/ Language: Русский / Genre:sf / Series: Великое переселение

Дракон Кристалла

Шарон Ли

Галактическая война длится уже столетия.

Человечество давно научилось генетически программировать будущих солдат – рожденных для сражений и более ни для чего.

Однако именно одному из этих «солдат поневоле» предстоит, в содружестве с пилотом-асом и контрабандисткой, завершить войну и стать спасителем не только своей, но и вражеской расы…

Приключения продолжаются!


2006 ruen ТатьянаЛ.Черезоваe68dd0e0-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 Snake fenzin@mail.ru Fiction Book Designer, FB Editor v2.0 06.11.2008 http://oldmaglib.com/ Вычитка – Грей3 570d5acd-fd45-102b-99a2-0288a49f2f10 1.0 Дракон Кристалла АСТ, АСТ Москва, Хранитель М. 2008 978-5-17-045989-6, 978-5-9713-6601-0, 978-5-9762-4325-5 Sharon Lee Steve Miller Crystal Dragon

Шарон Ли, Стив Миллер

Дракон кристалла

Отсутствующим друзьям

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВОЛШЕБНИЦА

Пролог: В ЗАЛАХ ГОРНЫХ КОРОЛЕЙ

1

Залиаты кружились в эфириуме, раскрашивая пустоту яркими мазками энергии. Она завороженно шагнула ближе к барьеру… и еще ближе, пока плетение сдерживающих сил не полыхнуло огнем.

Она отступала назад, пока барьер не исчез из ее сознания, так что снова видела только залиатов. Мощь и грация. Невероятная мощь, ибо эти залиаты находились в расцвете своих немалых сил и были пойманы, удержаны и использованы айлохинами… И не должны были ее интересовать.

Несмотря на это – а также потому, что теоретически существа из ущербной, бренной плоти не могли видеть священных слуг без посреднического зрения инструктора, – она старалась как можно чаще приходить в эфириум, в это смятое пространство на краю сущего, чтобы наблюдать за игрой необузданных мятежников, тех, кто выступал против айлохинов как равные…

И потерпели поражение.

Конечно же, они потерпели поражение! Никто и ничто не может противостоять айлохинам. Так ее учили – и так она верила. Но мысль о том, что каждый залиат, запертый в эфириуме, сражался, как пламя против льда, с одним из айлохинов… эта мысль будила в ней бурные эмоции, а красота их танца слепила ее чувства, оставляя…

Вот он!

Он был там, ее любимец из числа непокорившихся танцоров: поменьше других, но очень плотный. Рисунок его эманации был стройным, цвета – глубокими и хитроумными, они резонировали во всем спектре, который она в состоянии была воспринять, и далеко за его пределами. Ей нравилось называть его «айлохин-байлель» – Повелитель Вероятностей: он как нельзя лучше подходил для того, чтобы служить Мастерам Уничтожения. По правде говоря, когда она сначала его не увидела, то решила, что его господину понадобилось куда-то его отправить. И то, что он оказался свободен и мог танцевать, доставило ей радость.

Нет, конечно, ее жалкие радости нельзя ставить в один ряд с необходимостями айлохинов. Конечно же, нет! Весь смысл ее существования заключался в том, чтобы служить айлохинам так, как они ее учили, ибо, хотя они и непобедимы, число их не бесконечно, и потому для решения вспомогательных задач покорения им нужны были слуги.

Сама она была почти необучена и, согласно мнению ее преподавателей, едва поддавалась обучению. Тем не менее она осталась жить после первых двух Судных дней, одна из немногих в своей когорте, и сейчас в родильном зале рос сосуд, составленный из ее ДНК и сформированный ее умениями. Скоро он уже будет готов получить загрузку. «Ах, – думала она, глядя, как айлохин-байлель кружится и сияет в танце среди групп своих сотоварищей, – если бы только…»

Но подобное было не для нее.

Отбросив свои томления и сожаления, она любовалась танцем залиатов, находя утешение в сложных, изящных его узорах, – и вдруг резко собралась, обостренными чувствами анализируя эти невероятно тонкие движения.

Они казались случайными, но если присмотреться, видно было, что айлохин-байлель обходит всех без исключения танцоров в эфириуме, смешивая в общении залиатов свою энергию с энергиями других. В этом не было никаких явных нарушений: если бы айлохины не хотели, чтобы их слуги общались между собой, они просто запретили бы это. Однако попытка скрыть общение ее заинтересовала – как и то, что остальные начали волноваться и конденсировать свои сущности почти до той же плотности, что айлохин-байлель. Их ауры стали замкнутыми и продуманными.

Погрузившись в свои наблюдения, она снова подошла слишком близко к сдерживающему полю, и на мгновение танцоры оказались от нее скрыты. Когда ее чувства снова прояснились, она увидела, что семеро самых сильных пленников теперь ведут слаженный танец в центре эфи-риума, тогда как остальные вращаются вокруг них, весело кувыркаясь и кружась, испуская яркое и пылкое сияние.

Она завороженно смотрела на них, на их танец с двойным смыслом: внутренний рисунок был сдержанным и насыщенным – насыщенным намерением, внешний – бесшабашным и ослепительным. Это наблюдение так ее поглотило, что она не заметила приближения айлохина, пока его Тень не упала на эфириум.

Пусть она и была не слишком способной ученицей, но два Судных дня она пережила не потому, что была дурой, – и не потому, что ей не хватало сообразительности и чутья. Один раз она уже привлекла к себе внимание айлохинов. Второго раза никому из обучающихся пережить не удавалось.

Она мгновенно пригасила свои эманации, уплотнилась и упала через все уровни до материальной плоскости, крепко стиснув зубы, чтобы удержать во рту крик боли. Танцоры, эфириум и сама Тень исчезли из ее сознания.

Она сделала вдох, глубокий и неспешный, и постепенно ускорила свое сердцебиение, удерживаясь в материальной плоскости. Ее оболочка охладилась. Она согрела ее, распрямилась и села. И наконец, она открыла глаза в спальне с каменными стенами и черным, полным тайн сводом. На каменном ложе полулежали, свернувшись калачиком, пять одинаковых спящих: все, что осталось от ее когорты.

Она осторожно позволила своим чувствам расшириться, читая эманации, оставленные в воздухе недавним прошедшим, – и не обнаружила ничего, кроме спящих аур своих сестер.

Убедившись, что ее отсутствие осталось незамеченным, она снова свернулась на холодных, острых камнях, закрыла глаза, усилием воли отправила свое тело в дремоту – и почувствовала сопротивление, хотя и не со стороны своего послушного сосуда. Воспоминание пыталось оставить ее бодрствовать, сделать не такой, как остальные, и тем самым привлечь к себе внимание.

Она напрягла волю и смогла заснуть, хотя воспоминание не ушло.

2

Она рассматривала линии силы, их формы и узоры, пытаясь оценить, какое нужно усилие, чтобы вызвать разветвление в главной линии событий. Сама она была не в силах сдвинуть линии, пересечь их или вызвать ветвление. Но она должна была понимать, как это делается и к чему ведет – если она переживет три Судных дня и тем самым докажет, что достойна порождать жизнь. Если порожденная ею жизнь окажется подобающей. Если она утвердит свое доминирование. Если…

«Явитесь ко мне».

Приказ зазвенел у нее в голове, ярко-оранжевый, с привкусом марганца: характерный голос мыслей доминанты Анджо Вали, преподавательницы биологии. Она послушно перестала рассматривать сверкающие, манящие линии вероятности и власти, встала с корточек и с одиннадцатью оставшимися из своей когорты, пережившими первый Судный день, прошла – нагая, бесшумная и безликая – по грубо вытесанному каменному коридору к биологической лаборатории.

Преподавательница ждала их на помосте в центре комнаты. Доминанта стояла, скрестив худые руки на груди, и ее лицо, как обычно, выражало нетерпеливое раздражение. Подчиненный возвышался у нее за спиной: его лицо было круглым и бесстрастным, взгляд устремлялся далеко в необъятные тайны пространства и времени.

Все двенадцать встали на колени, образовав полукруг перед помостом, подняв лица к преподавательнице, сосредоточив широко открытые глаза на ее лице. Одновременно они нейтрализовали свои щиты и приготовились обучаться.

Когда все они стали одинаково спокойными и восприимчивыми, доминанта улыбнулась, показав мелкие острые зубы, закрыла глаза – и передала им свой урок.

Как обычно, урок больно ударил по разуму: казалось, что его многочисленные грани и крошечные четкие детали режут саму ткань мозга. Стоя на коленях, она приняла все, тщательно следя, чтобы ее глаза оставались открытыми и глядели прямо и чтобы даже тень боли не возмутила ее ауру, пока знания погружались в глубину ее сознания, расцветали тысячью кинжальных точек – и исчезали.

«Теперь вы будете осваивать этот метод, – мысленно объявила доминанта. – Анджо».

На плиточном полу перед каждой появилась лабораторная кювета со спящей порцией протожизни.

«Оживите свой объект», – было приказано им.

Это было достаточно просто – порождение нервной системы входило в курс элементарной биологии. Она мысленно проникла в глину, вытягивая нити, соединяя их в систему. Когда плетение было закончено, она внимательно все рассмотрела, проверяя, нет ли где-нибудь пропущенных синапсов, и только потом направила тщательно отмеренный энергетический импульс. Прото-жизнь дернулась, сеть нервов засветилась – и она вернулась в свою оболочку. Ее руки спокойно лежали у нее на коленях.

Видимо, она выполнила свою работу чуть медленнее, чем остальные: едва она успела вернуться в плоскость материальности, как у нее в голове зазвучал приказ: «Дайте своему объекту восприятие».

Она снова сосредоточилась на протожизни и ровном сиянии нервной системы, которую создала. Восприятие – это было уже сложнее. На философии им дали теорию, но сейчас ей предстоит первая попытка применить эту теорию на практике.

Она осторожно сделала нужные изменения и, удовлетворившись результатом, вернулась в свою оболочку.

Стоя на коленях, она ждала – достаточно долго, чтобы у нее на лице высох пот. Достаточно долго, чтобы испугаться, не сделала ли она какой-то глупой ошибки, раз ей удалось закончить настолько раньше, чем…

«Дайте своему объекту самосознание».

Самосознание? Она чуть было не позволила мысли оформиться в вопрос, но осмотрительность возобладала. Доминанте Анджо Вали не рекомендовалось задавать неосмотрительных вопросов. Как не рекомендовалось быть глупой и медлить с завершением задания.

Она вернулась на второй уровень, где озадаченно воззрилась на пульсирующую протожизнь. Самосознание. Это выходило за пределы той теории, которую дала им преподавательница философии. Однако если это простое развитие: оживление, восприятие, самосознание…

Робко, не зная, верна ли ее интуитивная догадка, она еще раз приложила свою волю, создав камеру из чистой энергии, которая охватывала центральную автономную систему и управляла ею. Когда камера была полностью сформирована и интегрирована, светясь в ее сознании, словно невероятно крошечный залиат, она дохнула на нее и направила туда одну мысль.

«Я».

Энергетический конструкт дернулся, засветился, потускнел – и вспыхнул. До нее донеслась рудиментарная мысль – почти что невнятное бормотание. Бормотание стало громче, когда объект начал принимать данные от центральной нервной системы и оценивать свое положение. Свое уникальное положение.

Испытывая внутреннее потрясение, она вернулась в свою залитую потом оболочку. Ей понадобилась вся ее воля, чтобы не поднять защитные барьеры, все силы, чтобы удержать глаза открытыми и скромно наблюдать за лабораторной кюветой и существом, которое начало искать сведения об окружающей среде и о себе.

Ее оболочка начала дрожать. Раздосадованная, она заставила некоторые молекулы ненадолго усилить свой танец – и высушила свою блестящую от пота кожу. Она не улыбалась и не отрывала взгляда от лабораторной кюветы. Не приходилось надеяться, что ее действия прошли мимо преподавателя: ее подчиненный элемент был настроен на потоки энергии, начиная от крошечных вспышек тепла и кончая смертью и рождением звездных систем.

В лабораторной кювете продолжала собирать данные осознавшая себя протожизнь. Бормотание этого создания неуверенно двигалось к внятности. Факты его существования были простыми и незамысловатыми – и благодаря тому, что это были факты его существования, они не вызывали у него тревоги. Оно не испытывало необходимости в конечностях, которых никогда не имело, оно не тосковало по зрению или способности создавать живые существа из дремлющей глины. Оно…

«Отлично».

Мысли преподавательницы были пронизаны желтизной, свидетельствовавшей о том, что ее нетерпение выходит за пределы обычного.

«Теперь вы воспользуетесь техникой, которой вас учили, чтобы физически изменить свой объект. Следите, чтобы во время изменения у него сохранялось восприятие и самосознание. Вот форма, которую вы ему придадите».

Быстрый мысленный образ шарообразного тела, из которого вырастают три одинаковых щупальца.

«Начинайте».

Метод был обманчиво простым, так что в результате первой попытки у нее получились два крупных щупальца и одно поменьше. Она попыталась тем же методом внести поправки – и существо в кювете завопило.

Она внимательно смотрела, как оно задрожало, успокоилось и начало собирать данные о своем новом облике, вытягивая щупальца и обследуя новые для себя области кюветы. Его ужас сменился возбуждением, любопытством…

«Снова», – пришел приказ – и на этот раз был показан образ с ухом.

Ужас существа стремительно перешел в жадное познавание. Откуда-то – вероятно, от подчиненного Анд-жо Вали – пришел звук, неоформленный и с таким диапазоном, что она могла воспринимать его только с помощью других своих чувств. Существо исследовало звук, по собственной инициативе выделив область в себе для его обработки, его бормотание стало понятным: оно строило теории относительно этого звука, его назначения и возможного смысла для него самого.

«Снова».

Добавились глаз и небольшой захват. Существо почти не испытывало ужаса при этих новых изменениях, а боль от приобретения изменений почти мгновенно растворялась в жадном изумлении. Оно отводило дополнительные объемы для обработки данных и начало ползать по кювете, проверяя информацию, получаемую с помощью глаза. Оно посмотрело вверх, и она получила странную обратную связь: гладкое скошенное золотое пятно, увенчанное вторым пятном поменьше.

«Снова».

На этот раз образ стал резко иным: костистый панцирь, шесть членистых лап – потри с каждой стороны, – глаза впереди и сзади, на гибких стебельках. Существо зашагало вперед, познавая свои силы и возможности. Бормотание теперь учитывало это состояние постоянных изменений и принимало его как естественное, поскольку не знало иного.

Она почти полностью вернулась в свою оболочку, уделяя шагающему, измеряющему существу лишь малую долю своего внимания. Оно было в полном порядке: изучало, создавало теории, проводило проверки и изменяло исходные посылки, чтобы включать новые данные. Она была горда им, этим ребенком, порожденным ее мыслью и желанием.

Она видела, как существо обнаружило крышку на кювете, исследовало ее передними и задними глазами, встало на пару задних лап и с помощью передних получило тактильные ощущения. Оно надавило, надавило сильнее – и убедилось, что крышка не поддается.

Бормотание теперь стало понятным, мыслительный процесс – обоснованным и ясным. Существо оценило крышку в свете своего предшествовавшего обследования нижней части кюветы, составило гипотезу, по которой материал был одним и тем же. Встав на все лапы, оно топнуло ими по дну, убеждаясь, что материал невозможно разрушить с помощью такой силы, какую оно способно приложить. Вопрос о том, желательно ли разрушить крышку, возник – и был отложен до получения новых данных.

Глаза существа вытянулись на стебельках, и на этот раз она узнала в обратной связи свое лицо: ее глаза были круглыми и такими же прозрачными, как сама кювета.

«Итак, мы дали, – вторглась в ее наблюдения мысль преподавательницы. – А теперь мы будем отнимать».

Вспыхнула картинка: то же существо в ее кювете, минус задняя пара ног.

Это была тонкая работа, которая потребовала немалой сосредоточенности. Она сосредоточила все свои чувства в одну точку и выполнила то, что требовалось.

Существо в кювете зашаталось и заковыляло: неравномерно распределенный вес панциря тащил его то в одну сторону, то в другую. И едва оно добилось равновесия, как преподавательница передала следующий шаблон.

Закусив губу, она удалила переднюю пару ног.

Ее существо взвыло, зашаталось и упало. Глазные стебельки метнулись, а потом сфокусировались. Сфокусировались на крышке. За крышкой.

На ней.

«Снова».

На этот раз один передний глаз и один задний. А затем… приказ едва удалось разобрать за ужасом, болью и страхом существа… еще одна нога, а потом ухо.

Кусок за куском существо возвращалось в прежнее состояние, пока снова не превратилось в бесформенную кляксу протожизни. Разумной протожизни, чьи недавно столь многообещающие умственные способности были раздавлены грузом множества потерь. Самосознание существа постоянно вопило, боль разъедала его способность рассуждать, создавать теорию, реагировать.

Даже полностью вернувшись в свое тело, она продолжала его слышать, его чувствовать. Не было ни слова от преподавательницы, ни единого вопроса от ее когорты. Страдание существа в кювете выдало резкий пик, последние крупинки его разума вытекли в хаос… И она решила, что это – определенно конец урока.

Она расширила свое сознание, утишила бурю, притушила разорванное «я», расплела нервную систему и снова вернулась в тишину собственного разума.

Оранжевое и желтое пламя вспыхнуло во всех ее чувствах.

«Изволь встать! – больно хлестнула мысль преподавательницы. – Объясни, что ты только что сделала и какие у тебя были на это причины!»

Приказ гулом разнесся в ее сознании – и едва он успел оформиться, как ее рванули вперед и отпустили. Она пошатнулась, сумела удержаться на ногах и поклонилась преподавательнице. Они стояли на помосте: доминанта демонстрировала свой гнев, подчиненный возвышался над ней, в дальнем углу комнаты – и при этом находился где-то еще дальше.

«Я»…

«Говори воздухом!» – рявкнула доминанта – и ее мысль стала ожогом.

Она охладила обожженное место, еще раз поклонилась и выпрямилась, оставив руки прижатыми к бокам.

– Я вернула протожизнь в состояние сна, – ответила она бесформенным, тусклым голосом.

Они редко так общались между собой. Низшие формы говорили воздухом, и потребовав от нее этого, преподавательница продемонстрировала, что она – ученица, притом не имеющая пары – ниже и слабее, чем полная ячейка драмлиз.

Как будто это и так не было ясно.

«По какому приказу ты предприняла это действие?»

Мысль преподавательницы буквально трещала, рассыпая оранжевые и желтые искры.

Она поклонилась:

– По моей собственной инициативе, – сказала она ровным голосом.

«И по твоему ВЫСОКОУЧЕНОМУ мнению остальная часть урока была для тебя бесполезной?»

«Остальная часть урока?»

Мысль оформилась раньше, чем она успела этому помешать. Она наклонилась вперед в поклоне – и почувствовала себя зажатой в тисках энергии, не имея возможности ни выпрямиться, ни продолжить поклон. Она не могла пошевелить ни ногами, ни руками – и едва могла дышать.

«А, так ты не знала, что должно было последовать еще что-то?» – промурлыкала доминанта.

Теперь ее мысли подернулись бликами лилового удовольствия.

– Не знала, – прошептала она по воздуху, вынужденно глядя на плитки пола.

«Тогда ты окажешься на месте своего конструкта и закончишь урок, – объявила доминанта. – Анджо».

Ее внезапно освободили. Она судорожно набрала полную грудь воздуха и упала. Плитка оцарапала ей щеку, ослабевшие руки и ноги неприятно зудели от возобновившегося притока крови.

Она уперлась ладонями в плитку, выпрямилась – и рухнула лицом вниз, потому что ее левая рука растворилась во вспышке боли, настолько всеобъемлющей, что она едва ее почувствовала.

Тяжело дыша, она поднялась на колени, встала на ноги – и снова упала, стукнувшись головой о пол. Место, где прежде была ее правая нога, стало источником невероятной муки.

Она мрачно приподнялась на оставшемся колене и руке. Боль боролась с ужасом – она поняла, что намерена сделать преподавательница.

Один глаз исчез, и пустая глазница огнем обожгла ей череп. Тут она закричала, пронзительно и отчаянно… Крик резко оборвался, когда у нее отняли уши.

«Смотрите внимательно. – Преподаватель обращалась к остальным членам ее когорты, и узор ее мысли лиловой лентой переплетал ее боль. – Меньшими созданиями можно управлять с помощью системы наказаний и вознаграждений».

Кислота разъедала ей правую руку.

«Разумные награды и неумолимые наказания…»

Ее левая нога испарилась в полосе огня.

«… обеспечат безукоризненную службу…»

Биологическая лаборатория исчезла вместе с вырванным вторым глазом.

«… и укрепят ваше доминирование и ваше превосходство».

Боль усилилась: преподавательница подчиняла своей воле ее нервные окончания и рецепторы. Она ощущала груз этого ужасного внимания, хотя ее мысли прерывались и разбегались. Она попыталась спрятаться от боли: все ее чувства были затемнены мукой, так что она стала поистине слепой, и боль, боль…

«Мы отняли многое, на что имеем право в соответствии с нашими способностями».

Она пылала. Кожа обугливалась у нее на костях, разум стремительно скатывался к хаосу. Точно так же, как…

«А теперь мы даруем небольшое вознаграждение».

Как ее несчастное существо, которое так хорошо справлялось – для создания низшего порядка, построенного для того, чтобы им повелевали, манипулировали и…

«Следите за потоком чувства „благодарность“».

Она – не жалкий конструкт! Нет. Она будет бороться. Она будет…

Она будет доминировать.

Она по атому собрала свою растерзанную волю и сосредоточилась на ревущем источнике энергии, затуманивающем ее чувства. Боль. Боль можно использовать.

За адским пламенем она ощутила тяжким грузом усиление внимания преподавательницы.

Она протолкнула свою волю в воющие глубины боли…

Внимание преподавательницы изменилось, заискрилось…

Используя сырую силу и не пытаясь добиться хоть какого-то изящества, она создала щиты и стремительно установила их.

С оранжевым и желтым взрывом воля преподавателя ударила по ее барьеру – но сейчас у нее не было на это времени.

Преподавательница предприняла еще одну атаку, но ее защита выдержала. Ну, конечно же! Разве она не пережила первый Судный день? Ее щиты выдержали взгляд айлохина – напор всего лишь драмлизы они тем более выдержат.

Какое-то время.

Работая быстро, но аккуратно, она тонкой струйкой выпускала боль, преобразуя ее в рабочую энергию, используя ее, чтобы восстановить истощенные силы.

Когда ей удалось подчинить себе боль, она снова смогла сосредоточиться и обследовать разрушения своей оболочки.

Поначалу неуверенно, а потом все быстрее усваивая тонкости прерванного урока, она восстановила свое тело: руки, ноги, глаза, уши, нервы, кожу.

Работая, она задумалась о том, не сделать ли в себе какие-то изменения, но с сожалением решила от этого отказаться. Изменения, сделанные в спешке и в нестабильных условиях, могут позднее оказаться ошибками. Лучше подождать.

Однако она еще больше укрепила свои щиты.

А потом открыла глаза.

Осторожно, закутавшись в полную тишину на всех уровнях восприятия, она поднялась на ноги и устремила взгляд на помост преподавательницы.

«Опусти свою защиту».

Типично ярко-оранжевая мысль приобретала опасно бежевый оттенок, а вкус марганца стал очень сильным.

«Со всем моим уважением, – ответила она. – Нет».

«Либо ты их опустишь, либо Анджо их разрушит».

Она посмотрела на подчиненного и увидела, что его бледные глаза открыты и устремлены на нее с интересом.

«Я этого не сделаю, – отправила она ответ доминанте. – И Анджо не сделает».

«По какому приказу ты предпринимаешь это действие?»

«По моей собственной инициативе».

«А!»

Доминанта передала свою волю подчиненному – и застыла в пространстве и времени, потому что длинная Тень упала на комнату и на восприятие всех, кто в ней находился.

Воздух стал холодным, а плитки покрылись слоем льда, и лишь тогда айлохин соизволил заговорить.

«Наказание было назначено и получено. На этом все закончится».

«Да, Эдонаи», – ответила доминанта Анджо Вали. Ее мысль была теплой на фоне холода Тени. Драмлизы на помосте низко поклонились. Те, кто стоял на коленях перед лабораторными кюветами, пали ниц, прижавшись лицами к скользким ледяным плиткам.

Она – она поклонилась, так что ее голова коснулась колен, и застыла в этой позе, когда Тень полностью накрыла ее…

И исчезла.

В комнате моментально потеплело. Позади с тихим шумом выпрямилась и замерла когорта. Она тоже медленно выпрямилась и посмотрела на помост. Доминанта не стала встречаться с ней глазами.

«Вы вернете свой объект в первоначальное состояние, – приказала преподавательница всему классу. – Когда это будет сделано, вы отправитесь к преподавательнице философии».

3

Загрузка вот-вот должна была начаться.

Она с теми из ее когорты, кто пережил второй Судный день, наблюдала издалека, остановив мысли и спрятав жизненную энергию, чтобы тумзалиат не заметил их присутствия и не попытался связаться с их сущностями.

Сосуд в родильном зале был уже приготовлен. Исходящие из пола цепи – звенья металла, разделенные звеньями силы, – развели ему руки в стороны, такие же цепи на лодыжках широко растягивали ноги. Голова была закреплена в металлическом зажиме, а металлическая скоба поверх пояса крепко прижимала тело к полу.

На том уровне, откуда они вели наблюдение, сосуд был всего лишь розовым потеком, составленным из свечения автономных систем. У системы, претендующей на роль доминанты, не видно было и этого – настолько тщательно она себя закрыла.

В малом эфириуме тумзалиаты исполняли свои скромные, простые танцы – жалкое подобие сложных движений мятежа и бесшабашности, свойственных их диким родичам, залиатам. Такие, как она – и соискательница, которая готовилась внизу, – были годны только на то, чтобы навязать свою волю тумзалиату и тем создать действующую ячейку драмлиз, которая будет исполнять адресованные ей желания айлохинов.

В конечном счете они были всего лишь воплощениями огромной воли айлохинов, без которых их не существовало бы. Так учила преподавательница философии.

В родильном зале все было готово.

Соискательница опустилась на колени рядом с сосудом и взяла под контроль автономную нервную систему. Это было необходимо, чтобы не дать тумзалиату уничтожить сосуд или, что более вероятно, повредить его из-за испуга или по неведению.

Установив контроль, соискательница проникла в малый эфириум, закутанная и тусклая на фоне ослепительно яркого кипения тумзалиатов.

Тайно и тихо соискательница поплыла по эфириуму, где ни о чем не подозревающие тумзалиаты резвились, соединяя свои энергии и отлетая под углами, совершенно неожиданными, если не учитывать линии силы, проходившие через малый эфириум. Тумзалиаты следовали по линиям силы – возможно, питались от них – и определенно пытались на них повлиять. Но айлохины сконструировали эфириумы таким образом, что линии силы, пересекавшиеся там, становились вялыми. Ими можно было (так говорила преподавательница конструирования) манипулировать, но тумзалиаты на это не были способны. После загрузки, подчинения и полной интеграции в ячейку драмлиз тумзалиат мог приобрести достаточно силы и сосредоточенности, чтобы манипулировать линиями силы изнутри эфириума.

Но к этому моменту он уже терял желание это делать.

Соискательнице, которая действовала скрытно и хитроумно, удалось отделить одного тумзалиата от прочих. Она еще полностью себя не обнаружила, хотя теперь испускала небольшое – и неизбежное – количество энергии.

Избранный тумзалиат был крупным, его энергии сияли. Сцепление его частей, возможно, оставляло желать лучшего, что проявлялось в тенденции к несимпатичным вспышкам. Но он был неплох. Для тумзалиата.

Избранный резко перевернулся, словно вдруг почувствовав уязвимость своего положения на внешнем краю кувыркающейся группы, вспыхнул и изменил траекторию, стремясь присоединиться к остальным…

И быстро начал вращаться: соискательница обнаружила себя всполохом сложных энергий, отрезав его от группы, оттесняя к полю удержания.

Это было смелым маневром, потому что тумзалиаты обоснованно боялись поля, и он мог броситься бежать и прорваться сквозь стену энергии соискательницы – с трагическими последствиями для них обоих.

Существо медлило: смятение заставило его померкнуть. Соискательница воспользовалась своим преимуществом, направляя его, отталкивая к полю удержания и точке выхода. Тумзалиат принял решение, сделал обманное движение и повернулся, направляясь к огненному краю шита, поставленного соискательницей. Наблюдающим показалось, что он рассчитывает пережить прохождение через меньшие энергии.

Все закончилось быстро.

Соискательница позволила тумзалиату подойти очень близко, позволила ему поверить, что его отчаянный маневр будет успешным. Но в кульминационный момент, когда тумзалиат набрал скорость, а его эманации стали удивительно плотными, соискательница отпустила большую часть своей энергии.

Тумзалиат полетел по касательной: теперь он двигался параллельно сплетению силы соискательницы. Она сжала поле, словно собираясь захватить убегающее создание в объятия своей энергии.

Он снова вильнул и понесся к полю удержания, не снижая скорости. Может быть, он хотел самоуничтожиться, но это не имело значения. Соискательница метнула прядь энергии между тумзалиатом и полем удержания – и в то же мгновение сжала поле.

Сила сокращения бросила тумзалиата в точку выхода. Одним плавным движением соискательница включила выход и убрала прядь, перекрывавшую ему дорогу к полю. В ужасе сверкая эманациями, тумзалиат провалился в выход. Теперь его направляла и удерживала только воронка энергий соискательницы, толкая его…

Выход закрылся.

Приготовленный сосуд в родильном зале вспыхнул – и светился, пока нервная система принимала в себя энергии тумзалиата. Оболочка соискательницы вспыхнула чуть менее ярко, принимая ее возвращение. Она подняла голову – и легкая дрожь удовлетворения пробежала по ее телу.

Рядом с ней бился на полу в своих оковах сосуд. Грудь его вздымалась, рот раскрывался – и крик рождения разнесся по воздуху. Соискательница быстро оседлала сосуд и опустилась на его эрекцию, связываясь с ним на биологическом уровне. Сосуд под ней завопил снова – и снова.

– Налитоб Орн, – проворковала соискательница по воздуху.

Она напрягла свою волю и дернула захваченную сущность тумзалиата, вплетая эти слоги в ткань его мятущегося сознания. Сосуд уже заранее, на клеточном уровне, был засеян этими же слогами, которые отныне станут его именем, привязав его к телу и к его доминанте.

Подчиненный набрал воздуха для очередного крика – доминанта волевым импульсом запретила ему кричать. Осторожно, ласково она расслабила его напрягающиеся, отравленные страхом мышцы и выпустила эндорфины сна.

Только когда Налитоб Орн полностью ушел в глубокий сон, она поднялась. Одной мыслью она очистила свое тело, следующей – облекла его в синюю одежду обучающейся драмлизы. Ибо, конечно же, только что завершенная работа была лишь наложением первых и самых простых уз из всех, которые нужно создать, чтобы эта зарождающаяся пара стала функционирующей ячейкой.

Только что возникшая доминанта повернулась к своему спящему и открытому ее влиянию подчиненному – а потом повернулась обратно, низко поклонившись Тени, упавшей на родильный зал и скрывшей от наблюдателей то, что происходило между айлохином и дочерью его воли, доминантой Налитоба Орна.

4

«Явитесь ко мне в зал для испытаний». Мысль преподавательницы философии была ровной, шелковистой, розовато-лиловой, с легким привкусом меди.

С пятью другими членами своей когорты она встала и пошла по каменному коридору. Они были нагие, бесшумные – но уже не одинаковые. Какое-то время назад им было сказано изменить свой внешний облик. Это нужно, как объяснила преподавательница философии, чтобы им легче было отойти друг от друга, отбросить слабые узы, связывающие сестер-соучениц, и подготовить себя к новому союзу, который определит их будущее и ту службу, которую они будут выполнять для айлохинов.

Поскольку среди навязанных ей спутниц она должна была оставаться той, кто постоянно бросает вызов айло-хинам, она сочла за лучшее выглядеть и безобидной, и беззащитной, потому ее рост остался маленьким, кости хрупкими, груди небольшими. Она заострила черты своего лица и добавила в глаза янтарного пигмента. Волосы стали рыжими, короткими и шелковистыми, похожие на раковины уши плотно прилегали к черепу. Врагам айлохинов она со своей золотистой гладкой кожей показалась бы юной.

Этими изменениями она удовлетворилась, хоть и оказалась наименее изменившейся из всех членов когорты. Ни преподаватели, ни кто-либо из айлохинов, которые все чаще наблюдали за их обучением, не дали ей указаний добавить какие-то новые изменения, так что она приняла эту физическую форму как свою полную и окончательную.

«Явитесь ко мне», – еще раз повторила преподавательница философии.

Мысль оставалась такой же безмятежной, привкус меди не стал сильнее, чем прежде. Ничто не отличало этот вызов от бесчисленных тысяч предыдущих.

Если не считать того, что преподавательница философии еще никогда не вызывала их дважды на одно и то же занятие.

Именно в этот момент она поняла, что их вызывают не просто на контрольную по философии, но на третий Судный день – последний, который им предстоит пройти в качестве учениц.

Остальные, видимо, тоже увидели предостережение в этом втором вызове – и сделали собственные выводы. Действительно, две самых отважных ускорили шаги, стремясь поскорее встретиться с трудностями, а три самых задумчивых осмелились немного их замедлить.

Не будучи ни отважной, ни задумчивой, она шла с прежней скоростью, но чуть вышла из своей оболочки, постаравшись уравновесить себя и развернув по возможности свою защиту. Конечно, она не могла предугадать, какое испытание устроят им айлохины на этот раз. Однако опыт предыдущих двух Судных дней показывал, что стоит быть как хладнокровной, так и готовой на всех уровнях.

Позади двух сестер и впереди трех она свернула за угол в другой коридор. Босые ноги скользили по ледяным камням, в воздухе парили мельчайшие кристаллики льда. Вход в зал испытаний чернел впереди и, по ее ощущениям, был лишен какой бы то ни было энергии.

Состояние полного отсутствия энергии невозможно – так учили ее преподавательницы, каждая по-своему. Но преподавательница философии добавляла к этому: «Для айлохинов невозможного нет».

Две первые чуть замедлили шаги. Одна оправилась уже в следующее мгновение. Пылая энергиями, она вошла в пустоту и исчезла. Чувства оставшихся не позволяли определить, была ли она уничтожена или просто вышла за пределы их восприятия.

Пока не позволяли.

Вторая из отважных подошла к пустоте, плотно свернув и затаив свои энергии, и была в свою очередь проглочена, исчезла, словно никогда и не существовала.

Она, третья, не спеша и не замедляя шага, продолжала идти вперед, не снимая зашиты и чуть отдалив свою суть, удерживаясь за оболочку лишь тончайшей нитью мысли. Обледенелые камни рвали подошвы, легкие с трудом справлялись с густым воздухом. В самом глубоком и защищенном тайнике своей души она представила себе айлохин-байлеля, прекрасного и покоренного, своим танцем изменяющего пустоту.

А потом она вошла в тень, и все ее восприятие прекратилось.

5

«Пробудись».

Она послушалась, открыв свое восприятие на всех уровнях. На помосте перед ней стояла преподавательница философии, доминанта, пряча руки в рукавах серого одеяния. Подчиненный стоял на коленях подле нее, опустив голову и закрыв глаза.

Больше никого в Зале Испытаний не было.

«Благословенные айлохины, Мастера Уничтожения, довольны тем, что ты прошла в эту дверь, – прозвучала безмятежная мысль преподавательницы философии. – Тебе следует немедленно пройти в родильный зал и приготовить сосуд, который ты взлелеяла».

Сосуд был готов. Она сделала его аккуратным и гибким, с длинными рыжими волосами и гладкой золотистой кожей. Кисти его рук были продолговатыми, стопы небольшими, фигура стройной. Стоя, он должен был оказаться только чуть выше нее.

Но это должно было произойти позже.

Сейчас сосуд лежал там, где она положила его на плитки пола. Она бережно закрепила голову в зажиме, а потом сосредоточилась на остальных путах, закрепив сначала правое запястье, затем левое, сплавляя цепь с полом. Точно так же она скрепила его щиколотки, а потом установила скобу на стройной талии. Усилием воли она прикоснулась к каждому из фиксаторов, проверяя, что они действуют, а потом опустилась на колени.

Плитки у нее под коленями были теплыми. Остальные чувства определили, что они гладкие и отражающие, специально чтобы никакой предприимчивый тумзалиат не смог закрепиться даже частично вне приготовленного для него обиталища.

Чуть отойдя от своей оболочки, она заглянула глубоко в сосуд, выискивая какие-либо пороки. Связующая фраза уже была запечатлена на клеточном уровне, биологические процессы подготовлены к физическому соединению. Автономная система функционировала безупречно и почти замурлыкала, переходя под ее управление.

Настало время.

Свернув свои энергии, она включила точку доступа, изменила фазу и вошла в малый эфириум.

Темная и скрытная, она парила в нем, а вокруг беззаботно резвились тумзалиаты. В процессе подготовки она изучила обитателей малого эфириума и остановилась на одном из них как на подходящем. Конечно, это не был великолепный дикий залиат, но для тумзалиата он был неплох. Немного менее неосторожный, чем остальные ему подобные, с приятно упорядоченными эманациями и прочной слитностью. Подходящий инструмент для такой, как она.

Она была терпелива. Она была хитроумна, а тумзалиат – нет. И наконец ее избранник в танце оказался рядом с ней.

Она стремительно развернула свои энергии, выбросив их наружу и кругом, твердо и властно. Она не играла с тумзалиатом, не позволяла ему питать ложную надежду на побег. Она не разрешила ему рисковать уничтожением при соприкосновении с полем удержания. Она просто продемонстрировала свое превосходство и не дала ему иного выхода, кроме как подчиниться ее воле.

Тумзалиат закружился, отпрянув к дальнему краю ее поля, испытывая ее силы. Эта демонстрация отваги порадовала ее, но не помешала сжать поле, неотвратимо направляя пленника к…

Энергии в эфириуме резко изменились, по вялым линиям силы прошла волна.

Внутри напряженных прядей ее сети тумзалиат закружился, усиливая свои энергии. Ее восприятие сбилось, она почувствовала, как нагреваются линии силы. Яростно сосредоточившись, напрягая волю, она толкала тумзалиата в поле выхода. Очевидно, линии реагируют в такт ее энергиям. Необходимо было уходить – и быстро.

Так! Ее избранник оказался внутри поля исхода. Она включила портал. Энергии вспыхнули и смешались: казалось, тумзалиат рванулся в отверстие, так что ей пришлось расширить свое поле – оно стало тоньше, чем ей хотелось бы, и почти не направляло его. Инерция вытянула ее наружу и бросила вниз.

Поспешной мыслью она закрыла за собой портал и упала в свою оболочку так стремительно, что ощутила вспышку боли, и тут же подавила ее, очищая свое восприятие.

Лежащий перед ней сосуд удерживал слабое свечение сущности тумзалиата. Автономная система на мгновение пошла вразнос. Она рассеянно выправила ее – и сосуд содрогнулся, пытаясь высвободиться из своих оков.

Его грудная клетка расширилась, рот судорожно открылся…

Но крика рождения не последовало.

Она поспешно проверила автономную систему. Заглянув глубоко в сосуд, она убедилась, что время настало, независимо от того, кричит он или нет. Она оседлала стройные бедра, глядя сверху вниз на замкнутое, суровое лицо…

Глаза стремительно открылись – кобальтово-синие и полные разума. Его взгляд встретился с ее взглядом и не дрогнул, хотя тело тяжело дышало, дрожа от силы этого неизданного крика. Она ощущала, как смятение тумзалиата растет, приближаясь к опасному уровню, от исчезновения привычного восприятия, сменившегося сигналами от незнакомых органов чувств.

Она выровняла дыхание сосуда, замедлила его стремительное сердцебиение и опустилась на его эрекцию.

– Руул Тайазан, – прошептала она по воздуху.

Как и предсказывала преподавательница биологии, ее затопило наслаждение, и она радостно застонала, чувствуя, как образуется биологическая связь. И все это время кобальтовые глаза смотрели прямо на нее, сначала чуть сузившись, когда соединение включило центры удовольствия, а потом внезапно широко раскрывшись, как будто тумзалиат внезапно понял…

Бедра под ней напряглись и изогнулись, словно пытаясь ее сбросить, – и паника вспыхнула снова.

Она приложила свою волю, сгладила панику и призвала сон, расслабила напряженные мышцы до состояния покоя, вывела токсины страха.

Когда она убедилась, что тумзалиат, ставший теперь Руулом Тайазаном, спит и больше не может себе повредить, она встала, очистила свое тело и облеклась в синее одеяние обучающейся драмлизы.

Сделав это, она снова повернулась к спящему, намереваясь передать модули языка и движений, чтобы спящий разум мог…

Родильный зал накрыла Тень, и она мгновенно преклонилась перед ней.

«Успешный перевод, как я понимаю».

Мысль айлохина пронзила ее, словно ледяной клинок.

«Да, Эдонаи», – смиренно ответила она и даже не стала думать об изгибе силовых линий или мгновении смятения, которые предшествовали ее почти неуправляемому рывку к порталу.

Но айлохина не интересовали эти возможные ошибки.

«Почему, – пришел неожиданный вопрос, – ты не позволила своему подчиненному издать крик рождения?»

Признаться, что Руул Тайазан не находился под ее контролем, было бы равносильно признанию, что она не способна выполнять ту работу, для которой ее создали и обучали.

Поведать айлохину неправду… не было совершенно немыслимым. Ее хорошо обучили обманывать, чтобы она успешно выполняла те вещи, которых от нее потребуют.

На краю ее восприятия что-то микроскопически всколыхнулось. Игнорируя это возмущения, она осмотрительно сформулировала свой ответ.

«Он испытывал немалое смятение, Эдонаи. Я решила, что дополнительный стресс будет вреден как сосуду, так и его обитателю».

Она ровно дышала, устремив взгляд на скользкий плиточный пол, и ждала уничтожения.

«Твое суждение не является беспрецедентным», – объявил айлохин.

Тень ушла. Она осталась одна – и осталась жива, солгав одному из Мастеров Уничтожения.

Не совсем одна.

Расширив свое восприятие, она стала рассматривать подчиненного Руула Тайазана, который лежал и сладко спал в своих узах.

«Линии силы! – вдруг поняла она. – Линии силы изменились в малом эфириуме в тот момент, когда она включила портал выхода, чтобы загрузить избранного тумзалиата. И они сдвинулись еще раз, всего мгновение назад, передвинувшись к практически немыслимой вероятности, когда айлохин поверил отговорке новопосвященной».

«Ты». Она сформировала эту мысль мягко, без императива – и не слишком удивилась, увидев, как тонкие ресницы затрепетали, а яростный взгляд снова нашел ее.

«Я».

Его мысль была рябью прохладной зелени.

«Ты не тумзалиат», – заявила она.

Он не ответил. Она спрятала руки в рукава и сформулировала вопрос:

«Почему ты изменил линии силы?»

Его глаза прищурились, но на этот раз он ответил:

«Ты хотела быть уничтоженной?»

«Ты изменил линии дважды», – не отступала она.

«Я не хотел быть уничтоженным».

Он закрыл глаза.

«Руул Тайазан!» – резко позвала она.

Ответа не последовало.

Она прощупала его – и обнаружила только сплошную стену усталости, словно теперь он действительно спал, на всех уровнях. Что и было необходимо, кем бы он ни был: залиатом, тумзалиатом или обычным биологическим объектом.

Она на мгновение сосредоточилась на себе: превратила токсины в сахара и напитала истощенные клетки.

Удовлетворив нужды оболочки, она опустилась на колени рядом со своим подчиненным и передала ему – возможно, излишний – модуль общения, а также модуль моторных навыков, вплетая их в спящее сознание.

Закончив с этим, она задумалась над своим положением.

Хоть она и понимала всю невозможность случившегося, но было ясно, что она привязала к своему жалкому сосуду залиата. Только залиату хватило бы силы манипулировать линиями в малом эфириуме – или смелости, ч. тобы манипулировать ими в присутствии одного из айлохинов. Как могло случиться, что залиат оказался в малом эфириуме, ей предстояло узнать от Руула Тайазана.

Каким путем ей следует идти после этого невероятного события… это было менее понятно.

После привязки к сосуду тумзалиата нельзя освободить, можно только уничтожить. Возможно, залиат с его большими способностями смог бы пережить разрушение своего сосуда?

Она снова пересмотрела и перебрала все, что узнала о философии залиатов, но ответа не нашла. Вероятно, потому, что ни один залиат никогда еще не был привязан к жалкому биологическому сосуду. Было бы безумием так сильно его ограничивать – и айлохины, повелевавшие залиатами, имели другие способы добиться их послушания.

Но, привязавшись к сосуду, не станет ли даже залиат объектом доминирования?

На самом краю ее восприятия что-то шевельнулось. Она уловила колебание и почувствовала достаточно, чтобы понять: Руул Тайазан снова попытался манипулировать линиями силы.

«Ты! – послала она резкую мысль. – Если ты не хочешь быть уничтоженным, прекрати. Айлохины видят все, что здесь происходит. Они заметят твои попытки менять вероятности».

«Но меня тут уже не будет».

«Я твоя доминанта и запрещаю тебе покидать это место, – ответила она, пропитав свою мысль принуждением. – Единственный путь к твоей силе теперь лежит через меня».

Молчание. Возможно, он снова заснул. Она… она заставила себя успокоиться, свернув мысли и энергии, и стала обдумывать, как лучше закрепить свое доминирование.

6

Преподавательница биологии учила, что несколько совокуплений после загрузки быстрее укрепят биологические узы между подчиненным и доминантой, хотя в принципе достаточно одного. Преподавательница философии подсказала, что совместное получение удовольствия само по себе является связью, которые укрепляют ячейку драмлиз в не поддающихся количественному измерению, но весьма важных отношениях.

Очень редки бывали случаи, когда две самых влиятельных преподавательницы оказывались в чем-то согласными. И она решила, что ее обязанность доминанты втом, чтобы ячейка драмлиз стала тесно связанной и функциональной.

Она медленно позволила себе выйти из состояния размышления и открыла глаза. Руул Тайазан продолжал спать в объятиях своих пут. Она образовала его сосуд таким образом, чтобы он приносил ей удовольствие – и он приносил ей большое удовольствие сейчас, вытянувшись на плитках, с золотистой кожей, которая все еще слабо светилась за счет заключенной в нем энергии. Хотя это было предсказано преподавательницей биологии, она нашла первое совокупление рождения неожиданно приятным – и, взирая на то, что стало инструментом этого наслаждения, она испытала учащение дыхания, мягкий спазм в животе, легкое покалывание.

Она рассмотрела эти состояния – все они были биологическими – и нашла в них неоспоримую логику. Тум-залиат, вошедший в приготовленный для него сосуд, превращался в биологическую единицу. И потому было понятно и симметрично, что самые прочные из множества уз, которые привяжут его к доминанте, также будут биологическими. То, что создание этих уз приносило наслаждение, служило гарантией успеха.

Ее оболочка посылала мощные сигналы: биологическая память питала предвкушение. Ощущения были интересны своей силой, и она собралась было подавить их, но потом передумала.

Она загрузила не слабого тумзалиата, а залиата. И следовало укрепить все то, что привязывало Руула Тайазана к ней.

Пока она сбрасывала с себя одеяние, ей пришло в голову, что айлохины вряд ли захотели бы, чтобы она так полно подчинила залиата своей воле, но она едва обратила внимание на эту мысль, которую заглушала буря биологического желания.

С дрожащей от напора чувств оболочкой она потянулась мыслью, пробудила и подготовила Руула Тайазана, поднялась над его бедрами и…

«Подожди».

Его мысль накатила прохладной и холодящей волной зеленых тонов, едва заметно мерцающей на краях лентой серебристого страха.

Этот страх пронзил ее, и она чуть отстранилась от своей полной страсти оболочки и посмотрела на него.

«Многое произошло, – сказала она ему, – и ты мог забыть, что уже испытал этот акт и увидел, что он дает наслаждение».

«Я помню акт. – Его мысль прошла более быстрой рябью и стала менее прохладной. – Но не наслаждение».

«Позволь я тебе напомню».

Она подышала на соответствующие системы и увидела, как его холодок тает в пламени. Скованный путами сосуд напрягся, приподнимая бедра ей навстречу.

Вернувшись в свою оболочку, она открыла себя и встретила его.

«НЕТ!»

Его мысль была бурной: жарким хаосом страха, наслаждения, потери и желания. Улыбаясь, она приняла ее в себя и почувствовала, как нечто новое сплелось из их соединившихся сущностей – и вспомнила один кристальный миг: танец залиатов, соединяющих свои энергии. А потом наслаждение резко усилилось, прогоняя все мысли.

«Зачем?»

Мысль была зеленой и острой, окаймленной каким-то низменным чувством, для которого у нее не нашлось названия. Она приподнялась на локте и посмотрела на Руула Тайазана на всех доступных ей уровнях.

Физически он продолжал лежать в своих оковах: волосы потемнели от пота, золотистая кожа в испарине. Его оболочка еше светилась, но слабо, едва заметно. Скоро свечение прекратится совсем: биология победит.

На втором уровне он представлял собой прекрасную картину: изящная и стройная сила, связанная путами биологии. Несмотря на эти путы, его сущность уходила далеко на третий уровень, а полдюжины тонких светло-зеленых лучей пробивались даже на четвертый.

Вернувшись в свою оболочку, она очистилась, села, призвала одеяние и, наконец, встретилась с ним взглядом.

«Это необходимо, чтобы завершить соединение», – ответила она спокойно, ибо преподавательница философии решительно требовала: как только подчиненный вновь обретет свой разум, ему следует продемонстрировать факты его нового существования. Тогда он поймет бесполезность бунта и придет к выводу, что его единственный путь – это подчинение той, которой принадлежит власть над его существованием.

«Я не хочу быть связанным!»

Его взгляд был жарким.

Она приподняла плечо.

«Здесь вес имеет не твое желание, а мое».

Легкая волна золота и черного дерева. Она решила, что это – улыбка. И отчаяние.

«А мне казалось, что здесь правят гордые айлохины».

«Это так, – ответила она. – Мы – я и ты – существуем, чтобы выполнять их работу».

«Ты – возможно, – был его ответ. – Но не я».

Он мотнул головой, насколько это позволял ему зажим, попытался высвободить одну руку, потом – другую.

«Отпусти меня».

Это не было приказом – тому препятствовал серебряный край страха. И она не видела ничего дурного в том, чтобы позволить ему такую малость.

«Конечно».

Она бережно сгустила воздух у него под головой, чтобы сосуд не получил повреждения, а потом мыслью убрала оковы.

Освобожденный, он лежал на холодных плитках, закрыв глаза. Потом медленно согнул правый локоть, передвинул правую ладонь на свою нагую грудь, погладил кожу – и вздрогнул.

«Освободи меня от этого предмета».

«Твой сосуд. Твое тело, – объяснила она ему. – Это невозможно».

Его грудь поднялась и опустилась.

«Я ограничен этим заключением. – Его мысль снова стала прохладной, лишенной как страха, так и удовольствия. – Если ты хочешь распоряжаться силой, отпусти меня».

Можно подумать, он моментально не поменял бы силовые линии и не исчез из ее поля досягаемости! Она наклонила голову, признавая его хитроумие, но…

«Это невозможно, – мысленно повторила она свой ответ. – Смотри».

Осторожно, мягкими, отмеренными порциями, она передала ему соответствующие разделы биологической теории. Сначала он сопротивлялся ее прикосновению, пока не понял, что она ему предлагает – а тогда жадно стал захватывать знания.

Последовала пауза, в течение которой он оценивал информацию.

Наблюдая за ним, она видела блестящую картину его мышления, пока он усваивал факты, уловила мерцание недоумения – и ощутила его прохладное прикосновение внутри своего разума… за ее барьерами! В самом тайном ее средоточии!

«Прекрати!» – приказала она.

Он послушно прервал поиски, но не ушел.

«Эти стены могут выдержать волю айлохина», – заявила она и на этот раз почувствовала вкус его черно-золотого смеха – настолько тесно они были соединены.

«Айлохины – неуклюжие глупцы, – передал он ей, не беспокоясь о том, что его подслушают. И, вырвав из ее средоточия полуоформившуюся мысль, дал ответ: – Даже самые прочные стены не могут отделить себя от себя. Мы – одна мысль и один щит. Разве не этого ты желала, когда заставила нас соединить наши сущности?»

Он прикоснулся к чему-то в ее незащищенном сознании – к чему-то слегка поблекшему… и изменившему форму.

«А, я вижу. Ты надеялась на нечто не столь равноправное. Ты должна была иметь неограниченный доступ к тому, чем являюсь я, а мне полагалось принимать те крохи, которые ты пожелаешь даровать. Все эти ловушки, глушители и приемники, вплетенные в мое тело. Они по-своему тщательно и хитроумно устроены. И все это было сделано, чтобы служить айлохинам?»

«Да».

«Зачем? – Его мысль теперь была не зеленой, а огненно-синей. – Или ты не знаешь, ради какой цели ведешь свое существование?»

«Чтобы уничтожать всех, кто выступает против айлохинов, – моментально ответила она, поскольку это было самым первым уроком. – Чтобы помогать созданию вселенной, которая отразит великолепие айлохинов».

«И какой будет твоя награда за твою помощь в создании этой великолепной новой вселенной, которая будет так хорошо подходить айлохинам?» – спросил Руул Тай-азан.

Его мысль была заостренной, как у преподавательницы биологии, и скорее всего он позаимствовал это из ее опыта!

Она напрягла все свои силы, вытолкнула его из своей сердцевины и резко подняла стену.

«Тебе не дозволено!» – резко бросила она и подкрепила мысль укусом, чтобы он ее запомнил.

Молчание. Он пошевелил головой, касаясь плиток пола, не открывая глаз. И потом…

«Да, госпожа», – кротко ответил он.

7

Это было простое упражнение, рассчитанное на то, чтобы доминанта и подчиненный привыкли работать как единая ячейка. «К несчастью, – подумала она, позаботившись о том, чтобы эта мысль была хорошо экранирована, – оказалось, что Руул Тайазан все еще не принял новые условия своего существования».

Хотя он не делал новой попытки пробиться сквозь ее стены, не выражал презрения к айлохинам и не делал никаких попыток предотвратить дальнейшее установление связи между ними, он не упускал ни единой возможности попытаться сопротивляться ее доминированию, так что даже самое простое упражнение превращалось в войну одной воли против другой.

Как и на этот раз.

Три раза она открывала между ними рабочий канал и забирала его силу, чтобы зажечь огонь в созданном ею очаге.

В первый раз он закрылся, выдержав даже ее самые сильные требования. Однако бунт дорого ему обошелся, поскольку она управляла его доступом к средствам возобновления его сущности.

Во второй раз ему не удалось полностью себя закрыть – и несколько струек дыма слабо поднялись над очагом. На это он также затратил часть своих сил, так что она была уверена в его повиновении во время третьего забора силы.

Слишком уверена, на свою голову, в том, что это – его единственное оружие сопротивления.

Она снова сосредоточилась на очаге – и резко получила силу. Слишком большую для того узкого канала, который она сформировала. Этой силы было более чем достаточно, чтобы полностью сжечь ее оболочку, очаг и самого Руула Тайазана, если ей не удастся немедленно взять эту энергию под контроль.

О себе и очаге она не заботилась. К Руулу Тайазану так отнестись было нельзя, поскольку он был привязан к сосуду и лишен способности обновлять его по мере необходимости. Если Руул Тайазан сгорит, то не только его сосуд, но и его сущность будут безвозвратно разрушены.

Она открылась, опустила всю свою защиту и приняла в себя сгусток огня. Последовала короткая вспышка мучительной боли, но от нее вполне можно было отвлечься, – и она перевела энергию на второй уровень, где отпустила без всяких разрушительных последствий.

На этом уровне Руул Тайазан был плотно структурированной системой густого и сложного цвета. Она видела, как вспыхнуло розовое сияние автономной системы, а потом стало затухать, когда сосуд начал умирать. Сверкающая сущность расширилась, выливаясь за пределы сосуда волнистыми крыльями энергии. Сердцевина уплотнилась, словно залиат собирался перейти на второй уровень – и застыла, прикованная к биологическим функциям разбивающегося сосуда.

Тут она начала действовать – и, к своему стыду, не из холодного расчета, а из-за низших эмоций.

Безжалостно, без всяких тонкостей и хитростей, она рассекла своей волей великолепие цветов, проскользнула мимо настороженного разума и перехватила контроль над автономной системой. Она вогнала в умирающее тело жизнь, сплела связи и оседлала бурю энергий залиата, принуждая его, покоряя его, пока он не рухнул под двойным грузом ее воли и требований своего тела.

Со вспышкой ярости – почти такой же обжигающей, как огненный шар, который поглотил ее оболочку, – она швырнула Руула Тайазана на колени, сократила его легкие, его сердце, умножая боль до тех пор, пока не ворвалась в прохладную зеленую цитадель его разума, так что он начал извиваться в ее хватке, пытаясь вздохнуть, отчаянно пытаясь ослабить ее власть над сердцевиной его сосуда. Пряди его силы безуспешно пытались смять ее волю.

Она держала его до тех пор, пока не решила, что он усвоил урок, ударила его о плиточную стену и ушла.

Пепел ее оболочки еще был теплым. Она воскресила ее и вошла внутрь, едва заметив слабый укус боли, бережно разгладила свое одеяние, отодвинула гнев в сторону и повернулась.

Руул Тайазан лежал на полу у стены, к которой она его отбросила. Кровь лилась у него из носа, ушей и рта. Глаза были закрыты.

«Посмотри на меня на физическом уровне», – приказала она.

Его глаза открылись – синие, яростные, нераскаявшиеся.

«Я – твоя доминанта, – сказала она ему. Ее мысль была холодной и сдержанной. – Ты будешь мне подчиняться».

Ничего, кроме яростного синего взгляда. Она наклонила голову.

«Я принимаю твое подчинение, – сообщила она, словно он действительно его предложил. – Встань».

Он подчинился, хотя ему это стоило дорого, ибо помимо ушибов имелись переломы костей и травмы внутренних органов, которые она пока не сочла нужным залечить – решила, что ему следует узнать кое-что о боли, чтобы оценить ее отсутствие. Она ждала, давая ему возможность оценить тяжесть ее терпения, пока он с трудом поднимался на ноги. Пальцы уцелевшей руки цеплялись за гладкую стену, выложенную плитками, пытаясь найти опору.

Когда он выпрямился, она открыла канал в четвертый раз и взяла у него силу.

Канал чуть нагрелся: искра пробежала от него к ней, прикоснулась к очагу и дала начало слабому голубому пламени.

«Объясни свои поступки».

Он с трудом поднял голову и встретился с ней взглядом.

«Разве ты не приказала мне зажечь очаг? – Его мысль была зеленым льдом. – Госпожа».

К счастью для Руула Тайазана, ее ярость уже ушла, иначе она могла ударить его еще раз, к немалому его сожалению. Вместо этого она просто разгладила свое одеяние и сформулировала вопрос более точно:

«Ты знаешь, что необратимо привязан к телу. Чего ты пытался добиться этой новой выходкой?»

«Свободы».

Мысль была такой холодной, что могла бы заморозить разделявший их эфир. И за ней таились глубины, которых она пока не могла определить – и которых все же опасалась.

«Мне казалось, – тщательно подобрала она следующие слова, – что ты не хотел быть уничтоженным. Заметь: если твое тело умрет без восстановления, ты будешь уничтожен».

Его глаза невольно закрылись – и он внезапно осел по стене, дрожа всем телом.

«Я думал выжить. – Его послание стало неровным, так как травмы тела начали разрушать его барьеры. – Выжить уменьшившимся».

Его мысль раскололась. Она уловила образ свободного залиата, совсем маленького и очень плотного, радостно танцующего меж звезд – который сменился серебристо-зеленым шумом.

Вот как. Он был готов отказаться от какого-то количества своей сути, своей силы – чтобы уйти из плена. Поистине отчаянный план.

«Ты не выжил бы, – отозвалась она более мягко, чем намеревалась. – Тело тебя не отпустит».

Единственным ответом ей стал серебристо-зеленый шум. Прижимаясь к окровавленным плиткам стены, он дрожал все сильнее. Губы у него посинели, слезы смешались с кровью на лице: страдания тела задавили его сознание.

Она подошла к нему и взяла его целую руку обеими своими.

«Пойдем, – сказала она, помогая ему лечь на пол. – Я излечу твои травмы и дам тебе данные для изучения во время сна».

8

Излеченный, очищенный и умиротворенный ее волей, Руул Тайазан спал. Его кудри красиво разметались по одеялу, которое она ему позволила.

А она… Она не стала спать, а ушла в свое средоточие, чтобы обдумать свои поступки и побуждения.

Эмоции управляли низшими созданиями и были одной из мириадов причин, по которым такие существа поддавались манипулированию. Так их учила преподавательница философии, которая в самом начале обучения ее когорты совместно с преподавательницей биологии заставила их изучать влияние эмоций на низшие биологические системы. Продемонстрировав это, преподавательница философии затем обучила их побеждать эмоции – наследие их биологического происхождения.

«Ваша конечная цель – господство над низшими существами высокого порядка, – сказала она им. – Как вы этого добьетесь, если не способны победить низкое в самих себе?»

И действительно, власть над эмоциями считалась настолько жизненно необходимой для исполнения воли ай-лохинов, что первый Судный день был рассчитан на проверку этого умения. Те члены ее когорты, которые поддались – ужасу, радости, отчаянию – не прошли испытания.

То, что она прошла не только первый, но и все три Судных дня, доказывало, что она достойна нести труды айлохинов как доминанта полной ячейки драмлиз.

И в то же время – доминанта, которая допустила, чтобы ее действия определял страх за жизнь ее подчиненного? Как она должна отнестись к такому созданию? Хладнокровное размышление по прошествии времени указывало, что разумным курсом было бы разрешить Руулу Тайазану уничтожить самого себя.

Что до нее самой, то разум говорил ей: доминанта, которая не смогла утвердить свое доминирование, которая лишила айлохинов одного из драгоценных залиатов, настолько ущербна, что не могла считаться достойной исполнения великой работы, сколько бы Судных дней ей ни удалось преодолеть.

И она испытывала страх в самой сердцевине своего существа, когда думала о своем уничтожении. Вопреки всей своей подготовке, она не прогнала этот страх, а приблизила его к себе и внимательно рассмотрела.

Вблизи он оказался вещью со множеством граней – темным драгоценным камнем, который вращался под давлением ее внутреннего взгляда.

Одной гранью был тот страх, который просыпался в низшем существе в приближении его смерти. Другой гранью – и большей – был страх уничтожения Руула Тайа-зана.

Именно это чувство и послужило причиной ее вмешательства в его попытку бегства.

Именно это чувство питало ее ярость после того, как она обезопасила его, и подсказало наказать более сурово, чем того требовала его ошибка.

Она приостановилась, чтобы рассмотреть этот последний момент, обнаружив стыд за использованную ею силу И все же это была не ошибка, а намеренная попытка отвлечь ее, чтобы ему удалось уйти из-под ее контроля Разве такой бунт не заслуживал наказания, сурового и хладнокровного?

И все же… Он был не жалким тумзалиатом, выращенным в неволе, а свободным залиатом, гордым и своевольным. Он поступал под диктовку своих эмоций, как это вынуждены делать низшие существа. Как его доминанта она была обязана…

Шум прервал ее мысли. Громкий и уродливый, он становился все более назойливым, пока вдруг на ее восприятие не легла Тень. Она мгновенно оставила свое средоточие, полностью вернулась в оболочку, встала на босые ноги и поклонилась.

«Эдонаи!»

Ответного приветствия не было – только резкая боль от модуля данных, втиснутого в ее сознание. Она увидела головокружительную картину большого эфириума, залиатов в их танце. Картина стала сужаться, пока не выделилось одно существо: не такое крупное, как другие, но с плотной структурой. Рисунок его эманации был стройным, его цвета – глубоки и хитроумны, резонируя во всем спектре, который она в состоянии была воспринять, и наверняка далеко за его пределами.

Залиаты танцевали все быстрее и быстрее. Вспыхнули на мгновение линии силы. Не обращая на это внимание, танцоры продолжали кружиться, но не смогли полностью скрыть, что один из их числа… исчез.

Страх что-то шептал ей, но она подавила его и осмелилась задать вопрос:

«Когда?»

«Пробуди своего подчиненного», – приказал айлохин.

Начал формироваться второй вопрос – она подавила его и спрятала тень этого действия в энергичном пробуждении Руула Тайазана.

Она резко сдернула с него одеяло и уничтожила ненужную тряпку.

«Руул Тайазан! – окликнула она резко, чтобы причинить боль – и, возможно, предостеречь. – Нас призвали».

Он пришел в себя – насколько это позволял сосуд – поспешно встал на ноги и поклонился. Его волосы взметнулись в воздухе, ставшем густым ото льда.

«Удали свое влияние, – пришел к ней приказ. – Я желаю осмотреть его в отдельности».

Страх лизнул ее сердцевину – крошечный язычок пламени, который легко было погасить. Она медленно и осторожно убрала свою защиту. Руул Тайазан почувствовал, как она отдаляется от него, и выпрямился, широко раскрыв глаза. У основания его шеи билась жилка. Она отвернулась и отошла, как ей было приказано, но перед этим успела увидеть, как на его гладкой нагой коже образуется слой льда.

Со второго уровня она наблюдала, как Тень растягивается вверх и вниз, пока не исчезает из поля ее жалкого восприятия. Напротив – и почти поглощенное ею – находилось слабое пятно мутного света, у которого едва хватало силы, чтобы проникнуть на более высокие уровни.

Страх вспыхнул. Она оттолкнула его прочь и сосредоточила все свои чувства на Тени, пытаясь проникнуть сквозь нее, выискивая своего подчиненного, волнующиеся огни его сущности, и потрясенно поняла, что мутная эманация – это и есть он.

«Покажи себя!»

Гром приказа почти разорвал ее самообладание. Как Руулу Тайазану удалось сохранить свою маску под его напором, ей было не понять.

Мутные огни сжались, словно в страхе – и вяло разгорелись.

Там, под Тенью, она осмелилась глубоко в тайнике своего сердца сформировать мысль, надеясь, что он ее услышит.

«Если ты будешь слишком мал, – прошептала она, – тебя сочтут недостойным».

Тень сгустилась – и приказ повторился. Она с трудом сохранила контроль, сосредоточилась – и увидела, как вспышка чисто золотого света пронзает верхние уровни эфира. И еще одна, которая показалась ей почти такой же синей, как его глаза.

Она снова начала действовать, когда холодный разум посоветовал бы ей выжидать.

«Эдонаи!»

Тень оторвала частицу своего внимания от Руула Тайазана и перенесла ее на нее. Она простерлась ниц.

«Говори».

«Эдонаи, если этот подчиненный будет уничтожен, я не смогу выполнять великий труд до тех пор, пока не будет сформирован новый сосуд и не будет загружен и обучен новый тумзалиат».

Ее мысль была ровной и прохладной. Ее щиты были опущены.

«Это – плохой инструмент, – отозвался айлохин. – Возможно, ты достойна лучшего».

«Эдонаи, он достаточно хорош. Вы пришли сразу после поединка воли. Мы оба измучены».

Крыло темного удовлетворения пересекло ее восприятие. Тень сгустилась, обволакивая ее, отсекая ее восприятие. Страх пронизал ее существо пламенным копьем. Она переждала его, крепко обернула вокруг себя оставшиеся ей чувства и стала терпеть, пока Тень сжималась все сильнее, а чувство удовлетворения росло, наполняя все уровни, на которых она жила, замораживая ее мысли, разрывая ее сущность, уничтожая…

Где-то за пределами бесконечного ледяного мрака ее растерзанные чувства зарегистрировали вспышку света. Одиночный луч пронизал Тень, становясь ярче и шире, распространяя волны золотистого и синего света.

Вокруг нее – внутри нее – айлохин захохотал, и это было ужасно.

«Он демонстрирует качество, – объявил холодный голос. – Ты можешь продолжать».

Тень ушла. Ее чувства вернулись вспышкой мучительной боли, и она упала на физический уровень так внезапно, что тело забилось в судорогах и она закричала по воздуху.

Она сражалась с системами своего тела, словно новичок, почувствовала, как мышцы сократились – а потом вдруг расслабились, и по ней растеклось тепло. Тяжело дыша, она восстановила контроль, открыла глаза и увидела Руула Тайазана. Он стоял рядом с ней на коленях, и его ладони лежали на ее груди.

«Как?» – адресовала она ему.

Яростные глаза смело встретились с ее взглядом.

«Есть мириады „как“. Выбери».

«Как получилось, что айлохины хватились тебя только сейчас?»

Но едва успев оформить мысль, она уже поняла сама.

«Линии силы, – ответила она на собственный вопрос. – Ты манипулировал временем, вероятностью и пространством».

«Какая сила! – втайне подумала она, не заботясь о том, что он стоит внутри ее стен и все слышит. – Поистине, айлохин-байлель!»

«Айлохин! – Его смех походил на блики света, золотые, черные, серебряные. – Я никогда не бываю таким неуклюжим. Разве ты не слышала, как подходил твой айлохин? Чванливый, шумный»…

«Тихо», – резко откликнулась она, но в то же время вспомнила то странное возмущение, которое отвлекло ее от размышлений сразу перед появлением Тени. Как предсказывали преподаватели биологии и философии, благодаря своему соединению с Руулом Тайазаном она приобрела новые чувства.

«Так что ты знаешь как».

Он сел на пятки, положив руки себе на колени.

«И теперь я хочу узнать почему».

Она с трудом поднялась с пола и хмуро посмотрела ему в лицо.

«За свободным пространством возле большей клетки хорошо наблюдают. Я рассчитывал найти менее тщательно охраняемый путь бегства».

«И вместо этого привязал себя к биологическому конструкту».

Она почувствовала страх – не яркий, острый нож страха, а тупой, темный клинок, повернувшийся в ее средоточии.

«Я плохо понимал, что значит это связывание, – подумал он негромко. – Я счел тебя слабой и доступной для управления. Оказалось, что ты сильнее, чем следовало бы, и что линии…»

Его мысль померкла.

«Линии?» – подтолкнула его она.

Колебание – а потом ощущение, похожее на вздох.

«Мое исследование линий силы не находит вероятности, в которой я не был бы пойман и порабощен. Многие значительно хуже: я останусь на службе у тех, кого ты зовешь айлохинами, и буду вынужден продолжать уничтожать звездные системы и живых существ. Это я нахожу чаще всего. Это „здесь и сейчас“, в котором я связан и уменьшен – самое благоприятное и богатое возможностями».

«Возможностями?» – переспросила она, но он не ответил.

«Ты ощутила удовольствие своего айлохина? – спросил он вместо этого. – Тем, что тебе показалось скучным доминировать над столь малым и тусклым тумзалиатом? Он счел тебя слабым существом, без силы воли. И был доволен».

Содрогнувшись, она, вспомнила смех айлохина – и втянула в легкие большую порцию воздуха.

«Мы все – слабые и ущербные существа в глазах айлохинов», – сказала она одну из первых вешей, которым ее научили.

Яростные глаза закрылись, и Руул Тайазан опустил свою яркую голову.

«И как долго, – спросила она, когда он больше ничего не сказал, – можешь ты скрывать свою истинную сущность? Будет замечено, если ты отклонишься оттого, что было определено».

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза.

«Это – простой обман, на который уходит очень мало энергии. – Он протянул руку и нежно прикоснулся к ее лицу. – Ты – моя доминанта».

Она подняла голову.

«Это правда. Ты можешь действовать только через меня».

«И все же я действовал по собственной воле и желанию», – возразил он, и она вынуждена была признать, что так и было.

«Я предлагаю партнерство, – сказал Руул Тайазан. – Мы учимся друг у друга и действуем вместе, добиваясь обших целей».

Она подумала про себя, что он предложил подчиниться. Если его гордости было легче назвать это иначе, то согласиться с этим можно: это ничего не меняет.

Стоя внутри ее стен, он услышал эту мысль, как только она сформировалась, – и ждал, прохладным и безмолвным зеленым присутствием.

«Партнерство, – передала она ему и протянула руку, прикасаясь к его щеке отражением его жеста. – Договорились».

1. «Крыло света»: Переход к Звездному кольцу

Тор Ан йос-Галан тихо вздохнул, потер глаза и отстегнул сеть безопасности. На главном экране буйствовали зеленые, фиолетовые и желтые цвета, переплетающиеся на искусной россыпи природных камней. Над камнями и цветами выгибалась пьята – стройный серебристый ствол, склоняющийся под тяжестью плодов. Будь он сейчас дома, у себя в комнате, с приоткрытым окном, выходящим на задний двор, слышен был бы звон фарфорового колокольчика на ветру – он его закрепил на ветвях пьяты еще мальчишкой – и терпкий аромат цветов.

Здесь, на мостике древнего одноместного корабля, который клан передал в его пользование, пахло паяным металлом, смазкой и дезинфекцией. Корабельные запахи, по-своему столь же успокаивающее, как и постоянный шепот воздуха в вентиляционных отверстиях.

Тор Ан снова вздохнул и посмотрел на вспомогательный экран, где медленно отсчитывалось время до конца перехода.

Скоро. Скоро он будет дома.

Он надеялся прилететь во время переписи – великолепного сборища кораблей и людей, которое происходит каждые двенадцать лет согласно закону клана Алкиа. Увы, мало того, что преподавательница пилотирования была демонски привержена к правилам, она еще и не разрешила ему стоять сдвоенные вахты: он хотел таким образом быстрее получить лицензию пилота больших кораблей и улететь на стандартный месяц раньше. Вместо того она сократила ему вахты, и только благодаря дополнительной работе с астронавигатором он смог набрать необходимый минимум полетных часов на лицензию.

Из-за всего этого он отправил своей сестре Фрейе (она же Голос Алкиа) доверенность и извинения. Он почти ждал ответного послания, но не слишком удивился, когда его не получил. Перепись была периодом лихорадочной деятельности для всех входящих в Администрацию – и, кроме того, он получил от нее известия незадолго до того, как отправил свои сожаления. И в том письме содержалось более чем достаточная информация, чтобы он мог занять свои немногочисленные свободные часы.

Клан Алкиа, как сообщила ему Фрейя, недавно заключил союз с Торговым кланом Маздиот и совместно с ним купил торговый корабль – судно гораздо больших размеров, чем мог по отдельности позволить себе каждый из кланов. Команду и купцов собирались поровну набрать в обоих кланах, а Тор Ан, как только получит лицензию на пилотирование больших кораблей, будет представлять интересы клана Алкиа во время решающего первого рейса.

Это, как написала Фрейя, было для него огромной честью.

Да, конечно. Он снова перевел взгляд на главный экран. Как ему хотелось оказаться дома! Пройтись по старому саду, погладить рукой валуны, сорвать плод с веток пьяты, раскачать фарфоровый колокольчик. После столь долгой отлучки ему хотелось только вернуться в свои прежние комнаты и какое-то время не двигаться… Что было просто глупостью. Он – пилот и лицензированный купец, член ведущей торговой семьи Звездного кольца. Не ему проводить жизнь на земле, в безделье. Даже специалисты по учету или главные бухгалтеры больше времени проводили на кораблях, а не на поверхности так называемой родной планеты. Родная планета – удел тех, чье время активной службы закончилось, и тех, чье время еще не наступило.

Конечно, он прекрасно знал из письма Фрейи, что «его» комнаты заняты дедушкой Сил Фором, находящимся в объятиях последней болезни и нуждающимся в уюте просторных комнат и забытого сада куда сильнее, чем тот, кому вот-вот предстоит начать труды своей жизни.

По прибытии на планетную базу Алкиа сын клана Тор Ан получит койку в общежитии, пока не придет время отлета. Возможно, ему удастся посетить сад – а также дедушку Сил Фора. А возможно, он не сможет этого сделать, а будет немедленно отправлен на торговый корабль. Эти вещи решает Фрейя, как Голос Алкиа. А он обязан повиноваться.

Повиновение было привычкой всей его жизни. На мостике старого «Крыла Света» ему легче дышалось, когда он вспоминал, что в его жизни есть порядок и закономерность и что на самом деле от него требуется только повиновение.

Успокоившись, если не утешившись, он встал с кресла пилота и прошел на камбуз. У него есть время поесть, принять душ и подремать до конца перехода.

Туман рассеялся: его тихо развеял легкий ветерок, который нес запахи топлива, пыли и металла обшивки.

Вокруг, нереальные в тающем тумане, стояли звездные корабли, дремлющие на керамобетонных площадках для быстрого взлета. Сами они стояли на пустой площадке, что было немного глупо. Джентльмен поднимал руку дамы, нежно прижимаясь губами к ее пальчикам.

Что было тоже по-своему глупо.

Дама подняла свободную руку и прижала ладонь к гладкой золотистой щеке джентльмена, для чего ей пришлось встать на цыпочки. Она снова опустилась на землю – и джентльмен с мягкой улыбкой отпустил ее руку.

– Небо чистое, – проговорила дама, пряча руки в широких рукавах платья.

– Временное явление, смею уверить, – отозвался джентльмен, картинно глядя вверх и затеняя глаза ладонью.

– Руул!

Дама вздохнула.

Он посмотрел ей в лицо, иронически выгнув бровь.

– Это не шутка, – строго сказала она.

– Безусловно, не шутка, – ответил он, и в его голосе не было иронии. – Нас достаточно скоро обнаружат, можешь не беспокоиться. Наша задача – убедительно демонстрировать, что мы спасаемся бегством, и при этом не слишком далеко уходить от погони и не изменять ничего, что может изменить уже начатое. – Он улыбнулся. – Выбор сделан, мы не можем победить. Я клянусь в этом.

Бледные губы дамы чуть смягчились, и она посмотрела ему в лицо.

– Модификации выдержат испытание, – серьезно сказала она. – Ты можешь? Ты… желаешь? Еще всё можно вернуть.

– Нет! – Его голос стал резким, улыбка пропала. Он схватил ее за плечи и заглянул ей в глаза. – Только уверенность в том, что модификации выдержат, и дает мне надежду на конечный результат.

Его губы изогнулись в улыбке, он опустил руки.

– Ты видишь, во что я превратился? В раба, который цепляется за свое узилище и ценит своего тюремщика выше, чем самого себя.

Его дама рассмеялась – звонко и мелодично.

– Да, очень хорошо, – проворчал джентльмен и наклонил голову, устремив на нее внимательные синие глаза.

– Мы обязательно умалимся, – сказал он. – В лучшем случае и если все пройдет так, как нам хотелось бы.

Его дама ответила полупоклоном – едва лишь колыхнув своим серым одеянием.

– Действительно, мы умалимся. Цена не слишком высока?

Джентльмен прикрыл глаза и протянул изящную руку. Дама сжала ее двумя крошечными ручками.

– Я – жалкое существо по сравнению с тем, каким когда-то был, – прошептал он. – Мы здесь делаем выбор не только за себя, какие мы есть и какими стали, но и за тех других, за кого не имеем права делать выбор.

– О! – Она нежно сжала его руку. – И все же если мы не сделаем выбора за них, то станем участниками их уничтожения – и уничтожения всех, даже тех, кто вообще не знал о существовании выбора. Разве это не так?

Он вздохнул, и губы его изогнулись в улыбке. Он открыл глаза.

– Это так. Не обращай на меня внимания: мимолетный ужас из-за того, что я оказался в плену такой податливой субстанции. И все же если необходим определенный результат…

– Да, – прошептала дама. – Нельзя тревожить удачу, когда она накопилась.

– Удача течет, как пожелает, – сказал джентльмен и вытащил руку из ее ладоней. – Ну что ж. Если мы оба вынуждены довольствоваться надеждой, то давай надеяться, что агенты удачи пойдут по тому пути, на который мы их вывели. Один связан честью, вторая…

– Молчи, – пробормотала дама. – Линии проведены.

– И тем не менее свобода воли существует, – решительно возразил джентльмен – и улыбнулся, увидев, как она нахмурилась. – Нет, ты права. Мы сделали то, что могли. И как только они пройдут узловой момент, сами линии будут мешать отклонению…

Дама наклонила голову.

– Наши ситуации похожи. Мы тоже не можем отклоняться, чтобы не разрушить то, что создали, и не уничтожить надежду раз и навсегда. Если…

Она замолчала, наклоняя голову, словно различила звук…

– Да, – согласился джентльмен, и на этот раз его улыбка не была ни приятной, но воспитанной. – Иди под мою защиту, любимая. Начинается.

Дама прижалась спиной к его груди. Он положил ладони ей не плечи, чуть сжимая пальцы.

– Подожди, – пробормотал он. – Мы не можем допустить, чтобы нас не заметили.

Едва дыша, они выжидали, прислушиваясь к звукам, которые были слышны им одним, наблюдая за тенями, которые могли видеть только они.

– Пора! – выдохнула дама. И они исчезли.

2. «Танец Спирали»: Переход

– Значит, на Землетуман?

Кантра повернула кресло первого пилота на тридцать градусов и возмущенно посмотрела на своего второго пилота за соседним пультом.

Джела одарил ее бесстрастным взглядом черных глаз, нисколько не смущаясь ее гневом.

– Я дал слово, – тихо сказал он.

Она вздохнула, вцепившись в свое самообладание, так сказать, обеими руками, придала голосу рассудительные интонации и несколько пригасила обжигающий взгляд.

– Верно. Ты дал слово. А теперь спроси себя, кому или чему именно ты дал слово. Где они – или оно – находятся сейчас и что преследует их по пятам.

Джела еще раз неспешно осмотрел свои экраны, как будто на них было что-то, кроме шума перехода, отстегнул сеть кресла, встал и выпрямился во весь рост – весьма невеликий.

– Думаю, тебе тоже не мешало бы размяться, – сказал он, одаряя ее невинно-озабоченным взглядом. – Все эти сложные маневры испортили тебе настроение.

Она невольно рассмеялась, а потом со щелчком отстегнула сеть и встала, вытянувшись гораздо выше него. Черт, до чего же приятно размять мышцы!

Джела пожал широкими плечами и улыбнулся во весь рот.

– Лучше?

Она усмехнулась ему в ответ, расслабляя тело.

– Намного, – дружелюбно ответила она, поскольку у нее не было причин для иного. – И теперь, когда я снова мила и рассудительна, ты мог бы постараться стать разумным. Ты же слышал, что сказала леди? Что мы привлекли внимание одного из господ шериксов?

– Я ее слышал, – спокойно ответил Джела. – А еще я слышал ее обещание, что она со своим спутником отвлечет его за собой и даст нам шанс исполнить то, что мы согласились исполнить.

– Что ты согласился исполнить! – огрызнулась она. – Я ни на что не соглашалась!

Какой-то образ щекотно мелькнул в голове, пахнуло мятой – так пахли семена, которые выращивал третий член команды. Кантра глянула за пульт, где в горшке росло проклятущее дерево Джелы, трепеща листьями в потоке воздуха из вентиляции.

Или не в нем.

– Наш приказ… – начал Джела, но Кантра прервала его резким взмахом руки и рычанием:

– Приказ?!

– Наш приказ, – повторил Джела, без особого труда перебив ее, – совершенно ясен. – Он наклонил голову и добавил уже значительно тише: – Или по крайней мере мне он представляется таким. Ты у нас специалист по деталям, пилот. Ты помнишь, что она сказала? Будь проклят этот человек!

– Помню, – отрывисто ответила она.

– Она сказала, – продолжал он так, словно она не давала ответа, – «Вы, пилот и шшушшдриада проследуете на планету Землетуман. Вы получите уравнения Лиада дэа-Сила, которые описывают функцию рекристаллизационной эксклюзии. Вы используете их наилучшим образом в интересах жизни». Я всё правильно сказал, пилот?

Она возразила бы, если бы имела такую возможность, но Джела и сам был неплохим специалистом по деталям, когда того хотел.

– Ты запомнил достаточно точно, – признала она, все еще отрывисто и недовольно. – И если ты был рад дать свое слово, это еще не значит, что у всех нас хватит глупости стать жертвами заблуждений благородной дамы.

– Она и ее спутник – наши союзники, – сказал Джела так, будто это что-то меняло. – Мы разделили плоды дерева. Она верит, что мы выполним свою часть плана.

Кантра закрыла глаза.

– Джела!

– Да, пилот Кантра?

– Как ты думаешь, что господин шерикс сделает с этими красивыми детьми, когда поймает?

– Он их допросит, – последовал немедленный ответ. Ну вот, значит, он еще был способен рассуждать разумно. Кантра открыла глаза и вознаградила его улыбкой.

– Если учесть, что у шериксов есть неплохой арсенал всяческих гадостей, – продолжала она, усиливая свой окраинный говор, – мне сдается, что Руул Тайазан и его милая дама расскажут все, что они знают – и немало того, о чем они понятия не имеют. И в этом рассказе будет упомянут солдат, давший слово отправиться прямо на Землетуман за какими-то уравнениями, «полезными всем тем, кто является врагами Врага». – Она осторожно перевела дыхание, не видя в его глазах ничего, кроме собственного отражения. – Теперь вопрос: куда направит свое внимание этот хитроумный холодный господин, услышав пение драмлиз?

– На Землетуман, – хладнокровно ответил Джела.

Кантра почувствовала, что снова готова метать глазами искры, и спрятала гнев за очередной улыбкой, на этот раз – недоуменной.

– И ты, зная это, собираешься следовать этому «приказу», как ты его называешь, и посадить нас троих на Землетуман, чтобы шериксам проще было нас поймать?

– Я дал слово, – сказал Джела, что вернуло их к началу разговора.

На языке у Кантры снова появился призрачный привкус мяты. Она глянула в сторону кадки и резко вытянула руку, привлекая внимание Джелы к его дереву.

– Ты столько заботился и трудился ради этого проклятого овоща, а теперь готов подвергнуть его прямой опасности? Тебя больше не беспокоит, что с ним станет?

Она сама не знала, какую реакцию рассчитывала получить в ответ на этот театральный жест, но смех – откровенный смех – явно стоял на последнем месте.

Откинув голову назад, Джела с наслаждением хохотал. Что касается дерева, то оно щелкнуло веткой, замелькав листьями. И вентиляция никак не могла бы выпустить достаточно сильную струю воздуха, чтобы произвести такой эффект.

Кантра вздохнула, засунула большие пальцы под ремень и стала ждать объяснений.

Хохот Джелы наконец сменился глухими всхлипами. Он поднял руку, стер со щек слезы и сверкнул зубами в широкой улыбке.

– Не поделишься шуткой? – осведомилась она тоном легкого любопытства.

Мгновение казалось, что он намеревается еще повеселиться на ее счет. Если это было так, то он справился с этим желанием и дрожащей рукой махнул в сторону дерева.

– Пилот, это дерево – такой хороший солдат, каким мне никогда не быть. Оно в одиночку обороняло от шериксов целую планету, когда было еще не толще моего указательного пальца. Ему известны шансы – что мы можем получить, что можем потерять. Оно знает это лучше всех, готов держать пари – всех, в том числе и драм-лиз. – Он снова провел пальцами по щекам, стирая остатки слез, вызванных смехом. – Спроси у него сама, если мне не веришь.

У нее в голове без всякого приглашения возникла серия образов. Зеленый, поросший деревьями мир и тень крыльев высоко в воздухе над вершинами деревьев. Потом появилось гнетущее ощущение, трава засохла, крылья исчезли, и первое из Старейших задрожало, закачалось – и рухнуло на иссушенную землю.

Картины продолжали сменяться, показывая усилия деревьев, держащих долгую оборону, сначала группами, а потом по одному или два, пока планета высыхала, так что оставался только песок. Реки испарились, море превратилось в лужицу – но деревья продолжали удерживать врага волей (как это поняла Кантра) и упорством.

Конечно, эта кампания была обречена на поражение – и пока последние немногие вели бой, их жизненная сила уходила. Ощущение гнета росло, превращаясь в физически ощутимый груз, свистели ветры, занося песком трупы деревьев, пока не осталось живых – кроме одного.

Горло Кантры стискивали пыль, жажда и мучительная боль. Она почувствовала, как ее соки заканчиваются и поняла, что смерть близка. Она была слишком юной, а ее резервы – слишком скудными, и тем не менее она сосредоточила свои силы на последней задаче и создала плод, чтобы мир не остался без защиты. А потом стала ждать, ведя пронзительную вызывающую песнь на фоне вражеского воя разрушений.

Но пришла не смерть.

Из ветра и песка возникла новая фигура. Не дракон, хотя в нем было нечто драконоподобное. Это существо также выступало против Врага. Оно также умирало. Оно предложило партнерство ради взаимного выживания, чтобы им обоим можно было продолжить борьбу.

Дерево приняло это предложение.

Рассказ сбился – а потом возник мостик «Танца», совершенно ясно видимый, и драмлизы, склонившие головы и стоящие на коленях. И эхо вопроса у нее в голове, и ответ, будь все проклято, который дала она сама.

«Выбирая союзников, надо задать себе два вопроса. Умеют ли они стрелять? И будут ли они целиться в твоего врага?»

И дерево вдруг отпустило ее, разрешив вернуться в собственную голову так стремительно, что она громко ахнула.

Кантра заморгала, фокусируя взгляд на Джеле. У него хватило совести демонстрировать ей спокойное, равнодушное лицо. Джела был мужчиной благовоспитанным, хоть и солдатом.

– Ну, ладно, – сказала она, с удовольствием отметив, что голос ее остался таким же спокойно-равнодушным, как взгляд Джелы. – Вы двое решили цепляться за это безумие. Но остается тот факт, что я слова не давала.

– А вот это совершенно верно, – признал Джела. – Ты своего слова не давала. – Он повернул руки, демонстрируя открытые мозолистые ладони. – Возможно, дама решила, что мы все – члены одной команды. Но если ты твердо решила не рисковать собой – а я соглашусь, что это предприятие не лишено риска, – то больше говорить не о чем. Я попрошу тебя об одолжении: высади меня и дерево в таком месте, откуда мы смогли бы найти пассажирский транспорт на Землетуман. Мне бы не хотелось привлекать к нам внимание прилетом на зафрахтованном корабле.

Она чуть было не ответила ему таким же взрывом хохота, но подавила это желание и устремила на него взгляд, который постаралась сделать максимально серьезным и суровым.

– Я могла бы это сделать, – сказала она. – Как я понимаю, у тебя есть план, который позволит тебе получить эти уравнения – по слухам, надежно запертые в башне Озабэй?

– Есть.

Кантра вздохнула.

– И что это за план?

Он наклонил голову, картинно изображая раздумье, а потом состроил виноватую улыбку – такую фальшивую, на какую он только был способен.

– Это – моя кампания, – сказал он. – И мое слово. Насколько я это понимаю, вам этого знать не обязательно. Пилот.

Это было сказано достаточно уважительно – и в любом случае оставалось чистой правдой. Тут не было ничего, что превратило бы ее досаду в гнев. Так она сказала себе и резко вздохнула.

– Бывал на Землетумане? – осведомилась она, заставляя свой голос звучать спокойно и вежливо.

– Никогда, – ответил он тем же тоном. – Я редко бывал в Центре.

– Вполне понятно. Тогда ты, возможно, не знаком с Башнями?

Джела повел широкими плечами, склоняя голову набок.

– Они попадались мне в отчетах, технических книгах и тому подобном. Каждая Башня представляет одну науку и включает разделы этой науки, содержащие спорные идеи.

Недурно, признала Кантра. До опасного упрощенно, но недурно.

– А вот эти спорные идеи, – сообщила она, – очень часто становятся поводами для кровавых дуэлей ученых – и кое-каких вещей похуже. Стоит создать достаточно бесспорную теорию (ценность которой либо никто не оспаривал, либо критики проиграли спор) – и ученого переводят в Высокую башню, где он неприкосновенен как мастер.

Джела нахмурился и пошевелил пальцами в знаке пилотов «продолжай».

– Так вот, – сказала она, – башня Озабэй – это пространственная математика. Названа в честь некого Озабэя тэй-Бендрила, который принес пилотскому братству точные цифры, сделавшие возможными переходы. До тэй-Бендрила пилотам приходилось выбирать кружные пути, и для облета Ветви нужна была вся жизнь… или две. Тебе это преподавали с другими премудростями пилотирования, как и мне. Но чего тебе наверняка не давали, так это сведений, что Башни закрыты и укреплены – и что чужаков они не любят. Но не это твоя первая проблема.

Она замолчала. На лице Джелы отражался только вежливый интерес, чтоб он был проклят, этот солдат! Ну что ж, этот курс проложила она. Он не просил у нее советов.

– Твоя первая проблема, – продолжали она, – в том, что это – ЗЕМЛЕТУМАН, что глубже в Центр уже не попадешь – окажешься на другой стороне Спирали. Поставь сапог на Землетуман без разрешения или лицензии, и у тебя сотрут память – это если повезет. А не повезет – отдадут какому-нибудь Достопочтенному.

Джела повел плечами и адресовал ей ухмылку – немного более естественную, чем в прошлый раз.

– Ну так я предъявлю разрешение.

– Если оно окажется достаточно убедительным, а у начальника порта будет хорошее настроение, то ты получишь местного гида, который будет ходить рядом с тобой все время, пока ты будешь заниматься своим законным делом, и напоминать тебе, когда ты нарушаешь правила.

Он рассмеялся.

– Пилот, ты ведь знаешь, что тень при мне не останется.

– Потеряй или убей прикрепленного к тебе гида – и ты мертвец! – рявкнула она, сама себе удивляясь. – И уж точно идиот.

Молчание затянулось до счета «три».

– Рано или поздно я стану мертвецом, но мне не хотелось бы считать себя идиотом, – серьезно сказал Джела. – Скажи мне, почему я не могу просто ускользнуть и ходить незаметно?

«Потому что это – Землетуман!» – захотелось ей закричать. Но она сдержалась.

– Пойдем со мной, – предложила она вместо этого и вышла из кабины, не проверяя, следует ли он за ней.

Она прошла по короткому коридору в свою каюту.

Дверь открылась со стуком, который отражал ее настроение – и Кантра сосредоточилась на дыхании, беря себя в руки. Войдя в каюту, она широко открыла дверцу шкафчика.

Секунду она была одна в зеркале из полированного металла – стройная женщина в торговом кожаном костюме, светлыми волосами, ровно подрезанными на уровне упрямого подбородка, резковатыми чертами лица, золотистой кожей и глазами, похожими на прохладный зеленый туман. Ни лицо, ни глаза, ни поза не выдавали ни малейшего волнения – как и удовлетворения, с которым она это отметила.

Едва слышный шум сзади – и к ее отражению присоединилось второе: широкие плечи и тонкая талия, что очень хорошо подчеркивал кожаный костюм. Черные волосы ежиком. Черные глаза, ничего не выражающие. Лицо смуглое и правильное, чуть более узкое, чем обещали плечи, с твердыми губами и сильными бровями. Его макушка немного не доставала до ее плеча, хотя держался он прямо и гордо.

Она подбородком указала на свое отражение:

– Это, – объявила она, – норма Центра, выращенная из сертифицированного фонда, хорошо зарекомендовавшего себя на протяжении числа поколений большего, чем у тебя есть время услышать, а у меня – назвать.

– Так, – негромко сказал Джела.

– Так, – повторила она и указала на его отражение: – А вот это– биоконструкт со специально подобранной генетической структурой.

– Так, – снова повторил он и встретился с ее взглядом через зеркало. – Ты говоришь, что на Землетумане не привыкли видеть артикульных солдат?

– Я говорю, что все, что не относится к нормам Центра, существует на Землетумане как имущество, – уточнила Кантра и повернулась, чтобы посмотреть ему в лицо с высоты своего роста. – Тебе не удастся стать на Землетумане незаметным – и это еще до того, как ты начнешь таскать с собой это проклятущее дерево. Там просто нет никого, кто бы выглядел так, как ты, – если не считать немногочисленных домашних охранников, которых кто-то из Достопочтенных мог бы перекупить у военных в качестве курьеза.

Его взгляд дрогнул, желваки шевельнулись на скулах: настолько это его задело. Кантра подняла руку и дотронулась до его плеча, постаравшись, чтобы этот жест получился легким и дружеским. А когда он снова посмотрел на нее, она улыбнулась.

– Тебе понадобится агент, – сказала она. – Все спланируй, дай себе время…

Он засмеялся – очень тихо – и выскользнул из-под ее руки.

– Как раз времени, – сказал он, отворачиваясь, – у меня нет.

Она нахмурилась, глядя ему в спину.

– Ты считаешь, что детей очень скоро поймают? Мне показалось, что у них в запасе есть несколько достойных уловок.

Джела на мгновение замер, словно что-то решая, а потом медленно повернулся, чтобы снова оказаться к ней лицом.

– Загвоздка не в этом, – сказал он, и ее слух отметил полную откровенность, неприкрашенную правду. Он резко вздохнул и перевел взгляд на свои широкие, умелые руки. – Проблема во мне. Я стар.

– Стар? – Она воззрилась на его сильную, массивную фигуру. – Сколько тебе может быть лет?

– Сорок четыре года плюс сто пятнадцать и одна двенадцатая дня, – ответил он. – По общему календарю.

Он сделал еще один глубокий вдох и, подняв взгляд, прямо посмотрел ей в глаза.

– Сорок пять – это запрограммированный лимит, – добавил он твердо.

Кантра почувствовала, как у нее по кишкам пробежало что-то холодное и когтистое.

– Запрограммированный лимит, – повторила она и закрыла глаза.

Ей вспомнилась дама Руула Тайазана: как она пристально смотрела на Джелу, резко заявляя, что им всем осталось очень мало времени.

И одним гораздо меньше, чем другим.

Гнев дрожал в ней – гнев на драмлиз. Они так щедро разбрасывались обещаниями. Они ведь знали – знали, что человеку, вокруг которого они воздвигли свои воздушные планы, осталось жить меньше пяти месяцев. По общему календарю. И при всех чудесах, которые могла вершить эта парочка, они не задержались на то мгновение, которое и нужно было для того…

– Установка первой помощи, – проговорила она сдавленным голосом и открыла глаза, чтобы встретиться со спокойным взглядом Джелы. – Мы положим тебя в установку первой помощи, – пояснила она, когда он только лениво выгнул черную бровь. – Доведем тебя до оптимального состояния, а потом ты сможешь без спешки спланировать свою кампанию.

– Пилот…

Она подняла руку.

– Я знаю, что ты недружен с установкой, но признайся: она бывает полезной. Ты видел, что она сделала для Далей, клянусь Глубинами! Ты видел, что она сделала для меня. Забирайся в нее, а я проложу для нас курс…

– Кантра!

Он не повысил голоса, но в нем оказалось достаточно энергии, чтобы прервать ее на полуфразе. Она почувствовала, как сокращаются мышцы ее лица, и в ужасе поняла, что не знает, что именно ему продемонстрировала.

Заставив ее замолчать, Джела не спешил заполнить каюту собственными словами. Он просто стоял на месте, склонив голову набок, и смотрел на нее. И, по правде говоря, с его лицом тоже происходило что-то странное.

А потом он шевельнулся, сделав один осторожный шаг вперед и демонстрируя пустые ладони. Не шевелясь, она смотрела, как он сжимает ее кисть своими широкими руками.

Кожа у него была теплой, руки – нежными. Он поднял голову, пристально вглядываясь в ее лицо черными глазами. Его лицо было абсолютно открытым.

– Ты помнишь, когда установка первой помощи не сработала? – спросил он, словно они обсуждали, какой груз лучше взять на борт. – Гарен пришлось везти тебя к Дяде для очистки рецепторов, потому что установка первой помощи не лечит редактирование генов. Дело ведь было в этом, правда? Потому что установка могла только вернуть тебя к исходной программе.

Боль. Мысли, мечущиеся по зловонному кроваво-красному туману, а потом прохлада: в дружелюбной темноте возвращается разум. Крышка открылась, она выкатилась наружу – и с воплем рухнула на пол, когда боль снова ее захватила…

– В спецификацию входит спусковой механизм, – отозвалась она, внезапно ощутив глубочайшую усталость. – Верно.

– Верно, – мягко подтвердил Джела. – Это заложено в проекте, Кантра. Солдат Артикула М списывают в возрасте сорока пяти лет. – Он улыбнулся неожиданно и искренне. – Так надежнее.

– Надежнее, – прошептала она, и ее свободная рука помимо ее воли поднялась, крепко стиснув ему плечо.

– Руул Тайазан, – сказала она спустя мгновение. – Он спросил, как бы ты хотел умереть.

– Именно, – оживленно ответил Джела. – И если мы с деревом хотим освободить работу достойного математика, целиком опубликовать ее и погибнуть в бою, то мне не стоит слишком долго раскачиваться.

Она чуть улыбнулась и отступила назад, сняв руку с его плеча и высвободив вторую из его ладоней. Его спокойные черные глаза смотрели на нее.

– Если в твои планы не входит погибнуть в порту Землетумана, – сказала она, поворачиваясь, чтобы закрыть дверцу шкафа, – и перед этим увидеть, как твое дерево сломали и сожгли, то ты заручишься помощью агента, который будет выполнять твои распоряжения, как я тебе и велела.

У себя за спиной она услышала его вздох.

– Придется вести прямую атаку, – терпеливо проговорил он. – Я не знаю, как нанять такого агента, о котором ты говоришь. И у меня нет времени его готовить.

Стоя лицом к шкафчику, она закрыла глаза, снова услышав, как резкий голос крошечной дамы перечисляет условия службы Джелы: «Ты, пилот и шшушшдриада отправитесь на планету Землетуман»…

Это не ее война, будь все проклято! Она не давала клятвы на такое безумство.

«Плати свои долги, малышка, – прошептал призрак Гарен из давно ушедшего времени. – Иначе ты сама с собой жить не сможешь».

Глубины свидетели – ее вообще не было бы в живых, если бы не Джела – и, коли на то пошло, – если бы не дерево.

Кантра вздохнула, едва слышно, открыла глаза и повернулась к нему лицом.

– Ее готовить, – уточнила она и твердо встретила его взгляд, неплохо изображая женщину, которая приняла разумное решение. – Я могу тебя порекомендовать.

3. «Крыло света»: Выполнение расчетов

Завопила сирена, и тело Тор Ана отреагировало раньше, чем он полностью проснулся. Оно рванулось к пульту – и было отброшено назад сетью безопасности. Корабль с содроганием и всхлипом вывалился из перехода.

Прежде чем задремать, Тор Ан пристегнулся к креслу – разумная мера для пилота, который летит в одиночку, даже в относительно свободных от пиратов местах.

Разумная предосторожность спасла его от сильного удара. И от еще одного, когда корабль снова дернулся, словно протестуя против внезапного изменения состояния.

Тор Ан уже полностью проснулся и, плавно натягивая сдерживающую сеть, сумел добраться до пульта и внимательнее присмотреться к экранам.

Пульт был заблокирован и оставлен включенным – что было обычной процедурой для переходов, – и на главном экране видно было плотное и незнакомое скопление звезд. По центру экрана бежала ярко-синяя надпись: «Переход прерван. Конечные координаты недоступны».

Тор Ан заморгал, потянулся к пульту, включил экраны, вызвал последнюю введенную цепочку перехода и хмуро уставился на веселенькие желтые координаты родной планеты. Чувствуя себя полным идиотом, он активировал библиотеку, вызвал Звездное Кольцо и цифра за цифрой сравнил набор библиотечных координат с выведенными на навигационный экран.

Цифры совпали, как тому и следовало быть, и благодаря этой мысли он почувствовал себя немного лучше. Значит, он все-таки не сделал неловкой ошибки при вводе и не забыл набор координат, которые умел назвать по памяти чуть ли не раньше, чем научился произносить собственное имя.

С другой стороны, корабль, отправленный в переход, заданный верным набором конечных координат, не должен был выходить из перехода, пока не достигнет места, соответствующего данным координатам.

– Если только, – сообщил Тор Ан пустому мостику, – в навигационном мозге не появились мертвые участки или корабельная самопроверка не выявила опасного состояния. Или если пираты не вынудили тебя выйти раньше.

Он осмотрел экраны, отметив отсутствие пиратов. Он вывел данные вахтенного журнала – но не обнаружил зарегистрированного там опасного состояния. Мертвые секторы в навигационном мозге… Он вздохнул. Существовал только один способ определить, не в этом ли причина.

Снова подавшись к пульту, он включил программу диагностики, нажав клавишу старта сильнее, чем это было строго необходимо. Замигали огоньки пульта. Экраны на мгновение погасли, а потом снова зажглись, отражая ход проверки и приблизительное время ее окончания.

Тор Ан отстегнул сеть и встал. Он мог сделать еще одну полезную вещь – и, учитывая возраст его корабля, ее сделать следовало. Если в стабилизаторах направления перехода появился люфт, корабль мог выйти из перехода самопроизвольно. Ему, правда, казалось, что такое событие должно было быть зарегистрировано в вахтенном журнале, но корабль был по-настоящему старым, с причудами и капризами, а для этого класса свойственно было появление спорадических нестыковок между центром корабля и функцией вахтенного журнала.

В два шага он пересек крошечный мостик, открыл дверцу ниши-хранилища, достал пояс с инструментами, обернул его вокруг талии и направился к двери, застегивая пояс на ходу.

Спустя некоторое время он снова сидел в кресле пилота, глотая высококалорийную плитку и проверяя отчет о диагностике. И в данном случае его не слишком радовали ничем не прерываемые строчки со словами «функционирует нормально». Дочитав отчет, он откинулся в кресле, сжимая в руке забытую плитку.

Стабилизаторы прошли проверку. Элемент синхронизации (сложный и капризный прибор, склонный к поломкам) работал безупречно. Все, что возможно было проверить, было проверено и оказалось в норме – за исключением одной вещи.

Нормально работающие корабли самопроизвольно не выпадают из перехода и не сообщают, что конечные координаты – правильно введенные! – «недоступны».

– Ну что ж, – произнес он вслух. – Ясно, что это – проблема структуры пространства.

«Проблемой структуры пространства» в клане Алкиа было принято называть «то, что случилось, но не поддается объяснению». Поскольку число таких событий в жизни очень ограничено, эта фраза была шуткой – или саркастическим упреком от старшего младшему, которого подозревают в излишней лени и недостаточно тщательной работе.

Однако он провел тщательную проверку – а толку?

– Проверь еще раз, – посоветовал он себе чуть раздраженно, – или поверь данным.

Кусая губу, он опустил взгляд, хмуро заметил у себя в кулаке плитку и швырнул ее в ящик утилизатора. После этого он застегнул сеть безопасности, включил пульт, разбудил навигационный мозг и ввел в него координаты Звездного Кольца.

– Хватит глупостей, – сказал он своему кораблю. – Пора домой.

И запустил переход.

Кантра вылила в кружку остатки чая, поставила завариваться новую порцию и побрела обратно в комнату, которую снисходительный домохозяин считал гостиной. Сейчас она служила рабочим кабинетом, заваленным составными элементами дюжины или больше текущих проектов, как его, так и ее.

Ее проекты на этот момент были переведены на пар-ковочную орбиту и ожидали разрешения начальника порта. Они разыгрывались для этого уникального шоу М. Джелой, который сгорбился над своими игрушками с настроением в равной степени упрямым и мрачным. Самоподогревающаяся миска с обедом – или, может быть, с завтраком – стояла у его локтя. Вермишель затвердела, вкусный и питательный соус давно пересох. Он время от времени обращал внимание на свою кружку, и Кантра стала следить, чтобы она была наполнена горячим, сладким и свежим чаем.

Кантра отпила глоток чая и вздохнула. Она готова была признать, что в его словах был резон. Если информацию можно стащить издалека, то было бы сверхъестественно глупо рисковать командой корабля и идти за ней. Но дело в том, что она считала – основываясь, скажем, на прошлых исследованиях, – что Башни Землетумана хорошо защищали свои мозги, а башня Озабэй делала это еще лучше других. Она дала ему все, что знала по этому вопросу (и ее сведения, когда она привела в порядок свои воспоминания, оказались весьма внушительными). И она указала ему на логику, которая стояла за заточением Лиада дэа-Сила – на случай, если он сам не догадался.

Тем не менее он пожелал проверить это сам – и теперь проверял, используя интересную комбинацию военных и контрабандных приспособлений. Кантра говорила себе, что должна была бы радоваться такой осторожности. Однако для нее неумолимый ход времени оказался неприятным раздражителем.

Она села в кресло, которое в последнее время называла своим домом, положила ноги на стол, с трудом найдя на нем пустое место. Закинув ногу на ногу, она посмотрела на дерево, стоявшее в причудливом художественном горшке в углу, под специальной лампой, которую Джела для него устроил, а потом перевела взгляд на часы. Осталось недолго. Она пила чай, смотрела на Джелу, который был гораздо интереснее пустой стены, и ждала.

Ее чай как раз закончился, когда часы наконец разразились коротенькой мелодией, обозначающей местный час, а Джела вздохнул, пошевелил плечами и откинулся в кресле, продолжая смотреть на свои шпионские устройства.

– Удача? – спросила она, хотя, судя по его виду, «разведка боем» дала ему только то, что Кантра говорила с самого начала.

Он снова вздохнул и наконец встретился с ней взглядом. Его глаза были усталыми и довольно безрадостными.

– Надо идти самим, – сказал он.

Он набрал Телмейр.

Он набрал Кэнт.

Он набрал Поршел и Браз, Джиниверк и Ориэль.

Он порылся в библиотеке и развернул на полу мостика звездные карты, прижав их углы гаечными ключами. Отыскав координаты для сферы из шести пунктов в сфере влияния Звездного Кольца, он ввел их в навигационный мозг, пристегнулся в кресле пилота, инициировал переход и стал ждать с застывшим лицом и напряженной спиной.

Корабль принял задание. Тор Ан вздохнул, и его мышцы начали было расплавляться в облегчении…

И «Крыло Света» содрогнулось, с воем сирен упав в реальное пространство. Тревожные огни зажглись на пульте, а на главном экране опять возникла ярко-синяя надпись:

«Переход прекращен. Конечные координаты недоступны».

Он был старательным юношей, и его хорошо обучили. Не обращая внимания на холод в животе и ледяной пот на лице, он снова проверил карты, уточнил цифры и снова начал переход.

И опять его корабль ушел в переход и почти мгновенно вернулся в нормальное пространство.

«Переход прекращен. Конечные координаты недоступны».

Он отключил пульт, убедился, что шиты поставлены, неспешно отстегнул сеть и встал. Напомнил себе, что уже довольно давно не ел – насколько давно, он не был готов сказать с достаточной точностью, если не считать того, что не спал он еще дольше.

– Ошибка пилота, – сказал он пустому мостику. – Я сменяюсь с вахты, чтобы поесть, принять душ и поспать. Если на корабле ничего не случится, я вернусь через пять корабельных часов и повторю все действия с самого начала.

Он был приучен держать слово и знал, как важна дисциплина. На корабле не случилось никаких происшествий, которые бы потребовали его вмешательства, и он вернулся на мостик со свежими силами почти через пять корабельных часов.

Вернувшись на вахту, он снова внимательно исследовал звездные карты, найдя шесть последовательностей координат для сферы портов, находящихся в непосредственной близости от Звездного Кольца.

Встав, он перешел на свое кресло, пристегнулся, ввел координаты, дважды их проверил – и запустил переход.

«Крыло Света» прыгнуло, дрогнуло – упало.

«Переход прекращен, – гласило сообщение на главном экране. – Конечные координаты недоступны».

Кантра проснулась в то время, которое себе назначила – надо было опередить Джелу, который никогда не спал больше четырех часов подряд.

Хотя этап «встать» был не менее важен, чем «проснуться», Кантра еще чуть полежала на левом боку, уютно прижавшись спиной в широкой и надежной груди Джелы. Его рука лежала у нее на талии, ее пальцы прятались в его некрепко сжатом кулаке. Он спал тихо, этот Джела, и крепко – на что, Глубины свидетели, он имел полное право. Если подумать, сколько он работал в последние дни, урезав четыре часа сна до двух (или, как она подозревала, в некоторых случаях до нуля), то оставалось только удивляться, как он еще на ногах держится, не то что способен разделять с ней долгое наслаждение, которому они недавно предавались. Последний раз из слишком малого числа.

Она тихо вздохнула и потянулась, медленно и лениво: удовлетворенная женщина, переворачивающаяся во сне. Джела ответно пошевелился, инстинктивно убрав руку. Освободившись, она выждала три удара сердца, прислушиваясь к его тихому, неспешному дыханию. Удостоверившись, что он не проснулся, она осторожно встала с кровати и выскользнула из комнаты.

Резкий свет в большой комнате был нерегулируемым, рабочие столы стояли непривычно прибранными. У Джелы остались пара плиток с данными, рамки и несколько таинственных миниатюрных устройств, о которых она не стала спрашивать. Ее стол был пуст, если не считать блокнота и ручки. Взяв ручку, она сделала короткую запись, вырвала листок из блокнота и выложила его на видном месте на столе Джелы. Ее последние инструкции второму пилоту. Ей хотелось, чтобы они были более успокаивающими, но лгать Джеле было бесполезно. И не время.

Выполнив этот последний долг, она повернулась к третьему помещению, последнему в квартире: небольшой холодной нише размером примерно с гостевую каюту на «Танце». Более чем достаточного размера для смерти.

Что-то зеленое затрепетало на краю ее поля зрения. Это должно было быть проклятое дерево Джелы – оно же ее союзник шшушшдриада. Скоро оно ни тем, ни другим уже не будет. Колыхание началось снова, сильнее – и она прекрасно знала, что там, где стояло дерево, не было ни сквозняка, ни отдушины.

Вздохнув, она повернулась и подошла к нему. Дерево стояло под софитом со специальным спектром, который ему устроил Джела. Изменение освещения пошло ему на пользу, если судить по числу и размеру плодов на тощих ветках.

При ее приближении танец листьев оживился, а одна из веток начала заметно сгибаться под весом ореха. Кан-тра сардонически на него посмотрела.

– Прощальный подарок? – спросила она, и собственный голос показался ей резким.

В ее голове сформировалась картинка: под ней засверкала вода, а по волнам стремительно пронеслась тень огромного зверя. Она почувствовала ноющую боль глубоко в костях плеч, пустоту в животе – но упрямо продолжала снижаться к воде. Каждый взмах был мукой. А там, впереди – скалы, деревья и другие! Она сделала могучее усилие, но кончики ее крыльев уже цепляли воду, и она поняла, что до скал не доберется…

От группы танцующих на фоне скалистых склонов отделился большой темный дракон, летя мощно и быстро, пролетел над ней, резко развернулся, ушел вниз и скользнул между нею и водой, поднимая ее вверх, вверх вдоль скалистого обрыва – и на крону дерева. Поднялась отягощенная плодами ветвь, приветственные песни наполнили слух, и она с благодарностью приняла предложенный дар.

Кантра моргнула – и образ исчез.

– Обещания, – начала она срывающимся голосом, – обещания – это штука опасная. Нельзя обещать, если не можешь сдержать слово. Иначе сам себя простить не сможешь. – Ветка согнулась, резко и настойчиво. Она со вздохом подняла руку. – Ну что ж, будь по-твоему. Но не говори, что я тебя не предупреждала.

Орех тяжело упал ей в руку, и она обхватила его пальцами.

– Спасибо, – тихо сказала она.

Она заперла за собой дверь, а потом привалилась к ней плечами, закрыв глаза.

– Ты обещала ему, что его подстрахуешь, – вслух произнесла она и задрожала на холодном воздухе.

На самом деле, при всех ее отважных словах, она была не уверена втом, что сможет его подстраховать. Нет, она достаточно хорошо помнила все уроки, хотя потерявшей форму и вкус к своему делу элантазе не помешала бы на последнем этапе подготовки к заданию определенная смесь психотропных средств. Тем не менее известно было, что все можно сделать не только за счет транса. Химия – вещь полезная, но никоим образом не обязательная. Для первой части операции.

Вторая часть – воскрешение, если таковое состоится… Ее всегда учили, что для этого этапа нужна именно химия. Не говоря уже о присутствии сказчика, которого у нее тоже не было. Рассказывали о случаях, когда элантаза возвращалась домой с настолько выжженными мозгами и в таком отчаянном состоянии, что химия уже помочь не могла. И к такой элантазе даже не было смысла приводить сказчика. По мнению Директоров, которым не свойственно было разбрасываться кадрами, в этом случае лучше было сломать перегоревшим шею, пока они не восстановились и не причинили вреда кому-то, кому не следовало.

Вроде того, как сделал Плиний.

Кантра вздохнула. Ей не хотелось умирать, хотя она ожидала именно этого. Но может быть, подумала она, почувствовав, как горло перехватывает судорогой, – может быть, она и не умрет. Ей всего лишь нужно проводить отвлекающие маневры в течение месяца или меньше, по общему календарю. Может быть, в конце задания от нее останется достаточно, чтобы спонтанно регенерировать…

А может быть, нет.

«Не то чтобы ты никогда раньше этого не делала, – сказала она себе, ощущая в руке тяжелый вес подарка, полученного от дерева. – Ты родилась не на Краю и не для той жизни, которой тебя научила Гарен. Кем бы ты ни была раньше, ты превратилась в кого-то другого – и во что-то другое. Это будет точно так же».

Она была пилотом-окраинником, была «дочерью» Гарен, и обе эти личности были одинаково реальны – или нереальны. Человек, который восстанет из обломков души пилота, будет не менее – и не более – реальным, чем оба предыдущих.

В кабине появился запах – раньше она его не замечала. Приятный запах: зеленый, мятный и успокаивающий. Кантра открыла глаза, разжала пальцы и посмотрела на орех, лежащий на ее ладони.

Аромат исходил именно от него – и с каждым мгновением становился все более манящим. Она вспомнила прошлые пробы плодов дерева и почувствовала, как у нее потекли слюнки.

«Ну, хуже от этого не станет», – решила она.

И если быть честной с самой собой, то это может даже помочь, поддержав уровень отваги.

Она приложила палец к коробочке, соображая, как лучше ее вскрыть при отсутствии таких сильных пальцев, как у Джелы, или таких необычных способностей, как у Руула Тайазана, но коробочка раскрылась просто под ее прикосновением, испустив еще более манящий аромат.

Вкус оказался лучше, чем ей помнилось: терпкий и пряный. Вздохнув, она съела второй кусочек. Мышцы ее расслабились, стало теплее. Доев все дольки и аккуратно отправив кожуру в утилизатор, она уже чувствовала себя спокойной и сосредоточенной. Это было хорошо: она прошла стадию тревоги и перешла к действиям.

Открыв ящичек кроватной тумбочки, она извлекла оттуда широкий браслет, украшенный несколькими кнопками из драгоценных камней, застегнула его на запястье и подвинула, чтобы он сидел плотно, не соскальзывая.

После этого она легла на узкую койку, обнаженная, накрылась одеялом, закрыла глаза, выровняла дыхание и начала вспоминать приемы погружения в транс. Она постаралась подготовиться как можно лучше: воспоминания, привычки, пристрастия и история жизни будут освобождены и ассимилированы, как только разум перейдет на уровень изменений.

При этой мысли сердце забилось быстрее, словно ее телу захотелось испугаться. Кантра терпеливо и уверенно нейтрализовала этот всплеск и погрузилась еще глубже в спокойствие. Последнее, что она ощутила до того, как изменение овладело ею, это было чувство полной безопасности и уважения – очень похожее на те ощущения, которые она испытывала, умостившись у груди Джелы.

Она проснулась с чувством предвкушения – настолько сильным, что с трудом удержалась от громкого вскрика. Но такая несдержанность, конечно же, была бы не к лицу признанному ученому башни Озабэй, а Мэйлин тэй-Нордиф была полна решимости стать таковым еще до конца дня.

Она поспешно встала, открыла небольшой шкаф и достала обнаруженную в нем одежду: блекло-золотое комбитрико, поверх которого надевалась поношенная и тщательно залатанная накидка. Встав у зеркала, она критически осмотрела себя, завязывая на талии желтый кушак так называемым узлом Странствия. Еще несколько секунд она тщательно выбирала на нем место для сложенных смартперчаток. Когда они были пристроены к ее полному удовлетворению, она вернулась к шкафу и извлекла узкий нож – с рукоятью из простой керамики, обернутой потертой кожей, с заметными щербинками на лезвии. Лезвие она протерла накидкой, придавая ему блеск, и заправила нож туда же, за кушак, стараясь не поранить пальцы.

Закончив облачение, она на долгое мгновение застыла перед зеркалом, рассматривая свое отражение.

– Вполне сносно для Странника, – сказала она резким голосом, слегка в нос. – Но уже завтра ты облачишься в одеяние полноправного ученого и займешь подобающее тебе место среди величайших математических умов галактики.

Она улыбнулась, не разжимая губ, и наконец отвернулась от зеркала. Взяв с тумбочки книгу, она снова перебрала в уме все необходимости текущего дня.

Прежде всего надо зарегистрировать в порту кобольда и его дерево. Досадная необходимость, но ничего не поделаешь. Обидно, что они прилетели вчера уже после закрытия соответствующих офисов, и теперь какие-то жалкие бумаги должны еще на несколько часов задержать момент ее триумфа. Она досадливо нахмурилась, а потом тряхнула головой. Не важно. Как только положенная регистрация будет закончена, она отправится в башню Озабэй, предъявит свой жетон – и будет встречена коллегами с радостью и распростертыми объятиями.

Удовлетворенная этим кратким планом, она отперла дверь и вышла в большую комнату.

Кобольд сидел за столом, сложив перед собой свои крупные лапы, точно в той позе, в какой она оставила его накануне вечером, отправляясь спать. Мэйлин вздохнула, не в первый раз удивляясь, с чего это ее последняя покровительница вздумала сделать ей такой нелепый подарок. Конечно, кобольд и дерево были всего лишь частью прощального дара, и Благородная Пантера, наследница Дома Шалер, была щедра и на деньги, и на рекомендации. Как бы то ни было, дар был сделан, и они оба находились в ее власти. И кто еще, подумала она вдруг, гордо выпрямляясь, из всех ученых башни Озабэй может владеть такими редкими и интересными предметами? Поистине, она пришла занять свое место не как какая-то оборванная Странница, а как состоятельная женщина!

– Встань, Джела! – приказала она. Опыт научил ее, как надо обращаться с кобольдом, который по сообразительности мало отличался от растения, порученного его заботам. – Повесь рюкзак на спину, возьми растение и следуй за мной. Не отставая.

Его смуглое лицо ничего не выразило, взгляд тусклых глаз не переменился. Кобольд поднялся на ноги и поднял рюкзак. Он был сильным созданием – и за время своего пребывания в Доме Шалер она имела возможность увидеть, что способен натворить один кобольд, действующий по приказу.

Мэйлин дотронулась до браслета на запястье. У нее было средство управлять Джелой – впрочем, он был слишком тупым, чтобы представлять для нее опасность.

– Живее! – прикрикнула она, обращаясь к его широкой спине, и повернулась открыть дверь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВОРОВКА

4. Порт Землетумана

Накидка странствующего ученого была нефритово-зеленой, а по полам и вороту черными и серебряными нитями была вышита теорема Озабэя. Под накидкой на ней было надето комбитрико такого же золотистого оттенка, что и ее кожа. Пара смартперчаток и клинок истины ученого были заправлены за желтый кушак, обвивавший стройную талию, а выражение ее лица было таким холодным, что могло бы заморозить человеку кровь.

Позади нее шло существо, похожее на настоящего гнома, одетое исключительно в черную кожу: коренастое, широкое и угрюмое. За спиной у него был рюкзак, а мускулистые руки обхватывали большую кадку, причудливо украшенную эмалевыми узорами. Из кадки поднималось над головой кобольда зеленое растение, и его листья трепетали на ветерке, врывавшемся в открытое окно.

Ученые не были на Землетумане редкостью, а ученые-математики были наименее редкими. Гневные странствующие ученые в сопровождении несущего дерево кобольда – это было нечто более редкое и обещало какое-то развлечение в этот тихий и сонный день. Вот почему из-за конторки вышел сам начальник порта, опередивший засуетившегося старшего клерка. Начальник приветственно наклонил голову.

– Странствующий ученый, чем я могу вам помочь?

Ее губы сжались, так что на мгновение ему показалось, что она потеряет власть над собой, а это было бы… неразумно.

Однако она была не настолько разгневана, чтобы потерять способность думать. Губы чуть смягчились и приподнялись в уголках, изображая вежливую любезность. Она протянула ему потертый и поцарапанный футляр с документами.

– Если вы сделаете все необходимое для того, чтобы меня пропустить, сударь, я буду вам весьма обязана.

– Конечно, – пробормотал он, принимая футляр и умело проводя его через магполосу.

– Было не вполне понятно, – сказала странствующий ученый, пока он открывал футляр, вынимал плитку с данными и вставлял в считыватель, – что недостаточно будет обычной декларации при входе.

– Да-да, разумеется, – успокаивающе отозвался он, сосредоточив почти все внимание на распечатке, вложенной во вторую половину футляра. Он легко провел пальцами по документу, ощутив острые края букв, глубоко врезавшихся в бумагу, и шелковистые пятна сургуча с лентами.

– Странствующий ученый Мэйлин тэй-Нордиф, родом с Ветцу, – задумчиво проговорил он, поднимая взгляд.

Глаза у странствующего ученого оказались зелеными, как он заметил. Она наклонила голову, и мягкие шелковистые волосы блеснули на желтом свету.

– Да, я Мэйлин тэй-Нордиф, – отозвалась она чопорно.

– Могу я узнать причину вашего прибытия на Зем-летуман, ученый?

Конечно, информация будет на плитке, но часто полезно бывало услышать, что еще будет сказано – или не сказано – в ответ на прямой вопрос.

Она гордо вскинула голову.

– Я иду почтительно преклонить колени перед мастерами башни Озабэй и просить, чтобы мое время странствия было закончено.

Начальник порта признал, что это – обычная причина – и пристально посмотрел через плечо дамы на безмолвного кобольда. Существо имело наглость встретиться с ним взглядом – его глаза оказались черными и непрозрачными. Начальник порта нахмурился.

– На Землетумане действуют очень строгие правила относительно генетических конструктов, – сообщил он странствующей ученой тэй-Нордиф. – Недостаточно просто декларировать: требуется, чтобы наше учреждение осмотрело, обследовало и лицензировало всех и каждого из прибывающих конструктов. – Он строго посмотрел ей в глаза. – Это – мера защиты населения, ученый. Я уверен, что вы не пожелали бы иного.

По лицу ученой было совершенно очевидно, что она пожелала бы иного, но не настолько глупа, чтобы это высказать. Вместо этого она молча наклонила голову.

– Безопасность населения, разумеется, приоритетна, – согласилась она. – Вы найдете подробные родословные для растения и для кобольда в дополнении к плитке.

– Конечно, – снова повторил он и указал на считыватель. – Это займет всего несколько секунд.

Ученая вздохнула.

– Понимаю, – сказала она.

Он наклонился к считывателю и быстро узнал, что растительная единица была подарком от мастера агрономии Пантеры вас-Шалер с Шинто, преподнесенным странствующей ученой тэй-Нордиф в знак «продолжающегося роста нашего духовного родства, которое навсегда останется одной из главных радостей моей жизни». Мастер приложила ДНК-карту для образца и сертификат неядовитости. Программы подтверждения на его считывателях сообщили о подлинности обоих документов: они содержали многочисленные перекрестные ссылки на файлы Агрономического всепланетного общества Шинто.

«Это, – подумал начальник порта, – что касается растительной части ее свиты». Он снова склонился к считывателю.

Генетический конструкт класса «рабочий», Джела, также был подарен мастером вас-Шалер, чтобы «транспортировать знак нашего родства и выполнять иные услуги, которые могут быть полезны или приятны бесценной сестре моей души».

Начальник порта поднял взгляд.

– Землетуман требует, чтобы на всех мобильных конструктах были установлены ингибиторы.

Ученый подняла изящную руку.

– Прошу прошения, – проговорила она. Повернув голову, она приказала кобольду: – Джела! Осторожно поставь растение на пол и подойди к конторке!

Существо подчинилось с тупой неспешностью, которая подтверждала его принадлежность к классу «рабочий». Его шаги громко и размеренно стучали по полу.

– Покажи свой ингибитор! – потребовала ученый. Большие неловкие руки поднялись и расстегнули кожаный воротник, открывая толстую шею и поверхность широкой безволосой смуглой груди. Вокруг шеи и по груди шли причудливые узоры, которые на первый взгляд казались татуировкой, но на второй и более внимательный оказались керамическими нитями, впряденными в кожу кобольда.

Начальник порта подался вперед, вытянул руку и провел кончиками пальцев по перевитым нитям. Неровная поверхность царапнула его пальцы.

– Понятно, – сказал он и выпрямился, хмуря брови.

– В чем проблема? – осведомилась странствующий ученый тэй-Нордиф спустя мгновение. – Заверяю вас, сударь, что я никоим образом не хочу подвергать опасности жителей Землетумана.

Начальник порта вынужден был признать, что это звучит хорошо, однако у него было чувство, что она немедленно перестанет заботиться об общественной безопасности, если ее кобольда конфискуют или потребуют от нее переоборудовать его в мастерских порта. И он не стал бы ее винить, поскольку оба варианта требовали таких расходов, на которые вряд ли готова пойти возвращающаяся странница. Кроме того, информация, предоставленная ее покровительницей, ясно говорила, что кобольд и растение считаются одной единицей, в которой наибольшую ценность представляет собой растение. Начальник порта посмотрел на ученого.

– Вы должны понять, – сказал он, – что это… – тут он указал на кобольда, – … не является стандартным устройством, которым мы пользуемся здесь, на Землету-мане. Я боюсь, что правила могут потребовать от вас выполнения изменений за ваш счет. Альтернативой будет конфискация.

Ее лицо побледнело.

– Конфисковать прощальный дар моей покровительницы? – в ужасе воскликнула она. – Сударь, я… А нет ли чего-нибудь, какого-нибудь пункта правил, рассчитанного на индивидуумов, которые намереваются пробыть на Землетумане только короткое время, однако нуждаются в услугах кобольда или иного конструкта?

Это была удачная мысль. Начальник порта нахмурился, а потом прошел к своему экрану.

– Секунду, – попросил он. – Возможно, есть нечто… На экране появились правила. Он быстро нашел нужное место, прочел текст – и откинулся назад.

– Это условие предусматривает только короткие визиты, – сказал он. – В случае визитов, которые длятся менее двух месяцев по общему календарю, наше учреждение должно выдать справку, что ингибитор является эквивалентом стандартного устройства и может быть приведен в действие через общий дисциплинарный диапазон Землетумана.

Женщина подняла руку, демонстрируя изящное запястье, охваченное широкой серебряной манжетой с тремя сверкающими камнями.

– Это устройство – контроллер, настроенный на данного конструкта, – сказала она. – Увы: оно также настроено на меня, и если я сниму его, чтобы вы его обследовали, оно потребует повторной настройки у специалиста.

– Понимаю. Однако не будет необходимости сбивать настройку вашего устройства, ученый. Закон требует убедительной демонстрации, что стандартное устройство, используемое на Землетумане, может успокоить это существо в случае необходимости. – Начальник порта наклонился за конторкой и достал стандартное упомянутое устройство. – С вашего разрешения?

Ученая наклонила голову.

– Безусловно. Более того, я настаиваю. Закон следует уважать, сударь.

Это было столь новой мыслью, что начальник порта даже моргнул, а потом одарил собеседницу широкой улыбкой. Она оказалась приятной дамой, хоть и наивной – и признала его права.

– Это один момент, – сказал он и набрал команду для умиротворения среднего уровня.

Кобольд тут же застонал. Глаза у него закатились, он рухнул на колени, умоляюще протягивая дрожащую руку.

– Я бы предпочла, – сказала ученый, – чтобы его не отправили в обморок, если только для доказательства не требуется полной демонстрации. Боюсь, что он плохо восстанавливается, а надо переносить образец…

Смуглое лицо кобольда темнело все сильнее, из его разверстого рта вырывались низкие, отвратительные звуки.

– Полагаю, мы установили эквивалентность, – сказал начальник порта, вводя набор команд для окончания воздействия и с облегчением отворачиваясь от твари. – В мои намерения не входит чинить вам неудобства, ученый.

Освобожденный кобольд сложился пополам, уткнувшись лицом в пол, тяжело поводя облаченными в кожу боками. Дама шумно вздохнула.

– Джела, встать! – нетерпеливо бросила она. – За работу!

Кобольд зашевелился, словно каменная осыпь, тяжело поднялся на ноги и вернулся на прежнее место. Наклонившись, он обхватил руками кадку, поднял ее вместе с деревом.

– В случае если обращение в башню окажется плодотворным, – напомнил начальник порта, – вам надо будет позаботиться, чтобы существо было модифицировано до истечения двух месяцев по общему календарю.

– Я займусь этим, как только получу место, – пообещала она.

– Я немедленно подготовлю документы, – сказал начальник порта. – Один миг.

Он уложил плитку в раму, отыскал в архиве нужное разрешение и извлек его, добавив дату и свое имя. После этого он вернул плитку в гнездо, закрыл футляр с документами и протянул его дожидающейся страннице.

– Добро пожаловать на Землетуман, – с улыбкой проговорил он.

Странница тэй-Нордиф приняла футляр с ответной улыбкой и вежливым поклоном.

– Спасибо вам, сударь, – сказала она и бросила через плечо кобольду: – Джела, за мной! Сейчас же!

И вышла.

Только гораздо позднее, принимая стазисный ящик, полный генетически измененных хищных роз, начальник порта вдруг понял, что забыл взять с ученой тэй-Нордиф портовый сбор.

5. Башня Озабэй, Землетуман

В Вечернем Умиротворении прозвенел Колокол Милосердия, клинки истины вернулись в ножны, доказательства отложены до следующего дня. В соответствии с распорядком башни приемная комиссия собралась в открытом зале, готовая выслушать прошения всех без исключения соискателей. Такова была сила традиций в башне Озабэй, что комиссия собралась вопреки долгому и очевидному отсутствию соискателей, подающих прошение о приеме в ряды постоянных членов. Условия на окраинах, насколько было известно, стали нестабильными, что, несомненно, и явилось причиной нехватки. И действительно, те немногие странствующие ученые, которые в последнее время прибывали в башню, заявляя права на членство, все без исключения выбирали возможность вести исследование ближе к цивилизации. Никто больше не странствовал на окраинах: это было слишком опасно, если вспомнить о войне, которую так называемые военные изо всех сил старались не заканчивать.

Кроме того, башня Озабэй, в отличие от других башен, менее преданных науке, не проводила агитационных программ, чтобы привлечь к себе трудентов, странствующих ученых или легкоучеников. Управляющие свято верили, что лучшие и способнейшие сами придут в Озабэй – первую, старейшую и самую престижную из Математических башен.

При текущем положении дел в этом разделе знаний в последние несколько лет (а ведь довольно много радикально новых теорий были выдвинуты и доказаны) дальнейшее отсутствие достойных странствующих ученых, добивающихся места в Ордене, начнет становиться проблемой примерно через два целых и три тысячи четыреста сорок восемь десятитысячных года по общему календарю. Но пока для беспокойства оснований не было.

И приемная комиссия была настолько безмятежна – и настолько уверена в том, что этот вечер, как и долгая череда предшествующих вечеров, не приведет к ним соискателя, которого необходимо будет оценить, – что полноправная ученая Дженикур тэй-Азберг, как это вошло у нее в привычку, захватила с собой колоду карт и пригласила чи-Морин, дэа-Бел и вен-Халсена сыграть партию в сумятицу. Конечно, занятие любой формой математического искусства (к каковым азартные игры определенно относились) после того, как отзвонил Колокол Милосердия, было нарушением протокола башни, однако ученая тэй-Азберг была настолько опасна с клинком истины в руке, что такие мелкие отклонения от правил с ее стороны оставались незамеченными.

Пятый член комиссии, полноправный ученый и Председатель комиссии Кел Вар тэй-Палин бесстыдно дремал, за что шестой и последний член комиссии, полноправный ученый Ала Бин тэй-Велфорд нисколько его не винил. В последнее время тэй-Палину все чаще приходилось представлять доказательства своих работ, и такая нагрузка приводила к ожидаемым и прискорбным результатам. Этот человек был непосредственным начальником тэй-Велфорда и возглавлял отдел Межпространственной статистики, отчего еще печальнее становилось, что он дряхлеет. Тэй-Палин докладывал свои результаты непосредственно мастеру Лиаду дэа-Силу, что было огромной честью, хотя мастер стал уже очень стар и не покидал своих комнат даже ради встреч с представителями собственного направления…

Дверь с тихим вздохом начала открываться, впуская привратницу. Женщина опустилась на колено, склоняя голову и не отрывая взгляда от черных половиц.

– Соискатель идет! – провозгласила она, дав бедняге тэй-Палину возможность проснуться, громко всхрапнув. В то же мгновение карты незаметно исчезли в ученых рукавах, а тэй-Велфорд отложил в сторону логик-рамку, разгладил одеяние и сложил руки на коленях.

– Впустите соискателя, – сказал привратнице тэй-Палин.

Его голос звучал спокойно и достойно.

Охранница подняла руку в знак повиновения и вскочила на ноги. Она встала в дверном проеме – одной ногой в вестибюле, другой в комнате комиссии – и громко объявила:

– Приемная комиссия выслушает прошение соискателя!

Наступило мгновение тишины, и все ученые взгляды устремились в сторону двери. Тэй-Велфорд заметил, что его дыхание участилось в предвкушении событий, – и тут в вестибюле шевельнулась тень, превратившаяся в стройную женщину в зеленой накидке и желтом кушаке странствующего ученого. Она сделала ровно семь шагов от двери и упала на колени, склонив голову и протянув руки с повернутыми вперед ладонями. Широко раздвинутые пальцы были направлены к полу.

Приемная комиссия внимательно рассматривала соискательницу, и атмосфера в комнате электризовалась все сильнее. Женщина стояла на коленях, не шевелясь – и светлые волосы скрывали ее опущенное вниз лицо. Накидка шевелилась на ее груди, в такт неспешному ритму дыхания.

Кел Вар тэй-Палин чуть подался вперед:

– Вы можете показать свое лицо, – сказал он, – и передать в руки комиссии свое имя.

Послушно, не слишком поспешно, чтобы не выказать нетерпение, и не слишком медленно, чтобы ее не сочли заносчивой, соискательница подняла голову. Ее лицо оказалось собранием углов, обтянутых упругим золотом. Глаза у нее были неопределимого зеленого оттенка – слишком, быть может, широко расставленными под бледными дугами бровей. Неподвижные губы казались бесстрастными, а на упругой коже не было ни морщин, ни изъянов. Тэй-Велфорд решил, что по общему календарю ей можно дать и всего двадцать, и целых сорок.

– Мэйлин тэй-Нордиф, – сказала она, передавая свое имя комиссии, как ей было приказано.

Высокий ясный голос резко прозвенел в ушах, и тэй-Велфорд уловил только едва заметную дрожь, что было вполне предсказуемо и свидетельствовало о ее благоразумии.

– Какая у вас специализация? – спросил вел-Хал-сен, следуя протоколу.

– Межпространственная математика, – дала ответ соискательница.

Тэй-Велфорд вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– И у кого, – спросила тэй-Азберг, – вы обучались?

– У Л иада дэа-Сила.

Воцарилась напряженная тишина – что, по мнению тэй-Велфорда, было вполне естественно. Ни разу за все время, что он состоял в приемной комиссии, ни один из личных учеников мастера не явился заявить права на место и кресло в башне. И потому перед ними была не просто соискательница – перед ними было чудо.

– Зачем, – спросила дэа-Бел своим тоскливым, слащавым голосом, – вы явились?

– Молить о месте, – ответила соискательница, не отклоняясь от свода правил, – и о том, чтобы мои странствия подошли к концу.

– И какой знак, – любезно и весело осведомился тэй-Велфорд, словно это не имело особого значения, – вы принесли нам?

– Я передала мою монету хранителю залов познания.

Теперь в ее голосе не было дрожи, а на лице не отражалось ничего, кроме безадресного, безличного уважения.

Тэй-Велфорд не отрывал взгляда от гладкого, непроницаемого лица соискательницы.

– Привратница, – объявил он, позволив себе выразить голосом легкое сомнение, – может принести мне монету соискательницы.

Охранница, стоявшая в дверном проеме, четко повернулась на месте и зашагала вперед. Возле стола тэй-Велфорда она поклонилась и раскрыла руку, протягивая на развернутой ладони плитку, окрашенную в тот же зеленый цвет, что и накидка соискательницы – или, подумал тэй-Велфорд, ее глаза. Он взял плитку, продолжая смотреть соискательнице в лицо. Привратница сделала широкий шаг назад, выпрямилась, развернулась и вышла из комнаты. Дверь за ней с шорохом закрылась.

Лицо соискательницы не изменилось, спокойный ритм ее дыхания не нарушился.

Медленно, словно не сомневаясь в том, что работа, сохраненная на плитке, окажется второсортной, если не вообще негодной, тэй-Велфорд придвинул к себе логик-рамку, ловко переместил плитки и установил зеленую на нужное место в узоре.

Зеленая плитка мигнула. Цифры и значки выплыли на поверхность считывающих плиток, выстроившись в доказательство, как изящное, так и простое. Тэй-Велфорд улыбнулся с искренним удовольствием, глядя, как подпрограммы теории оценивают данные соискательницы.

– Ученый тэй-Велфорд, – спросил тэй-Палин несколько сухо, – вы не поделитесь шуткой со своими коллегами?

Он наклонил голову и дал негромкий ответ, остро ощущая упрек.

– Прошу меня простить, ученый. Проверка теории почти… О!

Он чуть было не улыбнулся еще раз. В высшей степени изящная работа.

– Соискательница, – сказал он, – составила убедительное доказательство, опровергающее уравнение декристаллизации мастера дэа-Сила.

Тэй-Палин мрачно встретился с ним взглядом. Несмотря на все свои проблемы, председатель не был глупцом. Соискательница, предложившая такую монету за свое место, ни в коем случае не должна уйти.

Вот почему ученый тэй-Палин поднялся на ноги, и остальные члены комиссии – следом за ним. Протягивая руки, он двинулся к соискательнице, которая выгнула длинную, стройную шею и наблюдала за ним. Жилка у основания ее шеи, заметил тэй-Велфорд, билась чуть быстровато для полного спокойствия. Возможно, соискательница тоже не могла быть отнесена к глупцам.

– Встаньте, соискатель, – велел тэй-Палин, и она послушалась, чуть покачнувшись, когда выпрямилась во весь рост.

Слева встали тэй-Азберг и дэа-Бел. Они подошли к соискательнице. Тэй-Азберг вытащила перчатки и клинок, а дэа-Бел сняла желтый кушак и отошла в сторону.

Тэй-Велфорд встал и принял конец черного кушака, протянутый тэй-Халсеном. Затем они подошли к соискательнице и обернули темной тканью ее тонкую талию. Последним подошел тэй-Палин, который заправил концы кушака внутрь и вернул клинок и перчатки на положенные для них места.

А потом он раскинул руки в ритуальном жесте.

– Позвольте мне первым приветствовать полноправного ученого Мэйлин тэй-Нордиф, после долгих странствий вернувшуюся домой, – сказал он.

Полноправный ученый тэй-Нордиф сделала глубокий вдох и шагнула в его объятия. Тэй-Палин поцеловал ее в обе щеки и отпустил.

– Идемте, – предложил он. – Позвольте познакомить вас с вашими сородичами по искусству.

– Алкиа?

Мастер-купец Корака хмуро посмотрела на Тор Ана, развернулась на табуретке и ударом ладони включила экран. Ее правая рука уже лежала на колесе. Названия кланов стремительно замелькали, остановились, мигнули и перестроились: она вошла в файлы Клана Алкиа.

– Мне так и казалось, что там что-то странное, – пробормотала она. Тор Ан не знал, были ли эти слова обращены к нему или к ней самой. – Но в последнее время все странно: корабли прилетают с опозданием, другие корабли прилетают раньше срока, целые маршруты рушатся под грузом этой проклятущей войны… Погоди, погоди!

Она нажала кнопку, быстро выводя на экран данные по отправке грузов за последний месяц, два месяца, три…

И вдруг вздохнула, отключила экран движением почти нежным и осталась сидеть спиной к нему, хотя на что ей было там смотреть, не считая пустого экрана. А потом она снова повернула табурет. Ее лицо было очень серьезным – и Тор Ан почувствовал, как у него засосало под ложечкой.

– В записях нет ни одного корабля торгового клана Алкиа, который заходил бы в какой-либо порт в течение последних трех месяцев по общему календарю. У нас есть одно сообщение, неподтвержденное, что навигация в Звездном Кольце стала нестабильной.

Он воззрился на нее, ощущая вес полоски данных в потайном внутреннем кармане куртки.

– Мне, – неуверенно проговорил он, – не удалось добраться до Звездного Кольца. У меня есть данные, если это…

Ему показалось, что она повела рукой без какого-то смысла.

– Я могу воспользоваться этими данными, чтобы подтвердить первое сообщение, закрыть маршрут и ввести изменения в таблицу координат. – Она сунула руку под стол. – Вот бланки…

Тор Ан непонимающе уставился на нее:

– Вы не станете расследовать? Не попытаетесь узнать, что случилось? Целая система…

Она устало посмотрела на него.

– Маршруты и раньше рассыпались, мальчик. По правде говоря, много их сейчас рассыпается. Все та же проклятая война. – Она вздохнула. – Так хочешь заполнить бумаги, чтобы больше никому не пришлось искать то, чего нет?

– Нет, – резко ответил он. – Я хочу узнать, что случилось.

Она вздохнула.

– Тогда тебе надо спрашивать у военных.

Джела стоял в нише, где его приковали, и старался не тревожиться.

К несчастью, у него это получалось не особенно хорошо, и даже полуироничное замечание о том, что сейчас неподходящее время для сбоя запрограммированной безмятежности М, не помогло ему избавиться от неприятных ощущений. Как не помог и веселый образ, который адресовало ему дерево: стройный дракон с золотой чешуей успешно победил какую-то острокрылую летучую гадость одним взмахом крыла и точным ударом челюстей.

В шестой раз после покорного принятия цепи он напомнил себе, что Кантра – в высшей степени способная женщина. Она справится с горсткой изнеженных ученых. Скорее всего она может справиться со всеми обитателями башни Озабэй, не обращаясь к нему за помощью… что было только к лучшему, если большую часть своего пребывания на Землетумане ему предстоит провести прикованным к стенам.

Не то чтобы эта цепь представляла собой особую проблему: всего лишь несколько звеньев из легкого сплава, даже не запрограммированных. Один ее конец был закреплен на скобе, вбитой в стену, а второй крепился на магнитном наручнике у него на руке. Достаточно вытянуть руку – и цепь лопнет, если ему будет не до тонкостей. Или можно нажать свободной рукой на нужное место, и браслет расстегнется – это если тонкости будут важны.

Проблема была в том, что оба хода приведут к проигрышу в этом сражении, а если верить Руулу Тайазану и его даме, то и во всей войне. Нет: он согласился на роль рабочего серийника, которому едва хватает ума таскать кадку, получая подробные инструкции от своей раздражительной аристократичной хозяйки. Его мышцы были полностью покорны ее уму, и эту покорность обеспечивали имплантированные ингибиторы, делавшие ненужными оковы – даже те игрушки, которые сейчас его «удерживали». Оставалось только удивляться, что его вообще потрудились сковать.

«Основная наша проблема – взаимодействие с культурой, в традициях которой игнорировать все, кроме Центра. И уверенность в том, что обычаи Центра – лучшие из всех возможных, – прошептал из его памяти голос Кантры. – Многое из того, что ты увидишь, покажется бессмысленным – и необязательно будет рассчитано на выживание. В Центре самое важное – это престиж. Если что-то можно доказать, изящно умерев в точно рассчитанный момент, то именно такой выбор сделает благовоспитанный житель Центра, спокойно и не задумываясь».

Он понимал, сидя сейчас на цепи, что эти ограничения потребовались из-за какой-то глубоко внедрившейся культурной необходимости, что цепь по большей части играет роль символа. Что именно этот символ может означать для обычного жителя Центра, он не брался гадать, не располагая достаточной информацией. Но даже обычному серийнику хватило бы ума не пытаться снять оковы (в отсутствии чрезвычайных обстоятельств).

«Сколько времени нужно для того, чтобы показать уравнение?» – подумал он, снова возвращаясь в состояние тревоги. А что, если он ошибся в доказательстве? Единственная проверка, которую он прошел, была сделана Кантрой, которая, конечно, знала математику. Однако она только недавно столкнулась с основными положениями теории декристаллизации и, хотя показала себя очень способной ученицей, не провела последние пять лет с этими цифрами, которые бы плели в ее снах вероятности и предположения.

Он и сам не был новичком в обманах, уловках и бумагах, созданных специально для подтверждения выдуманных причин, по которым его должны были бы принимать в таких местах, о которых ему даже и знать не следовало бы. Более того, он уже давно подозревал, что Кантра йос-Фелиум довольно свободно обращалась с предписаниями начальников порта. Но то, чему он удостоился быть свидетелем… это было нечто совершенно уникальное. Он удостоился видеть произведение искусства и, оглядываясь назад, понимал, что тут было нечто общее с танцами. Создать новую ткань реальности, которую зрители сочтут не только достоверной, но и предпочтительной по сравнению с истинной.

Она подделала бумаги, работая с похвальной осторожностью. Она подделала плитки с данными – это было несколько труднее, но он и сам порой такое делал. За работой она разговаривала – возможно, сама с собой, а возможно, с ним. Или, может быть, с тем давним учителем, который передал ей эти умения.

«Вот так. Этот путь – не лучший способ создания законопослушного гражданина. Лучше всего взять настоящие бумаги и плитку, которые каким-то образом разлучились со своим законным владельцем, а потом изменить то, что в них находится, по минимуму. При этом бумага проходит проверку, как настоящая, и коды и сигналы на плитке не несут неожиданностей.

Но у нас нет нужных контактов, и сроки работают против нас, так что мы создадим свои собственные – насколько сумеем. Хорошо, что мы пробудем на месте недолго, и мне надо только не дать им тебя рассмотреть…»

Если у него еще оставались сомнения относительно статуса Кантры как обученной элантазы, то они исчезли, пока он смотрел, как она создает свои поддельные документы.

Но документы были далеко не единственным, что она создала.

«А вот нечто специально созданное для предательства, пилот Джела. Дом Шалер, который по сути владеет планетой Шинто. Ты о них слышал?»

Он не слышал и сказал ей об этом, глядя, как она извлекает данные из источников, о которых он даже догадываться не мог. При этом ее сосредоточенное лицо было задумчивым и почти мечтательным.

«Они – агрономы. Создадут растение в соответствии с любыми твоими пожеланиями и будут счастливы дать его тебе в аренду на любой срок по твоему выбору. Загвоздка в том, что все, что они создали, принадлежит им. И поскольку у них есть обширные сады, то они, естественно, выводят собственных серийников для работы с растениями. Серийники – это „рабочие единицы“, которые используются только на Шинто, и благодаря этому они не регистрируют детали проекта. И им помогает то, что они – Дом Шалер, и что с теми, кто имел дерзость пытаться на них давить, происходили всякие гадости».

Тут она откинулась в кресле, потянулась, а потом расслабилась и адресовала ему ухмылку.

«Вот чем ты будешь, пилот Джела: настоящим кобольдом Шинто, сопровождающим настоящее изделие Дома Шалер. Если кто-то пожелает взять образчик твоих ДНК, это ничего им не даст, потому что Шалер не регистрирует свои серии. И, как я догадываюсь, военные тоже не стали публиковать подробности относительно Артикула М там, где их могли бы увидеть посторонние».

Он подтвердил это, хотя в этом не было необходимости, и она снова занялась своим делом, выкраивая странствующего ученого из ничего, плавно пришивая кобольда и растительный образец к этой новой реальности. Она клала стежки с такой полной сосредоточенностью, что он не смел тревожить ее, предлагая нечто столь приземленное, как еда или сон. И когда она закончила работу, то встала из-за стола, потянулась, посмотрела на него, согнувшегося над уравнениями, – и протянула ему изящную руку.

А он смотрел на нее, пытаясь прочесть что-нибудь по ее лицу, но ему показалось, что он видит страх – а это наверняка было ошибкой. Не было на свете женщины, менее способной к страху, чем Кантра йос-Фелиум.

«Найдешь время для удовольствий, пилот? Кажется, что это станет для меня последней возможностью в этой жизни, и мне хотелось бы разделить ее с тобой».

Может быть, дело было в том, как она это сказала – или, возможно, опять в том выражении ее зеленых глаз, которое не могло быть страхом, – но он принял ее руку, и они разделили прекрасное время, полное наслаждений. Наконец, насытившись радостью, они задремали, и хотя он проспал мало, да и сон его не был глубоким, но когда он проснулся, она исчезла. Она заперлась – и оставила записку на столе, в которой говорилось, что ему следует делать дальше.

Он выполнил ее распоряжения, уложив необходимое в рюкзак и подчистив все, что говорило о продолжительности их пребывания или о природе их занятий. И в какой-то момент, когда он уже начал раздумывать о том, не нарушить ли ему ее приказ, в рабочую комнату их квартиры вошла странствующая ученая Мэйлин тэй-Нордиф, уроженка Ветцу и бывшая ученица мастера Лиада дэа-Сила. Ее холодные зеленые глаза скользнули по нему, словно он был не ценнее стула, на котором сидел.

Тень крыла скользнула по его мыслям, и он вернулся в свое скованное цепями настоящее, как раз когда дверь его ниши открылась и охранница шагнула к нему, чтобы снять цепи.

– Возьми растение, Джела, – раздраженно бросила тэй-Нордиф из вестибюля, – и следуй за мной.

Гарнизон был расположен на некотором удалении от порта. Он нанял такси и тихо сидел в пассажирском отделении, держа руку в кармане куртки, и пальцы этой руки сжимались в кулак. Он заставил себя смотреть на порт и пролетающие мимо улицы, изумляясь деловитой повседневности. Если его опасения верны, это ведь должно было как-то выразиться – в такой близости от места происшествия! Право же, если Звездное Кольцо с многомиллионным населением исчезло, то должнохо/яь что-то здесь, среди его ближайших соседей, отметить его уход? Разве не должны висеть в витринах траурные полотнища?

Не могут же целые звездные системы просто прекратить существование незамеченными и неоплаканными?

И в то же время мастер-купец вела себя так, словно подобное исчезновение было делом обычным и с ним подобает справляться, заполняя соответствующие бланки и распространяя предупреждения.

У него подвело живот, затошнило. Он заставил себя проглотить слюну и начал дышать ровно и глубоко.

Такси покинуло деловой район и поехало вверх по эстакаде. Его чуть шатнуло, когда внутренний навигатор передал управление введенной программе, а затем началось плавное ускорение, отбросившее его на спинку сиденья, вдавившее в нее. Окно стало непрозрачным, скрыв внешний мир. Тор Ан вздохнул, закрыл глаза и заставил себя мысленно увидеть сад у себя дома – таким, каким видел его в последний раз. Древовидная пьята цвела, и масса крошечных цветов отбрасывала бледно-голубую тень на темные глянцевые листья. Он втянул в себя воздух – и воображаемый запах цветов успокоил его бунтующий желудок.

Такси замедлило ход, повернуло, чуть пошатнулось, когда управление снова перешло к автоматике, и поехало дальше уже на малой скорости. Тор Ан сделал еще один глубокий вдох, ощутив на языке тень цветочной пряности, – и открыл глаза.

Окно снова стало прозрачным – и такси остановилось у керамобетонной огромной стены. Перед стеной стояли две очень крупные личности, облаченные в боевые костюмы максимальной защиты. Каждый держал оружие на изготовку.

– Гарнизон Корака, – объявилотакси монотонным бесцветным голосом. Дверь справа поднялась. – Выходите.

Снова ощущая тошноту, Тор Ан выбрался из машины. Два солдата – мужчина и женщина – с интересом наблюдали за ним – или так показалось его чересчур натянутым нервам. Яркая татуировка не давала разобрать выражение лиц, но пристальные взгляды ему не померещились – как и оружие в руках ближнего солдата, направленное ему в живот.

Он судорожно проглотил слюну.

– Жди, – приказал он такси.

– Не разрешается, – ответило оно, и дверца резко опустилась – Тор Ану пришлось отскочить, чтобы избежать удара по голове. А потом еще на два шага, чтобы не оказаться задавленным, когда машина круто повернула и понеслась обратно к выезду.

Солдаты у него за спиной засмеялись. Он стиснул зубы и глубоко вздохнул, не слишком успешно пытаясь успокоить желудок. А потом он двинулся к ним, решительно подняв голову и плотно сжав губы.

– Передумал? – спросила женщина, подходя ближе. – Сдрейфил, малыш?

– Я просто хотел, чтобы было на чем в порт вернуться, – вежливо ответил он.

– Не беспокойся, – сказала женщина-солдат, демонстрируя очень белые и очень острые зубы.

Они явно пытались его напугать – и, по правде говоря, в какой-то степени успешно. Однако он был самым младшим среди массы более взрослых кузенов и более дальних родичей, потом ему пришлось выдержать все подначки, выпадающие на долю самого младшего пилота, так что с подобными инцидентами научился справляться.

В соответствии с этим он поклонился – неглубоко, с достоинством человека, который не боится тех, кто выше ростом или держит оружие, – и устремил серьезный взгляд на лицо женщины.

Рисунки – восьмиконечная звезда и корабль на правой щеке, ряд из четырех вертикальных синих полос на левой – выглядели очень непривычно, но он заставил себя сосредоточиться и встретиться с ней взглядом, не реагируя на ее веселье.

– Меня зовут Тор Ан йос-Галан из Торгового клана Алкиа, со Звездного Кольца, – ровным голосом произнес он. – Прошу доложить обо мне вашему командиру. Я имею ценную информацию.

На солдата это заявление впечатления не произвело. Она передернула плечами – и дуло прочертило дугу у него поперек груди. Не обращая внимания на оружие, он продолжал смотреть ей в глаза, ожидая ответа.

– Что за информация? – спросила она в конце концов довольно неохотно.

– Полагаю, что мне было бы лучше передать ее непосредственно командиру, – ответил Тор Ан. – Или помощнику командира. Если вы им являетесь…

Он не стал заканчивать фразы. Дальний часовой хмыкнул. Его напарница нахмурилась.

– Мы не пускаем к командиру каждого, кто хочет язык почесать, – сурово заявила она. – Скажи нам, что тебе надо. Если у тебя достаточно важное дело, мы тебя пропустим. Иначе пойдешь пешком обратно в порт.

Ему не хотелось… Но в словах этой массивной невоспитанной особы с раскрашенным лицом был смысл. Разве привратник у них дома позволит любому самозваному инвестору предстать перед Голосом Алкиа?

Он еще раз поклонился, на этот раз – еще менее глубоко, чем в первый.

– У меня есть сведения о том, что Звездное Кольцо… – Его голос сорвался. Он кашлянул и начал заново– У меня есть сведения о том, что Звездное Кольцо… исчезло. Корабль, отправленный к известным координатам в системе, выпадает из перехода и сообщает, что цель недоступна.

Губы часового сжались, и она бросила быстрый взгляд через плечо на своего напарника.

– Не новость, – сказал он голосом, в котором звучала глубочайшая скука.

– Точно, – подтвердила ближайшая спустя мгновение.

Она вздохнула и повернулась обратно к Тор Ану.

– Это все нам известно, малыш. Мотай отсюда.

Мгновение он неподвижно стоял на месте, не вполне понимая, что услышал. А потом смысл ее слов дошел до него – и он ахнул, почувствовав, как по спине у него пробежала дрожь возмущения.

– Вы знаете, что Звездное Кольцо исчезло? – переспросил он, забыв о голосе спокойной рассудительности, которая приличествует купцу.

Женщина нахмурилась.

– Знаем, – ответила она и многозначительно повела стволом.

Он не обратил внимания на этот намек.

– И что вы предпринимаете? – вопросил он. Дальний часовой взлаял – или, возможно, это был смех.

– Ничего мы не предпринимаем, – ответила та, что стояла ближе. – А чего бы ты от нас ожидал? Что ли, первая система пропала в этой войне? – На этот раз она подняла оружие и снова продемонстрировала свои заостренные зубы – отнюдь не в улыбке. – Мотай отсюда, малыш. Возвращайся в порт, напейся, бабу трахни. А когда протрезвеешь, найди нанимателя и живи дальше.

Но Тор Ан, которого захлестнуло недоверчивое изумление, продолжал смотреть на нее.

– Другие системы тоже пропадали? – повторил он. – Но это невозможно!

– Ты сам явился сюда с известием, что твое драгоценное Звездное Кольцо исчезло! – огрызнулась она. – Что может случиться один раз, может и два. Или вас, гражданских, не обучают статистике и вероятности? Он сделал шаг вперед, сжимая кулаки.

– Что вы в связи с этим предпринимаете? – крикнул он. – Вам положено нас защищать! Если целые звездные системы исчезают, куда они деваются? И почему вы не прекратите…

– Заткнись, дурень! – зарычала женщина-солдат, но ее предостережение – если это можно было охарактеризовать так мягко – запоздало.

Часть стены у нее за спиной раздвинулась – и оттуда вышел третий высокий солдат.

Двое часовых напряженно выпрямились – и теперь их оружие было определенно наставлено на Тор Ана, который воззрился на вновь пришедшего.

У него на лице также были различные знаки и символы – больше, чем у обоих часовых. На правой щеке они просто наползали друг на друга. Поверх боевого костюма на нем был жилет, увешанный множеством нашивок, а на ремне висели лучевой пистолет и длинный ке-рамоклинок.

– Господин капитан… – почтительно начала женщина.

– В чем дело, капрал? – холодно отозвался вновь пришедший. Его лицо было повернуто к Тор Ану, и светло-карие глаза казались бледными по контрасту с яркими значками татуировки. – В чем проблема?

– Никаких проблем, сэр, – ответила капрал. Тор Ан шумно втянул воздух.

– Совершенно верно, – сказал он и с досадой услышал, что его голос дрожит. – Вы совершенно ясно дали понять, что факт исчезновения целых звездных систем вас не заботит. – Он перевел дыхание и наклонил голову в сторону капитана. – Однако этот офицер…

Холодные глаза офицера рассматривали его. Если на его лице под всей этой росписью и было какое-то выражение, то Тор Ану его разобрать не удалось.

– У вас есть сведения, – заговорил капитан жестким голосом, лишенным какой бы то ни было выразительности или вежливости, – относительно пропавшей звездной системы.

– Есть, сударь. – Он поднял руку, чтобы указать на двух часовых. – Я попросил, чтобы меня допустили к командиру базы или его официальному помощнику, и услышал, что новости об исчезновении Звездного Кольца меня опередили. Больше того, мне было сказано, что это событие не представляет интереса для гарнизона. Похоже, что такие события стали делом совершенно обычным.

– Особенно здесь, – сказал капитан, – на окраине. Я слышал, как вы спросили у капрала, что военные будут предпринимать по поводу этих исчезновений. Капрал не имела права ответить на ваш вопрос. Однако я такое право имею.

Он согнулся в поясе, сделав короткий ироничный поклон.

– Мы намерены ничего не предпринимать. Мы получили приказ уходить. Этот гарнизон опустеет в ближайшие тридцать дней по общему календарю, как и все остальные гарнизоны в этом секторе приграничья.

Тор Ан воззрился на него, внезапно ощутив жуткий холод.

– Вы получили ответ на ваш вопрос? – спросил капитан все тем же невыразительным и невежливым тоном.

Тор Ан внезапно ощутил усталость, мысли беспорядочно закружились. Было совершенно ясно, что здесь ему ничего не добиться. Разумнее всего вернуться в порт, к своему кораблю, и продумать свои дальнейшие действия.

С этими мыслями он поклонился – достаточно низко, чтобы выразить уважение к чину военного – и откашлялся.

– Я получил ответ на мой вопрос, – хрипло сказал он. – Я благодарю вас.

– Отлично, – отозвался офицер. Он повернул голову и обратился к двум часовым: – Пристрелите его.

6. Башня Озабэй, Землетуман

Настоящий лабиринт, решил про себя Джела, следуя за странницей (теперь, надо полагать, полноправным ученым) тэй-Нордиф по извилистым коридорам, настолько узким, что приходилось двигаться вполоборота, чтобы не тереться плечами о стены, и полусогнув колени, чтобы вершина дерева не мела по потолку. Тактик, которому поручили бы оборону такого муравейника, страдал бы кошмарами всю оставшуюся жизнь.

К счастью, им не нужно было беспокоиться об обороне этого жилища – им нужно было только подхватить кое-какие файлы и организованно отступить. Он рассчитывал составить надежную карту отхода задолго до того, как в ней возникнет необходимость. Но сейчас важнее всего было не отстать от ученой и ее проводника, которые шли вперед быстрым шагом, ни разу не оглянувшись.

Итак, этот проводник. Размякший мужчина примерно одного роста с Кант… с ученой тэй-Нордиф. Его густые и сияющие коричневые волосы волнами спускались ниже плеч, кожа имела чистый золотистый цвет, по которому жители Центра определяли достоинство и ценность человека. На Джелу он глянул, не видя, а вот дерево вызвало у него интерес.

– А вот такое мы видим очень редко! – воскликнул он. – Вы привезли нам кусочек приграничья, ученый?

– Ничуть! Ничуть! – Ученый тэй-Нордиф подняла руку, благоговейно коснувшись одного из листьев. – Этот образец привезен с прекрасного Шинто, как знак приязни, подаренный мне не кем иным, как мастером агрикультуры Пантерой вас-Шалер. В высшей степени милостивая дама, ученый, – я глубоко ее почитаю. Проявления ее доброты (и недавний подарок в виде зеленого растения, которое должно радовать меня в моем ученом кабинете, – лишь последний из многих)… проявления ее доброты бесчисленны. Поистине, я пред ней преклоняюсь.

– Похоже, она в высшей степени милостивая и щедрая дама, – серьезно согласился второй ученый. – Вам посчастливилось, когда вы заручились ее покровительством.

– Мне в высшей степени посчастливилось, когда я заручилась ее покровительством, – почтительно повторила тэй-Нордиф. – Я уверена, что никто не может назвать патрона, который бы больше заботился о благополучии человека или с большим пониманием относился к нуждам, связанным с работой человека.

– Вот как? – Второй ученый оторвал свой внимательный взгляд от дерева и зашагал по коридору, твердо ставя ноги и заправив руки за кушак: походка человека, привыкшего к постоянству силы тяжести неизменности ориентации коридоров. – Сюда, с вашего позволения, Ученый.

– Следуй за мной, Джела! – приказала тэй-Нордиф, и более ни слов, ни внимания на него не тратила.

Сейчас тэй-Нордиф и ее проводник довольно сильно его опередили и скрылись из виду за поворотом коридора, хотя он довольно хорошо слышал голос женщины, превозносившей безграничные достоинства, присущие мастеру вас-Шалер.

– Поверите ли вы, ученый тэй-Велфорд, – говорила она, – если я скажу вам, что моя покровительница, не слушая никаких возражений, предоставила мне апартаменты в ее собственном доме и приставила ко мне слугу, чьей единственной обязанностью было заботиться о моих удобствах и приносить еду, дабы я, углубившись в работу, не была бы вынуждена ее прерывать и возвращаться к обыденности…

Джела подумал, что это действительно была бы синекура… – он нырнул варку, которая оказалась даже уже, чем коридор; ему еще дьявольски повезло протиснуться в нее с рюкзаком на спине и не сломав ни одной ветки дерева… – если бы в речах женщины было хоть слово правды.

Коридор резко вильнул налево, потом направо – и внезапно закончился в высоком вестибюле в форме восьмиугольника. Белый свет, неприятно яркий в узких коридорах, здесь воспринимался легче, и Джела втайне облегченно вздохнул, шагнув на темные плитки пола. Помещение уходило вверх на несколько этажей. Тайком осмотревшись (якобы убеждаясь втом, что «образец» теперь можно поднять выше, не рискуя его повредить), он обнаружил наверху балконы и галереи – до которых непонятно было, как добраться.

В середине комнаты высился керамический прямоугольник высотой по плечо тэй– Нордиф, богато украшенный мозаикой…

Приглядевшись получше, Джела понял: это не мозаика. Это были модули памяти, закрепленные в проводящем материале прямоугольника и составляющие единое вычислительное устройство… но с какой целью?

Ученая тэй-Нордиф наклонилась, чтобы внимательно рассмотреть компьютер, а потом выпрямилась и устремила взгляд наверх, медленно – и неустойчиво – поворачиваясь на каблуке.

– Я предполагаю, – сказала она, продолжая смотреть вверх, – что это устройство представляет собой механизм, который приводит в движение лестницы. – Она описала дополнительную четверть оборота и опустила взгляд, чтобы посмотреть на тэй-Велфорда, который продолжал стоять, заправив руки за кушак. На его приятном круглом лице играла тихая улыбка.

– И остается вопрос, – продолжала тэй-Нордиф, – как именно это устройство заставляет вызвать нужную лестницу.

Тэй-Велфорд чуть согнулся в поясе.

– Если вы разрешите мне, ученый, то я полагаю, что смогу предложить вам ключ к этой головоломке.

– Безусловно, ученый. Показывайте этот ключ, молю вас!

Он улыбнулся и медленно – и даже, как показалось Джеле, дразняще – вытащил правую руку, удобно пристроенную за кушаком, повернул ее ладонью вверх и раскрыл пальцы.

На его ладони лежала керамическая пастилка, бледно-лилового цвета, нематериальная, словно тень.

– Смотрите, – сказал он. – Вот он, ключ.

– А! – Тэй-Нордиф наклонилась посмотреть на него, сцепив руки за спиной. А потом она посмотрела на своего спутника: – Можно?

– Безусловно.

Она взяла вещицу – осторожно, самыми кончиками пальцев, и внимательно рассмотрела, прежде чем зажать в кулаке и снова сосредоточиться на компьютере.

– Я опасаюсь, – сказала она спустя несколько мгновений, – что получила только половину ключа.

– Вот как? – Второй ученый шагнул к ней ближе. Джела почувствовал, что напряженно застывает на месте, – и заставил себя расслабиться. – Но вы ведь должны были видеть нечто подобное во время ваших странствий по приграничью?

– Увы, не видела, – ответила тэй-Нордиф, бросая быстрый взгляд на своего собеседника. – Это – Экзамен, сударь?

Джеле показалось, что второй ученый намеревался ответить утвердительно – и передумал в последний момент.

– Нет, конечно же! – ответил он весело. – Не настолько уж мы нецивилизованны, чтобы устроить Экзамен до того, как человек успел разделить с коллегами вечернюю трапезу. – Он приложил руку к прямоугольнику, ладонью вниз. – Поместите свою ключ вот сюда, ученый: устройство считает заложенные в нем данные и опустит нужную лестницу.

Тэй-Нордиф шагнула вперед и приложила пластинку к верхней части компьютера. Мгновение ничего не происходило, а потом Джела заметил, что проводящее вещество засияло мягким розовым светом – и что различные укрепленные на поверхности модули также зажглись. Воздух шевельнулся – и Джела, посмотрев вверх, успел увидеть, как одна из верхних галерей отодвинулась от других, наклонилась – и стала разворачиваться вниз неспешными пролетами, пока передняя кромка не коснулась пола у стены.

– Я просветилась, – сказала тэй-Нордиф и поклонилась.

– Мелкий секрет, уверяю вас, – проговорил ее спутник с улыбкой. Он отступил на шаг и воздел руку к ожидающему переходу. – Прошу вас, ученый, ступите на нее и поднимитесь. Лестница приведет вас на нужный этаж, а ключ укажет вам на нужную дверь. Я буду рассчитывать на встречу с вами за обшей трапезой. О! И еще одна подсказка, из симпатии к той, кто будет работать у меня на кафедре: на общую трапезу не принято опаздывать.

С этими словами он развернулся и зашагал прочь – но перед этим оценивающе посмотрел прямо на Джелу. Тот изобразил свой самый тупой взгляд – и не слишком обрадовался, заметив, как ученый, уходя, улыбнулся.

– Джела, иди сюда! – бросила тэй-Нордиф, и он ступил следом за ней на пандус, который начал быстро подниматься.

Поскольку обе его руки были заняты деревом, он широко расставил ноги и опасливо посмотрел на удаляющийся вестибюль, но там был только сверкающий пол, уходящий в стороны наподобие какого-то темного моря, чтобы разбиваться о восемь белых стен, в которых располагались восемь совершенно одинаковых арок.

Пандус повернулся, убираясь назад, в высокий свод. Они миновали один этаж, двигаясь настолько быстро, что Джела увидел только длинный коридор, по всей длине которого располагались желтые двери. Пандус снова повернулся, и его дальний конец, прямо позади каблуков Джелы, сменился пустотой, обрывом до темного пола внизу. Передняя часть – впереди тэй-Нордиф – со щелчком вошла в паз на нижней части галереи.

Женщина быстро и решительно зашагала вперед, и ее накидка слегка развевалась за спиной.

Дерево передало образ стройного золотисточешуйча-того дракона с полными ветра крыльями: он легко парил вдоль отвесного скального обрыва.

Джела не ответил. Следом за тэй-Нордиф он сошел с мостика налево, пошел по коридору с одинаковыми оранжевыми дверями по сторонам, снова повернул налево – а потом резко остановился, чтобы не налететь на идущую впереди. Ветки дерева дернулись у него над головой.

Она вставила полупрозрачную плитку в паз на дверной поверхности. Раздался громкий щелчок – и дверь открылась. Одновременно с этим в комнате зажегся свет.

Ее жилье оказалось безликим и функциональным: гладкие белые стены, гладкий белый пол, элементарный камбуз и гигиенические помещения справа, рабочее пространство, экран и раскладное кресло слева. В отсутствии приказа и из уважения к трем шпионским глазам, которые слишком просто было заметить, Джела остановился у самой двери, удерживая кадку с деревом в руках, которые уже начали уставать. Тэй-Нордиф неспешно вошла в комнату, обведя ее небрежным скучающим взглядом. Увидела ли она шпионские глаза (которые та женщина, которой она была прежде, ни за что не пропустила бы), он определить не мог. Она шагнула к креслу и прикоснулась к кнопке на подлокотнике. Кресло вытянулось, превращаясь в койку. Еще одно прикосновение – и оно восстановило форму кресла.

Она прошла к рабочему столу и прикоснулась к углу темного экрана. Темнота сменилась серым цветом, серый – белым. Синие слова и изображения поплыли по белизне вверх: Джела от двери увидел, что это были расписание и карта. Ученый подняла голову, чтобы свериться со временем, отображаемым на гладкой стене над экраном, – и резко выругалась.

– Джела! – отрывисто приказала она. – Осторожно поставь образец на пол и принеси мне мои вещи. Быстро!

Бережно – и с немалым облегчением – он поставил кадку на пол. Покончив с этим, он снял рюкзак со спины, не забывая работать медленно и тупо ради этих шпионских глаз, открыл рюкзак и достал из него чемоданчик ученой. Тяжело шагая, он прошел по комнате к своей хозяйке, которая уже снова наклонялась над компьютером (запоминая карту, как он надеялся), и терпеливо застыл на месте, протягивая чемоданчик на двух ладонях, устремив взгляд в пол.

Она быстро повернулась от экрана, схватила чемоданчик и отнесла его на стол, поспешно раскрыв и выхватив их него одну табличку, толстую книжку с поцарапанной обложкой, которую всегда держала при себе, свою запасную накидку, футляр с данными… Бормоча себе под нос, она запустила руку в рюкзак и извлекла второй чемоданчик, но в спешке сделала неверное движение – и он выпал у нее из рук на пол. Плитки с данными шумно рассыпались по гладкому полу.

Еще одно проклятие, на этот раз еще более резкое, чем первое, – и женщина опустилась на колени и завозилась на полу, придвигая к себе плитки. Заслоняя чемоданчик телом, она начала поспешно ставить плитки на места, потом бросила тревожный взгляд через плечо на часы – и внезапно встала.

– Приведи тут все в порядок! – приказала она ему. – А потом можешь отдыхать.

Он подождал, пока за ней щелкнул замок, а потом позволил себе испустить один блаженно громкий вздох. Завывание глушащего устройства раздражало его сверхчуткие уши. Ну, справиться с этой неприятностью достаточно легко, напомнил он себе. Поведя плечами, он сосредоточился на поиске скрытых шпионских глаз.

* * *

Будучи еще далеко в пространстве и времени, айло-хин почувствовал их во время перехода. Руул Тайазан рассеянно перебирал линии силы, как смертный человек мог бы лениво прикасаться к струнам лютни, на которой ему неохота играть по-настоящему. Айлохин должен считать их чуткими, испуганными и скрытными, сосредоточившими все свои силы на том, чтобы спрятаться, а весь свой ум – на том, чтобы убежать. В этом им помогало естественное положение вещей: айлохины были зловещими и ужасными, пугающими существами, и только безумцы могли бы не стремиться скрыться и убежать от них.

Доминанта Сеона Веестра знала Руула. И даже исчезая, она усилием воли запечатлела в эфире свою личность.

Действительно, никто из драмлиз не мог погибнуть так, чтобы айлохины этого не заметили. Рано или поздно. Но этот последний вопль перед уничтожением с наложенным дефектным генетическим кодом сбежавшего раба – он был услышан мгновенно.

Айлохин уже приблизился к тому месту, где они скорчились – стараясь стать такими маленькими и тусклыми, какими только можно было, – закрывшись плотным плетением силовых линий. Если бы они сделали себя такими незаметными, какими были в состоянии сделать, мерцание энергий от линий полностью скрыло бы их. Однако для этой игры…

Разряды нарушили безмятежное течение линии, и в том месте, где не было ни жара, ни холода, холодный ветер взволновал душу.

«Нам нельзя, – мысль его дамы прошелестела за щитами, которыми они закрылись, – нам нельзя показаться ни слишком слабыми, ни слишком смелыми».

«Значит, нам надо показаться трусливыми, – ответила мысль Руула Тайазана. – Наше время приближается».

«Ты определил путь?» – спросила она, когда ветер стал сильнее, а разрушительная энергия айлохина выбила из линий искры вероятностей.

«Да».

«Уводи нас», – приказала она.

Руул высвободил избранную линию из сверкающего клубка, окутывавшего их, напряг свою волю – и унес их прочь.

В узле вероятностей, где они прятались, линии силы начали трещать и плеваться искрами, застывавшими в материи времени. Подул ветер – холодный, еще холоднее…

И умер.

Шпионов оказалось пять, а это, решил Джела, запечатывая последнюю врезку и включая ее, многовато для только что получившего место ученого. С другой стороны, может быть, район здесь фешенебельный.

Как только врезки заработали, он присел на корточки рядом с поспешно собранным глушителем и начал осторожно его разбирать, следя, чтобы плитки, составляющие миниатюрное устройство, хорошо смешались с другими. Было бы ни к чему, если бы какая-нибудь пара их начала общаться сама по себе и создала неуправляемое поле помех.

По его оценкам, врезки должны были продержаться до тех пор, пока он, Кантра, дерево и уравнения Лиада дэа-Сила не покинут башню Озабэй. Его немного беспокоило, как бы не пришлось здесь торчать столько, что владельцы шпионских глаз разберутся, что происходит, и придут их забрать. Он предпочитал работать чисто. Ну что ж, возможно, ему позднее представится шанс их убрать или уничтожить.

А пока он тихо гордился делом своих рук. Поскольку они не могли заранее знать, где именно осядут, ему пришлось создавать детали на месте – и быстро, пока никто не заметил, что сведений из помещения нового ученого не поступает. К счастью, он смог сделать грубую заготовку заранее: добавления на уровне мелочей прошли быстро. Теперь все, кто будет интересоваться делами только что прибывшей ученой, получат отредактированные версии реальных событий. Вот сейчас, например, они должны получать с пяти разных позиций славную картинку: тупой кобольд лежит на полу рядом с «образцом» и дремлет в отсутствии приказов.

Аккуратно и точно расставив в пазы плитки данных, Джела выпрямился и перенес чемоданчик на рабочий стол. Его аппаратура была извлечена и собрана, и вскоре придется браться за работу.

Он повернул голову и посмотрел на раскладное кресло. Выглядело оно не особенно прочным. Он вспомнил, что под стол в камбузе задвинута табуретка – и пошел за ней плавными легкими шагами.

Проходя мимо дерева, он вдруг ощутил мятный аромат свежего ореха и остановился, вглядываясь в ветки. Действительно, один из нескольких новых плодов созрел, и ветка, на которой он рос, чуть сгибалась под его спелым весом. Аромат стал заметнее. У Джелы потекли слюнки – а ветка согнулась чуть сильнее, приглашая его взять плод.

Его пальцы дернулись, слюнки потекли сильнее. Он колебался.

– В последнее время я получал их много, – сказал он дереву. – Не напрягайся ради меня.

У него в голове возникла картинка: орех, лежащий на выступе серой скалы, кожура лопнула, дольки стали черными и бесполезными.

– Лучше стать перекусом солдату, чем потратиться зря, да? Ну что ж… – Он протянул руку, и плод аккуратно упал на его широкую ладонь. – Спасибо, – прошептал он.

Запах был такой аппетитный, что он съел сердцевину сразу же и только потом взял табурет и перенес к рабочему столу.

Удобно устроившись, он громко потрещал суставами пальцев, поставил экран ровнее и дал себе несколько мгновений на раздумье, подняв пальцы над клавиатурой.

Эту фазу операции он с Кантрой не обсудил – собирался, чтобы они скоординировали свои действия, но это было до того разговора, от которого у него волосы дыбом встали.

– Ты знаешь, как действуют элантазы, пилот?

Ее голос звучал весело и легко, словно она собиралась рассказать забавный анекдот в кругу товарищей.

Он признался в своем неведении относительно этого вопроса, что было достаточно верно: догадки не считались фактами. Она чуть улыбнулась и откинулась в кресле, чтобы рассказать историю.

– Видишь ли, элантазы делают вот что. Они убеждают всех вокруг, что они – именно и несомненно те, за кого они себя выдают. И делают они это просто: им удается убедить других, потому что они убеждены сами. А вот убедить себя… это не просто. Отчасти этому помогают снадобья – снадобья, состав которых директора оберегают более бдительно, чем собственную жизнь.

Другая часть этого – уловки сознания: медитация, игра, символизм. Я бы пересказала тебе все подробно, но человеку разумному и основательному, каким я тебя знаю, это показалось бы пустым разговором. К тому же у нас мало времени. Давай остановимся на том, что эти уловки сознания… они очень сильны. Когда я проходила обучение, преподаватели были рады внушить мне, что именно подготовка сознания, а не снадобья, определяет границу между успехом и провалом. Что элантазы, которые подготовили сознание, но не получили снадобья, имеют более высокую – я хочу сказать, пилот, гораздо более высокую – вероятность выполнить задание по сравнению с теми, кто принял снадобье, не подготовив свое сознание. Так что, как видишь, ситуация складывается в нашу пользу.

Тут она адресовала ему кивок и прямой, жесткий взгляд. Нежно-зеленые глаза ее были серьезными, как режущая кромка боевого клинка.

– Эту подготовку сознания, которая так важна для сохранения наших хороших результатов, называют Малой Смертью, и название точное. Точнее тебе не скажут ни в институте Танджалир, ни кто-либо из встреченных тобой элантаз. Потому что смысл и назначение всех этих игр разума в одном: разрушить – насколько это можно сделать, не потеряв навыков, существующую личность и построить новую. Предварительное снадобье облегчает эту работу, смягчая барьеры между мной и не-мной. Заключительное снадобье закрепляет новую меня чуть прочнее, что делает менее вероятным просачивание чего-нибудь от прежней меня и уменьшает вероятность ошибок в процессе выполнения задания и повышает прочность моей веры в то, что я всегда была той, кто я есть сейчас.

Тут он открыл рот – хоть и не может вспомнить, что собирался сказать. Кантра предостерегающе подняла изящную руку:

– Выслушай меня, – сказала она, и ему могло показаться, что в глазах у нее блестят слезы. – Просто выслушай меня до конца.

Он снова отодвинулся в глубину кресла, шевельнув пальцами в знаке «продолжай».

Она сидела, опустив голову. А потом вздернула подбородок и отбросила волосы с лица.

– Хотя шансы на стороне подготовленного разума, – сказала она, и ее губы чуть изогнулись в том, что, как ему показалось, она собиралась выдать за улыбку, – мы должны помнить, что я неопытна, а у плана наверняка будут недостатки. И потому я попрошу тебя, пилот Джела, о помощи. Ты будешь знать прежнюю меня – то, что останется, – которая скрывается под новой личностью. И если ты хочешь исполнить просьбу дамы, ты не должен – ни на мгновение не должен – замечать этого призрака. Та, кто прячет этого призрака в своем сердце, – она будет той, с кем ты имеешь дело. Называй ее только тем именем, которое она тебе назовет. Не делись с ней ни одной из своих важных тайн. Не рассчитывай на то, что она будет действовать, думать или чувствовать так, как это сделала бы пилот, которую ты видишь перед собой. Верь – и я знаю, что это будет нелегко, пилот, знаю! – верь, что, несмотря на все, она будет вести тебя к цели, которую мы перед собой поставили и которую приняли. Ты пообещаешь мне это, пилот?

И он дал ей свое слово, глупец! Солдат.

Тогда она улыбнулась, встала, протянула ему свою тонкую руку и попросила об успокоении и утешении.

Он дал ей и это – и воспоминание об этой близости стало одним из самых лучших в его жизни. Настолько, что ему стало немного грустно, что она не произошла в его жизни раньше, чтобы дольше можно было хранить это воспоминание.

Когда в его жизнь вошла тэй-Нордиф, властная и высокомерная, он задавил свой ужас и сдержал слово, данное своему пилоту. Он гордился тем, что ни разу не сбился, играя роль рабочего, перенося дерево и веши ученого.

А Кантра – или то, что осталось от Кантры в женщине, считающей себя Мэйлин тэй-Нордиф, – она сыграла свою роль не хуже или даже лучше. Он сомневался – да, сомневался, – что она справится с глушителем, и заранее содрогался при мысли о том, какие умственные ухищрения ему понадобятся, чтобы дело было сделано, но она все сделала сама, чисто и безукоризненно, лучшего и желать нельзя было.

Он пошевелил пальцами над клавиатурой, с усилием возвращая свои мысли к настоящему и к плану атаки. Сначала – осторожное прощупывание систем безопасности, защищающих различные мозги в башне, и создание карты иерархий и соединений.

«Этого хватит, чтобы занять тебя на час-другой, пока ученая приятно откушает со своими соратниками», – сказал он себе и ухмыльнулся.

Разобравшись с защитами, он сможет создать себе шпионов, а когда у него появятся карты, он сможет приняться за главную работу – получение уравнений, которые спасут ту жизнь, которая есть, от врагов всего сущего.

Ала Бин тэй-Велфорд взял бокал, занял свое обычное место у стола с закусками и оглядел зал. Вокруг него ученые собирались привычными группами из союзников и сотрудников и жадно углублялись в любимое времяпрепровождение всех обитателей башни Озабэй: попытки получить преимущество над своими коллегами.

Он переключил внимание на выставленные на столе блюда, представлявшие собой гораздо более занимательную перспективу, и стал мысленно сравнивать достоинства ягодного винегрета и маринованных крылышек гре-шомов. С ягодами невозможно было соблюдать опрятность, а пятна на одежде всегда вызывали досаду. С другой стороны, крылышки (а он очень любил маринованные крылышки грешомов, которые были деликатесом у него на родине) два раза из четырех отличались некой неприятной зернистостью. Он разработал алгоритм для предсказания появления некачественных крылышек, и, согласно этим расчетам, сегодня ожидалась неудачная разновидность. Наверное, можно было бы удовлетвориться печеньем или…

– Итак, – донесся до его слуха тихий зловредный голос Лимен чи-Фарло, – тэй-Азберг утверждает, что Межпространственная статистика приняла в постоянные члены ученую редких достоинств.

Он очень внимательно выбрал печенье и выпрямился. Убедившись, что он ее слушает, чи-Фарло наклонила голову – и плитки данных, вплетенные в ее многочисленные желтые косы, тихо защелкали друг о друга.

– Ученую… с интересным мышлением, сказал бы я, – ответил он. – Раз она предложила башне Озабэй за свое место такую монету.

Чи-Фарло подняла свой бокал, прикрывая им рот.

– Тэй-Азберг позволила нам узнать, что монета ученой опровергнет всю работу, на которой основаны достижения нашего мастера, – пробормотала она.

– Да, – равнодушно отозвался он. – Похоже, что это именно так.

Он прикусил печенье, задумчиво разжевал кусочек – и вздохнул. Отвратительно.

– Но это ужасно! – настаивала она. – Если Управляющие урежут бюджет кафедры…

Чи-Фарло легко входила в раж. На кафедре она занимала следующее за ним положение – и ему необходимо было, чтобы она оставалась спокойной и сосредоточенной.

– Спокойней, спокойней, – пробормотал он, доедая печенье и делая хороший глоток вина, чтобы забить его вкус.

Она резко захохотала.

– Вы способны демонстрировать спокойствие перед лицом катастрофы, поскольку вы – чистый ученый, но те из нас, кто хотел бы добиться, чтобы кафедра занимала подобающее место…

– Управляющие не урезали наш бюджет, – напомнил он ей. – Они даже не пригласили достойную тэй-Нордиф предстать перед ними и объяснить, кто она, что за работу сделала и как доказывает свои положения. Возможно, что они этого и не станут делать, – продолжал он, хотя на самом деле счел весьма вероятным, что Управляющие очень заинтересуются ученой тэй-Нордиф и ее доказательствами. Но если бы он сказал об этом чи-Фарло, успокоить женщину было бы трудно.

Он оглядел комнату, обнаружив у двери тэй-Палина, который беседовал с дэа-Сан и вел-Анбреком. Время, отображавшееся на стене позади небольшой группы достойных ученых, опасно приближалось к тому моменту, когда дверь будет запечатана, и те, кто останется по другую ее сторону, обязаны будут явиться с первым ударом Колокола Истины в кабинет главы своей кафедры для получения взыскания.

– Наша новая сестра по искусству опоздала, – злорадно пробормотала чи-Фарло.

– Пока нет, – отозвался он, продолжая осматривать зал.

Однако ученая тэй-Нордиф не появилась в нем за то время, пока его внимание было отвлечено. Печально. Он перевел взгляд на суровое бледное лицо чи-Фарло. Ему всегда казалось, что в ней есть доля внешней крови. Печально.

– У бедняги тэй-Палина усталый вид, – сказал он, поднимая бокал и выгибая бровь.

Чи-Фарло посмотрела на небольшую группу ученых и вздохнула.

– Утром он не казался усталым, – возразила она. – Тогда, когда в очередной раз успешно защитил свою работу.

– Конечно, не казался, – терпеливо ответил тэй-Велфорд. – Хотя, как я думаю, мы можем согласиться, что дискуссия была очень оживленной. Очень неприятно, что эти вызовы в последнее время начали приходить так часто. Если бы у ученого была возможность несколько дней отдохнуть… Он прекрасно защищает свою работу, но его крайне утомляют постоянные требования относительно подтверждения его результатов. И получить рану…

– Рану? – возмущенно фыркнула чи-Фарло. – Сегодня утром я не заметила, чтобы кто-то пробил его защиту.

– Я тоже этого не заметил во время доказательства, – согласился тэй-Велфорд. – Он хитроумен и скрыл свою слабость. Я узнал об этом только потому, что случайно зашел к нему в кабинет, когда он перевязывал порез. – Он посмотрел на чи-Фарло в упор. – Высоко на ведущей руке. Это должна была скрыть створка окна.

– Понятно. – Чи-Фарло поднесла к губам бокал и задумчиво сделала глоток. – Возможно, завтра наш достойный глава кафедры сможет найти тот отдых, которого он заслуживает.

– Возможно, – негромко отозвался тэй-Велфорд. – Действительно, это вполне вероятно. Потому что, конечно же…

Какое-то движение в дальнем конце зала привлекло его внимание. Конечно же, это закрывались двери… Нет! Согласно часам, до закрытия оставалось еще несколько секунд. И действительно, это оказалась не дверь, а ученая тэй-Нордиф, конечно же, по-прежнему облаченная в свой костюм Странника. Черный кушак постоянного члена подчеркивал стройность ее талии.

– Это и есть наша новая сестра? – Голос чи-Фарло был слегка резким, и тэй-Велфорд спрятал улыбку, вспомнив, что его заместитель ставила свою репутацию кафедральной красавицы так же высоко, как и свою научную репутацию, если не выше. – Довольно потрепанная, не правда ли?

– Она только что прибыла с Приграничья, – осторожно напомнил он и добавил, потому что не мог удержаться, чтобы не подразнить ее, совсем чуть-чуть: – Она будет очень недурна, когда оденется как подобает и отдохнет с дороги.

Чи-Фарло фыркнула и подняла свой бокал. Тэй-Велфорд плотнее сжал губы, когда тэй-Нордиф прошла к группе, среди которой стоял тэй-Палин, и низко поклонилась, прикоснувшись кончиками пальцев колбу – образчик вежливой скромности. Тэй-Палин что-то сказал, и она выпрямилась. Последующие жесты сказали тэй-Велфорду, что ее представляют дэа-Сан и вел-Анбреку.

Дверь зала захлопнулась – и засов опустился с довольно громким стуком. Было замечено, что тэй-Нордиф вздрогнула и резко повернула голову, ища источник звука, что весьма порадовало вел-Анбрека.

– Она сядет с тэй-Палином за первой трапезой! – раздраженно пробормотала чи-Фарло. – Право, она высоко себя ставит!

– Правда? – Тэй-Велфорд улыбнулся и шагнул вперед, просовывая ладонь ей под локоть, чтобы увлечь ее с собой. – Тогда давайте и мы поставим себя высоко.

– С какой целью? – спросила она, но постаралась не отставать от него.

– Думаю, что у нашей новой сестры найдутся для нас интересные рассказы о Приграничье, – объяснил он.

– Ох уж это Приграничье! – начала было она, однако ей хватило благоразумия проглотить остаток своей фразы, поскольку в этот момент они уже присоединились к группе вокруг тэй-Палина.

– А вот и вы, тэй-Велфорд! – вскричал вел-Анбрек. – Я уже начал думать, что вы упустите возможность!

Противный старик. Удивительно, как это никто не бросил ему вызова просто для того, чтобы избавить сообщества от источника постоянного раздражения. Однако у мерзкого старика были тесные связи с Управляющими – что и составляло тайну его долгожительства.

– Надеюсь, – ровным голосом ответил тэй-Велфорд, – что я никогда не упускаю возможности получить информацию.

– А чи-Фарло вам ничего не могла сказать? Вел-Анбрек громко захохотал своей собственной шуточке.

– Значит, – сказала дэа-Сан, обращаясь к Мэйлин тэй-Нордиф, – вы – ученица Лиада? Интересно…

– С ней ее клинок истины! – прервала ее чи-Фарло.

– Ну, конечно же, с ней клинок истины, – отозвался вел-Анбрек, перебив ее в свою очередь. Его голос был пронзительным и сварливым. – Мне она не кажется дурой. А вам, ученый?

– Право, я не могу…

– И раз все остальные ученики Лиада были убиты насмерть, как только…

– Гор Тор, – огрызнулась дэа-Сан, – вы преувеличиваете. Не все ученики Лиада…

Вел-Анбрек махнул трясущейся рукой, чуть было не задев бокал тэй-Палина.

– Все, кто хоть что-то значил, – жизнерадостно отмахнулся он. – А юный тэй-Палин, насколько я помню, нам сообщил, что наша новая сестра прилетела прямо с Приграничья. Помнится во время моих собственных странствий я даже спал с клинком истины. А ты разве нет, Элвред?

– Нет, конечно! Надеюсь, что я ни разу не допустила, чтобы традиции цивилизации были затуманены…

– Ха! – решительно заявил старик.

– Суть вопроса, как я полагаю, – сказал тэй-Палин, хладнокровно перебивая обоих, – состоит в том, что клинки истины откладываются со звуками Колокола Милосердия. Их не надевают на общую трапезу, ученый тэй-Нордиф.

Она тут же низко поклонилась и осталась в этой позе.

– Простите меня, ученые, – смиренно проговорила она. – Я не знаю обычаев.

– Вот как, – сухо отозвался ученый тэй-Палин. – Я надеялся, что ученый тэй-Велфорд намекнет вам на общепринятые модели поведения. Для него нехарактерно настолько пренебречь той, кто станет членом его собственной кафедры.

Тэй-Нордиф медленно выпрямилась и устремила на тэй-Велфорда жесткий взгляд. Он улыбнулся ей и поднял свой бокал, ожидая реакции.

– Ученый был настолько добр, что предупредил меня, чтобы я вовремя пришла на трапезу, сударь, – сказала она тэй-Палину. – Я оцениваю его как человека, который не раздает советы даром, – и я очень рада тому, что не оказалась его должницей.

Такой ответ был довольно смелым, с одобрением решил тэй-Велфорд. Ученому не годится быть робким.

– Вы очень любезны, приписывая тэй-Велфорду столь благородные мотивы, – ответила дэа-Сан. – Однако скорее всего он просто забыл.

– Несомненно, несомненно! Наш уважаемый тэй-Велфорд бывает таким рассеянным! – подхватил ученый вел-Анбрек. – Все мысли устремлены на более высокие предметы! – Он захохотал: собственная острота так ему понравилась, что он ее повторил. – На более высокие предметы! Ха!

Он поднял свой бокал, обнаружил, что он пуст, и поднял, продолжая кудахтать.

Тут же рядом с ним оказался прислужник, одетый в очень короткую тунику и полумаску из смартнитей. На его гладкой голове стоял поднос.

Вел-Анбрек небрежно поставил на поднос свой опустевший бокал и взял себе полный. Остальные в их группе, нуждавшиеся в этом же, тоже взяли вина, включая тэй-Нордиф. Тэй-Велфорд с полным бокалом лениво смотрел, как она неспешно повернула голову направо и пристально посмотрела вдоль зала, потом налево, потом оглянулась назад. После этого она снова устремила взгляд на старого ученого.

– Прошу меня извинить, сударь, – любезно сказала она, – но я не слышала о том, что все ученики мастера Лиада были… убиты, сказали вы? Мне это кажется поразительным.

– И тем не менее, – ответила ей дэа-Сан, – даже если сделать поправку на преувеличение, действительно похоже, что большинство учеников Лиада познали свою смертность прежде, чем плоды их трудов были собраны. В высшей степени досадно с точки зрения развития направления.

– Да, это должно быть досадно, – согласилась тэй-Нордиф, и в ее словах не заметно было иронии. – И в то же время, сударыня, вспоминаются слова великого философа бин-Арли: «Трудности создают величие». Возможно, это неприятное обстоятельство приведет к созданию еще более великих и блестящих работ со стороны тех, кто, как я полагаю, составляет ядро и является хранителями нашего направления.

– И каким, – деликатно спросил тэй-Велфорд, нарушая неловкое молчание, воцарившееся после этих слов, – вы находите положение дел в Приграничье, ученый тэй-Нордиф? Мы здесь так удалены от всего… Если бы не определенное сокращение числа ученых, являющихся с прошением о постоянном членстве, мы бы вообще не узнали о том, что идет война, – не говоря уже о состоянии конфликта.

Зеленые глаза посмотрели на него с неприятной прямотой.

– Но вы ведь не думаете, что я стремилась попасть в зоны военных действий, ученый? Заверяю вас: я внимательно следила за предупреждениями и старалась держаться как можно дальше от активных столкновений.

– Но ведь любой здравомыслящий человек может… – начала чи-Фарло и замолчала, потому что тэй-Нордиф снова выполнила свой странный осмотр всех уголков зала.

– Прошу прошения, ученый, но что это вы? – резко осведомилась дэа-Сан. – Пусть вы только что вернулись из Приграничья, это не дает вам права вести себя невежливо.

Мэйлин тэй-Нордиф недоуменно заморгала.

– Я прошу у вас прощения, ученый. В чем я была невежлива?

Дэа-Сан ощетинилась.

– Ученый чи-Фарло обращалась к вам, а вы просто начали поворачивать голову в этой вашей странной манере, игнорируя ее! Я бы назвала это невежливостью, но, возможно, в Приграничье…

– В Приграничье мы называем такие вещи не невежливостью, а умением выживать, – перебила ее тэй-Нордиф. – Попрошу у вас прошения, ученый, но я бы предположила, что прошло уже некоторое время с тех пор, как вы в последний раз были в Приграничье. Вы могли забыть о том, что чрезвычайная и постоянная бдительность необходимы просто для того, чтобы оставаться в живых. Когда к этому прибавляются требования работы, то нужно выработать некие стратегии и неукоснительно им следовать. И потому я приучила себя внимательнейшим образом осматривать окружающую обстановку каждые три сотни ударов сердца, и выполняла эту методику настолько регулярно, что теперь выполняю эту функцию, не нарушая сосредоточенности, которая необходима для моей работы.

Наступило короткое молчание, а потом чи-Фарло ответила с достойной восхищения сдержанностью:

– Но мы не в Приграничье, ученый тэй-Нордиф. Мы в трапезной и в безопасности среди наших коллег.

– Несомненно, это так, – ответила тэй-Нордиф. – И несомненно, со временем я выработаю иную методику, которая будет учитывать существующие здесь условия. Разве вы не используете подобные приемы для того, чтобы очистить свой разум для погружения в работу?

Чи-Фарло, про которую можно было со всей справедливостью сказать, что ее амбиции двенадцатикратно превосходят ее искусство, только пробормотала: «Конечно!» и подняла свой бокал. Тэй-Велфорд подумал, что тэй-Нордиф может почитать себя счастливой, поскольку только что получила место и потому слишком незначительна, чтобы чи-Фарло бросила ей вызов.

– Вы позволите той, кто уже много лет является постоянным членом, дать вам совет, ученый тэй-Нордиф? – спросила дэа-Сан.

– Напротив, ученый, я буду благодарна за любую помощь, – ответила та и снова повторила свой странный осмотр зала.

Дэа-Сан вздохнула.

– Думаю, вы убедитесь, – громко заявила она, – что наилучшей методикой здесь, в центре нашей науки, будет просто погрузиться в работу, доверяя защитам нашей башни и добрым намерениям ваших коллег.

А вот это, подумал тэй-Велфорд, отпивая вино, является четким рецептом катастрофы. Ему интересно было, окажется ли их новая сестра настолько глупой, чтобы им воспользоваться.

Колокол ударил снова, призывая всех к столу. Тэй-Велфорд принял руку дэа-Сан. Чи-Фарло, конечно же, избрала своим товарищем по трапезе тэй-Палина. Это оставило тэй-Нордиф вел-Анбрека, и надо сказать, что она предложила ему руку весьма любезно. После этого они дисциплинированно проследовали к столу и заняли места. И при этом ученый тэй-Нордиф снова продемонстрировала бдительность.

Он закончил перевязывать рану – это и без того неловкое дело затрудняла дрожь заледеневших пальцев.

Ранен! В него стреляли, ему нанесли настоящий и сильный ожог, хотя боли не было. Отсутствие боли его тревожило – но как-то далеко. Он подумал, что это может быть шоком. Причины для шока у него определенно были.

И в то же время всё могло быть гораздо хуже. Хохот солдат до сих пор раздавался у него в ушах, кожа дергалась от жара лучей, которые проходили близко… близко. Он бросился бежать, и бежал, пока ему не начало казаться, что сердце у него разорвется. И по-прежнему слышал, как они хохочут, стреляют – но не преследуют его.

Очевидно, он был слишком малозначителен, чтобы его преследовать. Это стало для рослых солдат игрой. Развлечением, и только. И если бы он погиб в результате их веселья – так кому какое дело, что одним гражданским станет меньше, и к тому же таким, которому все равно следовало бы погибнуть вместе со своим кланом и со всем Звездным Кольцом!

Очень холодно.

Одной рукой он запихнул испорченные куртку и рубашку в освежитель, а потом вытащил из ящика одеяло и завернулся в него.

Пошатываясь, он вошел на мостик и почти рухнул в кресло пилота, жмурясь на яркий свет от пульта. Один индикатор привлек его внимание, он повернул кресло так, чтобы дотягиваться до пульта здоровой рукой, и прикоснулся к кнопке соединения.

– «Крыло Света», – сказал он и был рад услышать, что его голос звучит ровно.

– Дежурный порта, – пришел ответ. Четкий деловой голос напомнил ему Фрейю. – Просьба об изменении времени отлета удовлетворена. Ждите разрешения на взлет.

Его пальцы начали двигаться самостоятельно, открывая буферное устройство. Где-то на пульте индикатор переменил цвет с синего на оранжевый, а потом снова стал синим. Послышался звон. Все было обычным, правильным и значило, что корабль работает, как положено.

Включились экраны. Он прищурил глаза, рассматривая детали, и снова его пальцы начали действовать, пробуждая двигатели, вводя координаты в навигационный мозг, подтверждая маршрут полета. Отстраненно он подумал, что человеку, получившему ранение, человеку, которому так холодно – может быть, такому человеку не следовало уточнять маршрут полета и готовить корабль к старту. Однако эта мысль была очень далекой – а сейчас надо делать дело. Надо улететь с Корака немедленно. Надо… Мысль исчезла, но это было не важно: пальцы знали свое дело. Пилот доверяет своим пальцам, или он вообще ничему не доверяет, говаривал дядя Сэ Зар, а если и существовал пилот, которому следовало подражать, то Сэ Зар…

Что-то запищало, огни вспыхнули, на главном экране появились орбитальные траектории, данные по энергии, расписания. Его пальцы пришли в движение в последний раз – и корабль собрался и рванулся вверх. Подъемная сила вжала его в кресло. Он смутно понял, что не закрепился, но не смог дотянуться здоровой рукой до крепления сети, так что оставил ее болтаться. Давление росло, и это было приятно. Корабль – старина «Крыло Света» сделал столько взлетов с планет, сколько он сам лет не прожил. И «Крыло Света» само знало, что надо делать. Тор Ан предоставил ему действовать, надеясь, что его пальцы заметят любой огрех и введут необходимые поправки.

Корабль вышел на орбиту без происшествий. Главный экран показал звезды. На вспомогательном экране возникла звездная карта с ясно отмеченным маршрутом и точками перехода. Менять их не было оснований, хотя сейчас он не в состоянии был вспомнить, зачем ему на Землетуман. У его пальцев была причина. Пилот доверяет своим пальцам и своему кораблю. На этот момент они были единственным, что у него осталось.

Он потерял сознание задолго до перехода, но «Крыло Света» знало, что делать.

7. Башня Озабэй, Землетуман

Джела решил, что быть невидимым чудесно. Главное было не забывать, что он моментально и катастрофически станет не-невидимым, если забудет свою роль и перестанет вести себя так, словно он ненамного умнее булыжника.

Или, как в данном случае, вешалки. Его роль заключалась в том, чтобы стоять безмолвно и неподвижно и держать комбитрико, накидку, кушак, клинок и перчатки тэй-Нордиф, пока она, облаченная только в так называемый дисциплинарный браслет, шагнула на устройство, которое портниха называла «примерщиком». Портниха долго возилась с тем, располагая ступни, плечи и бедра женщины, пока наконец…

– Вот так! Будьте любезны сохранять эту позу, ученый!

Портниха поспешно сбежала с подставки к маленькому пульту и быстро прикоснулась к нескольким пластинам. Лучи разных цветов вырвались со всех сторон и обволокли фигуру женщины тревожным свечением. Дже-ла чуть дернулся, когда ее волосы начали подниматься, но заставил себя успокоиться. Портниха у дальней стены удовлетворенно хмыкнула и склонилась над пультом. Свет чуть поблек.

– Теперь вы можете сойти с примерщика, ученый. Через миг ваша мантия и туфли будут здесь.

Она помедлила, а потом быстро бросила взгляд в его сторону, задумчиво поджимая губы.

– Вы не хотите облачить вашего… слугу более подобающим образом? – спросила она.

Тэй-Нордиф медленно повернулась – насколько он мог понять, совершенно не смущаясь своей наготы – и смерила его долгим оценивающим взглядом.

– Мне кажется, он одет в соответствии со своей ролью, – сказала она портнихе. – Что вы находите неуместным?

Портниха опустила голову.

– Просто большинство слуг башни одеты так, как вы видели вчера вечером за общей трапезой или… ну, здесь!

Это было сказано в тот момент, когда из заднего помещения вошла малышка с охапкой ткани в руках. На одной руке у нее висели туфли. Портниха приняла охапку, отрывисто приказала: «Останься!» и широким взмахом руки показала, что ученый может смотреть, сколько ей вздумается.

Джела, которого смотреть не приглашали, тем не менее это сделал.

Малышка, застывшая на месте по приказу своей хозяйки, была облачена в предельно коротенькую синюю юбочку. Ошейник с камнем, очень похожим на тот, что был на браслете тэй-Нордиф, был плотно затянут на ее шее, а ее глаза… нет, понял Джела с подползающим к сердцу ужасом – ее глазницы!., были оплетены сеткой смартнитей.

Ученый тэй-Нордиф хмыкнула.

– Это прекрасно для демонстрируемых формы и размера, – сказала она, – но я полагаю, что нам не нужно оскорблять чувства ученого сообщества, заставляя их лицезреть Джелу, одетого так же.

– Как скажете, – пролепетала портниха, искоса бросив на него быстрый взгляд. – Могу я напомнить, что маска может оказаться полезной, поскольку информация, передающаяся с центрального служебного мозга, будет сбивать все изображения реального времени и тем самым оберегать святость вашей работы. – Она щелкнула пальцами, отдавая приказ все еще неподвижной малышке. – Слуги, которых выращивают для башни, разумеется, слепы, и тогда маска служит как навигационное устройство.

– Возможно, башня Озабэй требует от своих слуг такой степени интеллектуальной строгости, какая не требуется – и не желательна – для простого агрикультурного кобольда, – сказала тэй-Нордиф, пожимая своими изящными плечиками. – Даже если бы у Джелы хватило ума заметить мою работу, способность к пониманию определенно отсутствует.

– Как скажете, ученый, – пробормотала портниха. Она бросила резкое «Иди!» малышке, которая тут же удалилась, двигаясь вполне уверенно. – Одно только слово к вашему сведению. Другие могут пожелать…

– Если будут жалобы, – высокомерно перебила ее тэй-Нордиф, – пусть они адресуются мне.

– Конечно, ученый. – Портниха поклонилась, а потом деловито пошла к ней, зажав туфли под мышкой и расправляя на ходу ткань. – Ваша мантия, ученый, если вам угодно будет ее надеть.

Ученый тэй-Нордиф протянула руки, и портниха надела на них мерцающие рукава.

По мнению Джелы, одеяние было весьма обременительным: оно было сшито из слишком большого отреза ткани густого красновато-коричневого цвета. Мерцание было загадкой, хотя он был готов поспорить – если бы было с кем, – что в ткань были вплетены смартнити. Это было любопытно – если не просто тревожно. Если центральному служебному мозгу также поручено следить за учеными или управлять ими…

Портниха застегнула мантию спереди, по очереди подала туфли, и тэй-Нордиф просунула в них свои изящные стопы.

– Джела, ко мне!

Получив вызов, он направился к хозяйке, пока она не приказала ему остановиться и передать ее кушак портнихе. Сделав это, он стал дожидаться, пока эта достойная особа не обернула его вокруг тонкой талии тэй-Нордиф, аккуратно подвернув концы.

Тэй-Нордиф опустила руки. Широкие рукава упали точно до костяшек ее пальцев, подол мантии коснулся подъема новых мягких туфелек. Золотистая кожа и светлые волосы каким-то образом позаимствовали цвет от темной материи и словно засияли.

– Джела! Подай мне мой кинжал, рукоятью вперед!

Он послушался, обращаясь с плохо ухоженным клинком так, словно его балансировка была не лучше, чем у ломика, и стоял, тупой и неловкий, пока она размещала кинжал так, как считала нужным. Покончив с этим делом, она забрала у него смартперчатки и, держа их в руке, снова повернулась к портнихе. Не получив новых приказаний, Джела остался там, где остановился, с перекинутыми через руку комбитрико и накидкой.

– Мне понадобится больше одной мантии.

– Конечно, ученый. Вы можете заказывать столько, сколько пожелаете. Их стоимость будет списываться с вашего счета.

– С моего счета, вот как? – Тэй-Нордиф устремила на нее свои холодные зеленые глаза. – От кого я могу узнать состояние моего счета?

– От казначея, ученый, – ответила портниха и отступила на шаг.

Ее руки дергались и сплетались, словно обладали собственной жизнью и волей.

– А! Тогда я, прежде чем заказывать дополнительные мантии, переговорю с казначеем.

– Как вам будет угодно, ученый.

Она наклонила голову и метнула взгляд на одежду, которую держал Джела.

– Если ученый будет так добра, что прикажет своему слуге положить костюм странника сюда, вот на этот стол…

Тэй-Нордиф выгнула бровь.

– Разве башня выкупает у меня одежду? – осведомилась она.

Портниха воздела руки, бессмысленно шевеля пальцами.

– Таков обычай, ученый. Вы сбросили оболочку Странника и возродились в оперении полноправного члена.

– Ясно, – отозвалась ученый тэй-Нордиф. После короткой паузы она наклонила голову: – Конечно же, против обычая возражений быть не может. Как говорит нам великий философ бин-Арли, «обычай сметает на своем пути все».

Портниха заморгала, но сумела слабо откликнуться:

– Совершенно верно, ученый.

– Совершенно верно, – повторила женщина. – Джела! Положи эту одежду туда, куда тебе покажет портниха.

Джела медленно повернулся к портнихе. Та прикусила губу и отошла назад на полдюжины шагов, после чего прижала ладонь к столику у пульта.

– Положи их сюда, – сказала она дрожащим голосом. Он затопал вперед, так что портниха содрогалась от каждого тяжелого шага, и сбросил одежду на то место, которое она указала – не без сожалений. Накидка не имела значения, будучи сшита всего лишь из ткани странствий, а вот комбитрико… Комбитрико было легкой броней. Настолько легкой, что любой настоящий солдат назвал бы ее вообще никакой, но ее хватило бы, чтобы остановить острие слабого удара ножом – или уменьшить силу решительного выпада. Ему неприятно было думать о том, что между Кант… ученой тэй-Нордиф и клинком истины не будет ничего, кроме слоя смартткани. Невозможно было определить, как к этому относилась сама тэй-Нордиф, хотя то, что помедлила, отдавая одежду, обнадеживало.

– От меня здесь еще что-то нужно? – спросила она у портнихи.

– Нет, ученый, – ответила женщина, запинаясь.

– Тогда все хорошо. Джела! Следуй за мной! Тэй-Нордиф сошла с возвышения, колыша мантией, переступая легко, – но далеко не так легко и свободно, как это делала пилот Кантра. Повинуясь приказу, он следовал за ней, отставая на три шага – не больше и не меньше, – опустив глаза и стараясь использовать слух, обоняние и периферийное зрение настолько активно, насколько мог себе позволить.

– Единственная оставшаяся в живых ученица Лиа-да, вот как?

Седые брови женщины-казначея иронически поднялись, из-под них глянули глаза – острые, голубые и жесткие, как лед.

Ученая быстро поклонилась.

– Мэйлин тэй-Нордиф, – сказала она своим высоким, резким голосом. – Я пришла узнать о состоянии моего счета.

Казначей поджала губы.

– О состоянии вашего счета? У вас нет счета, ученый. Вы тратите ресурсы сообщества до тех пор, пока ваша работа не найдет покровителя, готового оплатить ваши расходы, или пока изобретатели не найдут вашей работе практическое применение и не смогут ее продать. В первом случае средства, данные вашим покровителем, прежде всего должны будут погасить накопившуюся за вами задолженность. В последнем случае вы будете получать десять процентов оттого дохода, приносимого продажей или арендой прикладной системы, в которую вошла ваша работа, каковые средства вначале будут погашать накопившуюся за вами задолженность. В настоящий момент…

Она подняла свой жезл и рассеянно перебрала нити.

– Да, – сказала она, бросив небрежный взгляд на экран, – в настоящий момент ваш долг перед башней составляет восемнадцать квинт. – Она улыбнулась. – В эту сумму входит аренда вашего жилища и вашего кабинета до конца месяца, одна трапеза в день для вас на оставшуюся часть месяца, ваше одеяние, оборудование и складское помещение, и ваша доля обслуживания башни.

Ученый тэй-Нордиф стояла молча, чуть наклонив голову к плечу и задумчиво заправив руки в рукава своего одеяния.

– Есть ли еще какой-либо способ, которым я была бы рада быть вам полезной, ученый? – осведомилась казначей, и ее улыбка стала откровенно насмешливой.

– Я была бы благодарна, – четко ответила тэй-Нор-Диф, – если бы вы любезно проинструктировали меня, как я могла бы положить на свой счет флан.

Улыбка казначея немного померкла.

– Флан, – повторила она.

– Именно столько сейчас я имею при себе, – сказала тэй-Нордиф. – Если эта сумма слишком мала, я, конечно, буду рада добавить еще один, но в этом случае операцию можно будет провести только завтра.

Казначей откашлялась.

– Я могу принять флан на ваш счет, ученый. Вы понимаете, конечно, что ваши текущие траты будут вычтены…

– … немедленно, – перебила ее ученый. – Да, я это прекрасно поняла, спасибо. Вы не могли бы сказать мне, хватит ли оставшихся шести квинт на то, чтобы получить пропускную плитку?

– Пропускные плитки стоят шесть каролов пара, – ответила казначей.

Джела, стоявший в трех шагах позади ученого и на один шаг правее, решил, что в ее голосе начало звучать легкое раздражение.

– В этом случае я хочу получить две, с вашего разрешения, – сказала ученый спокойным голосом.

Казначей развернулась вместе с креслом, из сетки гнезд у себя за спиной выхватила зеленую папку, повернулась обратно и стремительным движением швырнула пакет, закрутившийся как снаряд, несущий смерть…

Джела сжал зубы и заставил застыть мышцы, которым хотелось совершить прыжок, подавил инстинкты, требовавшие от него принять удар и защитить своего пилота…

«Никогда, – услышал он из своей памяти глухой шепот, – ни на секунду не показывай, что видишь этого призрака».

«Правильно, – сказал он себе, впервые утешаясь привычной для кобольда тупой неподвижностью. – Она – не твой пилот. Твоего пилота…»

Но он не смог добавить «нет в живых», пусть даже она сама наверняка бы так сказала.

Неперехваченный снаряд продолжал лететь по своей траектории. Запоздало и неуклюже, тэй-Нордиф попыталась вытащить из рукава руку, заслонилась – пакет отлетел от ее запястья, ударился высоко о стену и со стуком упал на пол.

– Джела! – приказала тэй-Нордиф. – Подними это, – она указала на пакет, – … и принеси мне.

Он пришел в движение, неспешно прошагав к упавшему пакету, ощущая на себе пристальный взгляд казначея. Наклонившись, он поднял папку, а потом протопал назад, чтобы вложить ее в протянутую руку своей хозяйки.

– Хорошо, – бросила она небрежно. Она вложила пакет себе за кушак и снова протянула руку. – Джела, – четко проговорила она, – дай мне мой кошель.

Под внимательным взглядом казначея он отсчитал три своих медленных, спокойных удара сердца, потом стал шарить в карманах жилета, неуклюже вытащил потертый вельветовый кошель и протянул его неуверенно.

Тэй-Нордиф нетерпеливо вздохнула, выхватила кошелек, растянула завязку и шагнула к столу казначея.

– Один флан, как было договорено, – сказала она. – Входит ли в обычай выдача квитанции о принятых средствах?

Губы казначея вытянулись в ниточку, мышцы лица напряглись.

– Ваш счет доступен вам в любое время с любого терминала, связанного с Администрацией Озабэй, ученый.

– Я благодарна, – сказала тэй-Нордиф с поклоном, который, как решил Джела, был сделан ровно настолько низко, чтобы не стать откровенно грубым.

Казначей фыркнула и развернулась к своему экрану, снова взявшись за свой жезл.

– Удачного вам дня, ученый. Да будет ваша работа плодотворной, а все доказательства верными.

Идентификационная пластинка на секунду засияла оранжевым светом, раздался мелодичный перезвон – и искры света заплясали под тусклой поверхностью двери, соединяясь между собой, пока не слились в яркие буквы: «Мэйлин тэй-Нордиф».

Женщина издала возглас удовлетворения (нечто между смешком и вздохом) и оторвала ладонь от считывателя. Дверь тут же открылась, и в комнате за ней зажегся свет.

В отличие от спартанского и аккуратного жилого помещения кабинет оказался неприбранным и захламленным. Джела подумал, что устроить такой большой беспорядок в такой маленькой комнатке – само по себе достижение.

Полки закрывали три стены, но свитки и наборы данных, когда-то занимавшие их, отсутствовали, оставив только пыль и горсть несвязанных между собой логических плиток.

Зато на выщербленном и исцарапанном керамическом столе в центре комнаты громоздились обрезки трубок и шлангов, несколько бутылей с надписью «яд», переносная камера для расщепляющихся материалов, большая деревянная коробка без крышки, доверху набитая измятой и заляпанной тканью, и на этой ткани крепко спала оранжевая кошка.

– Ну что ж, – сказала тэй-Нордиф, обращаясь, похоже, к самой себе, – мне приходилось работать и в не столь хороших условиях.

Не без труда она протиснулась мимо стола и склонилась над конторкой, втиснутой в дальний и хуже всего освещенный угол, словно прежний хозяин кабинета хотел просто от нее избавиться. Джеле показалось, что реальная работа шла за столом, хотя что…

В дальнем углу замигал свет – это зажегся рабочий экран. Ученая немного повозилась в полумраке, нашла жезл ввода и выпрямилась, скользя пальцами вдоль его поверхности, стремительно переплетая нити. Джела был вынужден перейти к своей роли валуна, устремив взгляд на кучу мусора на столе и пытаясь понять смысл странных элементов, представить себе, что за устройство можно было составить из них.

– Джела, – сказала тэй-Нордиф тем задумчивым, нерезким голосом, который означал, что почти все ее мысли заняты чем-то гораздо более важным, чем он. – Отойди от двери.

Такой приказ, отданный кобольду, был весьма неопределенным, и это могло показывать, что она на самом деле думает о чем-то другом. Тем не менее он рассчитывал, что тэй-Нордиф даст ему ясный сигнал, если он загородит ей цель, и потому он неспешно переместился – медлительно, тупо и тяжело – вправо, что освободило доступ к двери и также дало ему удобную позицию, откуда виден был и вход, и его хозяйка.

В течение шести секунд не происходило ничего. Тэй-Нордиф продолжала работать своим жезлом, сосредоточив внимание на экране. Кошка в коробке потянулась и вздохнула, не просыпаясь.

Раздался звуковой сигнал, за которым последовал весьма запыхавшийся голос:

– Труденткател-Аштон явилась, ученая тэй-Нордиф. Тэй-Нордиф не оторвалась от своего экрана.

– Войдите, – рассеянно ответила она, и дверь открылась, впустив взволнованную молодую женщину в комбитрико и рабочем ремне, увешанном инструментами и плитками, свитками и самописцами – но без клинка истины или какого бы то ни было иного оружия, насколько это мог определить Джела.

– Ученый тэй-Нордиф, позвольте мне сказать, что для меня честь… – начала она.

Ученая даже не отвела глаз от своего экрана.

– Объясните, – прервала она ее, – состояние, в котором я нашла мой кабинет.

Трудентка тел-Аштон судорожно сглотнула.

– Слушаюсь. Этот кабинет прежде занимал ученый сер-Динтер, который не смог должным образом обосновать свою работу…

– Это имеет какое-то отношение к состоянию моего кабинета, трудентка? – резко перебила ее ученый.

Она повернулась от экрана, зажимая между ладонями дремлющий жезл.

Трудентка поспешно поклонилась.

– Ученый, я просто хотела объяснить, что аппаратура и… и…

– Отсутствие стандартных приборов? – резко оборвала ее ученый тэй-Нордиф. – Отсутствие логических плиток, рамок и средств хранения данных? Тот факт, что единственное кресло сломано, а терминал некондиционный?

Молчание.

– Трудентка, я жду объяснения этих недосмотров и помех моей работе. Я должна воспринимать прискорбное состояние этого кабинета как вызов? Возможно, здесь есть какой-то ученый, который счел мою работу недостойной? – Она задумчиво наклонила голову. – Может быть, это вы…

Трудентка тел-Аштон воздела руки – и Джела распознал неподдельный ужас.

– Ученый, нет! С моей стороны не было намерения… Труденты были чрезмерно… То есть я не ожидала, что новый ученый прибудет настолько быстро и что Второй председатель направит вас сюда, когда есть другие кабинеты, которые уже… Если бы я знала, что он хочет, чтобы вы находились рядом с ним и с Первым председателем…

Она запнулась, ахнула и нашла выход в поклоне – настолько глубоком, что согнулась пополам. В этой позе она оставалась до тех пор, пока тэй-Нордиф не приказала ей – довольно нетерпеливо – встать прямо.

Это трудентка сделала с заметным трепетом. Она расправила плечи и крепко стиснула пальцы на пряжке ремня.

– Так лучше. Я буду ожидать, что вы будете держаться так, как подобает ученому, пока будете служить моим трудентом, – заявила ученый тэй-Нордиф решительно и без экивоков. – Ученые не прибегают к оправданиям: их прибежище – хорошая работа и исчерпывающие доказательства. И теперь, – она повела жезлом, указывая на комнату в целом, – я требую, чтобы этот кабинет был приведен в порядок. Здесь будут два стула в добавление к моему рабочему креслу, и ни один из них не будет сломанным. Здесь будут стандартные справочники. Здесь будут логические плитки и плитки с данными и несколько крупных рамок, в дополнение к обычному набору. Вот это, – жезл указал на захламленный стол, – будет убрано. – Она опустила жезл. – Вам понятно, трудентка?

– Да, ученый, – ответила та хриплым голосом. – Однако я должна поставить вас в известность относительно определенных бюджетных ограничений. Те, чьи работы приносят башне доходы или покровителей, получают…

Жезл взметнулся вверх так стремительно, что трудентка отшатнулась.

– Моя работа, – заявила Мэйлин тэй-Нордиф, и каждое ее слово было твердым и холодным как камень, – является важнейшей. Я не допущу, чтобы потуги любого другого ученого были поставлены выше. Вы слышали, что мне требуется для того, чтобы вести работу – и вы это добудете. Я не знаю и не интересуюсь тем, как именно вы это сделаете. Можете украсть, если понадобится. Но вы доставите все, что мне требуется. Вы меня поняли, трудентка?

– Да, ученый, – прошептала трудентка.

– Хорошо. Можете начать с того, что уберете этот стол.

– Да, ученый, – снова прошептала трудентка, а потом добавила чуть громче: – Я моментально вернусь с тележкой.

– Хорошо. Я велю двери вас впустить. Трудентка ушла. Тэй-Нордиф снова повернулась к экрану, быстро перебирая пальцами нити на жезле. Дже-ла стоял и ждал.

Кошка, во время всего предшествовавшего скандала крепко спавшая в своей коробке, вдруг резко вскочила, шевеля ушами. Ее большие янтарные глаза устремились на Джелу. Животное село и начало вылизывать себе плечо.

Прошло время – не слишком долгое.

Дверь дала сигнал и открылась, впуская трудентку с обещанной тележкой. Она остановилась на пороге, хмуро рассматривая проблему, и, похоже, впервые заметила его самого. Ее глаза – карие и слегка навыкате – расширились, но в отличие от кошки она не смогла превратить свое изумление в более полезную деятельность.

– Джела для вас не представляет интереса, трудентка. – Тэй-Нордиф не отрывала взгляда от экрана. – Позовете его, если вам понадобится помощь, чтобы поднять что-то тяжелое. Джела! Помогай трудентке по ее просьбе.

Трудентка судорожно сглотнула. Ее губы приоткрылись, но она не издала ни звука. В конце концов она просто повернулась к нему спиной и начала собирать со стола всякую всячину и в полном беспорядке переносить ее в тележку. Она проявила достаточную, с точки зрения Джелы, осмотрительность насчет бутылей с ядом, а также достаточно тщательно проверила, что в переносной камере ничего нет и что источник питания отсоединен. Покончив с этим, она переключила свое внимание на коробку и кошку в коробке – та прервала свое мытье и с интересом за ней наблюдала.

Трудентка протянула руку – слишком сильно дрожащую, чтобы показаться уверенной. Кошка небрежно взмахнула лапой – и трудентка отскочила, засовывая в рот окровавленный палец.

Кошка зевнула.

Трудентка сжала губы, пошарила за ремнем и извлекла пару грязных рабочих перчаток. Натянула одну из них на пораненную руку.

– Оставьте ее, – приказала из дальнего угла тэй-Нордиф.

Трудентка растерянно моргнула:

– Кого оставить, простите?

– Кошку! – рявкнула ученый, явно не настроенная терпеть чужую глупость. – Оставьте ее.

Трудентка подняла взгляд на лицо Джелы. Ничего на нем не обнаружив, она снова посмотрела на кошку.

– И коробку тоже, ученый?

– Если без этого нельзя. Джела! Подними коробку. Подними кошку – осторожно. Принеси коробку и кошку – осторожно! – сюда ко мне. Сейчас же.

Он неспешно повиновался. Трудентка отошла, предусмотрительно убрав тележку у него с дороги. Кошка в коробке наблюдала за его приближением с интересом, повернув вперед ушки. Насколько Джела смогу судить по языку ее тела, она была спокойна, не агрессивна – точно такой же она была за мгновение до того, как поцарапала трудентку.

Однако трудентка подходила к кошке спереди. К счастью для него, он был кобольдом, у которого едва хватало сообразительности выполнять свои приказы на счет раз-два.

Он взял коробку одной рукой, ловко поймал второй кошку в тот момент, когда она из нее выпрыгивала, и зажал ее – осторожно – между рукой и собственным боком. Животное напряглось, но если и пустило в ход свои когти, то они оказались недостаточно длинными и острыми, чтобы проткнуть кожаную рубашку. Джела продолжал двигаться вперед, отбросив со своей дороги стол небрежным пинком – и подошел к терминалу.

Тэй-Нордиф положила жезл на шаткую конторку, протянула руку, поймала кошку за загривок и перенесла ее на вторую руку, продолжая крепко удерживать за шкирку. Она указала подбородком на пустую полку над терминалом.

– Поставь коробку туда, Джела. Осторожно.

Это был легкий бросок одной рукой – и не слишком сильный стук при приземлении. Тэй-Нордиф вздохнула.

– Трудентка тел-Аштон! – резко окликнула она, поворачиваясь к этой достойной личности, которая деловито отправляла оставшиеся непонятные детали со стола на тележку.

Оклик ученой заставил ее быстро поднять голову. Глаза ее расширились, горло судорожно сокращалось.

– Да, ученый?

– Предыдущий ученый… сер-Динтер? Какова была природа его работы? Кратко.

Трудентка закусила губу.

– Насколько простая трудентка может понять работу ученого, я полагаю, что он стремился… То есть он доказал существование прилегающих линий причинности.

– Да неужели? Жаль, что его доказательство не выдержало строгой проверки. – Ученый кивком указала на кошку у себя на руке. – А какую роль в этих доказательствах играла кошка?

– Я… Ученый намеревался осуществить практическую демонстрацию. Его работа привела его к убеждению, что низшее существо, жизни которого угрожает смертельная опасность, может при определенных условиях переместиться в… в ситуацию, где этой опасности не существует. – Она неловко взмахнула рукой, словно намереваясь указать на стол и хаос, который на нем располагался. – Сначала он работал с малы… со служителями башни. Однако эксперименты показали, что их природа хотя и была низкой, но все же оказалась слишком возвышенной для того, чтобы перемена статуса происходила инстинктивно. Отсюда кошки.

– Понятно. В чем состоял эксперимент?

– Кошку помещали в коробку, которую затем запечатывали, оставляя трубку для подвода отравляющего газа. Пусковым элементом было одиночное радиоактивное атомное ядро, которое в причинности, где совместно обитаем мы и кошка, имело пятидесятипроцентную вероятность распасться за определенное время. Если оно распадалось, газ выпускался.

– Убивая кошку, – сухо договорила ученый. – Исключительно односторонний эксперимент.

– Согласно доказательству ученого сер-Динтера, – сказала трудентка, подаваясь вперед с неподдельным энтузиазмом, – кошка не умирает, а уходит на соседнюю линию причинности. Когда мы, оставшиеся на данной линии причинности, открываем коробку, чтобы узнать, что произошло, мы видим мертвую кошку, потому что опыт научил нас видеть именно это…

Она поймала себя на том, что увлеклась, перевела дыхание и выпрямилась, с силой переплетя пальцы.

– Ученый сер-Динтер был занят усовершенствованием аппаратуры, которая должна была выявить и выделить момент перехода. Он… Его доказательство было опровергнуто раньше, чем он завершил этот аспект своей работы.

Наступила короткая пауза. Тэй-Нордиф, поглаживая кошку между ушей, сказала:

– Понятно. И вот эта кошка – последняя, оставшаяся в живых. – Она подняла голову и пристально посмотрела на трудентку. – На данной линии причинности, разумеется.

Трудентка колебалась, а ее руки продолжали упорно переплетаться друг с другом.

– Эта кошка, – сказала она (как показалось Джеле, тщательно подбирая слова), – эта кошка, ученый, побывала в коробке много раз. Ни разу ядро не распалось.

– Весьма везучее существо, как я вижу. Ну что ж. – Она почесала животное под подбородком и повела плечами. – Я питаю симпатию к кошкам. Поскольку эта больше не нужна для экспериментальных целей, я ее оставлю себе.

Трудентка поспешно поклонилась.

– Да, ученый. Конечно.

– Джела! – резко приказала тэй-Нордиф. – Возьми стул из угла у тебя за спиной и отнеси трудентке.

Он неуклюже повернулся и нашел стул – шаткое сооружение без четверти спинки и половины одной из ножек. Небрежно его подняв, он отнес его трудентке, как было приказано, и застыл, держа его в руке. Та тупо моргала, глядя на него.

– Он так не поместится в тележке, – сказала она.

– Джела! – распорядилась ученый из-за его спины. – Разломи стул на колене и положи куски на тележку.

Он подумал, что тут никаких трудностей не будет, и исполнил приказ, получив мимолетную и яростную радость от мелкого разрушения. Трудентка со вскриком отпрянула и, округлив глаза, смотрела, как он бросает обломки на тележку. Потом она собралась с мужеством и выпрямилась, взявшись за ручку.

– Я выброшу это и сразу же вернусь за столом, ученый, – сказала она.

– Стол отнесет Джела, – отрезала ученый. – Очевидно, мне не удалось ясно объяснить необходимость сделать данный кабинет обитаемым прежде, чем прозвучит Колокол Милосердия?

Трудентка словно чем-то поперхнулась, но снова выпрямила спину и адресовала Джеле взгляд, который, видимо, должен был оказаться суровым.

– Ты, Джела, – сказала она голосом, который едва заметно дрожал, – возьми стол и следуй за мной.

Стол был слишком широким, чтобы пройти в дверь. Что было как раз такой таинственной деталью, которую кобольд не мог заметить.

Трудентка провезла тележку через проем. Джела затопал вперед, подхватил стол и двинулся за ней. Один конец с силой ударил по полке и процарапал по сте…

– Джела! – резко бросила тэй-Нордиф. – Стой! Он остановился и застыл, держа стол и дожидаясь уточненного приказа.

– Поставь стол, Джела, – сказала ученый и повысила голос: – Трудентка тел-Аштон!

Трудентка тут же возникла в дверях, широко открыв глаза и рот.

– Да, ученый? Я…

– Молчать! Если вы намереваетесь мне служить, вы научитесь мыслить четко и давать ясные, недвусмысленные приказы. Возможно, служители башни более способны к рассуждению, но кобольд способен только следовать приказам, которые ему даны. Таким образом, качество его работы соответствует вашим инструкциям. Теперь наблюдайте.

– Джела! Нажми кнопку на крышке стола. Когда стол сложится, подними его и следуй за труденткой тел-Аштон. Повинуйся ее приказам, пока она не вернет тебя мне.

Он неспешно осмотрел крышку стола, через некоторое время обнаружил ярко-синюю кнопку заподлицо с поверхностью, нажал ее и терпеливо стоял рядом, пока стол складывался на аккуратные четвертинки, а потом сунул получившийся прямоугольник себе под мышку и направился к двери. Трудентка тел-Аштон поспешно отступила перед ним. Он пошел за ней – и прошел за ней еще какое-то расстояние: она везла по коридору останки экспериментов покойного сер-Динтера.

Тележка бесшумно двигалась на воздушной подушке. Трудентка тихо ступала ногами, обутыми в туфли на мягкой подошве. Джела шагал настолько тихо, насколько это можно было делать, не выходя из образа неуклюжей громадины.

Впереди слышались голоса – возможно, трудентка еще не могла их разобрать, но усиленный слух Джелы уже ясно все различал.

– … обращаться к Управляющим!

Первый голос был высоким – возможно, принадлежал женщине – и явно взволнованным.

– Значит, вы не сообщили о своем исключении в отношении его работы?

Второй голос был явно мужским: приятный баритон, спокойный и мгновенно узнаваемый, как принадлежащий ученому тэй-Велфорду, тому, у которого хитрая улыбка.

– Как это можно было сделать? – отозвался второй голос. – Но Управляющие? Что это означает?

– Только то, что он пошел сообщить о прибытии нашей новой сестры по науке. Как вчера отметил вел-Анб-рек, мы уже немало времени не видели никого из учеников Мастера, и Управляющие определенно должны…

Тележка повернула направо, и дверь перед ней с шумом открылась. Джела послушно зашагал за труденткой, напрягая слух, но остаток дискуссии ученых остался ему неизвестен.

8. Башня Озабэй, Землетуман

Джела взял кресло и вышел в коридор следом за тру-денткой тел-Аштон.

За последние несколько часов он неожиданно для себя приобрел немалое уважение к трудентке. Она без устали работала, выполняя полученные приказы и проявляя при этом тонкую изобретательность, которая завоевала если не его любовь, то определенно восхищение. Осознав в самом начале мероприятия, что он ей порой будет нужен в разных помещениях, она приобрела пропускную плитку в кабинете, на двери которого светилось имя Ден Виртел-Элид. Пропуск она прикрепила к воротнику кожаной рубашки Джелы, мрачно улыбнувшись и пробормотав: «Неинтересная работа и тривиальные результаты, да?» После этого он смог свободно перемещаться – по ее приказу, конечно, – и это обстоятельство он одобрял самым горячим образом.

Работа четко разделялась на умственную и физическую. На долю трудентки, которая определила себе умственную часть, выпадало вскрытие дверей тех кабинетов, где она рассчитывала найти предметы, необходимые, чтобы сделать комфортнее жизнь ученой тэй-Нордиф. Быстро проведя разведку, она указывала на те вещи, которые считала достойными, и приказывала ему нести их в кабинет ученой, а сама тем временем двигалась к следующему объекту. Эта система дала прекрасные результаты: Мэйлин тэй-Нордиф быстро обзавелась всем имуществом, положенным ученому, которому сообразительность и ум принесли постоянное членство в башне Озабэй.

По мнению Джелы, трудентка слишком много времени потратила на выбор кресла, которое он в этот момент нес, но не ему было ее критиковать, тем более что в результате длительного поиска найдено было совершенно новое кресло превосходного качества. На двери того кабинета, откуда этот последний предмет был конфискован, не было никакого имени, но это действие, похоже, принесло трудентке тел-Аштон почти такое же удовлетворение, как и кража пропускной плитки. По мнению Джелы, она хорошо поработала на своего ученого. Не то чтобы его мнение имело значение.

Опережавшая его на полдюжины шагов трудентка вдруг прижалась к стене, бросив быстрый взгляд через плечо и жестом приказывая ему сделать то же. Не слишком хороший приказ для кобольда, но, учитывая, кто шел им навстречу, Джела счел за лучшее все-таки послушаться.

Приближающийся ученый, судя по серебряным прядям, поблескивавшим в темных зачесанных назад волосах, был уже пожилым. Его квадратное лицо было в морщинах, а нос когда-то был сломан. Закатанные рукава его одеяния обнажали сильные предплечья, под кожей тугой синей проволокой вились вены. Вдобавок к вложенному в ножны клинку истины и смартперчаткам к его кушаку была подвешена плоская плитка, украшенная множеством брелоков и печаток. Он шел как человек, недавно получивший рану средней тяжести – и решительно пытающийся скрыть этот факт.

Трудентка тел-Аштон опустилась на одно колено, нагнув голову и прижав кулак правой руки к сердцу.

– Здравствуйте, Первый председатель тэй-Палин, – уважительно произнесла она, когда он с ними поравнялся.

Учений приостановился. Темные глаза скользнули по трудентке и задержались на Джеле дольше, чем ему хотелось бы.

– Здравствуйте, трудентка тел-Аштон, – сказал он спокойно и вежливо. – Пожалуйста, встаньте и скажите мне, где вы нашли это необычное… существо.

Трудентка проворно поднялась на ноги, быстро покосившись на Джелу. Он стоял, прижимая кресло к груди и глядя в пространство примерно в шести дюймах от кончика собственного носа.

– Первый, это – кобольд Джела, который принадлежит ученому тэй-Нордиф.

– Да неужели? – Ученый тэй-Палин сделал шаг вперед, глаза его сузились. – И почему ученый тэй-Нордиф владеет Артикулом…

– Тэй-Палин!

Это был голос женщины – а точнее, голос именно той женщины, которая ранее говорила в кабинете тэй-Велфорда. Голос сопровождался топотом ног, неумело бегущих в мягкой обучи, и неритмичным постукиванием, словно дюжина или больше плиток данных ударялись друг о друга.

Ученый вздохнул, на секунду прикрыл глаза и повернулся – как показалось Джеле, очень осторожно.

– Здравствуйте, ученый чи-Фарло, – проговорил он отчужденно. – Чем я могу вам служить?

Женщина опустила подол одеяния, который во время бега подняла до пухлых коленок, и улыбнулась. Ее желтые волосы были разделены на множество косичек, и каждая была завязана тесьмой с пачкой плиток, что и объясняло постукивание. С пухлого и бледного лица смотрели круглые голубые глаза, совершенно не тронутые игравшей на этом лице улыбкой.

Она подошла к тэй-Палину и положила пухлую мягкую ладонь ему на руку выше локтя. Он вздрогнул – едва заметно, но от Джелы это не ускользнуло.

И он готов был держать пари, что чи-Фарло тоже это заметила. Она улыбнулась шире, показав мелкие белые зубы, и сжала пальцы, увлекая ученого за собой.

– Пойдемте со мной, тэй-Палин. Мне нужно кое-что вам сказать.

Джеле показалось, что плечи Первого под мантией чуть ссутулились. Он кивнул серьезной трудентке:

– Вы можете идти, трудентка тел-Аштон.

Она судорожно сглотнула и поспешно поклонилась. Не поднимая головы, она резко бросила: «Следуй за мной, Джела!» и пошла прочь, держась правой стены.

Джела вынужден был последовать за ней, неся кресло и напрягая слух, но не уловил ничего, кроме шороха подошв о пол и тихого постукивания плиток.

Ученая тэй-Нордиф глянула на кресло холодноватыми зелеными глазами. Слева от нее, на отполированном и ухоженном рабочем столике теснились новехонький терминал и жезл – на месте, не занятом вольготно раскинувшейся оранжевой кошкой, с интересом наблюдавшей за происходящим.

Ученая протянула изящную руку, придвинула к себе кресло, села и быстро проверила все его функции. Трудентка согнулась в поклоне – и ее напряжение было настолько заметным, что у Джелы зачесалась кожа.

– Хорошая работа, – изрекла тэй-Нордиф, удобно откинувшись на полуопушенную спинку. – Я хвалю вас, труденткател-Аштон: вы экипировали меня с честью, и…

Прозвучала сирена – пронзительная и суровая. Тэй-Нордиф ахнула и съежилась в кресле, прижав ладонь к груди. Джела не мог ее винить: он сам едва не ухватился за рукояти, которых при нем не было, и не моргнул, чтобы включить экран командования в шлеме, который не был на нем надет.

А вот трудентка резко выпрямилась из поклона. Ее лицо расцвело улыбкой, тусклые карие глаза засверкали.

– Колокол Истины! – возбужденно объявила она.

– Да неужели? – пролепетала тэй-Нордиф.

Она завозилась с управлением кресла и в конце концов привела себя в вертикальное положение относительно местных условий. Она заморгала на трудентку, а жилка у основания ее шеи начала пульсировать.

– Но ведь истине не обязательно быть настолько суровой? – прошептала она. – Ведь как говорит нам великий философ бин-Арли: «Истина – это та безмолвная уверенность внутри…»

Сирена прозвучала снова – и остальная часть мудрого высказывания бин-Арли потерялась в стоне. Тэй-Нордиф неловко встала на ноги, испугав кошку, которая прыгнула на рабочий экран и начала бить хвостом.

– Пойдемте, ученый! – Трудентка уже была на полдороге к двери. – Сообщество призывают в свидетели!

– В свидетели? – пролепетала тэй-Нордиф.

– Ну да, конечно! – Трудентка тел-Аштон нетерпеливо махнула рукой. – Быстрее, ученый. Мы же не хотим ничего упустить!

– По… понимаю, – сказала тэй-Нордиф.

Она нервно подняла края рукавов, глубоко вздохнула и решительно зашагала следом за труденткой.

– Джела! – сказала она, не повернув головы. – Следуй за мной.

Они сидели на трибунах внутри высокого светлого зала, сильно напоминавшего восьмиугольный вестибюль слетающими платформами. Их были многие дюжины – трудентов и слепых малышей, и все лица были повернуты к центральному пространству кремового пола, более всего похожего на тренировочную площадку, размеченную плитками ржавого цвета.

Джела встал позади и чуть правее тэй-Нордиф, что давало ему хороший обзор зоны сражения – а также командного пункта, расположенного примерно на середине высоты стены и прямо напротив занятого ими места. Наблюдательный иллюминатор был непрозрачным, но Джела не сомневался, что какое-то начальство оттуда смотрит.

Толпа ученых волновалась, рокотала – а потом замерла, когда вышла на площадку желтоволосая женщина. В наступившей тишине ясно слышалось постукивание вплетенных в ее косички плиток.

Она неспешно ступила на прямоугольную площадку, вытащила из-за кушака клинок и театрально взмахнула им над головой.

– Я, Лимен чи-Фарло, полноправный член и Третий председатель кафедры Межпространственной статистики, вызываю Кел Вара тэй-Палина защищать его тезис номер двадцать семь, в котором он утверждает, что величина константы Амадея, отраженной в эн-мерном пространстве, является случайным процессом и не является детерминированным процессом.

Ее голос давал странное эхо. Джела решил, что это эффект усилителя.

– Это еще что? – прошептала своему соседу ученая неподалеку от Джелы. – Она вызвала его по работе, которую он опубликовал еше до получения членства?

– Это разрешается, – прошептал ее товарищ ей в ответ. – Некрасиво, но разрешается.

Первая чуть вздохнула.

– Ну, это ведь чи-Фарло.

– Выходите, Кел Вар тэй-Палин! – прогудел в зале какой-то голос (вероятно, из закрытого командного пункта). – Выходите и защищайте свою работу!

И появилась поджарая фигура Первого председателя. Он двигался осторожно, держа клинок наготове. Джела увидел, что это было ухоженное оружие с кромкой такой острой, что она сияла, словно энергонож. Он ступил на площадку и чуть поклонился своей противнице. Она ответила на приветствие и закончила поклон выпадом, низким и яростным, направляя удар в живот.

Первый председатель повернулся. Клинок противницы рассек мантию – и в тот миг, когда он находился в складках ткани, тэй-Палин рубанул чи-Фарло по открытой шее. К несчастью, желтоволосая женщина оказалась более подвижной, чем можно было подумать: она собралась и нырнула, освободив нож отчаянным поворотом запястья. Послышался стук: перерубленная косичка упала на пол.

Ученый тэй-Палин развернулся – немного дергано – и оказался лицом к своей противнице, когда она выпрямилась и двинулась вперед, сверкая ножом и яростно тесня его.

И такая тактика, решил Джела, скорее всего будет выигрышной – если принять во внимание, что в поединках на ножах слишком большую роль играют случайности. Тэй-Палин явно был гораздо более умелым бойцом, но он был ранен и утомлен, а она была свежа и полна сил, и это более чем уравновешивало ее относительно небольшие умения.

Блондинка сделала выпад, тэй-Палин увернулся – и упал на одно колено. Она воспользовалась преимуществом, пытаясь поразить противника в глаза, в горло, в лицо, работая с близкой дистанции, не давая тэй-Палину времени подняться на ноги.

Тем не менее он продолжал сражаться с мрачным упорством. На рукаве у него уже выступила кровь – Джела решил, что из открывшейся старой раны. Кровью от множества порезов был запятнан и весь перед его мантии.

Внезапно женщина изогнулась, делая выпад. Стоявший на коленях ученый слишком поздно разгадал ее уловку – и все закончилось: нож блондинки по рукоять вошел в грудь тэй-Палина.

Торжествуя, она повернулась, вскидывая руки над головой. И когда она это сделала, смертельно раненный ученый поднял руку, перехватил клинок – и метнул его.

Победительница пошатнулась, рот ее открылся в беззвучном крике – а потом она рухнула. Кровь струилась из ее раны. Ученый тэй-Палин лежал на боку, глаза его были открыты и пусты, и его кровь смешалась с кровью его противницы.

– Ученый тэй-Палин, – объявил бесплотный голос в полное безмолвие зала, – успешно ответил на вызов. Пусть его труденты соберут его работы и опубликуют повсюду, где работают ученые. Пусть его имя будет занесено на Стену Ученых.

Среди собравшихся ученых послышался одобрительный гул.

– Ученый чи-Фарло, – продолжил голос, – выдвинула ошибочный вызов. Пусть ее кабинет будет очищен, ее файлы стерты, а ее имя вычеркнуто из наших списков.

– Вполне заслуженно, – прошептал ученый справа.

– Сообщаем об административном распоряжении, – деловито продолжил голос, – вступающем в действие незамедлительно. Ученый Ала Бин тэй-Велфорд, ранее Второй председатель, будет служить кафедре Межпространственной статистики в качестве Первого председателя.

Прозвенел Колокол Милосердия.

Льют раскинул свою сеть широко, ведя наблюдение, как она его просила. А сама она готовилась принять бремя, какого не брала на себя ни одна доминанта с тех пор, как самая первая была рождена из потребности айлохинов.

Льют был уверен: то, что она намеревалась сделать, изменит границы вероятности с большей эффективностью, нежели любая манипуляция с линиями, сколь угодно смелая или тонкая. Это будет суммой мелочей – невысказанной истины, несоблюденного закона, связанного сердца – но в конечном итоге это сложится против айлохинов.

Его госпожа считала иначе, как и Руул Тайазан и его госпожа, которые расходились только в тонких деталях процесса. А Льют ни во что не ставил этот процесс. Свержение айлохинов (он едва смел употреблять слово «уничтожение», даже в тайниках своего сердца) было его единственным желанием задолго до встречи с Руулом Тайа-заном, задолго до того, как он прислушался к тому, что айлохины назвали бы предательскими речами, – и позволил себя связать.

Он был безумен, конечно. Заточен, порабошен, принужден вопреки своей воле творить ужасные дела. Ужасные дела. Когда Руул предложил меньшее порабощение, принятие того, что, возможно, при удаче, в какой-то день – далекий даже по их собственным меркам – приведет в поражению айлохинов…

Странная это была штука – тот контейнер, в который он позволил себя заключить. Его груз притуплял его чувства, ограничивал его возможности. Однако даже сейчас, после столь долгого времени – даже сейчас он порой пробуждался, и вопли умирающей звезды звенели в ушах, не приспособленных к тому, чтобы их слышать… чистая кристальная мука наслаждения айлохинов, которая растягивала его душу почти до полного уничтожения.

То, что новое рабство, на которое он согласился, оказалось не меньшим и даже не менее ужасающим, что вероятность победы над айлохинами была ненамного выше вероятности, что одна из уничтоженных им звезд вспыхнет в возобновленной жизни… Кажется, он подозревал об этом, еще когда соглашался на предложенный Руулом план. Наверное, Руул, дважды порабощенный и привычный к предательству, и сам был безумен. И все же, если даже они, кто в своем истинном облике правит пространством, временем и вероятностью, если даже они не смогут лишить айлохинов будущего, то кто…

Вспыхнули линии силы. Льют проследил за их возмущением и увидел небольшое свечение – такое же малозначащее в огне всей вероятности, как искра в костре, – которое лихорадочно плясало на черном ветру.

Льют сгустился, тесно свернул свое восприятие и вернулся туда, где его госпожа лежала под охраной, готовясь к своему испытанию.

Она сразу же его заметила, и он склонился под давлением ее пристального взгляда. – Начинается, – сказал он.

Тор Ан очнулся с криком. Перед ним на пульте горели зеленые индикаторы, на экранах отражалось звездное поле, совершенно нормальное и ничем не нарушенное. Координаты этого звездного поля были выведены в нижней части переднего экрана со словами «Переход завершен».

«Крыло Света» оставалось на месте, дожидаясь приказов своего пилота. Он попытался выпрямиться в кресле, ахнув один раз из-за вспышки боли, и второй – обнаружив, что ремни болтаются незастегнутыми. О чем он думал, уходя в переход с незакрепленной сетью безопасности?

Он выжил, чтобы задать себе этот вопрос, и потому его можно отложить, занявшись более срочными проблемами. Например: что его разбудило?

Внимательнее рассмотрев пульт, он подумал, что это мог быть звуковой сигнал окончания перехода. Тор Ан хмуро всмотрелся в координаты, оказавшиеся незнакомыми, и в звездное поле, неизвестное и успокаивающее. Оценив, сколько прошло времени, он нахмурился еще сильнее: сон продолжался четыре полных дня его родной планеты, пока корабль совершал переход от…

К нему стремительно вернулась память, пальцы схватились за горящее плечо, нащупали повязку. Он вспомнил смех солдат, вспомнил, как отчаянно стучало сердце, когда он спасался бегством. Он был ранен. Да. Он все вспомнил.

Тор Ан проглотил слюну, заставляя себя отойти от воспоминаний пережитого ужаса. Он тогда вернулся на корабль, перевязал свою рану, как мог, сел в кресло и…

– Землетуман, – пробормотал он и, потянувшись к пульту, запросил навигационный мозг о подлетной траектории, пытаясь при этом восстановить цепочку рассуждений, которая заставила его ввести именно эти координаты в…

Набор слогов всплыл из тумана воспоминаний и стал звуком. Тор Ан хрипло прошептал: – Кел Вартэй-Палин.

Чье-то имя, конечно, хотя кем именно мог быть этот джентльмен или откуда Тор Ан йос-Галан мог взять… Нет. Теперь он вспомнил то, что его пальцы не забывали никогда. Кел Вар тэй-Палин был знакомым тетушки Дженсу и путешествовал с ней, ведя свои исследования – в то время, когда тетушка Дженсу была горячим юным пилотом и наказанием всех старших. Она была рада, когда молодой человек в конце концов отправился на Землетуман и стал председательствовать на кафедре Межпространственной математики. Он помнил, как пришло письмо. Тетушка, вернувшаяся домой в перерыве между рутинными и надежными торговыми рейсами, зачитала его вслух молодежи, рассказав, как молодой ученый летал с нею и – возможно, не всю правду, – как он расплачивался за услуги.

Ища в кресле позу, которая облегчила бы боль в раненой руке, Тор Ан попытался вспомнить, насколько давно это было – то письмо и те рассказы? Определенно уже после того, как он совершил свой первый полет в качестве юнги на корабле своего прадедушки Эр Тома в последнем рейсе «Бейстла» по Короткой Петле. Успел ли он к тому времени отработать и грузовой крысой, или только ожидал своей очереди?

Он резко вздохнул, досадуя на себя. В конце концов, зачем ему точно знать, в каком именно году это было? Положим, что письмо пришло давно и что реальные события, на которых основывались истории тетушки Джен-су о смелом и упорном молодом ученом, происходили еще за много лет до этого. Кел Вар тэй-Палин, если он еще благополучно живет в Башне на Землетумане, должен быть совсем древним. Возможно, он с симпатией вспомнил бы приключения своей молодости – не исключено, что с достаточной симпатией, чтобы выпить чаю с самой пилотом Дженсу. Однако у племянника пилота Дженсу нет никаких оснований обращаться к этому человеку.

«А сейчас я открою вам тайну, – прошептала тетушка Дженсу из его воспоминаний. Озорно блестя глазами, она понизила голос и осмотрелась, проверяя, нет ли поблизости бабушки. – Ученые математической башни – они порой нанимают пилотов, чтобы те облетали их теории или чтобы они отправились в какое-то место и сняли показания. Ученый тэй-Палин не из тех, кто забывает об оказанной ему услуге, и он не раз подкидывал мне выгодный рейсик и достойный кошель».

Тор Ан смущенно подумал, что, похоже, его пальцы выслушали тетушку Дженсу внимательнее, чем его уши. И по правде говоря, был ли у него иной выбор? Возможно, старый ученый направит его к кому-то, кто возьмет его данные и сможет найти в них смысл – какой-то более приятный смысл, чем тот, до которого додумался он сам.

Башни Знания, как он слыхал, пользуются влиянием. Может быть, у математической башни хватит этого влияния, чтобы приказать военным рассмотреть судьбу Звездного Кольца и… и…

«И что?» – спросил он себя. Если он не сошел с ума, его данные доказали, что Кольца Звезд больше не существует. Он что – рассчитывает, что ученые смогут заставить военных вернуть звезды обратно?

Он снова передвинулся в кресле и прикусил губу от полыхнувшей по руке боли, потом осторожно повернул кресло так, чтобы дотягиваться до пульта здоровой рукой.

– Ничего, – сказал он себе очень тихо, пока его умные пальцы выбирали траекторию подлета и давали «Крылу Света» команды. – Исполняй свой долг, а слава придет сама.

Так обычно говорил его брат Кор Вин, как правило, иронически усмехаясь и покачивая головой. Тор Ан, введя курс и с трудом поднимаясь на ноги, представил себе, как хохотал бы брат, услышав эти слова, произнесенные совершенно серьезно!

У Джелы перестал зудеть затылок, как только дверь в жилые покои тэй-Нордиф заперлась у него за спиной. Вот доказательство, мрачно подумал он, что даже старый солдат может быть дураком. В то же мгновение кошка, дремавшая у него на руке весь долгий путь от кабинетов, начала брыкаться и извиваться, по-настоящему царапая когтями его кожаную одежду и требуя, чтобы ее отпустили. И это доказывало, что даже необычайно везучие кошки не защищены от дури.

Или же, вдруг подумалось ему, пока его пальцы продолжали крепко сжимать шкурку у кошки на загривке, животное хотело, чтобы его отпустили, желая отразить реальное нападение? Он где-то читал, что кошка способна убить портовую крысу в два раза массивнее ее самой…

Кошка издала звук, похожий на шипение шлюза с испорченным клапаном, и выполнила сложный изгиб, проявив неожиданную для столь небольшого существа силу. Джела рассеянно справился с ней, сосредоточив почти все свое внимание на другом.

Сверхострый слух донес до него ровный гул обманок, которые он установил, а быстрый визуальный осмотр подтвердил, что все находится там, где было оставлено сегодня утром.

Если это о чем-то говорило.

Он поставил извивающуюся и шипящую кошку – осторожно – на лапы на стол. Животное начало вертеть головой во все стороны, проводя собственное визуальное обследование помещения, а потом напряженно выпрямилось, поворачивая уши. Сердце Джелы отсчитало три удара. Кошка встряхнулась, быстро облизала себе плечо, зевнула, уселась, вытянула заднюю лапу и стала вылизывать внутреннюю часть бедра.

«Все чисто, – решил Джела. – Может быть».

Если предполагать, что пропускная плитка, закрепленная у него на воротнике, не докладывает о каждом его движении сервисному мозгу башни. Но даже если она это делает, он – будучи законопослушным и честным кобольдом – не может просто ее снять и растоптать.

Ученая тэй-Нордиф поменяла плитку, позаимствованную предприимчивой труденткой в кабинете ученого тел-Элида, на одну из пары, полученной ею утром у казначея. И будь это делом рук Кантры йос-Фелиум, он не сомневался бы в том, что плитка стала настолько безвредной для их предприятия, насколько это вообще возможно. А вот ученая тэй-Нордиф… Одни Глубины знают, чего ожидать от такой легкомысленной, тщеславной…

«Верь, – прошептал из памяти глуховатый, серьезный голос Кантры йос-Фелиум. – Это будет трудно, пилот, я знаю…»

«Верь», – повторил он сам себе, прошел на крошечный камбуз, снял с крючка миску, наполнил ее водой и поставил перед кошкой, которая даже не удосужилась поднять голову.

… В уголке его сознания возникла картинка: уже привычная тень огромного крыла, скользящая по кронам величественных деревьев. Листья зашуршали, когда дракон спустился ниже – и еще ниже, пока кончики его крыльев не начали задевать верхушки деревьев. Дракон летел к одному определенному дереву, к одной определенной ветке, на которой висел один определенный плод. Не снижая скорости, дракон вытянул изящную шею, раскрыл пасть, сверкнули зубы размером с рост Джелы – и тень скользнула дальше. Дерево осталось стоять, неповрежденное и невозмутимое, его ветвь была цела – а предложенный плод с орехом исчез.

Джела перевел дыхание.

Кошка на столе прервала мытье и подняла голову. Янтарные глаза встретились с его глазами, и в них светился интеллект, не уступающий его собственному. И этот интеллект сейчас был им слегка недоволен.

«Верь», – снова прошептал голос Кантры.

Кошка моргнула, отвела взгляд и снова принялась приводить себя в порядок. Джела отправился ухаживать за деревом.

На его ладонь упал плод. Он молча поблагодарил дерево и съел орех, мысленно пересматривая так называемое доказательство, чтобы дерево было в курсе происходящего. Дело было некрасивое, плохо исполненное и не доказало ничего, кроме того, что получивший вызов мужчина владел своим клинком лучше, чем бросившая вызов. Джела и раньше знал, что ученые башни Озабэй возносятся и падают из-за таких «доказательств» своей работы: Кантра настояла, чтобы он прочитал уставы и истории башен. Но одно дело знать, другое – увидеть. Что он тоже понимал и раньше.

Открывая потайную дверцу в кадке дерева, он думал о том, что смерть Первого председателя тэй-Палина пошла на пользу их миссии: этот человек опознал Артикуль-ного солдата и, как показалось Джеле, собирался задать непростые вопросы.

Кошка прошла рядом, понюхав установку. Джела мягко отстранил ее, и она вспрыгнула на землю, которая окружала и питала дерево. Он ахнул, вспомнив об острых когтях и нежной коре, и получил ясное изображение дракона, свернувшегося у основания молодого деревца, бдительно прищурив глаза.

А кошка обошла вокруг дерева, дружелюбно прижимаясь к стволу плечом, потом спрыгнула по другую сторону кадки и скрылась в спальне.

Джела тихо вздохнул и закончил сборку установки.

Атмосфера в общем зале была бурной. Так бывало часто после перехода места Первого председателя – и в этот вечер это было тем более заметно, что тэй-Палин пользовался немалой популярностью и удерживал свое место почти три года по общему календарю. Если бы его пред-седательствование не оборвалось до срока, то вдень юбилея он имел право подать прошение Совету Управляющих о предоставлении ему места в крыле Мастеров. А вот пожелали ли бы Управляющие удовлетворить столь дерзкое прошение… это зависело целиком от прихоти Управляющих, думал тэй-Велфорд, беря бокал вина с проносимого мимо подноса. И в любом случае этот вопрос уже не стоял.

– А вот и он!

К сожалению, голос вел-Анбрека легко перекрывал царящий в зале шум. Негоже было бы обижать столь заслуженного члена кафедры. Двигаясь к группе, собравшейся вокруг старого ученого, тэй-Велфорд думал о том, что теперь в его распоряжении оказались гораздо более приятные способы справиться с вел-Анбреком.

– Здравствуйте, Первый!

Дэа-Сан, никогда не страдавшая глупостью, наклонила голову, приветствуя его, когда он к ним присоединился.

– Здравствуйте, коллеги, – ответил он, одаряя улыбкой всех троих.

Тэй-Нордиф также отдала ему должное. Она поклонилась, блеснув серовато-песочными волосами, а когда подняла голову, стало видно, как она бледна. Она стояла неестественно неподвижно, без всех внешних проявлений «бдительности», которую она демонстрировала накануне. Тэй-Велфорд подумал, что, возможно, сегодняшнее состязание в учености взбодрило новейшего члена их кафедры.

– Сегодняшнее доказательство оказалось для вас довольно удачным, не так ли? – сказал вел-Анбрек, поднимая бокал и отпивая щедрый глоток.

Тэй-Велфорд чуть нахмурился.

– Я не вполне уверен, что понял вас, коллега. Вы намекаете, что я мог бы пожелать чего-то, подобного сегодняшнему результату?

– Я думаю, вы не настолько глупы, – ответил старый паскудник. – Конечно, любой из здесь присутствующих мог предсказать, что тэй-Палин стоит на краю ошибки. Я и сам это сделал, как раз вчера. Но кто бы мог предположить, что у него найдутся силы на этот последний удар – и что он потрудится избавить вас от необходимости самому убивать чи-Фарло?

– Гор Тан! – воскликнула дэй-Сан. – Что вы говорите?

– Что чи-Фарло была честолюбива, – ответил старик. – Если бы она доказала свою правоту, то она перешла бы с Третьего председательства на Второе, тогда как наш добрый друг и коллега тэй-Велфорд стал бы Первым. И я спрошу вас – как скоро она прибегла бы к тактике, которая так хорошо сработала против тэй-Палина, и направила бы ее против нашего любимого нового Первого?

– К тактике? – переспросила тэй-Нордиф довольно сдавленным голосом. – К какой тактике?

Вел-Анбрек погрозил ей пальцем.

– Тем из нас, кто был в то время в зале, стало очевидно, что кто-то решился продвинуться благодаря изворотливости, а не учености. Все большее количество вызовов выдвигалось в отношении работ Первого председателя тэй-Палина – и при том самыми горячими головами нашей кафедры, какдолжна будет признать даже осмотрительная ученый дэа-Сан. Хотя вы знали его совсем недолго, ученый тэй-Нордиф, я уверен, что вы не удивитесь, узнав о том, что тэй-Палин был хорошим ученым – очень хорошим ученым. Он доказывал свою правоту снова и снова. Но даже хороший ученый устает от постоянных вызовов. Я полагаю, что сегодня ученая чи-Фарло решила, что он достаточно утомился, чтобы допустить ошибку, и потому выдвинула это возражение – которое, Первый председатель, следовало бы отвергнуть! Неужели мы разрешим вызовы, основанные на работах, сделанных еще странниками, лишь косвенно относящимися к монете, которая принесла нам наше место? Что дальше, спрашиваю я вас? Вызовы на основании уравнений, которые мы доказывали еще во время обучения у наставника?

– Я непременно, – проговорил тэй-Велфорд, заставляя свой голос звучать очень серьезно и мягко, – поставлю этот вопрос перед Управляющими, коллега. Возможно, имело место нарушение протокола.

– Что ж, прекрасно! – фыркнул вел-Анбрек.

– Вы хотите сказать, – пролепетала тэй-Нордиф, – если я правильно поняла вас, ученый, что ученая чи-Фар-ло считала, будто Первый – бывший Первый, прошу прощения, Первый тэй-Велфорд! – будет физически не в состоянии устоять перед ней, и потому выдвинула ложное возражение?

– Скажем так, легковесное возражение, – ответил вел-Анбрек. – Но… да, вы все поняли правильно, ученый. И поскольку она явно желала подняться до Первой (чего, не постесняюсь вам сказать, она не могла бы сделать на основании своих работ), то простая логика подсказывает: она вскоре начала бы аналогичную атаку на тэй-Велфорда, используя свое положение Второго председателя.

– Это выглядит очень рискованно, ученый, – возразила Мэйлин тэй-Нордиф. – А если бы ее разоблачили?

– Но ее разоблачили, не так ли? – решительно вмешалась дэй-Сан. – Эта задача выпала на долю тэй-Палина. – Она адресовала вел-Анбреку строгий взгляд. – Система работает. Хотя изредка она допускает некоторые огрехи, равновесие в конце концов восстанавливается.

– Да, конечно, – сказала тэй-Нордиф. – Но… Зазвонил колокол, и тэй-Велфорд шагнул вперед, с улыбкой предлагая руку дэа-Сан и предоставив тэй-Нордиф разделить трапезу с вел-Анбреком – можно себе представить, какое удовольствие она от этого получит!

Пока Джела таскал туда-сюда, что ему было велено, и был свидетелем кровавого убийства, его роботы и ищейки продолжали искать. Потому он погрузился в их отчеты, сидя на полу рядом с деревом и рассеянно поглошая второй орех – а потом и третий, который стукнул его по колену чуть больнее, чем можно было бы объяснить локальной гравитацией.

Кошка снова подошла к нему и один раз просунула нос между ним и переносным командным пунктом. Он оттолкнул ее – осторожно – в сторону, и она удалилась из его поля зрения и сознания.

Он искал место, где Лиад дэа-Сил хранил свои уравнения. Инструктируя своих конструктов, он был вынужден задать им широкое поле поиска. Быстрая проверка баз данных, выполненная ночью, дала не вызвавший удивления результат: в структуре башни Озабэй есть немало укрепленных областей. Затем надо было решить следующую задачу: создать ишеек достаточно хитроумных, которые могли бы исключить все хранилища, кроме самых вероятных. И уж достаточно хитроумных, чтобы двигаться по мозгу башни, не включая сигналов тревоги. Он их создал, и им удалось собрать красивый списочек из шести возможных областей.

Остальная тонкая и рискованная работа ложилась на него.

Он исключил два из шести, прежде чем заметил настойчиво мигающий таймер в нижней части экрана. Дже-ла поспешно разобрал командный пункт, убрал его элементы в кадку дерева, прислонился к стене и превратился в дремлющего кобольда.

Едва он успел закрыть глаза, как дверь щелкнула и открылась. Он услышал твердые шаги ученой тэй-Нор-диф, за которыми быстро последовал ее резкий голос:

– Джела! Открой глаза и встань!

Он это сделал по-кобол ьдовски поспешно – что было не слишком быстро, постаравшись при этом не раздавить прислужницу башни, которая остановилась у самых дверей, держа обеими крошечными ручонками какую-то корзинку.

– Передай корзинку моему слуге, – приказала она малышке, а ему велела: – Джела! Прими корзинку и отнеси ее на кухню. – По окончании этого обмена тэй-Нордиф повелительно махнула рукой. – Можешь идти.

Слепая прислужница поклонилась, повернулась и удалилась, бесшумно ступая босыми ножками. Дверь у нее за спиной закрылась – и ученый шагнула к ней, чтобы ее запереть. Тем временем Джела унес корзинку на камбуз и поставил на столик рядом с миской воды, которую он налил кошке. Само животное не появилось, а миска казалась нетронутой.

Заглянув в корзинку, он увидел, что она наполнена запечатанными пакетиками еды, напоминающими солдатские порции. Он предположил, что это – кошачья пища, и снова стал гадать, куда делась кошка, чем кобольд никогда не заинтересовался бы, так что он не стал оглядываться в поисках ее.

– Джела! – отчеканила тэй-Нордиф. – Открой одну упаковку и поставь ее на столик рядом с миской для воды.

Он начал выполнять приказ, а она тем временем пошла к главной комнате, издавая тихое шипение: «с-с-с-с». А потом теплым, довольным голосом воскликнула:

– Вот ты где, умница! Рада видеть, что ты чувствуешь себя как дома. Однако это кресло мне сейчас понадобится, а ты, полагаю, захочешь поужинать.

Джела сосредоточенно разворачивал упаковку, превращающуюся в мисочку, широко раздвигавшую края. Он услышал легкие-но-недостаточно-легкие шаги ученой и уловил аромат тела Кантры, который смешался с сильным запахом кошачьей еды.

– Отойди, Джела, – велела ему тэй-Нордиф, и он выполнил полученное указание.

Она ловко переставила кошку на столик, повернув носом к еде.

Оранжевый хвост дернулся, уши насторожились – и кошка моментально сосредоточилась на еде, как положено хорошему солдату в столовой. Джела решился поднять взгляд – и увидел улыбку на лице своей хозяйки: теплую и немного глуповатую улыбку, которая заставила его сердце похолодеть – настолько она не походила ни на одно из выражений, в которые складывались черты Кантры йос-Фелиум.

Глаза переместились с кошки на него – и их взгляд моментально стал жестким.

– Джела! – резко бросила она. – Положи запечатанные упаковки – аккуратно – на нижнюю полку среднего шкафчика. Когда корзинка опустеет, отнеси ее к двери.

Получив приказ, он повиновался. Ученая полюбовалась кошкой еще несколько мгновений, а потом он услышал, как она прошла к своему рабочему месту.

Он закончил наполнять шкафчик и повернулся, держа корзинку в руке. Упаковка опустела, а кошка снова исчезла. Ему не было приказано убрать за кошкой, потому он прошел мимо беспорядка, чтобы поставить корзинку туда, куда ему было велено – к двери.

– Как мне тебя назвать? – спросила ученая высоким глупым голосом.

Джела повернулся, медленно – и увидел, что она сидит в кресле, держа кошку на коленях и почесывая ее под подбородком. Кошка, вместо того, чтобы демонстрировать поведение хищника и калечить ее руку, выказывала все признаки экстаза, щуря глаза и полуоткрыв рот от удовольствия.

– Наверное, – мечтательно сказала тэй-Нордиф, – простое имя будет самым подходящим, а? Ведь великий бин-Арли учит нас: «Не имя и не дом составляют наше богатство». Потому с этого мгновения ты становишься… Удачей.

Кошка громко замурлыкала, а ученый довольно засмеялась. Джела, выполнивший все поручения, остался у двери, надеясь, что она вскоре его заметит и прикажет что-нибудь сделать, или же ляжет спать, и он сможет продолжить свои…

– Ах! Как мы сегодня посплетничали перед трапезой, Удача! Право, ты ужаснулась бы, услышав, как ученые сплетничают… Но нет же! Ты ведь была нанята ученым, правильно? И потому ты, наверное, не удивишься, услышав, что, по мнению ученого вел-Анбрека, Первый председатель тэй-Велфорд подстроил не только сегодняшнее доказательство, но и ряд предыдущих вызовов, направленных против работ прежнего Первого. Ученый вел-Анбрек считает… О! Он не высказывал это напрямую, как ты понимаешь: он так долго остается в живых в этих стенах не потому, что он идиот, полагаю… ученый вел-Анбрек считает, что Первый тэй-Велфорд желает повредить нашему возлюбленному мастеру дэа-Силу. Правда, это забавно, Удача?

Кошка широко зевнула. Ученый рассмеялась, сняла ее с колен и легко бросила на пол, поднимаясь на ноги.

– Ну, в постель, наверное, чтобы завтра я была свежей для новых трудов!

Не посмотрев в сторону дверей, где продолжал дожидаться Джела в надежде на какой-нибудь приказ, она сняла мантию и неряшливо бросила ее на полку, где стоял наполовину нераспакованный дорожный рюкзак. Сбросив туфли, она вытащила из шкафчика одеяло и легла на кровать.

– Джела, – сказала она, – притуши свет и иди спать. Он послушно уменьшил освещение и вернулся на свое место под деревом. Дождавшись, пока ритм ее дыхания сообщит ему, что она заснула, он извлек из тайника аппаратуру и снова принялся за работу.

В первый раз он оторвался от работы, когда плод отскочил от его колена, и сделал достаточно долгую паузу, чтобы съесть его, мысленно поблагодарив дерево. Он оторвался от работы во второй раз, когда ученая пошевелилась во сне, – и в третий, когда кошка попробовала улечься на его пульт.

Уже перед самым окончанием периода сна ученой он спрятал свое оборудование, привалился к стене и начал обдумывать два факта.

Первый: если результаты Лиада дэа-Сила заключены в базе данных башни Озабэй, то они действительно очень хорошо спрятаны.

И второй: он отыскал проклятый планетный щит Му-рана, который капитан Ро Гэйда приказала ему отыскать для армии перед тем, как он отправился на последнее задание.

9. Башня Озабэй, Землетуман

– Цель прибытия на Землетуман?

Чиновница бросила скучающий взгляд на его лицензию и провела ее через считывающее устройство.

– Я привез данные для одного из ученых с постоянным членством в башне Озабэй, – твердо ответил Тор Ан.

Его плечо – в которое пришелся выстрел – сейчас уже болело по-настоящему, а мысли приобрели склонность опасно разбегаться. Он принял антибиотики из корабельной аптечки и достаточно плотно перебинтовал рану, так что его вторую по новизне торговую куртку (полученную от Кор Вина и потому великоватую) удалось натянуть поверх добавочного объема, созданного повязкой.

– Планируемое время пребывания? – спросила чиновница.

«Пока Землетуман не будет поглощен катастрофой, которая догнала моих»… Он поймал этот ответ, пока он не сорвался с его языка, и заменил его другим:

– Многое зависит от ученого. Возможно, от меня потребуют интерпретации.

Считыватель дал сигнал и выплюнул полоску с данными. Скучающая чиновница пропустила ее через другой считыватель. Тот выплюнул бледно-голубую плитку с пиктограммой «гость». Чиновница передала ее Тор Ану вместе с его лицензией пилота.

– Вам дано право временного проживания на тридцать шесть местных дней, – сообщила она, устремив взгляд куда-то поверх его головы. – Составляющие плитки разрушаются с определенной скоростью. На восемнадцатый местный день ее цвет изменится на красный. В начале тридцать шестого дня она начнет мигать. В конце тридцать шестого дня она станет черной. Механизм чрезвычайно эффективен, однако рекомендуется построить свои планы так, чтобы оказаться на своем корабле ранее последнего часа. Если вам необходимо будет остаться дольше, нежели на обычно отводимые властью начальника порта тридцать шесть дней, башня Озабэй должна сделать запрос, чтобы наш отдел продлил вам срок.

– Я благодарен, – сказал Тор Ан, пряча лицензию в потайной карман с едва заметной дрожью облегчения. Плитку он поместил в более близкий карман на тот случай, если от него потребуют ее предъявить.

– Приятного-пребывания-на-Землетумане, – бросила чиновница и отвернулась, еще не договорив.

– Вы желали меня видеть, Первый председатель? Тэй-Велфорд с улыбкой оторвал взгляд от своего экрана.

– Ученый тэй-Нордиф! Спасибо, что пришли ко мне так быстро. Поверьте, что я глубоко опечален необходимостью прервать ваши занятия. Прошу вас, садитесь.

Она заняла указанное им кресло и уселась, чопорно сложив руки на коленях. Цвет ее лица по сравнению с предыдущим вечером не улучшился, и в целом она выглядела немного помятой.

– Вы хорошо отдохнули, ученый? – спросил он, с тревогой отметив ее состояние. – Я надеюсь, что вы нашли свои помещения удобными.

Она моргнула и немного ободрилась.

– Мои помещения более чем адекватны, благодарю вас, Первый председатель. Что до моего отдыха – в Приграничье я привыкла спать в тех условиях, которые были наиболее безопасными, что – как вы, конечно же, помните! – не всегда совпадает с наиболее комфортабельными.

– Я счастлив, что ваши помещения вам нравятся. Действительно, все мы, начиная работать в этих безопасных стенах, имеем тенденцию забывать о лишениях, перенесенных ради нашего искусства во время Странствий. – Он сложил руки на крышке рабочего стола и внимательно посмотрел на нее. – Мне бы не хотелось быть навязчивым, ученый, но, надеюсь, вы разрешите мне сказать, что присутствие при первом доказательстве – это сильное ощущение. А такое доказательство, какое произошло вчера… Это поистине редкость и потому ощущение гораздо сильнее. После первого доказательства, увиденного мною в этих стенах, я несколько дней не мог прийти в себя, а оно было просто уличной дракой по сравнению с тем, что мы имели честь видеть вчера.

Ученая тэй-Нордиф смотрела поверх его правого плеча. Ее глаза были расфокусированы, лицо обмякло. Решив, что она снова переживает блестящее доказательство Первого председателя тэй-Палина, он предоставил ей несколько мгновений на созерцание, а потом откашлялся.

Она была настолько поглощена воспоминаниями о вчерашнем историческом событии, что даже столь тихий звук заставил ее вздрогнуть. Ее взгляд стремительно вернулся к его лицу.

– Прошу… прошу прощения, Первый, – сказала она довольно взволнованно. – Мои мысли были не здесь.

– Конечно, конечно! – Он улыбнулся, излучая спокойствие. Ученая поерзала в кресле, чуть дрожащими пальцами поправляя мантию.

– Но, – начал тэй-Велфорд, и она снова вздрогнула из-за этого резкого слога, – я пообещал, что не стану надолго отрывать вас от вашей работы. Вернемся к вопросу, ради которого я хотел вас видеть, если не возражаете.

– Да, конечно, – ответила она и снова крепко сцепила руки на коленях.

– Ну что ж. Не стану скрывать, что ваше появление здесь – единственной из учеников Мастера, которые до нас добрались! – вызвало интерес Совета управляющих. Вас вызывают предстать перед ними через два дня, сразу же после Дневного колокола. Вам х