обсуждения зыбких денежных проблем.

— … Дед готов поклясться, — не обращая внимания на реплику Фризе, продолжал майор, — что огромный чемодан на колесиках после перестрелки стал похож на решето. Этот чемодан — единственное подходящее место для картин. Вопрос: что осталось от «голландцев»? Труха.

— У грабителей был только чемодан?

— Две большие сумки и кейс. Кстати, кейс с валютой и какими-то бумагами. Кейс раздолбан вдребезги, а баксы разлетелись по переулку, и их будто корова языком слизала. Свидетели говорят — бомжи из подвала повылезали, как тараканы, и все замели. Мой оперативник одну бумажку снял с лобового стекла автомашины.

— Картины были вынуты из рам?

— Ну вот! Похоже, ищейка просыпается! — удовлетворенно пробормотал майор. — Большую часть картин унесли вместе с рамами. Могли унести в сумках.

— Может быть. Но сумкам, наверное, в перестрелке тоже досталось. Денег у потерпевшего много грабанули?

— Говорит — ни цента! От целого кейса долларов глазом не моргнув отрекся. И между прочим, готов поклясться здоровьем своей мамы. Но я ради любопытства навел справки — и мама и папа у него давно на кладбище. — Евгений развел руками. — Уверяет, что беден как церковная крыса. Ты же понимаешь! Бедный миллионер. А в Лондон, на аукцион «Сотби», ради любопытства поехал! Я кое у кого поспрашивал — господин Цветухин привез оттуда еще парочку «голландцев». Но тебе велел передать, что на розыск коллекции денег не пожалеет. Что из этого следует? Сечешь?

— Знаешь, братец, из этого следует только то, что твой Цветухин — человек с крепкими нервами. Кстати, у него имя есть?

— Игорь Борисович. Обаятельная личность. Но про валюту врет.

Фризе хотел возразить, что деньги Цветухин мог держать на счете за рубежом, но вовремя остановил себя. Вспомнил, как болезненно отнесся Евгений к упоминанию о его швейцарском счете. Вместо этого спросил:

— Ты, наверное, объявил розыск долларов с дырками?

— Я баксы не ищу. Сколько можно втолковывать тебе — изъяли у нас дело!

Глаза майора так хитро блеснули, что Владимир решил — наверняка продолжает потихоньку заниматься расследованием. Ведь погибли в схватке коллеги. Милиционеры. А может быть, голубые глаза Рамодина блестели от выпивки?

— Изъяли так изъяли. А какие еще странности в этом деле? Ты пока только об одной рассказал.

— Берешься?

— Женя! Кончай на меня давить! Между прочим, давно хотел спросить: у вас в ментовке как друг к другу обращаются — «господин старший сержант» или по старинке «товарищем сержантом» именуют?

— Меня можешь называть попросту: сэр. Остальные у нас товарищи. Теперь о странностях. Я тебе уже рассказывал про парня, который хотел слинять с места преступления на шикарной белой тачке?

— Вячеслав Горобец, если не ошибаюсь?

— Ты никогда не ошибаешься. Вместо мозгов — арифмометр.

— Обижаешь.

— Компьютер, компьютер. Успокойся. Так вот, этот придурок Горобец…

— Почему придурок?

— Умный бы переждал, а не пытался слинять на виду у десятка ментов.

— Ты не поторопился с выводами? Сам же говорил — к его даме с минуты на минуту должен приехать муж. Надо было срочно уходить из квартиры. А что бы ты подумал, найдя парня под лестницей или на чердаке?

Рамодин задумался. Машинально отправил в рот несколько соленых орешков, открыл новую банку пива.

— Логично рассуждаю? — спросил Фризе. — А ведь еще есть вероятность, что он и не знал о происшествии.

— Ты, Володька, большой поклонник интуиции. Прожужжал мне про нее все уши. Кое-какое чутье — обрати внимание на мою скромность — не интуиция, как у тебя, а чутье — и у меня имеется.

— За скромность медалей не дают.

— Когда-нибудь пожалеют об этом, — пообещал Рамодин. — Теперь слушай внимательно. Если бы этот парень остолбенел у подъезда, наткнувшись на расстрелянный «жигуль» и дружину сыщиков, ползающих по мостовой, я бы не удивился. Скушал его вранье. Но он же попер к своей тачке даже глазом не моргнув! Поворотом головы нас не удостоил. Ты в такой театр веришь?

— Нет.

— Хорошо. Двигаемся дальше.

— Погоди! Квартира его пассии…

— Чья квартира?

— Ладно. Не напрягайся. Квартира этой дамочки — Ирочки — выходит окнами в переулок?

— Некоторые окна во двор, некоторые в переулок.

— И по ее словам, наставляли они рога мужу в комнате с окнами во двор?

— Вот именно! Поди проверь!

— Упустил ты такую возможность.

— Да я ж тебе толкую… — возмутился Рамодин.

Но Владимир успокаивающе поднял руку.

— Знаю, знаю! Не успел. Дело отобрали.

— Ладно! — Майор улыбнулся. — Но этот Горобец — подлюка! Такую бабу закадрил! Володя, разве это справедливо?

— Отбей.

— Мне не хватило пяти минут, чтобы прижать этих голубков! — Евгений все возвращался и возвращался к происшествию в 6-м Ростовском.

Фризе молчал.

— Эта проклятая красотка знала, что Цветухин в отъезде. Ты можешь поверить, что она ни словом не обмолвилась об этом?

Фризе снова промолчал.

— Так и будешь молчать?

— Ты чего травишь себе душу? — спокойно спросил Владимир. — Тебя от дела отстранили? Я за него браться не собираюсь. Не гони волну, пей пиво. Расслабляйся.

— Горобец из-за Ирочки попал впросак! — Рамодин достал из нагрудного кармана рубашки кассету и положил на стол перед приятелем. — Это все, что я сумел утаить от барбосов из Службы. Прокрутишь — поймешь, что дело непростое. Берешься?

Владимир улыбнулся. Слово «нет» уже готово было сорваться у него с языка. Но Рамодин сумел зацепить. И почувствовал это.

— А теперь, уж коли у вашей милости появился интерес к делу, выложу главный аргумент. Цветухин наказал воспользоваться им лишь в крайнем случае. По-моему, такой случай наступил. — Лицо у Рамодина сделалось хитрое, как у чукчи, который задает вопрос на засыпку высокому гостю из столицы. — Отгадай, что за аргумент?

— У меня в голове только легкий пивной бриз.

— Если ты возьмешься за дело, Цветухин отдаст тебе любую картину из своего собрания. Любого «голландца». Даже самого «малого».

Фризе расхохотался.

— Чего ржешь?

— Ты, Женя, юморист. Любого «голландца»! Да ведь их украли. Всех подчистую. Их найти надо.

— Ты найдешь, — уверенным голосом сказал майор. — С моей помощью.

— Послушай, Женя! Это же здорово — с твоей помощью!

— Посильной. И конфиденциальной.

— Я не об этом. Уходи-ка ты со службы, старина! Будем работать вместе. Я даже согласен, чтобы в названии фирмы твоя фамилия шла первой. «Сыскное агентство Рамодина и Фризе. Особо сложные дела».

— А пенсия? Мне до нее еще служить и служить.

— Пенсия — это серьезно. Сколько набежит? Долларов шестьдесят в месяц? На манную кашу хватит. У тебя к пенсии все равно зубов не останется.

— Все шутишь?

— Да нет, уже не шучу! Сегодня ты как никогда красноречив. Убедил.

Неожиданно по окнам забарабанил дождь. В кабинете стало темно.

— Наконец-то! — радостно сказал майор, и Фризе не понял, что так обрадовало приятеля: дождь, которого ждали в Москве уже месяц, или его согласие взяться за поиски украденных «малых голландцев»?

Морской хронометр на стене у письменного стола показывал семнадцать часов. А начали они свой пивной марафон в двенадцать. Время летело незаметно. Никуда не надо было спешить, ни перед кем отчитываться, на что ты потратил время. Душе никто не ставил пределов.

«Завтра все изменится», — с грустью подумал Фризе.

Он перевел рассеянный взгляд с хронометра на портрет отца. Фризе-старший смотрел на него строго. Пшеничные усы чуть топорщились и выглядели воинственно. Отец как будто хотел сказать: «Ну, мы вам покажем!»

Из-за этих усов Фризе-старший однажды поссорился с первым секретарем горкома партии. Мрачный и болезненный чиновник терпеть не мог усатых. Когда отца, беспартийного ученого, собирались назначить директором научно-исследовательского института, секретарь даже не заикнулся о том, что директору неплохо бы вступить в партию. А вот про усы не смолчал. Посоветовал сбрить:

— Не солидно! Будете возглавлять такое крупное учреждение, а усы как у таракана.

Фризе-старший хотел сослаться на Coco Джугашвили, но вовремя передумал. Благо, имелись и другие примеры. Не такие громкие, но тоже убедительные.

— А Семен Михайлович Буденный? — возразил он секретарю после некоторой заминки.

Эта заминка не ускользнула от внимания начальства и была правильно истолкована — из доклада в доклад, с которым выступал первый секретарь, кочевали слова о том, что новый директор института хотя и талантливый ученый, но человек нескромный.

Отцовы воинственные усы на портрете помогли Владимиру справиться с охватившим его чувством недовольства собой. «А что?! — подумал он. — Мы им покажем! Еще как покажем!»

Переведя взгляд с портрета на своего разомлевшего от пива гостя, Фризе сказал:

— Передай своему протеже: он оплачивает расходы и дарит картину. По моему выбору. Все фиксируем в договоре.

— Молодец, Длинный. Ты этим главнюкам и за меня нос утрешь!

— Только чур, Женя! Ты должен выполнить несколько моих условий. Я сейчас их изложу.

— Только доходчиво, лады?

— Первое. О моем участии в деле никто, кроме тебя и клиента, не должен знать. Цветухин не проговорится Службе?

— Это я беру на себя.

— Второе. Ты должен помочь мне стать бомжом.

— Ну, это семечки, — засмеялся Рамодин. — Отпиши мне квартиру, имущество…

— Без шуточек! Мне надо быстро слиться с их нестройными рядами. План у меня такой: этот бомж в генеральской форме…

ОТЧЕГО ПОТЕЕТ МУРАВЕЙ?

Произведения искусства крадут профессионалы. По заказу. Или случайные люди. Неопытные скокари. Залез в квартиру за деньгами и дорогим барахлом, а там картины по стенам. Разве удержишься? Такие воры быстро попадаются. Потому что продать золотое колечко можно и случайному прохожему, а картину?

Фризе понимал, что похищение одной из самых известных в Москве частных коллекций голландской живописи, коллекции художников, получивших известность в мировой культуре как «малые голландцы», — готовилось очень тщательно. И совершили его высокие профессионалы. Безусловно по заказу. А заказчик — либо зарубежный коллекционер, либо свой, доморощенный, навостривший лыжи на выезд.

Отыскать такую коллекцию в одиночку можно, только если сильно повезет. Владимир на одно везение никогда не рассчитывал. Но сейчас других благоприятных предпосылок к раскрытию кражи он не видел. И взялся за дело, во-первых, потому, что у него самого имелась небольшая коллекция «малых голландцев», доставшаяся в наследство от деда и отца. Он знал круг коллекционеров, догадывался о том, к кому могут обратиться воры. Если рискнут сбыть картины в России. А во-вторых, потому, что ему было обидно за своего приятеля майора Рамодина, которого так нагло — и, главное, незаконно — отстранили от следствия. И кто? Люди, по глубокому убеждению Фризе, не имеющие никакого права это следствие проводить.

От встречи с ограбленным коллекционером особых результатов Фризе не ждал. Но готовился к ней основательно. Что, впрочем, делал всегда.

Накануне он переговорил по телефону с несколькими знакомыми коллекционерами, заглянул в антикварные магазины на Старим Арбате и на Тверской — только в те, где хорошо знал владельцев и продавцов. Ни в один из этих магазинов не поступали ориентировки из правоохранительных органов на украденные картины!

Это открытие поставило сыщика в тупик. Первое, о чем он подумал: картины уже нашли по горячим следам, а оставшиеся в живых грабители задержаны. Но почему об этом не знают ни Рамодин, ни владелец коллекции Цветухин?

Он пытался найти объяснение таким действиям, объяснение, которое выглядело бы логично. И не находил.

Фризе пришла в голову даже фантастическая мысль, что картины нашли и прикарманили. Подарили какой-нибудь влиятельной даме на новоселье. Например, на новоселье в замке. Еще один приемлемый для Владимира вариант заключался в следующем: следствие установило, что картины, несмотря на осложнения, переправлены за границу. И теперь надо думать, как их вернуть оттуда, а не рассылать ориентировки по антикварным магазинам.

И еще Фризе не забывал рассказ Рамодина о перестрелке с грабителями. Может быть, картины так сильно повреждены, что следователи сейчас ломают голову над тем, как подсластить горькую пилюлю Цветухину? Пустое! Каких только грехов нет у сотрудников правоохранительных органов, но в сентиментальности их упрекнуть нельзя.

Что до самого Фризе, то у него теплилась надежда: картины еще в России.

* * *

Ни у себя дома, ни тем более дома у Игоря Борисовича Цветухина сыщик назначать встречу не захотел. Из осторожности. Даже телефонные переговоры они вели на улице с мобильных аппаратов.

Коллекционер предложил встретиться в квартире своего знакомого, в огромном новом доме на Садовом кольце.

— Друг все лето живет на даче. А ключи у меня. Время от времени наведываюсь проверить: не залили ли водой верхние соседи? Не залезли ли воры? А воры-то нагрянули ко мне! Ну не смешно ли?

«Не унывает мой будущий клиент, — одобрительно подумал Фризе. — Молодец. С такими работать легче, чем с нытиками».

Как только он вошел в явочную квартиру — очень светлую, очень уютную, отделанную с большим вкусом и прекрасно обставленную, — сразу понял, что в ней обитает женщина. А если мужчина и появляется здесь, то ненадолго. Для этого мужчины в квартире хранятся красивые мягкие шлепанцы большого размера — сейчас они были надеты на ноги Цветухина, открывшего сыщику дверь. Фризе заметил, как уютно сидят шлепанцы на больших ступнях Игоря Борисовича, и сделал вывод: именно для него они и предназначены. Судя по тому, что гостю тапочки не предложили, они существовали в единственном экземпляре. Похоже, в этом райском гнездышке желанным гостем был только Цветухин.

Коллекционер внимательно оглядел Фризе. Улыбнулся удовлетворенно. И только тогда протянул руку:

— Ну наконец-то! Я уж подумал, что мы никогда не встретимся. Сколько предосторожностей! — Не дожидаясь ответа, Цветухин ласково прикоснулся к локтю гостя. — Прошу!

В комнате, куда провел он сыщика, стояло несколько мягких удобных кресел из белой кожи и такой же диван. Низкий ореховый столик со стеклянной столешницей выглядел изящно, но ненадежно. На нем возвышалась китайская ваза с большим букетом белых роз. А огромный ковер на полу тоже был китайский. Небесно-голубого цвета.

«Уж не для меня ли эти розы? — усаживаясь в кресло, подумал Фризе и непроизвольно улыбнулся. — Или хозяйка все-таки иногда покидает свою дачу, чтобы встретиться здесь с Игорем Борисовичем?»

Его улыбка не осталась незамеченной.

— У каждого есть свои маленькие тайны, — сказал Цветухин. Он сделал неопределенный жест рукой и тоже улыбнулся.

— Нас не могут здесь подслушивать? Писать?

— Ну и вопросик. Нынче разве убережешься? Захотят — кто остановит?

Такой ответ успокоил Владимира. Начни Игорь Борисович горячо протестовать, он бы еще усомнился и потратил немного времени, чтобы поискать прослушки.

— С чего начнем, Владимир Петрович? — спросил коллекционер. — По правде говоря, я бы предпочел с выпивки. А? Коньяк? Виски? Вино? — Заметив, что гость взглянул с улыбкой, Цветухин тут же отреагировал: — Да, да! Вы правы! Я хорошо знаю местные погреба. Сам иногда приношу бутылочку-другую. Итак?

— Коньяк, — рискнул Фризе. Понадеялся, что в такой квартире и напитки приличные. И не ошибся. Это оказался коньяк «Хеннесси».

Они осторожно пригубили коньяка и почти синхронно поставили бокалы на хрупкий столик.

— Наверное, у вас ко мне много вопросов? — Цветухин лучился доброжелательностью. — И не последний финансовый? Мы подпишем договор?

— Да. Финансы прежде всего. Сколько долларов похитили из вашей квартиры?

— Какие доллары, Владимир Петрович?! Какие доллары?

Перейдя к делу, они наконец перестали друг другу улыбаться. Игорь Борисович смотрел на Фризе большими грустными глазами. И вместе с тем умильными. Как будто сыщик уже знает, где спрятаны его «малые голландцы». И чем ласковее с ним, с сыщиком, разговаривать, тем скорее он раскроет свой секрет.

Фризе не любил, когда с ним обращались чересчур ласково. Мужчины. Да и женские ласки он предпочитал только в интимной обстановке. Не терпел ничего показного.

— Но это доказанный факт. Во время перестрелки раскрылся ваш чемодан. Большой кейс из белого металла. По переулку разлетелись зелененькие. Несметное количество.

Владимиру было интересно увидеть выражение лица ограбленного коллекционера при упоминании несметного количества долларов. Его долларов, пущенных по ветру. И он увидел. Лицо Цветухина исказила гримаса боли.

— Ой! От слова «перестрелка» у меня мурашки бегают по спине. — Цветухин передернул широкими плечами. — Пули могли попасть в картины!

Все-таки картины были дороже его сердцу, чем деньги. Фризе это оценил. Ну имелись у него деньги, много денег. Да кто ж в наше время будет афишировать свои сбережения? Даже если они приобретены законным путем. А у коллекционера такие пути известны. Продал какой-нибудь свой шедевр «на сторону» — доморощенному олигарху или заезжему собирателю, — вот и появилась валюта. А привычки у наших граждан заносить такой доход в налоговую декларацию еще не появилось.

— Ужас! Ужас! И это в Москве, за каких-то сто с лишним дней до начала нового тысячелетия. И еще. — Коллекционер осторожно тронул мягкой, ухоженной ладонью руку Владимира. — У меня не было кейса, который бы соответствовал вашему описанию. Большого, из белого металла… Единственный кейс — вот он. — Игорь Борисович поднял с пола щегольской кожаный «дипломат» с кодовыми замками. — Я брал его с собой в Лондон. Сейчас в нем лежат списки и фотографии картин моей коллекции. И деньги на ваше расследование. Задаток плюс расходы. Мне пришлось залезть в долги. А вы рассказываете про тучи летящих по переулку долларов!

— Свидетели рассказывают.

— Владимир Петрович. — Цветухин хитро улыбнулся, а глаза его, серо-голубые, сделались еще более умильными. Как у спаниеля, увидевшего в руках хозяина сахарную косточку. — Помните Булгакова? Весь театр, битком набитый зрителями, наблюдал, как Фагот разбрасывал червонцы. А что оказалось?

— Ладно, не в деньгах дело. Ваши они? Чужие. Были — и след простыл, — согласился сыщик. Постепенно настороженность в отношении клиента уступала место симпатии. — Вы не ставите передо мной задачу их отыскать?

— Фу! Говорю вам — это иллюзия. Массовый психоз.

— На том и остановимся. — Владимир мог бы напомнить о найденной купюре, но, как известно, одна ласточка весны не делает. Фризе просто принял во внимание, что клиент с ним неискренен.

— А что говорят вам официальные представители? Виделись вы со следователем, ведущим дело?

— Виделся. Странный тип. Он даже не знал, кто такие «малые голландцы». Поэтому я и обратился к вам. Следователь-коллекционер! Это удача для меня. Вы знаете наш мир. Знаете людей, кто может заказать такую кражу…

— Игорь Борисович, не обольщайтесь! По-моему, никто из наших коллекционеров не станет держать украденные ценности в России. Даже олигархи. Если и заказывали вашу коллекцию, то на вывоз.

— Да, понимаю. Понимаю, но надежда еще теплится. Я трудился в поте лица, как муравей собирал коллекцию. И вот… — Он с таким огорчением взглянул на сыщика, что Фризе показалось — Цветухин сейчас заплачет. — Значит, увезли? Значит, все бесполезно?

— Я не взялся бы за поиски, если бы так считал. Два похитителя убиты. Машина изрешечена пулями и явно где-то брошена. От этого нелегко оправиться. Есть надежда, что грабители на какое-то время затаятся. По сути, задуманная операция провалилась. Предположим, что похитители должны были ехать в аэропорт…

— Зачем?

— Зачем ездят в аэропорт, Игорь Борисович?

— Ну да, ну да! Вы хотите сказать, что у них уже были взяты билеты на самолет? За бугор? — Цветухин был явно озадачен.

— Это одна из версий. И если отнестись к ней серьезно, то следует признать, что план не сработал.

— Ерунда. Чтобы вывезти картины, надо иметь разрешение. Ни один таможенник не пропустил бы такое собрание картин без документов. А если бы и пропустил, то, узнав о краже, тут же доложил бы начальству.

— И тут все проснулись.

— Ну да, ну да! Взятки, коррупция, беспредел. Но через таможню в аэропорту провезти такую коллекцию, как моя, невозможно.

Фризе подумал о том, что собеседнику, наверное, уже приходилось сталкиваться с таможенниками. И эти столкновения не оставили у него приятных впечатлений. Он не стал спорить.

— Автомобиль они могли сменить. Передать кому-то картины по дороге в аэропорт. Наконец, самолет мог быть частным.

— Это исключено! — быстро и сердито ответил Игорь Борисович.

— Считаете, что коллекция не заслуживает частного самолета?

— Она заслуживает самого высокого пиетета. Но по-моему, вы склоняетесь к жанру американского триллера. Впрочем — искать вам.

— Хорошо. Больше не буду вдаваться в подробности. Что вам сказал следователь?

— Ничего! Ни-че-го! В том и странность. Он выворачивал меня наизнанку, а когда спрашивал я — один ответ: «В интересах следствия детали разглашать рано». Помилуйте! Я — пострадавший! Владелец украденных шедевров. Я должен знать, продвинулось ли следствие. Если вы будете поступать со мной подобным образом, я попаду в психушку.

— Не волнуйтесь. Клиент должен знать все.

— Надеюсь, надеюсь!

— Какие вопросы задавал следователь?

— Владимир Петрович. — Цветухин опять коснулся руки сыщика. Очень ласково. — Строго между нами. Он пугал меня статьями. Поверьте, звучало внушительно. Даже грозно. Но вам… — Игорь Борисович задумался. Наконец-то из глаз напрочь исчезла умильность. Взгляд стал сосредоточенным. Даже жестким. — Извольте: когда я решил ехать в Лондон? Когда брал билеты? Попросил показать корешки. Переписал из них какие-то данные. Спросил, кто знал о точной дате и времени отлета.

— Как вы ответили на этот вопрос?

— Так и ответил: знали все. Друзья, знакомые, соседи. Ирочке Карташевой, что живет в квартире напротив, я оставил ключи от квартиры. Это очень порядочная семья.

— Какие еще вопросы задавал следователь?

— Не ручаюсь, что вспомню все… Спрашивал о соседях. О Карташевых упомянул. Выше этажом живет старпер из Политбюро. Из того, из прошлого. Живет с женой. Забавный тип. О нем следователь никаких подробностей не выспрашивал. На том же этаже — бывший помощник нашего правителя. Такой бородатый, ну вы знаете. Похож на неандертальца. Сейчас по научной части. О господи! Да у нас не дом, а паноптикум. Почти все — бывшие. Но ведь не воры!

Готовясь к встрече с ограбленным коллекционером, Фризе подробно расспросил Рамодина о жильцах всех квартир, расположенных в подъезде. Квартир было не так много. По две на каждом этаже. Зато какие! Самая маленькая — сто сорок метров. Обитатели пяти квартир с начала весны жили на дачах. Появлялись в городе один-два раза в месяц. Одна квартира числилась как служебная. Принадлежала Управлению делами Администрации президента. Кто в ней проживал в настоящее время, Рамодину выяснить не удалось. Фризе с трудом уговорил его заглянуть в ДЭЗ, но его сотрудники на вопросы отвечать отказались. Молчали как проклятые и усиленно подмигивали майору, воздевая очи горе.

Игорь Борисович о служебной квартире то же почти ничего не знал.

— 36-я? Кто живет? Черт его знает! Кто-то живет. Свято место пусто не бывает. — Он усмехнулся самодовольно. — На этот дом охотников много.

— Странно, — сказал сыщик. — Про всех остальных жильцов я разузнал, а про 36-ю сведений ноль.

Никто, ни бывшие, ни ныне действующие высокие чиновники, проживающие по соседству от Цветухина, изобразительным искусством не интересовались.

— По-моему, они не понимают в нем ни бельмеса. — Игорь Борисович выразился о соседях грубовато, но, наверное, близко к истине. — Вот только Ирочка Карташева да ее милейший супруг просто млеют, когда любуются моими жемчужинами. — Он насупился и добавил: — Млели. Когда любовались.

— А Вячеслав Николаевич?

— Что еще за Вячеслав Николаевич? — сердито спросил коллекционер, с трудом переходя от воспоминаний о своих «жемчужинах» к действительности. — Славик, что ли?

— Славик.

— Вы и о нем знаете?

— Конечно, знаю. В то утро его схватили у подъезда, Славик заявил, что идет из 27-й квартиры. Из вашей.

Несколько секунд Цветухин осмысливал услышанное. Потом покачал головой:

— Чудак. Все в доме знают, что он Ирочкин любовник. — Игорь Борисович расплылся в хитрой улыбке. — Решил сыграть в доблестного рыцаря? И попал впросак! — Он не мог удержаться и расхохотался. — Представляю себе картину — выходит юноша из подъезда. «Молодой человек, — окликают его стражи порядка, — вы из какой квартиры?» — «Из 27-й». — «Какая удача! Вы-то нам и нужны!» Ай да умник! — Цветухин резко оборвал смех. — Странно, что следователь мне об этом ничего не сказал. Ничего о Славике не спросил. Почему?

— В интересах следствия, может быть? — сыронизировал Фризе.

— В интересах господина Карташева! У жены такого крупного чиновника — молодой любовник! Ах чудаки! Знаете, Владимир Петрович, по-моему, этот треугольник… — Коллекционер опять хитро улыбнулся. — Как любят нынче говорить, вполне легитимный. Ну, Ирочка! Такая женщина! Кстати, у меня иногда появляются озорные мысли — хорошо бы присоединиться к этому треугольнику дополнительной стороной. Составить, так сказать, четырехугольник. Шучу, конечно. А то еще подумаете — размечтался, старый сатир. Потерял все свои сокровища, а думает об адюльтере.

— Игорь Борисович! Да ведь это помогает оставаться оптимистом.

Цветухин встал, молча прошелся по комнате. Постоял перед окном.

Завершив путешествие, коллекционер вернулся к своему креслу. Перед тем как сесть, расправил плечи, сладко потянулся. Фризе отметил, что не ошибся в своем первом впечатлении, — собиратель «малых голландцев» был мужчина крепкий, с мощными бицепсами. Когда он удобно устроился в кресле, сыщик спросил:

— Ну и как же со Славиком?

— А что с ним?

— Он живописью не интересуется? Видел ваши сокровища?

— Видел. Представьте, однажды они пришли втроем. Треугольник в полном составе. Но Вячеслав Николаевич все внимание уделял Ирочке. О картинах выдал только пару банальных похвал. Даже обидно.

— Вы его не подозреваете?

— Славик мужчина богатый. Но заказать мою коллекцию в России вряд ли у кого хватило пороху. Деньжат. — Он подумал, подвигал полными губами: — Ну… скажем, БАБ, потом этот, как его? Сибирский нефтяной король. Вы о нем слышали?

— Абрамович? О нем все слышали.

— Вот-вот. Этот прохвост Виноградов из Инкомбанка собирал живопись. Дособирался.

— А другие наши олигархи?

— Владимир Петрович, где они нынче, олигархи? Нет, я неправильно выразился. Где они — известно. А где их денежки?

— Это тоже известно. На секретных счетах.

— Вот именно. И вести сейчас по этим счетам операции — самоубийство. Да знаю я их всех! По сути — мелкая шпана. Да-с! Как говорили в старину — моветон. — Подумав, он добавил: — А главное, вы правильно отметили: никто не рискнет держать мою коллекцию в России. — Игорь Борисович взял со стола бокал с недопитым коньяком. Поднял. — За ваши успехи, Владимир Петрович.

Выпив коньяк, Цветухин достал из внутреннего кармана легкого шелкового пиджака длинный конверт. Положил перед сыщиком:

— Деньги на расходы. Вы предупреждали, что придется подписать соглашение?

— Да.

Фризе не спешил выполнить формальности. Внутренним взором он просматривал пункт за пунктом перечень вопросов, которые собирался задать своему клиенту. Листок с этими записями, отправляясь на встречу, Владимир сжег. Зрительная память его никогда не подводила. Листок с десятком пунктов словно воочию стоял перед глазами. Нет, он ничего не забыл. Но чувство незавершенности разговора не исчезало.

— Текст соглашения с вами? — спросил Игорь Борисович, для которого даже секундная задумчивость сыщика не прошла незамеченной. — Или у вас есть еще вопросы?

Фризе заметил, с каким удовлетворением и гордостью клиент посмотрел на шикарный букет роз, и подумал без всякой внутренней связи: «Странно. Почему клиент даже не поинтересовался дальнейшей судьбой Славика? Я же не сообщил ему, что Горобца отпустили на все четыре стороны. Знает об этом от Ирочки? Уверен, что ее любовник не может быть замешан в краже? Или ему сейчас не до сантиментов?»

Обо всем этом Фризе пока предпочитал молчать. Достал из кейса экземпляры соглашения, отдал Игорю Борисовичу.

Тот углубился в чтение.

Владимир еще раз оглядел комнату. Она ему нравилась все больше и больше. Женщина, которая занималась устройством своего жилища — временного или постоянного, это не имело значения, — обладала прекрасным вкусом. Фризе даже не осудил ее за то, что на стенах не было ни одной картины, ни одной гравюры. Лишь две прекрасно оформленные коробки с коллекцией ярких тропических бабочек.

Такие коробки — Фризе никак не мог вспомнить, как они называются, — он видел в детстве в квартире одного из папиных знакомых, известного путешественника. Звали обладателя уникальной коллекции Никифор Петрович, дядя Ник. Он рассказал Володе, что в древние времена бабочки были символом бессмертия души. Высвобождение бабочки из куколки означало освобождение души от тела в момент смерти. Олицетворявшая душу Психея и бог сна Гипнос изображались древними художниками с крыльями бабочек.

«Интересно бы взглянуть на местную Психею, — подумал Фризе. — Такие ли яркие у нее крылышки, как у этих тропических красавиц?»

Он оторвал взгляд от бабочек и посмотрел на раскрытый бар.

Подбор напитков здесь заслуживал всяческого одобрения. Кроме уже продегустированного «Хеннесси», там стоял «Камю», пузатая бутылка дорогого виски «Канадиен бленд», несколько бутылок красного французского вина.

А еще сыщик обратил внимание на тяжелую хрустальную пепельницу, в которой лежал изумительной красоты гарнитур — кулон и кольцо. Оба с камнем тигровый глаз в золотой оправе. И на золотой цепочке. Фризе знал, что камень считается полудрагоценным. Но здесь камни были такого великолепного качества, что, несомненно, гарнитур стоит больших денег. Да и золотая оправа говорила о многом.

Внимательно изучив все пункты соглашения, Игорь Борисович расписался. Подпись у него была размашистая, буквы округлые.

— Есть один небольшой нюанс. У коллекции два владельца — я и моя супруга. Но для того, чтобы поручить детективу поиск украденных картин, наверное, достаточно одной подписи?

— В законе такие тонкости не прописаны. И если ваша супруга не возражает против гонорара… против того, что одна из ваших жемчужин перейдет ко мне…

— Нет-нет! Ни о каких возражениях не может быть и речи! — Цветухин в который уже раз прикоснулся ладонью к руке сыщика. — Анна Алексеевна одобрила все мои действия. А картину получите принадлежащую лично мне. Поторопитесь.

Спускаясь на лифте вниз, Фризе вспомнил: однажды в телевизионной передаче он видел супругу Цветухина — крупную мужеподобную даму, лицом похожую на добермана-пинчера. Телекорреспондетка долго расписывала, в каком мире и согласии живет Анна Алексеевна со своим супругом, коллекционером Цветухиным. Только в одной мелочи они разошлись во мнениях — свою половину коллекции картин «малых голландцев» супруга завещала государству, а супруг это сделать отказался.

И еще он думал о том, что дорого бы дал за то, чтобы узнать, кому приготовил Игорь Борисович великолепный букет роз. Хозяйке уютного гнездышка? Или, воспользовавшись, что она живет на даче, совсем для другой дамы?

Но времени на слежку у Фризе сейчас не было. И не было под рукой человека, которому он мог бы это поручить. У него не оставалось времени даже на то, чтобы заглянуть в местный ДЭЗ и выяснить, кто хозяин квартиры с розами.

РАМОДИН ПОДАЕТ ВЕСТОЧКУ

С момента кражи картин прошли уже не одни сутки. Фризе никогда не взялся бы за их поиск, не будь одного обстоятельства — наряд вневедомственной охраны, оказавшийся в момент ограбления рядом с местом преступления, нарушил планы похитителей. Два милиционера погибли на месте, третий умер в больнице. Но и воры понесли потери — двое убитых, изрешеченные нулями чемодан и сумки, в которых, по всей видимости, выносили картины, пострадавший в перестрелке автомобиль…

Невозможно было себе представить, что оставшиеся в живых грабители не изменили первоначальный план.

Даже если не все картины пострадали, они находятся в России, заявил Фризе своему клиенту при встрече. И здесь их надо искать. Он только ни словом не обмолвился Цветухину о том, что сначала займется деньгами. Валютой. А зачем говорить? Ведь Игорь Борисович от нее отрекся. А сыщику казалось, что именно доллары выведут его на след коллекции. Их путь отследить легче.

Для того чтобы хоть немного походить на бомжа, требовалось время. Времени у Фризе не было. Поэтому он придумал для себя облегченный вариант вхождения в роль. По легенде он еще недавно работал на «Ленфильме». Сначала администратором. Потом осветителем. Два года перебивается без работы. После развода остался без жилья. Теперь приехал попытать счастья в столицу.

Владимир был блондин и поэтому даже после трех дней без бритья выглядел вполне сносно. Пришлось поработать над лицом и руками с помощью угольной пыли и обыкновенной грязи.

У своего приятеля, художника Николая Нелюбина, он попросил ключи от дачи. На денек. Даже не стал объяснять зачем. Нелюбин, вручая связку ключей, напутствовал Фризе:

— Вовка, не забудь про безопасный секс! — и погрозил пальцем. Был уверен, что Фризе хочет отдохнуть на природе с женщиной.

На даче — в деревенском бревенчатом доме под Дмитровом — сыщик провел только ночь. И увез оттуда в большой спортивной сумке комплект одежды. Выбрал самую старую и потрепанную. Нелюбин надевал ее, когда красил дом, жег костры, работал в саду. На рукавах в недавнем прошлом очень модного темно-синего бархатного пиджака висела бахрома. Несколько пятен от моторного масла — а может быть, от мазута — только подчеркивали былую роскошь богемного одеяния. Серые шерстяные брюки тоже обрамляла бахрома — длинная, как на джинсах придурковатого ковбоя. К тому же штаны были заляпаны краской. Похоже, что художник вытирал о них испачканные во время работы руки.

Одежда была на размер, на два меньше, чем носил Фризе. И выглядел он в ней как огородное пугало. Но это обстоятельство, по его мнению, только подчеркивало безнадежное состояние его финансов.

«Прекрасно! — радовался сыщик, вглядываясь в большое зеркало и придирчиво изучая странного незнакомого оборванца, отразившегося в нем. — То, что надо. Но как же сильно меняет человека одежда!»

Особенно порадовали Владимира старые кроссовки. Донельзя замызганные снаружи, кроссовки прекрасно сидели на ноге.

Он реквизировал еще пару старых рубашек, рваные носки и кое-какую мелочь, без которой не обойдется даже бездомный бродяга.

Сложил рванье в адидасовскую сумку, вполне подошедшую к случаю. Художник выносил в ней мусор на свалку.

Только одна из реквизированных вещиц имела вполне товарный вид — небольшой плюшевый терьер, очень похожий на самого Нелюбина. Фризе предполагал, что терьера подарила приятелю одна из многочисленных почитательниц его таланта. Нелюбин был холост и детей не имел.

Вместо изъятых обносков Владимир повесил на гвоздь в сарае записку:

«Твою парадную форму взял поносить. В чем и расписуюсь, дядя Володя».

* * *

Фризе вышел из дому в пять утра. У него было такое чувство, словно он собрался на маскарад. Спускаясь вниз на медленно отсчитывающем этажи степенном лифте, Владимир стал вспоминать, приходилось ли ему когда-нибудь участвовать в маскараде. В настоящем, праздничном маскараде, а не в переодеваниях при выслеживании преступников. Оказалось, что никогда. Даже в школе у них никогда не проводили бала-маскарада. И на юрфаке не проводили. Но ощущение, что он много раз веселился в кругу ряженых — сам тоже в маскарадном костюме, — укоренилось в его сознании прочно.

Больше всего он опасался встретить знакомых. И в то же время хотел такой встречи, самонадеянно желая проверить: узнают или нет? Но в подъезде и во дворе не было ни души. Добропорядочные граждане спали, а завсегдатаи казино и ночных ресторанов — такие в доме тоже появились — еще не сделали последние ставки и не выпили «на посошок».

Как и условились с Рамодиным, новоиспеченный бомж отправился на Белорусский вокзал.

Вокзалы и привокзалья — особый, текучий мир. Любимое обиталище бомжей. А у Белорусского к тому же имелись преимущества: близость к управлению, в котором служил Рамодин. И не так далеко от 6-го Ростовского переулка. Если повезет, можно встретить свидетелей, а то и участников недавних событий.

Зал ожидания вызвал у Фризе невесть когда отложившиеся в укромном уголке памяти строчки блатной частушки:

На вокзале, в первом зале,

Труп убитого нашли.

Пока голову искали,

Ноги встали и пошли.

Повсюду лежали и стояли люди. Одни, разложив на газетах хлеб, колбасу, помидоры, закусывали. Другие спали на расстеленных на мраморном полу одеялах, подложив под давно немытые головы чемоданы и сумки. Но взгляды идущих через зал пассажиров останавливались не на этой, привычной для каждого путешествующего человека картине, а на спящих бомжах, которым и под голову-то нечего было подложить, кроме своих распухших, покрытых коростой ладоней да рекламных буклетов.

Фризе вспомнил о том, что актер Дворжецкий во времена оны ночевал на Белорусском вокзале — здесь обреталось не так много народу, как на других вокзалах. Теперь все изменилось. Был занят каждый сантиметр вокзальной площади.

Он с трудом нашел себе место у входа в зал ожидания и сел на бетонный пол, прислонившись в стене. Пожилая пара, наверное муж и жена, с загорелыми настороженными лицами, переглянулись. Молча сдвинули в сторону огромные, туго набитые сумки. «Наверное, челноки, — подумал Фризе. — Закупили барахла в Лужниках и ждут своего поезда. В Смоленск или куда подальше. В Могилев или Минск». Прикрыв глаза, он сделал вид, что собирается подремать. И заснул по-настоящему. Ночью удалось соснуть не больше двух часов, а к шести он уже был на вокзале.

Но подремать Владимиру не дали. Он проснулся от легкого толчка в бок.

— Закурить не найдется?

Перед ним стоял мужчина неопределенного возраста с всклокоченными волосами. Темное лицо — Фризе даже показалось в первое мгновение, что перед ним негр, — отливало синевой. А заплывшие глазки смотрели требовательно. И неприязненно.

— Найдется. — Владимир вытащил из нагрудного кармашка бархатного пиджака беломорину, протянул темнорожему.

Негнущимися, распухшими пальцами тот взял папиросу, задумчиво поглядел на нее, потом протиснулся между Фризе и сумками челноков. Со стоном сел.

«Крепко же тебя отмутузили, — подумал сыщик, разглядывая пришельца. — Живого места не оставили». Он снова прикрыл глаза, но пришелец тронул его за плечо:

— Спичку.

Бомж прикурил и с наслаждением затянулся.

— Издалека?

Владимир не ответил. Не собирался изображать словоохотливого простака. Болтунам не доверяют.

— Гордый.

Некоторое время темнорожий курил молча. Фризе уже стал задремывать, когда снова услышал его голос. Теперь голос звучал панически:

— Господи, спаси! Опять Чубайс! Полная хана!

Фризе еще раздумывал, что за Чубайс примерещился бомжу, когда получил сильный удар по ноге.

Он открыл глаза. Перед ним стоял высокий молодой милиционер. Младший лейтенант. Офицер и вправду походил на известного «писателя» и политика. А еще — на Адольфа Гитлера. Впрочем, и сам политик временами до того смахивал на фюрера, что вызывал в умах граждан странные мысли.

— Долго еще будешь рассиживаться? — спросил Чубайс. И пнул Владимира еще раз.

Фризе не спеша поднялся. Взял с пола сумку.

В это время темнорожий тоже вскочил. Владимир удивился, что на этот раз он не издал ни единого стона. Бочком, бочком, на полусогнутых ногах он попытался незаметно улизнуть за спинами челноков, но был остановлен громким окриком:

— Алексей, сволочь! Я тебя предупреждал?!

— Случайно, лейтенант. Случайно, — подобострастно зачастил тот, кого назвали Алексеем. — В аптечном киоске…

— Брысь отсюда, Памперс! — прошипел мент, не дослушав объяснений. — Еще раз увижу — сядешь надолго.

Бомж испарился.

Младший лейтенант снова обратил свой взор на Фризе, который стоял ссутулившись, стараясь занимать как можно меньше места.

Оглядев его с ног до головы злым взглядом, мент протянул руку:

— Документы.

— Сожгли с одеждой в санпропускнике. В Питере.

— В Питере? Сожгли? Какие неосторожные. Ай-яй! А еще называют себя второй столицей! Ничего, разберемся. — Он снова протянул руку.

— Я же говорю — сожгли документы.

Краем глаза Фризе видел, с каким вниманием следит за всем происходящим супружеская пара челноков. Владельцы необъятных пестроклетчатых сумок даже не пытались скрыть свою тревогу.

— Вещички давай, — сказал милиционер. — Может, у тебя там взрывчатка?

Владимир протянул ему сумку. Младший лейтенант с брезгливой миной взял ее за ручки. Подержал на весу, словно взвешивал. И вернул Фризе.

— Сейчас пройдем проверим. А потом выясним, что ты за гусь. Из второй столицы.

Милиционер говорил с мягким южным акцентом, с характерным нажимом на «х». Фризе мог поклясться, что в Москве он живет год, от силы два. И приехал с Украины или из Курска.

Он думал, что младший лейтенант поведет его в дежурную комнату, но ошибся. Они прошли по перрону и через боковой вход спустились на площадку, где раскинулся небольшой рыночек.

Чубайс уверенно прошагал мимо ларьков к тупичку, где между бетонным забором и автомобилями торговцев громоздились пустые коробки из-под бананов и деревянные ящики. Остановившись среди этого хлама, младший лейтенант приказал:

— Выкладывай пожитки.

Фризе с трудом раскрыл тронутую ржавчиной застежку-«молнию». Сверху лежал старенький, но довольно приличный плащ, тоже позаимствованный у художника. Нелюбин любил красивые дорогие вещи, а они, как говорили в старину, были ноские.

— Так! — усмехнулся Чубайс. — Так! Пыльник приличный. Выворачивай карманы.

Владимир выполнил приказание. Из одного кармана выпали несколько позеленевших монет и купюра в сто рублей. «Вот черт! — мысленно выругался Фризе. — Как это я не догадался проверить!» В пиджаке и брюках он вывернул все карманы, а про плащ забыл.

Младший лейтенант ловко схватил с асфальта бумажку, внимательно изучил и, скомкав, швырнул за ящики:

— Советская. Еще Павлов изъял. А пыльник ворованный. Факт.

— На помойке нашел.

— Во второй столице? — Похоже, что Чубайс имел к Питеру какие-то серьезные претензии. — Давай выкладывай дальше.

Ношеные носки, старая рубашка, застиранное махровое полотенце не заслужили никаких комментариев. А вот плюшевый симпатяга терьер вызвал у мента целый всплеск эмоций:

— Ах ты, падла! У киндеров игрушки крадешь! Или тоже на помойке нашел?

— Этого терьера мне сынок подарил, — как можно жалостливее выдавил из себя Владимир.

— Сыночек? Подарил тебе игрушку? Вот насмешил.

Чубайс взял собаку, взвесил на ладони. Почему-то терьер показался ему подозрительным. Он достал из кармана миниатюрный ножичек. У Фризе дома тоже имелся такой же ножичек — специальное приспособление для обрезки сигар. Где им разжился младший лейтенант, можно было только догадываться. А уж в том, что он не курил сигары, Владимир не сомневался.

— Не зашил ли ты в собачку денежку? Признавайся сразу. Чистосердечное признание облегчает… Знаешь, что облегчает? Ладно, проверим. — Чубайс поудобнее перехватил терьера. Ладонь у него была широкая, сильная. — Что-то в последние дни бомжи разбогатели. «Капуста» у них появилась. Не знаешь откуда?

— Степаныч, ты опять за свое? — послышался за спиной у Фризе звонкий женский голос. Он резко обернулся и увидел молодую худенькую блондинку в светло-сером костюме. Ее загорелое миловидное лицо выглядело строгим, а глаза были веселые. — Опять ты за свое?! Почему в отдел не ведешь? Шмонаешь на виду у граждан.

— Да я… Понимаешь, товарищ майор, сумка у него подозрительная. — Чубайс выглядел совсем растерянным и жалким. Щеки пошли красными пятнами. Из-под фуражки текли струйки пота. Он машинально поднял фуражку, провел по мокрому лбу тыльной стороной ладони. Фризе увидел еще одно подтверждение обидной клички. Младший лейтенант был рыжим. — Я подумал, не припер ли он на вокзал взрывчатку. Не тащить же его сразу в отдел? Решил проверить. Потом привел бы!

— Да-да! Привел бы. — Женщина усмехнулась. — А мне по пути в контору шепнули: «Младший лейтенант бомжа повел потрошить». Господи! Да что с них взять-то?

Она с сочувствием взглянула на Владимира, и вдруг ее красивые брови взметнулись вверх. Фризе заметил это и еще больше ссутулился: «А вдруг мы с этой майоршей когда-то пересекались? В университете? В прокуратуре? Вот будет номер!» Но женщина, пристально взглянув ему в глаза, сказала:

— Да что ты съежился, милый? Не съедим мы тебя. Степаныч, что за собачка у тебя в руках?

— Хочу проверить, не зашито ли в ней чего. Вдруг валюта?

— Отставить разговоры. И песика не потроши. Ты же не кореец какой! Прощупай и верни. — Она обернулась к Фризе: — Откуда у вас такой хороший песик?

— Понимаете… Моя жена уехала. За границу. И сына отсудила. А он мне на прощанье подарил. В окно машины бросил. Незаметно от матери. Когда я на проводы пришел.

— Вот как! Что ж вы себе сынка не оставили?

— Суд решил.

— Пили?

— Пил. Остался без работы. Без квартиры. — Фризе подумал: «Самое время всплакнуть. Особенно на груди у этой милиционерши».

Чубайс положил терьера на коробку рядом с остальным барахлом. Смотрел он на женщину виновато.

— А как же квартиру-то прохлопали? — с интересом спросила майорша. — Продали?

— Жена продала, когда я был в командировке.

— Эх! Зла на таких мужиков не хватает! Как вы стерву от порядочной женщины отличить не можете? Куда она уехала? В Тель-Авив?

— В Америку.

— Без разницы. — Милиционерша строго посмотрела на Чубайса: — Ты иди, Степаныч. Сейчас сразу два международных прибывают. А на перроне никого.

— Этот деятель без документов, — наябедничал младший лейтенант. — Прибыл к нам из второй столицы. Мало нам своих…

— Иди, иди! Разберусь.

Когда рыжий мент ушел, женщина сама сложила вещи в сумку. Терьера несколько секунд подержала в руках. Погладила. Спросила с улыбкой:

— Не кусаешься?

Фризе чуть было не предложил ей собачку в подарок. Но вовремя спохватился — с подарками сына, увезенного в Америку, так легко не расстаются.

Глядя на то, как свободно и просто, без брезгливости, обращалась милиционерша с его старым тряпьем, он подумал — женщина всегда остается женщиной. Даже если она и майор милиции. Без капризов делает о работу. А еще ему показалось, что майорша не очень-то удачлива в личной жизни, Уж слишком гневно высказывалась по адресу стерв, заполучающих в мужья порядочных мужчин.

— Проводите меня до отдела? — спросила — Тут недалеко.

«Вот так-то, братец. До отдела! А ты уже губы развесил. Решил, что отпустит», — подумал Владимир. Он взял сумку, повесил на плечо и поплелся вслед за ней.

— Вас как зовут?

— Володя. Владимир Петрович.

— А меня Анастасия Викторовна. Настя. Вы что, Володя, так сутулитесь? У вас же хорошая фигура.

Фризе промолчал.

— Я слышала, в Питере трудно найти работу. Чем вы там занимались?

— Да так… Перебивался с хлеба на квас.

— А все же?

— Осветителем на «Ленфильме» работал.

— Как интересно! Многих актеров знали?

— Знал. — Фризе подумал, что она начнет сейчас расспрашивать о ленинградских знаменитостях, но милиционерша не стала развивать тему.

— Будете искать в Москве работу?

— Уже ищу.

— Держитесь подальше от вокзалов. У нас бомжи сейчас не в почете. Особенно на нашем вокзале. И на Киевском. Да и вообще в Центральном районе.

— Бомжам нигде почета нет.

— И на Степаныча, на Чубайса, зла не держите. В Москве на днях чепэ произошло. Никто вслух ничего не говорит, но бомжей на каждому шагу хватают. Доллары ищут. — Последнюю фразу Анастасия Викторовна прошептала ему почти на ухо. Потом достала из сумочки визитную карточку. — Здесь есть домашний телефон. Позвоните, если туго придется. Я помогу. У меня соседка по даче ищет одежного человека, чтобы пожил осень и зиму. Постерег. Вы же надежный? Правда?

Фризе не смог удержаться от улыбки:

— Скажешь тоже, Анастасия. Надежные поди по вокзалам не шастают.

— Ну вот и договорились. Только не тяни со звонком. Я соседку предупрежу. И еще. Один знакомый велел передать — сегодня в полночь на бомжей облава. Остальное ты знаешь.

Она помахала ладонью. В глазах женщины Владимир уловил сочувствие. Особое сочувствие. Не к себе лично, а как бы ко всем, кто в таком сочувствии нуждается. И потому не обидном.

«Мужиков я провел, — думал Владимир, медленно идя по Брестской улице. — И Чубайс меня за настоящего бомжа принял. И тот битый, как его? Памперс. А вот женщина сразу раскусила. Подальше, подальше от них надо держаться, от добрых баб».

Но о симпатичной майорше Анастасии он думал с удовольствием. На визитной карточке следователя транспортной милиции майора Калашниковой Анастасии Викторовны значились два служебных телефона. А третий, домашний, был приписан карандашом. Фризе дал себе слово, что, как только вернется к нормальной жизни, обязательно позвонит по нему. Даже если Рамодин будет возражать.

ПАМПЕРС

Фризе все дальше и дальше уходил от Белорусского вокзала. Постепенно его шаги становились все медленнее и медленнее. А рядом с неуклюжим серым утесом Дома кино Фризе и вовсе остановился: «Чего ради я дал деру? Ну поймает меня рыжий жулик в погонах. Посадит в камеру вместе с другими бомжами. Что и входит в мои планы. Неудобно будет предстать перед майоршей? Кому неудобно? Владимиру Фризе? Так его нет. Уехал за границу. А бомжу Володьке плевать на сантименты. У него вместо совести — голодный желудок. Обманывать не краснея — его профессиональное достоинство. Так он же ей такую историю скормил про ребеночка! Соврет и еще. Будет знать, кому можно верить, кому ни за какие коврижки нельзя. Тоже мне следователь! Не зря ей Рамодин доверился!»

Настроив себя на воинственный лад, Владимир почувствовал облегчение. Уверенность вновь вернулась к нему. Он круто развернулся и чуть не сшиб с ног темнорожего бомжа Памперса. Тот стоял у края тротуара и, держа в распухшей ладони бутылку пива «Балтика», принюхивался к открытому горлышку.

— Чтоб тебя, гаденыш! — выругался бомж и, пытаясь удержать равновесие, ухватился за лацканы бархатного пиджака Фризе. — А, это ты! Откупился, значит, от Чубайса?! Сколько отслюнил поганой скотине?

— Ментиха выручила. Анастасия. Отшила твоего дружка как миленького.

— Следовательша? — с почтением произнес бомж и опять принюхался к бутылке. — Она по справедливости. Повезло. Рыжий вынул бы из тебя все до рублика. Ты куда колесишь?

— Туда, откуда пришел.

— Брось. Загудишь в садильникnote 1.

— А где не загудишь? У вас, в Москве, же, менты сбесились. Хватают мужиков подряд.

— Слышал?

— Глухой не услышит. Я вторые сутки не сплю. Приткнусь в зале ожидания и давану до вечера. А ты пивком разжился?

— Никак не пойму — пиво в бутылке или? У этого гадючника, — он посмотрел на кино, ныне — Дом Ханжонкова, — часто оставляют бутылки с недопитым пивом. Идут ночью из бара или с сеанса, сосут пиво. Не допьют — ставят на панель. Кто их знает почему? Может, горчит? Или теплым показалось. Вот мы по утрянке и сшибаем опохмелку. Да какие-то падлы прыскать в бутылку повадились. Убил бы! — Решившись, наконец, он глотнул из бутылки. Иссиня-черное лицо расплылось в улыбке. — Тип-топ! Даже не горчит. — Он с наслаждением вылил в глотку остатки пива и швырнул бутылку к подъезду.

Они медленно — Памперс еле-еле переваливался с ноги на ногу — поплелись в сторону вокзала. Бомж молчал, углубленный в свои невеселые мысли. Невеселые потому, что время от времени он горестно вздыхал и бросал на Фризе жалобные взгляды. Словно искал сочувствия. Владимир ждал, когда Памперс сам разговорится, вопросов не задавал.

— Меня величают Алексеем, — наконец сказал бомж. — Стал, знаешь, отвыкать от своего имени. А Памперс — это так… Кликуха. Тут один мужик, из наших, всем кликухи раздает. Однозвездочного олуха Чубайсом окрестил. Прямо в точку. Правда?

— Правда.

На углу Грузинского вала и Брестской Памперс остановился:

— Дальше я ни ногой.

— Тебя не Чубайс так разукрасил?

— Нет. Он по другой части. Шмонает, стервь. Это, — бомж слегка коснулся распухшими пальцами лица, — другая история. Спасибо, жив остался. — Тело его непроизвольно передернулось. — Закурить не найдется?

Фризе опять, как и в первый рал, достал из нагрудного кармашка папиросу, протянул Памперсу. Не стал дожидаться, когда тот попросит огонька, и зажег спичку.

Закурив, бомж сказал с удивлением:

— Хорош карман у твоего клифта. Курево в нем не кончается. Я твой должник. Тут недалеко есть чебуречная, старый армянин такую вкуснятину ляпает. Бывает, под хорошее настроение и нашему брату перепадает. Пойдем? А поспим в лесу. Клевое местечко я знаю! Тепло, светло и не дует. Я там «линкольн» нашел. Новехонький. Только как решето от пуль. На нем крутые мужики миллиард на 6-м Ростовском грабанули. И на засаду напоролись. Менты с ног сбились — ищут тачку. А я завернул в чащу… По нужде. Штаны спустил. Присел. Гляжу, под лапником что-то блеснуло. Я даже забыл, для чего штаны снял. Кинулся лапник скидывать. «Линкольн»!

— Менты ищут, найти не могут, — с иронией произнес Фризе. — А ты присел — и нате! «Линкольн» тут как тут.

— Побожиться?

— Да ладно. Радуйся.

Они свернули на Грузинский вал.

— Радуйся?! — неожиданно громко, с обидой выкрикнул Памперс. — Знал бы ты… — Он осекся и тронул Владимира за рукав. — Глянь, Левона спалили.

На небольшой площадке между жилыми домами стояло несколько белоснежных павильончиков. Над каждым — какое-нибудь громкое название: «Колорадо», «Золотой апельсин», «Белый орел»… ТОО, ООО, АОЗТ — с недавних пор ставшие понятными каждому аббревиатуры. Два ларька были еще наглухо закрыты щитами, в витринах третьего пылились бутылки со спиртным. А остатки еще одного заведения походили на огромное кострище. Кострище дымилось. Пахло мокрой золой, горелой краской. Возле остатков павильона стоял пожилой коренастый мужчина. Скрестив руки на груди, он не сводил глаз с пепелища.

— Левон! Может, помощь нужна? — окликнул Памперс мужчину.

Погорелец на мгновение повернулся к бомжу, но ничего не сказал. Фризе успел заметить, что глаза у него заплаканные. И еще отметил, что черты лица у Левона крупные, мужественные. Большой мясистый нос, брылястые щеки, большой толстогубый рот.

— Ты не подумай, Левон, — это не наша работа, — сказал Памперс.

— А то я не знаю чья?! — Погорелец снял руки с груди и сцепил их теперь за спиной. — А то я не знаю?! Чтоб у них руки отсохли! Чтоб им ноги повыдергали! Мало я им платил, абрекам? — Он опять повернулся к Памперсу, скользнул равнодушным взглядом по Фризе. Спросил: — Кто тебя так отделал?

— Не бери в голову. Заживет.

— Заживет, — задумчиво повторил Левон и постучал себя по левой стороне груди. — А здесь вот никогда не заживет. Третий раз спалили. Теперь уж не подымусь.

— Может, все ж поможем? Мы с другом разберем хлам. — Памперс кивнул на Фризе. — Вдруг техника уцелела? Касса?

Упоминание о кассе вызвало у Левона определенные ассоциации:

— Разукрасили-то не за зеленые?

— Не! Мне та бумажка случайно в карман залетела. Залетела — и нету!

— О-хо-хо, — горестно простонал Левон, окинув взглядом то, что раньше называлось чебуречной. — О-хо-хо! — И опять повернулся к бомжу: — Больше нету таких бумажек?

— Откуда?

— Может, у твоего друга? — Левон наконец-то взглянул на Фризе повнимательнее.

— Он питерский. Только на днях заявился.

Владимир насторожился. Он еще и слова не сказал Памперсу о том, откуда приехал. Только Чубайсу и следовательше Анастасии. Откуда у бомжа информация? Но больше всего сыщика заинтересовали разговоры о зеленых. Скорее всего, волна неясных слухов о событиях в 6-м Ростовском распространилась среди бомжей и местных торговцев довольно широко. А сам Памперс? Не из тех ли шакалов, что поживились валютой?

— Подамся в бомжи. — Левон обреченно покачал головой и произнес витиеватую фразу на незнакомом языке. Наверное, на армянском. Фризе понял только одно слово — Армагидон.

— Пошли, Алеша, — тихо позвал он бомжа. — Все тут выгорело. Проехали чебуреки мимо носа.

Они опять не спеша двинулись по улице.

— Эх! Накрылся наш завтрак. Чего абреки деда давят? Палили бы молочные киоски.

— У меня есть заначка. Тридцатник. Может, купить пару бутылок пива?

— Богач. Тут рядом базарчик. У бабки можно бутылек водяры за пятнашку взять, — предложил бомж.

— Пиво «Балтика». Номер шесть, — отрезал Фризе. — По бутылке на брата.

— Хоп! Пиво так пиво.

Они купили холодного пива, нашли маленький скверик на подступах к зоопарку и растянулись на жухлой траве. Большой куст барбариса прикрывал их от толпы, шагающей по направлению к станциям метро «Краснопресненская» и «Баррикадная». По этой толпе Фризе определил, что время приближается к девяти. На работу спешили те, у кого рабочий день начинается в девять тридцать, в десять: обитатели офисов и контор, еще не заработавшие на автомобили, но уже облаченные в добротные модные тряпки. Прикинутые.

Когда Памперс, разомлев от пива и тепла, перестал кряхтеть и постанывать, ощупывая больные места, Фризе решил, что настала пора вернуться к черному «линкольну». Но сделать это оказалось нелегко. Бомж «поплыл». Еще полчаса назад излагавший свои мысли на понятном языке и казавшийся Владимиру вполне разумным и даже хитрым человеком, Памперс выдавливал из себя одни междометия. Или пересказывал чьи-то смутные религиозные фантазии. Он даже не мог вспомнить своего настоящего имени.

— Слышишь, раб Божий? Слышишь? — шептал бомж, приложив ухо к земле.

— Слышу. — Фризе не всякий случай согласился и тоже склонил голову к пожухлой чахлой траве.

— Считают! — Памперс с трудом разогнул распухший указательный палец. — На счетной машине.

— Чего считают?

— Лох! Жмурикам бабки подбивают. Как сойдется — бах! Все! Тип-топ! В разные стороны грамматики.

— А этот «линкольн» далеко в лесу?

— Тс-с! Памперса там чуть не убили. В Раздорах. Ты слушай. Слушай! — Он снова приложился ухом к земле. Попытался загибать пальцы, как делают при счете. Но они не повиновались. — Стекляхи задней в лайте нет. Я и протырился. Думаю — скручу шумовку.

— Что за шумовка?

— Да радио! Блеер этот чертов! Не понимаешь?

— Теперь понял.

— Ну вот. Рассказываю. Тут крутые насыпались. Давили меня, пока легавый не сказал — подох.

— Менты насыпались?

— Не! Крутые.

— Ты же сказал — легавый!

— Ты бы откинул сандалии — и не такое примерещилось.

— А как найти то место?

— Ты, сука! Гаденыш! — с бешенством заорал Памперс и сел. Зло посмотрел на Фризе глазами-щелочками. И, похоже, не узнал. — Моя тачка!

Его гнева хватило лишь на несколько секунд. Он снова лег. Сказал вполне благожелательно:

— Хана! Хана, хана… Сойдется счет — ба-бах! В разные стороны грам… гралл…

— Грамматики?

— Нет! Всей всемерной! Всей!

— Понятно. Всей Вселенной. Галактики.

— Ну да!

— Значит, считают? А со счета не собьются?

— В том и гвоздь, — обрадовался Памперс и заговорил вполне осмысленно: — Знать, когда сойдется, все бы приготовились. Запели блажные песни. Глядишь — отмолились. А так… — Он безнадежно махнул рукой.

— А что считают-то? — опять спросил Владимир. Он понимал, что, пока собеседник не выгребет из закоулков своего сознания остатки засевшей там «теории», серьезного разговора о том, где спрятан автомобиль, не получится.

— Считают жмуриков. Понимаешь? Господь же все видит. Вот, например, ты. Зыришь на меня и думаешь: что б он сдох, Памперс проклятый. Щелк! Счетная машина прибавила единичку. По телику или в кино ухайдокали мужиков двадцать — опять щелк, щелк. Сечешь? А в мире-то всего пять миллионов душ.

Фризе не стал его поправлять. Миллионов так миллионов.

— Сечешь? Как дебил с кретином сойдутся — чертов баланс, называется — бах! Гроб с музыкой. Сами себя со свету сживаем. А попели бы… — Памперс вздохнул. — Попели бы блажные песни…

— Еще попоем.

— Значится, так! Повезет тебе — бабки поровну. Один блеер чего стоит! И доллары там, наверное, остались. Не повезет — похороны за государственный счет. Понял?

Теперь он говорил очень спокойно, осмысленно. Пригладив темной ладонью жиденькие травинки на газоне, ткнул пальцем в бурый окурок.

— Гляди. Это Раздоры. Сойдешь с электрички — направо. Ехай позднее. Контролеров нет. Пойдешь шагов пятьсот назад. Потом по песчаной дороге…

Фризе много раз бывал в Раздорах у друзей, хорошо знал окрестности поселка. Справа от станции вся территория была застроена современными коттеджами. Они буквально налезали друг на друга, и спрятать машину там было негде. Значит, Памперс не хотел, чтобы Владимир нашел «линкольн». Или слышал лишь «звон», пересказывая бомжовские байки. Но он так лаконично и четко обрисовал дорогу, что Фризе усомнился: а не ломал ли бомж комедию, талдыча про «всемерную грамматику» и счетную машину, подсчитывающую жмуриков, как Чичиков мертвые души? Выдав информацию, Памперс сунулся лицом в траву и захрапел. Интеллектуальный порыв его доконал.

Фризе тоже задремал.

Разбудил его полный флегматичный сержант. Постучал носком ботинка по ноге. Как и Чубайс. Только деликатно.

— Гражданин, не положено, — сказал страж порядка миролюбиво, когда Владимир открыл глаза. «Слава богу, — подумал Владимир, — я еще не лишился гражданства».

— Один секунд. — Он поднялся с травы и стал будить Памперса. Тот отплевывался и не хотел просыпаться.

— Лучше бы вам убраться отсюда поскорее. И самостоятельно.

Владимир поставил своего нового приятеля на ноги, обнял за талию и поволок за собой. Куда, он еще не решил. Лишь бы подальше с милицейских глаз.

Уже через несколько минут Памперс очухался:

— Ох и плохо мне, мужик. Наверное, помру.

— Выживешь, чудак.

— Чудак — полтора дурака. Ты куда меня таранишь?

— Где тепло и не дует.

— Стой!

Фризе остановился.

— Сча вспомню. Сча… — Памперс бубнил, выдыхая запахи пива и гнили. От одежды несло потом. «И сыром рокфор», — мелькнуло у Владимира в голове. — Между Плющихой и Ростовской набережной. Такой большой дом. С верблюдом на крыше. Знаешь?

— Нет.

— Сучонок! На Москву-реку домишко зырит.

Фризе вспомнил огромный дом полукругом. Его фасад возвышался на пригорке у реки. На крыше дома победно реяла реклама сигарет «Кэмел».

— Не знаю! Откуда?

— Там на чердаке единственное место, где зимой тепло. А счас не дует. Запомнил?

— Запомнил. Ты про аптечный киоск Чубайсу говорил… Для понта?

— Нет. Хотел дождаться, когда откроется. Там тетка иногда дает лекарства в долг. Хотел анальгина раздобыть.

Постепенно бомж оклемался. Покряхтывал и пошатывался, но шел самостоятельно. Фризе, повесив свою сумку через плечо, двигался рядом, готовый в любую минуту прийти ему на помощь.

В аптеке на Новом Арбате Владимир купил несколько упаковок анальгина. Алексей никак не мог выдавить таблетки из упаковки. Распухшие пальцы не слушались.

— Ковырни, Володя Питерский, — попросил он, протягивая блистер Фризе. — Штучки три.

Разжевав горькое снадобье и не поморщившись, бомж повеселел.

— Закурить найдется? — Он хитро посмотрел на кармашек, из которого Владимир всегда доставал папиросы.

Памперс с таким наслаждением сделал первую затяжку, что Фризе ему позавидовал. Сам он курил лишь за компанию. Как сейчас. И ни от папирос, ни от сигарет не получал удовольствия. Только от трубки. Тщательно набив ее хорошим табаком, раскурив как следует и пуская по кабинету ленивые сизые колечки, Фризе испытывал истинное наслаждение. Но трубки и табак хранились дома, в кабинете. А домой ему пока ходу не было.

— Алексей, я тебе имя свое не называл. Откуда ты его знаешь?

— Пс-с, — ухмыльнулся бомж. — Москва — одно большое ухо. Тебя Чубайс потрошит, а люди слушают. Шумок по вокзалу идет. Какая-то добрая душа менторше Анастасии шепнула.

— Вот как?!

— Вот так! — передразнил Памперс. Потом деловито и бодро, как будто еще полчаса назад не висел беспомощным кулем на Владимире, сказал: — Покалякали, и ладушки. Не забудь, если дело выгорит — башли пополам. — Он чуть помедлил и добавил: — «Под верблюдом» в каждом подъезде домофоны. Число надо знать. И один на чердак не суйся. Мужики строгие. Со мной — другое дело. Свидимся.

Памперс поковылял по проспекту вниз, к Москве-реке. Фризе смотрел ему вслед, пока бомж не свернул налево под высокую арку мрачноватого жилого дома.

«Свидимся, — усмехнулся Владимир. — Тоже мне самомненьице! Как будто спроси первого встречного: „Не знаете ли, где сейчас обитает бомж по прозвищу Памперс?“ — и тебе тут же расскажут, как его найти».

Неподалеку от метро, в тихом пустынном переулке, Фризе нашел телефон-автомат. И позвонил своей давней приятельнице Светлане. Молодая женщина вела в городской газете криминальную рубрику, и сыщик иногда снабжал ее информацией. А случалось, просил о помощи. Но в последнее время делал это очень редко. Берег. У Светланы и без него хватало проблем. И врагов.

Но сейчас просьба казалась ему пустяковой. Да и обращаться было больше не к кому.

Трубку сняла сама Светлана. Иначе и быть не могло. Или снимала она — когда находилась в редакции, или не снимал никто. Ни один коллега не желал общаться с ее опасными клиентами.

— Светка, это не я, — с ходу предупредил Владимир.

— Конечно нет. Ваш голос мне совсем незнаком. Вы что-то хотели?

— Возьми ручку.

— Всегда со мной.

— Предупреди моего кореша Онегина. Через жену. И обязательно с автомата.

— Поняла.

— Станция Раздоры… — Он повторил все, что услышал от Памперса. Только сторону назвал левую. Бомж или оговорился, или сознательно ввел в заблуждение. Справа нельзя было бы спрятать и спичечный коробок. — Запиши телефон.

— Угу.

— Передай, что весточку от него получил.

— Угу.

— Что ты угукаешь? Тебя не повысили?

— Ну и вопросик.

— Голос стал протокольным.

— Уважаемый! Говорите по существу.

— За последнюю неделю напечатано много сообщений о том, что город завален фальшивыми дублонами.

— Это и я заметила.

— Узнай, откуда ветер дует. Не деза?

— Трудно проверить.

— Очень просто. Найди хоть одного мента, который участвовал в операции. Если таких нет — информацию «сливают» из центров общественных связей.

— Логично. Это для меня?

— Нет. Адресат тот же.

— И все очень срочно?

— Хотелось бы.

— Мне бы тоже кое-чего хотелось. Вы, гражданин, откуда звоните?

— Из Бонна. Минута разговора знаешь сколько стоит?

Фризе повесил трубку.

ПО ЦЕПОЧКЕ

— Мужик!

Фризе приоткрыл глаза. Взгляд уперся в грязные, стоптанные кроссовки и синие брюки с широкими алыми лампасами. Владимир поднял голову. Перед ним стоял генерал в парадной форме. Десятка три орденских ленточек на груди. Золотое, слегка потемневшее от времени шитье. Вот только вместо фуражки с золотой кокардой на генеральской, давно не стриженной голове красовался красный кепарик с надписью «Труссарди». Одутловатые, небритые щеки выдавали бомжа со стажем.

— Мужик! — Чудной гость присел перед Фризе на корточки. — Брюхо свело? Не горюй!

Чего-чего, а сочувствия в этой набитой отбросами общества клетке Владимир не ожидал.

— На волю хочу.

— Всего-то? — Губы у сокамерника дернулись. Наверное, в попытке изобразить улыбку. Но лицо так опухло, что улыбки не получилось. Мелькнуло что-то между гримасой боли и выражением сочувствия. — Утречком выпрут на волю.

— Дай бог.

— Тебя где загребли?

— В погребеnote 2. На Красной Пресне.

Фризе исподволь, стараясь не показывать заинтересованности, приглядывался к необычной экипировке бомжа. Он сразу же отверг предположение, что перед ним настоящий генерал, но мундир сидел так ладно и бомж вел себя так естественно, не испытывая никакого неудобства, что впору было засомневаться. Похоже, что бомж был тот самый, о котором предупредил Рамодин.

— Ну, метро-то понятно… А кости где бросил?

— Нигде. Пару дней, как приехал.

— Вот как?

Фризе показалось, что в генеральских глазах-щелочках на мгновение появился неподдельный интерес. Но тут же погас.

— Люблю питерских. И каким же путем ты в столицу прикатил? На «Красной стреле»? С Лужковым еще не встретился?

— Ваше превосходительство, а вам не тяжело? — ласково поинтересовался Фризе.

— Ну-ну! — почему-то шепотом, угрожающе выдавил бомж. — Хочешь сказать, что положил на меня… с прибором? Мы и не таких обламывали.

— По три вопроса сразу задавать не тяжело?

Секунду, не больше, бомж размышлял над тем, как ему отреагировать: продолжать задираться или выпустить пары. И принял верное решение — рассмеялся. Опять не раскрывая рта.

— Узнаю питерца. Вам палец в рот не клади!

Фризе невольно покосился на распухшую, с цыпками, с навеки въевшейся грязью руку и внутренне содрогнулся. Но решил перебросить маленький мостик.

— Я под облаву попал. Слыхал, как в Питере бомжа давят?

— Как?

— Заловят ночью сотни две, набьют в автобус — и в лес. Километров за сто. Или куда подальше. Вытряхнут — гуляй, Вася! И всякий раз ряженыеnote 3, подлюки, норовят за границу области вышвырнуть.

— За финскую границу?

— Скоро и за финскую отвезут. Как подберут подходящую компанию. Ты бы сгодился в своем мундире.

— Вот и я думаю… — Бомж внимательно оглядел Фризе. Не оглядел — ощупал глазами. Словно хотел проверить, не прячет ли тот чего-нибудь интересное в карманах.

Владимир сделал вид, что не заметил этого взгляда, и продолжал:

— Меня тоже в лесу вытряхнули. За Мгой. Еле добрался до станции. Первая электричка — в Бологое. Сел и поехал. А уж там до Твери…

— А с Твери-то до Москвы рукой подать! — закивал бомж. — Контролеры не высаживали?

— Нет. Один раз тетка хотела привязаться. Уже и пасть открыла, а напарник ее увел.

— Электричкой, значит. — Бомж задумчиво посмотрел куда-то поверх головы Владимира. — Хороший способ! Может, мне в Питер податься?

— В таком мундире тебя и на «Красной стреле» подвезут задаром.

— Подвезут. — Бомж на секунду отвернулся и негромко позвал .кого-то из тех, кому досталось место на нарах: — Колизей! Кати сюда колеса. Мужик из Питера угостить нас с тобой хочет.

Но тот, кого назвали Колизеем, сердито отмахнулся.

— Ты чего орешь, генерал! — рассердился Фризе. — Чем я угощу? Тебя менты не шмонали? У меня давно сигареты отняли.

— Это я так… Хотел кирюху с питерцем познакомить, — примирительно поведал бомж, но уходить не собирался. Только стащил с головы шапочку, положил на холодный пол и уселся на нее. От сидения на корточках у него, наверное, затекли ноги. — Давно я в Питере не был. А коли соберусь, где посоветуешь кости бросить?

— В «Приюте убогого чухонца».

— Это где?

— В гостинице «Пулковской». Пять звезд. Это тебе не ваш «зверинец».

— Ладно, мужик, не сердись. Сейчас я обмелел. А, глядишь, к осени разбогатею. И на твой «Приют» башли найдутся. Погорельцем поработаю. Тут мне мундир во как сгодится! — Он провел черной ладонью по горлу. — Генерал-погорелец из Таджикистана. Хорошо дают.

— А мундир откуда?

— Генералы тоже не вечны. Помирают. А внукам такие шмотки на кой хрен? Вот и вывешивают рядом с помойками. Главное — узнать, в каком доме генерал помер. Ты на мой вопрос так и не ответил. Сам-то в Питере где ночевал?

— На одном чердаке. Напротив Химдымаnote 4. Знаешь?

— Не-а. Мне говорили, в Питере вблизи Ватрушкиnote 5 чердаки хорошие. — Бомж опять бросил на Фризе быстрый внимательный взгляд.

— Ты не ушами шевели, а мозгами. И вообще, надоел ты мне до чертиков. Отпрыгни!

Владимир закрыл глаза и прислонился к стене. Он слышал сердитое сопение бомжа и приготовился дать отпор, если тот вдруг полезет в драку. Но Генерал быстро закончил сопеть. Покашлял. Наверное, надеялся, что собеседник опять обратит на него внимание. И, наконец, убрался.

«Странный тип, — думал Фризе, чувствуя, как легкая дрема туманит ему голову. — Все-то в нем ненастоящее — и мундир, и блатные словечки, и прилипчивая настырность. Все с чужого плеча. Чего он ко мне привязался? Прощупывает? Интересно, других бомжей он донимает?» Но открывать глаза, наблюдать за генералом ему было лень, Владимир вспомнил опухшее, небритое, с синим оттенком лицо своего собеседника и подумал: «А рожа у мужика настоящая, бомжовая. Такую ни за месяц, ни за два не нагуляешь. Как у Памперса. Чем-то они похожи, бедолаги. Уж не братья ли? — Уже засыпая, он философски рассудил: — Братья не братья. Да все они, бомжи, братья по несчастью. И все друг на друга похожи».

ИЗГНАНИЕ КОЗЛИЩ

— Что будем делать с этими вонючими козлами?

Начальник отдела полковник Шутилин хмуро оглядел Рамодина и перевел взгляд на единственное окно в маленьком кабинете. Но и там ничего радостного не обнаружил: забранное здоровенной решеткой окно выходило во двор, где пылились проржавевшие, отслужившие свой срок милицейские машины.

— Отпускать. Не кормить же их обедом!

— Еще чего! Пендель под зад — и прощайте! — Начальник был особенно недоволен тем, что к операции по вылавливанию бомжей привлекли даже уголовный розыск. — Ты, может быть, все-таки сядешь? Стоишь столбом.

— Вы, товарищ полковник, приказали бы коменданту стулья сменить. Уж очень скрипят. Сидеть на них невозможно.

— Уже приказал. Говорит, могу только свои из дому принести. Третий год ни копейки на мебель не дают. Тьфу. А тут еще козлы эти…

Раздражение начальства объяснялось довольно просто. Несколько дней назад из Управления внутренних дел поступило устное распоряжение — очистить микрорайон, прилегающий к Дому правительства, от бомжей. Намекнули: приказ идет с самого верха.

Рамодин знал, чем вызвано гонение бомжей, но своими догадками он ни с кем не делился.

Две ночи подряд сотрудники отдела прочесывали подвалы и чердаки, вылавливая спившихся мужчин и женщин, потерявших свое место в обществе. Потерявших работу, жилье, а очень часто и какие-либо документы.

Подвалы заделывали решетками, на чердаках устанавливали железные двери. Бомжам доходчиво объясняли, что для их здоровья полезнее выбирать пристанище подальше от центра. Одну группу даже отвезли на омоновском автобусе на границу с Калужской областью и выпустили прямо в лес. На второй рейс не хватило бензина.

В отделении милиции господствовал стойкий запах годами не стиранной одежды, немытых тел и алкоголя. Ни сквозняки, ни купленные вскладчину освежители воздуха не помогали.

И главное — не было результатов. Необъяснимым образом бомжи просачивались на свои старые квартиры.

— Сегодня их обыскивали? — спросил полковник.

— И-и-горь Сергеевич!1

— Да-а! — Шутилин поморщился, на секунду представив, какое это большое удовольствие — шмонать нечесаных бомжей. — Козлы и есть козлы. Ума не приложу, куда их девать?

— Выход один — объявить борцами за демократию. Американцы предоставят им статус беженцев…

— Евгений! Не до шуток.

— И мне. Из-за отлова бомжей у меня оперативная работа буксует.

— Да. Кстати, — оживился Шутилин. — Один козел показался мне знакомым. На твоего дружка Фризе смахивает.

— И я обратил внимание. Подумал, хорошо бы его показать Володьке. Но он в отъезде.

— Похож, похож. Только сутулый. И рожа зверская. Так бы и врезал для профилактики. Да ведь потом рука будет неделю вонять козлятиной. Не знаешь, что за тип?

— Я поинтересовался. Из Питера. Владимир Кислицын. Говорит, на студии «Ленфильм» работал осветителем. А документов никаких.

— Это легко проверить. Позвонить на студию.

— За ваш счет?

— Вот черт! Нам и своих бомжей хватает. Может, посадить его на поезд?

— Или на самолет. У вас получка больше, чем моя. Билетик ему купите. Пускай летит в Питер с комфортом.

— Не остри. Мы обязаны с беспаспортными разбираться. А уж если попались приблудные — тем более.

— Правильно.

Шутилин посмотрел на старшего оперуполномоченного с подозрением:

— У этого осветителя, наверное, и жилье в Питере есть?

— Было. Он недавно в Москву приехал. И булькнул. Очнулся — ни денег, ни документов. А жена квартиру продала. За границу уехала.

— Разжалобил?

— Еще чего! Порасспросил этого типа из-за сходства с Фризе. Приедет из Германии — расскажу ему.

— Живут же частные сыскари! — мечтательно сказал Шутилин. — По Германиям разъезжают. Отдыхать поехал твой дружок?

— Угу. Я его и на поезд проводил.

— На поезд?

— Не любит летать.

— Большой оригинал.

— Это точно. — Рамодин рассмеялся.

— Ты чего?

— Представил себе Фризе в роли бомжа. Где-нибудь в вонючем подвале, среди фановых труб. С бутылкой бормотухи.

— Подумаешь! Я, например, так считаю: когда ничего нет под рукой — и бормотуха сойдет.

— Только не для Фризе. Ему хороший коньячок подавай. Виски. И то не всякое. Утром кофеек со сливками.

— Понятно. А тут сидишь дурак-дураком, бомжами занимаешься, — со злостью выпалил полковник. — Последний раз спрашиваю: что будем делать?

— Пинка под зад. А перед начальством как-нибудь отчитаемся.

— Так бы и говорил сразу. Передай дежурному — чтобы через пять минут их на пушечный выстрел поблизости не было.

СТРАНА БОМЖОВИЯ

— Эй, приятель!

Фризе оглянулся. Слегка припадая на левую ногу, к нему спешил один из новых знакомых — бомж в генеральской форме. Даже небольшое усилие давалось ему с трудом. Недавний сокамерник запыхался.

Владимир вспомнил — когда бомжей вышвыривали из милиции, Генерала среди них не было. Наверное, его отпустили на несколько минут позже.

— Ну? — сурово бросил Фризе, когда Генерал поравнялся с ним. — Чего надо?

— А ничего… — Мужчина шумно выдохнул. Улыбнулся. — Хотелось покалякать. Про Питер. Не возражаешь?

— Чего о нем калякать? Стоит себе… — У Фризе чуть не сорвалось с языка: «Есть не просит». Еще как просит. Он не удержался и тоже улыбнулся. — Мы с тобой в милиции уже поговорили о Питере. У тебя какой интерес?

— Да никакого. — Генерал пристроился рядом, подлаживаясь под широкий шаг Владимира. — Разве нельзя просто поговорить? Ради разговора.

Завязывать знакомства с бомжами, «поболтать ради разговора», было сейчас главной целью сыщика. Но неприкаянный бедолага Памперс исчез так же внезапно, как и появился. Да и весь его рассказ о черном «линкольне» пришлось поставить под сомнение. Байки Алексея были явно сдобрены фантазией и передавались с чужого голоса. Но намек погорельца Левона на доллары, купленные у бомжа, дорогого стоил. Фризе чувствовал — он на верном пути. Оставалось только порадоваться, что нашелся человек, сам проявивший интерес к общению. Нужный человек.

Вышагивая по пустынной в эту пору улице рядом с «генералом-погорельцем», Фризе вспомнил, как, приблизив к нему испитое лицо, выспрашивал бомж про питерские злачные места ночью в ментовке. «Почему ко мне лез? Не к другим? — Но тут же Владимир поправил себя: — Не только ко мне. Старика звал присоединиться. Старика со смешным прозвищем Колизей. Значит, не чужой в этой компании».

— Заметил я, — продолжал болтать бомж и ткнул Фризе локтем в бок, — вы, питерцы, все молчуны. Из вас слово клещами тащить надо.

— Когда у тебя желудок к позвоночнику прилипнет — и ты молчуном станешь.

— И сколько ж ты без жратвы?

— Вторые сутки.

— Вторые сутки! — Бомж хихикнул, растянув и без того тонкие губы. — Вторые сутки — не срок. Я и по три дня маковой росинки в рот не брал. А ты небось блокадник? — Он опять хихикнул. — В третьем поколении. Должен привычным к голоду быть.

— Дошутишься!

— Это я так, к слову. Не обижайся. У меня один знакомый был, сорок пятого года рождения. Первого мая родился. А туда же, блокадник. Все документы доподлинные имел. И значок тоже.

— И куда же твой знакомый подевался?

— Куда-куда! На кудыкину гору. — Бомж круто сменил тему. Спросил: — Жрать, говоришь, охота? А деньги есть?

— Банки откроются — валюту поменяю. И деньги будут.

— Понял, — опять растянул губы в улыбке бомж. — У меня тоже ни гроша. Обмелел. Но кое-чем побаловаться мы с тобой можем. — Генерал неожиданно остановился и протянул Фризе руку: — Василий.

— Владимир.

— Счас, Володя, я тебя побалую.

Он расстегнул генеральский китель, сунул руку за пазуху и долго шарил там. Фризе даже подумал, что просто решил почесаться. Блохи заели. Но Василий наконец вынул коробок спичек и, осторожно раскрыв его, показал Фризе. На дне коробка лежало несколько — штук пять, не больше — обыкновенных спичек. Только очень внимательный человек сумел бы заметить, что коричневые головки были более пухлые, чем обычно.

Продемонстрировав содержимое коробка, бомж так же аккуратно закрыл его и с таинственным видом спрятал в карман.

— За углом садик. Посидим. Словим кайф… — Последнюю фразу Василий произнес почти шепотом — из подъезда вышел молодой улыбающийся мужчина с модным кейсом. Одет он был в легкую бежевую куртку из лайки, в шелковые светлые брюки. Густой аромат хорошего французского одеколона, казалось, заполнил весь переулок. Аромат этот был хорошо знаком Фризе — бывшая любовница Берта дарила ему такой одеколон по большим и малым праздникам.

Мужчина на секунду остановился, вынул из кармана своей роскошной куртки ключи на брелоке и, по-видимому, собирался нажать на пульт дистанционного управления, когда встретился глазами со злым, ненавидящим взглядом бомжа. Улыбка на его лице погасла, сменилась холодным отчужденным выражением. Он круто развернулся, прошел с десяток шагов деревянной походкой и, остановившись рядом со своей машиной — белым сверкающим «опелем» последней модели, — нажал на пульт. Мигнули габаритные огни, мужчина сел в машину, включил зажигание и, не дожидаясь, пока прогреется мотор, рванул с места так, что завизжали шины.

— Не любишь? — тихо спросил Фризе.

— Ненавижу! — Бомж бросил быстрый взгляд на Владимира, и тот внутренне поежился — даже сквозь узкие щелочки опухших век чувствовалось, сколько ненависти таится в глазах этого странного человека. — Так чего это я хотел? — задумчиво спросил Василий, отведя взгляд от Фризе. — Оттянуться в садике? Ладно, потерпишь. Я тебе покажу, где можно погорбатиться за десятку. На батон хватит.

Они медленно пошли по переулку. Прохожих по-прежнему не было.

При упоминании батона Фризе вспомнились слова из широко рекламируемой песни: «…И вальсы Шуберта, и хруст французской булки!» Он представил себе врывающийся в мелодию вальса хруст этой самой французской булки и, как ни странно, расхотел есть. А воспоминание об «упоительных вечерах» направило его мысли в другое, горячительное русло.

Глубоко вздохнув, он постарался выбросить из головы непрошеные аллюзии.

По переулку прогромыхала поливалка. Шофер даже не убавил струю, поравнявшись со спутниками, и окатил их водой. Генеральскому мундиру Василия досталось больше всего. Но даже вода не смогла уничтожить едкий запах горелой резины, витавший в переулке после стремительного старта белого «опеля».

— Постоим? — Василий дотронулся до локтя Фризе. — Летишь как угорелый. А куда нам спешить? Нигде не ждут.

— Да я что? Иду куда глаза глядят.

Вообще-то у Владимира была цель. 6-й Ростовский переулок. Занимая бомжа рассказами о Питере, о злачных местах и забегаловках города, он как бы невзначай увлекал Генерала к месту недавней трагедии. Ведь в ней поучаствовали и бомжи.

Со студенческих лет Фризе помнил древнее изречение: молва растет, распространяясь. И слова Памперса о том, что Москва — одно большое ухо, вселяли надежду. По цепочке, от бомжа к бомжу, городские байки могли распространяться очень быстро. Вдруг появление в 6-м Ростовском разбудит отяжелевший мозг Генерала и развяжет ему язык.

Минут пять они постояли на перекрестке, подставляя палящему солнцу мокрые одежды. Неподалеку, под полосатым тентом, крошечный — не выше полутора метров — чеченец или еще какой-то пришелец с Кавказа колдовал возле сочащейся жиром шаурмы. Аромат созревающего мяса был таким аппетитным, одуряющим, что у Генерала стали закатываться глаза. Фризе на всякий случай взял его под руку и не спеша повел по улице. За следующим углом начинался 6-й Ростовский.

КАЙФ

— Ты не обижайся, мужик. — Очухавшись от жары, от голодного полуобморочного состояния, бомж вновь обрел уверенность. В голосе появились покровительственные нотки. — Мне эти спички дороговато обошлись!

Они сидели на подоконнике, и сквозь давно немытые лестничные окна Фризе был виден пустынный переулок. И огромный домина из розово-белого кирпича, из которого похитили знаменитую коллекцию картин.

Василий, как и первый раз, долго шарил дрожащей рукой во внутреннем кармане генеральского кителя. И наконец достал коробок. Не меньше минуты разглядывал его — словно увидел впервые. На вспухшем лице Генерала отразилась такая мука мученическая, что Фризе живо представил себе, что происходит в душе бомжа. Как борются в нем противоречивые чувства: поделиться с едва знакомым человеком своим сокровищем или поберечь для себя?

Наконец Генерал решился. С трудом открыл коробок, достал из него две спички. Одну протянул Владимиру, другую поспешно сунул в рот, на манер папироски, и блаженно зажмурился.

Единственно, что беспокоило Фризе, так это «дегустация» наркотика на голодный желудок. Может просто стошнить. Привыкнуть к «травке» и порошкам он не опасался — организм их не принимал. Как не принимал опохмелки по утрам. А вот уколоться Владимир не позволил бы себе ни под каким предлогом. Даже в надежде сокрушить всю российскую мафию.

Преодолев брезгливость, он осторожно облизнул головку спички и незаметно сплюнул. Потом, снова зажав ее в зубах, почувствовал легкий кисловатый привкус.

Генерал сидел привалившись спиной к стене. Глаза у него закрылись, лицо расслабилось и от этого приобрело жалкий вид. Стало похоже на лицо ребенка, состарившегося уже к пяти годам.

Фризе сунул руку в карман своего бархатного пиджака. Нащупал коробок спичек. Осторожно открыл. Вытянул одну спичку и зажал между средним и указательным пальцами. Так же осторожно, не сводя взгляда с лица Генерала, закрыл коробок и вынул из кармана руку.

Через секунду генеральская спичка уже лежала у сыщика в кармане, а изо рта торчала, словно карликовая папироска, самая обыкновенная, череповецкая.

«Будет время, отдам экспертам, — подумал он, чувствуя, что даже минутное соприкосновение с наркотой не прошло для него даром. — Что еще за новый финт придумали наркодельцы?»

У подъезда дома напротив остановился фургончик «ГАЗель», и два здоровых парня, сверяясь с бумажкой, выставляли на тротуар секции с большими фирменными бутылями родниковой воды.

«Богатые люди — особые люди», — вспомнил Фризе любимую присказку своего приятеля майора Рамодина. — Пьют только родниковую воду. Хотят жить вечно». Он скользнул глазами по стене дома и увидел то, что и ожидал увидеть: почти у каждого окна красовались приемники мощных кондиционеров.

«Интересно, наркотики эти богатые люди употребляют?» Владимир перевел взгляд на лицо своего нового знакомого, вздохнул и прикрыл глаза.

Минут через десять, а может быть, через пять или через час — он не мог сказать более определенно, потому что время перестало для него существовать, — Фризе почувствовал, как его охватывает сладкое чувство легкости и освобождения от окружающего мира. «Мир — это я. Вот в чем, оказывается, дело», — с удовлетворением подумал он. А другой, пытающийся контролировать первого Фризе — или, наоборот, второго? — подсказал ему: «Старик, а какой бы кайф ты словил, если бы использовал всю дурь, а не прятал ее в карман?»

Этот второй Фризе, никак не желающий забыть, что он сыщик, серьезно подпортил ему эйфорию. Не давал полностью отключиться, оборвать последнюю тоненькую ниточку, соединяющую с окружающим миром.

Сквозь сладкую дрему до Фризе доносились звуки движущегося лифта, стук дверей, шорох автомобильных шин в переулке, завывание внезапно сработавшей автосигнализации. Все эти звуки были по ту сторону его заторможенного сознания — в другом мире. Но ради этого мира он находился здесь. И не давал себе полностью забыться.

— Боже! Опять бомжи! — произнес молодой, но сварливый женский голос. — Неужели ты не можешь их выбросить раз и навсегда?

— Уже выбрасывал. Это — другие.

— Начни отстреливать.

— Патронов не хватит, — равнодушно сказал мужчина и тут же спохватился: — Ты что, дура? Хоть бы на лестнице придержала язык.

В это время пришла кабина лифта. Щелкнула дверь. Когда кабина лифта проходила мимо, до Фризе донеслась раздраженная фраза женщины:

— Если застану их вечером — ошпарю кипятком.

Хлопнула дверь в подъезде, и опять наступило длящееся вечно состояние блаженного покоя. До появления на лестнице новых людей. Они вызывали лифт, шаркали подошвами по ступеням. Увидев бомжей, они отпускали злые реплики. Иногда испуганные. Эти реплики были единственным, что сейчас поддерживало связь Владимира с внешним миром. А в его персональном мире все было ярким и солнечным. Веселым и приветливым. Когда потом, окончательно придя в себя, Фризе пытался вспомнить, воспроизвести в мозгу этот мир, у него ничего не получилось. Осталось только ощущение — мир был копией того, в котором он жил. Но только с точностью до наоборот. Очень ярким, очень добрым. Сочувствующим.

Полубредовое состояние не мешало сыщику время от времени разлеплять веки и проверять, как обстоят дела возле интересующего его дома. Там ничего не происходило. Дом словно вымер. Лишь однажды благообразный старик вывел на прогулку терьера. Имя терьера Фризе вспомнил — Панасоник, а вот имя старика его затуманенное сознание выдавать отказалось.

Сигналом к окончательному пробуждению стали слова, сказанные неприятным, как шорох наждачной бумаги, голосом:

— Чертова мразь! Наркоманы гребаные. Сейчас вызову милицию.

Это были слова из реального мира.

Когда он окончательно пришел в себя, то увидел, что сидит скорчившись на подоконнике. Его новый приятель спал прямо на каменном полу, на кипе рекламных газет «Экстра-М».

За окном уже сгустились сумерки. Фонари еще не зажглись, и переулок показался Фризе неуютным. Даже враждебным. На мгновение Владимира охватила паника: может быть, светлый и солнечный город, из которого он только что вернулся, и есть подлинный? Его постоянная среда обитания. Надо только как следует встряхнуться, чтобы вернуться к действительности?

Фризе вздохнул и почувствовал, как непривычно гулко стучит сердце. Он пошевелил затекшей рукой, побарабанил пальцами по стеклу. Расколотое, плохо закрепленное в раме стекло задребезжало, и Владимир вспомнил, как дребезжало оно в его сне, когда по переулку проносились редкие автомобили. Потом ему вспомнились реплики жильцов, гудение лифта, стук дверей. Все слова, которые он слышал и запомнил, звучали враждебно.

Еще Фризе вспомнил, что какие-то передвижения по лестнице насторожили его, и он приказывал себе не забыть о них.

«Что же это было? Что же? Кто-то стоял рядом. Совсем рядом. Этот кто-то возник словно ниоткуда. Не гудел лифт. Ни разу не хлопнула дверь. Не слышались шаги по ступеням. Только… Запах! Запах кухни: котлет, жареного лука, вареных овощей, хозяйственного мыла».

Фризе взглянул повнимательнее на подоконник. Рядом с ним, прикрытая газетой, стояла железная тарелка. Он сбросил газету. В тарелке лежало несколько картофелин и котлета на куске черного хлеба. Чья-то добрая, не ожесточенная жизнью душа решила подкормить неприкаянных бедолаг. Владимир живо представил себе, как бабуся-пенсионерка спускается по ступенькам в мягких шлепанцах и ставит угощение на подоконник. Не эти ли мягкие шаги он приказывал себе запомнить? Нет. Их он, наверное, и не слышал.

Он приказал себе запомнить другие легкие шаги. Крадущиеся. В обуви на мягкой подошве. Обладатель мягкой обуви приехал на лифте на этаж выше. Потом легко сбежал на лестничный марш ниже. Постоял рядом с бомжами. Владимир вспомнил слабый запах ментола, исходящий от мужчины. Наверное, он жевал ментоловый чуингам. В том, что это был мужчина, Фризе не сомневался. В едва освещенном уголке памяти, куда он приказал себе вернуться, шаги пришельца запечатлелись хоть и мягкими, но по-мужски размашистыми. Уверенными.

Мужчина не стал возвращаться наверх, а спустился на этаж ниже.

И наверное, позвонил. Мягко открылась дверь квартиры. И тут же закрылась.

Потом был второй визит. Фризе слышал уже знакомый мягкий щелчок двери. И через секунду почувствовал присутствие нового гостя. Тоже мужчины. Владимир мог поклясться, что это был уже другой мужчина. От него пахло не ментолом, а хорошими сигаретами и дешевым, приторным бонд-спреем. Вместо того чтобы спуститься, мужчина поднялся на следующий этаж и вызвал лифт. Так же как и первый, он не захотел, чтобы соседи знали, на каком этаже он гостил. Владимир усмехнулся, вспомнив одну свою замужнюю любовницу, — приходя к ней, он проделывал такую же операцию — ехал на лифте на этаж выше, а потом тихо спускался к нужной квартире.

Но эти мужики ездили явно не к любовнице.

— Василий! — Фризе наклонился над бомжом и дернул за китель генеральского мундира. — Атас!

Бомж с трудом приоткрыл веки и тут же опустил их снова.

— Атас! — повторил Владимир. — Тут один хмырь милицию пошел вызывать.

— Он уже два года грозится, — не поднимая век, сообщил Генерал. — А ты кто?

— Владимир.

— Какой еще Владимир? — Бомж приоткрыл глаза и долго всматривался в лицо Фризе. — Первый раз вижу.

— Владимир из Питера.

— Дашь ты мне, наконец, поспать, падла!

— Дам.

Наверное, бомж не привык к тому, что на его хамство отвечали так спокойно и не бросались в драку. Он опять открыл глаза и посмотрел на Фризе внимательным осмысленным взглядом:

— Ах, это ты? Питерский интеллихэнт!

Фризе стало обидно, что даже бомжи так ласково относятся к ленинградцам. «Чем москвичи хуже? — подумал он. — И в Питере сейчас хамства выше головы. Даже слава пошла — самый криминальный город России. А поди ж ты!»

— Забыл, как тебя зовут, мужик. Прости.

— Владимир.

— Ну да, ну да! Володька. Ты этого скрипуна не боись! Он только грозит. А сам с полными штанами от нас бегает. — Внезапно лицо у бомжа исказилось гримасой страха. Он непроизвольно схватился за синюю щеку. — Боженька мой! Как мы сюда попали? Ты привел?

— Ты.

— Линяем!

Бомж вскочил со своего газетного ложа и на цыпочках стал спускаться по ступенькам. Почувствовав, что Фризе медлит, он обернулся и резко взмахнул рукой, призывая следовать за собой. Выражение лица, движения — все говорило о том, что Генерал паникует.

«Что его так напугало? — подумал Владимир. — Уж не здесь ли так подсинили ему лицо?»

Фризе так и подмывало остаться и посмотреть, как будут развиваться события. Что за осторожные, молчаливые люди спускались по лестнице поглазеть на словивших кайф бомжей. Придет ли кто-нибудь снова? Но расставаться с Василием ему не хотелось. Как бы опереточно ни выглядел Генерал, человек он бывалый. Настоящий тертый калач. И его паническое бегство говорило о многом.

Владимир с трудом преодолел тяжесть во всем теле и оторвался от подоконника. Стараясь не нарушать тишину, он устремился следом за бомжом. А тот все набирал и набирал скорость. Он ни разу не споткнулся, не задел за перила, несмотря на свою хромоту. И не сделал попытки сесть в лифт. Бесшумно распахнулась дверь в подъезде. Генерал дождался Владимира и только тогда осторожно прикрыл ее.

В переулке бомж снова удивил Фризе. Уставившись на сверкающий лаком и хромом большой черный «Мерседес-Бенц», стоящий ядом с подъездом, Генерал застыл как вкопанный. Оцепенение продолжалось несколько секунд. Не издав ни звука, Василий отступил назад, к подъезду, и стремительно скрылся за дверью.

«Чего он остолбенел при виде джипа? Или про котлету с картофелем вспомнил? — подумал Фризе, и перед его мысленным взором возникла металлическая тарелка с подношением какой-то сердобольной души. — Надо было сразу захватить с собой».

Бомж не появлялся, а идти за ним Владимиру были лень.

Обогнув разогретую солнцем машину, он медленно двинулся по переулку.

ПЕРВЫЙ ПРОБЛЕСК

«Ну зачем я ввязался в эту тягомотину?» — с тоской думал Фризе. Напряжение, которое он испытывал все последние дни, внезапно сменилось апатией, безразличием ко всему на свете. Ему сейчас хотелось только одного — как можно скорее добраться до гаража, сесть за руль своей белой ласточки и мчаться, мчаться прочь от Москвы. Мчаться до тех пор, пока не останется позади бензиновый смог, злые, готовые к ссоре из-за любого пустяка водители, трусливые, как кролики, пешеходы. Мчаться, пока шоссе не станет пустынным. А потом съехать на мягкий проселок. Остановиться на крутом песчаном берегу речки и услышать, как шумит вода на перекате. Как кричит козодой на заросшей осокой противоположной стороне.

Но вместо протяжного крика козодоя сзади раздался резкий сигнал автомобильного клаксона. Переход от мечты к реальности был таким неожиданным, что Владимир дернулся, словно собрался сплясать твист. И чуть не упал, оступившись одной ногой с тротуара на проезжую часть дороги. Сзади на него медленно надвигался широкий хромированный бампер черного джипа. Это был тот самый джип, который стоял у подъезда. И от которого так испуганно шарахнулся Генерал. Водитель, узколицый, красиво подстриженный брюнет, улыбался во весь рот, наблюдая за нелепыми прыжками перепуганного пешехода. И не собирался тормозить.

Вне себя от ярости, Владимир грохнул кулаком по черной лаковой поверхности радиатора. Вот теперь джип резко затормозил. Улыбка так же резко сползла с лица водителя.

— Ну, дед! Я тебя сейчас по стене размажу! — заорал он, выпрыгивая из машины.

Фризе вдруг вспомнил читанные давным-давно в «Иностранной литературе» наставления респектабельного британского папы своему сыну, поступавшему в Оксфорд: если назревает драка, бей первым. И так, чтобы противник не встал.

Пока водила, предвкушая, как он врежет наглому бомжу, подогревал себя затейливыми ругательствами, Владимир сделал молниеносный выпад влево, сплел пальцы обеих рук в замок и обрушил на шею противника. Удар получился на славу. Парень рухнул на асфальт и, жадно хватая раскрытым ртом воздух, заерзал по пыли. Светлый шелковый пиджак тут же превратился в грязную тряпку, и Фризе понял, что простой дракой не обойдется.

— А-а-а-а… — наконец продохнул водила. — Пристрелю, урод старый.

Откуда-то из-под себя он вытащил большой тупорылый револьвер, но выстрелить не смог. От полученного удара координация движений у него нарушилась. Рука, пытавшаяся поднять оружие, осталась лежать на асфальте. Фризе легко выбил из нее оружие.

— Молодец, дед! — услышал Владимир восхищенный голос.

Он на мгновение обернулся. Рядом стоял пожилой, бедно одетый мужчина с кочаном капусты в руке и улыбался. Внезапно лицо у него сделалось испуганным.

— Смотри! — предупреждающе крикнул он.

Фризе перевел взгляд на водилу джипа. Тот пытался еще раз поднять револьвер. Владимир наступил водителю на руку и, быстро наклонившись, поднял револьвер за дуло.

В это время в кармане шелкового пиджака водителя заверещал сотовый телефон. Фризе поднял ногу и с силой стукнул по тому месту, откуда раздавались гудки. Но старая стоптанная кроссовка спружинила. Телефон остался цел и продолжал журчать. Владимир наклонился, выдернул аппарат из кармана и отбросил в сторону.

— Ты труп, — прохрипел водила. — Шлак! — И закрыл глаза.

«Отключился? — подумал Фризе. — Или прикидывается?»

— Убивать таких надо, — с ненавистью сказал мужчина с кочаном. — Совсем обнаглели. Гоняют по тротуару, как по большаку. — Он с ненавистью бил каблуком по сотовому телефону, удар за ударом превращая его в кучку обломков, в пыль.

— Да уж… — подтвердил Фризе и с сомнением посмотрел на кольт, который по-прежнему держал за дуло. Подумал: «Принесла же тебя, дядя, нелегкая!»

— Эту дуру ему не оставляй. Кинь в реку.

— Кину.

— Правильно, дед. Выпустил пар, теперь спать спокойно будешь. Такого одра уложить — суметь надо.

Он внимательно осмотрел все, что осталось от телефона, и пошел неторопливо прочь. Но, отойдя на несколько шагов, неожиданно вернулся:

— Ты не бойся. Я тебя не выдам. Ни ментам, ни этой мафии. Даже если пятки прижигать будут. — Мужчина засмеялся довольным смехом и ушел, ни разу не обернувшись.

Владимир внимательно оглядел окна домов. Во многих квартирах уже зажегся свет, кое-где еще не были задернуты шторы. Хозяйки, склонившись над плитами, занимались приготовлением ужина. Мальчишка на третьем этаже раскрыл холодильник и внимательно разглядывал его содержимое. Похоже, что никто не обратил внимания на драку в переулке. Если кто и проявил любопытство, то наблюдал не зажигая света.

Только сейчас Владимир расслышал тихий ровный гул — мотор джипа продолжал работать. И это подсказало сыщику, как действовать дальше…

Как ни странно, но апатия, пятнадцать минут назад охватившая Владимира, улетучилась. Прошла так же внезапно, как и появилась. Его уже не манили ни берег лесной реки, ни песни козодоя. Он наконец почувствовал себя в родной стихии. Он действовал, а не подставлял безропотно свои карманы ментам для шмона. Не выслушивал безучастно бредовую абракадабру из уст бомжей в стремлении разжиться хоть крупицей полезной информации.

* * *

Машина шла прекрасно. Моментами Фризе даже казалось, что мотор заглох, а «Мерседес-Бенц» двигается лишь по инерции и вот-вот остановится. «Пожалуй, движок лучше, чем у моей ласточки», — ревниво отметил сыщик. И вдруг вспомнил о том, как заорал на него водитель: «Ну, дед! Я тебя сейчас по стене размажу!» Он назвал его дедом. И прохожий с кочаном капусты под мышкой тоже окрестил его дедом. А самому уже небось больше шестидесяти.

«Неплохой из меня получился актер», — самодовольно подумал Владимир и мельком взглянул в зеркало дальнего вида. Но своего отражения не увидел — какой-то безобразник-водитель включил сзади дальний свет.

Фризе привычным движением поправил зеркало и услышал легкий щелчок.

Время от времени за спиной Фризе раздавалось остервенелое мычание — Тимур Анатольевич Иваненко давал выход своей злобе. «А чего бы я наслушался, если бы не залепил его поганый рот клейкой лентой».

Клейкую ленту, наручники и водительские права Фризе обнаружил в бардачке «мерседеса» и удачно воспользовался ими еще до того, как владелец окончательно пришел в себя.

Но самой неожиданной находкой оказалось щегольское, из мягкой сафьяновой кожи, удостоверение. Оно лежало вместе с несколькими стодолларовыми купюрами в нагрудном кармашке рубашки пленника. На сафьяне был вытиснен двуглавый российский орел, а на гознаковской специальной бумаге удостоверения каллиграфическим почерком было написано, что его владелец, майор Иваненко Тимур Анатольевич, состоит на службе в Главном управлении охраны.

Находка повергла сыщика в шок. Одно дело — вступить в схватку с бандитом, разделать его под орех и угнать машину. Тут можно быть уверенным, что братки не побегут в милицию с просьбой объявить всероссийский розыск пропавшего сотоварища. А когда он очухается, «проклятый бомж» уже перестанет существовать. Растворится в ночной Москве. Но майор из элитарного подразделения?! Его коллеги поставят на уши каждого участкового инспектора, задействуют всю дорожно-постовую службу. Объявят в городе какую-нибудь операцию перехвата!

«А может, ксива — фальшивка? Туфта? Сейчас в переходах метро можно купить даже удостоверение гауляйтера Украины».

Однако чутье подсказывало сыщику: майор самый что ни на есть настоящий. И нужно позаботиться о собственном спасении. Срочно изобрести способ, как ловчее избавиться и от майора, и от его замечательного джипа. Пленник, от которого сыщик надеялся получить информацию, превратился в бомбу замедленного действия.

Перед мысленным взором Фризе одна за другой возникали картины многочисленных проездов но Москве кортежей Самого Большого Начальника, которые он видел по телику. Телеоператоры ну просто млели от восторга, показывая поток черных, сверкающих, угловатых джипов «Мерседес-Бенц», на которых мчалась охрана, прикрывая своего шефа от глаз народа

«Если не хочешь, чтобы тебя задержали гаишники, — учил когда-то Владимира инструктор в автошколе, — держись в потоке!» Этому правилу Фризе всегда старался следовать, когда садился за руль подшофе. Сейчас, правда уже по другой причине, он тоже старался держаться в плотном потоке автомашин. И этот плотный поток привел его с Садовою кольца на проспект Мира. Выезд на Ярославское шоссе, да и само шоссе почти всегда забиты транспортом. Вечером машины мчатся за город, но утрам штурмуют Москву плотными злыми колоннами. Словно термиты, почувствовавшие впереди вкус добычи.

Яростное молчание за спиной неожиданно сменилось жалкими, похожими на блеяние овцы, звуками. Некоторое время Владимир прислушивался к этим звукам и догадался, что пленный майор хочет мира. Протянув правую руку назад, Владимир нащупал голову майора и бесцеремонно похлопал его по щеке:

— Будешь паинькой?

Майор согласно промычал.

Фризе так и подмывало резко дернуть за край клейкой ленты, но он сдержался. Осторожно расклеил рот.

— Есть предложения?

— Чего хочешь? Машину?

— И машину тоже.

— А я?

— Тебя окуну в озеро. — Блатное выражение, означающее смерть, сыщик употребил с умыслом. Пускай этот гребаный охранник по-прежнему считает, что перед ним бомж из уголовников. Но Тимур Иваненко в жаргоне разбирался плохо.

— Не понял!

— Кокну! Что мне еще с тобой делать? Вы, сволочи, чего ради наших мужиков давите?

Иваненко застонал, словно у него заболели сразу все зубы. Несколько минут он молчал. Фризе не торопил. Неожиданно пришедшие на ум слова об озере подсказали ему выход. Он вспомнил глубокий карьер за поселком Хотьково. Карьер располагался в лощине среди холмистых полей, берега заросли густым ивняком и ольхой. Глубина, как говорили местные мальчишки, начиналась в метре от берега…

— Мужик, — наконец выдавил из себя майор. — Я тебе все объясню.

— Нечего объяснять, — прервал Фризе, с огорчением отмечая, что титула «дед» он уже лишился. Но иначе и быть не могло. Иваненко не заурядный лопух. Как-никак майор спецслужбы. Уж чему-нибудь его там научили. Разобрался. Как бы не пронюхал и большего.

— Я человек подневольный.

— Расскажи, за что бомжей давили?

— А ты не знаешь? Сколько валюты разворовали!

— Кто?

— Бомжи.

— Все сразу?

Майор не ответил.

— Зря тебя расклеил. Все равно языком не ворочаешь!

— Не знаю, чего тебе ответить.

— Скажи, за кем охота? Меня, к примеру, чего ради караулил?

— Проверить, нет ли валюты. Твоего кореша в мундире уже трясли. Пустой.

— Оно и видно. Рожа как у утопленника вспухла. Ты его сам шмонал?

— Еще чего! Руки пачкать!

Фризе не удержался. Слегка двинул Тимура Анатольевича в скулу. Чтобы не выходить из образа.

— Козел! — крикнул майор. — Тебя же все одно отловят. Живым не уйдешь.

— Может, и отловят, — спокойно согласился Фризе. — Да только уже не ты.

— Плевал я на тебя! Думаешь, смерти боюсь? Да я, может, каждый день свою шкуру под пули подставляю. Устал бояться.

— Борьку сторожишь?

Иваненко не ответил. Решил, наверное, что и без того сболтнул лишнего.

— Деньжата чьи?

Майор молчал.

— Смерть была бы для тебя легкой прогулкой. А я мужик серьезный. Многое умею.

— От меня чего надо?

— Так и будете бомжей подряд хватать?

— Пока не отловим тех, кто смародерничал. Их приметы нам известны.

— Остальных за что?

— Дурак! — Было похоже, что майор совсем перестал бояться. Фризе подумал, а не врезать ли ему еще разок? Но машины мчались по трассе сплошным потоком. Легкий качок руля, и можно врезаться в соседний борт. Да и вопрос он задал глупый. Хватали всех подряд в надежде получить информацию, обнаружить хоть какую-то ниточку, ведущую к бомжам-мародерам. Делали то же самое, чем уже несколько дней занимался и он

— Денежки-то чьи? — спросил Фризе снова. Спросил, чтобы не терять инициативы.

— Чьи, чьи! Тебе какая радость, если узнаешь?

— Любопытство заело.

— Послушай, мужик, отпусти! — горячо заговорил майор. — Я скажу тебе, чья валюта. Скажу. Но это не точно, понимаешь? Разговоры. Ну, понимаешь, между своими. Понимаешь?

— Что ты заладил: «Понимаешь, понимаешь»! Ты говори.

— Я и говорю. Семейные деньги. А может, дочкины.

— Твоей дочки?

— Совсем тупой?

«Молодец майор, — подумал Фризе. — Не трус. Нет, не трус!» Но все-таки врезал ему еще раз. Обстановка на трассе теперь позволяла.

— Пустобрех! Чего притворяешься? — завопил Тимур Анатольевич.

— Да если бабки дочкины, чего их возить туда-сюда? На то банки придуманы. Приложился ручкой к документу — и потекли в нужном направлении. Скорей всего, налево. Правильно говорю?

Майор прошептал что-то невнятное. Но Владимиру почудилось: «Ну тупой, ну тупой». А громко сказал:

— Кому охота следы на документах оставлять?

— Умница. И много наши мужики бабок замели?

— Откуда я знаю?

— А что свои промеж себя гутарят?

— Десяток лимонов. Не меньше.

— Ух ты! Десяток лимонов! Это ж надо! Всем бомжам России хватило бы на год. На два!

— Расширил пасть, — презрительно бросил майор.

— Да уж! — согласился Фризе. — Неча расширять. Подавишься. И как это вы, соколики, лопухнулись с пенензами?

Майор только хмыкнул.

Они проехали узкую горловину проспекта между ВДНХ и гостиницей «Космос». Вырвались на Ярославское шоссе. Владимир прибавил скорости — здесь висел знак «80». Он внимательно следил за дорогой, старался не нарушать правил. Да и инспекторов дорожного движения в этот час было не видно. Антирадар, прикрепленный на торпеде, ни разу не просигналил об опасности.

Выспрашивая майора о подробностях охоты на бомжей, Фризе никак не мог придумать предлога для того, чтобы спросить о пропавших картинах. Задать прямой вопрос означало выдать себя с головой. Откуда у занюханного бомжа могут быть такие сведения?

— А траванутъ нас с другом в подъезде не собирался?

— О чем ты?

— Котлетку, картошечку подсунул? И бледной поганкой присыпал?

— Спятил? Каждого бомжа травить — рук не хватит.

В голосе майора прозвучало такое удивление и презрение, что Фризе пожалел, что не съел котлету и хлеб. Ну захватил бы с собой. Сейчас он чувствовал, как от голода подводит живот.

Ему надоело препираться. Надо было принимать решение. Отпускать охранника или везти дальше?

В очередной раз он заглянул в зеркало заднего обзора. Привычный ритуал автомобилиста, доведенный до автоматизма. Опять какой-то разгильдяй включил сзади фары дальнего света. Фризе изменил наклон зеркала. На этот раз от его внимания не ускользнула маленькая деталь — со светящейся зеленоватым светом панели магнитолы исчезла едва заметная красная точка. Он вернул зеркало в нормальное положение. Точка появилась. Владимир повторил операцию: легкий, почти бесшумный щелчок, воспринимаемый прежде всего ладонью. Щелчок, фиксирующий положение зеркала. Красный огонек исчез со шкалы магнитолы.

«Ах ты, сволочь, — мысленно выругался сыщик. — И не предупредил, что идет запись!» Он резко затормозил и съехал на обочину шоссе. Справа виднелись красные буквы автозаправки, впереди — яркое праздничное облако теплою желтого цвета. Недавно выстроенная трехуровневая развязка Ярославского шоссе и Кольцевой автодороги.

— Боишься гаишников? — ехидно спросил майор.

Фризе демонстративно вернул зеркало в изначальное положение:

— Боюсь, как бы не прикончить тебя раньше времени. Через зеркало идет видеозапись?

— Идет.

— Почему не предупредил?

— А ты как думаешь?

— Твое «пение» начальство не обрадует.

Тимур Анатольевич не ответил.

— Где кассета?

Майор кивнул на бардачок.

Обыскивая салон в первый раз, Фризе не заметил, что задняя стенка бардачка съемная. Теперь он нащупал кнопку, нажал. Крышка открылась с легким щелчком. В записывающем устройстве находилась кассета. Такая же, какие используют в видеокамерах. Фризе достал ее и опустил в карман пиджака.

— Пришлю с нарочным. Месяца через два.

— Да ты что! Этого мне не простят.

— Согласен. Если увидят пленку. Но я буду хранить ее как… как… — Он хотел сказать «как зеницу ока», но передумал. Сказал: — Как заначку от жены.

— Даешь слово?

— Пс-с… Кто сейчас верит слову? Ты? Буду молчать. Это моя палочка-выручалочка.

Фризе подъехал к железнодорожной станции Северянин. Подогнав машину почти к самой платформе, он педантично протер все, к чему прикасался руками, вынул патроны из барабана кольта, а сам револьвер засунул в бардачок. Наручники снял в тот момент, когда к платформе подходила электричка из Сергиева Посада. И еще одна — со стороны Москвы. Сказал, выскакивая из джипа:

— Не дрейфь, майор. Буду молчать. А если меня поймают, найдут и запись. Даже у мертвого.

Он не сел ни в одну из электричек. Спрыгнул с платформы и, спрятавшись за полуразрушенным забором, стал следить за черным джипом. Дверцы «мерседеса» не открывались, майор продолжал сидеть в машине. Наверное, приходил в себя и решал, как поступить.

У платформы остановилась еще одна электричка из Москвы и заслонила от Владимира джип. Когда поезд умчался. Фризе увидел, что Иваненко разговаривает по телефону-автомату. Разговор оказался коротким. Через минуту майор бросился бегом к машине. Хлопнула дверца, и джип резко сорвался с места. Похоже, Тимур Анатольевич не собирался ждать два месяца, пока ему пришлют кассету. С нарочным.

Фризе позвонил с того же телефона Рамодину. Майор был дома. Сам поднял трубку. Владимир повесил трубку и тут же набрал номер Евгения еще раз. Теперь к аппарату никто не подходил. Подождав, пока не прозвучали четыре длинных гудка, сыщик повесил трубку. Теперь он был уверен, что утром увидит приятеля на своей секретной квартире.

Проехав несколько остановок на электричке до Мытищ, Фризе взял там левака.

НА ТАЙНОЙ КВАРТИРЕ

Фризе вошел в ванную комнату. Несколько секунд постоял перед зеркалом. Человек, глядящий из Зазеркалья, был ему незнаком. Слипшиеся, давно немытые волосы, чуть вытянутое лицо с въевшейся копотью, потрескавшиеся губы… На мгновение Владимиру показалось, что никакого зеркала нет, а через пролом в стене на него смотрит обитатель соседней квартиры.

Это ощущение ирреальности рассеялось, когда он взял с полочки флакон «Дракар нуар» и поднес к носу. Удовлетворенная улыбка на лице незнакомца была ему хорошо знакома. Это была его собственная улыбка. Владимир открыл кран и подождал, пока сольется бурая застоявшаяся вода. Ванной не пользовались уже месяца два. Дождавшись, когда потечет чистая вода, он протянул руку. По ладони, забывшей ощущение горячей воды, а потом и по всему телу пробежала сладкая волна. Фризе со злостью завернул кран. Хорошо бы он смотрелся среди новых приятелей чистенький и свежий, распространяющий запах одеколона.

Он постоял еще несколько минут перед зеркалом, пытаясь найти хоть какое-то сходство с тем, настоящим Владимиром Фризе, который ему самому почти всегда нравился. «А ведь прошла всего неделя, — подумал сыщик с тревогой. — Грязь и сажа отмоются. А вдруг под ними проступят морщины? И знакомые женщины скажут: „Володька, что с тобой случилось? Заболел?“ И перестанут любить. Кто ж больных любит?»

Еще минуту он простоял в нерешительности перед раскрытым баром. Ему хотелось глотнуть коньяку. Хотелось выпить виски со льдом. И на бутылку «Божоле» он смотрел с вожделением. А в холодильнике еще стояли бутылки с его любимым пивом «Туборг».

«Если бы я так же медлил, когда майор Иваненко схватился за свой кольт, все эти напитки выпил бы кто-нибудь другой».

Он налил фужер коньяку. Пригубил с наслаждением. А потом выпил залпом. Закрыл бар и, не снимая одежды, осторожно прилег на постель. Прямо на покрывало. И сразу заснул.

Проснулся Фризе в семь утра от сигнала домофона. Когда гость, завершив условный ритуал, нажал кнопку в четвертый раз, Владимир взял трубку, услышал голос Рамодина:

— Отворяй! Твой добрый приятель явился.

* * *

— Ни хрена себе бомжик! — воскликнул добрый приятель, едва за ним захлопнулась дверь. — Немудрено, что шеф не узнал тебя в ментовке!

Евгений был весел и возбужден. Он прошелся по комнате, заглянул на кухню и в ванную комнату.

— Знаешь, Длинный, когда закончим эту бодягу, ты мне ключик от своей тайной квартиры закажи. — Майор с восхищением разглядывал крохотную, но хорошо обставленную квартиру. — Прекрасное гнездышко. Наверное, и выпивка есть в запасе?

— Выпивка — единственное, что принадлежит здесь лично мне. Квартира-то чужая.

Квартира принадлежала ему. Фризе купил ее несколько лет назад, поддавшись уговорам Берты. Все, кто имел хоть какие-то деньги, опасаясь инфляции и изъятий, старались вложить наличность в недвижимость. Запаниковавшая Берта умела убеждать.

— Очередной подружки? — Наверное, Рамодин, опытный розыскник, бывалая ищейка, с ходу определил, что хозяин квартиры — мужчина. Но решил позубоскалить.

— Друга. А друг…

— В заграничной командировке? Да брось, Длинный. Не темни. На выяснение, кому принадлежит это гнездо, у меня уйдет… Сколько?

— Полчаса.

— Двадцать пять минут. — Он открыл бар. — Ого! Узнаю льва по когтям — Фризе по выпивке. Хорош коньячок. С него и начнем.

— Я начну с пива.

— Валяй! Насчет коньячка я пошутил. — Евгений закрыл бар, повернул ключ в замке. Потом вынул его и забросил в угол. — Так надежнее, у меня времени в обрез. На все — час с дорогой.

Они сели друг против друга. Фризе на диван, Рамодин на венский стул у круглого обеденного стола.

… Несколько минут Рамодин сидел в глубокой задумчивости. Время о г. времени постукивал пальцем по столешнице, как стучит хозяйка, призывая цыплят-несмышленышей поклевать насыпанный им корм.

Наконец, посмотрев на часы, встал со стула и отправился в угол комнаты, куда закинул ключ от бара. Ключ нашел тотчас, как будто и не выпускал его из виду. Открыл бар, налил стакан коньяку и, деловито кивнув Владимиру, выпил. Проворчал подобревшим голосом:

— Часом раньше, часом позже… Что я, не человек?

— Еще какой!

— Если бы так думало начальство…

Рамодин поставил стакан в бар, бросил прощальный взгляд на бутылки. Но уже не жадный, не алчный, как показалось Фризе, а отстраненный. Потом молча прошелся по комнате, постоял перед гравюрами. На одной была изображена Красная площадь с марширующими на ней войсками. На другой храм Василия Блаженного. Гравюры были старинные, очень редкие. Фризе купил их случайно, в антикварном магазине. Продавец расставался с ними неохотно. Может быть, уже обещал кому-то. «У них рамки стоят целое состояние», — сообщил он Владимиру с таким сожалением, словно отрывал и гравюры, и рамки от собственного сердца. Рамки и правда были замечательными — из карельской березы, с бронзовыми витиеватыми накладками.

— Ну-у! — многозначительно обронил майор, закончив осмотр гравюр. — Квартира друга. Мог бы повесить что-нибудь поярче.

— Ты бы сел, Евгений, и сосредоточился. А то мелькаешь перед глазами. Неужели не о чем другу сообщить? Ведь это по твоей милости я взялся за дело.

— Ну что ж, докладываю. Первое. Никакого «линкольна» ни в Раздорах, ни поблизости нет и не было.

— Ты сам ездил?

— Сам. И больше не перебивай. Вопросы после. Второе. Все сообщения о больших партиях фальшивых долларов в Москве никак не проверить. Я поинтересовался у верных ребят из отдела, где, по утверждению прессы, задерживали сбытчиков. Глухо. Информация шла сверху, а долларов никто не видел.

— А в газеты…

— Сказал — вопросы потом. Но уж если ты спросил, отвечу: в газеты информация притекла из Центра общественных связей. Ты был прав. Но хочу спросить, Длинный, какое все это имеет отношение к «малым голландцам»? Думаешь, твой клиент еще и «капусту» печатал?

Рамодин задал вопрос, отвечать на который Владимиру очень не хотелось. Рассказать о том, каким образом ему удалось получить у майора Иваненко сведения о владельцах растащенной бомжами валюты, — значит свалить на приятеля часть ответственности за избиение офицера спецслужбы. Статью о недоносительстве еще никто не отменял. Но проигнорировать вопрос — обидеть Евгения.

— Валюту никто не печатал. Я думаю, те, кто ведет следствие, распускают дезинформацию, чтобы предостеречь потенциальных покупателей: город наводнен фальшивыми долларами! Прежде чем покупать, проверяйте. А тут еще такая диковинка, как тысячедолларовые купюры. Люди насторожатся. Кто-то начнет стучать.

— Толково! Значит, эти сволочи, что отобрали у меня дело, кое на что способны?

— Способны на многое.

— Ха-ха-ха! И вся болтовня, что печатали «капусту» на какой-то мидовской даче, — просто деза! Да ты, Длинный, мыслитель-стратег. До чего додумался. Но поторопись. Тебя могут обогнать.

— Я согласен прийти вторым, — со значением сказал Фризе. — В данном случае.

— Сбил ты меня все-таки с генеральной линии. Хотел доложить по порядку… — Евгений пристально разглядывал приятеля. Ожидал разъяснений. Но их не последовало. — Кстати, о бабах. Следовательша Анастасия на тебя глаз положила. «Симпатичный бомжик из Питера у тебя в осведомителях. Его отмыть как следует да откормить…» — Рамодин очень похоже передразнил тягуче-ласковую интонацию милиционерши с Белорусского. И добавил: — Не вздумай шашни завести! Все причиндалы отобью. Ну да ладно. Это между прочим. Третье. Славик Горобец как сквозь землю провалился. Насмотрелся, как чертовы охранники меня под белы руки в машину усадили, и растворился. Ни один телефон не отвечает. Не замечен ни возле дома, ни рядом со службой.

«Не запугали Женю президентские гвардейцы. Продолжает кругами ходить возле дичи. Как лис!» — подумал Фризе.

— И четвертое. Моя знакомая красотка Ирочка отбыла «до второго» в Комарово. Слыхал про такое местечко?

— Даже побывал однажды. В Доме актера.

— А Ирочка в Литфонде. Она не только жена и любовница. Она еще и поэтесса! Член Союза.

— Одна уехала?

— В списке проживающих Горобец не значится. Если ты о нем подумал. И знаешь, Длинный… — Рамодин поднялся со стула. Открыл бар, секунду помедлил, решая, чего выпить. И опять предпочел коньяк. — Знаешь, Длинный, не отобрали бы у меня дело — я бы его уже раскрыл. И ты не можешь с этим поспорить. У них же вся информация, все вешдоки. Все свидетели, к которым у нас с тобой доступа нет. Правда?

Фризе промолчал.

— Правда, правда. Они знают, из какого оружия стреляли в милиционеров! У них — труп убитого бандюги. Ведь они давно уже определили, кто он, из какой банды. У них эта чертова купюра, которую у меня отобрали. Не тебе рассказывать, как бы я с ней поступил! Ну где взять справедливость? Все сведения держат под спудом.

— В интересах следствия.

— Чего-чего?

— Моему клиенту сказали: «В интересах следствия до поры до времени не можем предоставить информацию».

— В интересах беспредела! — рассердился Рамодин. — Кто они такие? Законы не для них писаны?

— Кончай пузыриться.

— Ты не отмалчивайся! Как будто тебя это не касается. Не знаю, как и назвать всю эту братию. Подскажи.

— Ты уже назвал.

— Ну правда, как?

— Не ломай голову. До тебя уже придумали, как назвать. Поэт сказал: «Жадною толпой стоящие у трона».

— Лермонтов?

— Не забыл еще школу?

— Кое-что застряло здесь. — Евгений смущенно постучал по голове. — «Таитесь вы под сению закона…» Так?

— Не напрягайся.

— А ты и сам-то помнишь только пару строк!

— Да помню я! Специально учил стихи, чтобы девушкам в нужный момент на ушко пошептать.

— А знаешь, я вспомнил! — обрадовано сказал Рамодин и прочитал, чуть смущаясь:

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда — все молчи!

— Повторяй это каждый вечер. Перед сном. И не будешь товарища мучить дурацкими вопросами.

— Умник, — проворчал майор. — Теперь рассказывай о своих успехах.

— Их нет.

— Не прибедняйся. Судя по тем вопросам, которые тебя заинтересовали… Кстати, Светлана из городской газеты, которая звонила по твоей просьбе, — та самая знаменитая авторица погромных статей об олигархах?

— Да.

— Смелая девушка. Симпатичная? Или синий чулок?

— Хорошая девушка. Красивая и умная.

— Ладно, принимаю на веру. Теперь о деле. Хоть какие-то проблески появились?

— Пока только в голове.

— Это плохо. Мне рассказывал один наш пенсионер. Полкаш. У него перед инсультом в голове тоже проблески появлялись.

— Есть у меня, Женя, подозрение, что картины и деньги — разные дела. Просто в определенный момент перекрестились.

— Сам перекрестись.

— В определенный момент, — повторил Фризе с нажимом. — И получилось завораживающее действие момента.

— Не понял!

— Да и я пока многое понять не могу.

— Неужели Цветухин сумел тебя убедить, что доллары чужие?! Чудес же не бывает. Кто их тогда в переулок подкинул?

— Действительно — кто? Почему на место преступления столько спецназа из президентской службы понаехало? А ты удостоился чести со своим министром перекинуться парой слов?

— Ну ты даешь, Фризе! — Старший оперуполномоченный мимикой и жестом пытался выразить свое изумление. — Да ведь это и жуку ясно! Нападение на дом, в котором живут несколько хмырей из Администрации! Один Ирочкин супруг чего стоит! Зам главы! Хоть и рогат. Перестрелка в центре Москвы. Трое наших парней убиты! И дом, битком набитый…

— Про дом ты уже говорил.

— Ну говорил. Он того стоит.

— Да ведь ты только что крыл этих ребят из Службы за беззаконие!

— Правильно крыл.

Фризе рассмеялся:

— Ты за рулем?

— Можешь не намекать. Сейчас выпью еще сто граммов и буду как огурчик. — Он опять подошел к бару. — Кстати, после третьей, может быть, пойму, какое действие и какой момент завораживает. Кассету с записью допросов Ирочки и ее хахаля прослушал?

— Могу от начала до конца повторить. Очень любопытно! Очень. Такое ощущение, что кто-то кого-то подставляет. А вот кто кого?..

ПО ПРОЗВИЩУ КОЛИЗЕЙ

— Володька!

Фризе с трудом вырвался из сладкой дремы.

— Володька! — повторил его новый знакомый бомж Николай Тарасович со странным прозвищем Колизей. — Ты чего, в отключке?

— Есть немного. Кемарнул.

Внезапно Фризе больно кольнула мысль о том, что за последние несколько дней он только и занимается тем, что тихо подремывает. Вынужденное бездействие постепенно притупляло его чувства и волю. Засасывало. Он убеждал себя: бездействие — его главное оружие. Выдержка, тупая безучастность ко всему происходящему вокруг могут принести успех. Бомжи наконец заговорят.

— Кемарнул! — недовольно бросил бомж. — Ширанулся втихую.

— Чего тебе?

— Политическая тактика необоснованных обещаний. Восемь букв. Четвертая «у». Что за слово?

— Спроси у Генерала.

Сам военный мирно похрапывал на матрасе рядом с Фризе. Иногда храп сменялся жалобным, как у ребенка, стоном.

— Не знаешь, — с удовлетворением объявил Колизей. — Тогда вопросец попроще: опера Верди из восьми букв. Пятая — «с».

— Охота тебе глаза портить. — Фризе перевернулся на другой бок и на несколько секунд задержал дыхание. Каждое движение на старом полусгнившем матрасе вызывало неудержимый всплеск тошнотворных запахов, которые накапливались в слежавшихся слоях побуревшей ваты. Наверное, этот матрас послужил не одному бездомному скитальцу.

Моментами Фризе казалось, что все это ему снится: вонючий трухлявый матрас, на котором он лежит, недельная щетина на лице — рука непроизвольно потянулась к ней, и ему стоило большого труда оставить в покое непривычные заросли. Горячечным бредом казались пустые, состоящие чаще всего из одних междометий и мата разговоры с «коллегами». Николай Тарасович и Генерал казались в сравнении с остальными бомжами златоустами. Иногда, опустошив бутылку непонятного вина — «красноты» или «блондиночки», — кто-нибудь из бомжей пускался в воспоминания о «той», далекой и обязательно прекрасной жизни, в которой у рассказчика была жена, дети и, главное, крыша над головой.

Прислушиваясь сквозь дремоту к таким рассказам, Владимир терял чувство реальности. Незаметно для себя он начинал думать, что прошлая жизнь не что иное, как сон. Его большая квартира, начиненная современной, вечно подмаргивающей техникой, шикарная ванная комната, белый новенький «БМВ» — все это обрывки несбывшихся снов, когда-то приснившихся ему. А знакомые девушки воспринимались сейчас как призрачные и недоступные видения со страниц «Плейбоя».

Он пытался вызвать образ своей последней подруги, малышки, которую наградил прозвищем Дюймовочка. С трудом, но ему это удалось сделать. Дюймовочка, молоденькая следовательница из прокуратуры, предстала перед Фризе в его просторной, оборудованной самыми современными прибамбасами ванной комнате. Там лилась горячая вода, стояли флаконы с душистыми шампунями, а здесь поднимались тошнотворные миазмы от проклятого матраса. Это было невыносимо.

Владимир усилием воли отгонял видение. Наверное, он непроизвольно застонал, потому что Николай Тарасович спросил:

— Клопики кусаются?

Спросил равнодушно, просто из желания начать разговор. С таким же равнодушием, заметив, что товарищ по несчастью приготовился отдать Богу душу, Колизей спросил бы: «Помираешь?»

Здесь никто никого не жалел. Никто никому не сочувствовал. Бомжи не были ни злыми, ни добрыми. Через полгода-год обитания на чердаках и в подвалах они начисто лишались самых простых человеческих чувств. Становились равнодушными к чужой — и своей тоже! — боли.

Не дождавшись ответа, старик поинтересовался:

— Знаешь анекдот про клопа и дистрофика?

Анекдоты были вторым, после кроссвордов, увлечением старого бомжа. А история про клопа и дистрофика, которую Владимир слышал уже раз пять, его любимым анекдотом.

— Лежит дистрофик на больничной койке, — начал Колизей, — и зовет: «Сестричка! Сестричка!»

«Что, миленький?»

«Клопик».

«Кусает?»

«Толкает».

— Господи, — неожиданно подал голос Генерал, — чтоб тебя клопики поганые до костей обглодали! Осатанел!

— Чуешь, Володька?! Услыхал! — удивился Колизей. — А прикидывается глухим. Зачем поминаешь имя Господа всуе, балабон?

Но похоже, Генерал упрека не услышал. Он опять похрапывал. Или притворялся.

Фризе повернулся на своем трухлявом матрасе и взглянул на Колизея. Тот пристроился на железных ступеньках ведущей к слуховому окну лестницы и, подставив мятую газету к носу, пытался осилить очередной кроссворд. Рассеянный свет августовского вечера с трудом проникал в узкое, похожее на амбразуру оконце. Владимир в который уже раз подивился тому, каким образом Колизей сохранил в свои годы зрение. А ему было не меньше восьмидесяти.

Этот дед, большой любитель анекдотов про дистрофиков, и сам был похож на обтянутый желтоватой, нездоровой кожей скелет. Только лицо, как у всех профессиональных бомжей, было у него опухшее, с затекшими глазами-щелочками. Звали Колизея Николай Тарасович, а настоящей фамилии никто не знал.

«Я такой старый, — сказал дед Владимиру при знакомстве, — что фамилию забыл. Зачем башку ерундой забивать? Мне же в ведомости на зарплату роспись ставить не надо».

Но его глаза смотрели с такой неприкрытой хитрецой, что Фризе не сомневался — все-то он помнит и знает.

Поначалу Владимир решил, что прозвищем старый бомж обязан своему имени: Коля — Колизей. Но ошибся.

У Николая Тарасовича был кумир — Иосиф Сталин. С его портретом старик не расставался никогда. Перебираясь под давлением обстоятельств — милицейского патруля или омоновцев — на новую «квартиру», он никогда не забывал прихватить с собой и портрет усатого вождя. Аккуратно сворачивал портрет в трубочку, а кнопки совал в карман, чтобы на новом месте первым делом пришпилить его над своим лежбищем.

— Большой человек, — говорил Николай Тарасович, разглаживая грязной, скрученной ревматизмом ладонью изрядно поистрепавшийся портрет. — Трижды Колизей науки! Форейтор мирового прогресса.

— Этот форейтор первым делом погрузил бы нас с тобой в товарняк и отправил на Колыму, — пошутил Фризе, услышав оригинальный панегирик генералиссимусу.

— Правильно рассуждаешь, Володька, — согласился Колизей. — Там нам и место. Скажи, что нет?

А сейчас он, как ребенок, сердился на неподдающийся кроссворд:

— Проклятая опера! Кроме «Аиды» да «Травиаты», ничего в голову не лезет.

— Глотни «красноты». Очень способствует.

— Усну от нее, — с сожалением сказал старик. — А под утро с печенкой замаюсь, мать ее так и разэтак.

В этот момент кусочек неба в слуховом оконце осветился ярким желтоватым светом. Зажглась гигантская реклама, установленная на крыше дома. Короткое слово KAMEL призывно засияло над городом.

— Так! — с удовлетворением произнес Колизей. — Так. Возьму-ка я другой журнальчик.

Фризе с облегчением подумал: «Ну теперь-то, друг любезный, ты возьмешься за один из моих кроссвордов».

Несколько часов он потратил на то, чтобы отыскать головоломку, которая навела бы старого бомжа на нужный разговор. Прежде чем подсунуть ему журнал и скабрезный еженедельник, Владимир изрядно поработал над ними — начисто лишил товарного вида. Теперь издания ничем не отличались от тех, которые Колизей выуживал из мусорных баков.

— Ну и жопы, ну и жопы, — бормотал старик, разглядывая в отблесках рекламного сияния таблоид. — Что-то я не помню, где эту порнуху ухватил? На Красной Пресне, что ли? У Белого дома? Члены правительства сбросили? Здесь небось в кроссворде одна похабень?

— Интересно! — опять подал голос Генерал. И даже привстал с матраса. — Покажь, что за жопы?

— У тебя сон пропадет!

— Покажь, покажь!

Колизей бросил ему один из журналов.

— Ого! — восхищенно воскликнул бомж и надолго замолк.

Кроссворд в еженедельнике оказался серьезным, посвященным изобразительному искусству. Такие кроссворды Николай Тарасович уважал.

Минут пятнадцать-двадцать он не беспокоил Фризе. Бормотал что-то тихо себе под нос, сердился, когда словечко ему не поддавалось, и радовался, быстро найдя разгадку. Владимир уже начал дремать, когда Колизей окликнул его:

— Володька, «малые голландцы» — это кто такие?

— Художники.

— Без тебя знаю. Почему «малые»? Карлы, что ли?

— Дай поспать.

— Еще чего! У меня в крестословице в этого карлу три слова уперлись.

— Вот прилип. Говори, что у тебя там?

— Один из известных художников «малых голландцев». Десять букв. Вторая — «р».

— Брекеленкамп.

— Кажись, угадал! — Колизей зашептал что-то неразборчивое. Наверное, примерял фамилию художника к кроссворду.

— Да что вы про своих карликов дундите? — возмутился Генерал и, развернув таблоид, продемонстрировал цветную фотографию известной фотомодели во всей своей прелестной нагой красе. — Видали сооружения?'! И не тяжело ей? Ох, загляденье!

Фризе хотел сказать, что «сооружения» у дивы силиконовые. Он прочитал журнал от первой до последней страницы, прежде чем подсунул Колизею. И выудил там информацию о том, какую операцию перенесла дива.

Но промолчал.

— Не мешай, — огрызнулся Николаи Тарасович. — Мы делом заняты.

— Да ты погляди, погляди! Это тебе не Люськины прыщики!

— Люська — это кто? — поинтересовался Фризе.

— Ходит к нам одна сыроежка. С пятого этажа. — Колизей расплылся в улыбке. Видно, воспоминания от визита «сыроежки» были у него приятные. — Никому не отказывает. И стариков уважает. Цветочек.

— Ей бы такие маркотушки, — не унимался Генерал.

— Заглохни! — потерял терпение Колизей.

Уже не в первый раз Фризе подумал о том, что старый бомж — отпетый лицедей. Играет спившегося простака, равнодушного ко всему, кроме стакана портвейна и кроссвордов, по сто раз тупо переспрашивает в разговоре о каком-нибудь пустяке, а с лету запомнил трудно произносимую фамилию художника. А как оживился при упоминании молоденькой гостьи!

— Не то! Я же сказал тебе — десять букв. А в этом Бре-ке-ке — двенадцать.

— Попробуй Бракенбюрга.

— А ты-то откуда знаешь? — удивился бомж. — Искусствовед?

— Учился на него.

— Во дает! И помнит такие заколдобистые фамилии. А ну, повтори. — Теперь фраза Колизея прозвучала не слишком искренне. Наверное, старик почувствовал, что приоткрылся.

— Бра-кен-бюрг.

— Точно. Тютелька в тютельку! Не отлепишь. Володька, анекдот про тютельку знаешь?

— Ты мне уже трижды рассказывал. Поспать дашь?

— Дам. А про этих «малых голландцев» я на прошлой неделе слыхал кое-что.

— Анекдот?

— Да нет. Не анекдот. Тут поблизости одну хавиру взяли…

— Ох и хавира! — мечтательно прокомментировал Генерал и отбросил в сторону журнал с дивой. — Что тебе банк «Менатеп»!

— Ботало попридержи! — одернул его Колизей. Но одернул не зло, скорее равнодушно.

— Володьки-то нечего бояться. Он приезжий. — Генерал засмеялся. — И отъезжий тож! У него в Москве и знакомых нет.

— Нам сейчас бояться собственной тени надо, — изрек старик. — Где нынче Памперс? А Крокодил Гена?

Генерал быстро перекрестился.

— Крестишься, дурак? А сам, торчок, того и гляди, подведешь нас под монастырь.

— Плешь!

— Не плешь! Мундир никак не скинешь. Тебя же по нему всякий дурак определяет. Талдычу, талдычу!

— Меня уже все обшмонали. И менты, и братки крутые, — обиженно сказал Василий. — Знают — мужик в мундире пустой. Больше не цепляют.

— Бельмондо! Ты дважды за шамовкой ходил! Тебя, как огородное пугало, за версту видать. Уверен, что сексотов не навел?

— Я ж по телкам хожу. И только на пятый этаж. До Люськи.

— «До Люськи»! — передразнил Колизей. — То-то и оно!

Фризе вспомнил о своих сомнениях, когда впервые увидел Генерала в «зверинце», в отделении милиции. Вспомнил и о том, что Генерала выпустили оттуда на несколько минут позже, чем остальных бомжей, и он с трудом нагнал Владимира на пустынной улице. Но если бы милиция использовала Василия в своих целях, об этом бы знал майор Рамодин. А значит, знал бы и Фризе. Может быть, Генералу и правда проще отмазываться, щеголяя в мундире. Может, не такая это и глупость.

Говорил старик Колизей медленно, словно у него распух и с трудом ворочался язык. К месту и не к месту сыпал мелким матерком и блатной «музыкой». Только по нынешним понятиям его жаргон малость устарел.

«Я и сам устаревший, — хихикал Николай Тарасович, когда его подковыривали бомжи помоложе. — Чалился при самом товарище Сталине, форейторе прогресса».

Фризе не покидало ощущение, что ненормативная лексика деда почерпнута из рассказов Каверина и Бориса Лавренева. И воровских романов сороковых годов.

— … Взяли, говорю, хавиру с этими самыми «малыми голландцами». Но долларей немерено! Можешь себе представить? Не на лимон, не на два! Немерено!

— Не слабо, — согласился Фризе. Он весь превратился в слух, мысленно понукал Колизея: «Ну же, ну! Давай рассказывай дальше. Взяли картины. Лимонов немерено…»

Старик надолго замолчал, и Владимир подумал о том, что бомж размечтался — как распорядился бы деньгами, если миллионы достались бы ему. А может, раздумывал, стоит ли делиться информацией?

Наконец Колизей решился:

— А легавые-то облажались. Вот уж облажались так облажались!

— Точно! — подтвердил Генерал. — Облажались. Постреляли не тех.

— Да помолчи ты!

СЛЕД В СЛЕД

Владимир понял, что пора ему проявить интерес. Отношение к ментам, как он успел заметить, было у бомжей лакмусовой бумажкой. Бомж просто не имел права на снисходительность к стражам порядка. А Колизей ненавидел их лютой ненавистью. Генерал рассказал Фризе под бутылку портвейна, что дед недавно попал в облаву. Милиционеры увидели у него на одежде вшей и отправили пьяного деда в санпропускник. Пока санитары поливали его горячей водой из шланга, заношенную одежду сожгли. Вместе с насекомыми и деньгами. Колизей не проговорился, сколько у него было зашито в полу рваного пиджака, но, если судить по лютой ненависти, которая вспыхивала в его глазах каждый раз, когда он видел милиционеров, сумма была немалая.

— Кого же постреляли?

— Ха! Кого постреля… — Колизей замолк на полуслове и прислушался.

С Ростовской набережной доносился ровный, не умолкающий даже ночью шум машин. Где-то поблизости, наверное во дворе дома, сработала автомобильная сигнализация и тут же смолкла. Ничего необычного Фризе не услышал.

А старый бомж вдруг легко спрыгнул со ступеньки и крадучись двинулся к железной двери в средний чердачный отсек. Большие пестрые страницы брошенного таблоида подхватил сквознячок и медленно понес по чердаку.

— Чего там? — тихо спросил Генерал. Он вскочил с матраса и с тревогой наблюдал, как Николай Тарасович, приложив ухо к двери, настороженно вслушивался. Неожиданная прыть старика удивила и его.

Колизей предупреждающе поднял руку. Так продолжалось несколько минут, и Фризе разобрало любопытство. «Чего там примерещилось старому козлу?» — подумал он и тоже осторожно поднялся со своего мерзкого матраса. Пробормотал:

— Пойду-ка я проверю.

Но первые шаги выдали его — шлак, утеплявший перекрытие, отчаянно захрустел под стоптанными кедами, и Колизей, обернувшись на шум, с такой злобой посмотрел на Владимира, что он смирился и сел на стропильную балку.

Генерал по-прежнему не двигался с места. Застыл как сеттер перед дичью. И не сводил глаз с Николая Тарасовича.

А старик между тем осторожно подергал ржавую задвижку на двери. Крепко ли держит? Потом, бесшумно метнувшись в сторону, как фокусник, вынул откуда-то из темноты здоровенный лом и подпер им дверь. И все это проделал, не издав ни звука.

Ссутулившийся, бесшумно двигающийся по темному чердаку Колизей чем-то напоминал Волка из знаменитого сериала «Ну, погоди!».

Склонившись к Фризе, старик шепнул:

— Сваливаем, Володька.

— Менты?

— В гробу я их видал, твоих ментов! Это похуже. Не шмонают, а шмаляют.

— Кто?

— Не знаю. Сваливаем с ветерком. Не то получим по маслине в затылок…

Старик подал знак Генералу, потом подскочил к своему лежбищу и, повернувшись к Владимиру спиной, стал что-то быстро доставать из матраса и рассовывать по карманам.

Генерал еще несколько секунд постоял в нерешительности возле своего матраса. Но Фризе заметил: смотрел он не на тряпье, а на кирпичную печную трубу, оставшуюся от былых времен. А может быть, это была вентиляционная, а не печная труба? Но чем-то она очень привлекала бомжа. Он не мог оторвать от нее глаз.

И в это время Фризе услышал, как осторожно дергают железную дверь. Услышал звуки и Генерал. Он наконец обрел подвижность и бросился к слуховому окну. Тревога бомжа передалась Владимиру: «Кто там за дверью? С какой целью пожаловали и почему встреча с гостями должна закончиться пулей в затылок?»

Фризе невольно поискал глазами место, где под шлаком прятал «беретту». Но вытащить ее при бомжах он не мог — пойдут насмарку все его ухищрения и попытки сблизиться. Но и подвергать себя риску быть застреленным не следовало. Владимир решил дождаться, когда бомжи выберутся на крышу через слуховое окно — другого пути сейчас не было, — и тогда достать оружие.

Колизей закончил манипуляции с матрасом. Обернулся к Фризе. Выразительно кивнул на оконце, в котором уж скрылся Генерал.

— А потом? — прошептал Владимир.

Бомж сделал несколько быстрых движений руками, словно перебирал перекладины лестницы. Фризе вспомнил, что и сам видел пожарную лестницу на стороне дома, выходящей в переулок. Но лестница заканчивалась на уровне второго этажа. Да и «гости» — если только у них имелись серьезные намерения — наверняка устроили там засаду.

А железную дверь уже дергали изо всей силы, и лом, засунутый за ручку, медленно сползал вниз.

А в крепость ветхого засова Фризе не верил. Дверь могла с минуты на минуту распахнуться.

Колизей поднялся на лесенку и перед тем, как выбраться на крышу, снова обернулся. Хотел убедиться, последует ли за ним Владимир. Спиной он заслонил оконце, из которого пробивался желтый свет рекламы, и его лица было не разглядеть. А может быть, бомж посмотрел не на него, а на дверь. Держится ли еще?

Фризе пронзила неожиданная мысль о том, что он видит старика в последний раз. И никогда не узнает значение странных слов про «облажавшихся» ментов.

Послышался сильный грохот. Наверное, кто-то из осаждавших попробовал выбить дверь с наскока. Дверь устояла. Только сейчас неизвестные поняли, что она открывается наружу, а не вовнутрь, и стали дергать ее на себя.

«Похоже, что за дверью целое войско, — подумал Владимир. Он оставил мысль об оружии и медленно двигался к слуховому окну, через которое скрылись бомжи. — Неизвестно, под чьим командованием нападающие. А если это милиция?» Воевать с милицией не входило в его планы. Выход был только один — попытаться улизнуть.

Он отчетливо представил себе все, что произойдет через несколько секунд. Дверь рухнет. Неизвестные ворвутся на чердак. Перевернут матрасы. Обшарят темные углы. Обнаружат открытое слуховое окно и выберутся на крышу. Даже если это бандиты, у них есть радиосвязь. Получше, чем у милиции. Те сообщники, что остались внизу, получат предупреждение и блокируют пожарную лестницу. Если уже не блокировали.

Очень спокойно — и очень быстро — Фризе закрыл окно, в которое вылезли Колизей и Генерал. Сорвал деревянную лесенку и забросил ее в угол. Потом бегом устремился к слуховым окнам на противоположном скате крыши. Их было три. Одно оказалось забитым, и Владимиру не удалось его открыть. Зато другое распахнулось сразу. Он с трудом подтянулся, уцепившись за какую-то доску, почувствовал, что занозил ладонь. Протиснулся сквозь узкое отверстие на крышу и прикрыл за собой полукруг рамы.

Москва сверкала вокруг холодной россыпью огней. Со всех сторон равнодушно подмигивала реклама. А внизу — казалось, сумей посильнее разбежаться, и допрыгнешь — маслянисто поблескивала река. У края крыши Фризе увидел темный силуэт человека. Миг, другой… Засветилась буква «К», потом «А»… Желтым призрачным светом осветило стоящего у пожарной лестницы Генерала. Бомж узнал Владимира, взмахнул рукой и исчез в темной пропасти.

Фризе всегда боялся высоты. Поэтому старался не летать на самолетах. И уж никогда не разгуливал по крышам многоэтажных домов без особой необходимости. Но, спускаясь сейчас по ветхой, проржавевшей лесенке, он неожиданно для себя почувствовал полное равнодушие к пропасти, которая разверзлась у него под ногами. И только напряженно вглядывался в темноту, гадая, встречают внизу или нет?

Генерал осторожно перебирал ступени в двух-трех метрах под ним. Свою любимую красную каскетку он то ли забыл на чердаке, то ли спрятал в карман, и Владимир обнаружил, что у Василия солидная плешка.

Они едва спустились на два этажа, как Генерал вдруг исчез. Фризе инстинктивно съежился, ожидая, как ударится об асфальт тело, но внизу стояла тишина. А спустившись еще на несколько ступенек, он услышал тихий свист. Бомж выглядывал из расположенного рядом окна и призывно махал рукой.

От лестницы до подоконника было не больше метра. Один шаг вправо над бездной. Фризе сдвинулся на самый край ступеньки, снял с нее правую ногу и подвинул левую. До упора. Правая рука с трудом дотянулась до оконной рамы. «А как же хромой Генерал проделал этот кульбит?» — подумал сыщик и соскочил на подоконник. Бомж втащил его в комнату, осторожно затворил окно. И задвинул шпингалеты.

— Люськина комната, — шепнул он на ухо Владимиру. — А вот и сама красавица.

В комнате было темно. Владимир разглядел только блеснувшие в отсветах рекламы большие глаза на детском личике. «Еще не хватало нам школьницы», — подумал он и тут же, забыв о Люське, прильнул к окну. Хотел посмотреть, что происходит внизу. Но Генерал с неожиданной силой дернул его за рукав:

— Отзынь! Не маячь!

Фризе отступил от окна, наткнулся на диван и сел. Почувствовал, как у него дрожат мышцы ног. Дрожат мелкой, противной дрожью. Он принялся растирать их, но дрожь не унималась. От мысли, что трясучка не кончится никогда, его охватила паника. «Да что же это такое! — со злостью подумал сыщик. — С испуга? Неужели струсил? Запоздалая реакция на высоту?»

— Васенька, это тот мужичок? Питерский? — спросила Люська. — Про которого ты рассказывал?

— Ври больше, — проворчал бомж. — Чего я тебе рассказывал?

«Тоже мне Васенька», — подумал Фризе. Ласковое обращение никак не соответствовало облику бомжа, опустившегося и грубого.

— Ноженьки свело? — Девушка села рядом с Владимиром, наблюдая, как он растирает мышцы. — Лесенка наша — будь-будь! Я первый раз на нее выбралась и застряла. Ни вверх, ни вниз. Стою и реву.

Она отодвинула руки Владимира и принялась легко и ласково гладить ему ноги маленькими ладошками. Не массировать, а гладить. Фризе почувствовал, как тепло постепенно распространяется по его телу.

— Люська, — предупредил Генерал. — Не залезь куда не надо!

— На чердаке шмон? — спросила Люся, и, словно назло Генералу, ее ладошка скользнула с бедра в сторону. — Ой! Какие мы чувствительные! — шепнула она.

Фризе осторожно отодвинул маленькие ладони. Вскочил с дивана. И с удовольствием ощутил, что ни один мускул у него уже не дрожит.

— Как рукой сняло, — сказал он ласково, проникаясь теплым чувством к девушке. — Спасибо, Люсенда.

— Она у нас экстрасекс, — похвалил Генерал и добавил озабоченно: — Как бы Колизея не замочили.

— Что там у вас случилось, окаянные? — Люся тоже поднялась с дивана и сделала несколько шагов в сторону окна. Стоя за портьерой, заглянула вниз. — Скажешь ты, наконец, бомж проклятый? Кто на вас насыпался? Менты или Карабас Барабас с бойцами?

— Кабы знать!

— Дедушку на чердаке одного оставили?

— Да он быстрее нас слинял!

— По лесенке?

— По лесенке.

Люся все еще пряталась за портьерой, и Владимир наконец разглядел ее получше. Стройная — женщины постарше называют таких уничижительно «кожа да кости», — невысокая, не больше метра шестидесяти, большеглазая блондинка с коротко стриженными волосами. Девочка-подросток из седьмого или восьмого класса. Вот только ее грудь показалась Фризе на фоне рассеянного желтого света, проникающего в окно с улицы, вполне развитой. Какие уж тут «прыщики»…

— Жаль, не знал дедушка про мое окошко, — огорченно сказала Люся. — Да, может, пронесло? Успел смыться.

— Если на ментов напоролся — тоже мало хорошего. Он сегодня не пустой.

— Ох ты! Вот так фиговина! — Люся отошла от окна и встала возле Генерала, развалившегося на незастеленной кровати. — Вот так фиговина!

— Ладно. Чем болтать, прошвырнулась бы вниз. Понюхала, что и как.

— Еще! Менты меня знают. Прихватят. А если бандюги?

— Испугалась! Ну поставят градусник. Ты это любишь.

— Дурак, двинутый! — Люся вспыхнула. — Сволочь!

— Ладно, ладно, генеральских шуток не понимаешь.

— Да-а! Хороши шутки. А сам… — Она не договорила.

Бомж привстал с постели и притянул девушку к себе:

— Чего болтать?! Чайку бы сварганила.

Наверное, Генерал сделал Люсе больно, потому что она вскрикнула и отскочила от кровати.

— Ладно. Сейчас сварю. Лейла опять развоняется, что по ночам на кухне гремлю.

— А ты не греми. Ходи на цирлах! На цирлах!

Люся ушла.

— Азеры полквартиры снимают, — сказал Генерал. — С Черемушкинского рынка. А Лейла ихняя — натуральная ведьма. Люське шагу ступить не дает.

— Если Николай опять в ментовку попал, хорошего мало, — пустил пробный шар Фризе. Он надеялся, что бомж разоткровенничается и объяснит, что означает фраза: «Он сегодня не пустой». Но Генерал лишь вздохнул.

Хозяйка принесла небольшой эмалированный чайник. Всыпала прямо в него большую горсть заварки. Потом долго возилась у буфета, перебирая стаканы и чашки. «Что она там видит в темноте? — подумал Фризе. — Проверяет на ощупь, мытая ли посуда? Нет бы свет зажечь!»

— Люська, «красноты» не приберегла на трудный день? — поинтересовался Генерал.

— Ты ж чаю просил!

— Как-то оно так…

— Уже достала, — смилостивилась девушка. — Знаю тебя как облупленного. Ты, Володечка, красное не пьешь? — обратилась она к Фризе.

В ее тоне, в том, как был задан вопрос, заключался намек, какое-то скрытое предупреждение.

— Сегодня не могу. Печень разболелась.

— Вот насмешил! — вмешался Генерал. — Печень разболелась. Да у меня все болит. Даже дыхалка. А выпью — полегчает. Ну-ну, не хочешь — не пей. Мне больше достанется. А ты чего ждешь? — обратился он к Люсе. — Налей ему чаю — и в постель. Счас я тебя разогрею.

ЛЮСЕНДА

Фризе проснулся, почувствовал, что кто-то пытается снять с него пиджак. Он осторожно приоткрыл глаза и увидел перед собой миловидное полудетское лицо.

— Проснулся? — шепнула Люся. — Подымись чуток. Без одежды лучше выспишься.

Владимир послушно выполнил все ее требования и почувствовал небывалое облегчение, оказавшись раздетым до пояса. Но Люся не собиралась на этом останавливаться. Начала расстегивать ремень на брюках.

— Стоп. — Он осторожно отстранил ее маленькую руку и покосился на кровать.

Генерал сладко сопел на ней в полной парадной форме. Даже исчезнувшая на время красная каскетка «Труссарди» венчала опять плешивую голову.

— В отключке, — заметив взгляд Владимира, сообщила Люся. — Я Васеньке в вино снотворного натолкала.

В густой предрассветной мгле девушка напомнила Фризе привидение. А может быть, добрую фею?

— Откуда у тебя снотворное?

— А… — беспечно отозвалась Люся. — Я на городской свалке подрабатываю. Там всего навалом. Таблеток старых! Ух!

— Твой Васенька может от старых таблеток и сандалии откинуть.

— Когда-нибудь все равно умрет. Он больной. Старенький.

— Не такой уж и старенький.

— Что ты! Сорок лет!

Она попыталась вырвать руку, но Фризе держал ее крепко.

— Зачем связалась со стариком? Нашла бы помоложе. — Он был до крайности удивлен, что Василию всего сорок. А выглядел действительно стариком.

— Он меня не бьет, — доложила Люся с гордостью. — А потом вот это. — Девушка все-таки вырвала руку из его ладони и, расстегнув французскую булавку на кармашке халата, достала какую-то бумажку. Бережно развернула и помахала перед лицом Владимира. Он узнал стодолларовую купюру. Люся вернула деньги в кармашек и тщательно зашпилила его.

— Богатый у тебя друг! — сказал Фризе с восхищением. — Это что ж? Лужков бомжам такие бабки выдает?

— Скажешь! Такая халява подвернулась.

— Ну и держись за него, красавица.

— Да ты не думай — я сейчас с ним не живу. Всякий раз таблеток в «красноту» толку. А потом рассказываю, как мы здорово с ним трахались. Как он…

Фризе не дал ей продолжить. Осторожно прикрыл рот ладонью. Остановив поток откровений, не удержался, спросил:

— Верит?

— Не знаю. Может, верит, может, нет. Но ему нравится, как я рассказываю. Бывает, что повторить просит. — Теперь она сама взяла ладонь Владимира и, приложив к губам, поцеловала. — Ты знаешь, зачем они тебя в компанию взяли?

— Решили питерца пригреть?

— Держи карман шире! Хотят вместе с тобой в Питер смыться. У них там дело намечается. Этих, — Люся похлопала себя по зашпиленному карману, — у них навалом. А в Москве и бакса не разменяешь. Все у ментов под колпаком. И крутые лютуют.

— А в Питере их с оркестром встретят?

— Ну… В Питере ты поможешь. У них план — приоденут тебя и пустят по обменным пунктам.

— Чудаки.

— Только, знаешь, мил друг, поберегись. Потом они тебя замочат. — Девушка сообщила ему эту новость таким спокойным, обыденным голосом, что у Владимира мурашки по спине пробежали. — Свидетель-то им зачем?

— А тебя не замочат?

— Да в любую минуту могут. Жизнь такая. Но я мало знаю. Считают, что ничего. — Она попыталась изобразить загадочную улыбку, а получилось совсем по-детски: «А я знаю, где мама прячет от меня конфеты». — В Питере и ты услышишь кое-что.

— Что я в Питере забыл? Только что слинял оттуда.

— Уговорят. — Она вдруг задумалась. — Только одному Боженьке известно, как теперь дела пойдут. Если Колю Колизея замочили… Или менты его с бабками загребли…

— С баксами? — уточнил Фризе.

Но Люся не ответила. Распахнула халатик и крепко прижалась грудью к его груди.

— Ты и на бомжа-то не похож, Володенька.

Она стала гладить его щеку. Потом рука проворно скользнула вниз под одеяло.

— Люсенда! — Фризе опять перехватил ее руку и прижал к дивану. — Мы так не договаривались.

Его раздирали противоречия. Не хватало еще связаться с такой сыроежкой! Владимир предполагал, что девушке не больше пятнадцати. Вот только развитая грудь… Впрочем, все они, акселератки, такие. А эта к тому же подруга бомжа. Шугануть ее немедленно! Правда, сыроежка в призрачных отсветах мигающей рекламы, в распахнутом халатике, теплая, податливая, с мягкими пухлыми губами, казалась такой привлекательной… И похоже, могла о многом рассказать. Что ж, кинуться в омут?

Он отверг и то и другое. Победила холодная расчетливость.

— Люсенда, у нас все впереди, — шепнул он и не удержался, нежно поцеловал девчонку в губы. Потом застегнул ее халатик. Кивнул на спящего. — Пока он здесь — ни-ни!

— Да ты что-о? Он же…

— Сейчас не могу. Давай встретимся завтра.

— Завтра уже наступило. — Люся дернула полы халата так, что отлетели пуговицы. Взяла груди в ладони. — Целуй!

Фризе осторожно прикоснулся губами к длинным твердым соскам. Решительно, но не грубо запахнул халат. Положил между собой и Люсей жесткий диванный валик.

— Не будем ссориться, малышка. При нем — любовь не состоится.

— Я не малышка. Мне девятнадцать.

— Ври больше. От силы — пятнадцать.

Люся усмехнулась. На этот раз совсем не по-детски. Улыбкой многоопытной женщины, знающей цену словам. Особенно мужским.

— Ну-ну! А про любовь ты зачем сказал?

— С языка сорвалось.

Она долго молчала. Внимательно разглядывала Владимира большими глазами, в которых то вспыхивали, то гасли отсветы рекламы американских сигарет.

— Ладно, — наконец произнесла девушка хрипловатым голосом. — Не обманешь? Придешь?

— Приду.

— Да ты же не знаешь, в какой квартире я живу! — Люся засмеялась. — Или опять по пожарной лестнице полезешь?

— Не полезу. Когда уходил бы — взглянул на номер.

— И правда! А я, дура, не сообразила. Запомни: пятый этаж. Квартира 100. Если Лейла откроет — скажешь, к Людмиле Прокофьевой. Лады? — Она круто изменила тему разговора. — А у тебя была семья?

Борясь со сном, сыщик поведал ей душераздирающую историю своей семейной жизни. Рассказывал, а сам не переставал думать о том, как Люся задавала свой вопрос: «А у тебя была семья?» Не спросила: «Где твоя семья?» Не спросила: «Есть ли у тебя семья?» «Сколько же бомжовых историй пришлось ей выслушать, — подумал Фризе, — чтобы твердо усвоить — бомж никогда не говорит о семье в настоящем времени».

Заметив, что у Владимира слипаются глаза, Люся сказала:

— Поспи. И я чуточку вздремну.

ЗАПИСКА

Фризе проснулся от завывания милицейской сирены. Ее звук постепенно отдалялся и отдалялся и наконец затих в стороне Лужников. Когда отец Владимира, Фризе-старший, впервые приехал в США на научную конференцию, ему больше всего досаждали сирены полицейских автомобилей по ночам.

«Как они там спят? — ворчал он по приезде. — Чтобы выдержать такое безобразие, надо быть глухим». Как бы он сердился, доживи до нынешних времен!

У Петра Фризе имелись и более серьезные причины подозревать янки в повальной глухоте. По его мнению выходило, что у американцев начисто отсутствует способность слышать, что говорят о них другие. Не американцы.

Старенький будильник, без стекла, с облупившимся циферблатом, показывал десять часов. У Владимира мелькнула мысль о том, что Люсенда нашла будильник там же, где и залежалые, давно просроченные таблетки от бессонницы. На городской свалке.

Генерал все еще спал. Теперь уже без красной шапочки. Лицом к стене. На большой темной плешке — не то загорелой, не то давно немытой — выступили бисеринки пота. У сыщика эта плешка, бисеринки пота, похожие на капли смолы, вызвали приступ нехороших мыслей. После откровений Люсенды бомж сделался ему ненавистен.

Отвернувшись, Фризе пробормотал: «Не введи нас, Господи, во искушение. Спаси нас, Господи, от лукавого».

При дневном свете комната выглядела совсем убого. Кровать, старый диван-оттоманка. Владимир вспомнил забытое словечко из прошлого.

Одежда висела на стене на гвоздиках. Шкаф отсутствовал. На этажерке — целый зверинец. Фарфоровые слоны, жирафы, лошади, мартышки… Некоторые фигурки были очень изящные и могли бы украсить любую коллекцию. Если бы не один большой изъян — все звери были калеками. Трещины, отбитые носы и конечности, щербины. Зоопарк калек. На городской свалке Люсенда не только зарабатывала себе на хлеб.

На столе, покрытом клеенкой, гордо возвышалась пустая бутылка из-под очень дешевого портвейна. Владимир обратил внимание на то, что бутылка чисто вымыта.

«Чего ради тогда она красуется на самом видном месте?» — подумал сыщик и поднялся с дивана. Подошел к столу. Под бутылкой лежала записка. Крупным детским почерком было написано:

«Володя, я пошла в магазин. Васеньку не буди, он поспит до полдня. Скоро приду. Л.».

Свое послание хозяйка изобразила на плотном белом листе. Лист этот повидал на своем веку немало. Ржавого цвета круг от бутылки портвейна, характерный отпечаток кроссовки, пара жирных пятен — все эти следы жизнедеятельности человека уместились на площади размером в половину стандартного листа для ксерокса.

Фризе взял записку в руки. Перевернул.

То, что перед ним был финансовый документ, сомнений не вызывало, но за все время своей службы в районной прокуратуре, за годы, когда он занимался частной практикой, такие документы Владимиру никогда не попадались. А главное — не попадались документы, в которых бы значились такие суммы.

Австралийский Банк Развития обращался к Дойче Банку с просьбой принять наличными пятьдесят миллионов долларов США и открыть счет на имя госпожи Анны Б. Доценко. Деньги предназначались для покупки недвижимости в Федеративной Республике Германии.

Бланк был отпечатан на немецком языке. И на немецком заполнен. Заполнен очень аккуратно и четко. Почти каллиграфическим почерком. Только подписан по-русски: «А. Доценко».

Фризе сунул листок в карман. А если Люсенда спросит, куда он дел записку? Что ответить? Сделал самолетик и пустил в окно? Что у него хобби — собирает автографы знакомых девушек?

Где-то в глубинах квартиры хлопнула дверь.

Легкие шаги протопали по коридору.

— Проснулся, гостенек? — Хозяйка стояла на пороге комнаты с авоськой в руке и улыбалась. — А у меня батончик свежий. Горячий!

Она и сама выглядела свежей. Школьница, вернувшаяся с прогулки. Но, несмотря на приветливую улыбку, в глазах Люсенды — теперь Фризе увидел, что они небесного цвета, — проглядывала печаль.

Девушка положила авоську на стол. Подмигнув, убрала бутылку:

— Записку прочел?

— Не пойму, на каком языке ты мне написала. — Фризе помахал бумажкой.

— Да не там читаешь! Переверни!

— Прочел я, прочел. Шучу. Бумагу тоже со свалки приносишь?

— Скажешь! Васенька где-то подобрал целую пачку таких листков. Наказал выбросить, да я несколько листов прижала. Те, что поплотнее.

Фризе насторожился. Почувствовал, что стоит на пороге разгадки непонятной истории с долларами, от которых так открещивался его клиент, ограбленный коллекционер Цветухин. Чтобы не показывать своей заинтересованности, он круто переменил тему разговора:

— Что ты все «Васенька» да «Васенька»? Он тебе по шее за это не накостыляет?

— За что? За «Васеньку»?

— Ну да! Сю-сю-сю да сю-сю-сю!

— Ой, насмешил! Кто ж на ласковое слово обижается? А у него слова только и остались. — Она многозначительно посмотрела на Фризе. Наверное, хотела напомнить ночной разговор.

— Мне бы «Володенька» надоел.

— «Володеньку» надо заслужить! — с вызовом ответила девушка и деловито принялась выгружать из авоськи продукты: батон, кирпич черного хлеба, пакет молока. На свою записку она больше не взглянула.

Фризе незаметно опустил записку в боковой карман пиджака, висевшего на спинке стула. И больше не стал задавать никаких вопросов. Решил, как только представится возможность, провести в комнате небольшой обыск. Может быть, остались и еще какие-нибудь «плотные листочки».

— Что вы там шушукаетесь? — неожиданно подал голос Генерал. — Думаете, я сплю? Все слышу.

Бомж сбросил на пол одеяло. Сел. Грязная дырявая тельняшка и теплые кальсоны придавали ему домашний вид. Фризе удивился. Он помнил, что, укладываясь в постель, бомж не позволил Люсе стащить с него генеральскую форму.

Заметив на столе хлеб и пакет молока, Василий спросил:

— Как на воле?

— Плохо, Васенька. — Люся наклонилась к нему и торопливо зашептала в ухо.

— Да говори ты нормально! Все свои. — Бомж зыркнул на Фризе. Нахмурился: — Володька, ты с Люськой еще не… того?

— Чего мелешь, чего мелешь! — запротестовала девушка.

А Владимир спокойно ответил:

— Еще не того.

— Нашли о чем погаными языками чесать! Коленьку-то подстрелили!

— Во бляха-муха! Подстрелили? Менты?

— А я знаю? В булочной продавщица сказала — утром во дворе труп нашли. Старика. Ментов понаехало! По квартирам ходили, свидетелей искали.

Фризе с огорчением подумал о том, что Люсенда ему и словом не обмолвилась о смерти Колизея. Ждала, когда проснется Васенька. Почему?

— Точно ли Колизей? — спросил Генерал.

— Точно, точно! Как портрет продавщица обрисовала, я так и обмерла. Он! Точно. Две дырки в груди и одна — в затылке.

Люсенда сказала так, словно эти три раны и были главным подтверждением того, что убит Николай Тарасович.

— А все остальное? — Глаза-щелочки Генерала так и впились в Люсино лицо.

Теперь у Фризе не было сомнений в том, что распихивал по карманам Колизей, когда они бежали с чердака.

— Спроси чего попроще.

Васенька несколько минут сидел молча. Даже глаза прикрыл. По сошедшимся гармошкой на лбу морщинам, по напряженному лицу можно было догадаться, как медленно протекает у него мыслительный процесс.

— Значит, он во двор успел забежать? — спросил наконец Генерал. — Подале от лестницы.

— Успел. Да что толку? Менты и ко мне нагрянут. Не счас, так потом. Спрячу вас под кровать.

— Уходить надо, — отрезал бомж. — Я не ментов боюсь.

— Куда уходить?

— На кудыкину гору.

— Меня Памперс звал в одно местечко… — Фризе пересказал все, что услышал от Памперса про лес по Усовской железнодорожной ветке.

Не упомянул только про черный «линкольн».

— Развесил уши, — проворчал Васенька и, поднявшись с кровати, стал одеваться.

Люся нарезала хлеб, поставила на стол три разнокалиберные чашки. Разлила в них молоко.

— Пивка бы, — вздохнул бомж, с ненавистью посмотрев на молоко. Тем не менее взял самую большую чашку, выпил ее залпом и наполнил снова. — Нам бы отсюда выбраться. Найдем место и получше. В Питере-то сможешь устроить?

— Мне там делать нечего.

— Ну-ну! — Генерал выпил вторую чашку молока и опять сел на кровать. К хлебу он не притронулся.

— И чего ты все Памперса поминаешь? — решила поддержать своего покровителя Люся. — Он, правда, был мужик добрый. Ласковый. Но зануда… Спасу нет. И язык без костей.

— Почему говоришь «был»?

Люся и бомж обменялись быстрыми взглядами.

— Был да сплыл. — Генерал насупился. — Мужики трепали — получил большой отлуп и помер. А баба не врет. Балабол твой Памперс. Знаешь, почему он свою кликуху получил?

— Нет, — Фризе вспомнил слова Памперса о том, что ехидными прозвищами награждал своих знакомых Николай Тарасович.

— Увидел однажды по телебачению рекламу памперсов и заплакал. Кабы, говорит, раньше знал про эти штуки, никогда от жены не сбежал. Она ему тройню поднесла. Трех девчонок. Бедный мужик днем вкалывал, а по ночам пеленки стирал. — Генерал засмеялся и тут же резко оборвал смех. — Хрен с ним! Надо думать, как с хаты свалить по-тихому. А то и сами попадем, и Люську подставим.

Фризе достал из своей сумки терьера и протянул Люсенде:

— Возьми, хозяюшка. На память о постояльце.

— Ой! Володенька, какой ты добрый! — Она прижала игрушку к груди. — Собачка — прелесть.

— Сваливаем, твою мать. — Генерал дернул Фризе за рукав. — Развели тут!…

БЕГСТВО

Но свалили они с квартиры только поздно вечером.

Люся еще раз вышла из дому проверить, нет ли поблизости милиционеров, и вернулась взволнованная.

— В переулке ментовский «УАЗ»! С решетками. Два мужика в штатском на первом этаже в карты играют.

— Что за мужики? — спросил Генерал.

— Менты! Кто ж еще! Сидят на подоконнике, как у себя дома. Только бельмами зыркают.

— Еще чего узнала?

— Дворничиха Лиза шепнула — на чердаке слесаря решетками все ходы-выходы заваривают. Всех ментов и всю власть на свете матерят.

Генерал помрачнел.

А Фризе подумал о том, что теперь не скоро сможет вызволить с чердака свою «беретту». Да и уцелеет ли она? Хорошо, что нигде не зарегистрирована.

Рассказам Люсенды он поверил лишь отчасти. Уж очень старалась девушка быть убедительной. Переигрывала. А к тому же извлекла из-под кровати бутылку портвейна. Поставила перед бомжом:

— Побалуйся, Васенька.

Владимир заметил, что бутылку уже откупоривали. Пластиковая пробка была слегка надрезана. «Ах, шалунья, — подумал он. — Опять снотворного натолкала».

Генерал от вина отказался. Лег на кровать, достал свой заветный спичечный коробок, зажал во рту спичку с наркотой. Фризе на этот раз даже не предложил оттянуться.

Не прошло и десяти минут, как он впал в забытье. Слова о том, что они могут подставить Люсю, примирили Фризе с бомжом. Все-таки осталось в Генерале что-то человеческое.

— Володенька. — Люсенда подошла к сыщику и нежно провела ладонью по его волосам.

— Мы же договорились, красавица. — Он приложил палец к губам.

— Договорились, договорились, — недовольно прошептала девушка. — Ты что нос воротишь? — Но руку убрала. — Прошвырнусь к подружке. Не торчать же весь день с малохольными придурками!

Но прежде, чем отчалить, Люсенда устроила для гостя целое представление.

Не стесняясь, со скрытым вызовом, сбросила с себя всю одежду и, раздумывая, что бы надеть, разгуливала по крошечной комнате нагишом. Одежды у нее было мало — кот наплакал, и Люся по два-три раза примеряла один и тот же лифчик или водолазку.

Фризе наблюдал за «демонстрацией мод» со смешанным чувством восхищения и жалости. Ему чудилось, что борьбу за это стройное девичье тело ведут две силы: прекрасные гены, порода, неведомо какими путями доставшаяся Люсенде. И мерзкий, неустроенный быт, полуголодное существование. Результат этой борьбы казался Владимиру предрешенным.

У девушки была длинная шея, красивые мочки ушей, предназначенные для изящных сережек, небольшие упругие груди. Длинные ноги, соблазнительная узкая полоска золотистых волос внизу живота… Владимир с трудом удерживал себя от того, чтобы коснуться ее ладонью.

Но как только Люсенда поднимала руки, чтобы надеть водолазку, ребра проступали как у дистрофика. На левой груди, переливаясь всеми цветами радуги, красовался кровоподтек, на бедрах виднелись старые бледные синяки. И кожа выглядела нездоровой, тусклой.

— Ну что же мне надеть-то? — капризно спросила девушка, почувствовав, что гость неотрывно следит за ней. — Скажи, Володенька.

— Желтую майку и джинсы. И никаких лифчиков.

— Чудачок! Меня и в лифчике обязательно какой-нибудь козел ущипнет. И в метро, и в троллейбусе. — Она посмотрела на отключившегося Генерала и спросила шепотом: — Я тебе нравлюсь?

— Подкормить бы тебя, Люсенда, — задумчиво сказал Фризе, все еще находясь во власти своих невеселых мыслей. — Подкормить да обогреть.

— Любишь девушек в теле? — Она остановилась прямо перед ним. Наглая и в то же время уязвленная его ответом.

— Люблю таких, как ты.

— Да ничего страшного. Я подкормлюсь. — Люся сняла со спинки стула халатик. Достала из кармашка все ту же стодолларовую бумажку. Помахала у Фризе перед носом. — Подкормлюсь. Ладушки?

— Ладушки.

Когда хозяйка ушла, Владимир внимательно осмотрел комнату. Перетряхнул все Люсины вещи, заглянул под клеенку на столе. Перелистал каждую страницу старых рекламных газет.

Единственной добычей стал голубой документ, опять на немецком языке, подписанный все той же Анной Б. Доценко и руководителем Южно-Германской риелторской фирмы Юргеном Коппелем. Это была декларация о намерениях. О намерениях Анны Б. Доценко купить замок в Баварии…

* * *

… Владимир подумал, что владелец сверкающей хромом иномарки притормозил только для того, чтобы отматерить лезущего под колеса странного субъекта в генеральском кителе и старой красной каскетке на голове. Но то ли генеральская форма сработала, то ли им просто повезло. Машина остановилась. Довершили дело несколько денежных купюр, которыми бомж помахал перед носом здоровенного амбала-водителя. Было темно, и Фризе не разглядел, какого достоинства купюры. А водила в них моментально разобрался. Он тут же открыл заднюю дверцу своего шикарного лимузина. Василий лихо вскочил в салон, подвинулся, освобождая место для Фризе.

Они ехали молча. Время от времени бомж только бросал коротко:

— У светофора направо! Бери налево! Направо. Еще направо!

Дважды они проехали по одной и той же улице и наконец выбрались на набережную. Напротив сверкающего огнями Дома правительства попали в пробку. На большом трехцветном плакате, прикрепленном к фонарному столбу, красовалась надпись: «Никто не сможет помочь России, кроме нас самих».

— Не жаль на агитки деньги тратить? — проворчал бомж. — России никто не сможет помочь!

Мимо пронесся кортеж черных автомобилей с мигалками, джипы охраны. Крупный, полный собственного достоинства гаишник поднял жезл. Резкая трель милицейского свистка возвестила о том, что трасса освободилась. Поток машин двинулся дальше.

Погладив белое кожаное сиденье, Владимир усмехнулся: «Как бы не пришлось водителю пожалеть, что взял таких пассажиров. Можем испачкать салон».

У большого мрачного дома на Рочдельской улице бомж сказал:

— Под арку, во двор.

— Во двор не поеду, — заартачился водитель.

— Пес с тобой, — согласился Василий. — Тормози.

Они выбрались из машины, и бомж подтолкнул Фризе к воротам. Но во двор они заходить не стали. Молча постояли минуту-две, потом Василий осторожно выглянул в переулок. Машина, которая их привезла, уехала.

— Кажись, пронесло, — с облегчением сказал бомж. Он взглянул на Владимира повеселевшими глазами. — Пронесло. Утекли от Люськи, как тени. Ни один козел не заметил.

— А чего они в доме ищут?

— Трясут нашего брата. Ты еще не врубился?

Фризе промолчал.

— Ну да, ну да! Откуда ж тебе знать наши дела? Придет время… — Генерал небрежно махнул рукой. — Где ночевать собрался?

Фризе неопределенно пожал плечами:

— Попробую еще раз на вокзале.

— Тьфу! Опять загребут. У тебя никаких знакомых в Москве?

— Нет.

— Да? А я надеялся, что имеешь в запасе какую-нибудь бабу. Старую знакомую по киношным делам. Актриску. Ночку отлежаться.

— Сейчас тепло. Можно и на лестнице, и в саду.

— Неужели не понимаешь? Опасно стало нашему брату. Придется в Рочдельских банях отсидеться.

— В банях?

— Пошли. Потихоньку. Что-то я больную ногу натрудил. Бегаю, как заяц. Жратвы в палатке купим — и в баню. Деньжата есть в заначке?

ПЕРВЫЙ ФИГУРАНТ ПРИ СВЕТЕ СВЕЧИ

Лет пять назад, когда Фризе еще служил в прокуратуре, его приятель, художник Миша Неволин, пригласил попариться в Рочдельских банях. Владимир не был поклонником публичных омовений. Предпочитал каждое утро принимать душ у себя дома, а если и парился, то в сауне на даче. В компании одного-двух близких друзей. Но чаще — с большой поклонницей березового веника любовницей Бертой. Баскетболисткой из сборной России.

Но Миша Неволин с таким упоением живописал достоинства Рочдельской парилки, так нахваливал особо сухой и ароматный пар, что однажды Владимир не устоял и почти целый день провел с приятелем и одним пожилым писателем в Рочдельских банях. Обстановка там оказалась простенькой, но задушевной. В раздевалке без суеты и шума закусывали и выпивали. Пространщик разносил в большом чайнике холодное пиво. Соленые огурчики и квашеную капусту приносили с собой. Иногда — отварную картошку. Колбасу предпочитали, как выражался приятель, «грубо зримую». Ветчинно-рубленую или сдобренную чесночком «Отдельную». В перерывах между трапезой наведывались в парилку. Она и правда оказалась прекрасной.

Сейчас, пробираясь вслед за Генералом вдоль высокого дощатого забора, за которым темнело кирпичное здание давно заброшенных бань, Фризе вспомнил это свое первое посещение. И прежде всего ярко представил толстые кружки «грубо зримой» колбасы на ломтиках черного хлеба. Сглотнув слюну, он спросил шепотом:

— Ремонт?

Бомж не ответил. Он что-то сосредоточенно шептал себе пол нос. Фризе показалось, что считал. Время от времени Генерал дергал пахнущие смолой доски. Наконец одна из них подалась. Василий отогнул ее и осторожно просунул голову за забор. Около минуты прислушивался. Потом дернул Фризе за рукав и нырнул вовнутрь. Здесь он шел уже уверенно. Как хозяин. Владимиру показалось, что бомж даже перестал хромать.

Фризе старался запомнить дорогу. Справа, в торце здания, они спустились вниз. Владимир сосчитал — на двенадцать ступеней. Обитая жестью дверь оказалась снятой с петель. Чтобы проникнуть в подвал, бомж сдвинул ее в сторону. А потом, чертыхнувшись, поставил на место.

В подвале пахло сыростью, мочой и падалью. В кромешной тьме они пробирались на ощупь вдоль нагромождения старой банной мебели. Почувствовав, что спутник отстает, Василий предупредил:

— Не спеши, не спеши. Тут и фингал недолго заработать. — Он дождался Владимира. — Давай руку. Чуешь перила?

Бомж помог Фризе нащупать металлический поручень, уходящий вверх. Рука у Генерала была ледяная и шершавая, как наждак.

По привычке Владимир опять стал считать ступени. Оказалось, два марша по двенадцать. Правда, некоторые из них можно было посчитать за ступени лишь условно. Вместо них зияли провалы.

«Чужим здесь без фонаря не добраться, — подумал Фризе. — Поломаешь ноги». В это время в подвале кто-то чиркнул спичкой. Трепетный огонек высветил уложенные штабелями старые банные шкафчики. На некоторых дверцах еще сохранились осколки разбитых зеркал, и зыбкое пламя многократно отразилось в них, создавая иллюзию, что спички зажгли сразу несколько человек. Огонек погас, и Владимир уловил запах дешевого табака.

Наконец они оказались в просторном помещении с кафельным полом. Когда-то здесь были гардероб и ларек. Продавали банные принадлежности — веники, мыло, мочалки. Сейчас от ларька остались только фанерные стенки. Оттуда исходило слабое свечение.

Василий подошел к ларьку и заглянул внутрь. Заглянул и Фризе. Два мужика играли в карты при свете огрызка толстой свечи. Один из игроков — типичный бомж, другой — хорошо подстриженный, в белой рубашке и кожаной, из тончайшей лайки, серой курточке старик с лицом Карабаса Барабаса. Третий обитатель ларька спал, подложив под голову старые веники.

— Ты? — Старик, похожий на Карабаса Барабаса, оторвался от карт. — И живой?

— Слегка.

— Кто с тобой?

— Вовка Питерский горемыка.

— Слыхал. В ментовке успели побывать?

— Ага. А вчера бес попутал — «Под верблюдом» ночевали. А там…

— И что там? — хитро прищурился старик. — «Под верблюдом»? Жарко пришлось?

Фризе заметил, что партнер говорившего ловко скинул карту.

— Считай, что так.

— Дурак ты, Вася, — тихо сказал Карабас Барабас и тут же заорал: — Ты, дергач! Подыми стирку!note 6

Второй игрок, неопределенного возраста бомж с грязными космами, захохотал неестественным нервным смехом и достал карту из-под рваного матраса, на котором сидел.

— И пошутить нельзя? Хотел проверить тебя на внимательность.

Фризе подумал, что шутить с таким мрачным типом ему бы и в голову не пришло. Тем более «проверить его на внимательность».

Он заметил, что под шикарной курточкой у старика за ремень засунут пистолет. Скорее всего, «Макаров». А на ухоженных руках — никакого намека на татуировку. Но говорил он на воровском сленге. Впрочем, как успел заметить Владимир, многие бомжи старались щегольнуть знанием жаргона.

Отвесив партнеру смачную оплеуху, Карабас приказал:

— Шило, прошмонай гостей. С толком, с чувством, с расстановкой.

— Да ты что, Муха?! Сколько раз меня шмонал. И снова? А Володька — питерский. Только приехал.

— И уже попал в хорошую компанию. Ловок!

У Фризе замерло сердце. Его пути с Мухой, известным московским авторитетом, никогда не пересекались, но он немало слышал о его жестокости, изворотливом уме и удачливости. Если он что-то заподозрит — сыщику несдобровать.

— Да пустые мы, Муха. Пустые, — заканючил Генерал. — Ты что, мне не веришь? Мне?

— Ни-ко-му!

Мужик, которого Муха назвал Шилом, уже тщательно проверял сумку Владимира. Перебирал вещь за вещью. Даже вспорол подкладку стилетом. Отпихнув сумку ногой, взялся за Фризе. «Пронесло». Сыщик мысленно поблагодарил Бога. Документы он заложил под тесьму сломанной «молнии».

Владимир сразу же понял, что Шило никакой не бомж. Ряженый. Сильный, ловкий, он делал свою работу профессионально. И пахло от него не грязью и потом, а вполне приличным одеколоном. Модным нынче среди молодежи «Харлеем-Девидсоном».

— Пуст, — отрапортовал он через пару минут.

— Генералу не забудь заглянуть в очко. Может, там пару косых найдешь? — Муха загоготал. Засмеялся и Шило. Даже мужик, дремавший рядом со стариком, поднял голову с веников и улыбнулся.

— Да ты чего? — обиженно пробормотал Василий.

— Чего, чего! — вдруг заорал Муха. — Растащили бабки, стебанутые придурки! Неделю шмонаю козлов вонючих! А зелень где? И каждый клянется! Памперс, сука, на коленях ползал, слезы лил. А сам сотку прятал на себе. — Так же внезапно старик перестал орать. Будто выпустил весь пар. Спросил, глядя на Фризе: — Догадайся, Вова Питерский, где прятал?

Все опять заржали. Даже Генерал улыбнулся, хотя улыбка у него получилась жалкая.

«За свои спички боится? Или прячет доллары?» — подумал Владимир.

Но долларов у Василия не нашли. Рубли. И то по мелочи.

— Тарасыч сгорел, — облегченно вздохнув, доложил бомж.

— Старый козел. Туда ему и дорога. Доигрался, — бросил Муха. Пристальным, тяжелым взглядом посмотрел на Фризе. — Менты его замочили? В облаве?

— За ними не заржавеет. Палят теперь, надо иль не надо, — поддакнул Шило.

— Может, и менты, — неуверенно согласился Генерал.

— Да менты, менты! — Старик опять зыркнул на Владимира. — Там все еще греет? «Под Верблюдом»?

— Выпас о-ё-ё!

БАНЯ

Они устроились на ночлег в зале, где еще сохранилась часть мебели от бывшей раздевалки. В темноте трудно было судить о размерах. Лишь изредка вспыхивающие огоньки сигарет да приглушенный шепот обитателей помогли Владимиру понять, что зал очень большой.

— Женская раздевалка, — сказал Генерал, когда они улеглись на скамейках. — Чуешь? Бабами до сих пор пахнет.

Никакого запаха, кроме запахов плесени, давно немытого человеческого тела и дешевого табака, Фризе не почувствовал.

— Жрать хочешь?

— Хочу. — Сыщик опять вспомнил закусон, с которым он приходил в эти бани вместе с другом. Особенно привлекательной сейчас казалась рассыпчатая картошка и тонко нарезанная квашеная капуста.

Владимир решил, что Генерал достанет из кармана кулек с пирожками, купленными в ларьке. Но тот не спешил делиться.

Нервное напряжение, азарт, охватившие Фризе, когда он понял, что за старик разглядывает его холодными, пустыми глазами, постепенно улеглось. Осталось чувство удовлетворения.

«Ну что, ребята? Сколько вас там под ружьем в службе охраны? Десять тысяч? Двенадцать? Все гоняетесь за бомжами? Собираете по крохам растащенную „капусту“? Вычисляете организатора ограбления. Ищите, ищите! А он тут, рядом. За стеной. Тоже бомжей шмонает, выворачивает им карманы. И я на него раньше вас вышел».

Фризе оборвал поток самодовольных рассуждений. По опыту знал — не к добру. Да и праздновать было нечего. Еще не факт, что ограбление — дело рук Мухи. Может, просто решил потрясти удачливых бомжей? Прибыльно и безопасно.

И все же чувство удовлетворения осталось.

На одной стороне кубика Рубика цвет совпал. Правда, это был красный цвет. Цвет опасности.

Теперь Генерал был последней надеждой сыщика. Судя по нескольким репликам, судьба сводила его с Мухой уже не раз. Впереди — долгая ночь. Если бомж не заторчит от своего спичечного зелья, может получиться хороший разговор. Генерал уже не казался Фризе спившимся, напрочь сошедшим с круга отщепенцем. Он быстро соображал и не утратил способности связно выражать свои мысли. По некоторым репликам можно было сделать вывод, что Василий — коренной москвич. А до того, как потерял связь с обществом, обретался в интеллигентных кругах. Фризе не мог только определить его возраст. Люсенда говорила — сорок. Но могла ошибаться.

— Не спишь? — поинтересовался Генерал.

— Боюсь, цыган приснится.

Бомж хихикнул:

— Лучше цыган, чем апостол Петр. — И после паузы добавил: — Про цыгана я от бабушки слышал. Все стращала меня — не поешь вечером, ночью цыган приснится. Тебя цыганом тоже бабушка пугала?

Владимира цыганом стращала няня, но он счел за благо соврать:

— Бабушка.

— Вот и меня. Только бабушки у нас разные.

Он опять надолго замолчал.

Фризе знал, что даже самый скрытный — сокровенный — человек рано или поздно проявит себя. Покажет свою сущность. Надо только быть очень внимательным и запастись терпением. Внимательности Владимира научила профессия. Правда, иногда ему казалось, что профессия лишь обострила эту способность, которой наделила природа. Или гены. Или Господь. Что, по сути дела, означало для него одно и то же.

С терпением дело обстояло хуже. Оно не входило в набор его положительных качеств. Но когда требовали обстоятельства, Фризе мог посостязаться с самой Пенелопой. По крайней мере, такой аргумент он самоуверенно использовал, защищаясь от обвинений в обратном.

Как же заставить Генерала раскрыться? Спровоцировать? Как?

Владимир прислушивался к звукам, которыми был наполнен зал, и пытался представить, много ли бомжей нашли здесь временное пристанище? Разговор, который еще полчаса назад доносился из одного угла, смолк. Зато из другого угла слышалась возня, пьяное женское повизгивание. Кто-то с надрывом храпел.

Нет, не зря устроил Муха здесь свой «блокпост». Где еще собираются разом столько бомжей? По иронии судьбы — рядом с Домом правительства.

Фризе подумал о том, что вряд ли сможет уснуть. И виной тому была не холодная неудобная скамейка, на которой он лежал. Не опасение, что обитатели Рочдельских бань могут придушить его, чужака, в надежде разжиться червонцем на бутылку.

Ощущение тревоги родилось в нем до того, как он попал в этот зал. Он стал вспоминать все, что с ним приключилось за день.

Люсенда, принесшая весточку о смерти Колизея.

Томительное ожидание облавы в ее комнате.

Поспешный уход.

Поездка в Рочдель!

Вот! Поведение водителя, словно по заказу подкатившего к ним на иномарке. Логического объяснения этому Фризе не находил. Какой владелец сверхшикарной тачки посадит грязных бомжей на белые кожаные сиденья ради нескольких десятков рублей? А потом еще будет крутить по одним и тем же улицам, повинуясь приказам занюханного бомжа?

— Сколько ты водиле кинул? — спросил Владимир, захваченный неожиданным подозрением.

— Десятку.

— Десятку?

— Долларей.

Владимир постарался ничем не выдать удивления. Слушая шепот Генерала, он лихорадочно искал способ немедленно уйти из Рочдельских бань. Каждой клеточкой своего организма он чувствовал опасность. Сложность заключалась в том, что надо было не просто уйти, а увести с собой и бомжа. И при этом не вызвать у него ненужных вопросов.

Из соседнего помещения — Владимир догадался, что из вестибюля, где страшноватые урки играли в карты, — донеслись звуки борьбы, приглушенные ругательства.

— Муха шмон проводит, — почтительно прокомментировал Генерал.

— Что это за Муха? — прикинулся Фризе.

— Ты его видел. Авторитет. Папа. — Бомж замер, прислушиваясь.

Кто-то осторожно приоткрыл дверь, на долю секунды впустив в зал слабый отблеск свечи.

— Кого он шмонает?

— Всех подряд, сука. Долларей ищет, — зашептал Генерал, приблизив к Фризе лицо. Дыхание у него было нездоровое, кислое. От волос пахло грязью и потом. — Я бы рассказал тебе, кореш, как он из меня клоуна заделал. Уже сколько дней хожу с синей мордой. И под присмотром.

— Вася, уйдем отсюда, — предложил Фризе. Мысленно он уже спускался по разрушенной лестнице, прикидывая, где следует перескочить через отсутствующие ступени. Пробирался по зловонному подвалу, огибал нагромождения банных шкафчиков.

— Зачем уходить? Я тебе сейчас дозу отвалю — райских снов насмотришься.

— Ты чего из того дома сбежал? Вчера. На 6-м Ростовском?

— Чего, чего!… Много будешь знать…

— Скоро состарюсь? Я уже состарился, пожил свое. А ты, Вася, молодой.

— Да ты же…

— Тихо, тихо! Видел я, как тебе хорошо в машине было. Как ты белую кожу ладонью щупал. Мечтаешь еще на своей тачке покататься? И Люську покатать. А для этого надо живым остаться.

— Да ты что лепишь? Что лепишь? — ожесточенно зашептал бомж. — С ума спятил? Откуда у меня деньги? Что было — все Муха еще раньше снял.

Генерал понял намек буквально и теперь, перепугавшись насмерть, брызгал слюной, разыгрывая праведный гнев.

«С тобой, голубчик, мягко надо. Обходительно, — внутренне усмехнулся Фризе. — А Муха, видать, сразу с побоев начал».

— Вася, ты меня не понял. На машину нам с тобой века не насобирать. Это и навозному жуку ясно. О другом подумай — ни один водила на такой шикарной тачке вонючих бомжей катать не будет! Факт?

— Я же ему долларей сунул. Последнюю десятку.

«Дались ему эти „доллари“, — рассердился Фризе, но виду не подал. Спокойно, как мать разъясняет непонятливому крошке сыну, почему нельзя совать пальчики в пламя газовой конфорки, прошептал:

— В переулке было темно, Вася. Мог водитель разобрать, что у тебя в руке? «Капуста» или «нарезка»?

— Доллари и слепой разглядит, — проворчал бомж. Но уже не слишком уверенно. — Ты чего мне втолковать хочешь?

— Страшно здесь оставаться.

— Здесь не страшно. Здесь люди. Муха уже который день…

— «Капусту» отбирает? Не темни, я догадливый. Одного понять не могу. Кто это такой, кого ты больше Мухи боишься?

Бомж молчал.

— С той лестницы, в 6-м Ростовском, тебя как ветром сдуло. Кинулся как угорелый. И сегодня в первую попавшуюся тачку нырнул. Даже не просек, что иномарка в переулке нас поджидала. Тебя лично поджидала.

Фризе не был уверен, что автомобиль дежурил в переулке. Просто доверился своему ощущению. А такое ощущение не покидало его с того момента, когда громоздкая иномарка притормозила перед выскочившим на проезжую часть Генералом. А еще он просто решил сгустить краски, попугать бомжа.

— Ну и что? — разродился наконец тот.

— А то! Если ты кому-то нужен — жди гостей. Они теперь знают, где ты ночуешь. Жди, Вася. Жди! А я потопал.

— Погоди. — Генерал ухватил Фризе за рукав. — Дай подумать.

— Думать уже поздно. Нога не подведет?

Из вестибюля опять донеслись приглушенные звуки возни, упал какой-то большой металлический предмет и с грохотом покатился по каменному полу. Едва скрипнув, открылась дверь. В проеме, на фоне слабого света горевшей в вестибюле свечи, мелькнула одна фигура, вторая. На этот раз дверь затворилась не скрипнув. Фризе увидел, как два узких тугих луча двинулись вдоль стены в разные стороны от двери. Это не могли быть ни милиция, ни ОМОН. Те ворвались бы с грохотом. С криками, приказывающими одновременно «стоять», «лежать» и «к стене». Бандиты тоже большие любители навести шороху.

— Дождались, — прошептал он бомжу и почувствовал, что Василия забила дрожь. — Есть еще выход отсюда?

Генерал, все еще продолжавший держать Владимира за рукав, сильно потянул его вниз. И сам опустился на колени.

— Жми за мной.

Фризе полз за бомжом по холодному скользкому полу. И в то же время старался не упустить из виду медленно двигающиеся вдоль стен справа и слева тугие лучи фонариков. Он даже слышал осторожные шаги людей, нечаянный хруст битого стекла, шорох скользящей по полу пустой упаковки из-под чипсов.

Над кафельным полом огромного зала звуки разносились так же ясно, как над спокойной гладью озера.

Не зная, куда ведет его бомж, Фризе даже не пытался гадать, успеют ли они ускользнуть из раздевалки, прежде чем люди с фонариками, идущие по периметру зала, встретятся и начнут прочесывать ряды в центре. В какое-то мгновение ему пришла в голову мысль повернуть назад и прорваться на улицу прежним путем. Он был уверен, что ему бы это удалось. Но с хромым, обессиленным наркотиками и побоями бомжом рассчитывать на успех не приходилось. Василий был ему нужен позарез. Он был ключиком ко всем происшествиям в 6-м Ростовском.

Фризе ошибся в своих расчетах. Когда они с Генералом подползли к тому месту, где заканчивались ряды шкафчиков, и Василий обернулся, хотел что-то сказать — наверное, о том, как поступить дальше, — зажегся еще один фонарик. Третий.

На долю секунды в луче света мелькнули черные тупые носки туфель преградившего дорогу человека. Владимир собрал всю свою волю, спружинился и сделал молниеносный бросок. Схватив обладателя модных туфель за щиколотки, он рванул ноги на себя. Человек грохнулся на пол не издав ни звука. Лишь какой-то металлический предмет ударился о кафельный пол и с глухим шорохом покатился в сторону.

— Дружок, что там у тебя? — негромко спросил мужчина, двигающийся вдоль стены слева. Владимир узнал голос. Майор Тимур из службы охраны не стал дожидаться, когда обнаглевший бомж вернет ему видеокассету, которая могла перечеркнуть его карьеру. Он сам вышел на охоту.

«Эти ребята не даром хлеб едят! — пронеслось у Фризе в голове. — Только час я был в лидерах. Интересно, как они вышли на Муху? Сами? Или шли по моему следу?»

Двигаясь за Генералом, Фризе увидел прямо перед собой темный дверной проем и неясную тень напарника, метнувшегося в этот проем. Прежде чем последовать за ним, сыщик, не поднимаясь с колен, пошарил возле поверженного человека в надежде найти выроненный им фонарик. Вместо фонарика рука наткнулась на оружие. Рукоятка его хранила тепло руки. Подобрав револьвер, Фризе кинулся за бомжом. Едва он перешагнул порог, как Василий, дожидавшийся за углом, осторожно закрыл дверь и задвинул щеколду.

Даже тлен и разруха не смогли истребить запах, десятилетиями настаивающийся на ароматах сосны, березы, эвкалипта, дуба.

— Парилка!

Сыщик удивился радостному голосу бомжа.

— Крепко нас тут напарят, в твоей парилке. — Он подумал о том, что через минуту-две ночные гости взломают дверь.

— Не боись, считай, что мы на свободе. Огонек есть?

— Есть.

— Посвети.

Владимир достал пластмассовую зажигалку. Слабый колеблющийся огонек высветил лишь нескладную фигуру бомжа да небольшое пространство пола. Фризе обратил внимание, что генеральский мундир Василия выпачкан, орденские колодки покосились.

— Двигай за мной. — Василий сделал шаг в сторону и растворился в темноте. Позвал оттуда: — Давай, давай, двигайся!

Фризе и сам понимал, что надо поторапливаться.

Шагов через десять он наткнулся на бомжа. Тихо матерясь, Василий отодвинул в сторону дощатую секцию полка.

— Помочь?

— Обойдусь. Свети как следует.

Когда между досками образовалась щель, бомж нырнул под дощатый настил:

— Забирайся! Коптилку гаси. Доски задвинь на место.

Прежде чем погасить зажигалку, Владимир ухватился правой рукой за одну из досок и потянул к себе. Секция настила легко встала на место.

Труднее оказалось водворить на место чугунную плиту люка, в который они спустились, пропутешествовав метров десять на коленях под настилом. Сверху на крышке лежали битые кирпичи и мусор.

— Маскировка, — многозначительно шепнул бомж. Фризе понимал, что любой внимательный — и заинтересованный — человек, имея в руках фонарь или только спички, тут же обнаружит люк. Но разочаровывать Генерала не стал.

Закрывая люк, сыщик секунду помедлил. Прислушался. Издалека, словно из другого мира, слышались удары. Пришельцы трясли дверь. Он отрешенно подумал о том, что сейчас они начнут по ней стрелять, и осторожно опустил чугунную плиту. Провел по ней ладонью. Проверил, плотно ли легла на место.

ПОЖАР В РОЧДЕЛЬСКИХ БАНЯХ

— Пс-с, — удивленно прошептал Генерал, увидев в руках у Фризе револьвер. — Вот это удостоверение личности! note 7 На газовый не похож.

Он не сводил с оружия восхищенного взгляда. Владимиру даже показалось, что заплывшие глаза-щелочки раскрылись пошире.

— Хорошая машинка, — подтвердил Фризе. Это был точно такой же кольт, какой он видел у майора Иваненко.

— Успел у козла перехватить?

— Да.

— А я облажался. Ведь слышал, как железка об пол брякнула! Да подумал — фонарик. Ну ты мастак! — Бомж долго смотрел на Владимира, как будто увидел его впервые. Потом многозначительно покачал головой и перевел взгляд на кольт. — Попади он мне в руки…

— Хорошая машинка, — повторил сыщик. — Жаль расставаться.

— Расставаться? Это еще почему?

— Тебя часто шмонают?

— Сам видел.

— Меня за последнюю неделю трижды в ментовку брали. И каждый раз шмон. Сколько я от прокурора за него огребу? А если машинка с биографией?

— Это уж точно. Еще бы минута, и мы с тобой в ее биографию попали.

— Отдельной строкой, — усмехнулся Фризе. — Так что скинем его в Москву-реку. От греха подальше. — Он засунул револьвер за пояс. Застегнул пиджак.

Генерал занервничал. Снял и снова надел каскетку. На его темном морщинистом лице появились мелкие бисеринки пота. Ладонью правой руки он быстро-быстро стучал по левой, сжатой в кулак. Наконец бомж решился:

— Ты, Володька, все правильно сказал. Пропасть с волыной — раз плюнуть. Да я и так пропаду. Со дня на день!

— Еще чего?! Отобьемся. Похоже, твой друг Муха — ку-ку. Отчалил насовсем, — запротестовал Фризе. Получилось у него бодренько, неискренне. И он внутренне поморщился

— Не перебивай! Как сказал, так и будет. Не от «дури» загнусь, так от водяры. Если не Муха, то эти козлы доберутся. А с таким «удостоверением личности» я напоследок себя человеком почувствую. — Он долго молчал. Губы его шевелились. — Володька, я тебе за него тысячу долларей дам. Клянусь.

— Богатые люди — особые люди, — усмехнулся Фризе. — Только зачем деньги на ветер кидать? Ты за пятьсот новенький возьмешь. У трех вокзалов. Пока я там ошивался, всего повидал.

— Володька! — в неожиданном дружеском порыве воскликнул бомж и осекся. Как будто израсходовал на этот порыв все свои силы. А через мгновение добавил расстроенно: — Нету у меня пятисот долларей. А тысяча есть

— Я ж говорю — богатые люди…

Сыщик ни разу не видел тысячедолларовой купюры. Один из его друзей, тоже Владимир, журналист-международник, рассказывал ему, что ничем особым она от стодолларовой не отличается. Всего-то лишний ноль. Да президент другой, Гровер Кливленд. А майор Рамодин, которому удалось подержать в руках тысячедолларовую бумажку во время событий в 6-м Ростовском, президента на купюре не запомнил. Запомнил только, что нулей было три.

— Заладил. Как тебе объяснить? — Бомж поискал глазами бутылку пива, открыл зубами пробку и залихватски выплюнул ее. Словно выстрелил. Запрокинув голову, выпил все пиво залпом. Один из приятелей Фризе называл эту «экзекуцию» — «в одно касание». Рука Василия уже не дрожала.

— Дед! Бутылочку-то отдашь? — раздался голос у них за спиной.

Фризе вздрогнул от неожиданности и обернулся. Старушка лет восьмидесяти, одетая в серое платье и неопределенного цвета шерстяную кофту, смотрела на Генерала с надеждой своими голубыми, совсем не выцветшими от старости глазами. Фризе подумал, что ее платью и кофте лет двадцать назад могли позавидовать самые прикинутые модницы. А сама старушка, наверное, в то время преподавала в Университете. И жила где-то поблизости, в университетском доме.

— Отскочи! — рявкнул бомж, и бабушка молча поплелась прочь. Улов в ее сумке был скудный. Всего две-три бутылки.

Владимир, часто приезжающий сюда, на Воробьевы горы, погулять в одиночестве, заметил, что охотницы за стеклотарой перестали подбирать бутылки из-под шампанского. Спросил — почему? И услышал ответ: «Тяжесть-то какая, милок! Попробуй потаскай. А транспорта здесь нет. Один троллейбус. И того не дождешься».

Сейчас Фризе с трудом подавил в себе желание окликнуть старуху и отдать ей оставшуюся бутылку с пивом.

А Василий влюбленными глазами осмотрел свою опустевшую бутылку и покачал головой:

— Музыка! — Он блаженно зажмурился и, резко взмахнув рукой, бросил пустую бутылку за спину. В кусты. — Когда опять сяду на мель — подберу и сдам. — И добавил: — Володька, уступи волыну. Получишь тысячу одной бумажкой. Долларей.

— Сам напечатаешь?

— Я тебе, Володька, доверюсь. Вижу — не продажный.

Василий смотрел на Фризе пристально, не мигая. Перед Фризе сидел новый, еще незнакомый ему человек. Напряженный и равнодушный одновременно.

И этот человек сыщику очень не понравился.

— Денег этих — долларей — у меня навалом. Все никак не посчитаю до конца. Как до трехсот семидесяти штук дойду — или собьюсь, или кто-нибудь помешает. — Он сделал паузу. А сам все так же внимательно вглядывался в собеседника. — Башли-то тысячные. Тонны. Воспринимаешь информацию?

Слово «информация» из уст Генерала, все время сыпавшего словечками блатной «музыки», прозвучало неожиданно.

— Просекаю.

— Я тебе, браток, доверюсь.

Фризе заметил, что бомж любит повторяться. Но каждый раз меняется интонация. Теперь слова о доверии прозвучали с сожалением.

— Но уж ты смотри, без шу-шу-шу… Да ты же не наш. Питерский. Еще вопрос — не повредит ли московский климат твоему здоровью?

— Кончай болтать. — Фризе надоели бесконечные хождения вокруг да около. — Деньги есть — бери сыры. Денег нет — сыры обратно.

Бомж насупился. Бросил взгляд на последнюю бутылку пива, но взять ее не решился. Он уже выпил четыре, а Фризе — одну.

— Ладно. Слушай сюда. Помнишь, после ментовки мы в одном доме кайф ловили? На лестнице.

— Помню. Тебя там кто-то насмерть перепугал.

— Еще чего! Напридумаешь! Так вот — в том переулке с неделю назад заварушка произошла. Со стрельбой и жмуриками. Какого-то сазана грабанули. Доллари летели тучей. У меня на глазах все произошло.

— Муха?

— Ш-ш-ш! Чего гудишь? Думаешь, такие, как он, сами на дело ходят? — Василий нахмурил лоб. Наверное, какая-то мыслишка пришла ему на ум. — Если только в черной тачке не сидел…

— Выходит, Муха свои деньжата из бомжей выколачивал? Награбленные?

— Выходит, не выходит. По его, по-мухински, все деньжата — его! — Лицо Генерала неожиданно расплылось в улыбке. — Только от меня он получил… — Бомж сделал неприличный жест и сплюнул.

— А Николай Тарасович? Его не менты…

— Не! Мухины абреки. Старый дурак на себе доллари попер. А все считал себя самым умным.

То ли Генерал радовался, что выбрался живым из Рочдельских бань, то ли надеялся, что платой за откровенность будет револьвер, но сейчас он оказался на редкость словоохотлив.

Неожиданно с юго-запада нанесло большую темно-синюю, почти черную тучу. Мелкий дождь, не долетая до разогретого асфальта, превращался в облачка пара.

По заросшему кустарником и лесом склону Воробьевых гор наверх выбралась молодая пара. Мокрые и веселые, парень с девушкой встали под огромную лиственницу и прижались друг к другу. И только тогда заметили двух бомжей на скамейке. Девушка обиженно поджала губы, как будто ее обманули в лучших чувствах. Резко отстранилась от стриженного ежиком двухметрового акселерата. В это время на шоссе со стороны смотровой площадки появился троллейбус. Ребята кинулись по лужам к остановке.

Фризе вспомнил, как несколько минут назад Генерал швырнул пустую бутылку в кусты, и непроизвольно поежился. Бутылка улетела как раз туда, откуда поднялись молодые люди.

Дождь закончился, даже не промочив землю под деревьями. Туча повисла над центром города, а над Москвой-рекой появились сразу три яркие крутые радуги.

Где-то между белоснежным Домом правительства и Центром международной торговли поднимались к небу густые черные клубы дыма.

«Опять Москва горит». Фризе вспомнил горящий Белый дом в октябре 1993-го, черные языки копоти на мраморных стенах. Похожие на клочки ваты разрывы снарядов. Перед ним всегда возникала эта картина из недалекого прошлого, когда он смотрел на Белый дом.

Фризе сплюнул с таким остервенением, что Генерал удивленно спросил:

— Что, пиво горчит? Если ты…

— Пивко в самый раз! Сейчас выпью.

Он пил пиво и думал о том, что, если десятки миллионов людей день изо дня разглядывают чье-то изображение на телеэкране со злобой и стыдом, неужели это может пройти бесследно? Для того человека? Конечно нет. И начинаются болезни, бесконечные недомогания.

Лицо помимо воли искажает гримаса злости. Брезгливости.

Человеческая ненависть концентрируется. Становится осязаема. Так же как свет имеет материальное выражение, состоит из частиц, так и ненависть материальна. Как и любая мысль.

Фризе вспомнил Памперса с его бредовой теорией о конце «всемерной» и «чертовом балансе». Поморщился: «И я туда же! Какая только не придет в голову ахинея на голодный желудок! Нейтрино ненависти! Молекулы любви!»

— Вась, — позвал Фризе, отвлекаясь от смурных мыслей.

— Чего тебе?

— Догадайся, что там горит рядом с Белым домом.

Генерал так пристально вглядывался в даль, что у него заслезились глаза.

— Господи спаси! Похоже, Рочдель?! Ну и пожарище полыхает. Это же и мы с тобой могли сейчас там жариться. — Неожиданно он повернулся к Фризе. — Володька, толкни волыну.

— Подумаю.

— Неча думать. Заметано? — Бомж скосил глаза на полу пиджака, под которую Фризе засунул револьвер.

— Заметано.

Владимир решил, что стоит рискнуть.

От майора Иваненко он узнал, что деньги украли. Документы, найденные у Люсенды, это косвенно подтверждали.

Из разных источников получил сведения, что часть долларов растащили бомжи.

Теперь со слов Генерала выходило, что к грабежу причастен Муха со своей бандой. Но главное — бомж подтвердил, что видел «заварушку» собственными глазами. Так в чем же тогда «облажались» менты?

К сожалению, не было ни одного свидетеля, который упомянул бы о похищенных картинах. Кроме Колизея, внезапно отбывшего на свидание со своим страшноватым кумиром.

Старый бомж знал о краже «малых голландцев». С чужих ли слов, сам что-то видел? Поди догадайся. Но — знал. И Генерал ему поддакнул.

— Ну! — Бомж уже выказывал нетерпение.

— Баранки гну. Знаешь, Вася, не нужны мне твои долларя, — лениво сказал Фризе. — Не Муха, так кто другой отберет. Отдам я тебе кольт по дружбе.

— Не шутишь?

— Схожу сейчас за пивом — если деньжат подкинешь…

— Подкину, подкину!

— …выпью. И посплю под кустами. Страсть, как спать хочу. А перед сном ты мне что-нибудь интересное расскажешь.

— Заместо бабушки?

— Ну да. На сон грядущий. Кстати, когда мы из-под «Верблюда» ноги делали, что Колизей про «малых голландцев» гутарил? Когда я помог ему кроссворд отгадать. Не помнишь?

— Да что ты все выстукиваешь да выстукиваешь?! — озлился бомж. — Шел бы уж за пивом поскорей.

— Говорю — боюсь напороться.

— И как же мы дальше жить будем? — проворчал Генерал, вытаскивая из карманов несколько червонцев. — Долларей у меня нет. За ними ехать надо. Туда. — Бомж сделал неопределенный жест в сторону центра. — А с большой ты и шагу сделать не хочешь. Опять под землю? Мы и там на каких-нибудь диггеров-шмиггеров можем напороться.

Фризе опять подивился на то, как складно заговорил Генерал. И словечки, оказывается, знал заковыристые.

— Здесь, на Горах, напороться на ментов — раз плюнуть. Есть что стеречь. Там — больница для толстожопых. — Василий показал на огромное здание, утопающее в зелени. — Правее — их виллы. Деревня Заветы Ильича, слыхал?

ПРОЩАЙ, ГЕНЕРАЛ

— Так ты шагаешь за пивом или нет?

— Хоп! — Фризе поднялся, взглянул на свою сумку.

— Постерегу, — пообещал Генерал.

Владимиру не хотелось обижать его своим недоверием. Но потом, всю дорогу до ларька и обратно, он проклинал себя за то, что не взял сумку с собой. Два документа, спрятанные в шов под «молнией», дорогого стоили.

Когда он вернулся к скамейке, Генерал отсутствовал. Старая адидасовская сумка валялась на том же месте, где Владимир ее оставил. Чуть поодаль расположилась толстая пожилая женщина в оранжевой фирменной жилетке. Дворник. Она не сводила с сумки глаз и что-то рассказывала двум другим женщинам. Наверное, из тех, что любят утром прогуливаться по аллеям Воробьевых гор.

Фризе подошел к скамейке, положил на нее бутылки с пивом. Оглянулся в надежде увидеть Генерала. Первая мысль была о том, что бомж отлучился в кусты по малой нужде.

— Эй! Чудило! Отойди от сумки! — сердито крикнула дворничиха. — Может, она заминирована!

— Это моя сумка.

— Еще чего! Своими глазами видела, как бритоголовый ее на скамейку поставил. А сам в троллейбус шмыгнул. Как мышь.

— Да моя сумка, моя! — спокойно сказал Фризе, по опыту зная, что ругаться с дворничихами — себе дороже. — Могу сказать, что там лежит. — Он протянул руку к «молнии».

— Положь! Рванет! — завизжала дворничиха и попятилась назад. А «прогулочных» дам будто ветром сдуло. Теперь они с любопытством выглядывали из-за толстого ствола лиственницы.

— Нечему тут рвануть. — Фризе осторожно поднял сумку. Она явно не прибавила в весе. Вернув ее на прежнее место, он спросил у дворничихи: — А генерала вы не видели здесь?

— Ему генерала подавай! — обратилась женщина к перепуганным свидетельницам. — Моя помощница пошла милицию вызывать. Приедут — разберутся, кто тут генерал, кто чеченец.

«И у дворничих бывают помощницы, — машинально отметил сыщик. — Надо же!»

Повернувшись спиной к женщинам, он нащупал в подпоротом шве свой клад. Надо было торопиться — в любой момент могла появиться милиция. Фризе вытащил туго сложенные документы. Сунул во внутренний карман.

Дворничиха продолжала честить его почем зря. Обозвала и уродом, и чертовым бомжом, и подонком. И даже — педиком.

— Ну что орешь! Что орешь?! — Владимир обернулся. — Не нужна мне твоя дурацкая сумка. Посмотрел просто — нет ли в ней пустых бутылок? — Фризе подхватил со скамейки свое пиво и зашагал к Воробьевскому шоссе.

— Ворюга! — раздалось вслед. — На чужое позарился! Жаль, что тебе руки-ноги не оторвало!

Сыщик мысленно перебрал содержание сумки. Ни одного предмета, который бы связывал ее владельца с гражданином Москвы Фризе Владимиром Петровичем, там не осталось. Отпечатки пальцев? Дактилоскопические хранилища России они не украшали.

Выйдя на шоссе, Владимир попытался остановить левака. Это удалось ему только с восьмой попытки. Владельцы иномарок — а заграничные автомобили преобладали — даже не смотрели в его сторону. А промышляющие извозом владельцы «Жигулей» и «Волг», наверное, сомневались в кредитоспособности молодого высокого мужчины с недельной щетиной на щеках и в мятой, грязной одежде.

«А Генерала подбирал первый встречный лихач», — ревниво подумал Фризе.

Когда он ехал на стареньком, дребезжащем всеми железяками «Москвиче», со стороны Мосфильмовской промчались с воем милицейский «форд» и микроавтобус.

«За моей сумкой, — усмехнулся сыщик. — Что ж, ребята, казенный бензин вы потратили зря. А он нынче сильно подорожал».

И еще он подумал о Генерале. Почему он исчез? Если забрала милиция, суровая дворничиха непременно проехалась бы по этому поводу. Да и сумку стражи порядка прихватили бы с собой.

Может быть, бомжа напугала напористая любознательность питерского Володьки? Его вопросы?

Или взяла оторопь от собственной откровенности? Помчался перепрятывать «доллари»?

Всю дорогу до своей «запасной» квартиры — появляться дома было еще преждевременно — Фризе размышлял о внезапном исчезновении Василия. Генерала, чью фамилию он так и не узнал. И в этих размышлениях не последнее место занимал дом «Под верблюдом», просторный чердак и кирпичная кладка печной трубы, на которую бомж так внимательно смотрел.

В ПОИСКАХ ИРОЧКИ

Вячеслав Николаевич Горобец оказался человеком неуловимым. Сколько ни пытался Фризе дозвониться до него, все впустую. На службе приятный женский голос интимно, с придыханием отвечал:

— Вячеслав Николаевич у шефа.

Или:

— Вячеслав Николаевич отошел.

Владимира так и подмывало спросить: «Не в мир иной?» Но он сдерживался. Подлаживался под интимную интонацию:

— Не подскажете, когда подойдет?

— Сожалею. Вячеслав Николаевич меня не предупредил.

Обволакивающий голос вызывал у Фризе шаловливые мысли, далекие от тех причин, ради которых он разыскивал любовника Ирины Карташевой.

«Наверное, такой голосок, — думал Владимир, — имеют и дамы, занимающиеся телефонным сексом».

По домашнему номеру Горобца тоже отвечала женщина. Голос у нее был строгий и звонкий. Догадаться по нему о возрасте говорившей Фризе даже не пытался. Этот голос мог принадлежать и матери, и жене Горобца. Если они имелись у Вячеслава Николаевича. Обладательница строгого голоса каждый раз спрашивала:

— С кем я разговариваю?

Фризе вешал трубку.

Трудность заключалась еще и в том, что названивал он всегда с уличных телефонов. Люди из Службы, запретившие уголовному розыску проводить расследование происшествия в 6-м Ростовском, наверняка держали под контролем всех свидетелей. Майор Рамодин рассказывал Владимиру, как его взяли под белы руки, едва он вознамерился встретиться с Горобцом.

Фризе не хотел, чтобы его тоже брали «под белы руки». А они, после того как он вышел из подполья, стали опять белыми.

Белая «ауди» Вячеслава Николаевича уже несколько дней пылилась на платной стоянке на проспекте Вернадского, рядом с Детским музыкальным театром. Суточная плата на этой стоянке составляла шестьдесят рублей. «Ну что ж! — подумал сыщик. — Богатые могут себе это позволить». Он каждый день заглядывал на стоянку. Проверял, стоит ли «ауди».

Попытки подловить Горобца утром или вечером около дома тоже ни к чему не привели. А нагрянуть к нему на квартиру Фризе не мог. Не хотел засветиться.

И телефон Ирочки Карташевой молчал. Но это было понятно. По словам Рамодина, фигурантка по делу уехала в Комарове. На Карельский перешеек. Сыщик мог похвастаться только тем, что получил исчерпывающие сведения об Ирочкином супруге. Господин Карташев последние несколько месяцев бывал в Москве лишь наездами. А большую часть времени проводил за границей. Где — оставалось для Фризе тайной. Его приятель-информатор, клерк из юридического отдела Администрации, раскрыть эту тайну не смог. А может быть, не захотел. Сказал только: «За Карташевым не уследить. Сегодня здесь, завтра там. Пять дней назад, например, сопровождал спецпредставителя президента в Германию».

«Неужели любовникам не хватало времени, когда супруг пребывал далеко от собственной спальни, — думал Фризе. — Стоило ли рисковать и встречаться в ночь накануне возвращения мужа? А может быть, возвращение оказалось неожиданным?»

Фризе чувствовал: в этом есть какая-то загадка. Отсутствовала логика. Ирочка знала, что муж прилетает утром. Почему не провела ночь в одиночестве? Как образцовая жена.

Не придумав этому никаких объяснений, сыщик начинал размышлять о вещах посторонних. Например, о том, может ли догадаться муж, что еще полчаса назад его супруга так же страстно, как сейчас ласкает его, отдавалась другому мужчине? Такие экскурсы в сторону никак не помогали ему приблизиться к истине.

В одном Фризе убедился твердо, прослушав запись допроса любовников: Карташева знала, что Цветухин в отъезде. А Горобец — не знал. И поэтому так взвился, когда услышал разговор Рамодина с Ирочкой.

Да и как было не взвиться? Он же ляпнул майору, что идет из квартиры 27. Ради доброго имени своей подруги ляпнул! И очутился в наручниках.

Клиент побеспокоил Владимира всего один раз. Позвонил по телефону, поинтересовался, есть ли новости.

— Всего одна, — невесело доложил сыщик. — Теперь я точно знаю — тугрики летали не ваши.

— Ну спасибо! А то я уже засомневался — может, и правда мои? Отложил на черный день и забыл. — В голосе Игоря Борисовича чувствовался сарказм. — А все остальное?

— По приезде расскажу.

— Уезжаете за границу? — насторожился Цветухин.

Фризе хотел сказать, что если Карельский перешеек посчитать за таковую, то да. Но поостерегся:

— Подробности при личной встрече.

Он понимал, что шансы найти картины в России уменьшаются, как шагреневая кожа. Его муторное и опасное пребывание среди бомжей принесло лишь отрицательный результат: трагический инцидент в 6-м Ростовском к похищению «малых голландцев» отношения не имел.

Прежде чем отправиться в Комарово, сыщик заглянул в Службу вневедомственной охраны. И выяснил, что в этот злополучный день в доме номер 3 по 6-му Ростовскому переулку охранная сигнализация срабатывала лишь один раз. В 27-й квартире.

Когда он приехал в очередной раз на автостоянку у Детского музыкального театра, машина Горобца отсутствовала. Охранник сказал, что владелец уехал на ней затемно.

— Наверное, в отпуск, — добавил он мечтательно.

— Почему так думаете?

— Пс-с! Я с лету определяю. Одежда на вешалочке, сам — налегке. На заправке рядом бензинчику залил под завязку. Я теперь насобачился — могу по звуку определить, кто сколько заливает.

— И настроеньице у отпускников особое, — поддержал разговор сыщик. — Рот до ушей.

— Вот тут неувязочка получилась. Парень был мрачней тучи.

— Бывает, — философски заметил Фризе. — Один едет с веселой душой. Другой думает, не подвела бы машина. Не чинят ли дорогу?

— Ой! И правда! — обрадовался охранник. — Спросил у меня парень, как дорога на Питер? Да откуда ж я знаю?! Сижу тут как проклятый. А отпуск и не обещают.

«Ну вот и ладненько! — веселея, подумал сыщик. — Проявился любовничек! Потянулся на запад, вслед за Ириной Георгиевной. И мне пора! Посажу их рядком, поговорим ладком».

Он выехал в Питер вечером. Не на любимой ласточке — «БМВ», а на «Жигулях». Зачем привлекать к себе внимание?

НА ЗАЛИВЕ

Наверное, случается, что человек страдает или даже гибнет от собственной осторожности. Фризе такие примеры известны не были. Поэтому, когда он готовился что-то предпринять, а из дальнего уголка сознания неожиданно поступал тревожный сигнал «стоп», сыщик этому сигналу беспрекословно подчинялся. А уж потом проводил доскональное разбирательство. Выяснял, подвела его интуиция или нет? Не проявил ли он излишней осторожности?

Вот и сейчас, подруливая к инспектору дорожно-постовой службы, коварно пристроившемуся за одним из крутых поворотов Приморского шоссе, Фризе внезапно передумал расспрашивать его о белой «ауди» с московскими номерами.

Этого инспектора он приметил еще несколько дней тому назад. С завидным постоянством старший лейтенант выбирал крутой изгиб шоссе между Комаровой и Зеленогорском. Спрятав свой «жигуленок» за кустами, он успешно охотился на любителей быстрой езды. Владимир был уверен, что «ауди» с московскими номерами попадала в поле его зрения. Инспектор, возможно, даже останавливал Горобца. Если не за лихачество, так ради любопытства. Питерские гаишники недолюбливают москвичей. Особенно тех, кто раскатывает на дорогих иномарках.

Фризе даже придумал для инспектора сюжет: дескать, он разыскивает приятеля-москвича, но позабыл название улицы, на которой тот остановился. Помнит, что название военное: не то улица Танкистов, не то Артиллеристов. Но, получив из подкорки сигнал тревоги, лишь спросил:

— Не подскажете, как. проехать на озеро Красавица?

Вместо того чтобы ответить Владимиру, лейтенант выскочил из своего укрытия на шоссе и тормознул жезлом новенькую «Ладу». И только потом обернулся к Фризе:

— Прямо! — Он подкрепил свой лаконичный ответ взмахом жезла. Таким величественным, словно указал направление к резиденции министра внутренних дел.

Где находится озеро Красавица, Фризе и без него хорошо знал. Настоящее озеро Красавица, а не то, что расположено сразу за Зеленогорском и называется Суходольское. По какой-то странной прихоти питерцы упорно величают его Красавицей.

«Ладно! — подумал Фризе. — У меня в запасе красивая молодая женщина. Гораздо приятнее разыскивать Вячеслава Николаевича с ее помощью. А не привлекать внимание милиции к ее любовнику. И к себе тоже».

Он улыбнулся, представив себе длинноногую красотку, всегда опускавшую глаза при случайных встречах с ним в столовой или на пляже. «Подловлю-ка я Ирочку на берегу залива. И познакомлюсь поближе. А там видно будет». Назад он ехал по прямому, как стрела, Верхнему шоссе. Лейтенанту, охотившемуся на Приморском, незачем было знать, что озеро Красавица не сильно заинтересовало владельца московской «семерки».

Фризе добрался до пляжа, к которому спускалось тенистое шоссе от Дома творчества, поставил «Жигули» под соснами и вышел на берег.

Таким спокойным Владимир не видел Финский залив никогда. Сравнение с зеркалом ничуть бы не погрешило преувеличением. Сейчас в этом зеркале отражались Кронштадт с Морским собором, заводские трубы и даже лес на западе острова Котлин.

Двоились на серо-голубой глади форты, рыбачьи лодки. И застывшие совсем близко от берега гранитные крутобокие валуны. Они напомнили Фризе стадо фантастических морских овец, кормившихся на глубине и теперь заспешивших на берег, погреться на желтом раскаленном песке.

Над Кронштадтом застыла золотая гряда кучевых облаков и, сколько Владимир ни следил за нею, не собиралась никуда сдвигаться.

В прибрежном кафе еще не было ни одного посетителя. Хмурый усатый грузин, разговаривая сам с собой на родном языке, разжигал огонь на большом мангале.

Две черные дворняги, постоянно обитавшие возле кухни, злобно щерясь, прижимали к воде понурого лохматого пса, притрусившего в поисках еды. Но лишний рот здесь был не нужен. Дворняги, загнав пришельца в воду, улеглись у самой кромки залива и следили за каждым движением дрожащего сородича. Любая попытка незваного гостя выскочить на берег пресекалась стремительными наскоками черных дворняг. Пес снова отступал в воду. И оттуда с такой тоской глядел на Фризе, что сыщик не выдержал: поднялся со скамейки и пошел наперерез мучителям. Поджав хвосты, дворняги отступили. Лохматый мокрый пес выскочил из воды, стремительно пересек пляж и скрылся в сосняке.

— Вечером опять вернется, — прокомментировал усатый грузин, наблюдавший за полем битвы. — Голод не тетка. — Потом внимательно посмотрел на Владимира, вернувшегося на скамейку, и спросил: — Чего зря сидишь? Выпил бы пива?

— Так у вас еще закрыто. — Фризе посмотрел в сторону легкого сооружения на стекла и металла, возвышавшегося посреди пляжа. На дверях сооружения висел замок.

— Открыто, закрыто! — Грузин картинно вскинул руки. — Для хорошего человека открыто всегда.

— «Туборг» найдется?

— Пс-с! «Туборг»! Там одни консерванты! — Грузин поправил весело потрескивающие на мангале березовые полешки и скрылся за зданием кафе. А через несколько минут появился с двумя бутылками пива и стеклянными стаканами. Сел рядом с Владимиром на скамейку, поставил стаканы и ловко открыл одну из бутылок:

— «Балтика»! Номер шесть. Лучше не бывает.

Пиво и правда было очень приличным. И еще Фризе порадовался, что грузин принес стеклянные стаканы, а не бумажные. Пить пиво из бумажных стаканчиков Владимир считал кощунством.

— Какая благодать, послушай. — Грузин широким жестом обвел пустынный пляж, спокойную водную гладь, Кронштадт, купающийся в заливе. Рука, обнаженная по локоть, была покрыта густой порослью. — И зимой хорошо. Только делать нечего. Шашлык никто не покупает. Как будто у них пост круглую зиму.

— Ты сам, значит, не питерский?

— Из Кутаиси. Здесь у брата живу. Он женат на русской. — Собеседник вздохнул тяжело. Опять обвел взглядом залив. — Правду говорю — хорошо. Только осень очень длинная. И шашлыки мало едят.

Он опять поправил огонь на мангале, принес белоснежный эмалированный бачок и шампура. Судя по запаху уксуса и лука, в бачке лежало мясо для шашлыка.

Откупорив вторую бутылку и разлив пиво по стаканам, повар спросил:

— Где отдыхаешь?

— На Кавалерийской улице. В Литфонде.

— Хорошо?

— Хорошо. И спокойно.

— Приходи шашлык вечером покушать. Я видел — он вчера тебе понравился. И вино кинзмараули ты пил. Молодец! — Повар поднялся со скамейки. Протянул Фризе руку: — Степан.

— Владимир. А почему вечером? Шашлык вкуснее?

— Послушай, что говоришь? Шашлык всегда вкуснее. Вечером такие девушки сюда заглядывают!

— Так ведь, наверное, не одни?

— Одни, не одни! Не ломай голову. Если понравится — придумаешь, как отбить.

Фризе улыбнулся.

— Верно говорю. Ты еще молодой. Я бы… — Степан махнул рукой. — Жаль, летом работы много. А зимой девушки дома сидят. Знаешь, генацвале, из твоего Литфонда сюда каждый вечер такая козочка приходит… — Он сложил пальцы и, поднеся к губам, сочно чмокнул. — Высокая блондинка, глазищи — во! Попка, талия — лучше не придумаешь.

— Зовут Ирочка. — Портрет, нарисованный грузином, был точный.

— Знаешь?! — Степан восхищенно поцокал языком. — Красуля. Но… У нее — сопровождающий. Круто упакованный тип. И злой! Что тебе мхедриони.

Фризе насторожился. Вот почему Карташева исчезает каждый вечер! И без особого интереса относится к его попыткам познакомиться поближе. У нее уже есть мужчина. И как это ему до сих пор не удалось засечь их встречи? Он не сомневался: этот мужчина — Вячеслав Горобец, которого сыщик не смог отыскать в Москве.

— Я уже пытался к этой шалунье подкатиться, — сказал Владимир.

— И как?

— Улыбается загадочно. И только.

— Вот видишь. Тебе улыбается, а другим язык показывает. Я видел. — Степан хоть и подпустил туману, по его обиженной интонации Фризе понял, что так пренебрежительно Ирочка обошлась именно с ним.

— Чего еще про мхедриони скажешь? Кроме того, что он злой?

— Злой, он и есть злой, — философски ответил Степан. — Шашлык кусками заглатывает. Можешь себе представить? Я что, зря стараюсь? Вымачиваю мясо в вине. В уксусе. Не даю подсохнуть. Скажи, Володя, ты же ел мой шашлык.

— Настоящий шашлык.

— Вот! Настоящий. А он…

— Теперь понимаю, почему Ирочка улыбается загадочно. — Фризе решил побольше разузнать про глотателя шашлыка. — И ради кого красуля нами пренебрегает?

— Я же сказал. — Степан отвлекся на двух девиц, расстеливших на песке большую цветастую простыню и подставивших ласковому балтийскому солнцу голые груди.

— Какой он? Молодой, старый? Брюнет? Рыжий?

— Блондин. — Степан со вздохом отвел взгляд от нудисток. — Красавчик лет тридцати. Но злой! Славик. «Славик, закажи виски», «Славик, а лед?», «Славик, едем на ранчо».

Степан очень точно передал интонацию Ирочки. Получилось смешно. Только ласковое «Славик» никак не вязалось с «мхедриони».

— Выходит, кавалер с тачкой?

— Тачка будь здоров! Белая «ауди». Но чует мой грузинский шнобель — уведут у него тачку. А ты — Ирочку.

— Постараюсь. А кто — тачку?

— Да это я так! От зависти. — Он помолчал. Смешно топорщил жесткие усы. — Но и то правда — один абрек уже второй день за Славиком приглядывает. С сотовым телефоном. У него, наверное, и приборчик есть, чтобы сигнализацию засканировать. А может, меня зависть заела. Фантазии. Хороша девка! — Степан поднялся со скамейки. Протянул Фризе руку. — На шашлык придешь?

— Обязательно. Может, выпьем еще по бутылочке?

— Ты что? А мангалом кто управлять будет?

Заметив, что Владимир потянулся к карману, Степан гордо предупредил:

— Я угощал, генацвале! — и поиграл кустистыми черными бровями.

Степан занялся шашлыками, а Фризе все сидел и любовался заливом. Время от времени поглядывал на дорожку вдоль шоссе. Поэтесса Карташева сегодня припозднилась.

ДЕТЕКТИВ И ПОЭТЕССЫ

Пляж потихоньку заполнялся народом. Появились несколько пожилых дам. Отпустив пару нелестных замечаний в адрес нудисток, они по-хозяйски расположились на песчаных дюнах. Пестрые полотенца, сумки с едой и питьем, платья, наброшенные на чахлые, с трудом пробивающиеся из песка березки, нижнее белье, в котором они загорали, не дав себе труда надеть купальные костюмы, — все это начисто лишило пейзаж утреннего очарования. Невесть откуда налетевший ветерок унес последние клочки тумана, зарябил воду. Утки, нырявшие рядом с берегом, откочевали на глубины.

Пришли на пляж и некоторые из обитателей Дома творчества. Пожилые литературоведы, муж и жена, с которыми Фризе еще не успел познакомиться, питерская поэтесса со звучной фамилией Протулис-Проневич, которой она несказанно гордилась. Поэтесса сидела с Владимиром за одним столом и, знакомясь, представилась:

— Протулис-Проневич. — И только после короткой паузы, предназначенной для того, чтобы сосед по достоинству оценил фамилию, женщина добавила: — Лида.

Лида выглядела молодо — не старше чем на тридцать, имела хорошую фигуру. Да и про ее лицо нельзя было сказать ничего плохого. Но вот ела она некрасиво. И много. Фризе так и подмывало проехаться на сей счет. Дескать, едите вы за двоих. И за Протулис, и за Проневич. Но поэтесса могла пригодиться, и сыщик не стал нарываться на неприятности. Не каждый способен воспринимать шутки. Даже безобидные. Вот только делить трапезу с Лидой Владимир не стал. Утром приходил к открытию столовой, в обед — последним.

— Володя, как вода? — остановившись рядом, сладко пропела Лида. Она со всеми разговаривала как избалованное дитя.

— Прекрасная.

— Вы уже купались?

— Нет. Но видел, с каким удовольствием ныряли утки/

— Ха-ха-ха! — Лида взглянула на часики. — Через десять минут автобус в Сестрорецк. Поехали в Курорт? На пляж.

— Мы не успеем вернуться к обеду, — сказал первое, что пришло на ум, Фризе.

— Вы будете очень горевать о столовских щах? Там недалеко хороший ресторан. — Лида с интересом взглянула на мангал, возле которого священнодействовал сосредоточенный Степан. Несколько шампуров с нанизанными кусочками баранины и лука уже заняли свое место над поблекшими, успокоившимися углями, и аромат шашлыка уже начал витать над берегом. — Вы же сами жаловались на пресную еду.

— Завтра встанем пораньше… — Фризе непроизвольно оглядел людей на берегу.

— Ну вот! — недовольно протянула поэтесса. — А Ирочку похитил молодой пижон на белом авто. И уж конечно, повез в ресторан.

— Да-а?

— Да-а! Так что не глядите так жадно на дорогу.

— С какой стати?

— С такой. Мне кажется, вы на нее глаз положили.

— На дорогу?

— Фу! На Ирочку. Ладно, пошли поближе к воде. Я сейчас переоденусь, и мы совершим заплыв.

Около воды Лида достала из пляжной сумки купальник, протянула Владимиру широкое полотенце:

— Что за жизнь! Ни одной будки для переодевания! Прикройте.

Фризе подумал о том, что Лида могла надеть купальник и у себя в номере. Но покорно растянул полотенце. Его милостиво брали в сообщники. Помимо его воли.

Поэтесса сбросила халатик, оставшись в чем мать родила. Даже не пытаясь прикрыть полную грудь, она спросила, глядя Владимиру прямо в глаза:

— Надеюсь, я вас не шокирую?

— Красота всегда шокирует.

— Лидка! Ты совсем обнаглела! — раздался вдруг голос за спиной у Фризе. — У мужика могут появиться неоправданные надежды!

— Недолго же ты каталась на «ауди», — сказала Лида и ловко натянула купальник. Перед взором сыщика мелькнули неожиданно резко набухшие темные соски.

— Представляешь?! Этот пижон отвез меня на почту в Зеленогорск и доставил обратно. И ни копейки не взял, — беззаботно ответила Ира.

На красивом ухоженном лице Карташевой Фризе не заметил и тени смущения.

Он вернул Лиде ее полотенце и, отступив на шаг, с удовольствием разглядывал женщин. Ирочка выигрывала по всем параметрам. Моложе, чуточку выше. Намного стройнее. Владимир готов был поклясться, что руки массажистки не реже двух раз в неделю разминают тонкие Ирочкины косточки. Да еще, наверное, она играет в теннис. В той среде, где служит ее супруг, это так же естественно, как дышать воздухом. Короче, благополучная и ухоженная московская дамочка. Но странное дело, теперь Фризе почувствовал себя состоящим в заговоре с Лидой. Она неожиданно стала ему чуть ближе. Как будто их окатило одной волной, налетевшей на прибрежный валун. Волна такая, как все другие. И в то же время особенная: одна на двоих. Первая ниточка. Она может тут же и оборваться. Но может и окрепнуть. А вслед за ней — кто знает? — протянется и вторая. Владимир усмехнулся — умеют женщины находить такую, нужную волну.

— Примете в свою компанию? — спросила Карташева. Не дожидаясь ответа, бросила пляжную сумку и с удовольствием растянулась на песке. — Благодать. Вам не кажется, Владимир Петрович, что в нашей столице неплохо бы иметь такой заливчик?

— Кажется. И впридачу — Карельский перешеек. — Фризе внимательно оглядел пляж. Ни Горобца, ни его «ауди» видно не было.

Степан, одетый теперь в белый фартук и щегольски сидящий на голове поварской колпак, улыбаясь, показал Фризе большой палец.

— Володя предложил поехать в Курорт и пообедать в ресторане, — сказала Лида. И заговорщически посмотрела на Фризе. — Но Сестрорецкий автобус уже ушел. Вот бы пригодился твой пижон на «ауди».

— Мой?! Ищи ветра в поле. Случайный «левак».

— А мне показалось, что он тебя чмокнул в щечку. Нет?

— Господи! Ну и выдумщица ты, Лидия Павловна.

Владимир улегся между двумя поэтессами и ощущал, как припекает спину солнце. Слушая их ленивый, пустой треп ни о чем, Фризе ломал голову, как отделить зерна от плевел? Зерном в данном случае была Ира. На пути более тесного знакомства его постоянно преследовали неудачи. Карташева или бесследно исчезала из Дома творчества — теперь он понял, что встречалась с Горобцом, — или рядом с ней, не отступая ни на шаг, маячила Протулис-Проневич.

Сейчас Лида подняла голову и внимательно оглядела пляж. Несколько секунд разглядывала двух девушек, которые плескались нагишом неподалеку от берега. Вода здесь доходила им едва до колена. Это были те девушки, которых Фризе видел, распивая пиво с грузином. Тогда они кое-что все-таки прикрывали от посторонних глаз. А теперь и вовсе распоясались.

— Как хотите, а я буду тоже загорать без лифчика, — сказала Лида с вызовом.

— Почему бы и нет? — равнодушно бросила Ирочка. — Наш кавалер, по-моему, уже видел твои прелести.

— Ненавижу слово «кавалер», — сердито выпалила Лида и покраснела. Но снимать купальник не стала. И опять легла, подставив солнцу спину.

— «Каварер, каварер, поровик подгорер», — почти пропел Владимир, вспомнив, как бабушка рассказывала ему смешную историю про двух незадачливых невест, не сумевших скрыть от кавалера свое косноязычие.

— Какая-то ахинея, — не поднимая головы, пробурчала Лида.

А Ирочка со смехом выдала еще одну реплику из той же истории:

— «Ты сидера б да морчара, будто деро не твое!»

Наверное, у Ирочки тоже была остроумная бабушка, знавшая историю о неудачном сватовстве.

Воспользовавшись, что питерская поэтесса вся ушла в свои переживания, Владимир подмигнул своей московской фигурантке и написал на песке цифру «7». И слово «сегодня». Потом ткнул пальцем в песок. Надеялся, что Ирочка догадается — он назначает ей свидание сегодня в семь на этом месте.

Женщина посмотрела на Фризе с любопытством. Но ни взглядом, ни жестом не дала понять, как относится к его предложению.

Фризе написал: «Олень», покрутил ладонью у рта, словно быстро быстро забрасывал в него еду. И наконец, показал девушке кулак с оттопыренными мизинцем и большим пальцем. Эту интернациональную фигуру знает любой пьющий.

«Выгляжу полным идиотом, — подумал сыщик, представив свои конвульсии со стороны. — Еще подумает, что я шизик».

Судя по тому, как весело рассмеялась Ирочка, такая мысль ей в голову не пришла. Кончив смеяться, она согласно кивнула и щелкнула себя по горлу.

— Что это вы за моей спиной хохочете? — Лида села, и Фризе едва успел затереть свое песчаное письмо. Чем вызвал новый приступ смеха у Ирочки.

— Владимир Петрович, по-моему, слишком увлекся теми профурсетками. — Карташева кивнула на резвившихся в воде голых девиц. — Как пионер.

Фризе отметил нечаянно вырвавшееся слово «профурсетка». Откуда они набираются этого словесного мусора? От мужей или от любовников?

ИРОЧКА

Ирочка пришла в условленное место ровно в семь. Одета как обычно — в то же белое платье, в котором разгуливала по вечерам в Доме творчества. Только на шее появился кулон на золотой цепочке. В кулоне — великолепный образчик камня тигровый глаз. С трудом скрыв удивление, Владимир бросил взгляд на Ирочкины руки. Нет, перстень с тигровым глазом она, наверное, оставила в номере.

И еще — Ирочка взяла с собой белую сумочку. Какая женщина пойдет в ресторан без сумочки? Но сыщику эта сумочка не понравилась. Очень модная, из жатой лайки, она не предназначалась для того, чтобы носить в ней тяжелые предметы. А в этой сумочке явно было запрятано что-то тяжелое. Фризе решил — пистолет. Зачем молодой женщине, идущей со своим знакомым в ресторан, оружие?

— Ваше любимое зелье? — Владимир прочитал карту вин, но своего любимого «Двина» не обнаружил.

— На мое любимое у вас может не хватить наличности. Или вы пользуетесь картой «Америкэн экспресс»? — В голосе Ирочки сквозила ирония.

— Я-то пользуюсь, но ресторан принимает только наличные. Так что пьете?

— Виски. Хорошо бы…

— «Джонни Уокер» с черным лейблом?

— Неплохо, кавалер! — Ее зеленоватые веселые глаза смотрели с вызовом. — В этой стране так мало мужиков, знающих толк в выпивке. Пьем «Джонни Уокер».

Если бы Владимир не рассчитывал с помощью Ирочки добраться до Горобца, он послал бы ее ко всем чертям. Выражение «в этой стране» действовало на Фризе, как красная тряпка на быка. Оно было как пароль, означающий, что человек, воспользовавшийся им, доверия не заслуживает. «Эта страна», «в этой стране» — по мнению Фризе, так могли говорить только люди, ни в грош не ценящие страну, в которой родились и выросли. Свою страну.

Если Владимир и не послал свою спутницу куда подальше, то настроение у него напрочь испортилось. Он резко оборвал официанта, крупного, начинающего лысеть усача, пытавшегося всучить вино под названием «Старый Арбат». Оказалось, что виски существует только в прейскуранте.

Ирочка внимательно слушала его препирательства с официантом и наконец не выдержала:

— А водка хорошая у вас есть?

— Есть, конечно, — обрадовался усач и провел ладонью по вспотевшему лбу. — «Ливизовская», «Посольская», «Дипломатическая».

— «Дипломатическая» в самый раз. Большую бутылку. И обязательно селедки. — Ирочка посмотрела на Фризе и, не услышав протеста, добавила: — С картошкой. И если бы она была горячая…

— Будет! — Официант повеселел. На Фризе он старался не смотреть. — Что еще?

— Черной икры. По мясной солянке. И оленину в горшочке.

Официант еле заметно покачал головой:

— Рекомендую шашлык по-карски. Пальчики оближете.

— Годится. Еще маслин, зелени. Боржоми. В стеклянных бутылках.

Официант согласно кивнул, делая записи в блокноте.

— Кажется, все.

— Мороженое, — мрачно добавил Владимир.

— Как я справилась? — гордо спросила Ирочка, когда усатый крепыш скрылся на кухне.

— Мудра. — Фризе внимательно оглядел ее и добавил: — Не по годам мудра.

Этот двойной комплимент Карташевой понравился, и Владимир был удостоен легкого прикосновения ее узкой ладони к его руке. Когда они пошли танцевать, прикосновения очень естественно переросли в объятия.

Воспользовавшись тем, что поэтессу пригласил на танец пожилой моряк, Фризе вышел в вестибюль. Убедившись, что из обеденного зала его не видно, позвонил в Дом творчества.

— Пригласите к телефону Ирину Карташеву. — Фризе чуточку изменил голос и постарался придать ему тревожные нотки.

— Сейчас.

Владимир слышал, как дежурная спросила у кого-то: «Карташеву никто не видел?» — «Нет, — ответил мужчина. — Ключ от комнаты на доске». И еще знакомый Фризе капризный голосок произнес: «Она не пришла на ужин». Это была Лидия Павловна.

— Вы слушаете? — спросила дежурная. — Карташевой нет. Передать что-нибудь?

— Очень жаль. Она мне нужна по срочному делу.

Фризе повесил трубку и пошел в зал.

Ирочка сидела за столом, воинственная и гордая.

— Пришлось отшить морячка. Стал мне вешать лапшу на уши, что вдовец. Ищет подругу жизни. Надо же, так и сказал — подругу жизни! Именно такую, как я.

— Молодец! — похвалил Владимир моряка. — Мариманы — народ стремительный. А этот небось служит на торпедоносце. — Он налил водки и подмигнул Ирочке.

— У меня и свой старенький есть.

— Муженек?

— Муженек.

— И молодой любовник.

— И молодой любовник, — бездумно, словно эхо откликнулась Ирочка и внезапно нахмурилась. Фризе увидел в ее зеленоватых глазах испуг. — Ты поверил этой дуре Протулис? Кстати, заметил, какая у нее дряблая грудь?

Фризе заметил другое — замешательство Ирочки. И подумал о том, что настало время поболтать с ней о «малых голландцах». Хмельная и напуганная, она может выболтать что-нибудь.

— Ничего я не заметил. Как пай-мальчик стоял с закрытыми глазами. Но ушами шевелил. И о том, что владелец белой «ауди» чмокнул тебя в щеку, слышал.

— Боже мой! Какая глупость. Ты думаешь, я стала бы скрывать, что завела себе любовника? Вот заведу, — она многозначительно посмотрела Фризе в глаза, — тогда узнаешь обо мне много интересных подробностей.

СЮЖЕТЫ

«А! Была не была!» — решился Фризе. В тревожных Ирочкиных глазах ему почудился зеленый свет: «Можно. Двигай!»

— Ох, Ирочка! Я о тебе столько подробностей знаю…

— Лидка доложила, что мой муж работает в Администрации президента? Уши надеру стерве.

— Мадам! Я старая ищейка. Я сам по себе.

— И мне хотелось бы о тебе побольше узнать. Расскажешь?

— А почему бы нет?

— Разведка донесла — ты пишешь роман. Правда?

— Ах эта разведка! Двойной агент.

— Так пишешь или нет?

— Пишу. Но еще не уверен — роман ли? Может быть, получится эпопея?

— Название придумал? Учти, — в голосе Ирочки проскользнули менторские нотки, — от названия многое зависит. Это как камертон.

У Фризе вдруг мелькнула шальная идея сыграть с собеседницей в старинную детскую игру: «Барыня прислала туалет, в туалете сто рублей. Что хотите, то купите, „да“ и „нет“ не говорите..»

Он испытал секундное замешательство, бросив взгляд на Ирочкин кулон. Если это подарок Цветухина, молодая женщина должна знать фамилию сыщика, работающего на коллекционера. Но тут же Владимир отмел все сомнения.

— Совет мэтра дорогого стоит!

— Не придуривайся. У слабой женщины может быть сильная интуиция.

— «Законные воры». Что подсказывает твоя интуиция?

— «Законные воры», «Законные воры». — Ирочка словно взвесила эти два слова на весах. — Детектив?

— Да.

— Ка-а-ак ин-те-ресно. Люблю читать детективы. И название ничего. В нем чувствуется подтекст. Володя, почему ты не наливаешь?

Фризе разлил водку по маленьким хрустальным рюмкам и с удовольствием следил за тем, как управляется Ирочка с закуской: мажет хлеб маслом, режет на маленькие кусочки, кладет на каждый по ломтику жирной селедки. Потом режет горячую картофелину, водружает на нее кусочки масла и отправляет в рот. Вслед за селедкой. Икра, маслины и зелень пока еще дожидались своей очереди.

— И что же натворили законные воры? — спросила Карташева после двух рюмок подряд.

— Если бы ты согласилась послушать… Кстати, материалом я владею хорошо. Но есть один пробел — мало знаю о девушках из высшего общества.

— Они действуют в твоем романе?

— Еще как действуют!

— Узнаешь. Рассказывай сюжет. Телеграфно. Сумеешь?

— Попробую. В Москве ограблена квартира. В элитном доме. Очень богатая квартира. Сработала сигнализация. Милиция примчалась, когда грабители несли вещи к машине. Перестрелка. Два грабителя и три милиционера убиты. Машина с места преступления скрывается.

— Такое случается почти ежедневно, — скучным голосом сказала Ирочка. И подвинула к Фризе свою рюмку. Но он мог поклясться, что Карташева насторожилась.

Они выпили еще по одной рюмке. На этот раз Ирочка даже не притронулась к еде. Только выпила фужер холодного боржоми.

— Ты права, такое случается часто. Но в моей истории есть изюминка. Во время перестрелки раскрылся чемодан, из него вывалились доллары. Очень много. Миллионы. И несколько бомжей своего не упустили.

— Хорошая изюминка!

— Это не главная изюминка, — с некоторым самодовольством заявил Фризе. — Главная в том, что из квартиры, где сработала тревожная сигнализация, украли уникальную коллекцию картин старых голландских мастеров. Их еще называют «малые голландцы».

— Вот это хороший ход, — одобрила Карташева. Она уже пришла в себя после первого потрясения. И, судя по поощрительной, ласковой улыбке, приготовилась к неожиданностям. — Но разве это возможно — украсть из квартиры миллионы долларов? Их хранят в банке!

— Я же пишу роман. В романе все случается. Может быть, владелец не хочет афишировать свое богатство. Может, решил переправить «капусту» за границу. Или подкопил для очередных выборов? Мало ли!

— Ты еще не знаешь всех подробностей?

— Мой герой, частный сыщик, не знает. Но очень старается их выяснить.

— А картины?

— Вот тут-то вся интрига. Коллекционер поклялся головой своей матушки, что миллионы ему не принадлежат. И никогда не хранились у него дома. Кстати, во время ограбления он отсутствовал. Был в поездке.

— Посчастливилось. Иначе бы убили.

— Ты права, красавица.

— Ну ладно. Твой герой-сыщик еще идет по следу. Не знает, кто украл картины. Не знает, чьи миллионы летали по переулку. Но автор-то должен знать!

Фризе отметил про себя — он ни разу не сказал Ирочке, что преступление совершено в переулке, а доллары летали по воздуху. «Поэтессы — женщины несобранные, — подумал он. — Рассеянные».

— Я где-то прочел — бывают случаи, когда автором управляет его герой.

— Наверное, у старика Моэма?

— А черт его знает! Я тебе не наскучил своими фантазиями?

— Нет. Чем дальше, тем страшней! Продолжай.

— Кое-что герой уже установил: деньги действительно принадлежат не коллекционеру. Совсем, совсем другому человеку. А может быть, их даже и не крали…

— Приехали! Володя, ты не закосел?

— «Милая, ты услышь меня!» — довольно громко пропел Фризе, безуспешно стараясь подладиться под Сличенко.

— Володя, Володя!

— Умолкаю. — Фризе разлил «Дипломатическую» по рюмкам, приготовил два бутерброда с икрой. Они выпили без тостов, молча. Потом сосредоточенно съели по бутерброду, мысленно готовясь к продолжению разговора. Один — к нападению, другая — к защите.

— Мой герой, Иришка, нашел неопровержимые доказательства того, что имели место два криминальных события. А не одно.

— Ты заговорил как юрист.

— Два события, — повторил Владимир. — Исчезновение картин и похищение денег. Тебе интересно?

— Очень. — Ирочка словно обрела второе дыхание и держалась отлично. — Но почему деньги похитили, а картины как бы исчезли сами? Так задумал автор?

— Так задумал автор исчезновения картин. Они уплыли до того, как в квартире сработала сигнализация. В пустой квартире.

Карташева опять напряглась. Смотрела на сыщика своими большими изумрудными глазами не мигая. Будто хотела загипнотизировать.

Фризе налил ей водки. Ирочка выпила, на этот раз даже не запив боржоми.

— Ты хорошо владеешь сюжетом, — сказала она, поставив рюмку на стол. — Но голый сюжет — это не литература. Нужны детали… Убедительные, выпуклые детали. Нужны яркие метафоры, незатасканные слова.

— С убедительными деталями все в порядке. У автора другие трудности.

— Поделишься? Может быть, справимся с ними общими усилиями?

— Для того и рассказываю. — Он улыбнулся. — Попросим принести шашлык?

Лишь после того, как официант разложил по тарелкам аппетитный, в меру зарумяненный шашлык по-карски и они, на время забыв, по каким раскаленным углям ходят сами, съели по первому сочному куску, Фризе продолжил:

— У меня есть два варианта развития сюжета. Первый: квартиру, набитую валютой, ограбили бандиты. Милиция приехала вовремя, перехватив их на выходе из дома. Перестрелка. Поле битвы усеяно трупами. Доллары, как ты сказала, летают по переулку.

— Я так сказала?

— Не важно, — отмахнулся Владимир. — Главное — летают. Из всех подвалов вылезают бомжи и мародерствуют. Второй вариант: и эту квартиру никто не грабил! Вот сюжетец, а?! Хозяева квартиры летят за границу. Спецсамолетом. Ты же понимаешь, хозяева o-гo-гo! Высокопоставленные ребята. Что-то там, за границей, им надо приобрести. Или продать. Спецсамолет — подходящий транспорт. На них теперь многие летают. Туда — сюда, туда — сюда. Зачем их гонять пустыми, эти самолеты? Сечешь?

— Володька, по-моему, сюжет ты раскручиваешь на ходу, — засмеялась Ирочка. Но как-то не очень искренне. И голос у нее сел. Наверное, от ледяной минералки. — И даже перешел на жаргон? Ты, часом, не мафиози?

— У меня герои-то разные! А ты не перебивай. Хотела, чтобы я все телеграфно излагал, а сама мешаешь. Значит, так. Хозяйка еще в квартире носик пудрит, хозяин выбирает галстук поприличней. А халдеи — ну, охрана, помощники, — вещички в машину понесли. И надо ж такому случиться, наряд из вневедомственной охраны на своей разболтанной тачке подгреб к подъезду! И халдеи, и менты посчитали, что перед ними грабители. У кого-то не выдержали нервы…

— Как они там оказались?

— Ирочка! Ты небось в школе ходила в отличницах? Стихи пишешь. А простой вещи понять не можешь. Сигнализация сработала! Повторить? По буквам?

— Почему? Ты сказал — квартиру не ограбили. И хозяева еще дома.

— Да в другой квартире сигнализация сработала! В другой! Из которой картины «малых голландцев» уже давно вывезли. Не украли их, а вывезли. Понимаешь? Нет?

Он так вошел в роль захмелевшего удальца, что даже обслуживающий их официант время от времени бросал в его сторону тревожные взгляды.

— Должна понять, Ирочка! Допустим, владеют картинами двое. Муж и жена. И у них конфликт: часть картин завещана государству. Ферштеешь? Та часть, что принадлежит супруге. Потом еще страховка. Человек так устроен — хочется и на елку влезть, и не ободраться. И картины продать, и страховку получить. И еще хочется купить, например, виллу на Лазурном берегу. Как у Березовского. И жить в ней с новой супругой. Молодой.

— От меня ты чего ждешь? Какого совета?

— На каком варианте мне остановиться?

— Твой сыщик — одиночка?

— Точно.

— Он какое преступление расследует? Картины его интересуют? Или деньги?

— Как ты вопрос поставила! Умница. По жизни его и деньги, и картины интересуют. Но в романе поручено найти только картины.

— Пускай их ищет.

— Правильно. Тем более у людей, которые потеряли доллары, найдутся помощники. Служба охраны, то да се.

— Да уж! Эта Служба твоего шпика и близко к расследованию не подпустит.

— Как ты мне помогла! Как помогла! — продолжал по инерции актерствовать Фризе. Но чувствовал — выдыхается. Становится скучно. И противно.

— Ты мог бы и не стараться так, — печально сказала Карташева. Тоже почувствовала фальшивые нотки. — Объяснил бы мне сразу, что к чему. А так пришлось потратиться на ужин. Получил удовольствие от спектакля?

— Прости. От спектакля — никакого. А от того, что ты рядом, — огромное.

Он заметил, что погрустневшие Ирочкины глаза ожили.

Некоторое время она пристально смотрела на Фризе. Глаза в глаза. Ему показалось, что он понял, о чем сейчас думает молодая женщина. И словно окунулся в ледяную воду. У него даже перехватило дыхание. «Ну уж нет. Меня этим не возьмешь, дуреха! Неужели не понимаешь, что это выглядело бы признанием вины. Слишком очевидным», — подумал он. Но эта очевидность и подкупала.

— Я тебе говорила о своем муже? О его возрасте? Как ты думаешь, почему я выбрала пожилою спутника жизни?

— «Спутника жизни»! Цитата из романа Чарской?

— Он вовсе не богат. — Ирочка не обратила внимания на иронию. — Зато умен и красноречив. Если ты подумал о деньгах, то ошибся. Я из разряда женщин, которые любят ушами. — Она низко склонилась к Фризе, положила горячую ладонь ему на бедро и шепнула: — Володя, не будем ждать ликер и кофе. Расплатись поскорее.

Когда они ехали по хорошо освещенному Приморскому шоссе, Фризе молил Бога, чтобы не напороться на какого-нибудь бдительного инспектора. А вдруг лейтенант, что сидел в засаде утром, выехал теперь на ночную охоту? Но на том повороте, где раньше стоял милицейский «жигуленок», никого не было. Да и на всем пути им встретился лишь фургон, развозивший хлеб.

Напротив дороги, поднимающейся в гору, к Дому творчества, Ирочка тронула Фризе за руку:

— Свернем к заливу.

Владимир остановил машину среди сосен.

— Выкупаемся?

Она дотронулась до руки сыщика. Потом прильнула к нему, прикоснулась губами к щеке. Если она и вела игру, то очень умелую. Прикосновение было удивительно нежным. А Фризе с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться: от Ирочки, красивой, утонченной — ну прямо-таки комильфо нового времени, — пахло селедкой и водкой. И слегка — прекрасным ароматом «Мажи».

— Мы выкупаемся нагишом.

— А ты не боишься за подарок Игоря Борисовича?

Карташева так резко отодвинулась от него, что ударилась о дверцу.

— Тигровый глаз в золоте… Уникальная оправа. И перстень великолепен. У Цветухина хороший вкус. Не правда ли? Коллекционеры наделены чувством прекрасного.

Пока он намеренно медленно произносил всю эту белиберду, Ирочка молчала.

— Иришка, ты не ушиблась?

— Он даже об этом тебе сказал? — Голос у нее опять сел.

— О чем?

— Что зовет меня Иришкой.

— Нет. Это мне подсказала мадемуазель Симпатия.

— Я тебе нравлюсь?

— Очень.

— Но истина дороже?

Фризе промолчал.

— Не надейся. — Ирочка издала звук, похожий не то на сдерживаемое рыдание, не то на смешок. — Ничего тебе не скажу.

— И не надо.

Недалеко от них с шоссе съехал еще один автомобиль и остановился среди сосен. Погасли фары. «Любители ночных купаний», — подумал Владимир. Но из машины никто не вышел, и он решил, что там занялись делом более серьезным, чем купание.

— Учти, если мне не понравится конец твоей истории, я тебя застрелю, — деловито сказала Ира. — Пока мы ехали, я думала о твоем детективе. Почему сработала сигнализация? К владельцу картин все-таки залезли воры? В пустую квартиру? — Ей хотелось узнать, как далеко зашел Владимир в своем расследовании.

— Да нет! Какие воры! Хозяин оставил молодой красивой соседке ключи. Объяснил, что следует сделать. Дело-то выеденного яйца не стоит! Открыть дверь…

— Какая нехорошая соседка. Но красивая, правда? — Не дождавшись ответа, Ира крепко обняла его и начала целовать в губы. Сыщик не сопротивлялся. Наконец она с легким стоном отстранилась, ласково провела ладонью по лицу Владимира. Шепнула: — Откинь сиденье.

— В моей машине сиденья приварены намертво.

— Дурацкая машина.

Фризе включил двигатель и медленно развернулся.

Слабый ветерок с залива занес в открытое окно запах йода, смолы и рыбы. Метрах в двухстах от того места, где они стояли, трепетало красновато-золотое пламя: рыбаки жгли костры. На горизонте светилась цепочка кронштадтских огней.

— Может, рискнем искупаться? Голышом. — Ирочка цеплялась за это купание, как утопающий за соломинку.

Но Фризе уже пересек Приморское шоссе и выехал на Кавалерийскую улицу. Взглянув в зеркало, он увидел, что по шоссе за ними едет машина. «Неужели та, что стояла рядом? — подумал Фризе. — Уж не сам ли Горобец?»

* * *

Прежде чем открыть ворота при въезде на территорию, Владимир сказал:

— Будь осторожна со Славиком.

— Это еще кто такой?!

— Твой любимый владелец белой «ауди». Назвать номер тачки?

— Да кто ты такой на самом деле? — Голос у Ирочки зазвучал резко и зло. — Шпик?

— Сочинитель детективов.

— Назвал бы хоть одну свою книжечку.

— Я бы назвал. Но вдруг ты читала и тебе не понравилось. — Фризе наклонился к Ирочке и заглянул ей в глаза. — И ты откажешься прийти в мой номер. А так я спрятался за псевдонимом, как за каменной стеной.

— Размечтался. Почему ты решил… — Она несколько секунд молчала, а потом неожиданно хихикнула: — А почему бы нет! У тебя за стенкой живет моя подружка Лидочка. Вот будет потеха — слышимость в доме стопроцентная!

В вестибюле спального корпуса горела только лампа на столе дежурной. Сама дежурная стелила постель на громоздком старом диване. Над диваном висел портрет советского классика, именем которого был назван Дом творчества.

— Ну вот! Мои пропавшие постояльцы, — обрадовалась Галина Сергеевна. — Вам, Ирочка, несколько раз звонили.

— Кто? — насторожилась Карташева.

— Мужчина. По-моему, молодой. Я спрашивала, не передать ли что, но… — Дежурная развела руками.

— Не назвался?

— Нет.

Ирочка взглянула на часы, нахмурилась. Фризе подумал, что она будет звонить, но ошибся. Карташева спросила:

— Галина Сергеевна, каждый раз звонил один и тот же человек?

— По-моему, да. Звонил дважды. Или трижды. Да ведь тут вечером шумно. Телик смотрят.

Ира взглянула на Фризе, поджидавшего ее у лестницы. Ему показалось, что она даже не заметила его. Потом сделала несколько шагов к телефону, махнула рукой:

— А, ладно! — и, даже не поблагодарив дежурную, прошмыгнула мимо Владимира на лестницу. В ночной тишине ее каблучки гулко зацокали по ступеням.

Фризе пожелал дежурной «спокойной ночи» и хотел идти следом, но для него у Галины Сергеевны тоже имелась информация:

— А вас, Владимир Петрович, потеряла одна дама. Все беспокоилась, не заблудились ли вы в трех соснах.

— Дама с двойной фамилией?

— Какой догадливый. — Она засмеялась и погрозила Фризе пальцем. — Опасный вы человек, Володя.

НОЧЬЮ ВСЕ КОШКИ СЕРЫ

В номере было прохладно. Пахло хвоей, какими-то терпкими цветами. И, не смешиваясь ни с одним из этих запахов, витали два привычных аромата: кофе и одеколона «Дракар». Они всегда сопровождали Фризе. И даже в подвалах и на чердаках во время короткого пребывания среди бомжей на него моментами накатывало странное чувство — сродни галлюцинациям, — когда он явственно различал эти запахи. А через минуту опять проваливался в зловонную действительность.