/ / Language: Русский / Genre:det_irony, / Series: Французский детектив

Жвачка И Спагетти

Шарль Эксбрайя

Ранним утром на древних камнях мостовой найден безымянный труп. Покойный незадолго до смерти побрился, но разве ж это зацепка? В таком городе, как Верона, еще какая зацепка! Если у французов бытует поговорка "Ищите женщину", то в древней Вероне говорят: "Ищите любовь". Да и как же иначе, ведь Верона – город Ромео и Джульетты! И если человек свежевыбрит, о чем это говорит? Конечно, о скором свидании с дамой сердца... Комиссар Ромео Тарчинини придерживается правила: за каждым преступлением, особенно если речь идет об убийстве, непременно стоит любовь. Исходя из этого принципа, он и ищет преступника или преступницу. Не забывая полакомиться спагетти, распить бутылочку кьянти и посудачить с соседями. А вот у его идейного противника – юного американца Сайруса совсем другие взгляды на расследование: отпечатки пальцев и логика превыше всего! Ну и спагетти он, конечно же, не признает, куда ближе ему родная американская жвачка. Кто победит в этом состязании: веселый и добродушный выпивоха Тарчинини или отличник и всезнайка Сайрус? Ответ очевиден. Ведь дело-то происходит в Вероне. Итальянская детективная серия Шарля Эксбрайя – редкое сочетание добродушного юмора, едких насмешек над американцами и добротной детективной интриги.

Сладкая отрава Восхождение Москва 1992 5-85846-009-7 Charles Exbrayat

Шарль Эксбрайя

Жвачка и спагетти

Глава I

Сайрус А. Вильям Лекок очень гордился тем, что родился в Бостоне (Массачусетс) от родителей, также уроженцев Бостона, откуда семья никогда не переселялась. Не менее гордился он тем важным обстоятельством, что у его матери (урожденной Бэрд из банкирского дома "Бзрд и Уоррен") в родне по материнской линии была двоюродная бабка, невестка которой происходила от одного из переселенцев с "Мэйфлауэра", вследствие чего Лекоки принадлежали, хоть и не по крови, к бостонской аристократии. Более того, Сайрус А. Вильям с самого начала обучения в Гарвардском университете обнаружил незаурядные способности; пуританский дух, унаследованный от предков, отвращал его от собственно литературных занятий, но тем ярче он блистал в суровых дисциплинах Права. Достаточно богатый, чтобы не заботиться о заработке, Сайрус А. Вильям стремился только прославить семью Лекок. Это удавалось ему наилучшим образом. Как специалист по уголовному праву, он не раз участвовал в качестве эксперта в трудных процессах. В тридцать лет наш герой, высокий и белокурый, был олицетворением типа янки, столь ненавистного южанам.

Миссия Лекока еще не была выполнена. Слишком поглощенный юриспруденцией, он не имел времени позаботиться о создании собственного очага, но об этом подумали за него, и семейный совет, собравшийся в красивом жилище Лекоков, напомнил ему о его обязанностях и предписал по истечении нескольких месяцев вступить в брак с женщиной, которая с его помощью продолжит род, не имеющий права угаснуть. Этот срок Сайрус А. Вильям употребил на сравнительное изучение методов уголовной полиции в странах, которые считал более или менее цивилизованными. Так он побывал в Англии и там чувствовал себя, как дома /будучи родом из Массачусетса, где, как и в других частях Новой Англии, культивируются британские нравы/; остался недоволен Францией, жители которой, похоже, ничего не способны принимать всерьез, даже поиски преступников. Через Бельгию он только проехал, чтобы задержаться на несколько недель в Голландии, где завязал хорошие отношения с работниками уголовной полиции, во многом похожими на него; потом восхищался немецкими методами, замечательными своим ригоризмом. Сайрус А. Вильям покинул Испанию через несколько дней с полным ощущением, будто побывал в средневековья. Тогда он перенес свои исследования в Италию, чтобы после нее вернуться наконец в Бостон и написать обширное сочинение, для которого собрано столько материала и которое он положит в свадебную корзинку своей невесты, Валерии Пирсон, единственной дочери Мэтью Д. Овид Пирсона, принадлежавшей, благодаря своим текстильным фабрикам, к числу первых лиц в городе. Валерии не очень повезло с внешностью – ее можно было бы назвать дурнушкой, если бы изрядное приданое, блестящие перспективы, а особенно тот факт, что через своих кузенов она тоже была в родстве с потомками высадившихся с "Мэйфлауэра", не делали ее в пристрастных глазах Сайруса А. Вильяма прекраснее любой звезды Голливуда.

Случай – встреча в Париже и рекомендательное письмо, облегчающее его исследования, – привел Лекока в Верону. Прежде чем отправиться к высокому лицу, предупрежденному о его визите, Лекок счел долгом потратить несколько часов на осмотр древнего города, но исследования такого рода никоим образом его не интересовали. Римская базилика Сан-Дзено оставила его равнодушным, а пение в соборе делла Пиньята нагнало скуку. Города интересовали Сайруса А. Вильяма только в санитарном плане, и с самой своей высадки на старый континент он испытывал глубокое презрение к миру, в котором грязь казалась связующим началом. Мало-помалу исследовательская задача, взятая им на себя, изменила форму, и старая проповедническая закваска, унаследованная от предков, подмывала его просветить своими советами тех, кого он посещал, – настолько Сайрус А. Вильям был убежден, что никакая уголовная полиция не может соперничать с несравненной полицией США.

Анджело Алессандри, глава полицейской службы Вероны, работал со своим секретарем Эммануэле Бертоло, когда ему доложили о приходе Лекока. Он приказал впустить посетителя и принял его с той улыбчивой любезностью, которая является свойством очень древних народов, ничему уже не удивляющихся. Общение облегчалось тем, что Сайрус А. Вильям бегло говорил по-итальянски, изучив этот язык в Гарварде одновременно с французским. Американец выразил желание поработать с одним из местных следователей уголовной полиции – с тем, чтобы изучить их методы решения задач, которые ставит перед ними случай. Через четверть часа несколько ошарашенный Анджело Алессандри убедился, что гость питает честолюбивый замысел реорганизовать итальянскую полицию вообще и веронскую в частности. Собираясь в недалеком будущем в отставку и не желая оставлять за собой в наследство истории, чреватой неприятностями, Анджело сдержался и не послал подальше представительного англосакса, но понятия не имел, как от него отделаться, как вдруг Бертоло, догадавшись о его затруднениях, подмигнул и предложил почтительно и робко:

– Может быть, господин директор, вы могли бы направить синьора Лекока к комиссару Тарчинини?

Алессандри чуть не спросил секретаря, не рехнулся ли тот, потом соль шутки дошла до него, и он просиял:

– Замечательная мысль, Бертоло! Синьор Лекок, я прикреплю вас к комиссару Тарчинини, нашему лучшему следователю. Вид его может вас удивить, так как я сомневаюсь, чтобы ваши полицейские хоть сколько-нибудь походили на Тарчинини, но не судите по наружности. Этот парень дьявольски хитер, и я думаю, он лучше всех сможет ввести вас в курс дела.

Директор снял трубку, вызвал контору Тарчинини и предупредил, что направляет к нему американца с солидными рекомендациями и что тот будет находиться при комиссаре столько времени, сколько найдет нужным, чтоб составить мнение о работе веронской полиции. Тарчинини выразил свое восхищение, и Алессандри поручил посыльному проводить синьора Лекока к комиссару. Когда дверь за посетителем закрылась, Эммануэле Бертоло фыркнул:

– Если позволите такое вульгарное выражение, синьор директор, вот будет потеха!

– Позволю, синьор секретарь, тем более что вполне разделяю ваше мнение!

И оба разразились смехом, который, поскольку дело было в Италии, пробежал всю восходящую и нисходящую гамму без единой фальшивой ноты.

* * *

Войдя в контору Тарчинини, Лекок приостановился, спрашивая себя, не жертва ли он галлюцинации. Едва он переступил порог, как невысокий толстяк с курчавыми волосами, с торчащими нафабренными усами, с огромным перстнем с печаткой на правой руке, с кольцом, украшенным ярким камнем, на левой, одетый в изысканнейший черный костюм, строгость которого умерялась белизной пикейного жилета, обутый в ослепительные лакированные туфли с гетрами незапятнанной же белизны, в пышном галстуке, сколотом чудовищной подковой, на которой сверкали три-четыре жемчужины, и в тугом воротничке поспешно поднялся из-за конторки, чтобы кинуться к нему с распростертыми объятиями, хлопая по плечам, пожимая руки с таким волнением, восторгом, воодушевлением, что Сайрус А. Вильям испугался, как бы этот шут не вздумал его поцеловать. Холодным, строгим голосом бостонца, блюдущего британский этикет, он осведомился:

– Комиссар Тарчинини?

– Весь к вашим услугам! Для меня величайшая честь и радость принимать вас, предложить вам мою дружбу и торжественно заявить: вы можете во всем рассчитывать на вашего друга Тарчинини, который отдаст за вас жизнь, если в этом будет необходимость! Сигару?

– Спасибо, я не курю.

– Как, неужели? Мне говорили, что американцы эксцентричный народ, но... не курить! Как же вы коротаете время?

– Мы работаем, господин комиссар.

– Да; ведь я тоже работаю, но это не мешает мне курить! Ладно, в конце концов, дело вкуса, а? Садитесь, прошу вас!

Лекок был чуть ли не перенесен в кресло перед столом, а хозяин вернулся на свое место. Пока комиссар раскуривал сигару, американец пользуясь паузой, представился:

– Меня зовут Сайрус А. Вильям Лекок.

– Я знаю, знаю...

– Вы меня знаете?

– Виноват?

– Я имею в виду – вы слышали обо мне до нашего знакомства?

– Я... нет. А должен был?

– Дело в том, что я написал несколько работ по уголовному праву...

– О, я, знаете, кроме наших поэтов и Шекспира, мало что читаю.

– Но я не думаю, чтобы поэты или даже Шекспир могли оказать вам большую помощь в расследовании преступлений?

– Ошибаетесь, синьор, ведь мотивом преступления почти всегда бывает любовь. Мы живем, чтоб любить, быть любимыми или страдать от несчастной любви, а здесь – более, чем где-либо!

– Почему?

– Как почему? Потому что это Верона!

– Ну и что?

В первый раз комиссар выразил замешательство.

– Так ведь Верона...

Непонимание американца смутило Тарчинини, и почти шепотом он сказал:

– Но, господин Лекок... Ромео? Джульетта?

– Ромео?.. Ах, да! Шекспир, не так ли?

Итальянец, казалось, испытал некоторое облегчение. По-видимому, он испугался было, что этот заатлантический гость никогда и слыхом не слыхивал о знаменитых влюбленных.

– Шекспир и Верона.

Теперь улыбнулся Сайрус А. Вильям.

– Но позвольте, комиссар, это же театральные персонажи?

– Неправда! Они живы, вечно живы, и окажись вы сегодня вечером, на склоне дня, в каком угодно квартале нашего города, вы увидите бесчисленных Джульетт, спешащих на свидание с бесчисленными Ромео. У нас, синьор, все дышит любовью, и если у вас горячая кровь, чувствительное сердце и хоть капля воображения, пройдитесь по самому узкому, самому темному переулку, и, ручаюсь вам, вы встретите две чарующие тени, которые веками волнуют Верону: Ромео и Джульетту!

Тарчинини умолк, чтобы перевести дух, а Сайрус А. Вильям пожал широкими плечами:

– Нелепость!

– Это жизнь стала бы нелепостью для нас, жителей Вероны, если бы мы перестали верить в бессмертие Ромео и Джульетты!

– И это, конечно, ваши призраки – те самые тени – помогают вам отыскать виновного, ну, скажем, в убийстве?

– Разумеется.

Лекок покраснел от ярости и прорычал:

– You are laughinq at me?

– Виноват?

– Я говорю, вы смеетесь надо мной, синьор Тарчинини?

– Да ничуть не бывало! Поймите же, синьор Лекок! Если Верона насыщена любовью, если любовь – суть жизни, как же вы хотите, чтобы причиной преступлений не была любовь?

– По-вашему выходит, что когда какой-нибудь проходимец душит старуху, или бандит убивает рантье, чтобы ограбить, причиной всему – любовь?

– Я рад, что вы меня поняли.

– И вам когда-нибудь удается задержать преступника?

Игнорируя издевку, комиссар ответил:

– Всегда, синьор. Верона – один из редких в Италии городов, откуда никому не удается бежать.

– Из-за любви, разумеется?

– Конечно. Преступник спутан по рукам и ногам еще прежде, чем мы его арестуем.

Сайрус А. Вильям встал, прямой, как палка:

– Синьор комиссар, я в совершенстве изучил методы уголовной полиции Соединенных Штатов, я провел не один месяц в научной атмосфере Скотланд-Ярда, я, не хвастаясь, могу сказать, что методы, употребляемые в Германии, в Швейцарии, в Голландии, известны мне, я признаю, что нравы французской полиции несколько сбивают меня с толку, я думал, что в испанской полиции увидел худшее, что может быть на старом континенте, но никогда, запомните, никогда я не слыхал такого набора глупостей, какой вы мне сейчас выдали! Это просто немыслимо! Вам, кажется, неизвестно, синьор комиссар, что уголовный розыск – это наука, в которой лаборатория играет важную роль! Вам бы надо побывать в Соединенных Штатах и ознакомиться с нашей службой! У нас, синьор комиссар, у нас привидений не водится!

– А что им там делать?

– What?

– Я говорю, синьор Лекок, что климат Соединенных Штатов не подходит для привидений. Им нужны старые стены, грязные улочки, полуразрушенные замки... Гигиена убивает приведения... И потом, в них надо верить.

– Если хотите знать мое мнение, синьор Тарчинини, то пора вашей стране усвоить некоторые уроки...

– Она так долго преподавала всему миру, синьор, что нет больше ничего, чему ее могли бы научить... а уж тем более вновь прибывшие юнцы, даже если прыти у них больше, чем такта. Синьор Лекок, я попросил бы вас не судить, пока не приглядитесь...

Широким жестом он указал на окно.

– Смотрите! Вечер опускается над Вероной, да к тому же весенний вечер!

– Я думаю, как и везде в Западной Европе?

– Кет, синьор, не как везде! У нас темнота – как бархат. Ночь в Вероне – это занавес, который Бог подымает и опускает, но спектакль происходит за занавесом. Сейчас я покажу вам актеров, ибо играет весь город, но каждый сам себе актер и зритель.

– Молодые еще, может быть, но старики...

– Старики, как и молодые, синьор, потому что одни молоды всей молодостью любви, а другие стары всей древностью любви...

– Синьор комиссар, я никак не предполагал, входя в ваш кабинет, что мне придется выслушать лекцию о любви.

– В Вероне, синьор, трудно говорить о другом.

– Мы в Соединенных Штатах гордимся тем, что не примешиваем к делу своих чувств. И, извините, синьор Тарчинини, но мне кажется, что перед полицейским следователем вы то же, что у нас ребенок перед полисменом.

– Вы меня радуете, синьор! Ни за что бы не хотел бы походить на полицейского! А теперь, если вы не против, я поведу вас в один ресторанчик на виа Ластре, около понте Алеарди, где угощу таким "rizi e luganica"[1] какого вы сроду не пробовали, и таким «torto di mandorle»[2], что вы измените свое мнение насчет благосклонности к нам небес. Все это мы запьем таким bardolino[3], о котором я ничего не скажу, предоставив суждение вам.

– Мне совсем не нравится ваша антигигиеническая пища!

Тарчинини недоверчиво поглядел на американца:

– Вы, наверно, шутите, синьор?

Лекок сообразил, что и впрямь неуместно открывать дискуссию о сравнительных достоинствах национальных кухонь и что, к тому же, в отеле ему тоже не подадут тех блюд, по которым он испытывал ностальгию: огромных бостонских креветок со сладким майонезом, бифштекса с жареным луком, яблочного торта и одной-двух бутылок ледяной кока-колы! К счастью, кока-кола была даже в Вероне, как доказательство того, что пионеры цивилизации не должны отчаиваться. Итак, Сайрус А. Вильям с покорным вздохом принял приглашение комиссара, утешаясь мыслью, что в его багаже есть солидный запас бикарбоната. Уже на выходе Тарчинини вскричал:

– Madonna Santa! Я чуть не забыл предупредить жену, что не приду к обеду!

Он бросился к телефону /американцу казалось, что этот странный полицейский ничего не умеет делать спокойно/ и потребовал синьору Тарчинини таким тоном, словно речь шла о жизни и смерти. Скандализованный, смущенный в своем пуританском целомудрии, Лекок услышал:

– Алло! Это ты, голубка моя? Да, это твой вечный возлюбленный. Радость моя, не жди меня к обеду, я тут с американцем, который изучает нашу работу... Я все объясню... Но ты же знаешь, что я люблю только тебя! До свиданья, моя любовь! До свиданья, моя Джульетта!

Этого уже Лекок не мог вынести, и когда комиссар повесил трубку, он вскричал:

– Не станете же вы меня убеждать, что синьору Тарчинини зовут Джульеттой!

– А что такого? Меня же зовут Ромео!

* * *

Сайрус А. Вильям не одобрил "rizi e luganica" и едва притронулся к торту с миндалем, через силу пригубив bardolino, крепость которого еще усилила его тоску по гигиенической трезвости родной кока-колы, – но он был достаточно хорошо воспитан, чтобы не выдать себя, а Тарчинини достаточно деликатен, чтобы ничего не заметить. Когда они вышли из ресторана, майская ночь обволакивала Верону. Комиссар вызвался проводить гостя до Riva San Lorenzo e Cavour, где тот остановился, но повел его кружным путем, заводя в исторические улочки и подталкивая локтем при виде слившихся в объятии фигур в закоулках, под портиками или даже сидевших на краю тротуара. Тарчинини, казалось, испытывал особую гордость при виде таких возмутительных сцен. У входа в отель, прощаясь с американцем, комиссар спросил:

– Ну что, видели? Теперь верите в бессмертие Ромео и Джульетты в Вероне?

– Loathsome! Scandalous![4] – Да нет же, нет... Это естественно и угодно Богу!

Buona sera, signore! A rivederci...

Едва добравшись до своей комнаты, прежде даже, чем принять спасительный бикарбонат, Сайрус А. Вильям написал длинное письмо Валерии Пирсон, чтобы излить ей свое негодование по поводу веронских нравов и свое беспокойство о судьбе континента, погрязшего в такой испорченности. В нескольких словах он разделался с синьором Тарчинини, описав его как бездарного шута, которого в Бостоне не взяли бы и в ночные сторожа. Он заключил заверением, что ждет не дождется возвращения в благопристойную Америку и больше уж оттуда ни ногой, потому что Европа ему на всю жизнь опротивела. Более того, он предполагал, что возвращение его не задержится, ибо если вся итальянская полиция похожа на веронскую, у него нет ни малейшего желания продолжать свое изучение, хотя, представься случай, он не прочь дать урок этим паяцам и показать, как в Бостоне разделываются с нарушителями общественного порядка. Он чуть не написал под конец, что целует Валерию, но воспоминание об обнявшихся парочках, ничуть не смущенных его появлением, показалось оскорбительным для добродетели дочери Мэтью Д. Овид Пирсона, и он удовольствовался почтительным заверением своей нежности.

Облегчив душу, он лег, ко прежде чем потушить лампу, пробормотал краткую молитву, благодаря Бога за то, что родился по другую сторону Атлантического океана, а потом – по школьной привычке, от которой не мог избавиться, несмотря на ее вульгарность – сунул в рот две плитки жевательной резинки и долго пережевывал в темноте свою жвачку и свое возмущение.

* * *

Телефонный звонок вырвал Лекока из мирного сна, в котором он давал юридические консультации в своей роскошной Бостонской конторе. Такое резкое пробуждение с самого начала привело его в раздражение, а назойливый голос в трубке, медовый и полный любезности, резал ему ухо.

– Синьор Лекок... Тут полицейский просит разрешения повидать вас...

– Полицейский? В такую рань?

– Уже девять часов, синьор Лекок...

Ответ уязвил Сайруса А. Вильяма, и тот мысленно возложил на Тарчинини ответственность за это нарушение режима, предписывающего делать утреннюю гимнастику самое позднее в семь утра.

– Хорошо, пусть войдет!

– Grazie, signore![5]

Лекок обулся, накинул халат, почистил зубы и как раз кончал причесываться, когда в дверь постучали, и появился молодой полицейский, казавшийся несколько взволнованным.

– Синьор Лекок?

– Да.

– Меня прислал комиссар Тарчинини передать вам, что один есть.

– Кто "один"?

– Труп.

– Кого-то убили этой ночью?

– Я, синьор Лекок, больше ничего не знаю. Комиссар Тарчинини сказал: "Эмилио, по дороге домой зайди в отель к американцу и передай, что я сейчас буду заниматься трупом. Если его это интересует, пусть подходит. Я буду ждать в конторе до десяти. Потом можешь идти домой". Ведь я, знаете, всю ночь дежурил, и если зашел сюда вместо того, чтобы отправиться прямо домой, то только по дружбе. Тем более что Бруна, моя жена – она меня так любит, что без меня, можно сказать, не дышит...

Мысль о жене вызвала слезы на глазах Эмилио, который, расчувствовавшись, забыл о субординации и, дружески хлопнув Сайруса А. Вильяма по плечу, доверительно добавил:

– Синьор, да пошлет вам Мадонна такую жену, как моя Бруна! Тогда вы будете счастливейшим человеком и всю жизнь будете благодарить небо. Arivederci, signore![6]

Когда Эмилио вышел, Лекок опустился на кровать. Он не был уверен, что все это ему не приснилось. В самом деле: неужели полицейский в форме действительно входил в его комнату, чтобы поведать ему, в числе прочего, о своем семейном счастье? Неужели этот полицейский действительно хлопал его по плечу, как, бывало, товарищи по Гарварду, когда они встречались в светских гостиных? И неужели, неужели наяву тот позволил себе вмешиваться в его личную жизнь, давая советы?

Несомненно, возмущение Сайруса А. Вильяма перешло уже те границы, в которых его еще можно было бы выразить, а может быть, он еще не совсем проснулся? Но, бреясь, он представил себе физиономию Мэтью Д. Овид Пирсона, если бы тот, проснувшись, увидел у своей постели полисмена, явившегося взять его в наперсники своих любовных дел.

* * *

Несмотря на ранний (для Вероны) час, комиссар Тарчинини при всем параде, благоухающий духами, как и накануне, принял американца с энтузиазмом, видимо, вообще ему присущим. Но Лекок резко оборвал дружеские изъявления:

– Кажется, вы открываете следствие по поводу мертвого тела?

– Да... Это мой друг, комиссар Людовико Тарволи...

– О! Я не знал... I'm sorry. Примите мои соболезнования, синьор комиссар. Он пал при исполнении служебных обязанностей, не так ли?

По тому, как Ромео Тарчинини уставился на Сайруса А. Вильяма, тому показалось что комиссар принимает его за сумасшедшего или не понял ни единого слова из выраженных ему соболезнований. Вдруг лицо комиссара прояснилось, и он рассмеялся:

– Синьор Лекок, вы не поняли. Людовико Тарволи – комиссар полиции в квартале Сан Фермо Миноре, где нашли тело, и он обратился ко мне, потому что не очень полагается на собственное суждение.

– В каком отношении?

– Он не решается дать заключение о самоубийстве и не может достаточно уверенно утверждать, что это убийство. Поэтому он будет рад услышать мое мнение – и ваше, синьор, я уверен, когда я скажу ему, кто вы.

Сайрус А. Вильям понял, что это и есть случай, когда он сможет дать урок этим дилетантам-итальянцам, столь же невежественным в современной криминалистике, как шерифы из старых вестернов. Весь трепеща, он поднялся.

– Итак, мы идем?

– Идем, синьор.

Вопреки этому заверению, Ромео Тарчинини продолжал разбирать бумаги у себя на столе, не вставая с кресла. Раздраженный американец заговорил резче, чем это подобало:

– For God's sake![7] Шевелитесь же!

Тарчинини, бесспорно, был не в состоянии усвоить заокеанский стиль.

– Что с вами, синьор?

– Но ведь каждая упущенная минута невосполнима!

– Для кого?

Ошеломленный такой безответственностью, Лекок не мог ответить, и комиссар развил свою мысль:

– Для мертвого? Что ему теперь минута... Я думаю, ему и на час глубоко наплевать...

– Но если это убийство, убийца может бежать!

– Я вам уже говорил, синьор, из Вероны не бегут. Если мы имеем дело с преступлением, причиной его не может не быть любовь, так что убийца останется тут, поближе к предмету своей любви, и я до него доберусь.

– А если причина – не любовь?

– Не может быть, синьор. Только не в Вероне!

Нервы Сайруса А. Вильяма были натянуты до предела. Садясь в машину комиссара, он не удержался и заметил своему спутнику:

– Я думаю, что никогда не смогу понять вас, итальянцев!

Вы совершенно не думаете о времени, которое для нас является важнейшим фактором.

– Потому что, синьор Лекок, привыкли к вечности.

* * *

Комиссар Людовико Тарволи принял своего коллегу с живейшими изъявлениями дружеских чувств. Двое мужчин пожимали друг другу руки, обнимались, целовались под возмущенным взглядом Сайруса А. Вильяма, который смотрел на них с омерзением английской старой девы, наблюдающей в зверинце Риджентс Парка за любовными играми обезьян. Представленный Тарволи, Лекок также стал объектом приветствий, которые разозлили его еще больше. Трое мужчин разместились в засаленных комиссариатских креслах, и Сайрус А. Вильям не замедлил обнаружить, что оба полицейских, погрузившись в общие воспоминания, как будто бы забыли о причине встречи.

– Людовико, а помнишь, какую пару пощечин закатил тебе твой отец, когда узнал, что ты гуляешь с этой девушкой из Сан-Дзено?

– А главное, гуляла-то она с тобой!

– Ты уверен?

– Ладно, скажем, по очереди!

Они расхохотались, хлопая себя по коленям и топая ногами.

– А помнишь, Ромео, как ее звали?

– Погоди... Не Лидия? А может, Аньезе?

– Нет, скорее Альба...

Лекок предчувствовал, что так они переберут всех святых итальянского календаря. Очень сухо он прервал беседу:

– Извините, синьор Тарчинини, но я предполагал, что мы явились смотреть труп?

Повеяло холодом. Ромео попытался смягчить перед своим коллегой грубость столь бестактного вмешательства:

– Е un americano...[8]

И Тарволи, в интонации которого отразилось все презрение древних великих рас к народам без истории, повторил:

– Е un americano... – таким тоном, что Сайрусу А. Вильяму показалось, будто ему дали пощечину. Он покраснел до корней волос, и в эту минуту, будь его воля, он не колеблясь приказал бы Средиземноморскому флоту Соединенных Штатов открыть огонь по Италии. Но, будучи здравомыслящим человеком, почти тут же успокоился, сообразив, что даже при самом сильном желании пушки американских броненосцев не добьют до Вероны.

– Ромео, мой дражайшей друг, возможно, я напрасно обеспокоил тебя...

– Прекрати, Людовико! Не говори так, ты меня ранишь в самых лучших чувствах! Как это напрасно, если ты дал мне случай повидаться с тобой?

"Опять начинается?" – ужаснулся про себя Лекок, раздираемый желанием крикнуть им, что оба они – проклятые лицемеры, так как, живя в десяти минутах ходьбы от своих занюханных контор, вовсе не нуждаются для встреч при посредничестве мертвого тела. Сайрус А. Вильям решительно чувствовал аллергию к латинскому темпераменту.

– Представь себе, Ромео, сегодня утром, часов в семь, полицейский Марко Морер завершал свой обход и вдруг услышал вопль женщины, обезумевшей от страха. Ему удалось успокоить ее, и она рассказала, что на берегу Адиче лежит труп мужчины, почти напротив пьяцетта Витториа, где начали строить склад, а потом бросили... Конечно, Морер явился мне доложить, но меня еще не было, сам понимаешь, в такую рань... В общем, он вернулся на берег, чтоб разгонять ребятишек, которым вздумается пойти туда играть, и любопытных. Когда я пришел, мне сказали, и я отправился к Мореру. Покойник – человек лет тридцати, хорошо одетый. Судя по его документам, это коммерсант Эуженио Росси. Так вообще-то похоже, что он застрелился из револьвера. На виске еще видны следы от пороха, только оружия не нашли...

– Так, так...

– Теперь, поскольку выстрела никто не слышал, и труп уже совсем остыл, я думаю, может быть, он лежит там давно, а пистолет стянул какой-нибудь нищий, чтобы продать...

– Может быть...

Лекок вмешался в разговор:

– Что говорит судебная экспертиза?

– Экспертиза, синьор? Ничего не говорит, по той простой причине, что туда не обращались.

– Не обращались? А если это убийство?

– Правильно! А если нет? Участковый комиссар не может себе позволить беспокоить этих господ по пустякам.

Сайрус А. Вильям с трудом верил своим ушам.

– Тело вы оставили на месте под охраной Морера, господин комиссар?

– Оставить на месте, где дети гуляют? Вы соображаете, что говорите, синьор?

– Но, послушайте, а следы вокруг тела, а его положение, ну, словом, улики, которые можно обнаружить?

Тарволи пожал плечами.

– Это в романах так, синьор Лекок. Мы тут работаем попросту.

Сраженный такой безответственностью, Сайрус А. Вильям не проронил более ни слова и замкнулся в суровом молчании, обдумывая про себя мстительные строки, в которых он заклеймит халатность веронской полиции. Ромео Тарчинини спросил:

– Женщина, которая обнаружила труп...

– Это сеньора София Меккали. Она привратница в доме 423 на Виа Филиппини.

– Ну что ж! Навещу ее, пожалуй. Идете, синьор Лекок?

Глава II

Подобно крестьянину, который, устав копать, переводит дух, опершись на лопату, синьора София Меккали, опершись на метлу, которой она мела тротуар, отвечала на вопросы остальных привратниц виа Филиппини, собравшихся вокруг нее. Вот уже тридцать пять лет синьора Меккали была оракулом виа Филиппини, и ни одна из ее товарок не сделала бы и шагу, не спросив предварительно ее совета.

Меккали только что начала в двадцатый примерно раз свое повествование о трупе на берегу Адиче, с каждым повторением обретавшее все более яркие краски, когда автомобиль комиссара Тарчинини остановился около группы увлеченных слушательниц. Ромео вышел первым, за ним Сайрус А. Вильям. Следователь с величайшей учтивостью снял шляпу и громогласно осведомился:

– La signora Meccali, per favore?

Привратницы недовольно покосились на чужака, тут же, впрочем, смягчившись: жительницы Вероны питают слабость к элегантным мужчинам. Но Меккали, раздосадованная тем, что перебили ее искусно построенный монолог, отвечала весьма сухо:

– Это я. Чего вы от меня хотите, синьор?

Женщины инстинктивно расступились, очищая поле битвы. Тарчинини склонился перед привратницей, как перед английской королевой. Такая учтивость очень подняла его шансы, и слушательницы просто онемели от восторга, когда комиссар представился по форме:

– Следователь уголовной полиции Ромео Тарчинини.

Лекок, наблюдавший эту сцену, отметил, что если бы целью его коллеги было оповестить о своем визите весь квартал, он не мог бы найти лучшего способа. Все у этих итальянцев не по-людски! Меккали, потрясенная внезапно выпавшей ей честью, выпрямилась во весь свой внушительный рост и, глянув свысока на своих товарок, сразу низведенных до уровня мостовой, сделала что-то вроде реверанса, показав, что тоже знает обхождение, и проронила голосом, дребезжащим, как тимпан:

– Не угодно ли следовать за мною, синьор комиссар?

И, не удостоив ни единым взглядом изнывающих от любопытства подруг, величественно двинулась в свою каморку в сопровождении Тарчинини, за которым поплелся и Сайрус А. Вильям.

Каморка синьоры Меккали напоминала пещеру с тусклым, мутным освещением. Жалким украшением ее служили десятки обленивших стены фотографий, где покойный король Виктор-Эммануэль соседствовал с Тольятти, а Фанфани составлял компанию Лоллобриджиде, с которой не сводил глаз Иоанн XXIII. Меккали любила искусство ради искусства и стояла выше межпартийных разногласий.

Комиссар представил своего спутника, синьора Меккали предложила гостям сесть и выпить по стаканчику aqua di Firenze[9] для подкрепления сил. Они согласились, но при виде сомнительного сосуда, из которого ему предстояло пить, Сайрус А. Вильям почувствовал дурноту и отказался, сославшись на недомогание. Меккали удивилась, но Тарчинини, желая избежать недоразумений, поспешил объяснить:

– Е un americano... No ha l'abitudine...[10]

Привратница повторила:

– Е un americano...

И столько снисходительной жалости было в ее словах, что Лекоку они показались новым оскорблением, и он чуть не выскочил вон. К счастью для итало-американских отношений, комиссар уже переходил к делу:

– Итак, синьора, нынче утром вам пришлось испытать жестокое потрясение?

– Ах! Gesu Cristo![11] Мне этого не забыть до конца моих дней! Потрясение, синьор комиссар, потрясение, способное убить на месте, особенно если у человека такое больное сердце, как у меня!

И она поскорее калила себе еще стаканчик aqua di Firenze, чтоб поддержать свое больное сердце.

– Я вас понимаю, синьора, это, наверное, было ужасно.

– Хуже, синьор, хуже! Это просто... Слов нет, чтоб передать, что я испытала!

Сайрус А. Вильям сидел как на иголках. И это – следствие! Так могли действовать разве что в средние века!

– Может быть, вы расскажете, синьора, как это произошло?

– Надо вам сказать, что каждое утро, чуть я проснусь часов в шесть, в полседьмого – с тех пор, как я овдовела, а тому уж срок немалый, потому что мой бедный муж (да будет ему Мадонна заступницей перед Богом, ведь Рафаэле при жизни был сущим пропойцей) умер тридцать два года назад в Пентекоте – я первым делом протягиваю руку поверх одеяла, чтобы погладить Ромео.

Лекок подскочил:

– Еще один?

Те двое поглядели на него строго.

– Еще один Ромео?

Тарчинини, улыбаясь, шепнул:

– Я вас предупреждал, синьор, в Вероне вы не раз услышите это имя.

А синьоре Меккали, недоумевавшей о причине волнения Сайруса А. Вильяма, комиссар повторил обычное объяснение:

– Е un americano...

Лекок постиг унизительную истину: эти двое итальянцев смотрят на него примерно так, как его бостонские сограждане на алабамских негров – с презрительной снисходительностью. Он был глубоко уязвлен и решил больше не открывать рта. Тем не менее синьора великодушно пояснила:

– Ромео – это мой кот, синьор; превосходное животное и мой лучший друг! Обычно по ночам он от меня не уходит, но в мае месяце его дома не удержишь, и я оставляю окно приоткрытым, чтоб он мог вернуться. Так вот, сегодня утром нет Ромео. Ну, София, говорю я себе, с Ромео что-то случилось; и, накинув пальто на ночную рубашку, выхожу и принимаюсь звать кота. Я знаю его привычки, так что сразу пошла к Адиче по тем улицам, где он обычно гуляет. Я не переставала звать Ромео, как вдруг мне послышалось жалобное мяуканье моего голубчика! Кинулась я на голос и нашла его, наконец: шерсть дыбом, а когда я хотела взять его на руки да поругать за неблагодарность и за беспокойство, которое он мне причинил, я споткнулась о тело, распростертое на земле.

Голос Меккали прервался, она была близка к обмороку. Во избежание этого Тарчинини поспешил налить ей стакан aqua di Firenze, который та залпом осушила. Восстановив свои силы, она продолжала:

– Я сперва подумала, что это какой-то бродяга, и выругала его как следует! Но, удивившись его неподвижности, я наклонилась... Ах, Боже мой!.. это зрелище будет преследовать меня до самой смерти, клянусь вам!.. Я увидела кровь! Как я кричала, синьор комиссар, вы не представляете, я кричала невесть сколько времени, пока наконец не прибежал полицейский с несколькими любопытными. Этот полицейский был очень вежлив, хотя сначала вообразил, что это я убила того беднягу! Вы только подумайте! Я живо поставила его на место, и он извинился. Я приняла извинения и пошла домой сварить себе крепкого кофе. Мне это было совершенно необходимо.

– Вы, случайно, не заметили, синьора, пистолет, из которого застрелился несчастный, был около него?

– Нет, синьор комиссар, я была так потрясена, что только кричать и могла.

– Я вас понимаю, синьора, и на вашем месте, наверное, поступил бы так же.

Сайрус А. Вильям подскочил. Офицер полиции признается посторонней женщине в недостатке хладнокровия – неслыханно! Одного этого было бы достаточно, чтобы Тарчинини вылетел из бостонской полиции, если бы, упаси Бог, в ней состоял.

Тарчинини распрощался с синьорой Меккали со множеством поклонов и комплиментов, на которые добрая женщина отвечала не меньшими любезностями. Все это напоминало бесконечный, разыгрываемый как по нотам балетный номер. Лекок был не в состоянии долго терпеть этот дурацкий спектакль. В Бостоне фараон при прощании подносит палец к козырьку и буркает что-то сквозь жевательную резинку – что-то таксе, чего на памяти человечества никто еще не разобрал, но что ради экономии времени сходит за любезность. Он твердо взял комиссара за локоть:

– Так мы идем?

Те двое резко остановились. Они не привыкли к подобным манерам. Меккали, которой испортили такое удовольствие, чуть не вспылила, но Тарчинини предотвратил бурю, заметив лишний раз конфиденциальным тоном:

– Е un americano...

И Сайрус А. Вильям почувствовал живейшее желание дать ему по физиономии.

* * *

В машине, пробиравшейся по веронским улицам, где пешеходы уступали дорогу только на грани несчастного случая, Лекок дулся. Его спутник явно противопоставил себя ему, дав понять Меккали, что он разделяет ее мнение о грубости, якобы свойственной американцам. Как будто оперативность не важнее всего! Сайрус А. Вильям поглядел на часы: одиннадцать! Человек – труп которого они даже не видели – мертв уже не меньше семи часов, а следствие практически и не начиналось! В Бостоне оно было бы уже закончено! Но в Бостоне комиссары полиции не зовутся Ромео и не считают своим долгом затевать флирт с каждой привратницей под предлогом, что в молодости она, может быть, была похожа на Джульетту!

– Вы знаете, комиссар, что уже одиннадцать?

– Да ну?

– Да. Не кажется ли вам, что пора бы начать следствие?

– Начать? А до сих пор что мы, по-вашему, делали?

– Ничего.

– Я так не считаю... Сейчас мы едем в морг.

– Наконец-то!

Лекок был еще раз неприятно удивлен, обнаружив, что веронский морг вовсе не похож на морг. Эти люди явно ничего не почитали. Заведение имело уютный, приветливый вид, резко контрастируя с угрюмой строгостью аналогичных учреждений цивилизованного мира. Как будто сюда приходят приятно провести время! Сторож, впустивший их, сиял улыбкой, как какой-нибудь метрдотель, и Сайрус А. Вильям усомнился, могут ли веронцы хоть что-то принимать всерьез, если даже смерть не окружается почтением, Тарчинини немедленно пустился в самый дружеский разговор о семейных делах со сторожем, которого называл по имени – Джанфранко; и, боясь, что это затянется не меньше, чем с Меккали, американец вмешался:

– Нас ждет покойник, синьор комиссар:

– Не думаю, чтобы он очень беспокоился, синьор...

Улыбка Тарчинини заслуживала хорошей зуботычины...

Сторож предложил посетителям осмотреть всю коллекцию трупов, легкомысленным хранителем которой состоял, и был разочарован, узнав, что речь идет только о человеке, подобранном несколько часов тому назад на берегу Адиче. Выдвигая носилки с покойником, Джанфранко дал понять, что не питает особой симпатии к своему новому подопечному:

– Самоубийца, синьор комиссар... По-моему, псих.

Лекок спросил, из чего тот делает вывод об умственной неполноценности покойного.

– Разве не понятно, синьор? Он покончил с собой! Покончить с собой, имея счастье жить в Вероне! Только не говорите мне, что молодой парень в здравом уме вздумал таким манером отблагодарить Бога, который дал ему родиться в лучшем городе Земли! Не считая того, что, как Господь ни милосерден, такая неблагодарность вряд ли Ему понравится!

Сайрус А. Вильям пожал плечами. Что толковать с дураком, который считает Верону лучшим городом Земли, не видав ни Бостона, ни Нью-Йорка!

Появился труп, и Лекок решил, что из трех присутствующих веронцев покойник самый приличный. Он был свежевыбрит, имел вид солидного человека и вызвал у американца симпатию. Кровавая дыра в виске не обезобразила его. Хорошо воспитанный человек и застрелился аккуратно. Сайрус А. Вильям пожалел, что первый симпатичный веронец, который ему попался, оказался мертвецом. Тарчинини тронул его за плечо:

– Синьор, чтоб вас не стеснять, мы с Джанфранко выйдем, и вы сможете спокойно осмотреть тело. Мы подождем в приемной.

Они вышли прежде, чем Лекок успел изъявить свое согласие или несогласие. Этот комиссар, несмотря на свою неслыханную галантность, был не слишком-то вежлив!

Сайрус А. Вильям наклонился над мертвецом и приоткрыл упитанное тело без всяких следов насилия. Внимательный осмотр ногтей не обнаружил никаких подозрительных частиц, какие могли бы остаться в случае борьбы. И, наконец, безупречно чистая рана не оставляла никаких сомнений. Десяти минут Сайрусу А. Вильяму вполне хватило. Он вышел к Тарчинини.

– У меня все, синьор комиссар. Я думаю, что мы зря потратили время, и можем выдавать разрешение на захоронение. Вокруг пулевого отверстия я обнаружил въевшиеся в кожу частицы пороха и даже легкий след, образовавшийся, по моему мнению, от дула револьвера, приставленного к виску. Этот след должен быть яснее, но я полагаю, что, желая соблюсти максимальную тишину, несчастный выстрелил через платок, так как вокруг раны можно разглядеть мельчайшие частицы ткани... Я считаю, что во вскрытии нет необходимости. Но, разумеется, я был бы счастлив узнать ваше мнение.

Тарчинини поклонился и вошел в покойницкую, оставив своего спутника с Джанфранко. Последний пытался завязать разговор, но натолкнулся на стену молчания, так как американец был уже сыт по горло пустой болтовней. Вдруг Лекок насторожился, не понимая, что за звуки до него доносятся. Он обернулся к двери, за которой исчез комиссар и откуда как будто слышалось бормотание. Он взглянул на Джанфранко – слышит ли и он эти звуки – но лицо сторожа ничего не выражало. Сайрус А. Вильям решил выяснить, в чем дело. Он бесшумно подкрался к двери, приоткрыл ее, и то, что он увидел и услышал, показалось ему диким сном. Склонившись над трупом Эуженио Росси и трепля его по щеке, комиссар Тарчинини говорил:

– Значит, Эуженио, ты больше ничего не можешь мне сказать? Но пойми же, если ты сам захотел уйти из жизни, я не стану тревожить твой покой, который ты решил вкусить до срока; но ведь тебя убили, правда? И ты хочешь, чтобы я отомстил, так ведь? Как же мне отомстить, если ты мне не поможешь? Ну, сделай маленькое усилие, наведи меня на след! Это все любовь, верно? Ты убил себя или тебя кто-то убил из-за женщины?

Сайрус А. Вильям вошел и остановился около комиссара, сопровождаемый Джанфранко.

– Значит, синьор комиссар, вы тут ломаете комедию перед трупом? Это постыдно! Просто постыдно!

Джанфранко, разинув рот, смотрел на Лекока, который осмеливался так говорить с комиссаром. Последний же улыбался. Видя недоумение сторожа, он тихо сказал:

– Е mi americano...

Сайрус А. Вильям взорвался:

– Да, я американец и горжусь этим, когда вижу европейские, а точнее, латинские нравы! У нас уважают умерших, господин комиссар!

– Да, а у нас их любят... Я возвращаюсь в комиссариат. Вы со мной?

Озадаченный этим непринужденным тоном, Лекок не сразу последовал за удаляющимся Тарчинини. Джанфранко, воспользовавшись этим, шепнул ему:

– Зря вы, синьор, так говорили с комиссаром. Он умеет объясняться с мертвыми! Он унаследовал этот дар от своей бабки, так мне говорили...

Сайрус А. Вильям пожалел, что под рукой нет бутылки виски: он выпил бы сейчас не меньше полбутылки и, может, хоть тогда почувствовал бы почву под ногами.

* * *

Людовико Тарволи ждал их. Когда они вошли в кабинет, он спросил:

– Ну и какое твое мнение, Ромео?

– Спроси сначала синьора Лекока, Людовико.

Комиссар из Сан Фермо Миноре повернулся к Сайрусу А. Вильяму, который кратко изложил свое мнение:

– Я считаю, что это, несомненно, самоубийство. Синьор Росси покончил с собой, выстрелив в висок через носовой платок.

– Любопытно... А пистолет? Вы его нашли?

– Ба! Его могли украсть... Я думаю, воров в Вероне хватает?

– Да, голодных много... А платок?

– Какой-нибудь мальчишка или собака...

– Понятно... а ты, Ромео, как считаешь?

– Я считаю, что его убили.

Последовала пауза, во время которой Людовико Тарволи лукаво поглядывал на Лекока, однако последний сделал вид, что не замечает этого, подозревая, что оба итальянца сговорились над ним посмеяться. Он уселся поудобнее и небрежно заметил.

– Я держусь своего мнения, хотя, правда, мне, синьор Тарчинини, мертвые не поверяют своих тайн.

Ничуть не удивившись, Тарволи сказал только:

– А! Так вы знаете?

Не воображают ли эти два голодранца, что могут потешаться над Соединенными Штатами в лице Сайруса А. Вильяма?

– Я знаю одно, синьор Тарволи: все, чему я был свидетелем сегодня утром, – позор! Человек покончил с собой ночью, а в одиннадцать дня это еще обсуждается! И, наконец, следователь уголовной полиции разыгрывает непристойное представление в морге, делая вид, что беседует с мертвецом! Шарлатанство! Шарлатанство в духе отсталых народов старой Европы, растленной, прогнившей до мозга костей!

– А вам-то какое дело?

– Как? Но...

– Я, Тарволи Людовико, говорю вам, синьор Лекок: что вы лезете в наши дела? Я зам это, конечно, дружески говорю, но вы примите к сведению. Мы ведем следствие, как нам кажется лучше, и не американцам, которых наши же предки понаделали в тех краях...

– Вы оскорбляете Штаты, синьор!

– Не смешите меня! Ваша молодость, которой вы так гордитесь – кто же ее создал, как не мы, наши эмигранты? Вы нам всем обязаны, синьор Лекок, всем, потому что ваши хваленые Соединенные Штаты еще не родились, а мы, итальянцы, уже двадцать пять веков творили историю и все еще не имели права отдыхать! Когда вы сделаете столько же, тогда и являйтесь со своими советами.

Сайрус А. Вильям был, в сущности, славным малым и признал, что зашел слишком далеко.

– Простите, синьор комиссар, но мы не любим, когда смеются над наукой... и когда мне говорят, что синьор Тарчинини общается с мертвыми...

– А почему бы и нет?

– Но послушайте! Наука...

– Есть вещи, которых никогда не обнаружить вашим лабораториям со всей их наукой!

Тарчинини вмешался в спор:

– Ну конечно, синьор, я не разговариваю с умершими так, как вы имеете в виду. Мы, понимаете, стремимся, чтобы наши предположения обрели образ... мы их разукрашиваем... такая старая слабость... может быть, это потому, что мы никогда не были особенно счастливы в материальном плане. Когда я вижу перед собой незнакомого мертвеца, я пытаюсь вообразить его живым... понять, чего он мог желать... чего у него не было или что он потерял... причину его смерти, синьор; и почти всегда это женщина. Тогда я пытаюсь представить себе и ее... и поэтому я почти уверен, что Эуженио Росси не самоубийца.

– На чем основывается ваша уверенность?

– Во-первых, на интуиции...

– Интуиция! Главное – надежные доказательства. А частицы пороха вокруг раны доказывают самоубийство. Надеюсь, вы их разглядели?

– Разглядел, синьор Лекок... но неужели вам кажется естественным, что человек, перед тем, как покончить с собой, побрился у парикмахера?

– Не понял?..

– У нашего клиента оказались еле заметные следы парикмахерского мыла в складках левого уха; я за это ручаюсь, потому что уже имел дело с подобными уликами.

– Он хотел привести себя в приличный вид перед смертью! Что тут удивительного?

– И такой чистоплюй идет стреляться на заброшенной стройплощадке?

– Ну, не мог же он покончить с собой посреди пьяцца Эрбе?

– А у себя дома? Нет, синьор, мне трудно представить себе человека, который, решив застрелиться, идет бриться в парикмахерскую...

– Значит...

– Значит, мы будем требовать экспертизы.

– По-моему, вы зря потеряете время.

– Время – единственная вещь в Италии, которую можно позволить себе расточать. Кстати, Людовико, что сказал врач?

– Он сказал, что парень застрелился около полуночи. Он тоже считает, что это самоубийство. Но странно вот что: крови вытекло очень мало.

– Есть у тебя сведения об этом бедняге Эуженио Росси?

– Да, он представитель фирмы "Маффеи", – знаешь, галантерея...

– Да.

– Он ездит как представитель этой фирмы... Его сектор – Мантуя, Феррара, Равенна, Падуя и Виченца. Он должен был выехать вчера поездом в двадцать три часа... В кармане нашли билет и порядочно денег.

– Багажной квитанции нет?

– Нет.

– Странно.

– Думаешь?

– Вряд ли Росси ехал в Мантую вот так, без ничего, верно? Ну, а если он не сдал чемодан в багаж, то куда он его дел? Что вы об этом думаете, синьор Лекок?

– Признаться, я об этом не думал, но я не знал, что тот человек собирался куда-то ехать.

– Я знаю, где чемодан!

Американец и Тарволи недоверчиво поглядели на Тарчинини, а тот, выдержав паузу, объявил:

– У убийцы, как и револьвер!

– Вы отстаиваете свою версию об убийстве?

– Да, синьор Лекок.

– Дело ваше.

Вспомнив о своих обязанностях, Тарволи заметил:

– Надо будет взять у вдовы разрешение на вскрытие.

– Какова была ее реакция на сообщение о смерти мужа?

– Ей еще не сообщали.

– До сих пор!

Изумленный американец вскричал:

– Вы хотите сказать, что женщина, овдовевшая по крайней мере двенадцать часов назад, еще не предупреждена?

– Куда спешить с дурной вестью?

– И ее не приглашали опознать труп?

– А зачем? При нем были документы с фотографиями.

– Но правила...

– О! Если в мы исполняли все правила, мы бы стали, как дикари, верно, Тарчинини?

– Конечно... Где живет вдова, Людовико?

– Виа Кардуччи, 233.

Следователь встал.

– Я сообщу ей, а заодно попрошу разрешение на вскрытие, объяснив ей мои подозрения... Я тебе позвоню.

Сайрус А. Вильям уже перестал возмущаться пренебрежением здешней полиции к установленным правилам. Когда он вернется в Бостон, он повеселит общество рассказами о веронских нравах. Вряд ли ему поверят, и, возможно, обвинят в том, что он играет на руку изоляционистам, рисуя Европу более черными красками, чем она есть в действительности.

В доме 233 на виа Кардуччи привратница, недовольная тем, что ее оторвали от еды, вышла им навстречу:

– Чего вам надо в такое время? Что это за напасть такая, не дадут поесть спокойно! Во имя сердца Христова, неужто и на старости лет человек не имеет права отдохнуть?

Лекок отметил, что в уголках губ у старушки остались следы томатного соуса. Вот такие мелкие детали придадут правдоподобия тому, что он будет рассказывать в Бостоне у Пирсонов.

– Простите, что побеспокоили вас, синьора, но мы вынуждены... Можно ли видеть синьору Росси?

– Третий этаж, налево!

– Тысяча благодарностей, синьора!

– Но можете не трудиться подыматься, ее нет дома.

– А! Она еще не пришла с работы?

Привратница разразилась хриплым смехом, похожим на карканье:

– С работы? Уж она-то, будьте спокойны, себя не утруждает! Платья, волосы, ногти – вот вся ее забота. Говорю вам, ей чертовски повезло подцепить такого мужа, который хорошо зарабатывает и может ей позволить целый Божий день сидеть, сложа руки, когда другие...

Тарчинини поспешил перебить поток личных выпадов, который готов был прорваться:

– Ваша правда, синьора. Нет в мире справедливости, и не всегда хорошо бывает тем, кто больше этого заслуживает... А вы случайно не знаете, где синьора Росси?

– Всякий раз, как ее муж уезжает, она отправляется к своей подруге – та вдова, синьора Фотис, Лидия Фотис. Она живет в Сан-Дзено, виа Скарселлини, дом 158.

* * *

Наши сыщики в некотором замешательстве смотрели на женщину, открывшую им дверь, и она заговорила первой:

– Что вам угодно?

– Нельзя ли повидать синьору Фотис?

– Войдите, я сейчас доложу.

Она провела их в маленькую гостиную, заставленную мебелью начала века. Сайрус А. Вильям сразу же заметил висящую на стене гравюру, которая взволновала его, несмотря на ужасное качество печати, потому что такая же была у него в детской. Там была изображена вызывающе элегантная женщина, опоясанная бросающимся в глаза золотым поясом, от которой прохожие презрительно отворачивались, тогда как в другом углу гравюры бедно одетая молодая вдова, держащая за руку ребенка, принимала изъявления всеобщего уважения. Заинтригованный Тарчинини вывел своего спутника из задумчивости:

– Что вас заворожило, синьор?

Американец указал на гравюру:

– У меня такая когда-то была...

Они одновременно обернулись, услышав приятный голос:

– Чем могу служить, синьоры?

– Синьора Фотис?

Она кивнула. Высокая, тонкая, подчеркнуто строго одетая, Лидия Фотис была само изящество, а ее ласковые, как это бывает у близоруких, глаза выражали неисчерпаемую доброту. Тарчинини низко поклонился, и в первый раз Лекока это не покоробило.

– Мы бы хотели поговорить с вашей подругой, синьорой Росси.

Она как будто на мгновение смутилась, что не ускользнуло от следователей.

– Моей подруги здесь нет.

– Да? Нам сказали, что всякий раз, как ее муж уезжает, она перебирается к вам, чтобы не оставаться одной.

Синьоре Фотис было явно не по себе.

– Кто вы, синьоры?

– Мы из полиции, синьора.

– Из полиции? Мика что-нибудь натворила?

– Вы говорите о синьоре Росси? Нет, успокойтесь... Мы только должны поставить ее в известность, и как можно скорее, о... ну, короче, о несчастном случае с ее мужем.

– Боже! Он ранен?.. Опасно?

– Очень опасно, синьора, и поэтому...

– Мика, в сущности, хорошая девочка, но она всегда была так избалована...

Тарчинини мягко прервал ее:

– Что, если вы нам скажете, где она сейчас?

– Я...я не знаю.

– Послушайте, синьора! Она в самом деле пришла сюда вчера вечером?

– Да, но...

– Но?

Она, видимо, с величайшим трудом пересилила себя и ответила, краснея:

– Она здесь не ночевала.

– Вы бы лучше сказали нам, где она провела ночь?

– Не знаю...

В этом разоблачении американец увидел подтверждение своей версии. У Мики Росси был любовник, и ее муж, не в силах вынести этого, застрелился. О чем еще хлопочет Тарчинини? Без сомнения, зациклившись на своей версии убийства, он никак не может выбросить из головы эту нелепицу!

– Понимать ли ваши слова так, синьора, что ваша подруга не была верна своему мужу?

– Это был брак по расчету... Эуженио не был красавцем, но хорошо зарабатывал...

– Она придет к вам или домой?

– Думаю, что ко мне.

– Будьте так добры, передайте ей, как только ее увидите, чтоб она немедленно явилась в уголовную полицию, где ее ждут.

– Уголовная полиция?

– Муж вашей подруги умер, синьора. По-видимому, это самоубийство. Нам необходимо разрешение на вскрытие.

– Это невозможно!

– Что невозможно?

– Росси не мог покончить с собой!

– Вы его хорошо знали?

– Я не знала его...

– Вы его никогда не видели?

– Никогда... Я понимаю, это выглядит странно, но Мика не настаивала на нашем с ним знакомстве, а мне было бы тягостно завязывать дружеские отношения с человеком, которого... которого я помогаю обманывать... в некотором роде. Но Мика мне часто говорила, что ее муж глубоко религиозен, и поэтому я не верю в самоубийство. Он не мог решиться на такой грех!

– Можно ли знать наперед, синьора, кто на что способен?

Глава III

Ромео Тарчинини тщательно вытер усы и подбородок, отхлебнул изрядный глоток кьянти и, снова наведя красоту, спросил:

– Ну, синьор Лекок, что вы думаете об этих scaloppine alla fiorentina?[12]

И Сайрус А. Вильям обнаружил, что не только съел две порции эскалопов по-флорентийски, но и помог своему спутнику осушить бутылку кьянти, стоявшую перед ними. Американец чувствовал – с тех пор, как они вышли от очаровательной вдовы Фотис – что в самой глубине его существа происходит какая-то таинственная алхимия, природу которой он не без тревоги пытался понять. Сам не узнавая своего голоса, он услышал, что отвечает:

– Превосходно... но я бы еще чего-нибудь выпил, страшная жажда!

Это пожелание, казалось, преисполнило комиссара радостью, и он немедленно казал официанту бутылку Malvasia di Lipari[13] с макаронами на закуску. От этого крепкого вина кровь бросилась в голову Лекоку, а воспоминание о трезвом Бостоне расплылось в золотом тумане мальвазии.

Пытаясь побороть дрему, смежавши ему глаза, Сайрус А. Вильям счел своим долгом вернуться к интересующей его проблеме:

– Синьор комиссар, вы правда уверены, что Эуженио Росси убили?

– Да.

– И вы отвергаете версию о самоубийстве?

– Да.

– Почему?

– У самоубийц не такие лица.

– Так вы считаете, что у тех, кто хочет умереть, особые лица?

– Да, синьор, Вот у вас, например.

Сайрус А. Вильям подскочил.

– У меня? Что за мысль?

– Вы печальны, синьор, а только печальные люди кончают самоубийством.

Американец рассмеялся так, что остальные посетители ресторана разом обернулись, убежденные, что в зал зашла лошадь.

– Но я не печален! Просто я серьезно смотрю на жизнь.

– И что вам это дает?

– Но... но... нет, Тарчинини, вы меня поражаете!

– Я вас поражаю потому, что заставляю взглянуть правде в глаза! Печальны, да, вы печальны, amico mio,[14] и таким вы останетесь до конца ваших дней, разве что...

– Разве что?

– Разве что вы встретите любовь!

– Но я ее уже встретил!

И Лекок дал весьма лестное описание Валерии Пирсон. Он вложил в него весь пыл, на какой был способен, но, казалось, не убедил своего собеседника.

– Вы как будто мне не верите?

– О! нет...нет, синьор, но если это в Америке называется любовью, меня больше ничто не удивляет...

Тут Тарчинини с величайшим энтузиазмом пустился разъяснять, что называется любовью в Италии. Послушав его, Сайрус А. Вильям должен был признать, что если его друг прав, если любовь – действительно такая бурная стихия, то ни он не любит Валерию, ни она его. Эта мысль привела его в такую меланхолию, что он заказал еще бутылку Malvasia di Lipari, чтоб подавить в зародыше свою грусть. Тарчинини еще больше зауважал его за это и поспешил завершить свое славословие, так как тоже чувствовал неутолимую жажду.

– Я вам говорил и опять повторяю, синьор Лекок, нельзя понять Италию и итальянцев, если не признать с самого качала, что любовь важнее всего. Верона живет под знаком Ромео и Джульетты, которые умерли из-за любви. Никогда не забывайте этого! Вот веронцы не забывают. Доказательство – Эуженио Росси...

– ...который покончил с собой из-за любви!

– ...которого убили из-за любви!

Они смерили друг друга взглядами, потом чокнулись и согласились из единственном неоспоримом факте: что Росси мертв.

Выйдя из ресторана на весеннюю улицу, двое сыщиков почувствовали, что мостовая покачивается у них под ногами, чем, по-видимому, и объясняется их нетвердая походка. Застенчиво поддерживая друг друга, они добрались до берега Адиче и, облокотившись на парапет, предоставили вольному речному ветру освежать им лица и прояснять мысли. Сайрус А. Вильям недоумевал, как это после всего съеденного и выпитого ему не становится дурно. Американец не знал еще, что веронские чары начинают действовать на него. Он тронул Тарчинини за плечо:

– Она, должно быть, ждет нас?

– Кто?

– Вдова.

Комиссар покачал головой:

– Не люблю вдов...

– А-а...

– Они наводят меня на мысль о смерти, а мне, синьор, эта перспектива очень неприятна.

– Вы боитесь смерти?

– Не знаю, но мы, итальянцы, на долгом опыте убедились, что никогда не надо бросать кость в погоне за ее отражением. Конечно, в раю, я уверен, очень хорошо, но если бы Господь спросил меня, я бы попросил Его распорядиться как угодно моим местом у Его престола, а меня оставить в Вероне...

– А вы уверены, что вам уготовано место именно в раю?

– А где же еще, синьор?

Это теологическое отступление несколько прояснило их мысли, и они направились в уголовную полицию куда более твердым шагом. Не отдавая себе в этом отчета, с непринужденностью, на какую он никогда не счел бы себя способным, Лекок взял итальянца под руку.

– У нас в Америке все больше и больше вдов...

– Я слыхал об этом, синьор. Мне жаль вас. Вы не обижайтесь, но, видно, у вас там не так уж приятно живется, раз ваши соотечественники так слабо держатся за жизнь?

– Мы много работаем...

– Вот и я говорю.

Посыльный сообщил, что к комиссару Тарчинини никто не приходил. Сайрус А. Вильям спросил, не следует ли выписать ордер на задержание неуловимой вдовы или, по крайней мере, поручить поиски полиции, дав описание ее особы. Он добавил, что в Бостоне ее разыскали бы в считанные часы. Ромео возмутился:

– А вы подумали о ее репутации?

– Между нами говоря, она как будто не так уж о ней заботится?

– Потому что она изменила мужу? О! Знаете, в Вероне мы не так строга на сей счет, как у вас в Бостоне.

– Разрешите мне об этом пожалеть!

– Разрешаю, синьор, тем охотнее, что при всем при том у вас не меньше обманутых мужей, чем у нас.

Они устроились в удобных креслах, реплики становились все реже, паузы все длиннее, и незаметно они погрузились в дремоту, не замедлившую перейти в благодатную сиесту, которую вышколенный персонал не дерзнул нарушать.

Около половины шестого стук в дверь заставил подскочить Сайруса А. Вильяма, которому стоило немалого труда собраться с мыслями. Он никак не мог сообразить, где он и что с ним. Вид Тарчинини, который спал, приоткрыв рот, вернул его к действительности. Он взглянул на часы и с ужасом убедился, что проспал больше двух часов! Никогда еще с ним не приключалось такого. Если бы его видел будущий тесть, он мог бы расторгнуть помолвку своей дочери с человеком, настолько лишенным энергии, чтобы поддаться позорной сиесте! Несмотря на стыд, который он старался ощутить, Сайрус А. Вильям не жалел об этом несвоевременном отдыхе, так как чувствовал себя превосходно. Тем не менее мысль, что в неполные два дня он дошел до такого, внушала беспокойство. Он решил впредь следить за собой. В дверь опять постучали, и он пошел будить комиссара, который с трудом открыл глаза.

– А? Что такое?

– Проснитесь, Тарчинини, к вам пришли!

Маленький следователь в две секунды освободился из мягких объятий дремы и, поскольку стучали уже в третий раз, зычно крикнул, чтоб входили. Рассыльный объявил, что комиссара хочет видеть синьора Росси. Вдова Эуженио вошла, легкая и изящная, как куколка. Рядом с Тарчинини и Лекоком она казалась необычайно хрупкой, а встревоженный взгляд придавал ей особо трогательный вид.

– Синьор комиссар Тарчинини?

Ромео поклонился с величайшей галантностью и усадил прелестную вдову в кресло, освобожденное Лекоком.

– Не волнуйтесь, синьора Росси...

– Синьора Фотис сказала, что вы меня вызываете.

– Мы вас ждали гораздо раньше.

– Я знаю, но я задержалась. Извините, пожалуйста.

– Как же не извинить красивую женщину, синьора?

Сайрус А. Вильям недоумевал, собирается ли Ромео любезничать с Микой Росси или все же спросит о ее ночных похождениях. Но комиссар прервал его мысли:

– Синьор, если вы хотите расспросить синьору, я буду счастлив уступить вам место и поглядеть, как это делается у вас в Бостоне.

Хоть и чуя сам не зная какой подвох, Лекок подавил это чувство, спеша показать насмешливому веронцу, как надо обращаться с подозрительными личностями и с какой скоростью при правильном ведении дела можно достичь цели. Он подошел к креслу Мики и наклонился к ней:

– Когда вы в последний раз видели вашего мужа?

– Мужа? Но... вчера вечером, после обеда, когда он отправлялся на вокзал Порта Нуова к поезду... А что?

– Вопросы задаю я, синьора!

– Но, синьор, мне кажется, что...

– Когда вы виделись с вашей подругой синьорой Фотис?

– Только что.

– Откуда вы шли?

– Из дома.

– Вы лжете! Вы покинули ваше жилище вчера вечером после отъезда вашего мужа. Вы зашли к синьоре Фотис и ушли... Куда?

– Это вас не касается!

– Почему вы здесь?

– Не знаю... Я позвонила Лидии, это она мне передала, что вы хотели меня видеть...

– Она вам больше ничего не сказала?

– Нет... Просто что у меня хотели что-то узнать об Эуженио... Что-нибудь случилось?

– Ваш муж знал, что вы ему изменяете?

– Как? Но, синьор...

Она бросила умоляющий взгляд на Тарчинини, словно прося о защите, но итальянец не шелохнулся. Сайрус А. Вильям, не давая себя разжалобить, приказал:

– Отвечайте, синьора!

– Но... но вы не имеете права...

– Да или нет, подозревал ваш муж, что вы ему изменяете, или не подозревал?

– Я... я не знаю...

– Вы лжете!

– Клянусь вам...

– Вы лжете! И ваша ложь только укрепляет имеющиеся против вас подозрения!

– Какие подозрения?

– Повторяю, синьора, вопросы задаю я! Где вы провели ночь?

Тарчинини счел нужным дать молодой женщине совет:

– Лучше вам сказать правду, синьора. Мы были у вашей подруги, и ей пришлось сознаться, что вы не ночевали у нее.

Она в нерешительности крутила пальцами носовой платок. Американец почувствовал, что победа за ним.

– Где вы провели ночь?

– У моего... моего друга.

– Которого зовут?..

– Это в самом деле необходимо?

– Которого зовут?..

– Ланзолини... Орландо Ланзолини.

Лекок выпрямился и подмигнул Тарчинини:

– Хоть одного зовут не Ромео!

Измученная, изнывающая от беспокойства Мика, не владея собой, вскричала:

– Но объясните же мне, наконец...

– Я скажу вам то, что сочту нужным, и тогда, когда найду нужным. Прежде ответьте на вопрос, который я вам недавно задал и о котором вы, кажется, забыли: знал ли Эуженио Росси, что вы ему изменяете?

– Кажется... кажется, подозревал.

– А я думаю, что он был уверен.

– Почему?

– Потому что умер из-за этого!

Она сначала, казалось, не поняла, потом смысл слов Лекока как будто дошел до нее, и она повторила недоверчиво:

– Умер?.. Эуженио умер?

– Он покончил с собой сегодня ночью, несомненно, после того, как увидел вас направляющейся к Ланзолини. Вы убийца, синьора!

– Нет! Нет! Нет!

– Да! Вы убили вашего мужа так же верно, как если бы своей рукой приставили револьвер к его виску!

– Нет! Нет! Нет!

– Убийца! Вы слышите! Убийца! Мне жаль, что закон бессилен против вас! Но есть иной закон, закон Божий! В вечности будете вы искупать вину, не искупленную на земле!

Сайрус А. Вильям был искренен и очень доволен собой. Все слышанные им в жизни проповедники, казалось, его устами обличали неверную жену. Эти развращенные итальянцы хоть раз в жизни услышат правду о своем поведении! И, тем не менее, Лекоку показалось, что Тарчинини улыбается! Он не оскорбился, он ждал чего угодно от этого язычника. Что касается синьоры Росси, услышавшей правду о своем поведении, она взяла и упала в обморок, издав тихий птичий вскрик, который пошатнул позиции Сайруса А. Вильяма вернее, чем любое проявление неистовства. Не очень понимая, что теперь делать, американец позвал Тарчинини на помощь. Тот подошел, взглянул на восковое лицо молодой женщины и заметил:

– Забавные методы у вас в Бостоне.

Потом добавил очень непринужденно:

– Она и впрямь хорошенькая, правда?

Сайрус А. Вильям, который думал о чем угодно, но никак не о наружности той, кого обличал с таким жаром, признал, что Мика действительно хороша собой, но сейчас это не важно; на что Тарчинини возразил, что кет такой важной проблемы, какая могла бы помешать нормальному мужчине восхититься женской красотой; и добавил без особой настойчивости:

– А теперь мне надо исправить то, что вы напортили, синьор.

Лекок подскочил:

– Как это я напортил?

– Кой черт, вы напугали ее до обморока, а знаем мы не больше, чем до ее прихода!

Не дожидаясь ответа, комиссар вытащил бутылку траппы, хранившуюся в шкафу с документами на случай всегда возможного недомогания обвинителя или обвиняемого. Под действием алкоголя Мика открыла глаза, узнала американца и в страхе прижалась к груди Тарчинини, коленопреклоненного у ее кресла, а тот с отеческой лаской гладил ее по голове, стараясь успокоить. Лекок уселся в кресло комиссара, пытаясь установить, что перед ним происходит – допрос или любовная сцена.

Как ни действовал ему на нервы воркующий голос Тарчинини, он, казалось, благотворно повлиял на синьору Росси, которая уже улыбалась, обратив на своего земляка доверчивый взгляд.

– Я-то понимаю, синьора, вы не желали смерти вашему мужу...

– О, нет! Бедный Эуженио!

– Бедный Эуженио... не сумел понять, что не надо жениться на женщине, которая его не любит!.. Он был хороший, этот Эуженио?

– О! Да, синьор, очень хороший... и я его очень любила...

– Только он-то предпочел бы, чтоб вы его просто любили, как вы любили Орландо... но это было невозможно.

– Да, невозможно...

Сайрус А. Вильям в своем кресле чувствовал, как в нем подымается дикое желание что-нибудь сломать, все равно что, лишь бы ломать, бить, топтать, рвать!

– А что если вы мне расскажете о прекрасном Орландо?

Мика Росси чуть снова не потеряла сознание.

– Ах! Орландо...

Лекок готов был встать и с омерзением выйти, но остался, возмущенный и одновременно заинтересованный.

– Давно ли вы знакомы?

– Месяц.

– А чем он занимается в жизни, кроме любви к вам?

– Он дамский парикмахер.

– Так-так.

– Это лучший парикмахер Вероны!

– Не сомневаюсь, синьора, не сомневаюсь. Где он работает?

– У ди Мартино, на виа Стелла.

– А как вы познакомились?

– Я была его клиенткой.

– Понятно... И вы вручили ему ваше сердце одновременно с головой?

– Да.

Американец не мог решить, кто из двоих выглядит глупее: безответственная идиотка Мика или карикатурный Ромео, который при одном гиде юбки преображается в сладострастного старикашку. Если Лекок остался до конца допроса, то только для того, чтоб иметь возможность живописать всю сцену в Бостоне, а в крайнем случае отправиться в Вашингтон и сказать президенту, что он думает об итальянцах, и как безнадежно доверяться в чем-либо народу, который думает только о любви.

– Но Эуженио подозревал о своем несчастье?

– Я думаю, да...

– Он дал вам это понять?

– Не прямо, но он, по-видимому, догадался о профессии моего... моего друга.

– В самом деле?

– Две последние недели Эуженио приходил домой каждый вечер позже, чем обычно, и всегда свежевыбритый.

– Свежевыбритый, вечером? Это странно, вам не кажется?

– Да. Меня это тоже удивило, и я спросила его. Тогда он рассказал, что нашел хорошую парикмахерскую... что ему нравится посидеть там, поболтать... что там приятнее, чем в кафе... Но я думаю...

Она внезапно умолкла, словно боясь, что проговорилась.

Но Тарчинини подтолкнул се по пути признаний:

– Вы думаете, что...

– ... что я слишком много говорила об Орландо, конечно, не называя его, но теперь я вижу... Я была слишком болтлива.

– И он ходил в вашу парикмахерскую, надеясь увидеть Орландо... увидеть, что собой представляет человек, отнявший у него жену?

Она смущенно потупилась:

– Может быть...

– Орландо должен был уведомить вас... ведь он знает вашего мужа?

– Вот то-то и странно, что Орландо действительно знал Эуженио по фотографиям, бывшим у меня, ко говорит, что ни разу его не видел!

– Вы уверены?

– Он мне поклялся!

Было ясно, что для нее это исчерпывающее доказательство.

– Тогда как же вы объясняете ежевечерние визиты вашего мужа в парикмахерскую?

– Никак.

– А его смерть?

– Его смерть мне тоже совершенно непонятна. Он был так набожен, я не могу представить, и чтобы он посягнул на свою жизнь! Как он... что он сделал?

– Застрелился из револьвера.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Но где он его взял? У него не было револьвера.

– Не могу вам ничего сказать, синьора, так как оружие исчезло, по всей вероятности, унесенное каким-нибудь бродягой... Ну что ж, синьора Росси, я думаю, говорить больше не о чем. Приношу вам свои соболезнования... А, кстати: где живет ваш Орландо?

– Виа Сан-Франческо, 57. А что?

– Вы ведь там провели ночь?

– Да.

– Ну вот нам и надо проверить, так положено.

– Но у Орландо не будет от этого неприятностей?

– С какой стати? Я даже не советовал бы вам рассказывать о вашем визите к нам... Это могло бы напрасно встревожить его, и он винил бы вас... Сообщите ему просто о самоубийстве вашего мужа.

– Вы очень добры, синьор...

– О, я ведь знаю жизнь... Только нужно еще, чтобы тело вашего мужа обследовали специалисты. Вы не будете возражать?

– Если вы считаете, что так нужно...

– Так нужно, синьора. Как только это будет сделано, вы сможете забрать его из морга. Я вас извещу. Мое почтение, синьора.

Тарчинини церемонно проводил Мику Росси до самых дверей кабинета и, целуя ей руку, счел своим долгом пожелать ей счастья. Едва дверь за ней закрылась, Лекок взорвался:

– Вы бы ее еще поздравили! Почему бы вам не объявить ее образцом и средоточием всех добродетелей?

Комиссар уселся, ничего не отвечая, зажег сигару и любезно осведомился:

– Вас послушать, синьор, так в Бостоне ни одна женщина не изменяет мужу?

– Есть, конечно, неверные жены, но мы предпочитаем игнорировать их, и уж во всяком случае не воздаем им почестей, как вы это только что проделали самым скандальным образом!

– В Италии, как я вам уже говорил, мы гораздо терпимее к таким слабостям, происходящим от любви. Даже если они приводят к самоубийству. Убить себя из-за любовной драмы – у нас на это смотрят не как на преступление, но как на красивый жест. Традиция, понимаете?

– Нет, не понимаю! Это варварство! Это разврат!

– Успокойтесь, синьор, хоть мы и не осуждаем самоубийство, мы не оставляем безнаказанным убийство, и я обещаю вам, что Эуженио Росси будет отомщен.

Сайрус А. Вильям уставился на своего собеседника, как на сумасшедшего.

– Отомщен? За что? Кому мстить?

– Да убийце же!

– А! Значит, несмотря на показания очаровательной вдовы, вы продолжаете держаться версии об убийстве?

– Я бы даже сказал, синьор, что она укрепила меня в этом мнении.

– С вами, итальянцами, плохо то, что никогда не поймешь, шутите вы или говорите серьезно!

Тарчинини устроился поудобнее в кресле:

– На очень долгом опыте, синьор, мы научились не принимать жизнь слишком всерьез, как это делаете вы. Вы верите в машины, а мы верим в человека. Вы воображаете, что можно проникнуть в тайну преступления с помощью физики и химии, а мы думаем иначе. Для нас убийство – просто один из видов несчастных случаев; для нас это прежде всего человеческая драма. Вы беретесь постичь его посредством техники, а мы пониманием, и в конечном итоге, синьор, я уверен, что варвары как раз вы, потому что признаком варварства может быть не только отсутствие техники, но и засилье ее!

– Ну, знаете ли! Если я вас правильно понял, вы считаете американцев дикарями?

– Вот именно, синьор. На мой взгляд, вы замкнули цикл развития человечества. От варварства каменного века вы пришли к варварству века роботов. Правда, надо отдать вам справедливость: вы опередили весь мир в этом движении к изначальному мраку!

– Надеюсь, вы шутите, синьор комиссар?

– Нет, синьор. У вас богатство, у нас – дух, и это доказывает, что Бог справедлив. Только богатство парализует понимание.

– Что вы такое говорите!

– И докажу. Не будь тут я, вы заключили бы, что Росси покончил с собой, и убийца ушел бы от наказания.

Несомненно, Ромео Тарчинини доставляло удовольствие дразнить американца. Не обращая внимания на раздражение последнего, он продолжал очень любезно и непринужденно:

– Синьор, вы как будто представляете собой цвет Соединенных Штатов по части научной криминалистики, и вот в первом же деле, с которым вы столкнулись здесь, вы впадаете в полнейшее заблуждение, осуждая между тем нашу медлительность и отсталые методы. Признайте, синьор, что это забавно и довольно утешительно для полицейских моей страны, правда?

Не отвечая, Лекок встал, взял шляпу, надел ее и, положив руку на ручку двери, обратился к хозяину со следующей речью:

– Ромео Тарчинини, учтите раз и навсегда, что не для того мои родители произвели меня на свет в условиях самой строгой гигиены, не для того берегли меня от всех детских болезней, не для того я блестяще прошел весь курс наук в Гарварде, чтоб в один прекрасный день стать мишенью для остроумия мелкого полицейского служащего, самодовольного и бездарного!

Тарчинини, в свою очередь, встал и подошел к Лекоку.

– А я, синьор, вырос в лачуге, где нас было семеро в одной комнате, я переболел всеми болезнями, какие может подцепить мальчишка. Я схоронил большую часть своих братьев и сестер, а моя мать в сорок лет была уже старухой. Я учился мало, верь, надо было работать, чтобы платить за учебу и помогать тем из наших, кто еще остался в живых, и вот почему я не потерплю, чтоб какой-то папенькин сынок, который только и потрудился, что родиться на свет, который слишком заносчив и эгоистичен, чтоб понять, каково другим живется, имел наглость меня учить!

Они смотрели друг другу в глаза, готовые сцепиться врукопашную, потом сработали веронские чары. Робкая улыбка тронула губы американца, а добродушная физиономия Ромео приняла свое обычное выражение. В Бостоне Лекок поднял бы шум до небес и дошел бы до высшего начальства, чтоб добиться извинений, но надо иметь и виду, что Сайрус А. Вильям был уже не тот, как прежде, и что итальянская атмосфера уже начала производить над ним свое медленное подтачивающее действие. Он протянул руку своему противнику:

– Простите меня. Я вел себя, как скотина... Да что уж там – как американец!

– Не надо преувеличивать... бывают и хорошие.

– А! Вы меня радуете! Которые?

– Которые происходят от нас!

Они рассмеялись, и Сайрус А. Вильям, приобняв за плечи своего друга Ромео Тарчинини, спросил:

– Не объясните ли вы мне, что заставляет вас думать, будто Росси убили?

Только комиссар собрался было пуститься в объяснения, вошел рассыльный и с преувеличенно почтительным видом протянул Тарчинини конверт:

– От судебного медика, синьор комиссар!

По уходе рассыльного Ромео ознакомился с рапортом. Он с удивлением присвистнул от удивления и поднял глаза:

– Синьор Лекок, знаете, что это были за частицы ткани, налипшие на рану на виске бедняга Росси? Они были слишком грубыми для носового платка, и лаборатория, в которую передал их врач, установила, что они принадлежат к ткани, из которой делают парикмахерские салфетки.

– Да?

Слегка уязвленный Лекок не нашел, что сказать. Тарчинини подошел:

– Понимаете, меня сразу же поразило, что покойный свежевыбрит и выбрит профессионалом... Кто же идет к парикмахеру, собираясь застрелиться!

– Но ведь его жена объяснила...

– Правильно! Мне кажется, в этом деле что-то уж слишком много парикмахеров. Росси каждый вечер ходил к парикмахеру, любовник его жены – парикмахер...

– Значит, и убийца парикмахер?

– Или убийство произошло в парикмахерской.

– Но послушайте, Тарчинини, порошинки вокруг раны доказывают, что он застрелился! Никогда бы он не позволил убийце приставить дуло прямо ему к виску, не оказав сопротивления!

– А может, он не мог сопротивляться?

– Как так?

– Вообразите Росси в парикмахерском кресле. Он закутан в халат, лишающий его возможности двинуть рукой. Парикмахер стоит сзади...

– Он видит его в зеркало!

– Если читает газету, то не видит! Так что парикмахер имеет полную возможность приставить револьвер к его виску и выстрелить прежде, чем тот поймет, что произошло, тем более если убийца замаскирует оружие салфеткой...

Лекок подумал с минуту и, будучи честен не только с другими, но и с самим собой, признал:

– Приношу вам своя извинения, Тарчинини, и благодарю за урок. Значит, это сделал Орландо Ланзолини?

– А это уж другое дело...

– Но, послушайте, все ясно, как день! Даже по словам его жены, Росси подозревал, что она изменяет ему с парикмахером. Он каждый вечер ходил в парикмахерскую, надеясь застать их вдвоем, а может быть, желая изучить своего соперника и понять, что нашла в нем Мика. Тот испугался такого упорного наблюдения и убил его, чтоб избавиться от него и жениться на вдове. По-моему, яснее быть не может!

– Разумеется, если только вы мне объясните, по какой причине синьора Росси не в курсе поступков своего мужа, которого Ланзолини, будь это так, видел ежедневно.

– Так, по-вашему, Орландо невиновен?

– Полегче, amigo! Сейчас я могу сказать только, что его виновность не кажется мне бесспорной.

– Что же мешает вам его допросить?

– Скоро семь часов вечера. Я привык каждый вечер, который посылает мне Господь, пить вермут в "Академии" на виа Мадзини, в семь часов, и не понимаю, зачем изменять своим привычкам, если один из жителей Вероны подвернулся под пулю?

– Но ваш долг...

– Дорогой Лекок, вам что, обязательно нужно разыгрывать из себя профессора морали? Мой долг – найти убийцу Росси. Я его найду, будьте спокойны; а остальное никого не касается.

– Но если Ланзолини, предупрежденный вдовой, бежит?

– Вы все никак не поймете! В Бостоне может быть, что Орландо, будучи виновным бежит; но не здесь. Он никуда не денется от своей Мики. К тому же, вспомните, я дал ей понять, что ее муж покончил с собой. Зачем Орландо бежать при таких обстоятельствах – чтоб привлечь к себе внимание, что ли? Успокойтесь, я могу пить свой вермут с чистой совестью. Кроме того, Джульетта, моя жена, готовит сегодня вечером спагетти alla vongole[15], как это умеет только она, и это блюдо не терпит ни промедления в готовке, ни отсрочки дегустации. А я лучше дам передышку Ланзолини, чем испорчу настроение Джульетте. Добавлю, amico mio, вы окажете нам большую честь, если будете так милы и отобедаете с нами.

Лекок сдался. Теперь он убедился, что американские методы ведения следствия и те, что приняты в Вероне, принадлежат вообще разным измерениям, и он зря потратил бы время и силы, обращаясь с разумными доводами к этому сыщику или пытаясь преподать ему азы криминалистики. Всего любопытнее то, что это не вызывало у него активного возмущения, как несколько часов назад. Он начинал уступать этой опьяняющей беспечности, ничему не придающей значения, этой непосредственности, видящей мир в таком свете, какого бостонец никогда не признавал, этой игре воображения, заранее разрешающей все проблемы, лишь бы не тревожить вековой лени. Он принял приглашение Тарчинини, не имея причин отказаться, и попросил только разрешения сходить в отель переодеться. Комиссар выразил живейшее удовлетворение.

– Пойдите переоденьтесь, раз уж считаете нужным, хотя у нас все без церемоний, но смотрите не опоздайте! Жду вас у себя в восемь часов, на виа Пьетра, дом 126. Что касается Ланзолини, я не о нем помню, и завтра же утром мы с ним повидаемся.

Глава IV

Сайрус А. Вильям долго не мог решить, надевать ли ему смокинг. В Бостоне это само самой разумелось бы, но в Вероне? У Тарчинини? В конце концов он остановился на костюме цвета морской воды, шелковой рубашке и строгом, гранатового цвета галстуке. Все вместе создавало впечатление неброской элегантности, какой придерживаются жители новой Англии, следуя британским традициям. Уже на выходе Лекок столкнулся с другой проблемой: следует ли ему подарить синьоре Тарчинини цветы, или лучше конфеты? Валерии он всегда приносил орхидеи, подобранные с величайшим вкусом, но образ жизни Пирсонов, конечно, не имел ничего общего с образом жизни Тарчинини. Он решил вопрос в пользу шоколада, огромной коробкой которого и запасся тут же в отеле.

Продвигаясь по виа Пьетра, Сайрус А. Вильям уже не досадовал на толчею и тесноту смеющейся толпы, заполнявшей вечерние улицы. Он даже чувствовал симпатию к этим людям, которые так явно наслаждались жизнью и, не заботясь о церемониях, окликали друг друга через улицу или самым шумным образом изъявляли свои чувства. Лекок начинал осваиваться в Италии.

Привратница дома 126, казалось, была сражена элегантностью синьора, спросившего ее, на каком этаже живут Тарчинини, и Сайрус А. Вильям покраснел, когда добрая женщина воскликнула, прижав руки к сердцу:

– Che bel'homo![16]

Смущенный Лекок вырвал ее из восторженного оцепенения, чтоб добиться желаемых сведений. На лестнице он рассмеялся, в глубине души польщенный неожиданным комплиментом. Интересно, дошел бы до Валерии юмор этой ситуации? Перед дверью Тарчинини он остановился в нерешительности: воинственный бой барабана, донесшийся до него, заставлял предположить ошибку, так как трудно было приписать подобные упражнения комиссару. Он перегнулся через перила, сосчитал этажи и убедился, что все верно. Что же это, неужели в его честь пригласили военный оркестр?

Разумеется, звонок потонул в грохоте. Он еще и еще нажимал на кнопку, что никоим образом не повлияло на музыканта.

Потеряв терпение, он забарабанил в дверь кулаком. Вдруг барабан умолк, и детский голос заорал:

– Мама, кто-то пришел!

Откуда-то издалека донеслось приглушенное эхо приказа:

– Скажи отцу!

– Папа занят!

– Я тоже! Открой сам!

– Не могу, я занят!

Сайрус А. Вильям испугался, что при такой поголовной занятости семейства Тарчинини ему придется долго проторчать на лестнице. Слышались еще крики, громкие обращения к небесам, топот бегущих ног, потом дверь распахнулась, открыв взору женщину лет сорока, с довольно крупной фигурой и нежной улыбкой, одетую, к большому изумлению гостя, не то в халат, не то в пеньюар, довольно к тому же засаленный. Запахнутый кое-как, он позволял отметить, что синьора Тарчинини обладает пышным бюстом и безупречной кожей. Страшно смущенный, Сайрус А. Вильям пробормотал, потупившись:

– Прошу прощения...

Она осведомилась без малейшего смущения:

– Вы, конечно, синьор Лекок? Входите, прошу вас.

Лекок очутился в длинном коридоре, откуда его провели в комнату, совмещавшую в себе, видимо, столовую и гостиную, где уже был накрыт стол. Он с первого взгляда заметил, что приборов восемь и пожалел, что не надел смокинга поскольку комиссар явно пригласил в его честь каких-то важных особ. Синьора Тарчинини, любезная, хлопотливая, вилась вокруг гостя, как большой неуклюжий шмель вокруг цветка. Она взяла у него шляпу, перчатки, и приняла шоколад с искренней радостью.

– Вы слишком добры, синьор, право!

Она расхаживала в своем дезабилье, колебавшем основы элементарнейших приличий, казалось, совершенно этого не сознавая. Сайрус А. Вильям уже сам не понимал, шокирован он или нет. По своей привычке он перенесся мыслями в Бостон и вообразил чопорную миссис Пирсон – мать Валерии – принимающей его в подобном туалете. Он расхохотался, и хозяйка, ничуть не обидевшись, последовала его примеру. Привлеченный весельем, на пороге появился Тарчинини.

– Вот и отлично! Я вижу, вы поладили!

Вытирая выступившие на глаза слезы, Лекок выдавил сквозь смех:

– Синьора Тарчинини оча... очаровательна...

В благодарность за комплимент синьора Тарчинини сделала что-то вроде реверанса, отчего ее пеньюар распахнулся чуть ли не до пояса. У американца перехватило дух, а комиссар ласково заметил жене:

– Может, тебе теперь переодеться, голубка?

С заключительным пируэтом голубка скрылась под звонкий аккомпанемент собственного смеха.

– Джульетта – совершенный ребенок... Всякий пустяк ее забавляет, а ей еще не приходилось принимать никого, такого... такого торжественного, как вы, дружище. Под ее веселостью скрывается застенчивость.

Сайрус А. Вильям попробовал вообразить, как же тогда синьора Тарчинини встречает близких друзей.

– Немного вермута?

Лекок согласился, потому что уже не мог ни от чего отказаться. Друзья чокнулись, и комиссар объявил:

– Вам, без сомнения, интересно будет узнать, что расследование, проведенное в фирме, где служил Росси, не дало нам как будто ничего особенного – исполнительный малый, но замкнутый; честный, но звезд с неба не хватал – если б в запертом ящике его стола не обнаружили письмо, вот это. Прочтите.

И Тарчинини протянул Лекоку письмо, в котором тот прочел:

"Ваша жена очень любит парикмахеров, но отвечают ли ей взаимностью? Говорят, что да, и что тому есть доказательства. Что думает об этом муж?"

Американец вернул записку комиссару.

– Классическая анонимка... международный стандарт. Росси хотел удостовериться, Ланзолини это не понравилось, и он убил его, сговорившись с Микой.

– Да... Но кто же в таком случае прислал Росси записку? Не думаете же вы, что его жена, ведь неверные жены как раз такие вещи и скрывают, – ни тем более Ланзолини, которому нет никакой выгоды вызывать скандал?

– Конечно... Досадно, что нельзя дать заключение о самоубийстве мужа, узнавшего о своем несчастье, это бы всех устроило!

– Особенно убийцу! Но хватит о делах. Выпьем за скорейшую поимку преступника, это все, что я сейчас могу сделать для успокоения вашей совести!

Друзья выпили отнюдь не немного вермута за дружбу, за процветание в Италии искусства, поэзии и любви, за могущество Соединенных Штатов и за мир. Тут Сайрус А. Вильям вспомнил, что еще не предлагал тоста за здоровье синьоры Тарчинини, в ответ на что подвыпивший комиссар разрыдался на плече американца, до того растрогало его это проявление симпатии. Они выпили по стакану за то, чтобы Джульетта была счастлива по гроб жизни, и Тарчинини предложил выпить за ту, которая осталась в Бостоне. Лекок начисто забыл о Валерии и не сразу понял, кого имеет в виду комиссар. Раскаяние побудило его выпить под этот тост два стакана подряд, так что, когда вернулась хозяйка, она застала мужчин братски обнявшимися, причем Тарчинини клялся, что Соединенные Штаты – благодетели человечества, тогда как американец призывал в свидетели херувимов Лукки делла Роббиа (гипсовых), висевших против него над камином, что лучше бы было Христофору Колумбу сидеть дома и не открывать Америку, потому что тогда он, Лекок, мог бы иметь счастье родиться в Италии и даже – кто знает? – в Вероне! И одновременно с разрешения синьоры Тарчинини друзья скинули пиджаки, так как бутылка вермута, выпитая до последней капли, чрезмерно разогрела окружающий воздух. Лекок, правда, заколебался было, вспомнив об остальных гостях. Он поделился своим беспокойством с комиссаром, который ответил удивленным взглядом:

– Какие гости?

Американец указал на приборы на столе.

– Так это же дети! Джульетта, зови ребят.

Синьора Тарчинини раскрыла дверь и с порога издала клич, напомнивший Лекоку военные клики индейцев из голливудских вестернов:

– Avanti, bambini![17] Звуки галопа, приближающиеся на этот зов, усугубили атмосферу вестерна. Пятеро ребятишек сбились у входа в бесформенную кучу, на которой высовывались руки, ноги и головы, где чьи – непонятно. Тарчинини извлек из этого клубка одного мальчишку, поднял повыше и гордо объявил:

– Дженнаро, четырех лет, мой младший!

Он поставил мальчика на пол, и тот на четвереньках уполз под стол. Теперь куча-мала рассыпалась, и отец вытянул за руку следующего:

– Фабрицио, семи лет, будущий инженер!

Потом настала очередь девочки:

– Розанна, десяти лет, монашка!

Сайрус А. Вильям заметил, что монашку в данный момент больше всего привлекала коробка шоколада.

– Альба, тринадцати лет, уже прекрасная хозяйка и мамина помощница.

Старший не стал дожидаться, чтоб его вывели на всеобщее обозрение, и встал перед американцем сам, а Тарчинини представил его:

– Ренато, шестнадцати лет, который, надеюсь, когда-нибудь займет мое место.

Лекок, настроенный радужно после вермута, поздравил своих друзей с таким симпатичным потомством. Синьора Джульетта сказала, что здесь нет еще старшей дочери, которая ушла на свадьбу подруги.

Никогда еще Сайрусу А. Вильяму не доводилось участвовать в подобном обеде. Все говорили одновременно с minestra alla romana[18], открывшего трапезу, до sfogliatelle[19], венчавших ее, включая знаменитые спагетти, которых американец съел две тарелки. Было осушено много бутылок, и после десерта Джульетта не без шума загнала свой выводок в гнездо. Оставшись вдвоем с Тарчинини, американец заметил, что того окружает какой-то туман, вроде нимба. Впрочем, в том состоянии эйфории, в каком пребывал Сайрус А. Вильям, он не удивился бы никакому чуду, даже если бы комиссар вознесся на небеса у него на глазах.

Скоро Джульетта вернулась с бутылкой граппы, приготовленной ее родителями – крестьянами из Бардолино – и гость и хозяева расстались не прежде, чем бутылка опустела. Когда Лекок прощался, синьора Тарчинини пожелала непременно вручить ему еще бутылку граппы на добрую память об этом вечере. Никто не понял, что пробормотал в ответ Сайрус А. Вильям, которому взбрело в голову съехать вниз по перилам, чтоб доказать итальянцам, что американцы – люди особенные. При виде подобных намерений комиссар счел долгом проводить своего друга до отеля, опасаясь, как бы он не вздумал нырнуть в Адиче с целью вынырнуть в Бостоне. В Riva San Lorenzo e Cavour Тарчинини поручил своего друга попечению швейцара. Плача горючими слезами, американец уселся на краю тротуара. Чтобы успокоить его, швейцару пришлось присесть рядом. Лекок тут же излил ему свое горе:

– Ну зачем? Зачем он полез, куда его не просили?

– Кто?

– Христофор Колумб!

– Не знаю, синьор.

– То-то! Вот и я тоже не знаю! Никто не знает, зачем этот чертов генуэзец отправился открывать Америку! Как тебя зовут?

– Амедео, синьор.

– Так вот, слушай, Амедео: не будь этого проходимца, я бы мог родиться в Вероне и жениться на твоей сестре...

– У меня нет сестры, синьор.

– У тебя была бы сестра, и мы стали бы братьями... Что же теперь делать, Амедео, как это им исправить?

– Лечь спать, синьор.

– Лечь спать? Может быть, ты прав...

И Лекок немедленно растянулся на тротуаре, пристроив шляпу вместо подушки. Амедео вмешался:

– Вас здесь обязательно потревожат, синьор. Лучше вам пойти к себе в комнату.

Швейцар помог ему встать и провел в отель, где передал коридорному. Но на пороге лифта Лекок вскричал, что забыл телеграфировать Валерии. Его проводили в почтовую контору, где он объяснил телеграфистке, кто такая Валерия Пирсон – девушка из Бостона, у которой куча долларов, но которая не знает Вероны. Потом продиктовал следующую телеграмму:

"Валерии Пирсон, Линкольн Авеню, 33, Бостон, Массачусетс, США. Христофор Колумб преступник. Точка. Зачем открывал Америку? Точка. Просьба принести жалобу ООН. Точка. Правительство должно настоять уничтожении статуй Колумба всем мире. Точка. Целую вашу шейку. Точка. Сайрус."

* * *

Когда Сайрус А. Вильям открыл глаза, ему показалось, что голова его вмурована в камень. Он чувствовал ужасную дурноту, и в тревоге перебрал в памяти симптомы тех знаменитых болезней, которыми грозит старая Европа, не знающая гигиены. Он колебался между холерой и чумой, но тут вспомнил вечер у Тарчинини и вынужден был признать, что болезнь его куда проще: тяжелое похмелье. Со стоном он поднялся, наощупь открыл ставни и удивился царящему на улицах оживлению. Он глянул на часы и протер глаза. Четыре часа! Поскольку трудно было поверить, что это раннее утро, приходилось взглянуть фактам в лицо и смириться с тем, что уже четыре часа пополудни. Направляясь к умывальнику выпить воды, он вдруг вспомнил о микробах и, поскольку бутылка граппы, подаренная синьорой Тарчинини, стояла на столе, открыл ее и отхлебнул изрядный глоток. Сперва его чуть не вырвало. Но скоро Сайрус А. Вильям почувствовал внутри приятную теплоту, мысли прояснились, и он подошел к телефону, чтоб позвонить комиссару. Тот был на месте и сам снял трубку.

– Алло! Тарчинини? Это Лекок...

– Как вы себя чувствуете, дружище?

– Отвратительно!

– Это реакция. Ну, вы, надо признать, вчера изрядно приложились!

– Это вы виноваты!

– Правда... Поэтому я и не хотел вас будить.

– И вы допросили Ланзолини без меня!

– Успокойтесь! Я и сам довольно поздно пришел в контору и еще не был у Ланзолини. Приезжайте и отправимся к нему вместе. Идет?

Тарчинини принял Лекока сердечно, как друга детства, потом предложил отправиться на работу к Ланзолини на виа Стелла и следовать за ним до его дома, если он пойдет туда; если нет, отвезти в комиссариат в первом попавшемся такси.

– Но как мы узнаем Ланзолини? – спросил американец.

Пошарив в ящике стола, комиссар вынул две фотографии и бросил на колени своему другу. На одной тот узнал Росси и спросил, указывая на другую:

– Ланзолини?

– Он самый.

– Как вы их раздобыли?

– Да просто-напросто попросил у вдовы, потому что, пока деловая Америка отсыпалась с похмелья, ленивая Италия зря времени не теряла и побывала у Мики Росси. От нее я узнал еще, что покойный ни разу не намекал на известную анонимку. Может быть, красотка солгала? Пока трудно сказать. Но, если вас интересует, могу сообщить, что прелестная Мика довольно легко переносит свое вдовство.

– И это, по-вашему, прилично?

– Не знаю, господин бостонец, но лучше, чем если в она лицемерила, изображая скорбь по мужу, которого не любила!

– Но если она его не любила, почему не развелась?

– Во-первых, в Италии развод запрещен; ну а потом, это, наверное, противоречило ее религиозным убеждениям.

Сайрус А. Вильям поперхнулся:

– Ее религиоз...

Не дав ему развить эту тему, Тарчинини увел его.

Когда они добрались до парикмахерской ди Мартино, комиссар зашел туда якобы в поисках жены и вскоре вышел и сообщил своему спутнику, что видел Ланзолини, который снимал рабочий халат и собирался уходить. Последние клиенты уже выходили, потом появился Ланзолини, быстро оглянулся и нырнул в толпу, словно рассчитывая в ней затеряться. Сыщики устремились за ним, и Сайрус А. Вильям заметил:

– Видали? Можно подумать, что он опасается слежки!

– Да, странно...

– Может быть, он вас заметил?

– Кто его знает. Если да, то приходится признать, что вдовушка хитрее, чем я думал, а тогда...

– А тогда, дорогой Тарчинини, выходит, что американец-то не зря заподозрил Мику с ее любовником!

– Не может быть, чтоб они сваляли такого дурака! Ну да скоро все узнаем.

Преследуемый сыщиками, Ланзолини достиг понте Нави, прошел по нему, двинулся вдоль реки по Лунгадиче Пуэрта Витториа и оттуда свернул на виа Сан-Франческо.

– Все складывается удачно, – пробормотал Тарчинини. – Он идет домой.

Когда Ланзолини скрылся в доме номер 57, комиссар и его друг, выждав некоторое время, подошли к привратнице.

– Простите, синьора, синьор Ланзолини...

– Четвертый этаж, правая дверь.

– Спасибо!

Когда комиссар протянул руку к звонку у двери Ланзолини, Лекок шепнул:

– Вы вооружены?

– Вооружен? Конечно, нет! Придет же в голову!

– Но если он убийца?

– Это не убийца. Это влюбленный.

– Если в вас выстрелят, то влюблен тот парень или нет, а вас-то он отправит на кладбище или по меньшей мере в больницу.

– В Вероне зря не стреляют.

– Что ж, понадеемся на традицию...

Ланзолини открыл на звонок тут же, но при виде посетителей оторопел.

– Кого вам угодно?

– Вы Орландо Ланзолини?

– Да.

– Нам надо поговорить с вами.

– То есть...

– Полиция.

– А?..

Он остановился в явном замешательстве, не зная, как себя держать. Комиссар легонько подтолкнул его:

– Лучше потолкуем в помещении.

Ланзолини очнулся:

– Да, да, конечно...

Заперев дверь на засов (привычка или предосторожность? – подумал Лекок, – а если предосторожность, то против кого?), молодой человек провел их в комнату, обставленную скорее с чувством, чем со вкусом. На камине между двумя старинными светильниками в рамочке под стеклом улыбалась Мика Росси.

Нервные движения Ланзолини явно доказывали, что ему не по себе. Сайруса А. Вильяма это еще более укрепило в его предположении о виновности молодого человека. Но он не проронил ни слова, решив поглядеть, как возьмется за дело комиссар. Тарчинини тоже ничего не говорил, и это молчание усугубляло тревогу подозреваемого, который в конце концов не выдержал:

– Чего вы от меня хотите?

Комиссар улыбнулся ему доверительно, почти дружески:

– А вы не догадываетесь?

– Нет...

Но его "нет" прозвучало так неуверенно, что это даже было трогательно.

– Лгать глупо, Ланзолини... и до того бесполезно!

– Уверяю вас...

– Да я вам верю, верю!.. Давайте-ка лучше познакомимся.

– Как так?

– Ну, назовите для начала, например, вашу фамилию, имя и профессию.

– Ланзолини... Орландо Аттилио Ромео...

Тарчинини лукаво глянул на Лекока, который не мог удержаться от улыбки. Опять Ромео!

– ...Парикмахер... у ди Мартино...

– Скажем так: парикмахер в свободное время...

– Не понял?

– Ланзолини, вы успели поработать не меньше, чем в десяти веронских парикмахерских. Не многовато ли?

– Мне попадались хозяева, которые меня не понимали. Я художник!

– И к тому же giovanetto della malavita[20], верно?

– Я запрещаю вам...

– Помолчи! Всякий раз, как ты уходил от очередного хозяина, ты устремлялся за какой-нибудь богатой клиенткой. Не надо большого ума, чтоб догадаться.

И, вернувшись к прежней церемонности, Тарчинини добавил:

– Расскажите нам теперь об этой прелестной даме, портрет которой украшает ваш камин.

– О Мике?

– Да, о Мике Росси.

– Это... мы друзья...

– Расскажите, как вы с ней познакомились.

– Да знаете, как это бывает... Вы же понимаете, женщина, которая хочет быть хорошо причесана, много времени проводит у своего парикмахера... Ну и, пока с ней возишься, поневоле разговоришься, верно?

– По-видимому...

Ободренный пониманием, с которым как будто слушал его следователь, Ланзолини понемногу скова обретал уверенность.

– Так что, поскольку она приходит регулярно, устанавливаются дружеские отношения...

– Конечно...

– Клиентка очень скоро рассказывает о себе, о своих надеждах и разочарованиях... и если вы не отвечаете, она истолковывает ваше молчание как сочувствие... И начинает смотреть на вас иначе... а дальше все происходит само собой.

– Но скажите, Ланзолини, ведь, в отличие от ваших обычных побед, синьора Росси, кажется небогата?

– Мика – другое дело. Она... я любил ее.

– Смотрите-ка! Значит, на этот раз сами попались?

– Смейтесь сколько угодно, я любил Мику!

– Хорошо! А муж?

Орландо самодовольно усмехнулся:

– А что муж...

– Вы знали его?

– Только с виду. Она мне его как-то показала, когда он слонялся около парикмахерской.

– Он что-то подозревал?

– Думаю, что да, хотя точно не знаю.

Комиссар повернулся к Лекоку:

– Что скажете?

– По-моему, все ясно.

– По-моему, тоже... Синьор Ланзолини, не уложите ли вы немного белья в чемодан, чтобы отправиться с нами?

Ошеломленный Орландо уставился на них:

– С вами? Куда?

– В тюрьму.

– В тюрьму? Я? Но почему?

– Потому что я вынужден вас арестовать по подозрению в убийстве Эуженио Росси.

Орландо был так потрясен, что не сразу отреагировал. Когда двое следователей встали, юноша закричал:

– Это неправда! Неправда! Вы не имеете права! Вы лжете!

Комиссар положил руку ему на плечо:

– Ну, ну, перестаньте кричать, Ланзолини! Имейте в виду, мы никогда не лжем... Конечно, ошибки случаются, но сейчас, я думаю, не тот случай. Боюсь, что вы убийца, Ланзолини.

– Нет!

– Вы любили Мику – вы сами сейчас сказали – и не хотели ни с кем ее делить, это естественно! Муж вас стеснял, вы его и убрали!

– Я не убивал его! Он покончил с собой!

– Откуда вы знаете?

– Она мне сказала!

– Я думаю, она помогла вам избавиться от ее мужа?

– Это подлая клевета! Чудовищная!

Лекок вмешался:

– Мне кажется, комиссар, что это вышло непредумышленно. Росси застал их...

Тарчинини включился в игру:

– Возможно...

– Эуженио сказал жене, что уезжает, а сам вернулся домой и увидел их вместе. Он стал угрожать...

– И Ланзолини испугался!

– И кинулся на Росси!

– Не для того, чтобы убить, я уверен, а просто защищаясь!

– Произошла схватка...

– И он, должно быть, выстрелил, сам не понимая, что делает!

Ланзолини слушал их с безумным видом, но тут вскочил:

– Нет! Вы все это выдумали!

Комиссар заставил его сесть.

– Почему бы вам не рассказать все? Насколько это упростило бы дело!

– Это не я! Клянусь, не я!

– Кто же тогда?

– Не знаю...

– Она?

– Нет!

– Глупо с вашей стороны губить себя, чтоб выгородить Мику.

Орландо расплакался, как ребенок.

– Это она... Мика... сказала мне о смерти своего мужа... пришла ко мне... в парикмахерскую... и сказала...

– А она откуда узнала об этом?

– Ее известила по... полиция...

Тарчинини опять сел. Лекок последовал его примеру.

– А теперь успокойтесь, Ланзолини... и расскажите нам правду.

– Какую правду?

– Что вы делали позавчера вечером, она и вы?

– Мы встретились в восемь в Левенбрау, на пьяцца Витторио Эммануэле.

– Она пришла вовремя?

– Мне их дожидаться не приходится. Потом пообедали у Данте, на пьяцца деи Синьори, где я поспорил с официантом из-за ошибки в счете... Потом отправились в Нуово, где смотрели "Локандиеру" Гольдини... Потом пришли сюда и здесь провели ночь и утро, потому что у меня был выходной.

В эту минуту до них донесся негромкий звук: кто-то поворачивал ключ в дверном замке. Все трое замерли, и Тарчинини шепнул Орландо:

– Молчите!

Посетитель напрасно старался – Орландо заложил дверь засовом. Сайрус А. Вильям на цыпочках подошел к двери, бесшумно снял засов и, резко распахнув ее, сказал:

– Входите, синьора!

И, так как она не двигалась, взял ее за руку и подвел к комиссару, который отвесил поклон:

– Рад вас видеть, синьора Росси... Ланзолини, отвернитесь к окну, я не хочу, чтобы вы обменивались знаками.

Юноша повиновался.

– А теперь, синьора, будьте внимательны и отвечайте продуманно. Позавчера вечером у вас было свидание с этим синьором?

– Да.

– Где?

– В Левенбрау.

– Где вы обедали?

– У Данте.

– Без происшествий?

– Разумеется... А, впрочем, немного повздорили с официантом.

– А потом?

– Потом пошли на "Локандиеру".

– Достаточно... Можете повернуться, Ланзолини.

Орландо обернулся. Мика подошла к нему:

– Что случилось?

Он сухо осведомился:

– Что вам угодно?

– Я не застала тебя в парикмахерской и вот пришла...

– Верните мой ключ и уходите!

Она на мгновение застыла с открытым ртом.

– Но послушай, Орландо, мы ведь собирались...

– Чего я никак не собирался, так это принимать у себя гостей из полиции!

– Что им нужно от тебя?

– О! Так, безделица... просто обвиняют меня в убийстве вашего мужа!

Она засмеялась:

– Ты шутишь! Эуженио застрелился!

– Спросите у этих господ.

Она повернулась к Тарчинини.

– В самом деле, синьора, вашего мужа убили.

– Madonna Santa! Кто?

– Это мы и пытаемся выяснить.

– И вы решили, что Орландо... Мой бедный мальчик!

Но у Ланзолини страх вытеснил все нежные чувства.

– Бедный мальчик в гробу это видал!

Мика догадалась, что ветер переменился и ее счастье под угрозой. Она спросила довольно глупо:

– Что видал в гробу?

– Все!

Она пролепетала:

– И... и меня?

Видимо, тронутый нескрываемым горем молодой женщины, Ланзолини встал и нежно обнял ее за талию:

– Послушай, Мика...

Она воскликнула в тревоге:

– Ты хочешь бросить меня?

Со слезой во взоре Тарчинини упивался этой сценой. Все любовные истории восхищали его, даже самые грустные. Он шепнул Лекоку:

– Ну? Бывает такое в Бостоне?

– Да, но не при посторонних!

– Тогда какая же это любовь? Настоящая любовь плюет на мнение окружающих! У нас любят, не скрываясь!

– Я уж вижу...

Не обращая внимания на эти комментарии, Мика повторила:

– Орландо, ты хочешь бросить меня, я чувствую!

– Так будет правильнее теперь, когда ты овдовела.

Эта неожиданная логика не убедила молодую женщину.

– Значит, по-твоему, было правильно обманывать Эуженио, когда он был жив, а теперь...

Ланзолини отступил на позиции морали:

– Совесть-то у меня есть!

– А у меня, значит, нет?

– Не так уж много, согласись!

Теперь разрыдалась она. Во всех странах мира, когда женщина начинает плакать, мужчина теряется. Орландо не составил исключения.

– Будь же благоразумна, Мика. Я не создан для таких приключений. Я не привык, чтоб убивали мужей моих любовниц... Это мне очень неприятно, уверяю тебя!

– А мне-то каково?

– Это другое дело.

Вопреки ожиданиям Лекока, синьора Росси выпрямилась, безукоризненно владея собой:

– Орландо, – объявила она, – ты не тот, за кого я тебя принимала. Я обманулась в тебе. Этого я не переживу! Я брошусь в Адиче, и пусть моя смерть падет на твою голову!

Она с достоинством кивнула следователям:

– Всего доброго, синьоры!

И вышла, не взглянув "больше на Ланзолини. Тарчинини вовремя удержался: он чуть не зааплодировал.

– Какой эффектный выход! Ай да крошка! Слишком хороша для вас, Ланзолини!.. Можете быть свободны.

И обернулся к американцу:

– Парень, который не может удержать такую женщину, неспособен убить мужчину. Идем?

Аргумент не казался Сайрусу А. Вильяму таким уж неоспоримым, но сейчас не время было затевать дискуссию, и он двинулся вслед за своим другом.

Глава V

По пути к центру города ни Тарчинини, ни Лекок оптимизма не испытывали. Комиссар сосредоточенно хмурил густые брови, американец пережевывал резинку, как бык свою жвачку. Они шли молча, и самый факт, что итальянец хранил такое необычное для него молчание, свидетельствовал о его замешательстве. Он заговорил только когда они достигли понте Нави.

– Синьор Лекок, дело оказалось труднее, чем я сначала думал.

– Позвольте заметить вам, синьор комиссар, что можно было большего добиться от Мики Росси и Ланзолини!

– А зачем? Анонимка, полученная жертвой, указывает на то, что в деле замешано третье лицо. Его и будем искать.

– Конечно, но где искать?

– Мы почти уверены, что Росси был убит у парикмахера. Для начала выясним, какую парикмахерскую он так настойчиво посещал, рассчитывая, видимо, застать там свою жену с любовником.

– По-моему, все указывает на парикмахерскую ди Мартино, патрона Ланзолини?

– Очевидно.

– А если у Росси да Мартино не знают, надо будет пойти к предыдущему хозяину красавчика Орландо. Проще некуда.

– На мой взгляд, даже слишком просто. Чего я никак не пойму, это почему Ланзолини клянется, что только раз видел Росси?

– Он лжет!

– Признайте, что лгать в этом случае глупо – слишком легко проверить. Нет, поверьте, синьор Лекок, что-то за всем этим кроется, но что? Во всяком случае, если вы не против, возьмите на себя опрос хозяев Ланзолини. Вот, держите фото жертвы. А я проверю алиби Орландо и Мики. Если что-нибудь не совпадет с его рассказом, я его заберу.

Разговаривая, друзья шли по понте Нави. Взгляд Сайруса А. Вильяма рассеянно скользил по водам Адиче, как вдруг ему почудилось в волнах тело Михи Росси с распущенными по воде белокурыми волосами, колеблемыми зыбью. Эта галлюцинация заставила Лекока осознать, что с самой виа Сан-Франческо он, не отдавая себе отчета, не переставал думать о Мике и о ее недвусмысленно выраженном намерении умереть. Он стал, как вкопанный, и схватил Тарчинини за руку:

– А вдова?

– Что вдова?

– Вы собираетесь охранять ее?

– Охранять? Но от кого, синьор?

– От нее самой! Не сказала ли она, что утопится?

Тарчинини от души рассмеялся:

– И вы ей поверили?

– Как же не поверить? Она была вне себя от горя!

– Конечно, она была вне себя от горя, но в тот момент ей надо было обыграть свой уход, не выйти из образа!

– Для чего? Чтобы произвести на нас впечатление?

– Отчасти для этого, но главное – чтобы соответствовать образу, который она в тот момент себе рисовала: женщина, обманувшаяся в своих надеждах, которой остается только умереть, чтобы не упасть в собственных глазах и чтобы доказать, что ее любовь была действительно исключительной.

– Вот видите!

– Да, но это, понимаете... Синьор Лекок, имейте в виду, что каждый итальянец живет двойной жизнью.

– Двойной жизнью? Что за чертовщина?

Тарчинини взял своего спутника под руку и заговорил доверительно:

– Мы – то, что мы есть, и в то же время – то, чем мы хотели бы быть, вернее, то, чем, в нашем представлении, мы могли бы быть. В жизни мы поступаем соответственно тому, кто мы есть на самом деле, но представляем себе, что поступаем как те, кем нам нравится себя воображать. Иностранцы, не знающие этой двойственности, считают нас лжецами, но они ошибаются, потому что – запомните это раз и навсегда! – мы никогда не лжем, ну или, во всяком случае, не больше, чем другие народы.

* * *

Стоя на краю тротуара, Сайрус а. Вильям в замешательстве провожал глазами комиссара, который, еще не совсем оправившись после вчерашнего вечера, пошел домой. Принять как должное, что взрослые мужчины и женщины могут сами себе рассказывать сказки, граничило для Лекока с безумием. Он не мог представить Пирсона, воображающего себя президентом США и поступающего так, как если бы он был хозяином Белого Дома. Благоразумнее всего было бы поменьше вмешиваться в чувствительные истории этих итальянцев, истории, в которых нормальному человеку нечего и надеяться отличить вымысел от реальности. Да, но если завтра тело Мики найдут в Адиче? Разве совесть Сайруса А. Вильяма успокоится оттого, что ответственность за это должна пасть на Тарчинини? Что бы ни говорил беззаботный Ромео, налицо женщина, подвергающаяся смертельной опасности, и неужели бостонский гражданин предоставит ее собственной участи и не поспешит на помощь? Никогда! Не раздумывая больше, Сайрус А. Вильям вскочил в такси и назвал адрес Мики. В машине он улыбался при мысли о молодой вдове, которая, возможно, будет обязана жизнью некоему Сайрусу А. Вильяму, специально присланному Провидением из Бостона... Короче, он мыслил в точности как итальянец, рисующий себе идеальный образ и строящий воздушные замки на такой зыбкой основе, но сам того не сознавал.

Привратнице, вышедшей поглядеть, кто это позволяет себе роскошь разъезжать на такси, Лекок крикнул:

– Скорее! Дома синьорина Росси?

Слегка шокированная его манерами, та сухо ответила:

– Кажется, дома.

– Слава Создателю!

Сайрус А. Вильям кинулся вверх по лестнице, словно намереваясь побить все рекорды скорости. Привратница, подойдя к перилам, следила, подняв голову, за восхождением странного незнакомца. Шофер такси, заинтересованный сценой, присоединился к ней. Когда они услышали, что молодой человек звонит в дверь Мики Росси, оба вздохнули, и старуха объявила с видом человека, которого больше уже ничто не удивит:

– Всякого я повидала в жизни, но... вы что-нибудь понимаете?

Шофер недоуменно развел руками:

– По-моему, это американец...

– Это-то я и без вас вижу!

* * *

При виде Сайруса А. Вильяма Мика широко открыла глаза, но он, не дав ей проронить ни слова, схватил ее за обе руки и горячо воскликнул:

– Синьора, как я счастлив, что застал вас!

Хоть Мика и привыкла к пылкости своих земляков, она впервые слышала такое пламенное заявление. Польщенная, хоть и немного обеспокоенная такой экзальтацией, синьора Росси пригласила его войти, и Лекок только тут заметил, что она в халате, что, как правило, не свойственно людям, собирающимся идти топиться. Подобное наблюдение привело его в замешательство, и Мике пришлось взять инициативу на себя:

– Синьор, что случилось?

– Дело в том... я боялся... Ну, в общем, я хочу сказать, мы боялись, что... что...

– Чего вы боялись?

– Дело в том, что вы так внезапно ушли тогда...

– Я ни минуты не могла больше оставаться рядом с человеком, предпочитающим мне свое спокойствие! Женская гордость этого не допускает!

– Я не то имел в виду...

– Что же тогда?

– Вы заявили, что покончите с собой!

– Да? Я это сказала?

– Вот именно, синьора.

– А правда, красиво вышло?

– Виноват?

– Я рада, что сумела произвести на вас впечатление. Как вы думаете, а он, Орландо, поверил?

Поскольку американец онемел перед этим невинным цинизмом, Мика удивленно посмотрела на него, потом во взгляде ее забрезжила догадка, и взгляд этот выразил безграничное изумление. Она недоверчиво спросила:

– Но вы ведь не приняли моих слов всерьез?

– Но... конечно же, принял, синьора!

– Нет, правда? О! Вот умора!

– Вы казались такой несчастной...

– Но я действительно очень несчастна, синьор! Просто это не значит, что...

Он упорствовал:

– Но вы ведь сказали это?

Она от души потешалась.

– Вы иностранец, синьор?

– Американец.

– В том-то и дело... Вы не разбираетесь в наших обычаях. Сайрусу А. Вильяму показалось, что откуда-то издалека доносится насмешливый хохот Тарчинини.

– И вы пришли, испугавшись, как бы я не убила себя? Как это мило... ужасно мило...

Она приблизилась и нежно шепнула:

– Вам кто-нибудь уже говорил, что у вас очень красивые глаза?

Лекок не знал, говорили ли ему это, зато знал, что если откроет рот, то наговорит грубостей, и, спасаясь от охватившего его головокружения, выскочил вон, хлопнув дверью.

Когда Сайрус А. Вильям спрашивал в отеле свой ключ, ему подали телеграмму из Бостона. Валерия! Она и не подозревала, милая девушка, как вовремя пришла ее телеграмма, и как возросла любовь жениха к ней после его знакомства со слишком легко утешившейся вдовой.

"Сайрусу А. В. Лекоку, Рива Сан Лоренцо э Кавур, Верона, Италия. Удивлена. Точка. Обожаю Колумба. Точка. Настаиваю вашем немедленном возвращении. Точка. Жду объяснений. Точка. Валерия".

Что это могло значить? По какой причине Валерия, так хорошо воспитанная, такая строгая в отношении этикета, такая пунктуальная в вопросе о том, что принято и что не принято, позволила себе послать ему столь нелепую телеграмму? И какого такого Колумба она обожает? Он готов был немедленно телеграфировать своей невесте, требуя ясности, как вдруг в его уме забрезжило неясное воспоминание о другой телеграмме. Он спросил телеграфиста, который подтвердил, что прошлой ночью он в самом деле телеграфировал мисс Валерии Пирсон. Сайрус А. Вильям ощутил холодок в спине. Пересохшими губами он выговорил:

– Вы случайно не сохранили текст моей телеграммы?

– Не знаю, синьор. Сейчас поищу.

Телеграфист не собирался признаваться, что телеграмма не только была заботливо отложена, но и прочитана всем персоналом отеля. Порывшись для виду в бумагах, он как бы случайно наткнулся на нее:

– А! Вот она, синьор. Какая удача!

Глянув на текст, Лекок изумился, какое колдовство могло подвигнуть его на подобную глупость. Вина за это лежала на Тарчинини и его жене с их граппой! Он проклял про себя Верону, этот город погибели, где бостонский джентльмен смог в несколько часов забыть все, чему его учили. Терзаемый раскаянием, он послал невесте новую телеграмму:

"Валерии Пирсон, Линкольн Авеню, 33, Бостон, Массачусетс, США. Просьба принять извинения. Точка. Был утомлен. Точка. Несовместимость климатом Вероны. Точка. Вылетаю послезавтра 13 часов. Точка. Радостью жду встречи вами. Точка. Надеюсь прощение. Точка. Остаюсь любовью. Точка. Сайрус".

Перспектива скорого возвращения в Соединенные Штаты исполнила оптимизма пробуждение Сайруса А. Вильяма. Занимаясь утренним туалетом, он с умилением перебирал в памяти свой бостонский утренний ритуал: физкультурные упражнения, приветствия слуг, на которые он отвечал с благожелательной снисходительностью, спускаясь к завтраку (ах! прохладный апельсиновый сок, тающий во рту порридж, бодрящий аромат жареного бекона!), и первые газетные новости, прочитанные за завтраком. Не без некоторого волнения Сайрус А. Вильям представил себе Валерию законной участницей этого ритуала. Должно быть, Лекоку пришлось несладко, если он с такой симпатией думал о своей будущей супруге. По правде говоря, любовь не занимала молодого и деятельного юриста. Он относил ее к категории обстоятельств, ослабляющих волю, которых человек, желающий преуспеть в жизни, должен остерегаться.

Лекок был настолько уверен, что ди Мартино – нынешний патрон Ланзолини – узнает в Росси своего ежевечернего клиента, что не спешил. Впереди у него было более чем достаточно времени для выполнения добровольно взятого на себя поручения. А может быть, убежденный в виновности Орландо и Мики, он, медля таким образом, хотел дать им несколько часов отсрочки, и – кто знает – возможность бежать: последняя мысль была ему слаще меда, ибо, случись такое, поколебалась бы уверенность Тарчинини в веронских преступниках. В самом деле, единственным, что мешало ему покинуть Италию с легким сердцем, было сожаление, что он уедет, не дав урока нахальному сыщику, напускающему на себя таинственность при расследовании такого простого дела. Тарчинини изобретал несуществующие сложности, чтобы придать себе весу, когда решит, что пора кончать игру и арестовать Ланзолини с его сообщницей. Сайрус А. Вильям попытался представить, как поведет себя Мика, когда за ней придут. Он готов был пожалеть ее, и тут ему послышался шепот:

– Вам кто-нибудь говорил, что у вас очень красивые глаза?

Ну и наглая же эта Мика! Воспитанный на Библии, Лекок вспомнил Иезавель, но невольно маленький, дьявольски неуместный вопрос вкрался в его мысли:

– Если ты умрешь, обратит ли внимание Валерия, несмотря на траур, на чьи-нибудь красивые глаза?

– Разумеется, нет!

– Это верно... Она, конечно, останется верна твоей памяти, и неспроста...

– Неспроста?

– Черт возьми! Да ведь, между нами говоря, не будь приданого, кому вздумается флиртовать с Валерией?

Сайрус А. Вильям поспешно вышел из комнаты, убегая от ответа.

* * *

Оказавшись на улице перед отелем, Лекок с удивлением убедился, что уже почти полдень, следовательно, к ди Мартино идти не время. Он не спеша побрел в ресторан в одном из старых кварталов, где, в память вечеринки у Тарчинини, заказал большую порцию спагетти al sugo[21] и наелся так, что его бросило в жар и стало трудно дышать. После такой трапезы ему вовсе не хотелось сразу разыгрывать роль сыщика, и, сев в такси, он отправился в парк Регина Маргарета. Там погулял некоторое время, сердито жуя резинку в надежде ускорить переваривание тяжелой пищи. Вскоре, утомленный этой физиологической борьбой, он примостился на скамейке, закрыл глаза и заснул, как истый веронец. Воздух был так мягок, что Сайрус А. Вильям мирно отдыхал до тех пор, пока заход солнца не исполнил атмосферу беспокойства, и внезапный холодок не вырвал его из глубокого сна. Вернувшись к реальности, Лекок поспешил на виа Стелла, где находилась парикмахерская ди Мартино.

Хозяин, красивый мужчина, еще сильнее надушенный, чем Тарчинини, принял Лекока с некоторой холодностью, исчезнувшей, когда он убедился, что посетитель не собирается нарушать его покой, требуя профессиональных услуг. Когда американец показал ему фотографию Росси, он, внимательно приглядевшись, заявил:

– Я видел этого типа... Точно, это один из моих клиентов! Я всех запоминаю. Потрясающая зрительная память! В вашем деле я бы себя показал, синьор! Это у меня от отца. Да вот как-то раз...

Сайрусу А. Вильяму некогда было слушать истории. Он хотел поскорее управиться с делом и принести Тарчинини положительный ответ.

– Он у вас бывал последнее время?

– Кто?

– Тот, что на фотографии.

– О! Нет. Несколько лет назад... два, не то три...

Раздосадованный, Лекок повернулся и вышел, оставив парикмахера скандализованным такой грубостью.

Ромео Тарчинини не стал расстраиваться по поводу неудачи своего товарища, равно как не позволил себе ни малейшего намека на тот факт, что одно-единственное дело за целый день наводит на странные мысли о бостонской расторопности, которую Сайрус А. Вильям неустанно приводил ему в пример.

– Завтра тоже будет день, синьор Лекок. Алиби Ланзолини я проверил. Оно вне подозрений, и Микино соответственно тоже. На сегодня поработали достаточно. Выпьем вермута в "Академии"?

Американец хотел отказаться, но он должен был еще объявить о своем отъезде и решил, что в кафе это будет проще.

Они уселись поближе к прохожим, у самого края террасы.

Едва заказав напитки, комиссар обратил внимание своего гостя на прелестную девушку, задевшую их платьем. Лекок раздраженно заметил:

– Честное слово, Тарчинини, вы только и думаете, что о женщинах!

– А это я так выражаю благодарность Господу Богу за то, что Он их создал...

И продолжал другим тоном:

– До чего обидно расследовать убийство в такую погоду! Ладно. Завтра вы, конечно, сходите к этому Маттеики на виа Баттести, предыдущему хозяину Ланзолини?

– И на этом покончу с делами, потому что завтра в тринадцать часов я вылетаю в Бостон через Париж.

Тарчинини не сразу ответил, видимо, с трудом осознавая новость.

– Жалко, синьор, потому что, хоть мы и не понимали друг друга, я не терял надежды открыть вам глаза...

– Как так?

– Привить вам другой взгляд на вещи.

– Не думаю, чтобы вам это удалось.

– Кто знает? Но, надеюсь, не дурные вести из дома ускорили ваш отъезд?

– Нет. Просто не могу смириться с вашим образом жизни, уж не обижайтесь, – с вашим легкомыслием, с вашими профессиональными методами, отдающими анархией!

– Мне очень грустно, что вы уезжаете с таким неблагоприятным впечатлением. Я думал, мы вместе раскроем убийство Эуженио Росси... Ладно, что поделаешь. Вы мне оставьте адрес, и я напишу вам, чем дело кончилось... О! Поглядите-ка, кто идет!

Повернув голову в указанном направлении, Сайрус А. Вильям увидел стройную, блистающую красотой, Мику Росси, которая шла в их сторону, покачивая бедрами. Тарчинини фыркнул:

– Наша самоубийца как будто чувствует себя неплохо!

– Я совершенно запутался в здешнем вранье!

– Потому что вы считаете это враньем...

Когда Мика поравнялась с ними, комиссар встал и пригласил ее вылить аперитив. Она согласилась без малейшего смущения, но Лекок держался крайне холодно, находя неприемлемым, чтобы следователь приглашал за свой столик особу, подозреваемую в соучастии в убийстве. Но в этом городе все было так необычно, так сбивало с толку, что Сайрус А. Вильям, как честный человек, должен был признаться себе, что чего-то он не понимает.

Никто бы и не заподозрил, что Мика только что овдовела. Ее траур выражался в очень элегантном платье, хоть и черном, но отнюдь не производящем мрачного впечатления. Лекок отметил это с неудовольствием, которое возросло, когда молодая женщина спросила, улыбаясь:

– Ну, вы успокоились, синьор? Убедились, что я не посягнула на свою жизнь?

– Более чем убедился, синьора. Моя ошибка в том, что я вас плохо знал.

– Кажется, вы хотите сказать что-то не слишком любезное, но мне все равно, потому что у вас красивые глаза...

Она обратилась к Тарчинини:

– Правда ведь, у него красивые глаза?

Комиссар признался, что в данном вопросе он некомпетентен, хотя нельзя отрицать, что его друг действительно видный мужчина. Говорил он громко. Сайрус А. Вильям в смятении видел, что сделался предметом веселого любопытства соседей. Он буркнул:

– Это бесстыдно!

Мика удивленно спросила Тарчинини:

– Почему бесстыдно?

– Perche e un Americano, signora![22]

Лекок сжал кулаки и, еле сдерживаясь, сказал:

– Послушайте-ка, signor comissario, я американец, согласен, но я буду не я, если не разобью вам физиономию, повтори вы еще хоть раз, что я американец, вот таким тоном!

Вдовушка воскликнула:

– Что это с ним?

Тарчинини любезно пояснил:

– Это, наверно, у американцев так принято прощаться с друзьями...

Оставив слишком красивую вдову и Тарчинини, Сайрус А. Вильям пошел, куда глаза глядят, пошел, вскинув голову, засунув руки в карманы и ощущая, несмотря на свою ярость, странное недовольство собой, в котором тщетно пытался разобраться. Стараясь отогнать это недовольство, он заставил себя думать о завтрашнем дне. Он пойдет к Маттеини и покажет ему фотографию Росси. Весьма возможно, на этот раз результат будет положительный. Он отнесет данные комиссару, простится с ним окончательно, а там – на аэродром, и прощай, Италия! С Валерией он, конечно, в Европу не поедет. Да к тому же она слишком боится заразы. Они поедут в свадебное путешествие в Новую Мексику. Может быть, позже, но гораздо позже, уже стариком, Лекок побалует себя еще одной прогулкой в Италию с единственной целью удостовериться, что правильно прожил жизнь и жалеть ему не о чем.

Чтобы скоротать вечер, Сайрус А. Вильям отправился в какой-то кинотеатр, где крутили старый фильм "Примавера", полный юмора, здоровой эротики и веселой безнравственности. С первых же кадров он хотел встать и уйти, но не решился беспокоить соседей и скоро, заразившись всеобщей эйфорией, уже смеялся вместе с остальной публикой. А где-то в тысячах километров отсюда Валерия, не в силах уснуть, читала Библию и проглядывала список приглашенных на свадьбу – не забыла ли она кого-нибудь.

Выйдя из кино и не испытывая желания сразу идти в отель, Сайрус А. Вильям принялся бродить по улицам, быстро пустевшим в этот поздний час. Он шел по виа Сотторива, как вдруг заметил довольно далеко впереди торопливо идущую молодую женщину. Вдруг какая-то фигура отделилась от стены и кинулась на нее, стараясь вырвать из рук сумочку. Незнакомка отбивалась, нападающий повалил ее. Не успел хулиган завладеть добычей, как Лекок схватил его, приподнял и резким ударом в челюсть отшвырнул, полуоглушенного, в сторону. Американец помог молодой женщине подняться. Обнимая этот стройный стан, Лекок почувствовал легкое волнение, к тому же малютка оказалась форменной красавицей. Она пролепетала:

– Он ушел?

Лекок показал ей на злоумышленника, начинавшего приходить в себя.

– Я так испугалась...

– Теперь это уже позади.

– Спасибо вам, синьор.

Хулиган неуверенно поднялся, потом кинулся наутек и скрылся в темноте. Опираясь на руку своего спасителя, синьора постепенно успокаивалась. Она объяснила:

– Я была в кино с подружками, потом еще поболтали...

– Вы мне позволите проводить вас?

Он почувствовал, как она насторожилась, и поспешно добавил:

– Всего несколько шагов, пока вы окончательно не оправитесь?

Она слегка отстранилась.

– Вы очень добры, синьор...

Они двинулись в путь бок о бок. Лекок украдкой поглядывал на нее и думал, что она явно порядочная и гораздо моложе, чем ему сначала показалось. Немного встревоженный тем, что с ним творилось, он попытался уцепиться за образ Валерии, но это не помогло: Валерия растаяла, как дым, перед очарованием девушки.

– Далеко вы живете?

– Нет, не очень... А вы иностранец?

– Да.

– Вы очень хорошо говорите по-итальянски.

– Я изучил ваш язык в Гарварде.

Он заметил, что название знаменитого университета явно ничего не говорит его спутнице, и уточнил:

– Я американец.

– Правда? Вот смешно!

Слегка уязвленный, Лекок спросил:

– Позвольте узнать, почему?

– Вам не понять.

– Представьте, я и сам начинаю так думать?

Некоторое время они шли молча, затем Сайрус А. Вильям снова заговорил:

– Вы замужем, синьорита... или синьора?

– Нет.

Лекок не мог бы сказать, почему, но ответ его обрадовал. На пьяцца Бра Молинари девушка остановилась.

– Здесь нам надо расстаться, синьор. Я вам очень признательна...

– Это невозможно!

– Что невозможно?

– Чтобы мы уже расстались!

– Но, синьор, я задержалась, и мои родители ждут и волнуются. Мама, конечно, не отходит от окна, и если она увидит, что меня провожают, будет скандал!

– Послушайте, синьорина... Не знаю, как бы это получше сказать, но если то, что я американец, само по себе вам не противно... я бы очень хотел снова увидеться с вами.

– Не знаю, синьор...

– Прошу вас!

Она колебалась, но он казался таким славным...

– Я работаю у Маджина и Хольпса на виколо Сорте... Может быть, встретимся завтра у Гробницы?

– Вы назначаете свидание на кладбище?

Она залилась звонким и свежим смехом, совершенно очаровавшим Сайруса А. Вильяма.

– Да нет же! У гробницы Джульетты!

– А! Хорошо.

– До свиданья!

– Доброй ночи, синьорина!

Она легко пустилась бежать, но Лекок окликнул ее:

– Синьорина!

Она обернулась.

– Скажите хотя бы ваше имя!

– Джульетта!

Ну конечно...

* * *

Сайрус А. Вильям, окончательно побежденный, больше не боролся с обаянием Вероны, которое с самого его приезда в город подтачивало его упорство, как ни был он уверен в себе. Он не мог не признать, что счастлив сейчас, как никогда в жизни. Он не задавался вопросом ни о своем отношении к Джульетте, ни о том, как увязать свое восхищение этой девушкой с официальной преданностью Валерии Пирсон, только жалел, что не с кем поделиться переполнявшей его радостью. Но редкие прохожие, которые ему попадались, так спешили домой, что Легко было угадать, как мало улыбается им роль наперсников, даже предложенная с величайшей учтивостью.

Однако ангел, хранивший его (ангел, несомненно, веронский) привел его в маленькую улочку недалеко от пьяцца Эрбе, где синьор Атилло Чирандо, проводив последнего клиента, закрывал окна ставнями. Сайрус А. Вильям, поклонившись, обратился к нему:

– Синьор, неужели вы откажете в стакане граппы человеку, нуждающемся в друге, с которым он мог бы чокнуться?

У Атилло было доброе сердце, и он признал, что, несмотря на время и закон, нельзя отклонить подобную мольбу, не подвергнув серьезной опасности спасение своей души. Он впустил симпатичного клиента в пустое кафе, прошел за стойку и, налив два стакана граппы, чокнулся с неожиданным гостем.

– Синьор, за ваше здоровье!

– За ваше, синьор, и за здоровье прекраснейшей девушки Вероны!

Они выпили, но когда Сайрус А. Вильям хотел заплатить, тот отказался от денег.

– Нет, синьор, это будет нарушением закона, ведь в такой час заведение уже закрыто. В вашем лице я принимаю не клиента, а друга!

В Бостоне ни один хозяин бара не проявил бы подобной чуткости. Растроганный Лекок вынул из бумажника банкноту в тысячу лир со словами:

– Разрешите, синьор, вручить вам эти деньги для ваших нуждающихся друзей.

Хозяин взял бумажку и торжественно объявил:

– Синьор, вы истинный джентльмен! Прошу вас считать эту бутылку граппы своей!

Полчаса спустя, почти осушив бутылку, новые друзья потеряли представление не только о времени, но и о всей вселенной, которую они окончательно презрели. Не сойдясь, однако, во мнениях, кого считать прекраснейшей девушкой Вероны – что еще затруднялось полным отсутствием общих знакомых – они так расшумелись, что полицейский Тино Валеччиа, совершая обход, заинтересовался несвоевременным криком и светом, пробивающимся из кафе, вошел и сказал Чирандо:

– Что это тебе, Атилло, Рождество, чтоб всю ночь торговать?

Вторжение представителя власти в разгар страстного спора с американцем показалось верхом наглости:

– Если б сейчас было Рождество, Валеччиа, Господь не допустил бы, чтоб уроды вроде тебя мозолили глаза честным людям!

Полицейский, вошедший без всяких враждебных намерений, был оскорблен таким приемом. Озлившись, он двинулся к стойке:

– Повтори, Атилло, что ты сказал?

– Что ты урод? Пожалуйста!

Он призвал Лекока в свидетели:

– Урод он или кет?

Сайрус А. Вильям важно оглядел представителя власти и подтвердил:

– Не подлежит ни малейшему сомнению, что он урод.

Рассерженный неожиданной атакой, Валеччиа принялся за Лекока:

– Ваши документы!

– Я гражданин Соединенных Штатов!

– Это не помешает мне упрятать вас в кутузку!

Атилло поспешил на защиту своего гостя:

– Смотри, Валеччиа! Ох, смотри! Что это ты затеваешь? Думаешь, раз ты в форме, тебе все можно? Ты собираешься нарушить Атлантический Пакт!

Полицейский оторопел, стараясь понять, какое отношение имеет Атлантический Пакт к тому, что Атилло Чирандо нарушает правила содержания питейных заведений. Видя его растерянность, Атилло таинственно добавил:

– А кое-кто может решить, что ты работаешь на Советы!

Валеччиа подскочил.

– Ты оскорбил меня при свидетеле, Атилло! Ты обвинил меня в измене родине! Это тебе даром не пройдет!

Он перегнулся через стойку, пытаясь достать противника, но тот отскочил, схватил бутылку и предупредил:

– Я человек мирный, Валеччиа, но предупреждаю тебя: если ты не перестанешь валять дурака, быть беде!

– Это я валяю дурака?

Сайрус А. Вильям счел своим долгом поддержать приятеля в затруднительном положении:

– Именно дурака!

И в свою очередь вооружился бутылкой с остатками граппы. Полицейский отскочил и, достав пистолет, закричал:

– Шевельните хоть пальцем, банда убийц, и прольется кровь!

Ситуация была более чем напряженная, но тут дверь, ведущая в жилую часть дома Чирандо, распахнулась, и на пороге показалась нелепая фигура старика в длинной ночной рубашке. При виде противников, готовых схватиться врукопашную, он замер на месте и, вскинув руку в фашистском салюте, хрипло выкрикнул:

– Viva il Duce![23]

Страсти утихли. Валеччиа спрятал пистолет, a Лекок и Чирандо отставили бутылки. Последний, несколько смущенный, постучал себя по лбу и шепнул остальным:

– Это дедушка... У него не все дома. Он все думает, что сейчас старые времена...

Он взял старика под руку и стал уговаривать:

– Дедушка, ты простудишься... Побереги себя!

Старик вырвался.

– Атилло, ты хороший мальчик, но не впутывайся в такие дела, ты до них еще не дорос! И никто при мне не скажет дурного слова про Дуче! Впрочем, извините, я должен вас покинуть, у меня назначена встреча с ним. Мне надо собраться, а из-за тебя я теряю время!

И, подмигнув, шепнул ошарашенным слушателям:

– Он интересуется моим мнением о намерениях фюрера.

Потом повернулся и удалился. Эта интермедия разрядила обстановку, явление дедушки стерло воспоминание о взаимных угрозах. Полицейский Валеччиа помог американцу прикончить бутылку граппы и проводил его до корсо Кавур, где и оставил, дав на прощание ряд дружеских советов насчет соблюдения общественного порядка.

Швейцар отеля сразу же заметил нетвердую походку Лекока. Он поклонился ему и дружеской рукой втащил в холл, чтоб тот не колобродил под дверью. Дежурный спросил, подавая ему ключ:

– Хорошо провели день, синьор?

– Великолепно! Я встретил самую красивую девушку Вероны.

– Поздравляю вас, синьор.

– И я вам скажу один секрет: Верона – лучший город в мире!

– Спасибо, синьор. Вам телеграмма...

Сайрус А. Вильям тупо уставился на телеграмму. Опять Валерия! Она становилась надоедливой! С чтением вышли некоторые затруднения, потому что строчки плясали. "Лекоку, Рива Сан Лоренцо э Кавур, Верона, Италия. Жду. Точка. Прощаю всего сердца. Точка. Но отец настаивает объяснениях. Точка. Рассчитывайте мою поддержку. Точка. Валерия".

Сайрус А. Вильям доверительно спросил дежурного:

– И что бы этой Валерии не оставить меня в покое?

Тот смиренно признался в своей некомпетентности.

– Нет, но скажите, что она о себе воображает?

Пока Лекок говорил, им овладела злость, и, взяв бумагу и карандаш, он с трудом нацарапал текст, который, как ему казалось, должен восстановить его достоинство перед лицом всей Италии:

"Валерии Пирсон, Линкольн Авеню, 33, Бостон, Массачусетс, США. Просьба папе не совать нос в чужие дела. Точка. Сам не маленький. Точка. Делаю что хочу. Точка. Да здравствует Верона. Точка. И любовь. Точка. Сайрус".

И с легким сердцем и спокойной совестью пошел спать.

Глава VI

Сайрус А. Вильям проснулся около одиннадцати. Он не испытывал ни смущения, ни раскаяния по этому поводу. Ему было очень хорошо. Конечно, надо было уже давно допросить Винченцо Маттеини, но что с того? Парикмахерская никуда не убежит. Туда можно сходить после обеда. В данный момент его занимало вовсе не убийство. Главное было свидание с Джульеттой, остальное могло подождать.

В полдень, когда Лекок отдавал ключ дежурному, ему сказали, что не смели его беспокоить, но его самолет вылетает через час, и дали понять, что не худо бы ему поторопиться.

– Мой самолет? Какой самолет?

– Но, синьор, вы нас уведомили, что вылетаете сегодня в тринадцать часов, и приказали взять вам билет.

– Сейчас не может быть и речи о моем отъезде, потом будет видно. Сдайте билет, а если это невозможно, я возмещу вам убыток. Уехать из Вероны? Ну, вы даете! Что я, сумасшедший?

Когда поклонник Джульетты вышел, швейцар спросил дежурного:

– Что вы об этом думаете, синьор Джасинто?

Вопрошаемый недоуменно покачал головой:

– Е un americano...

И набрал номер аэропорта.

* * *

Сидя на скамье, Сайрус А. Вильям воображал, что все прохожие смотрят на него и смеются про себя. Ему казалось, что все его знают и удивляются, как это один из лучших женихов Бостона оказался на уличной скамье, словно мальчишка, впервые поджидающий девчонку. Пытаясь изобразить из себя солидного господина, присевшего отдохнуть, Лекок мало-помалу приходил к убеждению, что Джульетта назначила свидание, просто чтоб отделаться от него, и что она не придет. Тут она и появилась, слегка запыхавшись от бега.

– Извините меня, но шеф, синьор Фумани, никак меня не отпускал. У него прямо мания выбирать час перерыва для разговоров о работе!

Она смеялась неподражаемым смехом итальянки, и Лекок нашел, что она еще красивее при свете дня, чем в полутьме ночной улицы. Девушка уселась рядом без малейшего смущения.

– Как вы себя чувствуете, Джульетта?

Она не придала значения тому, что он назвал ее по имени.

– Я всегда хорошо себя чувствую!

– Не хотите ли пойти куда-нибудь позавтракать?

– О, нет...

– Почему? Вы уже поели?

– Да нет, просто я не ем среди дня, чтобы не толстеть, а потом, что обо мне скажут, если увидят в кафе с незнакомым мужчиной?

Сайрус А. Вильям не рискнул заметить, что в отношении репутации куда щекотливее согласиться на свидание наедине, чем на завтрак в общественном месте, да, может быть, он и ошибался? Еще не факт, что в Бостоне правильно судят о таких вещах.

– Как вас зовут?

– Сайрус А. Вильям Лекок.

– Сайрус!

На ее легкий, свежий смех прохожие оборачивались, словно благодаря за нечаянную радость. Уязвленный Лекок желчно заметил:

– Конечно, меня зовут не Ромео!

Она сразу стала серьезной и с непередаваемым выражением промолвила:

– А жаль...

Американец задался было вопросом, что означают эти слова, но она снова заговорила:

– Вы женаты?

– Нет. А вы, может быть, помолвлены?

Она уставилась на него:

– Вы что же думаете, синьор, будь я помолвлена, я бы сидела сейчас с вами?

Сайрусу А. Вильяму вспомнилась Мика, но он счел неуместным объяснять, что в Вероне, по его мнению, возможно все.

– Я и не воображала, что когда-нибудь буду дружески беседовать с американцем.

– Да и я поднял бы на смех любого, кто сказал бы мне, что настанет день, когда мне будет радостно болтать с молодой итальянкой на уличной скамье... прямо как влюбленный.

– А вы были когда-нибудь влюблены?

– Нет.

Ответ был искренним. Она встала.

– Мне пора. Надо еще кое-куда забежать... До свиданья!

– Джульетта...

Он взял ее за руку.

– Мы ведь еще увидимся?

– А нужно ли?

– Я еще не могу точно сказать, почему, но уверен, что нужно!

Они уговорились встретиться на другой день в это же время на этой же скамье. Пока они прощались, над ними с рокотом пронесся самолет. Это был тот самый рейс, которым Сайрус А. Вильям должен был вернуться в Бостон к Валерии.

* * *

Хотя не было еще трех часов, парикмахерская Винченцо Маттеини была полна народу. Сайрус А. Вильям уселся среди клиентов, ждущих своей очереди.

Среди хлопочущих парикмахеров один, самый старший и являвшийся, по-видимому, непререкаемым авторитетом для остальных, как раз и был, как решил Лекок, синьором Маттеини. Занятный тип, необычайно волосатый, с романтической седеющей шевелюрой, пышными усами, щеками, отливающими синевой, не считая заросших шерстью ноздрей и ушей. Темные волосы на пальцах росли до самых ногтей.

Все болтали, и каждый повышал голос, чтобы перекричать шум. Лекок под испытующими взглядами соседей распечатал плитку жевательной резинки и принялся мирно жевать, убаюкиваемый гулом голосов. Вдруг чья-то реплика вывела его из оцепенения:

– Ну, Маттеини, ты мастер!

Лекок угадал: волосатый парикмахер и был хозяин. Он ловко сдернул салфетку с шеи клиента, глядящегося в зеркало, и сказал, склонившись в шутовском поклоне:

– Вот и все, синьор Эдуардо делли Инносенти. Свеж и румян, как мальчик!

– Ага, Винченцо... по крайней мере, с фасада!

Сопровождаемые смехом, оба направились к кассе, и Маттеини сказал:

– Триста пятьдесят лир с тебя, Эдуардо.

Сайрус А. Вильям подошел, когда делли Инносенти говорил:

– Вот, держи пятьсот.

Американец спросил:

– Вы синьор Маттеини?

Винченцо, шаривший в ящичке, обернулся.

– Да. А что такое? Вы от какой-то фирмы?

– Не могу этого отрицать, синьор.

– В таком случае мне ничего не нужно.

– Хотел бы я сказать то же самое о себе!

Винченцо пожал плечами в знак того, что сейчас не расположен к шуткам.

– Значит, триста пятьдесят да пятьдесят – четыреста, да сто – пятьсот...

Пока Эдуардо пересчитывал сдачу, Сайрус А. Вильям выложил на кассу перед Маттеини фотографию Росси:

– Видели когда-нибудь этого человека?

Парикмахер подозрительно взглянул на Лекока:

– А кто вы такой, синьор?

– Полиция... – шепнул американец. И добавил вслух: – Так он вам знаком или нет?

– Нет. Ну, до свиданья, Эдуардо... Амедео, твоя очередь: иди, наведу тебе красоту, ты в этом нуждаешься!

Сайрусу А. Вильяму веселость Маттеини показалась принужденной. Он задумчиво взял фотографию и вышел, убежденный, что надо будет еще наведаться сюда.

* * *

По дороге в комиссариат американец гадал, что думает о нем Тарчинини, считающий, что он уехал в Америку, даже не зайдя проститься. Вот он удивится!

– Синьор!.. Эй, синьор!

Лекок машинально обернулся и увидел трусившего за ним клиента Маттеини, который находился у кассы одновременно с ним. Тот, запыхавшись, выдохнул:

– Из... извините, синьор, ноги... ноги у меня уж... не те...

– Передохните, прошу вас.

– Не останавливайтесь, хорошо? Не надо, чтобы на нас обращали внимание.

Заинтригованный Лекок повиновался, и они пошли рядом.

– Так вот, синьор, может быть, я вмешиваюсь не в свое дело, но это насчет карточки, которую вы показывали Маттеини...

Сердце американца усиленно забилось.

– Ну?

– Не понимаю, почему Маттеини сказал, что не знает его.

– А вы его знаете?

– Конечно! Это клиент Маттеини – чудной, правда, но клиент, завсегдатай, ей-богу! Хотя я его с понедельника не видел...

– Действительно, странно, что Маттеини не вспомнил его.

– Правда ведь? Я, надо вам сказать, каждый вечер захожу к Винченцо посидеть, поболтать, и этот тип давно уже меня интригует... Он являлся за час до закрытия и всем уступал очередь, как будто хотел остаться последним.

– Может быть, ему нравилось в парикмахерской? Поболтать...

– То-то и оно, что он никогда ни с кем не говорил!

* * *

Если Тарчинини удивился, увидев входящего Лекока, то виду не подал и только заметил:

– А я думал, что вы улетели в Бостон.

– Не простившись?

– Ну да... Вы что же, опоздали на самолет?

– Нет, просто мне расхотелось уезжать.

– А!

Сайрус А. Вильям облокотился на стол комиссара.

– Тарчинини, я воображал, что только в Америке умеют жить, что счастье, цель существования состоит в том, чтоб быть первым, чтоб побеждать, побеждать всех, и что человек стоит столько, сколько его счет в банке. Я считал, что великий народ тот, который имеет больше долларов, заводов, пшеницы, сырья...

Тарчинини, улыбаясь, заметил:

– Вы спутали величие с силой!

– Я много еще чего путал! Но сегодня ночью, только сегодня ночью мне открылось, что есть иное счастье, кроме American way of life[24], очень древнее счастье, которому нас не учили и которое вы знаете от века...

– А именно?

– А именно, что надо не хвататься за время, а пренебрегать им... плыть по течению дней, радоваться солнцу и молодости. В Бостоне, если я прогуливаюсь ночью, все фараоны моего квартала отдают мне честь, потому что боятся моего влияния на их карьеру, потому что уважают, ни разу не видев пьяным, ибо они знают о моей помолвке с дочерью М.Д.О. Пирсона, который стоит чертову пропасть миллионов долларов! А сегодня ночью я чуть не подрался с фараоном, я, Сайрус А. Вильям Лекок, с бутылкой граппы в руке против его револьвера, в кабаке, где я напился с хозяином, которого видел впервые в жизни!

– Потрясающе!

– Погодите! Еще сегодня ночью я познакомился с девушкой, которую, естественно, зовут Джульеттой, у которой глаза, каких я никогда не видал в Америке, и походка богини, восходящей на Олимп! И еще сегодня ночью я видел босого старикана в ночной рубашке, который кричал: "Viva il Duce!"

– Ну, это он, пожалуй, несколько отстал от времени, а?

– Нет, Тарчинини, просто он отрицал время! Он любил Дуче и, наплевав на историю, остался с ним! И вы думаете, я такой идиот, чтобы уехать из города, где привратница, к которой обращаешься за справкой, отвечает, что ты красавец! Город, где отчаявшаяся влюбленная уходит топиться и приходит домой, думая о глупостях! Тарчинини, я скажу вам кое-что очень важное: у вас даже смерть походит на шутку! Я был прав, Христофор Колумб – злодей!

Комиссар вынул из кармана платок и вытер глаза. У Сайруса А. Вильяма перехватило дух.

– Что с вами? Вы плачете?

– От радости, синьор, от радости! Теперь я знаю, что вы любите Верону!

– Тарчинини, хотите сделать мне приятное?

– Если это в моих силах.

– Зовите меня Билл.

– Ладно, но почему Билл?

– Раз уж я не могу зваться Ромео! А зовусь Вильям, уменьшительное – Билл... Хватит смешить Верону именем Сайрус.

– Идет, а вы будете звать меня Ромео?

– Договорились!

– А теперь, Билл, что, если вы мне расскажете о визите к Маттеини?

Когда Лекок закончил свой рассказ и изложил эпизод с фотографией, опознанной клиентом, комиссар заключил:

– Прекрасно! Я думаю, мы близки к цели, Билл. Ложь Маттеини указывает на него как на виновного, которого мы ищем. Не скрою, это меня несколько озадачивает, потому что непонятно, при чем тут Ланзолини и Мика. Трудно предположить, что Маттеини убил Эуженио Росси с единственной целью дать возможность своему служащему крутить любовь с его женой и что этот служащий отблагодарил его за услугу, уволившись с работы. Ну да что зря ломать голову, один только Маттеини может дать нам необходимые сведения. Пойдем к нему часов в восемь, к закрытию: так нам будет удобнее с ним поговорить. А пока давайте посидим часок-другой на террасе "Академии".

– Простите, Ромео, я лучше потом зайду туда за вами...

– А!

– Я...я хочу видеть ее... до завтра так долго ждать!

* * *

В семь часов, когда закрывалось заведение Маджина и Хольпса, служащие обоего пола заполняли виколо Сорте шумной смеющейся толпой. Сайрус А. Вильям испугался было, что пропустит Джульетту в такой сутолоке. Но в Вероне влюбленные находятся под особым покровительством небес, и непонятным для него образом Джульетту вынесло людской волной прямо к нему. Она смутилась:

– Но... мы ведь только завтра должны были...

– Знаю, Джульетта, но я не мог дождаться... Мне хотелось увидеть вас как можно скорее... сейчас же...

Скрывая смущение, она пошла вперед, и Лекок двинулся рядом, что как будто не вызвало ее недовольства.

– Я должна была бы рассердиться, синьор...

– Это было бы дурно с вашей стороны!

– А хорошо ли с моей стороны прогуливаться с вами, как будто мы жених и невеста?

– А почему бы нам вскорости не стать ими? – сорвалось у него невольно.

Он тут же побледнел при мысли о Валерии и о своем легкомыслии. Не подозревая о внутренней драме, парализовавшей ее спутника, Джульетта приписала его смущение лестным для себя причинам и только пробормотала, полусмеясь, полусердясь:

– Быстро же у вас в Америке все происходит, синьор, очень уж быстро по нашим понятиям...

– Я...я прошу у вас прощения...

Она не знала, что слова эти адресованы не ей, а Валерии.

И не дав друг другу слова, они дошли до скамьи у гробницы Джульетты и уселись там, как будто это стало уже привычным. Девушка коснулась руки Сайруса А. Вильяма:

– А чего вы, собственно, хотите, синьор?

– Мне хорошо с вами...

– Это очень мило... Но это все-таки не ответ! Во-первых, вы правда американец?

– Вы мне не верите? Смотрите!

Не задумываясь, он быстрым движением выхватил свой паспорт и протянул ей. Она отстранила его; он настаивал, и вышло так, что документ упал, и из него выскользнула фотокарточка – фотокарточка Валерии, которую та вложила туда, прощаясь с женихом. Не глядя на паспорт, Джульетта подняла фотографию, бросила на нее быстрый изучающий взгляд и сухо спросила:

– Ваша любовница?

Желая защититься и оградить репутацию Валерии, он запротестовал:

– Да нет же! Это моя невеста!

– Что?!

Она вскрикнула так, что прохожие обернулись. Сайрус А. Вильям пролепетал:

– Я...я вам сейчас объясню...

Но трудно заставить замолчать итальянку, если она раскричится.

– Знаю я ваши объяснения, оставьте их при себе! Все вы, мужчины, одинаковы! Грязные лжецы! Вы мне отвратительны!

Он хотел ее удержать, но она вырвалась.

– Пустите меня, или я позову на помощь!

С тяжелым сердцем Сайрус А. Вильям позволил ей уйти. Она ни разу не обернулась. Он понял, что больше не увидит Джульетту и что он очень несчастен. Он сунул в карман паспорт и мстительно изорвал фотографию Валерии, причину трагедии.

Какой-то старик, бывший свидетелем сцены, подсел к нему.

– Она что, совсем ушла?

Американец был так убит, что принял как должное вмешательство незнакомца в его личную жизнь.

– Да.

– А... Знаете, не надо так из-за этого расстраиваться. Истинную цену женщины можно узнать только в совместной жизни... Как правило, это случается слишком поздно. Моя Фульвия в невестах уж до того была нежная, до того ласковая... Я женился, уверенный, что мне досталась настоящая жемчужина.

Сайрус А. Вильям поинтересовался:

– А теперь?

– А теперь мне думается, что если б она поступила как ваша подружка и бросила меня до свадьбы, мне бы чертовски повезло! – И меланхолически добавил: – Только тогда бы я этого не понял...

* * *

От комиссара Тарчинини не укрылось странное выражение лица Лекока, когда тот пришел на место встречи на виа Баттести.

– Ну, как ваши любовные дела?

– Все кончено... – отвечал он душераздирающим тоном.

– Нет, правда? Уже?

– Не по моей вине... Джульетта нашла в моем паспорте фотографию Валерии и ушла, не пожелав меня выслушать...

– Ба! Все уладится... здесь всегда все улаживается.

– Не думаю.

– А собственно, Билл, чего вы хотите от этой девушки?

– Не знаю.

– Любопытно...

– Смейтесь сколько угодно, но я знаю одно: мне невыносимо думать, что я ее больше не увижу. Вот и все!

– Мне вовсе не смешно, Билл, уверяю вас. Я не люблю, когда мои друзья грустят. Встряхнитесь! Когда вы решите, что вам делать, попробуем разыскать вашу богиню. А сейчас у нас другие дела.

Колокол городской больницы отбивал восьмой удар. Винченцо Маттеини закрывал последний ставень на витрине, где поблескивали всевозможные флаконы и тюбики. Покончив с этим, он взялся за ручку двери, и тут двое сыщиков, которые незаметно приблизились, преградили ему путь.

– Винченцо Маттеини?

Парикмахер взглянул на комиссара:

– Да, а что вам нужно?

– Поговорить с вами.

– Но я уже закрываю!

Сайрус А. Вильям вмешался:

– Но вы можете уделить нам одну-две минуты?

Винченцо обернулся к высокому незнакомцу и узнал его.

– А! Это вы заходили сегодня?

– Да. Войдем?

Маттеини с опаской смотрел на двоих мужчин.

– А если я откажусь?

Комиссар ответил:

– Тогда завтра я вызову вас в центральный комиссариат. Это вам больше нравится?

– Что за жизнь, когда нельзя шагу ступить по своему усмотрению! Я думал, с диктатурой покончено, но, видно, ошибался!

– Я вам очень советую, синьор Маттеини, не говорить подобным тоном с офицерами уголовной полиции.

– Но ваш товарищ уже расспрашивал меня!

– Допустим, я тоже хочу вас расспросить.

– Это долго?

– Сколько захотите, все зависит от вас.

– Ну ладно! Входите, только побыстрее.

Они вошли в салон, и Винченцо, укрепив ставни на стеклянной двери, заложил ее изнутри засовом.

– Выйдем через заднюю дверь. Она выходит во двор, где я ставлю автомобиль. Итак, я вас слушаю.

Тарчинини взял стул, тогда как Лекок устроился в кресле, повернув его к собеседникам. Маттеини желчно подчеркнул:

– Будьте как дома, главное, не стесняйтесь!

Комиссар поклонился:

– Благодарю вас. Синьор Маттеини, вы, кажется, не опознали фотографию, которую показывал вам мой коллега?

– А что, это преступление?

– Представьте, именно это я и стараюсь выяснить, и замечу вам, что вы первый произнесли это слово.

– Я пока что волен изъясняться, как мне нравится, или нет?

– В данный момент – да. Я хотел бы побеседовать с вами об Эуженио Росси.

– Эуженио Росси?

– О человеке, которого вы не пожелали узнать на фотографии.

– Не пожелал узнать?

– Один из ваших клиентов заявил, что хорошо знает его, потому что много раз видел его в вашей лавочке. Не странно ли, что вы его запамятовали?

– Теперь, после ваших слов...

– Вы начинаете вспоминать?

– Кажется...

– Вот видите! Вам только надо было освежить память, да?

– Я не знал, что его звали Росси.

– Вы вспомнили его, узнав имя?

– Да, потому что у меня была клиентка с той же фамилией. Должно быть, его жена.

– Это его жена, синьор... Правда ли, что он приходил много дней подряд, к вечеру?

– Дней десять – пятнадцать.

– Довольно странно, что вы не узнали его на фотографии.

– Странно или не странно, но так и было.

– А Ланзолини – его-то вы хоть помните?

– Паршивец еще тот!

– Не знаете, не мог ли Росси его видеть?

– Во всяком случае, не здесь, он как раз уволился перед появлением Росси. Но почему вас это интересует?

– Служба, синьор Маттеини, служба. Каково ваше впечатление о Росси?

– Ну... это был странный человек.

– Скажите, синьор Маттеини, а почему вы говорите о Росси в прошедшем времени, как об умершем? Вам что, известно, что он умер?

– Он... он умер?

– Его убили, синьор.

– Убили!.. Но при чем же здесь я?

– Вот это я и выясняю.

– А почему вы пришли сюда?

– Потому что он был убит сразу после визита к парикмахеру.

– А этот парикмахер, значит, я?

– У вас есть другие предположения? Послушайте, синьор Маттеини, вы не заметили ничего странного, когда последний раз видели Росси?

– Да нет, он показался мне не страннее, чем обычно.

– Что вы имеете в виду?

– С первого же своего появления здесь он повел себя странно – уступал всем свою очередь, как будто хотел всех пересидеть... и так с тех пор и поступал.

– Он никогда не говорил вам, почему?

– Никогда.

– А вы его спрашивали?

– Нет.

– Если я вас правильно понял, он вообще с вами не говорил?

– В первый вечер сказал несколько слов, и все.

– Понятно... Ну что ж!.. Спасибо вам за помощь, синьор.

Маттеини буркнул:

– Не за что... Выход вот здесь.

– После вас... А, кстати, у вас есть машина?

– Да, "фиат".

– Она у вас стоит во дворе?

– Ну, под навесом, двор крытый.

– А других машин тут нет?

– Да вроде нет.

– А вы не выезжали никуда после последнего посещения Росси, в этот понедельник?

– Нет.

– Лекок, будьте добры, спросите привратницу, может ли она подтвердить слова синьора Маттеини. – И он любезно пояснил Винченцо: – Вы уж нас извините, обычная формальность...

– Погодите!.. Я припоминаю... Я был так раздражен поведением этого надоедливого клиента, что действительно выехал немного прогуляться... Совсем из головы вон! Это глупо...

Тарчинини заметил холодно:

– Вернее сказать, странно... Вы забываете факты и вспоминаете тогда, когда их вот-вот выяснят...

Маттеини, сжав кулаки, подошел к следователю.

– Мне не нравится ваш тон! Что вы на меня возводите?

– Ничего не возвожу, синьор, только констатирую.

– Ваши констатации мне не нравятся!

– Знали бы вы, до чего мне это безразлично, дорогой синьор Маттеини... У меня к вам предложение.

– Предложение?

Комиссар приказал:

– Сядьте, Маттеини!

– Но...

– Садитесь!

Парикмахер сдался и сел. Тарчинини наклонился к нему.

– Я надеюсь уйти отсюда с твердой уверенностью, что вы непричастны к смерти Эуженио Росси...

– Но я же вам говорил...

– Я уже давно не принимаю на веру то, что мне говорят... Так вот, одно из двух: или вы посидите тут с моим коллегой, пока я все осмотрю, или отправитесь с нами в комиссариат, и, пока с вас снимут показания, я выправлю ордер на обыск и мы вместе вернемся сюда. Выбирайте.

Маттеини, казалось, испугался. Забившись в кресло, он переводил взгляд с одного посетителя на другого и наконец простонал:

– Да в чем же дело, что вы ко мне привязались?

– Как вы решили?

– Делайте что хотите, но имейте в виду, завтра я подам на вас жалобу!

– До завтра, Маттеини, еще много всего может случиться. Побудьте с ним, Билл, я тут пошарю.

Комиссар ушел в кухню и закрыл за собой дверь. Лекок сунул в рот плитку жвачки и принялся за нее с видом человека, для которого время не существует. Парикмахер проворчал:

– Интересно, что он там ищет?

– У комиссара свои методы.

– Но то, что он тут говорил... это что, шутка?

Сайрус А. Вильям беззастенчиво солгал:

– Вы знаете, он по самой своей природе неспособен шутить.

– Значит, он подозревает, что я убил Росси?

– Он подозревает каждого.

– Это глупо.

– Комиссар Тарчинини считает, что, только делая глупости, можно в конце концов прийти к разумному результату.

Они замолчали, заметив Тарчинини, вошедшего с очень серьезным видом.

Глава VII

Что-то сразу изменилось в атмосфере помещения. Следя за движением комиссара по салону, Маттеини недолго сохранял самообладание и скорее выкрикнул, чем сказал:

– Ну? Вы что-нибудь нашли?

Тарчинини глянул на парикмахера, но не ответил, продолжая обследовать комнату, открывая шкафы, переставляя предметы и шаря повсюду. Винченцо раздраженно спросил:

– Может, если вы скажете, что вам надо, я бы помог?

– Где вам стирают здешнее белье?

Удивленный парикмахер ответил:

– Но... у Чильберти, в Сан-Панкрацио.

Следователь не спеша подошел ближе.

– Вам его приносят, я полагаю, выглаженным и готовым к употреблению?

– Разумеется! За такие-то деньги!

Лекок понял, что в следующую минуту что-то произойдет; он почти перестал дышать, а Тарчинини, взявшись за подлокотник кресла, где сидел Винченцо, наклонился к самому его лицу.

– Тогда откуда у вас в кухне халат и салфетка, выстиранные, но не глаженые? Вы что, развлекаетесь стиркой от нечего делать? И что это за частицы обгорелой ткани, которые я нашел в...

Маттеини подскочил с криком:

– Вы лжете! Там не может быть обгорелой ткани, потому что...

Он осекся и испуганно вытаращил глаза, словно представив себе то, что чуть не сказал. Комиссар не отступался:

– Потому что... Ну, синьор Маттеини?

– Оставьте меня в покое! Вы доведете меня до того, что я наговорю невесть каких глупостей!

– Эти глупости, синьор, я называю признаниями...

– Не понимаю!

– Да нет же, прекрасно понимаете! Вы знаете, что я не мог найти кусков салфетки, от которой вы избавились, скорей всего, бросив ее вместе с чемоданом Росси в Адиче... Салфетку, пропитанную кровью вашей жертвы!

– Неправда!

Сайрус А. Вильям встал и, подойдя в свою очередь к парикмахеру, объявил:

– На этот раз попались, Маттеини!

– Нет.

Усугубляя смятение противника, Тарчинини неумолимо развивал свою мысль:

– Вы убили его здесь, в кресле, затем перетащили труп в кухню...

– Докажите!

– А с наступлением ночи отвезли на берег.

– Вы лжете!

– Ваша машина будет подвергнута лабораторному исследованию и, хоть вы ее, конечно, вычистили, там найдется достаточно улик, чтоб упрятать вас под замок до конца дней!

Винченцо взревел, как зверь:

– Я не хочу!

– А Росси что же, хотел умирать?

– Это не я!

Капли пота стекали по лицу Маттеини, съежившегося в кресле, а Тарчинини и американец, наседавшие с двух сторон, напоминали гончих около загнанного оленя.

– Вы попались, Маттеини!

– Нет.

– Признайтесь, и вас оставят в покое.

– Нет.

– Почему вы не признали фотографию?

– Почему вы стирали это белье в кухне?

– Почему?..

– Почему?..

Под градом вопросов Винченцо только крутил головой, как полуоглушенный боксер, который уже не понимает толком, где находится. Сыщикам казалось, что он вот-вот сдастся, как вдруг парикмахер, схватившись за голову, закричал:

– Хватит! Хватит! Хватит!

– А ведь вы вовсе не похожи на убийцу, Маттеини! Почему же вы убили Росси? Он вам угрожал?

Сайрус А. Вильям выдержал паузу и, словно говоря сам с собой, заметил:

– Зарезать бритвой! Какая гнусность!

Парикмахер, забывшись, крикнул:

– Это не брит...

Но тут же застыл с раскрытым ртом, а Тарчинини тронул его за плечо:

– А вы откуда знаете?

И бесчеловечная травля возобновилась:

– А ну, живей, отвечайте!

– Вы выдали себя! Почему не признаться?

– Признайтесь, и тогда сможете отдохнуть.

– Признайтесь, Маттеини, вам это зачтется.

Парикмахер затравленно озирался на своих мучителей, потом упорство его сломилось, и он беззвучно проговорил:

– Ладно... Я вам все расскажу.

Воцарилась тишина, особенно глубокая по контрасту с недавней горячкой. Комиссар выпрямился, как дровосек, который, свалив дерево, разминает натруженную спину. Лекок перестал жевать свою резинку. Он налил Маттеини стакан воды, к которому тот припал так жадно, что капли потекли по подбородку. Когда он отставил стакан, Тарчинини уселся напротив.

– Теперь объясните нам, почему вы его убили?

– Я не убивал его.

– Э, нет, Маттеини! Вы опять за свое?

Парикмахер покачал головой с видом человека, принявшего окончательное решение. Он взглянул на комиссара и спокойно сказал:

– Я не убивал Росси, но доказать этого не могу; так что результат выходит тот же.

Его страх, казалось, рассеялся, и сыщики были поражены внезапной перемене, в этом человеке.

– Клянусь, что я не убивал его, но, повторяю, мне никто не поверит, а тем более вы.

– Не предоставите ли нам самим судить об этом?

– Дней так двенадцать – пятнадцать назад мне начали приходить анонимные письма...

– А! Так-так... И о чем в них шла речь?

– Это такая давняя история... – начал Маттеини не без колебаний. – Дело было в то время, когда немцы оставляли Италию, и фашисты спасались бегством... Я боялся, что и те, и другие предадут огню и мечу все на своем пути, будут брать заложников... Я покинул Верону с женой Антониной и дочерью Марией, которая присоединилась к нам со своим сыном, пятилетним малышом, когда мой зять ушел в партизаны – там он и погиб. Мы нашли убежище в домике, доставшемся мне в наследство от матери, недалеко от Роверето, по дороге на Бреннер. Однажды вечером мужчина лет сорока с четырнадцатилетним мальчиком попросился на ночлег...

Он вздохнул:

– Лучше бы я им отказал! После ужина, когда мальчик уснул, мы разговорились. Мы выпили, и вино развязало языки. Этот человек был фашистом, который бежал, унося с собой все свое богатство в чемоданчике голубой кожи, с которым ни на минуту не расставался, – это меня с самого начала заинтриговало. Он признался, что там у него на шестьдесят миллионов лир... Я был безработный парикмахерский подмастерье...

– И вы ограбили своего гостя?

– Убил.

Он умолк, снова вспомнив то, что, должно быть, напрасно старался забыть...

– Теперь уж говорите все, Маттеини.

Он умолк, снова вспомнив то, что, должно быть, напрасно старался забыть...

– Теперь уж говорите все, Маттеини.

– Я хотел убить и мальчишку, но ему удалось убежать... раненому... Если он выжил, то должен быть ровесником Росси...

– Ваша жена и дочь знали, что произошло?

– Нет. Их в это время не было в Роверето. Они ходили на горные фермы за продуктами... Мне удалось зарыть труп так, что они ни о чем не догадались.

– А чемодан?

– Позже я сказал им, что чемодан мне оставил на хранение незнакомый человек и не вернулся за нем... Я думаю, они мне не поверили. Они подозревали, что я его украл... Да Антонина так и сказала мне перед смертью.

– Что вы сделали со своей добычей?

– Взял, сколько было надо, чтоб завести свое дело, и больше никогда к ней не прикасался.

– Где вы спрятали остальное?

– В доме в Роверето, и только на днях забрал.

– Зачем?

– Чтобы отдать Росси.

– Объясните.

Маттеини попросил еще воды, и американец налил ему. Он выпил и обтер губы.

– Мы с женой очень любили друг друга... Перед смертью, десять лет назад, она взяла с меня клятву больше не жениться и отдать украденное.

– Кому?

– Какому-нибудь священнику, на церковь... Жена была очень набожна.

– Но вы этого не сделали?

– Не посмел.

– Кроме вашей жены и дочери кто-нибудь знал об этом?

– Никто... Хотя нет, мой внук Пьетро... но я узнал это только месяц или два назад. Пьетро не Бог весть какое сокровище и вечно просит денег. Однажды под вечер он пришел и сказал, что знает от матери о моем богатстве... Он хотел, чтобы я дал ему изрядную сумму на поездку з Америку, где он думал попытать счастья. Я отказал. Он обозвал меня вором, сказав, что знает все. Мы поссорились, и я выгнал ею.

– А Росси?

– Я подхожу к этому... Примерно две недели назад, сразу после появления Росси, я начал получать анонимные письма, намекающие на мое давнее преступление. Я сходил с ума. И не мог ничего понять... Я подумал было на внука, но тот поклялся, что это не он. Самым странным было то, что в письмах не было никаких требований, никаких определенных угроз... Я не знал, что делать.

– Погодите! Вы сохранили эти письма? И как они к вам попадали?

– По почте. Нет, не сохранил, только последнее...

– Покажите.

Маттеини достал бумажник – Лекок заметил, что руки у него дрожали – вынул письмо и протянул комиссару.

"Рано или поздно надо расплачиваться. Что скажут в Вероне, если узнают, что почтенный синьор Маттеини – убийца? Добрая слава дороже золотого пояса".

Тарчинини показал письмо Сайрусу А. Вильяму.

– Газетный шрифт... буквы вырезаны и наклеены. Идентификация практически невозможна. Но я его возьму на всякий случай. Кто знает... Ну, а теперь перейдем к Росси. Мы вас слушаем, Маттеини.

– Сначала я ничего такого не подумал... а потом его поведение насторожило меня. Это стремление всех пересидеть, остаться наедине со мной...

– Вы его не расспрашивали?

– Спрашивал. На третий или четвертый вечер. Я спросил, почему он всегда сидит до закрытия, а он ответил: "У меня есть на то причины". Я захотел узнать больше. "И, должно быть, важные причины?" – заметил я. Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: "Я хочу вернуть то, что у меня отняли!" Тут я и понял, что это он посылал мне письма, и, право, в тот момент даже почувствовал облегчение. Потом мне пришло в голову, то он вполне может быть тем мальчишкой, которого я чуть не убил: иначе откуда ему знать о моем преступлении? Он был тут как тут каждый вечер, и я буквально обезумел от страха. В субботу я получил письмо, которое вы видели, и вечером не выдержал. Когда мы остались вдвоем, я сказал: "Итак, чего же вы ждете?" Он улыбнулся и ответил: "Моего часа... и, думаю, ждать уже недолго!"

– Тогда вы и решили его убить?

– Повторяю, я не убивал его!

– Кто же тогда?

– Не знаю. В воскресенье я поехал в Роверето. В понедельник привез чемодан. Я хотел отдать его Росси и покончить с этим. Вечером, когда мы остались одни, я медлил... Я не в силах был выговорить слова, которые должен был сказать, чтобы сообщить ему, что достояние его отца находится у меня. Ну да, я трусил! Я кончал брить его, как вдруг зазвонил телефон. Незнакомый голос сообщил, что моя дочь попала в автомобильную катастрофу на пьяцца Цитаделла и что она в таком состоянии, что даже не надеются довезти ее до больницы. Сказали, что она меня зовет. Я очень люблю дочь, хоть мы мало видимся. Я совсем потерял голову и выбежал, крикнув Росси, что скоро вернусь.

Маттеини перевел дух, вытер пот с лица и продолжал:

– На Цитаделла никого не было, и никто не слыхал ни о каком несчастном случае... Я ничего не мог понять... А когда вернулся, Росси был мертв... Его застрелили из моего револьвера... из того самого, из которого я убил его отца и который лежал у меня в ящике.

– А чемодан?

– Исчез.

– Вы никого не заподозрили?

– Нет. Я был слишком ошеломлен. Чемодан исчез, а в моем салоне лежал труп...

– Почему вы не известили полицию?

– Разве мне бы поверили? Мне пришлось бы рассказать о моем преступлении... Нет, я оказался в тупике. Выхода не было. У меня оставался один шанс – избавиться от тела Росси.

– Как вы это сделали?

– Зачем вы спрашиваете, если сами знаете?

– Просто проверяем свою гипотезу.

– Ну ладно. Я дождался, пока все в доме уснули. Вывел машину. Подогнал ее к задней двери и втащил тело внутрь, предварительно наложив толстую повязку, чтобы не оставить следов крови.

– Что заставило вас доставить труп именно на эту заброшенную стройплощадку?

– Случай... В прошлое воскресенье, гуляя, я заметил это место, не обратив на него особого внимания... Потом я вернулся и все вымыл... На берегу я засунул окровавленные тряпки в чемодан, набитый камнями... Метки, конечно, срезал... Вернувшись, обнаружил, что забыл револьвер. Не знаю, почему я его оставил... Ну, словом, я надеялся, что Росси сочтут за самоубийцу. У меня не вышло... тем хуже!

– Как зовут вашего внука?

– Пьетро Гринда.

– Где он живет?

– В Сан Джованни Люпатото, у матери. А что?

– Потому что если Росси убили не вы, значит, это сделал кто-то другой...

– И вы вообразили, что Пьетро... Да что вы, быть не может! Пьетро, конечно, лоботряс, но уж никак не преступник!

– На чем основывается ваша уверенность?

– Но Пьетро не знал, что я ездил за чемоданом в Роверето, а потом, зачем бы ему убивать Росси? Он даже не подозревал, что такой человек существует!

– Проще всего было бы считать, что вы солгали, Маттеини, и что Росси убили вы... Билл, нам надо будет поинтересоваться происхождением Росси... Что ж, Маттеини, собирайтесь, вам придется пойти с нами. Я арестую вас по подозрению в убийстве Росси... Улики слишком тяжелы, чтобы мы могли оставить вас на свободе. Если вы не виновны, утешайтесь тем, что искупите старую вину...

Парикмахер с трудом поднялся. Он сразу как-то постарел.

– Значит, все узнают... о том, что я сделал когда-то?

– А как же иначе?

– Моя дочь... Пьетро... их жизнь будет отравлена...

– Раньше надо было думать, Маттеини.

Маттеини выпрямился.

– Это несправедливо.

– А справедливо убивать человека, который просит у вас убежища?

– Вы правы... На случай такого исхода, который я всегда предвидел, я написал объяснение...

Он отодвинул деревянную панель за кассой и сунул руку в открывшийся тайник. Вдруг Тарчинини понял, что сейчас будет. Он крикнул:

– Маттеини!

Но тот уже оборачивался к ним, угрожая пистолетом:

– Ни с места, синьоры!

– Вы считаете, что мало еще крови на вашей совести?

– Успокойтесь, я не собиралось вас убивать. Но я не хочу в тюрьму. Клянусь, что я неповинен в смерти Росси. Украденное мною сокровище исчезло. Если исчезну и я, зачем вам будет преследовать мою дочь и внука? Они тут ни при чем. Вы кажетесь неплохим человеком. Я уверен, что, выяснив невиновность Марии и Пьетро, вы оставите их в покое...

Он поднял пистолет.

– Из этого оружия я убил человека в Роверето. Я так и не узнал его имени, потому что все бумага он уничтожил... Из этого оружия убили Росси... От этого оружия умру и я. Таким образом, круг замкнется.

Тарчинини пытался переубедить его:

– Будьте благоразумны, Маттеини!

– Конечно... Это теперь единственный благоразумный выход.

Прежде чем следователь успел что-либо предпринять, он вложил дуло револьвера себе в рот и выстрелил.

Тарчинини проводил Лекока до отеля и, так как бар был открыт, они выпили по стаканчику. Настроение у обоих было не из веселых. Сайрус А. Вильям заметил, что его друг, когда не смеялся, когда ему изменяла прирожденная жизнерадостность, казался почти стариком. Вертя в руке пустой стакан, Ромео вздохнул:

– Что ж, в конечном счете, может, и к лучшему, что он умер...

Лекок поколебался, потом решился:

– Мне показалось, что, если в вы захотели, он бы не застрелился...

Комиссар поднял глаза на своего друга, а тот добавил:

– Пока он говорил, вы могли броситься на него... У меня даже такое впечатление, что вы готовы были это сделать...

– А! Так вы заметили? В любом случае ему бы крышка... А так, если его дочь и внук ни при чем, мы можем выполнить его последнюю волю и не тревожить их. Я от души желаю, чтоб оба они оказались невиновны.

– Я тоже...

– Мы навестим их завтра. Сан Джованни Люпатото всего в нескольких километрах от города.

Они помолчали, потом Тарчинини встал.

– Пойду спать, Билл... завтра трудный день. Пока что Маттеини покончил с собой; нет необходимости разглашать остальное.

– Но если Росси убил не он?

– Кабы я знал...

– Кто хотел отделаться от него?

Тарчинини улыбнулся:

– Вижу, куда вы клоните! Опять наша Мика, которой вы никак не можете простить ее вольностей?

Он похлопал товарища по плечу:

– Успокойтесь, если она виновна, я задержу ее, не колеблясь ни секунды.

* * *

В Сан Джованни Люпатото старик, торговавший луком на станции, показал им дом Гринда. Это оказался довольно кокетливый особнячок, в котором, должно быть, приятно было жить. Перед крыльцом, на каждой ступеньке которого стоял горшок с геранью, было что-то вроде круглой площадки с пересохшим фонтаном посередине. Несколько обветшавшая калитка вела в сад, у входа в который возвышались два фиговых дерева. Все вместе выглядело бы очень привлекательно, если в не явственные признаки ветхости и запустения. Ступени крыльца, потрескавшиеся от мороза, должно быть, крошились под ногами; раковина фонтана была сильно выщерблена, а на площадку перед крыльцом победоносно наступали сорняки. Там и сям валялись черепки, в углу двора покоилось дырявое ведро, мятая газета, почти втоптанная в землю – все указывало на небрежение хозяев. Тарчинини заметил:

– Когда-то, наверно, это было недурное местечко... Оно, несомненно, принадлежало раньше какому-нибудь фашисту, а потом Маттеини его купил... вот только дочери не под силу содержать все в порядке.

Яростный лай собаки раздался в ответ на звон колокольчика, за веревку которого комиссар дернул с величайшими предосторожностями, боясь, как бы она не осталась у него в руках. Собака, по-видимому где-то привязанная, бесновалась, и лай ее перешел в малоприятный хрип. Сайрус А. Вильям вздохнул:

– Надеюсь, никто не выпустит это животное, так громко о себе заявляющее...

– Как, Билл, неужели гражданин города Бостона доступен страху?

– О, не то чтоб я боялся, Ромео, но мне вовсе не улыбается удирать со всех ног, рискуя вернуться в Верону в санитарной карете!

Наконец окно, которого им не было видно, открылось, и властный голос приказал:

– Тихо, Ганнибал!

Рычание оборвалось. Ганнибал неохотно принимал предписанное ему перемирие. Тот же голос осведомился:

– Тут кто-нибудь есть?

– Синьора Гринда?

Сайрус А. Вильям не мог надивиться итальянским обычаям. В США, если в дверь звонят, на звонок открывают. Здесь же завязывался вступительный диалог между собеседниками, не видящими друг друга и зачастую незнакомыми.

– Сейчас иду!

Это обещание, казалось, вполне удовлетворило Тарчинини, тогда как Ганнибал полнейшим своим молчанием давал понять, что снисходит до мира и, выполнив свой долг, совершенно не интересуется дальнейшим развитием событий. Хотя было уже четыре часа, синьора Гринда, по-видимому, выполняла свои домашние обязанности в виде, не предназначенном для обозрения, так как появилась на крыльце, застегивая корсаж. Она оказалась крепкой женщиной, высокой, широкоплечей, с расплывшимся лицом. Густые брови напоминали о волосатости ее отца. У нее были красивые глаза и улыбка, молодившая ее. Как и перед каждой женщиной, Ромео принялся выделывать поклоны, реверансы и прочие фокусы, так раздражавшие американца.

– La signora Grinda?

Та прыснула, сделала реверанс и пропела:

– In che posso servivi?[25]

Комиссар заверил, что в данный момент он не знает для себя большего счастья, чем возможность побеседовать с сеньорой. Сайрус А. Вильям не вынимал рук из карманов и испытывал непреодолимое желание выложить им свое особое мнение, но сдерживался, боясь повредить делу, ради которого они пришли.

Решетка с жалобным скрипом отворялась, Тарчинини и Лекок вошли в дом вслед за хозяйкой. Походка синьоры Гринда напомнила американцу Джульетту; это наполнило его грустью и заставило выплюнуть резинку, которую он только что с удовольствием жевал.

Введя их в маленькую гостиную, синьора Гринда поспешила отворять ставни, и солнце осветило комнату, украшенную подделками под греческие и римские древности. На стене хромолитография в золотой рамке представляла Цезаря, падающего под кинжалом Брута. Эта сцена убийства вернула Сайруса А. Вильяма к действительности, а Тарчинини представился:

– Ромео Тарчинини, комиссар полиции... и синьор Лекок, американец, который, посетив Верону, удостоил меня своей драгоценной помощи в том деле, что я сейчас расследую.

Как это бывает всегда и на всех широтах, услышав, кто такие ее гости, Мария Гринда встревожилась:

– Из полиции? Пьетро сделал какую-нибудь глупость?

– Не в наших правилах, синьора, утруждать себя из-за глупости... Где сейчас ваш сын?

Лицо ее сразу застыло; она развела руками:

– Не знаю... шляется где-нибудь по Сан Джованни... а может, поехал в Верону искать работу...

– Мы получили не очень лестные отзывы о Пьетро Гринда...

Она печально кивнула.

– Так я и знала... И все же я-то его хорошо знаю и могу вас заверить, что в сущности он неплохой... Просто у него дурь в голове. Мечтает разбогатеть одним махом, не слишком утруждаясь... Чего же вы хотите? Я его растила одна. Отец погиб, когда Пьетро был совсем маленьким... Моя мать потакала всем его капризам. А мой отец ничем мне не помогал, только о себе и думал... Купил мне после войны этот дом, где я зарабатываю шитьем. А больше нами не занимался.

– Почему?

– Папа – странный человек... с необычными взглядами... к тому же эгоист. Он очень любил маму, и когда она умерла, стал еще более угрюмым и замкнутым... выходки Пьетро злили его. Они поссорились... Я напрасно пыталась их мирить. Тут ничего нельзя было поделать. Пьетро недостаточно уважительно относился к моему отцу, а тот отказывал ему во всяком снисхождении...

– Ваш сын не видался с дедом?

– Очень давно.

– А мне говорили, что он был у него месяца два-три назад?

– А, да! В то время Пьетро вбил себе в голову, что ему надо отправиться в Нью-Йорк и там он непременно разбогатеет. Он пошел просить денег у моего отца... и ничего не получил.

– Ваш отец богат?

– Его парикмахерская приносит хороший доход.

– А что же он вам не помогает?

– Не знаю.

– И вы с ним не видитесь?

– Нет.

– Почему же?

– Потому, что мне не нравится его образ жизни.

– А именно?

– Это касается только моего отца...

Следователи недоуменно переглянулись. Поскольку дело было в Италии, Сайрус А. Вильям спросил наудачу:

– Вы намекаете на его любовницу?

– А, так вы знаете?

Тарчинини одобрительно подмигнул своему другу.

– Да... но мы не знаем ее имени, а нам она срочно нужна.

– Я не знаю, кто она. Знаю, что она есть, и все. Справьтесь у моего отца.

Тарчинини сказал:

– К сожалению, это уже невозможно.

– Невозможно?

– Винченцо Маттеини умер вчера вечером.

– Умер?

– Покончил с собой.

Новость ошеломила ее. Она повторяла:

– Папа умер... папа умер...

И вдруг вместо ожидаемых слез последовал взрыв ярости:

– Это из-за той женщины!

– Синьора, я думаю, это скорее из-за дела, случившегося когда-то в Роверето.

Она вся застыла и смертельно побледнела.

– Вы и это знаете... Это должно было случиться. Кража никогда до добра не доводит. С тех пор, как тот голубой чемодан появился у нас, нам не было счастья... мы были ворами... Хорошо, что мы, собственно, к нему и не притрагивались... Я сдам его властям.

– Как он оказался у вас?

Мария Гринда рассказала сцену, происшедшую пятнадцать лет назад. Как две женщины, вернувшись из похода за продуктами, обнаружили у Винченцо чемодан, якобы оставленный неизвестным беглецом...

– И вы поверили?

– Нет... Мы часто говорили с мамой... мы были почти уверены, что папа украл чемодан. Вот почему мама не хотела, чтобы мы пользовались его содержимым... еле согласилась...

– Вы открыли тайну своему отцу?

– Да... однажды, когда я была очень зла на отца, потому что он не хотел помочь мне уплатить просроченный налог, и мне угрожал арест. У меня чуть не описали дом... Не надо было посвящать в это Пьетро... это еще больше настроило его против деда.

– Он мог рассчитывать разбогатеть после смерти синьора Маттеини...

– Нет. Пьетро знал, что, получив чемодан в свое распоряжение, я тут же сдам его анонимным образом... И так я теперь и сделаю!

– Боюсь, это будет трудно, синьора: чемодан исчез.

– Чемодан ис... О! Слава Богу!

Возглас был искренним; оба сыщика не усомнились в этом ни на миг.

Глава VIII

Тарчинини и его друг вернулись в Верону, полностью убежденные в невиновности Гринда. Мария ничего не знала об отцовском преступлении. Что касается шалопая Пьетро, то он пришел домой как раз перед их уходом. Сначала, держась образа, почерпнутого из книг и фильмов про гангстеров, Пьетро строил из себя блатного, но, узнав, что речь идет о преступлении, сразу сник. Страх смел с него позу, и остался просто мальчишка, выросший слишком быстро и без присмотра. Да, он ходил к деду попросить денег, и старик отказал. Да, они спорили достаточно громко, чтоб их могли подслушать, хотя кухонная дверь была закрыта... Да, он знал, что у дедушки есть любовница, но никогда не интересовался, кто она... Уж, конечно, не чета его знакомым девушкам! На вечер, в который произошло преступление, у него было как будто неопровержимое алиби. Пообедав в гостях у приятеля – Молари с виа Стелла – он просидел там до часу ночи за партией "морра", принесшей ему выигрыш в триста пятьдесят лир. Разумеется, Тарчинини собирался это проверить, но для обоих друзей и так уже было ясно, что Гринда ни при чем.

Им теперь была понятнее угрюмость Маттеини, вынужденного носить в себе тайну, которую некому доверить и которая давила его. Открылся ли он этой неведомой любовнице, о существовании которой они сейчас узнали? Но с чего бы, если он ничего не сказал даже любимой жене?

– Итак, дорогой Ромео, мы зря потратили день...

– Ремесло следователя состоит из сотен зря потраченных дней...Но снять с человека подозрение не менее важно, чем найти новые улики.

– Как вы думаете теперь повести расследование?

– Я прикажу собрать данные о личной жизни Маттеини, чтоб обнаружить эту самую любовницу, но удастся ли? Да и будет ли нам какой-нибудь толк от этой женщины?

– Я все же продолжаю считать, что мы не должны были оставлять Мику Росси.

– Экие вы, бостонцы, злопамятные!

– Вернее сказать, красивые женщины не так легко кружат нам головы, как веронцам, и если они виновны, мы посылаем на электрический стул красавиц не хуже, чем дурнушек!

– Та-та-та! Билл, успокойтесь и выкиньте из головы предвзятое мнение о нашей якобы слабости к смазливым личикам. Но мы, в отличие от вас, не считаем, что супружеская измена есть преступление, заслуживающее высшей меры наказания.

– А убийство мужа? Или соучастие?

– Это другое дело, и нуждается в доказательстве. Стоящая перед нами задача не из легких: не будем же подходить к ней предвзято. Это был бы самый верный способ безнадежно запутаться. А сейчас, пока я составлю рапорт о нашем визите в Сан Джованни, погуляйте-ка по Вероне, развейтесь немного. Раз вы теперь любите этот город, ознакомьтесь с ним получше.

– Сегодня я куда меньше уверен в своей любви к Вероне!

– А! Из-за вашей Джульетты?

– Да.

– Послушайте-ка, Билл, не в обиду вам будет сказано, вы не мене ветрены, чем Мика Росси!

Комиссар один посмеялся своей шутке.

– Ладно, – сказал он, – видно синьор Лекок сегодня невосприимчив к итальянским чарам. В таком случае, если он согласен последовать совету своего друга Тарчинини, он прогуляется немного для успокоения нервов, а потом зайдет за мной и мы пойдем обедать к синьоре Тарчинини.

– Вы очень добры, Ромео, но...

– Никаких "но"! Я не хочу оставлять вас одного сегодня вечером: еще броситесь, чего доброго, в Адиче или встретите еще одну Джульетту, и все начнется сначала!

– Ну уж нет! Но вы, значит, верите, что, если я решу утопиться, то сумею это выполнить?

– Это не доказывает, что американцы умнее итальянцев?

– Может быть... зато честнее!

– Честнее? Уж кто бы говорил! Сами же ухаживаете за девушкой, когда у вас есть невеста!

Лекок стукнул кулаком по столу.

– Не злоупотребляйте доверием друга, Ромео, это недостойно джентльмена! К тому же всему виной вы сами!

– Я?

– Вы, Верона, ваша страна и ваше солнце! Я вам кое-что скажу Тарчинини: я про эту Джульетту и думать забыл!

– Тем лучше!

– Не знаю, что на меня нашло... Наверно, был не в себе. Чуть повеяло весной, и я вообразил, что мне снова двадцать! Я люблю и буду любить одну лишь Валерию Пирсон, которая народит мне многочисленное потомство, нравится вам это или нет!

– Да что вы, Билл, я ничего не имею против!

– И не пытайтесь сбить меня с толку этими вашими Миками, Джульеттами и прочими женщинами, которых Господь собрал в Вероне во искушение своих верных! Ромео, если вы еще об этом заговорите, клянусь, что я собью вас с ног и немедленно уеду в США. Ясно?

– Ясно!

– Теперь имейте в виду, что я не пойду к вам обедать, но вы позвоните синьоре Тарчинини, чтобы она вместе с вами отобедала со мной в ресторане Филиппи на виа Каттеано, где я буду ждать вас в восемь. Если вы откажетесь, даю вам слово, что напьюсь... и тогда покажу этому проклятому городу, где раки зимуют!

Тарчинини встал и изрек с преувеличенной торжественностью:

– Синьор Сайрус А. Вильям Лекок, моя привязанность к родному городу, равно как и забота об общественном порядке, не оставляют мне выбора: от своего имени и от имени моей жены я имею честь принять ваше приглашение!

Случаю было угодно, чтобы американец, слоняясь по улицам Вероны в ожидании того момента, когда пора будет идти в отель переодеваться к обеду, остановился перед витриной часовщика полюбоваться стенными часами саксонского фарфора. Стрелки этого предмета роскоши показывали без четверти шесть. Этот безобидный факт вызвал мгновенную реакцию в сознании Лекока, и, не задумываясь о причинах и следствиях своих действий, он кликнул такси и подъехал к виколо Сорте. Служащие Маджина и Хольпса уже выходили. В отличие от прошлого раза, он не боялся пропустить Джульетту. Он знал, что встретит ее.

Они увидели друг друга одновременно. Она свернула, чтобы разминуться с ним, но он успел преградить ей дорогу.

– Джульетта...

– Прошу вас, синьор, и повторяю: оставьте меня в покое!

– Джульетта, я хотел сказать...

– Нам абсолютно не о чем говорить.

– Но ведь...

– Нет!

Свое "нет" девушка выкрикнула так громко, что привлекла внимание сослуживцев. Один из них подошел:

– Что-нибудь неладно, Джульетта?

– Да вот синьор ошибся и не за ту меня принимает...

Лекок сделал последнюю попытку:

– Если в вы выслушали меня...

Молодой человек встал между ними:

– Раз она говорит, что вы ошиблись, синьор, вам лучше уйти.

Сайрус А. Вильям колебался. Его так и подмывало сцепиться с этим нахальным дураком, но что бы от этого изменилось? Он молча повернулся и ушел.

* * *

В ресторане Сайрус А. Вильям заказал спагетти alla hapoletana[26], угождая тайной склонности четы Тарчинини и желая иметь случай сказать синьоре Джульетте, что она готовит это блюдо куда лучше. Хитрость удалась блестяще, и в благодарность за признание ее кулинарных талантов синьора пустилась в нескончаемый монолог, которого ни scampi fritti[27], ни piccata di vitello[28] не сумели прервать настолько, чтоб мужчины могли вставить хоть слово. К удивлению американца, Ромео, казалось, не испытывал недовольства, слушая поток речей своей супруги по поводу и без повода. Наоборот, он воспринимал ее слова с улыбкой, то подбадривая каким-нибудь замечанием, когда она выдыхалась, то выражая одобрение, то уточняя какую-либо деталь. Сайрус А. Вильям никак не мог привыкнуть к двойственности своего друга. В Бостоне фараон остается фараоном и вне службы; а здесь они все, казалось, забывали о своей профессии, едва покинув контору. Только к десерту Джульетта притихла. Она дала друзьям перекинуться несколькими фразами, а потом снова завелась. Теперь она принялась за Билла:

– Пишет вам невеста?

Застигнутый врасплох, он чуть не подавился куском pasta frolla[29], который жевал. Ему пришлось срочно запить ее водой во избежание удушья.

– Последнее время нет... одна телеграмма.

– С ней что-то случилось?

– С чего вы взяли?

– А! Да... Вы знаете, мы больше любим телеграфировать или звонить, чем писать: это быстрее.

– А в Италии наоборот... правда, Ромео? Я тебе, кажется, только раз телеграфировала, когда ты был в Риме на стажировке, а я тяжело переносила беременность.

Смущенный до глубины души, Сайрус А. Вильям должен был выслушать полный перечень физических неудобств, причиненных матери юной Альбой перед появлением на свет. Соседи нашего трио не пропустили мимо ушей ни единого слова ее речи, но, казалось, ничуть не были шокированы. Они даже как будто заинтересовались и Билл готов был к тому, что весь угол ресторана, где они сидели, вот-вот пустится в фундаментальный гинекологический диспут, от первых же слов которого Валерия Пирсон упала бы в обморок, а любой бостонец залился бы краской. Но Джульетта была не из тех женщин, которые цепляются за одну тему.

– Вы ее любите, вашу Валерию?

Такой вопрос! Да еще на людях! Невероятно! Положительно невероятно! Что у этих итальянцев – вовсе стыда нет?

Или они не знают, что Private life[30] – это священная область, куда никто не смеет кинуть нескромный взор? Он чуть не ответил весьма холодно, но синьора Тарчинини улыбалась такой доброй улыбкой, было так очевидно, что она всем сердцем готова порадоваться счастью ближнего, что раздражение его угасло.

– Ну, скажем, я питаю к ней дружеские чувства.

Она удивленно воззрилась на него:

– Дружеские? И этого у вас достаточно, чтобы жениться?

Не ожидая ответа, она, вдруг притихнув, покачала головой:

– С ума сойти... Дружеские чувства! У нас в Италии этого мало, синьор... Никакие дружеские чувства не выдержат детей и каждодневных забот...

Она обернулась к мужу:

– Правда ведь, моя радость?

Чтоб комиссара полиции называли "моя радость" – это так поразило Билла, что он снова чуть не задохнулся, пытаясь заглушить салфеткой приступ смеха. К счастью, Джульетта продолжила разговор.

– Вы, по-моему, славный человек, синьор Лекок, и я хочу предостеречь вас: берегитесь!

– Предостеречь против чего, синьора?

– Если вы женитесь без любви, любовь рано или поздно отомстит вам!

– О, вы знаете, я, может быть, привязан к Валерии гораздо больше, чем кажется!

– Посмотрим!

И, к величайшему удовольствию соседей, она принялась самым серьезным образом экзаменовать бедного Билла, который рад бы был провалиться сквозь землю:

– Вы ее ревнуете?

– Ревную? Да что вы, нет, конечно.

Она подскочила на стуле и, схватив мужа за руку, стряхнула с его вилки кусок пирога, который тот не успел донести до рта. Крем украсил золотистыми фестонами лацкан и жилет Тарчинини. Но Джульетте было не до того.

– Ты слышишь, Ромео? Он не ревнует, а еще считает что любит!

Сайрусу А. Вильяму показалось, что весь зал разделяет изумление и негодование синьоры, которая продолжала, подобно ветерану, показывающему старые рубцы и шрамы в подтверждение своих рассказов:

– Помнишь, Ромео, как ты чуть не подрался с тем верзилой, который погладил меня по руке в Ристори? А та девица из Сан-Панкрацио, которой ты, чудовище, назначил свидание, когда мы были помолвлены? Ах, кровь Христова! Я ей выдрала добрую пригоршню волос! А вдова, которой ты строил глазки, когда я носила Розанну? Если я ее не убила, так только потому, что Господь в своем милосердии не захотел, чтоб я попала в тюрьму!

Нимало не смущенный публичным перечислением его подвигов, комиссар сиял скромной улыбкой отличника, внимающего похвалам родителей. В порыве энтузиазма один из соседей встал и попросил у Тарчинини разрешения выпить за здоровье синьоры, которая так хорошо говорит о любви. Комиссар разрешил под аплодисменты ближайших соседей, которые с любопытством разглядывали американца, дивясь, откуда взялся такой дикарь. Ромео счел нужным объяснить:

– Это американец...

Воцарилось молчание, в продолжение которого Билл испытывал ужасное чувство, будто всеобщая жалость обволакивает его как нечто реальное, осязаемое.

– ... и он мой друг!

Тут метрдотель поставил на столик бутылку шампанского, присланную американскому синьору кем-то из клиентов. Сайрус А. Вильям, тронутый этим неожиданным даром, решил, что хоть кто-то признает заслуги США перед Европой, и пожелал непременно пожать руку этому человеку. Он попросил метрдотеля познакомить его с дарителем. Тот исполнил поручение, и человек, похожий на нотариуса, встал из-за столика, где в одиночестве завершал свой обед, и подошел к ним. Он низко поклонился Джульетте и представился:

– Силио Ластери.

– Когда бокалы были наполнены, Сайрус А. Вильям поднял свой и начал как можно громче, чтоб его услышало побольше народу:

– Синьор, я рассматриваю эту бутылку шампанского, так любезно преподнесенную вами, как залог...

Но продолжать он не смог, так как итальянец не может слышать, чтоб кто-нибудь произносил речь, не произнеся таковую и сам в свою очередь, или даже не дожидаясь своей очереди; так что синьор Ластери учтиво прервал Билла и провозгласил:

– Синьор, я воспитан в католической вере, которая предписывает нам по мере сил облегчать участь ближнего. Не в моей власти, увы, сделать так, чтоб вы не были американцем, но этой скромной бутылкой я хотел выразить глубочайшее, сочувствие, которое питаю к вашему несчастью, и свое сожаление, что вы не рождены под нашим итальянским солнцем, самым жарким, самым прекрасным в мире!

Все присутствующие, взволнованные до глубины души встали и грянули государственный гимн. Сайрус А. Вильям вынужден был тоже встать. Дрожа от затаенной ярости, он не мог не сознаться, что все эти люди, вместо того, чтобы восхищаться им и завидовать представителю самой богатой державы, жалеют его!

* * *

Когда американец, расставшись, наконец, с супругами Тарчинини, входил в холл отеля, к нему кинулся слуга:

– Синьор Лекок, там в салоне вас ждет какой-то синьор.

– Не говорите ему, что я пришел. Я устал и хочу спать.

– Да, но этот синьор...

– Что такое?

– Он ждет уже почти три часа, и это ваш соотечественник.

– Американец?

– Да, синьор.

– Ну, ладно...

Он направился к салону, проклиная в душе неведомого наглеца, отсрочивающего его отдых, и собираясь поскорее его спровадить. Он открыл дверь и заглянул, как вдруг услышал знакомый голос:

– Хелло, Сайрус!

Остолбенев от изумления, он смотрел, как к нему приближается, выйдя из-за колонны, Мэтью Д. Овид Пирсон собственной персоной. Бостонец одной рукой дружески хлопнул жениха дочери по плечу, а другой сдавил руку, которую Лекок имел неосторожность ему протянуть.

– Чума вас задави, старина, дорогой! Я чертовски рад вас видеть!

– Вы один?

– Как можно! Валерия здесь, только я ей не позволил вас ждать, на случай, если вы придете не один!

Пирсон заржал и дал будущему зятю изрядного дружеского тычка под ребра.

– Рады, Сайрус?

– Да, конечно... Правда, немного удивлен...

– Удивлены?

– Но, черт возьми, ничто не предвещало вашего прибытия!

– Как? А ваши телеграммы?

– Мои телеграммы?

– Вот именно! Валерия чуть с ума не сошла! Но скажите, что у вас за мания телеграфировать ей всякий раз, как напьетесь? Заметьте, у меня есть дядюшка, который в таких случаях всегда шлет телеграммы архиепископу Кентерберийскому.

– Почему архиепископу Кентерберийскому?

– А вот этого никто не знает, потому что трезвый он клянется, что никогда не слыхивал об этом прелате.

– Пирсон, я в жизни не был пьян! Даю слово!

Отец Валерии удивленно уставился на него.

– Что в таком случае значат ваши идиотские телеграммы?

Тут Сайрус А. Вильям вспомнил, что и в самом деле два раза он выпил больше, чем следовало.

– То есть... я совсем забыл... действительно, я два раза... я позволил себе... злоупотребить одним напитком... впрочем, превосходным... который тут делают...

Пирсон вздохнул с облегчением.

– Так-то лучше! А то я было забеспокоился! Но не мог же я сказать Валерии, что ее жених был пьян... Имейте в виду, я постарался внушить ей, что на такие безумства вас толкнула тоска по ней; но вы же ее знаете, она мне не поверила. Известно ли вам, что она очень к вам привязана?

– Я тоже...

– В этом я не так уж уверен, мой мальчик! Во всяком случае, мы приехали за вами.

– За мной?

– Отъезд послезавтра, что-то около часу дня. Свадьба через пять недель. Приглашения разосланы. За пять недель как раз успеем все приготовить для церемонии и заказать свадебные туалеты. Рады?

– Разумеется...

Пирсон, несомненно, нашел эти заверения недостаточно пылкими, так как оглядел своего будущего зятя снова, уже более подозрительным взглядом.

– Н-да, пожалуй, не зря Валерия заставила меня приехать за вами. А теперь пошли спать. Я хочу, чтоб завтра вы были в таком виде, какого имеет право ожидать от вас моя дочь. Я могу положиться на вас, Сайрус?

– Конечно...

Когда они брали ключи, Пирсон шепотом осведомился:

– Послушайте, Сайрус, а этот напиток, который сыграл с вами такую штуку – как бы его отведать?

* * *

Сайрус А. Вильям отчаянно отбивался от невидимого противника, пытавшегося его задушить. Вдруг тот нанес ему ужасный удар по голове, и от невыносимой боли американец закричал. Когда он проснулся, то обнаружил, что это непрекращающийся звон телефона долбит его в больную голову. Снимая трубку, он выругался, но не выразил этим и малой доли своего раздражения. Любезный голос, ничуть не смущенный хрипом, прозвучавшим вместо ответа, оповестил его, что какая-то дама вот уже час с четвертью ждет, чтобы синьор Пирсон и синьор Лекок соизволили разделить ее breakfast[31]. Голос в трубке добавил, что разбудить синьора Пирсона оказалось выше человеческих сил, и поэтому пришлось взять на себя дерзость нарушить его, Лекока, покой. При мысли о Валерии, находящейся на грани истерики, Сайруса А. Вильяма сковал панический ужас, и он с большим трудом преодолел его, заверив, что через четверть часа готов будет предстать перед мисс Пирсон.

Приняв три таблетки аспирина, американец встал под душ в надежде, что холодная вода освежит ему голову и поможет вспомнить, случившееся накануне. Надежда эта не оправдалась. Повязывая галстук, он продолжал гадать, каковы же были события этой ночи после того, как Мэтью Д. Овид Пирсон захотел сравнить виски, бывшее его обычным напитком, с граппой, чтобы правильно оценить трезвость своего будущего зятя. Дальнейшие воспоминания терялись в тумане, и из этого тумана выступали странные картины, в реальность которых было трудно поверить. Например, почтенный Мэтью Д. Овид Пирсон, пытающийся удержать немыслимое равновесие на столе, уставленном бутылками и стаканами, и рушащийся с грохотом на глазах у ночной прислуги; или тот же Мэтью Д. Овид, влекомый, как труп, швейцаром и несколькими носильщиками! Но больше всего беспокоило его, что же в это время делал он, Сайрус А. Вильям Лекок?

Спустя двадцать минут после телефонного звонка, разбудившего его, он вошел в лифт. Внизу дежурный приветствовал его невозмутимым поклоном, но, когда американец передавал ему свой ключ, шепнул:

– Синьор, а маленький счет за сегодняшнюю ночь – записать его на вас или на синьора Пирсона?

Лекок ощутил внезапную пустоту в желудке. Он пролепетал:

– Счет?

Ему вложили в руку бумагу. Он побледнел, обнаружив в ней счет на шестьсот тридцать три доллара за разбитую посуду, за врачебную помощь для двух подбитых глаз, за протезирование нескольких зубов и за прочие безобразия. Сайрус А. Вильям, рассудив, что виноват в первую очередь Пирсон, распорядился записать счет на его имя. Дежурный поклонился и добавил:

– Синьор, в нашем отеле не в обычае времяпрепровождение, которому вы сочли возможным предаться сегодня ночью в обществе синьора Пирсона. Дирекция с глубоким огорчением вынуждена попросить вас освободить занимаемые номера как можно скорее, лучше бы до полудня.

– Мы завтра уезжаем... не могли бы вы как-нибудь уладить дело?

– Боюсь, это будет трудно, синьор...

Но вид тысячелировой бумажки заставил его сознаться, что трудность не так уж велика...

Валерия колебалась между желанием закатить скандал, который вырвал бы ее отца и жениха из летаргии, видимо, овладевшей ими, и неудобством объясняться на незнакомом языке. Появление Сайруса вернуло ей душевное равновесие, и она приготовилась высказать ему все, что накипело у нее на сердце. Следя холодным взглядом за его приближением, она отметила его бледность: пора, давно пора ему вернуться к здоровому американскому режиму питания. Робко изобразив на губах хилую улыбку, он вымолвил слабым голосом:

– Хэлло, Вэл...

На что она очень сухо отвечала:

– Добрый день, Сайрус. Вы завтракали?

– Нет, но я не голоден, спасибо.

– И все же вы будете есть, Сайрус.

Она заказала официанту густой порридж и слабый чай, одна мысль о которых свела судорогой похмельный желудок ее жениха. Он уселся против Валерии и вложил весь пыл, на какой был способен, в вопрос:

– Приятное было путешествие, Вэл?

– Нет... и мне очень жаль, что ваше поведение вынудило нас с папой пуститься в такую экспедицию! Что с вами случилось, Сайрус?

– Да ничего особенного... небольшое переутомление... Я принимаю участие в довольно сложном расследовании и...

Она оборвала его:

– Вы все это бросите, Сайрус. Вы не обязаны брать на себя заботы итальянской полиции. Сейчас самое главное – наша свадьба. Вы согласны, полагаю?

Официант, сунув под нос Лекоку тарелку склизкого порриджа, дал ему возможность избегнуть ответа, вялость которого показалась Валерии подозрительной. Собрав всю свою волю, он поднес первую ложку ко рту и с неимоверным трудом проглотил. Он отодвинул тарелку.

– Нет, правда, не могу!

– Ешьте!

Валерия вперила в него ледяной взгляд, и при мысли, что так будет отныне всю жизнь, он чуть не потерял сознание. Чтоб избежать скандала, пришлось вынести предписанную пытку. Он стоически проглотил кашу под пристальным взглядом своей невесты. А потом выпил подряд две чашки чая, чтоб преодолеть тошноту.

– Вы виделись с папой, Сайрус?

– Да, вчера вечером.

– Он поставил вас в известность о сроке нашей свадьбы?

– Да.

– Надеюсь, вы рады?

Он украдкой вздохнул. И что им всем приспичило сыпать соль на его раны? Мэтью Д. Овид тоже требовал, чтоб он радовался! Или они ждут, чтоб он возгласил благодарственный гимн?

– Разумеется, Вэл...

Она просюсюкала:

– Иной ответ меня бы удивил... А теперь, Сайрус, скажите мне, что с папой?

– Я думаю, он отдыхает...

– В десять часов утра?

– А что?

– Это на него не похоже! Он так еще бодр...

Но голос Валерии сошел на нет, как то бывало с фонографами былых времен, когда кончался завод, и дочь М.Д.О. Пирсона, на миг утратив свой self-control[32], уставилась прямо перед собой растерянным взглядом. Лекок обернулся, заинтригованный. Подобно кораблю, с трудом восстанавливающему равновесие после шторма, отец Валерии покачивался в дверях столовой. Сайрус А. Вильям задался вопросом, ночная ли попойка или знакомство со счетом виною такого состояния его будущего тестя. Заметив молодых людей, Пирсон двинулся к ним какими-то рывками, словно его подталкивали сзади.

– Ах!.. вы тут... дети мои...

Это замечание, произнесенное еле слышно, скорее напоминало последнее слово умирающего, окруженного безутешной родней, чем приветствие счастливого отца дочери и будущему зятю. Потрясенная Валерия выпрямилась, как палка:

– Daddy[33]... Что с вами?

– Голова болит.

– Daddy! Вы, конечно, подхватили каких-нибудь микробов, которые кишат на этом континенте... Надо вызвать врача!

– Да нет, Валерия, не беспокойтесь... Это просто следствие... гм... ну, тяжелой ночи...

– Вы выпьете апельсинового сока и съедите тарелку порриджа со сметаной!

Лекок видел, как страшно исказилось лицо Пирсона, но Мэтью Д. Овид оказался храбрее, чем он, и заявил с неожиданной силой:

– Напоминаю вам, Валерия, что в моем возрасте в кормилицах не нуждаются. Пожалуйста, не занимайтесь мною. Лучше ступайте прогуляйтесь с Сайрусом. Он вам покажет Верону. Судя по путеводителю, это интересный город...

Желудочная спазма прервала его речь и, тяжело осев на стул, он договорил умирающим голосом:

– Ведь здесь любили друг друга Ромео и Джульетта...

Валерия неодобрительно поджала губы:

– Я удивляюсь, daddy, что вы, вместо того, чтобы позаботиться о своем здоровье, думаете об аморальных похождениях...

Голос отца прозвучал как предгрозовое ворчание грома:

– Это не я, Валерия, а известный Шекспир!

– Это неважно, daddy, раз вы, по-видимому, это оправдываете, но этот boy[34], который лезет к своей sweetheart[35] по веревочной лестнице, когда ее родители устраивают party[36] всем gentry[37] Вероны – это просто скандал! Почему он не мог войти в дверь, как все люди, если имел честные намерения?

В эту-то минуту Сайрус А. Вильям понял, что ненавидит Валерию Пирсон.